Аспект белее смерти

Глава 1

Аспект белее смерти

0

Белый — цвет смерти. Саваны бедноты, мраморные надгробия богатеев, выбеленные временем черепа и кости тех и других, а ещё — астрал. Чуждая всему живому стихия оказалась белее молока, белее даже свежевыпавшего снега.

Это я осознал после того, как резкий тычок меж лопаток бросил в белую муть каменной купели, а до того наивно полагал, будто очищение духа — всего-навсего ритуал вроде церковного омовения небом. Ничего подобного! Я ухнул в бездонную пучину, завис в ней муравьём в смоле или вмёрзшей в лёд рыбиной, зашёлся в безмолвном крике, не в силах вытолкнуть из себя ни звука. Белизна, тишина и стылость легко проникли в душу и заморозили саму мою суть, поставили на грань между жизнью и смертью, а затем на краткий миг или на всю клятую вечность утянули за край бытия. Изменили окончательно и бесповоротно.

Или же это изменился я сам?

Опомнился, совладал с растерянностью и превозмог страх, напитал злостью и болью теплившийся где-то в глубине души огонёк атрибута.

Гори!

Стылость сгинула под натиском лютого жара, тишину разметал рёв пламени, а белёсая муть астрала разом вскипела, и меня выдернули из купели, выволокли за пределы погасших линий пентакля, бросили на каменный пол.

— С возвращением, адепт! — услышал я, скорчившись на мраморной плите с бешено колотящимся сердцем, клацающими зубами и сведёнными судорогой мышцами, при этом — совершенно сухой.

Накатила волна невероятного облегчения, я переборол дрожь, собрался с силами и поднялся на ноги, растянул в беспечной улыбке губы.

Выгорело! Теперь я взаправдашний тайнознатец!

Маг и колдун!

Адепт!

Только вот последствия ритуала не ограничились одним лишь очищением духа, и в заполонившей меня белизне мало-помалу стали прорезаться новые краски. Нечто, таившееся до поры до времени в глубинах духа, взялось тянуть в себя силу, изменяться и расцветать. А попутно — перекраивать ещё и меня, делая кем-то большим, нежели простой адепт.

Черти драные! Теперь-то что ещё?!

0-1

Иной раз судьба подаёт нам знаки, будто бы даже шепчет на ушко «никуда сегодня не ходи» или, напротив, подталкивает в спину, суля успех и удачу. Жаль только, эти смутные знамения становятся ясны и понятны лишь после того, как всё уже свершилось и ты либо ковыляешь прочь, зажимая пальцами разбитый нос, либо гордо вышагиваешь, бренча в кулаке монетами. Если, конечно, и вовсе сумеешь расслышать и впоследствии припомнишь тот судьбоносный шепоток. Я — не смог.

Просто шлёпал босыми ступнями по раскисшей после ночного дождя дороге, придерживал свисавший на ремне с плеча короб и прикидывал, как бы не увязнуть в очередной глубоченной луже. Ноги уходили в жидкую грязь где по щиколотку, а где и сильнее, зазеваешься — и будешь потом дёргаться на потеху лавочникам и вольготно катившим на телегах возницам.

Четвёрку заступивших на дорогу парней я приметил, лишь когда до тех осталось шагов десять, не больше. Глянул, узнал, кивнул.

— Здоров, босяки!

Ответ поразил до глубины души. Самый упитанный из четвёрки сложил на груди пухлые руки и заявил:

— Куда прёшь, Худой? Деньгу гони!

За такое обращение стоило дать в морду безо всяких разговоров, но я сдержался и руки распускать не стал, правда, и ответил в том же духе.

— Да ты, Жирдяй, никак белены объелся? — спросил, подходя к сынку мясника и его подпевалам.

Обидное прозвище заставило паренька стиснуть кулаки.

— Это наш перекрёсток, понял? Мы теперь здесь монеты сшибаем! Или плати, или разворачивайся и проваливай!

Я от изумления даже растерялся как-то.

Не пустить чужака во двор — это святое. Со своей улицы пинками погнать — тоже в порядке вещей. Да и не во все кварталы стоит заходить, если силу за собой не чувствуешь. Но брать деньги за проход по перекрёстку?!

Да нет, они точно белены объелись!

Захотелось сказать, что это не по правилам. Пригрозить, что Гнилой дом такого никому не спустит и мы будем гонять их по всей округе. Напомнить, что местный заправила Бажен обдерёт за такое самоуправство как липку. Вот только...

Это было всё равно что расписаться в собственном бессилии и спрятаться за чужую спину, а здесь и сейчас прогнуться. Жирдяй и сам прекрасно знал, что Гнилой дом этого так не оставит. Ну и какого тогда лешего? Какая шлея ему под хвост попала?!

— Язык проглотил? — поторопил меня Рябой и прищёлкнул пальцами. — Монету гони, Худой!

Ни на эти слова, ни на гогот остальных я внимания не обратил.

Четверо против одного — не тот расклад, при котором стоит затевать честную драку. Не сдюжу, непременно рёбра пересчитают. Ещё и короб с инструментами поломают, сволочи!

Острый укол страха обернулся вспышкой лютой злобы, но я совладал с бешенством и обвёл взглядом парней, выискивая слабое звено.

Жирдяй — заводила, на него давить без толку, точно слабину не даст. Бык — тугодум, тупой как пробка, ума не хватит испугаться. Третьим в ряду стоял круглолицый и белобрысый паренёк на год или два младше меня, в потрёпанных, но аккуратно заштопанных штанах и рубахе. Ещё и в ботинках был один из всех. Этого первый раз вижу, так сразу и не понять, что за фрукт.

Оставался Рябой. Сам по себе он ни рыба ни мясо. Прогну.

Чуть перекосившись набок, я сунул руку под крышку короба и улыбнулся.

— Монету захотел, Рябой?

Обо всех остальных я вроде как позабыл, и парнишка чутьём уличного босяка сообразил, что дело запахло жареным, подобрался и втянул голову в плечи.

— Ну да! — всё же заявил он, переборов неуверенность. — Деньгу гони!

— Так подойди и возьми! — оскалился я и, противореча собственным словам, шагнул вперёд и в сторону, прямиком к Рябому. — Ты куда?

Попутно вытянул из короба руку с сапожным ножом, и паренёк испуганно отшатнулся, а ещё от меня попятился новенький — тот, что в башмаках. Жирдяй откровенно растерялся, Бык попросту разинул рот.

— Ну чего ты, Рябой? — продолжил я наседать на свою жертву, лишь самым краешком глаза следя за реакцией остальных.

Парень оступился и едва не упал, и тут от соседнего дома засвистели.

— Вздуй их, Серый! — крикнул знакомый малец из Соломенного переулка.

Заинтересовался происходящим и кативший к уличному прилавку тачку с овощами зеленщик.

— Вы чего тут ещё за балаган устроили? — возмутился он, подслеповато щурясь.

Прежде чем я успел хоть что-то ответить, распахнулась дверь мясной лавки, и на улицу шагнул пузатый мужик в пестревшем бурыми пятнами фартуке.

— Что за шум, а драки нет? — пробасил он, оглядев нас своими близко посаженными свинячьими глазками. — Сынок?

Я перехватил рукоять ножа, прижав клинок к предплечью, и укрыл руку за коробом.

— Уважаемый, а за проезд по перекрёстку сколько брать станете? — ещё и опередил замешкавшегося с ответом Жирдяя. — Понятно, с прохожих — деньга, а вот с телег и гроша будет мало! Нет разве?

— Чего?! — прорычал пузан. — Ты чего ещё сочиняешь, баламут?

— Так вот же! — указал я мяснику на его сыночка. — Сказал, что теперь это ваш перекрёсток. Мол, будете звонкую монету за проход сшибать, с Баженом всё решено уже!

Помимо зеленщика и ватаги малолетних пацанов стычкой заинтересовались две клуши из соседнего дома, а после этих моих слов начали замедлять шаг и случайные прохожие. Лицо мясника враз сравнялось цветом с панцирем варёного рака.

— Чего?! — вновь взревел толстяк, уставился на своего столь же упитанного сыночка и потребовал: — Живо в лавку!

Не тут-то было! Жирдяй рванул прочь, аж пятки засверкали! Его подпевалы метнулись следом, разве что Бык замешкался, но что с дурачка взять?

Я дураком не был и потому терпение взбешённого мясника испытывать не стал, повернул на соседнюю улочку и пошёл, пошёл, пошёл. Попутно спрятал в короб сапожный нож.

«Судьба сегодня определённо на моей стороне», — решил, дойдя до соседнего квартала.

Что ж... Наверное, так оно и было.

Заречная сторона — далеко не самое пропащее городское предместье. Пусть державшиеся друг друга красильщики и кожевенники и жили куда как богаче, да только те из наших, кто к ним захаживал, потом с непривычки к едкой вони едва лёгкие не выхаркивали. О городских скотобойнях и не говорю. В фабричной округе — во всех этих вечно затянутых дымом Угольках, Трёхтрубных углах да Жаровнях и вовсе приходилось дышать через раз, а монет у работяг водилось ничуть не больше нашего. Ходили драться, знаю.

Пристань и Яма жили на широкую ногу, вот только обитали там самые лихие в городе ухари, и немало босяков отправилось с перехваченной глоткой под пирс или в сточную канаву просто из-за неосторожного слова или косого взгляда. Тамошних заправил тоже, бывало, резали — и поодиночке, и с ближниками.

Впрочем, не о том речь. Как уже сказал, Заречная сторона — не такое уж и паршивое местечко, но в сравнении с кварталами Среднего города она казалась самой настоящей помойкой. Стоило лишь перейти Чёрный мост, и враз пропали отиравшиеся по переулкам и подворотням жутенькие молодчики, стихли крики бродящих от двора к двору точильщиков ножей и лудильщиков. На смену им пришли чистенькие лоточники и уличные торговки, начали попадаться не только булочные, но и кондитерские. Протянулись вдоль дорог дощатые тротуары, обычным делом стали трёхэтажные дома, а босые ступни зашлёпали по деревянной мостовой.

Пройдя пару кварталов вверх по Нагорной улице, я сполоснул ноги в канаве рядом с поилкой для лошадей и насухо вытер их тряпкой, после натянул латаные-перелатаные чулки и вытащил из короба разношенные ботинки со стоптанными подошвами и на честном слове державшимися каблуками, надеть которые получилось, лишь подогнув пальцы.

Ходить в этих колодках — то ещё мучение, но иначе никак. Иначе мигом подручные квартальных надзирателей взашей погонят, а то ещё и горячих всыплют. Пришлым босякам в Среднем городе не рады.

Придирчиво оглядев блестевший свежей полировкой козырёк, я нахлобучил на голову картуз и облачился в суконную жилетку. Дальше двинулся уже преисполненный чувства собственного достоинства и безо всякой спешки.

Чай, не какой-нибудь босяк шлындает и не ротозей по сторонам глазеет, а солидный человек по делу с полным на то правом идёт!

Прибавил шаг, только уже проходя мимо занимавшего целый квартал монастыря Пепельных врат, где помимо обители нашлось место мрачной громаде церкви Серых святых, странноприимному дому и даже госпиталю. Нет, собиравшим на окрестных улочках пожертвования послушникам, из которых кое-кто был подпоясан красным шнуром адепта, не было до меня никакого дела, а вот с местными нищими отношения откровенно не складывались. Чужаков здесь привечали ничуть не больше, чем на Заречной стороне, а я был именно что пришлым и долю в общий котёл местным жуликам не вносил.

Поначалу даже гонять пытались, только не на того напали. Да и не просто так с помощником квартального столковался — здесь не наши беззаконные улочки, здесь власти куда как сильнее за порядком следят.

И всё же, когда прошёл ещё пару кварталов, в спину зло прошипели:

— С огнём играешь, крысёныш!

— Сгинь, плесень! — столь же негромко огрызнулся я на вынырнувшего из подворотни нищего с повязкой на глазах, обогнул участок мостовой, где бригада чернорабочих только-только пролила гудроном бруски, и повернул на замощённый брусчаткой Каштановый бульвар. В дальнем его конце начинался подъём на Холм и виднелись окружённые высоченными коваными оградами особняки, но там мне делать было нечего. Да и не пустят. На Холме располагались городские резиденции боярских и дворянских родов, банкирских домов и торговых компаний. Улицы там патрулировали конные стрельцы — эти и нагайкой протянуть могли, а частная охрана богатеев лютовала и того пуще.

Я миновал театр, перед входом в который разыгрывала сценку парочка актёров, намётанным взглядом определил в одном из зевак карманника и едва успел сграбастать принесённый ветром бульварный листок. Сунул газету в короб и двинулся к двухэтажному каменному зданию, выстроенному чуть наособицу от соседних домов. К его входной двери вели полукружья мраморных ступеней, а витраж на фасаде сверкал в солнечных лучах разноцветьем ярких красок.

На бирюзовом фоне там раскинулось величественное древо с рубиновыми, оранжевыми, багряно-чёрными и уже опадающими жёлтыми листьями, а кора была цвета заморского индиго. Странное сочетание цветов завораживало и притягивало взгляды; прохожие то и дело замедляли шаг, иные даже замирали на месте, но никто из этих зевак не пытался войти и оценить, как выглядит витраж изнутри. Клуб «Под сенью огнедрева» был для избранных.

Усатый привратник в пронзительно-синей ливрее и обтягивающих бриджах хмуро глянул из-под кустистых бровей, жестом затянутой в белую перчатку ладони велел повернуться кругом и счёл мой внешний вид вполне подобающим.

— К гостям приставать не вздумай! — в который уже раз предупредил он, после небрежно поправил короткий цилиндр и вновь неподвижно замер на верхней ступеньке крыльца.

Ну а я скромненько расположился на ступеньке самой нижней — сбоку, как можно дальше от входной двери. Устроил перед собой короб, который заодно служил подставкой для ног клиентам, начал раскладывать рядышком щётки, скребки, тряпицы и банки с разноцветной ваксой.

Грязная обувь — удел бедноты. Для уважающего себя человека попросту невозможно явиться в гости, присутственное место или ресторан в нечищеных туфлях, а улицы замощены не везде, во дворах — лужи, на дорогах — конские яблоки. И тут я! Отскоблю, вычищу, заполирую!

Разумеется, работали в квартале и другие чистильщики, но бульвар был людный, хватало клиентов и мне, и загорелым дядькам, выкупившим в управе патенты и застолбившим за собой все хлебные места. Я — нет, я был здесь чужаком на птичьих правах. Чистил обувь гостям клуба и за это отстёгивал треть заработка привратнику, а ещё треть уходила в карман подручного квартального надзирателя, который закрывал глаза на то, что моими услугами пользуются и обычные прохожие.

А иначе — никак, иначе ловить здесь было нечего. Редко-редко меня вызывали в переднюю клуба и ещё реже после этого удосуживались заплатить. Сюда господа не приходили, а приезжали, обувь им чистили лакеи. Вот и сейчас пассажиры трёх один за другим остановившихся у крыльца экипажей в мою сторону даже не взглянули, сразу прошли внутрь.

Впрочем — ерунда. Набегало в итоге не так уж и мало. В удачные дни получалось выкраивать себе половину заработка, в нечастые неудачные я не жадничал и отдавал своим покровителям почти всё, лишь бы только не лишиться их расположения. Уж больно непросто было столковаться с этой парочкой. Но дело того стоило: пусть чистильщику обуви и не светит сорвать куш, зато удачное место обеспечивало неплохой и, что самое главное, стабильный доход. В Гнилом доме таким больше никто похвастаться не мог. У нас либо густо, либо пусто. Ну и в долги влететь легче лёгкого.

Подошёл молодой человек в неброском сером сюртуке и свободного кроя штанах. Приветствуя привратника, он прикоснулся пальцами к полям котелка, затем поставил ногу на короб и огляделся по сторонам.

— Удачный намечается денёк, да? — с усмешкой произнёс помощник квартального надзирателя, проведя ногтем по реденькой полоске усиков над верхней губой. Блеснул медью висевший на цепочке свисток.

Я занялся его грязными ботинками и кивнул.

— Ага, лило как из ведра!

Дождь шёл всю ночь напролёт, а вот к утру распогодилось, так что сейчас и вправду было самое время воспользоваться услугами чистильщика обуви.

Помощник квартального оценил состояние своих ботинок, небрежно бросил:

— Работай! — И зашагал было прочь, но замер, уставившись куда-то вдаль.

Я проследил за его взглядом и увидел, как спешно разбегаются прохожие с пути катившего по дороге парового экипажа. В нашей округе появление самодвижущейся коляски собрало бы целую толпу, здесь же за чудо-агрегатом увязались лишь двое мальчишек, хотя хватало на улице и разносчиков, и славящихся своей бесшабашностью подмастерьев.

Когда самоходный экипаж остановился перед крыльцом и стал виден боярский герб с чёрным змеем на лиловом поле, я опасливо втянул голову в плечи и постарался сделаться как можно незаметней. В клуб прикатил тайнознатец из родовитых, а более вздорной публики было не сыскать. Куда там подвыпившим ухарям!

Шофёр в блекло-лиловой ливрее остался за рулём, а из экипажа выбрался молодой человек с цепким взглядом охотника на воров. Молодчик глянул на меня — будто стылым ветерком потянуло! — затем осмотрел улицу и лишь после этого распахнул дверцу пассажирского отделения. Из того появился седовласый старик. С подножки он шагнул сразу на вторую ступень крыльца, а там вдруг навалился на трость с ручкой в виде змеиной головы и уставился на меня.

Зрачки тайнознатца цветом оказались под стать полю герба, были они лиловыми и ничуть не выцветшими. Прежде чем я успел разглядеть хоть что-то ещё, старик хрипло каркнул:

— Прочь!

Я вскочил со ступеньки, и тотчас трость стремительно крутанулась, расплывшись в едва различимую глазом полосу. Спас опыт уличных драк — чуть приподнял ногу, и удар не раздробил колено, а пришёлся по голени. В голове будто шутиха взорвалась, на какое-то время мир попросту перестал существовать.

Точнее — из действительности выпал я сам. Очнулся на мостовой, когда экипаж уже укатил, а злобный старикан скрылся в клубе. Но его спутник задержался на крыльце, именно он и скомандовал:

— Избавьтесь от мусора!

Из глаз у меня текли слёзы, нестерпимо ныло под коленом и болела прокушенная губа, а голова и вовсе шла кругом, но на улице не выжить тому, кто не умеет держать удар. Я вмиг бросил зажимать ладонями отбитую ногу и принялся запихивать в короб щётки и скребки. Уже взял банку с ваксой, когда привратник вдруг ухватил меня за ворот и рывком стащил с крыльца!

Помощник квартального приложился ботинком по коробу, я наклонился поднять его, и это стало ошибкой. Привратник так наподдал ногой под зад, что меня бросило вперёд и устоять не вышло, прокатился на животе, разрывая рукава и ссаживая локти. Следующий пинок пришёлся по коробу, стенка его проломилась, крышка распахнулась, содержимое разлетелось по сторонам. А только я вскочил, и привратник угрожающим замахом пресёк попытку задержаться, дабы собрать пожитки.

— Убирайся! — гаркнул он. — И чтоб я больше тебя здесь не видел, гадёныш!

Прохожие засмеялись, кто-то издевательски засвистел, стало так обидно, что аж зубами скрипнул. Только это уже не от обиды, а от бешенства и бессильной злобы.

Именно что — бессильной. Черти драные! Плетью обуха не перешибёшь!

Припадая на отбитую ногу, я поплёлся прочь с одной-единственной банкой ваксы, и в спину тут же что-то ударило — не иначе швырнули щётку. Я вздрогнул, но не обернулся, сделал это уже только у соседнего дома, когда правую голень пронзила особо острая вспышка боли. Кинул быстрый взгляд на клуб, похромал дальше, задумался.

Никто здесь не знал, кто я и откуда. Никакой охотник на воров след не возьмёт. Да и не станут на этих живоглотов деньги тратить. Чай, не вор и не убийца. Главное только ноги унести.

Я оценил остававшееся до перекрёстка расстояние, развернулся и, продолжив движение корпуса, мощным плечевым замахом отправил жестянку с ваксой прямиком в витраж на фасаде клуба. Медлить не стал и сразу рванул прочь, успел пробежать добрый десяток шагов, прежде чем меня нагнал звон рассаженного стекла.

Да! Попал!

У меня словно крылья за спиной выросли! А как иначе-то?! Теперь если изловят, то тумаками не отделаюсь: либо насмерть забьют, либо в долговую тюрьму бросят, где и сгнию.

Бежать!

Разлетелась по улице и оборвалась пронзительная трель свистка, следом подручный квартального заорал:

— Держи вора!

Я легко уклонился от протянутой руки, затем метнулся в другую сторону, огибая вознамерившегося загородить дорогу лоточника.

Вот ты-то куда лезешь, баран?! Сшибу же!

Скорость я набрал приличную, непременно успел бы повернуть за угол и затеряться на соседней улочке, если б какой-то франт не сунул в ноги трость. Пришлось скакнуть через неё, и в момент приземления под коленом полыхнула боль, ступня подвернулась, удержать равновесие не вышло, только и сумел, что не пропахать мостовую носом. Кувыркнулся и тут же вскочил, но момент оказался упущен безвозвратно: улицу уже перегородили кучковавшиеся перед театром зеваки. Через них не прорваться, за спиной — шаги!

Я шарахнулся в боковой проход, и привратник пронёсся мимо, не сумев вовремя повернуть за мной. Только всей форы — шиш да маленько!

Отчаяние и страх придали сил, но проход закончился тупиком, и ничего не оставалось, кроме как юркнуть в распахнутые ворота. Задворки театра окружал высоченный забор, а только я вытянул из кучи мусора обрезок доски и отскочил с ним к стене, следом ворвался взбешённый привратник.

Мимолётное замешательство преследователя сыграло мне на руку — я в один миг оказался за его спиной и со всей дури саданул доской по затылку. Цилиндр улетел прочь, а дядька рухнул как подкошенный. Попытался было привстать, но лишь глухо застонал и неподвижно замер на земле.

Серебром блеснула уходившая в жилетный кармашек цепочка; я легко переборол соблазн умыкнуть часы, подпрыгнул, ухватился за водосточную трубу и принялся карабкаться по ней на крышу театра.

Едва успел миновать карниз второго этажа, как в лодыжку вцепились сильные пальцы, но подручный квартального чуть опоздал и не стянул меня к себе, лишь сдёрнул с ноги ботинок.

Сволочь!

Я ещё шустрее заработал руками и едва не сорвался, когда ладонь соскользнула с покрытого толстым слоем сажи кирпича. Чудом удержался, успев перехватиться другой рукой, а как перевалился через ограждение крыши и глянул вниз, без промедления сорвал с ноги второй башмак.

Лови!

Уже начавший взбираться вслед за мной молодчик получил деревянным каблуком по темечку и соскочил на землю, а я поднял надломленную черепицу, замахнулся и, желая расквитаться за всё и сразу, запустил её в преследователя. Подручный квартального вскинул руку, и обожжённая глина разлетелась в пыль, словно угодила в невидимую преграду или нарвалась на встречный удар незримого тарана.

Адепт! Этот гад — адепт!

Я отпрянул от ограждения, и тут же послышался окрик:

— Эй!

Трубочист в двух крышах от театра сунул в рот два пальца и пронзительно засвистел, я испуганно вздрогнул и понёсся на другой край здания. Оно чуть возвышалось над соседними, и мне безо всякого труда удалось перемахнуть зазор в сажень шириной, для верности оттолкнувшись левой ногой, а не отбитой правой. Не устоял, кувырком сбросил скорость и рванул дальше.

Бежать!

Глава 2

0-2

Тошно стало, уже когда вернулся в родную округу. До того держался настороже, а тут и азарт отпустил, и погони больше опасаться не приходилось. Даже пьянящая ненависть потускнела и выцвела, превратилась в глухую злость. В том числе и на себя самого.

Надо было как-то иначе поступить. Надо было выкрутиться!

А так — ну да, я им всем показал, но что мне с того?

Башмаки потерял, картуз посеял, одежду порвал, инструментов и тех лишился. Придётся у Луки деньги просить. Пусть и не его собственные, пусть из общего котла, куда побольше многих вкладывался, но — просить.

Не впервой, конечно, да и куда сильнее иной раз перепадало, но тут одно к одному подобралось, ровно сглазил кто. Сначала Жирдяй, потом вздорный тайнознатец. Вот он-то чего ко мне привязался? Чем я ему помешал?

Сволочь!

Правая нога при каждом шаге взрывалась острой болью, я старался на неё не наступать — шёл и подволакивал. Хромал.

Грязь и кровь, натёкшую из прокушенной губы и ссаженных локтей, смыл у попавшейся на пути поилки для лошадей, но и так постоянно ловил на себе заинтересованные взгляды. Бесило это несказанно. Шагал, уставившись в землю.

Возвращаться к своим побитой собакой не хотелось, так что свернул в другую сторону и потопал к тётке, которой в столь ранний час не было дома совершенно точно. Из всей родни позволить себе столь вопиющее ничегонеделание мог лишь младший из двоюродных братьев. Он-то и был мне нужен.

Жила тётка всего-то в трёх кварталах отсюда, но пока дошёл, дважды опускался перевести дух на лавочки. Поднявшееся над крышами домов солнце жарило немилосердно, после ночного ливня сильно парило, я обливался потом, кружилась голова, всего ломало, будто навалилась лихоманка.

Окно нужной комнаты выходило на улицу, я без труда забрался на росшую рядом старую яблоню, уселся на сухой сук и позвал:

— Даня!

Послышался какой-то шорох, и ко мне высунулось заспанное лицо двоюродного братца.

— Серый? — удивился он. — Рано ты сегодня!

— Есть кто дома?

— Не. Запрыгивай!

Я перебрался с ветки на подоконник, свесил вниз ноги и усмехнулся.

— Дрыхнешь?

— Шутишь! — фыркнул Данька. — Алгебру зубрю!

— До сих пор считать не научился? — подначил я его.

— Да там же не только сложение и вычитание, дурья твоя башка! — возмутился брат и махнул рукой. — А-а-а, что с тобой говорить, с неучем!

Восьмилетний малец был гордостью семьи, на оплату его обучения шло заработанное не только матерью и отцом, но и старшими братом и сестрой. Очень уж тётке хотелось пристроить сие юное дарование в управу писарем или счетоводом, а то и помощником законника.

Я прислушался к ощущениям в отбитой ноге и осторожно слез с подоконника в комнату, разделённую на две части ширмой. Всей мебели — кровати, два сундука, стойка с посудой и стол. Убого. В Гнилом доме и то лучше.

Осиротев, я прожил здесь до семи лет, а потом нас для этой комнатушки стало слишком много, вот и предпочёл работному дому компанию окрестных босяков. Поначалу было непросто, но справился.

— Ты на урок? — спросил Данька. — Тогда деньгу гони!

— Пустой сегодня, — сознался я. — Как барабан, ага...

— Приходи, как заработаешь! — фыркнул малец.

— Ухи надеру! — пригрозил я.

— Папке нажалуюсь! — прозвучало в ответ.

Муж тётки работал молотобойцем и одним ударом пудового кулака мог вогнать по колено в землю любого окрестного босяка, но я лишь рассмеялся.

— Ох и взгреет он тебя, о подработке узнав! Сколько монет я тебе за всё это время отстегнул, а?

Данька помрачнел.

— Он меня взгреет, даже если узнает, что я просто с тобой вожусь. — Малец вздохнул, поморщился и всё же достал доску и мелок. — Ладно, подваливай! Но в следующий раз грош заплатишь!

— Слово! — торжественно пообещал я.

Считать я умел и безо всяких занятий — этим умением в Гнилом доме никого было не удивить. Худо-бедно выучился и читать, больше от скуки да желания утереть нос зазнайке Даньке, но то — печатные буквы в бульварных листках, а вот затейливая вязь прописей была, особенно поначалу, тёмным лесом. Разобраться с ней и помогал юный грамотей.

Сказать по правде, ни в жисть бы не стал тратить на эту ерунду время и деньги, когда б не случай. Просто приметил, что наш отиравшийся у «Хромой кобылы» в ожидании поручений малец начал первым делом таскать записочки Луке и лишь после этого относил их адресатам. Читать старший не умел, но всякий раз после этого наведывался к ростовщику Жилычу, грамоте обученному. А непонятные закорючки перерисовать много ума не надо, с таким даже дрессированная мартышка справится.

Выходит, полезное дело. Выходит, пригодится, когда сам старшим стану.

Правила начертания отдельных букв я давно вызубрил, путался исключительно с их сочетанием, и Данька битый час писал на доске всякие глупости, а мне приходилось его невозможные каракули разбирать.

Когда начала раскалываться голова, я попросил иголку с ниткой, но если заплаты на коленях выдержали падение на мостовую, то просто заштопать дыры на локтях не вышло. Пришлось рыться в ремках и подбирать подходящие к моей синей рубахе куски ткани.

Данька ещё и квасом угостил. Предложил и сухари, но я отказался. Аппетита не было.

Так мне казалось, пока не распрощался с братцем и не пошёл мимо булочной. Пусть аромат в середине дня и шёл от неё не чета утреннему, но живот откровенно подвело.

Обычно, возвращаясь в Гнилой дом после удачного дня, я покупал сладкие булки, коржики или вываренные в меду орехи и угощал Рыжулю, ну а сегодня пришлось глотать слюну. Именно поэтому и забрался на крышу, где пережидал хандру и приступы дурного настроения. На севере за болотом виднелись фабричные постройки, из многочисленных труб к небу там валили клубы чёрного дыма, а кругом раскинулась Заречная сторона, да ещё далеко на том берегу виднелись особняки Холма и подступавшие к ним крыши Среднего города.

Глаза бы мои на них не смотрели!

Я уселся на скате, стянул жилетку и рубаху, закатал штанины. Место удара на правой голени опухло и почернело, но не столько беспокоил синяк, сколько утолщение внутри. Даже при самом осторожном касании оно отзывалось острой болью — как бы не треснула кость.

Но это ерунда, заживёт! Вот не успей приподнять ногу, тогда — беда! Тогда трость непременно бы колено разворотила.

Черти драные! Чтоб тому старому выродку пусто было!

Я откинулся на спину и закрыл глаза, сам не заметил, как задремал. Проснулся уже на закате, когда из печных труб повсеместно потянулись к небу жиденькие струйки дыма. Болела нога, ломило голову, слегка припекало кожу на лице и груди.

Ну что за день такой? Ещё и обгорел!

Гнилой дом именовался Гнилым отнюдь неспроста. Он таким и был на самом деле — гнилым. Когда б не добротная каменная кладка первого этажа, то давно бы развалился, а не торчал посреди заболоченного пустыря. Окраинные улочки подтопило без малого десять лет назад после того, как разлилась запруженная фабричной дамбой Чернушка, тогда же дом отошёл управе, но покупателей на него не нашлось, а снести не дошли руки, и новыми его жильцами стали малолетние попрошайки и бродяжки. Мы. Босяки Гнилого дома.

Из тех самых первых его обитателей сейчас на болоте жили только я, Лука и Рыжуля. Кто-то сгинул, растворившись на тёмных улочках Заречной стороны, кто-то загремел на принудительные работы и обратно уже не вернулся, а с каторги в Гнилой дом так и вовсе не вернулся вообще никто. Самые пробивные уходили в местные шайки, единицам хватало ума и везения устроиться в матросы, подмастерья или служанки, но таких счастливчиков за все годы не набралось и полного десятка.

Сам-то ещё этим утром уповал на лучшую долю, и вот оно как вышло: хромаю побитым псом в конуру.

Миновав Соломенный переулок, я вывернул к сараям, а только они остались позади, и под ногами захлюпала сырая земля. По петлявшей меж кустов и остатков фундаментов тропинке доковылял до затянутой ряской воды, а дальше стеной выросли камыши, и замаячила чуть поодаль островерхая крыша.

Кочки, тина, осока, ил. Лягушки, стрекозы, пиявки, комары. Особо топких мест поначалу не было, и случайный человек мог провалиться в воду разве что по пояс, но в глубине болота уже ничего не стоило упасть в одну из ям, оставшихся от подвалов давным-давно развалившихся хибар или просевших погребов, завязнуть в трясине или с головой ухнуть в промоину. Вроде — рукой подать, а чужакам не дойти. Изначально Гнилой дом был выстроен наособицу, почти на самом берегу Чернушки, и пусть местная детвора чувствовала себя на болоте как дома, так далеко забираться рисковали только самые отчаянные смельчаки. Таких мы били.

Я закатал штанины и пошёл, особо даже не задумываясь, куда поставить ногу, это выходило само собой. Несказанно больше волновал предстоящий разговор с Лукой. Шёл и гадал, как старший отнесётся к просьбе выделить из общего котла деньги на новый короб с инструментом, заодно прикидывал, кто поддержит меня, а кто начнёт ерепениться и каким образом лучше заткнуть им рты.

Сейчас в Гнилом доме жило девятнадцать босяков, но большинству ещё не исполнилось и десяти лет, мнение малышни никого не интересовало. Право голоса имели только Гнёт, Сивый, Хват, Рыжуля и я сам. Первые два разве что в рот Луке не заглядывали, третий в кулачной сшибке стоил их обоих, вместе взятых, и был себе на уме, но я с ним неплохо ладил. А Рыжуля... Хотелось верить, что она меня поддержит, да только, как ни крути, всё будет зависеть от решения Луки.

Я сплюнул. Мы с Лукой всегда держались друг друга, но чем дальше, тем сложнее получалось находить общий язык. Лука перерос Гнилой дом. Ему пора было двигаться дальше.

Неприятно покоробила мысль, что и сам младше его лишь на два года, что вскоре и мне придётся выбирать свой путь, но привычно прогнал её и принялся вытирать ноги о тряпку на крыльце, ступени которого скрывала мутная вода.

Сидевший на карнизе деревянного второго этажа Хрип бросил ковыряться в зубах острой палочкой и поприветствовал меня:

— Здоров, Серый!

— Лука на месте? — спросил я.

— Не-а! Не появлялся ещё.

Я испытал что-то вроде облегчения и шагнул через порог. В доме стояла вода, половые доски давно сгнили, стены затянула плесень, а основание ведущей на второй этаж лестницы почернело и не внушало доверия, но сколотили ту на совесть, она особо даже не скрипела.

А вот наверху было куда как уютней. Тесновато разве что, но никто не жаловался. У каждого был свой угол и своя лежанка. Лучше так, чем на улице вполглаза спать и следить, как бы крысы уши не отгрызли, а то и чего похуже не приключилось. Некоторые люди поганей крыс, а сюда к нам чужаки не совались. Мы платили оброк Бажену, и сами обычно на неприятности не нарывались. Обычно — нет.

Посреди комнаты стоял дубовый стол, брошенный ещё прежними хозяевами дома. По нему расставляли миски Кроха и Плакса, вокруг носилась мелюзга. От криков «Квас-квас! Лови мышей, а не нас!» зазвенело в ушах, но сдержался и наткнувшемуся на меня с завязанными глазами Цыпе даже подзатыльника не отвесил.

У растопленной плиты кашеварила Рыжуля; при виде рыжеволосой девчонки привычно защемило сердце. Ушёл бы с ней из Гнилого дома хоть прямо сегодня, только идти было некуда. Пока — нет.

Словно ощутив на себе взгляд, Рыжуля обернулась и улыбнулась. На душе враз потеплело. Рыжуля была... красивая. Красивей всех, кого я только знал или хотя бы просто встречал. На год младше меня, стройная, ловкая, умная. Волосы девчонки отливали расплавленной медью, глаза блестели зеленью, в округлом лице с чуть вздёрнутым носом проглядывало что-то кошачье.

Обычно я старался принести ей из города какой-нибудь гостинец, но сейчас лишь виновато развёл руками. Рыжуля не расстроилась и подмигнула.

— Серый, как улов? — некстати дёрнул меня Гнёт, плечистый и невысокий.

— Не ахти, — честно признался я.

Курносый и вечно сопливый Сивый тоже проявил любопытство:

— А короб где?

И вот его я уже отшил.

— Где надо!

С чердака высунулась бритая наголо голова Хвата.

— Говорят, ты Жирдяя сегодня гонял? — спросил он. — Чего так?

— Да он дурить начал. Видать, солнце голову напекло. Лука придёт, расскажу.

В окно тут же заглянул наш сидевший на карнизе караульный.

— Чапает уже! И с ним приблудыш какой-то!

Приблудыш? Очень интересно.

Я по шаткой приставной лесенке поднялся к люку в потолке и забрался на чердак. Места из-за уклона кровли там оставалось не слишком много, всё пространство получилось разделить лишь на четыре тесных каморки. В мою поместился только гамак и в незапамятные времена найденный на помойке матросский сундук. У Луки, Рыжули и Хвата клетушки были ничуть не просторней.

Надолго наверху я задерживаться не стал, только стянул жилетку и кинул её на гамак, да ещё раскатал штанины, после вернулся обратно в общую комнату. Первым к нам поднялся Лука — высокий и широкоплечий, каким мне не стать ни через два разделявших нас года, ни даже через пять. Ростом я ему нисколько не уступал, но был тонок в кости и скорее жилистым, нежели мускулистым. Да и в остальном у нас было мало общего. Он — темноволосый, круглолицый и упитанный, я — светло-русый и худой. Его уважали и побаивались, мне зачастую приходилось бить первым только для того, чтобы остаться при своих. Но вот как-то сошлись такие разные, как-то держались друг друга все эти годы. Связывало нас... многое.

А вслед за Лукой пожаловал белобрысый паренёк — тот самый, что утром повстречался мне на перекрёстке в компании Жирдяя, и я на миг попросту опешил от неожиданности.

Какого чёрта?!

Но, прежде чем успел открыть рот, Лука кинул на пол свои ботинки, отсалютовал всем разом и объявил:

— Яр к нам с Пристани перебрался. Теперь вместе дела делать будем!

Мелюзга восторженно заверещала, да иначе и быть не могло. Босяк с самой Пристани! С таким и вправду о-го-го какие дела делать можно!

А вот старшие радость проявлять не спешили и глядели на непонятного новичка оценивающе, будто прикидывали, чьё место ему по силам занять. Разве что Рыжуля смотрела с откровенным любопытством, да я размышлял, стоит ли заикаться об утренней встрече или придержать этот козырь в рукаве.

Яр перехватил взгляд и глаз не отвёл, ещё и улыбнулся нагловато, вынудив меня бросить:

— А что Жирдяй?

— Лавочник и маменькин сынок! — презрительно скривился паренёк. — С таким каши не сваришь!

Никто подоплёки нашего обмена репликами не понял, но все одобрительно загудели. Лука так и вовсе похлопал приблудыша по спине.

— Рыжуля, что с ужином? — спросил он, подходя к столу.

— Похлёбка доходит.

Яр уселся на табурет и принялся обуваться, я скользнул напоследок по нему оценивающим взглядом, вновь отметил очень уж добротную одёжку и обратился к старшему:

— Лука, разговор есть.

— Говори, — разрешил тот.

— Давай поднимемся, — предложил я.

— Брось! Тут все свои!

Такой ответ меня нисколько не порадовал, но в любом случае шила в мешке не утаишь, так что делать секрета из своей нынешней неудачи я не стал и сказал как есть:

— Утром в переплёт угодил. Нужны деньги на короб, щётки и ваксу.

Лука пристально глянул на меня и задумался, этим и воспользовался Сивый.

— Серый, ты ж говорил, у тебя всё схвачено!

— Всякое случается, — спокойно заметил я, но не тут-то было.

Гнёт так и взвился.

— Это чего ещё — ты наши денежки из общака на себя тратить собрался?! — завопил он. — С какой стати?

— Пасть захлопни, дурачок! — потребовал я и только лишь этим не ограничился. — Я в общий котёл каждый день скидываюсь, а никаких твоих денег там нет!

— Да ты... Да я... — Гнёта аж затрясло, и он выставил перед собой руки с растопыренными пальцами, всеми девятью. — Да я этими самыми пальцами столько карманов обчистил, тебе и не снилось!

Я сплюнул.

— Эти твои пальцы нам слишком дорого обходятся! Чуть ли не каждую седмицу у рыночных охранников выкупать приходится! Только они на тебе и зарабатывают, а нам чистый убыток выходит!

— Врёшь!

— Посчитаем?

Но тут в перебранку вмешался Лука.

— Хватит! — веско произнёс он, и, хоть голоса не повысил, все мигом притихли. — Серый, об деньгах завтра поговорим. — После спросил: — Пыжик не объявлялся?

Я посмотрел на Рыжулю, та покачала головой.

— Уже и не объявится, наверное. Который день ни слуху ни духу...

Угу. Ушёл и не вернулся. Такое случалось и раньше, но до последнего хотелось верить, что всё обойдётся.

Настроение испортилось дальше некуда, да ещё пасть раззявил Яр.

— А вот я не понял! Зачем босяку щётки и вакса? Дело босяка — воровать!

Сверливший меня злобным взглядом Гнёт немедленно поддакнул:

— Вот и я о том же!

А Сивый гаденько рассмеялся.

— Серый у нас не ворует. На Сером зарок чужого не брать! Над ним вся Заречная сторона смеётся!

— Сивка, нарвёшься! — предупредил я, и пареньку хватило ума заткнуться.

Ему, но не Яру.

— Да глупость все эти зароки несусветная! Бабские суеверия! Босяки берут, что хотят!

Мелкие слушали его с открытыми ртами, и я со всей отчётливостью понял, что даже вмешательство Луки теперь уже ничего не изменит. Яр на вид малый крепкий и младше меня самое большее на год. Ещё и с Пристани. Такому дай волю — мигом подомнёт. Не мытьём, так катаньем. Поставить на место силой? Рискованно. Всё же он с Пристани...

Но так ли это страшно?

Я припомнил, как попятился Яр от ножа и как первым бросился вслед за Жирдяем, хотя мяснику до приятелей сыночка не было ровным счётом никакого дела, подумал-подумал да и растянул в презрительной ухмылке губы.

— А ты, Яр? Пальцы у тебя все на месте и клейма нет, ты точно вор? Или на углу у «Пьяной русалки» подрабатывал? Матросики таких...

Договорить я не успел. Репутация упомянутого борделя была паскудней некуда, Яр вмиг ринулся на меня с кулаками. Вот только я и сам не стоял столбом. Парень ещё замахивался, когда я шагнул ему навстречу и со всего маху саданул коленом между ног. Приблудыш скорчился, только и смог, что выдавить из себя:

— Ой божечки...

Я растопыренной пятернёй небрежно отпихнул его от себя и повернулся к Рыжуле.

— Так что с похлёбкой?

— Уже-уже! — отозвалась та. — Всё готово!

Я двинулся к столу, но меня подёргал за рубаху Цыпа.

— Он же с Плистани! — указал мальчишка на скорчившегося от боли Яра. — Как так?!

Я потрепал его по голове и с усмешкой произнёс:

— Не все на Пристани ухари. — Затем уже сам спросил Луку: — Ты где этого шута горохового откопал?

Тот пожал плечами.

— Зря ты так, Серый. Толковый малый.

Но когда Яр сунулся к столу, а Сивый взмахом ножа его отогнал, Лука и слова не сказал. Мисок выставили только шесть отнюдь не из-за того, что у нас не было больше посуды. Просто право сесть за стол со старшими надо было ещё заслужить.

Впрочем, паренёк сделал вид, будто ничего не произошло, извлёк из кармана сложенный в несколько раз бульварный листок, развернул его и принялся зачитывать мелюзге заголовки заметок:

— Грядёт небесный прилив! Звездочёты ждут его в ближайшие дни!

Так он ещё и грамотей?

Я искоса глянул на Луку и хмыкнул себе под нос.

Ну-ну.

Глава 3

0-3

С Лукой я поговорил только следующим утром, когда все ушли на промысел и Гнилой дом почти обезлюдел. Мне самому в кои-то веки не нужно было вставать ни свет ни заря, но проснулся едва ли так уж сильно позже обычного. Спрыгнул с гамака и чуть не упал, даже зашипел из-за пронзившей ногу боли. В голове зашумело, уселся на сундук, задрал штанину.

Синяк по краям чуть поблёк, но в центре сделался фиолетово-чёрным, да и припухлость нисколько не уменьшилась. Прикоснулся пальцем к отбитой голени и вновь зашипел.

Вот же угораздило!

Я постучал в дощатую перегородку и позвал:

— Лука! Встал уже?

В ответ послышалось неразборчивое ворчание.

— Чего надо? — буркнул парень, стоило мне заглянуть в его каморку с единственным на чердаке окном.

— Деньги! — напомнил я. — На короб, скребок, щётки, ваксу. И ещё ботинки и картуз.

Пусть меня и турнули от клуба, но я загодя присмотрел несколько подходящих мест в других кварталах Среднего города. С кем-нибудь да столкуюсь.

Лука поморщился и оторвался от куска разбитого зеркала, чтобы сполоснуть бритву в тазу с водой. Одну щеку он уже выбрил, вторую не успел.

— Вчера Гнёта стыдил, а сам? Все эти твои затеи...

Меня начало потряхивать.

— Все мои затеи приносили нам деньги! Скажи ещё, что не так!

— Приносили, — спокойно подтвердил Лука. — Но сейчас денег нет.

— Что?!

— Что слышал! Общак пуст. Ни гроша лишнего нет!

— Чушь собачья! — взорвался я, наткнулся на спокойный взгляд старшего и осёкся. — Так нас обчистили? Пыжик?

Лука смерил меня оценивающим взглядом и мотнул головой.

— Нет, всё ещё хуже.

— Да ну? — оскалился я, не веря собственным ушам. — А точно может быть что-то хуже, чем остаться с пустым общаком?

— Большой Ждан на Рыжулю глаз положил.

Меня словно доской по голове приложили. Аж ноги подкосились и в ушах зазвенело.

— Да как так-то?!

— А вот так! — рыкнул Лука. — Сначала сам попользуется, потом в «Хромую кобылу» работать отправит!

У меня задёргался глаз, пальцы сжались в кулаки.

Такое с нашими девчонками случалось и раньше, но, после того как старшим стал Лука, силой в уличные девки никого больше не забирали. Бывало, дурёх сманивали богатыми посулами, силком — нет.

— А Бажен? — спросил я, сглотнув ставшую вязкой слюну. — За что мы ему оброк платим? Или... уже не платим?

— Платим! — уверил меня Лука, облизнув узкий белый рубец на верхней губе. — Куда, думаешь, общак ушёл?

— Так какого чёрта?! — взорвался я. — Почему он за нас не вступился?!

— Да потому что Ждан удила закусил! — заорал на меня старший. — А Бажен не хочет с ним из-за наших грошей связываться! Говорит, оно того не стоит! Не пойдёт к Барону на поклон!

— Ты! — прорычал я и пихнул Луку в грудь ладонями. — Это ты во всём виноват! Ты слишком старый! Давно должен был уйти!

Ответный толчок отшвырнул меня к двери.

— Сдурел?!

— Ты перерос Гнилой дом! — выдал я, и не думая успокаиваться. — Из-за тебя растёт оброк, из-за тебя Бажен отказывается вступаться за нас! Как он сказал в прошлый раз? «Ты уже взрослый, разбирайся сам»! Так дело было?

— Уймись, Серый! — прошипел Лука, набычившись. — Не доводи до греха!

— Ты обещал уйти! — напомнил я наш стародавний уговор. — Чтоб не как Буян! Чтоб по-людски!

Мы оба прекрасно знали, как именно кончил наш прежний старший, глаза Луки разом превратились в две узенькие щёлки, на шее вздулась вена.

— Пора и мне за Буяном, значит? — хрипло выдохнул парень. — Так, да?

Я отмахнулся.

— Не о том речь! Не за то его на дно спровадили! Он зарвался, а тебя любая шайка примет!

— И ты останешься за старшего? — скривился Лука. — А кто со всеми договариваться станет? С тем же Баженом, а?

— Ты с ним здорово договорился!

— Договорился, представь себе! Сотню целковых до конца лета найдём — он Рыжулю в обиду не даст!

Меня аж холодным потом прошибло.

Сотню?! До конца лета? Да я в лучшие дни пятиалтынный заколачивал! Четвертак — уже за счастье! А весь Гнилой дом никогда и двух целковых за день не собирал. В лучшем случае целковый откладывать сможем, но это если ни с кем не делиться, не платить оброк и не тратиться на харчи. А тогда либо на ножи поднимут, либо сами с голодухи ноги протянем, но сотни до осени один чёрт не накопим!

Я покачал головой и спросил:

— Мне почему сразу не сказал?

Лука криво ухмыльнулся.

— А зачем? Что ты со своим зароком можешь? Ни украсть, ни покараулить!

Теперь уже пришла моя очередь стискивать кулаки.

— Так, да?

— Что — правда глаза колет? Серый, ты неплохо на чистке обуви имел и нас выручал, но это не те деньги, которые могут сейчас помочь. И близко не те!

— Плевать! — рубанул я рукой воздух. — Ты должен был мне рассказать!

— Ну вот рассказал, и что с того? — усмехнулся Лука.

Я подавил вспышку раздражения и спросил:

— Сколько ты уже собрал?

Лука покачал головой.

— Слишком мало.

— А если...

Я выразительно провёл пальцем поперёк горла, и старший досадливо поморщился.

— Думаешь, тебя подпустят к Ждану? Да при нём постоянно тайнознатец крутится! И не слабак адепт, как у Бажена, а полноценный аколит!

Слабак адепт?! Я припомнил, как разлетелась в пыль тяжеленная черепица, и поёжился. Оценивать на собственной шкуре мощь аколита не хотелось совершенно.

— И что делать?

Лука пожал плечами и отвернулся от меня, начал брить вторую щеку.

— Яр обещал наводку подогнать. Можно будет большой куш сорвать, но сложится или нет — ещё не знаю. — Он помолчал и будто нехотя сказал: — Вообще, есть одно дельце, будто специально под тебя. Денег сулят немало, только там такие ухари, что страшновато связываться.

Страшно связываться?! Да ради Рыжули...

Я открыл было рот, но сразу прикусил язык. Лука сроду труса не праздновал, наоборот — вечно в такие авантюры ввязывался из желания разом большой куш сорвать, что у меня волосы дыбом вставали. Ещё и отговаривать его приходилось. Значит, опасность нарваться и в самом деле неоправданно высока. Но... А какие у нас варианты?

— Что за дельце? — спросил я.

— Надо будет за одним домом проследить.

— Всего лишь проследить? И что в этом такого страшного?

— В этом — ничего, — признал Лука и вновь облизнул рубец на губе. — Заказчики меня смущают. Таким дай палец, руку по локоть оттяпают. Если напортачим, они весь Гнилой дом до последнего человека вырежут.

— Да прям уж! Не сгущай краски!

— Мне полсотни монет посулили, а я на дело подписаться не решаюсь! — рявкнул в ответ Лука. — Как думаешь, я краски сгущаю или дельце и вправду дурно пахнет, а?

— Тебе видней, — сдал я назад. — Но с нами точно рассчитаются?

— Жилыч это на себя возьмёт. Половину нам наперёд заплатят, половину он придержит и отдаст, когда дело сделаем. — Лука развернулся к зеркалу и добрил щёку, после вытер бритву и посмотрел на меня. — Серый, нам деваться некуда, но и голову в петлю совать не хочется. Работать тебе — сам прикидывай, что и как.

Я нехотя кивнул, хотя внутри всё так и клокотало.

— Когда ответить нужно?

— А вот сейчас и пойду.

— Я с тобой!

— Тогда собирайся, ждать не буду.

Но никуда с Лукой я не пошёл. Нет, вопреки своему предупреждению, он меня даже подождал, просто, когда уже двинулись через болото, я рухнул в мутную воду из-за соскользнувшей с кочки ноги. Встал мокрый, весь в ряске и тине.

Лука поглядел на меня и покачал головой.

— Переодевайся и дуй к «Трём жбанам», — распорядился он. — В кабак не заходи — нужно будет, сам позову. Оглядись там, на чужаков внимание обрати. Если пойду оттуда, а кто-то за мной увяжется — дай знать.

— Хорошо, — пробурчал я и поплёлся обратно, припадая на правую ногу, которая после досадного падения разболелась пуще прежнего.

Надолго в доме не задержался. Порылся в сундуке с обносками, подобрал что-то не совсем уж рваное и ушёл, напоследок велев Плаксе простирнуть грязную одежду.

«Три жбана» были кабаком не из лучших, публика в нём собиралась сомнительней некуда, а ещё на том углу вечно царило столпотворение, и требовалось обладать намётанным глазом, чтобы высмотреть в людском круговороте подозрительного чужака.

Я никого такого не углядел и присоединился к игравшим у соседнего дома в пристенок пацанам.

— Здоров, босяки! Какие ставки?

— Грош! — объявил самый мелкий из всех.

— Не! — оттёр его в сторону худой шкет по прозвищу Лещ. — Мы с тобой, Серый, играть не будем!

— А что так?

— А тебя монеты слушаются!

— И что с того? — сплюнул под ноги незнакомый крепыш, ещё и хрустнул костяшками сцепленных пальцев. — Это наш угол! Сами решаем, кто выиграл, а кто проиграл!

— Вот ты дурак! — ругнулся Лещ. — Он тут не один! Лука в кабаке, не видел разве? Не будем мы с тобой играть, Серый. Ни на деньги, ни на щелбаны.

Собачиться с босяками не хотелось, не для того сюда пришёл. Так что просто прислонился к стене и огляделся. Подумал вдруг, что старше любого из парней на год или даже два, а значит, и сам вот-вот Гнилой дом перерасту. Если уже не перерос.

— Жмых где? — спросил я, лишь бы только отвлечься. — Давненько его не видел.

— В матросы подался, — подсказал Лещ. — Что-то с Горелым не поделил, вот и пришлось когти рвать.

— По реке ходить будет?

— Не, наш Горелый — сила, не чета вашему Бажену. На реке бы он Жмыха достал. Тот на колониальный рейс завербовался. Да он и там не пропадёт. Антиподов обжуливать будет.

Я кивнул. Податься в матросы было проще всего. Но... Но не для меня.

По дороге проехала телега и сразу за ней ещё одна, на этой привезли в соседнюю лавку какие-то ящики. Несколько кумушек обсуждали предсказанный звездочётами небесный прилив, у кабака спорила троица подвыпивших мужичков, а вербовщик Черноводской торговой компании что-то оживлённо вещал парочке работяг, но те плыть на войну с антиподами желанием отнюдь не горели. Ещё девка гулящая из совсем уж пропащих на углу вертелась. Именно она моё внимание и привлекла. Только не к себе привлекла, смотреть там было не на что, а к невесть откуда взявшемуся господину лет тридцати с повязанным на шее платком. Коричневый сюртук, в тон ему брюки, кожаные туфли, шляпа с невысокой тульей. Модник, да и только!

Девка подкатила к слишком уж нарядному для Заречной стороны франту, а тот зло отмахнулся тростью и двинулся в нашу сторону. У меня аж правую ногу судорогой свело. Такой вот тростью получить — радости мало. Но нет, модник прошёл мимо и потопал прочь, а дальше из двери кабака выглянул Лука. Он жестом дал знак подойти, и я отлип от стены.

От одной только мысли, что получится зашибить аж полсотни целковых, неровно заколотилось сердце, а ещё стало как-то очень уж тревожно. Такие деньжищи за здорово живёшь не платят. И я окончательно уверился в этом, увидев, с кем именно собрался вести дела Лука.

Не жулики. Ухари-головорезы.

Так посмотришь — ничего особенного, люди как люди. Неброская одежда, спокойные движения, тихие голоса. Один, с переходящими в усы бакенбардами, был невысоким, упитанным и обманчиво мягким. Другой оказался выше и жилистей, взгляду было попросту не за что зацепиться на его невзрачном лице. Отвернёшься и забудешь. А отворачиваться нельзя. Да и на узенькой улочке встретиться бы не хотелось.

На столе стояло три кружки пива, мне ничего заказывать не стали. Жилистый без промедления спросил:

— Голубиный квартал в Среднем городе знаешь?

Я с немалым облегчением сообразил, что от названного места до клуба на Каштановом бульваре идти едва ли не полгорода, и кивнул.

— Бывал пару раз.

Тогда последовал новый вопрос:

— Сколько там босяк ошиваться сможет, прежде чем его взашей погонят?

Лука открыл было рот, но прикусил язык, стоило только упитанному предостерегающе поднять руку. Впрочем, подсказок мне и не требовалось.

— Очень недолго. Либо дворники накостыляют, либо подручные квартального выловят. Но там любой на виду будет, не только босяк. Нет лавок и харчевен, нищих и тех нет.

Ухари переглянулись, и жилистый спросил:

— А если чистильщик обуви в нужном месте сядет?

— Смотреть надо, — решил я. — В иных местах чистильщик как бельмо на глазу будет.

Жутенькая парочка разом поднялась из-за стола.

— Поехали!

Жилистый двинулся на выход, упитанный задержался кинуть на стол пару монет. Я взглянул на Луку, тот кивнул.

Когда вышли на улицу, перед кабаком уже стоял невесть кем вызванный сюда закрытый экипаж. Получается, ухарей не двое, а трое. И третьего нигде не видать. Внутри-то никого, на козлах — один извозчик.

Жилистый велел тому ехать в Голубиный квартал, и мы расселись на жёстких лавках, как и в кабаке — друг против друга. Сказать по правде, раньше доводилось кататься лишь на запятках, а потому всё было в новинку, так и прилип к боковому окошку. Впрочем, это лишь пошло на пользу делу — успел оглядеться, когда на нужную улочку вывернули, поэтому и не заявил с ходу, что ловить здесь нечего.

Интересовавший ухарей дом прятался в глухом тупичке, и хоть на углу было никак не встать, зато на глаза попался крохотный сквер по соседству. И всё же, прежде чем ответить согласием, я уточнил:

— А чёрный ход?

— Нет его там.

Я глянул на Луку и сказал, будто в ледяную воду прыгнул:

— Сделаем.

Ухари вновь переглянулись, и упитанный высунулся из экипажа, велел извозчику катить к Чёрному мосту, а жилистый достал кошель. Разомкнул его, вынул три целковых.

— На инструмент и мзду квартальному, — пояснил он, вручая Луке крупные монеты, пестревшие царапинами и вмятинами. — Как условитесь о месте, получишь у Жилыча задаток.

Лука побренчал в кулаке серебряными кругляшами и качнул головой.

— Этого мало! Только ботинки на два целковых потянут!

Жилистый немного поколебался, но всё же добавил два потёртых полтинника, а упитанный неожиданно ловким движением вдруг перехватил запястье Луки и пригрозил:

— Начнёшь крутить хвостом, мы их из тебя вместе с зубами и дерьмом выбьем!

И я ему как-то сразу поверил. Такой выбьет. Именно что с зубами и дерьмом. Можно даже не сомневаться.

— А что делать-то надо будет? — запоздало решил я прояснить детали. — Просто за домом смотреть?

— Будешь караулить одного человека. Но сначала о месте договорись, остальное потом. И юлить не вздумайте! Поздно уже, раз по рукам ударили!

Обратно на Заречную сторону нас с Лукой не повезли. Высадили у моста.

— Что скажешь? — спросил старший.

Я передёрнул плечами.

— Заплатят они нам? Слишком жирный кусок посулили.

Лука глянул свысока и усмехнулся.

— Кусок только по меркам босяков жирный. Для серьёзных людей это не деньги.

— Так мы бы и на червонец согласились, нет?

— Ты бы согласился. А я с пятёрки торг начал и до полусотни ставки поднял! Дельце попахивает, точно тебе говорю. Поэтому и подпрягаться не хотел.

— Да и плевать! — отмахнулся я. — Четвертной сразу, четвертной после дела. Но это только половина. Где остальное возьмём?

Лука досадливо поморщился.

— Придумаю что-нибудь! Говорю же: Яр наводку подкинуть обещал! — отмахнулся он. — Ты иди на рынок, к инструменту и шмоткам приценись, а я в церковь заскочу. Надо с подушного учёта Пыжика снять. Скоро этот драный прилив, всех на небесное омовение погонят. Недосчитаются людей — плетей всыплют.

Мы разошлись, и следующие несколько дней я и не присел даже толком, перекусывал и то на ходу. Сначала рыскал по рынку, подбирая инструмент подешевле, пусть даже и не новый. Не стал экономить только на картузе, ботинках и рубахе, но там уж деваться было некуда: как ни крути, встречают по одёжке. Если какой-нибудь оборванец пожалует, человек при должности с ним даже разговаривать не станет, велит гнать взашей.

В итоге на всё про всё у нас ушло два с полтиной, и ещё целковый пришлось сунуть квартальному надзирателю. Вроде бы неоправданно много, но это только на первый взгляд. Годовой патент на работу в Среднем городе стоил десять целковых, и поди ещё вперёд очереди пролезь и убеди чинуш, что ты не жулик и всерьёз честным трудом зарабатывать намерен. И даже так о конкретном месте договариваться надо всё с тем же квартальным, а он, как пить дать, и слушать ни о чём таком без должного подношения не стал бы.

Историю я состряпал что надо, приплетя и отца в долговой яме, и отданный им в заклад патент, заодно продемонстрировал мастерство, в пять минут доведя сапоги квартального надзирателя едва ли не до зеркального блеска. Тот так проникся, что на седмицу освободил меня от оброка. Весь заработок за эти дни я мог оставить себе, да только у подручных моего нового покровителя оказалось собственное мнение на сей счёт — велели делиться.

Ну и плевать! Зато на правильном месте сел!

Облюбовал я сквер, занимавший широкую прореху между домами от улицы и до улицы. Три дюжины шагов в одну сторону и четыре в другую, несколько чахлых деревьев, пожухлая трава на газонах, четыре скамьи. Вот рядом с одной из них я с милостивого разрешения квартального надзирателя и расположился. Нужный дом прятался в тупичке, самого его видно отсюда не было, зато никто из направлявшихся туда пройти другой дорогой попросту не мог.

А может так статься, интересующий ухарей человек и вовсе через этот самый сквер путь срежет. Окрестные жители и торговавшие в квартале лоточники, по крайней мере, делали так постоянно. Место оказалось не таким уж и пропащим: к тому времени, когда ранним утром меня явились проведать наниматели, я уже заработал две деньги.

— Карауль здесь с рассвета и до самых фонарей. Дальше — не твоя забота, — заявил упитанный, уселся на скамью и упёр ботинок в мой короб. — Никуда не отлучайся, харчи с собой носи.

— Ждать мне кого? — спросил я, начав работать скребком.

Жилистый огляделся по сторонам, пошарил за пазухой и протянул сложенный в четыре раза лист потёртой на сгибах бумаги.

— Вот этого хмыря.

Я отвлёкся от чистки обуви, поглядел на портрет типа с запавшими щеками и ввалившимися глазами, полоской узких губ, искривлённым после перелома носом и низким лбом. На правой скуле был подрисован приметный шрам, мочка уха оказалась откромсана. То ли тюремный художник запечатлел, то ли по словесному описанию намалевали. Такие вот художества квартальным надзирателям и охотникам на воров выдают и в людных местах на тумбы вывешивают. Обычно внизу награда указывается, здесь — оторвано.

Неужто ухари — охотники на воров, а тип с рисунка лиходей, за которого большой куш назначен? Если так, то большой насколько?

Задумавшись об этом, я сложил портрет и протянул его худощавому, но тот лишь щекой дёрнул.

— Оставляй! Только на людях не свети!

Я кивнул и занялся обувью упитанного.

— Когда появится, на поклажу его внимание обрати. И Царь небесный тебя упаси за ним проследить пытаться! Не глупи, понял?

Угроза в этих словах прозвучала явственней некуда.

— Понял, — сказал я, хотя вопросов только прибавилось. — Если появится, просто вам об этом рассказать?

— Не если, а когда! — буркнул упитанный, подставляя мне второй ботинок. — Проворонишь, собственными кишками удавлю!

— Эй! — возмутился я. — А он точно придёт? Может, уже был здесь? Вам откуда знать?

— Точно придёт, — подтвердил жилистый. — Хозяин дома в отлучке, послезавтра только вернётся.

— Но ты здесь каждый день от рассвета до заката кукуй! — вновь рыкнул упитанный. — Пусть люди к тебе привыкнут! Мы захаживать будем, проверять.

Он поднялся и оправил штанины. Я отложил щётку и сказал:

— С вас деньга.

Удивительное дело, мне даже заплатили.

Так с того дня и пошло. Вставал ни свет ни заря, а приходил в Гнилой дом уже затемно. К ужину вернуться не успевал, пустое место за столом занял Яр. Белобрысый ещё и мелюзге байки об ухарях Пристани травить взялся, и ко мне перестали приставать с просьбами показать фокусы, что неожиданно сильно задело. Даже затеял бы свару, но вечером на это не оставалось сил, а ночевал приблудыш не у нас. У него был дом, куда он доброй волей возвращался. Это раздражало.

Но несказанно сильнее раздражала невозможность хотя бы немного побыть наедине с Рыжулей. Столько всего хотелось ей сказать, но нет, нет и нет. Отвечал на расспросы Луки, ужинал остывшей похлёбкой, потом забирался в гамак и моментально засыпал. А ещё — нога. С ногой была просто беда. Синяк и не думал сходить, растёкся вверх и вниз чернотой. Опухоль тоже никуда не делась — пусть и не увеличилась в размерах, но наступать на правую ногу уже было откровенно больно, хромота усиливалась с каждым днём. На это даже стали обращать внимание.

Я улучил момент и заглянул к жившей неподалёку знахарке, заплатил ей алтын, но старуха только взглянула и сразу отправила в госпиталь при монастыре Пепельных врат.

— Что-то серьёзное? — забеспокоился я. — В кости трещина?

Знахарка руками замахала.

— Окстись, малой, какая трещина? Ушиб это! Сходи к монахам, они в таком разбираются.

Понятное дело, ни в какой монастырский госпиталь я не пошёл. Мало того что времени не было, так ещё оттуда до клуба огнедрева рукой подать, а рассаженный витраж забыть точно не успели.

Ладно хоть с чисткой обуви дела шли на удивление неплохо. Я очень быстро примелькался и местные перестали приставать с расспросами, а приглядывавший за этой и соседней улочками помощник квартального надзирателя оказался дюже словоохотлив. Помимо всего прочего, от него я узнал, что дом в тупике принадлежит полноправному члену городского общества звездочётов, известному также своей страстью к коллекционированию всяческих заморских диковинок.

Но что меня подрядили наблюдать за жилищем звездочёта, я знал уже и так — сообразил, увидев на двери медную табличку с полумесяцем и тремя звёздами. Ещё на всякий случай поискал чёрный ход, но с соседней улицы в дом и вправду оказалось не попасть. Никакого прохода не было, как не было и заднего двора.

Звездочёт вернулся, но никуда из дома не выходил и гостей не принимал. По утрам к нему захаживала кухарка, и только. Тип с разыскного листка всё не появлялся и не появлялся — немудрено, что настроение парочки ухарей становилось паскудней день ото дня. То кишки обещали выпустить, то голову отрезать. Пустыми угрозами эти посулы не были, но страха они не вызывали, порождали одно только глухое раздражение. Того и гляди сорвусь и огрызаться начну. А нельзя.

Ещё и погода испортилась. Небо затянули низкие облака, время от времени на город просыпалась мелкая морось. А я...

А я обратил внимание на чумазого трубочиста, вразвалочку пересёкшего сквер и двинувшегося к дому в тупичке. Испачканная сажей одежда, помятая шляпа с высокой тульей, короб с инструментом, на другом плече — моток верёвки.

Худая физиономия показалась схожей с портретом на разыскном листке, но видел её лишь мельком и не мог поручиться, что дело не в случайном сходстве. Который день жду, могло и примерещиться...

Но не беда. Он ведь ещё и обратно пойдёт, тогда и рассмотрю получше.

И — да, вышел и пошёл. Судя по бою часов в соседнем квартале, пробыл он в тупичке около получаса: слишком мало, чтобы успеть взобраться на крышу и прочистить дымоход, и слишком много для того, кто просто слоняется по городу в поисках работы. Да и к соседям не заглянул.

Постоял на углу, чиркнул о каблук спичкой, раскурил трубку и потопал по улице. Но и плевать — успел его разглядеть. Одно лицо с разыскным листком! И шрам на нужном месте! Он это! Готов об заклад побиться и даже жизнь на кон поставить!

Впрочем — и поставлю.

Явившиеся сразу после полудня ухари к моим словам отнеслись с показным недоверием.

— Складно лепишь, — усмехнулся жилистый. — Походка у него какая была? Хромал?

Я на миг задумался и покачал головой.

— Не хромал. Обычная такая походка, вразвалочку шагал. И левша он вроде. Левой рукой спичкой о каблук чиркнул. Курит трубку, не самокрутку.

Ухари переглянулись, и упитанный кивнул.

— Он.

Жилистый указал ему на тупичок.

— Идём!

Я потёр озябшие ладони друг о друга и напомнил о себе, окликнув двинувшуюся прочь парочку:

— А мне-то что теперь? Пойду?

Думал, ответа уже не дождусь, но жилистый замедлил шаг, окинул быстрым взглядом улочку и распорядился:

— Покукуй тут ещё денька три на всякий случай. Не пропадай внезапно, чтобы не подумали чего.

Ухари скрылись в тупичке, а я нервно передёрнул плечами.

«Не подумали чего»? Это как?

Они звездочёта грабить собрались, а во мне наводчика заподозрить могут?

Захотелось поскорее убраться отсюда. Я как раз размышлял об этом, когда из тупичка выглянул жилистый ухарь. Он требовательно махнул рукой, я немного поколебался, но всё же подхватил короб и подошёл.

— Чего ещё?

Жилистый тут же ухватил меня за руку и затянул в тупичок.

— Кто ещё сюда приходил? — спросил он свистящим злым шёпотом. — До или после того трубочиста — не важно!

— Кухарка утром была. И всё. Больше никто не шлялся. Обычно бродят по домам всякие торгаши, но сегодня почти весь день дождь моросил...

Заговаривая ухарю зубы, я начал высвобождать руку, только не тут-то было — его пальцы вцепились в плечо мёртвой хваткой.

— Пошли! — потребовал жилистый и потянул к дому, у приоткрытой двери которого настороженно замер упитанный. А стоило только упереться, он походя влепил крепкую затрещину и рыкнул: — Не дури!

Я бы плюнул на всё, вырвался и бросился наутёк, но хромому от здорового мужика не удрать, вот и начал юлить:

— Да пустите! Я вам зачем?

Ухарь и слушать ничего не стал.

— Шагай, щенок! И пасть закрой!

Упитанный дождался нас и первым шагнул через порог, следом жилистый запихнул меня. Сам тоже на улице оставаться не стал, зашёл в дом, прикрыл за собой дверь, задвинул засов.

Пахло внутри... странно. Густой аромат благовоний смешивался с вонью чего-то горелого, как если бы кухарка забыла на плите сковороду с гуляшом, а хозяин попытался перебить неприятный запах ладаном.

Бред? Так и есть.

— Внизу проверь, — бросил жилистый подельнику, а меня подтолкнул к лестнице. — Шагай!

Упитанный встал посреди гостиной и принялся озираться по сторонам, а я нехотя двинулся вверх по скрипучим ступеням. Лестница была узкой, ухарь отпустил меня, но не отстал, поднимался за спиной. Вонь заметно усилилась, стало ясно, что несёт ею со второго этажа, и неожиданно я этот омерзительный запах узнал. Просто вдруг само собой вспомнилось, как после пожара на Гороховой улице огнеборцы выносили из развалин обугленные тела. Смердели они точно так же.

В доме стоял запах горелой плоти!

Беда!

К горлу немедленно подкатил комок тошноты, и я остановился, но меж лопаток толкнули ладонью.

— Пришибу, гадёныш!

И я упрямиться не стал, разве что ещё сильнее захромал, теперь уже напоказ. Комнат на втором этаже было две. В одной заметил кровать и платяной шкаф — точно спальня. Из второй несло горелой человечиной. Там оказался кабинет.

В узеньком коридорчике я намеренно замешкался, и жилистый ожидаемо поторопил толчком в спину. Меня качнуло, ремень короба соскользнул с плеча, и тот упал аккурат между нами. Я этого шанса не упустил — стремглав метнулся в кабинет, ухватился обеими руками за торец массивной дубовой двери и рывком захлопнул её, успев лишь самую малость опередить споткнувшегося о короб ухаря.

Засов? Есть засов!

Задвинул его, и дверь тут же дрогнула от резкого удара. Жилистый толкнулся раз-другой и сдавленно прошипел:

— Не дури, малой! Мы просто заберём своё и разбежимся по-хорошему!

Я бы с превеликим удовольствием разбежался с ними по-хорошему, да только хозяин дома был окончательно и бесповоротно мёртв.

Заскакивая в кабинет, я уже в этом нисколько не сомневался, но с догадкой, будто тому поджарили в растопленном камине пятки, угодил пальцем в небо. На деле всё оказалось несравненно хуже: сидевший за столом человек скалился жутким оскалом обгорелого черепа. И это при том, что его роскошный халат от огня нисколько не пострадал!

Магия!

В испуге я подался назад и прижался спиной к двери — опомнился, лишь когда в филёнку вновь ударил кулак.

Черти драные! Бояться сейчас следовало не мёртвых, а живых!

Убийство в благополучном квартале непременно наделает много шума, люди пристава точно заинтересуются приблудным чистильщиком обуви. Я был уверен, что охотникам на воров не встать на мой след, но ухари в таких делах на волю случая никогда не полагаются, свидетеля в живых они не оставят.

Всё же неспроста колебался Лука! У него — чутьё, а я — лопух!

Влип!

Глава 4

0-4

— Не дури, малой! — послышалось из-за двери. — Что с хозяином, а? Он там? Мёртв? Да открой ты, не тронем! Осмотреться надо!

Тут-то я и сообразил, что звездочёта порешил кто угодно, только не мои наниматели. И не успели бы, и не простой душегуб здесь отметился, а тайнознатец. Но это даже хуже: значит, убийцу станут искать со всем тщанием: и управа на приз охотникам на воров не поскупится, и церковники в стороне не останутся. Прикончат меня. Как пить дать прикончат.

Начало понемногу униматься лихорадочное сердцебиение, следом мелькнула спасительная мысль выбраться на улицу через окно, но только я отлип от двери — и вновь замер на месте как вкопанный. Лишь сейчас обратил внимание, что ковёр скатан к стене, а пол расчерчен изображением вписанной в круг пятиконечной звезды. В её вершинах помаргивали огоньками чёрные свечи, а воздух внутри окружности будто бы слегка колыхался. Вглядываться в его рябь было... неприятно.

Я ничего не смыслил в тайном искусстве, но точно знал, что ни за какие коврижки не соглашусь ступить внутрь этого безобидного вроде бы рисунка. К нему и приближаться-то даже не хотелось, но никак иначе к окну было попросту не подобраться. Я осторожно двинулся в обход и едва не сделал роковой шаг, когда подвернулась правая нога.

Меня качнуло, и рука замерла в какой-то пяди от внешней границы рисунка, я будто бы даже упругое сопротивление воздуха уловил, а пальцы опалило непонятным жаром. Повеяло раскалённым песком, в глазах замелькали оранжевые точки. Стало предельно чётко различимо обгорелое пятно на половицах в центре колдовской схемы, и я резко отпрянул назад, в голос выругался.

Черти драные! Да что ж это такое?!

— Открой, гадёныш!

Очередной удар в дверь заставил опомниться, я спешно обогнул колдовскую схему и, зажимая пальцами нос, протиснулся мимо стола к окну. На обугленный череп звездочёта старательно не смотрел, но невольно зацепился взглядом за его сожжённую кисть и шумно сглотнул. От мерзкого зрелища замутило.

Переборов дурноту, я отдёрнул с окна штору и едва не застонал от разочарования. Проём оказался перекрыт добротной решёткой.

Черти драные! Здесь не выбраться!

И в этот самый момент дверь содрогнулась так, будто в неё таран врезался!

Я чуть не подпрыгнул на месте, взгляд лихорадочно заметался по комнате и тотчас прикипел к цветастому ковру на одной из стен. Точнее — к богатой коллекции клинков на нём. Морской палаш, парочка изогнутых кинжалов, два дикарских копья, кривая сабля...

Не то! Всё не то! Не под мою руку!

Сняв с крючков шпагу с ажурным эфесом, я отбросил в сторону ножны и ощутил непонятный прилив уверенности. Той, правда, изрядно поубавилось, как только вновь содрогнулась под ударом дверь и жалобно скрипнул засов.

Пусть нисколько и не сомневался, что сумею сполна воспользоваться неожиданностью и заколоть одного из ухарей, но то одного, а никак не обоих сразу.

И как быть со вторым? Распахнуть дверь и поставить подножку тому, кто вломится внутрь, а другого проткнуть? Увы, не с моей покалеченной ногой. Не выгорит!

Очередной удар и скрежет засова заставили сорваться с места, я ухватил валик ковра и уложил его поперёк прохода, после смерил оценивающим взглядом книжные шкафы и остановил свой выбор на высоченной, под самый потолок, этажерке, заставленной всяческими заморскими диковинками, вроде вырезанных из слоновой или моржовой кости статуэток.

Потянул ту на себя, сдвинул, снова потянул и вздрогнул от резкого хруста. Очередной удар оказался столь силён, что выбил одно из креплений засова. Пока что — только лишь одно. Но ещё саданут разок-другой и вломятся!

— Пошли вон! — заорал я, своим воплем маскируя скрежет отодвигаемого запора. — А то окно высажу и на помощь позову!

Ответ последовал незамедлительно. Я едва успел податься назад, как распахнувшаяся дверь шибанула ручкой о стену, а с разбегу протаранивший её ухарь проскочил дальше, споткнулся о валик ковра и нырнул в магическую схему. Резко шваркнуло, будто на раскалённую сковороду кинули шмат мяса, и упитанного молодчика отшвырнуло от звезды к заставленным книгами шкафам. Он врезался в них и, даже не вскрикнув, рухнул на пол со сгоревшим до костей лицом.

Жуткое зрелище напугало до икоты, оно же и придало сил. Я пнул дверь, а когда та налетела на второго молодчика и не захлопнулась до конца, повалил на неё этажерку. Ухаря зажало, и я что было сил рубанул шпагой по его просунутой внутрь руке. Метил по запястью, но жилистый рванулся назад, и удар пришёлся по стене.

Черти драные!

Ухарь вновь навалился на дверь и умудрился чуть сдвинуть её вместе с этажеркой — пусть лишь самую малость, но этого ему как раз хватило, чтобы высвободить зажатую кисть. Мне только и оставалось, что в подражание балаганным паяцам провалиться в глубокий выпад и загнать клинок в щель на всю длину без остатка, по самую гарду. Целился чуть выше плеча и сопротивления плоти не ощутил вовсе, только вдруг плеснуло алым, а конец выдернутой назад шпаги оказался испачкан кровью.

Достал! Увы, не наповал!

Судя по быстрым шагам, раненый отскочил от двери и побежал вниз по лестнице, но только я ухватился за этажерку и потянул ту на себя, как за спиной послышался хриплый выдох. Я испуганно крутанулся на месте и обнаружил, что упитанный не только очнулся и перевалился на бок, но и пытается подняться на четвереньки.

Черти драные! Да у него же от лица почти ничего не осталось!

Но нет — вопреки всем законам мироздания ухарь подыхать не собирался. Накатила паника, и я ткнул его в пухлый бок шпагой — раз! другой! третий! — но лишь кровь потекла. Тогда со всего маху загнал остриё в пустую глазницу — и перестарался! Тонкий узкий клинок выгнулся дугой и с металлическим лязгом переломился. Просто лопнул, потеряв в длине треть!

В исступлении я рубанул обломком по шее, но мог бы уже не суетиться: ухарь пошатнулся, упал ничком и наконец-то замер на полу, не подавая больше никаких признаков жизни. Миг я глядел на него, затем кинулся к этажерке. В два судорожных рывка оттянул её, распахнул дверь и, выставив перед собой обломанный клинок, шагнул из кабинета. На стене — россыпь алых брызг, на ступенях — потёки крови, под лестницей — жилистый. Лежит, не шевелится и вроде бы даже не дышит.

Стараясь не ступать в кровь, я двинулся проверить его, и тут в очередной раз подвела правая нога. Подогнулась, да так неожиданно, что непременно бы кубарем скатился вниз, не успей ухватиться за перила. Острый укол страха сменился одуряющей слабостью, я сел на ступеньку и просидел так минуту или две. Потом спустился к жилистому и пихнул его носком ботинка под рёбра. Раз и второй, уже посильнее.

Тот не шелохнулся. В шее дыра, кругом лужа крови.

Я шагнул к входной двери и сразу замер на месте, вспомнив о забытом наверху коробе. Взбежал на второй этаж, с недоумением поглядел на сломанную шпагу, которую так и держал в руке, выбросил её и невесть зачем заглянул в кабинет. Заглянул и замер в нерешительности. Просто уйти и бросить всё... вот так?

Да кухарка завтра при виде обгорелого хозяина такой переполох устроит, что всем чертям тошно станет! Шутка ли: в городе объявился тайнознатец-убийца! И ладно бы бродягу какого в жертву принёс — так нет же, не последнего человека жизни лишил. Звездочёты шум поднимут и награду за голову лиходея назначат, церковники делом заинтересуются. Начнут искать душегуба-тайнознатца, а найдут меня.

Тогда — пропал. Пропал, как и не бывало.

Беда!

Если только... Мне снова вспомнилось, как выносили из развалин погибших на том давнишнем пожаре мертвецов. Ну точно! На пожарах обгоревшие тела — обычное дело!

И не было никакого тайнознатца, просто в дом вломились два залётных ухаря. Хозяин их прикончил, но и сам лишился сознания. А от свечи штора загорелась, он и обгорел! И самое главное — лиходеев никто искать не станет. Вот они оба-двое лежат, нет никакой нужды на приз для охотников за головами раскошеливаться!

Пересилив себя, я вернулся в кабинет и вновь огляделся, на сей раз куда внимательней прежнего. Секретер из железного дерева стоял с выдвинутыми ящичками, рядом с ним валялись листы писчей бумаги — кто бы ни прикончил хозяина, он точно выгреб всё ценное, а остальное в спешке раскидал.

Мысли внезапно совершили акробатический кульбит, и я в голос выругался, осознав, что второй части платы нам теперь не видать как собственных ушей. Плакали денежки!

Вроде бы и чёрт с ними, но это ведь не мне и не Луке надо, мы откупные Рыжуле собираем! Моргнуть не успеем, как последний месяц лета пролетит и осень наступит, а не наберём сотню целковых — быть беде!

Экзотические безделушки, костяные статуэтки и книги наверняка стоили кучу денег, да только взять их — всё равно что самому себе ко лбу клеймо «ВОР» приложить. Или даже голову в петлю сунуть. Такое не по мне.

В итоге я немного поколебался, но всё же опустился на корточки рядом с ухарем, коего раньше именовал упитанным. Лежал тот на боку, вытянуть из кармана увесистый кошелёк получилось без всякого труда, точнее — получилось бы, хвати решимости просто протянуть руку.

«Взял чужое — жди беды» — некстати вспомнились слова, которые я повторял в последние годы не раз и не два.

Именно так сказала ведьма, стребовав с меня зарок не воровать.

«Взял чужое — жди беды».

Я верил в это и зарока не нарушал. Знал, что выйдет боком. Но сейчас...

Проклятье! Это же не для меня! Это для Рыжули!

Кошелёк оказался мокрым от пропитавшей одежду ухаря крови. Я подгрёб к себе кипу валявшихся на полу листов, высыпал на них монеты, среди которых блеснули золотом две пятёрки, и быстренько сварганил свёрток. После обтёр о бумагу замаранные пальцы и заставил себя приблизиться к столу. Стараясь не смотреть на изуродованное тело, открыл коробку со спичками и чиркнул одной из них по стене. Поднёс дымный огонёк к фитилю вынутой из канделябра свечи и поставил её на пол, снизу накрутил обрывок бумажки и дополнительно обмотал концом шторы — так чтобы пожар разгорелся некоторое время спустя. Заодно набрал листов, часть их смял и уложил кругом, дабы уж точно обошлось без осечки.

Второго ухаря обчистил без всяких терзаний и колебаний, пусть и пришлось чуть приподнять его из натёкшей на половицы крови. Этот кошелёк был чист, его не стал заворачивать в специально прихваченные с собой для этого листы, сунул всё в короб к первому свёртку. Туда же кинул попавшийся на глаза стилет.

Ну а чего? Хоть какая-то замена сапожному ножу будет!

А вот серебряные часы брать уже не стал. Дорогие и очень приметные. Вопросы возникнут. Не хватало ещё из-за собственной жадности погореть!

Всё, ходу!

Скрутило меня у входной двери. До неё ещё как-то дохромал, а там и ноги ватными сделались, и сердце так в груди заколотилось, что дыхание перехватило. Вот сейчас шагну за порог, а там... там...

Усилием воли я подавил приступ паники и тщательно осмотрел одежду, не заметил на ней подозрительных пятен и взялся изучать короб. После опомнился и бросил тянуть кота за хвост, выглянул в смотровую щель. Никого! Тогда приоткрыл дверь и высунулся в тупичок. Там — ни души.

Но это здесь, а как на улице?

В ушах продолжало звучать хриплое «взял чужое — жди беды!», но удача оказалась на моей стороне: накрапывал мелкий дождь, квартал обезлюдел, и до своей лавочки в скверике я добрался, никого по пути не встретив.

Просто повезло. Легко мог на помощника квартального надзирателя нарваться — тот вывернул с соседней улочки буквально минуту спустя, я ещё только разложился, даже свёртки с монетами в кустах запрятать не успел.

Балбес! Надо было монеты по банкам с ваксой распихать!

А ну как кто-нибудь из соседей мои перемещения в окно наблюдал? А ну как обыск учинить надумают? Влипну же!

— Паршивая погодка! — встав рядом, изрёк усатый дядька.

— И не говорите, сударь! — поддакнул я, старательно изображая воспитанного молодого человека, и раскрыл ладонь, в которой до того сжимал три деньги и грош. — За весь день и алтына не набралось.

Помощник квартального на эту мелочь не позарился и поставил ногу на короб, придержал рукой ножны с саблей.

— Доберёшь ещё своё к вечеру!

Дождь чуть усилился, по канавке потекла грязная вода, поплыли соломинки и навоз. Рубаха и жилетка промокли, но потряхивать меня начало отнюдь не из-за озноба. Просто углядел поднимавшийся из-за соседнего дома к небу дымок.

Вот сейчас закончу сапоги чистить, дядька обернётся, да и кинется пожар тушить, а огонь ещё толком не разгорелся... Беда!

— Наверное, сегодня спокойно служба идёт? — спросил я, изо всех сил стараясь не клацать зубами. Затрясло меня от холода или от вновь накатившего страха — уже даже не понять.

— Какое там! — фыркнул помощник квартального, оживляясь. — У телеги колесо отвалилось, бочонки с пивом раскатились, всю дорогу перегородили! Битый час порядок наводил!

Пока я без всякой спешки заканчивал надраивать сапоги, он в красках живописал злоключения возницы, да и после так сразу не остановился и ещё продолжал какое-то время чесать языком. И лишь когда совсем уже собрался уходить, я ткнул рукой ему за спину и заорал:

— Пожар!

Ну и началось...

В Гнилой дом я вернулся, едва переставляя ноги от усталости. До самого приезда огнеборцев помогал таскать от колодца вёдра с водой — чуть не угорел в дыму, поднимая их на второй этаж, зато удостоверился, что фокус с поджогом удался наилучшим образом. Большая часть кабинета выгорела, и огонь не только добрался до тел, но и полностью уничтожил магическую фигуру на полу.

Дальше примчался квартальный надзиратель, он взялся расспрашивать о подозрительных личностях, выслушал мой рассказ о заявившейся не так давно в переулок парочке и велел проваливать.

— И чтоб ближайшую седмицу сюда и носа не казал! — объявил он напоследок.

Да оно и понятно. Дело приобретало нешуточный размах, вот-вот должен был прибыть из управы пристав, и нечего было мозолить глаза важным людям сомнительному юнцу, тем более что до пожара с ним не менее четверти часа точил лясы местный страж порядка.

Вернулся я к ужину, но прогонять со своего места Яра не стал и двинулся прямиком к лестнице на чердак.

— Лука, надо поговорить! — на ходу бросил старшему и веско добавил: — Прямо сейчас!

Тот пробурчал что-то злое, но всё же последовал за мной, с недовольным видом спросил:

— Чего опять?

— Ухари спеклись, — сообщил я и кинул короб на пол. — Совсем.

Лука уставился на меня во все глаза.

— Что значит — спеклись? Ты объясни толком!

Я усмехнулся.

— Чуешь, от меня горелым тянет? Вот это и значит — спеклись. Полезли в дом, схлестнулись с хозяином, начался пожар. Все там остались.

Соврал я вполне осознанно. Просто не хотел выяснение отношений затевать и оправдываться — как ни крути, вторая часть платы нам именно из-за меня не обломится.

Старший аж с лица спал.

— Уверен? — уточнил он.

— Сам их видел, когда воду таскал.

Лука не сдержался и саданул кулаком по стенке, едва доску не проломил.

— Проклятье! — выругался он и спросил: — Чего они вообще туда сунулись?

— Я человека срисовал, которого караулил, вот они и пошли, — пояснил я и замолчал, заслышав скрип лестницы.

На чердак поднялась Рыжуля, заглянула в клетушку.

— Иди поешь, Серый, а то остынет.

У меня разом потеплело на душе, но ужинать я сегодня не собирался. До сих пор мутило из-за вони горелой человечины, а ещё гудела голова, знобило, приступами накатывала тошнота. Не до еды.

— Да погоди ты! — разозлился Лука, но сразу сбавил тон и уже спокойно сказал: — Сейчас спустимся. — А когда Рыжуля ушла, вновь уставился на меня. — Серый, ты понимаешь, что это значит? Второго четвертного нам теперь не видать!

Я начал стягивать одежду, кашлянул и предложил, прекрасно отдавая себе отчёт, что несу полную чушь:

— Поговори с Жилычем. Мы дело сделали.

— Да плевать ему! У этого выжиги зимой снегу не допросишься, а тут двадцать пять целковых на кону! — Лука вновь долбанул кулаком по стенке, уселся на сундук и зажал ладонями голову. — Всё пропало, Серый! Всё пропало!

— Ещё есть время!

— Ты не понимаешь...

Он растерянно облизнул рубец на верхней губе, но сразу взял себя в руки, встал и ушёл, а я переоделся, запрятал оба свёртка с монетами и стилет в тайник под половицей, повалился на гамак и закутался в сшитое из лоскутов одеяло. А только зажмурился — и будто наяву обгорелую физиономию ухаря увидел. Тычок шпагой, упругость стали, звонкий щелчок переломившегося клинка...

Распахнул глаза, обливаясь холодным потом, уставился в потолок.

Эти — не первые. Был ещё Буян. Только там всё сделал Лука. А тут — сам...

Забылся как-то, но выспаться не вышло. Беспрестанно просыпался то от кошмаров, то от реальных воспоминаний о резне, то просто из-за головной боли и озноба. Заболел. Простыл и заболел.

Утром я понял это со всей отчётливостью. Текли сопли, отдавались болью попытки сглотнуть. Меня морозило и трясло. А ещё — было страшно. Очень-очень страшно.

Не из-за того, что на мой след могли встать охотники на воров. Просто ухарей было трое, а не двое.

Трое! И как бы третий не захотел со мной потолковать.

Проняло до дрожи в поджилках. Стало тоскливо, паршиво. Ещё и лихорадка навалилась.

Я не спустился ни к утреннему перекусу, ни к ужину. Пил принесённый Рыжулей травяной отвар и тихонько раскачивался в гамаке. Мне было худо. Старался не думать о случившемся, но мысли раз за разом возвращались к поножовщине. Да разве и могло быть иначе? Всё же первых покойников на свой счёт записал! И ещё каких!

На следующий день лучше не стало. По телу распространилась неприятная ломота, зазнобило пуще прежнего, и я надел сразу несколько рубашек, только это не помогло. Задумался даже, не сходить ли к знахарке, тогда-то и вспомнил о деньгах. Внизу было тихо, почти все ушли на заработки, и я поднял половицу, вытянул из тайника увесистый бумажный свёрток и кошелёк. Расстегнул его и высыпал на лежанку монеты, после распотрошил пестревшие пятнами крови листы. Набралось девятнадцать целковых и пять грошей.

Несусветное богатство для босяка и шанс помочь Рыжуле. Увы — всего лишь шанс. Ста целковых у нас пока что не набиралось даже близко. Даже полусотни не набиралось.

Я пересыпал монеты на лоскут, затянул его в узелок и запрятал в тайник, заодно достал оттуда остатки прихваченных позавчера из дома звездочёта листов, и взгляд сам собой зацепился за цветной рисунок. Внутри силуэта человеческой фигуры выделялись линии, проведённые красными и синими чернилами, но большая часть изображения оказалась вымарана кровавым отпечатком ладони.

И что это? Список с медицинского труда или... — у меня похолодело внутри — с трактата о тайном искусстве?

Захотелось немедленно спалить всё к чертям собачьим, я даже собрал листы и двинулся к лестнице, но в итоге до печи так и не дошёл. В голове помутилось из-за пронзившей ногу боли, вот и сел перевести дух, а дальше поддался искушению и принялся разбирать попавшие в руки записи.

На другой стороне листа с загадочным рисунком ровным и почти разборчивым почерком было написано: «Практика возвышения: 37 ступеней до неба». Первый этап этого самого возвышения озаглавили странным словечком «Неофит», да и приведённые там шесть пунктов заставили теряться в догадках.

«Осознать. Ощутить. Прикоснуться. Приказать. Закалить тело. Укрепить дух».

Я бы точно спалил эту тарабарщину, но следующий этап именовался «Адепт».

Адепты — тайнознатцы низшего ранга, это каждому босяку известно. А ещё всем и каждому известно, что книги о тайном искусстве написаны на староцерковном языке, непосвящённому их не прочесть. Неужто какой-то толмач рискнул переложить колдовской трактат на обычную речь?

Седьмая ступень называлась «Очищение», а продолжения перечня обнаружить не удалось, отыскался только заляпанный кровью листок с цифрой девятнадцать. Та ступень именовалась «Преломление», а преодолевший её тайнознатец становился аспирантом, или стремящимся. Описание ритуала оказалось почти полностью вымарано, так и не понял, о каком таком закреплении аспекта шла там речь и что это вообще такое — аспект.

Невольно даже ощутил досаду, что прихватил с собой лишь несколько листов, а остальные сгорели при пожаре.

Вот тоже странно: с чего бы это? Неужто тайнознатцем решил заделаться?

Была бы склонность, чай, давно церковники приметили бы. У каждого на Заречной стороне имелся знакомый, который когда-то водил дружбу с босяком, приятеля которого позвали в тайнознатцы. И не все эти истории были чистой воды вымыслом. Я и сам когда-то знал одного такого.

Филин клялся, что как только станет адептом, так сразу вернётся в Гнилой дом и отдаст проигранный грош, да уж сколько лет от него ни слуху ни духу. Из работных домов и даже с каторги весточки, бывало, приходили, а тут ничего. То ли сгинул, то ли зазнался и грош зажал.

Как бы то ни было, сжигать листы я передумал. Точнее — решил с этим пока что повременить. Доковылял до каморки Луки с единственным на весь чердак окном, там взялся разбирать замысловатые кружева чужого почерка и среди совсем уж мудрёных словес наткнулся на описание третьей ступени возвышения.

Вопреки названию ни о каких прикосновениях на этом листке речи не шло — разлитую везде и всюду небесную энергию требовалось втягивать и пропускать через себя. Почерк был не самым разборчивым и слишком уж затейливым, а некоторые фрагменты текста оказались нечитаемыми из-за пятен крови. Приходилось подолгу разбирать ажурные завитки букв, складывать их в слова, а слова во фразы. Описывалось непонятное «прикосновение» крайне заумно, я по нескольку раз перечитывал каждую строчку, но, один чёрт, смысл написанного так и оставался загадкой. И вовсе бы ничего не понял, пожалуй, не наткнись на приписку-пояснение о важности правильного дыхания.

Ха! Втянуть — значит, вдохнуть!

Так бы прямо и написали!

И ещё я решил вдруг, что на вторую ступень, если так можно выразиться, уже взошёл. Называлась та «ощутить», а я ведь предельно чётко видел непонятное мерцание воздуха над внешним кругом колдовской схемы в доме звездочёта и чувствовал его вязкое сопротивление. Более того — накатившее тогда ощущение хрупкой неправильности сейчас казалось каким-то очень уж знакомым, будто сталкивался с таким и прежде.

Задумался об этом, и неожиданно вспомнился зарок не воровать. От стребовавшей его ведьмы веяло болотной вонью и холодом — только не обычным холодом, который обжигает кожу, а другим — пробирающим сразу до души. В доме звездочёта меня точно так же до самого нутра пропекло непонятным жаром.

И о чём это говорит? Да чёрт его знает. Просто вспомнилось.

Итак, «ощутить» — было. Ощущал. А вот что значит — «осознать»? Осознать — что? Наличие у себя таланта?

Отлично! Он у меня есть!

Получается, с двумя первыми ступенями разобрался. А значит, я чуток возвысился над остальными смертными и начал движение от неофита к адепту.

Это здорово, но дальше-то что? Лежать и дышать?

Я бы просмотрел записи звездочёта наново, но окончательно разболелась голова, поэтому ушёл к себе, намереваясь именно что лежать и дышать. Ничего другого мне попросту не оставалось. Ещё разве что потеть, кашлять и трястись в ознобе.

Эгей! Небо! Снизойди до меня и наполни своей силой!

Ну или как хочешь. Всё равно своего не упущу...

Глава 5

2-1

Из дома меня вытолкали на четвёртый день. Вытолкала Рыжуля. Оно и понятно — кого другого я бы точно куда подальше послал, пусть бы даже и Луку. Ну а так пришлось тащиться в монастырский госпиталь.

Нет, меня больше не лихорадило, даже из носа течь перестало и кашель стих. Просто сдуру проболтался Рыжуле о совете знахарки, вот вздорная девчонка и насела, заметив меня хромающим вдоль стенки.

Оклематься-то я оклемался, да только с отбитой голенью была просто беда. Опухоль до конца так и не спала, под кожей прощупывалось какое-то утолщение, а синяк растёкся фиолетово-чёрной полосой от щиколотки и до колена. То ныло, и правая нога почти не сгибалась, а стоило лишь самую малость нагрузить её, и от боли на глазах наворачивались слёзы.

Но даже так я бы отбрехался и никуда не пошёл, не осознай вдруг, что просто боюсь покинуть Гнилой дом. Помню о третьем ухаре — и боюсь. А так нельзя. Так — неправильно. Ненормально. И самое главное — глупо. Захотят — через Луку достанут.

Поэтому и не стал собачиться с Рыжулей, пообещал:

— Ладно-ладно! Схожу! Но только ради тебя!

— Вот ещё придумал! — фыркнула девчонка, сверкнула зелёными глазами и подбоченилась, но сразу сменила гнев на милость. — Деньги-то на пожертвование найдёшь или у Луки попросить?

— Осталось что-то с последнего дня, — отмахнулся я.

— Садись поешь, а то исхудал — кожа да кости!

— Нет, — отказался я. — Пойду.

Собрался, завязал в лоскут несколько медных монет и потопал. Каким-то чудом выбрался с болота, не поскользнувшись и не плюхнувшись в грязь, дальше огляделся — кругом тишина и спокойствие. Ни охотники на воров не караулят, ни третий ухарь в засаде не поджидает. Всё как обычно, никому до меня никакого дела нет.

На лбу выступила испарина, но взял себя в руки и зашагал к Чёрному мосту. Точнее — похромал. Пока дошёл, окончательно взмок. Да ещё там угораздило наткнуться на босяков из ватаги Черепка. Даже не заметил, как троица пацанов нагнала и охватила полукольцом.

— Худой, да ты теперь ещё и хромой! — многозначительно выдал пристроившийся сбоку чернявый Угорь.

Своё прозвище паренёк оправдывал на все сто — более скользкого типа на Заречной стороне было ещё поискать! — и ничего хорошего мне эта встреча не сулила. Хромота — это слабость. Слабых бьют.

Но тревоги я не выказал и не остановился, так и продолжил потихоньку хромать. Лишь глянул свысока да презрительно фыркнул.

— Не слышал, что ли? Я о месте на паперти с монахами столковался! Колченогого изображать буду.

— Врёшь! — охнул Угорь, округлив глаза.

Ну ещё бы! Место денежное, наших побирушек туда сроду не пускали, и вдруг я пробился! Как так?

— Забьёмся на алтын? — предложил я.

— Ты, Серый, куда угодно без мыла пролезешь, — пробурчал паренёк, пристроившийся ко мне с другого бока. — С тобой об заклад биться, себя не уважать!

А вот Угорь засомневался.

— А тут чего хромаешь? На кой заранее?

— Я вам балаганный фигляр, что ли? Мне со старшим тамошним сейчас договариваться, вот камушек в ботинок заранее и подложил.

— А ты как вообще с ним столковался?

Я ничего выдумывать не стал и пожал плечами.

— Это всё Лука. Лука у нас голова!

Парни переглянулись и отстали. Я поначалу ещё косился на них будто невзначай, а потом и думать забыл, поскольку считать ворон на оживлённой улице совершенно точно не стоило. Не хромоножке вроде меня — так уж точно. Если просто на прохожего наткнусь, не успев дорогу уступить, это ещё полбеды, но могу ведь и под колёса лихача-извозчика угодить. Или верховой стопчет, что ничуть не лучше.

А ещё — третий ухарь. Несмотря ни на что его опасался больше всего.

Когда слева потянулась высоченная каменная ограда монастырского квартала, а впереди выросла тёмная громада церкви Серых святых, и вовсе нервишки пошаливать начали. Здесь до клуба «Под сенью огнедрева» рукой подать, как бы на старых знакомых не нарваться. Понятно, что помощнику квартального надзирателя на чужой земле делать нечего, но раз в год и палка стреляет. Опять же тутошние побирушки — те ещё злобные твари, да и в наблюдательности им не откажешь. Могут и припомнить, даром что сегодня без короба и совсем в другой одёжке в их владения заявился. А припомнят — донесут.

Кучковалась эта публика преимущественно на монастырской стороне улицы, и я усиленно воротил от них нос, делая вид, будто разглядываю лавки на первых этажах домов напротив.

— Новое поступление заморских товаров! — крикнул мне мальчишка-зазывала. — Специи, пряности, табак! Кофе и лучший в городе чай!

Чудак! Ну какой мне ещё чай? Особенно лучший в городе? У меня и на разбодяженный сушёной морковкой денег нет.

На паперти церкви Серых святых было не протолкнуться от нищих, и туда я не пошёл, вместо этого свернул к монастырским воротам, но не тут-то было.

— Куда прёшь?! — заступил на дорогу один из собиравших пожертвования монашков и вдруг как-то очень уж жёстко взял под локоток. — Ну-ка, стой!

— В госпиталь мне! — пояснил я и попытался высвободить руку, но безуспешно.

А вырываться силой не рискнул. Пусть парень и был не шибко широк в плечах, зато его серую рясу опоясывал красный шнур. Адепт!

— Зачем ещё? — потребовал объяснений монашек, лицо которого аж перекосило, словно от меня разило нечистотами. Уголки узких бледных губ опустились в презрительной гримасе, надменное лицо заострилось, и чуть загнутый вниз длинный нос явственно напомнил птичий клюв.

— Ногу зашиб, — сказал я и добавил: — А знахарка сюда идти велела.

— Покажи!

Меня так и подмывало ударом кулака свернуть длинный тонкий нос набок, но за такое и на рудники сослать могли, так что проявил благоразумие и задрал штанину. Думал, надоеда заставит обнажить ногу до колена, но тому хватило одного лишь взгляда на спустившуюся к щиколотке черноту.

— Шагай! — указал монашек на калитку у ворот и сам потащился следом.

Я так и чувствовал, как буравит меж лопаток спину его напряжённый взгляд. А вот монахи на входе нас будто не заметили, им даже пояснять ничего не пришлось.

— Прямо! — скомандовал адепт, когда в просторном внутреннем дворе я завертел головой по сторонам.

Прямо — это не в госпиталь. Госпиталь — мрачноватое, как и все здесь, длинное трёхэтажное здание в левом углу. По соседству с ним располагались странноприимный дом, столовая, какие-то казематы и проход к монастырской обители. По правую руку остались церковь и хозяйственные постройки.

Я замедлил шаг и указал на госпиталь, толчком в спину меня отправили дальше.

— Шагай!

Стоило бы возмутиться и потребовать объяснений, но нами как раз заинтересовался пожилой монах, пояс которого был сплетён из красного и оранжевого шнуров. Острый взгляд уколол почище спицы, я аж оступился. Но не упал, лишь втянул голову в плечи и захромал в указанном направлении.

Нисколько не удивился даже, когда нашей целью оказались казематы. Взмок от страха и пожалел, что вообще сюда явился, — это да, а вот удивления не было ни на грош. В голове так и билось:

«Взял чужое — жди беды! Взял чужое — жди беды! Взял чужое — жди беды!»

Я — взял, вот и влип. Вляпался даже! Зря Рыжулю послушал!

Отчасти успокоился я лишь после того, как мы миновали уходившую в подземелье лестницу и остановились на пороге то ли небольшой комнатушки, то ли просторной кельи. Сидевший за придвинутым к окну столом высокий худощавый мужчина что-то писал; подпоясан он был самым обычным серым шнуром, а вот ряса оказалась чёрной.

Неужто целитель какой?

Монах отложил перо и обратил к нам своё мягкое бесстрастное лицо.

— Говори! — разрешил он.

— Привёл вот, отче... — сказал замерший в дверях адепт и, надо понимать, указал на меня.

— Брат Тихий, что я говорил о важности связного изложения мыслей?

На медика дядька нисколько не походил, и своей вкрадчивой манерой речи явственно напомнил костолома Карпа, который вышибал долги для ростовщика Жилыча; внутри всё так и похолодело. Проняло и монашка. Он шумно сглотнул и затараторил:

— Шёл в госпиталь. Говорит, знахарка посоветовала. На ноге признаки...

Монах решительным жестом заставил адепта умолкнуть и обратился ко мне:

— Покажи!

Деваться было некуда, и я задрал штанину чуть выше колена, позволяя разглядеть последствия удара тростью. Монах хмыкнул и спросил:

— И куда это ты влез, отрок? Во что впутался?

Вопрос надавил, будто каждое из слов имело вес кирпича, и я спешно произнёс:

— Да никуда! Просто тайнознатцу под горячую руку попался! — И после чувствительного тычка в спину добавил: — Отче...

— Вот как? — улыбнулся монах, даже не пытаясь скрыть недоверия. — И каким же заклинанием он тебя... поразил?

— Да просто тростью хрястнул! — пояснил я, уставившись на носки ботинок.

— Даже так? И кто этот нехороший человек?

— Не знаю...

— Ты начинаешь испытывать моё терпение, отрок! — нахмурился монах, и на сей раз противоестественное давление оказалось не в пример сильнее.

Не кирпич уже каждое слово, а пудовая гиря! Заупрямлюсь — раздавит!

— Как зовут — не знаю... — выдавил я из себя и вдруг помимо собственной воли выпалил: — Он на паровом экипаже прикатил!.. — Сказал и осёкся, едва удержавшись от упоминания клуба «Под сенью огнедрева», но хватка чужой воли не ослабла, вот и продолжил: — На экипаже герб с пурпурной змеюкой! Или с чёрной на лиловом поле... Да, так!

Сразу стало легче, но следом прозвучал новый вопрос, точнее — два.

— Тайнознатец молодой был или старый? Трость разглядел?

— Молодой тоже был! — заявил я неожиданно даже для себя самого. — Но ударил старик. Дряхлый совсем, гад, а врезал так, что чуть кость не перешиб! Трость разглядел, да. Тёмное дерево с серебряными накладками, рукоять в виде змеиной головы. Глаза из фиолетовых камушков.

Будто память прочистили. Всё рассказал, что видел. И только чистейшую правду. Горло так сдавило, что ни слова лжи из себя при всём желании вытолкнуть не получилось бы.

Магия! Пусть я и не ощущал ни холода, ни жара, но в голове ровно колокольный звон плыл, ещё и ароматом ладана невесть откуда пахнуло, хоть в келье даже свечи не горели!

Впрочем, плевать! Скрывать было решительно нечего. Забрезжила даже надежда, что злобному старикану теперь прилетит по первое число, но монах после моих откровений явственно поскучнел и придвинул к себе чистый лист писчей бумаги.

— Зовут тебя как, отрок?

Тут бы соврать, да не смог, сказал как на духу:

— Серым кличут, отче. Худым ещё, но это обзываются просто.

— Серый — и всё?

Когда-то у меня было имя, да только кому до того какое дело? Вот и подтвердил:

— Просто Серый, отче.

— Живёшь где?

И вновь захотелось соврать, и вновь ложь застряла в глотке, ещё и задыхаться начал. Чужая воля надавила неподъёмной тяжестью, зазвенело в ушах, снова повеяло ладаном, и я сдался, выложил всё как есть:

— В Гнилом доме на Заречной стороне. Там его все знают, не сомневайтесь!

Монах покачал головой и оторвал взгляд от своих записей. Жестом велел мне задрать штанину, присмотрелся к синяку, хмыкнул и велел:

— Отведи отрока в часовню Карающей десницы. Пусть помолится там до полудня, а лучше даже до трёх часов. Только в подвал его помести. А ты, — указал он на меня пером, — месяц будешь являться к заутрене. Брат Тихий определит хотя бы даже в церковь за свечами приглядывать. Станешь отлынивать или вовсе не придёшь, он тебе ногу сломает. — И уже снова адепту: — Только не перепутай! Правую!

Угрозы в словах монаха не прозвучало, но пробрало меня до самой печёнки.

— А как же нога, отче? — всё же спросил я, хоть брат Тихий и потянул уже из кельи. — Что с ней вообще?!

— Ерунда! — отмахнулся монах. — К вечеру пройдёт.

Пройдёт? Сама собой? Без лечения?

Что за ерунда?!

От растерянности даже упираться бросил, позволил монашку вывести себя на улицу. Дальше мы двинулись не к церкви Серых святых, а к входу на закрытую для мирян территорию обители.

— В часовню Карающей десницы по распоряжению брата Светлого! — с важным видом объявил мой сопровождающий дежурившим на входе монахам.

Старший из них смерил нас таким цепким взглядом, каким может похвастаться не каждый квартальный надзиратель, и заявил:

— Там сейчас с неофитами занятие начнётся! Нечего ему под ногами путаться.

— И что с того? Его в подвал запереть велено!

— Так, да? Хорошо. Лютый, проводи.

Брат Тихий напыжился было, но промолчал. Если первый монах был не из тех, с кем стоит пререкаться, то второй и вовсе больше походил на кулачного бойца. Сбитые костяшки, приплюснутый нос, ломаные-переломаные уши, обманчиво неторопливые движения. Вот уж точно — Лютый.

За аркой обнаружился ещё один огороженный зданиями двор, меня повели к выстроенной посреди него небольшой церквушке. Рядом с той обнаружилась засыпанная плотным речным песком площадка со вкопанными в землю столбами и перекладинами, там же валялись под навесом гири и гантели. В саму часовню не запустили, велели спускаться по каменной лестнице, узкой и крутой. Я бы непременно все ступени пересчитал, когда подвернулась отбитая нога, если б чего-то подобного не ожидал, а так успел опереться рукой о стену.

Черти драные! Да когда это закончится уже?!

Подвал оказался весьма просторным, под потолком там имелось несколько зарешёченных окошек, поэтому совсем уж темно не было. Разглядел голые стены, каменный свод и брошенную на пол циновку.

Когда за спиной лязгнула дверь и послышался скрежет провернувшегося в замке ключа, меня аж передёрнуло.

Брат Тихий, брат Светлый, брат Лютый... А ну как и меня в монахи постричь решили? Брат Серый — звучит ведь, так?

Но нет, чушь собачья! Точно не за этим сюда привели! Знать бы ещё — зачем и как это поможет с ногой.

Каждый шаг отдавался в колене острой болью, поэтому слоняться от стены к стене я не стал, улёгся на циновку. От каменного пола тянуло холодом, пришлось сесть.

Тишина, полумрак, время — будто остывший гудрон.

Ну и зачем меня сюда законопатили? Вот на кой чёрт, а?

С полчаса, наверное, я терялся в догадках, а потом вдруг ощутил зуд и жжение в отбитой ударом трости голени. Поначалу списал это на самовнушение, затем решил, что просто отсидел ногу, но только попытался встать и тут же со стоном рухнул обратно.

Чёрт, больно!

И это были ещё цветочки. Дальше откуда-то потянуло запахом ладана, начали доноситься отголоски песнопений, в подвале сделалось душно и жарко, а место ушиба загорелось огнём, будто туда ткнули раскалённым тавром.

Я даже вонь горелой плоти и волос уловил, но задрал штанину и — ничего.

Лёгкая припухлость, длинный чёрный синяк, никакого намёка на ожог.

Чего ж меня так корёжит тогда?!

И тут я сообразил: магия! Меня прожаривала какая-то церковная магия! Точнее — не какая-то, а лечебная.

Несколько дней кряду я в навеянном лихорадкой бреду пытался вдохнуть в себя небесную силу, но из той зряшной затеи ничего не вышло, а сейчас и стараться даже не пришлось: противоестественное тепло накатывало со всех сторон, жгло и терзало ногу, заставляя скрипеть зубами от боли.

Не будь дверь заперта, точно бы уполз на улицу, а так бессильно распластался на циновке и завис на самой границе беспамятства. Беспрестанно проваливался в забытьё и тут же выныривал обратно под очередным натиском терзавшей ногу боли. Та пульсировала всё сильнее и яростней, незримые огненные пальцы впивались в отбитую голень всё глубже и глубже, под их нажимом начали плавиться кости.

И я понял — не выдержу, рехнусь.

Но только если раньше не задохнусь — каждый очередной вдох давался со всё большим трудом.

Я постарался разжать судорожно стиснутые челюсти, перебороть крутившие тело судороги и наполнить лёгкие воздухом. Выдохнуть и наполнить вновь. И втянуть в себя не только воздух, но ещё и небесную энергию. Раз за разом: вдох! вдох! вдох!

Ни черта из этого не вышло, но мало-помалу меня перестало корёжить и вернулась ясность мысли. И одновременно возникло жжение в районе солнечного сплетения. С каждым ударом сердца, с каждым вдохом — всё сильнее и сильнее. И когда моргал, то будто песок в воспалённые глаза сыпал.

И вот точно ли ничего не вышло?! Или всё же выгорело? Не поэтому ли начал потихоньку выгорать изнутри уже я сам?!

Я припомнил всё, о чём говорилось на листке с описанием третьей ступени возвышения, и в следующий раз попытался энергию не только втянуть, но и вытолкнуть прочь, не задерживая в себе.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Полегчало. Пусть я и продолжал обливаться потом, зато больше не запекался от лютого жара незримого небесного пламени. Правда, теперь на выдохе обжигало глотку. Того и гляди — пламя изрыгать стану, куда там заморским факирам! И вновь на помощь пришли наставления о возвышении. Я бросил выдыхать энергию, вместо этого взялся прогонять её по телу тёплой волной и представлять, как та вырывается вовне прежде, чем успеваю сделать очередной вдох.

Это оказалось неожиданно легко. Точнее — оказалось бы, если б всякий раз в отбитой голени не загорались жгучие уголья боли. Это сбивало, и приходилось всё начинать заново.

Плевать! Заняться в любом случае больше было нечем, и уж точно я не желал корчиться в судорогах, поэтому упражнялся, упражнялся и упражнялся, стараясь ничего не переврать и следовать записям до самой последней буквы.

Зачем — и сам не знаю. Просто посчитал важным.

Глава 6

3-1

Завершил мои потуги на возвышение приступ рвоты.

Вот ещё только втягивал в себя переполнявшее подвал тепло — и уже бегу в угол, зажимая ладонью рот. Полоскало долго и жёстко, почти как в тот раз, когда отравился испорченной рыбной похлёбкой, а вот нога — нет, нога больше не болела. Сохранился некий намёк на неприятную ломоту, но не более того. Ещё и синяк выцвел, от длинной полосы осталось лишь тусклое пятно в месте удара.

Немного очухавшись, я вновь потянул в себя энергию, но мигом пошла кругом голова. Тогда начал вышагивать от стены к стене и обдумывать недавние события.

В самом ли деле удалось открыть в себе талант тайнознатца или просто разыгралось воображение? А ну как всё лишь примерещилось?

Духота, густой аромат ладана, ещё и от лихорадки толком не отошёл, а меня церковной магией — бац! Вот и поплыл.

Уж не знаю, к какому выводу на сей счёт я бы пришёл, но тут в замке скрежетнул ключ и распахнулась дверь.

— Живой? — с усмешкой спросил возникший на пороге брат Тихий.

— Угу, — промычал я и поспешил на выход, дабы монашек не успел унюхать запах рвоты.

— Нога как? — уточнил он, выпустив меня наружу.

Я легко взбежал по крутой лесенке и сказал:

— Лучше!

— Просто лучше или совсем прошла?

— Прошла, — решил я после недолгих колебаний.

— Ну и топай тогда! — Брат Тихий вывел меня за ворота и предупредил: — Не явишься к заутрене, найду и ногу сломаю!

Я лишь кивнул и поспешил прочь.

У Чёрного моста ожидаемо наткнулся на Угря с приятелями. Тот сразу отметил перемену в походке и на сей раз дерзить не решился.

— Ну и как, Серый? — спросил он. — Взяли?

Я покачал головой.

— Не вышел из меня побирушка. Буду в служки пробоваться.

— Сдурел?!

— Глядишь, знакомства нужные заведу. А нет — хоть свечных огарков насобираю.

Парень поскрёб затылок и признал:

— Это дело.

В итоге расстались мы вполне по-приятельски. Заняться было нечем, но в Гнилой дом я не пошёл. Вместо этого отправился на базар, где сейчас должна была приглядывать за нашими мелкими попрошайками Рыжуля. Идти было всего ничего, да только тележные колёса превратили раскисшую после дождя дорогу в непролазную топь, приходилось пробираться по деревянным мосткам, а тётки с корзинами сторониться отнюдь не собирались. Ещё и сточные канавы переполнились мутной зловонной жижей, и от одной только мысли, что оступлюсь и грохнусь туда, сделалось не по себе. А потерять равновесие на прогибавшихся под весом прохожих досках ничего не стоило: пусть нога уже и не болела, но некоторая скованность так никуда и не делась.

Торговые ряды занимали немалых размеров площадь, со всех сторон окружённую домами с лавками на первых этажах и складами на задних дворах. Все переулочки и проходы перегораживали высоченные заборы, попасть внутрь можно было лишь через главные ворота. На пятачке перед ними наяривала компашка уличных музыкантов. Басовито бумкал пузатый барабан, звенели медью тарелки, рвала душу пронзительной мелодией скрипка, вторили ей труба и гармонь. В лежавшем с краю футляре желтели медяки.

Подпиравший столб ворот детина смерил меня недобрым взглядом, но цепляться не стал, пусть и узнал. Но я — это отдельная история, а вот протащить на базар мелких было куда как сложней. Малолетних попрошаек и воришек тут не жаловали, Лука был вынужден договариваться и платить мзду.

Живот давно уже подводило от голода, я выложил деньгу за аппетитную, с пылу с жару шаньгу и умял её, наблюдая за представлением кукольного театра, а попутно высматривая среди зрителей карманников. Заметил Гнёта и погрозил тому кулаком, после глазами указал на базарного охранника, стоявшего чуть в сторонке. Босяк понятливо кивнул и скрылся из виду.

Я тяжко вздохнул и отправился на поиски Рыжули. Первым делом решил проверить местную харчевню, у которой крутились те наши, кто брался выполнять поручения торговцев. Обычно требовалось разыскать кого-то в здешней толчее, реже — передать весточку за пределы базара. Пока я пробирался меж рядов, наткнулся на Пламена. Подручный Бажена важно вышагивал с заложенными за спину руками — тут его все знали, и торопились освободить дорогу даже жулики из других шаек. Дурных задевать адепта не было.

Пламен вдруг потянулся к одному из прилавков, и в ладонь ему сама собой прыгнула жёлтая груша. Адепт откусил, скривился и выкинул желтобокий плод в грязь, вразвалочку зашагал дальше.

Выпендривается! Видно же, что груша отменная, а он ещё рожу кривит!

Рыжуля стояла чуть в стороне от входа в харчевню. Огненно-медные волосы она спрятала под косынку, но я издали приметил знакомое цветастое платье и сразу двинулся прямиком к ней.

— Привет!

Рыжуля обернулась и расплылась в улыбке.

— Серый! Как сходил? Что с ногой?

— Порядок! — сказал я. — Только теперь месяц туда на отработку таскаться придётся.

— До-о-олго!.. — расстроенно протянула девчонка.

Я кивнул и спросил:

— Ты почему не рассказала, что Лука деньги на откуп собирает?

Улыбка Рыжули враз померкла, и она зябко поёжилась.

— Он запретил, — призналась она. — Велел никому не говорить. Обещал, что сам всё уладит.

Я ощутил глухое раздражение и не удержался, проворчал:

— Обещал он!

— Ну а что? — с укором посмотрела на меня Рыжуля, и её зелёные глаза потемнели. — Рассказала бы я тебе, и что толку? Ты бы только психовал попусту!

— Чего это попусту? — оскорбился я. — Придумал бы что-нибудь!

— Ну не заработать чистильщику обуви столько! Даже за год не заработать!

Мне только и оставалось, что передёрнуть плечами.

— Лука-то где столько денег возьмёт?

Рыжуля вздохнула и отвернулась.

— Погоди! — придержал я её. — Мы можем уехать! Вдвоём!

— И куда? — насмешливо глянула в ответ девчонка. — В Южноморск? А чем на жизнь зарабатывать станем? Там и своих побирушек хватает!

— На Южноморске свет клином не сошёлся! — парировал я.

— Бродяжничать предлагаешь? Чтобы в работный дом заперли или на поля отправили впахивать от рассвета и до заката за миску похлёбки?

— Не бродяжничать, а с балаганом ездить! Балаганщикам всюду рады. Зырь!

Прежде чем Рыжуля успела хоть что-то сказать, я подтянул её к прилавку с яблоками и закричал:

— Яблоки медовые, волшебные! Одно съел, на пять лет помолодел! В них столько магии, что сами летают! Глядите-ка!

Пока молол эту чепуху, я попутно подкидывал одно яблоко за другим, а когда первое из четырёх начало падать, подхватил его и вновь запустил в воздух, заодно швырнул вверх следующее. Стоявшая за прилавком тётка опомнилась и разинула рот для крика, но я к этому времени уже жонглировал шестью яблоками, и вокруг начали собираться зрители.

— Настоящая магия! — орал я, начав подкидывать половину плодов левой рукой, а половину правой — так, что образовались два кольца. — Караул! Мне самому так в жизни не суметь!

Раздались одобрительные крики, кто-то захлопал.

— Бери ещё! — заголосили зеваки. — Давай!

— Кто съест парочку, до крыши допрыгнуть сможет! — выдал я и ухватил с прилавка ещё два, но по лбу уже катились струйки пота, поэтому затягивать представление не стал и принялся по одному возвращать яблоки на прилавок.

Последнее показал тётке, и та со смехом разрешила:

— Оставляй, ловкач!

Её товаром заинтересовалось сразу несколько человек, я откусил от румяного бока, прожевал и крикнул:

— Чистый мёд!

Яблоко и в самом деле оказалось сочным и сладким, я куснул его второй раз и протянул Рыжуле. Та взяла угощение и фыркнула.

— Вот ты баламут!

— Ну так что скажешь? — напомнил я о своём предложении, потянув её подальше от людей. — Прибьёмся к балаганщикам, объедем всё Поднебесье! Плохо разве? Помнишь, как мечтали из Гнилого дома удрать и мир повидать? Теперь и убегать нет нужды, просто уйдём! Никто и слова не скажет! С Лукой договоримся, а Бажен перебьётся как-нибудь без отступных!

Девчонка покачала головой.

— Балаганщики чужаков к себе не берут, они все там друг другу родня! — Рыжуля вдруг озорно сверкнула глазами и рассмеялась. — Но вот меня примут, если за балаганщика замуж выйду!

— Так о том и речь! — заулыбался я. — Я ж из балаганщиков!

Рыжуля округлила глаза.

— Ты?! Ври больше!

— Серьёзно!

— Серый, не заливай! Твой отец карманником был, его повесили! Все это знают, да ты же мне сам и рассказывал!

— Повесили — это да, — кивнул я, принимая обратно изрядно обкусанное яблоко. — Только он фокусником был, с балаганом ездил.

В руке у меня появилась деньга, я показал монету Рыжуле, сжал кулак, разжал и растопырил пустые пальцы. Затем потянулся к уху девчонки и выудил из-за него медный кругляш. Та улыбнулась.

— Столько раз смотрю, а всё в толк не возьму, как ты это делаешь!

— Талант у меня в крови! — заявил я, умолчав, сколько времени ушло на отработку каждого трюка и как непросто было в них разобраться. — Не знаю, может, отец и раньше чужие карманы чистил, но в тот раз точно решил покрасоваться перед мамой. Стянул перстенёк с пальца зазевавшегося дворянчика и сделал ей предложение. Только перстенёк оказался непростым — то ли с магической защитой, то ли с наведённым проклятием.

У Рыжули меж бровей залегла морщинка.

— Это точно не одна из твоих баек, Серый? Откуда ты всё это взял?

Я пожал плечами.

— Тётка рассказала. Отцу стало худо, начал кровью захлёбываться, вот и пошёл к монахам, через них нанятые дворянчиком охотники на воров его и отыскали. Перстень он давно расплющил, золото продал скупщикам, а вот вынутые из оправ камушки — не успел.

— Так почему его повесили? — удивилась Рыжуля. — За воровство ведь руки рубят!

— За оскорбление дворянского герба, — скривился я. — На перстне герб был. Вот и вздёрнули.

— Не повезло, — вздохнула девчонка. — Ты поэтому и не воруешь?

Я выкинул огрызок в грязь и поморщился.

— Мама при родах умерла, меня тётка выходила, сестрица её старшая. А в семь лет я на краже попался и плетей отхватил, так она знахарку попросила спину залечить. Та и сказала, что проклятие с отца на маму перекинулось и меня тоже зацепило. Только оно ослабло и его обмануть можно, если дать зарок не воровать.

— Выдумки! — объявила Рыжуля. — Все знахарки почём зря людей дурят, лишь бы только деньги выманить! Твоя тётка ведь заплатила ей за снятие порчи? Ну вот!

Вспомнился проникший в самую душу холод и старческий шёпот «взял чужое — жди беды», я зябко поёжился и через силу улыбнулся.

— Так что скажешь? Можем уехать хоть сегодня!

Рыжуля строго глянула в ответ.

— Гнилой дом — моя семья, Серый! Другой нет! Пока совсем худо не станет, я мелких не брошу. Кто ещё о них позаботится?

Мы молча зашагали вдоль торговых рядов, мне стало как-то даже не по себе. Желая сгладить неловкость момента, я остановился у лотка с разноцветными леденцами на палочках, но ещё даже деньгу достать не успел, как красномордый продавец рыкнул:

— Сгиньте!

Это и решило дело. Рыжуля презрительно вздёрнула нос и зашагала дальше, а вот я задержался.

— Гляди! — с усмешкой показал дядьке деньгу, тряхнул кистью и растопырил пустые пальцы, вновь тряхнул и скрутил фигу, повертел ею перед носом продавца.

— Ах ты гад! — взревел тот, и я с хохотом рванул вслед за Рыжулей.

Сердце колотилось как бешеное, только не из-за дурацкой шутки, а из-за далеко не столь безобидного фокуса: пока отвлекал продавца фигой, стянул с прилавка петушок на палочке.

Взял чужое — жди беды?

Да ерунда это всё! Мёртвых ухарей обчистил — и ничего!

Я нагнал Рыжулю и сунул ей леденец. Та обрадовалась, но всё же покачала головой.

— Ой, да не стоило!

— Ерунда! — Я щелчком пальца запустил в воздух деньгу, поймал её и сказал: — Луке пока не говори, но, если совсем припрёт, я смогу десятка два целковых раздобыть.

Брови девчонки изумлённо взлетели.

— Но как?

— А хотя бы и украду! — усмехнулся я в ответ.

Тут-то сзади и послышалось:

— Эй, краля! Мой петушок тебе больше понравится!

Я резко обернулся и лицом к лицу столкнулся с парочкой босяков из Угольного тупичка. Мне и слова сказать не дали.

— С дороги! — рявкнул Жучок, а Лешик со всех сил пихнул в грудь.

Резкий толчок заставил шатнуться назад, и тут же кто-то поставил подножку. Я потерял равновесие и начал заваливаться навзничь, в самый последний момент дотянулся до пихнувшего меня босяка и ухватил его за руку, но даже так не устоял, просто увлёк паренька за собой.

Мы хряснулись на землю, я тотчас получил кулаком по зубам, а сам ткнул обидчику пальцем в глаз, и тот с воем откатился в сторону. А следом вскрикнул от боли пошутивший о петушке Жучок.

— Сука! — взвыл заводила и с прижатой к боку ладонью отпрянул от кольнувшей его спицей Рыжули.

Та метнулась прочь, а ближайшая к нам торговка заорала:

— Караул!

Кто-то завизжал, кто-то начал звать охрану. Мне бы убраться отсюда, но куда там! Мелкий гадёныш, что поставил подножку, со всего маху пнул по голове, я прикрылся руками и вцепился в лодыжку пацана. Он шустро скакнул назад и вырвался, но при этом лишился слетевшего с ноги ботинка.

Я зашвырнул растоптанную обувку на соседний ряд, и малец разом потерял ко мне всякий интерес, завопив:

— Нет!

И тут же крики зевак перекрыл пронзительный крик:

— Шухер!

Босяки вломились в толпу, а я схватил слетевший с головы картуз и ужом заполз под прилавок. Получил по спине метлой, зато выбрался в соседний проход. Только вскочил, и немедленно в руку вцепился какой-то бородатый купчишка.

— Стоять!

Я шагнул к нему вплотную, наступил на ногу и пихнул плечом в грудь, заодно крутанул руку, высвобождаясь. Бородач уселся на задницу, а я метнулся прочь. Выбежал из рядов, заметил базарного охранника и припустил прочь. Ворота остались в другой стороне, но я почти сразу вывернул к окружавшим базарную площадь домам.

Между ними — высоченная ограда, так запросто не перелезть.

Я запрыгнул на какой-то ящик, перемахнул с него на откос подоконника, скакнул и ухватился за край карниза второго этажа, в рывке перекинул через забор ноги, тут же сорвался и улетел в переулочек. Покатился кубарем и растянулся в луже, но быстро поднялся и бросился наутёк.

Бежать!

Никто за мной не погнался. Много чести! Ничего не украл, а за простого драчуна награды не видать. Но вот попадись на базаре — точно бы все рёбра пересчитали, там с этим строго.

На углу я остановился и огляделся, поморщился от боли в отбитых пятках и не без труда, но всё же совладал с опрометчивым желанием рвануть к воротам, дабы перехватить тупичковых и поквитаться с их заводилой. Драка между босяками — это одно, но я ещё и купчишку уронил. Как бы чего не вышло.

Сглазили меня, не иначе. Который день всё наперекосяк идёт!

Я выругался, двинулся прочь от базара и после недолгого блуждания по глухим переулочкам вывернул на дорогу к малой пристани, до которой тут было рукой подать. Причаливали к ней большей частью баржи с углём, да ещё изредка привозили грузы для торгашей с местного базара, дорога была разбита тележными колёсами донельзя, и я зашагал по тропинке на обочине.

На причале сидели рыбаки, поэтому чуток прошёлся вдоль берега. С нашей стороны он был пологим, а вот на той стороне высилась каменная набережная. Там уже не покупаешься, мигом стремниной снесёт. Редкие спуски к воде были только у лодочных причалов.

В густых кустах одолело комарьё, но непосредственно у реки этих кровососущих поганцев сдувало ветром, искусали меня не слишком сильно. Дно было песчаным, а вода прозрачной и совсем не пахла болотиной, как в Чернушке. Я положил картуз на траву, кинул в него узелок с монетами и занырнул в реку прямо в одежде. После её ещё и простирнул. Выжал и развесил на кустах, затем уже куда тщательней прежнего промыл волосы.

«Оброс, пора стричься», — подумал, но исключительно для того, чтобы ни о чём другом больше не думать.

Только куда там! Тут семи пядей во лбу быть не нужно, чтобы увязать воедино драку на базаре и нарушенный зарок. Украл леденец — и сразу прилетело!

Простое совпадение? Да ни в жизнь не поверю!

Не было бы у нас того злосчастного петушка, тупичковые и не прицепились бы вовсе. Более того — если б не выпендривался и просто за леденец заплатил, мы с Рыжулей с этими гадами точно разминулись бы!

Нет, это всё неспроста. Как и сказала тогда ведьма: «Взял чужое — жди беды!»

Правда, тогда непонятно, почему до сих пор за обворованных ухарей не прилетело. Стоит поостеречься или дело в том, что я покойников обобрал и взял не чужое, а попросту ничьё? Да они и сами напросились...

От раздумий отвлекли два резких гудка. Вверх по течению неспешно ползла самоходная баржа, навстречу ей ходко прошёл паровой катер. Над водой вслед за ними тянулись дымные полосы.

На реке я в итоге проторчал часа два — не меньше, но одежда толком просохнуть не успела, натягивал ещё влажную. Обуваться и вовсе не стал, вместо этого связал шнурки и перебросил ботинки через плечо. Пошёл от реки по петлявшей в густой траве тропинке и почти сразу выбрался из кустов к высоченному каменному забору с железными пиками поверху, за которым пряталось поместье Барона. Барона с большой буквы, не какого-то там дворянчика. Под этим деятелем ходило всё жульё Заречной стороны, и тот же Бажен платил Барону оброк точно так же, как ему самому платил оброк Гнилой дом и другие ватаги босяков.

Дальше тропинка потянулась вдоль ограды, по ней я и вышел к дороге с засыпанными гравием и кирпичным крошевом ямами. У калитки на ходулях вышагивал привратник в бриджах, распахнутой ливрее на голое тело и мятом цилиндре. Лицо его было разрисовано белой краской под череп, и выглядел слуга Барона весьма жутенько, но приблудного босяка не шуганул. Всего лишь чиркнул поперёк горла ногтем большого пальца и высунул набок язык.

Я намёк понял и поспешил прочь.

Глава 7

3-2

Колокольный звон нагнал на полпути к Гнилому дому. Перво-наперво в уличный шум вплёлся какой-то странный вибрирующий отзвук, вплёлся и сразу пропал, чтобы миг спустя вернуться куда более чётким и громким. Тягучий перезвон церковных колоколов быстро усилился, окружил и стал накатывать решительно со всех сторон. Застигнутые им прохожие замедлили шаг, телеги остановились, свары стихли, перестали драть глотки зазывалы и торговаться с покупателями продавцы. Но — минута, другая, и всё вернулось на круги своя, разве что степенности в жизни горожан заметно поубавилось, прорезалась явная суета.

Да оно и понятно: близился небесный прилив, не успеешь наведаться в церковь и десяток горячих отхватишь всенепременно. Ну или штраф в пяток целковых впаяют, что для иной публики даже больней. И это только за первый раз, злостных нарушителей и на каторгу отправить могли.

Ближайшей к Гнилому дому была церковь Чарослова Бесталанного, я обулся и заторопился туда, желая успеть до наплыва добропорядочных обывателей, которым требовалось разобраться с неотложными делами и собрать домочадцев. Идти было всего ничего, поэтому оказался на месте задолго до начала вечернего столпотворения: у ворот разве что в две шеренги местные побирушки выстроиться успели, даже хвост очереди на улицу покуда не высовывался, всем хватало места во дворе.

Пятачок перед воротами раскис после дождя, а мне месить грязь нисколько не хотелось — чай, не босиком, а в ботинках, поэтому как вынырнул из переулочка, так сразу и отодвинул в сторону доску, чтобы протиснуться в известную каждому окрестному мальцу дыру. Народу на церковном дворе собралось не так уж и мало, обнаружилась там и наша мелюзга, которой что-то вещал приблудыш Яр.

Плакса указала на меня, Рыжуля обернулась и с улыбкой помахала рукой. Я зашагал мимо свечной лавки, тут-то от ворот и послышался оклик:

— Эй, ты!

Имени не прозвучало, но каждый босяк сразу понимает, когда зовут именно его. Непонятливые на улице не задерживаются — их удел работные дома или каторга, а то и общая могила. Я был не из таких, внутри так и ёкнуло. Но виду не подал, с шага не сбился и не оглянулся, как шёл, так и продолжил идти. Только теперь уже не к мелюзге, а к входу в церковь. Там не достанут. Не все смогут достать — так уж точно.

— Стоять, кому сказано! — гаркнули теперь уже во всю глотку.

Люди начали оборачиваться, я же и ухом не повёл. Я — не «эй, ты», я — Серый. Отозвался бы даже на Худого, а вот так — нет, нет и нет. Иду.

Сзади накатило ощущение смертельной опасности, аж проморозило всего. Ещё — стремительные шлепки по грязи и шумное дыхание.

— Серый, шухер! — завопил Хрип. — Тикай!

О, я бы припустил, и ещё как! Но в самый первый миг остановил страх потерять лицо, а дальше понял, что заскочить в церковь попросту не успею. Догонят и порвут!

Я развернулся и скрестил на груди руки. Не от такой уж уверенности в себе скрестил, а чтобы уберечь их от укусов, ведь нагоняли меня два короткошерстных бойцовых пса с обрезанными ушами и обрубками хвостов. Мощные головы со страшенными пастями, испещрённая шрамами шкура, ошейники с длинными железными шипами и... глаза!

Глаза определённо не принадлежали простым животным, они вроде как даже светились, и какое-то наитие подсказало, что в собачьих телах заточены бестелесные твари с той стороны.

Пропади я пропадом, если это не так!

И захотел бы — не смог с места сдвинуться, ровно в соляной столп обратился. А ещё сообразил: не кинутся. Только не посреди церковного двора, только не на всеобщем обозрении, только не когда я стою, а не пытаюсь удрать.

И да — замерли в паре шагов, ощерились, изготовились к прыжку, но не более того.

Хозяином псов оказался мужчина средних лет, в котелке, неброском плаще и кожаных сапогах. Был он чуть выше среднего роста, с вытянутым лицом без усов и бороды. Улыбка его не понравилась чрезвычайно — верхняя губа приподнималась, открывая неровные зубы. То не улыбка, а оскал.

Шёл дядька от ворот безо всякой спешки, и я не стал молча дожидаться его, потребовал:

— Шавок убери!

Тон незнакомцу определённо по душе не пришёлся, и он недобро ухмыльнулся.

— А то что?

— А то отец настоятель спросит, кто запустил этих тварей на церковный двор!

Непонятный тип зло прищурился, и тут же псы перестали рычать, развернулись и потрусили за ворота, хоть мужик не свистнул и не прищёлкнул пальцами, ничего не сказал даже. У меня по спине побежали мурашки, и совсем уж не по себе стало, когда незнакомец будто между делом распахнул свой серый плащ. Оружейный ремень оттягивали кобура с револьвером и стянутая медными кольцами дубинка, а на цепочке покачивалась бляха охотников на воров. Начавшие было окружать нас зеваки разом подались назад.

Во рту моментально пересохло, в голове болезненно застучали отзвуки пульса.

Охотник на воров, провалиться мне на этом месте!

Неужто рассаженный витраж аукнулся?! Меня ж за него в долговой тюрьме сгноят!

Но я тут же вспомнил о заначке и вновь обрёл душевное спокойствие. Откуплюсь!

И это ещё если придётся! Пусть Заречная сторона и не была совсем уж беззаконным местом вроде Ямы, безбоязненно наведывались сюда лишь Савва, Двупалый и Седой, в подручных у которого ходил костолом по кличке Людоед. Эта троица работала по заказам церковников, Черноводской торговой компании и управы, а потому стояла наособицу от остальных охотников на воров, которым приходилось либо обстряпывать свои делишки через Барона и после делиться с ним наградой за возвращённые владельцам краденые вещи, либо действовать на свой страх и риск.

Этот, как видно, решил рискнуть.

— Ты с Гнилого дома? — спросил охотник на воров.

— Ну и? — буркнул я, не полагая нужным быть хоть сколько-нибудь вежливым, но и границ дозволенного не переходя.

Невозмутимость охотника дала трещину, и его рука чуть дрогнула. Явно собирался отвесить зарвавшемуся босяку оплеуху, но в самый последний момент сдержался. Одно дело поучить вежливости сопляка на улице, и совсем другое — затеять драку на церковном дворе. Бляхи за такое он, положим, не лишится, а вот штраф выписать или накляузничать в управу могут запросто. И самое главное — своего тогда не добьётся. Не получится после этого разговора. Никак не получится.

— Есть у вас малец лет двенадцати — рыжий, курносый и рябой? — продолжил расспросы охотник на воров.

Он точно ожидал, что я начну отнекиваться, но не тут-то было.

— Ещё и щербатый, поди? — уточнил я, а после усмехнулся. — Так себе приметы, у нас половина таких.

Послышались смешки, тусклые глаза охотника на воров укололи недобрым взглядом, и он выложил свой козырь:

— У него ожог на левой щеке и на шее.

Я кивнул. Понял не только, кого ищет этот неприятный тип, но и то, что он отнюдь не просто так караулил у церковных ворот именно меня. Врать нельзя. Загонят в угол, выйдет боком.

— Пыжик это, — сказал я. — Рыжий, курносый, щербатый. С ожогом. Точно он.

Теперь зеваки заворчали и зароптали. Оно и понятно: своих сдавать последнее дело, за такое и перо под рёбра заполучить недолго. Мой собеседник честного ответа не ожидал, поэтому спросил лишь после отчётливой заминки:

— Где он?

— Сам ищи! Я босяков выслеживать не нанимался.

— И как это понимать? — В вопросе прозвучала неприкрытая угроза.

— Откололся он, — пояснил я. — Руку в общак запустил и ноги сделал.

— Врёшь!

— Его даже из церковной книги уже вычеркнули, — ответил я, не отведя глаз. — Хочешь — проверь.

Охотник на воров смерил меня тяжёлым взглядом и объявил:

— Лучше к вам в гости загляну!

— Запретить не могу, приглашать не стану.

И вновь послышались шепотки, на сей раз, несомненно, одобрительные, а вот в спину потопавшему к воротам охотнику на воров забурчали откровенно зло. Не будь при нём тех драных псов, ещё бы и грязью закидали. Впрочем, иных и собаки не остановят.

Зеваки начали расходиться, но кто-то из знакомых подошёл выказать поддержку; я быстренько со всеми распрощался и поспешил к своим.

— Не заходили ещё? — спросил у Рыжули.

— Нет, Луку ждём, — ответила та и шепнула на ухо: — Молодец!

На сердце потеплело, но люди всё прибывали и прибывали, поэтому я быстренько пересчитал мелюзгу по головам. Все оказались на месте, не хватало только Гнёта, Сивого и Хвата. Ну и Луки.

— С базара пацаны нормально ушли, не знаешь? — уточнил я, слегка забеспокоившись.

— Нормально, — подтвердила Рыжуля. — А что?

Я мотнул головой и объявил:

— Двинули!

Ждать Луку никакого смысла не было, вот-вот самое столпотворение начнётся, тогда мелких могут и затоптать. Мы пристроились в хвост очереди, немного постояли у дверей и зашли в церковь. Над головой — купол, расписанный ликами воинства Царя небесного, на стенах — фрески со сценами из жития Чарослова Бесталанного, в центре — алтарь с мраморной чашей. Там стоял настоятель, а на входе всех опрашивал и отмечал в церковной книге диакон.

Дело это было обычное и привычное, мне ожидаемо попеняли, что заявились не все обитатели Гнилого дома разом, но выставлять на улицу детвору строгий дядька столь же ожидаемо не стал и разрешил проходить к алтарю. А вот что было необычным и непривычным — так это явственное ощущение тепла и странной лёгкости. Я бы даже попытался втянуть в себя небесную энергию, но не рискнул — просто побоялся упустить кого-то из мелких. За ними в таких местах нужен глаз да глаз, иначе жди беды.

Священник опускал ладонь в мраморную чашу, пустую на вид, и стряхивал с пальцев на прихожан нематериальное мерцание. Ритуал небесного омовения был мне прекрасно знаком, поэтому, когда на лицо будто бы упали капли тёплого дождя, я как-то даже растерялся. Те впитались в кожу и разошлись по телу мягким согревающим теплом, стало необычайно хорошо.

— Отходи! — зашипел на ухо служка и потянул за руку. — Не стой столбом!

Я сделал несколько шагов на ватных ногах, и голова пошла кругом, пришлось опереться на стену. Святость не только проникла в меня, но и напитала своим сиянием, я будто переполнился им и засветился изнутри. Испугался даже, что на это обратят внимание, но наваждение отступило, осталась только чрезвычайная лёгкость да пустота в голове. И ещё тело сделалось будто чужим, начало определённо запаздывать за сознанием. Как не запутался в ногах, пока к входной двери пробирался, просто не представляю.

На улице я хватанул ртом свежего воздуха и уселся на скамейку. Такое впечатление — дымом дурман-травы надышался. Мне было хорошо.

— Да это разве небесное омовение?! — распинался перед мелкими Яр. — Вот у нас на Пристани священник будто водой обдаёт!

«Прикусил бы ты язык, — подумалось мне, — пока тебе его не укоротили...»

Ещё я отметил, что приблудыш в церковь с нами не заходил, но заставить себя встать и отвесить ему подзатыльник так и не смог, а дальше все вдруг загомонили, запрокинули головы, начали тыкать пальцами в небо. Набежала тень, только не от облака — над нами медленно и величественно плыл летающий остров. Не корабль какой-нибудь, пусть даже и многопалубный фрегат, а цельный остров!

Гранитное основание, каменные стены с бойницами, башни, вымпелы и флаги.

От летающей скалы отделилась точка, рухнула вниз, но сразу выровнялась и понеслась к Холму.

— Ковёр-самолёт! Ковёр-самолёт! — загомонили все кругом.

— Кошмар! Я бы со страху помер!

— Обмочился бы!

— Обмочился и помер!

От одной только мысли доверить свою жизнь жалкому куску ткани, пусть даже и зачарованному, меня передёрнуло, да ещё летающий остров дополз до нас и закрыл едва ли не четверть неба. На меня будто каменная плита надавила.

Рухнет — и конец. Всех всмятку!

Мокрого места не останется!

Я переборол слабость, поднялся на ноги и подошёл к восхищённо взиравшей на летающий остров Рыжуле.

— Идите домой.

Та отвлеклась на меня и удивлённо приподняла брови.

— А ты?

— Дождусь Луку.

— Хорошо.

Но вот так сразу никто никуда не пошёл — все стояли и глазели на летающий остров, пока тот не проплыл над Заречной стороной и не скрылся в кучевом облаке.

— Вот бы облачко на вкус попробовать! — мечтательно произнесла Мелкая.

— Всё б тебе жрать! — рассмеялся Хрип и ойкнул, когда девчонка пнула его под колено. — Ах ты!..

Но церковный двор точно был не самым подходящим местом для драки, Рыжуля мигом всех построила и повела в Гнилой дом. А я остался. Сначала просто сидел и бездумно пялился в небо, а когда странная отстранённость отпустила, столковался с церковным служкой и купил у него свечных огарков. Заплатил за увесистый свёрток грош с деньгой, сделкой остались довольны оба.

Лука с пацанами появился уже в сумерках, когда пошёл на убыль поток прихожан.

— Ну где вас черти носят? — возмутился я. — Все отметились давно!

Старший, мрачный как туча, только глянул зло и ушёл в церковь. Гнёт, Сивый и Хват поспешили следом. У этих вид был очень уж пришибленный.

— Случилось чего? — спросил я, когда они появились обратно.

— Случилось! — подтвердил Лука и рявкнул на парней: — Идите!

Дважды тех просить не возникло нужды, босяки шустро потопали прочь. Мы тоже покинули церковный двор, и уже только тогда Лука толкнул меня в плечо.

— Ну ты что творишь?!

— Я творю? — опешил я и потребовал объяснений: — А что я творю?

— Серый, ты ещё спрашиваешь?! А кто с тупичковыми драку затеял?

От недавнего умиротворения не осталось и следа, словно и не было никакого небесного омовения, вскипел я в один миг.

— Я драку затеял?! А ничего, что это они к Рыжуле прицепились?

— Ничего! — рыкнул в ответ Лука. — В шутку всё перевести не мог?

— Ты охренел?! — опешил я. — Да меня сразу с ног сбили, я даже слова сказать не успел! — И указал на припухшие губы. — Ещё и по зубам получил! Этих гадов вообще запинать надо!

Лука разом осунулся.

— Запинали уже! — скривился он. — Расстарались! В сточной канаве выкупали!

Я расплылся в довольной улыбке.

— Так хорошо же!

— С дуба рухнул? — хмуро глянул на меня Лука. — Тупичковые под Истомой ходят, а они с Баженом только-только замирились! — Он выругался и начал загибать пальцы. — Одного спицей ткнули. Второй из-за тебя чуть не окривел. Третий ботинка лишился. А на выходе с рынка наши их ещё в помоях искупали!

— Сами виноваты! — упрямо заявил я.

— Кто виноват, теперь старшие на толковище решать станут! Бажен сказал, завтра вечером встречаемся.

Я недоумённо уставился на приятеля.

— И что с того? Они первые в бочку полезли!

— Это твоё слово против их!

— Рыжуля подтвердит.

Лука аж зубами скрежетнул.

— Серый, ты совсем дурак? — прорычал он, нервно облизнув рубец на верхней губе. — Я с Рыжулей у Бажена давно в печёнках сижу! А тут такое! Вот как ты докажешь, что это не она им глазки строить начала, а? А если Бажен передумает или цену за покровительство взвинтит?

— Куда уж больше?

— Да есть куда, Серый! Есть! Он и так уже говорит, будто от нас слишком много проблем и оброк не стоит того, чтобы с Гнилым домом возиться!

— И что делать будем?

— Это ты мне скажи! — потребовал Лука, вздохнул и заявил, как отрезал: — Рыжулю в это дело впутывать не станем!

— А как тогда? — опешил я. — Ты меня крайним выставить хочешь?!

— Нельзя! Тогда долг повесят! Если зайдёт разговор, говори Бажену, что с тобой Мелкая была — он её не знает и на толковище не потащит. А там говори, что с ног сбили, с этого всё и началось. На этом упор делай и стой на своём. Понял?

Я кивнул — мол, понял.

А ещё понял, что могу и не выкрутиться, тогда точно крайним останусь. Ради кого другого так бы рисковать сроду не стал, но сейчас не тот случай. Тут даже думать не о чем. Рыжулю подставлять нельзя.

Никак нельзя!

— Когда? — спросил я, сглотнув ставшую вязкой слюну.

— Толковище? — уточнил Лука. — Завтра вечером. Сегодня — никак. Сегодня — небесный прилив!

Глава 8

3-3

К болоту мы подошли уже в густых сумерках. Прежде мысли другим заняты были, а как под ногами захлюпало, я опомнился и сказал:

— Да! Пыжика легавый искал! Вроде клички не знал, но описал один в один. Явно навели.

Лука вздрогнул.

— Что за легавый? Когда?!

— Незнакомый какой-то на церковном дворе прицепился.

— Чего хотел?

— Говорю же — о Пыжике выспрашивал! — пояснил я.

— Да понятно, что о Пыжике! А на кой он ему сдался?

— Не сказал. Но ты ведь Пыжика из нашего списка вычеркнул? Вычеркнул ведь?

Я посмотрел на Луку, и пятка немедленно соскользнула с кочки, нога почти по колено погрузилась в болотную грязь.

Чёрт!

— Вычеркнул! — буркнул Лука. — Но всё равно надо было узнать, чего ему шьют!

— Вот и узнай! — огрызнулся я, пытаясь отряхнуть штанину.

Тщетно! И чего только сразу не закатал?

Я беззвучно выругался и поспешил вслед за старшим. В доме сильно пахло луковой похлёбкой и дымом, Гнёт и Сивый закрывали окна ставнями, Хват разжигал лучины, Мелкая что-то тихонько напевала себе под нос и вязала соломенные птички-обереги, как делала это в преддверии каждого небесного прилива, случавшегося то дважды в год, а то и чаще. Поделки эти девчонка на следующий день неизменно сжигала в печи, и для меня оставалось загадкой, где она всякий раз умудрялась находить для них нити всех пяти цветов радуги.

Рыжуля накрывала на главный стол, и за ним уже восседал на притащенном невесть откуда шатком табурете Яр. Настроения мне эдакая наглость приблудыша отнюдь не улучшила, а оно и без того было ни к чёрту. Проходя мимо, я пинком вышиб одну из ножек, а когда паренёк с грохотом рухнул на пол, резко бросил:

— Сгинь!

Задерживаться не стал, вручил свёрток со свечными огарками Хрипу и поднялся на чердак. Только переодел штаны, и следом забралась Рыжуля.

— Серый, ну ты чего такой бешеный? — спросила она, потрепав меня по волосам.

Ответить я не успел, к нам присоединился Лука.

— Ты на кой чёрт этого дурачка привечаешь?! — возмутился я, не дав ему и слова сказать.

Лука в долгу не остался.

— А что не так?! — рыкнул он в ответ. — Яр наколку на верное дельце дал, мы сегодня червонец срубили! А сколько ты в общак денег заносишь?

— Да уж не меньше! — презрительно фыркнул я и только лишь этим не ограничился, поднял доску и кинул Луке узелок с монетами.

Тот распустил его и округлил глаза.

— Откуда?!

Рыжуля заглянула ему через плечо и тихонько охнула, явно припомнив наш давешний разговор. Но упоминать о нём не стала и пихнула Луку кулаком под рёбра.

— Вечно ты на Серого наговариваешь!

Старший на неё даже не взглянул, наскоро пересчитал монеты и повторил свой вопрос:

— Так откуда?

— Да всё оттуда! — криво ухмыльнулся я.

Лука повернулся к девчонке.

— Рыжуля, у тебя там ничего не пригорит? — А когда та ойкнула и спустилась с чердака, уставился на меня. — Серый, я ж тебя как облупленного знаю! Ты ведь их не украл, так?

— Свое забрал! — отрезал я.

— Это как?

— А вот так! Когда пожар тушить помогал, на дохлых ухарей наткнулся. Раз мы дело сделали, а денег только половину получили, обчистил кошели. Даже чуть меньше вышло.

— Чего сразу не сказал?

Я пожал плечами.

— Это моя доля, нет? Я же всю работу сделал!

Лука кивнул и зашевелил губами, явно производя в уме какие-то подсчёты.

— Уже легче! — объявил он, заметно повеселев, но тут же вновь помрачнел. — Если б ещё с тупичковыми краями разойтись... Ладно, идём! — И сразу придержал меня. — Ты на Яра не дави, хорошо?

Пришлось наступить на горло собственной гордости и пообещать:

— Не буду.

Не знаю, кому и где удалось спереть ящик лука, но помимо похлёбки каждому досталось по запечённой луковице. А как поужинали, так мелкие принялись подплавлять над лучиной свечные огарки и расставлять их по тарелкам и мискам.

— Хрип! — окликнул Лука пацана. — Наловите завтра пять дюжин пиявок, только покрупнее. Аптекарь возьмёт.

— Сделаю! — пообещал тот и убежал к мелким, которые расселись вокруг Яра. Приблудыш взялся рассказывать страшную историю, а я отошёл к выходившему на северо-запад окну и, приоткрыв ставень, выглянул наружу.

— Серый, не надо! — ёжась, попросила Мелкая. — Плохая примета!

Я только отмахнулся.

Никто заранее не знал, в котором часу докатится до нас небесный прилив, но приходила призрачная волна неизменно с одной и той же стороны. Говорят, именно в том направлении находился Тенезвёзд — крупнейший и богатейший город всего Поднебесья, с башен которого проще простого дотянуться до неба рукой.

Не требовалось обладать колдовскими способностями, чтобы разглядеть призрачный вал: пусть это и полагалось дурной приметой, но каждый босяк хотя бы раз дожидался небесного прилива на улице или у открытого окна. Я и сам делал так прежде, да только это прежде. Теперь-то всё иначе.

Или ничего не изменилось? Или я просто нафантазировал, будто пробудился талант?

Невесть с чего сделалось не по себе, в груди заныло, волосы встали дыбом. Я даже вздрогнул, когда сзади подступила Рыжуля. Она уперлась подбородком в моё плечо и спросила:

— Серый, что с тобой?

— Прилив, — сказал я, не в силах отвести взгляда от призрачного сияния — не слишком яркого, но чётко различимого на фоне не успевшего окончательно стемнеть неба. Предельно чётко — это для меня.

— Где?! — удивилась Рыжуля.

— Гляди! — сипло выдохнул я. — Гляди!

Прежде никогда столь ясно вала небесной энергии не различал, а сейчас даже потусторонний ветер уловил. Повеяло неприятной стылостью, по спине побежали мурашки, и я поспешил закрыть ставень.

— Зажигайте свечи!

Началась суета, а Рыжуля недоумённо округлила глаза.

— Уверен? Я ничего не видела!

Я молча потянул её в центр комнаты. Стало окончательно не по себе, всё кругом сделалось неправильным, и это была отнюдь не умиротворяющая неправильность, накатившая после омовения в церкви. Сейчас было совсем не так. Не так — со всем миром и в первую очередь со мной.

Чёртова напасть!

Не хочу!

Не знаю, чего именно, но — не хочу!

Огоньки многочисленных свечей разогнали тени по углам комнаты, все притихли, и — ничего, ничего, ничего. Хват вознамерился было сунуться к окну, и я шикнул на него, а миг спустя дом заскрипел, будто под порывом сильного ветра, мягкое мерцание огоньков, желтоватое и тёплое, исказилось и стало резким, холодным, белым.

Накатил небесный прилив!

Для остальных этим всё и ограничилось — для остальных, но никак не для меня. Потянуло ледяным сквозняком, запахло чем-то стылым, комнату заполонило нечто, чему не стали помехой стены и ставни. Незримый вал шибанул меня, смял и накрыл с головой, я попытался сделать вдох и не смог, тело словно заморозило. Другим — хоть бы хны.

Никто не чувствовал ничего необычного, не видел засновавших по комнате белёсых теней. Те не задерживались в доме и стремительно уносились прочь, но меня так и затрясло. Наверное, приступ дикого ужаса и вывел из ступора. Я хватанул ртом воздуха и помимо него втянул в себя ещё и непонятную стылость. Та вмиг растеклась по телу и обернулась призрачным свечением, наполнившим меня изнутри. И тени перестали уноситься прочь, закружились вокруг!

Гнилой дом вновь заскрипел, только на сей раз куда сильнее, словно очутился внутри смерча, а то и водоворота! Огоньки расставленных по углам свечей заискрились, и кто-то испуганно завизжал, но все звуки тотчас сгинули, крики как отрезало, комнату затопила тишина. Тени закрутили зловещий хоровод и начали стягивать кольцо, свечи стали гаснуть одна за другой, а потом вдруг вспыхнула и занялась огнём висевшая под потолком соломенная птичка-оберег. Сперва загорелась одна, затем вторая и третья. На миг круговерть белёсых теней распалась, но приблудные духи почти сразу слетелись обратно, тогда заполыхали и две последние птахи.

Кто-то из мелких вскочил со своего места и бросился прочь, Лука едва успел ухватить и рывком за ногу повалить мальчишку на пол. Он не потерял головы, и мне стало невыносимо стыдно, аж передёрнуло всего.

Это ведь всё из-за меня! Именно я привлекаю теней! Они слетаются на сияние моего духа!

Я задержал дыхание, не желая втягивать в себя противоестественную стылость, но, сколько ни терпел, внутреннее свечение и не думало затухать. И тогда вспомнились упражнения в подвале часовни — вспомнилось, как вбирал тепло, чтобы сразу вытолкнуть его из тела.

Вытолкнуть!

Усилием воли я выбросил из себя стылость, а ещё попытался мысленно отгородиться от неё вовсе, чтобы уже точно не втянуть при следующем вдохе. Светящаяся волна вырвалась из меня и рассеялась в полумраке комнаты, сработал и воображаемый барьер — когда потянул в себя через судорожно стиснутые зубы воздух, меня не продрало стылостью, а внутреннее сияние не разгорелось с новой силой и продолжило понемногу угасать.

Вот так, черти драные! Вот так!

Кольцо теней разомкнулось, приблудные духи бестолково заметались по комнате, огоньки свечей вновь начали плеваться длинными искрами. Тишина сгинула, и комната взорвалась криками, визгами, воплями и плачем, но всё это перекрыл яростный рык Луки:

— Сидеть! — Он отвесил оплеуху одному, влепил пощёчину другому, и тут же его примеру последовал Хват. Порядок они навели — вмиг.

Я с места не сдвинулся. Я едва сдерживал дрожь и пытался очистить тело от сияния, пытался — и окончательно вытравить из себя остатки небесной энергии не мог. Приблудные духи потеряли меня из виду, но не уносились прочь, а метались в поисках путеводного огня.

Они чуяли добычу. Чуяли меня.

По лицу катился солёный пот, спина взмокла, сердце колотилось, словно бежал наперегонки с лошадью, мысленный барьер — выдуманный или реальный, не важно! — давил тяжким грузом, в голове шумело. Снова накатил дикий ужас, и я едва не утратил самоконтроля, но всё же совладал с паникой и продолжил размеренно дышать, стараясь не втягивать в себя отравившую комнату стылость, а её случайно захваченные крохи без промедления выталкивал обратно, заодно пытался сделаться невидимым и незначительным. Перестать существовать.

Не смог. Точнее — не успел. Небесный прилив схлынул и утянул призрачные тени с собой, мир сделался прежним.

Мир сделался прежним. Я — нет.

Все загомонили и засуетились, Рыжуля начала раздавать малышне невесть где раздобытые леденцы, плач и рыдания как отрезало, на смену им пришли смех и писк, а кто-то, не поделив угощение, даже взялся мутузить друг друга. Из всех огарков не погасли только пять, Хват с Лукой запалили от них лучины и принялись разжигать остальные.

Меня била дрожь, рубаха насквозь промокла от пота, Яр выглядел ничуть не лучше.

— У вас всегда так? — спросил он, отдуваясь.

— Не! — отмахнулся Сивый и жалобно протянул: — Рыжу-у-уля! А мне леденец?

— Ты большой уже! — отшила его девчонка.

Гнёт с усмешкой глянул на меня и вдруг заявил:

— Серый, да ты весь мокрый, будто обделался!

Я уже успокоился в достаточной мере, чтобы не полезть за словом в карман.

— Если я обмочился, то чего у тебя портки мокрые? Вон — из штанины течёт!

Пацан невольно опустил взгляд, и я не преминул этим воспользоваться, легонько прихватил его за подбородок.

— Саечка за испуг!

Все развеселились, а вот мне было не до смеха. Пусть и растягивал губы в улыбке и требовал наравне с другими от Рыжули леденец, но противная стылость в груди так никуда и не делась. С каждым вдохом я словно втягивал в себя остатки разлившейся кругом небесной энергии, и ощущение это было не из приятных. Чертовски хотелось убедить себя в том, что всему виной простой самообман, но нет, нет и нет. Сейчас всё было всерьёз.

А ещё разболелась отбитая нога.

К чёрту всё и к чёрту всех!

Спать!

Встал рано. Раньше остальных так уж точно. Все ещё долго колобродили после того, как я ушёл спать, угомонились только далеко за полночь.

Да оно и немудрено! Такое приключение!

Воспоминание о вчерашних странностях настроения мне отнюдь не улучшило, ноющая боль под коленом и ломота в груди и вовсе вогнали в самое настоящее уныние. Даже всерьёз задумался, не стоит ли рассказать обо всём монастырскому лекарю.

Ну в самом деле — если и вправду имеется склонность к тайным искусствам, так к кому с этим ещё идти, как не к монахам? Пусть научат!

Было немного боязно высовываться, но и упускать такой шанс я не собирался.

Шутка ли — могу тайнознатцем стать!

Я оделся и загодя закатал штанины, тихонько выбрался с чердака, под лёгкий скрип половиц дошёл до лестницы и, растолкав дремавшего у входной двери Цыпу, велел тому за мной запереть. После спустился на первый этаж и встал на крыльце, а там хватанул непривычно прохладного для погожего летнего утра воздуха и немедленно закашлялся. В груди начало печь, будто раздул вчерашние угли, скрутило всего так, что даже на стену навалиться пришлось.

А как откашлялся, так и сообразил, что дело не в недолеченной простуде и не в холодном воздухе — прихватило меня из-за разлившейся над болотом стылости.

То ли небесный прилив в этом году оказался не в пример сильней прежних, то ли раньше и близко нынешней чувствительностью не обладал.

И если так, то чем это для меня чревато?

Эх, кто б подсказал!

Хотя что значит «кто б подсказал»? Монастырский целитель — кто ещё!

Отдышавшись, я принялся перескакивать с кочки на кочку и вышагивать по брёвнышкам, почти успел выбраться с болота, когда сзади послышался свист. Обернулся и досадливо поморщился: меня нагоняли Лука и Яр. Дожидаться их я не стал, только помаячил в ответ рукой и поспешил дальше. Когда под ногами перестало хлюпать, остановился, обтёр о траву ноги и обулся. Тогда уже меня и нагнали.

— Ты куда, Серый, с утра пораньше? — спросил Лука.

— В монастырь, — сказал я и пояснил: — Мне теперь цельный месяц лечение отрабатывать.

— Это в какой? — влез в разговор Яр.

Захотелось послать приблудыша куда подальше, но вспомнился вчерашний разговор с Лукой, и я нехотя буркнул:

— Босяков только пепельные братья в свой госпиталь пускают, нешто не знаешь?

Яр пожал плечами.

— Ну мало ли...

— Долго там пробудешь? — уточнил Лука. — Вечером толковище — помнишь?

— К обеду точно вернусь, — пообещал я и спросил: — Вы куда?

Лука неопределённо повертел пятернёй.

— По делам прошвырнёмся.

— В город намылился? — кивнул я в сторону реки.

— Не! — рассмеялся Лука. — Ты же знаешь, я с Заречной стороны ни ногой!

Задворками птичьего двора мы прошли к примыкавшему к болоту Соломенному переулку, а только зашагали по нему и сразу обратили внимание на странное для столь раннего времени столпотворение на перекрёстке. Похмельные мужички и растрёпанные тётки что-то взволнованно обсуждали, и мне стало не по себе, хоть вроде бы ни в чём предосудительном замешан и не был.

— Чего там ещё? — насторожился Лука и завертел головой по сторонам, а углядев знакомого босяка своих лет, окликнул того: — Сыч, что стряслось?

— Бродягу приливом накрыло, — пояснил долговязый паренёк с по-птичьи длинной шеей. — Высох так, будто неделю вялился!

Яр оживился:

— Надо глянуть!

Сыч его остановил.

— Да там уже монахи телегу подогнали! — сказал он и предложил: — Айда сегодня с Гороховой улицей махаться!

Лука покачал головой.

— Не, мы уже с Угольным тупичком забились.

— Ну, удачи тогда!

В этот момент послышались раздражённые крики и лошадиное ржание, зеваки подались назад, из переулка выехала телега.

— Сыч, а кто это был? — спросил я, ничего толком из-за спин не разглядев. — Не демон ведь?

Прежде чем ответить, босяк с показным презрением сплюнул под ноги.

— Не-а! Монахи о приблудном духе толковали. Бестелесная хрень какая-то, даже не бес. Развеялся давно.

Без случайных жертв не обходился ни один прилив, но так близко к Гнилому дому мертвецов ещё не находили. Я бы ещё задержался и даже наведался в переулок, но уже начинало поджимать время, пришлось махнуть босякам рукой и двинуться к Чёрному мосту. Телега покатила в том же направлении, монах преспокойно уселся на неё с краю и свесил ноги, а вот совсем ещё молоденький монашек в серой рясе с алым шнуром адепта вместо того, чтобы присоединиться к нему, упорно месил сандалиями дорожную грязь. То ли брезговал приближаться к накрытому дерюгой телу, то ли ему просто не по рангу было.

Порыв ветра приподнял край накинутой на тело ткани, мелькнула серая кисть. Ссохшаяся кожа туго обтянула кости и суставы, ногти пожелтели, и бежавшая за телегой мелюзга восторженно заголосила. Старший монах что-то резко сказал адепту, и тот, к вящему разочарованию мальчишек, вновь укрыл мертвеца дерюгой.

Я на пробу сделал глубокий вдох и неприятной стылости не уловил. На улице пахло печным дымом и воняло конским навозом да нечистотами из сточных канав, не более того. В груди больше не пекло, и только опять прорезавшаяся хромота не позволяла наравне с горожанами радоваться грядущему празднику.

Ну да — празднику! Сегодня ведь праздник! Всякий раз после небесного прилива во дворы выносились столы, а дома украшались флажками и гирляндами. Нищих ждала щедрая милостыня, уличные музыканты и фигляры из балаганов могли рассчитывать на хорошие сборы, шлюхи и карманники — тоже. Что-то перепадёт и босякам: подвыпившие горожане не станут гнать чумазых приблуд, уж кусок пирога сегодня мог получить каждый.

Ещё — кулачные бои. Стенка на стенку, двор на двор, улица на улицу. Дорожную грязь и пустыри выбитыми зубами засеют, прямо скажем, щедро.

Подумал об этом и вдруг поймал себя на мысли, что как-то внезапно расхотелось идти в монастырь. Нет, я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что угроза сломать ногу, если не отработаю лечение, отнюдь не была шуткой — найдут и сломают! — но всё же начал замедлять шаг и отставать от телеги.

Не хочу, не хочу, не хочу...

Но чего именно?

Поскрёб затылок и сообразил, что почему-то не хочется приближаться к Чёрному мосту. Так и тянуло двинуться к соседней переправе, пусть даже при этом и выйдет немалый крюк.

Что за ерунда?! Неужто боюсь столкнуться с вечно отиравшимся у моста Угрём и его корешами? Ну прицепятся они ко мне, и что с того? Как прицепятся, так и отцепятся!

Нет! В другой раз я бы мог и прислушаться к дурным предчувствиям, но сейчас окончательно разболелась нога, так что наплевал на всё и вслед за телегой решительно двинулся к Чёрному мосту.

Зря-зря! На той стороне наткнулся на давешнего охотника на воров и парочку его жутких псов.

«Это не к добру, — мелькнуло в голове. А ещё подумалось: — Точно ведь меня караулит, паразит!»

Меня ведь, так?

Чёрт...

Глава 9

3-4

Охотник на воров стоял, его драные псы сидели, я шёл.

А что мне ещё оставалось? Развернуться и пойти обратно? А смысл?

Заметил уже! Поверну назад, шавок своих драных вдогонку отправит. Даже если и не меня ждёт, всё равно отправит непременно. Не стоило его вчера так уж откровенно задирать, но не удержал языка за зубами, и что же теперь — из-за этого с моста в реку сигать? Пыжик — невелика птица, да и не знаю, с кем он связался и что натворил, с меня взятки гладки. Вчера всё сказал.

От ясного понимания своей правоты у меня даже нога болеть перестала, зашагал дальше спокойно и уже без малейшего намёка на хромоту.

Нечем меня легавому прижать! Нечем!

Всё так, да только охотник на воров глядел с каким-то очень уж недобрым любопытством, и уж не знаю, чем бы всё это обернулось, не случись маленькое чудо. Юнец-адепт невесть с чего встрепенулся, подскочил к ехавшему на телеге собрату и указал тому на псов. Монах без промедления спрыгнул на мостовую и двинулся прямиком к хозяину страхолюдин. Резко бросил что-то ему, и легавый нехотя полез за пазуху, вытянул какие-то бумаги.

Не иначе и вправду непростые у него псы!

На ум пришли страшилки о заточённых в телах животных духах, стало неуютно, не сказать — жутко. Не из-за россказней и баек, коими пугали друг друга малолетние босяки, передёрнуло от воспоминаний о вчерашнем приливе.

Я ведь точно духов видел! А они — меня!

Но это было вчера, а сегодня я переборол неуверенность и прибавил шаг. Миновал отвлёкшегося на разговор с монахами легавого, обогнал съехавшую с моста и неспешно покатившую вверх по Нагорной улице телегу с мертвецом и тут же вильнул в сторону при виде вывалившей из переулка ватаги парней с чаеразвесочной фабрики. Бритые наголо ребята нацелились было на компанию купчишек, пузатеньких и пьяненьких, но к этим развесёлым молодчикам цепляться не рискнули, а вот одинокого босяка по случаю праздника могли и поколотить. Я спрятался от них за тумбой с объявлениями.

Ватага потопала прочь по набережной, мной заинтересовался разве что продавец бульварных листков.

— Мёртвая пехота Южноморского союза негоциантов осадила Тегос! — завопил он, тряся газетой. — Антиподы отступают! Канонерки Черноводской торговой компании обстреливают порт с моря!

Я отшил мальчишку, и тот потопал прочь, голося во всю глотку:

— Только у нас! Все последствия небесного прилива! Есть жертвы!

Тут бы и мне дальше двинуться, только взгляд вдруг зацепился за знакомое лицо. Точнее — портрет. На тумбе. Среди прочих.

Сверху значилось: «Ян Простак, он же Мокрый». Снизу пометили: «вор и убийца», а награду за этого типчика назначили ни много ни мало в сто целковых.

Целое состояние! А для босяка так даже не одно!

И сомнений быть не могло — именно этот разыскной листок показали мне ухари, именно этот дядька наведался к звездочёту незадолго до его смерти!

Ян Простак, он же Мокрый!

Вор и убийца! Но — не колдун. Просто вор и убийца, таких в Черноводске пруд пруди. А ведь звездочёта чарами сгубили!

И как же так?

Миг я бездумно пялился на разыскной листок, потом сбросил оцепенение и поспешил дальше. Даст Царь небесный, мне с этим ухарем столкнуться не доведётся, ну а если не свезёт, непременно его узнаю и буду готов.

К чему? Да у нас всё просто: бей или беги. Ещё отбрехаться попробовать можно, но тут уж как получится. Сложно кому-то голову задурить, когда свинчаткой в висок прилетело или нож под рёбра сунули.

Подумал об этом и сразу выкинул из головы, поскольку сегодня был не тот день, когда можно безбоязненно уходить в себя. Навстречу то и дело попадались компании мужиков помоложе и покрепче. Они куда-то целенаправленно шествовали, попутно задирали друг друга и свистом приветствовали всех мало-мальски симпатичных девиц. Явно намеревались показать удаль молодецкую на кулачных боях или играх в мяч и на улице не безобразничали, но зацепишь такого плечом — выхватишь.

Из харчевен выносили столы, всюду сновали лоточники, продавцы всякой всячины и просто сомнительные личности. Шарманщики крутили ручки своих музыкальных ящиков, гармонисты раздували меха, терзали смычками струны скрипачи. Пить почтенная и не очень почтенная публика взялась с раннего утра, а кто-то ещё ночью за воротник закладывать начал.

На одной из площадей поднимали шатры заезжие балаганщики, захотелось поглазеть на них, но нет, нет и нет. Времени в обрез, как бы не опоздать.

Нищих на паперти церкви Серых святых оказалось видимо-невидимо, среди стекавшихся туда со всей округи горожан я то и дело подмечал карманников и прочее жульё. Мне в толпу лезть не пришлось: брат Тихий стоял у ворот, и вид у монашка был угрюмей некуда. Я поначалу решил, что ему попросту претит в такой день возиться с каким-то приблудным босяком, неладное заподозрил, только когда во внутреннем дворе монашек пинком повалил мятое жестяное ведро и указал на колодец.

— Набирай!

Объяснений я требовать не стал, беспрекословно выполнил распоряжение, прихватил половую тряпку и вслед за монашком поплёлся к мрачной часовенке. Нисколько не удивился, когда мой провожатый распахнул дверь подвала и объявил:

— Приду, чтоб всё блестело!

Оставалось лишь мысленно чертыхнуться. Сам виноват. Нашкодил — убирай.

Ну да — в подвале витала кислая вонь рвоты. Моей, не чьей-либо ещё.

Когда за спиной захлопнулась дверь и лязгнул засов, я тяжко вздохнул и опустил ведро к ногам. Постоял так чуток, затем скатал циновку и наскоро протёр пол, после уже взялся отдраивать изгаженный угол. Много времени на это не ушло, а монашек всё не возвращался и не возвращался, так что я отнёс ведро с грязной водой к входной двери, вернул на место циновку и уселся на неё. Больше заняться было решительно нечем.

Ну а когда некоторое время спустя послышались обрывки церковных песнопений и повеяло жаром, я и вовсе улёгся на спину и заложил руки за голову. Смежил веки и принялся мысленно втягивать в себя тепло, прогонять его по телу и стараться в полной мере выплеснуть обратно. Раз за разом, вдох за вдохом. Не в пример давешней стылости никаких болезненных ощущений призрачный жар не вызывал, разве что стало самую малость припекать отбитую ногу. В любом случае это не помешало расслабиться и погрузиться в некое подобие полудрёмы. При этом упражнений своих не прекратил.

Вдох-выдох. В себя, из себя.

Вновь мелькнула мысль переговорить с монастырским лекарем братом Светлым, и вновь возникли сомнения, не поднимут ли меня на смех.

Босяк возомнил себя тайнознатцем! Смешно же! Смешно!

Для начала надо хоть чего-то добиться — свечные фитили, допустим, взглядом изловчиться зажигать. Тогда всерьёз отнесутся и не погонят взашей. Хотя и так, конечно, не погонят, просто отправят не за свечами приглядывать, а нужники чистить.

Как там священник в нашей церкви вещал... Все беды людские от праздности? Вот и загрузят, чтобы ерундой не страдал. Разбираться не станут.

Воспоминания о круживших по комнате приблудных духах уже померкли и выцвели, начали казаться обычным ночным кошмаром, но я точно знал, что не свихнулся и всё это случилось на самом деле, а не пригрезилось с усталости. И потому решительно рубанул рукой воздух.

К чёрту!

К чёрту все эти отговорки и нерешительность, они от неуверенности в себе! Ничего я ждать не стану, схожу к монастырскому целителю... Нет, не сегодня, конечно. Не сразу после небесного прилива, ему сейчас попросту не до меня, но завтра или послезавтра — непременно.

Вскоре песнопения смолкли, и меня перестало прогревать жаром церковной волшбы, а дальше в каменном мешке и вовсе заметно похолодало. Я поднялся с циновки, походил от стены к стене, затем постучал в дверь и крикнул:

— Эгей! Я уже закончил!

Без толку. Никто не ответил.

Подпрыгнув, я ухватился за перегораживавшие окошко железные прутья, подтянулся к потолку и позвал:

— Брат Тихий!

И вновь — ничего. Монашек не отозвался.

Чёрт побери! Ещё не хватало тут до самого вечера прокуковать! Только не сегодня!

Не в праздник!

Увы-увы, брат Тихий то ли попросту позабыл обо мне за делами и заботами, то ли решил преподать урок, но не объявился он ни в десять, ни в одиннадцать, ни даже в полдень. Всякий раз, когда часы начинали отбивать время, я подтягивался к зарешёченному окошку и вслушивался в раскатистые отзвуки ударов, после спрыгивал на пол и крыл монашка последними словами.

Полдень! Уже драный полдень!

Призрачное тепло давно сгинуло, от пола и стен всё сильнее тянуло холодом, я вконец озяб и начал кружить по подвалу, заодно вернулся к дыхательным упражнениям.

Вдох-выдох. И — ничего. Никакого ощущения внутреннего тепла.

Согрелся исключительно из-за быстрого шага.

Когда с улицы донёсся непонятный шум, я спешно подбежал к окошку, подпрыгнул и ухватился за прутья решётки, в очередной раз подтянул себя к потолку. Намеревался попросить о вызволении из этого узилища, но вместо монахов углядел шеренгу пацанов лет двенадцати-тринадцати на вид. Все они были в одинаковых холщовых штанах и свободных рубахах, все — бриты наголо.

Чёрт! Эти меня не только не выпустят, но ещё и посмеются!

— Тишина, неофиты! — потребовал вдруг кто-то.

Разговоры как отрезало, пацаны синхронно поклонились. Я ещё сильнее подтянулся к решётке и сумел разглядеть стоявшего чуть в стороне от посыпанной песком площадки монашка в серой рясе с алым шнуром адепта. Призвал к порядку именно он, но выказывали почтение сопляки кому-то вне моего поля зрения.

Привлекать к себе внимание криком окончательно расхотелось. Даня в красках живописал заведённые в его школе порядки, едва ли у монахов менее строгие правила. Сорву урок — точно горячих влепят. Но и спрыгивать обратно я не стал, продолжил висеть, заинтересовавшись услышанным.

— Вы ещё не тайнознатцы! — начал вещать неофитам наставник. — У вас не сформированы силовые меридианы, узлы и ядро, а без всего этого невозможна полноценная работа с энергией неба! Вам не овладеть ею и не сплести в аркан. Это так! Но даже неофит способен пережечь собственную жизненную силу в простенькое воздействие посредством элементарного приказа!

Я сразу вспомнил список ступеней возвышения и едва не присвистнул от возбуждения.

«Приказать»! Четвёртый шаг!

— На это способны даже необученные простецы. Легендарные воители прошлого в минуты смертельной опасности совершали деяния, повторить которые сейчас не в состоянии иные аспиранты и асессоры, и это без многочасовых медитаций и штудирования многомудрых томов. Запомните: в основе всего лежит сила духа! Всё зависит исключительно от вашей воли!

Пальцы начали соскальзывать с железного прутка, но я перехватился и продолжил внимать уроку.

— Не бойтесь потратить лишнее! Не получится! Себе не навредите, только сильнее станете! Запомните! Слабому не закалить тело! Слабому не закалить дух! Слабому никогда не отделить одно от другого! Слабый не имеет права на тайное искусство!

Вспотевшие пальцы всё же соскользнули, я упал на пол и потряс кистями, несколько раз стиснул и разжал кулаки, а потом вновь подпрыгнул, вцепился в решётку и подтянулся.

— Людям естественно бить, выплёскивая раздражение, это в природе человеческой! Именно поэтому первым вашим упражнением станет отработка простейшего атакующего приказа. Представьте, как втягиваете энергию, закручиваете и толкаете из себя, напитав собственной яростью и решимостью! От плавного начала к взрывному финалу!

Дальше монах пустился в пространные объяснения об особенностях передачи энергии, движении от опорной ноги к атакующей руке и вкладе в это сокрушительное действо корпуса, но пальцы у меня окончательно занемели, изрядную часть его разглагольствований я, к своему величайшему разочарованию, прослушал. А затем наставник умолк, и пацаны принялись с шумными выдохами бить кулаками воздух — так это выглядело со стороны. Били они быстро, в полную силу и резко, зачастую даже проваливались вперёд. Раз за разом. И — безрезультатно.

Перед каждым на столбе висел гонг, но если какие-то медные круги и принимались раскачиваться, то исключительно под порывами ветра. И лишь очень-очень нескоро до меня донеслось одинокое звяканье.

Ого! Всё же сподобился кто-то?!

Тоже попробовать, что ли?

Я попробовал — и зашипел от острой боли в ноге. Пусть синяк и поблёк, но окончательно ушиб беспокоить, увы, не перестал. При резком толчке под коленом будто уголья вспыхнули.

Плевать! Если у кого-то из этих сопляков получилось, то чем я хуже? Монах же неспроста сказал, что всё упирается исключительно в силу воли, а талант — дело десятое!

И я продолжил бить кулаком воздух, но — без толку. Только взопрел, да начало звенеть в голове, а перед глазами замельтешили серые точки. Но хоть ногу размял, и та перестала ныть.

Обливаясь потом, я уселся на циновку и попытался отдышаться, а когда вновь заговорил наставник, без промедления перебрался к окошку, в прыжке ухватился за решётку и подтянулся.

— Второй наиболее естественной реакцией является желание защититься. Начинайте отрабатывать приказ «отторжение»! Всё то же самое, только не пытайтесь поразить цель, ваша задача — отбить удар!

На площадку опрокинули несколько вёдер воды, а неофитов разделили на пары, и те взялись поочерёдно швыряться друг в друга мокрым песком. Один кидал, другой пытался отбить, потом — наоборот.

Нежелание получить в лицо пригоршню песка сработало наилучшим образом. Пусть я и наблюдал за тренировкой лишь урывками, но не раз и не два замечал, как комья словно налетали на невидимую преграду и рассыпались, а песчинки зачастую на миг неподвижно зависали в воздухе и только после этого падали на землю. Выглядело это потрясающе. В первый раз я даже выругался от восхищения.

Обалдеть! Настоящее колдовство!

Эти сопляки — тайнознатцы!

А я? Да или нет? Как бы узнать наверняка?

Я попытался сотворить приказ отторжения, но попробуй разбери — сработала защита или нет, когда в тебя ничего не летит! Вот вчера бы мог от приблудных духов отгородиться, а теперь даже не представляю, как свои способности проверить.

Ну да ничего, буду удар ставить — так чтоб не кулаком, а небесной силой бить. Времени свободного теперь хоть отбавляй, а упражняться и на болоте можно. Там никто не помешает.

В итоге пацанов увели с площадки мыться, а я так и остался сидеть в подвале. Брат Тихий соизволил явиться за мной только в три пополудни. Сдержаться и не засветить кулаком в его самодовольную физиономию удалось с превеликим трудом.

Но — сдержался, выплеснул грязную воду в помойную яму, вернул ведро под навес и отправился восвояси. Ничего не ел со вчерашнего дня, в желудке так и сосало, от витавших на улице ароматов рот моментально наполнился слюной, даже голова закружилась с голодухи.

Я предусмотрительно захватил с собой из дома несколько медяков, поэтому завернул в ближайшую к монастырю харчевню, где, к своему немалому удивлению, оказался совершенно бесплатно одарен куском вкуснейшего мясного пирога и кружкой лёгкого-лёгкого разогретого с заморскими специями вина. Не иначе приличная одёжка сказалась, сошёл за своего.

Вроде пустяк, а день как-то сразу таким уж хмурым казаться перестал.

Ещё и приказы! Интересно до одури!

Вновь настроение скисло на подходе к Чёрному мосту. Вспомнился охотник на воров и его драные псы, я поколебался немного и свернул на боковую улочку, поплёлся по ней к Червонному бульвару. Просто решил после утренней встречи проявить благоразумие и сделать крюк до Торговой переправы. Ниже по течению Чёрной располагалась Пристань, откуда выбиралось на промысел всяческое жульё, а вот в той округе народ обретался всё больше зажиточный, поэтому в дворники нанимали крепких молодых мужиков, которым привычней было протягивать палками по хребтинам всякий приблудный сброд, нежели мести мостовую. Босяков они тоже гоняли, но сегодня приподнятое настроение царило и на Червонном бульваре; какая-то деваха даже вручила мне спелую грушу.

Увы, нормальная мостовая заканчивалась на том берегу реки, с нашей стороны дорога мало чем уступала трясине, а на деревянных мостках было не протолкнуться от прохожих. Пришлось сворачивать в проулочек, под ногами тут же зачавкала грязь. Только это было ещё полбеды — на обычно безопасных перекрёстках сегодня толпились шумные компании, и если подвыпившие дядьки покуда никого не задирали и просто чесали языками, то пацанва от втихаря выпитого вина будто сдурела. Пришлось петлять и пробираться в свою округу через кварталы, где либо знал кого-то из старших, либо тамошние заправилы приятельствовали с Баженом или хотя бы не были с ним на ножах. И так цеплялись, конечно, но отбрехался.

В итоге вывернул к «Трём жбанам». Там выставили на улицу длинные столы и даже накрыли их немудрёной снедью, а вот пиво и вино, не говоря уже о чём покрепче, наливали за деньги. Разносчицы сбивались с ног, поэтому к обслуживанию выпивох привлекли местных босяков.

— Лещ! — перехватил я взмокшего парнишку. — Погодь!

— Чего тебе, Серый?

— Вопрос есть.

— Некогда!

Я намеревался приберечь грушу для Рыжули, но тут уж деваться было некуда, сунул её пареньку.

— Помнишь, я сюда на днях приходил, меня ещё Лука в кабаке ждал?

Лещ впился зубами в грушу и кивнул.

— Было такое. А что?

— Мы как вышли, тут извозчик стоял. Кого-то из ваших за ним гоняли?

Всякое подобное поручение неизменно приводило к сваре при последующем дележе вознаграждения, такое запоминается надолго, но Лещ замотал головой.

— Не-а! Он сам прикатил.

— Привёз кого?

Паренёк вытер губы рукавом рубахи.

— Да просто приехал и встал! А тебе что с того?

— Груша вкусная?

— Сочная, — с ухмылкой ответил Лещ, сунул остатки в рот и усиленно заработал челюстями.

Но не испугался того, что я потребую угощение назад, просто не захотел делиться с приятелем.

— Ну ты жила! — возмутился подступивший к нам паренёк. — Оставить не мог?!

— Да Серый мне огрызок дал! — соврал Лещ, а после развёл руками. — Короче, не знаю, что он тут забыл.

— Кто? — полюбопытствовал его дружок.

— Да извозчик! Помнишь, Воробушек на заднем борту экипажа углём уд нарисовал?

— А-а! Было дело! Ох и крыл его дядька! Так и не стёр ведь, только размазал!

Разговор наскучил, я попрощался с пацанами и отправился на поиски босяков Гнилого дома. На болоте сейчас точно никого не застать, да и вечер, можно сказать, уже начался — скоро к Бажену на поклон идти. А дальше — толковище.

Меня передёрнуло.

Глава 10

3-5

Луку я не нашёл, раньше наткнулся на Хвата. Он тоже заметил меня, подошёл и на вопрос об остальных сказал:

— Все у «Золотой рыбки» уже.

— А ты чего?

— Дела были, — неопределённо пожал плечами жилистый паренёк с бритой наголо головой. — Айда к нашим?

— Пошли.

Мы шагали по улице, кому уступая дорогу, а кого и заставляя потесниться. Но пусть и шли по своей округе, так уж откровенно не задирались. И рыбы тут водились позубастей, и новые проблемы нам совершенно ни к чему, со старыми бы разобраться.

— Лука со всеми? — уточнил я, внимательно поглядывая по сторонам.

— Не-а, — покривился Хват. — Как утром с Яром куда-то утопал, так и не объявлялся больше. — Он помолчал и добавил: — Не нравится он мне.

— Лука? — пошутил я.

— Да ну тебя! — фыркнул паренёк. — Приблудыш не нравится. Мутный он какой-то. Мягкий. Будто и не босяк вовсе, и не фабричный даже, а лавочник.

Я только плечами пожал.

— Был бы лавочником, к нам бы не полез.

— Не нравится он мне, — повторил Хват, мрачно глядя себе под ноги.

«Золотая рыбка» была паршивенькой харчевней неподалёку от Чёрного моста, владел которой Бажен. В свободное время он сиживал там в задней комнате с ближниками, поэтому на задворках вечно ошивались ходившие под его рукой босяки — одни дожидались поручения отнести записку или срочно куда-то сбегать, другие просто коротали время, играя в пристенок, орлянку или чику. От нас там тоже всегда кто-то тёрся, благо до Гнилого дома было рукой подать.

Зады харчевни выходили на просторный пустырь — дальше высились сараи и начинались огороды, а вот на вытоптанную до каменной твёрдости землю никто не претендовал. Здесь устраивали толковища окрестные босяки, а по праздникам на улицу выносились столы, все пили и плясали до упаду. Ну и дрались, конечно, не без этого.

На углу мы наткнулись на Угря со товарищи, тот лишь кивнул и лезть под кожу не стал. Оно и понятно — тон здесь задавали жулики из шайки Бажена и других помельче, которые он подмял под себя. Да и подвыпившие дядьки запросто могли надавать обнаглевшим босякам по шее. А ткнуть в ответ ножом — нельзя. После такого нигде на Заречной стороне не спрятаться, не скрыться.

Веселье было в самом разгаре: играли забредшие на праздник музыканты, и кружил хоровод, в центре которого лихо отплясывали разбитные девахи. Поодаль высилось сразу несколько небольших шатров: в один зазывала простаков гадалка, в других устраивали представление какие-то фигляры. Чуть в стороне жонглировал горящими булавами акробат, там же легко подкидывал тяжеленные на вид гири усатый силач, ещё один крепыш предлагал всем желающим побороться с ним на руках.

— Гривенник против деньги! — басил он. — Неужто никто не рискнёт? Неужто мало каши ели?

Подвыпившие мужички подкатывали к нему один за другим. Зря.

На глаза попался бежавший куда-то Хрип, в одной руке он нёс кусок яблочного пирога, в другой кружку.

— Стоять! — рявкнул я. — Наши где?

— Дак это... — озадачился мальчишка. — Тута все!

Хват забрал у него пирог, я вынул из руки кружку.

— Эй! — возмутился мальчишка. — Это для Рыжули!

— На меня всё вали, — разрешил я, сделал глоток и, скривившись, сунул кружку с вином Хвату. Тот взамен вручил мне кусок яблочного пирога.

— Да ну вас! — обиделся Хрип и затерялся в толпе.

Больше всего людей собралось у загородки марионеточников, Хват задержался там, а я обогнул столы и двинулся к непонятному шатру на дальнем краю пустыря. Его буквально пожирали глазами слонявшиеся кругом босяки, но приближаться к перегородившей вход занавеси не решались. Зазывале, чья кожаная жилетка нисколько не скрывала мускулистого торса, платили за вход сплошь дядьки в возрасте.

— Экзотические танцы! — крикнул крепыш проходившим мимо молодчикам немногим старше меня. — В борделе такого не покажут!

— Да мы им сами покажем! — отшутился один из тех. — Это пусть малышня себе уд теребит!

Задерживаться там я не стал, потопал прочь. У края пустыря на открытом огне жарилось мясо. Шкворчало то и пахло столь аппетитно, что непременно бы слюной изошёл, если б яблочным пирогом червячка заморить не успел.

Дальше дурил публику фокусник. Стоя у перевёрнутого цилиндра, в который зеваки время от времени кидали мелочь, фигляр с выбеленным лицом и завитыми усиками ловко расправлял веером и вновь собирал колоду, а в той оказывались то одни тузы, то сплошь чернели пики. Ещё он вынимал карты из карманов охавшей от удивления публики и сам дозволял вытянуть любую, чтобы безошибочно угадать достоинство и масть, а время от времени запускал всю колоду к небу одной рукой и ловил другой. После стянул сюртук и закатал рукава сорочки, достал из цилиндра пяток монет, зажал их в кулаке, сразу растопырил пальцы и продемонстрировал пустую ладонь.

Я отправил в рот остатки пирога и принялся во все глаза следить за представлением, даже протолкался в первый ряд. Какие-то фокусы знал и мог повторить, но большая их часть оставалась для меня тайной за семью печатями — сколько ни следил за ловкачом, так его секретов раскусить и не смог. Но несколько интересных ухваток и движений всё же подметил.

Но и фигляр оценил мой слишком уж пристальный взгляд и подрагивание пальцев, распознал самоучку и заорал:

— Пошёл вон!

Я вопросительно указал себе на грудь, и этот жест окончательно разозлил фокусника, он гаркнул:

— Да, ты! Убирайся!

Всеобщее внимание меня ничуть не смутило, и я непонимающе развёл руками. Фигляр потерял терпение и шагнул вперёд.

— Проваливай по-хорошему, пока не накостылял!

Кругом рассмеялись, но отнюдь не надо мной. Просто один из босяков проскользнул к цилиндру фокусника, запустил в него руку и был таков.

Я выставил перед собой раскрытые ладони и подался назад.

— Ухожу-ухожу!

После шустро ввинтился в толпу и рванул за сарай. Всё рассчитал верно: именно там взялись пересчитывать добычу малолетний воришка и его приятель. Их кличек я не знал, но они точно были из ватаги Скока. На меня взглянули настороженно и даже зло.

— Чего ещё? — спросил тот, что облегчил цилиндр фокусника.

— Делиться надо! — веско произнёс я.

Мальчишки насупились, но я был в своём праве. Не отвлёк бы фигляра, ничего бы у них не выгорело. А намеренно это вышло или нет — вопрос десятый. А ну как я для кого-то из своих всё провернул, а они влезли?

Сообразив, что на львиную долю я не претендую, босяки вновь зазвенели медяками и вручили мне алтын, гнутый двухгрошевик и три деньги. На большем я настаивать не стал и зашагал прочь, бренча зажатыми в кулаке монетами. Не стоило фокуснику на меня орать.

И нет — чужого я не взял. Не было у меня этого... как его... Умысла, вот! Со мной просто поделились.

Побродив немного в толпе, я наткнулся на Гнёта и Сивого. Первый непонятно где раздобыл ботинки, второй красовался новенькой жилеткой, показавшейся почему-то знакомой.

— Это вы чего? — озадачился я.

— А чего? — буркнул Сивый, выдернув из моих пальцев полу жилетки.

Гнёт был сообразительней товарища и выдал заранее придуманное объяснение:

— Яр поносить дал. Праздник же!

— Да и хрен с ним! — отмахнулся я. — Лука-то вернулся уже?

— Ага, здесь где-то.

Я завертел головой по сторонам, и Гнёт потянул меня за рукав.

— Слышал, во вчерашний прилив духи бродягу упокоили?

— Не упокоили, а высушили, — поделился я подробностями. — Одна кожа и кости остались.

— Да ну?! — в голос охнули парни. — А не свистишь?

— Его на телеге увозили, по дороге дерюгу ветром скинуло, — пояснил я и спросил: — Рыжуля где?

Сивый шмыгнул, вытер под носом и указал в дальний угол пустыря.

— Тама! Танцует.

С той стороны доносились пронзительный визг скрипки и резкое позвякивание бубна; я двинулся на звуки музыки, парни поплелись следом. Они на ходу засыпали меня вопросами, пришлось выдумывать всяческие жуткие детали. Повеселился от души.

Так и дошли до сараев, а там я протолкался через зевак и выбрался к небольшому пятачку, на котором танцевала Рыжуля. Курчавый юнец-скрипач в изукрашенной сложной вышивкой жилетке терзал смычком струны, а девчонка кружилась с распущенными волосами и ударами ладони отбивала ритм о вскинутый над головой бубен. Зрители свистели, слаженно хлопали и щедро кидали к её босым ногам медяки. Иногда мелькало и серебро.

— Давай, рыжая! — голосили собравшиеся. — Танцуй!

На какой-то миг я просто остолбенел. Рыжуля была хороша. Так хороша, что у меня защемило сердце. В этом и заключалась проблема.

Нет, не в моём отношении к девчонке, а в сальных взглядах разгорячённых вином молодчиков. Пусть большая часть публики опасений и не вызывала, тон здесь задавали не окрестные жители, а шумная компания незнакомых мне парней.

Не ухари, но точно жулики. Самые пьяные, самые наглые. Именно они громче всех горланили, раззадоривая Рыжулю, ещё и не медь ей под ноги швыряли, а серебряные гривенники. И пусть в случае чего люди Бажена залётных молодчиков легко урезонят, но без мордобоя не обойдётся, а Лука неспроста толковал, что лучше бы нам сейчас лишний раз не светиться. В особенности — Рыжуле.

Мелкие дурачились здесь же, им тоже изредка кидали медяки. Луки — нет, Луки нигде видно не было.

Чёрт возьми!

Я легко протолкался через первый ряд и протянул руку девчонке.

— Рыжуля, завязывай!

Без толку! Та рассмеялась, бросила хлопать по бубну и попыталась втянуть в танец ещё и меня. Я упёрся и вмиг оказался выдернут с пятачка подвыпившими жуликами. Туда выскочил один из их шайки, под одобрительный свист дружков усатый молодчик начал выкидывать коленца, ну а меня его приятели вытолкали в задние ряды. Я рваться обратно не стал и послушно отступил. Просто не захотел портить праздник людям и себе лицо.

Отошёл, осмотрелся, углядел парочку босяков и поспешил к ним.

— Беги за Лукой! — скомандовал Сивому.

Белобрысый паренёк растерянно захлопал глазами, я ухватил его за ворот и притянул к себе.

— Живо! — После толкнул в грудь и сказал Гнёту: — Мелких настропали на рывок.

— Чего ещё? — выпятил босяк губу.

Я оскалился и прошипел ему в лицо:

— Со скрипачом монетами делиться собрался?!

Судя по смуглой коже, крупному носу и чёрным как смоль кудрям, музыкант был из фургонщиков, я это сучье племя на дух не переносил, ну а Гнёту так и вовсе было без разницы, в чей карман запускать руку. Он понимающе округлил глаза, пообещал:

— Сделаю! — И начал спешно проталкиваться через толпу.

Зрители взорвались смехом, я нервно оглянулся, но обратно не полез и остался дожидаться Луку. Вот только вместо него Сивый привёл Хвата.

— Лука где?! — разозлился я.

— Он у Бажена, нас оттуда погнали, — пояснил Хват. — А что случилось?

— Гнёт объяснит, — сказал я. — Дуйте к нему! Ждите!

Сам с ними не пошёл и побежал вокруг сарая. Тот был длинным, а к его торцу сразу примыкал следующий, но между стенами оставался неширокий зазор, вот по нему я к терзавшему скрипку музыканту и подобрался. Фургонщик так разошёлся, что не обратил на меня никакого внимания, а зрителям и подавно было не до того: они со смехом наблюдали за попытками усатого молодчика обнять отплясывавшую с бубном Рыжулю.

Мне — нет, мне смешно не было. Пока что девчонка ускользала от пьяненького усача, но игрой на публику его приставания уже не были. Движения становились резче, ухмылка — злей.

Молодчик попытался задрать Рыжуле подол платья, и я едва сдержался, чтобы не накинуться на него с кулаками. Вместо этого подступил к скрипачу и пихнул его в спину. От неожиданности музыкант шатнулся вперёд, налетел на усача и оттёр того от девчонки. Я тотчас схватил Рыжулю за руку и рывком втянул её в зазор между сараями.

— Бежим!

Мелкие тут же кинулись собирать с земли монеты, а Сивый, Гнёт и Хват взялись их прикрывать, ну а я потащил за собой Рыжулю, благо девчонка не стала упираться и со смехом побежала следом. Сразу за сараями начинались огороды, мы рванули вдоль плетня, домчались до прохода вглубь участков и припустили по нему со всех ног. Вновь повернули, и я увлёк Рыжулю в кусты.

— Тише ты! — шикнул на девчонку. — Не ржи!

Но — нет, никто не ломился вдогонку. Вроде нет. А если даже и попытаются отыскать — пройдут мимо и не заметят. Смеркалось, за густой листвой нас никому не углядеть.

У меня бешено колотилось сердце, я навалился спиной на плетень и с шумом перевёл дух. Рыжуля уже не хохотала в голос, но так и продолжала давиться смехом, едва сумела спросить:

— Серый, зачем?!

От раскрасневшейся девчонки пахло вином, меня это покоробило.

— Лука же велел не высовываться! — заявил я, даже не пытаясь скрывать своего раздражения.

Рыжуля фыркнула.

— Мало ли что он велел! — Она покачнулась и навалилась на меня, прижала к скрипнувшему под нашим весом плетню. — Так ты всерьёз толковал о том, чтобы прибиться к бродячему балагану? И даже деньги скопил?

Неожиданный вопрос удивил до крайности, но отвечать на него не пришлось. Рыжуля поцеловала меня, и враз пошла кругом голова, а ноги сделались ватными, дыхание перехватило.

Царь небесный!

Время остановилось, но, увы, только лишь для меня одного, через шум крови в ушах пробился оклик:

— Серый! Рыжуля! Вы где?

Рыжуля мигом отстранилась, я в некотором обалдении вылез из кустов на тропинку и отозвался:

— Здесь мы!

Подбежал Хрип, шумно выдохнул и сказал:

— Тебя Лука требует. Срочно! — Он во все глаза уставился на выбравшуюся вслед за мной Рыжулю и спросил: — А вы чего тут?

— Прячемся, — буркнул я и уточнил: — Как там?

— Усатый с корешами скрипача вздул, — рассмеялся Хрип, — а потом их самих погнали!

— Ну хоть так, — проворчал я. — Проводи Рыжулю к нашим. — И махнул той рукой. — Всё, побежал!

На девчонку даже не взглянул. И без того уши припекало так, что ещё немного и дым повалит.

Лука дожидался меня у чёрного хода «Золотой рыбки».

— Ну ты где пропал? — прошипел он. — Договаривались же!

— Потом расскажу, — отмахнулся я. — Чего тут?

— Идём!

Дверь стояла распахнутой настежь, на улицу то и дело выносили из кухни еду, а с ледника напитки, стену там подпирал Баламут — здоровенный детина со сбитыми костяшками. На нас он даже не взглянул, и Лука беспрепятственно провёл меня внутрь. В основном зале бывать уже доводилось, в заднюю комнату попал впервые. Размерами она мало уступала основному помещению, место во главе длинного стола занимал Бажен — чернявый и нескладный, с крупной головой и бочкообразной грудной клеткой. В босяках у него было прозвище Головастик. Только это было давно, сейчас за такое обращение могли и язык отрезать.

Короткая тёмная бородка главаря была аккуратно подровнена, а вот шевелюра растрепалась. В расстёгнутом вороте рубахи желтела золотом цепь.

По правую руку от него сидел слишком уж франтоватый для этого сборища Пламен, по левую — костолом Волче. Внешне они казались полной противоположностью друг другу, а на деле были одного поля ягоды. Живоглоты.

Ну и ещё пяток жуликов по лавкам расселись, знал всех — эти были просто на подхвате.

Лука пихнул меня в бок, а сам, повинуясь жесту Бажена, опустился на лавку. Угощением его обделили и пива не налили, но пригласить за стол — пригласили. Меня — нет.

Я стянул с головы картуз и пробормотал:

— Вечер добрый!

Бажен хмуро глянул, приложился к оловянной кружке и потребовал:

— Говори!

— А чего говорить-то? — пожал я плечами, больше даже изображая смущение, нежели испытывая его на деле. — Шёл по рынку, привязались босяки с Угольного тупичка, ну мы и схлестнулись...

— Не юли! — потребовал Пламен и резко прищёлкнул пальцами.

Огоньки свечей в стоявшем перед ним подсвечнике враз вытянулись, став в ладонь длиной. Я чуть рот от изумления не разинул.

Бажен погрозил мне куриной ножкой и сказал:

— Кто драку затеял?

— Они! — уверил я собравшихся и поспешно добавил: — Да правда они! Зуб даю! Меня Жучок окликнул, я обернулся и слова ему ещё сказать не успел, как от Лешика в грудь получил. А кто-то из мелких подножку поставил. Трое их было.

— И вот так — без разговоров?

— Да ржали они чего-то. Я обернулся разобраться и сразу выхватил. Может, пошутить решили, только несмешно получилось.

— Точно они первыми начали?

— А на кой чёрт мне одному троих задирать?

Бажен прищурился.

— Так ты не один был! Вот скажи, кто Жучка спицей ткнул?

— Девчонка из наших ткнула, только она в драке не в счёт!

— А чего её с собой не привели? — заинтересовался Волче, хрустнув сбитыми костяшками. — В драке девка, может, и не в счёт, но язык-то у неё есть! Подтвердила бы твои слова!

Тут впервые подал голос Лука.

— Язык без костей, за словами следить не умеет, — веско произнёс старший Гнилого дома. — Ей на толковище голову заморочат — сболтнёт чего, мы ещё и крайними останемся!

Бажен кивнул, и, повинуясь его жесту, Кудрявый наполнил оловянную кружку из стоявшего на столе кувшина с пивом и передвинул её Луке.

Тот явственно воспрянул духом и спросил:

— Толковище в лодочном сарае будет?

— Там, — подтвердил Бажен и резким движением пальцев сломал куриную кость. — Смотри, Лука, я за вас вписался. Если насвистели и сами виноваты, три шкуры спущу, чтобы другим неповадно было!

От нескрываемой угрозы в голосе главаря стало не по себе, на миг я даже пожалел, что поддался на уговоры Луки, но сразу вспомнил недавний поцелуй и укорил себя за мимолётную слабость.

Ерунда! Выгребу!

Глава 11

3-6

Лодочный сарай был длинным, просторным и тёмным, мрак в нём едва-едва разгоняли закреплённые на стенах лампы. За масло для них распоряжавшийся тут древний старикан брал отдельную и отнюдь не самую маленькую плату. Обычно здесь проводились кулачные, петушиные и собачьи бои, а ещё устраивали толковища те жулики, коим было не по чину встречаться на пустырях.

Мы зашли через одну дверь, Истома с присными попал внутрь через другую, в противоположном конце строения. Покровитель босяков из Угольного тупичка был выше и стройнее Бажена, сложением он напоминал самую малость растерявшего форму акробата, а вот одевался как какой-нибудь купчик или чинуша. Заявился на толковище в надраенных яловых сапогах, прямых штанах и неброском синем сюртуке, разве что на шею повязал слишком уж цветастый платок.

Истома первым вышел в центр сарая, сдвинул тростью на затылок цилиндр с низкой тульей и с показным радушием раскинул руки.

— Бажен! Сколько лет, сколько зим!

Наш старший сплюнул под ноги и, сделав жест Луке следовать за ним, решительно двинулся вперёд.

— Да на той неделе только у Барона виделись, — проворчал он и остановился, скрестив на груди руки.

Мне доводилось слышать, будто эта парочка босяками бегала в одной шайке, а потом их пути-дорожки разошлись, оба выбились в люди и оба имели друг на друга зуб. Только-только замирились, а тут мы. Нехорошо.

К Истоме присоединился парень в кожаной жилетке, плечистый и лобастый. Я узнал Добрана — старшего у босяков Угольного тупичка. Лука его и в грош не ставил, мне оставалось лишь на это мнение положиться, поскольку сам с ним почти не пересекался. Отирались тупичковые всё больше у складов.

Для начала Истома и Бажен потрепались о всякой ерунде, но затягивать разговор не стали и вскоре перешли к делу. Добран обвинил Гнилой дом в избиении его босяков, Лука поднял эту историю на смех. Поругаться им не дали, до расспросов дело тоже не дошло, моё участие потребовалось лишь раз.

— Скажи, Серый! — обратился ко мне Лука.

— Так и было! — подтвердил я.

Ну а Жучок поклялся, что всё было совсем даже наоборот, этим всё и ограничилось. Во лжи никого не уличили, о примирении речи тоже не зашло, а стычка была слишком незначительным поводом для серьёзной свары. Просить рассудить нас Барона никому и в голову не пришло.

— Пусть на кулачках разберутся! — предложил Бажен. — Один чёрт, теперь уже не понять, кто прав, а кто виноват!

— И кто драться будет? — уточнил Истома.

— Кто нашкодил, тот и будет, — с невозмутимым видом выдал Бажен. — У меня... — Он оглянулся. — Серый. А твоего вроде Дружком кличут?

Истома приподнял в улыбке губы и поправил:

— Жучком. — Он уже протянул было руку, но сразу выставил встречное условие: — Проигравший платит червонец. И чтоб всё было по-честному, пусть Лех судит. Он так и так здесь каждый седмень кулачные бои проводит, чай, не откажет.

Бажен рассмеялся.

— Идёт!

И они ударили по рукам, а я тяжело вздохнул.

Драться я умел, но не любил. Предпочёл бы краями разойтись.

Рыжуля с этим дурачком уже поквиталась, в следующий раз и без дополнительной трёпки будет язык за зубами держать. А что начищу ему рожу, лично я нисколько не сомневался. Жучок — рыхлый.

А вот Лука оказался решением старших откровенно недоволен.

— Бажен с меня за беспокойство целковый сшиб, — пояснил он на обратном пути причину своего дурного настроения, — но дело даже не в этом. Просто Жучок — не боец, так на кой чёрт Истома ставки повысил?

Я покачал головой.

— Он их не повысил, он их червонцем ограничил. Думаешь, Бажен не предложил бы проигравшего нагрузить?

Лука досадливо поморщился.

— Может быть, может быть... — Он вздохнул. — Ты осторожней пока. Как бы тебя отметелить не попытались.

— Против правил же!

— Отопрутся!

Я кивнул:

— Ладно, поберегусь.

Седмень — послезавтра. Всего ничего осталось. Уж продержусь как-нибудь.

Следующим утром я вновь встал ни свет ни заря. Специально напился с вечера воды, чтобы уж точно не проспать, потому как в Гнилой дом мы вернулись далеко за полночь, а на боковую отправились и того позже. Выбравшись из гамака, я немного постоял, прислушиваясь к своим ощущениям, но ничего необычного не уловил. Даже ногу не ломило. Хотелось облегчиться, и только.

Тогда я спустился с чердака и тихонько, дабы не перебудить мелюзгу, дошёл до заваленного снедью стола. Там выбрал из объедков три ненадкушенных пирожка, с ними и отправился на выход. Уличный воздух, как и вчера, напитывала неприятная стылость, но сегодня она едва-едва ощущалась, не был бы настороже — ничего бы и не заметил вовсе.

Два пирожка оказались с луком и яйцом, третий был начинён яблочным повидлом; смолотил их, принюхиваясь и прислушиваясь, потом отправился в путь. Выбрался с болота, не упав и не провалившись, лишь раз поскользнулся, но и то устоял на ногах. Через Чёрный мост не пошёл, вновь сделал крюк до Торговой переправы.

Не столько опасался повстречаться с охотником на воров, сколько принял в расчёт предупреждение Луки. Как бы и вправду тупичковые подловить не попытались. Потом с них за это спросят, но мне-то со сломанными рёбрами от этого легче не будет. Ну его.

Вышел рано — над печными трубами только-только начинали подниматься струйки дыма, людей на улицах почти не было, лишь раз или два попались развозившие что-то с утра пораньше телеги, да пекарни благоухали ароматом свежей выпечки. От поставленной на колёса бочки золотарей несло совсем другим, мимо неё я проскочил, зажимая нос.

На Торговой переправе собирал конские яблоки заспанный дворник, глянул недобро, но цепляться не стал. Его собратьям по метле и совку из Среднего города тоже не было до меня никакого дела — работы у них после вчерашних гуляний было хоть отбавляй. Дежуривших в ночную смену подручных квартальных надзирателей так и вовсе сейчас заботили исключительно перепившие горожане, поэтому добрался до монастыря Пепельных врат без приключений. Приключения начались уже там.

Так себе приключения, если начистоту. Начать с того, что ни в какую церковь брат Тихий меня не повёл, а вместо этого вручил метлу. Пришлось подметать внешний двор. Потом я колол дрова и таскал в прачечную воду. И так далее, и тому подобное. А под конец получил давешнее ведро с тряпкой.

— Вымоешь часовню и на сегодня свободен! — объявил монашек, которого я уже очень и очень не любил.

Знал бы, что придётся не за свечами следить, а вот так ишачить, уж точно не стал бы свою лучшую одежду надевать!

Мы двинулись от колодца к часовне Карающей десницы, и на подходе к ней я едва не присвистнул от изумления при виде того, как мальчишки-неофиты набегают со всех сторон на монаха, пытаясь если и не сбить того с ног, то просто коснуться, а тот крутится на месте и расшвыривает их приказами.

Присмотрелся, попытался разобраться в происходящем — и вмиг заслезились глаза, а следом на затылке зашевелились волосы, заломило зубы и зашумело в ушах. И ещё некстати вспыхнул уголёк боли под правым коленом, я оступился и едва не расплескал воду.

— Аккуратней! — потребовал брат Тихий.

Но лично я на его месте беспокоился бы отнюдь не из-за моего ведра. Очень уж недобро глянул наставник неофитов. И направлено его недовольство было точно не на меня, а на монашка. Тому хоть бы что. Ну чисто дурачок блаженный.

Он ещё и одного меня в часовенке оставить не побоялся. Я поначалу этому крепко удивился, но огляделся и сообразил, что при всём желании не смог бы ничего ни украсть, ни сломать. Голый пол, покрытые резьбой каменные стены, неподъёмные медные канделябры — и всё, ничего больше внутри не оказалось.

Перво-наперво я встал у двери и принялся следить за упражнениями неофитов, а закатал рукава, намочил тряпку и взялся мыть пол, уже только когда их увели с площадки. Но наводить в часовенке порядок было откровенно скучно, поэтому размеренно задышал, пытаясь вместе с воздухом втянуть в себя энергию неба. Какое-то время ничего не происходило, а когда в груди начало припекать, я в полном соответствии с наставлениями третьей ступени стал разгонять тепло по всему телу и выталкивать его излишки вовне.

Вдох-выдох. Раз-два.

При этом никакого намёка на вчерашний прилив сил не случилось, более того — я необычайно быстро утомился и своего занятия не бросил исключительно по той простой причине, что ощущать себя всамделишным тайнознатцем было чертовски приятно.

Вода очень скоро стала грязной, а на дне ведра скопился песок, но идти по закрытой для мирян территории до колодца без сопровождения было откровенно боязно, и я решил дождаться возвращения монашка, а пока взял скребок и принялся очищать накапавший на каменный пол воск.

Вдох-выдох. Раз-два.

Тепло в себя, тепло по телу, тепло из себя. Раз-два-три.

Три счёта оказалось чертовски сложно подогнать к двум, пришлось вдыхать медленно, а выдыхать быстро, но не сразу, а после некоторой паузы.

Вдох-задержка-выдох. Раз-два-три.

Тепло в себя, тепло по телу, тепло из себя. Раз-два-три.

И как-то резко полегчало, будто второе дыхание при долгом беге открылось.

С улицы донёсся непонятный шум, и я бросил скребок, подошёл к входной двери. Думал, вернулись давешние неофиты, но хоть выстроившимся на площадке мальцам и было точно так же лет по двенадцать-тринадцать, у этих рубахи оказались подпоясаны кушаками. Да и наставник ими занимался другой.

— Любой заклинательный аркан, если не брать в расчёт атрибут тайнознатца, это всего лишь последовательность действий-приказов. — Он поднял руку на уровень груди, сотворил огненный шар размером с яблоко и перечислил: — Ограждение, воспламенение, насыщение. При необходимости добавляется движение.

Но, к вящему моему разочарованию, монах не запулил огненным шаром в один из гонгов, а небрежным взмахом руки его развеял.

— Каждый приказ создаётся отдельным усилием, поэтому сотворение мало-мальски сложных заклинаний требует наличия не только меридианов, но и узловых точек для разделения энергетических потоков. Для неофитов проработка абриса — дело весьма отдалённого будущего, вам сейчас доступны лишь самые примитивные... чары. — Наставник презрительно скривился, а потом нацелил руку на один из гонгов и объявил: — Нагрев! Фокусировка!

Я будто дуновение тёплого ветерка уловил, а затем в самом центре медного листа вспыхнула алая точка. Область раскалённого металла начала стремительно расширяться, и монах опустил руку.

— Нагрев требует лишь голой силы и выносливости. Для этого вы закаляете дух и тело. Собрать энергию в одной конкретной точке несравненно сложнее. Обычно неофиты годами пытаются зажечь взглядом свечу, и лишь после этого им дозволяется перейти к чему-то более серьёзному. И что это в итоге даёт? Ничего! На следующем этапе приходится осваивать принципиально иные способы управления энергией, время оказывается растраченным попусту. Вам это не грозит. Нагрев! Фокусировка!

Последние слова монах уже выкрикнул, и его подопечные все, как один, вскинули руки и попытались раскалить медные гонги. Возможно, у кого-то и получилось нагреть металл, но никак внешне это не проявилось.

У меня невесть с чего разболелась голова, и я отступил вглубь часовни, снова начал счищать с пола капли воска. Так и подмывало зажечь взглядом одну из свечей, но не стал нарываться на неприятности, окончательно уверившись в своём решении обратиться за советом к монастырскому целителю.

Всего-то ведь и надо, что попросить монашка отвести к брату Светлому.

Чай, в такой малости не откажет.

Не тут-то было! Явился за мной брат Тихий мрачнее тучи, его левое ухо сильно опухло и цветом сравнялось со зрелой сливой.

— Воду бы поменять, — сказал я, но тот ничего и слушать не стал.

— Не надо! — отрезал брат Тихий. — Тащи на помойку и проваливай! Завтра к заутрене жду! Живей давай! Шагай!

Мелькнула мысль, что влетело ему из-за того, что посторонний оказался свидетелем занятий с неофитами, но на обратном пути я приметил сразу нескольких послушников, спешно таскавших куда-то воду и коловших дрова. Тут-то и вспомнилось, как монашек шептался с ними, прежде чем поручить мне ту или иную работу. Не иначе лодырей наказали за лень, а моему провожатому всыпали за грех стяжательства.

Так ему и надо!

На Заречную сторону я вернулся только в два пополудни. Идти в Гнилой дом было слишком рано, но на базаре решил пока не отсвечивать, вместо этого отправился потолкаться среди босяков на задворках «Золотой рыбки». Вокруг выставленных на попа перед питейным заведением бочек кучковались мужички — кто ещё только начинал поправлять здоровье, кто уже прилично накушался. Наша мелюзга рядом с ними сегодня не вертелась, поскольку что похмельные, что запойные одарить могли только лишь подзатыльником. Ещё и карманы не обчистить — у таких обычно в них ветер гуляет, в долг пьют.

Мимо проскакали трое верховых, и у меня от изумления едва челюсть не отвисла. Мало того что никто вслед уряднику и паре стрельцов комком грязи не запулил, так босяки не засвистели даже. И пусть стражники сопровождали экипаж, на дверцах которого красовалась вписанная в круг пятиконечная звезда с окаймлённым молниями кулаком, оградить от оскорблений церковный знак мог исключительно тех, кто находился внутри.

У кабака с кружкой пива в руке стоял Сыч, я подошёл к нему и указал на переваливавшийся с кочки на кочку экипаж.

— Это чего тут?

— Духолов прикатил, — пояснил босяк и глянул сверху вниз. — Не слышал разве, приблудные духи бродягу высушили?

— Так это в прилив было!

— Не-а... — покачал парень головой. — В прилив первого. Второго этим утром нашли.

Я не удержался и присвистнул.

— И где?

— За Свиным углом.

— Дела!

— Угу, — согласился со мной Сыч. — Барон велел препятствий церковникам не чинить, а кто дурить начнёт, того бить нещадно.

— С Бароном шутки плохи, — кивнул я и уточнил: — Наших не видел?

— На заднем дворе глянь.

Я обошёл дом и сразу наткнулся на Сивого и Гнёта. Первый больше не красовался жилеткой, второй скрёб босую пятку.

— О как! — поразился я. — А обновки ваши где?

Парни кисло глянули в ответ.

— Мы на праздник поносить брали! — напомнил Гнёт.

— Лука сказал вернуть? — догадался я.

— Ага, — бесхитростно подтвердил Сивый и шмыгнул носом. — Завёл себе любимчика!

— Вздуть его надо! — рубанул рукой воздух Гнёт.

— Луку? — пошутил я, но пацанам было не до смеха. Мне посоветовали катиться со своими хохмочками прямиком к чёртовой бабушке. Ну и я в долгу не остался. Чуток пособачились.

Наши мелкие рыли носами землю, выискивая оброненные медяки и оторванные пуговицы, а заодно прочие хоть сколько-нибудь ценные вещички. Найденное они таскали Гнёту и Сивому. Я нигде не заметил Рыжули, и поскольку заявился на задворки «Золотой рыбки» исключительно ради девчонки, то задерживаться там не стал и отправился восвояси. На соседней улице привязался чей-то кудлатый пёс с обрывком верёвки на шее. Наглая собаченция всерьёз вознамерилась меня покусать, едва сумел отогнать её выломанной из заборчика штакетиной.

Тварь какая!

В иной раз я бы после такого непременно сделался всеобщим посмешищем, ещё бы и ограду чинить заставили, а сейчас никто ни на заливистый собачий лай, ни на треск доски внимания не обратил. Очень уж увлечённо судачили о чём-то местные кумушки. Но штакетину я в любом случае на место вернул. Дальше столковался с двоюродным братцем об уроке грамоты и честно заплатил за него и за прошлый две деньги, а когда после пересчитал монеты, то с превеликим сожалением отказался от похода в булочную и поплёлся сразу домой.

В Соломенном переулке одолела детвора, пришлось развлекать малолетних оболтусов фокусами, зато получил от них пару сухарей с изюмом. Мальцы рассказали, что никто из наших в Гнилой дом пока не возвращался, так что я дошёл до уходившей в камыши тропинки, а там уселся на плоскую каменюку, запрокинул голову к облачкам и попытался втянуть в себя то, что полагал энергией неба, но нисколько в этом не преуспел. Дышал и дышал. Ни тепла, ни стылости. Ничего.

О-хо-хо! Хорош бы я был, сунувшись со своими выдумками к монастырскому целителю!

Накатило разочарование, но как раз в этот момент в переулок завернули Рыжуля, Мелкая и Хват. Последний тащил две корзины, девчонки шагали налегке.

Я вскочил с камня и нахлобучил на голову картуз.

— Привет!

Рыжуля улыбнулась, Мелкая состроила рожицу, Хват протянул мне одну из корзин и спросил:

— Ты чего тут?

— Да так, — неопределённо пожал я плечами. — Что тащите?

— Мослы. Похлёбку варить будем.

— И костный мозг есть! — расплылась в счастливой улыбке Мелкая и облизнулась.

Мы двинулись к зарослям камыша, Рыжуля вдруг глянула на меня и спросила:

— Серый, ты уже завтра с тем дурачком дерёшься?

— Ага, — подтвердил я с показной беспечностью. — Взгрею его.

— Осторожней давай.

Хват расхохотался.

— Да Жучок слабак! Все они там, в Угольном тупичке, малахольные!

И вот тут невесть с чего стало не по себе. Хват ведь не пытался меня подбодрить и нисколько не бравировал. Так оно и было на самом деле. Вчера наши, как узнали, о чём старшие столковались, сразу наперёд поздравлять начали.

Но тогда на кой чёрт Истома на кон червонец поставил?

— Прям все-все малахольные? — хмыкнул я, перебирая в памяти босяков из Угольного тупичка.

— Там рано горбатиться начинают. Если только этот...

Хват прищёлкнул пальцами, но осёкся и вытаращился на вывернувшего нам навстречу патлатого юнца в грязных башмаках и по колено мокрых штанах. На приблудного бродягу и даже босяка тот, несмотря на синяк под глазом, нисколько не походил, очень уж прилично был одет. Льняная рубаха, бархатная жилетка со сложной вышивкой, кожаный ремень. Опять же — обут, на голове — смешная шапочка с куцыми полями.

Чернявый, носатый, курчавый, усики над верхней губой.

Да это же скрипач-фургонщик!

Неужто потребует медяками поделиться или за сломанный инструмент предъявить решил? Вот же принесла нелёгкая!

Но — нет. Ни о музыкальном инструменте, ни о деньгах юнец и не вспомнил, да и угрожать не стал, радостно улыбнулся.

— Рыжая! А я тебя обыскался!

Мы с Хватом мигом выдвинулись вперёд.

— Чего надо?

— Вали отсюда, пока цел!

Скрипач хоть и показался восторженным дурачком, но сразу смекнул, что к чему, и лыбиться перестал.

— Судари, при всём уважении, у меня разговор к вашей спутнице.

Рыжуля страдальчески вздохнула.

— Ну чего ещё?

— В тебе живёт сам танец! — объявил скрипач. — Тебя немного пообтесать, и сможешь выступать не на потеху пьяной черни, а перед князьями и архонтами! Да за тебя станут бороться лучшие подмостки Поднебесья! Куда ты вчера пропала? Мы же обо всём условились!

В первый миг я не понял, о чём идёт речь, а потом в бешенстве скрипнул зубами.

Сам-то предложил Рыжуле присоединиться к бродячему балагану, а вот как заливать надо было! О князьях и архонтах!

— Пообтесать? — прищурилась Рыжуля, мотнула головой и рассмеялась. — Мечтай-мечтай!

— Да послушай!..

Моё терпение иссякло, я опустил корзинку на землю и шагнул вперёд. Хват повторил этот маневр, но скрипач и не подумал отступить, в его руке блеснул клинок ловко разложенного ножа.

— Давайте...

Договорить мы ему не дали. Хват резким махом ноги запустил в музыканта ком болотной грязи, а стоило лишь скрипачу прикрыть лицо рукой, я тотчас оказался рядом и выкрутил тонкое запястье, заставляя скрипача выронить нож. В следующий миг Хват с разбегу шибанул фургонщика в грудь, тот запнулся о мою ногу и полетел спиной на землю.

— Топи его! — восторженно завопила Мелкая. — Головой в грязюку макайте!

— Не надо! — остановила нас Рыжуля. — Пусть уходит!

Меня всего так и распирало от злобы, я заколебался, но девчонка с нажимом повторила:

— Серый, пусть идёт!

Мог бы и не послушать её, но музыкант как завалился навзничь, так и не пытался подняться. Лежал — тюфяк тюфяком. Ну и отпустило.

К чёрту! Ничего меня не отпустило!

Всего лишь возобладал здравый смысл.

Я нехотя подался назад и потянул за собой Хвата, да ещё подобрал нож и зашвырнул его в камыши.

— Проваливай! — рыкнул я на валявшегося в грязи скрипача и напоследок предупредил: — Сунешься в Гнилой дом, ракам скормим!

Но пригрозил, просто чтобы образумить. Сунется — до нас не дойдёт, завязнет и утонет. Только если вдруг такое случится, теперь сам виноват будет. Его выбор.

Глава 12

3-7

В Гнилом доме я надолго не задержался. Попытался было подступиться к Рыжуле, но та против вчерашнего оказалась хмурой и неразговорчивой, от вопроса о скрипаче и вовсе поначалу отмахнулась. Потом вздохнула и сказала:

— Да проходимец какой-то! Привязался — потанцуй да потанцуй! — Девчонка перекинула косу на спину и потребовала: — Всё, Серый! Не мешай! Нам ещё мослы варить!

Я попробовал было придержать её за руку, но какое там! Ещё и Мелкая язык показала. Сам до такого ребячества опускаться не стал, влепил вредине щелбан и двинулся на выход.

На карнизе сидел и что-то строгал ножичком Малёк, но я всё же окликнул Хвата:

— Покараулишь?

— Далеко собрался? — удивился парень.

— Прогуляюсь.

Хват решил, будто я вознамерился разобраться со скрипачом, и хрустнул костяшками.

— А стоит ли?

Я хлопнул его по плечу и уверил:

— Просто прогуляюсь.

Залез на чердак, порылся в сундуке и выбрал из обносков не слишком рваные штаны и рубаху. Ещё прихватил палку, чтобы проверять дорогу. Пусть и знал болото как свои пять пальцев, да только одно дело, когда туда-обратно каждый день привычной дорогой ходишь, и совсем другое — в сторону от обычного пути отойти. Лишней не будет.

Окружённый со всех сторон стеной камыша клочок сухой земли отыскался в пяти минутах ходьбы от Гнилого дома. Не знал бы о нём — прошёл бы мимо, но я знал, более того — именно на этот куцый островок и направлялся.

Привели сюда раздражение и напряжение. Остаться в Гнилом доме я попросту не мог — точно бы на ком-нибудь сорвался. Идти же в таком состоянии в город было и того опрометчивей. А тут — нормально. Здесь — никого.

Я стиснул зубы и ударил кулаком воздух. Раз! Другой! Третий!

Рыжуля согласилась танцевать для этого драного скрипача! Пусть даже и в шутку, но согласилась! А меня отшила!

Ударив на выдохе, я попытался выплеснуть из себя всю эту ядовитую злобу и не смог. Тогда припомнил наставления монаха и попробовал втянуть непослушную энергию небес, прогнать её через себя и вытолкнуть, не раньше и не позже, а точно в нужный момент. Собрать всю воедино и выбросить вовне. От опорной ноги к ударной руке. С толчком всем корпусом.

Раз! Второй! Третий!

Кровь прилила к лицу, солёный пот начал заливать глаза, дыхание сбилось.

Втянуть энергию на вдохе?

Чушь собачья! Удавалось лишь хватать разинутым ртом воздух.

Дерьмовый из меня кулачный боец! А тайнознатец и того хуже!

Я пробрался через камыши к глубокой промоине, на дне которой бил ключ, устроился на брёвнышке и зачерпнул ладонями ледяной воды, умылся. Ощутил некоторый намёк на умиротворение, но всё же вернулся обратно, встал посреди островка и закрыл глаза. Представил, как на вдохе в меня проникает и растекается по телу небесная сила и как на выдохе она вырывается вовне, но — ничего, ничего, ничего.

Ни малейшего намёка на умиротворяющее тепло, ничего и близко похожего на неприятную стылость. Только зря время потерял, тайнознатца из себя корча.

Дурь какая!

Я выругался и вновь принялся молотить рукой воздух.

Вдох-толчок-удар! Раз-два-три! Вдох-толчок-удар!

Всё без толку.

Нет, вот так сразу теперь уже не запыхался, да только если камыши и колыхались, то исключительно из-за лёгких дуновений ветерка. У меня на них никак повлиять не получалось.

В который уже раз накатил приступ лютой злости, я вскинул перед собой руки и на коротком выдохе-выкрике вытолкнул из себя то ли энергию, то ли просто раздражение.

Единственное, чего добился, — это головокружения.

Зато полегчало.

В Гнилой дом приплёлся едва живым. Наваристый бульон из мослов оказался как нельзя более кстати — выхлебал две миски.

— С утра опять в монастырь? — спросил Лука, когда я поднялся из-за стола.

— Угу, — кивнул я. — Теперь цельный месяц туда таскаться придётся.

— Махач завтра в шесть, — напомнил старший. — Не пропадай.

Сивый шмыгнул, вытер под носом и сказал:

— Комар говорит, на них ставки делать будут. Типа, как на кулачных бойцов.

Хват замер с набитым ртом, даже жевать перестал, а Гнёт недоверчиво протянул:

— Брешет!

— И ничего не брешет! — упёрся Сивый. — Он с прошлого месяца под Лехом бегает! А Лех бои проводит и ставки от Барона держит!

Хват прожевал и махнул рукой.

— Плевать! Нас всё равно в сарай не пустят!

Яр округлил глаза.

— Вас кулачные бои смотреть не пускают?

Все за столом поглядели на приблудыша откровенно недобро, даже Лука поморщился.

— Завтра от Гнилого дома трёх человек запустят. Пойдём...

— Я пойду! — перебила его Рыжуля.

— Неча тебе там делать! — отрезал Лука. — И не спорь! — Он даже легонько стукнул кулаком по столу. — Пойдём я, Серый и Яр.

— Чего это?! — разом взвились Хват, Сивый и Гнёт. — А мы?

— Яр на Серого поставит.

Хват надулся.

— А мы безрукие, получается?

Сивый и Гнёт раздражённо засопели, Лука поглядел на них и тяжко вздохнул.

— Ставить много будем, Бажен точно в долю войти захочет, а то и просто всё заберёт. Не нужно ему про эти деньги знать. Да и Лех может попытаться выигрыш зажать. Обвинит в сговоре, и что тогда делать? А Яра там никто не знает! Не знают, что он с нами!

— И ты ему деньги доверишь? — возмутился Сивый. — А если сдёрнет?

— Мы тоже пойдём! Снаружи покараулим! — поддержал приятеля Гнёт.

Я зевнул и, прежде чем меня успели втянуть в свару, сказал:

— Спать пойду! — Но сразу остановился. — Да! Тут дурачок один по болоту бродит, дверь запереть не забудьте.

— Рассказали уже, — кивнул Лука. — Хват, Гнёт, Сивый — сегодня вы караулите. С очерёдностью сами определитесь. Яр — ты первый, поужинаешь и давай на карниз.

— А Серый?! — возмутился Гнёт.

— У меня бой завтра, — усмехнулся я.

— Да чё смеяться! Ты Жучка одной левой!

Но я и слушать ничего не стал, поднялся на чердак и забрался в гамак.

Уснул моментально.

Утром надолго замер на крыльце Гнилого дома. К привычным запахам стоялой воды и утренней свежести так и продолжала примешиваться неприятная стылость, и никак не удавалось определить, усилилась она по сравнению со вчерашним днём или это просто кажется. В итоге пришёл к выводу, что не усилилась, просто ощущается чуть пронзительней и резче.

Быть может, дело во мне?

Или в погоде? На небе ни облачка, день ожидался жарким.

На карнизе заворочался Хват. Он зевнул и окликнул меня:

— Серый, куда в такую рань?

— Да всё туда же! — неопределённо ответил я и спросил: — Как ночь прошла?

— Сивый брехал, кто-то на помощь звал, только ему верить — себя не уважать.

— Брешет как сивый мерин! — рассмеялся я и махнул рукой. — Бывай!

Выбравшись с болота, я обтёр ноги, обулся и двинулся прямиком к Чёрному мосту, решив сегодня по Заречной стороне кругов не нарезать. Ноги, чай, не казённые!

Зря-зря! Окликнули меня сразу, как только перешёл на тот берег.

— Юноша! — раздался окрик, и волосы на затылке зашевелились из-за предчувствия скорых неприятностей.

Обратно на Заречную сторону не удрать — окликнули-то со спины. И нет, звал не давешний охотник на воров. Голос был совсем другой. Незнакомый.

Мужской, молодой. Не злой и ничуть не раздражённый, но и без притворного дружелюбия. Деловой.

Прикидываться глухим я не стал, обернулся и обнаружил, что ко мне направляется молодой человек, лет двадцати пяти, с щегольскими усиками и колючими синими глазами. Больше ничего выдающегося в его внешности не было. Росту среднего, сложения обычного, одёжка — добротная, неброских расцветок. Коричневые ботинки и перчатки, тёмно-серые брюки, сюртук и котелок, в тон глазам шейный платок. Выражение лица скучающее. Будто я ему нисколечко не интересен, будто сейчас дорогу спросит и дальше потопает.

Но нет, не потопает. Я знал это наперёд.

Случайной встречей тут и не пахло. При всей своей обычности незнакомец на добропорядочного обывателя нисколько не походил. И нет, точно не ухарь и не жулик. Если из наших, то мошенник или шулер. Да только таким до босяков никакого дела нет.

Или есть? Или это подельник парочки ухарей?!

От этой мысли прошиб холодный пот.

— Чего? — нехотя выдавил я из себя, готовясь броситься наутёк.

— Мне бы обувь почистить! — объявил молодчик, но ровно с тем же успехом мог со всего маху зарядить мне кулаком.

Хлоп! И все мысли из головы вышибло. Только два слова чехарду затеяли, всего только два: «огнедрево» и «звездочёт». Хотя конечно же не «и», а «или».

Огнедрево или звездочёт? Звездочёт или огнедрево?

Что мне аукнулось? Вот что, а?

Но виду я вроде бы не подал и решительно отрезал:

— С этим не ко мне!

— Да неужели? — вроде как удивился непонятный тип. — А помнится, в прошлый раз отлично ботинки надраил!

— Ничего не знаю!

Я изобразил намерение уйти, и молодчик враз посуровел.

— Сюда смотри! — прошипел он и приподнял левую руку.

На раскрытой ладони обнаружилась чуть тронутая зеленоватой патиной бляха с гербом вольного города Черноводск и выбитыми сверху буквами «Г. У. ». Снизу значилось «О. н. В. », имелся и номер.

Городская управа. Охотник на воров.

Жестом молодчик предложил отойти с проезжей части, дабы пропустить катившую по набережной телегу, а когда я на негнущихся ногах последовал за ним, спросил:

— Ну как, не припоминаешь?

— Нет! — отрезал я.

Огнедрево или звездочёт? Звездочёт или огнедрево?..

Черти драные! Даже не знаю, что хуже!

Да всё хуже! Всё!

— Скверик в Голубином квартале, — сказал охотник на воров. — Теперь припомнил?

— Нет! — повторил я.

Молодчик вновь оскалился.

— Тебе с квартальным надзирателем очную ставку устроить?

Отпираться и дальше смысла не оставалось, я передёрнул плечами и признал:

— Обувь там чистил, было дело. Тебя в первый раз вижу.

Охотник на воров не удержался от улыбки.

— Умный мальчик! Уважаю!

«Перо б тебе в бок загнать, сука такая!» — подумал я в бессильной злобе, но именно что — в бессильной. И ножа с собой нет, и дворник на том конце дома мостовую метёт.

Да так и так не рискнул бы. Ещё пожить охота.

— Значит, чистил обувь в Голубином квартале?

— И что с того?

— А чего чужим именем представился?

— Преступление нешто?

— Мзду квартальному совать — преступление.

Но я не испугался.

— Ничего не знаю! И вообще — опаздываю!

Как ни странно, охотник на воров не вспылил и не попытался меня удержать. Правда, и не отстал, а пристроился сбоку.

— Тебя кто в Голубиный квартал послал?

— Никто не посылал. Если уж ты меня нашёл, то знать должен, что я без малого год чисткой обуви зарабатываю!

— Да в Голубином квартале дрянь, а не место! Ты в убыток себе работал!

Я презрительно фыркнул.

— Без патента попробуй — хорошее место сыщи!

— А что с прежним местом?

— Погнали.

— Сейчас чего обувь не чистишь?

— Ногу зашиб, в монастыре лечение отрабатываю.

Охотник на воров улыбнулся уголком рта.

— Складно врёшь! Так и вывернулся бы, если б не пожадничал и налётчиков не обчистил!

В голове явственно прозвучало «взял чужое — жди беды!», но виду я не подал и огрызнулся:

— Напраслину возводите!

Расслабился, забыл, с кем имею дело, за это и поплатился. Молодчик вдруг втолкнул меня в глухую подворотню, ухватил за шею и прижал к стене. И при этом остался стоять на прежнем месте.

Черти драные! Горло незримые пальцы стиснули!

Колдовство!

Я попытался высвободиться, но не сумел ослабить хватку, даже не понял, что именно удерживает прижатым к стене. Ощутил странную прохладцу и запах чуть спрыснутой дождём брусчатки, но и только. Вскинул руки к шее и ничего не нащупал.

Да ничего там быть и не могло! Он же вон где стоит...

Перед глазами замелькали серые точки, а сознание помутилось, подступило забытьё. Желай охотник на воров меня удавить, ему бы точно не составило никакого труда смять гортань, а то и оторвать голову, но мертвецы не говорят, поэтому вскоре хватка самую малость ослабла. Удалось втянуть в себя воздух, следом чуть прояснилось в голове.

— Рассказывай! — потребовал оказавшийся тайнознатцем молодчик и неспешно приблизился.

Я попытался втянуть в себя небесную энергию и сотворить приказ отторжения, да какое там! Чуть сознания от натуги не потерял.

Охотник на воров приподнял руку, и точно так же приподняло меня, пришлось даже встать на цыпочки. Правая нога немедленно отстегнулась, едва удалось устоять, скособочившись влево.

— Рассказывай! — повторил молодчик.

— Что?.. — с трудом просипел я.

— Ты кошель взял?

Возник соблазн покаяться, но — нельзя!

Нельзя сознаваться, если только не поймали за руку, и даже если поймали, сознаваться всё равно нельзя. Пока держишь язык за зубами, врёшь и выкручиваешься, есть шанс отбрехаться, а раскололся — и всё, пропал! Это даже самый сопливый босяк знает. Свои могут из-за одних только подозрений на куски порезать, а вот квартальные надзиратели самое большее кости пересчитают. Не смертельно!

Наверное, всё же нет. Наверное. Тайнознатцам закон не писан.

— Какой кошель? — прошипел я.

— Налётчика!

— Я чужого не беру! Кого угодно спросите — любой подтвердит!

Молодчик какое-то время сверлил меня пристальным взглядом злых синих глаз, но даже если он и умел чуять ложь, сейчас я ни капельки не врал. Разве что в голове в такт пульсу билось:

«Взял чужое — жди беды! Взял чужое — жди беды! Взял чужое — жди беды!»

Влип!

Но нет, после безумно длинной паузы тайнознатец чуть ослабил хватку незримых пальцев, позволил встать ровно и задал новый вопрос:

— Тогда кто взял деньги, если не ты?

— Да кто угодно мог! — Я попытался разыграть возмущение. — Там же пожар тушили! Знать не знаю, кто карманы покойника обшарил!

Меня вновь вздёрнули на цыпочки, и молодчик зло выдал:

— Не юли! На втором этаже только оплавленные застёжки кошелька нашлись. И не на теле, поблизости валялись! Ни одной монетки рядом не было! Кто-то там ещё до пожара пошуровал! Ты?

Я изобразил крайнюю степень удушения и едва слышно выдохнул:

— Чужого не беру...

Уловка сработала лишь отчасти. Охотник на воров под сомнение мои слова не поставил, но и хватку незримых пальцев ослаблять не стал.

— Если не ты, тогда кто? — задал он резонный вопрос. — Чёрного хода в доме нет, а ты торчал в сквере и видел, как туда завернули грабители. Значит, видел и того, кто умыкнул их денежки. А скорее всего — ту парочку ещё и прикончил. Не верится мне, что хозяин с ухарями совладать смог. Так кто это был?

Мне позволили сделать полноценный вдох, и я решил потянуть время, но не вышло.

— Отвечай! — потребовал синеглазый молодчик.

Я шумно выдохнул, вновь наполнил лёгкие воздухом и буркнул:

— Да может, кошель пустой был?

Знал, что придётся лихо, и в своих ожиданиях не обманулся. Теперь уже не просто шею сдавило, тяжесть навалилась на всё тело, враз себя живьём закопанным ощутил. Задёргался, забился, и всё без толку. Ещё немного — и лопну! Видел я собаку, которую тележным колесом переехало...

— Не расскажешь мне, никому уже не расскажешь! — пригрозил охотник на воров. — Твой выбор!

— Не посмеешь! Найдут! — попытался выдавить я из себя и не смог, только впустую губами пошевелил.

Впрочем, меня поняли и так.

— Шутишь? Да всем плевать на дохлого босяка!

И действительно — всем плевать.

Черти драные! Ну хоть бы кто-нибудь в подворотню завернул! Хоть бы кто-нибудь появился! Так нет же — рано. Слишком рано. А для одного дурного босяка вот-вот станет слишком поздно.

Меня впечатало в стену и едва не расплющило о неё, я сдался и выдохнул:

— Был! Был третий!

Стало легче, но давление никуда не делось, и я продолжил ощущать его каждой частичкой своего тела. А чуть усилится — лопну и окроплю бутовый камень кровушкой.

Не хочу!

— Грабителей трое было? — спросил охотник на воров.

Возник соблазн подтвердить, но побоялся завраться, поэтому выложил чистую правду:

— Нет, он раньше пришёл.

Молодчик хмыкнул.

— А чего ж ты никому о нём не рассказал?

Я оскалился.

— А на кой? Чтобы наши прознали, в осведомители записали и глотку перерезали?

Охотник на воров покивал:

— Ну да, ну да...

Давление самую малость ослабло, и я зачастил:

— Показаний давать не стану. Спросят — отпираться буду!

— Умолкни! — потребовал молодчик, потёр подбородок и спросил: — Этот третий... Когда он ушёл?

Взгляд водянисто-синих глаз уколол двумя спицами, и я с ответом не промешкал ни единого лишнего мгновения.

— Незадолго до пожара!

— А пришёл когда?

— За час, наверное, до той парочки.

— Как выглядел?

Я закрыл глаза и восстановил в памяти тот злополучный день. Описывать лицо ухаря с разыскного листка не стал, вместо этого рассказал охотнику на воров о том, что видел собственными глазами.

— Вразвалочку шёл, как моряк? — заинтересовали того мои слова. — Узнать его сможешь?

— Не уверен.

Тайнознатец вновь хмыкнул и развеял чары; я едва на землю не осел из-за накатившей вдруг слабости. В голове зашумело, мир сделался серым, но удалось пересилить подступившее беспамятство и устоять на ногах.

— Идём! — позвал меня охотник на воров.

— Куда ещё? — сипло выдохнул я и поспешил предупредить: — Показаний давать не стану!

— И не придётся! Просто разыскные листы посмотришь. Сможешь третьего опознать, и я о тебе забуду.

— А если не смогу?

— Видно будет.

Столь неопределённый ответ нисколько не порадовал, но я уже был счастлив только лишь оттого, что не лишился головы. И пусть хотелось поскорее отвязаться от сволочного охотника на воров, твёрдо заявил:

— Сейчас никак не получится — лечение иду отрабатывать. А вечером другими делами занят буду. Монахи ногу сломать грозились, а если своих подведу — и вовсе перо в бок сунут. В кутузке и то дольше проживу.

Молодчик смерил меня пристальным взглядом, но всё же давить не стал и вынул из кармана какой-то бумажный прямоугольник.

— Держи!

— Это чего ещё? — насторожился я, но карточку всё же принял.

— Покажешь в Чернильной округе — подскажут, как меня найти. И если погонят оттуда, тоже покажи. Жду завтра до трёх пополудни, а не придёшь, сам найду! И поверь — тебе это не понравится!

Молодчик поправил котелок, выскользнул из подворотни и потопал по своим людоедским делам, а я взглянул на прямоугольник плотной, чуть желтоватой бумаги.

Горан Осьмой

Охотник на воров

Аспирант

Я присвистнул и болезненно поморщился, затем легонько потёр передавленную чарами шею, закашлялся и сплюнул, вновь помянув недобрым словом утопавшего прочь тайнознатца.

Цельный аспирант, ну надо же!

Повезло, что выкрутился. За жабры ведь взяли! Лишнее бы словечко сказал и пропал. Пропал, как и не бывало.

Впрочем, а выкрутился ли? Такой и на Заречной стороне, и в Гнилом доме достанет. Придётся идти.

Я передёрнул плечами и зябко поёжился, когда на ухо будто кто шепнул:

«Взял чужое — жди беды!»

Глава 13

3-8

Брат Тихий дожидался меня у ворот монастыря. Ухо у него пришло в норму, а вот настроение осталось всё таким же скверным. Глянул откровенно недобро, будто в его злоключениях была хотя бы малая толика моей вины, ещё и буркнул через губу:

— Идём!

Я даже порадовался, что пришёл в монастырь сильно заранее. Пусть не выспался, зато за опоздание не взгрели. А взгрели бы непременно. С монашка сталось бы целителю нажаловаться, а брат Светлый — дядька серьёзный, не преминул бы урок преподнести.

Но в любом случае вот так сразу в церковь попасть не получилось. То ли у брата Тихого случилась в жизни чёрная полоса, то ли монашка решили поучить уму-разуму, но отвечавший за служек дьячок строго отчитал его и велел вести меня в купальни.

— Ты б ещё опаршивевшего побирушку привёл! — возмутился он. — Живо давай! И возвращайся за свечами следить! Обратную дорогу он и сам отыщет!

Брат Тихий аж с лица спал, но протестовать не осмелился, с рук на руки сдал меня управителю местных купален и убежал. А я получил в своё распоряжение бадью тёплой воды, кусок мыла, мочалку и полотенце, поэтому никуда торопиться не стал. Вымылся сам, на два раза вымыл волосы. Вроде не так давно в речке купался, а вода чёрной стала, будто трубочист или углежог после смены сполоснулся.

— Экое ты, право слово, чучело! — покачал головой управитель купален, когда я вытерся. После вздохнул и кликнул послушника. — Постриги-ка мальца! — указал он тому на меня. — Не всё же братьев уродовать!

Я запротестовал, но куда там! Монах наотрез отказался допускать в церковь такое вот лохматое чудовище и пригрозил выставить за ворота, пришлось сдаться. Просто сообразил, что едва ли послушник обкорнает меня ужасней Рыжули. Старыми ржавыми ножницами и гребнем с выломанными зубцами девчонка орудовала несравненно хуже, нежели танцевала.

Послушник с помощью верёвки измерил мою голову и приволок подходящий горшок, заодно принёс ножницы, бритву и расчёску. Вот именно ею он и принялся орудовать. Расчёсывал изрядно отросшую шевелюру и выстригал из неё колтуны паренёк никак не меньше четверти часа, затем подровнял волосы по длине, и тогда уже пришла очередь горшка. Послушник взялся шустро остригать решительно всё, что только из-под того торчало, — так и казалось иной раз, что вот-вот уши отхватит, но обошлось. Под конец он немного поработал бритвой и даже подровнял линию волос, что я счёл совершенно ненужным излишеством. Малец то ли перед управителем купален выделывался, то ли просто руку набивал.

Дальше он отправил меня смывать обрезки волос, затем причесал и отвёл к управителю. Тот оценил работу и покривился, но всё же махнул рукой.

— Сойдёт!

Я погляделся в зеркало и вздохнул. Виски оказались выбриты выше ушей, а линия волос была идеально ровной, и всё бы ничего, только меня теперь непременно прозовут либо монашком, либо студиозусом. С наших острословов станется. Такое вот художество картузом не прикрыть.

Из купален я поспешил в церковь Серых святых, сменил там брата Тихого и оказался ответственным сразу за три канделябра на две дюжины свечей каждый. Впрочем, горели свечи медленно, менять их приходилось не так уж и часто, и большую часть времени я просто стоял и глядел на желтоватые огоньки, вдыхал аромат сладковатого дымка и ладана, краем уха прислушивался к песнопениям и проповеди. Изредка кидал огарки в коробку и в смысл слов священника не вникал.

Царь небесный — велик, могуч, и лишь благодаря его заступничеству жители Поднебесья ещё не сожраны демонами. Это знает каждый босяк, а что ещё нового могут мне тут сказать? Ни-че-го.

Что же до заветов, то не ворую, не убиваю...

Но тут вспомнились ухари, и у меня вырвался тяжёлый вздох.

Правильно будет: не воровал и не убивал.

Раньше. Не теперь.

Впрочем, оправдание я придумал быстро. В конце концов, Царь небесный порицал самоубийц, а хорош бы я был, если б безропотно позволил себя зарезать как ягнёнка! Деньги и вовсе наша законная плата! Мы своё дело сделали!

Как бы то ни было, я прочитал молитву и попросил отпустить грехи, после чего целиком и полностью сосредоточился на небесной энергии. Я чувствовал её присутствие, а вот дотянуться не мог. Пытался — и не мог. Уже только в самом конце службы в груди затеплился знакомый огонёк, а как прогнал по телу нематериальную волну — раз, другой, третий! — то будто телегу с углём разгрузил. Но тяжко было только поначалу. Стоило припомнить должный ритм, полегчало.

Я даже нагоняя в итоге не получил — успевал ещё и за подсвечниками следить. Первое время просто убирал огарки, а когда разошлись прихожане, сам ставил новые свечи, следя, чтобы всегда горело никак не меньше трети. Похвалить меня дьячок не похвалил, зато велел служке проводить в трапезную и распорядиться о миске похлёбки и краюхе хлеба.

И всё бы ничего, но только я вышел на свежий воздух, и сразу ноги подкосились, пошла кругом голова, меня зашатало.

— Это с непривычки! — рассмеялся мальчишка-служка. — По первой всех от дыма мутит!

До трапезной я еле добрёл, а похлебал жиденький овощной суп и очухался. На будущее зарёкся за свечами на голодный желудок присматривать.

Хотя, может, и не в дыме дело...

В Гнилом доме застал одного только Хрипа.

— В порядке всё? — спросил я сидевшего на карнизе мальчишку.

— Ага! — отозвался тот, вырезая из тростника дудочку.

Я поднялся к себе и переоделся, после предупредил мальчишку:

— Скоро буду! — И отправился на давешний островок.

Прошёлся по каменному фундаменту склада, от которого не уцелело даже стен, перепрыгнул через глубокую промоину, потом какое-то время брёл по колено в воде меж камышей. Обогнул глубоченный омут, образовавшийся на месте обвалившегося погреба, перебрался через топкое место по вывороченному с корнями дереву, а там оставил в стороне заросший ивняком скотный двор и оказался на месте.

Покружил по островку, потянул в себя воздух и не только.

Вдох-выдох. Раз-два.

Вдох-задержка-выдох. Раз-два-три.

И — ничего. Никакого отклика. Ни тепла, ни стылости.

Я начал отрабатывать удар и очень скоро взопрел, но оно и немудрено — всё же солнышко в самом зените зависло. Жарило оно просто немилосердно, моментально захотелось пить. Я слабину не дал и продолжил бить воздух на резком толчке вперёд, да только ничего, ничего, ничего.

Тогда вновь начал размеренно дышать и тянуть в себя небесную силу, но лишь голова в итоге разболелась.

Ну что за чёрт?! В церкви же получилось!

Несколько раз я присаживался на корточки и переводил дух, а затем возобновлял свои упражнения, но всё без толку.

Ну и плевать! Хоть размялся и удар отработал! Опять же — в ожидании драки с Жучком себя не накручивал. Вроде как при деле. Вроде как спокоен и уверен в собственных силах.

Да только чёрта с два уверен! Чёрта с два спокоен! Драка — это драка. Зевнёшь — выхватишь. Выхватишь — наваляют. А проигрывать нельзя.

Я в сердцах ругнулся, дошёл до промоины с ключом на дне и напился ледяной воды, заодно и умылся. После уже поплёлся в Гнилой дом. Наши вернулись сегодня раньше обычного, и конечно же Рыжуля сразу заподозрила неладное. Она сдёрнула с меня картуз и ахнула:

— Такой красавчик!

Я забрал кепку и водрузил её обратно на голову, но было уже поздно: со всех сторон посыпались вопросы:

— Серый, это где тебя так?

— Никак в монахи собрался?

— Да не! Он же умник — в школяры записался! Гимназист, ха!

— Оболванили!

— А рясу выдали?

— Круглоголовый!

Каждый изгалялся, как мог, а Мелкая ещё и заявила:

— От него мылом пахнет!

Пришлось рассказать о том, с какой стати меня вообще запустили в монастырскую купальню.

— Тебе идёт! — улыбнулась Рыжуля. — Точно-точно!

Я криво улыбнулся. Обкорнали неплохо — спорить глупо, только очень уж всё это не вовремя! Хоть брейся наголо теперь!

Впрочем — плевать!

Постригся и постригся.

Лука шутить не стал, похлопал меня по плечу и сказал:

— Ты, главное, Жучку наваляй!

— Мы ставки делать будем! — влез в разговор Яр.

Я пропустил его слова мимо ушей и забрался на чердак. Ни в этих обносках, ни в своей лучшей одежде идти не собирался, выбрал чуть коротковатые штаны с заплатами на коленях, подпоясался верёвкой и натянул латаную-перелатаную рубаху. Ботинки оставил. Обутым в круг не пустят, а сниму — могут и спереть.

Народу в лодочный сарай набилось страсть сколько.

Нет, поначалу драка двух босяков никого не заинтересовала — мужики продолжили кучковаться на улице, где дули пиво и жрали поджаренные колбаски да сушёную рыбу в ожидании, когда начнутся кулачные бои. Но это лишь поначалу, дальше началась потеха.

Черти драные, повеселились так повеселились! Жаль только за наш с Лукой счёт.

Ну да ещё словам Истомы о замене бойца не слишком-то обрадовался Бажен.

— Это с какой стати? — нахмурился он, заподозрив подвох.

Истома требовательно прищёлкнул пальцами, и главарь тупичковых босяков подвёл к нам Жучка. Тот задрал рубаху, оттянул с бока тряпку и показал загноившуюся рану. Выглядел паренёк больным, так что здесь всё было без обмана — драться он точно не мог.

Лука враз помрачнел, у меня противно засосало под ложечкой. Бажен огладил бородку и спросил:

— Кого выставишь?

— Чумазого, — заявил в ответ Истома и кивнул на меня. — Его одногодок.

— Ох, крутишь ты чего-то... — засомневался Бажен.

В ответ ожидаемо прозвучало:

— Всё по правилам. Лех подтвердит!

Иди речь о простой драке, могли бы всё отложить, тем более что с претензиями пришли именно тупичковые, но мы не только на деньги забились, мы ещё и Леха к своим делам подтянули. А где Лех, там и ставки. Если сдать назад, придётся откупаться. И что самое паршивое — Бажену надо будет попросить устроителя кулачных боёв о переносе лично. А он не станет. Только не ради нас.

«Развели! — понял я. — Развели, как малолетних дурачков!»

И пусть Истома обдурил в первую очередь Бажена, легче от осознания этого отнюдь не стало. А уж когда увидел Чумазого, так и вовсе сквозь землю провалиться захотелось.

— Я тебя порву, гад! — с ходу проорал громила, из которого можно было легко скроить двух таких, как я.

Вот тогда-то на нас и начали оборачиваться.

Пара подручных Леха притормозила Чумазого, и хоть были они один другого крепче, мой новый соперник на фоне этих амбалов особо даже не терялся. Кряжистый и мускулистый, он точно с самого раннего возраста кидал уголёк и хорошо кушал, поэтому сложением не уступал базарным грузчикам или забойщикам скота. В полную силу ещё не вошёл, но сейчас это никакой роли уже не играло.

— Убью! — прорычал Чумазый, и его вновь одёрнули вышибалы.

Оценив его скошенный лоб и близко посаженные поросячьи глазки, я невольно поёжился. Так и есть — убьёт. Не остановится, пока в землю не втопчет, просто не сможет. И эдакого бугая от меня сразу точно не оттащат.

Черти драные! Беда!

Я с надеждой уставился на Бажена, и тот не подвёл.

— Да ты издеваешься! — прошипел он, аж побелев от злости. — Ты б ещё кулачного бойца приволок!

Всё так: я был уверен, что знаю в лицо всех босяков из Угольного тупичка, а этого урода видел первый раз в жизни. Неужто с утра до вечера уголёк на подводы грузил? Сами-то мы уголь сроду не покупали, воровали только и выменивали, когда в холода совсем уж подпирало.

На Истому это обвинение никакого впечатления не произвело.

— Напраслину на меня не возводи, Бажен! — недобро улыбнулся он. — Чумазый под Добраном ходит. Лех подтвердит. И возраста они одного, а что ты задохлика выставил, так я разве виноват?

— В бараний рог скручу! — продолжил бесноваться Чумазый.

Вот уже на эти крики и потянулись зеваки. А там и Лех появился. Степенный бородатый дядька, одетый под купца средней руки, вытянул из жилетного кармашка серебряную луковицу часов, под восхищённо-завистливые взгляды откинул крышку и объявил:

— Хорош базарить! Чумазый — не боец, Чумазого знаю. От Угольного тупичка его приводили пробоваться, не подошёл.

Бажен скрипнул зубами, но тут же пересилил себя, беспечно улыбнулся и развёл руками.

— Ну и отлично! Давайте начинать!

У меня аж сердце остановилось, а Лех дунул в дудку вроде боцманской, и всё закрутилось. Засуетились зазывалы, начали собирать ставки жучки, двинулись в лодочный сарай зрители.

— Порву! — вновь прорычал Чумазый, но его утянули прочь.

Драка двух босяков никого не интересовала, а вот поглазеть на смертоубийство люди так и повалили. Кулачные бои — всё же немного не то. Там и силы примерно равны, и подозрения есть, что всё куплено. А сейчас — нет. Сейчас из меня всерьёз дух выбивать станут.

Лука начал было что-то говорить, но его отозвал к себе Бажен, который на меня ни разу и не глянул даже, точно со счетов списал.

Я вздохнул и под присмотром одного из подручных Леха поплёлся вслед за всеми в сарай. Крепыш не столько помогал проталкиваться через толпу, сколько следил, чтобы я не удрал, польза от него случилась только одна: не пришлось платить алтын входного сбора.

Подвыпившие мужики пялились на меня с жадным предвкушением, но страх уже перекрыла лютая злоба, внутри в такт лихорадочному сердцебиению колотилось одно-единственное: «Суки! Суки! Суки!»

Зрители ещё продолжали подходить, поэтому вышибала завёл меня за штабель каких-то ящиков, на который уже взгромоздились зеваки помоложе и поазартней. Рядом немедленно очутился Комар.

— Продержись три минуты! — заявил он и для верности выставил вверх большой, указательный и средний пальцы. — Три!

— Ставки? — догадался я.

— Лех сказал, если продержишься первую склянку, Чумазого от тебя сразу оттащат, как упадёшь! Бой остановят, покалечить не успеет. Но — три минуты, Серый! Понял?

Я кивнул. Затеплилась надежда, что получится уйти отсюда на своих двоих.

Надо понимать, все ставят на то, что я лягу ещё до первого переворота песочных часов, вот Лех и решил чуток подкрутить шансы.

— В размен ударами не лезь, — продолжил наставлять меня Комар. — Не выдюжишь! Ты не смотри, что он беснуется, он не дурачок, просто соображает туго. И сильный, чертяка! Если ухватит, точно заломает. Бегай от него, понял? Бей только наверняка. Чумазый удар плохо держит, не привык, что ему обратку дают. Поэтому и в кулачные бойцы не пробился. Видел я, как вы оба дерётесь, ты быстрее. И дыхалка у него слабая. Шустри, понял? Три минуты!

Я слушал, мотал на ус и кивал, потом спросил:

— Какие ставки? Если без всяких условий?

— На тебя три к одному. На Чумазого один к трём.

У меня вырвался нервный смешок, я выгреб из кармана монеты, пересчитал и протянул Комару.

— Возьмёшь на меня десять грошей?

Тот ставку принял и, прежде чем убежать, напомнил:

— Три минуты, Серый! Три!

Три минуты, ха! Легко сказать!

Воздух в сарае был спёртым, гул и гомон накатывал волнами, закружилась голова. Но раскиснуть я не успел. Вышибала кивнул кому-то и скомандовал:

— Пора!

Я кинул картуз на ящик, стянул через голову рубаху и двинулся вслед за ним. Сразу углядел Истому в окружении многочисленных подручных и стоявшего почти строго напротив него Бажена, к которому подтянулись его собственные ближники.

Круг никак ограждён не был, пришлось проталкиваться через толпу.

— Первый бой между босяками Угольного тупичка и Гнилого дома! Поглядите только: Чума!

Зазывала сократил прозвище моего противника, и зрители заорали, захлопали, затопали, приветствуя громилу. Тот картинно напряг мышцы и заорал:

— А-а-а!

— Чума от Угольного тупичка! — во всю глотку рявкнул зазывала, а следом пришёл и мой черёд. — И... Серый от Гнилого дома!

Тотчас кто-то, как бы ещё не Добран, крикнул:

— Монашек!

Зрители засвистели, но я не стушевался и вскинул над головой сцепленные руки.

— Брат Серый!

Кругом заржали, зазывала тоже оценил шутку и повторил:

— Брат Серый от Гнилого дома!

Затягивать представление он не стал и покинул круг, ему на смену пришёл босой дядька-боровичок в просторных штанах и рубахе навыпуск.

— Глаза не выдавливать и не кусаться! — объявил он и махнул рукой. — Начали!

Начали?!

Лех ещё даже песочные часы не перевернул, как Чумазый ринулся вперёд. Он вознамерился попросту смять меня, едва удалось убраться с его пути. Громила развернулся и повторил бросок, на сей раз я пнул его в бедро и наметил удар, но не ударил, только это и уберегло руку от захвата.

Чудом отдёрнуть успел!

Бугай втянул голову в плечи, выставил перед собой кулачищи и двинулся ко мне уже безо всякой спешки. Я ударил, не попал и отступил, потом вновь скользнул в сторону, решив закружить противника и потянуть время.

Три минуты! Надо продержаться три драных минуты!

Зрители разразились свистом и презрительными криками, мне было на этих уродов наплевать. Тут бы на удар не нарваться и в лапищи этому дуболому не угодить!

И — нарвался! И — угодил!

И ведь даже не прозевал очередной рывок противника, просто именно в этот самый момент переступал с ноги на ногу и среагировать на него не смог. Встретил Чумазого прямым правой, но кулак скользнул по скуле, бугай только головой мотнул и врезал в ответ. Небрежно вроде как — будто от надоедливой букашки отмахнулся. Я принял удар на приподнятое плечо, и руку отсушило, а в следующий миг Чумазый дотянулся до меня пятернёй!

Был бы в рубахе — пропал бы, ну а так вывернулся и отпрянул назад!

Увы, разорвать дистанцию не получилось. Раскрасневшийся бугай заработал кулаками, пришлось закрыть голову предплечьями и попятиться, ныряя корпусом то вправо, то влево, не позволяя противнику ни сблизиться, ни примериться и врезать в полную силу. Руки вмиг налились свинцовой тяжестью, а Чумазый всё молотил, молотил и молотил. Сипел надсадно, далеко не всегда попадал, а если попадал, то не слишком точно, зато лупил от души.

Вскоре он запыхался и вновь попытался меня облапить, я отшатнулся и сразу качнулся обратно, выкинув вперёд кулак. Хлюпнул рассаженный нос, а следом прилетело уже мне. По уху словно доской врезали! Голова пошла кругом, ноги подкосились, но — устоял.

Три минуты! Три!

Меня качнуло, под рёв зрителей я сделал несколько неуверенных шагов в сторону, лишь чудом восстановил равновесие и не завалился на усыпанный опилками пол, но и только. В голове плыл звон.

Звон, звон, звон...

Чумазый обтёр залитое кровью лицо, взревел и попёр на меня буром. Начать бы кружить вокруг него, да только на ногах едва держусь, тут не до танцев.

Небесная энергия?

Лихорадочным усилием я потянул её в себя, но вдохнул лишь воздух.

Три минуты? К чёрту!

Я шагнул навстречу Чумазому, толкнулся ногой, передал это движение корпусу, довернул его и выбросил вперёд руку, а попутно выплеснул из себя злость и страх, всё разом. Громила чуть запоздал с ударом, я поднырнул под его кулак и ударил вразрез, подловив противника на встречном движении, ещё и попал точно в подбородок.

Саданул изо всех сил!

Костяшки взорвались жуткой болью, голова Чумазого мотнулась, он налетел на меня и едва не сбил с ног, но это уже в падении. Хряснулся об пол громила так, что опилки подкинуло. Да я и сам лишь чудом рядом не улёгся. Кисть словно в шестерни какого станка затянуло — её ломало и крутило, едва сознание от боли и жжения не потерял.

А упасть — нельзя. Упаду в круге — присудят ничью.

Надо уйти! Уйти самому!

Миг тишины сменился гулом множества голосов, и тут же Добран пронзительно заорал:

— Куда пошёл?! Он сейчас встанет!

Я нехотя повернулся, и точно — Чумазый уже очнулся и даже силился подняться на четвереньки. Судья молчал.

Черти драные!

Под правым коленом вновь разгорелся уголёк жгучей боли, но злость придала сил, я дохромал до ворочавшегося на полу громилы и на шаге вперёд вколотил в его челюсть босую пятку. Брызнула кровь, полетели выбитые зубы, Чумазый затих.

Голову заполонила беспросветная серость, крики зрителей слились в неразборчивый гул, на негнущихся ногах я двинулся прочь из круга и вроде бы с него ушёл.

Сам ушёл. Не унесли.

Глава 14

4-1

В себя пришёл уже на улице. Там меня усадили на брёвнышко, прислонили спиной к стене какого-то сарая, сунули в руку глиняную кружку с пивом. В левую руку. Правая кисть мало того что нестерпимо болела, так ещё и сильно отекла, из-за чего стала напоминать свиную лыдку. Но пальцы вроде как шевелились.

— Пей! — поторопили меня.

Я послушно глотнул, тёплый напиток показался просто омерзительным на вкус, накатили рвотные позывы, и меня вывернуло.

— Не в коня корм! — заржал Комар, забирая кружку.

— Да ты видел, как ему по уху зарядили! — возмутился Лука. — Я б после такого точно не устоял!

Подручный Леха пожал плечами и хлебнул пива, после пошарил в кармане и ссыпал мне в руку полпригоршни медяков.

— Твой выигрыш.

Лука похлопал меня по плечу.

— Молодец, Серый! Выручил! — Он облизнул рубец на губе и рассмеялся. — Яр на тебя червонец поставил. Живём!

Комар допил пиво и уточнил:

— Яр — это блондинчик, который с тобой до боя крутился?

— Ну, — настороженно подтвердил Лука. — И что с того?

— Ничего, просто он на Чумазого десять целковых поставил, не на Серого.

Мне и без того было худо, а после этих слов поплохело окончательно.

— Уверен?! — нахмурился Лука. — Да быть не может!

— Сам с ним разбирайся, — развёл руками Комар. — Бывайте!

Он кинул мне картуз и рубаху, а после отчалил.

— Бажен червонец от Истомы зажал? — спросил я, заранее зная ответ.

— Само собой! — подтвердил Лука.

Я выругался. Денег не заработали, ещё и десять целковых на ветер выбросили, а времени до конца лета всё меньше остаётся! Время как вода сквозь пальцы утекает!

Хотел было сказать, что насчёт этого выродка предупреждал, но к нам подбежал Хват.

— Лука... это... Яра нигде не видно!

— Так чего ты здесь забыл?! — рыкнул на него старший. — Бегом искать!

— Серый, красавчик! — похвалил меня Хват и умчался, только пятки засверкали.

Я поднялся с брёвнышка и навалился на дощатую стенку, пережидая приступ дурноты, потом кое-как натянул рубаху и огляделся. Мы сидели между рекой и лодочным сараем, от которого доносились крики разгорячённой толпы. Я соблазнился идущей от воды прохладцей, нахлобучил картуз и зашагал к берегу.

— Сам дойдёшь? — крикнул вдогонку Лука. — Я тогда белобрысого поищу!

— Беги! — разрешил я, опустился на корточки и сунул руку в воду.

Сразу стало легче. Увы, ненадолго.

Я умылся, поднялся на ноги и покачнулся, но переборол головокружение, постоял так немного и поплёлся в Гнилой дом. Пока шёл, то думал, что Яр не только лишил нас выигрыша, но и украл у меня победу.

Возвращаюсь один, будто побитая собака, в ухе звенит, голова кружится, пальцы не шевелятся, а кисть отекла, и всего навара — тридцать грошей, а не три десятка целковых!

Конечно, всё куда как хуже обернуться могло. Много хуже! Но так горько и противно на душе стало, что словами не передать. Когда пробирался через болото и вовсе накатило желание шагнуть в топкое место, чтоб уже с концами. Чтоб раз и навсегда отмучиться.

Это и отрезвило. Сроду подобных мыслей не водилось, теперь-то какая такая трагедия приключилась? Руки-ноги шевелятся, голова на месте, ещё и долгов не навесили.

Так чего раскис? Выгребу! Сам выгребу и Рыжуле помогу!

Вспомнил о девчонке и как-то даже воспрянул духом. И та не подвела. Стоило только подняться на второй этаж, Рыжуля вмиг оказалась рядом, выспросила подробности, поздравила и потрепала по волосам. Ещё велела принести холодной воды, так и сидел с рукой в ведре, снова и снова рассказывая мелюзге, как махался с Чумазым. Почти не привирал — мне и так-то не особо верили.

А вот пацаны вернулись ни с чем. Яр как сквозь землю провалился.

Если не дурак, больше на Заречной стороне не появится. А сунется в Гнилой дом — сгинет. Мы брёвнышки переместим — кто старой дорогой пойдёт, непременно в самую топь угодит.

Спал плохо. Снились кошмары, невыносимо ломило правую кисть. То и дело просыпался, прикладывался к глиняному кувшину с водой и долго-долго пялился в тёмный потолок, не в силах заснуть. Но как-то всё же проваливался в забытьё, чтобы очень скоро пробудиться вновь.

Снов не запомнил. От снов неизменно оставался один только липкий пот.

Встал на рассвете больным и разбитым. Не особо даже порадовала мысль, что Чумазому сейчас куда как хуже. Осознание того, что и сам мог лишиться половины зубов или даже распрощаться с жизнью, отнюдь не примиряло с дёргавшей руку болью.

Может, и вправду сглазили?

Неприятности-то валиться начали даже раньше, чем зарок не брать чужого нарушил!

Я беззвучно выругался и осмотрел кисть. Отёк за ночь нисколечко не спал, но все пальцы шевелились, а когда взялся легонько нажимать на ссаженные костяшки, то никаких особо неприятных ощущений не испытал.

Не сломал, не выбил.

Хорошо? Да уж неплохо.

И вместе с тем опухшую кисть ощутимо крутило и припекало, возникла даже мысль показаться монастырскому целителю, но нет, конечно же — выбросил эту блажь из головы. И без того теперь месяц батрачить. А рука — что? Просто ушиб. Само пройдёт.

Я выбрался из гамака, и сразу стало нехорошо, едва на ногах устоял. Оделся и спустился с чердака, отыскал хлеба и сыра, перекусил, напился воды и отчалил.

На сей раз добрался до монастыря без приключений, и даже дьячок не нашёл к чему придраться, отправил приглядывать за свечами. Всё как вчера — аромат ладана, запах дыма, песнопения, шорох одежды и голос священника. Я старался не обращать на всё это внимания, дабы сосредоточиться исключительно на небесной энергии, точнее — на ощущении тепла и безмятежности, которое приходило вместе с ней.

Вдох-задержка-выдох. Раз-два-три.

Тепло в себя, тепло по телу, тепло из себя. Раз-два-три.

Сегодня всё получилось само собой, но вдохнул-качнул-выдохнул — и чуть глаза на лоб от боли в правой кисти не полезли, аж слёзы выступили. Какое-то время я простоял, скрипя зубами, затем убрал с подсвечника огарки и повторил попытку, только на сей раз волну тепла через себя не погнал.

И — нормально.

На следующем выдохе я толкнулся теплом в руку легонько-легонько, в ответ ощутил неприятную ломоту и сопротивление. Перебарывать боль и выплескивать небесную энергию через кисть не стал и вместо этого потянул её назад, при этом неожиданно для себя получил куда больше, нежели направил. Ушло тепло, вернулся жар.

Я сосредоточился на этом ощущении, начал омывать кисть энергией и сразу оттягивать её обратно. Так увлёкся, что едва за свечами присматривать не позабыл. Хорошо хоть вовремя опомнился, а то бы точно нагоняй получил.

Туда-обратно-вовне. Туда-обратно-вовне.

Постепенно боль утихла, и я рискнул вернуться к первоначальной схеме, выдавив из себя волну тепла в том числе и через руку. Так и передёрнуло всего, а кисть загорелась огнём, но сработало!

И уж не знаю, как и почему, но к концу службы отёк рассосался, от опухоли не осталось и следа. Разве что ныли и не до конца сгибались пальцы, а в остальном — будто и не отшиб костяшки о челюсть дурачка.

Впрочем, а отшиб ли я их? Или это меня приложило отдачей при выплеске энергии? А ну как сработал приказ, и на деле я врезал магией?

Пустые фантазии? Да вот ещё! Не мог же отёк за несколько часов сам собой пройти! Не бывает так! Только не само собой!

К монастырскому целителю я не пошёл. Стоило бы наведаться, конечно, но такие дела быстро не делаются: пока брата Светлого отыщу, пока объясню, зачем явился, пока мои слова проверят. На всё про всё запросто не один час уйти может, а Горан Осьмой велел до трёх пополудни к нему явиться.

Крутить фиги охотнику на воров было откровенно боязно, поскольку тот не показался человеком, который оставит подобное неуважение без последствий. Прошлая наша встреча ясно дала понять, что с таким лучше не шутить. Сказать по правде, с таким и вовсе лучше бы задружиться. И не из-за того, что он охотник на воров — это как раз всё предельно осложняло! — просто других знакомцев среди тайнознатцев у меня не было. Пламен и брат Тихий не в счёт — к ним на хромой кобыле не подъедешь, да и всего лишь адепты оба-двое, а тут цельный аспирант! Глядишь, чему научит или хотя бы растолкует!

Прежде в Чернильной округе мне бывать не доводилось, слышал только, что получила она своё название из-за множества книжных лавок, где торговали в том числе и чернилами. А ещё студиозусы тамошнего университета имели обыкновение во время беспорядков закидывать флаконами с ними людей окружного пристава. Сразу видно — цену деньгам не знают!

Местами на стенах домов и вправду виднелись синие и чёрные кляксы и потёки — некоторые казались свежими, другие уже почти смылись дождями и выгорели на солнце. А вот никакой вопиющей роскоши я так и не углядел. В Среднем городе куда как богаче кварталы видывать доводилось, даром что главный корпус университета оказался аж в пять этажей высотой, а украшали его фасад серые из-за сажи мраморные статуи. Да и я на фоне прохожих нисколько не выделялся — очень многие попадавшиеся навстречу юнцы были стрижены под горшок и носили чиненную и латаную одежду, ещё даже обтрёпанней моей собственной.

Никому не было до меня никакого дела, разве что разорался какой-то расфуфыренный приказчик. На тихой чистенькой улочке торговали всякими колдовскими диковинками, вот я и прилип к витрине одной из таких лавок. На полках были выставлены здоровенные стеклянные шары, внутри них просматривались изображения людей. И были это не плоские картинки, а призрачные подобия.

Красота!

Но приказчик моей тяги к прекрасному не оценил, пришлось убираться оттуда подобру-поздорову. Оно и к лучшему. Часы как раз отбили половину третьего.

На обороте визитки охотника на воров значился адрес, но очень скоро я сообразил, что бродить по округе в поисках Бумажного переулка могу хоть до утра, поэтому обратился за помощью к попавшемуся на глаза дворнику. Тот глянул придирчиво, огладил бороду и непонятно спросил:

— Не абитуриент, выходит?

Взгляд дядьки потяжелел и сделался колючим. Неприятным.

— Не-а, — честно сознался я и, опасаясь, как бы меня не погнали отсюда метлой, соврал: — В слуги пробуюсь.

Миг дворник колебался, и я совсем уж было собрался достать визитную карточку, но не пришлось. Дядька вредничать не стал и втолковал, куда идти и где сворачивать. Я в итоге даже не заблудился.

Бумажный переулок оказался узеньким и замощённым подгнившими уже досками. Друг против друга там тянулись фасады двухэтажных зданий, выстроенных стена к стене. Никаких боковых проходов не было, под окнами — крохотные цветнички. Я отыскал дверь, отмеченную табличкой с лаконичной надписью: «Горан Осьмой, аспирант», и постучал закреплённым на ней молоточком.

Дальше взялся шаркать подошвами ботинок о лежавшую на земле решётку. Успел избавиться от грязи и даже постучал второй раз, прежде чем выглянул Горан. Он окинул быстрым взглядом меня и переулок, после отступил, позволяя зайти.

— Разувайся! — потребовал охотник на воров, заперев дверь на засов.

Я так и сделал.

Из крохотной прихожей мы прошли в не столь уж и просторную комнату с выходившим на цветник перед домом окном, и обстановка на меня особого впечатления не произвела. Широкий письменный стол, кресло и пара стульев, секретер со множеством ящичков и шкафы, шкафы, шкафы. На второй этаж уходила лестница, узкая и крутая.

И это обиталище тайнознатца? А где череп и магические светильники? Где духи-прислужники, в конце концов?

Вспомнился летающий остров, и я невольно вздохнул. Кругом обман.

Охотник на воров отпер один из шкафов, достал с верхней полки немалых размеров фолиант и выложил его на стол.

— Попробуй найти в альбоме того третьего, — потребовал он, а сам уселся в кресло, достал трубку и кисет.

Я опустился на стул, раскрыл поименованную альбомом книгу и обнаружил, что в ту подшиты разыскные листы. С первого рисунка на меня уставилась злобного вида харя с клеймом на лбу «ВОР». Даже всматриваться в портрет не стал, сразу перевернул его и обнаружил ещё одну страхолюдину.

— Сейчас этот... университет проходил... — произнёс я будто между прочим и спросил: — Там учились?

Уминавший пальцем в трубке табак охотник на воров насмешливо фыркнул, но всё же соизволил ответить:

— Учусь.

— До сих пор?! — изумился я.

— А что ты хочешь? — хмыкнул Горан Осьмой и раскурил трубку, не использовав для этого ни спички, ни свечи.

— Но вы же этот... как его... аспирант!

— На факультетах тайных искусств и учатся большей частью аспиранты, а преподают асессоры.

— А эти... Аколиты, во! Они как же?

— Встречаются, — подтвердил Горан и со смешком добавил: — Те счастливчики, которые не задолжали школе слишком много, да бестолочи, не успевшие стать аспирантами, пока отрабатывали долги.

— Долги?! — опешил я. — А у нас адепты припеваючи живут!

— Адепты? — в недоумении уставился на меня охотник на воров и презрительно скривился. — Жалкие недоучки, которые ещё даже не сформировали ядро! Крохоборы, неспособные удержать в себе ни капли силы! Адепты, пф-ф! Неофитов в приютах лишь готовят к ритуалу очищения, настоящие знания стоят дорого. Руны тайнописи, алхимические снадобья, схемы и формулы — в школах за всё это дерут втридорога. Если ты не из боярского рода с собственной традицией и родословной в крови, придётся играть по чужим правилам.

— А...

Но вопрос привёл охотника на воров в откровенно дурное расположение духа, и он раздражённо отмахнулся.

— Портреты смотри! — Ещё и выдохнул в мою сторону струю пахучего дыма, показавшегося хоть и ароматным, но удушливым и даже каким-то липким.

Окно как на грех было закрыто, враз стало нечем дышать. Я закашлялся, потом наскоро пролистал альбом и отодвинул его от себя.

— Тут одни клеймёные, а у того лицо чистое было.

— Уверен? — уточнил Горан.

— На это первым делом внимание обращаешь! — объявил я решительней некуда.

Закралось даже подозрение, будто охотник на воров меня проверял, поскольку таким вот образинам в Среднем городе делать было решительно нечего. Их бы оттуда первый же подручный квартального погнал!

Горан вновь пыхнул дымом, зажал чубук зубами и убрал альбом обратно, вместо него достал из соседнего шкафа другой. И вот там уже публика оказалась подобрана куда как менее звероподобная. И да — никаких каторжанских клейм.

Я прекрасно знал, кто посетил дом звездочёта, и, хоть откровенничать с охотником на воров отнюдь не намеревался, не спешил и усердно вглядывался в лица. Когда полностью просмотрел второй альбом и взялся за третий, то вконец утомился сидеть в напряжённой тишине. Та будто льнула ко мне и заставляла неуютно ёжиться, вот и спросил:

— А как вообще выявляют склонность к тайному искусству?

Опасался получить отлуп, но Горан даже закудахтал от смеха.

— Староват ты для этого! Был бы талант, давно бы уже прорезался!

Я перевернул лист, посмотрел на очередную незнакомую физиономию и буркнул:

— А почему сразу обо мне речь? Вот выявляют у человека талант, и что дальше?

Охотник на воров взялся набивать трубку новой порцией табака и пожал плечами.

— А что дальше? Дальше — приют.

— И долго на адепта учиться?

— Учиться?! — презрительно фыркнул Горан, покачал головой, раскурил трубку и пыхнул дымом. — Говорю же: в приютах не учат, в приютах лишь готовят к ритуалу очищения! Укрепляют тело и дух, да вдалбливают какие-то азы.

В комнате уже дышать нечем было, меня замутило, и я помахал перед лицом ладонью в тщетной попытке разогнать клубы так и льнувшего ко мне сизого дыма.

— И надолго это?

Вместо ответа охотник на воров указал на альбом, а когда я вернулся к изучению разыскных листов, поднялся из-за стола и прошёлся по комнатке.

— Надолго или нет — от человека зависит. Кто-то там на всю жизнь остаётся.

У меня едва челюсть от изумления не отвисла.

— Это как так?!

— А чему ты удивляешься? — улыбнулся Горан Осьмой. — Неудачники и слабаки десятилетиями живут в приютах, прежде чем оказываются готовы к очищению духа.

— С родными-то хоть выпускают повидаться?

— Нет.

Короткий категоричный ответ заставил зябко передёрнуть плечами.

Хорошенькое дельце! Вот бы я отколол номер, сунувшись к монастырскому целителю! Нет, ради того чтобы пройти обучение и стать адептом, можно и несколько лет в приюте прожить, но только не сейчас! Сначала надо сотню целковых собрать! Да и потом... Я не хотел расставаться с Рыжулей. Просто не хотел.

Третий альбом подошёл к концу, и Горан немедленно достал следующий. Из-за дыма саднило горло, меня разобрал мелкий сухой кашель и, хоть в комнате было жарко и душно, начал бить озноб. В воздухе сгустилось напряжение, будто бы помимо нас с Гораном тут находился кто-то ещё. Не один и не два — множество. Заглядывают через плечо, пытаются забраться в голову, внимательно следят, как я переворачиваю листы. Ждут, когда покажется знакомое лицо.

Я попытался отвлечься от этого неприятного ощущения, облизнул пересохшие губы и спросил:

— В монастырях ведь тоже неофитов готовят? Там такие же порядки заведены, как и в приютах?

Охотник на воров прекратил выбивать курительную трубку и оскалился.

— По нынешним временам монашеские ордена отличаются от сект лишь тем, что сумели выторговать право на существование у наместника Царя небесного. Их отклонения от догматов были сочтены позволительными и незначительными, только и всего!

— Но как же...

— Церковь — это церковь! Монашеские ордена — это монашеские ордена! — отрезал Горан. — Из них уже не выйти. Никакими деньгами не откупиться! Школьная кабала — куда честней.

Он вручил мне очередной альбом, я потёр глаза и принялся без всякой охоты изучать подшитые в него разыскные листы. Без всякой охоты? Черти драные! Да нехотя я их переворачивал, через силу, буквально заставляя себя это делать! Просто отнюдь не был уверен, что сумею провести охотника на воров, никак не выказав узнавания при виде физиономии Яна Простака. Очень уж пристально следил за мной Горан Осьмой, слишком уж остро глядели его водянисто-синие глаза.

Вспомнилось, как не мог выдавить из себя ни слова лжи при разговоре с братом Светлым, и окончательно сделалось не по себе, по коже забегали колючие мурашки. А потом охотник на воров стремительно оказался рядом и заглянул через плечо, но тут же разочарованно выпрямился.

— Знакомый? — спросил он.

— Ага, — подтвердил я, с трудом сглотнув ставшую неприятно вязкой слюну. — С Заречной стороны босяк.

С разыскного листа на меня глядел Пыжик. Точно — он, сомнений в этом не было ни малейших. Пусть и не один в один, пусть и рисовалось по словесному описанию, но — похож. Ещё и ожог приметный. Ниже шла подпись: «Наводчик», а награду заявили ни много ни мало в пятьдесят целковых!

Пять червонцев за этого сопляка?! У меня чуть глаза на лоб не полезли. Это во что такое Пыжик умудрился вляпаться, если за его голову такие деньжищи посулили?!

Охотник на воров потянулся и аккуратно вырвал лист из сшива.

— Это как? — опешил я.

— Нашли его, — пояснил Горан. — На днях из реки выловили.

Вот тут у меня окончательно голова кругом пошла. Нет, сразу ясно было, что тот охотник на воров со своими драными шавками неспроста Пыжика искал, но тут совсем уж паскудно дело начало складываться. Надо будет непременно с Лукой на этот счёт потолковать. Что-то было не так. И я даже начал догадываться — что именно.

Ну а потом в шестом или седьмом альбоме по счёту на глаза попалась хмурая физиономия Яна Простака. На сей раз Горан Осьмой с места не сдвинулся, но я неведомым образом осознал, что вновь чем-то себя выдал, и юлить не стал, отодвинул альбом со словами:

— Этот!

Глава 15

4-2

На Заречную сторону я вернулся уже ближе к вечеру, там перво-наперво заглянул на задворки «Золотой рыбки». Скучавшие на пустыре босяки играли в чику, мы с Хватом присоединились к ним и набили мелочи. Немного, но хоть не впустую день прошёл.

Правда, чуть язык не отсох, пока о вчерашней драке рассказывал, но тут уж ничего не попишешь — вроде как прославился. Оно и неплохо даже, теперь не каждый дёрнуться рискнёт.

— Айда завтра на базар! — предложил Хват, пересчитывая выигранные медяки. — Там всяко больше слупить получится!

— Можно, — кивнул я и потратил свой грош на лепёшку с жареными овощами и курицей.

Как ни крути, с самого утра и маковой росинки во рту не было, живот к хребту присох. Остававшуюся с небесного прилива снедь давно схарчили, а ужин ещё нескоро. Не дотяну.

Пошёл домой, но в Соломенном переулке привязалась детвора.

— Серый, Серый, а покажи фокус!

— С монетками!

— Нет, с верёвочками!

— Ну покажи!

Час был не самый поздний, поэтому задержался ненадолго, развлёк мелюзгу. Потом ещё с их старшими потрепался, а в Гнилом доме первым делом поднялся на чердак и переоделся. Заодно достал из тайника прихваченные в доме звездочёта листы и в очередной раз перечитал записи — где пытался разобрать непонятную вязь букв, где пробовал вникнуть в смысл мудрёных словес, но особо ни в том, ни в другом не преуспел. Возникла даже мысль взять один из листков к Дане, но сразу отказался от этой затеи, решив не рисковать. Мне бы отдельные непонятные слова перерисовать, но чем и на что?

Черти драные! Не до того!

Наказав оставленному на хозяйстве Хрипу смотреть в оба, я пробрался на свой островок и попытался дотянуться до небесной энергии, только всё без толку — сколько ни тужился, так ничего и не вышло. Разве что намёк на стылость уловил, но именно что — один лишь намёк.

Ну вот как так-то?! В церкви же всё получается, здесь-то что не так?!

Ответ запросто мог скрываться в неразобранных или вымаранных кровью фразах на листке с описанием третьей ступени возвышения, и осознание этого прямо-таки выводило из себя. Скрипнув зубами от бешенства, я на шумном выдохе шатнулся-шагнул вперёд и выбросил перед собой руку. Быстро, резко, чётко. Будто не страдал ерундой, а вновь бил Чумазому в челюсть, только пальцы не собрал в кулак, а растопырил.

Н-на!

В опорной ноге вспыхнул огонёк боли, что-то вроде бы прокатилось по мне, а пальцы начали зудеть, и — ничего. Стена камышей даже не шелохнулась.

От жгучего разочарования захотелось выругаться в голос, но я не стал гневить небеса и повторил удар, попытавшись втянуть энергию, прогнать её через себя и выплеснуть вовне. Безуспешно.

Неудача не остановила, и я продолжил отрабатывать приём. Раз за разом, раз за разом. Вдох, толчок, удар. Вдох, толчок, выплеск.

Волосы слиплись от пота, дыхание сбилось, задрожали руки, по телу стала растекаться неприятная ломота. А ещё — почудился чужой взгляд.

Огляделся — никого.

Но неуютное ощущение никак не желало проходить, и я решил закругляться. В Гнилой дом не пошёл, для начала завернул к промоине с ледяной водой. Напился, умылся, тогда стало легче.

Но легче не легче, а, вернувшись к себе, я поднялся на чердак, завалился в гамак и моментально уснул. Разбудили доносившиеся снизу голоса. Продрал глаза, заглянул в каморку Луки и сощурился из-за бивших в оконце лучей заходящего солнца.

Закат. Уже закат.

Спустился на второй этаж, там вокруг стола суетились мелкие, а у растопленной печки хлопотала Рыжуля. В кои-то веки рядом с ней никто не крутился, я уселся на табурет, зевнул и напомнил о своём предложении, вроде как в шутку заявив:

— Слушай, а давай всё же к балагану прибьёмся! Лучших подмостков Поднебесья не обещаю, но с голоду не умрём и мир поглядим.

— Серый! — возмутилась девчонка. — Ну ты только не начинай!

— Знаю-знаю! — перебил я её. — Не можешь бросить мелких! Но дальше-то что? Всю жизнь о них заботиться собираешься? Так не выйдет!

Рыжуля насупилась и недобро прищурила свои зелёные глазищи.

— Это почему ещё?

— Да старикам в Гнилом доме не место! Кто перерос, тот уходит. Нам уже пора.

— И кто же такие правила установил, скажи?

Я повёл рукой.

— Сама погляди.

— Это ничего не значит! — отмахнулась Рыжуля. — Буян говорил, мы одна семья!

Мне аж сплюнуть захотелось. Буян вкладывал в это слово совсем-совсем другой смысл, Рыжуле просто повезло, что она тогда ещё не вошла в возраст, а в Гнилом доме были девчонки постарше. Но ни в чём убеждать её не стал, лишь пожал плечами.

— Нельзя вечно жить для других! Надо и о себе подумать! Нормальная семья нужна, а не такое вот не пойми что!

— Ничего-то ты, Серый, не понимаешь! — улыбнулась Рыжуля и потрепала меня по волосам.

Возмутиться я не успел — подбежала Плакса.

— А покажи фокус с монетками! — попросила она, подёргав меня за рукав.

— Откуда у меня монетки-то?! — отшутился я, но в покое меня уже не оставили.

Окликнул Лука:

— Серый, разговор есть!

Я поднялся с табурета, и тут же в окно заглянул сидевший на карнизе Хрип.

— Чего-то Цыпа бежит!

Сивый отмахнулся:

— Да он всегда бегает!

— Не! Прям бежит-бежит! Чего-то стряслось!

И точно: прозванный Цыпой мальчонка лет семи заскочил в дверь растрёпанным и всклокоченным, со свежим синяком под глазом, покрасневшим ухом и порванным воротом рубахи.

— Там! — выдал он, задыхаясь. — Меня за ухо! Я тикать! А он по молде! Еле убёг! И алтын с деньгой посеял! Вот!

— Ну ты и дурень! — ругнулся Гнёт.

— Помолчи! — оборвала его Рыжуля и протянула мелкому ковшик с водой, а после спросила: — Кто и где?

Цыпа напился и пояснил:

— Матлосик пьяный у «Хломой кобылы»! Хотел в пелеулок затащить, насилу убёг! И монеты посеял!

У мальчонки задрожали губы, и Лука резко прищёлкнул пальцами.

— Матросик залётный?

— Не-а! — замотал головой Цыпа. — Уже давненько в «Хломой кобыле» гуляет!

Лука враз помрачнел. Алтын с деньгой — это ерунда, да только Цыпа там давно примелькался, его и вышибалы не гнали, и завсегдатаи знали. Нужно кому весточку передать, он тут как тут — вот монетка к монетке и подбиралась. А не появится день-другой, и о доходном месте можно будет забыть.

— Жаловался кому? — спросил я.

Малец уставился себе под ноги.

— Домой побёг.

Лука вздохнул и распорядился:

— Серый, разберись!

Я нахмурился, безмерно удивлённый полученным заданием.

— А сам чего?

— Того! — многозначительно выдал в ответ Лука и указал на лестницу, а когда мы поднялись на чердак, толкнул меня в плечо. — Серый, ну ты чего? Я же говорил, что мне у «Хромой кобылы» светиться не с руки!

— Из-за Рыжули? — догадался я.

— Из-за неё, — подтвердил старший, облизнув рубец на губе. — И вообще, начинай уже сам с такими делами разбираться! Я с вами до конца лета, дальше так и так тебе эту лямку тянуть.

У меня чуть глаза на лоб не полезли.

— Ты серьёзно? И куда собрался? К Бажену?

— Да вот ещё! — презрительно фыркнул Лука. — Не собираюсь у него в шестёрках бегать! На Пристань пойду.

Новость эта меня, с одной стороны, обрадовала, а с другой — отчасти даже напугала. Стать старшим в Гнилом доме — вроде как здорово, но и тащил на себе Лука столько, что мама не горюй. Как бы теперь все старые договорённости псу под хвост не отправились. И ещё — приют.

Ну и какое мне теперь обучение колдовству?

Я нервно передёрнул плечами и спрашивать, где Лука раздобудет деньги на откупные Бажену, не стал, вместо этого уточнил:

— А чего именно на Пристань? Ты ж с Заречной стороны сроду никуда не выбирался! Неужто подвязки появились?

— Появились, — подтвердил Лука. — И вот ещё что: Яр всё правильно вчера на Чуму поставил. Я ему так сказал.

— Чего-о?!

— Серый, ну сам посуди, — развёл руками старший, — кто мог знать, что ты Чумазого сломаешь? Он же в два раза тебя здоровее!

— Сука ты! — хрипло выдохнул я.

Лука не обиделся.

— Был неправ, признаю, — примирительно сказал он, не спуская с меня напряжённого взгляда. — Но я хотел как лучше!

— Как лучше! Как лучше! — Меня аж затрясло, в другой раз непременно бы в рожу старому дружочку двинул, а тут просто руки опустились. Потом взорвался: — Какого хрена, Лука?! Уж лучше бы вовсе ни на кого не ставил! Уж лучше б тот драный червонец на откупные приберёг!

Старший пожал мощными плечами.

— Нам деньги позарез нужны, а выиграли бы — и при своих остались.

— Ну и что — выиграл? — оскалился я. — Поди, ещё и за Чумазого болел, да?

— Не дури, Серый!

Не дурить? Не предупреди Лука о том, что уходит из Гнилого дома, я бы ему такой подлянки точно не спустил, а так отвернулся и принялся вышагивать туда-сюда, потом сделал несколько глубоких вдохов и кое-как обуздал эмоции, спросил:

— Сразу чего не сказал?

— Ты ж психованный, — ухмыльнулся Лука. — А вчера ещё и на нервах был. Точно бы в драку полез. Скажи — нет?

— Полез бы, — признал я, подумав, что и пацаны бы меня непременно поддержали. Но развивать эту тему не стал. — Значит, Яр просто тебя прикрыл?

— Ага.

— И что он теперь?

— Дельце одно готовит. Провернём — все наши долги закроем и ещё останется.

Я покачал головой.

— А с чего ты вообще так ему доверяешь? В дом привёл, за стол посадил. Теперь это...

Лука поморщился, но всё же юлить не стал.

— Да попросили за него, — пояснил он. — Я ему на Заречной стороне устроиться помогаю, мне помогают перебраться на Пристань. Баш на баш.

— Кто попросил? — заинтересовался я, не дождался ответа и надавил: — Слушай, Лука, ты ведь его мне в наследство оставишь, я должен знать!

Старший долго молчал, потом нехотя сказал:

— Гусак.

Я не сдержался и сплюнул под ноги. Когда Гусак жил в Гнилом доме, мы с ним были на ножах — не загреми он в своё время на каторгу, я бы его точно зарезал. Ну или он меня. Скорее даже так.

— Яр не с Гусаком! — объявил Лука. — Гусака самого об одолжении попросили. За это ручаюсь.

— А с теми ухарями тебя, случаем, не Гусак свёл? — спросил я вдруг неожиданно даже для себя самого.

Лука насторожился.

— Ты к чему это?

— К тому, что Пыжика из реки выловили.

— Откуда знаешь?!

— Сорока на хвосте принесла! — заявил я и перешёл в наступление. — Ты с кем связался, Лука? За Пыжика награду в полсотни монет дают, я своими глазами разыскной лист видел! И только не говори, что он сам с кем-то спутался! Не поверю!

Приготовился к жёсткой отповеди, но — нет, ничего отрицать Лука не стал, лишь развёл руками.

— Серый, да там дельце пустяковое было! Просто за одним домом приглядеть и маякнуть, когда там никого не будет. За такое не убивают!

— За такое и в розыск не объявляют! И награду в пятьдесят целковых не сулят!

Лука вздохнул и облизнул тонкий белый шрам на верхней губе.

— Слушай, Серый... Ну чего ты мне кишки мотаешь? Дельце чище чистого обстряпали — заказчик на радостях Пыжику монет отсыпал, тот и ускакал куда-то вприпрыжку!

— Это тебе сам заказчик сказал?

— Нет, Жилыч. В тот раз он меня подрядил, а сам с кем столковался — не знаю.

С кем, с кем! Да с теми ухарями и столковался! Неспроста же они с нами именно через Жилыча рассчитываться решили!

Я кивнул, мысленно со своей догадкой соглашаясь. Пыжика вполне могли зарезать из-за того, что он засветился у обворованного дома — поэтому ухари и не послали следить за жилищем звездочёта очередного босяка, а придумали ход с чистильщиком обуви. Хотя это, конечно, вилами на воде писано. Пыжик и по собственной дурости мог не перед теми людьми деньгами светануть. У нас и за стоптанные башмаки убивают, чего уж там.

— Ты идёшь? — поторопил меня Лука.

— Да. Переоденусь только.

Когда минут через пять я спустился с чердака, то сразу подозвал успокоившегося Цыпу и обвёл взглядом мелюзгу.

— Я пойду! — вызвалась Мелкая.

Девчонке было десять, но стригли её коротко, в штанах и рубахе от мальчишки она нисколько не отличалась, а соображала куда как лучше наших малолетних балбесов.

— Хорошо, — кивнул я. — Ходу!

Но одних нас не отпустили, Лука позвал Сивого с Гнётом и сказал:

— Мы где-нибудь на соседней улице постоим. Хват, остаёшься за старшего.

— Ну да, ну да! — улыбнулась Рыжуля и многозначительно помахала увесистым черпаком. Хват даже поёжился.

К «Хромой кобыле» — игорному дому, кабаку и борделю, занимавшему двухэтажный особняк с мансардой, мы подошли уже в густых сумерках. Мы — это я, Цыпа и Мелкая. Пацаны отстали за квартал. Там же я подобрал крепкую короткую штакетину.

Над входом в «Хромую кобылу» горел фонарь, но улица уже погрузилась в темноту. Если днём здесь было не протолкнуться от всяческой сомнительной публики, выпивох и желавших подзаработать босяков, то теперь разве что парочка припозднившихся прохожих на глаза попалась, да ещё кто-то на соседнем перекрёстке тёрся. То ли жульё какое пьянчуг обобрать намеревалось, то ли местным босякам больше заняться было нечем.

— Ждите! — распорядился я, а сам поднялся на крыльцо, заглянул в дверь и обратился к скучавшему у входа вышибале: — На пару слов, уважаемый!

Тот смерил меня насмешливым взглядом, хрустнул костяшками и вышел на улицу.

— Ну?

— Мы под Баженом ходим... — начал было я, но меня немедленно перебили:

— Да знаю я! Чего хотел?

Я указал на Цыпу.

— Малец у вас на посылках крутится. Обидели его.

Вышибала посмотрел на мальчишку, перевёл взгляд на меня и спросил:

— Где обидели?

Цыпа немедленно указал на ближайший переулок, глухой и тёмный.

— Туда затащить хотел! — выпалил он и зачастил: — Ухо вывелнул и глаз подбил! И алтын с деньгой...

— Умолкни! — потребовал вышибала и обратился ко мне: — Мы — здесь. Переулок — там. До того, что в нём творится, мне дела нет. Усёк?

— Значит, если мы в том переулке...

— Нет-нет-нет! — покачал толстым пальцем вышибала. — Наших гостей обижать нельзя! Вот когда прокутит все денежки и уйдёт, делайте с ним что хотите. Но — на свой страх и риск.

Отшили меня яснее некуда, и я решил зайти с другой стороны.

— А на кой ждать, пока он всё спустит? А если пойдёт в другое место гулять? Нам не кошелёк его нужен, нам расквитаться надо. Кошелёк себе оставляйте.

В глазах громилы появился интерес.

— Даже так?

— Алтын и деньга! — пискнул Цыпа.

Я указал на него и подтвердил:

— С вас алтын и деньга! Больше нам в любом случае не достанется, даже если Бажену нажалуемся. Он отступные себе за труды оставит, только время зря потеряем.

— И кошель не возьмёте? — усмехнулся вышибала.

— Я чужого не беру. Это все знают.

Громила хохотнул.

— Тебя, блаженный, и вправду все знают! А они? — указал он на мелких. — Тоже чужого не берут?

— А они со мной.

Вышибала какое-то время пялился на меня, затем прищёлкнул пальцами.

— Цыпа, подойди! Покажи-ка мне того злыдня.

Малец мигом взбежал на крыльцо и прямо от двери указал на худощавого типа, собачившегося с буфетчиком. Лица я не разглядел, зато сразу приметил сдвинутую на затылок матросскую шапочку с помпоном.

— Уверен? — уточнил вышибала.

— Да он это! — пискнул Цыпа. — Гадом буду, если не он!

Громила потрепал мальца по макушке и выставил за дверь.

— Жди! — сказал он мне и куда-то утопал.

Мы на всеобщем обозрении маячить не стали и спустились с крыльца. Пусть нужники и располагались на заднем дворе, но мало ли кого на улицу вынесет? Пьяные вечно чудят, и далеко не всегда по-доброму, а здесь, поговаривали, гости ещё и дурман-траву покуривают. Пьяный и обкурившийся — вообще мрак.

Впрочем, очень скоро вышибала вернулся в компании молодчика не столь мощного сложения, зато куда более резкого.

— Сейчас выведем матросика освежиться, — взял тот быка за рога, — как он окажется в переулке — твоя забота, но перед кабаком его бить не моги! На улице его не трогайте! Усёк?

— Усёк, — кивнул я. — Не трону.

— И чтоб без смертоубийства.

— Само собой.

— Кошель нам принесёшь.

— Не-не-не! — пошёл я в отказ. — Кошель мы вообще трогать не будем. Земля чужая, нам тут разбойничать не с руки. Вырубить — вырубим. На этом всё. Дальше вы сами.

Вышибалы переглянулись, живчик кивнул.

— Идёт!

Они скрылись внутри, и я заподозрил, что подвыпивший матросик попросту всех достал, вот от него и решили избавиться.

Мелкая осталась на улице, а мы с Цыпой зашли в пропахший мочой и чем похуже проход между высоченным забором и стеной соседнего дома.

— Встань подальше! — сказал мальчишке и со штакетиной в руке укрылся в глубокой дверной нише чёрного хода, стал ждать.

Вскоре от «Хромой кобылы» донеслись пьяные крики и ругань, но долго перебранка не продлилась, очень быстро наступила тишина. Следом тоненько захихикала Мелкая, в переулке стало самую малость темнее, послышались шаги, а дальше девчонка ойкнула от боли, и я не стал больше тянуть и шагнул из ниши с заранее занесённой для удара штакетиной. Глаза давно успели привыкнуть к полумраку, вот и врезал точнёхонько по затылку матросика резким боковым махом; помпон ему не помог.

Негромко стукнуло, выпивоха рухнул на землю, да так и замер неподвижно, добавлять не пришлось.

— Живо на шухер! — шикнул я на потиравшую зад Мелкую, а сам опустился на корточки и принялся обшаривать матросика.

Только откинул полу жилета и сразу углядел привязанный к ремню кошель. Изучил замысловатый морской узел, распустил его и сказал:

— Цыпа, хватай монету!

У мальчишки округлились глаза.

— Но ты же...

— Ты — не я! Он тебе глаз подбил, рубаху порвал? Вот и бери!

Среди серебряных монет в распущенном кошеле желтела золотая пятёрка, и Цыпа конечно же нацелился именно на неё, пришлось его одёрнуть:

— Полтинник хватай, бестолочь!

Рядом тут же очутилась Мелкая.

— А меня он за задницу ущипнул! Точно синяк останется! Показать?

Я на глаз оценил содержимое кошеля и скомандовал:

— Бери четвертак и пятиалтынный.

После затянул морской узел, выпрямился и отвесил подзатыльник Цыпе, который не нашёл ничего лучше, чем сунуть крупную серебряную монету себе за щеку.

— Выплюнь, дурень! Мелкая, давай сюда!

Прятать монеты в одежде я не стал, просто вдавил их пальцем в грязь и сказал:

— Место запоминайте! Рядом с подгнившей доской!

После толчком направил девчонку на выход из переулка, следом потянул Цыпу. Тот упёрся.

— Дай доской вдалю! Ногу сломаю, пусть хломает!

— Забудь! — рыкнул я и перебросил штакетину через забор. — Уходим!

Не уследил за Мелкой, и та пнула матросика между ног, а оттащил её — и упустил Цыпу. Послышалось журчание, я выругался и возвращаться за мальчишкой не стал, вышел из переулка на улицу. И без того уже замешкались — к нам спешил живчик.

— Ну? — хмуро глянул он на меня.

— Порядок, — отозвался я.

— У крыльца подождите.

Мы двинулись к парадному входу в «Хромую кобылу», и тотчас нас нагнал звонкий шлепок, а миг спустя из переулка вылетел Цыпа. Пусть мальцу и отвесили леща, улыбка у него была до ушей. Побежал к нам, на ходу затягивая завязки штанов.

— Долго вы, — пробурчал вышибала. — Вырубить не могли?

Я покачал головой.

— Нет, разок только приложил. Больше этих оттаскивал.

Громила понимающе ухмыльнулся и глянул на показавшегося из переулка товарища.

— Ну?

Тот подошёл и вручил ему вроде как сухой кошель, после чего вдруг ухватил Цыпу за нижнюю челюсть и заставил разжать зубы. Мелкая сразу сообразила, к чему всё идёт, и сама разинула рот, ещё и язык наружу высунула.

Живчик забрал у громилы кошель, оценил его содержимое и разрешил:

— Проваливайте!

Но не тут-то было.

— Алтын с деньгой гоните! — бесстрашно пропищал Цыпа.

Вышибалы рассмеялись, живчик от щедрот своих вручил мальцу пятак, ну мы и пошли. На соседней улице повстречались с парнями, и Лука спросил:

— Поквитались?

— Ага, порядок, — отозвался я, но на меня немедленно нажаловались.

— Селый в кошеле золотую пятёлку оставить велел! — заявил Цыпа. — И монеты в глязь засунул, поди найди!

Мелкая тоже отмалчиваться не стала:

— Лука, мы его даже не побили! Только я между ног пнула!

— Молодец! — потрепал тот её по голове и спросил: — Сколько взять получилось?

— Без пятиалтынного целковый.

Гнёта и Сивого такой ответ нисколько не порадовал.

— А чего пятёрку оставил? — нахмурились они.

Я только вздохнул.

— Думаете, в «Хромой кобыле» вроде вас дурни работают? Матросик там содержимое кошеля точно засветил, а поймают на крысятничестве, мало не покажется.

Сивый надулся и спросил:

— Не покалечили-то этого урода почему?

За меня ответил Лука:

— Матросики спускают деньги и вербуются на новый рейс, в городе не задерживаются, а калеку никто не наймёт. Вот озлобился бы он от безденежья и начал искать тех, кто его обчистил. А ну как сыскал бы?

На этот довод ни у кого возражений не нашлось. Потопали домой.

И снова на самом краю болота меня будто чей-то недобрый взгляд уколол.

Вот что к чему, а?

Глава 16

4-3

Вечером засиделись допоздна. Рыжуля невесть откуда достала бумажный свёрток с имбирным печеньем — засохшим до каменной твёрдости, но всё равно чертовски вкусным, получилось что-то вроде праздника. Но встал разбитым, с гудящей головой и нисколько не отдохнувшим вовсе не из-за этого. Просто едва ли не всю ночь провалялся в гамаке, пялясь в тёмный потолок и думая о том, что принесёт мне осень.

Стать старшим в Гнилом доме — это здорово, но справлюсь ли без Луки? Тот не просто мог дать в рыло, он ещё и умел договариваться. У него — репутация. А я — второй номер, вечно на подхвате. Ещё и не вор. Меня точно продавить попробуют. Сам Бажен и попробует. Придётся прыгнуть выше головы. Будет непросто.

И вот ещё вопрос — перебираться ли в комнатушку Луки или остаться в своей? Я тут давно обжился, но там есть окно. Может, предложить переселиться туда Рыжуле?

Так или иначе, но мысли неизменно возвращались к девчонке, а потом я ненадолго забывался беспокойной полудрёмой, вновь просыпался и опять начинал пялиться в потолок.

Нервы — ни к чёрту.

Встал рано, куда раньше необходимого, просто совсем уж маетно сделалось на душе. Оделся, напился, умылся, отодвинул запорный брус и растолкал Хрипа.

— Запри за мной, — тихонько шепнул ему и спустился с ботинками в руках на первый этаж.

Выглянул на улицу, постоял, прислушиваясь и принюхиваясь. Щебетали птахи, и брехали где-то вдалеке собаки, тянуло откуда-то дымком, но и только. Никакого намёка на мерзкую стылость. Утро как утро.

Увы, вскоре вся эта благость отправилась прямиком псу под хвост. Стоило лишь мне выбраться с болота, миновать подтопленную улочку и вывернуть к сараям, как сразу углядел непонятную суету. Негромко переговаривались замершие поодаль местные мужики, выискивали что-то в траве сурового вида дядьки в невзрачных зеленовато-серых куртках, просторных штанах и высоких кожаных сапогах — все, как один, с ног до головы обвешанные оружием, здесь же натягивали поводки здоровенные волкодавы. У накрытого дерюгой тела — точно ведь тела! — о чём-то толковали настоятель нашей церквушки, незнакомый мне священник и непонятный тип, на шее которого серебрилась цепь то ли с бляхой, то ли с крупным медальоном.

Разумеется, тёрлись поблизости и пацаны. Я приметил знакомцев с соседней улочки, к ним и подошёл. Ничего даже спрашивать не пришлось, на меня всё так прямо сразу и вывалили.

— Зырь, Серый, старуху из углового дома демон порвал!

— Она корову доить пошла, а он ей башку открутил!

— Да не бреши! Не оторвал он ничего, просто удавил. Тятька сам ожоги от ладоней на шее видел!

— Вот ты врать горазд! Когда твой батька пришёл, её уже дерюгой накрыли!

— Да это он из церкви вернулся! За попом кто бегал, а?

— Ой, сейчас собак спустят!

— Не спустят, так поведут. А то их без стрельцов демон порвёт!

Я едва успел вставить вопрос:

— Это кто вообще?

— Дьяк с Холма ватагу охотников за головами привёл. Им без разницы на кого охотиться: на душегубов или демонов! Серьёзные дядьки!

И вот с этим было не поспорить: у каждого ватажника помимо короткой сабли или топора имелся карабин и револьвер, а один и вовсе оказался тайнознатцем. Он заранее начал выписывать замысловатые петли волшебным жезлом, и на меня повеяло отголосками непонятного жара. Пацаны рты от изумления пооткрывали.

— На болото не лезьте! — повысив голос, объявил дьяк. — Старуху одержимый загубил, там ему делать нечего. Проверяйте чердаки, подвалы, сараи и вообще все укромные закутки, где можно от солнечного света на день схорониться. Ну да не мне вас учить!

— Тю-у-у! — протянул кто-то из босяков. — Не демон, а одержимый!

— Видать, приблудный дух в кого-то вселился, — предположил другой.

— Айда за ними! — позвал всех третий.

Я бы и сам с превеликим интересом понаблюдал, как охотники за головами затравят одержимого, но и волкодавы поглядывали на меня как-то очень уж недобро, и в церковь Серых святых пора было топать. Там я всё утро следил за свечами, а ещё пытался, пытался и пытался втянуть в себя тепло, коим представлялась мне энергия неба. Втянуть, прогнать по себе, вытолкнуть обратно. И — смог, пусть и только под самый конец заутрени. Сперва ощутил прилив бодрости, даже перестала болеть голова, а потом перед глазами замелькали серые точки, и начали подгибаться колени. Такое впечатление — в одного баржу с углём разгрузил. Аж пропотел весь, и от свечного дыма замутило.

Но — смог. А это главное.

Удержаться старшим в Гнилом доме будет непросто. А вот если подготовлюсь и быстренько пройду тот драный ритуал очищения, тогда — другое дело. С адептом шутки шутить поостерегутся. Не наши, с нашими и так столкуюсь, чужие не полезут. Бажен-то забесплатно и палец о палец не ударит, не станет по доброте душевной прикрывать, а общак пуст.

После службы меня покормили, но уж лучше бы отказался и восвояси отправился. В столовой подсел и завёл пустой вроде бы разговор дьячок, но не пустой то был разговор, вовсе нет. На Заречной стороне всяких хитрованов хватает — и бродячие проповедники захаживают, и вербовщики всех мастей. Одни свежее мясо в бордели ищут, другие на рисковые дела простофиль подбирают, насмотрелся. Ухватки у всех одни: вот так поговоришь по душам и сам не заметишь, как на крючке окажешься.

Я принимать постриг не собирался, поэтому всё больше отмалчивался. Быстренько выхлебал жиденькую баланду, доел хлеб и ушёл. Мелькнула шальная мыслишка сделать крюк и полюбоваться на витраж с огнедревом, но выкинул её из головы и потопал домой.

У Чёрного моста, как обычно, крутился Угорь с босяками, останавливать меня он не стал, лишь пристроился сбоку и зашагал нога в ногу.

— Слышь, Серый! Чумазого и вправду купили, чтобы лёг?

Я остановился и недоумённо нахмурился.

— На кой?

— Купили-то? Чтобы Лех на ставках заработал.

— Да какие там ставки на двух босяков! — рассмеялся я. — Добран, поди, придумал? Оторвёт ему Лех за такое голову!

— Да почему сразу Добран? — насупился Угорь. — Люди говорят.

— Собака лает, ветер носит! — бросил я и потопал дальше.

Не могу сказать, будто настроение совсем уж испортилось, но глухое раздражение в душе определённо заворочалось. Сначала из-за профуканной Лукой ставки в полной мере себя победителем не прочувствовал, теперь эти слухи. Бесит!

Дождя не было уже несколько дней кряду, грязь просохла, и прохожие больше не толкались на протянувшихся вдоль дорог деревянных мостках, зато собирались тут и там на перекрёстках. Горожане о чём-то возбуждённо судили да рядили, у многих мужиков при себе были крепкие палки. Несколько раз попадались на глаза толковавшие с жителями подручные Барона.

Да оно и понятно: шутка ли — одержимый завёлся!

На моей памяти такое пару раз только и случалось, да и то обходилось без жертв. А теперь, даже если охотники за головами эту погань изничтожат, люди долго ещё при каждом шорохе вздрагивать будут.

Так-то у нас и нечисть изредка заводится, и даже неупокоенный невесть откуда в прошлом году забрёл. Но приблудных духов настоятель церкви Чарослова Бесталанного изгоняет, а ходячего мертвеца плотники топорами на куски порубали. Одержимый — совсем другое дело. Тварь с каждой выпитой жизнью сильнее становиться будет.

Первым делом я наведался на базар. Там мы с Хватом на пару затеяли игру в пристенок и успели облегчить карманы босяков грошей на пятнадцать, прежде чем один из лопухов полез в драку и нас прогнал привлечённый шумом и гамом охранник.

Лёгкие деньги? Да как сказать!

И проиграться можно, и босяки скандалить начинают, чуть что не по-ихнему. А если ещё и Сивого с Гнётом для поддержки подтягивать, то на брата всего ничего выходить станет. Уж лучше бы обувь чистил. Там-то заточкой в бок не получить.

Подумал об этом, когда у ворот заслышал ругань и злые крики, а следом завизжали тётки. Поспешил на шум и успел заметить улепётывающих со всех ног босяков. Выскочившие на пятачок базарные охранники их преследовать не стали, лавочники и прочий люд тоже угомонились и начали расходиться, только несколько кумушек сгрудились у кровавых пятен на земле и живо обсуждали недавнее происшествие.

— Чего тут? — спросил я Кудрявого.

— Гороховские со ждановскими схлестнулись, — пояснил тот. — Филю крепко подрезали, еле ушёл.

Судя по протянувшейся к ближайшему переулку цепочке кровавых отметин, порез и вправду был серьёзней некуда, вот и мелькнула мысль, что всё у меня было просто-таки замечательно, пока чисткой обуви промышлял. О-хо-хо...

После базара я заглянул к двоюродному братцу, вручил ему деньгу и битый час вникал в премудрости завитков, коими выводились и соединялись между собой прописные буквицы. Потом двинул в Гнилой дом, а только повернул к подтопленной улочке и сразу прибавил шаг: у сараев на краю болота Лука о чём-то толковал с тремя черноволосыми и кудрявыми типами в красных рубахах, расписных жилетках, просторных штанах и кожаных полусапожках.

Фургонщики!

Ох ты чёрт! Видать, скрипач нажаловался!

Впрочем, пока что на крик и ругань никто не срывался, да ещё за разговором следил лузгавший семечки Сыч, а чуть поодаль расселись на брёвнышке босяки из Соломенного переулка. Чужаков на Заречной стороне всем миром бьют, случится драка — подсобят. Вот только где фургонщик, там и нож, а эта троица на хлюпика-скрипача нисколько не походила. Двое молодых были жилистыми и резкими, а дядька средних лет, шевелюру и курчавую бородку которого уже тронула седина, хоть и набрал вес, но шириной плеч и мускулистыми руками напоминал кузнеца.

— Да как не видел?! — рыкнул фургонщик на Луку, когда я подошёл и встал рядом. — Он вашу девку увести собирался!

Увести? Вот тебе и лучшие подмостки Поднебесья!

Меня будто что-то толкнуло изнутри, и я опередил подбиравшего слова Луку, резко бросив:

— Кому девка, а кому сестра!

Один из молодых немедленно шикнул на меня:

— Умолкни, щегол!

— Кому щегол, а кому и оброк плачу!

Рука парня скользнула под жилетку, но седой одёрнул его, а мне пригрозил:

— Побольше уважения! За иные слова языки отрезают!

Я оттёр плечом Луку и оскалился.

— Точно хочешь об уважении поговорить? Пришли к нам без приглашения, назвали меня щеглом, нашу сестру — девкой, ещё и увести её хотели, будто кобылу украсть! Может, старших нас рассудить попросим?

Молодчики напряглись, на лице седобородого дядьки заиграли желваки, он даже быстро огляделся по сторонам, но в итоге всё же сдал назад.

— Я племянника ищу. Видел его?

Меня так и подмывало послать фургонщика к чёртовой бабушке, не знаю даже, как с этим порывом совладал. Но — совладал.

— Из ваших в последние дни только скрипача видел.

— Где и когда? — потребовал ответа дядька.

— На следующий день после небесного прилива. Вечером. Ему ухари залётные скрипку сломали, он за нож схватился. Чем дело кончилось — не видел.

Сыч сплюнул под ноги шелуху и подсказал:

— Их люди Бажена растащили. Он одного порезал, с ним сквитаться пообещали. В «Золотой рыбке» поспрашивайте.

Фургонщик шумно задышал, раздувая крылья крупного носа, после обратился к Луке:

— А ты чего молчал?

Лука скрестил на груди руки и ухмыльнулся.

— А меня там не было!

Бородатый дядька миг помедлил, потом развернулся и, кивнув своим спутникам, зашагал прочь. Молодчики обожгли нас недобрыми взглядами и потопали следом.

Сыч подошёл и хлопнул меня по плечу.

— Вот ты, Серый, резкий стал! Как носатого срезал, а?

Ну а Лука глянул хмуро.

— Тебя какая муха укусила? Чего в бутылку полез?

Меня била мелкая дрожь, а рубаха на спине промокла от пота, но я через силу улыбнулся.

— Так я ж из балаганщиков, мы с фургонщиками на ножах!

Сыч заржал.

— Да какой ты балаганщик, Серый? Ты босяк!

— Хочешь, фокус покажу?

— Серый, не сейчас! — потянул меня Лука. — Идём, дело есть.

— Погодь! — придержал я его и спросил у Сыча: — Одержимого-то изловили уже?

— Какое там! Схоронился так, что собаки след потеряли, а поисковые чары не сработали.

— Зато мигало знатно! — подал голос один из пацанов с бревна.

— Это да, — подтвердил босяк. — Аж в глазах зарябило!

Мы распрощались с ним и потопали прочь от болота.

— Зря в разговор влез, — попенял мне Лука.

— Они так и так о той драке прознали бы, — возразил я. — А так мы вроде и не при делах. Куда идём, кстати?

— Рыжулю с рынка заберём. Пусть дома посидит, пока пыль не уляжется. И надо наших предупредить, чтобы о том драном скрипаче не болтали! Я им сразу велел язык за зубами держать, но мало ли... — Он вдруг остановился и уставился на меня. — Серый, это ведь не ты его... того?

Я покачал головой:

— Не я. А не ты?

— Нет, — пошёл в отказ Лука и предположил: — Мог и сам утопнуть.

— Только нам от этого не легче.

— Угу.

Рыжулю требование посидеть ближайшие дни дома в восторг отнюдь не привело. На обратной дороге она нам все кишки по этому поводу вымотала. До того Луку допекла, что тот не выдержал и в сердцах бросил:

— А нечего было скрипачу глазки строить!

— И ничего я ему не строила! — возмутилась девчонка. — Он сам привязался, а как пиликать начал, нам деньги кидать стали. Мне уходить, что ли, было?

Лука махнул рукой:

— Забудь.

Когда подошли к Гнилому дому, из окна высунулся Хрип.

— Сейчас открою! — крикнул он и скрылся из виду.

Мы поднялись по лестнице и уткнулись в запертую дверь. Вскоре мальчишка распахнул её и с брусом в руках посторонился, запуская нас внутрь.

— Это чего ещё? — удивился я.

— Я распорядился, — пояснил Лука. — А на ночь ещё и ставни закрывать теперь будем. — Он проходить в дом не стал и сказал: — Ладно, побегу.

— Мы бы и сами дошли! — выкрикнула ему вслед Рыжуля, огляделась по сторонам и вздохнула. — Покажешь фокус?

— Ага, давай! — оживился Хрип.

Вот, честно говоря, если б не он, точно бы никуда не пошёл, а так сослался на неотложные дела.

— Вернусь — покажу, — пообещал я. — Хрип, запри за мной. Никому чужому не открывай.

— Да уж понятно! Не маленький!

Рыжуля не сказал ни слова. Надулась.

Но на свой островок я бы мог и не ходить. Вдыхал, тянул, толкал, бил — и всё без толку. Только голова кругом пошла, глотка пересохла и ноги подгибаться начали. Едва с бревна в грязь на обратном пути не сверзился.

Ладно хоть ещё Рыжуля сменила гнев на милость, когда погонял по пальцам пару медяков, заставляя исчезать то одну монету, то обе сразу. А потом в руке и вовсе возник сорванный по дороге домой цветок.

Рыжуля приняла его и рассмеялась.

— У тебя талант, Серый!

Талант — да. Но не тот.

Ночью разбудил истошный вопль. Мы с Лукой вмиг спустились с чердака и обнаружили в общей комнате перепуганную малышню, а Сивый аж трясся и тыкал пальцем в дверь.

— Там! — лязгая зубами, выдал он. — Кто-то скрёбся!

Хват приподнял шторку ночника и погрозил ему кулаком.

— Задрал уже со своими дурацкими шутками!

— Да серьёзно! — завопил Сивый, чуть не плача. — Скреблись!

— Ша! — веско произнёс Лука, подступил к двери и прислушался, после даже приложился к ней ухом. — Тихо всё.

— Да мышь, наверное, была! — зевнув, заявил Гнёт.

— Какая мышь среди болота?!

— Летучая, дурень! Нет, одержимый за тобой припёрся!

Понемногу все угомонились, а утром мы с Лукой тщательнейшим образом изучили дверь, но так в итоге и не решили, прибавилось ли на досках за минувшую ночь царапин или нет. Условились на будущее не только закладывать её брусом, но ещё и чем-нибудь подпирать.

А дальше всё пошло своим чередом. По утрам я посещал службы в церкви Серых святых, затем шёл на рынок играть в пристенок, орлянку или чику, затем наведывался к двоюродному брату и брал у него уроки грамматики, а после пытался дотянуться до энергии неба на своём крохотном островке посреди болота. Терпел неудачу за неудачей, но не унывал и развлекал Рыжулю фокусами.

Девчонка эти дни сиднем сидела дома и всю плешь Луке из-за этого проела, но тот и слушать ничего не желал. Скрипач как сквозь землю провалился, и хоть взрослые фургонщики на Заречную сторону больше не наведывались, зато по округе начали шастать смуглые и черноволосые мальцы. Местные босяки мигом позабыли о разногласиях и принялись гонять чужаков — тем пришлось лихо, но всё равно стоило поостеречься.

И ещё — осень. Осень была уже не за горами, а сотни целковых у нас не набиралось даже близко. Лука мрачнел с каждым днём. Как-то он отозвал меня в сторонку и сказал:

— Серый, прекращай балду пинать. У нас денежное дельце наклёвывается, надо подсобить.

— Излагай, — попросил я.

— Яру наводку со дня на день подгонят, работать придётся в Яме. Есть шансы тамошнего делягу крупно обнести и большой куш сорвать. Ты бы послонялся, присмотрелся. Просто надо знать, куда бежать, если жареным запахнет. Прихватят на горячем — пропадём с концами.

Яма была округой беззаконной, чужим босякам туда ходу не было, и самое главное — не имелось там и кого-то вроде нашего Барона. Шайки почём зря грызлись друг с другом, и никто ни за что не отвечал. Ограбили, раздели, пырнули ножом — дело житейское, жаловаться некому. Мы в Яму сроду не совались.

Я вздохнул и пообещал:

— Схожу. — Потом спросил: — Нашим-то как объяснишь, что Яр наводку дал? Они ж его поколотят!

Лука усмехнулся.

— Скажу, должок стребовал.

Так вот и вышло, что вместо болтовни с Рыжулей мне пришлось тащиться в Яму.

— Ты куда такой красивый собрался? — удивилась девчонка.

— По делам, — сказал я с тяжёлым вздохом.

— Такие все деловые стали! — фыркнула Рыжуля и прищурилась. — А меня с собой возьмёшь? — И рассмеялась. — Я тебе пригожусь!

— В другой раз, — отшутился я.

— Я серьёзно!

Но нет, нет и нет. Соваться в Яму с Рыжулей было чистой воды самоубийством, так что я быстренько убрался из Гнилого дома, а когда обулся у сараев, то сунул в ботинок стилет ухаря. Рукоять прикрыл штаниной. Мало ли.

Пусть на узеньких улочках Ямы и хватало сомнительной публики, а на перекрёстках и в подворотнях кучковались жуликоватые молодчики, ко мне никто не прицепился. Не иначе за безденежного студиозуса принимали — на стриженных под горшок юнцов я натыкался в Яме неоднократно, обычно они околачивались у курилен и борделей.

Мимо последних я старался проскакивать как можно быстрее. Из окон там обычно высовывались такого вида дамочки, что от одного только взгляда на них начинало припекать уши. И не только их.

Так уж откровенно я по сторонам головой не вертел, шагал с уверенностью человека, у которого здесь дела и который способен за себя постоять. Ну и как-то обошлось.

Побродил там и здесь, примечая глухие переулочки и проходные дворы, дыры в заборах и зазоры между домами, мостки через глубокие овраги и заброшенные сараи, а на третий день меня прихватил Горан Осьмой. Нет, прихватил не в Яме, охотник на воров повстречался на выходе из монастыря.

— Тебя как зовут-то? — поинтересовался он, постукивая рукоятью трости по затянутой в лайковую перчатку ладони.

— Серым кличут, — нехотя ответил я.

— Так вот, Серый, — улыбнулся охотник на воров, — поможешь мне найти Простака!

Не спросил — сказал.

Я насупился.

— С чего бы это? Я вам ничего не должен!

— Ошибаешься! Ты мне кругом должен. Пояснить?

«Ну что за напасть!» — мысленно охнул я, а вслух сказал:

— Уж будьте так любезны!

Но напрасно ерепенился. Зря-зря.

Глава 17

4-4

Прогнул меня Горан Осьмой безо всякого труда, ему для этого даже прибегать к рукоприкладству не понадобилось, загнал в угол словами.

— Ты о Простаке квартальному не рассказал? Промолчал, так? Покрыл убийцу! А это препятствование правосудию, плетями за такое уже не отделаешься. С учётом твоего вранья и того, кто ты есть, схлопочешь год каторжных работ. А если хотя бы даже и полгода на первый раз, так хрен редьки не слаще. Ездить там на тебе будут все, кому не лень. Сам шею в петлю сунешь.

Сделалось жутко, но я виду не подал и беспечно бросил в ответ:

— Ничего не докажут!

— Чудак! — недобро рассмеялся охотник на воров. — На допросе соловьём заливаться станешь, лишь бы только обратно в камеру вернули!

Мне всякое доводилось слышать об изуверах из городской тюрьмы, так что я промолчал, не став сотрясать воздух попусту. Горан поторопил:

— Так по-хорошему поможешь или по-плохому?

— Да на кой чёрт он вам сдался-то? — не выдержал я. — Его же никто не ищет!

Охотник на воров подступил и развернул, даже за плечи обнял, зашагав бок о бок.

— Ошибаешься! Ищут, и ещё как! — издевательски дружелюбно заявил он. — Видишь ли, звездочётам очень не нравится, когда убивают кого-то из них.

— А кому такое понравится? — буркнул я, отстраняясь.

— Не у всех есть их деньги, связи и знания. Звездочёты провели кое-какие... изыскания и выяснили, что хозяин дома умер задолго до гибели взломщиков, а значит, прикончить их никак не мог. Да и погиб он не от простого огня и не при пожаре.

Мне припомнилось обгорелое тело, и я недоумённо уставился на собеседника.

— Разве не от огня? Как так?

— В деле замешана магия. Магия, мой юный друг! А это совсем другие гонорары! Платят звездочёты щедро, и ты так или иначе мне эти деньги заработать поможешь. Окажешь содействие по доброй воле — все долги разом спишу, а нет...

— Да какие ещё все долги?! Откуда бы им взяться?

Охотник на воров ответил недоброй улыбкой.

— А разве я несколько часов кряду не отвечал на твои вопросы? Знакомо слово «консультация»? Моё время стоит дорого. Выставлю счёт — мало не покажется.

«Нет, меня точно сглазили», — подумал я и спросил:

— Что нужно делать?

— Подходи в девять к мосту у фабричной запруды.

— На кой? — буркнул я.

— Наведаешься в одно заведение в Яме.

— А сами чего туда не наведаетесь?

Синие глаза обожгли недобрым огнём.

— Может, мне ещё раздеться, вымазаться дёгтем и в перьях вываляться? — спросил Горан.

— Это тут при чём?

— А ты подумай. Не совсем ведь дурак, — усмехнулся охотник на воров. — И вот ещё что: ты того Чижика-Пыжика хорошо знал?

Я неопределённо повертел пальцами.

— Да так...

— Есть идеи, кто мальца на дело подрядил? Его подельники серьёзного книжника обворовали. Он за возврат вещей хорошую награду назначил. Поможешь украденное отыскать, деньгами не обижу.

— Да мне-то откуда знать? Я ж не вор!

— А ты поспрашивай. Только осторожно, чтоб самого с перерезанной глоткой в реку не спустили.

— Да нет смысла! — уверил я Горана. — Пыжиком уже другой охотник на воров интересовался. Наверняка всё вызнал давно.

— Это который?

— Будто ваш брат представляется!

— Опиши!

Я пожал плечами.

— Обычный дядька. Лет сорок, худой. А вот собаки у него приметные были: здоровенные, с шипастыми ошейниками. Какие-то неправильные.

— Псарь! — скривился Горан. — Мерзкий тип, хоть в чутье ему и не откажешь. Но ты поспрашивай о Пыжике, поспрашивай...

Я помялся немного для виду, но в итоге навести справки всё же пообещал. А куда деваться-то? С крючка теперь не сорваться — не отпустит меня Горан, не спишет долги. Что жулики, что охотники на воров — одна порода. Дашь палец, руку по локоть отхватят и ещё добавки попросят. Чистые упыри — пока досуха не высосут, не успокоятся.

Да и плевать! Выкручусь как-нибудь!

Другое дело, что если встречусь с Гораном в девять вечера, то вернусь на Заречную сторону уже затемно. А у нас бесноватого так и не поймали. И пусть на людей он больше не бросался, но позапрошлой ночью вломился в сарай и передушил два десятка курей. А ну как повстречаемся на тёмных улочках?

Пока топал до Чёрного моста, хорошенько всё обдумал и решил идти от фабричной запруды в Гнилой дом напрямик через болото. Есть там тропки, можно пробраться, а особо топкие места вешками отмечены. Не увязну.

Но лучше б не о планах на вечер думал, а по сторонам смотрел. На подходе к набережной привязалась грузная тётка в чёрном платье и с таким же платком на голове. Сам не заметил, как гадалка ухватила за руку и принялась водить пальцем по ладони. Ещё и товарка её с другого бока подпёрла. Денег у меня с собой не было, но дело оказалось вовсе не в них.

— Сглазили тебя, милок! — начала причитать гадалка. — Ой сглазили, красавчик! Сильная порча на тебе лежит, на тайну завязана! Чувствовал ведь, что всё в последние дни из рук валится? Расскажи, облегчи душу, сразу беды и горести отпустят!

Повеяло противной и вонючей стылостью, только не болотной с запахом тины, а какой-то совсем уж омерзительно чуждой, внутри у меня будто что-то надломилось. Сначала продавилось, а потом лопнуло. Накатила и ударила в темечко волна невыносимого жара, я очень-очень медленно повернул голову, но и так явственно хрустнули позвонки. Уставился в глаза гадалке, растянул губы в улыбке.

— Ты в материнской утробе проклятого сглазом пугать взялась, старая?

Слова вырвались с неприятным присвистом, и тётка отпрянула так резко, что едва не оступилась. Она что-то коротко бросила на своём наречии товарке и попятилась-попятилась-попятилась, не спуская с меня настороженно-опасливого взгляда. Подбежал молодой фургонщик, но гадалка потянула его прочь.

Я бросил лыбиться, откашлялся, сплюнул под ноги мокроту и едва успел убраться с пути катившего по дороге экипажа.

Вот же ведьма! Задурила голову! Чтоб кошёлке драной пусто было!

Пока до базара шагал, всего так и потряхивало. Там тоже не обошлось без неожиданностей: только мы с Хватом начали подбивать босяков на игру в орлянку, как прибежал Кудрявый. В шайку Бажена он влился года четыре назад, а до того обитал в Гнилом доме, поэтому знал меня как облупленного.

— Серый, выручай! — зачастил жулик, оттянув в сторонку. — У Фиги живот прихватило, пораскидывай пока за него «три листка»! У нас козырное место выкуплено! Мне Бажен голову оторвёт, если сборы плохие будут!

Я упираться не стал, но всё же резонно заметил:

— Да у меня свои дела!

— Грош с пятиалтынного твой! — пообещал Кудрявый и сразу предупредил: — Проигрыш — весь на тебе!

Условия были так себе, да и с картами я обращался далеко не так ловко, как с монетами, но деваться было некуда — уселся за низенький столик, взял три замусоленных и чуть согнутых посередине картонных прямоугольника, вздохнул.

Ну, погнали!

Место у ворот и в самом деле оказалось отменным, народ мимо столика валил валом, мне ещё и глотку драть не приходилось, людей втягивали в игру зазывалы. Поначалу дело не клеилось, проигрыш шёл за проигрышем, и к столику помимо обычных ротозеев повалило базарное жульё. Решили проверить новичка и срубить лёгких денег, ну и напрасно. К тому времени, когда вернулся Фига, мой чистый выигрыш составил без малого три целковых. И всё это — ловкость рук, никакого мошенничества.

Обещанную долю Кудрявый не зажилил, но из двух гривенников отдал только один.

— Я ж тебе работёнку подогнал! — с широченной улыбкой пояснил он, и я лезть в бутылку не стал. Махнул рукой и потопал прочь.

Так себе работёнка. Уж проще на свой страх и риск в орлянку резаться.

Грамотой заниматься не пошёл, с Рыжулей и той лишь парой слов перемолвился, прежде чем отправиться на болото. А как поупражнялся в тайных искусствах и вернулся, так сразу и завалился в гамак. Продрых до самого вечера.

Разбудил Лука. Поднялся на чердак, заглянул в мою каморку, растолкал.

— Серый, ну мы же договаривались! Нам со дня на день на дело идти, а ты бока отлёживаешь!

Я зевнул, проморгался и спросил:

— Днём на дело пойдёте?

— Да вряд ли.

— Ну вот! — Я выбрался из гамака и потянулся. — Сегодня наведаюсь в Яму вечером, посмотрю, что там и как после захода солнца. Вернусь поздно — предупреди наших, кто караулить будет, чтоб запустили.

Лука озадаченно поскрёб затылок.

— Уверен? Одержимого так и не поймали — если кого ночью на улице прихватят, могут и забить, не разобравшись.

— Через болото пройду, от фабричной запруды.

— Вот ты рисковый!

Рисковый, ха! Я бы с превеликой охотой никуда не ходил, да только мне выбора не оставили. Придётся рисковать.

С Гораном Осьмым встретились у моста. Я пришёл туда заранее, успел оглядеться. Фабричной плотиной перегородили приток Чёрной, впадавший в неё с той стороны — через реку к запруде и заводским корпусам тянулся мост. А вот Яма располагалась на этом берегу, в глубине городской застройки. Когда-то там тоже протекала речушка, но её загнали под землю, превратив во что-то вроде сточной канавы.

Охотник на воров придирчиво меня оглядел и достал из кармана синий шейный платок, вроде тех, что были в моде у студиозусов, только сильно обтрёпанный по краям.

— Держи.

Я понятия не имел, как повязываются такие штуки, пришлось Горану помогать с узлом.

— На Широкой улице найди «Ржавый якорь», посмотри там нашего Яна-морячка. Не попадётся на глаза, тогда поспрашивай — только аккуратненько. Будут интересоваться, зачем он тебе, темни. Прижмут к стенке — наплети, что старшие послали, а подробностей не знаешь, все вопросы к ним. Ну да выкрутишься как-нибудь!

Эти вот «припрут к стенке» и «выкрутишься как-нибудь» не понравились мне чрезвычайно, но спросил я о другом:

— А если он там, тогда что?

— Тогда беги за мной.

Я кивнул и выразительно потёр подушечкой большого пальца о средний и указательный.

— Монет отсыпьте.

— Не гулять идёшь! — отрезал Горан. — Всё, шагай! В пивной тебя ждать буду!

Сюда охотник на воров заявился не в своём обычном наряде, а одевшись под стать мастеровому. От фабричных работяг он сейчас ничем особо не отличался, разве что рожа была слишком уж чистенькой, а ногти дюже аккуратно обстрижены, и ни тебе мозолей, ни въевшегося в кожу машинного масла. Наблюдательный человек в два счёта раскусит.

Я тоже озаботился маскировкой: закатал рукава рубахи и подвернул штанины, ещё и картуз набекрень сдвинул, как это было принято у обитавшего в Яме мелкого жулья. После тяжко вздохнул и по узенькому переулку зашагал прочь от набережной. К вечеру небо затянуло густыми облаками и рано стемнело, но если на ближайшем перекрёстке уже горел фонарь, то дальше в темноте лишь помаргивали огоньки самокруток да мигали редкие всполохи спичек.

Днём тут никому не было до меня никакого дела, а вот сейчас почти сразу наперерез выдвинулись две тени.

— Куда прёшь? — угрожающе спросил один из молодчиков.

Второй многозначительно постучал кулаком по раскрытой ладони.

Я не стушевался и выложил всё как на духу:

— В «Ржавый якорь».

— Чего тебе там?

— Дела. — И, пресекая дальнейшие расспросы, добавил: — Сам не местный, кого надо знаю, а кто надо знает моих старших.

Может, глухой ночью меня и заставили бы вывернуть карманы, а так молодчики только переглянулись и отступили обратно в подворотню. Я безо всякой спешки двинулся дальше. Спешить нельзя. Спешат жертвы.

Вечерняя Яма преобразилась самым невероятным образом, сделалась оживлённой, многолюдной и бесшабашной. На Широкой и фонари горели, и в железных бочках перед питейными заведениями что-то полыхало. Одни местные обитатели гуляли в кабаках, другие хлестали самогон и хлебное вино на улице, сгрудившись вокруг поставленных на попа бочек. Где-то играли музыканты, отовсюду доносился женский смех. Сновали среди не успевших набраться и потратить все денежки гуляк зазывалы, тянули кого в бордели, а кого в игорные дома.

И вот тут какое-то дельце ночью провернуть?

Вздор! Тут на улицах столько народу, сколько на Заречной стороне после небесного прилива не гуляет!

«Ржавый якорь» размерами превосходил «Хромую кобылу» не так уж сильно, а вот народу в него набилось не в пример больше — люди едва ли не на головах друг у друга сидели. Вышибала поначалу мне даже дорогу загородил, но я предусмотрительно прихватил с собой два пятиалтынных, потёр монетами друг о друга, и громила посторонился, разрешая войти.

В воздухе витал табачный дым и непонятный чад, пахло подгорелой едой и ещё чем похуже, редкие лампы едва разгоняли полумрак. А кругом — столы, столы, столы. Между ними протискивались разносившие выпивку и закуски половые, а тем из посетителей, кто накачивался пойлом у стойки, наливали буфетчики. Развлекавшие честной народ скрипач и гармонист в самое столпотворение не лезли и всё больше прохаживались вдоль стен. И хоть публика на первый взгляд подобралась сомнительней некуда, откровенно бандитских физиономий на глаза не попадалось. Увы, не удалось вот так сразу углядеть и Простака.

На проходе я торчать не стал, по засыпанному опилками полу дошёл до подпиравшего перекрытие второго этажа столба, прислонился к нему и оглядел выпивох, уже куда внимательней прежнего. Посетители переходили с места на место не так уж и часто, разве что в нужник на задний двор бегали с завидной регулярностью, и некоторое время спустя я пришёл к неутешительному для себя выводу, что Мокрого за столами нет.

Справляться о нём у буфетчиков не хотелось до скрежета зубовного, к тому же половые разносили еду и пиво не только по общему залу. Время от времени одни поднимались по широкой лестнице на второй этаж, а другие ныряли за плотную занавесь. Вход наверх был свободным, а вот занавешенную дверь караулил звероподобный громила, и запускал он в заднюю комнату далеко не всех, кому-то без разговоров давал от ворот поворот. Оттуда доносились свист и неразборчивые выкрики, а ещё вроде бы долетала разбитная мелодия пианино, но из-за потуг скрипача и гармониста было толком не разобрать.

Я постоял немного в нерешительности, затем поднялся на второй этаж и очутился в комнате, где играли в карты и кости. Изрядная часть затянутых зелёным сукном столов сейчас пустовала, а никто из немногочисленных игроков на Простака нисколько не походил. Но сразу отправиться восвояси не вышло. Моё появление привлекло внимание расположившейся у входа компании, и солидного вида дядька попросил:

— Эй, малой, сдвинь!

Сдвинь, ха! Вроде такая малость, а сколько ротозеев через это как липку обобрали, и не сосчитать. Но и отказывать в невеликой просьбе не стоило. Стол у лестницы жулики заняли точно неспроста, как бы это не оказались подручные местного заправилы. Одеты солидно, будто приказчики или банковские клерки, усики у всех завиты, волосинки одна к другой подобраны, а глаза шальные-шальные, взгляды острые ровно спицы. С такими деятелями ссориться себе дороже.

— Разреши! — усмехнулся я и легонько подшиб протянутую ладонь, перехватил подпрыгнувшую колоду, придержал указательным и средним пальцами, а большим сдвинул верхнюю часть, после чего убрал её вниз. Всё это одной рукой. И да — сдвинул по-честному, а не как это было нужно улыбчивому шулеру. — Не благодари! — сказал, возвращая карты.

— Ловок, шельмец! — восхитился шулер. — Сыграем партийку?

Но вот как раз играл я не ахти, просто знал пару трюков, да и такие жулики кого угодно до нитки разденут, поэтому отказался.

— Не сегодня.

— А чего так?

— Человека ищу, — пояснил я и спешно ретировался.

Спустился по лестнице и пригляделся к занавешенной двери в заднюю комнату. К стене рядом с ней была прикручена железная коробка, желающие пройти кидали в прорезь на верхней крышке монеты, но даже это дозволялось далеко не всем: кого-то громила заворачивал безо всяких разговоров.

Мне там ловить было нечего, я прошёлся по залу и в дальнем углу обнаружил ещё одну лестницу, но только поднялся по ней и тотчас скатился обратно. Это оказался вход в бордель.

И что делать, если Простак сейчас с весёлыми девками кувыркается?

Вот на кой чёрт охотник на воров вообще меня сюда послал?! На что рассчитывал?

Черти драные! Как же не хочется с расспросами к людям приставать!

Я и не стал. Взялся ходить туда-сюда вдоль стены, не спуская при этом взгляда с занавеси и ловя удачный момент, чтобы проскользнуть внутрь. И пусть не сразу, но всё же возможности сделать это дождался. Больше часа в «Ржавом якоре» проторчал и уже совсем было собрался отчаливать, как вдруг в соседнем помещении заголосили пуще прежнего, и вышибала юркнул за плотную ткань. Я в несколько быстрых шагов очутился рядом и заглянул во второй зал, а после ещё и прошмыгнул туда, поскольку сейчас никому не было до меня ровным счётом никакого дела.

Меж столов пластались на ножах два ухаря — один уже зажимал пропоротый бок, и почтенная публика во все глаза следила за схваткой, девицы в корсетах и пышных юбках на невысокой сцене отчаянно визжали, а вышибала никак не решался вмешаться, и лишь пьяный в дымину тапёр продолжал бить пальцами по клавишам пианино. Трубач обмахивался платочком, какой-то пухлый дядька бегал и призывал ухарей остановиться. Бессмысленней занятия ещё поискать.

Стоп! Не то, не то, не то!

Во втором зале людей собралось не так уж и много, и я зашарил взглядом по лицам, но Простака не углядел. Не было его здесь! Точно не было!

Неожиданно подраненный ухарь умудрился полосонуть соперника по запястью, тот выронил нож — на этом всё и закончилось. Кто-то пальнул из револьвера в потолок, и к запахам пота, дыма и дурман-травы добавилась едкая пороховая гарь. Зажимавший рассечённый бок бузотёр враз оставил попытки добить обезоруженного соперника, и парочку возмутителей спокойствия повели на выход понабежавшие вышибалы. Половые взялись замывать кровь, пухлый живчик захлопал в ладоши.

— Девочки! Девочки!

Танцовщицы вмиг выстроились в шеренгу и начали отплясывать, подкидывая ноги так высоко, что даже удалось разглядеть подвязки чулок. Панталон нет — не разглядел. Не уверен даже, что они на танцовщицах и вовсе были. Разобраться в этом помешал вышибала, который не слишком-то вежливо вытолкал меня в общий зал.

Наверное, я бы так и убрался из «Ржавого якоря» несолоно хлебавши, если б не случай. Приставать с расспросами к буфетчикам я совершенно точно не собирался, но тут притомившийся гармонист углядел на соседнем со мной столе кружку с недопитым пивом, бросил терзать меха и одним махом влил в себя хмельное пойло. Стоял он на ногах не слишком-то и твёрдо, так что я рискнул справиться у него о Яне-морячке. Музыкант лишь выразительно глянул в ответ.

Отсыпь мне Горан монет, я бы ещё попробовал умаслить гармониста, а так только руками развёл.

— Да он мне и даром не сдался! Просто по-дружески просили весточку передать!

Музыкант скривился и всё же сказал:

— Седмицу, наверное, не появлялся. — И, враз потеряв ко мне всякий интерес, вновь начал раздувать меха.

Больше задерживаться в «Ржавом якоре» я не стал. На улице окончательно стемнело, но людей в округе только прибавилось, на охоту вышли уличные шлюхи, а из подворотен начали понемногу выбираться отбросы, чистившие карманы перебравших выпивох. Пока что их время ещё не наступило, пока что веселье било через край. Тут и там играли музыканты, танцевали парочки или просто кружились хороводы, кто-то хватал друг друга за грудки, кто-то блевал.

Провернуть серьёзное дельце в Яме ночью?

Вздор! Да здесь только к рассвету все угомонятся!

Знакомой дорогой я двинулся в обратный путь, и поначалу всё шло неплохо — без особого труда удалось отвертеться от всех попыток затянуть меня в кабаки, бордели и совсем уж непонятные притоны, а вот когда шум и отсветы огней уже остались позади, но окончательно ночной мрак сгуститься ещё не успел, я углядел стоявший на обочине дороги экипаж.

Сначала подумал, что прикатил кутить кто-то из состоятельных горожан, потом разглядел чёрные потёки на задней стенке, как будто её извазюкали углём и не до конца отмыли, и припомнил рассказ босяков, промышлявших на перекрёстке у «Трёх жбанов».

Неужто тот самый экипаж?!

За спиной — шаги!

Я не стал оборачиваться и проверять, не послышалось ли мне, сразу метнулся вперёд и вбок, юркнул в проход между домами и припустил по нему со всех ног. Пусть даже напугал случайный прохожий — плевать! Показаться кому-то смешным я нисколечко не боялся, а вот оказаться с перерезанной глоткой — боялся, и ещё как!

Проход перегородил высоченный забор, я подпрыгнул, оттолкнулся ногой от стены, извернулся и ухватился за верх досок, подтянулся и перевалился на другую сторону.

Пожалуй, что и удрал!

Глава 18

4-5

Горана Осьмого мой рассказ о походе в «Ржавый якорь» нисколько не воодушевил.

— А не свистишь? Наводка верная была! — нахмурился он и повторил: — Верная была наводка!

Я ощутил будто бы давление чужой воли, но не стушевался и развёл руками.

— За что купил, за то продал!

Скрывать мне было решительно нечего. Ничего не выдумал, ничего не утаил. А что об экипаже не рассказал, так это к делу не относится. Меня Яна Простака отыскать посылали, я его не нашёл. Точка.

— Прямо всё там обошёл? — спросил Горан.

— В борделе не проверял, — нагло ухмыльнулся я. — На бордель денег нет!

Охотник на воров покривился и потребовал:

— Рассказывай, что видел!

Наверняка собирался убедиться, что я действительно ходил в «Ржавый якорь», а не просидел всё это время в соседней подворотне, но в итоге в своих подозрениях разуверился.

— Седмицу не появлялся. Плохо. Очень плохо. — Горан хмуро глянул и объявил: — Завтра сюда к шести подходи. И чтоб без опозданий! — Он протянул руку. — Платок давай!

А после потопал прочь. Мои собственные планы на завтрашний вечер его нисколько не волновали.

Сволочь!

Я недобро глянул в спину охотнику на воров, и от ясного осознания того, что хожу по самому краешку, неприятно засосало под ложечкой. Если на Заречной стороне прознают о делишках с кем-то из этой братии, совестить и стыдить не будут, просто нож под левую лопатку сунут и в реку скинут, а то и утруждаться не станут, на дороге бросят. Для острастки и в назидание остальным.

Не хотелось бы.

Стряхнув оцепенение, я пересёк набережную и двинулся по мосту к фабричной запруде. Пока выбирался из Ямы к реке, немного успокоился и пришёл к выводу — или же уверил себя? — что никто не пытался взять меня в оборот, а напугал случайный пьянчужка. Либо и вовсе крыса за спиной нашумела.

Извозчик-то на козлах остался и вдогонку за мной никто не рванул!

Пусть даже это и был тот самый экипаж, я подельникам ухарей и даром не сдался, иначе давно бы к Луке подкатили. И гармонист из «Ржавого якоря» точно никому о моих расспросах рассказать не успел. Если встреча и не совсем случайна, то искали не меня, а Простака. Надо понимать, он и вправду где-то в Яме схоронился.

Пока размышлял так, перешёл по дамбе через фабричную запруду и вышел к болоту. За высоченной кирпичной оградой что-то постукивало, посверкивало и рокотало, здесь было тихо. Тихо и темно. Как-то сразу расхотелось возвращаться в Гнилой дом напрямик. Завязнуть не завязну и с дороги не собьюсь, просто жутко.

Беззвучно выругавшись, я разулся, закатал штанины и двинулся к сухой липе, едва-едва видневшейся в темноте. Именно от неё и начиналась нужная мне тропка. Под ногами чавкала грязь и плескалась вода, это напрягало. Невесть с чего захотелось производить как можно меньше шума. Стать незаметным, съёжиться и забиться в камыши. Спрятаться.

Но переборол непозволительную слабость и пошёл, пошёл, пошёл. Практически на ощупь. Небо оставалось затянуто облаками, ни звёзд не было видно, ни луны. Темень — хоть глаз выколи, оконца открытой воды — беспросветно чёрные. Сто раз всё на свете проклял, пока с кочки на кочку прыгал, шагал по брёвнышкам или брёл вброд, проверяя дно подобранной палкой. И даже когда выбрался непосредственно к Гнилому дому, легче не стало. Наоборот, невесть с чего на затылке зашевелились волосы.

Накатила паника, едва не бросился бежать, но взял себя в руки, остановился и прислушался.

Показалось, будто за спиной что-то чавкнуло и камыши зашуршали, или всё так и есть? Разбираться я не стал, рванул напрямик к дому, чуть ботинки не уронил. Вспомнил о том, как кто-то якобы скрёбся к нам, на миг замер в нерешительности, но лишь на миг, а затем выставил перед собой палку и шагнул в пустой дверной проём.

Там вовсе ни черта не видать! Одна только чернота во всём мире осталась!

Из звуков — моё надсадное дыхание, лихорадочный стук сердца да плеск воды. Плеск — на улице!

Я в один миг взлетел по лестнице и заколотил кулаком в дверь.

— Открывайте! Это я, Серый!

И снова плеск. Громче. Ближе.

— Серый, ты?

— Я! Живее!

Почудилось, будто в подтопленном помещении стало ещё темнее, словно бы такое вообще могло быть, всего так и затрясло, но вот уже скрипнул брус и приоткрылась дверь. Я протиснулся в щель и коротко выдохнул:

— Запирай!

Лука так и поступил.

Заворочался кто-то из разбуженных шумом мелких, кто-то захныкал во сне.

— Как сходил? — шепнул мне Лука.

Я не ответил. Просто никак не мог унять сбившееся дыхание. Молча ткнул пальцем вверх и двинулся к лестнице на чердак. Лука растолкал Гнёта и поспешил вслед за мной.

— Как сходил? — повторил наверху он свой вопрос.

— Да там ночью вообще никто не спит! — хрипло выдохнул я. — Днём на улицах и то народу меньше!

И да — мои слова Луку нисколько не порадовали. Разочаровываю сегодня решительно всех.

Встал с гудящей головой, заложенным носом и ломотой во всём теле. Мало того что никак уснуть не мог — всё лежал и вслушивался в шорохи и скрипы, так ещё когда забылся в беспокойной полудрёме, начала сниться Рыжуля. До самого утра девчонка то высовывалась из окна в совершенно непотребном виде, то танцевала на сцене, задирая ноги выше головы.

Проснулся с ясным осознанием того, что Большому Ждану её не отдам.

Впрочем, знал это и до того.

Не отдам!

Отпустило меня в церкви. Ещё до энергии неба дотянуться не успел, а уже стало хорошо и спокойно. Никакой магии, это сама по себе умиротворяющая атмосфера таким образом сказалась. Подумалось даже, что ничего плохого в постриге и нет вовсе.

Я от неожиданности чуть вслух чертей драных не помянул, до того своим мыслям поразился.

Нет, нет, нет! Мне такого не надо!

Никакого пострига, никакого этого самого... А! Безбрачия!

Так разволновался, что едва силу небесную в себя втянуть сумел. Мигом взопрел, но зато и головная боль отпустила, и ломота прошла. Насморк разве что никуда не делся, только это сам виноват — нечего вчера по холодной воде бродить было. Мало того что страху натерпелся, так ещё и простыл.

Вроде бы — наплевать, вроде бы — травяного отвара выпить и всё пройдёт, но как-то очень уж маетно было на душе. Ещё и мелкий дождик накрапывать начал. В итоге на рынок не пошёл и направился прямиком в Гнилой дом. По пути всё по полочкам разложил и решил, что не имеет никакого значения, сорвёт Лука свой заветный большой куш или это дельце не выгорит. Раздобудет деньжат и заплатит оброк Бажену — отлично, нет — тоже не беда. Возьму и утащу Рыжулю из города, даже слушать ничего не стану. Ей при таком раскладе на Заречной стороне ничего хорошего не светит.

Страшно? Нет, давно к такому готов.

Когда вернулся, Рыжуля хлопотала у печи. Ей было откровенно не до меня, так что сразу переоделся и попросил:

— Заприте за мной!

— Опять на весь день пропадёшь? — нахмурилась девчонка.

— Не! Скоро буду! — отозвался я и отправился прямиком на свой островок.

Встал на прогалине меж камышей, запрокинул голову к хмурому тёмному небу, с которого сыпалась мелкая морось, безмолвно взмолился.

Ну же, небеса! Хоть подскажите, что делаю не так!

А если всё делаю правильно, то какого чёрта?!

Я ж не чужой кусок урвать пытаюсь! Своё взять хочу! Это ведь мой талант! Мой дар, не чей-то ещё! Жалко вам, что ли? Или недостоин? Но ведь из босяков тоже тайнознатцы выходят!

Размеренно задышав, я потянул в себя энергию и — безуспешно, и — ничего. Тогда попытался сосредоточиться на всякий раз возникавшем при первом вдохе небесной силы ощущении тепла.

Давай! Давай! Давай!

И вновь — впустую.

Вместо призрачного тепла потянуло всамделишным прохладным ветерком. Камыш закачался, меня начало знобить. Ещё и нос окончательно заложило, пришлось дышать ртом. Я напрягся так, что на глазах выступили слёзы, показалось даже, будто всё кругом затопила туманная дымка, а дальше словно болотной водой в лицо плеснули!

Беззвучно хлопнуло, и мир изменился — его заполонила тишина, враз стихли все шорохи. Накатила волна неприятной стылости, и я не успел остановиться, втянул её в себя, привычным образом прогнал по телу и выплеснул вовне.

А-ах! Меня скрутила болезненная судорога, да ещё разом проморозило от пяток и до макушки, я оказался не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться — тело потеряло всякую чувствительность, лишь пульсировал под правым коленом горячий уголёк боли. Он-то своим мерзким жжением и не дал провалиться в забытьё. Вроде как даже — спас.

Полупрозрачная туманная дымка потекла и сгустилась, сосредоточилась в одном пятне, а то обернулось призрачной фигурой, вытянутой под стать хищной рыбине.

Приблудный дух встрепенулся и нацелился на меня, дикий ужас придал сил и помог скинуть ступор, я с хрипом втянул в себя стылый воздух, впитал наполнявшую его небесную силу и тут же качнулся вперёд.

Выдох-толчок!

С беззвучным воплем я выбросил перед собой растопыренную пятерню и в полном соответствии с подслушанными наставлениями вытолкнул всю энергию разом, отгородился этим выплеском от приблудного духа.

Отторжение!

Рука онемела до самого локтя, зато приказ не только перехватил уже метнувшуюся ко мне потустороннюю тварь и остановил её на полпути, но ещё и вышиб из нашего мира. И сразу сгинула давящая тишина, вновь вернулись звуки.

Стук крови в ушах, сиплое дыхание, шорох камышей за спиной...

Шорох?!

Повеяло опасностью, и какое-то неведомое чутьё подсказало, как избежать неминуемой гибели; будто на ухо шепнули: «Вперёд и влево! Живей!»

И я прыгнул. Мышцы ещё толком не отошли от сковавшей их стылости, но точно увернулся бы, не проскользнись на траве правая нога. Рывок вышел смазанным, кто-то дотянулся сзади, вцепился в руку и не позволил удрать. Меня крутануло, и на ногах я не устоял, спиной улетел в камыши, а там рухнул навзничь, прямиком в жидкую грязь.

Сверху упала перепачканная илом и тиной фигура, удар вдавил ещё глубже, но здесь было мелко, и лицо осталось над водой. А вот пошевелиться — нет, пошевелиться не вышло. Неведомая тварь оказалась тяжеленной, да ещё шею мёртвой хваткой сдавили ледяные пальцы, и враз стало нечем дышать. В голове зашумело, от шибанувшего в нос зловония к горлу подкатил комок тошноты.

Физиономия пытавшейся удавить меня страхолюдины жутко разбухла, а светящиеся белым глаза превратились в две щёлочки, и даже так я узнал скрипача-фургонщика.

Утопец! Это утопец!

Я не сумел ни спихнуть его, ни вывернуться, тогда вцепился в разбухшие запястья, но и попытка оторвать от шеи необычайно сильные пальцы успехом тоже не увенчалась. Кожу обожгло лютым холодом, мне бы сделать вдох — хлебнуть воздуха и хватануть разлитой вокруг стылости, да только поди хлебни, когда того и гляди чужая хватка гортань сомнёт!

Навалилась слабость, понемногу я начал проваливаться в забытьё и тогда оставил лихорадочные попытки привычным образом втянуть в себя небесную энергию, а вместо этого, повинуясь внезапному озарению, потянулся к ней сам. И — выгорело! Впитал крохи бодрящей стылости!

Пустое!

Прежде чем успел отшвырнуть утопца приказом, энергия испарилась, исчезнув неведомо куда. Одновременно глаза дохлого скрипача засветились самую малость ярче, и стало ясно, что он не просто душит меня, но ещё и вытягивает саму жизнь!

Вспомнилась иссушённая плоть бродяги, и душу острой болью резанула тоска, а в следующий миг она обернулась лютой злобой. Приступом бешенства даже!

Я чужого не беру, но что моё, то моё! Не отдам!

И я рванул обратно то, что искренне полагал своим! Рванул, забрал, впитал, разогнал по телу! Восполнил утраченную жизненную силу и даже остался в прибытке!

На этом и погорел.

Единственного многажды отработанного усилия оказалось достаточно, чтобы превозмочь волю утопца, и я вырвал из него всю энергию разом. Вырвал и втянул в себя. А выплеснуть вовне уже не смог.

Попытался — и никак.

Слишком большой кусок откусил. Подавился.

Меня жгло и морозило, сознание затопила молочная белизна, во всём мире не осталось никаких красок, одно только их отсутствие. Руки и ноги свело судорогой, но как-то совладал с ними, спихнул с себя обмякшее тело мёртвого скрипача и попытался упорядочить бившуюся внутри силу, дабы вытолкнуть ту прочь, вот только проще было обуздать девятибалльный шторм. Всего жгло и трясло, а стоило лишь подняться с земли, стало ещё хуже.

Качнуться вперёд, шагнуть, выкинуть руку!

Толчок!

С пальцев полетели искры, кисть словно под кузнечный молот угодила, а волосы встали дыбом, но вышвырнуть из себя энергию не вышло. Стылая белизна продолжила бушевать внутри, попутно изменяя меня и перекраивая по собственному усмотрению. Убивая.

Кожу жгло всё сильнее и сильнее, я будто бы даже начал запекаться, но не сдался и побрёл прочь через мертвенно-белый мир. От ясного осознания того, что допрыгался и пропал, хотелось сжаться в клубочек и заплакать-завыть, но вместо этого упорно пробирался к знакомой промоине, на дне которой бил ледяной ключ.

Не упал, не провалился в топь. Дошёл. А как дошёл, так сразу и плюхнулся с брёвнышка в прозрачное оконце воды, ухнул в неё с головой.

А-ах! Честный холод вмиг перекрыл противоестественную стылость, вода забурлила и начала вымывать из меня излишки энергии, это словно открыло неведомый шлюз. Я ухватился за болезненно-тянущее ощущение, с которым утекала прочь небесная сила, напрягся и одним решительным толчком выплеснул из себя всю её разом!

Смог!

Когда вынырнул, вцепился в брёвнышко и выполз из бешено бурлившей воды, мир так и продолжил оставаться мертвенно-белым. Никаких цветов, никаких красок. Одни только силуэты.

Но — живой. Больше не запекаюсь изнутри, не корчусь в судорогах, не задыхаюсь.

И — никакой стылости!

Выкрутился!

Даже не ошпарился: вода в промоине хоть и бурлила, но по-прежнему оставалась ледяной. У меня от холода зуб на зуб не попадал.

Я скорчился, обхватил себя руками и зажмурился, а когда вновь открыл глаза, в мир вернулась серость и даже появились намёки на отдельные блеклые полутона.

Очухался!

Я с облегчением перевёл дух и тут же напрягся вновь, вспомнив скрипача.

А ну как он тоже очухался?

Идти на островок не хотелось до скрежета зубовного, но я не мог позволить себе терзаться неизвестностью, мне нужно было знать наверняка. Пришлось перебороть страх и вернуться.

Дохлый скрипач никуда не делся. Лежал и вонял.

Не иначе попытался добраться до Гнилого дома и увяз в трясине или провалился в яму, а в тело вселился приблудный дух. Искали одержимого, а безобразничал утопец. Немудрено, что не нашли.

И что с ним теперь делать?

Только задумался об этом и сразу понял: утопить в яме поглубже. Утопить, и как не бывало. Но не сейчас. Сейчас на это попросту не осталось сил.

Солнце пряталось за плотными облаками, и даже так, даже несмотря на мокрую одежду, холод постепенно отступал, а на смену ему приходила боль. Сначала загорелась огнём передавленная пальцами утопца шея, потом заломило всё остальное. До Гнилого дома еле добрёл. Всю дорогу шатался и едва не падал. И мотало не только из-за слабости, я оказался вынужден ещё и проталкивать себя через ставший вдруг очень уж неподатливым мир.

По лестнице чуть ли не на четвереньках поднимался, а вот уже там, прежде чем постучать в дверь, выпрямился и растянул губы в улыбке.

— Серый, что стряслось?! — охнула открывшая мне Рыжуля.

Язык еле ворочался, но я всё же выдавил из себя:

— Пр-ровалился!

И больше уже ничего объяснять не стал, забрался на чердак. В своей каморке скинул мокрые обноски, натянул сухие штаны и рубаху, закутался в одеяло и завалился на гамак.

Захотелось уснуть и хоть ненадолго обо всём позабыть, но стоило только смежить веки и кругом всё сделалось белым-бело. Виски и затылок заломило, стало трудно дышать. Поморгал — вроде полегчало. Правда, начали ныть глаза.

Заглянула в каморку Рыжуля, приложила ко лбу прохладную ладошку и сказала:

— У тебя жар!

— Ерунда! — сипло выдохнул я, но девчонку этим не убедил.

Вскоре она вернулась с кружкой травяного настоя, я разобрал аромат мяты и мёда и влил в себя питьё до последней капли. Моментально пробил пот, поутихла ломота, да ещё Рыжуля взялась легонько раскачивать гамак и что-то негромко запела, будто младенчика убаюкивала.

Мне было паршивей некуда, и пусть я терпеть не мог выказывать слабость, сейчас взял девчонку за руку и прохрипел:

— Не уходи!

— Не уйду, — пообещала та.

— Никогда?

— Никогда-никогда.

Жаль только последние фразы пригрезились уже в бреду. Уснул-то я в один миг. И не уснул даже, а попросту провалился в беспамятство.