Аспекты Книга Третья

Пролог

«Чужие руки»

Холмы начинались сразу за краем разрушенной дороги, в семидесяти километрах от Города Арканы, и тянулись до горизонта, низкие и рыжие от выгоревшей травы. Сухой ветер гнал по склонам пыль и пах нагретым за день камнем. Деревьев здесь не росло, только колючий кустарник по оврагам и редкие валуны в сером лишайнике. На самом высоком гребне торчали руины дозорной башни. От нее остались три стены без крыши и каменная лестница, которая обрывалась. До Города отсюда было часов пятнадцать ходьбы. Темные иглы шпилей сливались в массивную гору, а яркие линии Города были едва различимы.

Человек поднимался к башне минут двадцать и за это время споткнулся трижды. Ноги у него были длиннее привычного, и шаг выходил то короче, то шире. На четвертый раз он все-таки поймал носком камень, взмахнул руками и сел прямо в колючки.

— Ах ты ж… — с большим чувством сказал он склону — Ну спасибо, дорогой, удружил старику!

Склон ответил на это шорохом осыпи. Человек выбрался из кустов, отряхнул штаны и придирчиво осмотрел ладони. Ладони были чистые, гладкие, без единой мозоли, а пальцы на них слишком длинными. Свои руки он помнил другими, широкими и загрубевшими от вечной работы. Эти достались ему взаймы, вместе с телом. Лицо он вырезал себе сам, на скорую руку. До сих пор по утрам он его трогал, проверяя, все ли на месте. Своей в этом теле осталась только привычка гладить бороду. Борода за пять недель отросла жесткая и непривычная, но гладил он ее по-старому, с удовольствием.

За плечом у него болтался потертый рюкзак, который он забрал у Путника, вместе с едой и водой. Жалеть об этом ему не пришлось ни разу. Еду он доел еще в первую неделю, теперь внутри перекатывалась только полупустая фляга.

— Хоть кто-то мне впору — проворчал он и поддернул лямку.

Перед последним подъемом он обернулся на Город и прищурился. Над шпилями проступила едва заметная призрачная печать. Потоки Астерии от каждого шпиля сходились к ней воронкой. Человек долго ее разглядывал, потом хмыкнул и ничего не сказал.

У подножия башни лежал вросший в землю валун, весь в лишайнике. Он обошел его кругом, постучал костяшками по боку и уважительно кивнул.

— Ну, здравствуй, старый — вздохнул он и опустился перед камнем на корточки — Давненько не виделись, а?

Камень был холодным, хотя весь день пролежал на солнце. Человек положил на него ладонь, и под пальцами проступила тонкая серебряная вязь. Она побежала по лишайнику, обогнула трещину и сомкнулась в круг. Печать Смерти мигнула, подумала и погасла.

— Это я — терпеливо объяснил ей человек — Не узнала? Ну да, ну да… Я бы себя тоже не узнал.

Печать на камне даже не дрогнула. Аспект отзывался в чужих жилах медленно, с ленцой, и тепло шло совсем не то. Раньше печать вспыхивала от одного касания, а теперь лежала на камне мертвым узором.

— Ах ты ж неблагодарная! — вкрадчиво начал он и наклонился к самому камню — Я тебя ставил, я тебя кормил, я тебя, можно сказать, вырастил! А ты нос воротишь, как столичная невеста на сельской ярмарке?!

Печать молчала по-прежнему, упрямо и равнодушно. Он выпрямился, упер руки в колени и высказал ей все, что накопилось. Помянул он и хворь за шиворот, да черта хромого на закорки, и пропади ты пропадом, вредина каменная. Ругался долго, со вкусом и без единого повтора. Таких слов на Триаде давно никто не произносил, и некому было их оценить.

Выдохся он минут через пять. Вытер ладонь о штаны, положил ее обратно на камень и давить больше не стал. Аспект пошел в печать по капле, медленно, а человек заговорил с ней тихо, почти ласково. Слов было не разобрать. Под конец он шепнул одно короткое слово, которого не знал больше никто.

Вязь печати нехотя засветилась и поползла в стороны. Валун дрогнул, хрустнул и с натугой отъехал на полметра. Человек сел прямо на землю. Дыхание у него сбилось, по виску катился пот, пальцы мелко дрожали. В собственном теле он открыл бы такую печать мимоходом, даже не замедлив шаг.

— Будто гостю открыла! — проворчал он тихо, глядя на сдвинутый камень.

Под валуном начиналась узкая лестница из грубого серого камня, стертая посередине до гладкости. Ступеней было двенадцать, а свод над последними тремя нависал совсем низко. Внизу оказалась небольшая комната. Воздух стоял сухой и спертый, пахло старой пылью и неуловимым ароматом Астерии. Пыль лежала на полу ровным толстым слоем, без единого следа. В противоположной стене светились три ниши на уровне груди, одна рядом с другой. На каждой нише мерцала своя печать, тусклая, серебряная. Больше здесь не было ничего, ни полок, ни сундуков, ни даже паутины в углах.

Раньше он проходил сюда не сгибаясь. Теперь на последней ступени макушка с размаху встретилась со сводом, и он долго поминал строителя нецензурными словами. К его великому сожалению, строителем был он сам.

Первая ниша открылась быстро, эта печать капризничать не стала. Внутри лежал сверток в промасленной ткани, перевязанный бечевкой. Он развязал его прямо на полу и разложил добычу. Горсть платиновых монет, которые нельзя потратить, но можно обменять по чрезвычайно выгодному курсу. Смена одежды, добротной и крепкой, сшитой на его прошлую фигуру. И еще один предмет, завернутый отдельно, в темную кожу.

Последний он разворачивать не стал и сразу убрал на дно рюкзака. Монеты отправились туда же, к фляге. Штаны он приложил к ноге и долго смотрел, где они кончаются. Кончались они на середине голени.

— Какой я запасливый! — с чувством высказался он вслух — Карманы полны денег, которые не потратишь. А гардероб полон отличной одежды, которую не наденешь…

Над второй нишей он постоял, потрогал печать пальцем и руку убрал.

— Рано — сказал он нише и покачал головой.

Потом приложил ладонь ребром, наклонил руку и повел пальцами по печати. Узор под ними поплыл, сменил несколько завитков и застыл уже другим. Теперь эта печать не открылась бы и ему самому. Человек удовлетворенно кивнул и вытер руку о штаны.

Третья печать сдалась так же легко, как первая, и за ней было пусто. Пыль на дне ниши лежала ровно, без следов, а печать до этой минуты оставалась целой. Человек зажег на ладони тусклый светлячок и заглянул еще раз. Пусто… Он не помнил, что сюда положил. Может быть, вообще ничего не клал. Может быть, клал и забыл, что именно. А может, отдал кому-то и забыл уже, кому.

Стоял он перед нишей долго, сунув руки в карманы штанов, и ни разу не выругался. Потом закрыл ее, аккуратно восстановил печать и больше в ту сторону не оглядывался. Наверху он задвинул валун на место, но печать на валуне возвращать не стал. Пусть всякий, кто сунется, сразу видит, что брать здесь больше нечего.

Солнце село, и шпили на горизонте горели ровным голубым светом. Человек устроился на ступенях башни и достал из рюкзака сложенную вчетверо карту. Бумага пожелтела и протерлась на сгибах, но линии на ней держались крепко. Рисовал он их сам, прежней рукой, мелким и аккуратным почерком. Схроны отмечены на карте точками по всем трем планетам. Граница Запретных земель проходила там, где была при нем. Судя по разговорам последних недель, с тех пор она сильно сдвинулась. Почти все его точки остались далеко за ней. Ногтем он перечеркнул арканскую точку, крест-накрест и с нажимом. Потом нашел на Мифах маленькое кольцо скал и поморщился.

— Туда не успеть — пробормотал он себе под нос — Да и глаз там слишком много, чужих. Сидят у двери столько лет и ждут, кто придет с ключом.

Он поднял к глазам длинные чужие пальцы и пошевелил ими в сумерках.

— Ключ-то у меня есть. Но не сейчас…

Карту он сложил и сунул за пазуху, к самому телу. Посидел еще немного, глядя на голубые шпили, и вдруг хохотнул прямо в небо.

— Алух наверняка оставил мальчишке подсказку! — объявил он звездам — Он всегда любил оставлять подсказки, зануда старый!

Уже на спуске он резко обернулся. Склон за спиной был пуст, только ветер шевелил сухую траву у руин. Ни следа, ни звука, ни лишней тени у камней.

— Значит, хорошо прячутся — одобрительно заметил человек и зашагал дальше.

На третьем шаге длинная нога снова нашла камень. Выбираясь из колючек, человек ворчал, что все у него теперь чужое — и ноги, и руки, и даже лицо. Своей, родной, у него осталась только она — паранойя!