Ассасин 2: Миссия в Сараево

Глава 1. Проверки

Михаил Чирич стоял у стола в подвале книжной лавки и методично разрезал колоду карт на две равные части, затем тасовал их обратно. Механическое движение, помогающее думать. Пальцы двигались сами по себе, отточенным жестом картежника, а разум работал над другой задачей.

Русский журналист. Александр Соколов.

Он появился в Белграде две недели назад, аккуратно вписался в круг сербских патриотов, написал статью в «Новое время», которая звучала правильно, не слишком радикально, не слишком осторожно. Золотая середина, которая либо означала профессионализм, либо профессиональную ложь.

Чирич не доверял золотым серединам. В его мире были только крайности: друзья или враги, предатели или герои. Тех, кто пытался балансировать между, обычно расстреливали с обеих сторон.

Карты легли на стол ровной стопкой. Он снова разрезал колоду.

— Михаил, ты нервничаешь, — заметил Владимир Йованович, сидя на ящике в углу подвала. Студент-философ, двадцать три года, худой как жердь, с умными карими глазами и привычкой видеть то, что другие пропускали.

— Не нервничаю, — отрезал Чирич, не поднимая глаз от карт. — Думаю.

— О русском?

— О русском.

Подвал был небольшим, аршинов двенадцать в длину, аршинов девять в ширину, с низким сводчатым потолком из кирпича. Пахло сыростью, старой бумагой и керосином от лампы, висевшей на крюке у лестницы. В углу громоздились кипы брошюр и прокламаций, продукция подпольной типографии, которая когда-то работала здесь, пока австрийцы не начали усиленно патрулировать Дорчол.

Сейчас в подвале собралось шестеро.

Владимир в углу, наблюдательный и спокойный. Милош Радович стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди. Крупный парень с квадратной челюстью и постоянным недовольным выражением лица. Сын рабочего с табачной фабрики, ненавидел австрийцев той яростной, простой ненавистью, которая не нуждалась в философских обоснованиях.

Петар Станкович сидел на низкой табуретке возле стола, нервно теребя края своей куртки. Худое лицо, большие темные глаза, постоянно влажные, или от слез, или от недосыпания. Его двоюродный брат Неделько Чабринович сидел в австрийской тюрьме. Петар не спал нормально с того дня.

Душан Илич сидел в другом углу, обхватив колени руками, покачиваясь взад-вперед. Его руки мелко дрожали, лицо покрыто испариной, зрачки расширены.

Опиум кончился вчера, следующую дозу Чирич даст только после того, как Душан окажется полезен.

Жестоко? Возможно. Но «Черная рука» не благотворительная организация. Здесь нет места слабым, если они не приносят пользы.

И Елена.

Она стояла у книжных полок, делая вид, что рассматривает корешки запрещенных изданий. Темно-синее платье, волосы собраны в строгий узел, лицо спокойное. Елена Милич, вдова адвоката Стефана Милича, казненного австрийцами три года назад. Переводчица, связная, один из самых надежных людей в организации.

Обычно.

Но последние несколько дней что-то изменилось. Чирич видел это.

Видел, как она смотрела в окно, задумавшись. Как отвлекалась во время разговоров. Как, когда кто-то упоминал русского журналиста, в ее глазах появлялось выражение, которого раньше не было.

Интерес? Привязанность?

Чирич попросил ее проверить Соколова. Использовать женские чары, посмотреть, кто он на самом деле, шпион или действительно сочувствующий журналист. Елена согласилась, она всегда соглашалась, когда речь шла о деле.

Но что-то пошло не так.

Неделю назад она провела с ним вечер в кафане «Аџамова». Потом сказала: «Он осторожный, умный, но кажется искренним». Стандартный отчет. Но голос звучал иначе. Мягче.

Она приглашала журналиста к себе. «Чтобы поговорить, вывести на чистую воду», объяснила она Чиричу после.

Он одобрил. Частная обстановка помогает людям раскрыться, сказать то, что не скажут в публичном месте.

Но когда Чирич увидел ее на следующее утро, сразу почувствовал разницу. Лицо спокойное, но глаза...

В ее глазах было что-то, чего Чирич не видел уже давно, с тех пор как Стефана расстреляли. Тепло. Жизнь.

Он не стал спрашивать напрямую. Елена не из тех, кого можно допрашивать. Она расскажет сама, если посчитает нужным. Но факт оставался фактом: что-то произошло между ней и русским. И это «что-то» меняло расклад.

Чирич снова перетасовал карты.

— Он опаздывает, — проворчал Милош, поглядывая на карманные часы. — Уже десять минут. Может, не придет?

— Придет, — спокойно сказала Елена, не оборачиваясь от книжной полки. Слишком уверенно. Слишком определенно.

Чирич посмотрел ей в спину. Прямую, напряженную. Она волнуется, хотя пытается скрыть это.

— Откуда такая уверенность? — спросил он ровным тоном, продолжая раскладывать карты на столе.

Елена обернулась. Лицо спокойное, но в уголках глаз мелькнуло что-то.

— Он дал слово, — ответила она просто. — А он из тех, кто держит слово.

Милош фыркнул.

— Ты знаешь его совсем немного, Елена. Откуда тебе знать, из каких он?

— Инстинкт, — пожала она плечами.

— Инстинкт, — повторил Милош с издевкой. — Женский инстинкт? Тот самый, который заставляет баб влюбляться в подлецов?

Елена резко обернулась, глаза сверкнули.

— Следи за языком, Милош.

— Или что? — Он сделал шаг вперед, упираясь кулаками в бока. — Скажешь Михаилу? Он и сам видит, что ты...

— Хватит, — тихо, но жестко сказал Чирич, и Милош замолчал.

Чирич положил карты на стол, посмотрел на Елену. Она не отводила глаз, подбородок приподнят, спина прямая. Не отступала, не извинялась. Елена никогда не извинялась за свои решения.

— Ты провела с ним время, — сказал Чирич медленно, выбирая слова. — Проверила его, как я просил. Твое мнение?

Елена помедлила, потом ответила:

— Он не провокатор. Не австрийский агент. Он действительно сочувствует нашему делу.

— Откуда такая уверенность?

— Я разговаривала с ним. Смотрела в глаза. Слушала, как он говорит о несправедливости, о том, что Россия должна помочь славянским братьям. — Она сделала паузу. — Он искренний, Михаил.

— Или хороший актер, — буркнул Милош.

— Все мы актеры, — возразил Владимир из своего угла. — Вопрос в том, что под маской.

Чирич продолжал смотреть на Елену. Она выдержала взгляд, но он видел. Легкий румянец на щеках, едва заметное учащение дыхания. Она лжет. Не полностью, но лжет.

Она не просто проверяла Соколова. Она спала с ним.

Чирич был уверен. Знал Елену, знал ее привычки, оттенки голоса. Знал, как она говорит, когда говорит правду, и когда что-то скрывает.

Сейчас она скрывала.

Что ж. Это меняло ситуацию. Но не обязательно в худшую сторону.

Если Елена влюбилась в русского, это делало его более управляемым. Привязанность рычаг. Можно использовать для контроля над Соколовым.

Но есть и опасность. Если русский обманывал Елену, использовал ее чувства, она сама стала уязвимой. Могла не увидеть предательства вовремя. Ослепленная эмоциями. А это уже угроза всей организации.

Нужно проверить. Проверить по-настоящему.

— Хорошо, — кивнул Чирич, отводя взгляд от Елены. — Я доверяю твоему мнению. Но сегодня мы дадим ему задание. Настоящее. Опасное. Посмотрим, насколько он предан делу.

Петар дернулся на табуретке.

— Какое задание? — спросил он хрипло.

— Сараево, — коротко ответил Чирич. — Твой брат.

Петар вскочил, подбежал к столу,

— У нас есть контакт в Сараево. Врач, работающий в тюремной больнице. Он передал сведения через связного. — Чирич постучал пальцем по картам. — Неделько жив. Держат в одиночной камере. Допрашивают. Австрийцы хотят узнать, кто еще стоит за убийством гауптмана Шульца. Выбить имена, адреса, связи.

— Он не скажет! — вскрикнул Петар. — Неделько не предатель!

— Знаю, — кивнул Чирич. — Но австрийцы умеют ломать людей. Пытки, изоляция, обещания помилования в обмен на информацию. Твой брат продержится неделю, может, две. Потом начнет говорить. Все говорят, рано или поздно.

Петар побледнел, опустился обратно на табуретку

— Что мы можем сделать?

— Узнать больше, — ответил Чирич. — Где именно его держат. В каком состоянии. Есть ли шансы на освобождение или побег. Для этого нам нужен человек, который может легально задавать вопросы.

— Журналист, — тихо сказал Владимир.

— Именно, — Чирич кивнул. — Соколов русский корреспондент. Он может приехать в Сараево, запросить интервью с тюремным начальством под предлогом статьи о политических заключенных. Австрийцы любят показывать, какие они гуманные. Может, дадут возможность увидеть Неделько, поговорить с ним.

Милош скрестил руки на груди.

— Это безумие, — сказал он резко. — Сараево гнездо австрийской контрразведки. Там их майор фон Урбах, он лично контролирует все. Если Соколов действительно русский агент, его засекут за день. Если он журналист, ему тоже не поздоровится, австрийцы арестуют по подозрению в шпионаже.

— Риск есть, — согласился Чирич. — Но вариантов нет. Мы не можем послать сербского студента, его сразу арестуют. Не можем послать кого-то из местных, Урбах знает всех наших людей в Сараево. Русский журналист наш единственный шанс.

— А если он откажется? — спросил Владимир.

— Тогда узнаем, насколько он предан делу, — пожал плечами Чирич.

Душан в углу застонал, прижав руки к животу. Его снова скрутило ломкой. Тело требовало опиум, которого не было.

На лестнице раздались шаги.

Все замерли. Чирич автоматически положил руку на рукоятку револьвера под пиджаком. Милош выпрямился, напрягся. Владимир встал с ящика, готовый к действию.

Шаги приближались. Медленные, осторожные. Кто-то спускался в подвал.

— Это он, — с облегчением прошептала Елена.

Чирич не ответил, продолжая смотреть на лестницу. В тусклом свете керосиновой лампы появилась фигура.

Александр Соколов. Серый костюм слегка помят, шляпа в руках. Лицо спокойное, но Чирич заметил, что его левая рука придерживает бок.

Русский спустился в подвал, окинул взглядом всех присутствующих. Взгляд задержался на Елене, всего на секунду, но Чирич это заметил. И заметил, как на лице Елены мелькнула тень беспокойства.

— Добрый вечер, — сказал Соколов по-сербски с легким акцентом. — Прошу прощения за опоздание. По дороге произошла небольшая задержка…

***

Я шел по улице Цара Душана, держась ближе к стенам домов, где тени гуще. Вечер опустился на Дорчол тяжелым серым покрывалом, принеся с собой влажный речной запах с Дуная, табачного дыма и чего-то жареного из ближайшей кафаны.

Газовые фонари горели тускло, в этом квартале их зажигали через один, экономя городские деньги. Между островками желтоватого света зияли провалы темноты, где легко споткнуться о выбоину в булыжной мостовой или наступить в лужу.

Книжная лавка «Српска Књига» находилась в трех кварталах отсюда. Я специально вышел пораньше, чтобы прийти вовремя, опаздывать на встречу с Чиричем это плохая идея.

Он из тех людей, кто запоминает каждую мелочь, каждое отклонение от нормы. Опоздание без уважительной причины повод для подозрений.

Улица почти пуста. Большинство жителей Дорчола уже сидели дома, рабочие устали после смены на фабриках и верфях, лавочники закрыли свои заведения. Только в нескольких окнах горел свет, откуда-то доносились голоса, ссора мужа и жены, плач ребенка.

Я машинально сканировал пространство вокруг, эта привычка оставалась со мной даже во сне. Пути отхода, укрытия, потенциальные опасности.

Справа узкий переулок между домами, ведущий во дворы. Слева табачная лавка с закрытыми ставнями. Впереди перекресток с улицей Краля Милана, освещенный фонарем. Позади пустота, никого.

Человек в сером костюме исчез и больше не появлялся.

Обычная слежка, которую вели за мной последние три дня, внезапно прекратилась. Никого у подъезда. Никого на углу улицы. Никого в толпе на главной улице.

Это странно. И тревожно.

Австрийцы не прекращают наблюдение просто так. Либо решили, что я неинтересен, что маловероятно. Либо сменили тактику, это более вероятно. Либо готовят что-то другое.

Что именно? Арест? Провокацию? Предупреждение?

Я не знал. И это меня беспокоило больше всего.

Знание сила. Незнание могила. Старая мудрость Аламута.

Я свернул в переулок, более короткий путь к книжной лавке. Узкий проход между двумя кирпичными домами, где едва разошлись бы двое человек. Стены нависали с обеих сторон, окна закрыты ставнями, под ногами скрипел мусор.

Темно. Очень темно. Свет фонаря с улицы не доставал сюда. Только слабый лунный свет сочился сквозь узкую полоску неба над головой.

Инстинкт заговорил. Тихо, настойчиво. Холодок между лопатками.

Опасность.

Я замедлил шаг, напряг слух. Прислушался.

Тишина. Слишком глубокая тишина. Даже крысы не шуршали в мусоре. Даже ветер не свистел между стен.

Мертвая тишина. Как перед засадой.

Я сделал еще два шага.

Тень шевельнулась справа.

Я дернулся в сторону, но поздно. Из темноты выскочила фигура, крупный мужчина в темной куртке, лицо скрыто кепкой, надвинутой на глаза.

Удар в живот.

Я увидел его за мгновение до контакта, успел напрячь мышцы живота, но кулак все равно вошел болезненно, выбивая воздух из легких. Не сильный удар, я знал, как бьют по-настоящему. Это удар чтобы устрашить, не для увечья.

Я согнулся, схватился за живот, сделал два шага назад, тяжело дыша.

— Стой! — рявкнул голос по-сербски. Грубый, низкий.

Я поднял голову. Теперь их трое.

Первый, который ударил, стоял передо мной, массивный, под семь пудов весом, руки в карманах. Второй справа, худощавый, нервный, в руке блеснуло лезвие ножа. Третий слева, среднего роста, широкоплечий, руки без оружия, но сжаты в кулаки.

Классическая треугольная позиция. Жертва в центре, нападающие по периметру, отступать некуда.

— Кошелек, — сказал первый, делая шаг вперед. — Быстро.

Я оценивающе смотрел на них,. Все трое одеты как местные рабочие. Потертые куртки, грубые брюки, кепки. Но что-то не сходилось.

Обувь.

У первого добротные кожаные ботинки, почти новые, начищенные. Не те, что носят рабочие из Дорчола. Те носят старые, латаные, грязные.

У второго жилет под курткой. Качественный жилет, даже в темноте видна строчка. Слишком хорошая одежда для грабителя.

У третьего часы. Блеснули в лунном свете, когда он поднял кулак. Карманные часы на цепочке. Дорогие.

Грабители не носят дорогие часы на виду. Это привлекает внимание полиции.

И еще, поза третьего. Я видел ее раньше. В Варшаве, когда преподаватель показывал приемы военной борьбы.

Боксерская стойка. Профессиональная.

Это не грабители.

Вопрос, кто?

Австрийцы? Проверяют мои навыки? Хотят увидеть, как я буду драться? Или пытаются запугать, сорвать встречу с Чиричем?

Люди Чирича? Тоже возможно. Проверка на трусость? Посмотреть, как я отреагирую на опасность?

Или действительно грабители, просто хорошо одетые?

Нет времени думать. Нужно решать.

Порядок действий отработан. Разоружить второго, нож опасен. Затем обезредить первого, он главный. Третьего уложить последним, он реагирует медленнее.

Я мог. Легко. Три человека не проблема для ассасина, обученного в крепости Аламут. За десять секунд все трое лежали бы на земле с переломами и порезами.

Но Александр Соколов журналист. Не боец. Не воин. Журналист, который пишет статьи о славянском вопросе и никогда не держал в руках ничего опаснее пера.

Если я сейчас продемонстрирую счои навыки, все рухнет. Легенда разрушится. Кто бы ни стоял за этим нападением, они узнают правду.

Решение пришло мгновенно.

Поддаться.

Я поднял руки вверх, ладони открыты, жест капитуляции.

— Не стреляйте! — крикнул я по-сербски, с паникой в голосе, которую не нужно изображать, потому что сердце и так бешено колотилось, а голос от этого задрожал. — Берите что хотите! Только не убивайте!

Первый усмехнулся.

— Умный мальчик. Кошелек. Быстро.

Я медленно, очень медленно, опустил правую руку к внутреннему карману пиджака. Движения неуверенные, дрожащие.

Пальцы нащупали небольшой кожаный бумажник, где лежало около тридцати динаров. Не больше, крупные купюры спрятаны в другом месте, в потайном кармане под жилетом, где их непросто найти при быстром обыске.

Вытащил кошелек, протянул.

— Вот. Все, что у меня есть. Возьмите.

Второй, с ножом, шагнул вперед, выхватил кошелек из моих рук. Открыл, быстро пересчитал купюры.

— Тридцать два динара, — сказал он первому. Голос тихий, сдержанный.

Акцент.

Немецкий акцент, едва уловимый, но я услышал. Изучение языков, работа с разными людьми, я знал, как звучит немецкий акцент в сербской речи.

Австрийцы. Почти наверняка.

— Этого мало, — сказал первый, глядя на меня. — Карманные часы. Снимай.

Я колебался. Часы хорошие. Серебряные, швейцарские, с гравировкой на крышке. Ценная вещь.

— Пожалуйста... — начал я.

— Снимай! — рявкнул первый, угрожающе шагнув вперед.

Я покорно расстегнул цепочку, снял часы с жилета, протянул. Третий взял их, сунул в карман.

— Хороший мальчик, — повторил первый с издевкой. — Видишь, как просто? Никому не больно, все довольны.

Он сделал шаг ближе, и я увидел его лицо в лунном свете. Резкие черты, квадратная челюсть, шрам на левой щеке. Лет сорок, может сорок пять. Глаза холодные, профессиональные.. Глаза солдата, а не грабителя

Он изучал меня. Оценивал реакцию. Проверял.

— Слушай внимательно. Совет бесплатный. Больше не попадайся нам. Потому что в следующий раз встретишь не нас. Встретишь тех, кто не будет с тобой церемониться.

— Не понимаю о чем вы, — дрожащим голосом сказал я.

Он шагнул назад, погрозил мне пальцем и кивнул товарищам.

— Идем.

Они повернулись и быстро зашагали прочь, исчезли в темноте переулка. Я остался стоять, прислонившись к стене, тяжело дыша.

Провокация. Предупреждение. Урбах показал, что знает о моих контактах. Дал понять, что я под наблюдением. И если не уберусь, будет хуже.

Но зачем предупреждать? Почему не арестовать сразу?

Потому что нет доказательств. Или просто потому что надо спровоцировать меня на неосторожные действия.

Я медленно выпрямился, ощупал живот. Болит, но не критично. Завтра будет синяк, но кости целы. Они били аккуратно, профессионально. Чтобы запугать, но не покалечить.

Часы украли. Жаль. Но кошелек с небольшой суммой приемлемая потеря.

Главное, я остался жив, не выдал себя, если они клюнули на мою игру.. Я отыграл роль перепуганного журналиста, не продемонстрировал никаких боевых навыков.

Но теперь я знал точно, что Урбах вступил в игру. Это уже не просто наблюдение. Это активная игра. Запугивание, давление, проверка на прочность.

Что дальше? Арест? Подброшенные улики? Попытка вербовки?

Неизвестно.

Я оттолкнулся от стены, сбавил дыхание, теперь нет нужды строить из себя перепуганного кролика.

Прошел остаток переулка, выбрался на освещенную улицу. Поправил пиджак, пригладил волосы. Попытался выглядеть собранно, хотя внутри все еще клокотал адреналин.

Книжная лавка «Српска Књига» показалась через два квартала. Небольшое здание из потемневшего кирпича, вывеска над дверью едва различима в темноте. Окна темные, но я знал, в подвале горит свет. Там ждут.

Я остановился у двери, сделал глубокий вдох. Выдох. Еще один. Успокоил дыхание, замедлил пульс. Старая техника из прошлой жизни. Контроль над телом через контроль над дыханием.

Нельзя показывать страх или волнение. Рассказать о нападении как о досадном, но незначительном инциденте. Ограбление обычное дело в Дорчоле, никто не удивится.

Но некоторые могут заподозрить. Владимир, например. Он слишком умный, слишком наблюдательный. Может заметить несоответствия. Задать неудобные вопросы.

И Чирич. Он не глупец. Он заметит. Но что именно подумает?

Я не знал. Но скоро узнаю.

Толкнул дверь лавки.

Глава 2. Расплывчатые пятна

Дверь открылась с тихим звоном колокольчика. Внутри темно, пахло пылью и старой бумагой. Между стеллажами с книгами узкий проход к задней двери, за которой лестница вела в подвал.

Я прошел между полками, толкнул заднюю дверь. Лестница вниз, крутая, деревянные ступени скрипят под ногами. Внизу теплый желтый свет керосиновой лампы, голоса.

Спустился медленно, держась за перила. Левой рукой придерживал бок, там действительно болело, хотя и не так сильно.

В подвале замолчали. Все обернулись, глядя на меня.

Чирич у стола, лицо непроницаемое. Милош у стены, скрещенные руки. Владимир на ящике, внимательный взгляд. Петар на табуретке, бледный и напряженный. Душан в углу, дрожащий.

И Елена у книжной полки.

Наши взгляды встретились. В ее глазах мелькнуло беспокойство, вопрос. Она заметила, как я держусь за бок.

Я попытался улыбнуться, показать, что все в порядке. Не уверен, насколько убедительно получилось.

— Добрый вечер, — сказал я по-сербски, стараясь говорить спокойно. — Прошу прощения за опоздание. По дороге произошла небольшая задержка.

Чирич сделал шаг вперед, глаза сузились.

— Какая задержка?

Я сделал вдох, приготовившись к игре.

— На меня напали. Трое. В переулке возле улицы Цара Душана. Ограбили. Взяли около тридцати динаров.

Милош расхохотался, но смех прозвучал фальшиво.

— Добро пожаловать в Дорчол, господин журналист!

Но Чирич не смеялся. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

В его глазах читалось не сочувствие, а холодный расчет. Он оценивал каждое слово, каждый жест, каждую микровыражение на моем лице.

— Ударили? — спросил он наконец.

Я кивнул, отпуская бок.

— В живот. Не сильно. Хотели запугать, чтобы я быстрее отдал деньги.

— И ты отдал?

— Разумеется. — Я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным. — Я журналист, не боксер. Драться с тремя вооруженными головорезами это самоубийство.

Владимир встал с ящика, подошел ближе. Его умные карие глаза изучали меня с профессорской дотошностью.

— Странно, — произнес он задумчиво. — Грабители в Дорчоле обычно бьют сильнее. Особенно если жертва сопротивляется.

— Я не сопротивлялся, — спокойно ответил я. — Сразу отдал кошелек.

— Тем более странно, — настаивал Владимир, скрещивая руки на груди. — Обычно они бьют для острастки, даже если жертва не сопротивляется. Чтобы неповадно было гулять по темным переулкам.

Я встретил его взгляд, стараясь не показывать раздражения. Владимир был слишком умным. Видел слишком много. Это делало его опасным.

— Может, им повезло, что я попался покладистый, — ответил я ровно. — Или может, они торопились. Не знаю. Я не читаю мысли грабителей.

Милош фыркнул.

— Или они были милосердными христианами. Новая порода, заботятся о здоровье граждан.

Милош и Петар хмыкнули, но Чирич не улыбнулся. Он продолжал смотреть на меня тем же оценивающим взглядом. Я чувствовал, как он взвешивает вероятности, перебирает варианты.

Случайность? Провокация? Предупреждение?

Елена сделала шаг вперед, и в ее глазах я увидел искреннее беспокойство.

— Александр, с тобой все в порядке? — Голос слегка дрожал. — Может, нужен врач?

— Со мной все хорошо, Елена. — Я постарался улыбнуться, чтобы успокоить. — Благодарю за заботу.

Наши взгляды встретились, задержались на мгновение. Я видел в ее глазах больше, чем просто беспокойство. Тепло. Привязанность. Страх за меня.

И тут я понял, что Чирич тоже это видит. Он стоял чуть в стороне, но угол обзора позволял ему наблюдать за нами обоими.

Я заметил, как что-то мелькнуло в его глазах. Понимание. Подтверждение внутренней догадки.

Черт. Он знает. Или догадывается.

Наконец Чирич отвел взгляд, указал на стул у стола.

— Проходи, Соколов. Садись. Нам есть о чем поговорить. О чем-то важном.

Я кивнул, прошел к столу, опустился на стул. Старался двигаться естественно, хотя бок все еще ныл. Положил шляпу на колени, сложил руки. Привычная поза, спокойная, открытая, выражает готовность слушать.

Чирич остался стоять, нависая над столом. Классическая позиция доминирования, он выше, я сижу, он смотрит сверху вниз. Психологическое давление. В Варшаве нас учили таким приемам. Но еще учили как сопротивляться такому давлению.

Я не позволил себе съежиться или отвести взгляд. Держал спину прямо, смотрел на Чирича спокойно, с легким интересом.

— Мы вызвали тебя не просто так, — начал Чирич медленно, каждое слово взвешивая. — Нужна помощь. Серьезная помощь. Это опасное дело.

— Слушаю, — ответил я коротко.

Чирич положил на стол фотографию. Черно-белая карточка, размером с почтовую открытку. Я наклонился, рассматривая.

Молодой человек лет двадцати пяти, худое лицо с впалыми щеками, темные круги под глазами, взгляд потухший.

— Знаешь этого человека? — спросил Чирич.

Я изучил лицо. Тренированная память услужливо подсказала. Этого парня я видел в списках Артамоновв.

— Неделько Чабринович, — сказал я медленно. — Тот, которого арестовали после убийства гауптмана Шульца. Все газеты писали об этом. Хотя его убил другой Чабринович, однофамилец.

— Он мой брат! — Петар вскочил с табуретки так резко, что она чуть не опрокинулась. Подбежал к столу, схватился за край обеими руками. Лицо искажено эмоциями, страх, отчаяние, мольба. — Мой двоюродный брат! Его держат в тюрьме в Сараево! Пытают! Я не знаю, жив ли он, страдает ли, что с ним делают! Пожалуйста, помогите!

Голос сорвался на последних словах. Глаза покраснели, наполнились слезами.

Петар не притворялся это настоящая боль. Я видел такую боль раньше. В глазах Анны Залуской в Варшаве, когда она говорила о репрессиях против поляков. В глазах матерей, потерявших сыновей в русско-японской войне.

Боль тех, кто любит и не может помочь.

Я почувствовал сочувствие. Настоящее, не наигранное. Внутренний голос шептал, не поддавайся эмоциям, это манипуляция. Но сердце против воли откликалось на чужое горе.

— Мне жаль, — сказал я искренне, глядя на Петара. — Правда, очень жаль. Но что я могу сделать? Я журналист, не адвокат, не дипломат. У меня нет влияния на австрийские власти.

Чирич постучал пальцем по столу, привлекая внимание.

— Ты можешь поехать в Сараево, — сказал он жестко, без обиняков. — Как журналист. Попросить интервью у тюремной администрации. Написать статью о тюремной системе, о политических заключенных. Попытаться увидеть Неделько. Узнать, где его держат, в каком состоянии, есть ли шансы на помощь.

Я медленно откинулся на спинку стула, обдумывая его предложение. В подвале повисла напряженная тишина. Все смотрели на меня, ждали реакции.

Сараево. Столица Боснии и Герцеговины, аннексированной Австро-Венгрией в 1908 году. Город, где австрийское присутствие особенно сильное. Где майор фон Урбах, по словам Артамонова, лично контролировал контрразведывательные операции.

Ловушка. Очевидная ловушка.

Очень скверное дело. Это проверка, чтобы проверить чем я готов рисковать ради дела. Либо это привет от Урбаха, во время ложного ограбления меня предупредили, чтобы я уехал. Поездка в Сараево выглядит как наглое игнорирование предупреждения. Повод для ареста.

Либо и то, и другое одновременно.

— Сараево, — повторил я медленно, давая себе время подумать. — Логово австрийской контрразведки. Город, где каждого подозрительного иностранца проверяют по три раза. Где после недавнего убийства гауптмана Шульца особенно жесткий режим.

— Именно поэтому мы не можем послать никого из нас, — кивнул Чирич. — Сербский студент, житель Белграда, пытающийся увидеть политического заключенного это немедленный арест. Но ты русский корреспондент крупной петербургской газеты. У тебя есть легальный повод задавать вопросы. И если что-то пойдет не так, у тебя есть защита российского консульства.

— Слабая защита, — усмехнулся я, качая головой. — Австрийцы не церемонятся с подозреваемыми в шпионаже. Даже если у них иностранный паспорт. Нет, не так. Особенно если у них иностранный паспорт, это дает повод обвинить в международном заговоре.

Милош хмыкнул, стоя у стены.

— Боишься, русский?

Я холодно посмотрел на него.

— Я не боюсь. Я осторожен. Разница в том, что осторожные люди живут дольше.

— Или они просто трусы, которые прячутся за красивыми словами, — огрызнулся Милош.

Владимир вмешался, подняв руку.

— Милош, успокойся. Соколов прав, здесь нужна осторожность, а не безрассудная смелость. — Он повернулся ко мне. — Но Чирич также прав в том, что у него есть возможность, которой нет у нас. Журналистское прикрытие это реальное преимущество. Ни у кого из нас нет такого.

Елена подошла ближе, остановилась у края стола. Говорила тихо, но в голосе звучала мольба.

— Мы знаем, что это опасно, Александр. Мы не стали бы просить, если бы был другой выход. Но нам больше не к кому обратиться. Неделько... — Она замолчала, посмотрела на Петара, который стоял, вцепившись в край стола, все его тело напряжено. — Он один из нас. Он боролся за свободу. За нашу свободу. Мы не можем просто бросить его.

Я смотрел на нее. На ее лицо, искаженное беспокойством. На ее руки, нервно сжимающие край шали. На ее глаза, которые молили меня согласиться.

Она не притворялась. Я знал Елену достаточно хорошо теперь, видел ее настоящую, без масок. Она действительно волновалась за Чабриновича. И за меня.

Я анализировал ситуацию холодно, без эмоций.

Отказ это потеря доверия Чирича. Конец проникновения в организацию. Провал миссии.

Согласие это риск ареста в Сараево. Но одновременно возможность углубить легенду, доказать преданность делу. Выход на более серьезные контакты.

Промежуточный вариант, согласиться с условиями, оставить себе пути отхода.

Я сделал вдох, принимая решение.

— Хорошо, — сказал я медленно, глядя Чиричу в глаза. — Я поеду.

Петар ахнул, схватил меня за руку.

— Спасибо! Спасибо, господин Соколов! Я... Я не знаю, как отблагодарить...

— Не благодари раньше времени, — остановил я его мягко, высвобождая руку. — Я сказал, что поеду. Но есть условия.

Чирич скрестил руки на груди.

— Какие условия?

— Первое, — я поднял один палец, — я узнаю только то, что смогу узнать легально. Журналистское интервью, официальные запросы. Никакого взлома архивов, подкупа охранников или других нелегальных действий. Если меня арестуют, моя миссия провалена, и вы не получите никакой информации.

Чирич кивнул медленно.

— Разумно. Продолжай.

— Второе, — я поднял второй палец, — я не даю гарантий. Австрийцы могут отказать в интервью. Могут заподозрить что-то и отказать в доступе к заключенному. Могут вообще запретить мне въезд в Сараево. Я попытаюсь, но если увижу, что ситуация слишком опасна, отступлю.

Милош фыркнул презрительно.

— Значит, сбежишь при первой трудности?

— При первой реальной угрозе ареста - да, — ответил я спокойно, поворачиваясь к нему. — Потому что арестованный журналист вам не поможет. Свободный журналист, который вернется с хоть какой-то информацией, будет полезен.

Владимир кивнул.

— Логика железная. Я бы на его месте действовал так же.

Чирич смотрел на меня долго, изучающе. Потом медленно кивнул.

— Договорились. Твои условия приняты. Но и у нас есть условие.

— Какое?

— У тебя три дня, — сказал Чирич жестко. — Три дня на поездку, встречи, возвращение. Если через три дня ты не вернешься с информацией, я пойму это так, что тебя либо арестовали, либо ты сбежал. В обоих случаях мы больше не увидимся.

Угроза висела в воздухе, невысказанная, но понятная. Если я не вернусь, меня сочтут предателем или трусом. А предателей «Млада Босна» не прощает.

— Три дня, — повторил я, кивая. — Достаточно. Поезд до Сараево идет семь часов. День на встречи и интервью. Обратно. Уложусь.

Чирич протянул руку.

— Договорились?

Я посмотрел на протянутую руку. Широкую ладонь, мозолистую, с несколькими старыми шрамами. Руку человека, который не боялся грязной работы.

Пожать ее значит связать себя обязательством. Не юридическим, но моральным. В их мире, мире подполья и конспирации, такие обязательства значили больше, чем контракты.

Я протянул руку, пожал руку Чирича. Крепко, твердо, глядя ему в глаза.

— Договорились.

Его рукопожатие было железным, он сильно сжимал мою кисть, проверяя хватку. Я сжал в ответ. Несколько секунд мы стояли так, сцепившись руками, глядя друг другу в глаза. Проверка. Испытание воли.

Потом Чирич разжал пальцы, отпустил. На губах мелькнула тень улыбки.

— Хорошо. Значит, выезжаешь завтра утром?

— Утренний поезд уходит в семь часов, — сказал я, вспоминая расписание, которое изучил еще на второй день в Белграде. Надо всегда знать пути отхода, расписание транспорта, расположение вокзалов. — Приеду в Сараево к двум часам дня. У меня будет остаток дня и вечер для встреч.

Владимир подошел ближе.

— Тебе нужны контакты в Сараево? У нас есть люди...

— Нет, — резко перебил Чирич, качая головой. — Никаких контактов. Он едет как независимый журналист. Если его свяжут с нашими людьми, все рухнет. Австрийцы арестуют не только его, но и тех, с кем он встречался.

— Но как он узнает…

— У меня есть план, — вмешался я. — Официальный запрос в тюремное управление на интервью. Ссылка на свою статью в «Новом времени» как доказательство журналистских полномочий. Если откажут, попытаюсь через российское консульство, у них должны быть каналы для запросов о заключенных.

Чирич одобрительно кивнул.

— Разумно. Действуй через официальные каналы. Это безопаснее.

Петар снова схватил меня за руку, глаза повлажнели.

— Если увидите Неделько... передайте ему... скажите, что я не забыл. Что мы все не забыли. Что мы боремся дальше.

Я посмотрел на его лицо, искаженное эмоциями, и почувствовал неожиданный укол совести. Этот юноша действительно верил. Верил в дело, в справедливость, в то, что его жертвы не напрасны.

А я использовал его веру для своей миссии.

— Передам, — пообещал я тихо. — Если смогу увидеть его, обязательно передам.

Петар закрыл глаза, губы задрожали. Кивнул, не в силах говорить.

Душан застонал в углу, снова скрючившись. Ломка усиливалась. Чирич посмотрел на него, но промолчал.

Вместо этого он обернулся ко мне.

— Есть еще вопросы?

Я задумался на мгновение. Покачал головой.

— Тогда встретимся через три дня, — сказал Чирич, протягивая руку снова. — Здесь, в этом подвале. Вечером, в восемь часов.

Я пожал руку.

— Буду.

— Удачи, Соколов. Ты нам понадобишься живым и на свободе.

— Постараюсь не разочаровать.

Встреча закончилась. Милош первым направился к лестнице, затем Владимир, который задумчиво посмотрел на меня напоследок. Петар задержался, снова пробормотал слова благодарности, потом тоже ушел. Душан исчез быстрее всех.

Остались мы втроем. Я, Чирич и Елена.

Чирич смотрел на нас обоих, и я видел, что он все понимает. Видит связь между нами. Оценивает, насколько это опасно или полезно.

— Елена, — сказал он спокойно, — у меня срочные дела, пусть господин Соколов проводит тебя домой. Надеюсь, это у него получится не так драматично, как путь сюда. Но все равно будьте осторожны. Ночью улицы могут быть вдвойне опасны.

Елена кивнула.

— Конечно.

Мы поднялись по лестнице, вышли из книжной лавки на темную улицу. Воздух был прохладным, пах дождем, над городом собирались тучи.

Сирич кивнул и скрылся за углом. Мы молча прошли квартал. Потом Елена заговорила тихо, не глядя на меня.

— Это ловушка, Александр.

Я не удивился.

— Знаю.

— Михаил проверяет тебя. Он не доверяет никому полностью. Даже мне. — Она замолчала. — Особенно после того, как мы... После той ночи.

— Он знает?

— Догадывается. — Елена наконец посмотрела на меня, и в ее глазах был страх. — Он слишком умный. Видит слишком много. И сейчас он дает тебе задание, которое может тебя убить.

Мы свернули в переулок, там царила кромещная тьма, никого вокруг. Елена остановилась, повернулась ко мне.

— Не езди, — прошептала она. — Пожалуйста. Придумай причину. Скажи, что заболел, что не успел, что угодно. Но не езди в Сараево.

Я посмотрел на ее лицо в лунном свете. Красивое, испуганное, искреннее.

— Я должен, — сказал я тихо. — Если откажусь, потеряю доверие. И все, ради чего я здесь...

— К черту доверие! — Она схватила меня за лацканы пиджака. — К черту дело! Ты мне важнее! Ты... — Голос сорвался.

Я обнял ее, притянул к себе. Она прижалась, уткнувшись лицом в мою грудь. Плечи вздрагивали.

— Я буду осторожен, — прошептал я ей в волосы. — Обещаю. Я вернусь.

— Ты не знаешь Сараево, — пробормотала она глухо. — Там везде австрийцы. Их контрразведка безжалостна. Урбах... Он чудовище. Он уже убил нескольких наших людей. Просто исчезли. Никаких следов.

Я гладил ее по спине, старадся успокоить, хотя сам чувствовал холодок тревоги.

— У меня есть преимущество. Я действительно журналист. У меня настоящие документы, настоящая статья в газете. Это не легенда, это правда.

— Этого может быть недостаточно.

— Достаточно. Должно быть.

Мы стояли так несколько минут, молча, в темноте переулка. Вокруг только ночной город, далекие голоса, лай собаки где-то вдали.

Потом Елена отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Прости. Я... я не должна была. Это крайне непрофессионально.

— Забудь о профессионализме, — сказал я, касаясь ее щеки. — Хотя бы на минуту.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом поднялась на носки и поцеловала. Коротко, отчаянно, как будто прощаясь.

Когда она отстранилась, в ее глазах были слезы.

— Вернись, — прошептала она. — Пожалуйста, вернись.

— Вернусь, — пообещал я. — Обязательно вернусь.

Мы молча дошли до ее дома. Расстались коротко поцеловав друг друга, и вскоре Елена уже исчезла в темноте, только тень мелькнула у двери.

Я вернулся к себе без происшествий, поднялся в свою квартиру, запер дверь, задвинул засов. Зажег керосиновую лампу, сел за стол.

За окном начал накрапывать дождь. Капли барабанили по стеклу, размывая огни города в расплывчатые пятна.

Глава 3. Первая встреча

Я не спал всю ночь.

Сидел за столом у окна, керосиновая лампа горела тускло, отбрасывая тени на стены моей комнаты на Дорчоле.

За окном постепенно замолк Белград. Сначала стихли голоса из кафан, потом прошел последний извозчик, потом даже собаки перестали лаять. Только где-то вдалеке бил колокол на Саборной церкви, отсчитывая часы до рассвета.

Передо мной лежал чистый лист бумаги и флакон симпатических чернил, замаскированный под пузырек с одеколоном.

Я начал писать обычное письмо. Почерк ровный, строчки аккуратные. Адресат редакция «Нового времени» в Петербурге. Текст невинный, прошу выслать последние номера газеты, интересуюсь реакцией читателей на мою статью о славянском вопросе, сообщаю о планах написать материал о боснийских землях под австрийской властью.

Каждое слово тщательно подобрано. Если письмо перехватят австрийские или сербские цензоры, они не найдут в нем ничего подозрительного. Обычная деловая переписка корреспондента с редакцией.

Но между строк я писал другое.

Тонкое перо, смоченное в невидимых чернилах. Легкие движения, без нажима, чтобы не оставлять вдавленных следов на бумаге. Крылов учил меня этому в Варшаве, и я практиковался неделю, прежде чем мои тайные послания стали неразличимы.

«Артамонову. Чирич дал задание. Еду в Сараево. Цель заключенный Неделько Чабринович. Официальный запрос на интервью. Проверка или ловушка неясно. Срок три дня. Если не вернусь, провал. Прошу не предпринимать никаких действий до моего возвращения. Соколов».

Коротко. Емко. Никаких лишних деталей. В разведке многословие враг безопасности.

Я дождался, пока чернила высохнут, сложил письмо в конверт, заклеил сургучом. Адрес на конверте тот же, что давал Артамонов при встрече в читальном зале. Почтовый ящик в центре города, проверяемый нашими людьми дважды в день.

Письмо я положил во внутренний карман пиджака. Опущу его утром по дороге на вокзал.

Потом я взял мел, самый обычный белый мел, какие используют школьные учителя. Артамонов объяснил систему условных знаков при нашей первой встрече.

Три вертикальные черточки на условленном месте означали «срочная встреча требуется». Крест «опасность, прекратить контакты». Круг «все в порядке, продолжаем».

Сейчас мне нужно было оставить другой знак. Две параллельные линии с точкой между ними: «Отбытие. Вернусь в срок».

Я убрал мел в карман жилета. Место для знака фонарный столб на углу улицы Краля Петра и Французской, в двух кварталах от читального зала. Артамонов проходит мимо него каждый день по дороге в посольство. Увидит, поймет.

Часы на стене показывали половину пятого утра. До отхода поезда оставалось два с половиной часа.

Я встал, подошел к умывальнику, плеснул холодной водой в лицо. Посмотрел на свое отражение в маленьком зеркале над тазом. Бледное лицо, серо-голубые глаза, светло-русые волосы. Александр Соколов, журналист. Спокойный, вежливый, безобидный.

Я оделся. Белая рубашка с жестким воротничком, темный галстук, жилет, темно-серый костюм. Проверил документы: паспорт на имя Соколова, журналистское удостоверение от «Нового времени», вырезка со статьей о славянском единстве. Все на месте.

В портфеле блокнот для записей, несколько чистых листов бумаги, два заточенных карандаша, экземпляр «Нового времени» за прошлую неделю. Образ корреспондента должен быть безупречен.

Деньги я разделил на три части. Основную сумму спрятал в потайной кармашек, зашитый в подкладку пиджака, там австрийские жандармы вряд ли станут искать. Среднюю сумму положил в бумажник в нагрудном кармане, ее можно показать при проверке, она не вызовет подозрений. Мелочь оставил в кармане брюк для мелких расходов.

Револьвер остался дома. Везти оружие через границу в Боснию это самоубийство. При малейшей проверке меня арестуют как шпиона или террориста. Оружие бесполезно, когда ты один против австрийской жандармерии.

Я запер дверь квартиры, спустился по скрипучей лестнице на улицу.

Белград просыпался. Рассвет окрасил небо серо-розовыми полосами. Первые извозчики выезжали на улицы. Где-то открывалась булочная, запах свежего хлеба смешивался с запахом конского навоза и речной сырости. Летнее утро, прохладное, обещающее жару к полудню.

Я шел быстрым, но не торопливым шагом. Привлекать внимание нельзя. Обычный господин, спешащий по делам.

На углу Краля Петра и Французской я остановился, будто бы поправляя шнурок на ботинке. Вокруг никого. Торговец газетами только разворачивал свой лоток в тридцати шагах, спиной ко мне.

Я достал мел, быстро нарисовал на фонарном столбе две параллельные линии с точкой между ними. Движение заняло три секунды. Спрятал мел обратно в карман, выпрямился, пошел дальше.

Знак оставлен. Артамонов узнает.

Почтовое отделение на Теразиях открывалось в шесть утра. Я опустил письмо в ящик для корреспонденции в столицу, наблюдая, как конверт исчез в темной щели. Связь с куратором установлена.

Теперь я один.

Вокзал встретил суетой и паром. Черный дым валил из труб двух паровозов, готовых к отправлению. Грузчики катили тележки с багажом. Пассажиры толпились у билетных касс. Жандармы в зеленых мундирах патрулировали перроны.

Я купил билет второго класса до Сараево. Первый класс привлек бы внимание, третий не соответствовал образу столичного корреспондента. Второй класс золотая середина. Мелкие чиновники, торговцы, учителя, журналисты.

Билет стоил двенадцать динаров. Я протянул купюру, получил сдачу и билет с надпечаткой: «Белград-Сараево, 6 мая 1914 года, отправление 7:00».

У входа на платформу стоял жандарм, проверявший документы. Молодой, с усами, напоминающими щеточку. Он взял мой билет, бросил беглый взгляд на паспорт.

— Русский? — спросил он по-сербски с заметным акцентом. Серб, служащий в австрийской жандармерии. Таких здесь немало, служба позволяет получать неплохое жалование.

— Да, — ответил я спокойно. — Корреспондент из Петербурга.

— Зачем в Сараево?

— Статья о Боснии. Достопримечательности, культура, жизнь под австрийской администрацией.

Жандарм смерил меня подозрительным взглядом, но вернул документы. Пропустил на платформу.

Я нашел свой вагон, второй класс, четвертый от паровоза. Поднялся по железным ступенькам, прошел по узкому коридору мимо купе.

Мое место было в третьем купе, у окна. В купе уже сидели двое, пожилая женщина в черном платке и мужчина лет сорока в добротном сером костюме, с портфелем на коленях. Торговец или мелкий чиновник.

Я поздоровался, убрал портфель на верхнюю полку, сел у окна напротив женщины.

Она молчала, глядя в окно. Лицо усталое, морщинистое, в глазах тихая скорбь. Возможно, ехала к родственникам в Боснию.

Торговец кивнул мне, открыл газету «Политика». Заголовок на первой полосе: «Австрийские власти усиливают репрессии в Сараево после убийства гауптмана Шульца».

— Неспокойно на Балканах, — заметил торговец, не поднимая глаз от газеты. — То одно, то другое. Убийства, аресты. Скоро совсем взорвется.

Я промолчал. В поездах не стоит вступать в политические дискуссии. Любой попутчик может оказаться осведомителем.

Паровоз дал протяжный гудок. Вагон дернулся, медленно тронулся. За окном поплыли перроны, здания вокзала, крыши Белграда.

Мы выехали из города. Пошли сербские поля, холмы, редкие деревни. Солнце поднималось выше, лучи били в окно, заставляя щуриться.

Торговец читал газету. Женщина дремала, покачиваясь в такт движению поезда. Я смотрел в окно, но видел не пейзаж, а карту Боснии перед глазами.

Поезд набирал скорость, стуча колесами по рельсам. Монотонный, убаюкивающий ритм. Я закрыл глаза, но не спал. Просто ждал.

Когда открыл глаза, пейзаж за окном сменился. Сербские равнины сменились холмами, холмы становились выше, вдали проступали горные хребты. Июнь одел землю в яркую зелень, солнце поднималось выше, обещая жару к полудню.

Торговец напротив развернул газету «Политика» и углубился в чтение. Пожилая женщина дремала, покачиваясь в такт движению состава. Я смотрел в окно, не фокусируясь на деталях пейзажа.

Через полчаса поезд начал замедляться. За окном показались строения станции. Табличка на платформе, «Добој» первая остановка в Боснии.

— Уже Босния, — заметил торговец, откладывая газету. — Быстро едем.

Поезд остановился. На платформе сновали носильщики, торговцы с лотками предлагали воду, фрукты, горячие пирожки. Австрийские жандармы патрулировали перрон парами.

В наше купе никто не заходил. Через десять минут поезд снова тронулся.

Торговец достал из портфеля бутерброды, завернутые в бумагу, предложил мне.

— Не откажетесь? Жена готовила, всегда кладет слишком много. Один не осилю.

— Благодарю.

Я взял бутерброд. Хлеб свежий, ветчина нарезана толстыми ломтями. Ел медленно, методично.

Торговец жевал, запивая вином из фляги, потом заговорил:

— Вы в Сараево впервые?

— Впервые.

— Красивый город. Восток и Запад вместе. Мечети рядом с католическими церквями. Турецкие кварталы и австрийские проспекты. Но напряженно там сейчас. После того убийства.

— Какого убийства?

— Гауптмана Шульца. Австрийский офицер. Его застрелил серб, Чабринович. Говорят, террорист из «Младой Босны». Австрийцы арестовали его брата, Неделько. Теперь держат в тюрьме. — Торговец покачал головой. — Плохое дело. Убийства порождают убийства. Сейчас австрийцы схватят десятерых сербов, завтра сербы убьют еще одного австрийца. Так до войны недалеко.

— Вы думаете, будет война?

— Не знаю. — Он отпил из фляги. — Но в Сараево жандармов вдвое больше, чем месяц назад. Проверяют всех подряд. Каждого серба подозревают в терроризме. Вам, русскому, будет проще. Русских австрийцы побаиваются. Не хотят портить отношения с Петербургом. Но все равно будьте осторожны.

Я кивнул.

Торговец убрал остатки еды обратно в портфель, снова развернул газету. Я продолжал смотреть в окно.

Поезд шел дальше. Станции мелькали одна за другой: Маглай, Зеница, небольшие городки с австрийскими флагами над административными зданиями. Везде жандармы, везде напряженные лица местных жителей.

Женщина напротив проснулась, перекрестилась, посмотрела в окно. Губы шевелились беззвучно, читала молитву. Лицо печальное, глаза красные. Возможно, едет к кому-то из родных. Возможно, хоронить.

Я не спрашивал.

После полудня поезд замедлился снова. На этот раз остановка длиннее. Станция Високо. Австрийские пограничники поднялись в вагоны.

Торговец вздохнул:

— Опять проверка. Третья за день. Совсем озверели.

Дверь купе открылась. Вошел жандарм, молодой, с аккуратными усиками, взгляд бдительный, но без злобы.

— Документы, господа, — сказал он по-немецки.

Торговец первым протянул паспорт. Жандарм проверил, кивнул, вернул.

Женщина дала свой паспорт дрожащими руками. Жандарм открыл, прочитал, взглянул на нее.

— Еде́те в Сараево к сыну? — спросил он мягче, по-сербски.

— Да, господин жандарм. Навестить.

— Понятно. Проезжайте.

Он вернул ей документ, повернулся ко мне.

Я протянул паспорт и журналистское удостоверение. Жандарм взял, открыл паспорт, посмотрел на фотографию, потом на меня.

— Русский корреспондент?

— Да.

— Цель визита в Сараево?

— Статья о Боснии. Культура, архитектура, повседневная жизнь.

Он перелистнул паспорт, проверил печати, изучил удостоверение. Потом вернул.

— Хорошо. Приятного путешествия.

Все. Никаких дополнительных вопросов, никакой подозрительности. Проверка заняла меньше минуты.

Жандарм вышел из купе, дверь закрылась. Поезд тронулся.

Торговец усмехнулся:

— Видите? Вам повезло. Русский паспорт творит чудеса. Меня проверяют пять минут каждый раз.

Я промолчал. Действительно странно. Ожидал большего подозрения, более тщательной проверки.

После убийства австрийского офицера контроль должен был ужесточиться. Но жандарм даже не спросил, где остановлюсь, с кем планирую встречаться.

Слишком легко.

Торговец снова углубился в газету. Женщина опять задремала. Я продолжал смотреть в окно, но мысли ушли далеко.

Либо мне действительно повезло. Либо австрийцы не считают русского журналиста угрозой. Либо они уже знают о моем прибытии и решили не препятствовать. Последний вариант самый тревожный.

Но размышления бесполезны без фактов. Нужно ждать.

Поезд шел через горы. Тоннели сменялись мостами над ущельями, склоны покрыты густым лесом. Красивый край. Суровый, но красивый.

Через два часа показалась долина. Широкая, зеленая, с рекой Миляцкой, петляющей серебряной лентой. За рекой город. Белые минареты поднимались к небу, красные черепичные крыши теснились на холмах, австрийские здания в имперском стиле выделялись строгими фасадами.

Сараево.

Торговец отложил газету, посмотрел в окно, кивнул удовлетворенно:

— Вот и приехали. Два часа дня. Точно по расписанию.

Поезд замедлился, подходя к вокзалу. Платформа заполнена людьми, носильщиками, торговцами. Австрийские флаги развевались над зданием вокзала. Жандармы стояли у выходов.

Состав остановился с протяжным скрипом тормозов. Паровоз выпустил облако белого пара.

Торговец встал, снял чемодан с верхней полки, повернулся ко мне:

— Удачи вам, господин Соколов. И будьте осторожны. Сараево опасный город для тех, кто задает неправильные вопросы.

— Благодарю за совет.

Он кивнул и вышел из купе. Женщина тоже собралась, медленно, с трудом, взяла небольшой узелок, перекрестилась снова и пошла к выходу.

Я остался один. Достал портфель с верхней полки, проверил содержимое. Все на месте. Встал, вышел в коридор, направился к выходу.

На перроне пахло углем, пылью и чем-то восточным, специями, может быть, или благовониями с рынка. Солнце било в глаза. Температура выше, чем в Белграде, воздух суше.

Я прошел мимо жандармов. Они смотрели на пассажиров, но никого не останавливали. Один бросил на меня взгляд, но ничего не сказал.

Вышел из здания вокзала на площадь. Извозчики предлагали услуги, торговцы выкрикивали цены на газеты и воду. Обычная вокзальная суета.

Мне нужно найти гостиницу. Остановиться, оставить вещи, потом идти в тюремную администрацию. Официальный запрос на интервью с Неделько Чабриновичем. По правилам, по закону.

Я подошел к ближайшему извозчику, пожилому боснийцу с седой бородой.

— Порекомендуете гостиницу? Недорогую, но приличную.

— «Европа» на Аппел-Кай, — ответил он по-немецки с сильным акцентом. — Три кроны за ночь. Чисто, хозяин честный.

— Довезете?

— Конечно, господин. Садитесь.

Я сел в дрожки. Извозчик тронул вожжи, лошадь пошла рысью по мощеной улице.

По дороге осматривал город. Узкие улочки Старого города с турецкими лавками и мечетями. Широкие проспекты австрийского квартала с европейскими фасадами. Смешение эпох, культур, религий. Действительно, Восток и Запад вместе.

Но над всем этим висело напряжение. Я чувствовал его в лицах прохожих, в настороженности торговцев, в частых патрулях жандармов.

Город, готовый взорваться.

Извозчик остановился у трехэтажного здания с вывеской «Hotel Europa».

— Вот, господин. Три кроны за ночь. Хороший хозяин, немец, но честный.

Я расплатился, взял портфель, вошел в гостиницу.

Холл небольшой, чистый, пахнет воском и табаком. За конторкой сидел мужчина средних лет в жилете, с круглыми очками на носу.

— Добрый день, — сказал я по-немецки. — Есть свободные комнаты?

— Есть. На второй или третий этаж?

— Второй.

— Три кроны за ночь. Завтрак включен. Сколько ночей?

— Пока одну. Возможно, продлю.

Он записал данные, взял паспорт, переписал информацию в журнал регистрации. Вернул паспорт, протянул ключ с деревянным брелоком.

— Комната двенадцать. Вторая дверь справа по лестнице. Если нужно что-то, обращайтесь.

Я поднялся на второй этаж, нашел комнату. Открыл дверь.

Небольшая комната: кровать, стол, стул, шкаф, умывальник. Окно выходит на улицу. Чисто, просто, достаточно.

Я положил портфель на стол, снял пиджак, повесил на спинку стула. Подошел к окну, посмотрел на улицу. Напротив лавка мясника, дальше кафе, еще дальше жандармский пост.

Сараево. Я здесь. Следующий шаг тюремная администрация.

Проверил часы. Половина третьего. Административные учреждения работают до пяти. Есть время.

Я умылся холодной водой из кувшина, привел себя в порядок. Надел пиджак, взял портфель с документами, вышел из комнаты.

На улице жара усилилась. Солнце прямо над головой, тени короткие. Я спросил у лавочника дорогу до тюремной администрации. Он объяснил, что надо идти пятнадцать минут пешком, через мост, затем налево по набережной.

Я шел не торопясь. Изучал город, запоминал улицы, расположение зданий. Надо всегда знать пути отхода.

Мост через Миляцку узкий, каменный. Река внизу мутная, течет быстро. На другом берегу австрийский квартал. Здания выше, улицы шире, людей меньше.

Тюремная администрация располагалась в массивном сером здании рядом с самой тюрьмой. Высокие стены, решетки на окнах, флаг Австро-Венгрии над входом.

Я вошел внутрь. Коридор длинный, пах сыростью и карболкой. У дежурного стола сидел жандарм, проверял документы посетителей.

Я подошел, достал паспорт и журналистское удостоверение.

— Добрый день. Александр Соколов, корреспондент «Нового времени». Хочу подать запрос на интервью с заключенным Неделько Чабриновичем для статьи о тюремной системе.

Жандарм посмотрел на документы, потом на меня. Взгляд недоверчивый.

— Подождите здесь.

Он встал, ушел в одну из дверей. Я остался стоять в коридоре. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

Наконец жандарм вернулся. С ним шел чиновник, худощавый австриец в темном костюме, с острым лицом и холодными глазами.

— Герр Соколов? — спросил он по-немецки. — Следуйте за мной.

Мы прошли по коридору, поднялись на второй этаж, вошли в кабинет. Просторный, строгий, портрет императора Франца Иосифа на стене.

Чиновник сел за стол, указал мне на стул напротив.

— Я обер-лейтнант Майер, заместитель начальника тюрьмы. Вы хотите интервью с политическим заключенным?

— Да. Для статьи о тюремной системе Боснии. Мои читатели в России интересуются…

— Невозможно, — перебил он холодно. — Политические заключенные, особенно подозреваемые в терроризме, не дают интервью. Это запрещено правилами.

— Я понимаю. Но я готов подать официальный запрос через…

— Через российское консульство? — Майер усмехнулся. — Можете подать. Рассмотрение займет три-четыре недели. Решение скорее всего будет отрицательным.

Я сидел молча. Ожидаемый результат.

Майер внимательно глядел на меня.

— Герр Соколов, вы приехали из Белграда сегодня утром. Поезд прибыл в два часа дня. Вы остановились в гостинице «Европа». — Он говорил медленно, с нажимом. — Мы знаем о вас.

Я мгновенно подобрался. Слежка. Они следили за мной с момента прибытия. Может быть, даже раньше, из Белграда.

— Я законопослушный журналист, — сказал я ровно. — Я прибыл сюда по заданию редакции.

— Возможно. Но Сараево не подходящее место для любопытных журналистов. Особенно сейчас.

Дверь кабинета открылась. Вошел офицер жандармерии , капитан, судя по погонам. Лицо суровое, седые виски, шрам на левой щеке.

— Капитан Браун хочет с вами поговорить, герр Соколов, — сказал Майер. — Несколько вопросов.

Ситуация перешла на новый уровень.

Капитан Браун сел за стол Майера. Майер отступил к стене. Я остался сидеть на стуле.

Браун открыл папку, полистал страницы. Потом посмотрел на меня.

— Александр Дмитриевич Соколов, двадцать три года, корреспондент «Нового времени». Прибыл в Белград две недели назад. Опубликовал статью о славянском единстве. — Он читал монотонно, без эмоций. — За это время встречался с несколькими лицами, интересными для нас.

Он знает. Знает о моих контактах в Белграде.

— Михаил Чирич. Владимир Перич. Елена Стоянович. — Он перечислял имена, глядя в папку. — Все они связаны с организацией «Млада Босна». Все они представляют интерес для австрийской контрразведки.

Он закрыл папку, посмотрел прямо мне в глаза.

— Зачем вам Неделько Чабринович?

— Профессиональный интерес. Резонансное дело. Читатели хотят знать.

— Или вас послали сербские заговорщики. Узнать, где его держат. Что он сказал на допросах. Можно ли его освободить.

— Я журналист, не агент.

— Возможно. — Браун встал. — Но советую вам покинуть Сараево на ближайшем поезде. Завтра утром есть рейс в Белград. Советую воспользоваться им.

— А если я останусь?

— Тогда в следующий раз вы окажетесь не в этом кабинете, а в камере рядом с вашим Чабриновичем.

Прямая угроза, без обиняков.

Я встал.

— Благодарю за откровенность, господин капитан.

— Свободны. Жандарм проводит вас.

Я вышел из кабинета. Жандарм молча повел меня обратно по коридору, вниз по лестнице, к выходу.

На улице я остановился, вдохнул горячий воздух. Солнце клонилось к закату, тени стали длиннее.

Официальный путь закрыт. Меня чуть не арестовали. За мной установлена слежка. Если останусь, арестуют уже всерьез.

Я пошел обратно к гостинице. Медленно, обдумывая ситуацию.

Три дня. Вернуться с пустыми руками нельзя. Чирич решит, что я струсил или предал. Конец легенде. Конец миссии.

Остается одно.

Вытащить Чабриновича из тюрьмы.

Глава 4. План побега

Я сидел в углу кафаны напротив тюрьмы и смотрел в окно, держа перед собой развернутую газету. «Sarajevski list» от вчерашнего числа, статья о визите какого-то австрийского чиновника в Мостар. Не читал. Глаза следили за зданием через улицу.

Сейчас я изменил внешность. Состарился, сгорбился, притворился мелким боснийским торговцем. Даже Артамонов меня не узнал бы.

Тюрьма представляла собой массивное трехэтажное строение из серого камня, потемневшего от времени и дождей. Стены толстые, метр или больше, окна узкие, с толстыми железными решетками. Крыша покрыта черепицей, местами треснувшей, поросшей мхом. Над главным входом висел двуглавый орел Габсбургов, выцветший флаг Австро-Венгрии лениво шевелился на ветру.

Высокая каменная стена окружала внутренний двор, около четырех-пяти аршинов высотой, увенчанная битым стеклом. Главные ворота массивные, дубовые, обитые железом, с небольшой калиткой сбоку. У ворот караульная будка, внутри сидел жандарм в темно-синем мундире, читал что-то, время от времени поднимал голову.

Я отпил кофе. Турецкий, крепкий, с густой гущей на дне маленькой чашки. Хозяин кафаны, старый босниец в феске, стоял за стойкой и вытирал стаканы, косился на меня, но не подходил. Чужак в его заведении третий час сидит и смотрит в окно. Подозрительно. Но пока я платил за кофе и не причинял хлопот, молчал.

Часы на стене показывали четверть седьмого утра. За окном только рассвело, небо посветлело до бледно-серого, облака низкие, обещали дождь.

Улица медленно оживала. Лавочник напротив открыл ставни мясной лавки, вывесил туши на крючки. Две женщины в платках шли мимо с корзинами. Мальчишка гнал стадо коз.

В семь тридцать к воротам тюрьмы подошла группа из пяти жандармов. Утренняя смена. Постучали в калитку, их впустили. Через пять минут вышли другие, ночной караул. Четверо мужчин, усталые, помятые мундиры, один зевал. Разошлись в разные стороны.

Я запомнил их лица. Троих точно не видел раньше. Четвертый показался знакомым, но не уверен.

Я запомнил расположение помещений. Три этажа, восемь окон по фасаду на каждом этаже. Все с решетками. Первый этаж решетки толстые, новые. Второй и третий потоньше, старые, кое-где ржавчина видна даже отсюда.

Боковая стена выходила в узкий переулок между тюрьмой и соседним зданием, складом или мастерской какой-то. Оттуда плохо видно, но я различил еще пять окон на боковом фасаде, только на втором и третьем этажах. Первый этаж глухой, без окон.

Водосточная труба шла вдоль угла здания, от крыши до земли. Чугунная, старая, держалась на скобах, вбитых в стену. Некоторые скобы отошли, труба накренилась. По ней не полезешь, оторвется.

Хозяин подошел, поставил на стол новую чашку кофе.

— Не заказывал, — сказал я по-немецки.

— Угощение, — ответил он на ломаном немецком. — Вы долго сидите.

Я кивнул, сунул ему двадцать геллеров. Он взял, отошел.

Выпил кофе. Горячий, обжег язык.

В половине восьмого из калитки вышел офицер. Обер-лейтенант, по погонам. Высокий, жилистый, около сорока лет, седина на висках. Шел быстро, по-военному, спина прямая. Не оглядывался. Пошел в сторону центра города.

Начальник караула, вероятно. Он мне не нужен.

Я встал, оставил на столе монеты, вышел из кафаны. На улице пахло сыростью, конским навозом, дымом из печных труб. Холодный ветер дул с гор, нес запах снега. Май в Боснии обманчивый, днем жарко, утром и вечером зябко.

Повернул направо, пошел вдоль стены тюрьмы. Стена высокая, гладкая, не перелезешь. Битое стекло наверху острое, порежет руки в кровь. Прошел до угла, свернул в боковой переулок.

Переулок узкий, аршинов шесть в ширину, замощен неровным булыжником. С одной стороны глухая стена тюрьмы, с другой стена склада. Окон в складе нет на этой стороне, только одна дверь, заколоченная досками. Переулок заканчивался тупиком, дальше забор какого-то двора.

Остановился, посмотрел вверх на стену тюрьмы. Пять окон второго этажа выходили сюда. Все с решетками. Одно окно крайнее справа, еще правее угол здания. Решетка на этом окне проржавела сильнее остальных, ржавые потеки шли вниз по камню.

Расстояние от земли до окна около шести аршинов. Стена старая, между камнями щели, кое-где цемент выкрошился. Можно лезть, если осторожно. Но шумно. Камни могут осыпаться.

Я присел, осмотрел основание стены. Земля утоптанная, мусор в углу, пустая бутылка из-под пива, окурки. Кто-то здесь курил недавно. Жандарм, наверное, во время перерыва.

Вернулся на главную улицу, пошел в сторону рынка. Рынок располагался на площади в трех кварталах от тюрьмы. Толпа, шум, торговцы кричали, зазывали покупателей. Запах свежих овощей, рыбы, специй. Я купил яблоко, откусил, жевал медленно, стоял у края рыночной площади и смотрел на тюрьму через головы людей.

Отсюда виден главный вход и часть стены. В десять утра из калитки вышел жандарм, молодой, лет двадцати пяти, худощавый. Форма на нем сидела плохо, мундир большеват, брюки потерты на коленях. Сапоги стоптанные, не начищены. Бедный. Или не следит за собой.

Жандарм достал из кармана пачку дешевых сигарет, закурил. Стоял у стены, смотрел в никуда. Лицо усталое, мешки под глазами. Докурил, бросил окурок, растоптал, вернулся в тюрьму.

Я запомнил его.

В два часа дня караул опять сменился. Пришли новые жандармы, четверо. Старые ушли. Среди новых не было того молодого худощавого.

Значит, он дежурил утром. Может быть, ночью тоже. Или сутки через двое.

Я перешел на другую сторону площади, сел на скамейку у фонтана. Достал газету, раскрыл, делал вид, что читаю. Смотрел на тюрьму поверх страницы.

Вечерело. В восемь часов зажгли уличные фонари, тусклые газовые огни в стеклянных колпаках. Запахло керосином и гарью. Лавки закрывались, торговцы сворачивали товар. Площадь пустела.

В десять вечера караул снова сменился. Пришли трое. Только трое. Ночью караул меньше.

Среди троих был тот молодой худощавый жандарм.

Значит, он дежурит ночью. С десяти вечера до шести утра, вероятно.

Я встал со скамейки, пошел за ним на расстоянии. Он скрылся за калиткой тюрьмы. Я обошел здание вокруг, проверяя. Боковой переулок темный, фонарей там нет. Хорошо.

Вернулся к площади, сел на скамейку снова. Ждал.

В половине двенадцатого калитка открылась, вышел тот самый жандарм. Конец его смены? Нет, слишком рано. Перерыв, наверное.

Он пошел не домой, а в сторону от центра. Я встал, пошел следом. Держался на расстоянии шагов пятьдесят, в тени домов. Он не оглядывался.

Прошли через весь город, минут двадцать пешком. Окраина города, бедный квартал. Дома низкие, кривые, штукатурка облупилась. Собака облаяла нас из-за забора. Где-то плакал ребенок.

Жандарм свернул в узкий проулок, вошел в дверь дешевого кабака. Вывеска над дверью «Kod Jovana», у Йована. Свет в окнах тусклый, слышны голоса внутри, грубые, пьяные.

Я подождал минуту, вошел следом.

Внутри кабак оказался маленький, прокуренный, низкий потолок, закопченный от масляных ламп. Четыре стола, все деревянные, потертые, в пятнах от пролитого вина. За стойкой хозяин, толстый мужик с всклокоченной бородой, вытирал кружки грязной тряпкой. Два посетителя у дальнего стола играли в карты, пили ракию.

Жандарм сидел за столом у окна, один. Снял фуражку, положил на стол. Волосы темные, короткие, влажные от пота. Лицо бледное, впалые щеки.

Я прошел к стойке, заказал ракию. Хозяин налил в граненый стакан мутную жидкость с запахом сливы и спирта. Поставил на стойку, я заплатил, взял стакан, сел за столик рядом с жандармом. Не вплотную, один столик остался между нами.

Жандарм не обратил на меня внимания. Смотрел в окно, хотя там ничего не видно, только темнота и отражение лампы.

Хозяин подошел к нему.

— Что будешь, Милош?

— Налей как обычно, Йован.

— Деньги есть?

— Дам в следующий раз. Запиши в долг.

Хозяин вытер руки о фартук, покачал головой.

— Не могу, Милош. Ты и так должен тридцать крон. Больше не дам.

— Пожалуйста, Йован. Мне нужно. У меня был тяжелый день.

— Всем тяжело. Но я не благотворительное общество.

Милош опустил голову.

— Ты же знаешь, у меня жена болеет. Нужны лекарства. Лекарь говорит, воспаление легких. Без лекарств умрет.

— Жаль твою жену. Но я не могу помочь. Сам еле концы свожу.

Хозяин ушел за стойку. Милош сидел неподвижно, руки на столе, сжаты в кулаки.

Я отпил ракию. Обжигающая, невкусная, но крепкая. Поставил стакан, встал, подошел к столу Милоша. Он поднял глаза, посмотрел на меня. Взгляд пустой, безразличный.

— Можно присесть? — спросил я по-немецки.

Он кивнул. Я сел напротив.

— Слышал разговор, — сказал я. — Не хотел подслушивать, но слышал. Жена больна?

Милош молчал, смотрел на стол.

— Меня зовут Савич. Я торговец тканями. Недавно приехал в Сараево.

Он наконец посмотрел на меня. Глаза темные, усталые.

— Милош Йованович. Жандарм.

— Вижу по форме.

Пауза. Он снова отвел взгляд.

— Тяжело служить? — спросил я.

— Как у всех. Двадцать пять крон в месяц. Работа грязная. Начальство орет. Но это работа.

— Двадцать пять крон мало для семьи.

— Мало. Но других мест нет. Я из деревни. Без образования. Повезло, что взяли в жандармы.

Я достал кисет, предложил табак. Он покачал головой.

— Спасибо. У меня свои есть.

Достал из кармана дешевую махорку, скрутил цигарку, прикурил от лампы на столе. Дым едкий, неприятный.

— Давно болеет жена? — спросил я.

— Месяц. Сначала кашель был. Потом сильный жар. Лекарь сказал, воспаление легких. Нужны лекарства, хорошее питание. А у меня нет денег. Лекарь дорогой. Десять крон за визит. Лекарства еще столько же.

Он затянулся, выдохнул дым.

— Я взял в долг. У Йована, у других. Тридцать крон набрал. Все ушло на лекарства. Теперь должен. А жене не лучше. Нужны новые лекарства. А денег нет.

Голос его был ровный, без эмоций. Просто констатация фактов. Привык к безысходности.

— Я могу помочь, — сказал я.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Помочь? Зачем? Вы меня не знаете.

— У меня была такая же беда. Я вас понимаю как никто другой. Знаю хорошего врача. Могу устроить визит. Бесплатно.

— Я не могу принять милостыню.

— Это не милостыня. Может быть, мы поможем друг другу.

Он прищурился.

— Что вы имеете в виду?

— Встретимся завтра вечером. Поговорим спокойно. Я объясню.

— Где?

— Знаете старую мельницу у реки Миляцка? На южной окраине?

— Знаю.

— Завтра в девять вечера. Приходи один.

Милош колебался. Смотрел на меня долго, изучая лицо. Потом кивнул.

— Приду.

Я встал, оставил на столе серебряную монету, пять крон.

— Для жены. На лекарства.

Он посмотрел на монету, потом на меня.

— Зачем?

— Завтра узнаешь.

Я вышел из кабака. На улице холодно, ветер усилился. Пошел дождь, мелкий, моросящий. Поднял воротник пиджака, пошел к центру города.

Шел медленно, проверяя, нет ли за мной слежки. Оглядывался на поворотах, останавливался у витрин, смотрел в отражения стекла. Никого.

По дороге поменял внешность, снова превратился в Соколова.

Вернулся в свою комнату в гостинице через час. Поднялся по лестнице, открыл дверь ключом. Комната маленькая, кровать, стол, стул, шкаф, умывальник. Окно выходит на улицу. Занавеска задернута.

Я зажег свечу на столе, снял пиджак, повесил на спинку стула. Подошел одошел к окну. Раздвинул занавеску щелью, посмотрел на улицу. Дождь усилился, барабанил по булыжникам. Улица пуста. Один прохожий торопился под зонтом.

Опустил занавеску. Задул свечу. Лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Сон не шел. Слушал дождь за окном, стук капель по стеклу. Думал о завтрашнем дне.

Темнота в комнате густая, только тонкая полоска света от уличного фонаря пробивалась через щель в занавеске.

Дождь лил всю ночь. Под утро я наконец заснул.

К мельнице я пришел за полчаса до назначенного времени. Нужно осмотреть место, убедиться, что никого нет, проверить пути отхода.

Мельница стояла на берегу Миляцки в полумиле от последних домов Сараево. Старая, заброшенная, колесо давно сгнило и рухнуло в реку. От него остались только железные обручи и несколько обломков лопастей, торчащих из воды. Само здание из серого камня, двухэтажное, крыша провалилась с одной стороны, окна без стекол зияли черными дырами. Дверь сорвана с петель, лежит в траве.

Вокруг пустырь, поросший бурьяном и крапивой. Ближайшие деревья в сотне шагов, ивы вдоль реки, листва шумела на ветру. Небо затянуто облаками, луна с трудом пробивалась сквозь них, тонкие полоски света скользили по земле и гасли.

Река текла быстро, вода темная, журчала о камни. Запах сырости, тины, гниющей древесины. Лягушки квакали в осоке.

Я обошел мельницу вокруг. Проверил, нет ли следов недавнего пребывания людей. Трава примята у входа, но судя по всему уже давно. Бродяги ночевали, наверное, или влюбленные прятались.

Зашел внутрь. Пол земляной, утоптанный, в углах мусор, пустые бутылки, тряпье. Пахло плесенью и мышами. Лестница на второй этаж сгнила, ступени провалились. Наверх не подняться.

Вернулся наружу. Нашел плоский камень у стены, сел. Достал из кармана часы, проверил. Двадцать минут девятого. Ждал.

Река шумела неподалеку. Ветер шевелил траву. Где-то вдалеке лаяла собака, потом затихла. Ночь тихая, безлюдная. Хорошее место для встречи. Никто не увидит, не подслушает.

В десять минут девятого услышал шаги. Кто-то шел по тропинке от города. Один человек, шаги неуверенные, останавливался. Я встал, отошел в тень стены мельницы.

Из темноты вышел Милош. Форму снял, был в обычной одежде, темная куртка, брюки, кепка. Остановился в десяти шагах от мельницы, оглядывался.

— Савич? — позвал он негромко. — Вы здесь?

Я вышел из тени.

— Здесь.

Он вздрогнул, резко обернулся. Увидел меня, выдохнул.

— Напугали.

— Извини. Так получилось.

Подошел ближе. Лица его я толком не видел, только силуэт в темноте. Но слышал дыхание, учащенное, нервное.

— Зачем вы меня сюда позвали? — спросил он. — Если начальство узнает, что я встречаюсь с кем-то вне службы... Меня уволят. Или хуже.

— Никто не узнает. Мы одни.

— Что вам нужно?

Я достал из внутреннего кармана пиджака пачку купюр. Протянул руку, чтобы он видел.

Луна вышла из-за облака на секунду, свет скользнул по деньгам.

— Это для твоей жены, — сказал я. — Сто крон. На лекарства, на врача, на все, что нужно.

Милош смотрел на деньги. Не двигался. Руку не протянул.

— Я... Я не могу просто так взять, — сказал он медленно. — Это слишком много. Что вы хотите взамен?

— Информацию.

— Какую информацию?

— Где содержится заключенный Неделько Чабринович. В какой камере. Когда у тебя ночное дежурство.

Тишина. Слышно только шум реки, кваканье лягушек, стоны ветра в ивах.

Милош отступил на шаг.

— Вы... Вы хотите его освободить?

Я не ответил. Подождал.

— Это государственная измена, — сказал Милош, голос его задрожал. — Меня повесят. Мою жену...

— Тебя не тронут, — перебил я. — Обещаю. Никто не узнает. Ты просто скажешь, где камера. Остальное не твое дело.

— Нет. Нет, я не могу. Это... Это уже слишком.

Я достал еще денег. Пачка стала намного толще.

— Двести крон, — сказал я. — Восемь месяцев твоего жалованья. Жена выздоровеет. Ты покроешь все долги. Останется на еду, на одежду, на дрова зимой.

Милош стоял неподвижно. Смотрел на деньги. Лунный свет снова пробился сквозь облака, и я видел его лицо. Бледное, напряженное. Губы сжаты. Руки по швам, кулаки сжаты.

— Моя жена умирает, — сказал он тихо. — Лекарь сказал, без лечения у нее месяц. Может, меньше. Она кашляет кровью. По ночам стонет от боли. Я не сплю, сижу рядом, держу за руку. Ничем не могу помочь. Только смотрю, как она умирает.

Голос его сорвался. Он замолчал, отвернулся.

Я ждал. Не говорил ничего. Дал ему время.

— У меня нет выбора, — сказал он наконец. — Правда? У меня нет выбора.

— Нет, — ответил я. — Выбора нет.

Он повернулся ко мне.

— Что вы хотите знать?

— Где камера Чабриновича. Точное расположение.

— Второй этаж. Вторая камера справа от лестницы, если стоять лицом к окну. Окно выходит в боковой переулок, между тюрьмой и складом.

— Он один в камере?

— Нет. С ним еще двое. Воры. Мелкие преступники.

— Какая смена дежурит ночью?

— Трое. Я, Франц Краус и Иво Петрович.

— Где вы находитесь ночью?

— Караульное помещение на первом этаже, у главного входа. Один из нас каждый час обходит коридоры, проверяет камеры. Остальные в караулке.

— Кто обходит в три часа ночи?

— По графику... По графику я.

— Когда у тебя следующее ночное дежурство?

— Послезавтра. С десяти вечера до шести утра.

Я кивнул. Протянул деньги Милошу.

— Половину сейчас. Вторую половину получишь после.

Он не взял.

— После чего?

— После того, как все закончится.

— Что я должен сделать?

— Ничего. Просто будь в караульном помещении в три часа ночи. Не выходи оттуда час. Что бы ни услышал.

— А если кто-то другой услышит? Краус или Петрович?

— Скажешь, что спал. Устал после обхода.

— А если проверят камеры и обнаружат, что заключенный пропал?

— К тому времени я буду далеко. А ты будешь спать в караулке. Ничего не видел, ничего не слышал.

Милош молчал. Дышал тяжело. Потом протянул руку, взял деньги. Спрятал за пазуху.

— Если меня поймают...

— Не поймают, — сказал я твердо. — Никто не узнает. Ты просто заснул на дежурстве. Такое случается.

— Моя жена...

— Твоя жена выздоровеет. На эти деньги ты наймешь лучшего врача в Сараево. Купишь лекарства, хорошую еду. Она выживет.

Он кивнул. Медленно, словно держал тяжелый груз.

— Хорошо. Я сделаю, как вы сказали.

— Послезавтра. В десять вечера ты заступаешь на дежурство. В три ночи будь в караулке. Не выходи до четырех.

— Понял.

— Иди. И не говори никому. Даже жене.

Милош развернулся, пошел обратно к тропинке. Остановился, обернулся.

— Этот Чабринович... Он террорист? Убийца?

— Не твое дело.

— Я должен знать. Ради кого я предаю империю.

Я подумал секунду.

— Он сербский патриот. Никого не трогал. Его взяли просто по случайности.

— Значит, он невиновен.

— Да. Невиновен.

Милош кивнул.

— Спасибо.

Пошел дальше. Скрылся в темноте. Я слышал его шаги еще минуту, потом они затихли.

Остался один. Сел обратно на камень. Слушал шум реки.

Предаст меня Милош или нет? Придется рискнуть.

Я встал и пошел вдоль берега реки обратно к городу. Не по тропинке, а через заросли, через пустырь. Обходным путем. Проверял, нет ли за мной слежки. Останавливался, прислушивался. Ничего. Только шум ветра и реки.

Никого.

Вышел к городу с другой стороны, через рабочий квартал. Узкие улицы, темные, без фонарей. Прошел быстро, не останавливаясь.

В одном из переулков я снова быстро сменил внешность, стер грим. Затем свернул на знакомую улицу, дошел до гостиницы.

Хозяин сидел за стойкой, дремал над книгой. Поднял голову, когда я вошел.

— Добрый вечер, господин Соколов.

— Добрый вечер.

Поднялся по лестнице, открыл дверь комнаты. Зажег свечу, закрыл дверь на ключ. Задернул занавеску на окне.

Снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел за стол. Достал из шкафа бутылку сливовицы, которую купил вчера. Налил в стакан, выпил залпом. Обжигающая, терпкая. Налил еще.

Завтра день подготовки. Нужно купить веревку, крюк, инструменты. Проверить снаряжение. Осмотреть переулок еще раз, убедиться, что путь свободен. Найти лошадей для побега.

Много работы.

Задул свечу. Разделся, лег на кровать. Натянул одеяло. Холодно. Июнь тут обманчивый, днем жарко, ночью почти мороз.

Утром проснулся рано, в шесть. За окном рассвет, небо посветлело до бледно-серого. Дождь кончился, но облака низкие, тяжелые.

Умылся холодной водой из кувшина. Оделся. Спустился вниз, позавтракал в трактире напротив гостиницы. Кофе, хлеб, сыр, вяленая колбаса. Ел быстро, не задерживаясь.

Вышел на улицу. Быстро проверил хвосты, стряхнул возможных преследователей.

Когда убедился, что все в порядке, пошел к рынку. Купил в скобяной лавке моток пеньковой веревки, двадцать аршинов, толстой, прочной. Заплатил три кроны. Продавец, пожилой серб в фартуке, спросил:

— Для чего веревка?

— Привязать багаж на телегу, — ответил я. — Еду в дорогу.

Он кивнул, завернул веревку в бумагу.

Пошел дальше. В другой лавке купил железный крюк-кошку с тремя зубьями. Для лазанья по стенам, хотя продавец думал, что для подъема грузов. Заплатил две кроны.

У кузнеца на окраине заказал небольшую ломовую лапу, инструмент для выламывания камней и гвоздей. Кузнец, молодой боснийский немец, вытер руки о фартук:

— Когда нужно?

— Сегодня к вечеру.

— Будет готово. Три кроны.

Заплатил вперед.

Вернулся в гостиницу. Поднялся в комнату, спрятал веревку и крюк в шкаф.

Вышел снова и опять превратился в боснийского босяка. Пошел к тюрьме. Обошел вокруг, изучая. Боковой переулок пуст, как вчера. Окно второе справа, решетка проржавела. Стена старая, между камнями щели.

Присмотрелся к окну внимательнее. Решетка держится на четырех болтах, по углам. Два верхних болта сильно проржавели, видны ржавые потеки. Один нижний тоже. Четвертый, левый нижний, держится крепче.

Значит, нужно выломать три болта. Четвертый вылезет сам. Ломовая лапа справится. Если работать тихо и аккуратно.

Отошел от стены, вернулся на улицу. Прошелся вокруг квартала, запоминая. Три выхода из переулка, в сторону реки, в сторону центра, в сторону окраины. Выбрал маршрут отхода, через окраину, там темнее, меньше патрулей.

К вечеру я забрал у кузнеца ломовую лапу. Железная, тяжелая, удобная в руке. Плоский конец для подсовывания под гвозди, изогнутый для рычага.

— Крепкая работа, — сказал кузнец. — Долго послужит.

— Спасибо.

Спрятал лапу в мешок, принесенный с собой. Вернулся в гостиницу.

Вечером сидел в комнате, готовился. Проверил все снаряжение еще раз.

Все готово.

Завтра ночью. Все случится завтра ночью.

Глава 5. Побег

Проснулся я в девять вечера. Спал весь день, готовясь к ночи. Еще успел приготовить лошадей и отправить весточку контактам, которые дали мне Чирич и Артамонов. Они понадобятся потом.

За окном темнота, улица освещена редкими газовыми фонарями. Дождь кончился, но воздух влажный, пахнет сыростью.

Я встал с кровати. Зажег свечу на столе. Оделся в темную одежду: черные брюки, темно-синяя рубашка, старый пиджак без пуговиц. Ничего светлого, ничего, что может выдать в темноте.

Подошел к умывальнику. Зачерпнул ладонью воду, плеснул на лицо. Холодная, освежающая. Вытерся полотенцем.

Открыл шкаф. Достал приготовленное снаряжение. Веревку смотал в тугой сверток, привязал к поясу. Крюк-кошку засунул за пояс сзади, под пиджаком. Ломовую лапу в мешок из грубой ткани, мешок на плечо.

Складной нож в карман брюк. Спички в другой карман. Темный платок для лица в нагрудный карман.

Все готово.

Задул свечу. Открыл дверь, прислушался. В коридоре тихо, слышен храп из соседней комнаты. Хозяин внизу за стойкой, наверное, дремлет над книгой, как обычно.

Спустился по лестнице бесшумно, ступая на носки. Доски скрипнули один раз, я замер, подождал. Никто не вышел, не окликнул.

Внизу хозяин действительно спал, голова на сложенных руках, книга под локтем. Масляная лампа на стойке горела тусклым светом. Я скользнул мимо, вышел на улицу.

Холодно. Ветер с гор, пронизывающий. Поднял воротник пиджака. Пошел темными переулками, избегая главных улиц.

Город спал. Окна темные, изредка мерцал свет в одном-двух домах. Кто-то не спит, читает при свече, или больной стонет. Собака залаяла из-за забора, замолчала.

Прошел мимо кафаны, откуда доносились голоса, пьяный смех. Оттуда свернул в узкий проулок между домами, вышел на окраину.

Здесь темнее. Фонари не горят, дома низкие, покосившиеся. Под ногами грязь, лужи после дождя. Ступал осторожно, обходя лужи. Промочишь сапоги, будет хлюпать, выдаст.

Дошел до реки Миляцка. Вода темная, быстрая, шумела о камни. Пошел вдоль берега на север, к тюрьме. Двадцать минут ходьбы. Никого не встретил.

Подошел к тюрьме с тыловой стороны. Остановился в тени складского здания напротив. Достал часы, поднес к глазам. Луна выглянула из-за облаков на секунду, я разглядел циферблат. Без четверти три.

Время.

Осмотрелся. Улица пуста. Окна тюрьмы темные, кроме одного на первом этаже, караульное помещение, там горит свет. Видно силуэт в окне, кто-то движется. Милош? Или другой жандарм?

Подождал. Силуэт исчез, свет остался.

Нужно отвлечь караул. Дать им повод выйти из тюрьмы, отвлечься хотя бы на пять минут. Этого достаточно.

Я обошел квартал, держась в тени. В двух домах от тюрьмы нашел то, что искал, склад пиломатериалов. Высокий деревянный забор, за ним штабеля досок, бревен.

Калитка на замке, простой висячий замок. Достал нож, вставил лезвие в дужку замка, надавил. Дужка поддалась, замок щелкнул, открылся.

Я вошел во двор. Пахло свежей древесиной, смолой, опилками. Штабеля досок сложены у дальней стены, под навесом. Рядом куча сухих стружек и щепок, готовых вспыхнуть.

Подошел к куче. Достал из кармана спички и бутылку с керосином, купил днем в лавке, сказал, что для лампы. Плеснул керосин на стружки, пропитал их. Резкий запах ударил в нос.

Чиркнул спичкой. Огонек вспыхнул желтый, дрожащий. Бросил в кучу.

Стружки вспыхнули мгновенно. Пламя побежало по куче, яркое, жадное. Огонь полез вверх, языки пламени лизнули нижние доски штабеля.

Я быстро отошел, вышел через калитку. Закрыл за собой, замок повесил обратно, пусть думают, что поджог изнутри, бродяги или поджигатели.

Побежал обратно к тюрьме другой дорогой, через параллельную улицу. За спиной послышался треск огня, он быстро разгорался. Сухое дерево вспыхивает, как порох.

Вернулся к тюрьме, спрятался в тени того же складского здания. Достал часы. Прошла минута с момента поджога.

Еще минута. Огонь разгорелся, я видел отсвет на облаках, красноватое зарево над крышами домов. Дым пополз в небо, темный столб на фоне ночи.

Где-то закричали. Потом еще крики. Квартал проснулся. Заметили огонь.

Окно караульного помещения в тюрьме распахнулось. Жандарм высунулся, посмотрел в сторону зарева.

— Пожар! — крикнул он внутрь. — Там горит что-то!

Голоса изнутри, быстрые, взволнованные. Дверь тюрьмы распахнулась, из калитки выбежали двое жандармов. Побежали в сторону пожара.

Третий остался. Наверное это Милош. Так и договорились, он не вышел из караулки.

Жандармы скрылись за углом. Я услышал колокол пожарной команды, быстрый, тревожный звон. Сейчас сбегутся люди с ведрами, приедет пожарная телега. Суета, шум, паника.

Идеальное прикрытие.

Я быстро перешел улицу, прижимаясь к стенам. Нырнул в боковой переулок. Темнота здесь густая, луна не достает. Стены нависают с обеих сторон, почти смыкаются сверху.

Прошел до середины переулка. Остановился под нужным окном. Второе справа, второй этаж. Решетка чернела на фоне стены.

Поставил мешок на землю. Достал ломовую лапу. Тяжелая, холодная. Сунул за пояс. Размотал веревку, привязал один конец к крюку-кошке. Проверил узел, дернул. Держится крепко.

Посмотрел вверх. Окно в пяти аршинах над землей. Стена старая, камни неровные, между ними щели. Можно лезть.

Подошел вплотную к стене. Нащупал руками выступ, зацепился пальцами. Нога нашла углубление между камнями, уперлась. Я подтянулся, перехватил выше.

Медленно полез, проверяя каждую опору. Камни крошились под пальцами, осыпались мелкой пылью. Замер, прислушался. Внизу тихо.

Поларшина. Аршин. Полтора. Пальцы онемели от напряжения, холод сковал кисти. Дышал ровно, неглубоко, через нос. Не торопился.

Два аршина. Еще аршин. Близко.

Нога соскользнула, я повис на руках. Сердце екнуло. Быстро нащупал новую опору, уперся. Выдохнул.

Еще поларшина. Рука дотянулась до подоконника. Схватился, подтянулся. Ноги нашли опору на широком выступе между камнями. Встал на него, держась за подоконник.

Добрался.

Перевел дыхание. Посмотрел вниз. Темнота, земля далеко. Я отвел взгляд, уставился в стену перед собой.

Решетка на расстоянии вытянутой руки. Протянул правую руку, взялся за железный прут. Холодный, влажный от ночной сырости. Потянул. Решетка не шевельнулась.

Тогда я достал ломовую лапу из-за пояса. Держась левой рукой за подоконник, правой засунул плоский конец лапы между решеткой и каменной рамой окна. Лапа легко вставилась, щель широкая.

Надавил на рукоять вниз, используя рычаг. Железо скрипнуло тихо, металл заскрежетал о камень. Я остановился, прислушался.

Внутри за окном тишина. Никто не шевелится, не кричит.

Я надавил сильнее. Решетка поддалась чуть-чуть, один болт скрипнул, сдвинулся. Еще рывок, болт вышел с глухим хрустом, камень осыпался.

Замер. Слушал.

Внутри камеры раздалось движение. Шорох, скрип кровати. Кто-то сел, задышал громче.

Потом голос, хриплый, сонный:

— Что это?

Я не ответил. Подождал.

— Эй, ты слышал? — тот же голос, теперь громче. — Франц, ты слышал?

Другой голос, более молодой:

— Что?

— Шум. У окна.

— Крыса, наверное.

— Крысы так не шумят.

Пауза. Слышно, как кто-то встал с кровати, босые ноги шлепали по холодному полу. Шаги к окну.

Я висел неподвижно на стене, держась за подоконник и лапу. Не дышал.

За решеткой появилось лицо. Темное, неясное в темноте камеры. Глаза смотрели наружу, не видели меня, я висел ниже, в тени.

— Ничего нет, — сказал голос. — Спи.

Лицо исчезло. Шаги обратно вглубь комнаты, скрип пружин.

Я выдохнул тихо. Подождал еще минуту. Тишина.

Снова вставил лапу в щель, теперь у другого болта. Верхний правый, самый проржавевший. Надавил. Болт вышел почти без сопротивления, тихо, только камень чуть осыпался.

Два болта из четырех.

Третий болт внизу слева. Я потянулся вниз, вставил лапу. Этот сидел крепче. Давил, напрягаясь, железо гнулось в руках. Болт не поддавался.

Я уперся ногой в стену, держась левой рукой за подоконник, правой потянул лапу изо всех сил. Мышцы горели, руки дрожали от напряжения.

Болт сдвинулся с громким скрежетом.

В камере снова движение.

— Опять! — крикнул тот же хриплый голос. — Точно не крыса!

Быстрые шаги к окну. Два человека, судя по звукам.

Я рванул лапу. Болт вылетел, решетка накренилась, провисла на одном последнем болте сверху слева.

В окне появились лица. Двое. Смотрят прямо на меня.

— Там кто-то есть! — кричит один. — Эй! Караул!

Некогда прятаться. Я схватился за решетку обеими руками, дернул на себя изо всех сил. Последний болт не выдержал, вырвался с треском.

Решетка упала мне на грудь, я едва удержался, чтобы не упасть вниз с грохотом. Перехватил, откинул в сторону. Решетка ударилась о стену, зазвенела, соскользнула вниз, грохнулась о землю внизу.

Шум. Громкий шум.

— Караул! — орали внутри. — Побег!

В камере три человека. Двое кричали у окна, размахивали руками. Третий, худой, бледный, стоял у дальней стены. Смотрел на меня. Молчал.

— Чабринович? — спросил я по-сербски.

Худой кивнул.

— Да.

— Быстро. Сюда.

Он шагнул вперед. Двое других заключенных попытались схватить его, но он вырвался, ударил одного локтем в лицо. Тот отшатнулся с криком.

Подбежал к окну. Теперь при лунном свете я ясно видел его лицо. Молодой, лет двадцать пять, худой, болезненный. Глаза лихорадочно горят. Губы сухие, потрескавшиеся.

— Кто ты? — спросил он, цепляясь за подоконник.

— Потом. Лезь.

Он неуклюже полез в окно. Тощий, слабый, движения медленные. Застрял грудью на подоконнике, закашлялся. Кашель сухой, надрывный, с хрипом.

Я схватил его за руку, потянул. Он вывалился из окна наполовину, повис. Я держал его за запястье, не давая упасть.

— Держись за меня!

Перехватил его под мышки, прижал к стене. Он обвил руками мою шею, вцепился.

В камере двое заключенных орали не переставая. Слышу топот ног в коридоре, голоса жандармов, свист.

— Там! Вторая камера! Быстро!

Некогда. Надо спускаться. Сейчас.

Я достал веревку, быстро обмотал вокруг груди Чабриновича, под руками. Завязал узел. Он захлебывался кашлем, но не отпускал меня.

— Держись крепко. Я буду спускаться, ты держись. Если сорвешься, я удержу.

Он кивнул, не в силах говорить.

Я начал спуск. Левой рукой держался за край подоконника, правой придерживал Чабриновича. Нога нащупала выступ в стене, уперлась. Отпустил подоконник, схватился за выступ ниже.

Чабринович повис на мне, руки сжали шею. Тяжелый. Не очень тяжелый, но когда висишь на стене, ощущается каждый пуд.

Еще немного вниз. Нога соскользнула, я качнулся, Чабринович дернулся, начал сползать. Веревка натянулась, врезалась мне в плечо. Я держал его, напрягаясь изо всех сил.

— Найди опору ногой! — прошипел я. — Быстро!

Он пошарил ногой по стене, нашел выступ, уперся. Вес чуть уменьшился.

Мы полезли дальше. Медленно. Руки горели, пальцы онемели, скользили по мокрым камням. Я тяжело дышал, сердце быстро колотилось.

Еще два аршина. Один.

Вверху в окне появилось лицо жандарма. Фуражка, усы, злое лицо.

— Стой! Или стреляю!

Револьвер в руке, направлен вниз.

— Прыгай! — крикнул я Чабриновичу.

Оттолкнулся от стены, мы полетели вниз. Земля ударила в ступни, я упал, перекатился, Чабринович рухнул рядом.

Выстрел. Пуля ударилась в булыжник рядом, со звоном высекла искры.

Я вскочил, потянул Чабриновича за руку. Он поднялся, кашляя безостановочно.

— Бежим!

Второй выстрел. Пуля просвистела мимо, ударилась в стену склада.

Мы побежали из переулка. Чабринович спотыкался, я поддерживал его, волоча за собой. Веревка болталась, путалась в ногах.

Выскочили из переулка на улицу. Темно, но не пусто. Люди бегут в сторону пожара, кричат, суетятся. Никто не обращал на нас внимания.

Свернули направо, в сторону окраины. Бежим вдоль домов, придерживаясь тени.

За спиной крики, свист, топот сапог. Жандармы выбежали из тюрьмы. Колокол снова забил тревогу, громко, отрывисто. Побег обнаружен.

Половина города сбежалась на пожар. Толпа, хаос. Жандармам придется пробираться через толпу.

— Быстрее! — закричал я Чабриновичу.

Он задыхался, кашлял на бегу, на губах выступила кровь. Слабый. Очень слабый. Долго не протянет.

Мы свернули в узкий проулок между домами. Темнота, грязь, вонь помоек. Пробежали насквозь, вышли на другую улицу. Здесь тише, жандармов не слышно. Пока что не слышно.

Остановились на секунду. Чабринович согнулся пополам, кашляет, хватает ртом воздух. Я взял его за плечо, прислушался.

Топот копыт. Лошади. Конный патруль.

— Дальше. Быстро.

Мы побежали дальше. Переулками, дворами, через заборы. Чабринович падает, я поднимаю его. Падает снова, я волоку за собой.

Мы добрались до реки. Миляцка шумит в темноте, вода быстрая, холодная. Вдоль берега заросли ив и кустов.

Нырнули в кусты. Присели, затаились. Дышим тяжело, хрипим.

Чабринович откашливается, сплевывает кровь.

— Не могу больше, — прохрипел он. — Оставь меня.

— Тихо, молчи.

На улице за нашей спиной раздался топот копыт. Лошади проскакали мимо. Жандармы кричали друг другу:

— Видел кого?

— Нет! Поехали к мосту!

Умчались.

Мы сидели в кустах. Ждали. Минуту. Две. Тишина, только шумит река.

Чабринович смотрел на меня в темноте.

— Кто ты? — спросил он снова. — Зачем спас?

— Александр Соколов. Русский.

— Зачем?

— Тебя ждут в Белграде.

Он молчит. Потом кивает.

— «Черная рука»?

— Да.

Он криво усмехнулся.

— Значит, я еще нужен им.

Я не ответил. Встал, выглянул из кустов. Улица пустая. Вдалеке огни, слышны крики, звон колокола. Город проснулся. Пожар отвлек многих.

— Поехали. Лошади за городом, в лесу. Дойдешь?

— Попробую.

Я помог ему встать. Мы пошли вдоль реки, прячась в зарослях. Медленно, осторожно. Он держался за меня, тихо кашлял, стараясь сдержаться.

Прошли с полмили. Город остался позади, огни далеко. Здесь темно, лес подступает к реке. Нашел место, где спрятал лошадей днем. Две лошади привязаны к дереву, жуют траву. Услышали нас, фыркнули.

Я подвел Чабриновича к лошади, помог сесть в седло. Он еле держался в седле, качался, как по ветру.

— Держись за гриву. Крепче.

Сам сел на вторую лошадь. Развязал поводья, тронул пятками бока. Лошадь тронулась шагом. Вторую я вел за поводья.

Мы поехали через лес на юг, к сербской границе. Темно, ветки били по лицу, цеплялись за одежду. Лошади шли медленно, спотыкались о корни.

Чабринович сполз с седла. Я остановился и поймал его. Посадил обратно, привязал веревкой к седлу, чтобы не упал.

— Потерпи. До границы три часа езды.

Поехали дальше.

Выбрались из леса на дорогу. Широкая грунтовая дорога вела на юг. Здесь можно двигаться быстрее, я пустил лошадей рысью.

Чабринович качался в седле, голова опущена. Без сознания или спит.

За спиной, далеко, Сараево. Огни города мерцают в темноте. Красное зарево пожара еще виднелось над крышами. Я слышал далекий звон колоколов. Ищут. Будут искать до утра.

Но мы уже далеко.

Скачем час. Два часа. Небо посветлело на востоке. Впереди горы, темные силуэты на фоне неба.

Граница близко.

Дорога петляла между холмов, поднималась в горы. Воздух холоднее, пахло хвоей и сыростью. Лошади устали, шли медленнее, храпели.

Чабринович тяжело дышал. Жив. Пока жив.

Впереди на дороге появились силуэты. Трое мужчин. Стоят, ждут. Одеты по-крестьянски, темные куртки, шапки. Но стоят как солдаты, напряженно, руки под куртками. Там наверняка оружие.

Я натянул поводья. Лошадь остановилась. Вторая лошадь с Чабриновичем остановилась рядом.

Один из мужчин шагнул вперед. Высокий, широкоплечий, темная борода, шрам через левую щеку. Лет тридцати пяти.

— Стой! — крикнул он по-сербски. — Кто идет?

— Соколов. Александр Соколов. Русский корреспондент. Меня ждут.

Бородатый прищурился, подошел ближе. Изучал меня, потом посмотрел на Чабриновича.

— Это он? Чабринович?

— Да.

— Живой?

— Пока да. Болен. Чахотка. Ему нужен врач.

Бородатый кивнул двум другим. Они подошли, сняли Чабриновича с седла, осторожно, как мешок. Он застонал, не открывая глаз.

— Отнесите в домик, — приказал бородатый. — Уложите, дайте воды. Врача пошлем из ближайшей деревни. Мы переправим его через границу.

Двое понесли Чабриновича в сторону леса. Там виднелась маленькая хижина, охотничий домик или сторожка.

Бородатый повернулся ко мне.

Глава 6. Переход

Бородатый пристально глядел на меня.

— Слезай. Лошадей мы заберем. Ты пойдешь пешком.

Я спешился. Ноги затекли, колени слегка дрожали. Я устоял, держась за седло.

— Куда идти?

— Со мной. До Дрины три мили. Там переправа. Оттуда в Сербию.

— А австрийцы? Граница охраняется?

Бородатый усмехнулся, показал желтые зубы.

— Охраняется. Но не везде. Мы знаем тропы. Идем.

Он взял мою лошадь под уздцы, повел в лес. Я пошел следом. Ноги тяжелые, каждый шаг давался с трудом. Я лазал по стенам, бежал, скакал на лошади. Тело требовало отдыха.

Но надо идти, а не отдыхать.

Мы шли по лесной тропе. По узкой, заросшей, едва видной тропе. Бородатый шел впереди, уверенно, не оглядываясь. Знает каждое дерево, каждый камень.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Войислав. Боец «Черной руки». Майор Танкович послал меня встретить тебя.

— Танкович знает о побеге?

— Знает. Чирич передал ему вчера. Сказал, русский корреспондент попытается вытащить Чабриновича. Если получится, привести к границе. Мы ждали всю ночь.

— А если бы не получилось?

Войислав пожал плечами.

— Тогда мы бы подождали до рассвета и ушли.

Лес густой, сумрачный. Птицы начинали просыпаться, щебетали в ветвях. Где-то далеко прокричал тетерев.

Вышли на опушку. Впереди обрыв, внизу река. Широкая, темная, течет быстро. Дрина. Граница между Боснией и Сербией.

Войислав остановился, показал рукой вниз.

— Вот. Видишь мост?

Я всмотрелся. Вдалеке, в полумиле вниз по течению, виднелся деревянный мост. Узкий, старый. На этой стороне австрийская караульная будка, маленькая, с полосатым шлагбаумом. На той стороне сербский пост.

— Официальная переправа, — сказал Войислав. — Охраняется. Сейчас смена караула, утро, там человек пять австрийцев. Увидят нас, будут стрелять.

— Тогда как?

— Вниз по реке. В полумиле отсюда старая паромная переправа. Паром давно сгнил, но там мелко, брод. Вода по пояс, не больше. Перейдем вброд.

— А австрийские патрули?

— Там не ходят. Место неудобное, скалы, заросли. Мы пользуемся этой переправой два года. Ни разу не поймали.

Мы пошли дальше вдоль обрыва. Я шел следом. Тропа спускалась круто вниз, каменистая, скользкая. Я держался за стволы деревьев, чтобы не упасть.

Спустились к реке. Берег здесь каменистый, валуны, заросли ивняка. Вода шумит, на камнях белая пена.

Войислав остановился.

— Дальше ты переходишь вброд. Там, видишь? — он показал на реку. — Между теми двумя валунами. Там мелко.

Я посмотрел. Два больших валуна торчали из воды, между ними течение слабее, на реке мелкая рябь.

— А ты?

— Я с тобой. Провожу до сербской стороны. Дальше местные проведут до ближайшей деревни. Оттуда сам доберешься до Белграда.

— Сколько до Белграда?

— День пути. На телеге или верхом. Или поездом, если найдешь станцию.

Войислав разулся, снял сапоги, привязал их веревкой к поясу. Я сделал то же самое. Засунул сапоги за пояс, закатал брюки до колен.

Вошел в воду. Холодная, ледяная, обжигает ступни. Дно каменистое, острые камни режут ноги. Я шел медленно, ощупывая дно.

Войислав шел рядом, уверенно, привычно.

Вода поднялась до щиколоток. До колен. До бедер. Течение сильное, пыталось утянуть вниз по реке, толкало в бока и спину. Я балансировал, расставив руки.

Войислав протянул руку.

— Держись. Здесь сильно тянет.

Я взялся за его руку. Вода до пояса, холод пронизывает до костей. Ноги онемели.

Еще десять шагов. Вода отступила до колен. До щиколоток.

Вышли на другой берег. Сербия. Босые ноги на чужой земле. Свободной земле.

Я упал на колено, тяжело дыша. Вода стекала с одежды, брюки промокли насквозь.

Войислав достал сапоги, обулся. Я сделал то же самое. Мокрые ноги скользили в сухих сапогах, неприятно, но уже теплее.

— Отдышись. Потом идем.

Я посидел минуту. Смотрел на противоположный берег. Австрийская Босния. Сараево далеко.

Я сделал это. Вытащил Чабриновича. Доказал преданность «Черной руке».

Но что-то гложило изнутри.

Ах да, точно. Милош. Жандарм, который предал империю за деньги. Ради больной жены. Я использовал его. Сделал предателем. Он теперь будет жить с этим всю жизнь. Или его раскроют, повесят.

Цена одной жизни - душа другого человека.

— Вставай, — сказал Войислав. — Идем дальше.

Мы пошли вдоль берега, вверх по течению. Тропа здесь шире, протоптанная. Через полмили вышли к деревне. Маленькая, домов двадцать, на склоне холма. Куры бегали по дороге, у сарая привязана коза.

У первого дома нас встретил старик в овчинном тулупе. Борода седая, лицо морщинистое, загорелое.

— Кого привел, Войислав?

— Русского. Корреспондент. Нужно отправить в Белград. Есть телега?

— Есть. Но до Белграда далеко. До Лозницы довезу, там железная дорога. Оттуда поездом.

— Подойдет. Сколько?

— Десять динаров.

Я полез в карман, достал кошелек. Мокрый, но деньги целые. Отсчитал десять динаров, протянул старику. Он взял, спрятал в тулуп.

— Телега будет готова через полчаса. Отдохни пока, поешь.

Провел нас в дом. Внутри тепло, горела печь, пахло дымом и хлебом. Старуха у печи жарила лепешки на сковороде. Посмотрела на нас, кивнула.

Войислав сел за стол. Я сел напротив. Старуха принесла две миски с горячей кашей, кажется, ячменной. Дала черного хлеба, кусок сала.

Ел жадно, не жуя. Только сейчас понял насколько я проголодался. Каша горячая, обжигала рот, но вкусная. Хлеб грубый, но сытный.

Войислав ел молча. Потом откинулся на спинку скамьи, достал кисет, скрутил цигарку. Прикурил от свечи на столе.

— Ты хорошо сработал, — сказал он, выпуская дым. — Не каждый решится на такое. Вломиться в австрийскую тюрьму, вытащить заключенного. Это безумие.

— Безумие, — согласился я.

— Но сработало. Чабринович жив. «Черная рука» довольна. Теперь ты свой.

Я допил воду из кружки. Вытер рот рукавом.

— Мне нужно в Белград. К Чиричу.

— Успеешь еще. Но сначала подумай о легенде.

— Какой легенде?

— Ты русский корреспондент. Легально въехал в Австро-Венгрию. Приехал в Сараево. Потом исчез. Теперь ты в Сербии. Как объяснишь это?

Я задумался. Войислав прав. Австрийцы знают, что Александр Соколов въехал в Боснию. Есть штамп в паспорте, есть записи на границе. Но официального выезда нет. Но теперь я в Сербии.

Если вернусь в Австро-Венгрию когда-нибудь, легально, меня арестуют. Спросят: где вы были? Как пересекли границу?

Думаю, для Редигера это небольшая проблема. Но я обычный журналист. Поэтому мне нужна помощь от «Черной руки».

— Что ты посоветуешь? — спросил я Войислава.

Он затянулся цигаркой, подумал.

— Два варианта. Первый, ты больше никогда не возвращаешься в Австро-Венгрию. Паспорт Соколова сжигаешь, берешь новый. Другое имя, другая легенда. Работаешь под новым прикрытием.

— А второй?

— Второй, это легенда похищения. Ты скажешь, что тебя похитили сербские террористы. Ночью в Сараево. Ограбили, избили, перевезли через границу силой. Держали в плену несколько дней. Потом отпустили, когда поняли, что ты не австрийский шпион, а действительно русский журналист.

Я слушал. Обдумывал. На первый взгляд бред, но есть кое-какие рациональные зернышки.

— Убедительно?

— Достаточно. Австрийцы поверят. Они знают, что «Черная рука» действует в Боснии. Похищения часто случаются. Ты вернешься в Австро-Венгрию через официальную границу, из Сербии. Скажешь, что тебя отпустили где-то в горах, ты добрался до ближайшей деревни, оттуда до Белграда. В Белграде обратился в русское консульство. Там оформили временный документ взамен украденного паспорта. И ты вернулся в Боснию, чтобы забрать вещи из гостиницы.

— А побег Чабриновича? Они свяжут меня с ним?

— Нет. Побег был ночью, когда тебя уже не было в Сараево. Ты пропал за день до побега. Значит, не мог быть там замешанным. Временная линия не совпадает.

Я медленно кивнул. Логично. Но есть риск.

— Милош. Жандарм. Он может сказать обо мне.

— Откуда австрийцы узнают про Милоша? Он не признается. Если признается, его повесят. Он будет молчать. Скажет, что заснул на дежурстве, ничего не слышал.

— А если его начнут подозревать? Если поймут, что кто-то помогал изнутри?

— Тогда ему лучше сбежать. Дать ему деньги на побег, пусть уезжает с женой. В Сербию, в Россию, куда угодно. Ты же обещал ему вторую половину денег?

Обещал. Сто крон. Половину уже дал, половину должен.

— Как я их передам? Я не могу вернуться в Сараево.

— Мы передадим. «Черная рука» имеет людей в Сараево. Я пошлю кого-нибудь. Передадут деньги Милошу, скажут, что от русского. Скажут, что лучше ему уехать из Боснии, пока не поздно.

Я подумал. Это правильно. Милош помог освободить Чабриновича. Он заслужил вторую половину денег. И предупреждение.

— Хорошо. Я дам деньги. Передайте ему. И скажите, пусть уезжает.

Войислав кивнул.

— Сделаем.

Я достал из внутреннего кармана пиджака кошелек. Мокрый, кожа потемнела от воды. Открыл, отсчитал сто крон. Протянул Войиславу.

— Передайте Милошу Йовановичу. Жандарм тюрьмы Сараево. Он знает, за что.

Войислав взял монеты, спрятал в карман.

— Передадим. А ты отправляйся в Белград. Чирич уже ждет.

Старик из угла комнаты крикнул:

— Телега готова! Поехали!

Я встал. Войислав протянул руку. Я пожал ее.

— Спасибо. За помощь.

— Служим одному делу. Свобода. Так ведь?

Я кивнул.

— Так.

Вышел из дома. Телега стояла у ворот, запряженная старой лошадью. Рыжая, худенькая, но крепкая. Старик уже сидел на козлах, держал поводья.

Я залез в кузов, сел на сено. Мокрые брюки прилипли к ногам, неприятно, но деваться некуда.

Телега тронулась. Лошадь пошла рысью по деревенской дороге. Мы выехали из деревни, поехали через поля. Солнце поднялось над горами, осветило долину. Красиво. Зелено. Мирно.

Я закрыл глаза. Покачивание телеги убаюкивало. Я устал. Очень устал.

Заснул под стук колес по камням.

Проснулся от резкого толчка. Телега остановилась. Я открыл глаза. Вокруг станция. Небольшая, деревянная платформа, рельсы, семафор. Вывеска: «Лозница».

Старик обернулся.

— Приехали. Здесь поезд до Белграда. Через два часа отправление.

Я слез с телеги. Размял затекшие ноги. Посмотрел на часы. Половина второго дня. Я спал в телеге шесть часов подряд.

— Спасибо, — сказал старику.

Он кивнул, развернул телегу, поехал обратно.

Я пошел к станционному зданию. Маленькое, одноэтажное, касса в углу. Купил билет до Белграда. Десять динаров.

Сел на скамейку на платформе. Ждал поезда. Думал о легенде.

Поезд пришел через два часа. Старый, грязный, третий класс. Залез в вагон, сел у окна. Вагон почти пустой, в дальнем углу сидели только пара крестьян с мешками.

Поезд тронулся. Лязг колес, стук на стыках рельсов. За окном проплывали поля, деревни, леса.

Вскоре я уснул. В Белград мы приехали на закате.

Паровоз выпустил протяжный гудок, эхо покатилось над красными черепичными крышами старого города, растворилось где-то в дымке над Дунаем. Железные колеса застучали медленнее по рельсам, стуки участились, превратились в грохот на стрелках.

За окном мелькали запасные пути, товарные платформы, штабеля досок, крытые вагоны с надписями на немецком и венгерском. Запах угольного дыма и машинного масла ворвался в приоткрытое окно купе вместе с вечерней прохладой.

Напротив меня сидел толстый купец из Ниша, господин Йованович, торговавший кожами.

Всю дорогу от Вршаца он рассказывал о своих делах, жаловался на австрийские таможенные пошлины, предсказывал скорую войну. Я поддерживал разговор ровно настолько, чтобы не показаться нелюдимым, но не настолько, чтобы запомниться.

Вежливый интерес, несколько общих фраз о политике, немного сочувствия к торговым затруднениям купца. Обычный попутчик, каких десятки ездят этим поездом каждую неделю.

— Ну вот и приехали, — Йованович со вздохом поднялся, потянулся, затем стал стаскивать с верхней полки дорожный саквояж, обитый потертой кожей с медными заклепками. — Слава Богу, дома. Устал от этих поездок. Раньше торговля была проще, границы не так строго охранялись. А теперь на каждой станции проверяют, как будто мы контрабандисты.

Я кивнул и поднялся.

Поезд остановился с протяжным скрипом тормозов. Паровоз выпустил последнее облако белого пара, которое поднялось к вечернему небу. По платформе зашагали пассажиры с чемоданами и узлами, носильщики в синих фартуках покрикивали, предлагая свои услуги, жандармы в темных мундирах с винтовками наперевес дежурили у выходов.

Я спустился по железным ступенькам на платформу. Под ногами хрустнул гравий, смешанный с угольной пылью. Воздух теплый, но уже не дневной зной, вечерняя свежесть приходила с Дуная, приносила запах речной воды, водорослей, рыбы.

Вокзал встретил привычной суетой. Продавец газет выкрикивал заголовки.

Женщины в длинных юбках и широкополых шляпах провожали встречали родственников. Извозчики у выхода наперебой предлагали довезти до любой точки города.

Я миновал главное здание вокзала, двухэтажное строение из желтого кирпича с высокими арочными окнами, построенное по венскому образцу, но уже обветшалое, с облупившейся штукатуркой и трещинами в стенах. Над входом висел герб Королевства Сербии, белый двуглавый орел на красном щите, увенчанный золотой короной.

Под ним мраморная доска с надписью золотыми буквами: «Главный железнодорожный вокзал Белграда. Открыт в 1884 году Его Величеством Королем Миланом I». Я прошел мимо билетных касс, мимо зала ожидания первого класса с кожаными диванами и газетами на столиках, мимо буфета, откуда доносился запах крепкого кофе и свежей выпечки. Вышел на привокзальную площадь.

Белград встретил меня вечерним оживлением. По улице Краля Милана, двигался нескончаемый поток экипажей, телег, редких автомобилей.

Извозчичьи пролетки с откинутыми верхами везли господ в котелках и дам с зонтиками. Тяжелые грузовые телеги, запряженные парами лошадей, тащили бочки с вином, мешки с зерном, ящики с товаром.

Один автомобиль, блестящий «Бенц» темно-зеленого цвета, медленно проехал мимо. Водитель в кожаном шлеме и очках сигналил резиновой грушей, разгоняя пешеходов.

По тротуарам шли горожане. Господа в темных костюмах тройка с золотыми цепочками часов, белых крахмальных воротничках и шелковых галстуках.

Дамы в длинных платьях с высокими воротниками, украшенными брошками, в шляпах с широкими полями и вуалями, с маленькими сумочками-ридикюлями в руках.

Я поймал извозчика, тощего старика в засаленной поддевке и войлочной шапке, державшего вожжи одноколки с облезлой рыжей кобылой. Назвал адрес: «Дубровачка, семь».

— Дорчол? — переспросил извозчик хриплым голосом, явно проверял, не ошибся ли я. Дорчол был рабочим кварталом, не самым респектабельным районом. — Далековато будет, господин. Двадцать пара.

Я молча протянул ему монету. Он прикусил ее зубами, проверяя подлинность, кивнул удовлетворенно, спрятал в карман поддевки.

— Садитесь, довезу.

Я забрался в пролетку. Сиденье жесткое обитое потрескавшейся кожей, из которой кое-где торчала конская шерсть. Извозчик цокнул языком, дернул вожжи, и кобыла нехотя тронулась с места. Колеса застучали по булыжной мостовой, экипаж закачался на рессорах.

Мы двинулись по улице Краля Милана в сторону центра. По обеим сторонам тянулись трех-четырехэтажные дома в стиле эклектики.

Смесь неоклассицизма и балканского барокко. Фасады выкрашены в желтые, бежевые, бледно-розовые тона, украшены лепниной, карнизами, балконами с ажурными коваными решетками.

Первые этажи занимали магазины и кафаны. Витрины освещались керосиновыми лампами и редкими электрическими лампочками. Вывески на сербском и французском: «Мода и галантерея», «Книжная лавка Йовановича», «Ресторан «Сербская корона», «Табак и сигары».

Улица оживала вечером. Кафаны открывали двери, оттуда доносилась музыка, гусле, скрипка. Запахи жареного мяса, лука, паприки смешивались с ароматом свежеиспеченного хлеба из пекарен.

Мы свернули на одну из боковых улочек, ведущих к Дунаю. Здесь архитектура менялась.

Старые турецкие дома со вторыми этажами, нависающими над узкими улицами, с деревянными решетками на окнах, покрытыми резьбой. Мостовая здесь хуже, булыжники разъехались, кое-где зияли выбоины, заполненные грязью после недавнего дождя. Пролетка подпрыгивала на неровностях, я держался за край сиденья.

Дорчол был старым районом, рабочим кварталом на берегу Дуная. Улицы узкие, дома лепятся друг к другу, белье сушится на веревках между окнами через улицу. Пахло рыбой, речной сыростью, дымом из кузниц, кожей из сапожных мастерских, навозом от лошадей, тащивших телеги на рынок.

Река текла где-то внизу, за домами, за старыми крепостными стенами, отделяя Сербию от Австро-Венгрии.

— Приехали, — объявил извозчик, останавливая пролетку перед узким трехэтажным домом. — Дубровачка, семь.

Я слез с пролетки, извозчик тронул вожжи и уехал. Я остался один на пустынной улице.

Поднялся по ступенькам к двери, толкнул. Она скрипнула, открылась. Вошел в узкий темный коридор. На первом этаже слева дверь квартиры, из-под нее пробивалась полоска света, слышались голоса, там ужинала семья.

Я поднялся на второй этаж, достал из кармана ключ, тяжелый железный ключ с витой бородкой. Вставил в замок, повернул. Замок щелкнул, дверь открылась.

Квартира встретила меня темнотой и спертым воздухом. Я вошел, закрыл дверь за собой, повернул ключ, запирая изнутри. Постоял в темноте, прислушиваясь. Тишина. Только слабый скрип половиц под ногами, тиканье часов на каминной полке в комнате.

Нащупал на стене спички, чиркнул. Вспыхнул огонек, я зажег керосиновую лампу на столике у входа. Теплый желтый свет разлился по коридору.

Жилье, снятое Артамоновым для агента, работающего под прикрытием небогатого журналиста. Ничего лишнего, ничего, что привлекло бы внимание. Обычная квартира обычного человека, живущего на скромное жалованье.

Прошел в комнату, нащупал на стене спички, чиркнул. Вторая лампа вспыхнула, осветив пространство ровным мягким светом.

И тут я увидел.

На столе у окна, там, где я оставлял чистые листы бумаги и блокнот для записей, стояла бутылка. Темное стекло, золотистая этикетка, изящные французские буквы: «Hennessy V.S.O.P.» Коньяк. Дорогой, настоящий французский коньяк, какой пьют в офицерских клубах и аристократических салонах.

Рядом с бутылкой два хрустальных бокала. Чистые, отполированные до блеска, переливающиеся в свете керосиновой лампы.

Я замер, прислушиваясь.

Никого.

Но кто-то был здесь. Совсем недавно.

Я медленно обошел комнату, держась наготове. Проверил за шкафом, заглянул под кровать, распахнул дверь в кладовку. Пусто. Окно закрыто изнутри, ставни заперты на крючок. Дверь заперта, когда я вошел.

Как они проникли?

Вернулся к столу. Рядом с бокалами лежал конверт из плотной кремовой бумаги, дорогой, с водяными знаками. Не запечатан, просто заложен треугольником. Я взял его двумя пальцами, развернул.

Внутри визитная карточка. Белая, с тисненым золотым орнаментом по краям. Текст на немецком языке, отпечатанный изящным готическим шрифтом:

«Major August von Urbach

Militärattaché

Zu Ihren Diensten»

Майор Август фон Урбах. Военный атташе. К вашим услугам.

Под печатным текстом приписка от руки. Почерк изящный, уверенный, с характерными немецкими росчерками:

«Für einen würdigen Gegner»

Для достойного противника.

Ниже, по-русски, тем же изящным почерком:

«Когда поймете, что проиграли, приходите. Поговорим как цивилизованные люди. Коньяк превосходный, французский, надеюсь, вы ценитель.

P.S. Передайте привет подполковнику Артамонову. Давно не виделись»

Подпись: просто инициал «У» с витиеватым росчерком.

Глава 7. Встреча

Я стоял неподвижно, держа визитку в руках. Сердце стучало ровно, размеренно, мои навыки не давали телу выдать эмоции. Даже сейчас, когда я в одиночестве. Но внутри все сжалось.

Урбах.

Он или его люди были здесь. В моей квартире. Прошел через запертую дверь, оставил послание и ушел, не оставив следов. Показал, что может проникнуть куда угодно, когда захочет.

Показал, что я открытая книга.

Я медленно опустил визитку на стол рядом с бутылкой. Посмотрел на коньяк, на бокалы, на изящную надпись.

Взял бутылку, повертел в руках. Тяжелая, полная, печать не сорвана. Настоящий французский коньяк, который стоит больше, чем я плачу за эту квартиру за месяц.

Послание было ясным. Урбах не просто знал обо мне. Он наблюдал, оценивал, изучал. И решил, что я достаточно интересен, чтобы с ним играть.

Он мог арестовать меня сегодня. Мог подстроить «несчастный случай» по дороге с вокзала. Мог передать информацию сербской полиции, и меня выслали бы из страны как нежелательное лицо.

Но он этого не сделал.

Потому что хотел большего.

Я поставил бутылку обратно на стол. Взял визитку, поднес к пламени лампы. Бумага вспыхнула, сгорела за несколько секунд, я бросил пепел в пустой таз на умывальнике.

Но послание осталось.

Я подошел к окну, осторожно отодвинул занавеску, посмотрел на темную улицу. Фонарь освещал мостовую, отбрасывая круг желтого света на булыжники. Никого. Только кошка перебежала дорогу, скользнув серой тенью вдоль стены.

Я отпустил занавеску. Снял пиджак, повесил на спинку стула. Лег спать и заснул быстро, без сновидений.

Проснулся от церковных колоколов. Звон разливался над Дорчолом, медленный, торжественный, призывающий верующих на утреннюю службу.

Я открыл глаза, посмотрел на часы на каминной полке. Половина седьмого. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях, расчерчивая пол золотыми полосами.

Встал, прошел к умывальнику. Плеснул холодной водой в лицо, вытерся грубым полотенцем.

Надел чистую белую рубашку, застегнул манжеты на запонки, простые, серебряные, без вензелей. Темный жилет, галстук в тонкую полоску, темно-синий костюм. Вычистил ботинки до блеска тряпкой с ваксой. Причесался перед зеркалом, пригладил волосы.

Александр Дмитриевич Соколов, журналист «Нового времени». Респектабельный, но не богатый. Образованный, но не аристократ. Человек, который мог появиться в любом обществе, не вызывая подозрений.

На кухне поставил турку с водой на керосиновую плиту. Пока вода закипала, отрезал ломоть черного хлеба, намазал тонким слоем масла из глиняной крынки.

Сварил крепкий кофе, разлил в чашку, добавил два куска сахара. Позавтракал стоя у окна, глядя на просыпающийся Дорчол.

Улица Дубровачка оживала. Женщины с ведрами шли к колодцу. Торговец молоком ехал на телеге, выкрикивая свой товар.

Мальчишки гнали стадо коз к выгону за городом. Из соседнего дома вышел мужчина в рабочей блузе и кепке, закурил трубку, зашагал в сторону табачной фабрики.

Обычное утро. Мирное утро.

Допил кофе, вымыл чашку, убрал на полку. Проверил браунинг, полный магазин, патрон в патроннике, предохранитель. Засунул в кобуру под мышкой, надел пиджак. Оружие не выделялось.

В карман положил блокнот и карандаш, журналист должен делать заметки. В другой карман кошелек с небольшой суммой, несколько динаров и австрийских крон.

Крупные деньги остались в тайнике под половицей. Коньяк пока оставил на столе. Я еще не решил вылить или выпить его.

Запер квартиру, спустился по скрипучей лестнице на улицу.

Утренний Белград встретил запахом свежеиспеченного хлеба и конского навоза. Солнце поднималось над крышами, окрашивая желтые и розовые фасады домов в теплые золотистые тона.

Извозчики выезжали на главные улицы, хлопая кнутами над лошадиными крупами. Трамвай прогромыхал по рельсам на соседней улице, выпуская искры из-под пантографа.

Я шел неторопливо, останавливаясь у витрин, разглядывая вывески, будто прогуливаясь без определенной цели. Маршрут продуман заранее. Петлял по переулкам, делал круги, возвращался назад, проверяя, нет ли слежки.

У табачной лавки на углу улицы Краля Петра остановился, купил пачку сигарет «Herzegovina Flor». Лавочник, пожилой серб с седыми усами, завернул сигареты в тонкую бумагу, взял монету, кивнул. Я сделал вид что прикуриваю прямо у лавки, зажег спичку, разглядывая улицу в отражении витрины.

Никого подозрительного. Прохожие спешили по своим делам, не обращая на меня внимания.

Дошел до площади Теразие. Здесь центр города, широкие бульвары, многоэтажные здания в австрийском стиле, памятник князю Михаилу на коне в центре площади.

Вокруг монумента разбит небольшой сквер с чахлыми деревьями и скамейками. Газетчик выкрикивал заголовки: «Австрия усиливает войска на границе! Сербия готова к обороне!»

Я купил газету «Политика», свернул, сунул под мышку. Прошел через сквер, вышел на улицу Краля Милана.

Здесь начинались богатые кварталы, трех- и четырехэтажные особняки с лепниной, балконами, коваными решетками. Первые этажи занимали дорогие магазины, кафе с мраморными столиками и официантами во фраках.

Я свернул в боковой переулок. Здесь тише, меньше людей. Старые дома турецкого периода, узкие улочки, мощеные неровным булыжником. Запах речной сырости усиливался, Дунай близко.

Чирич сейчас в старом квартале у реки. Двухэтажный дом с белой штукатуркой, деревянными ставнями на окнах, тяжелой двустворчатой дверью. Над дверью номер, выцветший от времени.

Я огляделся. Улица пустая. Старуха в черном платке несла корзину с овощами, скрылась за углом. Двое мужчин стояли у кузницы через дорогу, курили, разговаривали о чем-то своем.

Подошел к двери, постучал три раза, пауза, два раза. Условный сигнал.

За дверью послышались шаги. Тяжелые, медленные. Дверь приоткрылась, показалось лицо Чирича.

Широкое лицо с густой черной бородой, карие глаза смотрели настороженно. Узнал меня, лицо расплылось в улыбке.

— Александр! — Чирич распахнул дверь, шагнул вперед, обнял меня по-братски, похлопал по плечам. — Ты вернулся! Слава Богу, цел и невредим!

Он говорил по-русски с заметным сербским акцентом, раскатисто произнося «р», растягивая гласные. Голос низкий, глубокий, голос человека, привыкшего командовать.

— Вернулся, — ответил я, отстраняясь от объятий. — Как и обещал.

— Заходи, заходи! — Чирич взял меня за локоть, потянул внутрь. — Все уже собрались, ждут тебя. Хотят услышать, как ты вытащил Неделько из лап австрийцев.

Я переступил порог. Чирич закрыл дверь за мной, повернул тяжелый ключ в замке.

Коридор узкий, темный, пахнущий табачным дымом и кофе. Стены голые, побелка пожелтела от времени. Под ногами скрипели половицы.

Чирич провел меня через коридор в комнату в глубине квартиры. Комната небольшая, окна завешены плотными занавесками, свет проникал только через щели.

Посреди комнаты массивный дубовый стол, покрытый пятнами от вина и ожогами от сигарет. Вокруг стола несколько стульев с облезлой обивкой.

У стены старый комод с выдвижными ящиками. На стене портрет короля Петра I в военном мундире и большая карта Балкан с отмеченными границами Сербии, Боснии, Герцеговины.

За столом сидели четверо мужчин. Все обернулись, глядя на меня.

Первый, справа от входа, Владимир, которого я видел на прошлой встрече. Худощавый юноша лет двадцати с лишним, темные волосы взъерошены, глаза горят фанатичным огнем. На нем потертый студенческий пиджак, расстегнутая рубашка без галстука. Он встал, протянул руку.

— Александр Дмитриевич! Ты герой! Вытащил нашего брата из австрийского ада!

Я пожал его руку. Ладонь сухая, горячая, рукопожатие крепкое.

Второй, слева, Петар, тоже знакомый. Среднего роста, темные волосы, печальные глаза. Одет скромно, темная рубашка, жилет. Он кивнул молча, не вставая, но в глазах читалась благодарность.

Третий, напротив двери, Милош, самый старший из студентов. Невысокий, плотного телосложения, умное настороженное лицо. Светлые глаза изучали меня внимательно, оценивающе. Он не улыбался. Просто смотрел.

И четвертый.

Мужчина лет сорока, сидевший во главе стола. Крепкого сложения, широкие плечи, мощная грудь под темным пиджаком. Густая черная борода с проседью, короткие темные волосы.

Лицо загорелое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз. Карие глаза смотрели спокойно, но с такой силой, что казалось, этот человек видит насквозь любую ложь.

На столе перед ним лежал револьвер. Просто лежал, рукоятью к нему, стволом в сторону. Не угроза, просто демонстрация того, что правила здесь устанавливает он.

Майор Войислав Танкович. Второй человек в «Черной руке» после полковника Дмитриевича. Организатор, боевой командир, человек, который превратил студенческие мечты в реальные теракты.

Он не встал. Продолжал сидеть, положив руки на стол, пальцы переплетены. Изучал меня долгим, внимательным взглядом. Никакой улыбки.

— Значит, ты тот самый русский, — сказал он наконец. Голос низкий, хрипловатый, с командными нотками. Говорил по-русски почти без акцента, только легкое раскатистое «р» выдавало серба. — Александр Соколов. Корреспондент из Петербурга.

— Да, — ответил я спокойно, встречая его взгляд. — Из Петербурга.

— Чирич рассказывал о тебе. Говорил, что ты рискнул жизнью, чтобы спасти Неделько Чабриновича из австрийской тюрьмы. — Танкович наклонил голову, не сводя глаз. — Большой риск для журналиста. Почему ты это сделал?

Вопрос прямой. Первая проверка.

— Потому что не могу стоять в стороне, когда душат свободный народ, — ответил я ровно. — Я журналист, но я не бездушный. У меня есть совесть. Чабринович борец за свободу. Его нельзя оставлять на растерзание австрийским палачам.

— Совесть, — повторил Танкович, и в голосе его прозвучала насмешка. — Многие говорят о совести. Но когда дело доходит до действий, совесть куда-то испаряется.

— Я свои слова доказал делом, — сказал я. — Чабринович свободен. Это факт.

Танкович помолчал. Потом кивнул.

— Расскажи, как было.

Чирич придвинул стул, сел рядом со мной. Налил из глиняного кувшина воды в стакан, протянул мне. Я отпил глоток. Вода холодная, с привкусом железа.

— Ну? — Танкович ждал.

Я рассказал. Коротко, без лишних деталей. Как узнал о Чабриновиче от Чирича. Как решил помочь. Как поехал в Сараево под видом корреспондента, пишущего статью о Боснии. Как нашел жандарма Милоша Йовановича, завербовал его через деньги и сочувствие к жене. Как Милош помог устроить побег. Как я вывел Чабриновича, переправил через границу с помощью Войислава.

Говорил спокойно, без эмоций. Факты, а не героические рассказы.

Танкович слушал, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым. Только глаза смотрели внимательно, ловя каждое слово, каждую паузу, каждую интонацию.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Владимир смотрел на меня с восхищением. Петар кивал одобрительно. Милош по-прежнему настороженно изучал меня.

Танкович откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Ты говоришь, что завербовал жандарма через деньги, — сказал он медленно. — Сколько заплатил?

— Сто крон сразу, обещал еще сто после побега. Вторую половину передал через Войислава.

— Откуда у журналиста такие деньги?

Вопрос острый. Очередная ловушка.

— Накопил. Жалование в «Новом времени» неплохое. Плюс гонорары за статьи. Я не транжира, живу скромно.

— Двести крон, — Танкович усмехнулся. — Это три месяца жалования умелого рабочего. Ты потратил состояние на человека, которого даже не знал.

— Я потратил деньги на дело, в которое верю. Освобождение народа важнее личного богатства.

— Красивые слова. — Танкович наклонился вперед, положил руки на стол. — Но я не верю красивым словам, Александр Соколов. Я верю делам. Ты совершил дело. Это хорошо. Но я должен убедиться, что ты не австрийский агент, притворяющийся русским славянофилом.

Воздух в комнате сгустился. Владимир и Петар переглянулись. Милош не отрывал взгляда от меня. Чирич застыл, держа руки на столе.

— Я не работаю на австрийцев, — сказал я твердо, глядя Танковичу в глаза. — Я ненавижу их за то, что они делают с нашими братьями в Боснии. Я рискнул жизнью, чтобы доказать это.

— Рисковал, — согласился Танкович. — Или это была блестящая провокация. Австрийцы умеют играть вдолгую. Они могли пожертвовать одним заключенным, чтобы внедрить своего человека в нашу организацию.

Он взял револьвер со стола, повертел в руках. Проверил барабан, щелкнул курком вхолостую. Положил обратно.

— У меня есть вопросы, Александр Дмитриевич. И ты ответишь на них. Все до одного. Потому что если я почувствую ложь, ты не выйдешь из этой комнаты живым.

Он говорил без угрозы. Просто констатировал факт.

— Спрашивай, — сказал я спокойно. — Я отвечу на любые вопросы.

Танкович кивнул. Достал из кармана пиджака сложенный лист бумаги, развернул. Список вопросов, написанных убористым почерком.

— Где ты родился?

— В Москве, в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.

— Семья?

— Отец мелкий чиновник в городской управе, умер пять лет назад. Мать из купеческого рода, живет в Москве у сестры. Младший брат служит в армии, подпоручик в Киевском полку.

— Образование?

— Окончил московскую гимназию, затем историко-филологический факультет Московского университета. Специализация история Балкан.

— Когда начал работать в «Новом времени»?

— В тысяча девятьсот десятом году. Сначала внештатным корреспондентом, потом штатным.

Танкович задавал вопросы методично, один за другим. О моих статьях, о редакторах газеты, о знакомых в Петербурге. О поездках за границу, о знании языков, о политических взглядах.

Я отвечал спокойно, следуя легенде, которую выучил наизусть еще в Варшаве под руководством Редигера. Каждая деталь продумана, каждый факт проверяем. Настоящая газета, настоящий университет, настоящие статьи, опубликованные под псевдонимом.

Допрос продолжался больше часа. Танкович не спешил. Он искал несоответствия, провалы в памяти, моменты, когда я ошибусь или скажу что-то, что противоречит предыдущим ответам.

Но я не колебался. В прошлой жизни я научился придерживаться легенды даже под пытками. Сейчас просто разговор.

Наконец Танкович сложил лист, спрятал обратно в карман.

— Последний вопрос, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Если завтра Россия откажется поддержать Сербию в войне с Австрией, на чьей стороне ты будешь?

Ловушка. Самая опасная ловушка.

— Россия не откажется, — ответил я твердо. — Потому что ваше освобождение это наш священный долг. Это записано кровью наших предков, которые столетиями боролись против турецкого ига. Но если, — я сделал паузу, — если вдруг произойдет невозможное, и Россия предаст славянское дело, тогда я буду на стороне тех, кто борется за свободу. Потому что совесть выше паспорта.

Танкович долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Хорошо сказано. — Он встал, подошел ко мне, протянул руку. — Добро пожаловать в «Черную руку», Александр Дмитриевич Соколов. Ты один из нас.

Я пожал его руку. Рукопожатие крепкое, жесткое, рука натруженная, мозолистая. Рука солдата.

— Спасибо, майор.

— Зови просто Войислав. Мы здесь не церемонимся с званиями.

Чирич выдохнул с облегчением, улыбнулся широко.

— Ну вот и славно! Теперь мы братья по крови! — Он хлопнул меня по плечу. — Налью-ка я ракии, отметим!

Он достал из комода бутылку мутноватой жидкости и несколько маленьких рюмок. Разлил по рюмкам крепкую сливовую водку. Резкий фруктовый запах ударил в нос.

— За свободу Сербии! — провозгласил Чирич, поднимая рюмку.

— За освобождение! — подхватил Владимир.

— За братство! — добавил Петар тихо.

Танкович поднял свою рюмку, посмотрел на меня.

— За тех, кто готов умереть за идею, — сказал он. — И за тех, кто готов убивать за нее.

Мы выпили залпом. Ракия обожгла горло, ударила в голову жаром. Крепкая, градусов пятьдесят, не меньше.

Чирич налил вторую. Танкович отказался, покачав головой.

— Мне еще работать сегодня. — Он посмотрел на меня. — Александр, нам нужно серьезно поговорить. Один на один.

Он кивнул остальным.

— Выйдите на минуту.

Владимир, Петар и Милош встали, вышли из комнаты. Чирич задержался, вопросительно глядя на Танковича. Тот махнул рукой.

— Ты тоже, Яков. Это между мной и Александром.

Чирич пожал плечами, вышел, закрыл дверь.

Мы остались вдвоем.

Танкович молчал, изучая меня. Потом заговорил, тихо, но отчетливо.

— Скоро произойдет нечто большое, Александр. Нечто, что изменит судьбу Балкан. Может быть, судьбу всей Европы.

Он достал из внутреннего кармана пиджака портсигар, открыл, протянул мне. Турецкие сигареты, крепкие, с золотистым табаком. Я покачал головой. Танкович взял себе, прикурил от спички.

— Мы готовим акцию возмездия, — продолжал он, выпуская дым. — Удар, который заставит Австро-Венгрию понять, что сербы не рабы. Что мы готовы бороться за свою свободу до последней капли крови.

Он смотрел мне в глаза, ожидая реакции.

— Что за акция? — спросил я.

— Пока не могу сказать. Слишком рано. Но скоро ты узнаешь. — Танкович стряхнул пепел в блюдце. — А сейчас у меня к тебе вопрос. Самый важный вопрос.

Он наклонился вперед.

— Если мы нанесем этот удар, Австрия ответит жестоко. Возможно, объявит войну Сербии. И тогда всё будет зависеть от России. Поддержит ли Россия Сербию, если начнется война? Вступит ли она в конфликт на нашей стороне?

Вот оно. То, ради чего меня сюда прислали.

Танкович хотел знать, что сделает Россия. Будет ли она защищать Сербию или оставит ее один на один с Австрией.

Я подумал.

— Россия не бросит Сербию, — сказал я. — Это я знаю точно. У нас в Петербурге сильны славянофильские настроения. Общество требует защиты славянских братьев. Царь не может игнорировать это.

— Общество это одно, — Танкович покачал головой. — А политика другое. Царь может сказать красивые слова о братстве, но когда дело дойдет до войны, он призадумается. Война с Австрией это война с Германией. Это большая европейская война. Россия к ней готова?

Вопрос острый. Слишком острый.

— Не знаю, готова ли Россия, — ответил я честно. — Я журналист, а не военный министр. Но я знаю, что если Россия предаст Сербию сейчас, она потеряет весь свой авторитет на Балканах. Австрия и Германия станут полными хозяевами региона. Россия этого не допустит.

Танкович долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Надеюсь, ты прав, Александр. Потому что мы идем ва-банк. Либо свобода, либо смерть. И мы хотим знать, что когда придет время, Россия будет с нами.

Он затушил сигарету, встал.

— Ладно. Достаточно на сегодня. Скоро тебя вызовут снова. Будь готов.

Я встал тоже.

— Я готов.

Танкович подошел к двери, распахнул ее. В коридоре ждали остальные.

— Идите, — сказал он. — Все хорошо.

Чирич, Владимир, Петар и Милош вернулись в комнату. Атмосфера разрядилась. Чирич снова налил ракии, на этот раз всем, включая Танковича.

— За нового брата! — провозгласил Владимир, подняв рюмку.

Мы выпили.

Танкович посмотрел на часы, массивные серебряные часы на цепочке.

— Мне пора. Дела. — Он взял со стола револьвер, засунул за пояс, накрыл пиджаком. — Александр, будь осторожен. Австрийцы усилили слежку после побега Чабриновича. Если заметишь что-то подозрительное, сразу сообщай Чиричу.

— Хорошо.

Танкович кивнул всем на прощание, вышел из комнаты. Тяжелые шаги в коридоре, скрип двери, стук засова.

Чирич облегченно выдохнул.

— Ну, слава Богу! Танкович тебя принял. Это много значит. Он обычно никому не доверяет сразу.

— Он долго проверял меня, — заметил я.

— Ещё бы! — Чирич усмехнулся. — После того, что случилось в прошлом году, он стал еще подозрительнее. Один наш человек оказался австрийским шпионом. Танкович лично его устранил. С тех пор проверяет каждого по десять раз.

Я не успел ответить. В коридоре послышались торопливые шаги и к нам ворвалась Елена.

Глава 8. Награда

Дверь открылась, и в комнату вошла Елена.

Она была в темно-синем костюме с длинной юбкой и приталенном жакете, белая блузка с высоким воротничком, волосы уложены в пышную прическу. На шляпке небольшая вуаль, которую она сразу откинула. Ее появление мгновенно изменило атмосферу в квартире, разговоры стихли на секунду, несколько взглядов проводили девушку до стола.

— Извините за опоздание, — сказала она, снимая перчатки. — Извозчик долго искал дорогу.

— Ничего страшного, — отозвался Чирич, гася сигарету в пепельнице. — Как раз обсуждали хорошие новости.

Елена окинула взглядом собравшихся, задержалась на мне чуть дольше, чем следовало бы. Я едва заметно кивнул. Она прошла к столу, сняла шляпку и пальто, повесила на вешалку у стены.

— Какие новости? — спросила она, доставая из сумочки портсигар.

— Неделько освободили, — сказал Петар, подвигая ей стул. — Благодаря Соколову.

Елена чиркнула спичкой, прикурила тонкую сигарету:

— Поздравляю. Значит, все прошло гладко?

— Более чем, — Чирич вернулся к столу, сел во главе. — Только что ушел Танкович. Передал благодарность от Дмитриевича. Лично Соколову.

Я поймал взгляд Елены. В глазах мелькнуло удивление, которое она быстро скрыла, затянувшись сигаретой.

— От самого Дмитриевича? — переспросила она тихо.

— Да. — Чирич наполнил рюмку и протянул ей. — Так что сегодня мы отмечаем освобождение товарища. Успешно проведенную операцию.

Все подняли рюмки. Я чокнулся с Владимиром и Петаром. Потом с Чиричем. Напоследок с Еленой.

Ее рюмка коснулась моей с тихим звоном. Елена улыбнулась одними губами. Глаза оставались серьезными.

— За успех, — произнесла она тихо. Только для меня.

Мы выпили.

— Ладно, господа, — объявил Чирич, откладывая рюмку. — Деловая часть окончена. Предлагаю продолжить в более приятной обстановке. Есть одна кафана неподалеку. Хозяин свой человек. Кормит хорошо, вино отличное.

Владимир поднялся первым:

— Давно не был в приличной кафане. Поддерживаю.

Остальные зашумели, соглашаясь. Я посмотрел на Елену. Она докуривала сигарету, разглядывая меня сквозь дым.

— Соколов, ты с нами? — спросил Чирич, натягивая сюртук.

— Конечно, — ответил я, поправляя галстук.

Мы спустились на улицу. Вечер был теплым, без ветра.

В городе уже зажгли газовые фонари. Тротуары наполнились людьми. Кто-то спешил домой, кто-то гулял, наслаждаясь погожим вечером. По мостовой изредка проезжали извозчики, стук копыт отдавался эхом между домами.

Кафана находилась в десяти минутах ходьбы, в подвале старого дома на узкой улочке.

Мы спустились по каменным ступеням. Нас встретил запах жареного мяса, табачного дыма и вина. Внутри душно и шумно. За столами сидели компании, кто-то пел под гитару в углу. Половой сновал между столами с подносами.

Хозяин, грузный мужчина с седыми усами, тепло поприветствовал Чирича. Провел нас к большому столу в дальнем углу.

— Как всегда, Чирич? — спросил он, расставляя на столе графины.

— Как всегда, Милован. Только побольше.

Милован расхохотался и скрылся на кухне. Мы уселись.

Чирич, Владимир и Петар с одной стороны. Я напротив них, рядом с Еленой.

Она сняла жакет, осталась в белой блузке с кружевными манжетами. Я почувствовал тепло ее тела.

Вскоре на столе появились караваи хлеба, тарелки с чевапчичи, плескавицей, луком и айваром. Милован собственноручно принес два больших кувшина красного вина.

— За Неделько! — провозгласил Чирич, наполняя стаканы.

— За Неделько!

Мы выпили. Вино было терпким, густым, с привкусом дуба.

— И за Соколова, — добавил Чирич. — Без него мы бы до сих пор искали способ вытащить нашего друга.

Снова чокнулись. Елена коснулась моей руки под столом. Легкое прикосновение, которое никто не заметил.

Разговор тек свободно. Петар рассказал историю про австрийского жандарма и сербского крестьянина. Все хохотали.

Владимир вспомнил провалившуюся операцию в Загребе два года назад, даже Чирич улыбался. Вино лилось рекой. Стаканы не успевали пустеть.

Я пил вместе со всеми, но следил за собой. Всегда оставался на грани, где контроль еще не утрачен.

Елена рядом смеялась, ее щеки порозовели, глаза блестели. Она выпила уже три стакана, может, четыре.

— Соколов, — Петар ткнул в меня вилкой с куском мяса, — ты слишком серьезный. Расслабься, дела подождут до утра!

— Я расслаблен, — ответил я, отламывая кусок хлеба.

— Не похоже, — Елена наклонилась ко мне, ее дыхание пахло вином. — Ты даже когда пьешь, как на карауле.

— Привычка, — пожал я плечами.

Она рассмеялась, запрокинув голову. Ее смех был легким, заразительным.

Музыкант в углу заиграл что-то медленное и грустное. Несколько человек у соседнего стола начали подпевать.

Чирич присоединился к ним. Его грубый бас перекрывал остальные голоса.

Время текло незаметно. Кувшины опустели. Милован принес новые.

На столе остались объедки, разлитое вино, крошки хлеба. Студенты спорили о том, выдержит ли Сербия, если Австрия нападет снова, размахивали руками. Чирич курил, прищурившись от дыма.

Постепенно компания начала редеть. Сначала ушел Владимир. Встал, пошатываясь, простился и исчез в ночи.

Потом ушел Петар. Чирич допил свой стакан, тяжело поднялся:

— Ну что ж, господа... или что там от нас осталось. — Он усмехнулся, глядя на нас с Еленой. — Пора и мне.

Он похлопал меня по плечу. Наклонился ближе:

— Соколов, завтра к десяти утра. Полковник Дмитриевич хочет с тобой встретиться лично.

Я кивнул, чувствуя, как внутри все напряглось, несмотря на выпитое вино.

Чирич достал из кармана сюртука запечатанный конверт, положил на стол передо мной:

— Адрес и пароль. Придешь один. Никому не говори, куда идешь.

Он выпрямился, кивнул Елене:

— Доброй ночи, дорогая.

— Доброй ночи, — ответила она тихо.

Чирич ушел, его тяжелые шаги долго слышались на ступенях. Мы остались вдвоем в почти опустевшей кафане. Музыкант давно перестал играть, Милован убирал столы, бросая на нас сонные взгляды.

Я взял конверт, спрятал во внутренний карман жилета. Елена смотрела на меня. Ее лицо порозовело от вина, глаза блестели в тусклом свете масляных ламп.

— Дмитриевич, — произнесла она тихо. — Значит, ты произвел впечатление.

— Похоже на то, — ответил я.

Она допила свой стакан, поставила его на стол и накрыла мою руку своей:

— Пойдем ко мне.

Я посмотрел на нее. Ее пальцы были теплыми, чуть влажными от конденсата на стакане.

— Пожалуйста, — добавила она тише. — Не хочу быть одна сегодня.

Я кивнул.

Мы поднялись, я помог ей надеть жакет и пальто. Она долго возилась со шляпкой, пока я расплачивался с Милованом. Наконец мы вышли на улицу.

Ночной Белград был тих. Фонари горели тускло, на мостовой ни души. Лишь где-то вдалеке слышался стук копыт, поздний извозчик вез кого-то домой.

Мы шли по узким улочкам, Елена держалась за мою руку, иногда прижимаясь плечом. Она что-то напевала вполголоса, ту же песню из кафаны. Я чувствовал тяжесть конверта в кармане.

Ее дом показался за поворотом, старое здание с резными балконами. Мы поднялись по лестнице, она достала ключ, долго искала замочную скважину в полутьме. Наконец дверь открылась.

Внутри пахло ее духами и свежестью. Елена зажгла керосиновую лампу, мягкий свет залил небольшую прихожую. Она сняла шляпку, распустила волосы, они темной волной упали на плечи.

Она повернулась ко мне, глаза блестели:

— Помоги мне.

Я подошел ближе, начал расстегивать маленькие пуговицы на спине ее блузки. Не торопясь, медленно. Она стояла неподвижно, лишь участилось дыхание.

Когда последняя пуговица поддалась, она обернулась и поцеловала меня.

Ее губы были мягкими, теплыми от вина. Я обнял ее за талию, притянул к себе.

Она ответила с жадностью, руки скользнули мне на шею, пальцы запутались в волосах. Поцелуй был долгим, почти отчаянным, будто она боялась, что я исчезну.

Блузка соскользнула с ее плеч, открывая белую кожу, тонкую шею с едва заметной родинкой у ключицы. Я провел губами по этой родинке, почувствовал, как она вздрогнула, как ее дыхание участилось еще больше.

— Александр, — прошептала она, и в моем настоящем имени, произнесенном ее голосом, было что-то пугающе интимное. Будто она видела меня настоящего, не Соколова-журналиста, а человека под маской.

Я на мгновение застыл. Она открыла глаза, посмотрела на меня снизу вверх. Взгляд затуманен вином и желанием, но в нем читалась тревога:

— Что?

— Ничего, — ответил я и поцеловал ее снова, прогоняя опасные мысли.

Она взяла меня за руку, повела через прихожую в спальню. Ее пальцы крепко сжимали мои. Не отпускала, будто боялась, что я передумаю.

Лампу она оставила в прихожей, и сюда доходил только мягкий золотистый свет, создающий игру теней на стенах.

Елена повернулась ко мне спиной, откинула волосы на плечо:

— Корсет, — сказала она тихо, и в голосе прозвучала нота смущения, почти девичьей.

Я начал расшнуровывать. Шнурки были тугими, затянутыми до почти болезненного состояния. Пальцы работали медленно, методично, петля за петлей.

С каждым ослабленным узлом ее дыхание становилось свободнее. Она вздыхала с облегчением, плечи расправлялись. Я видел, как вздымается и опускается ее спина под тонкой тканью сорочки, видел красные следы от китовых вставок на коже.

— Ненавижу эту штуку, — прошептала она. — Но без нее нельзя.

— Теперь можно, — ответил я, и она тихо засмеялась.

Наконец корсет поддался. Она сбросила его на пол вместе с юбкой, тяжелая ткань упала со стуком. Осталась только длинная белая сорочка из тонкого батиста и чулки, удерживаемые подвязками.

Она обернулась, и в полутьме я разглядел очертания ее тела под прозрачной тканью, округлые бедра, тонкую талию, которую так мучительно стягивал корсет, изящную грудь. Темные волосы рассыпались по плечам, обрамляя лицо, делая его мягче, моложе.

Она красива, причем не холодной, статуарной красотой, а живой, теплой. Красотой женщины, которая хочет и не стыдится этого.

Елена подошла ближе, начала расстегивать мой жилет. Пальцы дрожали, то ли от вина, то ли от волнения.

Одна пуговица поддалась с трудом, она тихо выругалась по-сербски, и я не удержался, улыбнулся. Она подняла на меня глаза:

— Смешно?

— Нет. Просто ты... Настоящая.

Она замерла, что-то промелькнуло в ее взгляде, удивление? благодарность? Но промолчала.

Жилет упал на пол, за ним рубашка. Ее ладони легли мне на грудь, пальцы скользнули по коже, прохладные, легкие. Она изучала меня взглядом, будто видела впервые.

— У тебя шрам, — прошептала она, проводя пальцем по старому следу на боку.

— Давняя история, — ответил я.

— Расскажешь когда-нибудь?

— Может быть.

Я знал, что не расскажу никогда.

Я поднял ее на руки, она была неожиданно легкой, почти невесомой, и положил на кровать. Пружины тихо скрипнули под ее весом.

Кружевное покрывало сбилось, она откинула его ногой. Лежала, глядя на меня снизу вверх, волосы разметались по подушке темным облаком, грудь вздымалась под тонкой сорочкой. В полутьме ее глаза казались огромными, почти черными.

Я лег рядом. Она сразу прижалась ко мне всем телом. Жадно, отчаянно, будто хотела раствориться, стать частью меня. Ее кожа была горячей, почти обжигающей. Я чувствовал каждый изгиб ее тела, каждое движение.

Мы целовались долго, руки искали друг друга. Ее пальцы скользили по моей спине, груди, животу. Изучали, запоминали.

Я целовал ее шею, ямочку у основания горла, где бился учащенный пульс. Спускался ниже, к ключицам, к началу груди. Она выгибалась под моими прикосновениями, тихо постанывала, шептала что-то по-сербски. Слова любви, нежности, которые я едва различал сквозь туман собственного желания.

Сорочка исчезла, я стянул ее через голову, она помогла, задев локтем мою щеку. Мы оба тихо рассмеялись, и это был странный момент близости, почти домашней, среди страсти.

Чулки она сняла сама, медленно, стягивая шелк с ног, не отрывая от меня взгляда. Подвязки упали на пол с тихим шелестом.

Теперь между нами не было ничего.

Она была прекрасна в мягком свете, падающим из прихожей. Кожа казалась золотистой, почти светящейся.

Небольшая упругая грудь, темные соски, плавная линия бедер, темный треугольник внизу живота. Она не стыдилась своей наготы. Лежала, раскрывшись передо мной, и в этой открытости была удивительная смелость.

Я провел рукой по ее телу, от шеи вниз, между грудей, по животу. Кожа гладкая, теплая, под пальцами чувствовалось напряжение мышц. Она задрожала, закрыла глаза.

— Александр, — прошептала она снова, и это имя звучало как молитва.

Я лег на нее, и она обняла меня ногами, руки скользнули по моей спине, притягивая ближе. Мы двигались вместе, сначала медленно, нащупывая ритм.

За окном ночной Белград жил своей жизнью. Где-то вдали залаяла собака, проехал запоздалый экипаж, чьи-то пьяные голоса пели песню. Но здесь, в этой комнате, существовали только мы двое.

Ее дыхание участилось, стало прерывистым. Она двигалась подо мной навстречу, все быстрее, все отчаяннее.

Ногти впились в мою спину. Я чувствовал, как они оставляют следы, и это больно и сладко одновременно.

— Да, — шептала она. — Да, не останавливайся...

Я терял контроль, тот самый железный контроль, который держал всегда, в любой ситуации. Здесь, в этой постели, с этой женщиной, я был просто мужчиной.

Не агентом русской разведки, не журналистом Соколовым, не исполнителем опасной миссии. Просто человеком, который хотел ее, который чувствовал, как тело отвечает на каждое ее движение.

Это опасно. Это неправильно. Но я не мог остановиться.

Она застонала громче, запрокинула голову, открыв шею. Я целовал эту шею, чувствуя, как колотится под кожей пульс.

Ее тело напряглось, выгнулось дугой, она вскрикнула, негромко, но в этом звуке было все: удовольствие, облегчение, капитуляция.

Через мгновение волна накрыла и меня. Я застыл, чувствуя, как напряжение, скопившееся весь день, всю неделю, все время с момента прибытия в Белград, разряжается в этот момент. Мир сузился до точки, до этого мгновения, а потом взорвался тысячей искр.

Мы лежали, не двигаясь, пока дыхание не выровнялось. Ее голова покоилась у меня на груди, влажные волосы прилипли к вспотевшей коже.

Я гладил ее по спине, плавными, медленными движениями. Чувствовал, как постепенно расслабляется ее тело, как замедляется сердцебиение.

За окном прокричал петух, где-то в ближних дворах еще держали птицу. До рассвета оставалось часа три, не больше.

— Останься до утра, — прошептала она сонно, не открывая глаз.

— Останусь, — ответил я, хотя знал, что это неразумно.

Она улыбнулась, уткнувшись лицом мне в грудь, и через минуту ее дыхание стало ровным, глубоким. Уснула, доверчивая и спокойная.

А я лежал, глядя в потолок, где тени от лампы в прихожей создавали причудливые узоры.

Елена пошевелилась во сне, прижалась ближе. Ее рука легла мне на грудь, и я накрыл ее своей. Теплая, доверчивая, настоящая.

И в этом была проблема. Она становилась настоящей. Эта близость, эти чувства, они переставали быть частью прикрытия. Я действительно хотел ее. Действительно испытывал нечто большее, чем просто физическое влечение.

А это опасно. Чувства делают человека уязвимым. Чувства мешают думать холодно, действовать рационально. Чувства могут погубить.

Но сейчас, в эту ночь, я позволил себе просто лежать рядом с ней, чувствовать ее тепло, слушать ее дыхание. Завтра вернется реальность со всеми ее опасностями. Завтра я снова стану Соколовым, который должен пройти проверку Дмитриевича.

А пока была ночь. И женщина рядом. И редкие часы, когда можно было быть просто человеком.

Я закрыл глаза, но сон не шел. Мысли кружили, возвращались к завтрашнему дню.

Петух прокричал снова, ближе. Небо за окном начало светлеть, едва заметно, серой полоской на горизонте.

Я осторожно высвободился из объятий Елены. Она что-то пробормотала во сне, повернулась на бок. Я встал, начал одеваться в темноте. Рубашка, жилет, брюки. Конверт из кармана жилета я вытащил, посмотрел на него в сером предрассветном свете.

Обычный кремовый конверт. Внутри адрес и пароль.

Я сунул его обратно в карман, застегнул жилет. Натянул пиджак, поправил галстук на ощупь.

Елена спала, укрывшись одеялом до подбородка. Лицо было спокойным, юным. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на щеки.

Я наклонился, поцеловал ее в лоб. Она улыбнулась во сне, не просыпаясь.

Потом тихо вышел из комнаты, из квартиры, на улицу.

Глава 9. Явка

Белград просыпался медленно, сквозь туман с Дуная. Я шел по улице Кнеза Милоша, держа в кармане сложенную записку с адресом. Конверт вчера вечером передал Чирич, перед тем как мы с Еленой ушли из кафаны.

Адрес вел в тихий район, где селились государственные чиновники среднего звена. Двухэтажные дома с аккуратными палисадниками, чугунные решетки, выкрашенные в черный цвет. Нужный дом стоял в конце улицы, неприметный, с штукатуркой серого цвета и ставнями, закрытыми наглухо.

Я поднялся по трем ступенькам крыльца и постучал в дверь. Дважды, потом раз, потом снова дважды. Пароль.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти, широкоплечий, с приплюснутым носом боксера и маленькими, внимательными глазами. Одет просто: темная рубашка без галстука, черные брюки. На поясе под рубашкой угадывалась кобура.

— Соколов? — спросил он, изучая меня взглядом.

— Да.

Он кивнул и отступил, пропуская внутрь. Я переступил порог. Прихожая узкая, пахло табаком и кофе. Мужчина закрыл дверь на засов и повернулся ко мне.

— Руки вверх.

Я поднял руки. Он быстро, профессионально обыскал меня, проверяя каждый карман, ощупывая пояс, щиколотки. Забрал мой складной нож, который всегда носил при себе, положил на консольный столик у стены.

— Чисто, — сказал он и указал на лестницу. — Второй этаж, последняя дверь налево.

Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Перила были холодными. На втором этаже коридор вел вглубь дома, две двери слева, одна справа. Все закрыты.

Я остановился у последней двери, постучал.

— Войдите.

Голос спокойный, низкий, с хрипотцой курильщика.

Я повернул ручку и вошел в кабинет.

Комната была небольшой, но светлой. Два высоких окна выходили во двор, где росли старые липы, еще не поросшие листвой. Утреннее солнце пробивалось сквозь ветви, отбрасывая дрожащие тени на деревянный пол.

Обстановка аскетичная. Письменный стол из потемневшего дуба, два кресла с потертой обивкой, книжный шкаф у стены. На стенах висели три большие карты в рамках: Балканы, Австро-Венгерская империя, Османская империя. Карты были исколоты булавками, помечены карандашными линиями, исписаны заметками на полях.

За столом сидел полковник Дмитриевич.

Я видел его однажды раньше, мельком, в кафане «Златна моруна», когда он встречался с Чиричем. Но тогда Дмитриевич был в гражданском, курил сигару, разговаривал вполголоса. Сейчас он сидел прямо, руки сложены на столе, и смотрел на меня взглядом человека, привыкшего оценивать других.

Высокий, жилистый, лет сорока пяти. Лицо худое, с резкими чертами и глубокими морщинами у рта. Усы седые, подстриженные по-военному, коротко, щеткой. Волосы тоже седые, зачесаны назад. Глаза темно-карие, почти черные, проницательные. Взгляд тяжелый, изучающий, безжалостный.

Одет в штатское: темный костюм хорошего покроя, белая рубашка, черный галстук, завязанный аккуратно. На левом лацкане сюртука маленький значок, сербский национальный флаг и скрещенные пистолеты. Символ «Черной руки».

На столе перед ним лежала раскрытая папка. Даже с расстояния я разглядел несколько листов бумаги, испещренных текстом, и фотографию. Моя легенда.

Дмитриевич не встал, не поздоровался, не предложил сесть. Просто продолжал смотреть на меня молча. Психологическое давление, классический прием допроса. Создать напряжение, заставить человека нервничать, говорить первым.

Я стоял неподвижно, держа котелок в руках, и молчал. Смотрел в ответ спокойно, без вызова, но и без заискивания. Встреча двух профессионалов, каждый из которых оценивает другого.

Молчание затянулось. За окном каркнула ворона. Где-то внизу скрипнула половица, телохранитель у двери передвинулся с ноги на ногу.

Наконец Дмитриевич заговорил:

— Садитесь, господин Соколов.

Я опустился в кресло напротив стола. Обивка провалилась под весом, пружины скрипнули. Положил котелок на стул рядом, руки сложил на коленях.

Дмитриевич закрыл папку, откинулся в кресле. Достал из кармана жилета серебряный портсигар, открыл, предложил мне.

— Турецкие. Хорошие.

— Благодарю не курю.

Он чиркнул спичкой, поднес огонь. Потом прикурил сам. Дым поднялся к потолку тонкой струйкой.

— Майор Танкович хвалит вас, — сказал Дмитриевич, глядя на меня сквозь дым. — Говорит, что вы человек серьезный. Что статья ваша в «Новом времени» произвела впечатление. Что вы не просто журналист, которому нужна сенсация, а человек, понимающий суть вещей.

Он сделал паузу, затянулся.

— Особо впечатляет операция с Чабриновичем. Не каждый журналист способен на такое. Вы очень талантливый, умеете работать не только пером но и руками. Видимо майор Танкович не знает вас так хорошо, как следует. А я привык доверять только тем, кого знаю лично. — Взгляд стал острее. — Поэтому я хочу, чтобы вы рассказали мне о себе. С самого начала. Всю правду. Кто вы, господин Соколов? Откуда? Зачем приехали на Балканы? Что вас связывает с нашим делом?

Он постучал пальцем по закрытой папке.

— У меня здесь есть информация о вас. Но я хочу услышать из ваших уст. Потому что то, как человек рассказывает о себе, говорит больше, чем любые документы. — Еще одна затяжка. — Итак, начинайте. И не торопитесь. У нас есть время.

Я продолжал сидеть неподвижно.

— Александр Дмитриевич Соколов, — начал я ровно. — Двадцать три года. Родился в Москве, в семье коллежского асессора. Отец служил в губернском правлении, мать из мещан, держала небольшую лавку. Учился в гимназии, потом год в университете, историко-филологический факультет. Увлекался историческим трудами, читал Хомякова, Аксакова, Данилевского.

Дмитриевич слушал неподвижно, лишь изредка пуская дым. Лицо непроницаемое.

— Университет не окончил, — продолжил я. — Деньги кончились после смерти отца. Начал работать, сначала переводчиком, потом корректором в типографии. Подрабатывал статьями в газетах. В тысяча девятьсот десятом году опубликовал очерк о сербско-болгарских отношениях. Редактор заметил, пригласил писать регулярно. Потом «Новое время» предложило сотрудничество.

Я затянулся, выдохнул дым.

— Я освещал Первую балканскую войну для русской прессы. Знаю, как сербы воюют с турками. Знаю, как австрийцы и немцы пытаются поставить Сербию на колени. — Голос мой стал тверже. — Это было... откровением. Я понял, что славянский вопрос не просто тема для статей. Это вопрос выживания. Наших народов, нашей культуры, нашей свободы.

Дмитриевич приподнял бровь.

— И что вы решили делать с этим откровением?

— Писать, — ответил я просто. — Рассказывать русским читателям правду о том, что происходит здесь. О том, что Австрия душит славян. О том, что Германия готовится к войне. О том, что если Россия не поддержит Сербию, мы все окажемся под немецким сапогом. — Я встретил его взгляд. — Но потом я понял, что одних статей мало. Нужны дела. Реальные дела.

— Какие дела?

— Помощь тем, кто борется за освобождение. — Я сделал паузу, выбирая слова. — Я не солдат, господин полковник. Я не умею стрелять и бросать бомбы. Но я умею писать. Умею говорить с людьми. Умею находить информацию и передавать ее. — Пепел упал на мои брюки, я смахнул его. — Когда мне предложили встретиться с Чабриновичем, я понял, что это шанс. Шанс сделать больше, чем просто печатать слова в газете. Шанс спасти его. И вот я здесь.

Дмитриевич докурил папиросу, раздавил окурок в пепельнице. Наклонился вперед, сложил руки на столе, сцепив пальцы.

— Красивые слова, господин Соколов. Искренние, я даже готов в это поверить. — В голосе прозвучала сталь. Он откинулся назад, и солнечный свет упал на его лицо, высветив морщины, шрам над левой бровью, седину в усах. — Я видел много людей, которые приходили к нам с горящими глазами и большими словами о свободе. Половина из них были трусами, которые убежали при первой опасности. Четверть идиоты, которые погибли, потому что не умели думать. Остальные... — Он помолчал. — Остальные оказались агентами австрийской контрразведки.

Молчание. Тяжелое молчание

— Скажите мне, господин Соколов, — продолжил Дмитриевич тихо, — почему я должен верить, что вы не агент? Что русская разведка не прислала вас следить за нами? Что вы не продадите нас австрийцам, когда они предложат достаточно денег?

Вопрос прямой, жесткий, без обиняков.

Я смотрел ему в глаза, не отводя взгляда.

— Потому что я здесь, — сказал я просто. — Если бы я был агентом, я бы не пришел. Я бы собирал информацию издалека, через третьих лиц, оставаясь в тени. Я бы не рисковал встречей с вами лично. — Я положил котелок на стол. — Но я спас Чабриновича. Потому что хочу помогать. И потому что понимаю: без доверия дело не будет.

Дмитриевич не ответил сразу. Просто сидел, изучая меня тем же тяжелым взглядом.

За окном пролетела птица, тень скользнула по полу.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Посмотрим.

Он открыл папку, достал несколько листов бумаги, положил передо мной.

— У меня для вас есть поручение, господин Соколов. Проверка, если хотите. Проверка вашей искренности, вашей надежности, вашей готовности служить делу. Еще одна.

Я наклонился вперед, глядя на бумаги. Список имен, написанных четким почерком. Боснийские фамилии.

— Через три дня, — продолжал Дмитриевич, — вы поедете за город. В учебный лагерь. Там группа молодых людей из Боснии готовится к важной миссии. — Он сделал паузу. — Они учатся стрелять. Обращаться с взрывчаткой. Готовятся к действиям против австрийских властей.

Я поднял глаза на него.

— Ваша задача, — сказал Дмитриевич, — сопроводить их туда. Остаться с ними несколько дней. Оценить их готовность. Понять, кто из них надежен, а кто может сломаться под давлением. — Он постучал пальцем по одному из имен. — Особенно вот этот. Гаврило Принцип. Худой, фанатичный юноша. Майор Танкович считает его лучшим. Я не уверен. Хочу, чтобы вы посмотрели на него своими глазами.

Я кивнул медленно.

— Это подготовка к покушению.

— Да.

Прямой ответ, без недомолвок.

— На кого?

— Это вы узнаете позже, если пройдете проверку. — Дмитриевич закрыл папку. — Пока что вам достаточно знать, что эти люди важны для нашего дела. Их нужно подготовить правильно. Они слишком горячие, слишком молодые. Могут наделать глупостей. — Его взгляд стал жестче. — Вы должны стать для них голосом разума. Не остужать их пыл, но направлять в нужное русло. Научить думать, а не только чувствовать.

Он встал, подошел к окну, стал спиной ко мне.

— Если вы справитесь, — сказал он, глядя в окно, — вы станете одним из нас. Полноправным членом организации. Получите доступ к планам, к связям, к ресурсам. — Повернулся, посмотрел на меня. — Но если вы провалитесь или если я пойму, что вам нельзя доверять... — Он не закончил фразу, но смысл был ясен.

Я встал тоже, взял котелок.

— Я понял, господин полковник.

— Хорошо. — Дмитриевич подошел к столу, написал адрес на листке бумаги, протянул мне. — Запомните. Явитесь сюда послезавтра, в шесть утра. Будьте готовы к нескольким дням вне города. Возьмите минимум вещей.

Я взял листок, прочитал, и вернул.

— Есть вопросы? — спросил Дмитриевич.

— Нет.

— Тогда идите. Майор Радович внизу проводит вас.

Я повернулся к двери, но голос Дмитриевича остановил меня:

— Господин Соколов.

Я обернулся.

Дмитриевич стоял у окна, силуэт против света. Лицо в тени, но взгляд различим.

— Мы ведем смертельную игру, — сказал он тихо. — Против империи, у которой тысячи агентов, огромная армия, неограниченные ресурсы. Мы можем победить только если будем умнее, быстрее, беспощаднее. — Пауза. — Если вы с нами, то до конца. Назад дороги нет. Понимаете?

— Понимаю.

Дмитриевич кивнул.

— Тогда идите. И помните: я буду наблюдать за вами. Всегда.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице. Телохранитель в прихожей вернул мне нож, открыл дверь. Я вышел на улицу, где утро уже разогналось, солнце поднялось выше, туман рассеялся.

Я зашагал прочь от дома. Теперь я не просто наблюдатель. Я соучастник. Соучастник подготовки теракта, который может изменить историю.

Русский читальный зал находился на Теразиях, в двухэтажном здании с выцветшей вывеской «Руска читаоница». Я пришел туда через час после встречи с Дмитриевичем, когда солнце уже припекало, и улицы наполнились белградцами, спешащими по своим делам.

Дверь скрипнула, когда я вошел. Внутри пахло старыми книгами, воском и табачным дымом.

Я прошел между стеллажами, мимо двух студентов, склонившихся над томом Достоевского. В дальнем углу, у окна, стоял Артамонов.

Он изучал корешки книг, будто выбирая что почитать. Одет был в темный костюм, жилет с золотой цепочкой часов, мягкую фетровую шляпу держал в руке. Широкие плечи, жилистое телосложение, смуглое лицо с короткой бородой, начинающей седеть. Выглядел как преуспевающий купец или чиновник средней руки.

Я остановился рядом, сделав вид, что тоже изучаю полки.

Артамонов достал книгу, раскрыл, сделал вид, что читает. Я встал чуть позади, глядя в окно. Со второго этажа открывался вид на Теразийский парк, где гуляли горожане, играли дети, продавцы выкрикивали свой товар.

— Как прошла встреча? — спросил Артамонов, листая страницы. — Как прошла поездка в Сараево. Вы говорят сделали больше чем требовалось.

— Теперь я у них в почете. Что и требовалось от меня верно? А Дмитриевич осторожен. Умен. Профессионал. — Я говорил едва слышно, почти шепотом. — Проверял легенду, задавал вопросы. Психологическое давление. Пытался вывести на чистую воду.

— И?

— Прошел. Дал задание.

Артамонов перевернул страницу.

— Какое?

— Через три дня еду в учебный лагерь за городом. Там группа боснийских студентов. Их готовят к покушению. — Я сделал паузу. — Нужно оценить их готовность.

Артамонов застыл. Книга в его руках замерла на полуобороте страницы.

— Фанатики, готовые на все. — Он закрыл книгу, поставил обратно на полку. — На кого готовят покушение?

— Не сказал. Только после проверки.

Артамонов достал портсигар, закурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с пылью, танцующей в солнечных лучах.

— Катастрофа, — произнес он после долгой паузы. — Это катастрофа, Соколов.

Я повернулся к нему. Его лицо было мрачным, морщины углубились, глаза потемнели.

— Если они провоцируют войну, — продолжал Артамонов тихо, но с яростной силой, — Австрия раздавит Сербию. Германия поддержит Вену. Франция встанет за Россию, потому что у нас союз. Англия втянется следом. — Он затянулся, выдохнул дым сквозь ноздри. — Европейская война. Мясорубка. Миллионы погибших. И Россия не готова. Армия не вооружена, флот слаб после Цусимы, экономика не выдержит долгой войны.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде я увидел отчаяние, редкое для такого опытного разведчика.

— Нам нужно время. Хотя бы два года. Модернизировать армию, укрепить союзы. Но если эти горячие головы заварят кашу снйчас... — Он не закончил.

— Что делать? — спросил я.

Артамонов долго молчал. Курил, глядя в окно. За стеллажами слышались шаги, чей-то кашель, шелест страниц.

— Узнай детали, — наконец произнес он. — Дату, место, план. Имена всех участников. Откуда оружие, кто финансирует, кто стоит за этим. — Он повернулся ко мне. — Войди в доверие полностью. Стань одним из них. Чтобы они не просто терпели тебя, а считали своим.

— А потом?

— Потом мы постараемся предотвратить. — Голос стал жестче. — Петербург уже направил запросы в Белград по дипломатическим каналам. Предупреждаем сербское правительство. Но «Черная рука» не подчиняется правительству, у них свои люди в армии, в полиции, в министерствах. Официальные пути не сработают.

Он раздавил окурок в медной пепельнице на подоконнике.

— Значит, нужны неофициальные, — сказал я.

Артамонов посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю.

Молчание. Где-то внизу звякнула дверь, вошли новые посетители.

— В Петербурге изучили твое дело, — медленно заговорил Артамонов. — Читали отчеты Редигера. Твоя подготовка... необычная. Ты не просто разведчик. Ты обучен другому. — Пауза. — Обучен убивать.

Я не ответил. Не подтвердил, не опроверг.

— Откуда эти навыки, не мое дело, — продолжал Артамонов. — Может, Редигер знает, может, нет. Но факт остается фактом: ты можешь делать то, чего не могут другие офицеры разведки. — Он достал новую папиросу, покатал ее в пальцах, не закуривая. — И сейчас, возможно, эти навыки понадобятся.

Он повернулся ко мне полностью, говорил теперь прямо, глядя в глаза:

— Если предотвратить покушение мирными способами не получится... Если дипломатия не сработает, если сербское правительство не остановит заговорщиков, если не будет другого выхода... — Он сделал долгую паузу. — Тогда нужно будет действовать самому.

Я молчал, понимая, к чему он ведет.

— Устранить организаторов, — произнес Артамонов тихо, но отчетливо. — Или исполнителей. Или всех, кто необходим для успеха покушения. Сделать так, чтобы оно сорвалось. Любой ценой.

— Вы говорите об убийстве.

— Я говорю о спасении миллионов жизней, — жестко ответил Артамонов. — Если убить двух-трех фанатиков значит предотвратить войну, в которой погибнут миллионы, это не убийство. Это долг.

Он закурил, дым окутал его лицо.

— Петербург дал разрешение. Полковник Редигер согласовал. — Голос стал официальным, как будто он зачитывал приказ. — Тебе предоставляется право действовать по обстановке. Включая применение крайних мер против лиц, представляющих угрозу государственным интересам Российской империи.

Карт-бланш. Разрешение на убийство.

— Без суда, без следствия, — добавил Артамонов. — На твое усмотрение. Ты станешь судьей и палачом одновременно. — Он смотрел на меня тяжело. — Это большая ответственность, Соколов. И огромный грех, который ты возьмешь на душу.

Я стоял молча, переваривая услышанное. Это просто работа. Цель, план, исполнение.

— А если я не справлюсь? — спросил я. — Если никак не получится предотвратить?

Артамонов долго молчал. Потом ответил, и в голосе его прозвучала усталость:

— Тогда... будем спасать что можем. Готовиться к войне. Надеяться, что выживем. — Он посмотрел в окно, где дети играли в парке, не зная, что над ними нависла тень будущей бойни. — Но постарайся справиться, Соколов. Ради них. Ради всех, кто еще не знает, что их жизни висят на волоске.

Он повернулся ко мне последний раз:

— Связь только через условные знаки. Не приходи сюда без крайней нужды. Австрийцы следят за мной, и если заметят наши встречи, твое прикрытие рухнет. — Он протянул руку, мы пожали друг другу руки, крепко, по-военному. — Береги себя. И помни: ты не один. Я здесь. Петербург следит. Но решения принимать тебе.

Я кивнул.

Артамонов убрал книгу на полку, надел шляпу, вышел из-за стеллажей. Я слышал, как скрипнула дверь, как его шаги удалились по мостовой.

Я остался стоять у окна, глядя на Теразийский парк. Ну что же наконец-то я смогу заняться тем ради чего прибыл в это время и в это место.

Глава 10. Топчидер

Темнота отступала медленно, неохотно. Я стоял у амбара на окраине Белграда и смотрел, как над Савой поднимается бледная полоса рассвета. Майское утро пахло сыростью, речной тиной и дымом от первых затопленных печей в ближайших домах.

Шесть часов утра. Я пришел вовремя.

Амбар был старый, покосившийся, с выцветшими досками и покрытой мхом крышей. Место для явки выбрано удачно, вдали от жилых улиц, рядом с причалами, где в любое время суток можно встретить грузчиков и лодочников. Ничего подозрительного в человеке, идущем к реке ранним утром.

Я прислонился плечом к стене.

В Аламуте перед каждым заданием мы проводили ночь в медитации, очищая разум от страха и сомнений. Учитель Ибрагим говорил: «Фидаи не боится смерти, потому что уже мертв для этого мира». Я повторял эти слова годами, превращая их в часть себя.

Теперь, восемьсот лет спустя, в чужом теле, в чужой стране, я снова готовился к опасности. Но методы остались прежними. Дышать ровно. Наблюдать. Не показывать напряжения.

За углом амбара скрипнула телега.

Я обогнул амбар.

У задней стены стояла крытая телега, запряженная парой крепких лошадей. Серые в яблоках, рабочие, не скаковые. Под брезентовым пологом угадывались очертания ящиков. Рядом с телегой трое мужчин.

Войислава я узнал сразу. Тот самый проводник, который помогал при побеге Чабриновича через границу. Широкоплечий, с бородой, шрам через левую щеку. Одет по-крестьянски. Грубая рубаха, жилет, широкие штаны, заправленные в сапоги. Но стоял как солдат, спина прямая, руки свободны.

Двое других незнакомы. Один постарше, лет пятидесяти, с седыми усами и настороженным взглядом. Второй молодой, лет двадцати пяти, жилистый, с узким лицом и быстрыми движениями.

Войислав кивнул мне, без улыбки.

— Соколов. Вовремя.

Я подошел, кивнул в ответ.

— Доброе утро.

— Доброе, — буркнул старший из незнакомцев. — Садись. Долго ехать.

Он указал на заднюю часть телеги. Я заглянул под полог.

Внутри на деревянном полу лежали продолговатые ящики, обитые железом. Три штуки. По форме и весу оружие. Винтовки, может, браунинги. Рядом меньшие ящики, плоские в них патроны. И еще один, совсем маленький, обернутый промасленной тканью. От него пахло чем-то острым, химическим. Взрывчатка.

Рядом с ящиками сидели трое юношей.

Боснийцы, судя по одежде и лицам. Лет по восемнадцать-двадцать, не больше. Молчаливые, напряженные. Один худой, с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах, кашлял тихо, прикрывая рот платком. Второй крепкий, угрюмый, шрам на лбу, сжимал кулаки. Третий совсем юный, семнадцать лет, может, даже меньше, бледный, дрожали руки.

Новички. Везут в лагерь на обучение.

Я забрался в телегу, устроился на краю, спиной к ящикам, лицом к выходу. Старая привычка, всегда контролировать пути отхода. Войислав сел рядом со мной. Двое других заняли места на козлах, старший взял вожжи, молодой устроился рядом.

— Поехали, — коротко бросил старший.

Телега дернулась, тронулась.

Мы выехали из-за амбара, покатили по грунтовой дороге вдоль реки. Солнце поднималось выше, окрашивая воду Савы в медно-розовый цвет. Слева тянулись склады, лодочные мастерские, причалы. Справа поля, редкие хутора, лесополоса вдалеке.

Телега трясло на ухабах. Я держался за край, смотрел на попутчиков.

Трое боснийцев сидели молча. Худой кашлял время от времени, утирал рот платком. На ткани я заметил темные пятна. Кровь. Чахотка. Этот долго не протянет.

Крепкий с шрамом смотрел вперед, сжав челюсти. Пальцы сжимали и разжимали колени. Нервничает, но держится. Видел смерть, знает, что такое насилие. Может, потерял кого-то из близких.

Юный бледный шептал что-то, губы шевелились. Молитва. Боится. Еще не знает, на что идет, но уже чувствует.

Войислав проследил за моим взглядом, наклонился, тихо, чтобы не слышали остальные:

— Майор велел, ты смотришь, запоминаешь. Потом скажешь, кто из них чего стоит.

Я кивнул, не отводя глаз от юношей.

Значит, я не просто наблюдатель. Я судья. Должен оценить, кто годится для… чего? Танкович не сказал. Дмитриевич не сказал. Но я догадывался. Готовят боевиков. Для операции. Какой узнаю позже.

А пока смотреть, запоминать, оценивать.

В Аламуте так же отбирали фидаи. Рафики приводили мальчишек из деревень, сирот, фанатиков. Наставники смотрели, кто выдержит обучение, кто не сломается от страха, кто способен убить без колебаний. Тех, кто проходил, брали в орден. Остальных отправляли обратно или оставляли слугами.

Здесь то же самое. Только вместо кинжалов браунинги и бомбы. Вместо крепости на скале лесной лагерь. Но суть одна.

Готовят убийц.

И я должен помочь им выбрать лучших.

Телега выехала из города, покатила по проселку меж полей. Слева начинался лес, сосны, высокие, темные, с красноватыми стволами.

Топчидерский лес. Я слышал о нем еще в Белграде. Бывшая охотничья вотчина сербских князей. Теперь глухое место, куда городские ездят на пикники. И где «Черная рука» устроила свой тайный лагерь.

Дорога свернула в лес. Под колесами захрустел гравий, смешанный с сосновыми иглами. Запах изменился, сырость, хвоя, смола. Прохладнее, тени гуще. Лошади шли медленнее, осторожно.

— Далеко еще? — спросил худой боснийец, снова кашлянув.

— Полчаса, — ответил Войислав. — Потерпи.

Худой кивнул, закрыл глаза, прислонился головой к стенке телеги.

Крепкий с шрамом повернулся ко мне.

— Вы русский? — спросил он с сильным боснийским акцентом.

— Да, — ответил я. — Александр Соколов. Корреспондент.

— Корреспондент, — повторил он, в голосе сомнение. — Зачем корреспонденту в лагерь?

— Писать, — коротко сказал я. — О вашей борьбе.

Он усмехнулся.

— Борьбе. — Помолчал. — Писать легко. Попробовал бы жить под австрияками.

Я промолчал. Спорить нет смысла. Да и не нужно. Пусть думает, что я романтик-идеалист, который приехал поглазеть на героев.

Войислав покосился на крепкого.

— Велько, заткнись. Русский свой. Чирич сказал, он теперь свой.

Велько пожал плечами, отвернулся.

Юный бледный все еще шептал молитву.

Телега ехала дальше, петляя меж деревьев. Дорога почти исчезла, превратилась в едва заметную колею. Ветки цеплялись за полог, шуршали, царапали брезент.

Я сидел молча, думал.

Что я делаю здесь? Еду в логово террористов. Под видом журналиста. Чтобы оценить, кто из этих мальчишек лучше подойдет для убийства.

В прошлой жизни я делал это сотни раз. Отбирал, обучал, посылал на смерть. Во имя Аламута. Во имя Старца Горы. Во имя идеи, которую я давно забыл.

Но сейчас?… Кто я? Агент российской разведки, который должен предотвратить войну. Или соучастник, который помогает готовить убийц?

Я не знал ответа.

Знал только одно: надо играть роль. До конца. Неумелый журналист. Романтик. Слабак, который боится оружия. Идеалист с дрожащими руками.

Надо скрыть свое нутро спрятаться еще глубже.

Телега замедлилась, остановилась.

— Приехали, — сказал старший с козел.

Я выглянул из-под полога.

Впереди открылась поляна, окруженная соснами. Шесть деревянных бараков, низкие, с темными бревнами и покатыми крышами. В центре большое костровище, черное от золы. Справа плац, утрамбованная земля, на ней строем стояли человек двадцать. Слева, в лощине, угадывались очертания стрельбища, деревянные щиты, мишени.

Над лагерем, на высоком шесте, реял флаг. Красный, с черной рукой в центре. Символ организации.

Лагерь «Черной руки».

На плацу замер строй. Все смотрели на телегу.

Из штабного барака вышел человек.

Майор Танкович.

Широкоплечий, борода с проседью, жесткие черты лица, шрам на щеке. Тот самый, кто допрашивал меня в Белграде, принимал в организацию. Одет просто, темная рубаха, брюки, высокие сапоги. Руки за спиной. Взгляд тяжелый, изучающий.

Он шел к телеге медленно, не торопясь.

Старший слез с козел, молодой тоже. Войислав спрыгнул из телеги, я за ним. Трое боснийцев вылезли следом, неуклюже, напуганно.

Танкович остановился в трех шагах.

— Новички, — сказал он громко, обращаясь к строю. — Встать в линию!

Трое боснийцев поспешно выстроились рядом. Худой кашлянул, выпрямился. Крепкий стоял, сжав кулаки. Юный дрожал.

Танкович обошел их медленно, оценивающе. Остановился перед худым.

— Имя?

— Васко. Васко Чубрилович.

— Болен?

— Кашель. Пройдет.

Танкович усмехнулся.

— Пройдет. — Перешел к крепкому. — Имя?

— Велько. Велько Попович.

— Откуда шрам?

— Австрийский жандарм. Прикладом.

Танкович кивнул одобрительно.

— Хорошо. — Подошел к юному. — Имя?

— М-Младен. Младен Йованович.

— Боишься?

Младен молчал, губы дрожали.

— Боишься? — повторил Танкович жестко.

— Да, господин майор.

— Честно. — Танкович повернулся к строю. — Запомните! Трусость не порок, если признаешь ее. Порок лгать себе.

Он отошел, посмотрел на меня.

— Соколов.

Я вышел вперед.

— Да, майор.

Танкович подошел, остановился вплотную, смотрел сверху вниз. Я держал спину прямо, взгляд спокойный.

— Полковник Дмитриевич велел тебе неделю здесь провести. Смотреть, слушать, молчать. В конце доложишь мне, кто из них годится.

— Слушаюсь, майор.

— Годится для чего не твое дело. Понял?

— Понял.

Танкович повернулся к строю, громко:

— Это Александр Соколов! Русский корреспондент! Он здесь по поручению полковника! Будет с нами! — Пауза. — Если кто-то из вас окажется болтуном… — Он не закончил, но смысл был ясен.

В строю повисла тишина. Настороженная, тяжелая.

Танкович кивнул Войиславу.

— Отведи Соколова в третий барак. Покажи, где спать.

— Есть, майор.

Войислав тронул меня за локоть, повел через плац. Строй расступился, давая дорогу. Я чувствовал на себе взгляды. Недоверчивые, изучающие, враждебные.

Чужак. Посторонний. Журналист из России.

Мы дошли до барака номер три. Войислав открыл дверь.

Внутри нары вдоль стен, десять мест. Соломенные тюфяки, грубые одеяла. Одно окно, выходящее на плац. Пахло сыростью, табаком, потом.

— Вон там, у окна, — указал Войислав. — Твое место.

Я кивнул, прошел, бросил вещмешок на нары. У окна удобно. Вижу плац, выход, контролирую подходы. Старая привычка.

Войислав стоял в дверях.

— Майор не шутил, — сказал он тихо. — Следи, запоминай. Он проверяет и тебя тоже.

— Понял.

— Хорошо. — Он повернулся уходить, остановился. — Еще одно. Капитан Попович будет следить за тобой. Приказ майора. Не делай глупостей.

Он вышел, закрыл дверь.

Я остался один.

Подошел к окну, посмотрел на плац. Танкович распускал строй, курсанты расходились к баракам. Трое новичков стояли растерянно, не зная, куда идти.

Я сел на нары, закрыл глаза.

Значит, так. Танкович не доверяет мне полностью. Попович будет следить. Один неверный шаг, и я не вернусь в Белград.

Играть роль. Идеально. Неумелый журналист. Слабак. Романтик.

Халим должен исчезнуть.

Я открыл глаза, посмотрел в окно.

Лагерь смерти. Здесь готовят тех, кто изменит историю. Или попытается.

Моя задача, понять, что они планируют. И остановить.

Если смогу.

Барак опустел через несколько минут. Я услышал, как снаружи Танкович громко скомандовал строиться. Топот ног, перекличка, еще одна команда. Потом тишина.

Я подождал, прислушиваясь. Убедился, что никого рядом нет. Встал, подошел к окну.

На плацу строй разошелся. Курсанты группами направлялись к разным частям лагеря. Одни к стрельбищу в лощине. Другие к полосе препятствий. Трое новичков, те самые боснийцы из телеги, стояли растерянно, пока к ним не подошел молодой инструктор и не повел куда-то.

Танкович стоял посреди плаца, руки за спиной, наблюдал. Рядом с ним второй человек. Капитан Попович, судя по всему. Тот самый, кто будет за мной следить.

Высокий, жилистый, лет тридцати пяти. Темные усы, острые черты лица, взгляд цепкий. Одет как Танкович, рубаха, брюки, сапоги. На поясе кобура с револьвером.

Попович повернул голову, посмотрел в сторону моего барака. Прямо на окно.

Я отступил в сторону, но не резко. Медленно, естественно, как человек, который просто отходит от окна. Не прячусь. Просто осматриваюсь.

В дверь постучали. Резко, требовательно.

Я поднял голову.

— Войдите.

Дверь открылась. Капитан Попович.

Вошел, остановился в двух шагах, руки за спиной. Смотрел сверху вниз. Оценивал.

— Соколов. Майор велел показать тебе лагерь. Пошли.

Я встал.

— Слушаюсь, капитан.

Мы вышли из барака. Солнце поднялось выше, день становился жарче. Пахло сосновой смолой, дымом от костра, где кто-то готовил обед. Слышались голоса, выстрелы со стрельбища, приглушенные расстоянием.

Попович шел впереди, не оборачиваясь. Молчал. Я шел следом, запоминал расположение.

Шесть бараков. Первый штабной, где Танкович. Второй и третий спальные, для курсантов и гостей. Четвертый столовая. Пятый склад оружия, с железной дверью и замком. Шестой неизвестно, окна занавешены.

Попович остановился у столовой.

— Здесь кормят. Три раза в день. Завтрак в семь, обед в полдень, ужин в восемь. Опоздаешь останешься голодным. — Он повернулся, посмотрел на меня. — Майор не любит опозданий.

— Понял.

Мы пошли дальше. Попович показал колодец, уборную, баню — маленькую деревянную избушку в стороне от бараков.

— Мыться можно раз в три дня. Дров мало, экономим. — Он шел дальше. — Еще правила. Без разрешения майора за пределы лагеря не выходить. Курить только у костра или в бараке. С оружием обращаться осторожно. Убьешь кого-нибудь по глупости, ответишь сам.

Я кивал, слушал. Запоминал.

Мы дошли до стрельбища. Лощина, защищенная с трех сторон земляным валом. На дальнем конце деревянные щиты с нарисованными силуэтами. Человеческие фигуры, грубые, но узнаваемые. Расстояние около тридцати аршинов.

У ближнего края стояли несколько курсантов. Молодой инструктор раздавал браунинги. Компактные пистолеты, черная вороненая сталь, рукоять деревянная. M1910, если я не ошибался. Семизарядные, калибр 7,65 мм. Популярное оружие среди террористов, легко спрятать, надежное.

Попович остановился на краю лощины.

— Смотри. Учись.

Инструктор скомандовал:

— Первая пятерка! Заряжай!

Пятеро курсантов шагнули вперед. Среди них крепкий Велько с шрамом из телеги. Они взяли браунинги, вставили магазины, взвели затворы. Движения у всех разные. У одних уверенные, у других неловкие.

— Цель центр! Огонь!

Грохот выстрелов. Пять почти одновременных хлопков, эхо покатилось по лесу. Дым, запах пороха, звон пустых гильз о камни.

Инструктор подошел к щитам, осмотрел.

— Велько четыре попадания! Младен два! Душан три! Васко одно! Богдан ноль!

Велько ухмыльнулся. Младен, юный бледный из телеги, опустил голову.

Попович усмехнулся.

— Видишь? Половина не умеет стрелять. Мы их учим. За неделю-две научатся попадать. — Он повернулся ко мне. — А ты умеешь?

Я покачал головой.

— Нет. Никогда не стрелял.

Попович прищурился.

— Никогда? Как же ты тогда смог там, в Сараево?

— Я журналист, капитан. Не солдат.

Он смотрел долго, изучающе. Потом хмыкнул.

— Ладно. Сейчас проверим.

Он подошел к инструктору, что-то сказал тихо. Тот кивнул, подошел ко мне.

— Соколов? Попробуй. — Протянул браунинг.

Я взял пистолет. Тяжелый, холодный. Конечно же я умел стрелять, знал, как держать, как целиться, как нажимать спуск.

Но я играю роль романтика-журналиста.

Поэтому держу пистолет слишком высоко. Локоть не зафиксирован. Прицеливаюсь долго, неуверенно.

— Стреляй! — скомандовал инструктор.

Выстрел. Отдача сильнее, чем ожидал. Рука дернулась вверх. Пуля ушла куда-то вправо, мимо щита.

— Опять! — крикнул инструктор.

Второй выстрел. Опять мимо. Попал в землю у края щита.

Третий. Четвертый. Пятый. Шестой.

Один попал в край щита. Остальные мимо.

Седьмой патрон остался, не досчитался.

Курсанты смеялись. Кто-то свистнул насмешливо.

— Журналист! — крикнул Велько. — Пером машет лучше!

Попович подошел, забрал браунинг.

— Вижу, правду сказал. Не умеешь. — Усмехнулся. — Ничего. Тебе и не нужно. Ты ж не воевать приехал.

Я опустил голову, изобразил смущение.

— Извините. Первый раз.

— Ничего, — Попович хлопнул меня по плечу. — Привыкнешь. Может, научишься. — Он повернулся к инструктору. — Продолжай.

Мы пошли дальше, обходя лагерь.

В Аламуте я метал кинжалы с пятидесяти шагов так, что они вонзались в щель между камнями. Стрелял из лука, попадая в яблоко на голове у мальчишки. Убивал движущуюся цель одним броском.

Но сейчас я неумелый журналист. Романтик. Идеалист с дрожащими руками.

Попович вроде поверил. Хорошо.

Глава 11. Обучение

Мы вернулись к центру лагеря. Около столовой уже собирались курсанты. Пахло вареным мясом, хлебом. Обед.

Попович кивнул мне.

— Иди ешь. После обеда метание бомб. Приходи смотреть.

Я кивнул, пошел к столовой.

Внутри длинные столы, скамьи. Человек пятнадцать уже сидели, ели из мисок. Густой суп, похожий на чорбу, мясо, картофель, лук. Пахло остро, аппетитно.

Я взял миску, хлеб, сел в конце стола. Рядом оказалось свободное место.

Через минуту рядом сел кто-то. Обернулся, это худой юноша из телеги. Тот, что кашлял.

Он поставил миску, сел. Лицо бледное, впалые щеки, глаза лихорадочно блестят. Кашлянул тихо, прикрыв рот платком. На ткани свежие пятна крови.

Чахотка. Давно. Месяцы, может, год. Долго не протянет.

Он посмотрел на меня.

— Вы тот русский. Корреспондент.

— Да. Александр Соколов.

— Трифко. Трифко Грабеж. Из Пале.

Он протянул руку. Я пожал. Рука сухая, горячая. Лихорадка.

— Приятно познакомиться, Трифко.

Он кивнул, начал есть. Медленно, без аппетита. Через несколько ложек отложил, кашлянул снова.

— Простите. Кашель замучил.

— Давно болеете?

— Полгода. Может, больше. — Он пожал плечами. — Врачи говорят, надо в горы, в санаторий. Но денег нет. Да и не нужно. Скоро все равно... — Он не закончил, но смысл ясен.

Я промолчал. Что сказать? Этот юноша знает, что умирает. И решил умереть за идею. Чтобы смерть имела смысл.

В Аламуте так же. Фидаи, больные, старые, те, кому нечего терять, их посылали на самые опасные задания. Они шли без страха. Потому что смерть уже пришла, просто еще не забрала.

— Вы правда напишете о нас? — спросил Трифко. — Для русских газет?

— Если разрешат. Хочу показать, что вы не бандиты. Что боретесь за свободу.

Глаза его загорелись.

— Да! Напишите! Напишите, что мы не террористы! Мы не убиваем ради убийства! Мы... — Он закашлялся, долго, мучительно. Утер рот. — Мы хотим жить свободно. На своей земле. Без австрийцев.

Я кивнул.

— Напишу.

Напротив сел еще один. Узнал его, тот самый, о котором думал на стрельбище.

Худой, лет девятнадцати, может, двадцати. Впалые щеки, острый подбородок, темные волосы. Глаза... В глазах что-то, что я видел раньше. Взгляд человека, который уже умер для мира. Он поставил миску, посмотрел на меня.

— Гаврило. Гаврило Принцип.

Голос тихий, но твердый. Не сказал фамилию сразу, потом добавил, как вызов.

— Александр Соколов. Журналист.

— Знаю. Слышал. — Он начал есть. Медленно, методично. — Видел, как ты стрелял.

Я промолчал.

— Плохо стрелял, — добавил Гаврило. — Очень плохо.

— Первый раз, — сказал я спокойно. — Никогда не держал оружия.

Гаврило усмехнулся. Холодно.

— Журналист, который никогда не держал оружия. И приехал в лагерь боевиков. — Он отложил ложку, посмотрел прямо в глаза. — Странно, не находишь?

Я выдержал взгляд.

— Хочу понять вас. Увидеть своими глазами.

— Понять, — повторил он. — Понять можно только одно. — Он снова взялся за ложку. — Мы готовы умереть. Вопрос, готов ли ты?

Трифко дернулся.

— Гаврило, не надо. Он же свой. Чирич сказал.

— Чирич много чего говорит, — буркнул Гаврило. — Но я верю только делам.

Он доел, встал, ушел, не попрощавшись.

Трифко вздохнул.

— Не обижайся. Он такой. Ни с кем не дружит. Только думает о деле.

Я кивнул.

— Понимаю.

Но внутри я уже понял.

Гаврило опасен. Не потому, что силен. Видел, как он ест, движения слабые, тело истощено. Чахотка и у него, наверное. Или что-то подобное.

Опасен, потому что видит. Интуиция. Чует фальшь. Не верит словам.

Он будет наблюдать за мной. Проверять. Ждать ошибки.

После обеда прошла новая тренировка. Метание бомб.

Все собрались на другой площадке, в стороне от лагеря. Открытое место, земля утрамбована. В центре яма, глубокая, обложенная камнями. Цель.

Капитан Попович стоял рядом с ящиком. Деревянный, на нем надпись мелом: «Учебные».

Он достал из ящика цилиндр. Деревянный, размером с кулак, обмотанный веревкой. Утяжеленный, внутри песок.

— Это макет бомбы системы Краля, — объяснил Попович громко. — Настоящие бомбы весят столько же. Научитесь бросать макеты, научитесь бросать боевые. — Он показал. — Держать так. Замахиваться от плеча. Бросать в цель. — Он размахнулся, метнул. Макет по дуге полетел, точно упал в яму. — Вот так.

Курсанты закивали.

— Первая пятерка! Велько, Душан, Младен, Васко, Богдан!

Пятеро вышли вперед. Каждому Попович дал макет.

— По очереди! Велько первый!

Велько, крепкий с шрамом, размахнулся, метнул. Сильно, далеко. Макет перелетел яму, ударился о камни за ней.

— Перебросил! — крикнул Попович. — Меньше силы, больше точности!

Душан метнул. Макет упал перед ямой.

— Слабо! Сильнее!

Теперь метнул Младен. Попал в яму, но чуть не промахнулся.

— Лучше! Еще!

Васко, худой, кашляющий, размахнулся, метнул. Рука слабая. Макет упал совсем недалеко.

Курсанты засмеялись.

Попович подошел, поднял макет.

— Слабак, — сказал он жестко. — С такими руками бомбу не кинешь. Убьешь себя.

Васко опустил голову.

Богдан метнул. Перебросил, как Велько.

Попович вздохнул.

— Ладно. Вторая пятерка!

Я стоял в стороне, смотрел. Запоминал.

Принцип метал третьим в следующей группе. Размахнулся, метнул. Слабо. Макет едва долетел до ямы, упал на краю.

Попович покачал головой.

— Принцип, ты слишком худой. Сил нет. Ешь больше.

Принцип промолчал. Сжал челюсти.

Попович обернулся, посмотрел на меня.

— Соколов! Иди сюда!

Я подошел.

— Попробуй. Интересно, журналист, как ты бросаешь.

Он протянул макет. Я взял. Тяжелый, грубый.

В Аламуте мы метали кинжалы, топоры, камни. Принцип тот же, расчет траектории, сила броска, точка выпуска. Память из прошлой жизни подсказывала, как держать, как метать, чтобы попасть.

Но я сейчас неумелый журналист.

Поэтому держу макет неправильно. Слишком низко. Замахиваюсь неуклюже, от локтя, а не от плеча.

Бросаю. Слабо. Макет летит по плоской дуге, падает на землю за несколько метров до ямы.

Смех. Громкий, издевательский.

— Журналист! — кричит кто-то. — Ручкой махай сильнее!

Попович усмехнулся.

— Ладно, Соколов. Видно, не твое. — Он забрал макет. — Иди, отдыхай. Ты здесь наблюдатель, не боец.

Я кивнул, отошел.

Внутри застыло холодное удовлетворение.

Попович окончательно уверен, что я слабак. Романтик. Неумелый.

Это хорошо.

Стоял в стороне, смотрел, как остальные метают. Запоминал, кто сильнее, кто точнее, кто боится.

Принцип бросал еще дважды. Оба раза слабо. Но упорно, без жалоб.

Этот не сдастся. Слабый, больной, но с железной волей. Такие опаснее всего. Потому что не боятся умереть.

К вечеру все устали. Курсанты разошлись по баракам, кто-то к костру. Ужин еще не скоро.

Я вернулся в свой барак, сел у окна.

На плацу несколько курсантов сидели у костра. Кто-то играл на гармошке. Грустная мелодия, сербская. О потерянной свободе, о борьбе, о смерти.

Принцип сидел один, в стороне. Смотрел в огонь. Неподвижный, как статуя.

Я отвернулся от окна. Лег на нары, закрыл глаза.

Первый день прошел. Маска держится. Попович уверен, что я слабак. Танкович тоже.

Но Принцип... Он сомневается. Наблюдает.

Ночью я проснулся резко, без причины. Глаза открылись сами, тело напряглось, готовое к опасности. Привычка из прошлой жизни, где сон мог стать последним, если не чуять вовремя угрозу.

Но опасности нет. Барак спал. Слышался храп, тяжелое дыхание, кто-то ворочался на скрипучих нарах. За стеной тишина. Лагерь погрузился в ночь.

Я лежал неподвижно, смотрел в потолок. Лунный свет пробивался сквозь единственное окно, рисовал бледные полосы на деревянных балках. Где-то далеко ухнула сова. Ветер шелестел в соснах.

Часа три ночи, не больше. Я определил по ощущениям, по положению луны за окном.

Сон не возвращался. Я знал, что не вернется. Слишком много мыслей.

Я тихо поднялся с нар. Половицы скрипнули под ногами, я замер, прислушался. Никто не проснулся. Накинул пиджак, вышел из барака.

Снаружи прохладно. Июньская ночь, воздух свежий, пахло смолой и влажной землей. Луна почти полная, висела над верхушками сосен, заливала лагерь серебристым светом.

Я стоял у двери барака, привыкая к темноте. Плац пустой. Костровище погасло, только тлели угли. Остальные бараки темные, спят. Только в одном, штабном, горел свет. Танкович еще работал.

Караульный у входа в лагерь дремал. Я видел его силуэт у дерева, голова склонилась на грудь. Плохая охрана. В Аламуте за такое жестко наказывали.

Я медленно пошел вдоль бараков, держась в тени. Моя давняя привычка, не показываться на открытом пространстве, использовать укрытия. Хотя здесь я не враг. Здесь я свой.

Но все равно я не верил никому.

Я обошел столовую, прошел мимо склада оружия. Дверь на замке, железном, массивном. Охраны нет. Значит, замок надежный, или Танкович считает, что в лагере воровать некому.

Подошел к краю лагеря. Здесь начинался лес, густой, темный. Сосны стояли стеной, лунный свет едва пробивался сквозь ветви. Пахло хвоей, сыростью, грибами.

Я остановился, прислонился спиной к стволу сосны. Смотрел на лагерь.

Что я делаю здесь?

Вопрос сам всплыл в голове. Честный, беспощадный.

Я нахожусь в логове террористов. Притворяюсь журналистом. Оцениваю, кто из этих мальчишек лучше подходит для убийства. Помогаю выбрать лучших. А что потом?

Я открыл глаза, посмотрел на штабной барак. Свет в окне. Танкович не спал.

Интересно, что он делает? Разрабатывает планы следующей операции? О том, кого убить, чтобы Австрия и Сербия столкнулись лбами?

Я отошел от дерева, медленно направился к штабному бараку. Тихо, бесшумно.

Ноги ступали мягко, перекатывались с пятки на носок. Я давно умел ходить так, чтобы не разбудить спящего врага.

Подошел к окну. Остановился в тени, прижался к стене. Слушал.

Голоса. Двое. Танкович и еще кто-то. Попович, наверное.

Я осторожно приблизил лицо к краю окна. Заглянул.

Внутри стол, карты на стене, две керосиновые лампы. Танкович сидел за столом, перед ним бумаги. Попович стоял напротив, руки за спиной.

Я слушал.

— ...Принцип лучший, — говорил Танкович. Голос усталый, хриплый. — Фанатичный. Готов умереть. Но слабый физически. Чахотка его доест через год.

— Грабеж надежнее, — ответил Попович. — Крепкий. Стреляет неплохо.

— Но недостаточно злой, — возразил Танкович. — У него нет личной ненависти. Он романтик. Верит в идеи, а не в месть.

— Велько?

— Велько хорош. Сильный, злой, не боится. Но глуповат. Будет выполнять приказы, но сам ничего не придумает. Он исполнитель.

Молчание. Шорох бумаг. Танкович что-то записывал.

— А этот русский... — начал Попович. — Соколов. Зачем он здесь?

Я замер. Слушал еще внимательнее.

— Дмитриевич велел присмотреть, — сказал Танкович после паузы. — Говорит, Соколов может быть полезен.

— Полезен чем?

— Не знаю. Журналист. Может, для пропаганды. Может, для связи с Россией. Дмитриевич не объясняет мне всех своих замыслов.

— А я не верю ему, — сказал Попович твердо. — Слишком мягкий. Слишком... не наш. Видел, как стрелял? Как бросал бомбу? Слабак.

— Или прикидывается, — заметил Танкович.

Я напрягся. Ну-ка, ну-ка, что скажет Попович.

— Ты думаешь...?

— Не знаю, — Танкович вздохнул. — Может, слабак. Может, актер. Поэтому ты следишь за ним. Если что, доложишь. Если он шпион, разберемся.

— А если не шпион?

— Тогда используем. Дмитриевич не зря его сюда прислал. Значит, нужен.

Попович буркнул что-то неразборчивое.

— Ладно, — сказал Танкович. — Хватит на сегодня. Спать. Завтра продолжим обучение.

Я услышал скрип половиц, шаги. Попович шел к двери.

Я бесшумно отошел от окна, скользнул в тень между бараками. Замер, прижался к стене.

Дверь штабного барака открылась. Попович вышел, остановился на крыльце. Закурил папиросу, огонек спички осветил его лицо на мгновение. Острые черты, усы, настороженный взгляд.

Он постоял, докурил, бросил окурок, растоптал. Зевнул, пошел к своему бараку.

Я ждал, пока он не скрылся в двери. Потом ждал еще несколько минут. Убедился, что никого нет.

Вышел из тени, медленно пошел обратно к своему бараку.

Значит, Танкович сомневается. Попович уверен, что я слабак, но тоже не доверяет. Будет следить.

Хорошо. Пусть следит. Пусть видит, что я неумелый романтик. Пусть уверится.

Я дошел до своего барака, остановился у двери. Не входил. Повернулся, посмотрел на лагерь.

Все спало. Караул дремал. Костровище тлело. Только в штабном бараке еще горел свет, Танкович еще не лег.

Планирует. Готовится. К чему?

Я не знал. Еще не знал. Дмитриевич ничего не сказал. Но я чувствовал, будет что-то большое. То, что изменит все.

Покушение. На кого? На австрийского чиновника? На губернатора? На офицера?

Нет. Слишком много внимания, слишком тщательная подготовка. Это не просто убийство местного начальника.

Должно быть нечто большее.

Я повернулся, пошел к краю лагеря, туда, где начинался лес. Не хотелось возвращаться в душный барак. Хотелось побыть одному, подумать.

Дошел до поваленного дерева на краю поляны. Старая сосна, упавшая зимой, наверное. Ствол толстый, покрытый мхом. Сел на него, смотрел на звезды.

Небо чистое, усыпанное звездами. Млечный Путь тянулся белой полосой. Луна светила ярко, почти как днем.

В Аламуте мы часто смотрели на звезды. Учитель Ибрагим говорил: «Звезды вечны. Империи падут, династии исчезнут, а звезды останутся. Мы пыль под их светом. Но пыль, которая может изменить судьбу мира».

Пыль, которая может изменить судьбу мира.

Это о нас, ассасинах. Мы никто. Но наши действия все.

Я услышал шаги за спиной. Тихие, осторожные. Кто-то подошел сзади.

Я не обернулся. Не показал, что услышал. Сидел неподвижно, смотрел на звезды.

Шаги остановились в нескольких шагах сзади.

— Не спится? — спросил голос.

Тихий, молодой. Я узнал. Принцип.

Я медленно повернул голову.

Гаврило стоял в тени сосны, руки в карманах. Худой силуэт, лицо бледное в лунном свете. Смотрел на меня.

— Да, — ответил я спокойно. — Думал.

— О чем?

Я помолчал. Потом сказал честно:

— О вас. О том, что увидел сегодня.

Гаврило вышел из тени, медленно подошел. Сел рядом на бревно, не близко, на расстоянии метра. Кашлянул тихо, прикрыл рот рукой. Я слышал хрип в груди. Чахотка.

— И что ты увидел? — спросил он, глядя на звезды.

— Видел, что вы готовы умереть, — сказал я. — Все. Ты, Трифко, Велько, остальные. Готовы на все.

— А ты?

Вопрос прямой, резкий.

Я посмотрел на него. Гаврило смотрел в ответ. Глаза темные, непроницаемые, но в них вызов.

— Я? — повторил я. — Не знаю. Честно не знаю.

— Прямой ответ, — кивнул Гаврило. — Лучше, чем обман во спасение.

Мы сидели молча. Слушали лес. Где-то вдали выл волк. Ветер шелестел в ветвях.

— Ты боишься оружия, — сказал Гаврило негромко. — Видел, как ты стрелял. Как бросал бомбу. Неумело. Ты боишься.

Я промолчал. Хорошо, что он так думает.

— Но ты не боишься нас, — добавил Гаврило. — Ты смотришь на нас спокойно. Как... — Он помолчал, подбирая слова. — Как судья. Оцениваешь. Кто годится, кто нет.

Я замер внутри. Осторожно.

Он видит. Слишком много видит.

— Я журналист, — сказал я ровно. — Наблюдаю. Запоминаю. Чтобы написать.

— Может быть, — Гаврило усмехнулся. — А может, ты здесь за другим.

Он встал, посмотрел на меня сверху вниз.

— Знаешь, что такое настоящая храбрость? — спросил он.

— Что это?

— Знать, что умрешь, и все равно идти. — Он кашлянул снова. — Это принять смерть, как старого друга. Не бояться ее. Не искать, но и не бежать.

Я слушал молча.

— Я умру, — сказал Гаврило просто, без пафоса. — Скоро. Чахотка не лечится. Может, год, может, меньше. — Он посмотрел на звезды. — Но я хочу, чтобы моя смерть имела смысл. Чтобы я умер не в постели, кашляя кровью, а на ногах. За дело.

— За какое дело? — спросил я тихо.

Гаврило долго, изучающе смотрел на меня.

— Узнаешь. Когда придет время. — Он повернулся, пошел обратно к бараку. Остановился, обернулся. — Спи, журналист. Завтра снова учеба. Может, научишься стрелять.

Он ушел. Я остался один.

Сидел на бревне, смотрел на его удаляющуюся спину. Худая фигура растворилась в тени бараков.

Подождал, встал с бревна, медленно пошел обратно к бараку. Ноги бесшумно ступали по земле, по сосновым иголкам.

Вошел внутрь. Барак спал. Храп, тяжелое дыхание, кто-то бормотал во сне.

Я лег на нары, накрылся одеялом. Закрыл глаза.

Сон не приходил. Я лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту.

Я закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, медленно. Техника усыпления. Успокоить разум, погрузиться в полусон, дать телу отдохнуть, но оставаться начеку.

Где-то далеко прокричал петух. Рассвет уже близко.

Глава 12. Ночной разговор

Проснулся я от резкого свистка. Громкий, пронзительный, разорвал утреннюю тишину. За окном еще темно, только на востоке забрезжил рассвет.

В бараке загремело. Курсанты вскакивали с нар, сонные, недовольные. Кто-то ругался вполголоса. Кто-то кашлял, Васко, наверное.

Я сел, накинул рубашку. Холодно. Утро в лесу не балует теплом.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Попович, в руке свисток.

— Подъем! Пять минут на сборы! Построение на плацу!

Он развернулся, ушел будить остальные бараки.

Я оделся быстро, но не слишком, не хотел выделяться. Остальные возились с портянками, застегивали рубахи, искали сапоги.

Вышли на плац. Свежий воздух, пахло росой и хвоей. Над соснами всходило солнце, бледное, неяркое. Курсанты выстроились в три шеренги. Я встал в конце.

Танкович вышел из штабного барака. Без пиджака, в одной рубахе, засученные рукава. Лицо свежее, отдохнувшее, спал хорошо, хотя и мало.

— Доброе утро! — крикнул он.

— Доброе утро, господин майор! — хором ответили курсанты.

— Вчера вы стреляли. Плохо стреляли, — Танкович прошелся вдоль строя. — Сегодня у нас холодное оружие. Нож, штык. Если револьвер откажет, если патроны кончатся, а противник близко, остается только нож.

Он остановился, повернулся к строю.

— Убить ножом труднее, чем выстрелить. Нужно подойти близко. Смотреть врагу в глаза. Чувствовать, как лезвие входит в тело. — Пауза. — Кто-нибудь из вас убивал ножом?

Тишина. Никто не ответил.

— Нет? — Танкович усмехнулся. — Хорошо. Значит, сегодня научитесь.

Он кивнул Поповичу. Тот подошел, неся деревянный ящик. Поставил на землю, открыл крышку.

Внутри лежали ножи. Длинные, с прямым клинком, обоюдоострые. Боевые, не кухонные. Сталь тусклая, без блеска. Рукояти деревянная, обмотанная кожаным ремнем. Еще тут имелись и штыки, к винтовкам Маузера, немецкие.

Танкович достал один нож, показал нам.

— Это нож для убийства. Не для резки хлеба, не для охоты. Для убийства человека. — Он провел пальцем вдоль лезвия, не касаясь. — Удар в сердце, смерть за секунды. Удар в печень, медленная мучительная смерть. Удар в горло, смерть быстрая, но много крови.

Он посмотрел на курсантов.

— Раздать ножи. Первая десятка выйти вперед!

Попович начал раздавать. Курсанты брали неуверенно, кто-то с любопытством разглядывал, кто-то морщился.

Принцип взял нож, взвесил в руке. Лицо спокойное, непроницаемое.

Трифко взял, кашлянул, чуть не уронил. Попович презрительно фыркнул.

Мне нож не дали, я стоял в стороне, как наблюдатель.

Танкович подозвал десятерых на середину плаца. Остальные отошли к краю, смотрели.

— Первое упражнение, — сказал Танкович. — Удар сверху вниз. Целимся в сердце. Противник перед вами, не защищается. Просто удар, сильный, точный. — Он показал движение. Рука поднялась над головой, нож зажат в кулаке, лезвие вниз. Резкий удар вниз, вперед. — Вот так. Повторяйте!

Десять человек подняли ножи, ударили в воздух. Неуклюже, неуверенно. Кто-то слишком широко размахнулся, кто-то держал нож неправильно.

— Еще раз! Сильнее!

Повторили. Лучше, но все равно плохо.

Танкович подошел к Принципу.

— Покажи еще раз.

Принцип поднял нож, ударил. Движение резкое, точное. Слабое, сил нет из-за чахотки, но техника правильная.

Танкович одобрительно кивнул.

— Видите? Вот так. Принцип уже понял. Остальные учитесь.

Они тренировались минут десять. Удары сверху, сбоку, снизу. Танкович показывал, как держать нож, как целиться, как вкладывать вес тела в удар.

Потом он велел принести чучело. Попович притащил мешок, набитый соломой, подвешенный на веревке к перекладине. Грубо сшитый, но похожий на человека, голова, руки, туловище.

— Теперь колите! — приказал Танкович. — По очереди! Бейте, как учил!

Первым пошел Велько. Размахнулся, ударил в грудь чучела. Нож вошел глубоко, застрял. Велько дернул, вытащил. Солома посыпалась.

Второй Младен. Ударил слабо, нож едва вошел. Танкович толкнул его в плечо.

— Сильнее! Будто убиваешь врага!

Младен повторил. Лучше, но все равно неуверенно.

Трифко подошел, ударил. Кашлянул, согнулся. Нож выпал из руки.

Танкович поднял, сунул обратно в ладонь Трифко.

— Еще раз. Не кашляй, бей.

Трифко ударил снова. На этот раз нож вошел в солому, но Трифко побледнел, отступил, утирая рот платком. Кровь.

Принцип подошел последним из первой десятки. Поднял нож, ударил точно, в сердце чучела. Слабо, но правильно. Вытащил без усилий, отошел.

Танкович кивнул.

— Вторая десятка!

Вторая группа подошла, повторила урок. Кто-то лучше, кто-то хуже.

Я стоял в стороне, смотрел. Запоминал. Кто уверенно держит нож, кто боится, кто наслаждается.

Танкович обернулся, посмотрел на меня.

— Соколов! Иди сюда!

Я подошел.

— Попробуй.

Попович протянул мне нож. Я взял. Тяжелый, холодный. Знакомый вес, когда-то я тренировался с кинжалами каждый день. Но это было восемьсот лет назад.

Я посмотрел на чучело. Солома, мешковина, веревка. Далеко не человек.

В прошлой жизни я убивал. Десятки раз. Сотни. Кинжалом, мечом, голыми руками. Быстро, чисто, без колебаний.

Я поднял нож. Неуклюже, слишком высоко. Нацелился на чучело. Рука дрожала, не сильно, но заметно.

Ударил.

Слабо. Нож вошел на вершок, застрял в мешковине. Я дернул, не смог вытащить. Дернул снова, только теперь вытащил.

Курсанты засмеялись.

— Эй журналист! — крикнул кто-то. — Я же говорил это не твое!

Танкович подошел, взял нож из моей руки.

— Держишь неправильно, Соколов. Лезвие должно быть параллельно земле, не вниз. — Он показал. — И бей от плеча, не от локтя.

Я кивнул.

— Попробуй еще раз.

Я взял нож, повторил. На этот раз чуть лучше, нож вошел глубже.

— Ничего, — сказал Танкович. — Привыкнешь. В первый раз всем трудно.

Он забрал нож, вернул в ящик.

— Отдыхать! Десять минут! Потом продолжим работу с чучелом!

Курсанты разошлись, кто-то сел на землю, кто-то закурил. Я отошел к краю плаца, сел на бревно.

Попович подошел, встал рядом.

— Ты правда боишься крови?

Я посмотрел на него.

— Да. Всегда боялся. С детства.

Он усмехнулся.

— Тогда зачем приехал? В лагерь боевиков?

— Чтобы понять вас. Написать правду. — Я сделал паузу. — Но не думал, что придется... Делать это. — Кивнул на чучело.

— Мы не заставляем. Ты просто наблюдатель. — Попович закурил папиросу. — Но знай, если придется защищаться, никто не спросит, боишься ты или нет. Или ты, или тебя.

Он отошел.

Я сидел, смотрел на чучело. Солома торчала из разрезов, мешковина порвана.

Перевел взгляд на Принципа. Он стоял один, в стороне, смотрел на нож в своей руке. Поворачивал, изучал лезвие. Лицо задумчивое.

Потом он поднял глаза, посмотрел на меня. Долго, изучающе.

Я выдержал взгляд, не отвел глаз.

Принцип медленно кивнул. Что бы это значило?

Свисток. Танкович звал обратно.

— Вторая часть! Работа в парах! Учимся защищаться!

Курсанты встали парами. Танкович показывал, как блокировать удар, как уворачиваться, как контратаковать.

Я смотрел. Но теперь меня уже никто не приглашал.

День продолжался. После урока с ножами у нас прошла сборка бомб. Учебных, деревянных. Показывали, как вставлять запал, как бросать, как отходить после броска.

Я тоде просто смотрел, но не участвовал. Танкович не настаивал.

К вечеру все устали. На ужин снова дали суп, хлеб, сало. Все ели молча, жадно.

После ужина нам дали свободное время. Кто-то сел у костра, кто-то лег в бараках.

Я вернулся в свой барак. Посидел там немного потом увидел что многие снаружи, тоже вышел.

Уселся на крыльце барака, смотрел на огонь. Пламя плясало, искры взлетали к звездам.

Рядом со мной кто-то сел. Обернулся а это Трифко.

Худой, бледный, в свете костра его лицо казалось почти прозрачным. Он тихо кашлянул, прикрыв рот платком. Убрал платок на ткани чернели свежие пятна крови.

— Можно посидеть? — спросил он.

— Конечно.

Мы сидели молча несколько минут. Слушали треск дров, голоса у костра. Кто-то пел тихую песню, грустную, про далекий дом.

— Ты правда боишься крови? — негромко спросил Трифко.

Я посмотрел на него.

— Да. Всегда боялся.

Он кивнул, посмотрел на платок.

— А я ее вижу каждый день. Свою. Кашляю, а она течет. — Он сложил платок, сунул в карман. — Доктор сказал у меня год, может, меньше. Чахотка не лечится. Особенно если нет денег.

Я молчал. Что сказать?

— У меня есть семья, — продолжил Трифко. — Мать, две сестры. Отей умер три года назад. На демонстрации в Сараеве. Просто шел мимо, не участвовал даже. Шальная пуля.

Он достал из кармана фотографию. Помятая, старая. Протянул мне.

Я взял, разглядел при свете костра. Женщина средних лет, строгое лицо, платок на голове. Рядом две девочки, лет двенадцати и четырнадцати. Худенькие, серьезные.

— Мама и сестры, — сказал Трифко. — Живут в деревне под Пале. Я им посылал деньги, работал на фабрике в Сараеве. Но потом заболел. Уволили. — Он взял фотографию обратно, спрятал. — Теперь они одни.

— А ты здесь, — сказал я тихо.

— Да. Здесь. — Он посмотрел на костер. — Потому что хочу, чтобы моя смерть имела смысл. Не кашлять кровью в постели до последнего вздоха. А умереть за дело. За свободу. Чтобы мои сестры не видели того, что я видел.

Он повернулся ко мне.

— Ты думаешь, мы террористы. Убийцы. Правда?

Я помедлил с ответом.

— Не знаю. Честно, не знаю, что я думаю.

— Мы не звери, — сказал Трифко. — Мы просто хотим жить свободно. Без австрийцев, которые смотрят на нас, как на скот. Которые убивают нас за слово, за песню, за то, что мы сербы.

Он закашлялся снова, долго, мучительно. Согнулся, держась за грудь.

Я протянул руку, похлопал его по спине. Не помогало, но что еще делать?

Он выпрямился, вытер рот.

— Извини. Я не хотел рассказывать тебе наши обиды. Просто... — Он улыбнулся слабо. — Иногда хочется сказать кому-то. А ты слушаешь. Не как Велько, который только смеется. Не как другие, которые думают только о деле.

Я кивнул.

— Я слушаю. Всегда готов слушать.

Трифко встал.

— Спасибо, Соколов. Ты хороший человек. — Он усмехнулся. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Трифко.

Он ушел в барак. Я остался сидеть. Потом пошел к костру.

У огня сидели человек пять. Велько жестикулируя, громко рассказывал историю. Остальные слушали, смеялись.

Я подошел, встал в стороне.

Велько заметил меня, прервался.

— А, журналист пришел! — Он ухмыльнулся. — Хочешь послушать настоящие истории? Не те выдуманные, что в газетах?

— С удовольствием, — ответил я.

Велько хлопнул по бревну рядом с собой.

— Садись. Слушай.

Я сел.

Велько продолжил рассказ. Что-то про драку в кафане в Сараеве, как он бил австрийского офицера бутылкой. Рассказывал с удовольствием, смаковал детали. Как брызнула кровь, как офицер упал, как жандармы гнались за ним по улицам.

— И я сбежал! — закончил он триумфально. — Через крыши, через дворы! Жандармы так меня и не поймали! — Он засмеялся. — Австрийцы дураки. Медленные, как коровы.

Остальные засмеялись тоже.

Велько посмотрел на меня.

— А ты, журналист, дрался когда-нибудь?

— Нет, — ответил я. — Никогда.

— Никогда? — Велько покачал головой. — Жалкая жизнь. Мужчина должен драться. Должен чувствовать, как кулак разбивает нос врагу. — Он показал кулак, со шрамами на костяшках. — Вот это жизнь.

Я промолчал.

Велько потерял ко мне интерес, повернулся к другим, начал рассказывать новую историю.

Я сидел, слушал вполуха. Наблюдал.

Велько. Агрессивный, примитивный, жестокий. Наслаждается насилием. Не идеалист, как Трифко. Просто любит драться, убивать. Прикрывается идеями свободы, но на самом деле ему нравится кровь.

Таких не завербовать. Таких можно только использовать. Или устранить.

Через несколько минут из темноты вышел еще один. Принцип.

Он остановился у костра, посмотрел на нас. Долго, молча.

Потом подошел, сел рядом. Не так уж и близко, на расстоянии аршина.

Велько продолжал рассказывать. Принцип не слушал. Смотрел в огонь.

Я чувствовал его взгляд. Время от времени он поворачивался, изучал меня. Не прямо, а искоса.

— Ты шпион? — спросил Принцип прямо. Но так что его почти никто не слышал.

Я не дрогнул.

— Нет. Я журналист. Приехал писать о вас.

— Журналист, который боится крови, но едет в лагерь боевиков, — Принцип кивнул медленно. — Странный журналист.

Принцип посмотрел в огонь. Я молчал. Затем встал.

— Знай, Соколов. Если ты здесь не зря, если ты пришел предать нас... — Он не закончил. Просто посмотрел. Холодно, жестко.

Потом ушел в темноту. Я остался у костра. Смотрел на огонь. До тех пор пока все не разошлись и я не остался один. Потом потушил пламя и вернулся в барак.

Лагерь заснул. Я лежал на нарах, прислушивался. Храп, тяжелое дыхание, кто-то бормотал во сне.

Ждал, пока все уснут окончательно.

Прошел час. Может, больше.

Я тихо встал, накинул пиджак. На ноги туфли на каучуковой подошве, чтобы не скрипели половицы. Вышел из барака.

Снаружи лунная ночь. Почти полная луна, висела над соснами, заливала лагерь серебристым светом. Холодно. На траве роса.

Я прошел вдоль бараков, держась в тени.

Штабной барак. Свет в окне. Они еще не спят. На это я и рассчитывал.

Я тихо подошел ближе, прижался к стене. Слушал.

Голоса. Двое. Танкович и кто-то еще. Незнакомый голос, более молодой.

Я осторожно приблизился к окну. Заглянул.

Внутри стол, карты на стене, две керосиновые лампы. Танкович сидел за столом, перед ним стопка бумаг. Напротив мужчина лет тридцати, высокий, худощавый, темные усы. Одет по-городскому, костюм, жилет, часовая цепочка. На столе перед ним кожаный портфель.

Из Белграда. Скорее всего, от Дмитриевича.

Я прислушался.

— ...все готово, — говорил незнакомец. — Полковник Дмитриевич утвердил план. Операция назначена.

Танкович кивнул.

— Когда?

— Конец июня. Точная дата будет объявлена позже. — Незнакомец достал из портфеля конверт, положил на стол. — Здесь инструкции. Цель высокопоставленное лицо. Австрийское. Очень высокопоставленное.

Танкович взял конверт, не вскрывая. Положил перед собой.

— Кто именно?

— Детали позже. Полковник не хочет, чтобы информация распространилась преждевременно. — Незнакомец закурил папиросу. — Но знай: это изменит все. Если успеем Австрия не будет иметь выбора. Война обязательно начнется.

Танкович молчал. Смотрел на конверт.

— Сколько человек?

— Пятнадцать. Лучшие. Ты выберешь шестерых для основной группы. Остальные резерв, поддержка. — Незнакомец затянулся. — Список уже есть?

Танкович кивнул, достал из ящика стола бумагу. Протянул.

— Вот. Пятнадцать. Все проверены. Все готовы умереть.

Незнакомец взял, прочитал. Кивнул.

— Хорошо. Принцип, Грабеж, Чабринович, Попович... — Он перечислял имена. — Да, это те, кто нужен. — Он вернул список. — Готовь их. Особенно Принципа. Он главный. Остальные страховка.

Танкович налил себе ракии из бутылки на столе. Выпил залпом.

— А этот русский? Соколов? Что с ним делать?

Незнакомец пожал плечами.

— Полковник сказал присмотреть. Если полезен использовать. Если опасен устранить. Пока непонятно. Ты следишь?

— Попович следит. Каждый день. — Танкович налил снова. — Соколов ведет себя, как слабак. Боится крови, плохо стреляет, неуклюж. Но...

— Но что?

— Есть сомнения. Что-то с ним не так. Слишком спокойный. Слишком наблюдательный.

Незнакомец усмехнулся.

— Вы везде видите врагов. — Он затушил папиросу. — Но на всякий случай, не посвящай Соколова в детали. Пусть видит общую картину, не больше.

Танкович кивнул.

— Понял.

Незнакомец встал.

— Я уезжаю завтра. Передай Поповичу, пусть будет готов. Через две недели приеду снова, привезу оружие и деньги. — Он взял портфель. — До встречи, Войислав.

— До встречи, Михайло.

Они пожали руки. Незнакомец пошел к двери.

Я тихо отступил в тень, прижался к углу барака. Слышал, как дверь открылась, по крыльцу загрохотали шаги.

Незнакомец вышел, остановился на мгновение, закурил снова. Постоял, глядя на лагерь. Потом пошел к краю, где стояла телега с лошадью. Сел, тронул поводья. Телега покатила по дороге, скрылась в темноте леса.

Я ждал. Минуту. Две.

В штабном бараке шумел Танкович, слышался звон бутылки о стакан. Пьет.

Я осторожно подошел к окну снова. Заглянул.

Танкович сидел за столом, голова опущена на руки. Бутылка ракии почти пустая. Стакан рядом.

Он поднял голову, налил еще. Выпил. Голова снова упала на руки.

Пьет. Напьется до бесчувствия.

Хорошо.

Я ждал. Еще час. Танкович уронил голову и не двигался. Дыхание тяжелое, ровное. Спит.

Я подошел к двери штабного барака. Попробовал ручку. Заперта.

Достал из кармана отмычки. Две тонкие проволоки, согнутые под нужным углом. Я умел вскрывать любые замки, от простых щеколд до сложных механизмов.

Вставил проволоку в замочную скважину. Нащупал пружину, надавил. Вторая проволока, поворачивал, искал нужный зубец. Щелчок.

Замок открылся.