Аспид. Слёзы на траве
Глава 1. Рэй
Рэя накрыло отдачей и, рухнув в пустоту, он упал, ткнувшись лицом и раскрытыми ладонями в прохладную шелковистую траву. От нее пахло землей и травяным соком – пронзительный, глубинный аромат, – а лицо, словно слезы, увлажнила роса.
- Провал, - прошептал Рэй, сжимая кулаки на упругих стеблях травы так крепко, что кончики пальцев взрыхлили податливую свежую почву. – Опять, - сглотнув ком в горле, добавил он и, резко толкнувшись, перевернулся на спину.
Высокие, темно-бурые, стройные стволы хороводом. Укромная поляна, вся, как в веснушках, в проталинах солнечных лучей. Здоровенный валун сбоку от того места, где лежит Рэй. На нем – Рэю пришлось приподняться на локтях, чтобы лучше разглядеть – сидит, скрестив тощие ноги, черноволосый парень с чертиками в длинных, как баклажаны, светлых глазах. Аспид. Весело скалясь, он пялится на Рэя.
- Здорово, ищин-тхонгтхи, - сказал парень, заметив, что на него смотрят. – Ну и горазд же ты возиться!
Подтянув ноги и тоже скрестив их, Рэй сел, из-под лохматой челки настороженно поглядывая на парня.
- Неужто так долго?
- Не то слово! - парень ухмыльнулся с нескрываемым удовольствием. – Ну да пошли давай, чего сидеть!
- Пошли, - согласился Рэй. Приложив руку козырьком ко лбу, взглянул в небо.
Солнце покинуло зенит лишь недавно и неспешно катилось к закату.
«Не так уж и долго», - подумал он.
Встал, покачнулся от внезапного головокружения.
Аспид гибко соскочил с валуна ему навстречу, подставил плечо.
- За полчаса быстрым шагом дотопаем, - утешил он.
Рэй оперся на него, немного постоял, пережидая приступ слабости. Все здесь такое яркое, полноцветное, пестрое – невероятный контраст с тем, что было до этого. Но на месте того, что было до этого, в памяти зиял огромный, черный, как Тартар, провал. Неужели так ощущается по сравнению с преисподней?..
Дело было не только в этом. Тело не лгало ему. Тело помнило, что даже в преисподней были краски. Еще бы не помнить, ведь он только что оттуда! Но отчего же тогда из памяти не избыть этот смутный, зыбкий образ беспросветного мрака?..
Рэй поежился.
- А на кой ты меня ждал? – спросил Рэй и оттолкнул Аспида в сторону, давая понять, что в помощи он больше не нуждается.
- Потому что я – твой ищин-тхонгтхи, - ухмыльнулся тот.
Весь худой и чернявый, несуразный, как головастик, был он удивительно мускулистый. В крепких длинных пальцах чувствовалась сила туго взведенной стальной пружины.
Рэй хмыкнул. «Одно сердце, одна плоть», надо ж такое придумать! Окажись так на самом деле, он бы только радовался. Но Аспид не брат ему и не друг. Даже не доппельгангер. Скорее уж кыримджа, тень. Такой компанией не сильно похвастаешь перед отцом и дядьями.
В груди кольнуло, и Рэй, скомкав продолжение мысли, аккуратно шагнул в направлении самого широкого просвета между деревьями.
Цокнув языком, Аспид ухватил его за руку. Покачал головой в ответ на недоуменный взгляд.
- Сю-хай, - сказал он.
И показал пальцем на небо, проведя от солнца полукруг.
- Северо-запад, - перевел Рэй вслух. – Ну, хорошо. Веди!
Они зашагали гуськом – Аспид ведущий, Рэй за ним. Будучи «ищин-тхонгтхи» Рэя, Аспид вполне мог сообразить, что тот скоро объявится. Место тоже было вполне типичное - недалеко от тропы, не в лесной глуши, где неосторожное появление привлечет опасное внимание. С этим ясно. Но что сам Рэй делает здесь? Почему именно в эту точку его забросило?..
Аспид вдруг резко остановился, вытянувшись в струну, и Рэй тоже замер, напряженно прислушиваясь.
Лес жил своей дневной, распахнутой настежь жизнью. Множество шорохов, скрипов, шелестов, гомон деловых голосов, жужжание насекомых, мягкое скольжение змей в прячущихся под перегнившей листвой древесных корнях. Даже несмотря на то, что Рэю весь этот шум казался избыточным и громким, он все же улавливал в нем гармонию. Лес жил и работал, как хорошо отлаженный, цельный организм, в котором каждый звук не случаен, но вплетен в общую стройную мелодию. Лес жил, дышал и звучал, как идеальный, соразмерный самому себе оркестр. И лишь одна-единственная, на грани слышимости нота в нем звенела тревожным диссонансом. Одна-единственная, пока что едва различимая.
- Хозяин Леса, - одними губами произнес Аспид. Он больше не улыбался и темные точки веснушек на его широком, слегка хитроватом лице отчетливо выделялись на побледневшей коже. – Еще не проснулся, но.., - он словно бы с болью прищурил свои дымчатые, серо-зеленые, как кусочки кварца, искристые глаза, - сон его неглубок.
- Поспешим! – горячо шепнул Рэй, и Аспид тут же торопливо и упруго зашагал по покрытой хвойным ковром почве, словно только и ждал от Рэя команды к действию.
Рэй последовал за ним, на ходу поспешно осматривая себя. Дорожные штаны, перетянутая простым поясом туника, сапоги из легкой кожи – наряд точь-в-точь, как у Аспида. У того еще на тощем боку болталась тыква-горлянка и мошна с личным скарбом (сохранность которых не уставала поражать Рэя), а у Рэя имелся при себе писчий набор и кисет с табаком и трубкой. Мама, конечно, не одобряла, но отцу было на Рэя все равно, и в срединном мире он мог позволить себе эту маленькую слабость. Больше никаких вещей при себе у Рэя не было.
- Пока у тебя есть я, - мимолетно оглянувшись через плечо, острозубо подмигнул ему Аспид. Зубы у него оказались мелкие и острые, как у хищного грызуна, белые, точь-в-точь бисер с побережья Сыгуо, - оружие тебе не понадобится.
Не прозвучавшую мысль он угадал, и Рэй на секунду сжал кулаки.
- Нельзя убивать людей, - сказал он.
- И не надо! – ощерился Аспид. – Иркуйемы здоровенные, спору нет, но при виде достойного противника разбегаются, потеряв штаны, - он широко ухмыльнулся, радуясь глупому каламбуру. - И все-таки не пойму, отчего бы твоему дядьке не завести себе рацию? Чем каждый раз переться в эту дикую провинциальную глушь…
- Тебе-то что с той рации? – фыркнул Рэй. – Сам торчишь в глуши безвылазно!
- Не буду показывать пальцем, но, - продолжая широко, с безуминкой улыбаться, проговорил Аспид, - с чей легкой руки я торчу здесь, а?
Рэй пожал плечами, но комментировать не стал. Не то чтобы он что-то запрещал Аспиду. Тот и без слов понял, что такому, как он, места среди обычных людей нет.
Стараясь шуметь как можно меньше или, на худой конец, непринужденно, они пробирались по густому горному тропическому лесу. Здесь для Рэя тоже было слишком много всего: поваленные, заросшие мхом и лишайником стволы, злобные кусачие муравьи и не ведающие никакой пощады комары, плотный перегной по ногами, пахнущий почище городской помойки, переплетенные ветви и лианы, заполонившие все горизонтальное пространство, бесцеремонные листья с капающей с них водой, цепкие и прилипающие к одежде колючки, благоухающие дурманным ароматом цветы. Слишком много всего, слишком ярко, слишком цветно и пахуче! День вокруг чересчур яркий, идущее к горизонту солнце слепит глаза, мелькая в просветах бурых стволов.
«Ночь, - подумал Рэй, стараясь ступать след в след за уверенно идущим по лесу Аспидом, - ночное время – вот мое любимое».
Перед внутренним взором тут же возникло воспоминание: берег темной широкой реки, в спокойных, подернутых слабой рябью волнах колеблется отражение лунного света, хотя – если поднять взгляд – луны на небе не увидишь. Тишина и темнота, лишь далеко впереди, там, где река сливается с раскинувшемся в невидимой необъятности морем, можно увидеть мерцающий в облаках багровый отсвет работающих на мрачном побережье доменных печей и тонкую полоску моста, интенсивное движение на нем, росчерки красных и фиолетовых огней. Мост – единственная нить, связующая этот темный, тихий, родной Рэю мир со всей той бесконечностью, которая находится за его пределами, в которой так много кричащих, избыточных вещей – и яркое солнце, и ветер с шумною грозою, закаты, рассветы, дороги, люди, животные, и громкие чадящие города, блестящие реки, огромные гомонящие на разные голоса леса, желтые, пахнущие жженым кофе пески пустыни, высокие, укрытые снегами горы… В ней, в этой бесконечности, живут где-то оставшиеся дядья и их жены, правят народами, борются с гадами, и там же, спрятанный вдали от людей, в компании одного-единственного ученика и брата сидит под ветхой, многажды залатанной крышей кумирни тот, от одной мысли о котором обычно сдержанный Рэй покрывается гусиной кожей, а к щекам его приливает жар. Тот самый, при воспоминании о котором начинает нестерпимо колоть в груди, у предсердия.
«Его я скоро увижу, - угрюмо сказал себе Рэй, - а вот ночь…»
Мгновенно его обдает волной холода, когда перед мысленным взором проносятся, неизмеримые, поля мрака – чернее черного, угольные, плотные, необъятные. Холод, мрак и пустота, ледяное дыхание вечности, от которого – такого, мнится, близкого! – волосы встают на затылке дыбом. А в груди болит сильнее, нестерпимо, стоит лишь подумать о том, что никогда больше не увидит он ни мягкого, уютного, домашнего света матери, ни застывшего изваянием, грозно-тусклого, как посверк убранного в ножны клинка, отца…
«Увижу! - стиснув зубы и сжав кулаки, упрямо подумал Рэй. Мотнул головой, прогоняя морок. – К нему и иду!»
Аспид вдруг остановился, так внезапно, что погрузившийся в свои мысли Рэй невольно врезался в него. От неожиданности он едва не вскрикнул, но Аспид вскинул руку, указывая на что-то, виднеющееся меж кустов, и Рэй застыл с приоткрытым ртом.
Они достигли Медвежьей тропы, добравшись до нее, как Аспид и обещал, за каких-то полчаса. Но выйти на тропу им мешала серьезная помеха. Та самая, в честь которой назвали тропу. И лес. Который, как и все в нем, включая заблудившихся путников, принадлежал им – самопровозглашенным Хозяевам леса. Смертоносным убийцам и людоедам. Иркуйемам.
Повернувшись к затаившимся в зарослях Аспиду и Рэю спиной, покуда не чуя их, громоздился на тропе косматый великан. Стоя на четырех лапах, черный и грозный, он лакомился малиной, неторопливо объедая ее с веток и фыркая от жары и удовольствия. Был он еще детеныш - толстая шкура лоснилась как новая, в движениях и повадке сквозила свойственная всем детям милая неуклюжесть.
«Детеныш!» - вслед за умилением Рэя настигло продолжение мысли. Подмышки кольнул холодный пот.
- Отгони ее, - услышал он змеиный шепот в своей голове, и содрогнулся от требующего выхода адреналина, впрыснутого в кровь.
Рядом с ним, со стороны Аспида, повеяло ветерком, жизненная энергия перераспределилась. Развернувшись в полуобороте, Рэй успел подхватить длинный узкий меч, возникший из ниоткуда на том месте, где только что стоял Аспид.
Клинок лег в ладони как влитой, ощущаясь продолжением руки. Его тяжесть, центровка, габариты - все было знакомо Рэю до оскомины. На навершии дымчато сверкнул круглый камень, по виду похожий на кварц.
«Куда все твое барахло девается, Аспид?» - нелогично подумал Рэй, и больше ничего подумать не успел - в игру вступили рефлексы.
Грозная тень накрыла солнце. Заслоненный ею, Рэй развернулся, сжимая меч двумя руками. Из кустов на противоположной стороны тропы, как грозная волна цунами над тропическим пляжем, поднялась мать маленького иркуйема. И хотя тот продолжал безмятежно лакомиться малиной, его мать заметила угрозу в лице чужака.
- Мир роду твоему! - на древнем языке жителей белых пустошей крикнул Рэй и вышагнул из кустов. Не навстречу громаде матери, но вбок, оказываясь чуть вдалеке от нее на тропе, стоя как бы на вершине уплощенного и вытянутого треугольника. - Прошу, пропусти к отцу невредимым!
Произнося эти слова, он, держа аспида обеими руками, выписал в воздухе мечом ритуальную фигуру - отсалютовав иркуйемихе, плавно опустил меч вниз, клинком к земле, демонстрируя добрые намерения. За пять веков, прошедших с момента поселения косматых гигантов в этих лесах, те забыли звуки некогда родного языка, но ядовитые укусы аспидова меча помнили крепко, знали, на что он способен. Узнавали ли его хозяина? - то Рэю было неведомо, хоть дядька Прота и говорил, что да. С печалью и горечью говорил.
Как бы то ни было, но за пять веков вынужденного общения Рэй затвердил ритуал назубок. Очевидно, иркуйемы тоже, поскольку мать косматого здоровяка заревела громовым голосом, от которого над тропой мигом взвилась стая перепуганных пестрых птиц, но приближаться к недругу не стала. А детеныш, оглянувшись на Рэя, пренебрежительно фыркнул. Смешно переваливаясь на коротких толстых лапах, он подошел к матери, ткнулся лобастой башкой в ее светло-бурый живот. Задумчиво припал к соску.
Глядя на то, как малыш-«спущенные штаны» сосет молоко, а исполинша-мать гладит его по затылку своей огромной когтистой лапищей, Рэй, пятясь, но стараясь не терять при этом достоинства, отступал по тропе в глубь леса. Наконец, парочка иркуйемов скрылась за поворотом тропы, заслоненная высокими и стройными стволами тысячелетних криптомерий. Остановившись, Рэй перевел дух. И, развернувшись, торопливо зашагал по пружинящей под ногами лесной тропе, приторочив аспида к петле на поясе. Удобнее было бы завести ножны, но все равно тот утечет от Рэя в лес, как только они приблизятся к храму. Хорошо, конечно, что тот встречает его всякий раз, когда по служебной надобности Рэй должен увидеться с отцом и дядькой, но вот попадись он им на глаза, и стыда не оберешься. Отцу-то, положим, все равно: ему плевать, с кем Рэй знается и чем дышит, - но не дело огорчать Проту. Вот уж кто искренне желает Рэю только хорошего.
Рэй вздохнул. Дядькина забота ему привычна и приятна, все так, но как же хотелось бы, чтобы отец хоть однажды... Чтобы отец хоть изредка говорил бы ему что-нибудь ободряющее! Хоть бы раз заметил его, похвалил!..
Напрасно мечтать о несбыточном!
Почуяв, что вошел в пределы священной территории, Рэй ускорил шаг. Не сразу сообразил, что по бедру ничего больше его не хлопает - аспид утек, как от него и ожидалось. Знает ли он, что Рэй о нем думает? Обижается ли? Рэй пожал плечами. Даже если и так, какие у Аспида варианты? Он служит Рэю, он - его собственность, не имеет души, полностью зависим от хозяина. Един в трех лицах и - тут же - ни в одном из этих лиц не полон.
«Толком и не поймешь, чем один отличается от другого», - пожал плечами Рэй и выкинул из головы мысли об «ищин-тхонгтхи».
Вдоль полого забирающей вверх тропы появились заросшие древним мхом каменные фонари. В просветах между корабельными стволами мелькнули красные столбы храмовых ворот и остроконечные деревянные постройки за ними. Вскоре Рэй уже проходил под гордо перечеркнувшей ясное летнее небо высоко вознесенной балкой «птичьего насеста».
- Эй, Прота! - весело позвал он, и присевший на корточки у ульев юноша оглянулся на него. Тут же его красивое юное лицо расцвело улыбкой, а выразительные зеленые глаза наполнила радость.
- Какие люди! - воскликнул он, легко вскакивая на ноги. Одет он был в свою обычную коричневую повседневную рясу, длинные темно-каштановые волосы собраны в струящийся из-под бамбуковой шапки хвост, на ногах - гамаши и простые соломенные сандалии. Вот уже с сотню-другую человеческих лет как этот его облик неизменен. – До чего ж ты вымахал! - он и Рэй сблизились, дядька обнял племянника и крепко прижал к себе, дружески хлопая по спине. - Скоро меня перерастешь! - чуть отстранившись, Прота вновь окинул Рэя довольным взором и разжал объятия. - По делу, али как?
- По делу, - Рэй прикоснулся к висящему на поясе писчему набору.
Аккуратно открыв, вынул из него туго скрученный свиток, передал его Проте. Тот, мигом взломав печать, тут же принялся читать. Озаренное радостью от встречи с любимым племянником лицо его вскоре нахмурилось.
Рэй наблюдал за ульями, пока дядька читал. На летке к ближайшему к нему улью грудились пчелы: одни вползали внутрь, другие выползали - слаженная, четкая суета. Рэю нравилось смотреть, как они работают - точно так же он любил следить за муравьями, и, пожалуй, наличие тех и других в некоторой степени примиряло его с необходимостью регулярно навещать срединный мир. Работа пчел и муравьев напоминала ему стройную и целеустремленную циркуляцию мертвых душ в преисподней: хоть там и не было этого избытка бурной и красочной деятельности, но сам ритм совпадал, все было строго и по существу. Как работа безупречного, закольцованного на себя механизма: ничего лишнего, никаких проволочек, каждый шаг целесообразен, необходим, органически встроен в другой. Иногда и в этом идеальном цикле случались сбои, но не по вине цикла как такового - он был совершенен. В большинстве случаев разлад вносили внешние факторы.
- Украденная «птицеловами» четверть века назад душа, пропавшая на девятнадцать лет из поля зрения всех преисподних служб, вновь зафиксирована на человечьей границе моря Хаоса, - задумчиво подытожил прочитанное Прота и Рэй перевел на него взгляд. - Воистину, тезка, бесценные новости!
- Ты скажешь.., - помедлив, Рэй мотнул головой в направлении уходящий наверх, в дальние пределы лесного храма тропе, - ему?
- Скажи сам, - с пониманием улыбнулся Прота и вновь похлопал племянника по плечу. - Он будет рад услышать эту новость от тебя.
«Как знать?» - Рэй повел плечами.
Но все же послушно пошел вслед за дядькой, когда тот зашагал в сторону внутренних построек.
Отца он, как и всегда, застал сидящим без движения под крышей на веранде притулившейся на обрыве перед водопадом кумирни. Ее распахнутый проем выходил на мощный водный поток, без устали низвергающийся с высокой противоположной скалы, а потемневшие от влаги доски всегда были мокры от брызг. Сама кумирня находилась вдали от прочих религиозных и хозяйственных построек на скальной площадке, к которой вела широкая, крутоватая каменная лестница. Перед входом в кумирню, защищенный от брызг зданием, в огромной бронзовой чаше под куполом горел священный огонь. Прота, а за ним и Рэй поклонились огню и, разувшись, взошли по ступеням в помещение кумирни.
- Лучик пришел, - сказал Прота, с неизменной теплотой и заботой обращаясь к учителю, в одной набедренной повязке сидящему на голых досках, скрестив жилистые ноги. Яркие лучи любознательного весеннего солнышка вспыхивали в его спускающихся по плечам длинных черных волосах, серебря нити частой седины. Махнув племяннику, чтоб не робел, Прота приблизился к наставнику и бережно накинул тому на плечи хламиду из небеленого полотна. Сделав шаг к веранде вслед за дядькой, Рэй оценил этот жест - хоть день стоял теплый и ясный, но от непосредственной близости горного водопада было зябко даже в такую жару.
Ресницы на закрытых веках неподвижно сидящего отца дрогнули, он чуть приподнял голову. Прота обернулся через плечо, ободряюще улыбнулся племяннику и отступил, освобождая для Рэя место. Уходя, он, легонько, по-дружески, коснулся плечом плеча Рэя.
Рэй кивнул ему и перевел взгляд на отца. Его глаза были открыты, но взгляд устремлен Рэю за спину. Лицо бесстрастно и неподвижно, равно как и застывшее в медитации тело - непонятно, вывело из нее появление сына или нет. Лишь слегка идет волнами от ветра хламида на прямых плечах отца, да колышутся в такт его порывам тяжелые волосы - видно, что Прота их подстригает и расчесывает, следит за внешним обликом учителя.
- Папа! Я пришел с важными новостями, - сглотнув в горле сухой ком, неловко заговорил Рэй, делая новый шаг по гладким доскам веранды, на которой как деревянное, высушенное солнцем изваяние, сидел его отец. - Из-за грани миров возвратилась похищенная душа, и я полон решимости изловить ее.
С жадным, неприятным самому вниманием он вглядывался отцу в лицо, ловил взгляд его темных непроницаемых глаз. У него тоже были темные глаза - папины, как не уставала повторять мама, - а чертами лица отец напоминал Рэю сестру, Клару, но в этом отвердевшем, отмеченном печатью возраста, отрешенном от мира лике Рэй не находил ни капли сходства, ни малейшей толики родства.
- Я сам отправлюсь на ее поиски, папа, - смиряясь с разочарованием, неизбежным каждый раз, как он приходил сюда, уже не от сердца, но по обязанности добавил он. - Что, пожелаешь мне удачи?
Произнеся эту дежурную, навязанную ему мамой и сестрой фразу, он вдруг вздрогнул, невольно подался вперед, сердце забилось быстрее. Полные губы на узком, тщательно выбритом отцовом лице шевельнулись, слегка приоткрылись, как будто он собирался что-то сказать. С удивившей его поспешностью, Рэй шагнул ближе, наклонился к отцу, опасаясь за шумом водопада пропустить сказанное. Ощущая на щеке теплое, медовое дыхание, он услышал едва слышное:
- Лука, - и тут же отшатнулся прочь, часто моргая наполняющимися слезами обиды глазами. А сидящий скрестив ноги полуобнаженный человек на веранде вновь окаменел, тяжелые, как у черепахи, веки с длинными ресницами прикрыли его темные, винного оттенка, безучастные к сыну глаза.
Учащенно дыша, Рэй развернулся и поспешно сбежал по ступенькам кумирни. Обуваясь, рукавом куртки вытер горящее от стыда и досады лицо, сделал глубокий вдох, выдох. Дождался, когда кровь перестанет стучать в висках, и позвал Проту. На его немой вопрос развел руками и, развернувшись к поспешившему навстречу учителю дядьке, сунув руки в карманы, бездумно спустился по каменной лестнице вниз и зашагал назад, к входных храмовым воротам.
На что он надеялся, нанося визит? Раньше он приходил по поручению мамы или по просьбе сестры, когда та была слишком занята, чтобы самостоятельно справиться с заданием. Но в этот раз он явился по собственному почину. Наивный! Думал, отца заинтересует его успехи? Да даже если небо будет падать на землю и только одному Рэю под силу окажется удержать небесный свод от катастрофы, и тогда отец пальцем не пошевелит, чтобы выразить ему свое одобрение! Он никогда Рэя не замечал, всегда плевать хотел на то, что с сыном происходит! Клара говорила, что с ней отец разговаривает, шутит, улыбается, но всякий раз, когда Рэй приходил навестить его, тот вел себя, как будто сын для него - пустое место. Как будто Рэя не существует!
«И все же, - сквозь горечь обиды в груди и холод разочарования неожиданно трезво подумал Рэй, - если так было всегда, то почему я все еще люблю его? Почему не плачу ему его же монетой безразличия?..»
Этого Рэй не знал. И от бессилия, от понимания, что даже возненавидеть черствого старика-отца он не может, не волен вырвать из сердца с корнем бессмысленную любовь к нему, истукану, - от этого всего в груди разлилась такая ядовитая горечь, что прошагавший стремительным шагом насквозь всю территорию храма Рэй остановился под сенью красных входных ворот и, ощутив внезапную слабость, опустился на колени в траву у подножия одной из колонн. Сел, прислонившись к ней спиной, обхватил руками ноги, свесил к коленям голову и горько заплакал.
В таком виде его и нашел запыхавшийся от бега Прота.
- Вот ты где, тезка! - удивленно сказал он и, когда Рэй поднял на него заплаканное лицо, моментально плюхнулся коленями в траву, с величайшей нежностью обнял племянника. - Ну-ну, - сказал он, мягко похлопывая того по спине, - дай волю чувствам. Ничего, дружочек мой, все образуется.
В кольце его рук и живом тепле участия Рэй поплакал еще немного, но вскоре слезы закончились. Прота посидел, гладя его по спине, потом участливо поинтересовался, не хочет ли тот искупаться в горячем источнике и выпить на посошок горячего чаю с медом.
- Спасибо, но я все-таки пойду, - отказался Рэй.
- Умойся давай, горе луковое, - возразил ему Прота строгим родительским голосом, и небольно щелкнул по мокрому носу, заставив слегка улыбнуться, - а я гостинцев соберу.
- Ладно, - согласился Рэй.
Они вернулись в хозяйственную часть храма, и там дядька полил из кувшина с родниковой водой Рэю на ладони, чтоб тот смог умыться. Затем Прота отправился колдовать над самоваром (еще ни разу не удавалось Рэю уйти без порции горячего и крепчайшего чая с мятой) и собирать подарки для мамы, Клары и прочих служителей и служительниц преисподней канцелярии. А успокоившийся Рэй лежал, покачиваясь, в дядькином гамаке, растянутом под деревянным навесом рядом с поленницей и верстаком, и бездумно глазел на облака, скользящие по небу сквозь плавно колышущуюся сетку листвы и ветвей. Он даже, забывшись, начал насвистывать какой-то популярный мотивчик, прилипший к нему от Клары, любившей культуру и традиции срединного мира. Но тут дядька Прота принес деревянный поднос с глиняной чашкой отборного чая и янтарным золотом меда в маленькой деревянной тарелочке.
- Знакомая мелодия, - заметил дядька, пристраивая поднос за неимением подходящего случаю столика на пне для колки дров. - Чья?
- Не знаю, - пожал плечами Рэй, с благодарностью принимая от Проты деревянную ложечку. Лакомиться медом дядькиных пчел, собирающих нектар с цветов в заповедном священном лесу, он любил с детства. - Клара на хвосте принесла.
Прота хмыкнул.
- Кстати о твоей сестре, - сказал он. - Будь ласков, попроси ее набрать пару корзинок молодильных яблок, и пусть принесет их, хорошо?
- Я и сам могу, мне не трудно, - с деланным безразличием пожал плечами Рэй. И, облизав от меда, отложил ложку. Аппетит у него пропал.
- Ты ведь будешь занят и накопившейся рутиной, и инспекцией новых проток, и поимкой души-нелегалки, - улыбнулся ему Прота. Потянулся было погладить по голове, но Рэй уклонился. - С этой работой никто другой, кроме тебя, не справится.
- Я сообщу Кларе, - сказал Рэй, вставая. - Спасибо за чай, дядя. Купаться не пойду. Дела.
Прота встал вслед за ним, решительно подошел, обнял. Похлопал по отвердевшему плечу.
- Твой отец тебя любит, - сказал он с убежденностью. - Всем сердцем.
Рэй попытался высвободиться, но дядька не пускал. Все-таки он был ангелом и силой обладал недюжинной. Смирившись перед неизбежным, Рэй обнял Проту в ответ.
- А я тебя люблю, - отвечал он, и Прота фыркнул, но, как показалось Рэю, не без удовольствия. - И я сразу, как только вернусь домой, передам Кларе твою просьбу! Не беспокойся.
Дядька похлопал его по спине - на сей раз довольно чувствительно, видимо, от избытка чувств и гордости за племянника. Затем разжал свои стальные объятия.
- Заглядывай почаще, - напутствовал он Рэя. - В этом храме тебе всегда рады!
«Да как же! - с щемящей грустью подумал Рэй и, нацепив на лицо любезную улыбку, помахал дядьке на прощание. - Хоть сто лет не приходи, а никто, кроме тебя, не хватится...»
Он принял от дядьки увесистый узелок с гостинцами, простился с Протой, на прощание поклонился божеству храма – из памяти не шел безразличный, устремленный в никуда равнодушный взгляд древнего идола - и, развернувшись, зашагал по широкой тропе назад, прочь из сердца небезопасного леса. Когда красные ворота скрылись за поворотом леса, Рэй подумал, не свистнуть ли Аспида, но решил этого не делать. О чем ему с ним говорить? Об очередной бесплодной попытке добиться отцова внимания? Так Аспид превосходно знает о них, и каждый новый - осведомленнее предыдущего. Из их бесплодности - как бы парадоксально это ни звучало - все они и были рождены.
К тому же ему и впрямь некогда здесь больше рассусоливать. Пора возвращаться к работе, да и не мешало бы поторопиться передать Кларе просьбу Проты. Если ему нужны целых две корзины молодильных яблок, значит, старые запасы исчерпаны. А, если подумать, отец и впрямь неважно выглядит.
«Может, поэтому...» - робкая, толкнулась было мысль. Но Рэй безжалостно оборвал ее. Отцову холодность всегда можно объяснить чем-то еще, какими-то внешними - несомненно вескими - причинами. Но все они не более чем отговорки. Иллюзии. Которыми он, Рэй, и так вдоволь себя потешил. Может, потому и проросла в сердце любовь к отцу - не вырвать, хоть ты вой. Так хотя бы пора перестать обманывать себя глупыми иллюзиями. На этом поприще Рэю ловить нечего. Если отец и способен на ответную любовь, то подарит он ее отнюдь не нуждающемуся в ней сыну. Что ж, на то воля дарителя. Насильно мил не будешь. А Рэю - что же ему остается? Только делать свою работу, да ждать, когда жребий будет брошен окончательно. И уж после этого ему никогда больше не придется встречаться с отцом, искушение исчезнет. С отцом – как тому и хочется – останется Клара, а Рэй, как и положено, займет место наследника материнского трона, и каждый будет занят своим делом. Занят так, что времени на глупую детскую любовь – или ее отсутствие – ни у кого из них не будет. Ведь Рэй хотел поселиться в преисподней навеки – что ж, он не побоится заплатить за это любую цену, сколь бы высока она ни была. В конце концов для него и сестры этим все и закончится – каждый займет подобающее ему место и заплатит положенную цену.
- Мир суров, но карма справедлива, - произнес Рэй вслух.
У ног его возникла спускающаяся в подземелье лестница с крутыми каменными ступенями. Рэй перехватил поудобнее тяжелый узелок с гостинцами и уверенно, привычно принялся спускаться по ней в клубящуюся у ног серо-черную мглу. Вот его светловолосая макушка поравнялась с верхушками привольно растущих вдоль дороги трав, качнувшись, опустилась ниже. Как только Рэй скрылся с головой, провал в земле исчез, как не бывало, и яркий весенний день с новой безмятежной силой зазвенел, засиял вокруг. Лишь опасно блеснули в высокой траве дымчато-серо-зеленые, как кусочки кварца, выпуклые змеиные глаза.
Блеснули – и исчезли в тот же миг, змея убралась по своим неотложным делам. И вновь сияло в просторно-бирюзовом поднебесье весеннее солнце полновластным хозяином и шелестел согретый его лучами древний лес-великан, укрывший в своем сердце старый храм с создателем и хранителем всего белого света.
*
Рэй спускался по лестнице в царство мертвых, и с каждой ступенькой, на которую он ступал, змеящиеся по черным камням кладки картины на стенах менялись. Не все сюжеты были человеческими, отдельные из них земной разум вместить был не в состоянии. Но некоторые краем глаза наблюдать было можно. Шагали легионы, их ощетинившиеся копьями когорты лились по бескрайним серым равнинам как бесконечные кольца мирового гада. Плыли ладьи, и закутанные в плащи с островерхими капюшонами люди неподвижно сидели вдоль бортов, глядя в не имеющую горизонта даль. Всадники в сияющих доспехах сражались с чудовищами, алое и золотое спорило с подводно-зеленым и омутно-синим. В перламутровом проеме широкого окна стояла, прячась за белыми занавесками женщина – ветер колыхал их, и они облегали стройную простоволосую фигуру, не давая разглядеть толком черты. На этой – возникающей столь же часто, как и все остальные - картине Рэю каждый раз хотелось задержать взгляд, но он помнил наставление дядьки – ни в коем случае не останавливаться, когда находишься на преисподней лестнице. Глаз открывать дядька тоже не велел, и сам, судя по его рассказам, никогда этого не делал, но тут уж Рэй шел на маленькую хитрость. В отличие от дядьки, умудрившегося когда-то давно ненадолго обрести способность проникать в вотчину мертвых, Рэй этой вотчине принадлежал и другого отечества у него не было. Потому-то и не боялся он бродить по тропам межмирья с открытыми глазами, особенно когда возвращался из срединного мира домой, к сестре и матери, и к любимой, необходимой работе. Возвращался всякий раз с радостью как с постылой чужбины. С нетерпением ждал момента, чтобы стряхнуть с башмаков пыль не милых сердцу дорог.
Достигнув преисподнего царства, он сошел с лестницы. Она уходила глубже вниз – куда, Рэй не знал, никогда не пробовал спускаться ниже, несмотря на искушающие уколы безрассудного любопытства. Проте тоже было неведомо, куда может вести эта лестница, и невдомек было, что она не заканчивается в мире мертвых, пока Рэй не сообщил ему об этом. «Может быть, в тартар?» - однажды полушутя предположил он. Заинтересовавшись, Рэй спросил у мамы, но она тоже отговорилась шуткой. А больше никто другой не знал. Клара видела то же, что и Рэй, но и только – как и брат, пускаться в самостоятельное исследование она не решилась. Будь они вдвоем, глядишь, и осмелились бы однажды, но это было невозможно. Так что оставалось только гадать. И ждать времени – когда – может быть – любопытство пересилит инстинкт самосохранения настолько, что Рэй сможет в одиночку рискнуть. Или же необходимость заставит. Все же Рэй состоял на должности полевого инквизитора преисподней канцелярии, а и тартар, и лестница, куда бы она ни вела, являлись частью подземного мира. То есть, входили в состав поднадзорной Рэю территории.
Сойдя со ступеней на берегу медленно текущей черной реки, Рэй обвел окрестности строгим инспекторским взором. Не выдержав пафоса, хмыкнул. Как же он рад был очутиться здесь! Как будто из дальних скитаний вернулся!
После настойчивого, однообразно яркого и мельтешащего пейзажа срединного мира тьма преисподней гостеприимно и умиротворенно сияла. Неторопливо, как беспрерывный проворот исполинского колеса, нес свои матовые безвидные воды Океан. Громоздились угрюмые хаты по обеим сторонам грозной реки – давно заброшенные обитателями, слепые и оглохшие, ветхие, как камзол мертвеца, века пролежавшего в могиле. Прибрежные кусты были темны и зловещи, ветер шуршал в выросших на мелководье чахлых травах, как вороватый нищий, копошащийся на помойке. И лишь далеко впереди на линии низкого горизонта на каменном своде дрожали багровые отсветы огня из адских кузниц. В их зыбком свете искушенный взгляд мог бы разглядеть редкие болотные огоньки заселенных жителями кварталов, а тренированное ухо разобрало бы четкий грохот поезда по рельсам – тот регулярно курсировал между спальными рабочими районами и заводской зоной, где концентрировалась основная работа по переработке и сортировке мертвых душ.
Наслаждаясь влажным и теплым, стерильным воздухом преисподней, Рэй зашагал по усеянной черным песком набережной вдоль металлически отблескивающей переливами тьмы на безвидных волнах реки, ведя ладонью по мягким головкам цветущих вдоль обочины асфоделей. Как он скучал по этой мягкой темноте и тишине, по отсутствию запахов и насекомых! До чего же ему было комфортно здесь, на родной земле, в корнях отеческих гробов! В срединном мире, стоило пробыть там более одного дня, и Рэй начинал страдать от аллергии – глаза слезились, нос сопливел, по коже просыпалась зудящая сыпь. С Кларой – что удивительно – ничего такого не приключалось, хоть она обожала торчать в срединном мире неделями – но, может быть, дело было в том, что она с детства привыкла проводить на поверхности по полгода, тогда же и притерпелась к тамошним условиям. А Рэй всегда был «дитем подземелья». Конечно, в детстве он не упускал случая повидаться с отцом и каждый раз рад был выбраться на поверхность для встречи с ним, но быстро уставал от шума и пестроты, мучился от аллергии, жары или холода. Как ни странно – с отцом встречаться ему не надоедало все детство, но кто поймет мотивы ребенка? Сам Рэй помнил только, как нравилось ему играть с Протой или сидеть на циновке у отцовых ног, заниматься своими делами и вполуха слушать разговоры других дядьев и их жен – в ту пору они частенько собирались большими компаниями, любили потолковать о том о сем с Протой и его почтенным учителем. Но постепенно Рэй подрос, дядья закончили сходиться на симпозиумы, а отец окончательно поселился в Медвежьем лесу и перестал с кем-либо, кроме единственного ученика и, может быть, Клары, разговаривать. И поводов для Рэя навещать срединный мир стало ничтожно мало, разве что, как в этот раз, - по служебной надобности.
К слову о ней. Что там сказал дядька Прота на прощание? «Инспекция новых проток»… А ведь это дельная мысль, как же он сразу не подумал! Все-таки дядька Прота - голова, не зря Рэй решил навестить его и поделился с ним своими планами! И как было бы здорово, если бы он, а не кто-то другой, был его отцом! Но, к сожалению, родителей не выбирают…
Бездумно ведя ладонью вдоль мягких асфоделевых головок, сжимая в другой руке неудобный узелок, Рэй споро топал вдоль реки навстречу рабочему кварталу. Вскоре до ушей его донесся бодрый перестук колес по металлу рельс, а немного погодя вдали завиднелся и железнодорожный мост через угрюмую реку. Сияя во влажном воздухе чуть размытым синим светом из вагонов, прогрохотал по мосту превращенный в рабочий поезд земляной дракон, везя очередных рабочих домой со смены на душераспределительном комбинате. Закинув тяжелый сверток с гостинцами на левое плечо взамен уставшему правому, Рэй ускорил шаг, рассчитывая попасть на обратную ходку локомотива. Клара наверняка торчит в это время в канцелярии, если он выловит ее там и передаст сувениры и просьбу о яблоках от дядьки, то сможет сразу же приступить к реализации идеи, которую Прота ему подкинул. И, может быть, тогда ему удастся выйти на след похищенной души.
На поезд пришлось бежать, но Рэй успел и, отдуваясь, втиснулся в крайний вагон. Народу было не протолкнуться - очередная бригада техников отправлялась на внеурочную заводскую смену - со всей этой возней в срединном мире преисподнии домны работали в режиме аврала. И все равно количество неприкаянных душ перекати-поле нисколько не сокращалось, а лишь неуклонно росло.
В тесноте и давке Рэй проехал большую часть пути, пока, наконец, на промышленном побережье залива моря Хаоса большая часть техников не выплеснулась из вагона молчаливой, неумолимо-целеустремленной волной. Обменявшись кивками с узнавшими его клерками из заводского архива, Рэй с облегчением плюхнулся на освободившееся сидение, устроив громоздкий дядькин сверток между колен. И что он каждый раз насовывает туда, ведь кроме пчел, дикого батата, овощей, риса и всевозможных травок Прота ничего в своем храме не держит и не выращивает! Абсурдно думать, что он послал им с мамой провиант, дядька любит пошутить, конечно, но едва ли столь нелепо! Что же тогда?
Рассудив, что входит в число дядькиных бенефициаров, Рэй нагнулся, развязал плотный узел на котомке и, удивленно моргая на дары, выпрямился.
Дядька Прота расстарался на славу. Сначала Рэй обозрел прямоугольную коробку, завернутую для надежности в дорожный платок-фуросики. Размотав платок и вскрыв коробку, которая оказалась деревянной и весьма увесистой, внутри на плюшевой подложке он обнаружил два превосходных ручных зеркала, каждое размером с женскую ладонь. Одно было в серебряной оправе, второе в золотой, отражающая поверхность заботливо помещена в плотный шелковый футляр от досужих взоров. «Наверное, для Клары и мамы», - пожав плечами, подумал Рэй и не стал вынимать зеркальца из футляров. Заботливо вложив их обратно в коробку и закрыв ее, отложил на пустое сидение рядом и взялся за следующий сувенир.
Им оказался плотный тканевый сверток. Рэй поднял его, с уважением взвесил в ладонях. Судя по весу, внутри ткани содержалось нечто тяжелое, возможно, металлическая или деревянная подставка – трудно было понять, не разворачивая. Повертев сверток и так и сяк, Рэй пришел к выводу, что в нем одежда и громоздкие аксессуары – хотя в современном срединном мире такие материалы относились к разряду анахронизмов, тем не менее они вполне годились для обитателей подземного царства, которое модернизировалось значительно медленнее своего поднебесного антипода. «Новый наряд Кларе или гекате на радость», - с теплотой подумал Рэй и отложил загадочный сверток к коробке с ручными зеркалами. Нагнувшись к изрядно похудевшему свертку, достал предпоследний гостинец. Им оказался пухлый кругляш свежего сыра, пронзительный запах которого ощущался даже сквозь несколько слоев плотно намотанных сверху листьев хурмы. Поморщившись и замечая, как начинают с подозрением принюхиваться едущие с ним в одном вагоне рабочие, Рэй поспешил сунуть вонючий гостинец обратно в узелок к неизменному кувшину с ячменным пивом, по крайней мере, с ним все было предельно ясно. Главное, умудриться употребить все эти гостинцы до той поры, пока под воздействием специфической местной атмосферы они не потеряют свои вкусовые качества.
Затолкав дары обратно в узелок и кое-как завязав его обратно, Рэй сообразил, что как раз доехал до нужной станции. Почти все рабочие к тому времени уже вышли, лишь пара клерков низкого ранга заискивающе поклонилась Рэю.
- Передавайте наше почтение многоуважаемой сестре и матушке, господин инквизитор, - наперебой зашелестели они, когда груженый подарками Рэй поднялся с места, чтобы двинуться к дверям на выход.
- Да, да! – вымученно улыбаясь, пообещал он и поспешно выскочил на перрон, благодаря про себя судьбу за то, что клерки едут дальше, до конечной, где находилось ведомство по учету душ, умерших насильственной смертью. По долгу службы Рэю часто приходилось там бывать, но в этот раз путь его лежал через главную проходную и Центральную канцелярию, где на третьем подземном этаже располагался отдел посмертного уголовного розыска и судопроизводства. Ниже шли сугубо служебные помещения, предназначенные для наказания и вразумления грешников, и кабинет Рэя был аккурат над пекельным залом, близость которого гарантировала круглогодичный бесплатный обогрев пола в кабинете, что, в свою очередь, в сыром и промозглом климате преисподней многими почиталось за величайшее благо. К числу этих многих относилась и Клара, сестра-близнец Рэя, которая хоть и занимала должность архивариуса при канцелярском архиве, но часы службы коротать предпочитала в личном кабинете брата, в тепле и уединении. А Рэй, которому кто-кто, а уж родная сестра никогда не мешала, не гнал ее еще и потому, что сам много времени проводил в полевых исследованиях и собственным кабинетом пользовался редко.
Почти уверенный, что застанет Клару за книгой на ее обычном месте на низкой кушетке-оттоманке под пледом из собачьей шерсти, Рэй торопливо пересек заводскую площадь. На скамейке перед зданием заводоуправления, под сенью черного тополя, неподвижно, как монумент, сидел понурый мужик в окружении прижавшихся к нему разновозрастных детишек. Все чумазые, перепачканные сажей, тихие. Каждый раз, когда Рэй выходил на этой станции и шел на работу, они здесь сидели.
Как ни спешил, Рэй все же замедлил шаг подле подметающего у дверей проходной черта-смотрителя.
- Убери их, - кивнул на замершую семью на скамейке. - Здесь ад, а не богадельня.
Черт вытянулся во фрунт и истово отдал честь. После чего прислонил метлу к стене проходной и решительным шагом направился к отцу с детьми.
Не дожидаясь развязки, Рэй поклонился дежурному демону-вахтеру и прошел через турникет. Миновал сортировочную площадь и зашагал по длинным и низким коридорам канцелярии, кивая и кланяясь на приветствия сослуживцев и коллег. Служить в надзорном ведомстве они с сестрой начали относительно недавно – в срединном мире не прошло и полувека, но, несмотря на то, что официально ни он, ни Клара совершеннолетними еще не считались, успехов обоим близнецам удалось достичь немалых. Сестра, всегда такая общительная и легкомысленная в быту, с удивительным прилежанием корпела над древними архивными свитками, следя за тем, чтоб ни одна из прошедших через преисподнюю душ не оказалась незаслуженно вознаграждена или несправедливо наказана. Ее начальница, заведующая архивами госпожа-ключница геката (все так и называли ее по рангу, а не по личному имени) была очень довольна рвением своей подопечной и прочила ей обширные перспективы на научной стезе в срединном мире. Рэй, начавший службу в ранге простого писца, к настоящему моменту отчитывался перед двумя главами отдела загробного сыска – миносом и радамантом, других непосредственных руководителей, не считая самой и. о. Владычицы, у него не было. Иногда ему казался несправедливым столь резкий взлет их с сестрой карьеры, но потом он вспоминал, как много сил и времени они оба отдали службе, и успокаивался. В конце концов, и он, и Клара начинали с нуля, выполняли всю самую мелкую и занудную работу, и путь к тому, чтобы самим стать начальниками, прошли целиком, ни разу не увильнув от обязанностей.
Спустившись по черному мрамору ступеней парадной лестницы на два пролета ниже, он прошагал по выстланному серым ковром коридору до массивной двери своего кабинета, на табличке которого значилось «ст. инквизитор Рэй Акмэевич». Потянув на себя тяжелую створку, распахнул ее и бочком втиснулся в образовавшийся проем.
Не успел обернуться к свернувшейся под пледом клубком на служебной оттоманке сестре, как под ногами завертелось здоровенное в холке, черное, лохматое и хвостатое. Добрейший и косматейший Кирюша, компаньон богов, лучший из псов всех трех миров.
Рэй опустился перед волосатым другом на одно колено, тут же был им с трех голов горячо облобызан и обмахан пышным, как царская плащаница, хвостом. Сверток с подарками Рэй умудрился предусмотрительно отставить в сторону сестры, и та успела подтянуть его к себе прежде, чем ошалевший от радости Кир унюхал сыр и вообще сумел оторваться от драгоценного хозяина. Когда это произошло, и пес ринулся к хозяйке, она уже развязала узелок и с увлечением рассматривала дядькины гостинцы.
- Прота просил тебя принести им яблок, - сказал Рэй, с улыбкой наблюдая, как Кир двумя башками тычется в него, по которому пес соскучился, а последней тянется к сидящей с котомкой даров на коленях Кларе. Обняв пса за корпус одной рукой, Рэй переключил все его внимание на себя, решив тем самым за него дилемму выбора. – Чем скорей, тем лучше.
Клара, которая достала из коробки одно из зеркал и теперь, сложив губы бантиком, любовалась в него, с удивлением воззрилась на Рэя.
- Ой-ёй-ёй, что-то стряслось у них? В начале прошлой луны я приносила для папочки полную корзину.
Рэй пожал плечами.
- Ну ладно, - легко смирилась Клара.
Сунув зеркальце за пазуху, она изящно встала с массивной оттоманки.
- Пойду отпрошусь у гекаты. Она как раз говорила, что ей нужно на правый берег Леты.
Коротко обняв выпрямившегося вслед за ней брата на прощание, она потрепала любопытного Кира по средней лобастой голове и стремительно, как тень, исчезла за дверью.
Вальсируя с вертящимся под ногами псом, слегка морщась от запаха, Рэй аккуратно свернул и ровно сложил оставленные сестрой на оттоманке вещи, и с огромным облегчением в душе уселся за свой широкий тяжелый стол. Все предметы на нем лежали в идеальном порядке, в соответствии с одному Рэю известному планом – Клара и другие частые посетители кабинета давным-давно зареклись приближаться к рабочему месту господина инквизитора.
Точнее, должны были лежать.
Взгляд Рэя моментально зацепился за несоответствие ожидаемому и действительному. Разум не успел еще осознать увиденное, но это и не было нужно. Сопротивляющегося Рэя затянуло в распахнувшийся перед ним, как гигантская драконья пасть, черный водоворот.
Глава 2. Клара
Мимолетно Клара почувствовала, что с братом неладно. “Но он в лимбе, - подумала она, продолжая поспешно подниматься по широкой лестнице заводоуправления на крышу, к верхним причалам. - Мы все в лимбе”.
Была в этом и своя отрада. Ей навстречу и спешила Клара.
В этот раз она застала гекату стоящей одной ногой в колеснице - фактически собирающейся отбыть по делам.
- Великодушная, подожди меня! - крича на бегу, Клара, подобрав пышные юбки, взмыла по последним ступенькам.
Обернувшись через плечо, держа в небрежной руке натянутые поводья, геката снисходительно улыбнулась. Элегантная, как и всегда, сегодня она была в длинном графитово-сером, с капюшоном, платье, подпоясанном серебристым поясом, и высоких кожаных сапогах со средней высоты каблуком. На ее черных прямых волосах красовалась шляпка с вороньим пером и вуалеткой, затемняющей верхнюю часть узкого лица. На вид геката была немолода - несмотря на все возможности статуса и загробного существования, она предпочла лишь слегка скостить возраст, в котором когда-то покинула срединный мир, - и, не знай ее Клара с детства, непременно бы стушевалась перед старшей подругой и начальницей. Но и сама Клара была не робкого десятка, да и геката не отличалась к ней излишней сторгостью, и отношения у них сложились теплые и почти семейные. Если дядьку Проту из срединного мира Клара и Рэй воспринимали как родного дядю, то к гекате-ключнице, заведующей преисподним хозяйством, оба привыкли относится как к любимой тете.
- Хватайся, - скомандовала Кларе геката, как только девушка, пыхтя, заступила ей за спину, вынуждая потесниться в рассчитанной на одного возницу колеснице. - Горе луковое.
Пытаясь отдышаться от быстрой ходьбы по лестницам и вынужденного спринтерского забега, Клара, как было велено, ухватилась за узкую талию своей начальницы. Та тут же щелкнула поводьями, огненные змеи мгновенно расправили крылья, взвились, дернув за собой легкую колесницу, и вся компания вознеслась с крыши заводской канцелярии под угрюмые каменные своды подземного мира. Змеи заложили вираж, ловя поднимающиеся снизу, от адских пекел, потоки теплого воздуха. Ветер опалил Кларе разгоряченное лицо, шутливо дернув кверху волосы и юбки, но геката прикрикнула на проказника, и ветер угомонился, позволив дышать свободно, как если бы они все еще находились на земле.
Крепко обнимая тетку за талию, прижавшись щекой к ее прямому, как у королевы, плечу, Клара вдохнула ветер полной грудью и счастливо рассмеялась, глядя на проносящийся под ногами бледно-серый, в пятнах тумана мир. Предвкушение грядущих встреч горячило кровь, ударяло в голову, словно хмель. Как бы хотелось Кларе потолковать с теткой о том, что им предстоит, спросить ее, знает ли она, что они в лимбе!.. Но именно это обстоятельство - пребывание в лимбе - не позволяло Кларе таких вольностей. Даже в тех эпизодах, к которым брат не имел непосредственного отношения, свобода у нее была лишь относительная. Она могла опоздать на крышу к отлету гекаты, и тогда пришлось бы выкрикивать ее, или, спустившись вниз, к нижним причалам, уговаривать харонов подбросить ее на лодке до заповедного сада. Она могла прибежать пораньше и тогда тетка дала бы ей в руки поводья, поставив в колеснице перед собой, как часто делала в детстве, устав от многочисленных просьб неугомонной Клары-малышки. В действиях был некоторый простор, в словах - меньше, слова были опаснее безобидных телодвижений. И поэтому каждый раз, стоило Кларе только подумать о том, чтобы задать болтающийся на кончике языка вопрос, как она чувствовала, будто тяжкая печать молчания ложится на ее - обычно такие разговорчивые и вольные - уста. Печать того проклятия, под которым ходили ее брат и тот, другой, от предвкушения встречи с которым удалым хмелем разливалась по венам беспричинная, недостойная уважаемой и почти взрослой девы, радость. Прижимаясь к худой и статной, как балерина, тетке покрепче, Клара попыталась унять эту глупую радость, ведь и впрямь никаких причин для нее не было. Ведь это из-за него, того, другого, случится то, что случится - и Рэй окажется проклят поневоле, а сама она навеки станет пленницей подземелья. При мысли об этом, Клара не стерпела, прислонилась лбом к спине начальницы, и геката, вздохнув, сочувственно похлопала девушку по руке.
- С каким поручением на этот раз? - спросила она, мягко направляя колесницу вдоль черной жилы Стикс, лениво рассекающей равнину Эреба на две одинаково ровные унылые половины.
- Батюшка яблочек заказал, - отвечала Клара охотно. Хоть этот диалог и довелось ей вести не один раз, но уж лучше он, чем бесплодные мысли о том, что еще не наступило и чего нельзя избежать. Они в лимбе, в петле, и от одного только Рэя зависит, смогут ли они когда-нибудь из нее выбраться.
- Ишь ты! - удивилась геката. - Что-то зачастил он. Не иначе, ученичка подкармливает.
Хотя тон был безукоризненно ровным, но Клара знала гекату слишком хорошо для того, чтобы понять - та изволит шутить.
- А я рада! - сказала она. - Заодно и Чирану повидаю, давненько не бывала у них.
- Ближнее место! - уже с откровенной насмешкой, явно потешаясь, высказалась геката. - Признайся уж, что по подруге соскучилась!
- А то! - не стала спорить Клара, вновь прижимаясь к тетке. Строгая, худая, с идеальной осанкой, была она все же теплой и очень домашней, почти как косматый лесной дед-волк или дивная мама. Почти как папочка и Рэй, и Прота… Вот на него она - если не знать - была менее всего похожа. - Со службой этой поди-ка вырвись в срединный мир! - нарочито капризно проговорила она. И, когда геката повернула к ней лицо с вопросительно вздернутой бровью, скорчила начальнице рожу.
- Станешь совершеннолетней, и поселишься в своем любимом срединном мире навсегда, - скептически сказала ей геката.
Клара, рисуясь, высунула язык.
- А и поселюсь! - добавила она. - Вот заживу!
Геката хмыкнула. Ни для кого в подземном царстве не было секретом, как сильно Клара - в отличие от ее брата-близнеца - привязана к срединному миру. Там обитал ее возлюбленный папенька, там жила ее единственная и самая лучшая во всех трех мирах подруга - Чирана, дочка одного из дядьев, такая же озорница и проказница, как и сама Клара. В подземном царстве все любили Клару - при желании она могла быть очень мила - но каким же облегчением для его обитателей было знать, что самой Кларе срединный мир больше по сердцу. И - когда подступит пора совершеннолетия и близнецам придется неминуемо решать, кто отправится наслаждаться беспечностью в мир живых, а кто останется править миром мертвых - никто не сомневался, что Клара непременно выберет первое. Потому что, несмотря на все ее усердие и заслуги на службе, непоседливый нрав, сентиментальность и склонный к авантюрам характер делали ее кандидатуру в сравнении с серьезным, тихим и рассудительным братом гораздо менее привлекательной в качестве того, кому суждено стать преемником и. о. Владычицы. При всех несомненных, но все же более подходящих изменчивому и ненадежному срединному миру добродетелях крошки Клары. А уж если бы еще и ее подруга Чирана оказалась с ней здесь…. - и размеренному, от века налаженному быту пришел бы конец, не приведи милосердная Богиня! Воистину, этой парочке и во внешнем-то мире временами тесновато!..
Клара прекрасно знала обо всех этих опасениях и предрассудках преисподнего общества, и всегда смеялась над ними. Но, смеясь, не могла отрицать правоты тех, кто так считал. Срединный мир и впрямь нравился и подходил ей гораздо больше подземного, точно так же, как для Рэя, будто бы созданного, чтобы унаследовать мамины обязанности, родными и единственно пригодными к обитанию - как бы парадоксально это ни звучало - оставались владения мертвых. И незыблемую истину эту ничем нельзя было изменить.
Крылатые черные змеи подняли бронзовую колесницу гекаты под самый каменный потолок, и уверенно несли ее в глубь юдоли страданий. Любопытная Клара подняла голову с плеча своей старшей спутницы, разглядывая простирающийся под ногами и дном колесницы пейзаж.
Черная, лениво извивающаяся лента Стикс. Заводской Океан по сравнению с ней тонок и недлинен. Оглянувшись через плечо, Клара полюбовалась на высокие шпили стоящего на побережье моря Хаоса моста, по которому плотным потоком, без остановок, шло сообщение между срединным и подземным миром. Контуры огромных заводских построек, заполонивших побережье, темными громадами проступали на фоне багрово пульсирующего небосвода, высокие, тонконогие журавли корабельных кранов гордо вздымали к низкому земляному небу свои длинные ажурные носы-сочленения. Железнодорожная эстакада пересекала реку Океан поперек, соединяя огромную территорию преисподнего завода, на котором работало большинство населения приграничных областей, со спальными районами. Хоть жители преисподней не нуждались во сне столь насущно, как обитатели Срединного мира, но он был для них почти единственным развлечением, которому большинство предавалось с охоткой в свободное от служебных обязанностей время. Рэй этим нехитрым развлечением пренебрегал точно так же, как и один из его непосредственных начальников, еще Клара знала парочку демонов среднего ранга из заводоуправления, кто тоже не видел смысла в грезах и отдыхе, но, пожалуй, кроме этих четверых больше никто из Клариных знакомых не отказывал себе в безобидных удовольствиях. Сама Клара предпочитала спать в Срединном мире - там день сменяла ночь, и в перерывах на сон была хоть какая-то логика, но иногда позволяла себе понежиться в кровати и здесь, в родном краю горестей и печалей. В этом случае местом для сна она выбирала теплый кабинет брата, где стояла облюбованная ею оттоманка, а покой стерег верный Кирюша.
Геката, которую Клара по-прежнему обнимала за пояс, зашевелилась, и девушка повернулась, взглядывая вперед. Из земляного потолка, под которым они неслись с крейсерской скоростью, выглядывал, как кольцо огромного змея, черный древесный корень. Внизу под ним, как роящиеся над водой комары, кружились плотной стаей ван-гу, “тысячи тысяч костей”, - мелкие, но злокозненные духи-демоны случайной смерти. Ни Клара, ни ее начальница - в отличие от фаталистически настроенных исполнителей высшей власти в преисподней (к числу которых относился и Рэй, и его непосредственные руководители - судьи загробного мира) - этих духов не жаловали. Их роение в преисподней означало, что в срединных землях происходит что-то очень нехорошее и смертельно опасное для тамошних обитателей. И хотя любые попытки подземных жителей помешать неизбежному были тщетны, ни геката, ни Клара при случае этих попыток не оставляли.
Направив колесницу к скопищу ван-гу, геката сняла прикрепленную к поясу на боку плеть. Сильно взмахнув рукой, развернула бич в воздухе. И ударила в самую гущу духов, заставив их разлететься в стороны, а каких-то - так и вовсе развоплотиться. Клара - которую действо впечатляло всякий раз, сколько бы ни повторялось - издала радостный возглас. Геката заложила вираж, вернулась и взмахнула плетью во второй раз - для острастки.
- Глядишь, какой-то живой душе и повезет, когда те, наверху, примутся убивать друг друга, - мрачно сказала она и, задержав колесницу в воздухе, некоторое время наблюдала, не слетаются ли духи ван-гу обратно. Удостоверившись, что нет, развернула змеев в нужную сторону и те возобновили полет.
Клара помалкивала. Она никак не прокомментировала эту реплику в первый раз, и поэтому - несмотря на то что сейчас ей было, что сказать - не находила сил переломить привычку. Лишь некстати вспомнила, как принимала вместе с Чираной беженцев в их с отцом пансионате, и краем уха услышала, как одна сухонькая, средних лет женщина с забинтованной ногой и пострадавшим от ожогов младенцем и дочкой лет десяти тускло рассказывала соседке по номеру: "...И я просыпаюсь, и плачу, потому что руки нет. Потом смотрю - есть. Потом вспоминаю. Детей нет. Рука - есть, а детей - нет. Сгорели. И муж с ними..."
Черная лента Стикс, вдоль которой они летели, сузилась, под ногами пассажирок и дном колесницы потянулись безжизненные предгорья Первого Круга. Черные мини-вулканы с разинутыми, как кричащие рты грешников, жерлами. Внутри некоторых можно было рассмотреть мерцающие, как глаза хищников в чаще темного леса, уголья лавы - цвет у нее был насыщенный, желто-красный, как шкура диковинных южных плодов с берегов теплого океана срединного мира. Далее постепенно силуэты гор вытягивались вверх, конусы стройнели, весело скалились пиками, воздух становился холоднее. Жерла спящих вулканов смыкались, как замершие в спячке цветы, и острые грани подросших гор начинали покрываться снегом, блеклым в полумраке скудного на освещение преисподнего царства. Озябнув, Клара крепче прижалась к гекате и та, вновь поведя в воздухе свободной от поводьев левой рукой, укрыла их обеих появившимся из пустоты служебным плащом. Он был оторочен черным с проседью собачьим мехом, и Клара с благодарностью закуталась в него, придерживая полы одной рукой, чтобы ветер не распахивал их. Второй она продолжала крепко обнимать гекату за талию - не хотелось бы по неосторожности сверзиться с верхотуры в этой дикой и угрюмой местности.
Миновав горный хребет, они помчались над молчаливыми лугами черного мака. На такой скорости, да в полутьме волнующиеся под сухим ветром цветы напоминали шкуру исполинского зверя - казалось, он спит и вздрагивает мускулами под шерстью, заставляя ее переливаться стройными завораживающими волнами. В чашечках этих траурных цветов жили феи сновидений, бредовых фантазий и болезней - тут уж как кому повезет, сплошная лотерея. В детстве Клара с мамочкой и братом прилетали сюда, бродили по тропинкам из желтого кирпича и даже устраивали пикник на поляне из красных маков - при желании и такую можно было здесь отыскать. Но маленькие дети беспечны и бесстрашны, особенно если их мать - сама и. о. Владычицы, а вот повзрослевшая Клара едва ли решилась бы столь непринужденно явиться сюда в одиночку, несмотря на ранги и регалии. За маковыми полями начинались первые колонии-поселения, где осужденные на муки в Первом Кругу души грешников обречены были отбывать наказание, но на сей раз путь гекаты лежал не туда. Изящным движением поводьев заставив змеев изменить траекторию, она направила колесницу вдоль предгорий к далеким и отсюда невидимым берегам моря Хаоса - туда, где ни заливом, ни заводами его побережье ограничено не было. Там, вытекая из-под гор, с нижних уровней ада, впадала в Великое Безначальное море Лета, река Забвения. На нее геката и держала курс.
Они приземлились на скалистом, красно-коричневом берегу. Внизу неторопливо журчал небольшой поток, а впереди, невидимое в сумерках, мерно гудело и дышало море Хаоса. Ветерок с него налетал отнюдь не южный, и геката, спешившись с колесницы, позволила Кларе закутаться в теплый плащ целиком. Сама она, сняв с пояса кувшин и придерживая одной рукой подол длинного платья, аккуратно спустилась по крутоватому глиняному склону к кромке воды. Клара спрыгнула с колесницы ей вслед и, подойдя к краю склона, свысока наблюдала за тем, как геката, присев над водой на корточки, аккуратно наполняет кувшин, держа его в вытянутой руке. Убедившись, что с начальницей не случится ничего фатального, Клара приложила ладонь козырьком ко лбу, щурясь от холодного влажного ветра, несущего неприятные в своей странности запахи с моря Хаоса. Вглядываясь в сгущающийся вдалеке мрак, она неторопливо двинулась вдоль склона, настороженно прислушиваясь. С недавних пор ее занимала мысль о реке Мнемозине - сестре-близнеце Леты. Поговаривали, что течет она вдоль берегов Элизиума, но позже Клара проверяла - очень тщательно, будучи заинтересованной в том, чтобы отыскать эту реку - и ничего не нашла. Мамочка как-то обмолвилась, что эту реку, как и вход в Тартар, найдет лишь тот, кому она действительно понадобится, но никак иначе эту свою обмолвку не пояснила. А вход в Тартар - как знала теперешняя, не раз побывавшая в лимбе Клара - можно открыть и другим способом, не прибегая к помощи удачного случая. С другой стороны, открыть его таким способом под силу лишь тому, кому очень надо, чтоб вход в Тартар перед ним открылся, то есть, коротко говоря, первоначальное условие силы не теряет. Что, в свою очередь, наводит на мысль о том, уж не единственный ли это способ пробиться в тартар?..
“Но река Памяти - благое место, а не проклятое, - подумала Клара непримиримо. И сама себе возразила: - Как и тартар, это всего лишь место, не его вина, что мы сами придали ему назначение быть темницей для грешников. Тартар просто отвечал критериям, необходимым для того, чтобы тюрьма была надежной”.
Эта истина справедлива и для двух рек-сестер, похолодев, сообразила Клара. Забвение - та же темница, и едва ли ключ от нее легко отыскать.
Но ведь о том, что будет легко, и речи не шло. А за иные преступления забвение - не наказание, а акт милосердия. Но вспомнить все равно придется.
Геката позвала ее, и Клара поспешно вернулась, чтобы подать начальнице руку и помочь взобраться по крутому склону наверх. Запечатав горлышко кувшина пробкой и надев на нее сверху “каску”, как на бутылку из-под шампанского, геката приторочила кувшин с драгоценной, но опасной водой обратно на пояс.
- Становись вперед, - скомандовала она обрадовавшейся Кларе. - Поведешь.
Управлять змеями Клара любила и, благодаря урокам гекаты, умела. Поэтому она тут же заскочила на колесницу, взяла в руку поводья. Она была левша - точно так же, как и Рэй - на что геката всегда ворчала, потому что ей это было неудобно. Но за долгие годы обе привыкли к особенностям друг друга, да и поддержка Кларе больше не требовалась. Змеи тоже запомнили ее, и послушались сразу же, лишь слегка пошипели сначала, почуяв не хозяйское натяжение упряжи. Ведомые твердой рукой Клары, они ровно взлетели (геката издала одобрительный возглас), развернулись и понеслись на запад, в страну Гесперид, раскинувшуюся в заливе Внутреннего моря. Там Клара бывала часто - добиралась и по воде, и по воздуху, и даже верхом на волшебном коне или в компании с дедом-волком. Знала она всех тамошних обитателей и с большинством из них состояла в приятельских отношениях. Недолюбливала лишь Богатырскую Голову - тот всегда казался ей слишком опасным, но ей редко приходилось иметь с ним дело. Лишь быть у гекаты на подхвате, когда она - как и в этот раз, например, - прилетала позаботиться об осужденном.
Они летели, и небо на западе, куда держала их колесница путь, постепенно светлело, расцвечиваясь багряными, алыми, золотистыми и розовыми оттенками. Раз Солнце здесь, значит, на Земле ночь, и появиться там в пору предрассветных сумерек очень заманчиво, особенно в тех краях, куда Клара задумала попасть. Увлекшись, она нахлестнула змеев, вызвав их недовольство, и заставила увеличить скорость. Под сокрушенное оханье гекаты (которая, однако, не попыталась остановить подопечную) их медно-черная колесница стала снижаться, задевая верхушки корабельных сосен, вытянувшихся на высоких прибрежных утесах. Благодаря тому, что спустившееся из срединного мира Солнце проводило ночь на острове недалеко от побережья и освещало местность, здесь росли леса и высокие травы, жили белки, бурундуки и лисицы, летали шмели и пчелы, а иногда можно было встретить и бабочек. Похожий на срединный мир милый край, если бы не редкие, но красноречивые напоминания о том, что место действия все же расположено в юдоли вечных горестей. К одному из таких напоминаний и несли рассерженные на Клару змеи их с гекатой колесницу.
Они приземлились на краю обширной, усыпанной обкатанными древним ледником и временем валунами поляны. Клара отпустила поводья и змеи тут же расползлись - индивидуалисты, они и держались вместе лишь благодаря тому, что уважали авторитет гекаты. Простив им эту вольность, служительницы преисподней канцелярии спешились. Небо над поляной было освещено лучами спящего на отдыхе солнца, но геката все равно сделала Кларе предостерегающий жест, чтоб та глядела под ноги. Кивнув начальнице, Клара подобрала юбки и, осторожно ступая, двинулась по высокой густой траве вслед за гекатой. Та неторопливо шла, раздвигая траву древком служебного копья (как и все рабочие атрибуты, оно появилось с заводского склада по первому требованию), держа курс на высокий пригорок в центре поляны. Оттуда раздавались громкие трубные звуки - похожие на те, какие мог бы издавать простуженный слон или плохо обученный полковой музыкант, сражающийся с духовой трубой. Через сереющие в траве человеческие кости геката переступала (а Клара - в порыве какого-то брезгливого пиетета - всегда обходила их), обломки ржавого оружия или части развалившихся доспехов отбрасывала древком копья прочь с дороги. Воины враждующих армий полегли на этом месте давным-давно, уж и кости должны были бы истлеть, не говоря о слабосильном металле, но и удел их, и назначение были таковы, что полностью исчезнуть и тем самым искупить вину им было не позволено. Ни им, ни тому, кто обрек их на погибель. Наблюдать их бесславную, и после смерти горькую участь, не будучи в силах ничего изменить - таково было наказание для одного из самых великих грешников, каких знала Клара. И порой ей казалось, что это наказание слишком мягко для него.
Они приблизились к источнику шума уже достаточно, чтобы в очертаниях выросшего перед ними холма можно было рассмотреть исполинскую - в два человеческих роста - голову. У нее были вихрастые пепельные волосы, стелющиеся по земле как лианы, длинные раскосые глаза, короткий нос пуговкой, широкие скулы, длинные усы и бородка - черты лица здорово напоминали кошачьи, а по бокам головы красовались кошачьи уши с кисточками на кончиках. Не испытывая ни малейшего умиления, Клара остановилась, не доходя пяти шагов до головы, геката подошла вплотную. Голова спала - трубно сопела носом, всхрапывала, приоткрывая рот - и тогда по поляне проносился порыв мощного ветра, и геката, аккуратно направив копье, легонько ткнула острием в брылястую щеку головы. Всхрапнув особенно мощно и обдав присутствующих на поляне женщин запахом сгнивших на болоте кувшинок, голова открыла глаза. Они у нее оказались без белка: желтые, хитрые. Недобрые.
- А-а-а, госпожа начальница пожаловала, - мягким бархатным голосом сказала голова, и звучащий в словах сарказм резко контрастировал с красотой баритона. - И барышню с собой привела. Мое почтение, дамы. - Как могла, элегантно, голова попыталась изобразить поклон. Холмистая почва заколебалась под ногами Клары.
- И тебе, баюн, не хворать, - сухо приветствовала его геката. - Как спалось? Сладко?
- Благодаря стараниям бывших коллег слаще некуда, - с ядом в голосе согласился баюн. Его голос, всегда такой приятный, ласковый, усыпляющий, с тех пор, как сам он стал головой и вынужден был в таком виде отбывать наказание до скончания времен, превратился в красивую обертку для мерзкого и смертоносного содержимого. Голос был изумительно расписанной ширмой, за которой таился безжалостный мертвоглазый убийца. Таился предатель, осмелившийся осквернить все самое святое, чему столь долго служил.
- В возможностях твоих коллег я и не сомневалась, - согласилась геката. - Но слишком впечатленным ты не выглядишь. Может, мне не стоит давать тебе воды забвения в этот раз? Похоже, ты и без нее в неплохой форме.
Ехидное выражение громадного лица баюна тут же сменилось неприкрытым ужасом.
- Помилосердствуй! - взмолился он. - Во имя старой дружбы умоляю тебя!
Во время предыдущих интеракций он иногда переусердствовал, называл гекату ее старым, земным именем - и пару раз таки остался без лекарства, дарующего краткое облегчение от терзающих его мук. В этот раз был корректен, и грозная повелительница змей смилостивилась.
- Не ради тебя, баюн, - сказала она, подступая к голове ближе. Копье исчезло из ее руки, она отцепила сосуд с пояса. - Но лишь из уважения к твоим бывшим собратьям.
Желтые и выпуклые глаза головы были сосредоточены на ловких движениях пальцев гекаты, скручивающей с горлышка тугую пробку. Затем она присела на корточки, а голова открыла рот. Педантично отмеряя дозу, чтобы голова могла сделать глоток, не пролив ни капли опасной жидкости, геката влила в рот баюна все содержимое кувшина. Допив досуха, тот облизнулся. Испуг и недоверие в его взгляде сменились благодушием.
- А что ж барышня не подходят? - елейным тоном обратился он к вздрогнувшей Кларе. - Мы бы рученьку вам облобызали, как будущей хозяюшке здешней.
- Едва ли в этом есть необходимость, - вставая, прервала его геката. - Придет время, и подземный трон займет законный наследник.
- Не смею перечить, - заискивающе захихикал баюн, не спуская с Клары холодного пристального взгляда. - Воистину так, как ты сказала, о Прозерпина!
- Не называй меня так! - в гневе воскликнула геката.
В безмятежном затянутом предвещающими дождь облаками небе полыхнула зарница.
- Прости! - воскликнула голова поспешно. - Прости глупца, о великая!
- В следующий раз за нахальство я нашлю на тебя полчища мух, - грозно сказала ему геката, уперев в бока сжатые в кулаки руки. - А вместо воды забвения волью в твой поганый рот уксус!
Голова трагически потупилась.
- Пойдем, Клара, - обернулась начальница к своей молчаливой спутнице. - Оставаться здесь дольше - напрасная трата времени!
- Барышня, хоть вы за меня словечко замолвите! - не выдержав, взмолился баюн, когда геката решительным шагом направилась навстречу Кларе.
- Снисхождения ты не заслуживаешь, - сказала Клара голове и поспешила вслед за гекатой, широко идущей по усеянному ржавым оружием, доспехами и костями полю по направлению к крылатой колеснице.
“Вода на него не действует? - привычно подумала она, запахиваясь в гекатин плащ. - Или что?”
Но поверх этих обыденных мыслей теснились подспудно другие.
“Откуда он, низвергнутый в тартар, знает?..”
И страшно было даже предположить - откуда.
Глава 3. Клара
С делами было покончено, и геката, топнув ногой, чтобы созвать змеев обратно в упряжку, любезно отвезла Клару на своей колеснице на остров Гесперид. Солнце еще почивало, но девушка никуда не торопилась - вначале ей нужно было набрать для папочки яблок. Геката выдала ей пустую корзину (в первый раз Клара забыла, что Прота просил принести две корзины - это была ее фундаментальная, смыслообразующая ошибка, исправить которую можно было - теоретически - лишь ценой равнозначной ошибки, и неизвестно еще, что хуже), обняла на прощание и улетела восвояси. А Клара, повесив корзинку на локоть, направилась к древу Вечной Молодости.
Она наклоняла низкие ветки одну за одной и обирала с них спелые, румяные плоды. Русалки шныряли в кроне, шептались, пересмеивались, щебетали. Большинство из них спало вместе с Солнцем, бодрствовали немногие. Были они непоседливые и любопытные, как обезьянки из жарких стран срединного мира. Клару они знали и не боялись - вообще никого не боялись, во всей преисподней не было ни единого существа, способного причинить им вред. В море Хаоса, если плыть по нему достаточно долго, - может быть, таковые и водились: и страшные чудища, и гады, и потусторонние монстры - но русалки-малышки не заплывали далеко, им привольно было тешиться в заливе.
Набрав яблочек с горкой и закусив одним, Клара уселась на песчанном берегу, любовалась мерными волнами. Рэй, дитя подземелья, называл их черными, хрустально-черными, сверкающими, но на взгляд Клары, привыкшей к морям срединного мира, они отливали синевой, может быть, чуть более глубокой - глубинной - чем на поверхности. В преисподней не было неба, вместо него - земляной потолок, пещерный свод, из которого там и тут произрастали извивистые корни мирового Древа, - и лишь поэтому цвет волн первозданного и несотворенного моря Хаоса был столь густ и темен. Всего лишь поэтому.
“Человечья логика утешительна, - подумала Клара, надкусывая новое яблоко и наслаждаясь его нежным, как весенняя заря, вкусом. - И спасительна своей ограниченностью”.
Но логики всего человечества не хватит, чтобы постичь - как же ей с братом вырваться из той западни, в которую они оба угодили. Лимб водит их по кругу, раз за разом, спираль то сужается, то расширяется, но выхода из этой воронки нет, а время - реальное время реального мира - идет. Неумолимо. Время их отца. Время мальчика, ищущего мать. И назначенный ехидной час все ближе.
Клара плотнее запахнулась в плащ, оставленный ей гекатой. Страшно. Вдвойне от того, что ничего предпринять она не может. В силах Рэя что-то изменить, но, в отличие от сестры, он даже не знает о том, что находится в лимбе. А она не может ему сказать. Они - как тело и разум, между которыми нет связи духа, и разум заперт в темнице всезнания, а тело мечется в тенетах неведения. И их всего двое, а мамочка мертва, отец несвободен и вынужден скрываться, а все соратники и друзья тоже в лимбе, едва ли осознают, что происходит. Врагам известно - по меньшей мере, баюн-Бахора наглядный тому пример. Зачем же он дает понять Кларе, что знает? - неужели так жаждет поглумиться? Или пытается помочь?.. Как бы то ни было, но нужно думать, думать - она в их паре отвечает за все разумное, роль Рэя - служить карающим мечом, действовать, когда решение уже принято. Брат - голова, а сестра - шея, которая вертит головой, ведь так, кажется, говорят в срединном мире?
Но, если поговорка истинна, выходит, что Кларе по праву суждено занять то место, которое она в силу рокового стечения обстоятельств вскоре займет? И, значит, никакое это не роковое стечение обстоятельств, а сама судьба?..
Клара тяжело вздохнула. Знать развитие истории, проиграть ее бесчисленное множество раз, как актриса на репетиции спектакля, - и все равно не представлять себе итога - тяжко. Непонятно, зачем, особенно в случае, если вместо придуманной пьесы проигрывать приходится настоящую жизнь. Проигрывать… А так хотелось бы выиграть, хоть раз! Одного раза было бы более, чем достаточно.
Темные непрозрачные воды, которые погрузившаяся в себя Клара бездумно созерцала, вдруг озарились нежным, бронзово-розовым светом. Солнце проснулось. И, заметив сидящую на бережку Клару, томно зевая, шло к ней, гибко потягиваясь в своих легких газовых, летящих по ветру одеждах. Мелодично звенели платиновые и золотые браслеты на тонких, золотисто-смуглых руках солнца, гривна на шее блистала. Сегодня солнце было гермафродитом, его юношески пухлые щеки румянились, сонные глаза глядели на Клару с поволокой.
- Приветики, - сказало солнце, и добавило, когда Клара вскочила, подбежала к нему и они обнялись, - целую в щечку, подруга.
- Привет и тебе! - смеясь, отвечала Клара. - Хочешь яблочко?
Солнце хотело. Клара подхватила корзинку и, держа ее на вытянутых руках (тяжелая), предложила солнцу. Придирчиво перебрав несколько яблок, солнце нашло подходящее и сочно им захрустело.
Стоя с любимым светилом в обнимку, Клара из-под козырька ладони наблюдала, как со стороны открытого моря в залив входит сверкающая солнечная ладья. В срединном мире ее свет ослепил бы неосторожного зрителя, но здесь, в перисподнем царстве, даже он казался приглушенным.
- Какие новости? - спросила она у солнца.
То, изящно махнув рукой и кинув в волны прибоя огрызок яблока вечной молодости, направилось на берег, грациозно спустилось к волнам. Вошло в них, как принимающая ванну царица - небрежно-торжественно, чуть покачивая худыми и по-мальчишески узкими бедрами. Гибко наклонившись, принялось умываться. Клара, не приближаясь к воде, наблюдала за солнцем. Ей темно-синие воды моря Хаоса ничем не грозили (и не будут грозить, если она, к примеру, по праву наследования займет место подземной владычицы), но всегда казались неприятно-холодными и шершавыми на ощупь - как кошачий язык, от которого по незнанию не ожидаешь подобной жесткости. Вот Рэй любил побродить в волнах, и купаться в них любил, и нырять, соревнуясь с русалками в быстроте и ловкости. Но Рэй - он вообще странный. Даром, что родной брат-близнец.
- Война, - покончив с туалетными процедурами и выходя навстречу Кларе из воды, буднично сообщило солнце. - Начали, ясна поляна, сами смертные, но во всем винят меня, типа, вспышки, все дела. Что, блин, за вспышки? У них там полыхает - заглядишься, но лично я к этому - каким боком?
- Ты - никаким, - вздохнула Клара. Разговоров про войну она не любила. Война приносит много забот и работы. Опять придется торчать в архиве сутки напролет, и никаких вылазок к Чиране на поверхность. - Хоть бы быстрее закончилась.
- Закончить - это я могу, только свистни, - зловеще усмехнувшись, солнце подмигнуло нахмурившейся Кларе. - Ладно, не смешно. Но раз уж они просекли, по какому принципу я работаю, то и самим им недолго использовать этот принцип себе же назло.
“Тогда папа и мамочка станут свободны”, - подумала Клара невольно.
Ей сразу же стало стыдно за свой эгоизм и циничность. Мамочка с папой могут освободиться в любой момент - ничего, кроме данного слова, их не держит. Но ведь суть-то не в этом. Суть в том, на каких основаниях это произойдет.
- Все равно я в смертных верю! - упрямо сказала она вслух.
Солнце с легкой, чуть сконфуженной улыбкой поглядело на нее, склонив к плечу голову.
- Да ладно! - легко уступило оно. - Как скажешь!
Ладья, тем временем, приблизилась к берегу вплотную и, скрипя по песку, пропахала по пляжу длинную полосу своим узким тяжелым носом.
- Погнали! - воскликнуло солнце весело, ухватываясь тонкими изнеженными на вид руками за туго свитый канат, свесившийся для него с высокого крутого борта. - Полюбуешься на своих смертных!
- Они не мои, - пожала плечами Клара. И взялась за спущенный теперь уже для нее канат.
Тот резко дернулся в ее руке, втягиваясь вверх, как на лебедке, но Клара была готова к такому повороту и ее хватка осталась крепка. Плащ гекаты таким стойким не оказался и мягко соскользнул с ее плеч, оставшись лежать на берегу неприкасаемым казенным имуществом. Вслед за солнцем Клара взлетела на борт ладьи, и та тут же заскользила, скрежеща по песку, обратно в темные воды.
Солнце, дождавшись Клару, перешло на корму, и залив тут же озарился мягким золотистым сиянием. С оставшегося на берегу древа вечной молодости донесся щебет - русалки и дриады желали солнцу удачи на его священном пути. Ладья, развернувшись, стремительно плыла по гладкой воде - так альбатрос, расправив крылья, парит в небесном просторе, но море и становилось небом, а раскинувшее руки светило дневное сделалось похоже на прекрасную бело-золотую птицу. Краски зари струились с пальцев солнца, смешиваясь с чернильно-синей глубиной водных небес, и чернота отступала, выцветая до голубой прозрачности, а синева превращалась в оттенки розового и шафранного. На выходе из залива в открытое море навстречу им двигалась ладья месяца - тот, тоненький мальчик-паж в смешном бархатном берете на вьющихся пепельных волосах, шутливо отсалютовал сменщику: они виделись редко, но любили друг друга не меньше, чем Клара и Рэй, еще одна близнечная пара. Солнце картинно покривлялось в ответ, ретушируя своим нарастающим светом зыбкий силуэт месяца на небосводе, а ладья его продолжала уверенно и неостановимо взбираться на гребне крутой волны по покатому плечу небосвода. Очутившись на гребне, ладья замерла. И - ринулась вниз, вместе с многотонной громадой воды и воздуха - момент, который Клара любила больше всего на свете. Миг чистейшего и неконтролируемого восторга.
Инерцией ее толкнуло назад, встречный ветер ударил в лицо. Клара в упоении завизжала. Солнце поморщилось, но тут же отвлеклось на куда более громкий звук - параллельно рушащейся с небоската волне на своей блестящей, похожей очертаниями на акулу доске с гиканьем несся модник Нот Южный Ветер: его длинные, мелко заплетенные с черными лентами белые косы развевались за спиной как гордое монохромное знамя, поджарое, атлетически сложенное тело блестело от бронзового загара. Почувствовав внимание солнца, ветер повернул скрытое зеркальными темными очками лицо и, широко и белозубо ухмыльнувшись, отсалютовал давнему приятелю.
Солнце фыркнуло, топнуло ногой и отвернулось, а Клара с ветром закричали громче: волна в своем падении достигла критического угла и ладья ушла у девушки из-под ног, а ветер заскользил на своей доске зигзагом, рассекая тугую плоть заворачивающейся вовнутрь водной стены. Сглотнув, чтоб не заложило уши и опустив крышку на корзинку с яблоками, Клара вскинула свободную руку, паря в воздухе и наслаждаясь мгновениями невесомости - как же ненавидел их Рэй, маньяк порядка и контроля, как же его сестра обожала! И их, и неумолимый молот притяжения, обрушивающийся на нее после этих секунд свободного падения как расплата за мимолетное всемогущество. Но не успел молот окончательно придавить их силой тяжести целой планеты, как солнце, выпрямившись гордо, распахнуло свой рдяный коралловый плащ.
Горизонт запылал. Изменчивая твердь под килем ладьи выгнулась воздушной сферой, волны застыли крутобокими облаками, а облик щеголя-ветра из показушно-человечьего превратился в стремительный птичий. Озаренное розово-золотыми отсветами от подбитой пламенем мантии солнца небо прозрачно голубело под ногами, простираясь как озеро чистейшей глубины, на котором сквозь хрустальную толщу вод видно до самого дна. Давным-давно приземлившаяся на палубу Клара подбежала к борту ладьи, свесилась грудью через перила, любуясь панорамой пробуждающейся от сладкого сна земли. Бледно-желтая бескрайняя равнина, серебряный извив могучей реки, застывшие волны сопок и - наконец - зеркальная гладь Великого озера, отца единственной, но самой прекрасной из всех рек мира.
- Я здесь сойду! - крикнула солнцу Клара и тут же, недолго думая, перелезла через перила и прыгнула вниз, придерживая корзинку на локте.
Ветер, ласточкой летевший поблизости, тот час же, перекинувшись человеком, подхватил ее, подставил плечо. Обвив бронзово-блестящее, мускулистое тело ветра рукой и ногами, как обезьянка, Клара, хохоча, спускалась вниз по широкой спирали, которую, желая потешить девушку, закручивал для нее Нот-проказник.
- Люблю тебя, - шепнула она братцу-ветру на прощение и чмокнула его в гладко выбритую щеку, когда, приземлившись на острове, он аккуратно поставил ее на песок приозерного дикого пляжа.
- Адьос, красотка! - сверкнул на нее черными глазами поверх темных очков ветер и был таков - взметнувшись вихрем, исчез в привольном поднебесье.
Клара опустила тяжелую корзинку на мелкий прибрежный песок. Выпрямилась, став на цыпочки, сладко потянулась так, чтобы все жилки в теле зазвенели. Потом низко поклонилась седому озеру-исполину, подхватила корзинку, развернулась, и побежала по низким дюнам пляжа прочь от дышащей прохладой воды на пригорок, за которым начинался самый большой на острове поселок. Ветры и солнце, луна и месяц - все они знали привычки Клары, и высаживали ее в нужном месте по отработанной схеме, в которой слова и инструкции давным-давно стали лишними.
Первым в опыленной пыльцой рассвета деревне, словно застывшей на зыбкой грани яви и сна, встретил Клару пес Дуралей. Высокий, худой, каурый, он помчался в ногу с девушкой, улыбаясь ей на бегу и виляя своим куцым, похожим на рыбий скелет хвостом. Коровы спали на обочинах или бродили по широким пыльно-песчаным улицам, лениво труся прочь при виде Дуралея. Одноэтажные дома стояли ровным строем, стенка на стенку, как мальчишки из разных районов, вышедшие на молодецкую драку. Клара добежала до перекрестка и, не сбавляя скорости, повернула налево, точно следуя указателю на местный краеведческий музей и пансионат. Оба они располагались неподалеку друг от друга, на их задних дворах начинался лес, в промежутках между сосновыми стволами мелькало небо. Клара миновала музей - он был двухэтажным вровень с главным корпусом пансионата - и, распахнув не запертые на ночь ворота, вбежала в просторный двор, Дуралей несся за ней вприпрыжку. Он был ничей пес, деревенский, в пансионате - благодаря частым визитам Клары - его знали и привечали, да и сам он не упускал случая зайти в гости. Привык, что от хозяев ему обязательно перепадет кусочек чего-нибудь вкусного.
Постояльцы еще спали в своих деревянных домиках, но владельцы пансионата уже были на ногах. Клара, дробно топоча, взлетела по широким ступенькам главного корпуса, и дверь в здание распахнулась перед ее носом. Дуралей, оставшийся на земле, задорно гавкнул, приветствуя вышедшего из дома подтянутого мужчину средних лет, а тот, радостно всплеснув руками, кинулся обнимать запыхавшуюся Клару.
- А Чиранки нет, - сказал он, когда с приветственными возгласами и объятиями было, наконец, покончено. - Купаться отправилась, неугомонная.
- Я за ней сбегаю! - пообещала Клара и, вручив ему корзинку и получив в ответ улыбку, круто развернулась на носке и стартовала с места в карьер - так не терпелось ей поспеть к долгожданной встрече.
За спиной она услышала, как дядя Оки, отец ее лучшей подруги Чираны, разговаривает с Дуралеем, не пожелавшем составить ей компанию в поисках. Клара подумала о псе и тут же позабыла, горя нетерпением в предвкушении свидания. В первый, подлинный, раз она точно так же торопилась повидаться с Чираной, понимая, что вышла в срединный мир совсем не ради веселых разговоров с подругой, а с важной миссией, и спеша урвать лишние мгновения у жесткого распорядка собственной жизни. Впоследствии, поняв, что заточена в лимбе и прекрасно осознавая, по чьей вине, пыталась даже предотвратить эти события, саботируя поиски подруги. Но ее активное противодействие ходу предначертанного лишь усугубляло ситуацию, ставило жизни окружающих людей под угрозу. И постепенно Клара смирилась, а, сообразив, что кратковременные встречи эти - все, что ей отмерено судьбой для того, чтобы узнать другую сторону получше, стала совсем иначе относится к возможности еще хотя бы раз взглянуть на милый облик посланного фатумом визави. И каждый новый раз бежала чуть быстрее, чем раньше, не желая удлинять разлуку ни на секунду.
“Чирана, милая, - привычно подумала она. - Ты же знаешь, как ты дорога мне, любезная подруга. Прости, любимая, за то, что все мысли мои вовсе не о тебе в этот час!”
В самый первый раз Клара направилась на скалу Шаманку, рассудив, что на пляже, с которого она только что прибежала, Чираны нет. Расчет оказался неверным, но визит на скалу-насест местного древнего духа-орла, Великого Бурхана, принес неожиданные плоды. Этот визит оказался фатальным.
Поправляя на ходу одежду, волосы и украшения, Клара бежала по спящему поселку. Даже для доярок было еще слишком рано, что уж говорить обо всех остальных! - люди, и самые среди них завзятые жаворонки сладко спали в своих уютных человеческих постелях. Ни души не встретила Клара на своем торопливом пути на священную скалу, ни единой живой души, ни духа, ни демона, ни гения. В этот волшебный потусторонний час только она одна, выбивая сандалиями столбики пыли из твердого грунта прямой, как лопата, деревенской дороги, неслась навстречу своей судьбе, навстречу судьбе целого мира. И снова - как и в первый, подлинный, раз - прежде всего остального ее встретила музыка.
Она звучала в обоих мирах одновременно. В одном, из которого Клара пришла, у нее не было звуков, только ритм, глубинный, как подспудные океанические течения. В срединном мире слабых и недолговечных, как лучины, людей мелодия представлялась Кларе тонкой и хрупкой золотой нитью - будто нить паутинки, может быть, или та, что вывела героя из лабиринта. Эта бы не смогла - настолько беззащитна она была, настолько сама нуждалась в том, чтобы кто-то оберегал ее.
Но она была прекрасна. Ничего прекраснее нее в мире не было, и, ловя краем уха этот нежный, слабосильный, ускользающий ручеек мелодии, Клара тщилась расслышать ее точнее, и душа ее, встав на цыпочки, тянулась навстречу этой мелодии, ловила раскрытыми ладошками тихие звуки, как ребенок ловит разлетающийся от ветра пух одуванчиков. Перед внутренним взором изумленной Клариной души развертывалась удивительная картина: озаренный пышным солнечным светом сад, широкостволый дуб с роскошной копной свежей листвы и благородный олень, свернувшийся под сенью дуба. Животное каждый раз было разное - может быть, их смена и последовательность что-то и означала, но Клара никогда не могла сосредоточить на этом обстоятельстве свой ум и как следуют подумать, потому что у нее дух захватывало от восторга. Глазами своей юной, наивной и доверчивой души она всякий раз как впервые видела Эдемский сад, благословенный Ирий, благодатную и беспечальную Равнину Высокого неба. Сверкали серебром в сочной траве драгоценные желуди, а олень - или иной зверь, постоянно новый - поднимал голову и кротко, и мудро взглядывал на сложившую у груди ладошки Кларину душу. У оленя - или иного зверя, не важно, какого - были золотые глаза, и длинные ресницы, всем красавицам на зависть, и взгляд - печальный и понимающий, совсем как у папочки и мамы в моменты, когда они думали, что никто не следит за ними. У зверя был взгляд божества, безбрежный, как озаренный солнцем океан, глубокий, как пучина моря, червонно-огненный, как сердце пламени. У зверя был его взгляд, Яра. И, захваченная в плен, душа Клары утрачивала волю к бунту, делалась послушной.
Она протянула худенькую ручку и ухватилась за кончик нити-мелодии, трепещущей на грани миров. Зверь все смотрел ей в глаза - молча, проникновенно, но мелодия продолжала звучать, а рассвет струил над этой стороной планеты свой призрачный фимиам. Детские пальцы Клариной души сомкнулись на кончике нити, и тут же она, свернувшись петлей, обвила ее тоненькое запястье. Не отрывая от Клары взгляда, олень наклонил увенчанную тяжелыми рогами голову - девушка никогда не могла верно истолковать этот жест - осуждения ли, запрета или просто знак пристального внимания? - и музыка, внезапно усилившись, рывком вытянула душу Клару из райской иллюзии. Она снова очутилась в теле, которое, мерно дыша, взбегало в некрутую горку и вот уже, перевалив ее, грудью впечатывалось в распахнувшийся окоем великого пресного озера в рамке просторного неба. Глазам вернувшейся в тело Клары открывался вид на одинокую священную скалу, на пирамидки сложенных паломниками камней и яркие лоскутки ткани, повязанные на выставленных ради почитания духов местности столбах. Клара побежала под горку - быстрее, легче, резвее, и взгляд ее не отрывался от одетой в пестрый костюм человечьей фигурки, стоящей на вершине, спиной к пропасти. Золотая нить музыки влекла ее к этой, окутанной бело-золотым ореолом, фигуре, нить сердечной привязанности, берущая начало из груди, из сердечного корня, алая нить судьбы и рока, и черная - кармического предназначения и родового проклятия, избывая которое погибла ее мать, а отец добровольно обрек себя на жалкую, бесславную, подневольную участь.
Человек на скале держал в руках лиру, на ней и играл, притопывая в такт ногой и изредка ударяя по притороченному сбоку на бедре маленькому восточному барабану ладонью. А Клара, набрав на спуске скорости, уже взбегала по крутой скальной тропинке наверх. В первый раз, привлеченная музыкой и необычным видом ранней утренней пташки, она решила, что встретила самого Бурхана, и поэтому его музыка так околдовала ее. С Бурханом дядя Оки когда-то познакомил ее и Рэя - на этом невыразительном острове посреди холодного пресного “моря” Оки обосновался давненько, Клара тогда была гораздо моложе и даже на службе в преисподней канцелярии не состояла. Великого духа она запомнила в облике исполинского орла, суровым и нелюбопытным к ней, ребенку, да и сам по себе он в ней не вызвал особенного интереса, лишь опасливое благоговение. Приняв человека на вершине скалы за Бурхана, пойманная музыкой на крючок, оригинальная Клара сказала себе, что уж на сей раз она непременно должна познакомиться с великолепным хозяином здешних мест поближе. И, хоть нынешняя и знала уже, что ошиблась в догадках, но лишь прибавила ходу, взмывая вверх по сложной тропе, перепрыгивая с камня на камень. И, наконец, запыхавшаяся, выскочила на ровную круглую площадку на вершине священного прибрежного камня.
Человек заметил ее, расширил под косматой маской глаза - продолговатые и золотые, как у райского зверя, - но играть не перестал, и Клара, подняв руки над головой и гордо вскинув голову, пустилась в пляс под его чарующую, не принадлежащую срединному миру музыку.
Дядя Оки и вся его многочисленная меланхоличная родня научили маленькую Клару этому танцу. Научили ее плавать и не боятся глубины, не пугаться воды и шторма на море. Заметив, что морскую стихию Клара, в отличие от своего брата-близнеца, не очень-то жалует, дядя Оки взялся за воспитание племянницы. И увлек ее танцем, к которому она была большая охотница.
Она танцевала - в первый раз желая произвести впечатление на угрюмого Бурхана, за которого она ошибочно приняла Яра; во все последующие - просто потому, что ей этого хотелось. Музыка текла словно река, и Клара, как дядя учил ее, вошла в нее и тут же поплыла, словно рыба в воде. Постепенно вода превратилась в воздушные потоки - родную стихию девушки, и танец с музыкой преплавились в дыхание, в страсть, в огонь - в совместный огонь двух партнеров, музыканта и танцовщицы. Движения Клары следовали извивам мелодии, ткущей вокруг нее трехмерное полотно, в котором Клара тоже была узором и, может быть, не самым главным. А зачарованный ее танцем музыкант подстраивал свою музыку под девушку, угождая ей, бросая вызов, дразня, утешая. Незнакомые друг с другом, ни разу не видевшиеся, этим танцем и этой игрой они в миг рассказали о себе все самое сокровенное, поделились самым драгоценным содержимым тайников своих душ. Встретившиеся впервые и навсегда, они стали единым, обрели целостность, сделались дороги и необходимы один другому - воздух для пламени, пламя для воздуха - скрепили этим утром свой союз нерушимыми узами.
Соткали магию любви.
Клара сделала завершающее па и музыка, только что, казалось, звучавшая повсюду вокруг нее, стихла. Она опустила поднятые к небу руки, с гордо вскинутой головой взглянула на музыканта с вызовом: каково? Тот задрал косматую маску на макушку, открыв взгляду девушки молодое мужественное лицо, и спросил, по инерции слегка трогая струны привычно пристроившейся на его бедре лиры:
- Как тебя зовут, о прекрасная незакомка?
- Клара, - улыбаясь, отвечала девушка, вспоминая, что с этим его вопросом вся настороженная к чужаку горделивость мигом покинула ее. Они так много рассказали друг другу, пока она плясала, а он играл для нее, что обсудить осталось лишь насущное. - А тебя?
Он мимолетно поднял брови в удивлении, но затем тоже улыбнулся ей в ответ.
- Ярослав, - сказал он. - Для друзей Яр.
Она подошла к нему, подавая руку, он пожал ее. Клара с наслаждением вдохнула его запах - душистого цветочного меда и теплого смолистого дерева, - в который каждый раз она окуналась, как в водопад.
- Отдыхаешь здесь? - спросил ее Яр, не торопясь разжимать пальцы на ее ладони.
- К подруге приехала, - кивнула Клара, не вынимая руки. Махнула в сторону виднеющегося со скалы поселка. Яр даже не обернулся. Он не ел ее взглядом, как часто делали человеческие мужчины, напротив - смотрел внимательно и вежливо, но очевидно было, что все его внимание поглощено ею. - А ты? Приезжий?
- Заскочил в отпуск, - согласился он. - Давно не был.
Из дальнейших с ним бесед Клара знала, что Яр никогда не был в отпуске. Этот раз стал для него первым и последним. Удачно в отпуск сходил, ничего не скажешь. Редко, но метко.
- Уже бывал здесь? - спросила Клара. Он продолжал держать ее за руку, смотрел в глаза своими необычными золотисто-карими глазами, за спиной его скала Шаманка круто рушилась в прибрежные волны, мерно набегающие на острые камни вокруг скалы и отбегающие к близкому берегу. Берег полого забирал вверх, чтобы разостлаться под ноги спящему поселку травяной и песчанной скатертью в приглушенных серо-желто-зеленых тонах, и лишь небо сияло привольно над островом и озером, да надевшее утренний королевский наряд солнце величественно шествовало по бескрайней облачной равнине.
- Ни разу, - сознался Яр. - Всегда мечтал. Не знал, что буду сразу вознагражден столь щедро.
Он улыбался - открыто, искренне - и Клара, переведя на него взгляд, тоже счастливо улыбнулась. Сдержать улыбку было попросту невозможно.
- Ты прав, - сказала она. - Я тоже рада награде.
Он сжал ее ладонь крепче. Они оба привыкли к людскому вниманию и обожанию, привыкли, что люди считают за честь удостоиться их мимолетного взгляда. Но в этот раз было по-другому. Не внешняя красота и харизма притянули их друг к другу, но нечто более сокровенное, сокрытое от прозаического света сознания, освещающего действительность своим ярким и уверенным светом прожектора здравого смысла. И узы оказались прочнее банального биологического интереса, особенно принимая во внимание то, что, сколь могуча биология бы ни была, в отношении этих двоих ее команды не возымели бы действия.
Чего нельзя сказать о командах судьбы и предопределения - уж они-то, исходящие с обоих полюсов бытия, звучали отчетливее некуда. И биология - обычно такая сама по себе могучая, своевольная госпожа и правая рука Жизни, - в случае Клары и Яра выступила в роли смиренной служанки, покорно выполнившей свою второстепенную работу по сервировке основного блюда, отведать которое гостям предстоит отнюдь не по ее указке. С момента встречи Клары и Яра на сцену выступили главные игроки - самая Жизнь и самая Смерть - и каждая повела за руку своего фаворита - через все перепитии, к безжалостному финишу, после которого восторжествует один из полюсов. Потому что на сей раз на карту поставлено все, и повторения не будет, финита. Никаких больше повторений. И как бы иронично для запертой в лимбе Клары этот вердикт ни звучал, но именно так все и было. Мытарства бесконечных, как заевшая пластинка, повторений, отчаяние и крах всех попыток, и в итоге - ослепительный ноль, пустота без противопоставлений, ничто. Потому что если из мира исчезнет бытие, то и небытия, как его антитезы, не останется. Ничего не останется, лишь невыраженный ни в чем хаос. И безусловная победа той из сторон, которая в пари даже не участвует.
Взявшись за руки, они отступили от края обрыва и направились к тропе, по которой привлеченная музыкой Клара взбежала на скалу. По пути они обсуждали, кто где и как надолго остановился. Клара сказала, что обитает в пансионате “Лесной”, который держал дядя Оки, а Яр признался, что приехал дикарем и живет в лесу в палатке. Он объяснил знакомой с местностью Кларе, где именно. Добавил, что пробудет на острове еще пару дней, а затем ему нужно будет возвращаться к рутине. “Впрягаться в новую кабалу”, так он скажет. Клара отметит, что звучит это не слишком-то воодушевляюще. “Что за кабала?” - спросит она.
Он снова вскинет удивленно брови, но ответит послушно и доброжелательно: “Я военнообязанный. Пришла пора отдать родине долг”.
За этим разговором они шли по узкой извивистой тропе меж камней, и Клара, услышав ответ, споткнулась. Упала бы, если бы не Яр. Бросив лиру наземь, он подхватил девушку обеими руками, прижал к себе.
- Твоя лира! - воскликнула Клара.
- Ничего, - покачал он головой, оглядывая девушку с беспокойством - не поранилась ли. - Там, где говорят пушки, она мне не понадобится.
Клара, не слушая, опустилась на корточки, бережно поднимая с земли увесистый и хрупкий инструмент. Осмотрела лиру - лакированный корпус поцарапался, одна струна оборвалась, и от удара инструмент наверняка расстроился.
- Тем более в такое время важно, чтобы музы не молчали, - сказала она, на вытянутых руках передавая лиру Яру.
- Хорошо, - невесело усмехнулся он. - В палатке есть запасные струны, перетяну.
Он протянул руку Кларе, помог ей подняться на ноги. Медленнее и осторожнее они продолжили путь. Ни о чем больше не говорили. Клара думала: в первый раз о том, как сам Яр относится к войне и своем в ней участии. Он назвал предстоящую службу “кабалой”, но таков мог быть склад его темперамента - видеть любое будущее в мрачном свете. По музыке, конечно, не скажешь - не была она мрачной, а, напротив, пламенела и переливалась, как белое пламя, но талант - это одно, а повседневная жизнь человека - совершенно другое. Возможно, в повседневной жизни у Яра просто нет другого выхода, кроме как отправиться воевать, хоть он и выглядел на несколько лет старше среднего призывного возраста. Но, возможно, в его стране объявили всеобщую мобилизацию, которой подлежал и он. А, может быть, Яр из тех подверженных стереотипам мужчин, кто жизни не мыслит без военной службы.
Нынешняя Клара доподлинно знала, как Яр относится к тому, что ему предстоит, и размышляла совсем о другом.
“Неужели это его решение? - думала она, шагая со спутником бок о бок там, где это было возможно. - Он сказал, что мама настояла, да и поклонники горячо поддержали его инициативу, но ведь исходила она от него самого! Едва ли его мама была заинтересована в том, чтобы он когда-либо принимал участие в настоящих боевых действиях. Ей и ее роду через столько пришлось пройти, чтобы создать такого уникума, как Яр, и едва ли они были счастливы узнать, что все их вековые усилия пойдут прахом из-за случайной пули или снаряда, способных погубить Яра и всю его столь тщательно продуманную легенду. Нет, он решился на этот шаг в пику матери и всей родне, решился… Но почему? Не желал участвовать в их подколодных схемах? Почему же так легко переменил свое решение после встречи со мной? С какой целью направился ты в Заповедный лес, Яр? И чем бы твой визит туда закончился, не попадись тебе Аспид под руку? О чем ты хотел просить моего отца?..”
- Ты превосходный музыкант, Яр, - сказала Клара, когда они уже почти спустились со скалы на берег. - Пожалуй, лучший среди людей не только этого века. Постарайся быть осторожным там, где говорят пушки.
Позабавленный ее словами, он неожиданно весело улыбнулся и даже поклонился.
- Спасибо на добром слове, дорогая Клара, - сказал он. - Я постараюсь… теперь…
Он снова смотрел ей в глаза и собирался добавить что-то еще, но с вершины склона, за которым начинался поселок, прозвучало звонкое:
- Кларинья! Вот ты где, негодница! - и Клара увидала подругу Чирану, с полотенцем на плече бегущую к ней навстречу. Следом за ней, готовый к любым приключениям, трусил пес Дуралей.
- Моя подруга! - спохватилась она, а Яр, улыбнувшись с пониманием, повернулся к сбегающей со склона Чиране. Она приблизилась и он, точно опомнившись, опустил на лицо свою страшную маску.
- Обыскалась тебя! - метнув на Клариного спутника любопытный взгляд, напустилась Чирана на подругу. Дуралей дважды гавкнул на Яра и принялся с воодушевлением носится вокруг.
- Мне пора, - сказал девушкам музыкант и поспешно ретировался, а Клара попала под каскад подругиных восторгов от встречи с ней.
Когда страсти слегка поутихли, девушки в обнимку взобрались по склону и, в сопровождении верного Дуралея, направились к пансионату.
- Не знала, что ты знакома с Мирославом, - словно невзначай заметила Чирана.
- С Мирославом? - удивилась Клара. - Кто это?
Подруга подняла брови - совершенно так же, как делал Яр.
- Парень, с которым вы так трогательно за ручки держались, - сказала она. - Величайший музыкант-универсал всего мира и самый желанный жених.
*
Конечно же, в первый раз Клара не поверила ушам. “Тебе показалось”, - со смехом возразила она подруге. Та надулась, решительно взяла ее за руку и на полной крейсерской скорости потащила в пансионат.
Поселок постепенно просыпался, жители отворяли ставни в домах, выходили в огороды и на улицу. Хозяйки затевали стряпню, ребятишки гонялись за пугливыми коровами. С Чираной и Кларой здоровались, но лишь Клара проявляла вежливость в ответ - уязвленной Чиране возжа попала под хвост. Она затащила подругу в ворота и, игнорируя удивленные возгласы рубившего дрова отца, поволокла прямиком в дом, на второй этаж, к себе в комнату.
- Вот, смотри! - торжествующе провозгласила она, и, быстро сверившись с оглавлением, пролистала эмпакнигу до нужного разворота.
Клара, на колени которой Чирана плюхнула эмпакнигу, прикипела взглядом к странице.
Описывался концерт: полутемный зал, в котором мерцает множество огоньков от принесенных фанатами химических фонариков, мягко освещенная сцена и на ней фортепиано с белой крышкой, одиноко стоящий стул и микрофон. На стуле сидит человек в белом парадном костюме с золотыми лацканами, у него длинные вьющиеся золотистые волосы, хорошая фигура, лицо опущено вниз. В руках он держит гитару, пальцы мягко перебирают струны. Эмпакнига звука не передает, но Чирана вовремя активирует монокристалл, и музыка начинает звучать почти без опоздания. Его музыка, Яра. Клара вздрагивает, словно опаленная этой музыкой, всматривается в изображение - все так, это Яр на записи, аура точь-в-точь его: бело-желто-золотая, огненная. Музыкант на сцене поднимает взгляд, и Клара узнает лицо - хоть оно и напудрено, глаза подведены, но взгляд не спутаешь. Она смотрит вниз, на пояснительную надпись, которую выделила пальцем Чирана, читает выученные наизусть строки: “27-ой сольный концерт Мирослава Эмомского, величайшего Орфея современности, посвящен 27-летнему дню рождения композитора и исполнителя”.
Оригинальная Клара, не знающая развития истории, любовалась породистым лицом музыканта, наслаждалась его игрой, с удивлением следя, как он меняет инструменты, практически не прерывая мелодии. Клара нынешняя, умудренная опытом тщетных повторений, искала в изображении другого. Она всматривалась в ауру Яра-Мирослава, пытаясь понять, как же они упустили суть. Но его аура была чистой - золото, белый свет, яичное сердце пламени - яркое и ровное сияние небесного таланта, и больше ничего. Ни малейшего даже намека на то, кто такой Яр на самом деле.
“Твоя мать и все ее соплеменники постарались на славу”, - подумала Клара. Без горечи или досады, все эти колючие чувства она уже давно преодолела в себе, с какой-то даже гордостью за Яра и его так называемую семью. С уважительной гордостью. Несмотря на всю сложность и безнадежность их положения, они оказались достойными противниками. А причины быть Кларе и ее семье противниками у матери Яра сотоварищи имелись, и веские. Все было честно.
Трагично ничуть не менее.
- Но почему Мирослав? - спросила она, наконец, передавая Чиране эмпакнигу.
- В смысле? - удивилась она, с видимой неохотой отключая монокристалл. У нее было целое собрание этих кристаллов - со всеми записанными выступлениями Яра, впрочем, у кого их не было? Только у тех, кто на дух музыки не переносил.
- Мне он представился как Ярослав, - пожала плечами Клара, вызвав у подруги смех.
- Так ты даже не знала, кто это? - вновь расхохоталась она, выслушав историю Клары об удивительном знакомстве на вершине скалы Шаманки. - Ну, Кларинья, ты даешь! А еще интересуешься культурой и историей срединного мира! Когда в последний раз ты тут была не по делам?
- И верно! - спохватилась Клара. - Мне срочно нужно к папочке, Чираннья! Я потом еще загляну, как вернусь от него!
Подруга, уперев руки в бока, покачала головой. “Всегда ты так”, словно бы говорил ее укоряющий взгляд. Но задерживать Клару она не стала - обе понимали, какая важная миссия Кларе поручена.
Клара поспешно выскочила из комнаты подруги, сбежала по деревянной лестнице вниз. Дядя Оки, как и всегда, поставил корзинку с молодильными яблоками в прохладной кладовке в подполе, накрыл от досужих глаз вышитым полотенцем. Сноровисто Клара спустилась в подпол, с корзинкой на сгибе локтя взобралась по крутой лесенке наверх. Выбежала из дома и, пересекая широкий двор, махнула несущему дрова в баню дяде рукой. Тот только изумленно охнул ей вслед.
Дуралей попывался составить ей компанию, но Клара ловко закрыла ворота перед его носом. Пес всегда пугался, когда она спускалась в межмирье, чтобы срезать путь, и лишний раз волновать его она не хотела.
Уверенной трусцой Клара обогнула огороженный забором пансионат, и очутилась в летнем сосновом лесу. Недолго думая, огляделась, проверяя, не следит ли кто за ней, но ни души не увидела. Дома выходили на лес бревенчатыми задами, окошек в них не было, и Клара, не сбавляя скорости, соскочила на черные ступеньки лестницы, ведущей из срединного мира прочь. Торопливо, не обращая внимания на картины на стенах, сбежала по ним до темного царства преисподней, перевела там дух и взбежала по лесенке заново, чтобы выйти в другом месте планеты. Люди умирали везде, и там, где они умирали, обитателям дита легко можно было выйти наружу. Этой уловкой Клара и воспользовалась.
Она очутилась посреди жаркого субтропического леса. Здесь, отражаясь от покрывающих лавровые листья “кутикул”, вовсю сиял день, солнце щедро лило с небес неумолимо-горячую смолу своих лучей. Верные стражи-иркуйемы никого близко к папочке не подпускали, но не зря же Клара срезала путь по подземному миру. Приложив ко лбу козырек ладони, щурясь, она торопливо зашагала по пружинящей под ногами лесной земле, отмахиваясь от настырной мошкары. Вскоре глаза привыкли к яркому свету. На затылке, под мышками, на спине выступил пот, его тут же охладил свежий ветерок. Клара аккуратно брела меж стройными и высокими стволами тысячелетних криптомерий, пробиралась сквозь заросли кустарника хиноки, миновала густую бамбуковую рощу, вдыхая знойные запахи вечнозеленого леса. Вскоре между стволов завиднелись красные колонны ворот - с какой стороны к тайному храму ни подбирайся, а прохода под “птичьим насестом” не миновать, местные духи должны убедиться, что гость пришел не со злом.
Клара поспешила и, не обращая внимания на жару, вбежала в ворота.
Дядюшка Прота сидел на деревянных ступеньках хозяйственного домика, терпеливо стирал в тазике белье.
- Эвоэ! - приветствовал он Клару и, выпрямившись, вытер мыльные руки о поношенные гамаши. Монашеской рясы на нем не было, ее-то он, в числе прочей одежды, и стирал в тазике.
- Яблочки для папеньки, - показала корзинку Клара после того, как Прота обнял племянницу.
- Отнеси, он порадуется, - ласково сказал ей дядюшка, никак не прокомментировав, что заказ был на две корзинки. Напомни он Кларе об этом, она б не поленилась, тотчас принесла бы вторую. Но Прота не напомнил, а сама Клара забыла начисто. - А я достираю и к вам подойду.
Клару не нужно было просить дважды и бегом она помчалась к отцовой кумирне. Папочка сидел на своем обычном месте и Клара, поставив корзинку с яблоками на веранду, взобралась к нему. Присев рядом, горячо обняла родителя. Он медитировал и не шевельнулся под ее руками, но Клара была уверена, что он рад ее видеть. Она вынула из корзины яблоко, обтерла его подолом платья и, разрезав висящим на шее кремниевым ножом на дольки, стала подавать отцу. Не выходя из своего транса, он ел, и Клара видела, как подтягивается сморщенная кожа на его шее, как пухлеют заострившиеся скулами щеки, как прибавляется мускулов на его загорелых, жилистых ногах и руках. Лишь седины в волосах не убавилось, а жаль, как бы Кларе хотелось, чтоб цвет его волос совпал с синевато-вороным отливом ее кудрей!
Скормив отцу всю яблочную мякоть, Клара доела огрызок и, облизав липкие от сладкого сока пальцы, прильнула к папеньке вновь. Поцеловала его в округлившуюся щеку, потерлась лицом о плечо. Папочка был прокален на солнце, от длинных волос его горьковато пахло солью и минералами из горячего источника.
Подошел Прота с ковшиком в руках. Клара пересела на край веранды и он дал ей напиться и полил остатки ледяной колодезной воды ей на руки. Запустил за пазуху ладонь.
- Гребень, - сказал с улыбкой, зная наперед все Кларины предпочтения.
Девушка приняла протянутый ей дядей деревянный гребешок, подсела к отцу за спину. Аккуратно разделила его густые волосы на пряди, длинными, медленными движениями принялась расчесывать. Отец чуть поднял голову к низкой храмовой крыше, чтобы дочери было удобнее чесать. Он постепенно возвращался из глубокого сна медитации, Клара ощущала, как меняется его эмоциональный фон. Как будто мраморная статуя оживала.
- Что нового у Чираны? - спросил племянницу Прота, пристроившийся тут же, на краю веранды, полубоком к отцу и дочери.
- О! - с воодушевлением произнесла Клара. - Вы не поверите, кого я встретила!
Она рассказала неподвижному отцу и слушающему с улыбкой дяде о Ярославе.
- Его душа - сияние чистого таланта, в следующий раз я захвачу эмпакнигу и покажу вам! - пообещала она, на что улыбающийся Прота мягко возразил:
- Захвати уж лучше его самого, очевидно же, что он тебе понравился.
Клара почувствовала, что отец полностью поддерживает предложение Проты.
- Отчего ж не захватить! - засмеялась она, решив не упоминать им о намерении Яра стать солдатом. Всерьез она это их предложение тогда не восприняла, не обратила внимания и на то, что отец отреагировал, а ведь даже на истории о Чиране он начал отзываться далеко не сразу. Хотя Чирана была Кларе единственной закадычной подружкой. - Только придется тропами срединного мира его вести, едва ли короткий путь через мамины владения он потянет.
Сказано это было шутливым тоном, но дядя Прота не внял игривому настроению племянницы.
- Ты бы поосторожнее бродила по срединному миру, Лучана, - сказал он серьезно. - Даже таким, как мы с тобой, нельзя терять бдительности.
- Да ладно тебе!.. - собралась отмахнуться Клара, но прикусила язык, заметив, как важно ее отцу, чтобы она вняла предостережению.
- Власть твоей бабки, Ехидны, крепнет день ото дня, и не мне тебе напоминать о том, как были погублены трое ваших с братом дядьев-ангелов. Все больше посеянных Старухой змеенышей свивают гнезда в сердцах смертных, все больше темных артефактов из них рождается, и под их влиянием слабые люди отваживаются на безрассудные, кощунственные поступки. Ни моих братьев ангелов, ни вас с Лукой, детей Божьей четы, нельзя убить никаким оружием срединного мира, но есть и другие способы сыграть Ехидне на руку. Иные из рожденных из Ее змеенышей артефактов могут свести ангела с ума и сделать его опасным для всех трех миров, ибо нет в них силы, способной совладать с неконтролируемой мощью сына Темной богини. Лишь меч, рожденный из сердца твоего брата, способен остановить обезумевшего ангела, остановить, Лучана, но не спасти. Меч этот разит насмерть, и пусть глупое обличье, которое он склонен принимать, не одурачит тебя, ибо Аспид всегда бьет наверняка и пощады не знает. Даже брату твоему, Луке, не под силу удержать Аспида от убийства, буде тот окажется занесен. Ты знаешь об этом не хуже меня. И поэтому именем твоего отца я заклинаю тебя - будь осторожна!
Замершая во время речи дяди Клара (покоренная серьезностью тона, она даже перестала расчесывать отцовы волосы) пошевелилась, положила гребень на доски деревянного пола рядом с собой. Взяла рассчесанные пряди вместе и принялась сноровисто заплетать отцу косу - как мама делала для нее самой.
- Хорошо, дядюшка, - беспечно сказала она. - Я буду осторожна, как ты просишь.
Оригинальная, не знавшая горя Клара схитрила, но никто из взрослых не стал убеждать ее глубже проникнуться весомостью дядькиных слов. Отец вновь погрузился в сон (“наверное, спешит встретиться с мамой”, помнится, еще подумала тогда оригинальная Клара), Прота просто сидел, отвернувшись от учителя и его дочери, болтал ногами и насвистывал мелодию. А Клара из первого раза беспечно думала о том, что зря папа с дядей ее стращают: она достаточно разумна и самостоятельна для того, чтобы в одиночку о себе позаботиться. “Даже если кто-то и станет угрожать мне, я тут же отступлю в межмирье, - задорно подумала она, вынимая из собственных волос голубую ленту, чтобы вплести ее в отцову косу. - И ни один смертный не сможет преследовать меня в моем собственном мире, куда нет ходу живым. Ни один, пусть даже самый зловредный”.
Что могла сказать на это легкомыслие нынешняя Клара?.. Ничего, пожалуй. Все свершилось так, как свершилось, а значит - так и было изначально предначертано. За дальнейшее развитие событий в ответе ее брат, и, чем есть поедом себя за несбывшееся в минувшем, не лучше ли подумать о том, как помочь ему в настоящем? Может ли она помочь ему? Спасти маменьку и папу? Яра? Саму себя? Спасти, помочь, и перестать корить себя за то, что никогда, ни разу за все круги лимба не оказалась способной спасти дядьку Проту.
Впрочем, его сбережет другая. Там, на другом берегу.
Глава 4. Яр・Мир
Вход в удобную, с тентом, палатку был распахнут, открывая взгляду подножие соснового ствола и аккуратный круг костровища. Скрестив босые ноги, Яр сидел на краю непромокаемого пола из плотной хлопчатобумажной ткани и аккуратно подкручивал ключом колок самой короткой струны на лежащей у него на коленях лире. Трогал струну, слушал ее тонкий звон - ми, ми, ми, подтягивал колок еще.
Струна вдруг лопнула, пропоров до крови указательный палец. Со вздохом Яр сунул палец в рот, поводил языком по ранке.
“Обиделась”, - глотая соленую от крови слюну, подумал он. Поглядел на старенький, родной до мельчайшей царапинки инструмент. Сегодня царапин на нем прибавилось.
“Не сердись”, - подумал он, погладив лиру по облупленному лакированному боку.
Но гения, жившая в инструменте, конечно же, слушать его не стала. Поделом.
Яр скользнул задумчивым взглядом по туристическому пейзажу за пределами палатки. Точно так же лира обижалась в начале поездки, когда на материке он посещал местный краеведческий музей и уговорил его работников разрешить ему сыграть на чанзе и иочине. Тогда это была привычная Яру ревность законного инструмента к “залетным” конкурентам, и дело ограничилось небольшой настройкой и сеансом часовой игры любимых генией мелодий. С барабаном лира сжилась на удивление быстро, оба гения нашли общий язык и с тех пор звучали слаженно, как будто приходились друг другу родными братом и сестрой. Но в этот раз все было иначе.
Девушка. Клара. Такую обиду трудно простить, а уж то, что Яр бросил лиру наземь, чтобы Клару подхватить, и вовсе - преступление. Но дело было не только в этом.
Ведь он уже все решил, вот в чем дело. Он уже на все решился. Но даже матери не говорил об этом, никому, даже лире тайные мысли не поверял. И вдруг сознался утренней незнакомке. Кларе. Которая плясала под его с лирой музыку так, будто с небесного облака сошла небожительница в это утро для того лишь, чтобы сплясать для них. И гения была очарована ее танцем, уязвлена. Гения поняла, что с этих пор так, как прежде, Яр любить ее уже не будет. Что любовь Яра, принадлежавшая дотоле всецело гении и стихии, из которой она появилась на свет, - что любовь эта отныне и навеки разделена. И никогда больше полной не станет.
Но Яр уже все решил. И завтра - Яр длинно повел взглядом вверх по прямому, корабельному стволу давшей ему и его палатке кров сосны - все дела его закончатся завтра. Прилетит вертолет, заберет его в полет. Одинокий туристический быт превратится в оживленные хлопоты: оформление бумаг, постановка на учет, стрижка, бритье, получение формы, снаряжения, тренировки. На смену стерильному лесному уединению придет шумная суета войскового быта. Раньше был плотный график репетиций и выступлений, вскоре предстоит армейская муштра, дисциплина учебки и неразбериха настоящего сражения. Хотя едва ли его - гордость нации - допустят до настоящего мяса. Там, на войне, орудуют - и успешнее прочих - “музыканты” иного толка, их сызмальства учили играть совсем другую музыку, нежели ту, которую производит Яр. Но это ничего. Главное - попасть на “территорию боевых действий”.
Мать, конечно, кондратий хватит, когда она узнает.
Но нет, мать - женщина крепкая, выдюжит. Да и разве ей самой не хотелось такой судьбы для сына?!..
Яр вынул палец изо рта, убедился, что он больше не кровоточит. Лег на пол, потянулся к портативной сумке с инструментами, вынул из одного из многочисленных кармашков моток новых струн. Сел, сжимая их в кулаке, наклонился над обиженной лирой. Повернув ее “лицом” вниз, осторожно вынул порванную струну, вдел новую, зафиксировав шарик в отверстии. Натянул ее на колок, терпеливо и бережно поворачивая настроечный ключ. Подождал, разглаживая пальцами, пока струны осядут. Тронул нижнюю, извлекая звук. Ре, нам нужна ре, дорогая.
Конечно, мать такой судьбы сыну не хотела. Глупо винить ее. Ей просто повезло - впервые за несколько сотен лет экспериментов столь безусловная удача! - грех было бы ей не воспользоваться. Вот мать и воспользовалась. Даже если и было у нее особое мнение на его счет, едва ли она могла что-то изменить. Весь их род был заинтересован в Яре.
А Яр надежд не оправдал.
Ре, ре, прозвенела лира. Кажется, сменила гнев на милость.
Яр тронул следующую струну - выше, выше, ми. Чем хороша пентатоника, так это тем, что, как ни смешивай тона, а мелодия получается гармоничная и стройная. Небесная. И чей-либо талант тут ни при чем. Просто удачное математическое совпадение.
Третья струна зазвенела, будто вскрикнула, и Яр поспешно опустил соседний моток струны на колке, чтобы убрать тревожный подзвон. Недовольна гения, не согласна. Но объективной в этом вопросе ее считать нельзя: они с Яром знакомы с детства, оба, можно сказать, ровесники. Как тут определишь талант? Трудно оценивать того, с кем резонируешь душой. Вот если бы сам Покровитель музыки его услышал!..
Но, услышь его сам Покровитель, не пришлось бы разводить весь этот сыр-бор. Да и грех Яру жаловаться, что его не ценят высшие силы. Зато низшие - еще как.
Лира вскрикнула вновь, и Яр прижал испуганные струны ладонью.
“Не бойся, - ласково подумал он встревоженной не на шутку гении. - Не бойся, милая”.
Он не возьмет ее с собой на войну. Пентатоническая лира - инструмент божественный, детский, играть на ней ту музыку, которой он ищет, означает лишь причинить бедняге непоправимый вред. Не зря именно сейчас он отправился в этот свой первый отпуск-путешествие, несмотря на то, что находился на пике славы. Но ему нужно было отыскать подходящий грядущим потребностям инструмент. Он облажался, такового не нашел, но вместо этого понял, что не того ищет. Не в инструменте дело, в месте. Он должен оказаться в месте, где искомая им музыка звучит в натуральном виде. Должен услышать ее наяву, чтобы потом воссоздать, и тогда, когда ноты лягут на бумагу, станет ясно, на чем ее исполнять.
Хотя это и так уже ясно.
“Там, где говорят пушки, музы молчат”. Так он сказал Кларе. Сам не знал, что так скажет. Сам от себя скрывал - и намерения, и принятое решение - а перед незнакомкой проговорился. Бросил любимую сестру-лиру наземь, лишь бы удержать от падения оступившуюся девушку. Все бы бросил, позови она его пойти с ней.
Но она не позвала.
Может, и к лучшему. У нее подруга, этот странный пес (неужто почуял?..), обычная жизнь красивой женщины в красивом мире. У нее есть все - жизнь, любовь, будущее - это видно сразу, невооруженным глазом, да и в танце отчетливо прозвучало. Что ее любят. Что она, обласканная теплом и светом поднебесного мира, - любит. И мир отвечает ей взаимностью.
Яру никто не отвечал. Он тоже был любим, пусть и не так, как Клара (ему казалось, он четко видит разницу между собой и ею), но вместо конкретных близких, теплокровных людей его обожали безликие массы. Все эти толпы поклонников и поклонниц в концертных залах, уединившиеся в своих жилищах слушатели, читатели, восторженные обыватели. Мир тоже любил его, наслаждался звуками, какие он и его лира на пару извлекали из благосклонного к ним эфира. Мир гляделся в музыку Яра как в зеркало, словно бы обретая в его мелодиях сам себя, и менялся сообразно пожеланиям музыканта и его инструмента. Но была ли в том заслуга самого Яра? Относился ли к стихии музыки его талант, или он всего-навсего обладал врожденной харизмой, позволяющей ему без труда обольщать гения любого инструмента? Ведь, если верить изысканиям матери и старейшин, в конце концов любого мастера, любого виртуоза посещает Покровитель той стихии, которой мастер принадлежит. Просто обязан посетить на пике расцвета таланта. А Яр, достигший высот музыкального мастерства, признанный современниками величайшим исполнителем и музыкантом еще в одиннадцать лет, и поныне, на пороге своего двадцативосьмилетия не удостоился не то, что посещения, но даже и мимолетного внимания этой могущественной сущности! Значит ли это, что ее нет или она не персонифицирована? Отнюдь. Иные из старейшин, и среди них Угрюмый Кай, глава материнского клана, лично встречались с воплощенным представителем одной из основополагающих планетарных сил. Ромул-странник, легендарный предводитель клана, к которому принадлежал отец Яра, пал от руки другого столпа мироздания, а сам клан рассеялся, распылился по планете. Обязав Яра родиться гражданином полиса, на территории которого вот уже бессменные четырнадцать лет громыхают пушки и молчат музы. И хотя мать увезла Яра-подростка от пушек подальше, хоть и приняла подданство соседнего полиса, но война, как верный пес, нашла ее и Яра по следу на новом месте. И пушки снова заговорили, намекая на сей раз более чем прозрачно. Война нашла и явилась, а вот Покровитель музыки нет, ни разу не дал своему верному поклоннику понять, что слышит его игру, интересуется ею.
Знамение пришло с другой стороны.
Но вначале заявились сомнения.
В силе собственной харизмы Яр был уверен всегда, к тому у него имелись веские, многажды подтвержденные доказательства. Он без труда осваивал какой угодно музыкальный инструмент, мог спокойно играть в любом помещении, независимо от его акустических характеристик. Легко импровизировал и сочинял музыку на потеху публике - мелодия выстраивалась перед ним подобно математической формуле сразу, от начала и до конца, независимо от жанра и количества и разнообразия инструментов. Эмпаты души в нем не чаяли и в эмпакнигах всегда запечатлевали в наилучшем образе - во всем блеске королевского таланта, белого, как голубь мира, и позолоченного, как тиара цезарей. И для людей всего мира он был юным полубогом, Олимпийским героем, актером ситэ - главным действующим лицом театра метрополии. Для людей всего мира он был первым и бесспорным музыкальным гением современности.
Но целью самого Яра, его матери и всех кланов, которые участвовали в растянувшемся на семь столетий эксперименте, было отнюдь не признание в мире людей. Цель Яра и всех, кто за ним стоял, была другая. Привлечь внимание мировых Покровителей, заставить их проявить себя. Вынудить показаться, выйти на свет из тени. Дать зацепку к поиску того, вокруг кого все они семь веков назад сплотились. Вывести на его след.
Но все было тщетно.
Покровитель не снисходил к нему. Долго уязвленный Яр ломал голову, почему так. До пятен в глазах вчитывался в строки эмпакниг, написанных эмпатами с его выступлений, высматривал, не пропустил ли он где компрометирующего его пятна. Но всякий раз видел только благородные золотые и белые цвета. И лишь недавно, обмениваясь открытками с девочкой-землячкой, беженкой с первой его родины, понял, в чем дело. “Ты белый жар и золотой огонь, - писала она ему. - Трескучее сердце пламени. Но, мама говорит, что твое имя, Мир, должно быть, ненастоящее. Ведь чтобы получить такое имя, в твоих цветах должна присутствовать лазурь небесного свода. А мы с мамой, сколько ни смотрели, такого цвета в книгах о тебе не нашли. Как же тебя зовут на самом деле?”
Звали его Ярослав. Мать дала ему это имя, стало быть, с самого начала знала, каковы будут свойства его таланта. Ему суждено было родиться огнем сгорающим, огнем сжигающим, пламенеющим ярко. Суждено было светом своей души тешить гениев музыки - этих эфирных, эфемерных созданий, для которых музыка была субстанцией жизни, материей, а не духом. И гении, потакая Яру, лишь бы он подольше позволял им насладиться игрой переливов его собственной души, ублажали фаворита, чем могли, делая для него то, что ему было нужно. Он сам был для них гением, но иного толка - сиял и сверкал, как новогодняя мишура, а на деле был пустышкой, елочной игрушкой, забавным аттракционом для созданий тонкого мира. И поэтому его потуги никакого интереса не вызывали у Покровителя той стихии, к которой Яр с детства прикипел душой. С которой его душа была связана, питалась ею, ею одной жила. Без связи с которой Яр не мыслил жизни.
Когда он понял это, когда девочка-землячка открыла ему глаза на истинное положение дел, он… присутствия духа не утратил. Он привык побеждать, только это и умел - преодолевать непреодолимые трудности на пути к цели. И он стал искать, еще одержимее, чем прежде, искать средство заполучить этот небесно-лазурный цвет в палитру своей души. Он - плод многовековых экспериментов, плод успеха и неустанного труда многих поколений сородичей, тот, кто одним рождением своим разбил непреложные печати. Музыка, ее стройная геометрия и положенная в основу устройства вселенной гармония стали очевидны и понятны ему раньше, чем он научился говорить. Люди всей земли признали его талант и покорились ему точно так же, как это сделали гении музыки, очарованные светом яростной и огненной души. Так неужели же он не получит, чего хочет?! Неужели не найдет способ потрясти законы бытия еще раз?! Разве может быть в этом мире хоть что-то, неподвластное ему?..
И с новым рвением Яр взялся за поиски. Подходящего инструмента, новой техники исполнения, места силы, в котором его музыка будет услышана. Ну, а потом ему попалась на глаза эта заметка. О том, что Вера (девочка-землячка) и ее мать, спасшиеся из-под обстрелов в родном для всех троих городе, погибли от ракетных ударов по территории новой родины Яра. Сбежали с передовой войны в тыл и были там бессмысленно убиты. И ничья музыка, никакая сила таланта и очарование чужой харизмы их не защитили.
Вера, которая раз пришла на его концерт в Элевсине, была связана с Яром нитью его музыки, и, проверив, потянув за эту нить, он убедился, что девочка мертва. У Яра опустились руки. Все это время, с тех пор, как на малой родине его загремела война, он старался жить, не замечая ее. Знал, что она идет, еженедельно просматривал новостные сводки. Считал годы - первый, второй, пять лет, десять. Жертвовал деньги. Давал благотворительные концерты. Но по большому счету жил так, как будто этой войны нет. Как будто она существует в параллельной реальности. Когда его новая родина вступила в войну, он был потрясен и целый месяц не находил себе места, пытаясь освоиться в новой сетке координат. Освоился. Привык. Погрузился в привычную ему стихию музыки с головой, еще глубже, чем прежде. Переписывался с Верой, с другими девочками и мальчиками - земляками с обеих родин. Верил, несмотря ни на что, в то, что в жизни есть смысл. Верил, что рано или поздно Покровитель заметит его усилия, снизойдет, а с ним - послушать Яра - на грешную землю ступит и он, тот, кто за все в ответе. И Яр задаст ему свой вопрос. Заставит на него ответить.
Но вместо сладких грез о встрече с создателем Яру пришла весть о гибели Веры. И Яр - впервые в жизни - опустил руки. Не смог продолжать играть. Разочаровался в музыке. Потому что она никого не спасла. Потому что искусство бессильно. А тот, кто за все в ответе, - трус и слабак, раз ни за что отвечать не хочет. Трус, слабак и убийца.
И тогда Яр услыхал другой голос. Змеиный. Он тут же узнал его потому, что и ранее иногда слышал. Улавливал в какофонии экспериментальной музыки. Тот пробегал по краю уха в ритуальных ритмах поклонников альтернативных религий. Звучал в запрещенных к исполнению записях синти-мелодий. Подземный голос, насмешливый и ядовитый. Всю жизнь Яр фоном слышал его, и всю жизнь отмахивался, преследуя небесный идеал, весь слух свой обратив к гармониям горнего мира. Не стал отмахиваться на сей раз, замер в тишине, внимая сочащимся торжествующей иронией словам: “Есть другой способ призвать виновных к ответу, как штык-нож надежный. Уж на эту приманку они слетятся, как стервятники на падаль!”
“Какой способ?” - машинально откликнулся Яр. Он был в своей студии один, сидел в темной гримерке напротив погрузившегося в темноту зеркала, держа в руке откупоренную бутылку водки. Хлебнул только раз - за упокой, и больше пить не хотел, позабыв, сжимал в кулаке за горлышко.
В погруженном в темноту зеркале, на уровне глаз потенциального Ярова отражения, вспыхнули две яркие багровые точки. Узкие и длинные, как зрачки нечеловеческого гада. Сузились в нить, будто гад прищурился.
“Небесной музыки ты алкал, но диапазон твоей души шире. Такому, как ты - раз уж появился на свет этакий уникум - по плечу сыграть мелодию любой глубины. Дерзни же, сыграй! Яви этому жалкому миру адскую музыку! Уж на нее-то братцы-ангелы слетятся, как мухи на свежую кровь! Уж она заставит их сбросить поддельные овечьи шкуры!”
“Адская музыка, - повторил Яр медленно. Не отдавая отчета в собственных действиях, поднял руку с бутылкой, согнул, влил в себя обжигающе-ледяную жидкость. Тыльной стороной ладни вытер рот. - Где же она звучит?”
“Там, где ворота в ад приоткрыты, - приторно-ядовито засмеялся инфернальный голос. Отражения багровых зрачков в невидимом в темноте зеркале заколебались. - Там, где преисподняя, как проснувшийся вулкан, извергает на землю свою смертоносную лаву”.
“Я отправлюсь туда, - кивнул Яр. Встал из кресла, твердо опустил на стол початую бутылку. - Благодарю за совет, о змееглазый. Благодарю за совет”.
Он снова услышал колышущийся, шелестящий смех, слегка неестественный. Не удивился наигранности. Едва ли там, где советчик его пребывает, так уж много поводов для веселья.
Зато наверняка для размышлений - масса.
Вскоре Яр убедился, что великий змееглазый дал ему поистине дельный совет. Он стал слышать отзвуки адской музыки. Оказалось, она звучала всегда, только Яр ее игнорировал.
Он начал прислушиваться к ней, пытаться расшифровать. Поначалу ему было невероятно трудно - он привык к гармонии, к созвучиям, к строгим и изящным математическим решениям. В адской музыке гармонии не было. Ни стройности, ни изящества. В ней было нагромождение, избыток, массивность, искривленность. Искаженность всех схем, которые с детства, со времен преднатальных были ему близки и понятны. Привыкший любоваться совершенным и слаженным механизмом, в совокупности которого функционировало само мироздание, он словно рассматривал его же, но покореженный и оплавленный, размозженный, будто бы раскуроченный прямым попаданием ракеты. Слышал его вой - заунывный и тягостный, тревожный, безнадежный. Слышал скрежет, лязг, хрипы, шорох и стон земли, хлопки, с какими лопалась логика происходящего, бессмысленный белый шум помех. И сквозь скорбь, сквозь боль и недоумение, сквозь крик неприятия и звенящую в душе жалость - начинал видеть, слышать в этом убитом, расчлененном остове и звуке, разъятом на искореженные куски целом своеобразную прелесть, величие и мощь чудовищного.
Услышанным, увиденным и осознанным он проникся не сразу. Не так-то легко было отказаться от усвоенных с детства принципов. Всю жизнь, все свои двадцать семь с небольшим лет он бежал своего естества - и мать, и родичи, да и все окружающие всецело ему в том помогали. Мать и родичи, конечно, на свой лад, но и в их интересах было, чтобы Яр как можно дольше - пока позволяло время - не обращался к собственной природе. Им всем нужен был золотой мальчик, безупречно белый юноша-гений, чисто-искренний талант, божественный певец, любимец муз. Всем им - и самому ему - для разных целей нужен был этот образ. И он был Яру органичен.
Но диапазон его души, как и сказал змееглазый, оказался значительно шире. Диапазон его души вмещал в себя - по сути - весь универсум. И как бы Яр ни бежал той темной стороны себя, что явилась ему после гибели Веры и ее матери, когда в погруженной во тьму гримерке сидел он с бутылкой водки в руке перед невидимым во мраке зеркалом, как бы ни юлил он, не замечая в мире войны, гибели и страданий, но самая натура его знала лучше, из чего она слеплена. Самая натура его проявилась в тот самый возвышенный миг его жизни, когда, наконец-то, словно бы откликнувшись на его страстный призыв, будто из нежного эфира соткавшись, явилась перед ним на священной скале Шаманке Клара - в образе девы-небожительницы, волшебной феи, Дюймовочки, танцующей на лепестке кувшинки. Как глоток свежего, горнего воздуха для его огня, как сладкий, сладостный плод из Эдемского сада. И перед ней, протянувшей небесное сердце свое ему на узкой ладони, он не нашел ничего лучше, как явить свой темный замысел, вызревавший, как опухоль, в мрачном тайнике его обреченной вечному наказанию души - пойти на войну, окунуться в ее кровавое серное озеро, добровольно рухнуть в алчущую преисподнюю бездну.
“Где еще громче звучит адская музыка? - думал потрясенно он, возвращаясь после встречи с Кларой на берегу “мудрого моря” в свою уединенную в лесу палатку. - Как не там, где говорят пушки. А музы молчат в ужасе перед грандиозностью какофонии хаоса”.
Когда мать узнает о его решении, с ней наверняка случится истерика. Хотя нет, истерить она не станет - не того поля ягода. Но недовольство свое наверняка проявит. Ведь на войне ее драгоценного, выторгованного у судьбы сына - плод многовековых изысканий холодного разума и расчета - могут убить. Да и ладно бы это, не самая страшная участь, но ведь перед смертью его могут покалечить. Что там - наверняка покалечат. При современных методах ведения боевых действий это запросто. А на что матери сын-калека, позорящий род? На что ей - женщине амбициозной и лишенной малейшей толики сентиментальности - бесполезный уродец, вечная - до скончания времен - обуза? Ведь она даже не столь сильно боится, что он не выполнит свое предназначение, то, ради чего и был создан, как того, что время будет упущено и из-за упрямства своего он сделается беспомощным и слабым, бесполезным, не сможет занять полагающегося ему места в иерархии.
Неполноценного сына, калеки - в любом смысле этого слова - вот чего она страшилась более всего на свете. Потому и торопила его принять судьбоносное решение. “Двадцать восемь лет - крайний срок, - так, поджимая губы, чопорно говорила она. - Двадцать восемь лет, Ярослав, ни днем дольше”. Не понимая, что остаться без музыки означало для него то же самое, что и для нее - немощный и старый сын-калека. Неполноценность. Он тоже ее страшился. Несовместимость с существованием в любом его качестве. Пусть он не обладал талантом, пусть был лишь баловень гениев и муз, которые к нему благоволили, но он был плоть от плоти музыки, кровеносная система его переплетена была с гармоникой звуков, мысли двигались как ноты по нотному стану, сердце билось в квинтах и квартах, а все душевные движения подчинялись мелодике сфер земных и небесных. Он был пропитан музыкой, состоял из нее - в пустоте меж атомов его организма переливалась она, звеня семицветной радугой, она была веществом, скрепляющим его самое в целое, и без нее он исчез бы, перестал быть собой. Но именно это ему рано или поздно угрожало.
Поэтому и принял он решение отправиться на войну, чтобы собственными ушами услышать там ее адскую музыку - антисимфонию хаоса, и там, коль судьбе будет угодно, написать свой реквием, свой ше-д’ёвр с тем, чтобы бросить его перчаткой вызова мирозданию. Ибо великий змееглазый обещал ему, что только так тот, кто за все в ответе, откликнется. Если рожденной из сердца адской музыкой своей Яр сможет распахнуть ворота вселенской Бездны, если сумеет он выпустить заточенного в подвалах преисподнего царства великого Гада, то деяние это уж точно и наверняка привлечет внимание истинных власть предержащих. Яра за этот кощунственный поступок они, безусловно, убьют, тут иной альтернативы нет, но убьют навсегда, на веки вечные - и на это лишь надежда. А перед смертью, перед спасительным небытием - кто знает, но вдруг судьба окажется благосклонной к нему и он сподобится узреть Покровителя питающей его стихии, и, - может быть, почему бы и не помечтать, зажмурившись, об этом в глубине души? - быть может, тот все же даст ему понять, что он думает об истинном таланте Яра? Есть ли в его музыке божественная искра? По душе ли, по нраву ли Покровителю созданная Яром музыка?
Кларе пришлась по душе. О, как она танцевала! - словно лебедица, словно сама мировая душа снизошла до него, чтобы пуститься в несравненный свой дивный пляс! “Ты превосходный музыкант, - сказала она. - Лучший среди людей своего века”. Из уст молодой девушки прозвучало странно, но удивительно искренне - благодаря совершенному слуху Яр чутко реагировал на фальшь, а Клара не фальшивила, когда говорила ему эти слова. Она не льстила ему, лишь экспертно высказывала мнение. Возможно, чего-то недоговаривала. “Среди людей своего века” звучало так, как будто был какой-то более древний предшественник, который мог бы с Яром потягаться. Но такого не было - Яр переслушал все доступные записи и на монокристаллах, и на запрещенных носителях, но ни разу не слышал музыки, способной превзойти его собственную. Возможно, живое исполнение иных маэстро из прежних поколений могло бы составить ему конкуренцию, но совершенно точно, что из всех ныне живущих музыкантов и композиторов Яр был самым лучшим. Но ведь именно это Клара и сказала. Подразумевая, тем не менее, что-то еще. Как будто сравнивала его не только с людьми. Как будто знала еще кого-то, с кем можно было сравнивать.
Но кого?
Неужели?..
*
Очнувшись от размышлений, Яр выпрямился. Настроенные струны лиры тревожно звенели под ладонью, он прижал их, заставив инструмент умолкнуть. Игры ума завели его слишком далеко, пора бы остановиться. Едва ли Клара принадлежит к роду таких же, как он, существ: судьба - насмешница, но даже для нее одномоментное нарушение одних и тех же правил нетипично, и это значит, что никем иным, кроме как обыкновенным человеком Клара быть не может.
Для Клары, тут Яр усмехнулся, никем иным, кроме обыкновенного человека, не может быть он сам, но, как уже было сказано, такое совпадение маловероятно. Да и для чего оно нужно? Чтобы помешать ему осуществить то, что он задумал? Но он сам появился на свет благодаря капризу судьбы, благодаря причудливому выверту фатума, и одно лишь это обстоятельство не означает ли, что он обречен на успех? Зачем иначе было бы городить огород?
И все-таки, если есть хоть малейшая вероятность… Что ж, проверить нетрудно, ведь нить сотканной им и генией лиры музыки до сих пор соединяет его и Кларину горнюю душу-ребенка. И ведь ему давно уже хочется перебрать эту нить, взглянуть напоследок еще раз, чем эта девушка живет и дышит. Что плохого может быть в том, что он совместит приятное с необходимым?..
Никогда не надо было Яру просить себя дважды. Раз уж пришла в голову такая мысль - нужно реализовать ее. Расслабленно он лег на промасленный пол палатки вновь, легко погладил пальцами струны притихшей лиры. Прикрыл глаза и тут же перед внутренним взором его возник кончик длинной золотистой нити. Играя тихонько, Яр проследовал мыслью вдоль нее - целеустремленным радиосигналом, сердечным импульсом, звоном любопытства. Нить тянулась недалеко - аккурат к пансионату “Лесному”, о котором Клара упоминала, но потом…
…Распахнув в испуге глаза, Яр резко сел…
…потом она уходила под землю.
Сердце забилось бешено, похолодели ладони. Яр отложил протестующе гудящую лиру, выбрался из палатки и из-под тента на улицу. Выпрямился. Обвел шальным взглядом уютную поляну, на которой разбил свой крошечный лагерь. У него была с собой рация на случай непредвиденного, но позывных пансионата он не знал. Значит - что? Значит - бежать! Так будет быстрее всего.
Встав на четвереньки, он сунулся в палатку, вытащил лиру. Выпрямился с ней в руках, спрятал под куртку. Все остальное - нож, часы, документы, деньги - было у него с собой. Набора первой помощи как такового у него не было, не считая бинтов и самых минимальных лекарств, но в пансионате наверняка есть аптечка. Рассудив так, Яр обул кроссовки и - с места - побежал, лавируя меж стройных сосновых стволов.
На бегу он старался ни о чем не думать. Нить музыки, связавшая его и Клару, уходила глубоко под землю, так глубоко, что до самого дна достигнуть он не сумел, но что бы это означало, он не знал. Точнее, знал, знал из опыта с Верой, но… Это невозможно, его догадка не может быть верной! Ведь они расстались с Кларой совсем недавно! Ведь они - и он, и она, и подруга ее с этим странным псом - ведь они в сердце мирных земель, на защищенном духами священном острове! Неужели несчастный случай?..
Нет, Яр категорически запретил себе думать о чем бы то ни было. Вместо этого прибавил ходу, дорога как раз пошла под уклон. Ловко, упруго бежал он по утепленной перегноем земле, перепрыгивал ползучие древесные корни, подтормаживал на песчанных прогалинах, боясь подскользнуться. Птицы свиристели в высоких сосновых ветвях над его головой, шумел налетающий с материка ветер. Вскоре лес закончился, он выбежал на скалистый простор и помчался боком к панораме величественного “пресного моря”. Голубели далекие вершины гор на материковом берегу, а простор великого озера расстилался ровный и гладкий, безмятежный, как взгляд умиротворенного ежедневной роскошью царского сына. Но Яру некогда было любоваться красотой древнего пейзажа. Все его заботы сосредоточились на том, чтоб ритмично дышать, и бежать, бежать, бежать, запрещая сердцу выскакивать из груди от страха, а голове - думать о чем бы то ни было.
Он ворвался в Хужир со стороны песчанного пляжа, промчался по его широким, по-прежнему пустынным улицам вдоль разномастных коттеджей, прячущихся за частоколами изгородей. Запыхавшись, остановился у закрытых ворот пансионата, забарабанил в них кулаками. Почти тут же отворилась боковая калитка, и навстречу Яру выглянул колоритный немолодой мужчина в бандане, повязанной на длинных, забранных в пышный хвост светлых волосах, одетый в застиранный, но аккуратный рабочий комбинезон с закатанными по локоть рукавами и ярко-красные резиновые сапоги. Сухое лицо его с правильными чертами и интеллигентной бородкой клинышком выражало добродушие и вежливый интерес, в серых, удивительно молодых и озорных глазах ни отражалось ни капли тревоги.
- Чем могу быть полезен? - произнося звуки с характерной местной мелодикой, спросил он. И, дружелюбно щурясь на Яра, тронул висящие на шее на металлической цепочке очки.
- Меня зовут Мирослав, - все еще пытаясь отдышаться, сказал ему Яр и поклонился. - Сегодня утром я познакомился с вашей постоялицей, Кларой, на скале Шаманке. Она встретила подругу, Чирана, кажется, ее имя, и мы расстались где-то без четверти два часа назад. Могу ли я узнать, все ли с ней в порядке?
- Аким, хозяин этих хором, - с улыбкой представился мужчина, протягивая Яру ладонь. Яр машинально пожал его теплые сухие, заскорузлые от мозолей, пальцы. - Чирана - дочка моя, а Клара ее подружка. А вы тот самый Мирослав?..
- Тот самый, - перебил Яр. - Очень приятно, Аким. Но нельзя ли мне получить ответ на свой вопрос? Как Клара? Где она, у себя?
- Да нет, убежала куда-то минут десять назад, - пожал плечами Аким. - Молодежь, вечно им на месте не сидится.
- Убежала? - плечи Яра поникли. - Одна?
Аким кивнул. Тревоги все еще не было ни в лице его, ни в позе.
- Я боюсь, что с ней что-то случилось, - сказал Яр, озираясь по сторонам. Теперь собеседник ему мешал, ему требовалось уединение. - Вы не возражаете, если я немного сыграю на лире?
- Нет, - благодушия Акима ничем нельзя было пронять.
Но Яр уже не замечал его. Он вынул сестрицу-лиру из-за пазухи, прижал к бедру. Привычно тронул струны пальцами. Увидел краем глаза, что Аким, наконец-то удивившись, все-таки решил нацепить очки на кончик носа, и смежил веки. Ему нужна была полная концентрация.
Нить вновь, ярко сияя, появилась перед ним. Все еще натянутая так, словно на втором ее конце по-прежнему находилась виз-а-ви в добром здравии. “Пожалуйста, будь цела и невредима!” - взмолился Яр. И прянул вдоль нити вновь, на сей раз она вела недалеко, но снова, к ужасу его, обрывалась.
От ярости на несправедливость судьбы Яр заскрежетал зубами. От ужасного осознания ноги ослабели, но он все же заставил себя сдвинуться с места, зашагал, как сомнамбула, следуя вдоль нити наяву, не прерывая напряженной игры. Аким пошел за ним, но этого Яр не чувствовал, слишком сосредоточенный на том, чтобы не упустить нить из виду. Он обогнул дом, не видя, путаясь в нескошенной траве, прошагал мимо росших на его задворках кустов и деревьев. Остановился ровно над тем местом, где нить уходила под землю. Присел на корточки, локтем прижимая к боку лиру, продолжая перебирать ее струны рукой с неловко вывернутой кистью.
Аким следил за ним, не отрывая глаз, внимательно и напряженно, безо всякого уже расслабленного благодушия. Пальцы свободной руки Яр, с закрытыми во внешнем мире глазами, сложил щепоткой, будто выуживая ими что-то, потянул, и стал выбирать - как будто веревку из воздуха, как будто вынимал что-то, протянутое из-под земли, что именно, Аким даже сквозь очки не видел. Вдруг, вскрикнув, сделал широкий жест рукой - так рыбаки расправляли заложенные в воду сети, вскочил на ноги из полуприседа - словно выстрелил телом в воздух, и вскинул голову с зажмуренными слепыми глазами так, будто обозревал нечто в далекой перспективе. Аким проследил взглядом, куда бы этот странный парень Мирослав мог смотреть, и вздрогнул, уловив на миг образ сияющего под солнцем вечнозеленого густого купола лесного. Всмотрелся еще раз, на сей раз куда как пристально, в переливающуюся золотистым и белым ауру нового Клариного знакомца. А тот медленно опустил вытянутую в воздух руку, перебирающие струны шелестящей, как волны великого озера лиры, пальцы его замерли, обхватили лиру за боковую перекладину, крепко и бережно прижали к боку. Мирослав открыл затуманенные видением чего-то нездешнего глаза, заморгал на Акима, не узнавая.
- С вами все хорошо? - с дежурным участием спросил его Аким, не спуская, однако, с юноши настороженного взгляда сквозь очки. - Вы беспокоились о Кларе, но, я думаю…
- Она в порядке, - стесненным голосом отвечал ему Мирослав. - Простите меня за беспокойство, я… я, пожалуй, пойду.
- Мне передать Кларе, что вы приходили? - поинтересовался Аким.
Юноша стронулся с места, зашагал прямо на него, вынуждая посторониться.
- Что? - рассеянно спросил его Мирослав. - А, нет. Не стоит волновать ее по пустякам. Извините, я… пойду.
- Всего доброго, - проводив его до угла забора, огораживающего пансионат, Аким остановился, глядя вслед удаляющемуся парню. Наряжен нелепо, но сам высокий, плечистый, на вид недурной, одни золотые кудри способны увлечь девушку и посерьезней, чем Клара! Да и на Проту, пожалуй, похож, а ведь тот девице почти как отец. Хорошо, что Чиранку все эти страсти сердечные до сих пор не заботят! С другой стороны, она ведь в Кларе души не чает, как же перенесет эту первую подругину влюбленность?..
Аким покачал головой, прогоняя наваждение. Беспокойство о судьбе дочери, конечно, делает ему честь как отцу, но здесь явно проблема посерьезнее юношеских увлечений. Ведь этот парень, Мирослав, чем-то связан с Клариньей в тонком мире. И… он примчался, весь взволнованный, не на шутку обеспокоенный тем, все ли с ней в порядке! И взгляд у него был… оголтелый, как у человека, знакомого уже с потерей близких. Неужели… неужели он решил, что с Кларкой что-то случилось?! Но почему, если она всего-то навсего сошла в аид, чтоб срезать путь и перебраться к папеньке? Неужели… он как-то понял, куда она спустилась?!
Пораженный догадкой, Аким выпрямился, взглядом выискивая Мирослава. Но тут уже ушел, как в воду канул. Но ведь не может же быть, дрожащей рукой Аким поправил сползшие на кончик носа очки, не может же быть такого, чтобы он засек, куда Кларинья направилась? Ведь это… никому из простых смертных не под силу?..
Прокрутив в голове сумбурную встречу с хахалем Кларки еще раз - его испуг, настойчивость, вежливость, напор, яркость и безупречность ауры, красоту и силу игры - Аким, сделав себе отмашку левой рукой, решительно направился в дом. Нужно расспросить Чиранку, что за фрукт этот Мирослав. И дать знать Проте, пускай тоже подумает, не провести ли Кларинье сеанс внушения на тему того, что не следует просто так средь бела дня посреди людского поселения шастать взад-вперед по преисподней лестнице под носом у честного народа. Чай не маленькая, девица-то, раз уж до хлопот сердечных у нее дело дошло.
И как же все-таки хорошо, что Чиранка пока совсем не по этой части!
Глава 5. Трое в Медвежьем лесу
- Раньше было лучше! - ворчал харон, орудуя здоровенным лодочным шестом как тросточкой.
Не отрываясь от карты местности, следя по ней с помощью зеленовато мерцающего химического фонарика-указки, Рэй неопределенно хмыкнул. Этого харону оказалось достаточно, чтобы продолжить.
- Порядок был, не то что сейчас. Все на своих местах. Мертвецы во гробах, живые в почтении и страхе, души на ветках. По морю Хаоса кто попало не шлялся. И ему самому изливаться в изведанные пределы не было нужды.
- Протоки всегда появлялись, сколько себя помню, - пожал плечами Рэй.
И поднял фонарик над головой, чтобы посветить в окружающей их тьме. Они плыли по Ахеронту, вдоль извивистых его берегов, и на этой бесплодной равнине, по которой он протекал, вырвавшись на волю из тесноты отрогов Скорби, следить нужно было в оба, чтобы не пропустить ничего необычного.
Харон снисходительно хохотнул.
- Откуда б тебе помнить, молодой хозяин? - риторически вопросил он. По голосу явно слышалось, что старик сел на любимого конька. - Ты в разум вошел после Трехстороннего передела. Тогда-то беспорядок и начался.
- Хмм, - отвечал на это Рэй, но харону и не требовалось одобрения.
- Не годно это, когда Священная белая госпожа во мраке преисподней пребывает. Нехорошо и то, что Светлый огонь, бог-отец, столь долго коротает смертные дни в мире срединном. Дева жизни в золоченой клетке на границе стихий заперта. Лишь могучая древняя богиня, Изначальная, промышляет во всех пределах, не давая мироустройству рассыпаться.
- Хорошее дело делает, - автоматически ответил Рэй, и, вдруг встрепенувшись, поднес к глазам карту. - Возьми-ка правее. И греби потише.
Харон молча повиновался, направляя нос длинной черной ладьи к правому, заросшему темным рогозом, берегу. Рэй спрятал фонарик за пазуху, чтоб не мешал, и, щурясь, вглядывался, вслушивался в разреженную полутьму.
- Журчит, - сказал ему харон, и мигом позже Рэй тоже - не услышал, но словно почувствовал - как в мощную плоть реки вливается тонкое пение побочного ручья. Подняв со дна ладьи еще один шест - длинный, тяжелый и прочный, - он аккуратно раздвинул им заросли поникшего под тяжестью початков рогоза, и увидел широкое русло невесть откуда взявшейся протоки. На карте, составленной старательными демонами-чиновниками со слов курсирующих здесь харонов, она отмечена не была.
- Узнаешь такую? - поглядел на харона Рэй.
- Не припомню, - охотно забасил тот. - Я б услыхал, если б раньше тут была. Говорю же, непорядок настал.
- Непорядок, - Рэй снова повернулся лицом к протоке. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он хорошо видел, что даже цвет воды в ней отличается. Ахеронт был мрачной рекой, антрацитовой, но здешние воды выглядели еще мрачнее.
- Поплыли на разведку, - решил он.
Харон, ни слова не говоря, виртуозно развернул лодку против течения. Осторожно завел ее в устье новой протоки и очень медленно, прощупывая шестом каждый новый шаг, повел ее по неизведанному курсу. Рэй его не торопил, понимал, что тот боится потерять дно и попасть в ловушку коварного моря Хаоса. Если их хрупкую ладью утащит в море Беззакония, они сгинут в нем навеки.
Однообразные берега тянулись по обе стороны от лодки, незаметно для глаза раздаваясь вширь. В воздухе поменялся запах: если раньше вяло пахло сырой землей, гниющими травами, чем-то влажным и одновременно пыльным, старым, то теперь запахов стало больше, а сами они сделались тревожней. Трудно было сказать наверняка, чем пахло невидимое, но близкое море Гроз, Бурь и Ураганов, - как будто бы заржавевшими клинками на палубе обезлюдевшего корабля, как будто тяжелым золотом, дремлющим в затонувших в глубине сундуках, запекшейся на прогнивших досках палубы кровью, удалью и напрасной доблестью, гнилым мясом из зубастой пасти огромной акулы… Нельзя сказать, что запах совсем Рэю не нравился, но он и не привлекал - хоть и не был столь настырным, как запахи срединного мира, но слишком много кроваво-воинственного, подкожно-мясного содержал в себе. Поморщившись, Рэй чихнул.
Харон тот час остановил ладью. Вскинул ладонь, призывая к бдительности, и Рэй напряг зрение. Едва не ахнул, когда разглядел темную громаду корабля, застывшего у истока протоки. Дядька Прота дал ему дельный совет! И, следуя этому совету, он нашел, что искал - пиратский корабль, построенный на верфях за пределами Срединного мира!
- Дальше не поплыву, - предупредил харон вполголоса и медленно стал сдавать назад.
Рэй кивнул, пусть старик, занятый борьбой с течением, его и не видел. Дальше им на этой легкой ладье соваться в море Хаоса смысла нет. Да и не похоже, что на корабле есть то, что они ищут. Несомненно, это тот самый корабль, сэнсуйкан, на каких “птицеловы” и прочие проклятые богами нечестивцы бороздят просторы Безвидного моря, но найти только корабль - еще полдела. Рэю и его начальникам нужны его обитатели. А их сейчас на этом корабле - судя по всему - нет.
- Возвращаемся, - согласился он. - Поспешим!
С шестом наперевес он встал на корме. Время стоило дорого, каждая секунда на счету, и он стал помогать харону толкать ладью против течения ленивого Ахеронта. За этим занятием его настигло сообщение от Клары - он ощутил, как нагрудный карман, куда он спрятал химический фонарик, нагрелся. Опасаясь реакции, Рэй поспешно вынул из-за пазухи зеркальце, подарок Проты, сделанный, как к тому времени выяснила Клара, для него и сестры.
- Я занят, - сказал он, щурясь на брызжущее светом отражение Клары, но та, не слушая его, защебетала:
- Рэйчик, миленький, дорогуша, без тебя как без рук! Выручай! Ярик в Медвежьем лесу, ему срочно нужно в храм, а я не могу, никак, мне ж его не защитить, а Ярику срочно надо, и без тебя мы совсем не справимся, миленький, ну, будь другом, братик?
- Что? - только и спросил ошеломленный Рэй. - Как в Медвежьем лесу? Почему?
- Вот это ты сам у него и вызнай, дорогуша! - просияла Клара (Рэй снова болезненно поморщился). - Составь ему компанию со своим аспидом, а я тебя сменю, как только вы минуете опасный участок!
- Когда? - обреченно спросил ее Рэй. - Прямо сейчас, что ли?
- Прямо сейчас, родненький! - пропела сестра, делая умильное лицо.
Рэй, загородив зеркальце рукавом, поглядел на харона. Тот понимающе хмыкнул.
- Доложи минасу или радаманту, - сказал Рэй. - Пусть собирают опергруппу.
- Повинуюсь! - по-протокольному кратко отвечал харон.
Из закрытого рукавом зеркала послышался благодарный Кларин визг.
- Да тише ты! - шикнул на сестру Рэй, невольно понижая голос. - Дай координаты, где вы. Я иду.
Он положил шест на пол ладьи и, разогнувшись, шагнул на ступеньку проходящей сквозь межмирье лестницы.
*
Споро поднимаясь по ступенькам, он думал об их с хароном находке. Девятнадцать лет назад пират по имени Фрэнсис Дарко по кличке Позвизд, знаменитый контрабандист и сотрясатель миропорядка, с помощью возглавляемой им флотилии кораблей помог троянцам разбить непобедимый Карфагенский флот. Далее, объявив на всю Ойкумену, что со своей эскадрой он намерен отправиться в кругосветное путешествие в поисках безопасных выходов за пределы Срединного мира, он попал в поле зрение преисподней инквизиции. Умудрился бежать, и надолго пропал со всех радаров. А недавно прошел слух, что он вернулся на своем флагманском корабле, управляемом искусственным интеллектом, одухотворенным душой, пойманной в силки «птицеловов». Самого корабля, несмотря на упорные слухи о его возвращении, никто не видел, хотя сверхчувствительные приборы порталов Эвксинского Понта передали в преисподнюю канцелярию сигнал о появлении похищенной души. А сегодняшняя находка сдвинула дело с мертвой точки. И хотя Рэй никакой живой души внутри корабля не почуял, отчего-то его не оставляла уверенность, что корабль - тот самый, последний выживший из флотилии Дарко. Уверенность Рэя базировалась на единственном обстоятельстве: на место поисков корабля его навел Прота, а уж ему ли не знать, где может быть предмет Рэевых изысканий. И более всего господину инквизитору хотелось удостовериться в своих умозаключениях, отправившись с рейдом на штурм корабля.
Но Клара отвлекла не вовремя.
Взбираясь по последним ступенькам, Рэй вздохнул. Своим Яриком и его музыкой Клара всем уши прожужжала, и, конечно, встретить его воочию было бы интересно. В другое какое-нибудь время. Но не теперь, когда он вышел на четкий след преступления девятнадцатилетней давности. С другой стороны, все-таки необычно, что этот смертный Кларин дружок оказался вдруг в Медвежьем лесу, ведь сестра говорила, что он собирается на войну. Не менее глупое занятие, чем исполнять музыку, но как бы то ни было, что-то не сходится в географии: любые боевые действия проходят максимально далеко от места обитания дядьки Проты и отца. Что же там забыл Яр, воинственный Кларин дружок?
“Вот заодно и узнаю - что”, - без энтузиазма подумал Рэй и вышагнул с последней ступеньки под яростное солнце преддверия летнего Медвежьего леса.
- Привет, иссин-доотай! - острозубо заулыбался на него сидящий на валуне Аспид. - Жаркий сегодня денечек, верно?
- И не надоест же тебе, - вздохнул Рэй, протягивая к юноше руку. - Кончай зубоскалить, я спешу.
Ни слова больше не сказав, Аспид сменил обличие и в раскрытую ладонь Рэя удобно опустилась длинная рукоять. Снова запоздало вспомнив о необходимости ножен, Рэй положил тяжелый клинок на плечо и, непонятно для чего отряхнув штаны, зашагал в направлении поляны, координаты которой указала ему Клара.
Сестра была точна, как и всегда, и пару минут спустя Рэй уже шагал навстречу прислонившемуся к стволу крипотмерии высокому и плечистому парню.
- Ты Яр? - спросил он. Парень, косясь с опаской на клинок, кивнул. - Я Рэй, брат Клары.
Он протянул парню руку, тот пожал - крепко, цепко, теплыми подвижными пальцами. Рэю понравилось рукопожатие - было оно деловое, профессиональное и в то же время удивительно деликатное. Не испытывая ни малейшего пиетета к ремеслу своего подопечного, тем не менее Рэй невольно проникся к нему симпатией за это прикосновение.
- Наслышан про тебя от сестры - сказал он и одновременно с этим Яр произнес:
- Клара рассказывала мне о тебе.
Запнувшись, они уставились друг другу в глаза (Рэю пришлось задрать голову, потому что парень был существенно выше) и расхохотались.
- Не удивлен, - сказал Рэй, когда они оба отсмеялись и напряжение спало. - Надеюсь, только хорошее.
- О, несомненно! - заверил его Яр. - Насчет образа себя в изложении Клары я ничуть не сомневаюсь.
Рэй улыбнулся. Ему снова понравилось, как Яр это сказал - без ложной скромности, но и без хвастовства. Он очевидно знал себе цену.
- Что ж, тогда дорогой мы сможем закрепить успех, - сказал он. - Но учти, путь может быть смертельно опасен.
- Я понял, - вновь поглядев на меч, коротко сказал Яр.
- Тогда идем.
*
Водить в лес чужих Рэю еще не доводилось. Обычно сам он путешествовал в компании с Аспидом в его шутовском, похожем на человечье, обличии. Аспид предупреждал его об опасности - он чуял иркуйемов раньше, чем даже Рэй, инстинктивно откликался на их ярость и исходящую от них угрозу. Но в обществе смертного - пусть он и был хорошим приятелем Клары - показывать человечий облик Аспида было никак нельзя. Оставалось рассчитывать только на собственные силы.
Они молча и споро шагали по шумному летнему лесу. Хоть и было под сенью вечнозеленых деревьев прохладнее, чем на открытом солнцепеке, но все же вскоре пот градом катился на телу Рэя. Судя по тому, как Яр поминутно вытирал ладонью лоб, ему тоже доставалось от жары. “Как же тебя занесло в этот лес?” - вертелся на языке у Рэя вопрос, но он боялся задавать его. Боялся отвлечься на разговор и прозевать иркуйемов. Ему хотелось как можно скорее отвести негаданного спутника в отцов храм и оставить там на попечении Проты до появления Клары. Ведь если отец примет у себя паломника и найдет его безобидным, едва ли иркуйемы станут нападать на него; обычно они грозны к тем, кто еще только пытается отыскать дорогу в заповедный храм. К тем, кто, осененные благодатью, спешат из него прочь, они благосклонны.
Они шли уже довольно долго, день сиял, как вдруг лезвие меча, лежавшего на плече у Рэя, завибрировало. Рэй остановился, махнув рукой Яру сделать то же самое. Тот повиновался. Оба они напряженно вслушивались в шорохи и гомон леса. И с побледневшими лицами поглядели друг на друга, заслышав громкий треск веток под могучей поступью.
- Не беги, не паникуй, - скомандовал Рэй. - Держись поближе ко мне, мой клинок защитит нас!
Яр только молча кивнул, заходя Рэю за спину, но так, чтоб тот мог держать его в поле бокового зрения.
“Разумно”, - подумал Рэй и, повернувшись навстречу звуку, встал в стойку, держа Аспида перед собой.
Он уже видел несущуюся на них меж деревьев тушу, успел подумать, сколь необычен этот воинственный прием…
- Мир роду твоему! - прокричал он зычно. - Прошу!..
Он не успел докончить. Огромный черный, как аид, зверь выломился из кустов ему навстречу, взревев, попер напролом, замахиваясь тяжеленной лапой. Рэй повел мечом, который словно бы удлиннился втрое, и легко отсек когтистую кисть. Исполина это не остановило, хоть он и взревел от боли громоподобно, но, толкнув Рэя вбок, устремился к Яру. Хвала всем духам и гениям, тот не послушался команды Рэя и бросился наутек. Едва ли это спасло бы его, но пару секунд форы подарило. Рэй восстановил равновесие (повезло, и лесной великан не сумел сбить его с ног) и в два широких, как при низкой гравитации, прыжка догнал иркуйема и полоснул его по прикрытым густой шерстью ногам. Клинок скользнул, почти не встречая сопротивления, - мягкая смертная плоть этому мечу была нипочем, он был создан, чтобы разить насмерть неуязвимых ангелов, - и несчастный зверь, трубно ревя, рухнул на окрасившуюся его кровью траву.
- Не держи зла! - хрипло крикнул ему Рэй, смаргивая набегающие на глаза слезы. - Пропусти в священные чертоги!
Боль и ненависть смешались в трубном рыке исполина, даже раненый столь тяжело, он все равно пытался дотянуться до спрятавшегося за деревом Яра. Взмахнув клинком, чтоб стряхнуть кровь с тускло блистающего от удовольствия лезвия (дрожь отвращения и ужаса пронзила Рэя при мысли об истоках этого удовольствия), он сделал Яру знак приблизиться. Опасливо обойдя беснующегося в агонии зверя по широкой дуге, тот подошел и встал рядом. Лицо его по-прежнему было бледно как полотно, под солнцем ярко пламенели выбившиеся из-под банданы кудри.
- Не лучше ли добить? - слегка напряженным, но в целом вполне сдержанным голосом спросил он.
Рэй покачал головой. Отравленным клинком он отрубил зверю правую лапу и левую ногу, серьезно повредил правую. Едва ли он выживет после таких ран, если никто ему не поможет. Но все-таки мизерный шанс есть.
Рэю хотелось в это верить.
- Поспешим, - сказал он. - Путь неблизкий, успеть бы до ночи.
Яр кивнул и бок о бок они зашагали прочь с поляны, на которой корчился в агонии раненый зверь. Вскоре деревья за их спинами сомкнулись, загородив чудовищную картину, но рев продолжал преследовать еще долго.
- Ловко ты с мечом обращаешься! - скованно нарушил молчание Яр спустя долгое время. - Неужели часто приходится убивать этих страшилищ?
- Я его не убил, - резко возразил Рэй.
Тут же вздохнул, сожалея об этой резкости.
- Когда как, - сказал он, стараясь смягчать тон. - Обычно достаточно вежливо попросить да помахать этим, - он кивнул на Аспида, вновь улегшегося на плечо, - и люди… ну, звери - понимают. А бывает, как найдет на них что, и приходится ранить, острастку давать, чтоб неповадно было. Я… стараюсь не убивать их без нужды. В конце концов, это их лес, не мой, и они имеют полное право сердиться на чужое вторжение.
- А ты сюда часто ходишь? - спросил Яр полуутвердительно.
- Ну как, часто, - Рэй неловко пожал плечами. - Бывает, хожу. Так-то Клара обычно… Ее иркуйемы не трогают.
- Ого! - удивился Яр. И осекся.
Рэй замедлил шаг. Впереди, по ходу движения, слышался знакомый леденящий душу треск.
Неужели еще одно нападение?
- Действуй по обстоятельствам, - сообщил он Яру на сей раз.
Тот кивнул, начиная слегка дрожать - едва ли от трусости, тут же подумал Рэй, скорее - в предощущении азарта. Самим им овладело мрачное предчувствие неизбежного. Так с ним иногда случалось в работе: охотясь на какую-нибудь заблудшую душу или выступая против нераскаявшегося грешника на суде, порой он проникался симпатией к своим жертвам, но знал, что снисходителен к ним не будет. Ни капли снисходительности не проявит.
- Мир вашему дому! - громко закричал он, когда стало уже предельно ясно, что зверь приближается по их с Яром души. - Дозвольте пересечь ваши владения целыми и невредимыми! Мы никому не хотим причинить зла!
Напрасно! Любые уговоры, пере-говоры были напрасны. И этот зверь напал, чая дотянуться до Яра, и этого зверя поразил неумолимый аспид-клинок в руках Рэя. И новый трубный рев негодования и самой неподдельной муки заполнил тропическую густоту леса.
- Никогда прежде не водил сюда смертных… простых мирян, - на сей раз Рэй заговорил первым, лишь бы заглушить гром чудовищного воя в ушах. - Может, именно поэтому они страх потеряли - из-за твоего присутствия.
- Да, мне тоже так кажется, - согласился Яр, видно, и ему комфортнее было поддержать беседу, чем слушать громоподбные раскаты ненависти и страдания, исходящие от оставленного ими в кустах раненого зверя. - Такое ощущение, что все они приходят за мной, а тебя и вовсе особо не трогают.
- Ну, я с оружием, - кривовато усмехнулся Рэй. - Глупо нападать на того, кто вооружен. Кстати, а как тебя-то занесло в Медвежий лес? Клара что-то толковала о боевых действиях…
Яр открыл было рот, чтобы ответить, но не успел, на сей раз зверь подкрался тихо и напал внезапно.
*
Рэй, не успев толком сообразить, что делает, обезглавил косматое чудовище. Яр, по щеке и носу которого мазнули длиннющие когти (от скорой смерти его спасла быстрая реакция, почти такая же, как у Рэя), вытер ладонью выступившую кровь. Рэй, тяжело опершись на меч, застыл, как вкопанный, над трупом убитого им зверя. Потом хриплым голосом сказал что-то на непонятном Яру языке, от звуков которого холодок пробежал по позвоночнику.
- Идем, - обратив на Яра затвердевшее лицо с пустыми черными глазами, скомандовал Рэй. - Поспешим.
О вопросе своем к Яру, почему тот здесь, он начисто позабыл.
“Оно и к лучшему”, - подумал знаменитый на весь мир музыкант.
Потому что он не знал, что ответить Рэю.
“А почему ты сам - здесь? - хотелось парировать ему. - Твоя сестра. Которая спустилась в ад в поселке Хужир на берегу древнего пресного моря за сотни километров отсюда, а вскоре очутилась здесь, в глубине этого древесного океана в тропиках, в царстве диких и злобных, готовых мгновенно убить медведей, огромных, как вулкан. Почему здесь ты, явившийся из ниоткуда по первому зову твоей сестры, одетый в странную несовременную одежду, говорящий с незнакомым акцентом, виртуозно владеющий этим чудовищным демоническим клинком, рассекающим плоть как воду? Кто вы такие оба, и почему вам знаком этот лес, и эти странные звери, которых ты, проговариваясь, называешь людьми, а меня характеризуешь как смертного, не догадываясь, насколько далек от истинного положения вещей. И все эти странности вместе указывают на то, что я, похоже, как никогда близок к цели моего путешествия по этой планете, к цели всей моей жизни, ради достижения которой я и был создан и выращен на забаву и на смех богам! Неужели же, о неужели, я стою на пороге исполнения предназначения?!..”
На них с Рэем набежал новый зверь, а далее атаки пошли одна за другой, кое-кто из великанов умудрялся нападать парой. Рэй отбросил церемонии и вскоре просто убивал их, вероятно, утомившись слушать их жуткий предсмертный вой. И хоть времени на расправу с каждым зверем уходило немного, но продвигались они по лесу существенно медленее, чем могли бы. Поэтому стремительные сумерки застали их на середине пути.
Рэй так сказал, что на середине.
- Переночуем здесь, - распорядился он, остановившись посреди неширокой укромной поляны. В корнях высокой лиственницы журчал ручей, и путники присели над водой, смывая с ладоней и лиц липкий влажный пот и грязь. Царапины на лице Яра давно уже не кровоточили, почти затянулись, но все равно освежить их прохладной водой было приятно.
Умывшись и напившись из гостеприимного ручья, молодые люди отошли на середину поляны. Землю на ней покрывал ковер из сочных тропических трав, но попадались и относительно сухие участки. Яр уселся на одном таком, а Рэй обошел их крошечную стоянку, очерчивая кончиком клинка на земле окружность.
- Так иркуйемы не нападут, - объяснил он заинтересованно глядящему Яру свои действия. - Не учуют нас.
Яр с умным видом кивнул, словно объяснение его удовлетворило. Впрочем, так оно и было после целого дня мало укладывающихся в голове событий. После целых трех дней, начавшихся с лихорадочных поисков провалившейся в ад Клары, следования за тонкой нитью музыки, связавшей ее и Яра, перелетов, переездов, пересадок, кардинальной смены планов, потери связи с музыкальными агентами, с поклонниками и с матерью, погоней за призрачной надеждой - неужели счастье улыбнулось ему и вот-вот он настигнет, добудет то, что столь безуспешно искал всю жизнь! И вот, наконец-то, передышка - в самом сердце враждебного леса, после целого дня плясок со смертью, в компании с братом понравившейся ему девушки, который по совместительству еще и убийца зверей, каковых он считает людьми, искуснейший мечник с пустыми глазами, полная противоположность Кларе и в то же время - почти точный ее дубликат, как будто половинка разорванной надвое фотографии. Так о много хотелось Яру расспросить его, своего невольного, негаданного и надежнейшего спутника, но, едва он сел на землю и расслабился, едва заметил, что даже настырная мошкара перестала его жалить в кругу очерченного Рэем пространства, как тут же мгновенно ощутил, насколько чудовищно он устал. За три дня на сон ему удалось выкроить от силы часов десять, и сейчас дрема властно навалилась, как иркуйем, напала из засады внезапно и ничей меч не смог бы защитить его от этого неприятеля.
- Я… вздремну чуток, - заплетающимся языком сообщил он и тут же отключился напрочь, захлестнутый волной сна с головой.
*
Рэй, глянув на отрубившегося спутника, только хмыкнул. Для смертного Яр держится весьма неплохо! Ни вопросов глупых не стал задавать, не струсил. Впрочем, кто знает, что его надоумило искать встречи с отцом и Протой. Может, что-то такое, по сравнению с чем и десяток иркуйемов не страшен.
Обратившись мыслью к иркуйемам, Рэй нахмурился. Десятерых из них он сегодня убил. И ведь не хотел же убивать, ведь просил же!.. Рэй в сердцах стукнул кулаком по колену. Разве можно быть настолько упертыми?! Неужели нельзя намотать себе на ус раз и навсегда - аспид опасен. Смертельно опасен для тех, против кого обращен. Этот меч не знает пощады.
Но держал в руках Аспида он, Рэй. Значит… значит, это он повинен в гибели здешних жителей. Но ведь он предупреждал их. О том, что пришел с миром. Почему же они не послушались? Почему предпочли пожертвовать жизнью, но попытаться напасть на его спутника?..
Сидя напротив спящего, свернувшись клубком, Яра, Рэй пристально разглядывал его некоторое время. Какая яркая, чистая аура, цвета такие приятные - белый и золотой, благородное сочетание. Неужели чистота ауры этого человеческого музыканта так привлекла иркуйемов? Они редко едят людей, по крайней мере, если верить Проте, который наблюдает их вот уже какое столетие. Бывает, кто-то срывается. Но чтобы так, массово - десятеро убитыми, двое покалеченными - попахивает всеобщим помешательством, но как это возможно здесь, в лесу, под крылом отца и Проты? Как они могли проморгать столь опасное поветрие? Куда, в конце-концов, смотрит дядька-предводитель?
Рэй помотал головой. Неясно. Но утром станет. Утро вечера мудренее, и рассвет принесет ответы на все вопросы. Потому что отцов храм близко. Потому что - пока Рэй рядом - ничто не помешает Яру его достигнуть. Вопрос лишь в количестве трупов.
Чтобы не думать об убитых, Рэй вынул из поясной сумки дневник наблюдений. Иногда его начальники - или другие дядья-ангелы - сообщались с ним посредством этого дневника; хоть такое случалось нечасто, ведь завсегдатаем срединного мира в их семье была Клара. Но если даже новостей от начальства и нет, все же неплохо структурировать и записать свои мысли по поводу предстоящей в море Хаоса операции. Едва только Рэй выполнит свою миссию здесь и передаст Яра Проте с рук на руки, как ему немедленно нужно будет возвращаться к прямым обязанностям, к самому лакомому моменту в любом таком деле - поимке преступников. О, как бы хотелось Рэю заняться этим прямо сейчас! Ведь, охотясь на мертвых, не нужно мучиться угрызениями совести за то, что это ты их умертвил. Да и грех убийства искупать не надо.
С этими мыслями Рэй вынул из-за пазухи химический фонарик и, устроив писчии принадлежности на траве у скрещенных лодыжек, развернул скрученный жгутом дневник.
В глазах зарябило от выполненных красной тушью вертикальных строчек. Срочно! Срочно! - словно бы кричали они. - Безотлагательно важно!
Глаза Рэя судорожно заскользили по вязи знаков.
Пока он уничтожал ни в чем не повинных иркуйемов и таскался по жаркому лесу в компании с приятелем Клары, начальники времени даром не тратили. Как раз вернулась из срединного мира Клара, с ее и гекаты помощью они подняли канцелярские архивы. Искали любую информацию о Френсисе Дарко. И немало нашли.
Судя по всем имеющимся на настоящий момент сведениям, ему удалось прорваться в море Хаоса и открыть в нем “новую землю”. На этой земле между пиратами и местными жителями состоялся контакт, окончившийся не в пользу пиратов. Однако сам Френсис сумел выжить - то ли благодаря своему кораблю, с инсталлированной в него живой душой, то ли благодаря чему-то еще, не менее ценному. Так или иначе, но на “новой земле” он провел длительное время. Затем бежал, скитался по морю до тех пор, пока искин не вывел его на родину. О самом Френсисе поговаривали, что он обосновался на затерянном в море Невзгод пиратском архипелаге Амалтее, якобы нанял там новую команду, вынашивая грандиозные планы исследования неизведанных широт. Временами появлялся в срединном мире, был удостоен аудиенции у патриции Елизаветы, правительницы Третьего троянского полиса. За то, что он откроет для ее подданных путь в новые земли, она обещала ему звание почетного гражданина полиса - небывалая роскошь для бродяги-пирата. Для разыскиваемого преступника Френсис оказался удивительно активен, но умудрился ни разу не попасться на глаза преисподней службы. Его след засекли лишь недавно, когда в поле зрения объявился верный фрегат Френсиса, его одушевленный “Маршал Полых холмов”. Его-то и обнаружил Рэй накануне своего вынужденного путешествия по Медвежьему лесу. Столь долгое время Френсис тщательно скрывал местоположение своего корабля, и вдруг проявил себя. Этот шанс нельзя было упустить. И оперативная группа преисподнего спецназа во главе с самим миносом выдвинулась на точку, планируя незаметно проникнуть на корабль в отсутствие его владельцев. Оставшийся за главного радамант настоятельно призывал Рэя немедленно присоединиться к операции. Которая - Рэй быстро прикинул в уме - должна была вот-вот начаться.
Свернув свиток и наскоро упаковав в сумку фонарик, кисти и тушь, Рэй поднял с земли Аспида. Бесшумно ступая, приблизился к спящему Яру, аккуратно положил клинок на расстоянии вытянутой руки от него, рукоятью к изголовью. Обвел взглядом громаду черного, неразличимого в темноте леса. Тот привычно шумел - не так безмятежно, как днем, в шелесте его, в глубоком дыхании исполинского организма чувствовалась затаенная боль от раны, которую нанес ему Рэй.
- Прота, - позвал Рэй шепотом и вынул из-за пазухи зеркальце. В отражении моментально возникло озабоченное лицо Клары, судя по всему, она сидела над книгами в кабинете Рэя. Брату с сестрой хватило мгновенного взгляда, чтобы описать происходящее. Клара кивнула, и зеркальце погасло. Уже спускаясь поспешно по лестнице межмирья, Рэй спрятал его обратно в нагрудный карман. По сторонам он на сей раз не глазел, весь поглощенный предстоящей охотой, вытянувшийся, точно гончая, в ожидании скорого лова.
…Минуту спустя на посеребренную лунным светом поляну, словно фея изящно, вышагнула Клара. Белое и треугольное, как на весенней гравюре, лицо ее было печально, глаза с обреченной любовью смотрели на спящего Яра. Достигнув чернеющего в лунном серебре клинка, она, не рискуя пересечь невидимой черты, преклонила колени перед своим музыкантом, неотрывно смотрела на него. Не успев налюбоваться на его безмятежный лик, краем глаза заметила рассыпчатое зеленоватое свечение, движущееся к их поляне из глубины леса. Небрежной и легкой поступью Проты шла к Кларе сама судьба, неотвратимая и безжалостная, как надвигающийся конец света.
*
Все время, пока дядюшка приближался, Клара глядела на Яра. Какой он спокойный во сне, какой счастливый! Спит на боку, подложив под щеку руку, вторая ладонь на бедре, длинные сильные пальцы касаются притороченной сбоку лютни.
“Орфей”, - подумала Клара, протягивая к возлюбленному ладонь, которая замерла над вытянувшимся возле Яра, точно черная гадюка, клинком. Клара любила змей, ни разу не претерпела от них зла, но этот - один-единственный, Рэев, - ей совершенно не нравился. Никогда ничего хорошего не случалось с ее братом от того, что он водился с этим зловещим шутом! Ни с кем из них, стакнувшихся с аспидом, не случалось.
Мягкие шаги Проты уже звучали поблизости, и Клара, повинуясь сценарию, подняла голову. В кои-то веки дядюшка не скрывал своего ангельского величия, просторная ряса победно ниспадала с широких плеч, длинные темные волосы развевались и малахитово мерцали в тепло-зеленом свете ауры. Лицо было сурово, пальцы сжаты в кулаки, но в первый раз Клара не обратила на это внимания и потому с восторгом приветствовала его:
- Добрый вечер, дядюшка!
- Светлана, - отрывисто проговорил он, стремительным широким шагом вступая в очерченный Рэем защитный круг. Аура дяди, когда преодолевал он защитные пределы, на мгновение воспламенилась, смешавшись с багрово-черными цветами аспидова яда. - Не подходи к этому типу, он опасен!
В первый раз до нее дошло не сразу, она обомлела. Нынешняя Клара использовала заминку, чтобы разглядеть дядю повнимательнее.
Сердится. Но и беспокоится тоже. Знает ли он, что появлением своим и неосторожными словами, командным тоном он запустил череду необратимых событий? Клара бросила короткий взгляд на складки рясы у дяди на груди. Даже если он не знает, уж отец-то должен бы. Так почему он допустил эту трагедию?..
- Что ты говоришь, дядюшка? - пролепетала меж тем она. - Никакой это не тип, это Ярик, ну, то есть, Мир, известный музыкант. Он пришел, чтобы навестить тебя с папой в храме.
- Он пришел со злыми помыслами, Светлана! - наступая на нее, веско проговорил Прота. - Он проклят, посмотри! Такому, как он, не место в священной роще!
Он шел на нее, как медведь-шатун, испуганная, Клара встала, дрожа, а Прота повелительно взмахнул рукой перед самым ее носом. Она обернулась, послушно следуя указанию. Они оба стояли вполоборота к спящему Яру, лишь длинный клинок, струящийся по земле как черная река преисподней, отделял их от него. На воздетой в воздух ладони Проты запылал яркий белый шар, от которого аспид сделался еще чернее, как совершенный кристалл тьмы. Лунный свет, напротив, померк, уродливые изломанные тени трещинами пробежали по земле. Проследив за ними взглядом, Клара ахнула, увидев, что точно такие же тени, как ветки высохшего дерева, проступают внутри тела ее музыканта. Они дергались, судорожно трепетали, норовя скукожиться, спрятаться от неумолимого опаляющего света, бьющего в них, как фонарь, с раскрытой ладони Проты.
- Несытый, - поднеся ко рту руку, потрясенно прошептала Клара. - Но как же так? - она подняла неверящие глаза на дядю.
Тот молчал, все шпаря светом в Яра, внутри которого бились в конвульсиях ростки его проклятой несмертной души.
- Но ведь он сам пришел в лес, добровольно, - отняв руку ото рта и сжав ее в кулак, с новой уверенностью заговорила Клара. В голове ее за миг пронеслись все сцены знакомства с Яром, его музыка, его игра, доброта и самоуверенность, его надежность и благородный, ясный свет ауры. Свет, в котором, как трещины на боку старинной и драгоценнейшей фарфоровой вазы, по-насекомьи чуждо, отвратительно змеились черные трещины.
- Он сам пришел в этот лес, - твердо повторила она. - Ища встречи с тобой и с папой. Пусть даже он проклят, так что ж? Неужели папа ему не поможет? Разве не за этим пришел к нему Яр, не за помощью?
Сияние на ладони Проты погасло, уродливые тени исчезли. Клара выдохнула, ощущая, как заледенел от напряжения ее позвоночник. Плавным движением Прота сунул руку себе за пазуху и на той же самой, только что источавшей безжалостное сияние ладони вынул крошечного сверчка. При виде его, показавшегося ей усталым и старым, Клара невольно вздрогнула.
Наклонившись, Прота почтительно опустил сверчка на траву у своих ног. Выпрямившись, отступил на шаг, а сверчок со стрекотом подпрыгнул, и превратился к Клариного папеньку. Не слишком старого, благодаря действию молодильных яблок, но по-прежнему выглядящего невероятно устало.
Обернувшись человеком, он несколько секунд постоял, приходя в себя. Прота дернулся было помочь, он жестом остановил его. Клара, не шевелясь, дожидалась, пока отец взглянет на нее.
- Папа, - сказала она, как только он это сделал.
- Я не могу помочь, дочка, - отвечал он ей печально, и прянувшая была к нему Клара замерла, будто наткнувшись на стенку. - Трехсторонний передел, милая. Только ты и твой брат сможете.
- Бабушка первая нарушила условия передела! - рассердившись и топнув ногой, выкрикнула Клара. Вид печального, осунувшегося отца ошеломил ее, известие о том, что Яр несытый, сокрушило. И страшно злила пассивная покорность отца и дяди. - Наплодила везде своих гадов ползучих!
Отец покачал головой.
- Она сделала это еще до того, как договор был заключен. Позднейшие нарушения были инициированы с моей стороны.
- Молодильные яблоки, что ли? - все больше распаляясь, Клара фыркнула и вскинула голову.
Увлеченная спором с родителем и молчаливым Протой, в первый раз она совершенно не заметила, что от ее возмущенных воплей Яр проснулся. И потеряла дар речи, когда он, крикнув: “Наконец-то!” - ринулся на ее печального отца с черным Рэевым мечом в обеих руках.
Сейчас она просто смотрела, стараясь не пропустить момента, когда Прота, стоявший за плечом отца, вдруг резко выпрыгнул вперед, отталкивая того в траву. Отец упал в двух шагах от Клары, она сама рухнула на колени, подползла к нему, обняла дрожащими руками. За спиной Яр хакнул, что-то мерзко хлюпнуло, заскрипело, тихо охнул Прота. И темная поляна озарилась ярчайшей зеленой вспышкой, словно все изумруды мира собрались на ней этой ночью, чтобы перелиться прощальным калейдоскопом.
*
Вспышка, воссияв на миг, померкла. Ослепшая в темноте Клара ощутила, как отец, больно опершись ей на плечо, тяжело поднимается на ноги. Наощупь она попыталась помочь ему, он мягко, но настойчиво ее оттолкнул. Пошел куда-то за спину, во тьму, из которой раздавалось сиплое, затрудненное, будто бы сопротивляющееся дыхание.
- Змееныш, - услышала она усталый отцов голос, и шорох одежды, и новый сип. На этот раз Яр.
В мгновение ока она вскочила на ноги, помчалась к отцу. Зрение возвратилось к ней, лунный свет озарил картину. На траве у ног вытянувшегося в струну отца, длинно раскинувшись, лежал Прота, лунные блики дрожали в его остекленевших глазах. Обеими ладонями он зажимал торчащий из груди меч - тот уже не казался внушительным, съежился до размеров обычного кинжала. Меч тоже умирал, отравленный кровью ангела, но черное дело свое он совершил, и Прота был уже не жилец, хотя промучиться ему предстояло еще долго. Все эти мысли, вся картина мелькнули мгновенно перед взором обезумевшей Клары, но на помощь к смертельно раненому дяде она не бросилась. Взгляд ее приковался к Яру, бессильно свисающему в крепкой хватке отца, воздевшего к небу правую руку и словно бы вручающему молодой в нем луне Яра, как трофей.
- Папа, не надо! - истошно закричала Клара, бросаясь к отцу, но тот остановил ее повелительным жестом.
- Он осквернил себя убийством и ему теперь одна дорога - в Тартар, - сурово произнес он, не глядя на дочь.
Клара, не отрывая испуганного взгляда от Яра (ей показалось, что он мертв и лишь потому не сопротивляется и не шевелится; нынешняя Клара знала, что ей не показалось), истово возразила отцу:
- Я разделю с ним смерть! Отдам часть души, как Прота, - слыша его жуткие, бессильные попытки вздохнуть, она осеклась на секунду, - как дядюшка отдал, чтобы спасти тебя!
- Ты стала взрослой, - сказал ей старец, ее и брата родной отец. И разжал пальцы на горле полузадохшегося Яра. Тот безвольным кулем упал в траву, рядом с умирающим Протой. Клара хотела подойти к нему, но увидела, как стремительно почернела, иссыхая, правая рука ее отца, та самая, которой он только что не нанес неизбежного последнего удара. Этот удар он принял на себя. - Трон аида ждет тебя, Эмма.
Эти его безжалостные, полные неподдельной грусти слова прогремели громом в ушах Клары. Она успела закрыть глаза и - на сей раз безо всякой лестницы, без серфинга с братьями-ветрами, без эквилибристики и страховки - обрушилась в адскую бездну, под землю, сквозь мировые слои, чтобы остаться заточенной в аиде навсегда, взойти на опостылый трон, которого ни дня во всей своей беспечной жизни не жаждала.
“Папа, Прота, Ярик, - безнадежно подумала она, пока внутренности в ее животе сжимались в комок в ощущении обреченного, бесконечного падения. Падения, которое длится и поныне, по спирали, виток за витком - папа, Прота, Ярик - и Рэй со своим жалким аспидом, сыном ехидны, бабки Клары и Рэя, Великой богини, Изначальной, собирательницы и соединительницы всего сущего, грядущей погубительницы его. - Папа, Прота, Ярик, Рэй. Простите меня”.
Глава 6. Трое на постоялом дворе
С последней ступеньки Рэй соскочил на глинистый сумеречный берег и тут же протянул руку, вынимая из воздуха легкий кожаный доспех. Тело действовало автоматически: в два движения надеть куртку, подтянуть крепления по фигуре, препоясаться. Финальным жестом Рэй вытянул вторую руку и взял со склада полутораручную шпагу - оружие в меру легкое и эффективное при абордаже. Луком он тоже не брезговал пользоваться, но не в этот раз - согласно постоянно дополняющимся данным из свитка, команды на корабле не было, и, соответственно, мишени для стрельбы тоже отсутствовали.
Экипировавшись, он спрятал свиток в сумку (разворачивал его, пока спускался по межмировой лестнице) и, пригнувшись, побежал вдоль берега. Вскоре он увидел лодки - на воздушной подушке они двигались стремительно и бесшумно, трудно различимые на темной воде. Пусть мало что менялось в мире преисподней веками, но мертвые технологии приживались успешно, активно вводились в обиход. Поддав скорости, он сравнялся с первой из лодок и по-нетопырьи ухнул. Раздалось ответное уханье, и Рэй, взяв еще метров десять на разбег, перепрыгнул с берега в лодку, аккурат на освободившийся для него пятачок.
Демоны-штурмовики подхватили его, но их помощь не требовалась. Рэй сразу же пробрался на корму к миносу. В рогатом шлеме и полном, черненого серебра, доспехе, он возвышался громадой даже среди демонических воинов, впрочем, на первой лодке в довесок к штурмовикам находилось двое сухощавых и невысоких ниндзя. Они легче и ловчее, им первым предстоит проникнуть на корабль.
Тот, длинный и массивно-черный, был недалеко, уже было слышно, как волны плещутся в металлическую обшивку.
Минос хлопнул Рэя по плечу, жестами показал процедуру действий. И в обычное время он не любил разговоров, но в оперативной обстановке не было командира толковей, вдобавок Рэй и минос уже участвовали в подобных операциях множество раз. Одушевленный корабль брать на абордаж господину инквизитору еще не доводилось, но это было единственное отличие от всех предыдущих миссий.
Повинуясь безмолвному приказу миноса, Рэй перебрался на нос. Пока подплывали к замершему во тьме кораблю, он вынул со склада веревку с универсальными кошками на обоих концах. В крови закипал адреналин, мышцы и жилы звенели в ожидании действия.
Лазутчики-ниндзя, меж которых он сидел, вытянулись наизготовку, едва только их лодка скользнула бесшумно, следуя вдоль правого борта корабля к далекой корме. Рэю было не видно, но наводчики на их лодке замедлили ход почти до нуля, из чего стало понятно, что прямо над ними должна располагаться рубка с ходовым мостиком. Сэнсуйкан был старой модели, типовой, возможно, новый владелец модернизировал его, но едва ли тотально. Слишком уж сложная и дорогостоящая конструкция.
Скользнув взглядом по покатому черному корабельному боку, Рэй машинально произвел необходимые расчеты. Синхронно привстав вместе с двумя лазутчиками, он вытянул руку и раскрутил веревку с кошкой на конце. С шорохом, оглушительно прошившим тишину вечной ночи, тросы вспорхнули из их рук, титановые когти кошек вонзились в прорезиненную обшивку корпуса. Рэй дернул трос на себя, проверяя прочность, и, убедившись в надежности, подпрыгнул, позволяя лебедке в подъемном механизме вознести его почти до самой палубы. Не хватило каких-то полметра. Держась одной рукой за впившуюся в обшивку корабля кошку, другой он раскрутил трос снова и забросил на ограждающие рубку перила. По нему взобрался к рубке, очутившись аккурат напротив двери.
Двое других лазутчиков действовали с одинаковой с Рэем скоростью, он отдал им знак заняться люками в торпедном и кормовом отсеках. Сам шагнул к двери и, нашлепнув на нее вынутую из сумки фуду, мягко надавил на металлическую ручку. Та туго, нехотя поддалась - основу ее материала, как и всех изготовленных в преисподней предметов, составляли пребывающие на глубоких слоях наказания грешники, в саму суть которых вплавлено было повиновение руководству. Рэй был таким руководством, фуда с печатью миноса в его руке - документом, удостоверяющим право на осуществление руководящей задачи.
С усилием отворив тяжелую дверь, Рэй шагнул в тесноту боевой рубки. Спустился по узкой лесенке вниз в пространство между легким и прочным корпусами, протиснулся меж коробами с приборами по узкому коридору и наклеил новую фуду на поверхность ведущего в жилой отсек герметичного люка. Дожидаться появления штурмовиков он не стал и ему в одиночку пришлось приложить немалое усилие, чтобы поднять тяжеленную крышку люка. Сила есть, хмыкнул он, проделывая эту трудозатратную процедуру, что еще нужно? Сноровисто спустившись в люк, он спрыгнул вниз, в командную рубку.
Положившись на обычное свое чутье, Рэй был уверен, что корабль пуст - пока сам он находился за пределами корабля, никаких живых душ его внутренний радар не обнаруживал. Лишь только отворив люк командной рубки и уже прыгнув в него, Рэй понял, что просчитался - как минимум две души находились прямиком по курсу.
Сила есть, ума не надо. Рэй прочно приземлился посреди освещенной электрическим светом командной рубки, машинально поворачиваясь лицом к противникам. Несколько секунд потратил на то, чтобы зрение адаптировалось. Ему повезло - хозяева корабля не ожидали его точно так же, как и он их; внутренний душерадар даже дал Рэю крошечную фору. Которой хватило лишь на то, чтобы занять оборонительную позицию: едва придя в себя от изумления, противник атаковал его.
Появление Рэя застало двоих человек склоненными над пультом управления кораблем, они рассматривали какие-то карты. Одетые в универсальные скафандры, оба синхронно повернули головы в сторону Рэя. Один - высокий, мощный - был в глухом глубоководном шлеме, он сразу выпрямился и замер. Второй - пониже ростом и постройнее, по виду молодой, ровесник Рэя, парень с чернущими, как у Клары, кудрями и странной серебряно-синей кожей (может, освещение? - успел еще подумать Рэй) - мгновенно выхватил из ножен длинный узкий меч и устремился к Рэю. Они закружились в стремительном, взрывающемся стаккато взаимных атак, танце.
Парень, Рэев ровесник, оказался на удивление хорошим фехтовальщиком. Еще что-то неладное творилось с его аурой - ее диапазон был существенно шире, чем у обычного смертного, а цвета интенсивнее. Точно подражая самому Рэю, парень использовал свою ауру как щит, смягчая силу Рэевых ударов. Поглощенный противником почти полностью, Рэй лишь с огромным запозданием сообразил, кто такой второй, не участвующий в битве, и чем он занят.
“Рейн, нас штурмуют! - уловил он безмолвный, но удивительно четкий, будто радио, сигнал от застывшего высокого. - Погружаемся!”
Парень, к которому высокий и неподвижный обращался “Рейн”, вытянулся в изящном пируэте и играючи отбил Рэев клинок, устремленный тому в корпус. По-балетному легко отступил (Рэю в тесноте рубки и нагромождении свисающих с потолка приспособлений было не так вольготно, как знакомому с обстановкой противнику) и, ухмыльнувшись, опустил на лицо шлем скафандра. Похолодев, Рэй услышал, как наверху с силой захлопнулся оставленный им открытым люк. От лазутчиков, отправленных на поиски других люков, не было ни слуху ни духу.
- Минос, отводи бойцов! - крикнул Рэй, надеясь, что свиток уловит команду, а наблюдатели оперативно озвучат ее начальнику. За секунду до он сообразил, что его противники задумали. Увы, секунды оказалось мало. Подводный пиратский корабль, на который он проник, чтобы его захватить, произвел погружение.
“Неудачное слово выбрал”, - досадливо подумал буквоед-Рэй, на середине атаки ухнув в невесомость. Повезло, что импульс противосилы устремил его под потолок, а не в сторону.
Высокий и неподвижный, имени которого Рэй не знал, но который оказался здесь самым главным - душой корабля - выбрал, надо отдать ему должное, самый изящный из возможных способ решения проблемы внезапного вражеского нападения. Пользуясь тем, что в его распоряжении находился мощный и совершенный искин пиратского сэнсуйкана, а сам он, будучи похищенной душой, принадлежал к двум мирам - живому и мертвому, - он перевел окружающее их море Хаоса в исходное положение суперпозиции двух состояний, а затем вывел из него, превратив пространство загробного океана в космос. Неловко ухватившись за растущую из потолка трубу перископа, Рэй ногами отбил контратаку прочно стоящего на ногах в своих примагнитившихся к полу сапогах скафандра Рейна и, уворачиваясь от незакрепленных и всплывших с потерей гравитации предметов, вскарабкался под потолок повыше, чтобы там сосредоточиться.
Играть с суперпозициями состояний можно и вдвоем.
Искина в распоряжении Рэя не было. Имелось преимущество происхождения, к нему-то Рэй, как всегда, и прибегнул, привычно оправдывая себя тем, что не корысти для, а исключительно всеобщего блага ради. Зажмурившись, он увидел перед мысленным взором исполинские, в полкосмоса величиной, счеты. Круглый шарик их крошечного мира, смещенный до упора вправо. Заручившись материнским и отцовским (какой бы ни был, должен же помочь!) благословением, Рэй усилием воли повел шарик обратно в середину. Вернув в точку равновесия - суперпозицию двух состояний, на миг задержал - и двинул в противоположную, левую сторону. Закрепил там, пользуясь дарованным по праву рождения авторитетом.
Увлеченный работой с внемировыми сущностями, Рэй не увидел, как вошедший в раж Рейн, толкнувшись ногами и отключив встроенные в подошвы сапог магниты, с клинком наизготовку устремился к нему, спрятавшемуся под потолком. Возвращенная Рэем на законное место гравитация бесцеремонно прервала этот полет, обрушив дерзкого Рейна на металлический пол рубки, а сам Рэй всем весом повис на гладкой и скользкой трубе перископа и начал медленно, но верно, съезжать по ней вниз под воздействием силы тяжести.
Не дожидаясь неизбежного падения, он спрыгнул сам, успев наступить на протянувшуюся к выпавшему мечу руку Рейна. Тот был в глухом скафандре, звуков не слышно, но он дернулся от боли и наверняка охнул, когда острый кончик Рэевой шпаги уперся ему в подшлемное крепление. Хоть этот меч и не аспид, но прочную резину скафандра пропорет вмиг за милую душу.
- Замри! - приказал он второму подельнику, ринувшемуся было Рейну на выручку. - Сдавайся, и я пощажу твоего приятеля!
Довольный собой и проделанной в одиночку работой, он гордо взирал на автономное тело замешкавшегося искина, одухотворенного украденной “птицеловами” душой. Дело оставалось за малым - уговорить душу покинуть бренный мир, после того как искин сдастся. Ну, а потом судить ее и этого дикого Рейна, и вынести обоим справедливый приговор.
Свет в рубке мигнул, и загорелся вновь уже с иным оттенком. Для Рэя и его противников это оказалось неожиданностью, даже невозмутимый искин вздрогнул.
“Ангела убили”, - с холодком под ложечкой подумал Рэй. И, вынув с преисподнего склада магнитные наручники, наклонился и приковал поверженного Рейна к полу. Когда выпрямился, увидел, что искин, обнажив меч, решительно идет на него.
“Где лазутчики, что так долго возятся?” - возмущенно подумал Рэй, сжав рукоять шпаги покрепче, и зашагал навстречу здоровенному противнику.
Они обменялись пробными ударами. Искин бил мощно, не жалея силушки, видимо, рассчитывая сокрушить более щуплого Рэя напором. Одновременно с этим он постоянно пытался сбить Рэеву настройку, в которой тот зафиксировал корабль и окружающее его пространство, вернуть их в состояние космической невесомости. Он же, будучи управляющим компьютером, контролировал все корабельные системы, может быть, поэтому лазутчики до сих пор не могли проникнуть внутрь. Атаковав искина и заставив его на шаг отступить, Рэй обвел каюту быстрым взглядом. Спрятавшись от ответной атаки противника за перископ, торопливо вынул из сумки особую фуду без надписи. Прикованный к полу Рейн попытался схватить его за ногу свободной рукой. Рэй отскочил от него к приборной панели и, не глядя, припечатал фуду поперек рычажков и кнопок. Тут же на него обрушился град ударов искина, и пришлось использовать обе руки, чтобы просто не дать ему выбить шпагу из пальцев.
И тут же Рэя выщелкнуло из преисподней.
“Клара!” - осклабившись, бешено подумал он. Ведь сколько же раз просил не выходить из срединного мира без предупреждения!..
В следующий миг пришло понимание, что случилось нечто непредвиденное, раз сестра так поступила. Они давно уже не были детьми и не в игрушки в обоих мирах играли.
*
Рэй очутился на слабо озаренной лунным светом поляне. В ноющей от мощных ударов искина руке шпаги уже не было, доспех - принадлежность преисподней - тоже исчез. В крови кипел невытопившийся адреналин схватки, зрение моментально адаптировалось, и Рэй четко увидел сгорбившегося напротив него отца, одетого в одну набедренную повязку, бессильно кашляющего и сипящего Проту у его ног и неподвижного Яра. Больше никого на поляне не было, и Рэй, убедившись в этом, шагнул к отцу и Проте ближе.
У отца что-то не то было с правой рукой, она была черная и какая-то скукожившаяся, будто обгорела, а на груди у Проты лежал издохший черный змееныш Аспид. Он был весь в крови, и ладони Проты, прижатые к широкой ране в груди, тоже были окровавленные. Опустившись худыми коленями в траву, отец одной рукой, неловко, пробовал поддержать голову Проты, чтобы дать тому вздохнуть, но тот лишь мучительно кашлял, сотрясаясь всем своим сильным телом, и выхаркивал пряно пахнущую кровь. Рэй сделал последний шаг, приблизившись к ним вплотную, и увидел, как завозился в траве Яр. Мертвый, оторопело понял Рэй, абсолютно лишенный тени.
Злость на Клару, соскочившую в аид без предупреждения, моментально погасла в нем.
- Яр убил Проту, - хриплым голосом сказал он отцу, даже не поднявшему головы при появлении сына. - Но до сих пор не уничтожен.
- Твоя сестра заступилась за него, - отвечал отец, устроивший, наконец, голову Проты на своих коленях и убирающий теперь прилипшие к его взмокшему лбу волосы. - Отныне она - владычица аида, а ее душа и этого, - он мотнул головой в сторону силящегося подняться из травы, опираясь на руки, Яра, - твоего друга - в Тартаре, только ты сможешь вернуть их оттуда. Только ты, - он наконец-то поднял голову, и лунный серп отразился в его черных, как ночь, глазах, - сможешь освободить их.
- Ты знал, что так будет? - спросил Рэй. Злость на сестру ушла, оставив гремучую золу испуга, и в ней, рубиново посверкивая, обжигая сердце, распускался огненный цветок гнева.
- Знал, - не отводя взгляда, отвечал отец.
Яр сбоку от него бессильно рухнул в землю лицом и тяжело перевернулся на спину, борясь с собственной не-смертной природой. Маленькая лира на боку его наполнялась ярким бело-золотым светом.
Дядька Прота слабо, сипло, безнадежно закашлялся вновь, выплевывая в воздух брызги крови из легких.
- Знал и не предотвратил! - горько сказал Рэй отцу, глядящему на него темно и неотрывно, будто с вызовом. - Клариного парня убил, позволил ему убить Проту, меня ввязал во все это! Да что же это за хрень?! - в бессильной злобе он сжал кулаки, хотя в груди так жгло и пылало, что впору было - подобно умирающему дядьке - хвататься за нее. - Ведь я же был у тебя за три дня до трагедии! Клара была! Ведь ты просил нас о яблоках - знал же, что их запас тебе понадобиться, - а о сегодняшней ночи - ни полсловом! О себе позаботился, а о дядьке - нет? Ведь это же он из-за тебя погиб, это же ты его прикончил!..
В груди жгло как по-живому и Рэй, не владея собой, прижал ладонь к сердцу, с презрением глядя на сидящего на траве отца. Обида, злость, досада на него, скорбь по Проте, неверие, неприятие того, что произошло, - все сплелось в ядовитый клубок, стиснутый в груди, как колючая пружина. Она была взведена так туго, что мешала дышать, леденила душу подступающими слезами, слезным комом, от которого голос делался непослушным и хриплым. Избавиться от этой боли в груди, от кровоточащей, словно солью присыпанной раны, от этих безнадежных чувств, от сыновней любви к отцу, который все это устроил, который виноват - только он - во всем, что с Рэем только что случилось, который единственный в ответе за то, что это все только что так чудовищно произошло! Обхватывая рукоять несуществующей, но так необходимой ему в этот миг шпаги, он мощно рванул руку от сердца прочь, и пронзительно закричал от резкой боли, пронзившей все его существо. Он вытягивал прочь из сердца эту черную гадюку - это боль, и злость, и гнев, и скорбь - вытягивал, словно меч из смертельной раны, которая тут же расходилась, кровила, обнажала сокровенное нутро, то, что и болело, и кровоточило от боли так неистово и нестерпимо - обнажала его израненное сердце. Он вынимал из груди новый меч-кладенец, нового ядовитого аспида, хищного, дикого и беспощадного, способного убить ангела; не знающего милосердия и сострадания, истинную свою суть. Вынимал, чтобы обрушить его на шею коленопреклоненного отца, держащего на коленях голову истекающего кровью Проты.
Рэй извлек меч из груди, замер, устало дыша, отдыхая от мучительного крика. Яр уже достаточно пришел в себя, чтобы, обернувшись, со своего места лежа с испугом и изумлением наблюдать за ссорой отца и сына.
- Ты уже взрослый, и можешь убить меня, - сказал отец Рэю очень мягко и очень спокойно. Прота снова дернулся, борясь за воздух, и отец Рэя успокаивающе, бережно положил ладонь ему на лоб. - Но тогда весь мир погибнет, а душа Светы и этого паренька останутся навечно заточены во мраке бездны.
Аспид в опущенной к земле руке Рэя дрогнул. С этими проклятыми, нечестными словами нельзя было поспорить.
- Ненавижу тебя, - сквозь зубы сказал он отцу. Тот опустил голову вновь, весь поглощенный заботой об умирающему дядьке. - Всегда ненавидел!
Отец слабо пожал плечами и наклонился к своему любимому ученику - умиротворенный старцем, тот почти перестал кашлять и сипеть, и теперь силился что-то сказать.
- Мальчик, - выслушав Проту, обратился к усаживающемуся в траве Яру старец. - Подойди.
Тот помотал головой, с опаской и недоверием взглядывая на Рэя и его отца.
- Не медли! - настойчиво позвал его старец.
Тот повиновался, скованно подполз по траве к Проте. Рэй тоже опустился рядом с дядькой, отложив аспида в сторону, с состраданием и болью вглядываясь в заострившееся черты Проты. Дядька с трудом поднял ближнюю к Яру руку, тот, миг помедлив, взял ее в свои.
- Я слышал, - тихим, увядающим голосом сказал Клариному суженому Прота, - твою музыку, - Яр вздрогнул, крепче сжал пальцы на окровавленной ладони Рэева дядьки. Притороченная на бедре его лира зазвенела. - Мне… - он перевел дух, свища проколотыми легкими. Бледные губы дядьки окрасились новой кровью. Старец бережно стер ее с губ большим пальцем, - нравится, - докончил дядька едва слышно.
Яр подался к нему, издав сквозь зубы странный нутряной звук, похожий на рыдание. Рэй со своей стороны схватил свободную дядькину руку, поднес к губам. Прижал. Слезы кололи глаза, но плакать, пока Прота еще жив, было страшно. Как будто его плач мог поставить в этой печальной сцене окончательную точку.
- Возьми, - проговорил дядька еще, легонько пробуя сжать пальцы в ладони Рэя. Но обращался он к Яру, своему убийце. Опять ему пришлось переждать несколько секунд, давая неработающим легким возможность закачать хоть немного воздуха, - мою ауру, и… - он говорил уже почти неслышно, побелевшие губы шевелились в темной струе венозной крови, хлынувшей из его горла, - будете вы с лучиком - мир.
Слова умерли, смешавшись с кровью, текущей по шее и груди дядьки Проты. Рэй заплакал, скривив рот и хлюпая носом, - откровенно, как ребенок. Прота слабо повернул руку в мокрых от крови руках Рэя, раскрыл ладонь, и Рэй ткнулся в нее, как щенок в пузо матери, захлебываясь слезами, рыдая в голос, чувствуя в носу и на губах терпкий, щемящий запах и вкус драгоценной ангельской крови.
Рэй плакал и плакал, слезы все не кончались, горе душило его. Но вот рука дядьки в его ладонях обмякла и сидящий рядом отец негромко сказал:
- Он умер, Лука. Твой дядя умер.
Рэй выпрямился, всхлипывая. С одной стороны от тела Проты сидел он, с другой - сгорбившийся Яр, синхронно с Рэем держа мертвого ангела за руку. Небесный старец аккуратно снял с колен голову своего первого и единственного ученика, подвинувшись, положил ее в траву. Ладонью накрыл Проте глаза, закрывая их.
- Свяжись с Оки, - велел он Рэю, и превратился в сверчка.
Яр тут же - на рефлексе - потянулся, чтобы схватить его, но сверчок отпрыгнул в высокую, еще не притоптанную ими траву, и был таков.
Мертвый Прота, не-умерший Яр и Рэй остались на поляне одни.
*
Рэй опустил все еще мягкую руку дядьки на траву, окровавленной ладонью вытер мокрое от слез лицо. Невольно всхлипнув, запустил руку в сумку, вынул свиток. Дрожащими руками развернул его, с новой строки вывел вымоченным в дядькиной крови пальцем фразу:
“Дядя Оки, Прота умер”.
“Знаю, - моментально проступил на золотистом пергаменте ответ. - Мчусь”.
Рэй выпустил из руки свиток и тот упал в траву, послушно свернувшись в трубочку. Рэй посмотрел на ссутулившегося у тела Проты Яра.
- Кровь ангелов, - непослушным хриплым голосом произнес он и снова всхлипнул, - опасна для несытых.
- Знаю, - безразлично отозвался Яр.
Рэй пожал плечами. Все вокруг него все знают, как же ему повезло! Можно расслабиться и наслаждаться безделием.
К наслаждениям душа не лежала.
Он наклонился над мертвым дядькой, брезгливо снял с его груди издохшего аспида и, раскрутив за хвост, зашвырнул в лес. Подвинулся поближе, к изголовью, заботливо поправил дядьке волосы и рясу. Тот был еще теплый, мягкий, еще не вся его добрая зеленая аура померкла. Хотя большая часть уже свернулась в лире Яра, удивительным образом не смешиваясь с его натуральными цветами.
- Иронично, да? - обратился Рэй к поникшему Клариному избраннику. - Всю жизнь служить стихии музыки и уничтожить ее покровителя своими же руками.
- Я хотел совсем не этого, - заторможенно проговорил Яр и, опустив руку Проты тому на грудь, посмотрел на свои раскрытые ладони. - Думал, если уж и встречу создателя всего сущего, то либо я его, либо он меня - убьет вчистую, избавит от жалкого посмертного существования.
- А, так ты за этим поперся в Медвежий лес? - холодно спросил его Рэй, пальцами рассчесывая вдоль дядькиного заострившегося лица его спутавшиеся длинные волосы. Как это странно было делать тому, кто сам столько раз точно так же ухаживал за самим Рэем, когда тот был маленьким! Как… чудовищно неправильно. - Попросил бы по-человечески, чего сразу насмерть бить-то? И кого - Проту! Дурак ты, Яр! Мудила.
Вспыхнув от оскорбления, Яр поднял голову и, странно посмеиваясь и поминутно поглядывая на свои дрожащие ладони, рассказал Рэю, как было дело. Тот покривился.
- Без музыки, - добавил Яр и, помолчав, присовокупил сквозь зубы, - и без твоей сестры мне жизни нет. Я мертв, - он снова странно усмехнулся, - но продолжаю существовать. Это что, шутка?
- Обхохочешься, - сказал Рэй и, склонившись над мертвым дядькой, крепко стиснул кулак, чтобы вновь не разрыдаться. Чего плакать - вон, какое у дядьки спокойное, мирное лицо. Он свое отмучился. А в аиде - Рэй стиснул кулак крепче, короткие ногти впились в кожу - в аиде его ждет геката. Уже сколько веков ждет. Неужели и она - знала?..
Переждав приступ тоски и скорби по Проте, он поцеловал дядьку в белый лоб и выпрямился. Встал, подошел к аспиду, подобрал его с земли. Взмахнул, проверяя центровку. Идеальная.
- Пойдем, - обратился он к сидящему подле мертвого ангела Яру. - Все равно с тобой в нагрузку мне дядьку не похоронить - духи-хранители тебя в храм не пустят. Этим займется Оки. А нам путь один - назад.
- В смысле? - поднял на него мрачное лицо Яр.
- За музыку твою не поручусь, но вызволить из плена душу Клары ты просто обязан. Если есть такой способ, - он снова, неосознанно, сжал свободную руку в кулак, - мы найдем его и освободим сестру. И весь твой род, Яр, от вашего древнего проклятия.
- Если способа нет? - хмуро спросил его лишенный тени Кларин избранник.
- Тогда я сам развоплощу тебя этим клинком, - со свистом распоров воздух новым аспидом, жестко отвечал ему Рэй.
Какой угодно реакции он ожидал на свои слова, но только не этой - выслушав его, Яр вскинул голову и яростно, страстно ухмыльнулся.
- По рукам! - сказал он.
И легко вскочил на ноги.
*
Рэй присыпал горстью земли тело любимого дядьки. Выдвигаться пришлось затемно - чем скорее они покинут лес, тем лучше. Дошли до ближайшего в чаще ручья, смыли в нем кровь Проты с рук. Спешным шагом возвращались практически по своим же следам: выросший в преисподней Рэй неплохо видел в темноте, а Яр, благодаря тому, что лишился тени, тоже обрел полуночное зрение.
Убитых накануне иркуйемов им не попалось.
“Стоило их вообще убивать?” - мрачно думал Рэй, барабаня пальцами по рукояти привычно лежащего на плече аспида. Беспокоили его эти убийства. Совершая их - вынужденно и бездумно, - навсегда застревать в мире людей он не планировал.
Утро еще только занималось зарей, когда они выбрели из Медвежьего леса в ложбину меж горами. Там начиналась (или заканчивалась, как посмотреть) пешеходная дорога, ведущая к единственному постоялому двору для паломников в этой части острова. Яр сказал, что там за ним до сих пор закреплен номер, в котором лежат его личные вещи.
Отправились туда. С вежливым и почтительным персоналом сумели договориться о том, чтобы Рэю тоже позволили остановиться в номере Яра. Рэй загодя приказал аспиду изменить форму, и тот, превратившись в черно-красную змейку, браслетом обвился вокруг его предплечья. Скрывать его способности от Яра, понятное дело, смысла уже никакого не было.
Яр первым делом устроил лиру на тумбочке и удалился в душевую, а Рэй вынул свиток. Страшно не хотелось ему этим заниматься, но да ничего не поделаешь. В преисподнюю обратно ему простого хода нет, а это значит - придется писать увольнительную. Однако первое сообщение из новых, что появились в свитке за время их возвращения из леса, удивило Рэя.
“Пиратский корабль удрал, штурм провалился, - прочел он написанные четким почерком минаса строчки. - Об Эмме мы знаем. По приказу радаманта переводим тебя во внештатные сотрудники, на договор. Как прочтешь, подтверди”.
Перечитав текст, Рэй выдохнул сквозь зубы. Значит, работу он не потерял. Вот так начальники! Хоть одна хорошая новость за все это время.
Рэй спустился на общую кухню, взял из сушилки узкий нож для разделки мяса. Вернулся с ним в комнату, на кончике большого пальца сделал надрез. Дождался, когда выступит кровь, и приложил кровавый оттиск к свитку. Тот медленно впитался в пергамент, строчки приказа вспыхнули ярко-алым и исчезли. Появилась новая надпись: “Признано”. И под ней: “Ожидай дальнейших указаний от Оки”.
Рэй написал ему.
Тот не ответил. Значит, скорее всего, плывет. Или уже приплыл, и хоронит Проту. Похоронит, появится.
Нерешенных дел оставалось навалом, но прямо сейчас, без указаний, заняться стало совершенно нечем.
В ступоре Рэй сидел, слушая, как шумит в душевой вода. Вот шум затих. Отворилась дверь и в облаке пара в общую комнату вышел Яр в полотенце на чреслах.
- Переодеться забыл взять, - объяснил он уставившемуся на него Рэю и, пройдя к своей кровати (ему, по счастью, достался двухместный номер, где был еще и диван, на котором устроился Рэй), расстегнул рюкзак в поисках сменной одежды.
Рэй бездумно следил за тем, что тот делает, потом встал. Щелкнул по рукаву, и аспид стек по запястью на диван. Свернулся там, заметно увеличившись в размерах.
- Пойду, одежду себе поищу, - сказал Яру Рэй.
Тот, бросив короткий взгляд на поднявшего голову аспида, понимающе хмыкнул.
- Денег дай, - добавил Рэй, вспомнив, что находится в срединном мире.
Яр снова хмыкнул. Взял с тумбочки бумажник, порылся в нем, протянул Рэю серебряную карточку.
- Кредитка, - объяснил он, глядя, как Рэй колеблется, не решаясь взять.
- Учти, если меня из-за этого схватят, аспид тебя убьет, - опасливо приняв карту двумя пальцами, посулил Рэй.
Яр, не удостоив его даже взглядом на эту реплику, махнул рукой.
Все так же держа карточку за кончик двумя пальцами, Рэй вышел в коридор и прикрыл за собой дверь в номер. Вспомнив про кухонный нож, вернулся, застав Яра обнаженным и надевающим боксеры. “Губа, конечно, у сестры не дура”, - подумал он, и, извинившись, прихватил с тумбочки нож и снова вышел в коридор.
Вскоре возвратился, красный от стыда и унижения. Яр уже был одет, стоял перед зеркалом в прихожей и с хмурым видом разглядывал себя.
- Блин, дай нормальных денег! - возмущенно напустился на него Рэй, тряся в воздухе выданной кредиткой.
- Да что такое-то? - удивился Яр.
- Пинкот… - Рэй запнулся на незнакомом слове. - Они перстень с пинкотом требуют.
- Пойдем, - взяв из вялых пальцев невольного сожителя кредитку, Яр за плечи развернул его к выходу из номера.
Вдвоем они спустились на первый этаж в просторный холл, где продавались сувениры и одежда для паломников. Девушки-продавщицы при виде щегольски одетого Яра (свой испачканный спортивный костюм он сменил на летние брюки, светлые ботинки и цветастую пляжную рубашку) зацвели самыми искренними улыбками и уже благосклонно отнеслись к попыткам Рэя приобрести у них чистую одежду. Даже подарили ему и Яру платочки для вытирания пота с гербом их постоялого двора - после того, как Яр размашисто подписал для них обеих автографы.
Немного повеселевший после общения с девушками Яр и еще более ожесточившийся Рэй вернулись в номер. Аспид уже успел заползти на кровать к Рэю, свернулся там в клубок. Бесцеремонно Рэй сбросил на него свою сумку, заляпанную кровью Проты тунику и штаны, и в одних портках, неся на сгибе локтя холщовый пакет с новенькой формой, направился в ванную. Единственное, что в срединнном мире было лучше, чем в аиде, - так это местные душевые и, в целом, купальни.
Почти забыв горести минувшей ночи, он плескался в воде, наслаждаясь ее теплом, мягкостью и изобилием. Океан здесь тоже хорош, подумал он блаженно.
Но и все.
Решительно завинтив кран, он насухо вытерся и, перебравшись через высокий бортик крошечной ванны, оделся в новую одежду на относительно сухом ножном коврике на пятачке свободного пространства. Какое тут все тесное и до тошноты белое! Еще и этот нелепый солнечный день за окном номера!
Облачившись в традиционный костюм паломника (хорошо, что религиозная мода почти не поменялась с давних пор, только состав некоторых тканей осовременился) и неся в охапке грязную одежду, он вышел в микрокоридор и из него - в комнату. Плотно занавесив от солнца шторы, Яр сидел на своей кровати, спиной к нему, и - вежливо беседовал с принявшим человеческий облик аспидом! Спрашивал того, кто же он на самом деле - меч, змей или человек. Рэй аж задохнулся от возмущения на такую наглость.
- Кто тебе разрешил превратиться? - грозно спросил он, направляясь прямиком к своей кровати.
- А кто-то запрещал? - мелкозубо ухмыляясь, парировал гад.
Рэй швырнул в него грязной одеждой, тот, смеясь, скинул ее на пол.
- Подбери, - велел ему Рэй, и плюхнулся на кровать бок о бок с паршивцем.
- Гад он подколодный, - сообщил он Яру вместо аспида, пока тот оказался занят собиранием сброшенной на пол одежды.
- Я видел, ты его из сердца достал, - заметил Яр. - Получается, создал, что ли?
- Поди разбери, - пожал плечами Рэй.
- Я его ильсимдольчхэ, - аспид разогнулся с портками Рэя в руках и с сосредоточенной ухмылкой принялся сворачивать их на колене. - “Одно сердце, одна плоть”. Но создала меня Ехидна, его бабка, - он мотнул головой в сторону Рэя.
- Древняя Богиня, - Яр покивал. - Она вроде как с твоим отцом не в ладах? - спросил он Рэя.
Тот снова пожал плечами.
- Не совсем. Он ее супруг, как и мамин. И той, третьей. И с бабушкой у них не то чтобы разногласия, а просто методы… ну… разные. Плюс, она щепетильная, следит, чтоб он условия трехстороннего передела не нарушал. А он… все время нарушает.
- Трехсторонний передел? - Яр нахмурился, припоминая. - Клара сказала, что ваша бабка первой условия нарушила.
- А, - Рэй досадливо махнул рукой. Аспид рядом с ним, высунув от усердия кончик острого раздвоенного языка, уже аккуратно сворачивал смятую и испачканную тунику. - Вот сестра в архиве, вроде, работает, а в иных вопросах объективности у нее - ноль!.. - взглянув на непонимающего Яра, он, помявшись, добавил:
- Не знаю, насколько ты в курсе мировой истории, но вы, несытые, лучше других должны бы помнить времена, когда священный архипелаг - да, нынешний, вот этот самый, - был сокрыт от нечестивого вторжения вашего племени божественной Преградой, - Яр, будто бы что-то для себя переводя, нахмурился и, помедлив, кивнул. - А потом грянул Катаклизм и Преграда оказалась снята. Точнее, нет, - перебил себя Рэй, заслышав предостерегающее шипение аспида, - вначале Преграда, потом Катаклизм, да. - Аспид издал одорбительный возглас. - Ну и вот. После него началась материальная эра, континенты раздвинулись, народы стали переселяться…
- Эпоха Тотального истребления, - вклинился Яр.
Рэй и Аспид, вдвоем, уставились на него в недоумении.
- В моем роду мы называем это время “Эпохой Тотального истребления”, - пояснил Яр. - Примерно семь веков назад, когда на весь наш народ ваши зловещие покровители открыли самую натуральную охоту.
- У нас в перисподней мы говорим материальная, или электрическая эра, - пожал плечами Рэй. - Но да, охоту на несытых дядьки и их жены устроили нешуточную. Но я-то толкую о периоде до Катаклизма и начала материальной эры. Как раз момент перед тем, как Преграда пала. Отцу и всем дядькам удалось вызволить Древнюю Богиню из одиночного заточения, куда она попала в результате неразберихи из-за проклятия твоего племени, Яр. Я подробностей не знаю, не слишком интересовался, - Аспид фыркнул и Рэй пихнул его локтем в бок, - только слышал от бабушки, что между ее воплощением и заключением союза с нашим отцом у нее выдалось несколько дней “свободного плаванья”. И в эти дни, никакими договорами не связанная, она заложила ростки своего будущего всемогущества - создала семена крошечных аспидов и прочих ползучих тварей, наказала им жить и вызревать в сердцах и умах людей и других мыслящих существ, рождаться на свет из крови и боли сердца, и служить - ей, и самому верному ее прислужнику, ее правой руке, Великому змееглазому.
Аспид благоговейно зашипел, а Яр при звуке этого имени тревожно вскинул голову.
- Мой народ тоже ему служит, - севшим голосом произнес он и прокашлялся. - Хоть твой отец и победил его.
- Вместе с мамой же, - веско возразил ему Рэй. - Вдвоем они загнали Великого гада в темницу тартара. Но время идет, вот уже атомная эра наступила, и он стал слишком огромен, опоясал собой весь срединный мир!
- Стало быть, в конечном итоге, твои родители потерпели поражение, - жестко заметил Яр.
Настал черед Рэю вскидывать голову.
- Обстоятельства сложились для них очень уж неудачно, - с жаром возразил он. - Мама погибла во внешнем мире, но ей пришлось остаться с отцом и сопровождать его до самой первородной колыбели, у истоков которой растет Древо всего сущего. Потом Прота, конкурируя с отцом за благосклонность девы Жизни, слишком рано воплотил в ней Богиню, а все дядьки ополчились на отца, запуганные древней байкой. И вместо акта со-творения и пре-образования разгневанная Богиня просто-напросто принесла отца себе в жертву, заколола его собственной рукой, поклявшись заодно разрушить до основания весь срединный мир.
Перед смертью отец умудрился развоплотить ее. Деве Жизни пришлось добровольно заточить себя на границе стихий, чтобы сдержать неистовую Ехидну от повторного проявления в материальном мире. А мама, Небесная птица, оказалась пленницей аида, совсем как Клара сейчас. И так все три ключевые ипостаси Богини очутились не на своих местах, а с ними и Огненный светоч, воплощение отцовского начала, по условиям Трехстороннего передела был заперт в смертном теле в мире людей. Условия его пребывания здесь - гарантия невмешательства бабушки Ехидны в судьбу этого бренного мира, и, стоит отцу потерять бдительность и умереть - от старости, случайности или от руки фанатика, - Рэй бросил на Яра длинный взгляд, от которого тот снова стал смотреть на свои ладони, - как весь этот мир - а я боюсь, что и преисподняя, и весь небесный ирий тоже - будут разрушены мстительной Богиней и ее исчадьями. Твой род, Яр, несытых, несмертных - ведь он тоже принадлежит к числу этих исчадий, так что и тебе, и твоему роду на руку то, что ты вчера ночью учинил в Медвежьем лесу. А мы с Кларой, дядьями и мамой - да и с отцом тоже, куда ж его девать-то? - вовсе не заинтересованы в уничтожении этого мира, наша задача - дать ему просуществовать как можно дольше.
- И, зная все это, ты оставил своего отца в лесу одного, покалеченного и без защиты? - удивился Яр.
Рэй, вскинув голову еще выше, высокомерно взглянул на него, но ничего не ответил.
Смерив его изучающим взглядом, Яр повернулся к Аспиду.
- А ты, подколодный, кому служишь?
Рэй, удивившись, покосился на соседа по кровати. Ему самому такой вопрос никогда бы и в голову не пришел.
Лучась улыбкой от уха до уха, Рэев ильсимдольчхэ охотно отвечал Яру:
- Верой и правдой я служу сердцу и плоти своей, выполняю малейшие его желания. Но лишь до тех пор, - он растянул свои клоунские губы шире и улыбка превратилась в гримасу, - пока он сам поступает сообразно желаниям моей матери и госпожи.
В солнечной и теплой комнате повисло долгое молчание.
Резко развернувшись на кровати и плюхнувшись, скрестив за головой руки, на подушки, Яр нарушил его, сказав:
- Вот же компашка у нас подобралась, а? Команда мечты, да и только.
Рэй снова пихнул Аспида в бок, чтоб не болтал лишнего и вообще подвинулся, и запустил руку в сумку за свитком.
“Язык без костей, а башка без мозгов, - как всегда беззлобно подумал он про аспида. - С каких-таких адских щей стану я потакать разрушительным желаниям бабушки?!”
Не найдя ни одного аргумента в пользу “щей”, он, успокоенный, развернул свиток и с облегчением увидел в нем новое сообщение от Оки.
- Дядька будет здесь к вечеру, - озвучил он вслух новую информацию. - Разъяснит нам план действий.
Яр равнодушно пожал плечами, а аспид и вовсе известие проигнорировал. Но на ус наверняка намотал. И, как только почует его приближение, тут же превратиться обратно в змеюку и спрячется поукромнее. Дядьки Оки он не любил и нелюбовь эта была взаимна. Из всех дядьев Рэя тот был единственный, кто на дух Рэева питомца не переносил.
Ну, да плевать на аспида. Рэй ждал дядьку, надеясь, что тот наконец-то объяснит ему, как принести покаяние за зарезанных им людей из Медвежьего леса. Души их, неправедно убитых, в скором времени предстанут на загробном суде и потребуют мести. Рэй тайно надеялся, что Оки уже успел переговорить с дядькой Иркуйемом на этот счет и принесет добрые вести племяннику. Ведь, если нет, придется самолично идти на поклон к суровому ангелу, униженно молить его о снисхождении. И неизвестно еще - в свете прогремевших недавно событий - чем это мероприятие для него закончится.
Потому что отныне Рэй по закону принадлежал к срединному миру. Неприкосновенность инквизитора из преисподней более не распространялась на него и даже слово отца - пожелай тот вступиться за сына - уже не было решающим.
Появления дядьки Оки Рэй ожидал с нетерпением и тревогой.
Глава 7. Трое перед лицом судьбы
Обнаженный, Оки вышел из океана на песчанный пляж бухты Кацу и, поежившись от свежего ветра, широкими скачками помчался в направлении Медвежьего леса и горы Начи. В последнее время нечасто выпадал ему случай сплавать на такие расстояния, и хоть окунуться в родную океаническую стихию он, несомненно, любил, все же повод к этому выдался невеселый. Пока что от унылых мыслей спасало движение, необходимость ориентироваться в пространстве на большой скорости, и горю по погибшему другу Оки не давал хода до тех пор, пока не добрался до места. К тому времени уже наступило утро, люди из племени иркуйемов собрались на кромке поляны, где лежало тело Проты. Близко подойти им мешал очерченный круг, пропитанный горючим змеиным ядом. Предводитель медведолюдей, черный и косматый как гневный бог, Иркуйем при появлении Оки взревел, лапой указывая ему куда-то в заросли. Издали поклонившись погибшему, ангел проследовал за рассерженным собратом в кусты. Увидал там дохлого змея. Вздыхая и морщась, сожалея, что даже куска дерюги нет, чтоб завернуть в нее неприятный труп, Оки руками вырыл глубокую яму в убористой парной земле и затворил в ней змеюку. Отдал положенные почести и ей, но в душе все равно не мог избавиться от мыслей “поделом тебе” и гадливого отвращения к мерзкому созданию.
Удовлетворив требование собрата, Оки сбегал до ближайшего ручья, тщательно отмылся в ледяной и приятной по жаре воде от скверны. Вернулся к Проте и иркуйемам, скрупулезно засыпал землей ядовитую линию, начерченную вокруг тела ангела. Позже надо будет возвратиться сюда, провести обряд очищения как положено, но пока есть дела поважнее. Осторожно взяв на руки так, чтоб голова убитого легла ему на плечо, Оки выпрямился с мертвым Протой на весу. Какой он легкий, как хворостинка! Второй раз поразила Оки невесомость мертвого тела ангела. Тот, первый, и при жизни казался легче и тоньше перышка, а этот ведь был статным, атлетически сложенным парнем!.. В молчаливом сопровождении медведолюдей торжественно он направился в сторону храма на горе. Предводитель Иркуйем шел рядом, на своем зверином языке хрипло повествуя Оки о событиях прошедшего дня и ночи. Две ладони убитых, сказал он. Еще двое медленно умирают от яда в ранах.
Акуратно шагая, Оки покачал головой. Поглядел на безмятежное лицо Проты, который казался спящим в его руках. На широкую, сквозную рану в его груди, покрытую запекшейся, все еще пряно пахнущей кровью. Сколько же зла причинил этот змей! Сколько еще причинит…
С сочувствием подумал он о племяннике. Тот как раз недавно спрашивал его, скоро ли он появится. Незавидная же ему выпала участь. И все же брата Проту, тезку племяша, было жаль до слез. Каково это - жить, зная, что раз за разом будешь зарезан отравленным клинком?
Не удержавшись, Оки заплакал. Идущий рядом Иркуйем забасил что-то утешительное, брякнул тяжелую лапу на плечо. Повернув голову, Оки сквозь слезы улыбнулся другу. Сколько слез он пролил, скорбя по погибшим товарищам? Сколько еще предстоит пролить? Целое море слез.
В пределы храма вступили к полудню. Оки уложил Проту на его циновку в спальном домике, предоставив людям Иркуйема позаботиться о мертвом. Сам отправился на горячий источник, с удовольствием искупался в обжигающей кипятком минеральной воде. Вернувшись, отыскал в вещах Проты его чистую одежду и облачился в нее. Сунулся было помочь медведолюдям в их тихом занятии, но они прогнали его - особенно огромные и мохнатые в тесном строении спального домика, двигались они на удивление плавно и ловко, осторожно раздев Проту, они обмывали теплой водой из медного таза его белое, как алебастр, тело, расчесывали длинные волосы.
Полюбовавшись на напоминающее танец действо, Оки отправился по своим делам. Навел порядок на алтаре в святилище, зажег свечи и благовония, занавесил зеркала. Вышел во двор и некоторое время толковал с встревоженными пчелами, объясняя им случившееся. Подошел Иркуйем и вступил в беседу, позволив Оки незаметно ретироваться. Он обошел нижнюю ступень храма медленным шагом, внимательно глядя под ноги. Ничего не найдя, взобрался по каменным ступеням на верхнюю площадку, к водопаду. Тот гудел неумолчно, прилежно низвергаясь с высоты в бездну заводи. Прохладные брызги летели каскадом. Поклонившись духу местности, Оки обошел и эту площадку, даже приседал несколько раз на корточки, раздвигая травинки. Тщетно.
Оки поднялся в кумирню. Прошагал ее насквозь, наклонился над забытой на пороге веранды хламидой, всматриваясь в складки материи. Ничего. Оки спрыгнул с веранды на землю и, кряхтя, опустился перед ней на колени и заглянул под помост. Сверчок сидел в траве, коротко стрекотнул при виде Оки. Его правая верхняя лапка выглядела отсохшей. Сглотнув невольный ком в горле, Оки протянул ладонь. Дождался, пока сверчок неторопливо взойдет на нее, и, бережно сжимая того в кулаке, выбрался вместе с ним из-под поднятого на сваях здания на яркий свет солнца. Усадив сверчка на доски вернады, Оки легонько прикоснулся пальцем к усику на его голове. Через миг напротив Оки, скрестив ноги, сидел Небесный старец.
Поспешно Оки снял с себя верхнюю куртку и набросил ее на худые плечи старца. Сколько времени прошло, а груз прожитых лет не смог согнуть этих плеч. Лишь под тяжестью утрат они поникли. С сочувствием ангел поглядел на искалеченную правую руку старца. Как бы хотелось ему залечить ее или хотя бы взять на себя часть его боли! Но это увечье было не из тех, какие дозволено излечить. Это была плата, и внести ее мог только старец лично.
Как долго он один будет платить за всех?!..
- Не надо, Оки, - слабо улыбнулся старец, заставив ангела вскинуть на него взгляд. - В этом деле подневольных нет.
Не удержавшись, Оки схватил его за здоровую руку.
- Не прогоняй на сей раз, ладно? Я здесь с тобой останусь вместо Проты.
- Ты же знаешь, что будешь нужен не здесь, - снова печально улыбнулся ему старец. Сжал ладонь Оки в ответ.
Тот вздохнул.
- Яйсама! - с досадой воскликнул он. - Но коль уж ты так говоришь, значит, так и есть.
- Все верно, - наконец-то, старец улыбался по-настоящему, а не затем лишь только, чтобы подбодрить Оки. От этой улыбки он даже как будто чуть помолодел. - Спасибо, что так скоро появился. Теперь мы сможем проводить Луку-старшего достойно. Ему не на что будет жаловаться Эмме.
- Мне очень жаль! - искренно сказал Оки, накрывая руку старца второй рукой. - Трудно спорить с судьбой, но я все равно скажу! Я сам отец, и я очень тебе сочувствую, Соль!
- Спасибо, - старец с благодарностью кивнул. - Эмма умная девочка, со временем она смирится со своей участью. Уже близка к тому, чтобы смириться.
- Какой это по счету раз? - внимательно глядя в темные глаза старца, спросил Оки.
Тот удивленно моргнул.
- Восьмой, - ответил, помолчав. - Постоянно забываю, что ты не следишь. Неужели до сих пор не хочешь, как все, воспользоваться преимуществом знания?
Истово мотая головой, Оки проговорил замогильным голосом:
- Нет уж, благодарю покорно! Я больше, ну, ты знаешь, по человечьим делам - чаю там с Чиранкой на веранде попить под зеленым абажуром, или на лодочке под луной прокатиться. А прибегнешь раз к могуществу и фьюить! - пропали маленькие житейские радости.
- Н-да, хреновый из тебя базилевс, как ты ни пыжься, - беззлобно поддел его старец. - Великовата императорская тиара!
Надув щеки в притворном возмущении, Оки отмахнулся:
- Ты просто завидуешь! Между прочим, твоя жена мое императорство оценивала очень высоко!
Старец снова улыбнулся, но на сей раз в улыбке появилась горечь:
- Она тебя расстраивать не хотела, старый ты мешок с тюленьим жиром! Лучше скажи, где еще сохранились незаваленные проходы в аид? Куда ты мальчишек направишь?
Оки моментально стал серьезным:
- Предпоследняя попытка у них осталась?
Старец, напряженно глядя, кивнул.
- Дочку ты спас, и то хорошо.
- Я сына спасти хочу, - отрывисто произнес старец. - Ни одним из детей не пожертвую, ни за что, больше - никогда!
Пронзенный глубиной родительского чувства, Оки на мгновение замер. “А я бы что без Чиранки делал?” - совсем уж непрошенная, не к месту окатила ледяная мысль.
- Твой сын справится. Спасется. И мир спасет, - убежденно сказал он.
- К несчастью, мой сын похож на меня, - сжав пальцы в кулак в ладонях ангела, отвечал старец. – Было бы лучше, если б натурой, а не только внешностью, он удался в мать. Женщины в нашем роду умнее мужчин.
- Женщины всегда умнее, - усмехнулся Оки. – Но ты ведь знаешь, чем все кончится. Беспокоиться не о чем.
- Я не знаю, - старец вздохнул и снова стал выглядеть как смертный, на все свои немалые годы. – Могу только верить и надеяться, что сын не повторит мою судьбу. Я бы… не хотел этого для него. Ни для него, ни для мира. Они оба заслужили лучший жребий.
- Я в твоего сына верю, - твердо сказал Оки. – Он освободит вас, умиротворит Богиню и сохранит этому миру жизнь.
- Спасибо, Оки, - с улыбкой наклонил голову старец. – Ты всегда говоришь то, что собеседник более всего хочет услышать.
*
По доскам кумирни заскребли когти, прозвучали тяжелые шаги. Неширокий внутренний проем заполнила громоздкая медвежья фигура и Иркуйем прорычал им, что приготовления усопшего к Вечному Возвращению закончены. Оки помог старцу подняться на ноги и, поддерживая его за руку, спустился с ним вместе к головному храму. Тело Проты лежало на открытом помосте перед алтарем, украшенном свежими цветами, мандаринами и сотами с медом. Свободные от работы пчелы роились над своими ульями, помогавшие с похоронами медведолюди выстроились в шеренгу перед храмом. Оки, старец и Иркуйем вышли вперед, прижимая к груди ладони, трижды поклонились умершему. Иркуйем первым подошел к помосту вплотную, неуклюже сложив перед грудью свои огромные мощные лапищи, постоял некоторое время, прощаясь с собратом и другом. Потом Оки, не выпуская ладони старца, подвел того к ложу Проты. Старец мотнул головой - иди первым, и Оки, разомкнув свое с ним рукопожатие, вышагнул вперед. Свел у груди ладони и, наклонив голову, некоторое время молился за упокой брата ангела. Затем протянул руку и положил ее Проте на плечо.
- Счастливого тебе пути, дружище, - сквозь ком в горле проговорил он. Впору было радоваться за друга, а не горевать, но всякий раз расставаться с каждым из них было так горько! - Передавай привет Коре, Геку и старине Муругану. Я по ним страшно скучаю, приятель. И… теперь буду по тебе.
Шмыгая носом, он, поклонившись другу, отошел. Встал рядом с Иркуйемом и старцем, который дал отмашку медведолюдям подходить и прощаться. Втроем они смотрели, как мохнатый медвежий народ отдает последнюю дань уважения своему давнему соседу-ангелу. Одна медведица привела с собой медвежонка и тот тоже потешно и неумело, косолапя, подошел и отвесил Проте низкий поклон.
Вслед за медвежьими людьми прилетело несколько пчел, пятеро присели ангелу на лицо, проползли по закрытым глазам, убеждаясь, что их любимый хозяин навеки покинул их. Простившись, улетели. Настал черед старца.
Кутаясь одной рукой в одолженную ему куртку Проты с плеча Оки, тот медленно подошел к помосту, сразу же положил здоровую ладонь мертвому на лоб. Закрыл глаза. Глядя, как он безмолвно прощается со своим первым и ближайшим учеником и другом, Оки вспомнил его последние слова. “Ты всегда говоришь то, что собеседник более всего хочет услышать”. Более всего хочет. Да, это и вправду так, Оки - враль и льстец, всегда таким был и ничего за семь веков с момента знакомства с Небесным не изменилось. Никогда для него эта так называемая “объективная истина” не играла большой роли. На кой черт она нужна, если ради ее торжества нарушится гармония межличностных связей и взаимоотношений?
Но сейчас-то речь шла совсем о другом. Небесный говорил ему о своих опасениях. О том, что он не знает, как ему спасти сына, не вмешиваясь напрямую. Слишком уж высоки ставки в этой его с Богиней затянувшейся партии. Слишком уж многое на кону.
“Восьмая попытка”, - Оки поежился, глядя, как невысокий, худой и изможденный старец, низко наклонившись, стоит над телом спутника и друга. Сколько вместе дорог они прошли, сколько пар башмаков сносили! Разделили одну горнюю душу на двоих, а сейчас она прощалась со второй половиной своей - с земной душой, душой-тенью, собственностью подземельного царства. В восьмой раз прощалась, и каждый проворот - навеки, зная, что предстоит потерять еще раз навсегда, заново пережить неизлечимую боль расставания. Восьмая попытка, и все меньше на планете врат, через которые Лука-младший со своим немертвым приятелем смогут пробраться из Эреба обратно на волю. Ведь каждая неудачная поптыка прорыва запечатывает единожды пройденные врата наглухо. И ни ангелам, ни даже самой Владычице Преисподней не под силу отворить их вновь. Ведь их естественное, упорядоченное состояние - быть закрытыми.
А силы Хаоса мальчишкам в этом противостоянии не союзники.
“И Лука-младший уже семижды провалился, бросая им вызов”.
Старец покачнулся, и Оки с Иркуйемом бросились ему на помощь.
- Ничего, - слабым голосом, бледно улыбаясь, подбодрил их старец. - Спасибо вам за помощь, друзья.
Выглядел он осунувшимся, смертельно усталым. Поклонился Проте и без сил привалился к мохнатому животу Иркуйема. Тот заботливо, как родного медвежонка, обнял старца могучей лапой. Поглядев с тревогой на друга и учителя, Оки убедился, что тот под надежной защитой, и отдал иркуйемам знак уносить тело с помоста. Двое медвежьих людей принесли носилки, на них Оки и медвежья женщина осторожно переложили дорогого мертвого.
Мужчины снесли носилки с помоста, поглядели на предводителя и старца. Последний взмахнул рукой, отправляя их в путь, а Иркуйем бережно подхватил лапами его самого, поднимая к груди, как ребенка. Старец обнял его здоровой рукой за мощную шею, с высоты медвежьего роста глядя вдаль, как капитан с капитанского мостика. Развернувшись к ним спиной, Оки поспешил за медведолюдьми, плавной процессией идущих вслед за несущими носилки со скорбным грузом мужчинами. В полном молчании, торжественно, прошествовали они по боковой тропинке, ведущей к каменной лестнице, уводящей к водопаду вверх по склону горы.
Взошли на первую широкую ступень лестницы и, приблизившись к вздымающемуся с краю старому тропическому кипарису - криптомерии, положили рядом с ним носилки. Оки торопливо приблизился и аккуратно поднял Проту с носилок, чтобы заботливо усадить под деревом, прислонив спиной к стволу. Медведолюди встали широким кружком на склоне, давая пройти Иркуйему со старцем в лапах. Могучий ангел в зверином облике почтительно поставил старца на землю рядом с безвольно откинувшемся на ствол дерева телом Проты. Старец шагнул к дереву, приложил руку к широкому ровному стволу.
Исполинское дерево вздрогнуло, зашелестело ветвями. Медведолюди дружно, благоговейно ахнули, в исполнении их луженых глоток это прозвучало внушительно. Не тревожа мертвого, ствол дерева раздался вширь, а само оно словно присело на корточки, став короче и коренастее. Мягкие иголки изменили форму, превратившись в длинные листья, цвет коры и ее фактура тоже стали другими. Из миллиардов стволов обыкновенных деревьев срединного мира это одно, озаренное прикосновением Небесного отца дерево превратилось в Ось миров, в древо Мироздания, нежащего крону в тепле и ласке райских широт, а корнями уходящего в самые глубокие области преисподней, где полновластно царствует Стылая Вечная ночь, Королева зимней стужи. Всегда пребывавшее на Священном архипелаге, питающееся соками из беспредельного океана Хаоса, вот уже семь веков Древо было сокрыто от праздных глаз, спрятано как игла - в стогу сена. Но оно по-прежнему находилось здесь, в вещественном мире, на Благословенном архипелаге, равно как и колыбель моря Хаоса - источник созидательных сил Великой Богини. И буде что-то фатальное случится с самой землей, на которой расположены эти две фундаментальные для существования мира сущности, и весь мир, весь упорядоченный вдоль мировой оси космос будет безвозвратно разрушен, и повсюду во вселенной - от края до края - разольется полноводно великий, могучий и ужасный океан Хаоса. И ничего не станет, навеки - до тех пор, пока Великая Алсатия не повстречает на безвидных триллионах парсеков пустоты своего Вечного возлюбленного Ярна, и они вновь сольются в неистовом и алхимическом акте творения. Но даже если это священное действо и повторится вновь, то лишь случайно и спустя бессчислинные мириады световых лет после разрушения предыдущих миров. А это значит, что для обитателей этих миров вместе с уничтожением их Древа и их Колыбели наступит конец света.
И если Небесный старец хочет предотвратить гибель мира, во спасение которого он когда-то добровольно дал себя заклать, то в этот раз он должен пожертвовать собственным сыном. И он же с неугасимой, не подверженной коррозии временем решимостью сказал Оки, что больше никогда ни одним из своих детей жертвовать не станет.
“Пожалуй, в этот раз мы ввязались в еще более безнадежную авантюру, чем в прошлый”, - подумал Оки, внимательно глядя, как прислоненное к стволу Мирового древа тело Проты постепенно деревенеет, покрывается корой и врастает в ствол, становясь единым с плотью, когда-то произведшей его на свет. Раскинутые ноги Проты превратились в короткие корни, опущенные плечи и склоненная голова - в выступ на стволе, волосы - в пучок ветвей.
“Будущее свое наблюдаю”, - ошпарила холодом живот невеселая мысль. Вот уже в четвертый раз наблюдал он это неумолимое будущее. В четвертый, но только в этот единственный яркая ангельская аура Проты не вспыхнула сквозь толстую кору на прощание.
- Что за дела? - в удивлении Оки развернулся, взглядывая на отошедшего от Древа и вновь прислонившегося к Иркуйему старца вопросительно.
Тот следил за метаморфозами Проты и не сразу перевел на ангела темно-багроватый взгляд сощуренных глаз.
- Лука отдал свою ауру этому мальчику, - объяснил он сухо, - наследнику.
- Тот хоть понял, что он наследник? - удивленный ответом еще пуще прежнего, проговорил Оки.
- Должен понять. Всякий раз с той или иной степенью успешности.
- Это хороший дар, - проговорил ангел в задумчивости. - Но тот мальчик не-жив, и как же ему воспользоваться даром?..
- Думай, Оки, думай, - негромко посоветовал ему старец. - Ты единственный, кто может позволить себе эту роскошь.
“И все же мне тоже придется за нее заплатить, - с новым холодом, на сей раз в области предсердия, обреченно подумал Оки. - И, как ты ни крути, а ведь я знаю, в чем состоит плата. И он тоже, знает цену, как никто, но и ему невдомек, окупятся ли в итоге все наши усилия”, - ангел с болью посмотрел на закрывшего глаза старца.
Перевел взгляд на могучего Иркуйема, на круг его верных зверолюдей, молчаливо и чинно провожающих Проту, на Древо, поглотившее тело ангела уже целиком и теперь тихо шелестящее ветвями. Оно постепенно вытягивалось, делалось прямее и тоньше, утрачивало свойства абсолюта, становясь обычным - хоть и очень высоким - заурядным деревом заурядного леса. Время прощальных чудес миновало. Прота вернулся в священное лоно, Великая Богиня приняла блудное дитя обратно в свои любящие материнские объятия. И скоро он будет дома, среди своих, навеки возвратится в родную гавань.
А Оки, Иркуйему и старцу еще предстоят их битвы.
Такова участь всех живущих.
*
Препоручив все оставшиеся дела медвежьим людям, Оки, старец и Иркуйем некоторое время держали совет, сидя на веранде кумирни. Водопад не сильно мешал им, понимая важность момента. Обсуждали текущую ситуацию, перераспределение сил после гибели Проты, участь Луки-младшего. Старец упомянул о записках Проты, которые тот составлял на протяжении долгих лет. “Как раз недавно закончил, - сказал он. - Потом забери, опубликуешь”. Под конец беседы день склонился к исходу часа Обезьяны, когда ее металлическая стихия должна была преобразиться в стихию металла часа Петуха. Оки пора было спешить на встречу с племянником.
Он обнял старца на прощание, тот здоровой рукой крепко прижал Оки к себе. Произнес:
- Сил тебе.
Подошел Иркуйем, стиснул его в своих медвежьих объятиях. Несколькими часами ранее он предлагал Небесному остаться с ним в храме или прислать людей для помощи по хозяйству, но тот отказался. “Если только ради пчел. А мне в облике сверчка сподручнее, - так сказал. - Меньше давит возраст”.
Сконфуженный, Иркуйем согласился на пчел. Он чувствовал себя виноватым перед старцем за тот вердикт, который вынес в отношении его сына. Но иначе он поступить не мог, и оба ангела знали, что старец зла на Иркуйема не держит. Все они, как могли, пытались помочь Луке-младшему, но руки их были связаны условиями Трехстороннего передела, и двое из троих уже поплатились за то, что пытались эти условия нарушить. Оставался один Оки.
Он мчался скачками по лесу, торопясь обогнать клонящееся к закату солнце. Почему-то ему мнилось, что если он успеет встретить Рэя до темноты, то в этот раз все у племянника непременно получится. Как вдруг почувствовал: у Чираны горе.
“Узнала”, - похолодев, подумал он.
У него не было с собой рации, ни передатчика, ни свитка - ни одного материального средства связи, с помощью которого он мог бы немедленно связаться с дочерью. И все же сердце полосовала тревога за нее. Кто-то рассказал ей, что случилось с ее любимой Кларой, и теперь дочка места себе не находит.
“А я здесь”, - безнадежно подумал Оки, приземлившись на крепкую ветку ближайшего дерева. Стоя на ней, держась за мощный древесный ствол, слушая возню потревоженных им ворон над головой, он смотрел, как растекается на рисовой бумаге небосвода багряная клякса заката. Завтрашний день будет ясным, жарким, как всегда. И за эту ясность и безмятежность постоянно нужно платить - всеми им, платежеспособным.
“Чем больше у тебя есть, тем дороже ты платишь, - подумал Оки с горькой, не свойственной ему обычно, тоской. - А дети - это всегда очень много и очень дорого”.
Много. Больше целого мира. Дорого сердцу. Чирана - его единственная, драгоценная доченька. Догадываясь о том, какая доля предстоит Луке-младшему, или, как он сам называл себя, Рэю, Оки иногда, в самой глубине сердца, стыдливо радовался, что ему Богиня послала дочь, а не сына. Все же с девочками меньше хлопот - они мудрее, чем мальчики, осмысленнее их. Но потом старец рассказал ему, какая судьба ожидает Светланку, придумавшую, по договоренности с братом, чтобы все звали ее Кларой. Ей суждено было провалиться в эреб и стать его бессменной хозяйкой. Горше этой участи только смерть. И вот теперь… Чирана.
Нельзя было плакать о себе, нехорошо, некрасиво, и Оки не стал этого делать, но на сердце было тяжко. Мама Чиранки, тюленья шаманка Яна, пробыла с ними совсем недолго, и умерла от врожденной болезни сердца, когда Чиранке исполнилось четыре. С тех пор отец и дочь неразлучно жили в поселке Хужир на острове посреди седого Байгал далай, выстроили там пансионат и принимали приезжих, председательствовали в нерпячьем сообществе. Местные жители, потомки тюленьих людей, давным-давно привыкли к ним, почитали как положено - за духов-покровителей, но перед туристами диковинкой не хвастались, настолько те стали обыденностью. Покровитель Бурхан защищал остров от досужего любопытства, присутствие Оки и тщательное отправление им всех ритуалов берегло его от враждебного внимания. Оки сохранял нейтралитет, насколько это было возможно - такова была его давняя договоренность с Небесным. Но вот противостояние вошло в решающую стадию, и волей-неволей Оки пришлось выбрать сторону. На сей раз, поскольку никто его не принуждал, он выбрал сердцем, а не разумом или чутьем. Выбрал мир, в котором его дочери так нравилось жить.
И тут же поплатился за свой выбор.
“Чужой ребенок, - подумал он, глядя, как красный осьминог солнца медленно, но неумолимо складывает все свои щупальца-лучи в горшок небоската. - Я должен спасти чужого ребенка.
И тогда, может быть, кто-то спасет моего”.
*
Не находя себе места, Рэй слонялся по площадке перед входом на постоялый двор. Яр в номере предавался унынию, Аспид дрых, а сам Рэй уже переделал все дурацкие дела, какие только требовал от него переделать запертый в срединном мире организм. Только заставить себя лечь спать он не мог - слишком уж был возбужден. Просверлил взглядом дыру в часах в гостиной постоялого двора, намозолил глаза девушкам-половым и, наконец, убрался на улицу, чтобы там пялиться в небо и - поминутно - в свиток. Уже стемнело и по периметру странноприимного дома зажглись неяркие вечерние фонари, когда, наконец, понурый Оки появился на ведущей из Медвежьего леса тропе.
Рэй бросился к нему, завертелся вокруг, как щенок при виде любимого хозяина. Видя усталое и грустное лицо дядьки, Рэй не решался бомбардировать его вопросами, как, коротая часы ожидания, планировал, но все равно не мог утерпеть и мельтешил под ногами все время, пока ангел устало тащился до странноприимного дома. Там еще Рэю пришлось ожидать, пока тот позвонит по телефону Чиране ("Да, доченька, да, я знаю. Помогу, маткачи золотая моя, часок времени мне только дай.") и договорится с девушками, чтобы они позволили ему разделить номер с Рэем и Яром. Затем дядька сообщил племяннику, что голоден.
- Ну О-о-оки-и-и! - не выдержал пытки Рэй. - Пойдем в столовую, здесь прямо внутри есть, там и расскажешь, и поешь.
- Пойдем, - сдался тот, невольно улыбнувшись на нетерпение племянника. - Только кликни еще друга своего.
Оки обратился к девушкам, чтоб они отвели его в столовую, а Рэй стремглав побежал в номер, за Яром. Тот вначале не хотел идти, раздражался, но Рэй схватил его за руку и тянул, и Яру пришлось покориться.
- И что я там буду торчать, как идиот! - возмущался бывший музыкант всю дорогу со второго этажа до цокольного, на котором находилась столовая. - Еще прицепится какой-нибудь поклонник!
На их счастье, других посетителей в столовой не оказалось. Оки уже сидел за сервированным на троих столиком, на коленях его красовалась салфетка, в правой руке палочки. Ими он ел какую-то легкую закуску из водорослей и бобов - похоже, и впрямь страшно проголодался. Рэй с Яром уселись на свои места, Яр, буркнув “Здрасьте”, тут же уткнулся в меню. Рэй от нечего делать болтал ногой, ударяя по ножке стола и заставляя тарелки и стаканы звякать. Наконец, Оки сделал ему замечание и Рэй перестал.
Оки принесли его заказ, а Рэй с Яром, не сговариваясь, попросили чая со льдом. Оки напал на свежую сырую рыбу, красиво уложенную на тарелке на целом ворохе тонко и длинно натертой редьки. Жевал так, что за ушами трещало. Яр наконец-то оторвался от меню и теперь глядел на Рэева дядьку во все глаза. Тот, прикончив первую порцию и запивая ее холодной водой из запотевшего стакана, благодушно спросил:
- Узнал?
- Вы Аким, - кивнул Яр. - Отец Клариной подруги, - Рэй вздрогнул, заметив, как на миг помрачнело лицо Оки при этих словах. - Быстро же долетели! Но Рэй называл вас другим именем.
- Домашним, - кивнул ангел. - Рэй - мой племянник. А ты, стало быть, тот самый Мир? Правда, Клара тебя называла Яр.
- Мир - это сценический псевдоним, - смущенно отвечал бывший музыкант. - А Яр - настоящее имя. От матери, - зачем-то добавил он.
Оки благосклонно кивнул. Рэй, как зритель турнира по пинг-понгу, только успевал переводить взгляд с одного на другого. После того, как дядька отведал свежего сашими и слегка перевел дух, выражение отчаяния и упрямства сошло с его лица.
- Вчера ты дурное дело совершил, Мир, по матери Яр, - суховато сказал Оки.
Девушка-рабыня принесла для него новое блюдо и тут же он рассыпался перед ней в любезностях. Затем немедленно налег на рис с красной икрой.
Рэй и Яр смиренно дожидались, пока он закончит.
- Я знаю, - сказал Яр, когда Оки, отдуваясь, отодвинул от себя пустые чашки и вытер рот салфеткой. - Мне очень жаль.
- Хорошо, хоть так, - хмыкнул Оки.
Яр понурил голову.
- Ты тоже, артарка-балда, дел наворотил, - повернулся ангел к племяннику. Рэй замер. - Иркуйем озвучил мне свой приговор по поводу убитых. Имей в виду, если нарушишь, будешь проклят.
- Я понял, - хриплым голосом проговорил Рэй. И сглотнул.
Яр, подняв голову, с удивлением взглянул на него.
- О чем речь? - спросил он Рэя.
- Я людей убил, помнишь? - непослушным голосом сказал Рэй. И снова, дернув кадыком, сглотнул. Протянул руку к чашке с чаем, но увидел, что рука дрожит и торопливо спрятал ее под скатерть.
Яр бросил быстрый взгляд на сурово сведшего брови Оки.
- Помню медведей, - сказал он.
- Каков… - Рэй сглотнул, - каков приговор?
- Отныне - никаких убийств, - жестко проговорил Оки. - Ни намеренных, ни спонтанных. Ни людей, ни зверей, ни птиц. Да и рыб бы я тебе убивать без нужды не советовал.
Рэй, деревянно выпрямившись, кивнул. Скулы его побледнели.
- Твоя змеюка здесь, с тобой? - спросил его Оки, чуть кривя в отвращении губы.
- Да, - хрипло отвечал Рэй. - Он приставлен к Яру, чтоб тот не нарушал закона.
- По поводу твоего приятеля у меня с Иркуйемом никакого уговора не было, - откидываясь на стул, проговорил Оки уже менее суровым тоном. - К тому же он не жив, а тебя… тебя ведь не уволили из твоей канцелярии?
- Перевели на договор, - сумрачно согласился Рэй. Теперь уже Яр переводил внимательный, но недоумевающий взгляд с дядьки на племянника и обратно.
- Ну вот, - Оки покивал. - Так что в его случае едва ли ты какие-либо непреложные условия нарушишь.
Рэй немного расслабился.
- Сколько же мне срок мотать? - несмело спросил он.
- Ты убил десятерых, - вновь строгим взглядом посмотрел на него Оки. - И еще двоих ранил смертельно, - Рэй досадливо цокнул языком, но ничего не сказал. Яр, слушая их, прихлебнул своего чаю. Сморщился с омерзением, не ощутив никакого вкуса. Н-да, “жизнь” изменилась круто, и к ее новому качеству он еще не скоро привыкнет. - Двенадцать земных лет - как минимум, Лука.
- Да не называй ты меня так! - возмутился Рэй, но, заметив, как нахмурились светлые дядькины брови, сник. - И что, - спросил он спустя паузу, - нет никакого средства облегчить этот приговор?
Оки, задрав бровь, иронично уставился на него и даже Яр не сдержался.
- Тебе так важно мочь кого-то убивать? - воскликнул он.
Девушка за кассой встрепенулась, и Оки на него зашикал. Рэй вскинул злые глаза.
- Ты б не лез, несытый! - высокомерно заявил он. Дядька ахнул, а Яр тут же ожесточенно умолк, сжав кулаки. - Из-за тебя, вообще-то, я встрял в этот переплет.
Оки стремительно протянул руку и схватил резко вставшего из-за стола Яра за запястье.
- Прости его! - поспешно попросил он. - Это не он сам, это змей его устами говорит.
- В смысле? - неохотно Яр взглянул на прянувшего к нему через стол Рэева дядьку. Внезапно понял, что тот неуловимо, но явственно похож на убитого им покровителя музыки. Такие же ровные, приятные глазу черты лица, гладкие длинные волосы, повадки молодого хищника, недюжинная сила прикосновений. Да и выглядел он гораздо моложе, чем в первую встречу. "Он тоже Рэев дядя, как и тот”, - сообразил Яр.
- Сядь, - мягко попросил его Оки.
Яр, в котором гнев сменился любопытством, повиновался.
- Слыхал про синдром Кассандры? - спросил его Оки, расцепляя пальцы на его запястье и мягко, как кот, убирая прочь руку с его руки. Помешкав, зачарованный движением, Яр кивнул. - Ну вот, у племяша та же беда. Только наоборот: есть некоторые темы, по поводу которых ты правды до него не донесешь, как ни бейся. - Яр перевел взгляд на Рэя, который на протяжении объяснения скрестил на груди руки и вымораживал дядьку надменным взглядом. Служа наглядной иллюстрацией его словам. - Радует во всем этом лишь то, что в случае с Рэем, как и в случае с Кассандрой, синдром этот не врожденный, а несчастно приобретенный. И я надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.
- Проклятие? - с удивлением спросил Яр.
Оки сделал значительное лицо, но ничего не сказал.
- Не слишком ли много проклятий для одного… - начал было Яр, но вдруг, нахмурившись, замолчал. Вгляделся в неподвижное, с застывшей маской презрения, лицо Рэя. Того словно выключили - настолько активно он в разговоре о самом себе не участвовал. - Нет, я не понимаю, что ты пытаешься сказать.
- Я пытаюсь сказать, - вздохнув, разочарованно произнес Оки, - что в вашей компании проклятых ты - старший, опытный и имеющий больший доступ к объективному анализу участник. По крайней мере, до тех пор, пока сам не попытаешься еще кого-нибудь убить.
Опустив голову, Яр покачал головой. Не очень-то ему нравилась такая постановка вопроса, но и возразить было нечего. Он и вправду наломал дров. И, похоже, заварил тем самым глобальную кашу.
- Хорошо, - решившись, он поднял взгляд на Оки. Тот, задрав бровь, посмотрел на него. - Я постараюсь не усугублять наше и без того шаткое положение. Но как же нам спасти Клару? Как вызволить из тартара ее душу? И как… избыть мое и Рэево проклятие?
- Неужто есть способ? - тут же с энтузиазмом включился в разговор Рэй, Яр даже вздрогнул от неожиданности.
- Есть, и возможно, вы сумеете совместить одно дело с другим, - поставив на стол локти и сплетя перед лицом пальцы, медленно и раздумчиво проговорил Оки. Было видно, что он соображает на ходу. - Но для этого вам нужно отыскать такое транспортное средство, которое сможет доставить вас на край срединного мира и даже - ничего нельзя исключать - за его пределы.
- Это еще зачем? - угрюмо спросил Рэй.
- Иркуйем сказал, что от проклятия тебя избавит Сердце Севера, если ты сумеешь найти его раньше, чем радамант вынесет приговор по твоему делу. А после того, как ты привезешь Сердце Севера для Иркуйема, тебе и твоему другу Яру предстоит отправиться на остров Ветров в океане Хаоса. Только там по-прежнему сохранился нетронутым ход в аид.
- Да из любой точки океана Хаоса мы можем запросто проникнуть в преисподнюю! - воскликнул, вытягиваясь на стуле, Рэй.
Яр скептически хмыкнул и Оки посмотрел на него с одобрением. И осуждающе на племянника.
- Что? - сразу ощетинился тот. - Что я смешного сказал?
- Не смешное, а глупое, - поправил его Оки. Рэй тут же набычился на него.
- Это еще почему?
- Потому что мало найти вход в аид, - вмешался Яр нетерпеливо. Оки, задрав брови, кивнул, а Рэй мгновенно покраснел так, что не только щеки, длинный горбатый и мясистый нос, но даже кончики ушей у него запылали. - Надо еще умудриться выбраться из него невредимыми.
- Хоть кто-то в вашей паре обладает здравым смыслом! - сладчайшим тоном подытожил Оки.
Но Рэй, уже не слушая его, задумался, опустив голову.
Оки и Яр, переглядываясь, как сообщники, помалкивали.
- Есть у меня на примете один корабль, - наконец, провозгласил Рэй, взглядывая на собеседников с триумфальным блеском в глазах. - И он нам идеально подходит!
- Вот и отлично, - мягко сказал на это Оки и Рэй тут же расцвел от мимолетной похвалы. Экое дитя малое, подивился про себя Яр. - Тогда, друзья мои, как только будете готовы, тот час же отправляйтесь в путь! В путешествии, которое вам предстоит, дорога каждая секунда!
Но все же сразу отправиться в путь им не удалось. Время было уже позднее, Рэю требовался сон, Оки и Яру отдых. Расплатившись за ужин, они вернулись в общий номер, поджидавший их Аспид в облике змейки тут же юркнул Рэю в рукав. Оки вернулся к стойке регистрации, чтобы купить смену одежды и позвонить, а потом заявился в номер и прямым ходом отправился в душ. Яр потянулся было к лире, но вовремя отдернул руку, и принялся собирать вещи, здраво рассудив, что ему кровать нужна меньше всех, а сам он спокойно сможет провести ночь на диване. Рэй, пылая энтузиазмом, немедленно уселся на своей кровати, скрестив ноги, и, порывшись в сумке, вынул узкую и длинную полоску бумаги с витиеватой красной печатью внизу. Последовательно достал тушь, кисточки и писчий коврик, расположил все это на тумбочке. Перебравшийся на диван Яр от нечего делать следил, что его невольный компаньон делает. Устроив полоску бумаги на коврике, Рэй сбегал в столовую, вернулся со стаканом воды, натер с ее помощью немного туши. Помочил в ней кисточку и - раз, раз! - ловко вывел на белой бумаге какую-то черную и замысловатую кракозябру (здесь, на архипелаге, такие штуки заменяли местным письменность). Дожидаясь, пока кракозябра высохнет, активно порылся в сумке вновь и извлек из нее свиток, тот самый, с которым до этого весь день не расставался. Развернул его, ничтоже сумняшеся, облизал тыльную сторону полоски с кракозяброй и вклеил ее в свиток.
Тот полыхнул синим призрачным пламенем так неожиданно, что Яр с трудом сдержал крик. Вот так спецэффекты у племянников мировых покровителей! Пламя вскоре погасло, не причинив свитку никакого вреда, Рэй уткнулся в него носом и замер, что-то усиленно там высматривая. Стало скучно, но вскоре из душа в облаке пара вывалился Оки, усиленно вытирающий волосы полотенцем. Одетый в монашеские гамаши и легкую исподнюю рубашку, он гибкой своей походкой прошествовал к освобожденной для него кровати и, усевшись на нее, принялся активно сушить свои длиннющие белокурые патлы. Рэй то зарывался в свиток, то отвлекался от него, что-то торопливо записывая тушью на клочок изъятой из сумки бумаги, Оки благоухал шампунем и тряс волосами, словно гитарист на рок-концерте запрещенной синти-музыки.
Червь неудовлетворения, самоедства, точивший Яра весь день с тех пор, как он немного пришел в себя после ночных событий и осознал, что с ним случилось, немного отступил от сердца, позволив, наконец, с облегчением вздохнуть. Теперь ему, немертвому, не нужен был воздух, но от прижизненных привычек, как говаривал патриарх Кай, не так-то просто избавиться, это раз, а два - лучше даже и не отвыкать дышать, все равно воздух нужен, хотя бы для маскировки и разговоров. Он нужен, чтобы продолжать жить. Наблюдать мирные картины - вроде той, что происходила сейчас перед его глазами: оба члена этой странной, заправляющей всем миром семейки ведут себя как совершенно обычные, заурядные люди - что старый (хотя старым Оки никак не назовешь), что малый. И оба они имеют прямейшее отношение к девушке, которую он, Яр, полюбил, и отца которой попытался, не раздумывая, убить. Потому что он оказался тем самым, который за все в ответе, но почему-то по итогу краткого знакомства он вовсе не произвел на Яра впечатления всемогущего и отстраненно-жестокого деспота. Он предстал взору усталым и бесконечно старым, а еще - понимающим и любящим - горячо любящим дочь и сына, заботящимся о них. Неужели он только о детях своих заботится, а о вверенном ему мире - нет? Или попросту у него не осталось сил, чтобы заботиться о вверенном ему мире, он устал и постарел от забот?
Яр потер рукой горло, вспоминая стальную, как у механизма, хватку тонких пальцев. Одним движением этот немолодой сухощавый мужчина убил его первой смертью, зашвырнул на теневую сторону мироздания. И он же не добил его, вняв мольбам дочери, предпочел покалечить себя, хоть и знал, что от его собственного благополучия и здоровья зависит благополучие и жизнь целого мира. Слабость проявил он, или силу духа? Знание и расчет, или потворство отца, не смеющего перечить ненаглядной дочери? Все так быстро, сумбурно произошло, и поди-ка теперь разберись. Ну да как бы то ни было, а всемировой создатель и хранитель всего сущего сделал свой ход. Теперь черед Яра.
- Нашел! - азартно вскричал брат Клары и, выпрямившись над свитком, триумфально обвел комнату взглядом. - Дядя Оки, я его нашел!
- Отлично, молодец, - оглаживая свою ухоженную бородку, с теплотой в голосе похвалил его отец лучшей Клариной подруги. Все-таки не самые плохие у нее родственники, надо отдать им должное. - Что хоть за корабль-то?
- “Маршал Полых холмов”! - сияя от удовольствия и гордости, сообщил ему Рэй. - Самый лучший сэнсуйкан из существующих!
- Еще прекраснее! - обрадовался Оки.
Довольный, как слон, Рэй тут же пересел к нему на кровать и принялся, тыча пальцем в свиток, объяснять, где этот корабль сейчас находится.
Вполуха слушая его непонятные объяснения (ни одно упомянутое Рэем географическое название не было знакомо Яру, умудрившемуся в свои двадцать семь лет семижды пересечь земной шар с кругосветными путешествиями), Яр испытал мимолетное ощущение покоя. Как будто птица несбывшегося коснулась его своим крылом и подарила видение картины того, как все могло бы быть в его жизни, сложись она иначе. Но тут же он вспомнил о потере тени, о своей дремлющей на тумбочке малышке лире, в которой он больше не чувствовал гении, о провалившейся в ад Кларе, и пиявка сожалений с новой силой присосалась к его остановившемуся в груди сердцу. И оно снова забухало, обливаясь холодной кровью, проворачиваясь, как колодезный коловорот: одна часть колеса на свету, а другая - резко - во тьме, и там, из тьмы этой кромешной, глядят на Яра с холодным прищуром глаза, а проблеск в них зимне-багровый, точь-в-точь, как во взгляде отца Рэя и Клары. Знакомый, леденящий до дрожи проблеск.
Конец первой части.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге