Асимарос

Глава 1 Ночь, изменившая всё

Ночь умеет быть разной. Она бывает холодной и чужой — как сквозняк в пустой комнате. А бывает тёплой и мягкой — как ладонь, накрывшая дрожащие пальцы. Тьма ночи может отталкивать, вызывать омерзение — а может манить, сладкая и красивая, обещая покой в своих объятиях. Но кто решает, какой она будет?

Много-много лет назад жила легенда, которая отвечает на этот вопрос.

Говорят, высоко-высоко над небом, которое видит человечество, возвышаются чертоги. Там живёт воплощение самой ночи. Красавица, перед которой меркнут все — известные и неизвестные — девушки из миров людей, считающие себя самыми красивыми. Она даже без украшений, без покровов, сотканная из самой тьмы, — одна лишь красота, смотреть на которую недостойны порой даже величайшие боги.

Её высокая, стройная фигура заставляет каждого, кто на неё смотрит, задерживать взгляд. Прекрасное лицо обычно сохраняет холодное выражение. Даже улыбка, которая присутствует на нём буквально всегда, редко бывает тёплой — чаще спокойная, холодная, отстранённая. Улыбка властительницы.

Для высших существ, если они принимают человеческую форму, давно стало негласным правилом принимать облик двадцатилетних. Мужчина, женщина — неважно. Этому же правилу следует Ночь. В человеческой форме она принимает только такое тело — и больше никакого.

Её длинные волосы, цвет которых колеблется между морской голубизной и ночным синим, однако не переходит в чёрный, — главное её украшение. Она трепетно относится к каждой пряди, не любит прикосновений к волосам. И вообще редко кому позволяет себя трогать. Мягкость и тепло её характера неведомы подданным. Точнее, таких очень мало — тех, кто видел её по-настоящему нежной, можно по пальцам одной руки пересчитать. Единственное время, когда она позволяла себе настоящее тепло в поведении и голосе, — это ночь, время, когда она контролирует всё в мирах людей.

Каждый сон смертного, каждое исполнение желаний во снах — её Воля. Каждый звездопад — шанс узнать о искренних желаниях смертных. И если она считает их достойными, иногда исполняет лично. Особенно ей нравится контролировать детские сны: создавать для них сказку, исполнять самые невозможные желания и мечты. Именно в эти минуты богиня и правда по-настоящему сияет.

Тёплая летняя ночь опустилась на город. Шестилетний мальчик в тёмно-синей толстовке взобрался на чердак, а оттуда — на крышу своего дома. Ему хотелось увидеть красивое и редкое зрелище — звездопад. На шее болтался бинокль. Взобравшись, мальчик постелил покрывало, чтобы не сидеть на холодной крыше. Ветер приятно трепал волосы и просачивался через кофту, не вызывая холода — только приятные мурашки. Настроив бинокль, он поднёс его к глазам и замер.

«Небо... звёзды... Как же я хочу попасть туда...»

Секунды сливались в минуты. Минуты — в час. Потом в другой. Из наблюдений и мечтаний мальчика вырвал голос папы:

— Асима, пора заходить!

Асима вздохнул и обернулся. У молодого мужчины с чёрными волосами была короткая стрижка и ни намёка на бороду — папа брил при первых же признаках. Он покачал головой, но всё же сказал:

— Пять минут.

— Спасибо, пап, — улыбнулся мальчик.

Папа улыбнулся в ответ и спустился вниз.

Асима снова поднёс бинокль к глазам. Через несколько секунд он заметил, как что-то блеснуло в стороне луны. Он подвёл бинокль прямо туда — и взглянул. Тень на фоне Луны. Человеческая фигура. Сначала подумал: показалось. Решил приблизить — и правда увидел женскую фигуру. То, что женская, понял только из-за развивающегося на ветру подола платья — длинного, сотканного из ночного шёлка, который, казалось, сам был частью тьмы.

Силуэт почувствовал его взгляд даже издалека. В голове пронеслось: «Смертный смеет на меня смотреть!?»

В её закрытых очах засиял светло-синий свет. Она начала медленно открывать их. Приподняла веки всего на несколько сантиметров — но плотный свет уже начал просачиваться из глаз. Через мгновение глаза были полу-прикрыты. Этого уже хватало, чтобы мальчик почувствовал жжение. Оно усиливалось по мере усиления света. Когда глаза полностью открылись и взглянули на него, каждый глаз мальчика приобрёл тот же самый светло-синий цвет, что и в глазах смотрящих. Боль усиливалась. Мальчик начал кричать — однако его не слышали. Он был на улице, на крыше. Его не слышала даже фигура, которая смотрела на него.

Сама она про себя думала: «За свой неосторожный взгляд будешь платить зрением, смертный». Холодная, безжалостная мысль проскользнула в голове богини. Она не видела в нём ребёнка. Для неё это был просто смертный — дерзкий, самонадеянный, посмевший поднять взгляд на саму Ночь. Расстояние, свет Луны, собственное презрение — всё слилось в одно, и она не разглядела, кто перед ней. Она исчезла. Но мальчик уже этого не видел. Его глаза застелило серое полотно и мрак.

Спустя пять минут папа снова появился на крыше. Он услышал крик. Когда вышел — заметил сына, катающегося по крыше и держащегося за глаза. В панике он подбежал, взял его на руки и понёс вниз.

— Что случилось, сынок? Что с тобой? Что с тобой? — спрашивал он, уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Мира! — закричал он, оказавшись на кухне так быстро, будто не бежал, а летел.

Черноволосая женщина, стоявшая у раковины, выронила тарелку. Та разбилась. От крика мужа она вздрогнула, следом услышала вопль сына — и увидела их. Не стала ничего спрашивать. Просто подбежала. Подхватила мальчика из рук мужа, прижала к себе, заглянула в лицо — и замерла.

— Что случилось? — наконец выдохнула она, и голос её сорвался.

— Не знаю! — ответил он. — Я заходил к нему пять минут назад, всё было хорошо. Он выпросил ещё пять минут. Я решил проверить его — и вот... обнаружил его лежащим и катающимся по крыше. Он вопил и держался за глаза. Нужно вызвать скорую и осторожно убрать его руки от глаз.

— Звони, — только и сказала она. Пальцы, которыми она прижимала сына к себе, дрожали.

Глава 2. Между сном и явью

Ночь не спешила уходить. Она цеплялась за углы домов, пряталась в подъездах, стекала по стенам — и не желала отпускать город. А вместе с ней не отпускала и тревога.

В комнате Асимы горел свет. Верхний, мягкий, приглушённый — чтобы не резал глаза. Но глаза мальчика уже не нуждались в свете. И это было самое страшное.

Мира сидела на краю кровати. Она держала сына за руку — и молчала. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что не знала, как сказать. Асима лежал на подушке, повернувшись к потолку. Глаза открыты. Неподвижны. Светло-синие — как утреннее небо, которое ещё не проснулось.

Муж стоял у окна. Он не смотрел на них. Он смотрел на улицу — и не видел ничего. Просто давил ладонями подоконник, пока костяшки не белели.

Никто не произносил этого вслух. Но все трое — в глубине души — уже знали.

Их сын ослеп.

Скорая приехала быстро. Но не так быстро, как хотелось бы. Фельдшер — женщина лет сорока, с усталым лицом и уверенными руками — осмотрела мальчика, посветила в глаза фонариком, нахмурилась. Зрачки не реагировали. Совсем.

— Нужен офтальмолог, — сказала она тихо, отводя мать в сторону. — Немедленно. Это не травма, не ушиб. Здесь что-то другое.

— Что значит «другое»? — Мира схватила её за рукав. — Что с ним?

— Я не знаю. — Фельдшер покачала головой. — Я такого не видела. Вам нужен врач. Не неотложка. Специалист.

Муж вызвал знакомого. Через час в дверь позвонили.

Он вошёл — и, казалось, вместе с ним в комнату зашло утро. Не яркое, не слепящее. Мягкое, тёплое, каким бывает раннее летнее солнце, когда оно только поднимается из-за крыш.

Молодой мужчина. Лет двадцати восьми. Блондин — но не выцветший, не платиновый. Волосы были пшеничными, густыми, слегка волнистыми, и падали на лоб чуть небрежно, как будто их только что растрепал ветер. Прямые, светлые брови, почти не выделяющиеся на бледной коже. Голубые глаза — но не резкие, не холодные. Добрые. Такие, в которых тонешь без страха.

Он был худощав, но не хрупок. Плечи под тонким серым джемпером держались ровно. Движения — плавные, выверенные, как у человека, который привык работать руками и думать головой. От него пахло чистотой — не больницей, не лекарствами, а чем-то домашним: мылом, шерстью, лёгким запахом кофе.

Он представился:

— Катлер. Я врач. Меня попросили приехать как можно скорее.

Голос — низкий, спокойный, без нажима. Он не сказал «я вас осмотрю» или «что случилось». Он просто стоял в дверях и смотрел — на мальчика на кровати, на мать, держащую сына за руку, на отца у окна. И в этом взгляде не было ни паники, ни жалости. Была ясность.

— Можно? — спросил он, кивнув в сторону кровати.

Мира отодвинулась. Катлер подошёл, присел на корточки рядом с кроватью — так, чтобы его лицо оказалось на уровне лица Асимы.

— Привет, — сказал он просто. — Меня зовут Катлер. Я врач. Не буду тебя трогать, пока ты не разрешишь.

Мальчик не ответил. Его глаза по-прежнему смотрели в потолок. Но пальцы — едва заметно — сжали руку матери.

Катлер не торопил. Он подождал. Потом вынул из кармана маленький фонарик — не медицинский, а обычный, с мягким жёлтым светом.

— Я посвечу вот сюда, хорошо? — он показал на своё лицо, потом на лицо мальчика. — Не в глаза. Рядом. Ты просто скажи, если станет неприятно.

Асима не ответил. Катлер посветил. Зрачки не реагировали.

Он убрал фонарик. Посидел ещё секунду. Потом встал — и повернулся к родителям.

— Расскажите, как это произошло.

Они рассказывали сбивчиво. Отец — короткими фразами, будто отрубал. Мать — перескакивая, возвращаясь, поправляя себя.

— Он был на крыше. Смотрел на звёзды. Я заходил к нему — всё было хорошо. Он попросил ещё пять минут. Я ушёл. Потом вернулся — услышал крик. Он катался по крыше. Держался за глаза. Я взял его на руки. Принёс сюда. Он кричал. Потом перестал. Открыл глаза — и...

Отец замолчал. Мать закончила за него:

— И всё. Он больше не видит. Он ничего не видит.

Катлер слушал. Не перебивал. Не хмурился. Просто кивал — медленно, вдумчиво. Когда они закончили, он задал несколько вопросов: как долго он был на крыше один, были ли травмы, падал ли он, были ли раньше проблемы со зрением, не жаловался ли на головную боль.

Ответы — нет, нет, нет.

Катлер кивнул.

— Я хочу поговорить с ним. Один на один. Это нормально?

Мира вздрогнула. Отец сжал челюсть.

— Я не буду делать ничего, что ему навредит, — сказал Катлер мягко. — Просто поговорю. Иногда дети рассказывают врачу то, что не могут сказать родителям. Не потому, что не доверяют. А потому, что боятся вас расстроить.

Мира посмотрела на мужа. Тот — на неё. Потом кивнул.

Они вышли. Дверь прикрыли неплотно.

Катлер вернулся к кровати. На этот раз он сел не на корточки, а на стул — рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не нависал. Не давил.

— Асима, — позвал он тихо. — Можно я так тебя буду называть?

Мальчик не ответил.

— Хорошо. Я буду говорить, а ты просто слушай. Если захочешь что-то сказать — скажи. Если не захочешь — не надо. Договорились?

Тишина.

Катлер вздохнул. Не раздражённо. Просто — как человек, который умеет ждать.

— Я знаю, что ты видишь тьму. — Он сказал это ровно, без сочувствия, без жалости. Просто факт. — И я знаю, что ты боишься.

Пальцы Асимы дрогнули.

— Ты боишься не темноты, — продолжал Катлер. — Ты боишься, что если расскажешь, что видел, тебе не поверят. Что тебя посчитают фантазёром. Или сумасшедшим. Или и тем, и другим.

Мальчик замер. Дыхание сбилось.

Катлер не смотрел на него в упор. Он смотрел в сторону — на стену, на окно, куда угодно, только не на ребёнка. Чтобы не давить.

— Я не буду заставлять тебя говорить. Но я хочу, чтобы ты знал: что бы ты ни увидел — это не делает тебя сумасшедшим. Иногда мозг, когда ему очень страшно или очень больно, показывает вещи, которых нет. Это не значит, что ты врёшь. Это значит, что твой мозг пытается тебя защитить. Понимаешь?

Тишина.

Асима не сказал ни слова. Ни про фигуру. Ни про платье. Ни про глаза, которые открылись и выжгли свет.

Он просто лежал. И молчал.

Катлер не настаивал. Он посидел ещё минуту. Потом встал.

— Ладно, — сказал он. — Я не тороплю.

Он вышел из комнаты и прикрыл дверь.

Родители ждали в коридоре. Мира — привалившись к стене. Отец — скрестив руки на груди.

Катлер подошёл. Говорил тихо, чтобы не было слышно через дверь.

— У мальчика шок. Глубокий. В подобных случаях мозг пострадавшего часто выдаёт что-то сверхъестественное, необъяснимое. Скорее всего, он что-то видел. Или кого-то. Его мозг преподносит это как нечто невозможное — как что-то, чего не может быть.

Он помолчал.

— Но самое неприятное — не это. Самое неприятное — причина его молчания. Он боится. Боится, что то, что он видел, никто не воспримет всерьёз. Что его поднимут на смех. Или, хуже того, решат, что он не в себе.

Мира закрыла рот ладонью. Отец сжал кулаки.

— То есть главная проблема — не слепота, — продолжал Катлер. — Главная проблема — психологический удар. И страх. Он осознаёт, что его могут посчитать сумасшедшим. И будет молчать. Запрётся в себе.

— Но зрение... — начала Мира. — Его можно вернуть?

Катлер выдержал паузу. Не потому, что не знал ответа. А потому, что хотел, чтобы они услышали.

— Слепоту можно вылечить. В некоторых случаях. Если мы поймём причину. Но пока мы не знаем даже приблизительно, что произошло, сказать что-то конкретное трудно. Повреждён ли зрительный нерв, есть ли органические изменения, или это что-то на уровне коры головного мозга — я не могу определить на дому. Нужны анализы. МРТ. Электроретинография. Это всё делается в клинике.

Он помолчал.

— Но ещё раз повторюсь: из-за страха оказаться «не таким, как все» он будет молчать. И это, возможно, наиболее вероятный исход. Он запрётся в себе. И тогда мы не сможем ему помочь — ни с глазами, ни с головой.

Отец медленно выдохнул.

— Что нам делать?

— Быть рядом, — сказал Катлер. — Не давить. Не заставлять говорить. Просто быть рядом. И ждать. Если он заговорит сам — это будет первый шаг. Если нет — возможно, понадобится помощь психолога. Но не сейчас. Сейчас — просто рядом.

Он протянул руку. Отец пожал её — крепко, молча.

— Спасибо, — сказал он.

Катлер кивнул. И ушёл.

Мать вернулась в комнату. Асима лежал так же — на подушке, лицом к потолку. Глаза открыты. Светло-синие. Неподвижные.

Она села рядом. Взяла его руку.

— Асима...

Он повернул голову на голос. Медленно. Не точно. Как будто искал её в темноте.

— Мама, — сказал он тихо. — Если я скажу тебе правду... что со мной будет?

Мира замерла.

— Меня повезут по врачам? По больницам? Будут думать, что я несу бред?

Она не знала, что ответить. Она просто смотрела на его лицо — на эти открытые, ничего не видящие глаза — и чувствовала, как что-то внутри неё рвётся.

— И смогу ли я когда-нибудь видеть? — закончил он.

Мира не ответила сразу. Не потому, что не хотела. Потому что боялась соврать.

— Я не знаю, — прошептала она наконец. — Но я сделаю всё, чтобы ты видел. Всё, слышишь? Мы пойдём по врачам. Мы найдём того, кто поможет. Только не молчи. Не закрывайся. Пожалуйста.

Он не ответил. Просто снова отвернулся к потолку.

Она наклонилась и обняла его. Крепко. Так, как обнимают, когда не могут защитить.

— Что бы ты ни сказал, — прошептала она, — я тебе поверю. Слышишь? Я всегда тебе поверю. Ты — мой сын. Ты — не сумасшедший. Ты — не фантазёр. Ты — Асимарос. И что бы ни случилось, я буду рядом. Всегда.

Он не заплакал. Он просто прижался к ней. И закрыл глаза. Впервые за эту ночь — закрыл.

Отец вернулся позже. Тихо. Он не стал входить в спальню сразу. Постоял в дверях. Посмотрел на жену, держащую сына. На его открытые глаза. На то, как она гладит его по волосам.

Потом подошёл. Сел на кровать с другой стороны. Положил руку на плечо сына.

— Мы справимся, — сказал он хрипло. — Слышишь? Мы справимся.

Асима не ответил. Но его дыхание стало ровнее.

А за окном, на улице, в темноте между домами, стояла тень. Она появилась не сразу. Не с самого начала. Её послала богиня — проверить, что за смертный посмел на неё смотреть. Тень не могла войти. Не могла вмешаться. Она просто смотрела.

Смотрела, как врач осматривает ребёнка. Как мать плачет. Как отец сжимает кулаки. Как мальчик молчит — и боится.

Когда врач ушёл, тень ещё постояла. Потом покачала головой. И растворилась, сливаясь с окружением.

Высоко-высоко над небом, которое видит человечество, раскинулся сад. Ночной. Тёмно-зелёный. Он сиял голубыми плодами на деревьях — россыпью, будто кто-то рассыпал звёзды по ветвям. Голубое море цветов с жёлтой серединой колыхалось от лёгкого ветра, которого не было. Просто сад дышал.

Среди этого моря стояла фигура. Высокая. Стройная. В лёгком платье, которое не скрывало, а подчёркивало — линии плеч, изгиб спины, длинные волосы цвета между морской голубизной и ночным синим. Она стояла, подняв голову. Смотрела на звёзды. На то, чем правила.

За её спиной начал бесшумно сгущаться свет. Тёплый. Ночной. Полностью синий — без намёка на излишнюю темноту или светлость. Умеренно тёмный. Не чёрный, но и не голубой, как дневное небо без единого облака.

Свет медленно сгущался в сферу. Сформировавшись, та начала медленно таять. И вскоре показался юноша. Лет восемнадцати на вид. Почтительно склонённый на одно колено. Он стоял так в мареве света, не спеша вставать, — пока госпожа не видит. Но она уже видела. И он уже стоял, когда свет пропал.

Его тело дрогнуло. Один раз. Второй. Третий.

Вдруг он перестал. Услышав ровный, безэмоциональный тон хозяйки.

— Ну, кто это? — безразлично спросила она. — Кто смертный, посмевший на меня смотреть?

Юноша — бывший тенью, которую и послали в мир смертных, — снова задрожал. Но выдавил из себя:

— Моя госпожа, почтенная богиня...

— Забудь про этикет, — оборвала она жёстко, подняв мягкую руку, кожа которой блестела в свете. — Я задавала вопрос. Отвечай.

Уже более спокойным тоном продолжила она.

— Тот смертный... Он... Он... Как бы это...

Запинался юноша. И его дрожь была физической — слышалась в голосе. Он резко и шумно вдохнул — не воздух, силу, витавшую везде в землях богини и, естественно, вокруг неё самой, — и выпалил:

— Он из той категории смертных, которые вы обожаете, госпожа!..

— Обожаю? — подняла бровь богиня, оборачиваясь. — Откуда ты знаешь, какую категорию смертных я обожаю? И вообще — с чего ты подумал, что знаешь, кого или что я люблю?

С холодом — и опять же с некоторым удивлением, что в первом вопросе, — спросила она.

Юноша поспешно заговорил:

— Простите, я не хотел вас оскорбить. Я просто имел в виду, что...

Он снова не нашёл слова. Она устало выдохнула — с нескрываемым нетерпением.

— Дети, — выпалил он.

— Что — дети? — удивлённо посмотрела на него богиня.

Слуга ответил:

— Вы стараетесь этого не показывать. Да и мы предпочитаем делать вид, что не замечаем. Но мы видим, что вы очень любите детей. И вам даже не очень нравится посылать им кошмары. У некоторых даже складывается впечатление — и похоже, оно не ошибочное — что вы, будь ваша Воля, только бы ласкали да нежили деток сладкими снами да исполнением их желаний. Но иногда вам всё же приходится насылать на дитя кошмар. И вам явно это не по душе. Мы это видим. И так вот что я хочу сказать... Тот смертный — это не взрослый наглец. А...

Он не успел договорить. Богиня его оборвала:

— Стой. Ты хочешь сказать... Хочешь сказать... Я? Мой взор?.. Ослепил ни в чём не повинное дитя?!

Слуга боялся. И нехотя — он всё же кивнул. Осознав, что ему не пришлось выговаривать самое страшное самому, он шумно выдохнул. Он боялся выговаривать эту правду сам — потому что был уверен, что она прозвучит как обвинение. Как упрёк богине в том, что она сделала. А такое для слуги не позволительно. Но она додумалась сама. И ожидаемого взрыва не произошло.

— Госпожа, похоже, взгляд ребёнка был случайным, — осторожно сказал он. — Вы ведь объявляли сегодня, что устроите звездопад в мире смертных — чудо, при котором они загадывают желания, и вы их слышите. Я думаю, что мальчик просто наблюдал за звёздами в тот момент, когда вы...

Он оборвал себя, прикусив язык.

— Продолжай, — сказала она.

— ...это сделали, — выдавил он из себя. — Я могу предположить, что произошло в тот момент. Возможно, он зацепился за что-то взглядом и машинально посмотрел в то место, где вы стояли. Для своих глаз он увидел что-то непонятное. А у людей — особенно у детей — природа такая: когда они видят что-то непонятное, им это интересно. Взрослым это интересно, потому что они боятся всего неизвестного. Но дети — нет. Когда он увидел это, скорее всего, был не страх, а чистый интерес. Он продолжил внимательно смотреть. И вы расценили это как пристальный, недостойный и настырный взгляд обычного смертника. Скорее всего, было так.

— Я всё поняла, — сказала богиня, когда он закончил. — Уходи.

Почти сказала она. Но оборвала себя.

— Постой. Что происходило, когда я отправила тебя? Что ты видел?

— Ребёнка забрали с крыши, — сказал юноша. — Мужчина. Скорее всего, это был отец. Я наблюдал. Они вызвали какую-то женщину. Она долго осматривала мальчика. Потом отвела женщину помоложе в сторону — скорее всего, мать мальчика — и сказала ей что-то. После этого человек, который забрал его с крыши, с кем-то связался. Пришёл человек и разговаривал с мальчиком и его родителями. Возможно, родителями. Я не знаю, кто это был. Вскоре взрослые вышли, и мальчик остался с человеком один на один. Он разговаривал с ним. Но мальчик не произнёс ни слова. Я не вслушивался в то, что говорил человек. Но потом, после его ухода, ребёнок заговорил.

Он остановился.

— Что сказал мальчик? — спокойно спросила богиня.

Юноша дрожащим голосом ответил:

— Моя госпожа, кажется, вера смертных шатается. Потому что уже даже ребёнок считает, что если он только начнёт говорить про что-то сверхъестественное, про магию, после несчастного случая — он уверен, что его посчитают сумасшедшим. Смертные уже начинают считать проявление магии сумасшествием. А те, кто застаёт чудо, считаются больными среди смертных. И, кажется, это уже дошло до абсурда. Потому что маленький ребёнок, который по сути должен верить в фей, эльфов, ведьм, — уже думает, что его будет считать человеческое общество сумасшедшим, если он об этом скажет.

Глаза богини расширились.

— Что? — спросила она в изумлении. — Человечество настолько от нас отдаляется, что они уже считают наше появление перед собой сумасшествием?! Даже дети?

Слуга кивнул. Медленно. Почти незаметно — но достаточно, чтобы она увидела.

Богиня подняла руку. Лёгкий взмах — и этого хватило. Слуга понял. Он встал — не разгибаясь до конца, в глубоком поклоне, — и сделал несколько шагов назад. Спиной вперёд, не поднимая глаз. Так, как учили. Так, как положено.

— Постой.

Он замер. Не обернулся. Просто остановился — и застыл, будто изваяние.

— Как его имя?

Слуга не ответил сразу. Казалось, он запинается — не потому, что не знал, а потому, что вспоминал. Перебирал услышанное. Искал в памяти.

— Асимарос, — наконец сказал он. — Женщина называла его так. А ещё... Асима. Так его звал отец.

Богиня выдохнула. Тихо. Почти неслышно. Но в этом выдохе было столько, что слуга вздрогнул.

Она снова махнула рукой. Понял. Приказ. И оставил госпожу одну.

Богиня осталась стоять среди голубого моря цветов. Одна. Совсем одна.

Она наклонилась. Медленно. Плавно. И провела рукой по цветам. Ладонь скользнула по лепесткам — прохладным, гладким, будто шёлк, смоченный росой. Цветы колыхнулись. Не от ветра — от её прикосновения. Они тянулись к ней. Они чувствовали её. И она чувствовала их. Текстуру. Мягкость. Податливость. Они гнулись под её пальцами и снова выпрямлялись — медленно, неохотно, будто прощаясь.

Она смотрела на них — и не видела

Она думала.

О своём взгляде. О том, как он пронзает. Как он холоден. Как он безжалостен. Она никогда не задумывалась об этом. Взгляд — оружие. Взгляд — сила. Взгляд — то, чем она правит. Она смотрела на смертных — и они падали. Смотрела на богов — и они склонялись. Смотрела на тьму — и она расступалась.

Но она никогда не думала о том, что её взгляд может коснуться ребёнка. Случайно. Мимоходом. Не заметив.

Она думала о своей пронзительной, холодной мысли. О той самой мысли, что проскользнула в её голове: «За свой неосторожный взгляд будешь платить зрением, смертный». Она думала о том, как безразлично исчезла. Как не обернулась. Как не проверила.

Она послала слугу — и надеялась услышать имя дерзкого глупца. Наглеца. Смертного, который посмел. Она ждала, что он подтвердит её правоту. Что она была права. Что наказание справедливо.

А получила то, чего совсем не ожидала.

Она корила себя. Не слуга. Не кто-то другой. Она сама. И эти терзания были хуже любого наказания. Хуже любого упрёка. Хотя упрёка и не было. Слуга не сказал ни слова осуждения. Он просто ответил. Просто доложил. Просто исполнил.

Но для богини уже сама новость о том, что она ослепила ребёнка, была как удар. Особенно в совокупности со словами слуги. С его напоминанием о её натуре. О её любви к детям. О том, как она старается не показывать этого. Как ей не нравится посылать кошмары. Как она предпочла бы ласкать их сладкими снами.

Она не знала, что делать. Как ей себя вести. Что, если она случайно попадёт в сон к мальчику? Или намеренно пойдёт искать его? Она не понимала. Не знала. И это незнание было хуже всего.

Но она решила. Твёрдо. Как решала всё. Любой ценой. Она придумает. Если не вернуть ребёнку зрение — то хотя бы компенсировать потерю. Она найдёт способ. Она не оставит это так.

И больше всего её волновало именно то, что бедный ребёнок боится верить в то, что видел её. Боится кому-либо сказать. И он один с этой правдой. Никому среди смертных это не известно. И вряд ли когда-нибудь станет.

Богиня выпрямилась. Медленно. Плавно. Сделала шаг назад. Не оборачиваясь. И растворилась в мягко и тихо появившемся свете за её спиной.

Тот же самый свет — мягкий, тихий — появился в больших покоях. У самой кровати. Огромной. Роскошный.

Покои богини Ночи были созданы из тьмы — но не той, что пугает. Из тьмы, что укрывает. Стены — глубокого синего цвета, почти чёрного у пола, но светлеющего к потолку, будто ночное небо перед рассветом. По ним — тонкие линии, похожие на прожилки звёздного света. Они не светились. Они просто были. И этого хватало.

Потолок — высокий, сводчатый, усыпанный точками. Не звёздами. Просто точками. Миллионами. Они мерцали — медленно, вразнобой, как дыхание спящего. Пол — гладкий, тёмный, будто отполированный обсидиан. В нём отражалось всё — и ничего. Ступая по нему, богиня не слышала своих шагов.

Окна — огромные, от пола до потолка. Но за ними не было ничего. Только тьма. Не пугающая. Просто тьма. И если долго смотреть — можно увидеть сны. Чужие. Далекие. Смертные. Они проплывали там, за стеклом, как рыбы в аквариуме. Богиня могла смотреть на них. Могла не смотреть.

Мебели было мало. Кресло у окна. Стол. И кровать.

Кровать.

Она стояла в центре покоев — и была центром всего. Огромная. Не просто большая — безмерная. Ложе, раскинувшееся на добрую половину комнаты. Основание — тёмное дерево, почти чёрное, с резьбой, изображающей спящих существ. Не людей. Не богов. Просто существ. Тех, кто видит сны. Тех, кто спит. Тех, кто дышит.

Матрас — мягкий. Не проваливающийся. Не жёсткий. Такой, будто он сам подстраивается под тело. Будто он знает, где болит. Где ноет. Где хочется, чтобы было мягче. Одеяло — лёгкое. Как облако. Как дыхание. Оно не грело. Оно укрывало. Оно не давило. Оно просто было рядом. Подушки — их было много. Разных. Больших и маленьких. Мягких и упругих. Для головы. Для рук. Для того, чтобы обнять. Для того, чтобы спрятаться.

Постель была заправлена — но не идеально. Слегка смята. Будто кто-то уже лежал здесь. Будто кровать ждала. Будто она знала, что хозяйка вернётся.

Богиня подошла. Медленно. Не телепортировалась. Не взмахивала рукой. Просто подошла. Как смертная. Как уставший человек, который хочет наконец лечь.

Она остановилась у края. Посмотрела на кровать. Долго. Будто решала — стоит ли. Потом вздохнула. Тихо. И забралась.

Не плавно. Не грациозно. Просто забралась. Как смертная. Как человек, у которого был тяжёлый день. Она опустилась на матрас — и тот принял её. Мягко. Податливо. Будто знал, что она придёт.

Она вытянула ноги. Потом поджала. Потом снова вытянула. Ей было неприятно. Не кровать была виновата. Мысли. Они не давали покоя. Она повернулась на бок. Потом на другой. Потом на спину. Потом снова на бок. Одеяло сползло. Она потянула его обратно. Оно легло на неё — невесомо. Не давя. Просто укрывая.

Она поправила подушку. Потом ещё одну. Потом третью. Подсунула одну под голову. Другую — под руку. Третью — обняла. Ей всё равно было неудобно. Не потому, что кровать была плохой. А потому, что внутри было слишком много всего. Слишком много мыслей. Слишком много чувств. Слишком много вины.

Она села. Поправила одеяло. Снова легла. Снова села. Потом замерла. Посмотрела в потолок. На точки, которые мерцали. На дыхание спящего.

И снова легла. Медленно. Плавно. На этот раз — на спину. Руки вытянула вдоль тела. Закрыла глаза.

И в этот момент она почувствовала то, что чувствует каждый, кто оказывается в кровати Бога.

Ты не просто лежишь. Ты растворяешься. Ты перестаёшь быть собой. Ты становишься частью чего-то большего. Ты чувствуешь, как тьма обнимает тебя. Не душит. Не пугает. Обнимает. Как мать. Как сестра. Как та, кто всегда рядом. Ты чувствуешь, как мысли замедляются. Как дыхание выравнивается. Как тело становится лёгким. Невесомым. Будто ты уже не тело. Будто ты уже сон.

Ты чувствуешь покой. Настоящий. Глубокий. Тот, который не снится. Тот, который просто есть. Ты чувствуешь, что ты дома. Что ты в безопасности. Что ничего плохого не случится. Потому что ты в кровати Бога. А Бог — это тот, кто защищает. Даже если Бог — это Ночь.

Богиня лежала. С закрытыми глазами. И впервые за очень долгое время она позволила себе не быть богиней. Не быть повелительницей. Не быть той, кто решает. Она просто лежала. Просто дышала. Просто была.

Но мысли не уходили. Они возвращались. Снова и снова. Мальчик. Асимарос. Асима. Светло-синие глаза, которые больше ничего не видят. Страх. Молчание. Одиночество.

Она не знала, что делать. Но она знала, что что-то сделает. Обязательно.

Глава 3 Ты сам поймёшь.

Сны смертных не всегда подчиняются богине Ночи. С самого начала — нет. Людей слишком много. Даже она, способная разделять своё сознание и силу на многих разом, не могла охватить всех. Это было не слабостью. Это было устройство мира. Разум, не получивший повеления от высшей силы, решал сам. Что показывать. Кого. Зачем. Иногда получалось красиво. Иногда — страшно. Иногда — просто никак. И тогда богиня приходила. Не всегда. Но часто. Исправляла. Меняла. Убирала то, что ей не нравилось.

Так произошло и с Асимой.

Богиня Ночи всё ещё лежала в своих покоях. На огромной кровати, среди подушек, укрытая одеялом, лёгким, как облако. Она не спала. Боги не спят. Но она отдыхала. Позволяла себе быть не повелительницей. Просто лежать. Просто дышать. Просто быть.

И тут она услышала шаги. Медленные. Тяжёлые. Но не грубые. Так ходят те, кто много прожил. Кто знает цену каждому шагу. Шаги остановились перед дверями.

Пожилой мужчина. Высокий. Сухой. Спина прямая — не от гордости, от привычки. Волосы седые, длинные, убраны в простой узел на затылке. Лицо — в глубоких морщинах, но не дряблое. Скорее как старая карта, где каждая линия — дорога. Глаза — светлые, почти прозрачные, но не пустые. В них было столько, что и не перечесть. Он был одним из тех, кто рождался и умирал в мире смертных. Снова и снова. И каждый раз возвращался. С опытом. С знанием. С памятью. Он был назирателем за снами. Одним из тех, кто докладывал богине о неправильностях. Когда её сила не могла охватить определённый разум.

Он почтительно постучал. Три раза. Ровно.

Богиня медленно открыла глаза. Посмотрела в потолок. На точки, которые мерцали. Потом села. Плавно. Тягуче. Как человек, который только что лежал и никуда не спешил.

Перед дверью, за пределами комнаты, из света появился её фантом. Не настоящее тело. Тень, свет и божественная воля — сотканные вместе. Его можно было почувствовать. Дотронуться. Но не так явно, как настоящее тело. Скорее — как дыхание рядом. Как тепло, которое исчезает, стоит протянуть руку.

Старик склонился. Отступил на несколько шагов назад, стоило фантому начать появляться. Он знал правила. Он знал, как положено.

Тело, сотканное из теней, света и божественной воли, взглянуло на старика.

— Дедушка Шу, — обратилась богиня. С уважением. С тем самым, которого мало кто удостаивался. Её уважение было столь же редким для её приближённых, как и её нежность.

Старик поднял голову. И покачал головой. Не решаясь принять любезность.

— Госпожа, ну какой же я вам дедушка? — смущённо усмехнулся он.

Она улыбнулась. Едва заметно. Уголками губ. Но этого хватило.

— Что произошло? Зачем ты здесь?

— Слуга, которого вы отправили в мир смертных, сказал мне понаблюдать кое за кем. И я наблюдал. Ему снится кошмар. Место, которое смертные называют больницей. Там ходят в белых халатах. Их называют... кажется, врачами. Простите, я уж прожил много жизней и всего не упомнишь.

— Ничего, — богиня улыбнулась. — Давайте взглянем, что там за кошмар.

— Мне идти с вами? — спросил старик.

Богиня на мгновение задумалась. Потом сказала:

— Нет. Не стоит тратить время. Я схожу одна.

Дедушка Шу почтительно склонил голову. И удалился. В окутавшем его мареве света. Фантом богини тоже растворился.

Её настоящее тело мягко и тягуче поднялось. Будто после сна. Богиня встала. Подошла к окну. Большому, как и любое в покоях. Она осторожно приложила ладонь к стеклу. Провела. Будто смахивая. Картина поплыла. На всех окнах покоев поплыли сны. Чужие. Далекие. Смертные.

— Нет. Нет. Где же? Где же твой сон, малыш Асима?

Она искала. Долго. Среди тысяч. Миллионов. Среди чужих страхов, чужих радостей, чужих надежд. И нашла.

Шагнула. И сон пошёл рябью. Рябь прекратилась, когда богиня растворилась. И повторилась с другой стороны — во время входа в сон.

Она оказалась внутри.

Больничная палата. Белые стены. Белый пол. Белый свет. Всё белое — и от этого казалось ещё страшнее. Запах — резкий, стерильный. Смертные в белых халатах. Врачи. Они склонились над кем-то. Над маленькой фигуркой на кровати.

Асима.

Он лежал. Глаза открыты. Светло-синие. Неподвижные. Врачи что-то говорили. Их голоса звучали глухо, будто сквозь воду. Они совали ему в глаза какие-то приборы. Светили. Что-то писали. Качали головами.

Асима не плакал. Он просто лежал. И смотрел в потолок. Но потолок в этом сне не был белым. Сначала он казался белым — как и всё вокруг. Но стоило присмотреться, как белизна начинала таять. Медленно. Пятнами. Будто кто-то пролил на него чернила. И эти пятна расползались. Сливались. И вскоре потолок стал чёрным. Глубоким. Как ночь. И в этой черноте — звёзды. Миллионы. Они мерцали. Медленно. Вразнобой. Как дыхание спящего.

Богиня стояла в стороне. Не вмешивалась. Просто смотрела. Она видела, как страх мальчика обретает форму. Как белые стены сжимаются. Как голоса врачей становятся громче. Как свет становится резче. Как тьма в потолке становится глубже.

Она видела, как он боится. Не слепоты. Не боли. А того, что скажет. Что расскажет. Что его не поймут. Что его посчитают сумасшедшим.

Она видела, как он хочет сказать. Как губы шевелятся. Как он почти решается. И как что-то внутри него сжимается. И он молчит. Снова.

Она могла бы. Но не стала.

Это был его сон. Его страх. Его правда.

Она смотрела долго. Слишком долго. И ей надоело. Не от скуки. От того, что она видит — и не позволяет себе изменить. Она сделала глубокий вдох. И выдох. Долгий. Медленный.

И всё замерло.

Врачи застыли. Их голоса смолкли. Свет застыл. Стены замерли. Всё остановилось. Всё — кроме мальчика. Только он остался подвижен. Только он мог говорить. Только он дышал.

Богиня подошла ближе. Медленно. Плавно. Она просунула руку сквозь тело врача — будто его нет. Будто она просто протягивает её, трогая пустоту. Она сделала ещё один шаг. И прошла сквозь врача полностью. Рука всё так же протянута. Она на мгновение замерла. Не решаясь коснуться его.

Он её не видел. Но слышал. Когда она начала говорить.

— Привет, Асима, — услышал он.

Голос — мягкий. Нежный. Не властный. Не повелительный. Такой, каким говорят с детьми. Такой, каким успокаивают. Такой, каким обещают, что всё будет хорошо. В нём не было холода. Не было силы. Не было тьмы. Только тепло. Только свет. Только она — настоящая. Та, которую мало кто видел. Та, которую она прятала.

Мальчик вздрогнул.

— Ты кто? — спросил он. Не понимая, кто с ним.

Она видела, как он вздрогнул. Видела, как напряглись плечи. Видела страх.

— Тихо. Не бойся меня, — сказала она. Но оборвала себя. — Нет. Нет. Ты вправе меня бояться.

Она плавно убрала руку. Так и не коснувшись его. И отошла. Поворачиваясь к нему спиной.

— Прости меня, — шепнула она. — Прости меня.

Маленький мальчик недоумевал. Уже без страха. С любопытством.

— Кто ты? И за что ты извиняешься? Это всё ещё сон?

— Да. Сон, детка, — ответила она мягко. Но с грустью. — Тебе больно из-за меня. Тебе больно из-за моей ошибки.

— Ошибки? Какой? Я не понимаю.

— Ты ослеп, малыш, — ответила она. — Ты прекрасно знаешь почему.

Не спросила. Утвердила.

— Ты знаешь, что ты видел. Но ты не знаешь, стоит ли этому верить. И если поверишь и скажешь кому-то — посчитают тебя ненормальным. Так? Не отвечай. Я знаю.

Она помолчала. Потом продолжила.

— Именно за это я и хочу извиниться. То, что ты видел, — это правда. Я ослепила тебя. Я — Ночь.

Спокойно. Но с некоторой досадой. Выдохнула.

— Я не властительница ночи, какой меня считают смертные. Я есть сама ночь. Прости. Я ослепила тебя. Но это ошибка. Я ошиблась. Я подумала, что ты просто смертный наглец, который ни во что не верит и посмел взирать на меня. Я не знала, кого ослепила. Если ты знаешь легенду про меня, которая гуляет среди людей, — по тебе наверняка известно, что я люблю детей. Очень люблю. Если бы я знала тогда, что на меня — как на что-то диковинное и непонятное — уставились невинные детские глаза, я бы позволила тебе смотреть на меня хоть часами!

Она хотела продолжить. Но не успела.

— Стой. Я что, правда схожу с ума? Со мной разговаривает настоящая богиня ночи? Что за...

Богиня устало выдохнула. Повернулась. Взглянула на него. Щёлкнула пальцами. И появилась перед ним. В том самом человеческом силуэте, который он видел.

Она подняла руку. Медленно. Плавно. Пальцы — длинные, тонкие, бледные, будто выточенные из лунного камня. Она приблизила их к его лицу. И коснулась. Кончиками. Его век. Его ресниц. Его глаз.

Мальчик почувствовал прикосновение. Оно было невесомым — но настоящим. Не сном. Не бредом. Тёплым. Живым. Он вздрогнул. Не от страха. От неожиданности.

Она убрала руку.

И в его глазах стал появляться свет.

Сначала — искра. Маленькая. Дрожащая. Глубоко в зрачках. Она росла. Медленно. Потом — быстрее. Потом — неудержимо. Золото. Чистое. Тёплое. Оно заливало радужку, будто расплавленный металл, будто утреннее солнце, пробившееся сквозь щель в занавеске. Оно растекалось. Заполняло. И вскоре глаза мальчика стали полностью золотыми.

Не блестели. Не светились. Просто были. Словно такими и родились. Словно всегда были золотыми. Просто он не знал.

Она вздохнула. Тихо. Долго.

Он моргнул. Один раз. Второй. Третий.

И осознал.

Мир вернулся. Резко. Ярко. Больно. Он увидел. Всё. Белые стены. Белый пол. Застывших врачей. Их лица. Их руки. Их глаза. Он увидел. Он видел.

Он повернулся к ней.

— Ты... — начал он. Но не закончил.

— Да, — сказала она. — Почему вы, смертные, считаете, что если перед вами появляется Бог — вы тут же сумасшедшие? Нет. Мы существуем. Любой Бог, когда-либо появившийся, существует, пока в него веруют. Даже если это крупица веры. Ничтожная. Я пришла, чтобы извиниться перед тобой. И чтобы компенсировать твою потерю.

Она помолчала. Потом продолжила.

— То, что я сделала сейчас, — это не значит, что стоит тебе проснуться, и ты мгновенно прозреешь. Нет. Это зрение будет действовать, пока ты спишь. Когда ты проснёшься — ты снова будешь видеть тьму. Но я обещаю: твоё зрение вернётся. Позже. Я сделаю всё, чтобы его тебе вернуть. А пока... Пусть глупые смертные пытаются тебя по-своему. Они не смогут ничего сделать. Возможно, добьются какого-то прогресса. Но не извлекут тебя полностью. Если бы это была обычная вспышка — возможно, методики смертных смогли бы тебя вылечить. Хотя я не знаю и не хочу знать, как у них там всё работает. Просто знай: их методы тебе не помогут. Ещё раз прости.

Она помолчала. Потом добавила:

— Ты можешь считать всё сказанное мной бредом. Или не знаю чем там наше влияние считают смертные теперь. Но я могу тебе доказать. Это всё не бред. Ты получишь дар. Эмм... Нет, не дар. Компенсацию, — исправила она себя. — Я обострю твои оставшиеся чувства. И дам тебе кое-какую способность. Точнее, усилю твоё восприятие. Пока тебе не стоит понимать, что это такое и что это значит. Просто попробуй это использовать, когда проснёшься.

Она помолчала. Потом спросила:

— Кстати, что ты будешь говорить своим родным про способность? Про усиление вкуса, обоняния и всего этого — я не знаю. Кажется, у смертных есть как мы их называем — безмагические объяснения всех чудес и всего необъяснимого, что происходит с человеком. Ну, не всех, — исправилась она снова. — А конкретно — усиления чувств. Всех. Когда теряешь какое-то одно.

Она взглянула на него. Внимательно.

— Когда ты поймёшь, что я говорю правду, и всё, что я тебе дам, будет у тебя, когда ты проснёшься, — не показывай этого сразу. Насколько известно мне, усиление чувств происходит не сразу. Поэтому старайся сильно не показывать, что у тебя уже являются более сильными другие чувства взамен зрения.

Мальчик смотрел на неё. И вдруг в его голове что-то щёлкнуло.

— Подожди. Ты сказала, что во сне я буду видеть. То есть видеть глазами, да?

— Почему ты спрашиваешь? — удивлённо спросила богиня. — Ты же уже видишь?

— Стой. Я вижу?!

— Что, ещё не до конца осознал? — мягко усмехнулась Ночь. Оглянулась. Нахмурилась, глядя на застывших врачей. Потом её взгляд снова вернулся к мальчику. — Давай-ка я уведу тебя из этого сна. Ты окажешься в другом месте.

— Уведёшь отсюда?

Асима замер. Она кивнула.

— Позволишь подойти?

Он рассмеялся. Она замерла. В шоке.

— Почему ты смеёшься? — с улыбкой спросила Ночь.

— Если ты и правда богиня... Тогда почему ты спрашиваешь разрешения у смертного что-то сделать? Ты же можешь просто сделать. И я не смогу тебе сопротивляться. Ты же богиня.

Она в шоке посмотрела на него. В ещё большем.

«Какой умный», — подумала она. А вслух сказала:

— Я богиня. Но я из тех, кто признаёт свои ошибки. Я ошиблась. И виновата перед тобой. И я не люблю причинять боль детям. Я уже это сделала. Поэтому — хочешь верь, хочешь нет — я побаиваюсь к тебе прикасаться. Даже во сне. Да-да. Не удивляйся. Боги способны бояться. Со своими повадками и привычками. Я скорее напоминаю смертную, которая тебе снится и несёт всякий бред. Наверное, так тебе и покажется, когда ты проснёшься. Но мою натуру властительницы ты не увидишь. Я постараюсь, чтобы ты этого не видел. Я хочу, чтобы ты видел во мне друга. Который просто хочет исправить недоразумение, которое тебе навредило.

— Друга? — он рассмеялся. — Со мной желает дружить настоящая Богиня, которая меня ослепила и признаёт свою ошибку? Тянет на сказку для деток младше меня или моего возраста. Стоит мне о таком рассказать даже своим родителям — они меня...

Он замолчал.

— Асима. А ты и не говори, — сказала она. — Я знаю, как поведут себя люди. Расскажи ты им правду — я, конечно, в шоке и до сих пор не могу поверить, что люди чем старше, тем дальше от магии и веры в богов. Но реальность есть реальность. Ну так что? Позволишь тронуть тебя?

— Ладно, — сказал он.

Она подошла вплотную к кровати. Наклонилась. Он поднял руки. И как только её руки скользнули под подмышки, он дёрнулся. Она почти инстинктивно отстранилась. Испуганно на него посмотрела.

— Что-то не так?

Он замялся.

— Просто... Просто не ожидал, что твои руки такие тёплые.

— Спасибо, — ответила она. Снова тепло улыбаясь.

— Жалко, что это сон, — закрыв глаза, пробормотал он.

Она продолжила. Осторожно его поднимать. Выпрямилась. Прижала к себе. Он был лёгким, словно пушинка.

— Сейчас ты уже не поймёшь, сон это или не сон. Это будет грань, — почти про себя пробормотала она.

И кошмарный сон стал трескаться. И осыпаться. Как разбитое зеркало. Но без звука. Он будто исчез. Будто был чем-то поглощён. Кошмар осыпался. И пространство менялось.

Богиня снова появилась в собственных покоях. Всё ровным и спокойным тоном сказала она. Она подождала мгновение. Думая, что ребёнок отстранится. Но Асима не шевельнулся.

— Мои плечи настолько приятны? — мягко, но с неподдельным интересом спросила она. Потому что не знала, как это. Ведь она не позволяла обычно себя трогать. А даже если позволяла — это было мимолётное прикосновение в детских снах. Но Асимарос не отстранился после переноса. И это удивило богиню.

Услышав её вопрос, мальчик отдёрнул голову. Посмотрел на неё.

— П-п-пролетал... — он повторил букву «П» несколько раз, чтобы выглядело как заикание.

— Я не ругаю тебя, — покачала она головой. — Мне правда интересно. Я почти не позволяю к себе прикасаться. А тут ты сам проявил инициативу. И неожиданно для меня я удивилась. Так всё-таки мои плечи настолько приятны? — повторила она вопрос.

Он посмотрел на неё. Но не в упор. Не прямо в глаза. И сказал смущённо. Его смущение слышалось не только в голосе. Но и было заметно по краснеющим щекам.

— Да. Это очень приятно. Как у мамы. Даже может...

Он не договорил. Потому что не нашёл слов.

Она застыла. Как изваяние. Глаза не расширились. Не сузились. Никак не изменились. Однако в них читался шок. И что-то ещё.

Справившись с эмоциями, она перебила его. Когда он хотел спросить, сделал ли что-то не так. То, из-за чего она замерла. Она перебила его, сказав:

— Это очень неожиданно. Мне приятно, когда моё тело кто-то сравнивает с телом матери. Такого никогда не было.

Закончила она.

Он хмыкнул.

— Ты же не позволяешь себя трогать. Почему тебе кто-то это скажет?

Он вздрогнул у неё на руках.

— Простите. Простите. Я... Я не хотел вас оскорбить, — поспешно сказал он.

— Во-первых, где в твоей последней фразе оскорбление? Укажи. Я что-то не почувствовала, — рассмеялась она. — Во-вторых, ты всегда, когда боишься, перескакиваешь с «ты» на «вы»? Нормально же общались. И тебя абсолютно не волновал мой статус, — усмехнулась она. — Хочешь сесть на мою кровать?

Он замер.

— М-м-можно? — спросил он.

Она покачала головой. Но не потому, что передумала. Из-за того, что просто смирилась с его стеснением. Приняла его поведение как данное.

Она осторожно опустила мальчика на кровать. И тот застыл. Потом медленно, будто не веря, опустился на кровать. Но не ровно. А поперёк.

Кровать приняла его. Мягко. Податливо. Матрас подстроился. Под спину. Под ноги. Под руки. Не давил. Не проваливался. Просто был. Асима лёг. Не думая. Не выбирая места. Просто лёг. Ноги свесились с края. Того, где он стоял. А тело — не достало до другого. Кровать была огромной. Он лежал поперёк. Но не растянулся. Просто лежал. Маленький. Среди мягкости. Среди тишины. И это было… странно. И спокойно.

Он лежал. Не двигался. Дышал. И смотрел.

Он видел. Потолок. Высокий. Сводчатый. Усыпанный точками. Они мерцали. Медленно. Вразнобой. Как дыхание спящего. Он видел стены. Глубокого синего цвета. Почти чёрного у пола. Светлеющего к потолку. Тонкие линии по ним — как прожилки звёздного света. Он видел окна. Огромные. От пола до потолка. А за ними — тьма. Не пугающая. Просто тьма. И в ней — сны. Чужие. Далекие. Они проплывали. Медленно. Как рыбы в аквариуме.

Он видел всё это. Впервые. Не во сне. Не в бреду. Здесь. В чертогах. И это было… невозможно. Но было.

Он поднял голову. И увидел её. Богиню. Она стояла у кровати. Там же, где и была. Не в кровати — рядом. Смотрела на него. Молча. Вблизи она была другой. Не той, что на фоне Луны. Не той, что в больничной палате. Здесь, в своих покоях, она была… настоящей. Высокая. Стройная. В лёгком платье, которое не скрывало, а подчёркивало. Длинные волосы — между морской голубизной и ночным синим. Лицо — прекрасное. И в нём не было холода. Ни капли. Только что-то другое. Тёплое. Живое. То, что она прятала от всех. То, что показывала только детям.

Он смотрел на неё. И не мог отвести взгляд. Не потому, что она была красивой. Хотя была. А потому, что она была здесь. Настоящая. И смотрела на него. Не как на смертного. Не как на наказание. Как на… кого-то.

— Ты видишь, — сказала она. Не спросила. Утвердила.

Он кивнул. Медленно. Не веря.

— Здесь — вижу.

Она улыбнулась. Едва заметно. Уголками губ. И села в кресло. Рядом. У кровати.

Он лежал. Смотрел в потолок. На точки. Потом снова на неё. Потом на окна. Потом на свои руки. Он видел свои руки. Пальцы. Кожу. Он видел. И это было так странно. Так непривычно. Так — больно. Потому что он знал: это ненадолго.

Она не уходила. Сидела рядом. Молчала. Но молчание было не пустым. В нём было что-то. Что-то, что не нужно было говорить словами.

Потом она заговорила. Тихо. Не как богиня. Как кто-то другой.

— Я снова хочу извиниться, — сказала она. — Не за то, что было. За то, что будет. За то, что ты проснёшься. И снова будет тьма. Я не могу это изменить. Пока. Но я хочу, чтобы ты знал: я помню. Каждый раз. Каждую секунду. Я помню, что сделала.

Он слушал. Не перебивал. Смотрел на неё.

— Ты уже извинялась, — сказал он.

— Да, — согласилась она. — И буду ещё. Потому что одного раза мало. И двух. И трёх. Пока ты не перестанешь просыпаться в темноте. Пока я не верну тебе зрение.

Он молчал. Потом спросил:

— А если не вернёшь?

Она не ответила сразу. Посмотрела на него. Потом сказала:

— Верну. Я обещала.

— Боги обещают многое, — сказал он. — Люди в это верят. А потом ничего не происходит.

Она не обиделась. Не рассердилась. Просто смотрела на него. И в её глазах было что-то. Не холод. Не обида. Что-то другое.

— Ты прав, — сказала она. — Люди верят. И разочаровываются. Я не хочу, чтобы ты разочаровался. Поэтому я дам тебе не только обещание. Я дам тебе то, что ты попросишь. Сейчас. Пока ты здесь. Скажи, чего ты хочешь. Что я могу сделать для тебя. Не потом. Сейчас.

Он замер. Не ожидал. Смотрел на неё. Искал подвох. Не нашёл.

— Что угодно?

— Что угодно, — сказала она. — В пределах того, что я могу. А я могу многое.

Он лежал. Смотрел в потолок. На точки. Они мерцали. Он думал. Долго. Может, минуту. Может, больше. Потом сказал:

— Я хочу увидеть маму. И папу. Не во сне. Не здесь. Прямо сейчас. Хочу увидеть, как они. Что они делают. Пока я сплю. Я хочу знать, что они в порядке.

Она кивнула. Медленно. Не удивилась. Не отказала.

— Хорошо, — сказала она.

Она подняла руку. Провела ладонью в воздухе. Над ним. И в воздухе — прямо над его лицом — появилось изображение. Не окно. Не экран. Просто изображение. Комната. Его комната. Дом. Мать сидела на стуле у его кровати. Смотрела на него. Спал. Она не спала. Просто сидела. Держала его за руку. Отец стоял у окна. Смотрел на улицу. Не оборачивался. Но было видно — он не спал. Тоже.

Асима опустил голову. И стал смотреть. Прямо перед собой. На изображение. Оно висело в воздухе. Над ним. Прямо напротив его глаз. Он смотрел. Не отрываясь. На мать. На отца. На комнату. На себя. Спящего. Он видел. И это было… странно. И страшно. И — тепло. Он видел, что они рядом. Что они не ушли. Что они ждут.

Он смотрел долго. Потом изображение исчезло.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Она кивнула. Не сказала «пожалуйста». Просто кивнула. И в её глазах было что-то. Он не знал, что.

— Ты можешь попросить ещё, — сказала она. — Если хочешь.

Он молчал. Думал. Потом спросил:

— Они могут узнать, что во сне я вижу? Им можно это узнать? Хотя бы это. Что во сне я могу видеть. Можно?

Она помолчала. Посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Можно. Но не сейчас. Не так. Они не поймут. И напугаются. Дай время. Дай мне время. Я придумаю, как.

Он кивнул. Медленно. Не спорил.

— Пока хватит, — сказал он.

Она не настаивала. Просто сидела рядом. И молчала. А он лежал. И смотрел. На потолок. На точки. На неё. Запоминал.

Время шло. Он не знал, сколько. Здесь время текло иначе. Может, час. Может, больше. Потом он почувствовал. Что-то изменилось. В нём. Или вокруг него. Трудно сказать. Как будто воздух стал тяжелее. Как будто сон начал истончаться. Как будто что-то тянуло его. Назад. Туда, где тьма. Настоящая.

Он понял. Пора.

И не захотел.

— Я не хочу, — сказал он тихо. Не ей. Себе. — Я не хочу просыпаться.

Она услышала. Конечно, услышала. Поднялась. Подошла. Села на край кровати. Рядом с ним. Близко. Но не касаясь.

— Знаю, — сказала она.

Он повернул голову на голос. И увидел её. Рядом. Совсем близко. Он потянулся. Рукой. И коснулся. Её руки. Пальцы. Тёплые. Живые. Она не отстранилась. Позволила. И он держался. За неё. Как за что-то, что не исчезнет.

— Я не хочу, — повторил он. — Там темно. А здесь… здесь я вижу.

— Здесь ты спишь, — сказала она мягко. — Нельзя всё время во сне. Иначе будет плохо. Ты перестанешь понимать, где сон, а где явь. Перестанешь возвращаться. А тебе нужно возвращаться. Тебя ждут.

— Кто меня ждёт? — спросил он. — Я никому не нужен. Я слепой.

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты нужен. Матери. Отцу. Себе. И мне.

Он вздрогнул. Не ожидал. Не от неё.

— Тебе?

— Мне, — сказала она. Просто. Без объяснений. — Но это не значит, что ты должен остаться. Это значит, что ты должен вернуться. И жить. И ждать. Потому что я обещала. Помнишь? Я обещала тебе особую способность.

Он молчал. Слушал. Держал её руку.

— Я хотела, чтобы ты догадался сам, — продолжала она. — Чтобы увидел. Понял. Но ты волнуешься. И боишься. Поэтому я скажу. Зрение будет. Но не глазами. Разумом. Ты сам поймёшь. Когда проснёшься. Не сразу. Постепенно. Но поймёшь.

Он не ответил. Он просто лежал. И держал её руку. И смотрел на неё. Запоминал. Лицо. Глаза. Волосы. Всё.

Она помолчала. Потом добавила:

— И ещё. Тьма. То, что ты видишь, когда просыпаешься. Это я. Ночь — это я. Ты видишь меня. Просто не в человеческом облике. Даже если это выглядит страшно — не бойся. Это я. Это мои проявления. Не тёплые. Не нежные. Но тьма будет к тебе благосклонной. Запомни это.

— Пора, — сказала она.

Он кивнул. Медленно. Нехотя.

Она убрала руку. И он почувствовал, как сон начинает таять. Медленно. Плавно. Как дым. Как дыхание на стекле. Он ещё держался. Ещё цеплялся. Но сон уходил. И он уходил вместе с ним. Последнее, что он увидел — её лицо. Рядом. Близко. Тёплое. Живое.

Потом — тьма.

Настоящая. Плотная. Серая. Он открыл глаза. И не увидел ничего. Только тьму. Знакомую. Ту, что была с ним с той ночи.

Но что-то было иначе. Что-то изменилось. Он лежал. Смотрел в пустоту. И чувствовал. Не видел. Но чувствовал. Где мать. Где отец. Где дверь. Где окно. Тьма вокруг — не такая пустая, как раньше. Она дышала. Она была живой. И он начал различать в ней что-то. Чего не было раньше.

Он не понимал. Пока. Но помнил её слова. «Ты сам поймёшь».

И он ждал.

Глава 4 Он не был один

Он лежал и ждал — чего, не знал. Может, сна, а может, чего-то другого, что должно было прийти. Но он ждал, и тьма вокруг него была живой: она дышала, и он чувствовал это не глазами, а чем-то другим, что появилось в нём после того сна, после её слов.

Он лежал долго и не двигался, только слушал. Сначала была тишина, но не полная: в ней что-то было — шорох где-то рядом, тихое и мерное дыхание. Мама. Мира. Она была рядом, и он знал это, не видел, но знал, чувствовал тепло с одной стороны, близко, у кровати. Он повернул голову на тепло и услышал:

— Асима? Ты проснулся?

Голос Миры был тихий и осторожный, и в нём слышался страх — не в словах, а в том, как они звучали, чуть дрожа и чуть быстрее, чем обычно. Она держалась ради него, и он знал это — не видел, но знал.

— Да, — сказал он.

Голос был хриплым, потому что он ещё не до конца проснулся, и слова давались тяжело, как что-то чужое, как камни во рту. Мира выдохнула тихо, с облегчением, и он услышал это не по словам, а по дыханию: она выдохнула так, будто держала что-то внутри и наконец отпустила.

— Я рядом, — сказала она. — Справа. Хочешь сесть?

Он кивнул, а потом понял, что она может этого не увидеть, — или увидит? Он не знал, как это работает: она смотрит на него, он лежит, глаза открыты, но не видят, и она видит это, видит его открытые глаза, и, наверное, думает что-то, но он не знал что.

— Да, — сказал он вслух.

Мира помогла ему сесть — не тащила, не хватала, просто поддержала под спину и под плечи, осторожно, и он сел медленно, потому что тело слушалось плохо, не так, как раньше. Раньше он садился сам, не думая, а теперь приходилось думать: куда девать руки, куда девать ноги, где край кровати, где пол. Он не видел, но чувствовал — пальцами, ногами, кожей. Кровать под ним была мягкая, одеяло лёгкое, простыня прохладная, и он чувствовал всё это ярче, чем раньше, как будто кожа стала тоньше, как будто всё, чего он касался, говорило с ним громче.

Он сел, и ноги свесились, и пол был где-то там, внизу, — он знал это, но не видел. Он протянул ногу и коснулся его: холодный, гладкий, дерево. Он наступил и встал, медленно, держась за руку Миры, которая была рядом, тёплая и живая. Он держался и стоял.

— Пойдём на кухню, — сказала она. — Я приготовила завтрак.

Он кивнул и пошёл — осторожно, шаг за шагом, а она вела, и он держался за её руку, согнутую в локте, как она показала. Вчера или сегодня — он не помнил, потому что время смешалось, всё смешалось, но рука была тёплая, и он шёл.

Кухню он знал — знал, где что стоит, где стол, где стул, где плита, где окно, — но теперь это знание было другим: не картинкой в голове, а чем-то другим, ощущением, памятью тела. Он знал, что справа стена, потому что рука Миры повернула туда; знал, что впереди стол, потому что услышал, как что-то стукнуло — ложка о тарелку; знал, что мать рядом, потому что чувствовал тепло и запах, её запах: мыло и что-то ещё, дом.

Он сел, и стул был под ним, и она помогла — не сказала «садись», просто подвела, и он сел сам, нашёл край, опустился, и стул скрипнул, и он услышал это и понял, что он на месте.

— Что будешь? — спросила Мира. — Кашу? Или яйцо?

Он не знал, потому что вкуса не помнил — точнее, помнил, но не так. Раньше он видел кашу, жёлтую, с маслом, а теперь не видел, только запах — молочный, тёплый, сладкий. Он потянулся носом, не специально, просто так, и запах стал ярче, как будто кто-то повернул ручку громкости, и он чувствовал его не просто как «пахнет кашей», а как что-то большее: молоко, крупа, масло, сахар — всё отдельно и всё вместе. Он замер на секунду, потому что это было странно, и интересно, и страшно, но не хотел показывать и не хотел говорить, пока не знал как, поэтому просто сказал:

— Кашу.

Она поставила перед ним тарелку, и он услышал стук фарфора о дерево, и протянул руку, и нашёл ложку — она была рядом, справа, — и взял её, и начал есть медленно и осторожно, и ложка находила тарелку сама, он не видел, но чувствовал край и дно. Он ел и чувствовал вкус ярче, гораздо ярче: молоко, сладость, крупа и что-то ещё, масло, он не знал что, но чувствовал каждый кусочек и каждую крупинку, и это было необычно. Он ел молча и слушал, как мать дышит, как она стоит рядом, как она ждёт чего-то — может, что он заговорит, может, что он улыбнётся, может, что он заплачет, — он не знал, он просто ел.

Потом пришёл отец. Он услышал шаги — тяжёлые, в коридоре, потом в кухне, — и отец не сказал «доброе утро», просто подошёл и сел напротив. Асима знал это по звуку, по тому, как скрипнул стул, по тому, как изменился воздух. Отец был большой, и от него пахло не так, как от матери, — по-другому: кофе и чем-то ещё, улицей, холодом. Он, наверное, выходил или просто открывал окно, Асима не знал, он просто чувствовал и ел.

— Как ты? — спросил отец.

Голос был низкий и хриплый, и он тоже держался, и Асима слышал это, как и у матери: дрожь, спрятанная глубоко, но она была.

— Нормально, — сказал Асима.

Он не знал, что ещё сказать, потому что «нормально» — так говорят, когда не знают, что сказать, и он не знал, и просто ел и слушал, как отец пьёт кофе, как чашка стукается о блюдце, как он дышит, как он молчит. Это молчание было плотным, как тьма, но не такой страшной, просто плотной, и он чувствовал его, и это было ничего — не хорошо и не плохо, просто было.

После завтрака Мира помогла ему встать, и они вышли из кухни — он осторожно, по стеночке, а она рядом, не держала, просто была. Дошли до его комнаты. Здесь было тише и теплее, пахло им, пылью и деревом. Он нашёл рукой край кровати и опустился на неё, и стал ждать — чего, не знал.

Он сосредоточился, просто так, на звуках и запахах, на том, что было вокруг, и вдруг что-то пришло — не звук и не запах, а что-то другое, в голове, как будто кто-то включил свет, но не снаружи, а внутри. Он увидел — не глазами, чем-то другим. Мать. Она стояла в дверях, и он знал это, не видел, но знал; она стояла и смотрела на него, и в её лице было что-то, он не видел лица, но чувствовал что-то — тревогу, нежность, страх, всё вместе. Он не понимал, как это работает, но это работало. Он сосредоточился сильнее и увидел больше: комнату, не глазами, как-то иначе, как будто память, но живая, как будто кто-то рисовал это в его голове медленно, по частям, — стены, окно, шкаф, кровать, всё было здесь, не ярко и не чётко, но было. Он знал, что это, и вспомнил её слова: «Зрение будет. Но не глазами. Разумом». Он понял — не до конца, но понял, — что что-то в нём изменилось и что-то работает, и это было странно, и удивительно, и страшно, и он никому не сказал, пока не знал как.

Потом пришёл врач. Асима услышал звонок, потом шаги, потом голос Миры, потом другой голос — знакомый. Катлер. Он пришёл снова, и Асима не удивился или удивился, не понял, он просто сидел и ждал, пока его позовут или пока он войдёт. И он вошёл. Асима услышал его шаги — другие, не как у отца, легче и быстрее, — и запах: мыло, кофе, что-то ещё, чистое и домашнее. Катлер вошёл в комнату и сел на стул рядом, и Асима знал это по звуку, по тому, как скрипнул стул, по тому, как изменился воздух. Он сел и заговорил.

— Привет, Асима. Как ты сегодня?

Голос был спокойный и мягкий, без нажима. Он не спрашивал «как ты себя чувствуешь» и не «тебе лучше», просто «как ты», и Асима не знал, что ответить. Он пожал плечами, а потом понял, что Катлер может этого не увидеть, — или увидит? Он не знал, как это работает для других, — и сказал:

— Нормально.

Катлер кивнул, и Асима услышал это или почувствовал, он не знал, просто знал, что Катлер кивнул и что он ждёт чего-то, а Асима не знал чего.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал Катлер. — О том, что произошло. И о том, что будет. Можно?

Асима кивнул, а потом сказал:

— Да.

Катлер помолчал, а потом заговорил — медленно и спокойно, как будто объяснял что-то сложное, но простое.

— Ты знаешь, что потерял зрение. Это случилось. Это факт. И это тяжело. Очень тяжело. Не буду делать вид, что это не так. Это так. Но есть вещи, которые происходят с людьми, когда они теряют зрение. Не сразу. Постепенно. Твой мозг — он очень умный. Он понимает, что зрение ушло. И он начинает искать другие способы. Другие пути. Чтобы ты мог чувствовать мир. Слышать его. Осязать. Чувствовать запахи. Вкус. Всё становится другим. Не хуже. Не лучше. Просто другим. И со временем… эти другие чувства могут стать острее. Не у всех. Но у многих. Это как… — он замолчал и искал слово. — Как если бы у тебя была одна дверь. И она закрылась. Но стены — они не глухие. Есть окна. Есть щели. И через них всё равно проходит свет. Только другой. Не такой, как раньше. Но проходит.

Асима слушал и не перебивал, он просто сидел и слушал, и что-то внутри него отзывалось. Он вспомнил кашу и запах — ярче, чем раньше, — руку матери и тепло — ярче, — и то, что было в голове, когда он сосредоточился: образы, не глазами, но были. Он не сказал, пока не знал как.

Катлер помолчал, а потом спросил:

— Ты можешь рассказать мне, что ты помнишь? О той ночи? О том, что случилось?

Асима замер, потому что не хотел, не хотел говорить про богиню, про сон, про то, что было. Но Катлер ждал, и он что-то должен был сказать, не мог молчать, должен был что-то — что-то безопасное, что-то, что не было правдой, но было похоже на неё.

— Мне снился сон, — сказал он тихо. — Страшный. Сначала. Я был в больнице. Врачи. Они что-то делали. Светили в глаза. Я чувствовал. Но не видел. Тогда ещё не видел. Потом всё замерло. Врачи. Свет. Всё. Но я мог двигаться. Я мог. И потом был голос. Кто-то говорил. Я не помню что. Потом появилась женщина. Красивая. Она забрала меня. Сон начал трескаться. Как зеркало. И потом я оказался в очень красивой комнате. Я не знаю, где это было. Но было красиво.

Он замолчал и ждал, что Катлер скажет, что подумает, что сделает. Катлер молчал долго, а потом сказал:

— Стой. Ты видел во сне?

Асима кивнул, а потом сказал:

— Да.

— И ты сказал про больницу. Ты в больнице тоже видел?

Асима замер, потому что понял, что сказал, — он сказал «сначала в больнице», но он не видел, он там был, чувствовал, но не видел, а зрение пришло позже, там же, в больнице, когда женщина коснулась его, и он увидел, а потом сон обрушился.

— Нет, — сказал он. — Не сразу. Сначала я не видел. Я там был. В больнице. Врачи что-то делали. Светили. Я чувствовал. Но не видел. А потом… потом она коснулась. Женщина. Моих глаз. И я увидел. Там же. В больнице. Потом уже сон сломался. И всё.

— Ясно, — сказал Катлер.

Он сказал это спокойно, без нажима, но Асима слышал что-то в этом «ясно», что-то, чего не знал, но что было. Он не стал спрашивать и не стал объяснять, просто сидел и молчал, и Катлер молчал, а потом заговорил о другом — о том, что будет, о том, что нужно, о том, что родители помогут, что он сам поможет, что нужно время и терпение. Асима слушал и кивал иногда, говорил «да», иногда «не знаю». Катлер не давил, просто говорил и слушал, и Асима чувствовал что-то в нём, в этом человеке, что-то хорошее — может, доброту, может, что-то ещё, он не знал, но это было, и это было приятно, не сильно, но приятно.

Катлер ушёл позже, и Асима не знал, сколько прошло — час или два, он не помнил, потому что время шло или не шло, он не знал. Мира приходила и что-то говорила, и он отвечал или не отвечал, он не помнил, потому что был где-то — не здесь и здесь одновременно. Он сосредотачивался иногда, на звуках и запахах, на том, что было в голове, и образы приходили — не всегда и не сразу, но приходили, когда он хотел, когда он сосредотачивался. Он видел мать — не глазами, но видел, — как она ходит, как она что-то делает на кухне или в комнате, и он знал, где она и что она делает, и это было странно, он не понимал, но это было, и он не говорил никому, пока.

Обед, потом ужин. Он ел медленно, и вкус был ярче, и запахи он чувствовал все, больше, чем раньше, чем до того, до той ночи, и он не знал, хорошо это или плохо, просто было. Он ел и слушал, как мать говорит и как отец говорит, они говорили о чём-то, о нём, о том, что будет, о врачах, о том, что нужно, и он слушал и молчал, иногда отвечал «да», «нет», «не знаю». Он не знал, что будет, он знал только, что сейчас, — что он здесь, и он жив, и он что-то чувствует, что-то новое, чего не было раньше, и это было, и он держался за это.

Вечер пришёл тихо, и Асима не заметил, как темнеет, — раньше он видел, теперь нет, — но он чувствовал, что что-то менялось: воздух и тишина становились другими, плотнее и тяжелее, как будто мир засыпал, и он вместе с ним. Мира помогла ему лечь в кровать, он нашёл её руками — простыня, подушка, одеяло, — и лёг на спину, и смотрел в потолок, в тьму. Она была, как всегда, но не такая, не пустая. Он сосредоточился и что-то увидел — не глазами, в голове: потолок, его потолок, он знал его, но теперь видел иначе, не так, как раньше, как-то по-другому, и он не понимал, но это было. Он закрыл глаза, и тьма стала другой, мягче, и он дышал медленно и ждал — сна, или чего-то, или ничего.

Он уснул, не сразу, но уснул. И оказался не в своей комнате.

Он лежал, но не в кровати — точнее, в кровати, но не в своей. Кровать была, но она была в небе, или над небом, он не знал. Он смотрел вверх и видел звёзды — близко, очень близко, прямо над ним, — и они падали, медленно, одна за другой. Звездопад. Красиво. Он смотрел и не боялся, не удивлялся, просто смотрел, и тут услышал голос — молодой, мужской, незнакомый, но не страшный.

— Привет, мой маленький друг.

Асима повернул голову на голос и увидел кого-то рядом. Молодого. На вид — лет восемнадцати. Светлые волосы. Спокойное лицо. Он стоял в стороне. Не близко. Но рядом. И смотрел на Асиму. Асима видел его. Видел. Глазами. Во сне зрение было. Оно всегда было во сне. С тех пор, как богиня вернула его. Он видел. И это было… обычно. Как будто так и должно быть.

Он сказал:

— Ты кто?

Голос ответил мягко и спокойно:

— Я твой друг. Можешь называть меня Тень.

Асима замер. Это слово. «Тень». Оно было чем-то. Он не знал чем. Но оно было.

— Нет, — сказал голос. — Тень — слишком неправильно звучит. Это напоминание. Что ты слеп. Прости. Не хотел задеть. Называй меня как хочешь. У меня нет имени. Ну, точнее, как оно есть. Но слишком сложное.

Асима подумал секунду или две, а потом сказал:

— Тогда я буду называть тебя Тень.

Голос — Тень — ответил:

— Разве тебе приятно разговаривать с тенью? Это ведь напоминание, что ты слеп?

— Прости, — сказал Тень. — Опять. Я сам виноват. Предложил неудачное имя. И теперь опять напомнил.

— Всё нормально, — сказал Асима. — Я не обиделся.

Тень помолчал. Потом сказал:

— Спасибо.

Асима помолчал, а потом сказал:

— Богиня ночи сказала, что зрение ко мне вернётся. И она даже одарит меня способностью восприятия. И усилит мои оставшиеся чувства. Поэтому я слишком сильно не переживаю. К тому же она исполнила одно моё желание вчера. Я сначала думал, мне это приснилось. И это бред. Но способности были, когда я проснулся. И я поверил.

Тень помолчал, а потом сказал:

— Госпожа и правда сильно переживает из-за того, что случилось.

Асима не знал, что сказать, он просто лежал, смотрел на звёзды и слушал.

— Я пришёл, потому что сегодня богиня занята, — сказал Тень. — В этот твой сон она не смогла прийти лично. Она просто сразу, стоило тебе уснуть, нашла тебя. Устроила твой сон. И пошла дальше. Наблюдать. Помогать другим. Но послала меня. С тобой пообщаться. Может, поиграть. Может, развлечь. Она не сказала, что именно я должен делать. Она сказала: просто исполни любое желание. Любую хотелку. Даже самую простую.

Асима усмехнулся тихо и невесело.

— Простую?

— Да, — сказал Тень. — Простую. Чего ты хочешь? Если ничего — у тебя есть целый сон, чтобы что-то придумать. Но я не могу вернуться к госпоже со словами, что я ничего не сделал. Она меня за это по головке не погладит.

Асима помолчал, а потом спросил с любопытством в голосе:

— Значит, если я ничего не захочу. Ничего не пожелаю. И ты вернёшься к ней. Так ничего и не сделав. Она тебя накажет?

— Да, — сказал Тень.

И в голосе его было что-то — страх, благоговейный, настоящий, — и Асима услышал это и удивился или не удивился, он не знал.

— Я не стану тебе рассказывать, какая она, когда дело касается власти над её подданными, — сказал Тень. — Тебе это не понравится. Ты можешь испугаться. Да и госпожа за раскрытие подобных подробностей меня опять же по головке не погладит. Она очень не хочет, чтобы ты видел владычицу. Она уверена, что её ошибки — когда она ослепила тебя, проявив себя как богиня и хозяйка, которая может наказывать, — с тебя хватит. Она не говорила этого вслух. Да и не сказала бы никогда. Но я почему-то уверен, что внутри себя она пообещала, что её властную натуру ты никогда больше не почувствуешь.

Асима молчал, слушал и думал, а потом сказал:

— Она мне это говорила.

Тень помолчал, а потом сказал:

— Значит, она и правда себе это пообещала. Может, даже клятву дала. Хотя заставить Бога клясться очень трудно. Практически невозможно. Проклятый мой язык. Слишком много наговорил. Пора заканчивать. А то она меня точно разорвёт. Если узнает, о чём мы тут говорим.

Асима не сказал ничего, он просто лежал, смотрел на звёзды и чувствовал что-то внутри — что-то новое, он не знал что, но это было, и это было хорошо или не хорошо, но было, и он держался за это. И звёзды падали медленно, одна за другой, и Тень был рядом, и это было, и он не был один.

Они лежали молча. Долго. Асима смотрел вверх. На звёзды. На то, как они вспыхивают и гаснут. И вдруг что-то в нём поднялось. Не мысль. Не слово. Просто — желание. Оно было тёплым. Живым. Оно шло откуда-то из груди. И он не стал его прятать.

Он приподнялся на кровати. И кровать — та, что висела в небе, — качнулась под ним. Легко. Как лодка на воде. Он посмотрел на Тень. И сказал:

— Я хочу полетать. Можно?

Тень повернул голову. Посмотрел на него. И в его спокойном лице что-то дрогнуло. Не удивление. Что-то другое. Тепло.

— Полетать? — переспросил он.

— Да, — сказал Асима. — Только не как птица. И не превращаться ни в кого. Просто летать. Чтобы можно было падать. Но чтобы не было страшно. Чтобы я мог сам решать, когда падать. И как. И куда. Понимаешь?

Он замолчал. Испугался, что сказал слишком много. Слишком странно. Но Тень не засмеялся. Не сказал «глупости». Он просто смотрел на него. А потом улыбнулся. Широко. По-настоящему.

— Конечно, — сказал он. — Сейчас организуем.

Он поднялся. И повернулся. Не к Асиме. Не к кровати. К небу. К звёздам. К пустоте. И заговорил. Тихо. Но так, чтобы его услышали. Там. Высоко.

— Госпожа. Я во сне мальчика Асимы. Можно немного изменить его сон? Малыш хочет полетать. Не как птица. Ни в кого не превращаясь. Просто летать. Будто бы падать. Но чтобы падение было под контролем. Он хочет чувствовать, что падает. Но не бояться. Можно?

Ответа не было. Сначала. Тишина. Только звёзды. Только небо. Только ветер, которого не было. Тень замер. Ждал. И Асима замер. Тоже. Смотрел на него. И ждал. Чего-то. Он не знал чего. Но ждал.

А потом — смех. Тихой. Отдалённый. Тёплый. Нежный. Как будто кто-то улыбнулся где-то очень далеко. Но услышал. Тень вздрогнул. Он не ожидал. Он никогда не слышал этого смеха. Ни разу. За всё время. За все жизни. Он слышал голос. Приказы. Слова. Но не смех. Не такой. Не тёплый.

А потом — щелчок. Пальцами. Громкий. Прямо над ухом Асимы. Как будто богиня лежала рядом. На кровати. Вплотную. И только что щёлкнула пальцами у самого его уха. И голос. Тихий. Мягкий. Прямо в ухо.

— Приятного полёта, милый.

И кровать исчезла.

Не медленно. Не плавно. Резко. Будто лопнула. Как мыльный пузырь. Как лопнувший воздушный шар. Асима вскрикнул. Не от страха. От неожиданности. И полёт начался.

Сначала — падение. Свободное. Быстрое. Но не страшное. Он падал. И чувствовал, как воздух бьёт в лицо. Как свистит в ушах. Как сердце ухает куда-то вниз. А потом — он понял. Он может. Он может всё. Он перевернулся. В воздухе. Через голову. И засмеялся. Громко. Звонко. Как ребёнок. Как шестилетний ребёнок, который впервые в жизни делает что-то невозможное.

Он раскинул руки. И полетел. Не вниз. В сторону. Он не знал, как это делается. Но тело знало. Тело слушалось. Он повернул. Влево. Потом вправо. Потом снова вниз. Потом вверх. Он кувыркался. Он вертелся. Он падал и взлетал. Он кричал. Не от страха. От восторга. От того, что это было. Что это было с ним. Что это было сейчас.

— Я лечу! — кричал он. — Я лечу!

Он смеялся. Он не мог перестать. Смех вырывался из него. Как что-то живое. Как что-то, что копилось долго. С той ночи. С той самой ночи. Когда всё стало серым. Когда всё стало тёмным. А сейчас — не было. Сейчас было звёздное небо. И полёт. И свобода.

Он сделал сальто. Потом ещё одно. Потом попробовал задержаться в воздухе. И у него получилось. Он завис. На секунду. Две. Три. И рассмеялся. И снова упал. Вниз. К звёздам. Которые были внизу. Или вверху. Он уже не понимал. Где верх. Где низ. И это было хорошо. Это было лучше всего. Не понимать. И не бояться.

А богиня — она слышала. Не видела. Не смотрела. Просто слышала. Отдалённо. Смех. Крики. Восторг. И улыбалась. Тихо. Про себя. Пока сама была в другом сне. Далеко. В другом мире. В другой жизни.

Она была там девочкой. Подростком. Шестнадцатилетней. Светлые волосы. Обычное лицо. Не её. Чужое. Но своё. Для этого сна. Она была подругой. Близкой подругой. Девочки Саши. Которая стояла за кулисами. И тряслась. Перед выступлением. Перед школьным конкурсом. Который должен был начаться после пробуждения. Но во сне — уже начался. И Саша боялась. Очень боялась.

Богиня — в облике Кати — стояла рядом. Держала её за руку. Говорила что-то. Успокаивала. Как подруга. Как настоящая. И вдруг — сама. Сама не поняла. Как. У неё вырвалось. Тихо. Почти неслышно. Но Саша услышала.

— Приятного полёта, милый.

Саша замерла. Повернулась. Посмотрела на неё. Странно.

— Кому ты желаешь приятного полёта? — спросила она. — И милым называешь? Катя, ты чего?

Богиня — Катя — моргнула. Один раз. Второй. И улыбнулась. Как ни в чём не бывало.

— Да так, — сказала она. — Ничего. Сама не поняла, что сказала.

Саша покачала головой. Но не стала спрашивать. Не до того было. Волнение. Конкурс. Всё это.

— Ну ладно, — сказала она. — Спасибо, что пришла, Кать.

Богиня обняла её. Крепко. По-настоящему. Как подруга.

— Обращайся, подруга, — сказала она.

Они разомкнули объятия. И шестнадцатилетняя Саша мягко перешла в другой сон. Туда, где психолог в виде подруги уже был не нужен. Где было что-то спокойное. Что-то тихое. Богиня посмотрела ей вслед. И улыбнулась. И шагнула. Растворилась.

Она появилась в своих покоях. Вышла из одного из множества окон. И начала меняться. Светлые волосы — не её, не эти, чужие, для сна — пропадали. Возвращался её истинный цвет. Между морской голубизной и ночным синим. Возраст тоже менялся. Замирая. На двадцати. Она улыбнулась. Посмотрела на кровать. Большую. Роскошную. Но решила не ложиться. Не сейчас.

Она обернулась к тому окну. Из которого вышла. Приложила руку. Ко сну. Который только что создала для девочки. И мягко смахнула. Сны снова поплыли. Замелькали. Чужие. Далекие. Смертные. На этот раз богине не пришлось долго искать. Сон. Подаренный мальчику. Она нашла его быстро. И задержала на окне руку.

Он всё ещё вертелся. Кувыркался. Летал. Она смотрела. И в какой-то момент — задержала руку. На его лице. Просто. На картинке. Не на нём. На изображении. Она знала это. Но всё равно. Мягко убрала руку. Но в её глазах что-то мелькнуло. Что-то. Она не позволила себе. Больше. С тех пор. Как коснулась его глаз. Тогда. В больнице. Она не позволяла себе трогать его лицо. Ни щёки. Ничего. А сейчас — почувствовала что-то странное. Когда её рука застыла на его лице. Неважно. Что это была только картинка. Она тронула его лицо. Всего мгновение. Она успела только моргнуть. И поняла. Что рука уже не на лице. Что она на ноге мальчика. Он перевернулся. Ещё и ещё. Положение менялось. Но руку она уже отдёрнула. Мягко усмехнулась. Села на кровать. Отойдя. И стала наблюдать. За сном своего маленького друга. Как за очень интересным шоу. Которое было создано ей же.

Тень не исчез сразу. Он ещё какое-то время смотрел, как Асима кувыркается в звёздном небе, как рассекает пустоту руками, как смеётся, запрокинув голову, — и в этом смехе было столько настоящего, живого, что Тень не решался его прервать. Но потом он всё же поднялся в воздухе, выпрямился и сказал негромко, но так, чтобы мальчик услышал:

— Я уйду из твоего сна на какое-то время. Проверю, как там твоё тело. А то вдруг твои падения сказались на настоящем теле, и ты вот-вот с кровати полетишь.

Асима только отмахнулся — легко, весело, не оборачиваясь, — и снова ушёл в пике, выписывая в воздухе немыслимую петлю. Ему было не до предостережений. Ему было хорошо.

Тень не стал повторять. Он просто исчез.

Не было ни марева света, ни мерцания, ни мягкого перехода — только вспышка, короткая и резкая, как удар. И он оказался в комнате мальчика. Той самой, земной, где на кровати лежало маленькое тело, укрытое одеялом, с закрытыми глазами и лицом, на котором не было ни страха, ни боли — только сон.

Мальчик лежал на самом краю. Одеяло сползло. Одна рука свесилась вниз, почти касаясь пола. Он был на грани.

Тень не успел подумать — вторая вспышка, и он уже рядом, на корточках, вплотную к кровати, и голос его сорвался на крик:

— Госпожа! Прервите сон! Он сейчас полетит с постели!

Богиня в своих покоях сидела на кровати. Она отошла от окна ещё раньше — туда, где было тихо, где можно было смотреть. Она наблюдала за сном мальчика, как за представлением: как он вертелся, как кувыркался, как раскидывал руки, как смеялся. Она видела, как Тень исчез из сна, но не придала этому значения — за последнее время, пока мальчик летал, его присутствие было без надобности.

Но крик она услышала. Не ушами — чем-то другим. Тем, чем слышала всё, что касалось тех, кого она любила. А детей она любила. Всех. Всегда.

Она не стала медлить. Не стала проверять. Просто щёлкнула пальцами.

Сон схлопнулся.

Не рассыпался, не растаял — сжался мгновенно, как лопнувший пузырь, оставив после себя только тьму. Густую, плотную, беззвучную. Тень почувствовал это сразу — как обрыв, как падение в пустоту, из которой только что был выход. И он мягко, осторожно, почти невесомо помог спящему мальчику снова улечься. Поправил одеяло. Вернул руку на кровать. Подоткнул край. И только потом шумно выдохнул.

— Всё, — сказал он в пустоту. — Он лежит. Не падает.

Богиня в покоях выдохнула тоже. Прижала ладонь к груди. Там, где у смертных было сердце, у неё было что-то другое — но оно тоже умело сжиматься. Она постояла так с секунду. Две. Три.

«Всё. Хватит с него, — подумала она. — Пусть отдыхает».

А вслух — тихо, ровно, как всегда, когда отдавала приказы:

— Возвращайся.

— Понял, — ответил Тень.

Он бросил последний взгляд на Асиму. На его спокойное лицо. На закрытые глаза, в которых не было ничего, кроме сна. И исчез. Вспышка — и пусто.

Комната осталась прежней. Тихой. Тёмной. Мальчик спал.

Глава 5 Стрес

Ночь в доме стояла тихая, но не мёртвая — она дышала, как дышит старый дом, уставший за день. В зале, где спали родители Асимы, было темно и прохладно, пахло деревом и пылью, и только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, ложась на пол длинными полосами, похожими на решётку. Мира проснулась первой. Не резко, не рывком — просто открыла глаза и поняла, что больше не спит, и что-то в этой тишине было не так, хотя она никак не могла взять в толк что. Она лежала неподвижно и слушала: тикали часы на стене, где-то за окном прошла машина, потом снова стало тихо, и в этой тишине ей почудилось что-то ещё — далёкое, смазанное, похожее то ли на крик, то ли на смех, и она не могла разобрать, что именно.

Рядом зашевелился муж. Он повернулся на бок, лицом к ней, приподнялся на локте и посмотрел на неё в темноте — обеспокоенно, внимательно, так, как смотрят, когда чувствуют, что что-то не так, но ещё не знают что.

— Мира? — позвал он тихо. — Чего не спишь?

Она не ответила сразу. Полежала ещё немного, вслушиваясь в тишину, потом повернулась к нему и сказала так же тихо, будто боялась спугнуть то, что услышала:

— Я слышала что-то. То ли крик, то ли смех. Не пойму.

— Крик? Смех? — он нахмурился, но в голосе его была не только тревога, но и забота, та самая, с которой он всегда говорил с ней, когда она волновалась. — Может, приснилось?

— Может, — согласилась Мира, но по тому, как она это сказала, было понятно, что она не верит в это. — Но я всё равно пойду проверю Асиму.

Она откинула одеяло и встала. Тело было тяжёлым, как бывает после короткого и тревожного сна, когда кажется, что ты и не спал вовсе, а просто лежал с закрытыми глазами и ждал. Муж поднялся следом, не спрашивая, не споря, — он просто встал, потому что идти нужно было вместе. Оба надели то, что попалось под руку: Мира накинула длинный тёплый халат тёмно-синего цвета, мягкий и старый, с потемневшими от времени манжетами, а отец натянул домашнюю куртку из плотной шерсти, серую, с потайным карманом, в котором он всегда держал мелочи. Так, в полутёмном коридоре, они и пошли к комнате сына, стараясь ступать тихо, хотя пол всё равно поскрипывал под ногами, и каждый скрип казался громче, чем был.

Отец подошёл первым. Он осторожно приоткрыл дверь — ровно настолько, чтобы можно было заглянуть, — и в темноте, разбавленной слабым ночником у кровати, увидел сына. Асима лежал на боку, укрытый одеялом до самого подбородка, дышал ровно и спокойно, и лицо у него было расслабленное, безмятежное, как у любого ребёнка, которому ничего плохого не снится. Отец улыбнулся — тихо, одними губами, — и, повернувшись через плечо, коротко и успокаивающе сказал:

— Спит.

Мира выдохнула. Напряжение, которое держало её в тисках с той самой секунды, как она открыла глаза, отступило — не полностью, но хотя бы немного отпустило, и дышать стало легче. Отец повернулся к ней всем телом, чтобы она видела его лицо, и сказал мягко, но уверенно:

— Пошли. Всё в порядке. Пусть отдыхает.

Мира кивнула, будто соглашаясь, но по тому, как она медлила, как будто нехотя разворачивалась, было видно, что ей хочется остаться, постоять ещё немного, убедиться, что всё действительно хорошо. Она сделала шаг — и не успела сделать второй. Они оба замерли. Из комнаты, из темноты, где только что было только ровное дыхание, донёсся стон — тихий, тягучий, — а потом вопрос, произнесённый сонным, ещё не проснувшимся голосом:

— Папа?

Отец повернулся обратно, сделал шаг в сторону, освобождая дорогу жене, и спокойно, негромко спросил:

— Асима?

Мира вошла первой. Она прошла к кровати — не быстро и не медленно, а так, как ходят к тому, кого боятся разбудить или, наоборот, боятся, что он не проснётся, — и села на самый край, и матрас под ней просел, и Асима, почувствовав это, повернул голову на голос и на движение. Отец вошёл следом и встал чуть поодаль, у изголовья, не мешая, но и не уходя. Мира осторожно потянулась рукой к сыну, коснулась его щеки ладонью — тёплой, чуть шершавой от домашней работы, — и мягко провела большим пальцем по скуле. В её голосе, когда она заговорила, была и нежность, и боль, и вина, которую она не могла спрятать, как ни старалась.

— Как ты, милый? — спросила она. — Что-нибудь снилось? Катлер, врач, говорил, что ты видишь, когда спишь. Что тебе снится, что зрение возвращается.

Она запнулась — всего на мгновение, — потому что говорить об этом было тяжело, и потому что она знала: она ничего не может сделать. Ни она, ни муж, ни врач — никто. И эта беспомощность была хуже любой боли.

Асима не ответил сразу. Он лежал, чувствуя её ладонь на своей щеке, и это было тепло, и это было знакомо, и это было то, что он знал всю свою жизнь. Потом он сказал:

— Да, мама.

И добавил:

— Когда я сплю, я вижу.

Мира не смогла сдержать слёз. Они покатились сами, беззвучно, одна за другой, и она не стала их вытирать, потому что это было бесполезно, и потому что сын всё равно не видел. Она говорила мягким, тёплым голосом, тем самым, который он слышал всегда — и когда был маленьким, и сейчас, — и в этом голосе было столько любви, что она, казалось, могла бы заполнить всю комнату.

— Сынок, — сказала она. — Мы сделаем всё, чтобы ты видел не только во сне.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб — долго, крепко, как целуют, когда хотят передать что-то, что нельзя сказать словами. Потом выпрямилась и, помолчав немного, попросила:

— Расскажи мне, что тебе снилось. Я слышала крики и смех. Вот и думаю — приснилось мне это или нет.

— Крики и смех? — переспросил Асима.

— Да, — сказала Мира.

Щёки мальчика покраснели — он почувствовал это сам, по тому, как стало горячо, — и он сказал:

— Простите. Мне просто приснилось, будто я лежу на кровати, которая летает в звёздном небе. Я смотрю на звездопад, а звёзды пролетают очень близко. А потом кто-то появился и сказал, что я могу попросить всё, что захочу. Я сказал этому человеку, что хочу полетать. Хочу падать, но чтобы падение можно было контролировать. Вытворять в воздухе всё, что захочу.

Он замолчал, вспоминая, и на его лице — Мира видела это даже в полутьме — появилась медленная, робкая улыбка. Такая, какой она не видела уже давно. С той самой ночи.

— Человек улыбнулся, — продолжил он, — и к кому-то обратился. Потом я услышал голос. Тот же самый. Женский. Если врач рассказывал вам про тот сон, про который я говорил ему, когда он вчера днём приходил, то вы знаете.

— Женщина, которая вернула тебе зрение во сне? — спросил отец.

— Угу, — ответил мальчик. — Она щёлкнула пальцами прямо у меня под ухом и сказала: «Приятного полёта, милый». И кровать лопнула, как пузырь. И я начал летать.

Мира замерла. Что-то в её лице изменилось — едва заметно, но отец это увидел.

— Она сказала тебе «Приятного полёта, милый»? — переспросила она.

— Да, — ответил он. — Почему она меня так назвала? Я не знаю. Кажется, я ей нравлюсь.

— Может быть, — сказал отец. Он сказал это спокойно, но в его голосе тоже что-то дрогнуло — что-то, что он не хотел показывать.

Мира ещё раз погладила сына по голове — медленно, от макушки к затылку, — и встала.

— Кажется, у тебя появились хорошие друзья во снах, — сказала она.

Она хотела сказать это легко, но получилось нелегко. В её голосе была и надежда, и тревога, и что-то ещё, чему она не знала названия. Она наклонилась ещё раз, поправила одеяло, подоткнула край — так, как делала это сотни раз, — и сказала:

— Спи. Может, тебе приснится что-то ещё. Спокойной ночи.

Они вышли. Дверь прикрыли тихо, без щелчка. Асима остался один. Он не спал. Он лежал с открытыми глазами в темноте, которую не видел, и мечтал — просто, по-детски, — поскорее провалиться в какой-нибудь сон, чтобы снова видеть. Но маленькая мечта так и не исполнилась до самого утра. Он закрывал глаза или не закрывал — разницы не было, потому что всё равно ничего не видел, а желаемые грёзы больше не приходили.

Утром отец пришёл к нему. Он думал будить сына и не знал, что тот не спит. Когда он понял это — по тому, как Асима повернул голову на скрип двери, слишком быстро для спящего, — он спросил:

— Давно проснулся?

— Я не засыпал, — ответил Асима. — Как вы ушли.

Он помолчал, а потом добавил с грустью, от которой у отца сжалось что-то внутри:

— Хотя очень хотелось. Очень хотелось снова видеть.

Он вздохнул — тихо, по-детски, — и отец, чтобы не дать этому вздоху повиснуть в воздухе, сказал как можно бодрее:

— Ну что, встаём? Пойдём завтракать. Мама уже, наверное, что-то приготовила.

Асима кивнул. И начал шевелиться — не сразу, не рывком, а медленно, будто тело его было чужим и требовало времени, чтобы вспомнить, как это делается. Сначала он повёл плечом, освобождая руку из-под одеяла, потом нащупал ладонью край матраса и сжал его, проверяя, где опора. Потом подтянул ноги — одна задела другую, он сбился, остановился, поправил, — и только после этого оттолкнулся, приподнимаясь. Спина не слушалась, поясница тянула, и он сел не ровно, а чуть боком, опираясь на руку, которую оставил на кровати. Голова сама повернулась в сторону отца — на голос, на дыхание, на то тепло, которое он чувствовал рядом.

Отец всё это видел. И в один шаг оказался рядом — так быстро, что Асима даже не успел понять, как он здесь, — и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном.

— Тихо, тихо, не торопись, — сказал он, и в голосе его не было ни паники, ни жалости, только спокойная, твёрдая уверенность: он рядом, он поможет, и всё будет хорошо. — Я здесь. Справа. Давай руку.

Асима протянул руку. Отец взял её — не сжал, не потянул, просто дал опору, — и медленно, без спешки, помог ему встать. Сначала на ноги, потом выпрямиться, потом удержаться.

Они пошли на кухню. Отец шёл чуть впереди и сбоку — не вёл за руку, а как будто просто шёл рядом, но так, чтобы Асима всегда чувствовал его локоть рядом, если захочет опереться. Асима шёл сам. Осторожно, но уверенно — ноги сами находили дорогу, помнили этот путь наизусть, даже если глаза больше не помогали. Он знал, где заканчивается ковёр в коридоре и начинается голый пол, знал, где дверной косяк, где поворот. Он провёл ладонью по стене — легко, будто проверяя, — и тут же убрал руку, потому что и без неё знал: здесь прямо, потом налево, потом ещё несколько шагов.

На кухне пахло чем-то тёплым. Мира стояла у плиты — Асима услышал, как она перекладывает что-то с противня на тарелку, как звенит посуда. Она обернулась, когда они вошли, и в её голосе прозвучало что-то вроде облегчения, будто она ждала их и боялась, что они не придут.

— Садитесь, — сказала она. — Всё готово.

Отец помог Асиме найти стул — тот самый, его стул, с чуть скрипящей ножкой, — и Асима сел. Сам. Он протянул руку и нашарил край стола — привычно, будто делал это тысячу раз, — потом нашёл тарелку, потом ложку. Она лежала точно там, где всегда, справа. Он даже не проверил — просто взял.

И в тот же момент почувствовал что-то. Не увидел. Не услышал. Просто понял — через то самое восприятие, которое богиня вложила в него. Мира замерла. Отец сидел напротив и смотрел. И в них обоих было что-то не то. Не радость. Не облегчение. Что-то другое. Тревога. И ещё — удивление. Слишком острое. Слишком яркое.

Он поднял голову — на голос, на их молчание, на то, как изменился воздух.

— Что-то не так? — спросил он.

Мира вздрогнула. Она не ожидала, что он заметит. Она вообще не думала, что он может заметить что-то такое. Она обменялась взглядом с мужем — быстрым, паническим, — и это только подтвердило для Асимы, что он не ошибся.

— Почему вы так удивлены? — спросил он снова, тише. — Это слишком быстро?

Мира открыла рот. Закрыла. Посмотрела на мужа. Отец отставил чашку — медленно, осторожно, будто боялся звякнуть, — и сказал:

— Асима. Мы… — он запнулся. — Мы просто не ожидали, что ты будешь так уверенно всё находить. Так быстро. Врач говорил, что это может занять время. Недели. Может, месяцы. А ты…

Он не договорил. Мира закончила за него — тихо, с той самой виной, которую она не могла спрятать:

— Мы не знали, что это уже происходит. Что ты уже… привык.

Асима молчал. Он сидел, держа ложку, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он понял. Слишком рано. Он показал им слишком рано то, что дала богиня. Он не должен был. Она говорила — не показывать сразу. Она говорила — постепенно. А он не сдержался. Он просто сел за стол. Как обычно. Как будто всё нормально. Как будто он не слепой.

Он опустил ложку. Тихо. Медленно.

— Может, спросить у дяди врача, когда он придёт? — сказал он. — Почему так быстро?

Мира и отец переглянулись. И в этом взгляде было всё: страх, надежда, растерянность. Они не знали, что ответить. Они не знали, что думать. Они просто кивнули — оба. Мира сказала:

— Да. Спросим.

И замолчала. И отец замолчал. И Асима замолчал.

А потом Мира отвернулась к плите — чтобы скрыть лицо, чтобы не заплакать, чтобы не показать сыну, как сильно она боится. Её руки дрожали. Внутри всё сжималось от одной мысли: что с ним происходит? Врач говорил — время. Время и терпение. А тут — один день. Один день, и он уже сидит, как будто видит. Она не знала, радоваться этому или бояться. Она не знала, что хуже — если это чудо или если это что-то другое. Что-то, чего она не понимает.

Отец смотрел в чашку. Не пил. Просто смотрел. И думал о том же. О том, что вчера сын лежал беспомощный, а сегодня — сам сел, сам нашёл, сам… Он вспомнил слова врача. «Усиление чувств происходит не сразу». Не сразу. А тут — сразу. И это «сразу» было страшнее, чем если бы не было ничего. Потому что оно означало: что-то происходит. Что-то, что они не могут объяснить. Что-то, что они не контролируют.

После завтрака отец ушёл в прихожую — позвонить Катлеру. Там было тише, и можно было говорить, не повышая голоса. Мира осталась на кухне, делая вид, что убирает со стола, хотя на самом деле просто стояла, держась за край раковины, и смотрела в окно, не видя ничего. Асима сидел на своём стуле, слушал, как она дышит, и думал.

Он думал о том, что богиня говорила. «Люди тебе не помогут». Тогда он не понял. Теперь — понял. Не помогут, потому что не смогут. Они будут искать объяснения. Будут называть это «компенсацией», «адаптацией», «пластичностью мозга». Будут радоваться прогрессу и бояться его скорости. Но они не поймут. Никогда не поймут, что на самом деле происходит с их сыном.

Он хотел бы им сказать. Честно. Про сон. Про богиню. Про дар. Но не мог. Не потому, что боялся. А потому, что знал: они испугаются. Не поверят. Или поверят — и тогда станет ещё хуже. Тогда они начнут бояться не того, что он слепой, а того, что с ним что-то не так. Что-то, что они не могут объяснить. Он не хотел, чтобы они боялись.

Отец вернулся на кухню — Асима услышал его шаги, тяжёлые, быстрые, — и подошёл к жене. Он сел рядом с ней на табурет. Асима слышал, как они говорят тихо, почти шёпотом, но он всё равно разбирал слова. Слух был острым. Слишком острым.

— Я звонил ему, — сказал отец. — Катлер говорит, нужно везти Асиму в клинику. Сегодня. Не откладывать. Он говорит, такие вещи нельзя оставлять на потом. Слишком быстро всё происходит. Нужно проверить сейчас.

Мира молчала. Асима слышал, как она дышит — неровно, с задержками. Потом она сказала:

— Сегодня? Прямо сейчас?

— Да, — сказал отец. — Он сказал, если мы можем — лучше сегодня. Завтра может быть поздно. Не в смысле поздно, а… — он запнулся. — Он не объяснил. Просто сказал — сегодня.

— Хорошо, — сказала Мира. — Хорошо. Тогда собираемся.

Она встала. Подошла к Асиме. Присела рядом с ним на корточки — так, чтобы быть на одном уровне.

— Асима, — сказала она мягко. — Мы позвонили дяде врачу. Он говорит, нужно съездить в больницу. Провериться. Чтобы всё было хорошо.

Асима кивнул. Медленно.

— Хорошо, — сказал он.

Он не спросил зачем. Не спросил, что там будут делать. Он знал, что не поможет. Но не мог сказать им это. Не мог сказать, что врач ничего не найдёт. Что все обследования, все тесты, все попытки объяснить — всё это будет напрасно. Что причина не в его глазах. Не в мозге. Не в чём-то, что можно измерить приборами. Причина в ней. В богине. В том, что она сделала. И в том, что она дала взамен.

Он сидел и слушал, как Мира собирает вещи. Как отец ходит по комнатам, что-то ищет. Как они говорят друг с другом тихо, короткими фразами. И думал о том, что ему теперь делать. Как вести себя. Что говорить. Что не говорить. Что показывать. Что скрывать. Он не знал ответов. Пока не знал. Но он знал одно: он должен быть осторожнее. Не показывать слишком много. Не двигаться слишком уверенно. Не находить слишком быстро. Быть слепым. Хотя бы снаружи. Хотя бы для них. Хотя бы до тех пор, пока не поймёт, что делать дальше.

Перед выходом Мира подошла к нему с чем-то в руках. Асима услышал шорох ткани. Потом почувствовал, как она осторожно надевает что-то ему на глаза. Мягкое. Плотное. Ленту. Повязку.

— Зачем? — спросил он.

Мира помолчала. Потом сказала:

— Так надо, милый. Чтобы глаза отдохнули. Чтобы свет не мешал. Врачи говорят, так лучше.

Асима не ответил. Он знал, зачем это. Знал, что слепым иногда завязывают глаза. Не потому, что они что-то видят. А потому, что так проще. Проще для них. Для окружающих. Чтобы не смотреть в пустые глаза. Чтобы не пугать людей. Чтобы не объяснять. Чтобы выглядело привычнее — как у всех. Как у нормальных слепых. Он не стал спорить. Он просто кивнул. И позволил завязать себе глаза. А сам подумал: это ничего не изменит. Я всё равно вижу. Не глазами. Но вижу.

Они вышли из дома. Утро было прохладным — Асима почувствовал это сразу, как только дверь открылась и воздух ударил в лицо. Он был свежим, чуть влажным, пахло улицей, мокрым асфальтом, где-то вдалеке — кофе из открытого окна. Он вдохнул глубже, и запахи обрушились на него со всех сторон, слишком яркие, слишком подробные, будто кто-то сорвал с них покров. Он слышал, как отец открывает машину — щелчок замка, скрип двери, — как Мира говорит что-то тихо, как где-то на соседней улице лает собака.

Отец помог ему сесть в машину. Асима нашёл рукой сиденье, край, ремень. Он пристегнулся сам — неловко, но справился. Машина пахла бензином и старой кожей. Запах был знакомым, домашним. Он слышал, как отец сел за руль, как Мира устроилась рядом. Мотор завёлся — мягкий, ровный гул. И они поехали.

Асима сидел и слушал. Слушал, как шуршат шины по асфальту, как за окном проносятся другие машины, как где-то сигналит кто-то, как ветер бьёт в стекло. Он старался не показывать, что чувствует больше, чем должен. Не поворачивал голову слишком быстро на звуки. Не напрягался, когда машина поворачивала. Просто сидел. Как обычный слепой мальчик. Как будто ничего не изменилось.

В клинике их встретил запах. Резкий, стерильный. Запах лекарств, антисептиков, чего-то холодного и безликого. Асима слышал шаги — много шагов, чужих, быстрых. Голоса. Телефоны. Какие-то приборы. Всё это было вокруг, и всё это было слишком громким, слишком близким. Он держался за руку Миры. Её ладонь была тёплой и влажной. Она боялась. Он чувствовал это.

Их провели в кабинет. Асима слышал, как врач — не Катлер, другой, женский, с мягким голосом — говорит с родителями. Она спрашивала что-то. Они отвечали. Асима не вслушивался. Он сосредоточился на другом. На том, что было вокруг. Он чувствовал кабинет — не видел, но чувствовал. Стол. Кресло. Аппараты. Что-то металлическое. Что-то тёмное в углу. Он не понимал, что это. Но знал, что это есть.

Потом его попросили сесть в кресло. Он сел. Ему закапали что-то в глаза — холодные капли, от которых стало щипать. Он зажмурился. Потом открыл. Но всё равно ничего не видел. Только темноту. Но теперь эта темнота была другой. В ней были тени. Слабые. Дрожащие. Как будто что-то пыталось пробиться сквозь неё. Он не понимал, что это. Но это было.

Врач говорила что-то про обследование. Про электроретинографию. Про то, что нужно посидеть в темноте, потом посмотреть на вспышки света. Асима слушал и кивал. Он не боялся. Ему было всё равно. Он просто ждал.

Его повели в другую комнату. Там было темнее. Тише. Кто-то — врач или медсестра — наклеил ему на кожу под глазами маленькие электроды. Они были холодными и липкими. Потом вставили что-то в глаза — не больно, но неприятно, как будто что-то чужое. Он замер. Он чувствовал, как что-то мигает перед ним. Свет. Яркий. Разный. Быстрый и медленный. Он не видел его. Но чувствовал. Как тепло. Как давление. Как что-то, что пытается пробиться сквозь пустоту.

Он сидел и ждал. Долго. Может, полчаса. Может, больше. Он не считал. Он просто был. И слушал. И чувствовал. Как внутри него что-то работает. Что-то, что не имело отношения к глазам. Что-то, что богиня вложила в него. И он думал о том, что все эти врачи, все эти приборы, все эти тесты — они не найдут ничего. Потому что искать нужно не здесь. Не в глазах. Не в мозге. А там. Высоко. В чертогах. У той, которая дала ему это. И которая обещала вернуть зрение. Позже. Когда-нибудь.

Процедура закончилась. Электроды сняли, холодные капли перестали щипать, и Асима снова почувствовал, как Мира берёт его за руку. Её ладонь была влажной, и он понял: она всё это время стояла рядом, ждала, смотрела на экраны, на кривые, на вспышки — и ничего не понимала. Как и он. Как и все.

Врач — та самая, с мягким голосом — попросила их пройти в кабинет. Не в коридор, не к выходу, а именно в кабинет, где можно сесть и поговорить. Асима слышал, как она раскладывает бумаги, как щёлкает ручкой, как отец садится на стул рядом, как Мира не садится, а стоит, держась за спинку его стула. Он чувствовал всё это — и ждал.

— Результаты обследования, — начала врач, — показали, что с сетчаткой и зрительным нервом всё в порядке. Электроретинография в норме. Зрительные вызванные потенциалы тоже. Структурно глаз здоров. Мы не видим никаких повреждений.

Она помолчала. Асима слышал, как она подбирает слова. Слова были осторожными, как шаги по тонкому льду.

— Это называется medically unexplained visual loss. Медицински необъяснимая потеря зрения. Или функциональное расстройство зрения. Это значит, что физической причины для слепоты нет. Глаз работает. Но мозг — по каким-то причинам, которые мы пока не понимаем до конца, — не обрабатывает зрительную информацию так, как должен. Это не симуляция. Ребёнок не притворяется. Он действительно не видит.

Мира выдохнула. Асима услышал этот выдох — длинный, дрожащий, как будто она держала его в себе всё это время и наконец выпустила. Отец молчал. Асима чувствовал, как он сжимает и разжимает кулак под столом.

— Это бывает у детей, — продолжила врач. — Нечасто, но бывает. Обычно связано со стрессом. С каким-то событием, которое ребёнок пережил. Иногда мы находим причину — что-то в школе, дома. Иногда нет. Но это не опасно для жизни. И это не значит, что он сумасшедший. Это значит, что его мозг защищается так — отключает зрение, потому что что-то стало слишком тяжело.

Она снова помолчала. Потом сказала:

— Мы не можем предложить медикаментозного лечения. Нет таблеток, которые включают зрение обратно. Обычно это проходит само. Со временем. Когда стресс уходит. Когда ребёнок чувствует себя в безопасности. Рекомендуется наблюдение, поддержка, возможно — работа с психологом. Но гарантий нет. У кого-то проходит за недели. У кого-то — за месяцы. У кого-то — дольше.

Она замолчала. В кабинете стало тихо. Асима слышал, как тикают часы на стене. Как шумит кондиционер. Как Мира шмыгает носом, хотя пытается не плакать.

— Мы можем направить вас к детскому психологу, — сказала врач. — Это не значит, что с вашим сыном что-то не так. Это значит, что ему может быть нужна помощь, чтобы справиться с тем, что произошло. Иногда детям проще говорить с кем-то, кроме родителей.

Отец спросил — тихо, ровно, но Асима слышал, как дрожит его голос:

— А если это не стресс? Если что-то другое?

Врач помолчала. Потом сказала:

— Мы проверили всё, что можно проверить. Глаза здоровы. Мозг структурно тоже. Иногда бывает так, что мы не находим причину. И это самое трудное — для родителей, для ребёнка, для врачей. Но это не значит, что мы сдаёмся. Это значит, что нужно время. И поддержка.

Асима сидел и слушал. И думал о том, что она права и не права одновременно. Она права: физической причины нет. Она не права: причина есть. Просто не здесь. Не в этом кабинете. Не в этих приборах. Причина там, высоко. В чертогах. У той, которая сказала: «Зрение вернётся. Позже». И которая соврала — или не соврала, но не сказала всей правды. Потому что зрение вернулось. Только не так, как они думают. Не глазами.

Он сжал руку Миры. Тихо. Чтобы она почувствовала. И она сжала его руку в ответ — крепко, отчаянно, как будто держалась за него, как за что-то, что ещё можно спасти. А он подумал: ничего. Пусть ведут к психологу. Пусть думают, что это стресс. Пусть ищут причину в школе, в доме, в нём самом. Он будет молчать. Он уже умеет. Он научился за один день — не показывать, не находить слишком быстро, не двигаться слишком уверенно. Он будет слепым. Снаружи. Пока не поймёт, что делать. Пока не вернётся она. Или пока не придёт Тень. Или пока сон снова не откроется. Потому что там — он видит. И там — он не один. А здесь — он просто мальчик. Слепой мальчик. Которому сказали, что всё в порядке, хотя всё не в порядке. И которому теперь придётся жить с этим. Как все.

Они вышли из кабинета не сразу. Сначала сидели — все трое, — и в кабинете было тихо, только часы тикали и кондиционер гудел где-то под потолком. Мира держала Асиму за руку и не отпускала, будто боялась, что если отпустит, то он исчезнет. Отец сидел рядом и смотрел в одну точку на стене — не на врача, не на жену, не на сына, просто в стену, будто там было что-то, что могло объяснить всё это. Врач что-то писала, шелестела бумагами, потом сказала, что направление к психологу они получат на выходе, и что если что-то изменится — звоните, не ждите. И замолчала.

А они сидели. И думали. Каждый — про себя.

Мира думала: психолог. Значит, это не глаза. Не мозг. Это что-то внутри. Что-то, что случилось с ним — или с нами — и теперь сидит там и не даёт ему видеть. Она вспомнила ту ночь. Как он кричал на крыше. Как держался за глаза. Как она бежала с ним на руках. И подумала: может, это мы виноваты? Может, мы что-то сделали? Может, слишком рано отпустили его одного? Может, слишком поздно заметили? Она не знала. И это незнание было хуже всего.

Отец думал: функциональное. Медицински необъяснимое. Значит, врачи не знают. Никто не знает. И мы будем ходить по кабинетам, слушать одни и те же слова, и ждать. Ждать, пока пройдёт само. А если не пройдёт? А если это навсегда? Что тогда? Он сжал кулак под столом. Разжал. Снова сжал. И ничего не сказал, потому что говорить было нечего.

Асима думал: они не знают. И не узнают. Потому что искать нужно не здесь. Он чувствовал руку Миры — тёплую, влажную, дрожащую. И ему хотелось сказать ей: «Мама, всё не так плохо. Я вижу. Не глазами, но вижу. И я не один». Но он молчал. Потому что знал: нельзя. Рано. Богиня сказала — рано.

Они вышли в коридор. Длинный, светлый, с белыми стенами и рядами стульев вдоль них. Мира наклонилась к сыну, обняла его за плечи и сказала тихо, почти шёпотом:

— Асима, милый. Всё будет хорошо. Слышишь? Мы поймём, в чём проблема. Мы исправим. Психолог поможет. Мы найдём способ.

Она говорила это, потому что должна была говорить. Потому что мать не может молчать, когда её ребёнок болен. Даже если сама не верит. Особенно если сама не верит.

Отец подошёл с другой стороны. Положил руку на плечо сына — тяжело, уверенно, так, как умел только он.

— Мы справимся, — сказал он. — Слышишь? Мы справимся.

Асима кивнул. Он слышал. И знал, что они верят в то, что говорят. И знал, что они ошибаются. Но не сказал ничего. Просто пошёл. Осторожно. Держась за руку Миры. Как слепой мальчик.

На выходе — у стойки регистратуры, где сидела женщина в белом халате, — Мира остановилась. Врач сказала, что направление будет здесь. Женщина за стойкой что-то искала в бумагах, потом нашла, протянула Мире листок — обычный, белый, с печатью и подписью. Мира взяла его, сложила пополам и убрала в сумку. Асима слышал шелест бумаги, слышал, как мать сказала «спасибо», слышал, как женщина ответила «пожалуйста, поправляйтесь». Всё это было обычным. Обычным до тошноты. Как будто ничего не случилось. Как будто это просто ещё один день, ещё один приём, ещё одна бумажка.

Они пошли по коридору к выходу. Медленно. Асима слушал шаги — свои, Миры, отца, чужие, далёкие. Слушал голоса — врачей, медсестёр, пациентов. Слушал, как где-то открывается дверь, как звенит телефон, как катится коляска. И вдруг — что-то. Не звук. Не запах. Что-то другое. Он поднял голову. Не резко — так, будто просто устал смотреть в пол. И почувствовал. Издали. Кто-то смотрит. Незнакомо. Но не пугающе. Просто смотрит. И ждёт.

Это был мужчина. Лет сорока. Высокий, сутулый, с седеющими висками и глубокими морщинами у глаз. Лицо — доброе, усталое, как у человека, который прошёл через многое. Волосы — короткие, серые, с проблеском седины. Одет просто: серое пальто, тёмные брюки, старая трость в руке, хотя он не хромал. Просто держал. По привычке. Он стоял у стены, у окна, и смотрел на них. На Асиму. И ждал.

Он шагнул навстречу. Спокойно, не торопясь. Когда семья поравнялась с ним, он поздоровался — вежливо, мягко, как здороваются с незнакомыми, которым просто хотят сказать что-то доброе:

— Добрый день. Очень жаль. Когда дети теряют зрение — это всегда тяжело. Крепись, герой.

Он сказал это просто. Без жалости. Без снисхождения. Так, как говорят правду, которую не нужно смягчать. Отец насторожился — Асима почувствовал это, как он напрягся, как сжал его плечо. Мира тоже замерла. Но мужчина не сделал ничего странного. Он просто стоял. И смотрел. И улыбался — тихо, одними глазами.

— Можно? — спросил он, кивнув на Асиму.

Отец помедлил. Мира перевела взгляд с мужа на незнакомца. И кивнула. Осторожно. Без слов.

Мужчина подошёл ближе. Наклонился — так, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. И потрепал его по волосам. Легко. Тепло. Как дед. Как кто-то, кто знает этого ребёнка давно. Потом сказал — громко, чтобы слышали родители:

— Другие чувства станут сильнее, малыш. Это всегда так. Глаза уходят — слух, осязание, обоняние берут на себя больше. Ты привыкнешь. Ты сильный.

А потом — тише. Так тихо, что только Асима мог услышать. Он наклонился к самому уху и прошептал:

— Асима. Я Шу. Можешь звать меня дедушка Шу. Я служу богине Ночи. Не думал, что тебя здесь встречу. Если тебя повели в больницу так быстро — значит, ты не сдержался. Показал дары богини. Я надеюсь, ты не рассказал родителям правду. Ещё не рассказал? Рано, мой милый мальчик. Рано. Можно будет рассказать, когда богиня найдёт способ исцелить твои глаза. А пока — молчи. Я прожил много жизней. Я знаю, что говорят врачи. Примерно представляю, что они сказали твоим родителям. Я скажу богине об этом. Когда моё настоящее тело получит знания из жизни этого воплощения.

Асима замер. Рука Миры была рядом, тёплая и влажная, и он чувствовал её сквозь ткань. Но сейчас он думал не о ней. Он думал о том, что услышал. О том, что этот незнакомый мужчина с тростью знал то, чего не знал никто. Знал про богиню. Про дары. Про сон. И говорил об этом так, будто это было обычное дело.

Он хотел спросить. Многое. Всё сразу. Но горло сжалось, и слова не шли. Он сглотнул. Потом всё-таки сказал — тихо, почти беззвучно, так, чтобы слышал только Шу:

— Дедушка Шу. Так это всё... правда?

Он замолчал. Потом добавил, ещё тише:

— Я верю богине Ночи. Но не до конца. Это всё правда? Чертоги, легенды... Я думал, может, это сон. Может, я просто... — он запнулся. — Может, я схожу с ума?

Шу не засмеялся. Не покачал головой. Он просто смотрел на мальчика — внимательно, тепло, как смотрят на того, кого давно ждали.

— Да, мальчик, — сказал он. — Всё это реальность. Ты не сходишь с ума. И тень, и чертоги — всё это настоящее. Всё, что ты видел, — было. И всё, что тебе сказали, — правда.

Асима выдохнул. Медленно. Как будто держал что-то внутри и наконец отпустил. Он не улыбнулся. Не заплакал. Просто стало легче. На мгновение. На один короткий миг он почувствовал, что земля под ногами перестала качаться.

— Спасибо, — сказал он.

Шу кивнул. Потом выпрямился — и снова стал просто незнакомым дяденькой с тростью. Он полез в карман пальто, достал шоколадку и вложил её в руку Асимы.

— Держи, герой, — сказал он громко. — Подкрепишься.

И снова потрепал его по голове. И отошёл. И пошёл по коридору — медленно, с тростью, которая ему была не нужна. Асима смотрел ему вслед. Не глазами. Но смотрел. И когда мужчина отошёл достаточно далеко, он сказал — тихо, но так, чтобы тот услышал:

— Спасибо, дядя.

Мужчина не обернулся. Просто поднял руку и помахал — легко, по-дружески. А про себя улыбнулся. И подумал: до встречи, друг богини.

Асима сжал шоколадку в руке. И пошёл дальше. С родителями. По коридору. К выходу. Туда, где было солнце. И ветер. И улица. И жизнь, в которой он всё ещё был слепым мальчиком. Но теперь он знал: он не один.

Они вернулись домой всё с теми же мыслями, что и в больнице. Никто не сказал ни слова — ни о враче, ни о тесте, ни о бумажке в сумке Миры. Просто ехали. Асима слушал, как шуршат шины, как где-то далеко играет радио — тихо, на грани слышимости, — как отец вздыхает. Он знал, о чём они думают. Оба. Он чувствовал это без слов — по тому, как молчала Мира, как сжимала его руку, как смотрела в окно, хотя за окном не было ничего, что стоило бы разглядывать.

Когда машина остановилась, отец вышел первым, открыл дверь Мире, потом помог Асиме. Тот нашёл ногами асфальт, потом ступеньку, потом порог. Дом пах как всегда — деревом, пылью, чем-то тёплым, что осталось от завтрака. Он вошёл и остановился в прихожей, не зная, куда идти. Мира сняла с него повязку — осторожно, медленно, — и он почувствовал, как кожа на лбу снова дышит. Потом она помогла ему снять куртку, разуться.

— Пойдём в зал, — сказала она. — Посидим.

Они сели в зале. Асима на диван, Мира рядом, отец в кресло напротив. Никто не включал телевизор. Никто не говорил. Просто сидели. Асима слышал, как тикают часы, как где-то на кухне капает вода из крана — видимо, не закрыли до конца. Он чувствовал, как в комнате висит что-то тяжёлое, плотное, и это что-то не давало никому дышать. Он хотел сказать: «Я в порядке». Хотел сказать: «Всё нормально». Но не мог. Потому что это было бы ложью. А лгать родителям он не хотел. Даже если правду сказать не мог.

Обед прошёл так же — тихо. Мира разогрела суп, который остался с утра, и они ели. Асима находил ложку, находил хлеб, находил чашку. Он делал это медленно, стараясь не показывать, что уже привык. Стараясь быть слепым. Обычным слепым мальчиком. Который не знает, где что лежит, и каждый раз ищет заново.

После обеда отец ушёл в кабинет — работать. Мира осталась в зале, села в кресло с книгой, но Асима слышал, что страницы не шелестят. Она не читала. Она просто сидела. Думала. Асима сидел рядом, на диване, и слушал её дыхание. Долго. Молча.

Потом он сказал:

— Мама.

Мира вздрогнула — он почувствовал это по тому, как она повернула голову.

— Что, милый?

— Ты не сердишься на меня?

Она помолчала. Потом отложила книгу — Асима услышал, как она стукнула о столик, — и пересела к нему на диван. Ближе. Обняла за плечи.

— За что, Асима? — спросила она.

— За то, что я такой, — сказал он тихо. — За то, что я слепой. За то, что вам приходится… со мной.

Мира замерла. Асима почувствовал, как её рука на его плече сжалась, как будто она хотела что-то сказать, но не могла. Потом она выдохнула — длинно, дрожаще — и сказала:

— Никогда так не говори. Слышишь? Никогда. Ты — наш сын. Ты — не «такой». Ты — Асима. И мы тебя любим. Любым. Слепым. Зрячим. Любым. Понял?

Он кивнул. И прижался к ней. И она обняла его крепче — так, как обнимают, когда хотят защитить от всего мира и знают, что не могут. И они сидели так долго. Пока за окном не стало темнеть.

Ужин прошёл так же тихо, как обед. Потом Мира помогла Асиме дойти до комнаты, помогла лечь, поправила одеяло. Поцеловала в лоб. Сказала «спокойной ночи». И вышла. И Асима остался один. В темноте, которую не видел. И снова стал ждать сна.

А в это время — высоко-высоко над небом, которое видит человечество, — в чертогах Ночи было не так тихо. Богиня сидела на своём троне. И тронный зал дышал тьмой и звёздами, как дышит ночь перед рассветом.

Тронный зал был огромен — не просто большой, а безмерный, как всё в её чертогах. Своды уходили вверх, теряясь в темноте, и в этой темноте мерцали точки — миллионы, миллиарды, — как звёзды, но не звёзды. Просто точки. Просто свет. Колонны стояли по краям — высокие, чёрные, с прожилками синего, будто ночное небо, застывшее в камне. Пол был гладким и тёмным, как обсидиан, и в нём отражалось всё — и трон, и колонны, и она сама. Но отражение было нечётким, будто кто-то смотрел на неё сквозь толщу воды. По стенам — или тому, что казалось стенами, — плыли сны. Чужие. Далекие. Смертные. Они проплывали медленно, как рыбы в аквариуме, и в них можно было увидеть лица, города, целые жизни. Но богиня не смотрела на них. Она смотрела на дверь.

Дверь открылась без скрипа. Вошёл старик. Шу — на этот раз в своём истинном облике, а не в том, что носил в мире смертных. Высокий, сухой, с седыми волосами, убранными в узел, с лицом, похожим на старую карту. Он остановился у подножия трона и поклонился. Не глубоко — почтительно, но без раболепия. Так, как кланяются тому, кого уважают.

— Госпожа, — сказал он. — У меня для вас новости.

Богиня не пошевелилась. Только взгляд — чуть острее, чуть внимательнее.

— Говори.

— Моё нынешнее воплощение в мире смертных, — начал Шу. — Обычно я получаю его знания, когда оно умирает, возвращается и входит в меня. Но я повелел ему передавать информацию сразу, как только он встретит Асиму. И в дальнейшем всё, что будет касаться малыша, я буду узнавать сразу — если воплощение будет его видеть или общаться с ним.

Он помолчал. Потом продолжил:

— Моё воплощение случайно нашло его в больнице. Мальчик не сдержался и показал усиленные чувства. Это напугало его родителей, и они тут же повезли его в клинику. Естественно, они ничего не нашли. И, кажется, даже никто врачам не говорил про его усиленные чувства. Слишком быстро. Кажется, они побоялись. И спрашивали только про то, что у него со зрением.

Богиня приподняла бровь. Едва заметно. Но Шу это увидел.

— Ну, — сказала она, — мне даже любопытно. К какому выводу пришли смертные лекари?

— Стресс, — спокойно констатировал Шу. — Защита мозга.

— Значит, стресс, — задумчиво ответила богиня. — Ну что ж. Пусть временно для его родителей это будет правдой. До того момента, пока я не найду способ вернуть ему зрение.

Она замолчала. Шу тоже молчал. Потом она сказала:

— Можешь идти, дедушка Шу.

Он поклонился и уже собирался уходить. Но остановился. И спросил:

— Госпожа. Что делать мальчику?

— Что ты имеешь в виду, дедушка Шу? — спросила она.

Он пояснил:

— Раз для смертных это стресс, то его родители в любом случае станут таскать его по психологам.

— Психологи? — Богиня нахмурилась. — Кто это?

— О-о, — досадливо протянул Шу, будто уже сочувствуя ребёнку. — Это те люди, которые помогают человеку справиться с внутренними травмами. Травмами именно психики, разума. Иногда они и правда помогают. Их работа — слушать. Это как то, что вы делали прошлой ночью, когда принимали облик подруги для девочки-подростка. Вы были для неё своеобразным психологом. Но настоящие смертные этой профессии работают очень тонко — буквально копаясь в головах других смертных. Не так, как мы, с помощью магии. Язык — их главное оружие. Их главный инструмент. Они вытаскивают наболевшее наружу и прорабатывают это. Я не спорю, иногда это помогает. Это помогло даже моему воплощению в одной из моих жизней. Для людей я был сумасшедшим, и со мной работали не просто психологи, а психиатры — люди из того же разряда, что и первые, но немного посложнее. Мальчик всё ещё ребёнок. Поэтому с ним будет работать детский психолог. Но именно эти люди нередко помогают. И нередко их вердикт определяет — сумасшедший человек или нет. Это, можно сказать, самые сильные сторонники здравого смысла. А здравым смыслом человечество считает отрицание богов, магии и вообще всего того, что не объяснимо для них.

Он замолчал. Богиня молчала тоже. Долго. Она смотрела в одну точку — на одну из колонн, на её синие прожилки, — и в её глазах что-то менялось. Медленно. Как меняется небо перед грозой.

Она думала. О том, что уже слышала от молодого слуги. О том, что человечество считает магию сумасшествием. О том, что даже дети боятся говорить о том, что видели. О том, что мальчик — её мальчик, тот, кого она ослепила и кому дала дар, — теперь будет сидеть в кабинете с чужим человеком, который будет копаться в его голове словами. Искать причину там, где её нет. Называть это стрессом. Лечить тем, что не лечится.

И она почувствовала что-то. Не злость. Не гнев. Что-то другое. То, что она сама не ожидала. Что-то похожее на то, что она чувствовала, когда держала его на руках — там, во сне, в звёздном небе. Что-то, что она прятала ото всех. Даже от себя.

Она подняла голову. Посмотрела на Шу. И сказала — ровно, спокойно, но с той самой нотой, которую он слышал редко:

— Я найду способ. Раньше, чем они успеют сделать ему больно. Раньше, чем они начнут называть его сумасшедшим. Он не сумасшедший. Он — мой. И я не позволю им сломать то, что я ему дала.

Она помолчала. Потом добавила тише:

— Иди, дедушка Шу. И следи. Если что-то будет не так — сразу ко мне.

Шу поклонился. Глубже, чем в первый раз. И вышел. А богиня осталась сидеть на троне. Одна. В огромном зале, где плыли чужие сны. И в её глазах — тех самых, светло-синих, которые когда-то выжгли зрение мальчику, — что-то светилось. Не холод. Не власть. Что-то другое. Что-то, чему она не знала названия. Но что уже жило в ней. И не собиралось уходить.

Глава 6 То, что она решила

Богиня осталась одна. Тронный зал дышал тьмой и звёздами, чужие сны плыли по стенам медленно, как рыбы в тёмной воде, но она не смотрела на них. Она смотрела в одну точку — на колонну с синими прожилками, — и в её голове одна за другой проходили мысли, тяжёлые и неторопливые, как волны перед бурей. Мальчик. Психолог. Слова Шу. Смертные, которые будут копаться в его голове, искать причину там, где её нет, называть это стрессом, лечить тем, что не лечится. Она думала о том, как ему вести себя с этим человеком: как отвечать, как молчать, как не сказать лишнего, как не выдать то, что он на самом деле знает.

Она думала долго. И придумала.

Он должен быть обычным слепым мальчиком, который не понимает, что с ним происходит, не знает причин и просто потерял зрение, не умея объяснить почему. Он не должен ничего знать — ни про неё, ни про сны, ни про того, кто приходит к нему. Если он будет молчать — психолог не найдёт ничего. Не потому, что глуп. А потому, что там нечего искать. Пустота. Серая, ровная, без трещин. Она научит его этой пустоте. Покажет, как её держать, как не давать словам прорваться наружу, как не показывать, что внутри что-то есть.

Она подняла руку. Медленно, плавно, как поднимают что-то невесомое. И в зале, у подножия трона, начал сгущаться свет. Тёплый, ночной, полностью синий, без намёка на излишнюю темноту или светлость. Он собрался в сферу, сфера замерла на мгновение и растаяла. Перед ней стоял юноша. Лет восемнадцати на вид. Светлые волосы. Спокойное лицо. Он уже стоял на коленях — не потому, что она приказала, а потому, что так было положено. Так он делал всегда. Склонил голову. Ждал.

— Слушай меня, — сказала богиня. — Ты отправишься в его сон сегодня, сейчас. Придёшь к нему, как в прошлый раз, и передашь ему мои слова — точь-в-точь, не больше и не меньше. Понял?

— Да, госпожа, — ответил Тень.

— Сначала спросишь, что он хочет, — продолжила она. — Что хочет увидеть, что хочет получить, чего хочет. Скажешь ему: «Она спрашивает, что ты хочешь. Она исполнит, если это в её силах. Спрашивай смелее». Понял?

Тень кивнул, не поднимая головы.

— А потом, — сказала богиня, — передашь ему то, что я скажу сейчас. Слово в слово, не больше и не меньше. Слушай.

Она помолчала. Собралась. И заговорила — медленно, так, чтобы он запомнил каждое слово:

— «Скоро к тебе придут люди. Они будут задавать много вопросов — про то, что ты чувствуешь, про то, что ты помнишь, про то, что тебе снится. Ты будешь отвечать. Но не всё. Ты скажешь им, что не знаешь, что не помнишь, что просто потерял зрение и не понимаешь почему. Ты не расскажешь им про сны, не расскажешь про меня, не расскажешь про того, кто приходит к тебе, не расскажешь про то, что видишь. Ты будешь молчать. Как будто ничего нет. Как будто ты обычный слепой мальчик, который ничего не знает, ничего не понимает и просто живёт. Ты понял?»

Тень кивнул снова.

— И ещё скажи ему, — добавила богиня. — «Она знает, что тебе будет тяжело. Она знает, что ты захочешь сказать правду. Но пока — нельзя. Рано. Ты должен быть обычным. Пока она не найдёт способ. Пока не вернёт тебе зрение. Тогда — можно будет всё. Тогда — можно будет сказать. Но не сейчас. Сейчас — молчи. И жди. И не бойся. Она рядом. Она всегда рядом».

Она замолчала. Посмотрела на него. Долго. Пристально. Так, что он почувствовал это всем телом. И потом сказала:

— Иди. Передай всё точно. Ничего не забудь. И потом вернёшься. Доложишь.

Тень не стал кланяться — он уже стоял на коленях. Просто поднялся. Медленно. Плавно. И исчез. Короткая вспышка — и пусто.

Асима в это время уже лежал в своей кровати. Дом спал. Мира и отец — в зале, за стеной, дышали ровно и тихо, и он слышал их дыхание через стену, как слышал всё теперь — слишком остро, слишком подробно. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, в темноте, которую не видел, и ждал. Чего? Не знал. Может, сна. Может, чего-то другого. Но ждал.

И сон пришёл.

Он открыл глаза — и увидел. Небо. Звёзды. Знакомое небо, знакомые звёзды, знакомое чувство, будто он парит в пустоте, где нет ни верха, ни низа. Он лежал на чём-то мягком — не на кровати, на чём-то другом, — и рядом, в стороне, стоял Тень. Молодой. Светлые волосы. Спокойное лицо. Он смотрел на Асиму и ждал.

— Привет, — сказал Тень.

— Привет, — ответил Асима. И сел. Легко. Во сне было легко.

Тень помолчал. Потом заговорил — ровно, чуть медленнее обычного, будто повторял заученное:

— Она спрашивает, что ты хочешь — что хочешь увидеть, что хочешь получить. Она исполнит, если это в её силах. Спрашивай смелее.

Асима замер. Он не ожидал. Не думал. Но не успел ответить. Тень продолжил — и в этот раз голос его стал другим. Твёрже. Будто он читал по написанному.

— И ещё. Она просила передать тебе это. Слово в слово. Слушай.

Он помолчал. Собрался. И заговорил — медленно, так, чтобы мальчик запомнил каждое слово:

— «Скоро к тебе придут люди. Они будут задавать много вопросов — про то, что ты чувствуешь, про то, что ты помнишь, про то, что тебе снится. Ты будешь отвечать. Но не всё. Ты скажешь им, что не знаешь, что не помнишь, что просто потерял зрение и не понимаешь почему. Ты не расскажешь им про сны, не расскажешь про меня, не расскажешь про того, кто приходит к тебе, не расскажешь про то, что видишь. Ты будешь молчать. Как будто ничего нет. Как будто ты обычный слепой мальчик, который ничего не знает, ничего не понимает и просто живёт. Ты понял?»

Асима молчал. Слушал. И внутри что-то сжималось. Потому что он понял — она знает. Она знает, что он не сможет. Она знает, что он не умеет врать. И она всё равно просит.

Тень помолчал. Потом добавил — тише:

— И ещё она сказала: «Она знает, что тебе будет тяжело. Она знает, что ты захочешь сказать правду. Но пока — нельзя. Рано. Ты должен быть обычным. Пока она не найдёт способ. Пока не вернёт тебе зрение. Тогда — можно будет всё. Тогда — можно будет сказать. Но не сейчас. Сейчас — молчи. И жди. И не бойся. Она рядом. Она всегда рядом».

Он замолчал. Посмотрел на мальчика. И ждал.

Асима сидел. Смотрел в звёзды. Долго. Потом сказал:

— Я хочу к ней.

Тень замер. Не пошевелился. Не вздохнул. Просто стоял и смотрел на мальчика — так, будто не поверил своим ушам.

— Прямо туда. К вам. К ней. Можно?

— Можно? — повторил Асима. — Можно? Можно?

Он повторил ещё два раза, будто боялся, что ему откажут. Будто если он скажет это трижды, то это станет правдой. Будто если он произнесёт это вслух, то она услышит. И не откажет.

Тень наконец выдохнул. Медленно. Как человек, который держал в себе воздух и только сейчас вспомнил, что можно дышать.

— Я не уверен, что госпожа позволит, — сказал он. И запнулся. Чуть-чуть. Совсем немного. Но Асима услышал. — Я… я не знаю. Это… необычно. Она никого не пускает — никого, даже нас, даже тех, кто служит ей много жизней. А ты…

— Я уже был там, — сказал Асима. И это прозвучало как последний довод. Как козырь, который он держал в рукаве и наконец выложил на стол. — Когда она забрала меня из кошмара. Она привела меня к себе. Прямо в личную комнату.

Тень перестал дышать. Совсем. Асима слышал это — как тишину, которая стала плотнее, как воздух, который замер. Тень смотрел на него. Долго. Потом сказал — тихо, почти шёпотом, будто боялся, что кто-то услышит:

— Ты сказал… Она привела тебя в личные покои?

— Да, — ответил Асима. — Я там лежал. На кровати. Она сидела рядом. Она… — он запнулся. — Она позволяла мне держать её за руку.

Тень молчал. Секунду. Две. Три. Потом спросил — ещё тише:

— А каким телом она с тобой была? Фантом или…

Он не договорил. Его язык онемел. Слова застряли где-то в горле, и он не мог их вытолкнуть. Асима не понял. Не понял вопроса. Не понял, почему Тень так смотрит. Не понял, почему он замер.

— Что значит — каким телом? — спросил он. — Я не понимаю.

Тень сглотнул. Медленно. Потом сказал — почти неслышно:

— Ты… ты мог к ней прикасаться?

— Да, — ответил Асима. — Она была рядом. Я держал её за руку. Она тёплая.

Тень закрыл глаза. На мгновение. Всего на одно мгновение. А когда открыл — в них было что-то, чего Асима раньше не видел. Зависть. Настоящую. Острую. Такую, которую не прячут.

— Значит, это было настоящее тело, — сказал он. — Тебе так повезло, парень.

Он сказал это прямо. Без обиняков. Без попытки смягчить. Просто сказал — и Асима услышал в его голосе то, что не ожидал услышать. Зависть. И что-то ещё. Что-то, похожее на благоговение.

— Я тебе даже немного завидую, — продолжил Тень. — Она ведь не позволяет себя трогать никому. Буквально никому. Ни слугам. Ни другим богам. Никому. А тебе — позволила. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Асима не ответил. Он не знал. Не понимал. Он просто хотел к ней. И всё.

— Ну что ж, — сказал Тень. Он выпрямился. Отряхнулся, будто сбрасывал с себя что-то. — Я поговорю с госпожой. А ты пока спи. Без снов, дружочек.

И он исчез. Короткая вспышка — и пусто. Асима остался один. В звёздном небе. В пустоте. И стал ждать. И ждал.

А Тень появился у покоев богини. Не вошёл — не смел. Остановился перед дверью, постучал три раза, ровно, как учили, и склонился, отступив на несколько шагов назад, давая пространство фантому хозяйки.

Дверь открылась. Богиня Ночи стояла на пороге — не фантом, настоящее тело, — и смотрела на него. Глаза её были спокойны. Но бровь чуть приподнята. Она не ожидала его. Так быстро. Так рано.

— Ты вернулся? — спросила она. — Так быстро?

Тень молчал. Слова застревали в горле. Он не знал, как сказать. Не знал, с чего начать. Богиня смотрела на него. Ждала.

— Ты передал ему мои слова? — спросила она.

— Да, госпожа, — ответил Тень. — Всё. Точь-в-точь. Как вы сказали.

— И что он ответил? — спросила она. — Что он хочет?

Тень сглотнул. Потом сказал:

— Госпожа…

Он запнулся. Богиня приподняла бровь ещё выше. Ещё чуть-чуть. И в её глазах что-то мелькнуло. Не гнев. Пока не гнев. Но что-то. Что-то острое.

— Что? — спросила она.

Тень собрался. С силой вытолкнул из себя:

— Мальчик сказал… вы пустили его к себе. Это правда?

Богиня замерла. На мгновение. Совсем короткое. Но Тень увидел. И понял, что попал. Потом она сказала — спокойно, ровно, без эмоций:

— Да.

И замолчала. А потом — тон изменился. Резко. Стал властным. Холодным. Таким, каким она говорила с подданными. Таким, каким она говорила, когда отдавала приказы.

— Почему ты вдруг спросил? — спросила она.

Тень сжался. Внутри всё сжалось. Он знал этот тон. Знал, что за ним может последовать. Но отступать было поздно.

— Простите меня, госпожа, — сказал он. — Просто…

Он запнулся снова. Богиня смотрела на него. Ждала. И в её взгляде было что-то, от чего хотелось исчезнуть. Раствориться. Стать тенью — настоящей, а не той, кем он был.

— Просто что? — спросила она. Раздражение. Уже слышалось. Уже просачивалось сквозь слова. — Отвечай.

Тень сглотнул. И сказал — тихо, с трудом, будто каждое слово весило целую жизнь:

— Он хочет… к вам в гости.

Богиня замерла. На этот раз — по-настоящему. Не на мгновение. Не на секунду. Она замерла так, будто время остановилось. Будто весь тронный зал затаил дыхание. Будто чужие сны перестали плыть по стенам. Всё замерло. И только где-то далеко, в самой глубине чертогов, что-то дрогнуло — тихо, почти неслышно. Как будто сердце, которое не должно было биться, сделало один удар.

Она молчала. Долго. Очень долго. И в этой тишине было что-то, чего она сама не ожидала. Что-то, что она прятала даже от себя. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины, из тех мест, куда она давно не заглядывала.

Потом она заговорила. Тихо. Медленно. Будто каждое слово давалось ей с трудом.

— Я не ослышалась? — спросила она. — Он правда так сказал?

Тень не ответил. Не повторил. Не пошевелился. Он просто стоял. И молчал. И это молчание было громче любых слов.

— Отвечай, — сказала она.

И в этом слове было столько, что Тень вздрогнул. Он сжался. Внутри всё сжалось. Но он не мог не ответить. Не имел права. Он выдавил из себя — тихо, с трудом:

— Да.

И тут — она услышала.

Не голос Тени. Не свои мысли. Что-то другое. Далёкое. Слабое. Будто кто-то звал её сквозь толщу воды. Сквозь сон. Сквозь расстояние. Она замерла. Прислушалась. И услышала.

— Тень. Тень. Не знаю, слышишь ли ты меня. Но приди. Пожалуйста, приди. Тень.

Она нахмурилась. Кто такой Тень?

Тень понял. И заговорил — быстро, будто боялся, что она рассердится:

— Госпожа, это я. Это он меня так называет. Тень. Он не знает моего настоящего имени. Я не сказал ему. Оно слишком сложное. И я подумал, что если он будет называть меня так — это может его задеть. Потому что он слепой. Но он согласился. И теперь зовёт меня Тенью. Это просто имя. То, которым он меня называет.

Богиня помолчала. Посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Ясно.

Она отвернулась. Сделала шаг назад, к двери. И добавила, не оборачиваясь:

— Ладно. Иди. Он зовёт тебя. Потом доложишь.

Тень кивнул. Поднялся — он всё ещё стоял на коленях. Медленно. Плавно. И исчез. Короткая вспышка — и пусто.

Он появился в звёздном небе, перед мальчиком. Тот сидел на чём-то мягком, подтянув колени к груди, и смотрел вверх. Во сне зрение было. Но он не повернулся. Просто сидел. Ждал. Тень подошёл ближе. Медленно. И сказал:

— Что случилось? Ты как-то странно выглядишь. Твой зов был каким-то… напуганным. Даже госпожа была немного обеспокоена. Что случилось?

Асима не ответил сразу. Он смотрел в звёзды. Долго. Потом сказал:

— Её план не поможет. Я не смогу притвориться, что ничего нет. Я не умею врать родителям. Ну, точнее, как умею, но они уже в курсе. О снах я им рассказывал. Но я не говорил про богиню. Я не говорил ничего конкретного. Только про сны.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Только про сны.

Тень молчал. Слушал. И в его спокойном лице что-то менялось. Медленно. Как меняется небо перед грозой.

А Асима всё смотрел вверх. На звёзды. На то, как они мерцают. И лицо его менялось. Не резко. Постепенно. Медленно. Уголки губ дрогнули. Потом приподнялись. Совсем чуть-чуть. Потом больше. И вот уже на лице мальчика появилась улыбка. Настоящая. Живая. Такая, какой Тень не видел у него ещё ни разу. Светлая. Тёплая. Как будто внутри что-то отпустило. Как будто он впервые за долгое время позволил себе не бояться.

Тень смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он видел, как меняется это лицо. Как уходит напряжение. Как разглаживаются складки у глаз. Как дышит мальчик — легче, глубже, свободнее. И в груди у самого Тени что-то сжалось. Не зависть. Не жалость. Что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

— Что тогда делать? — спросил Асима. Он всё ещё улыбался, но в голосе слышалась тревога. Настоящая. Не напуганная, а просто человеческая. — Я не смогу врать. Я не умею. Они поймут. Они всегда понимают.

Тень помолчал. Потом сказал:

— Сейчас вернусь.

И исчез. Короткая вспышка — и пусто. Асима остался один. В звёздном небе. С улыбкой на лице. И с тревогой в груди. И стал ждать. Снова ждать.

А Тень появился перед богиней. Прямо в её покоях — она не успела закрыть дверь, так и стояла на пороге. Он опустился на колени. Медленно. Плавно. И заговорил — быстро, будто боялся, что не успеет сказать всё:

— Госпожа. Мальчик сказал. Он не сможет притвориться. Не сможет врать родителям. Он уже рассказал им про сны. Не про вас. Не про меня. Только про сны. Но он боится, что психолог спросит больше. И он не сможет молчать. Он не умеет. Он ещё ребёнок. И он не понимает, как это — держать что-то внутри. Он хочет сказать правду. Он боится, что если не скажет — то будет хуже. Но он не знает, что делать. Он спрашивает. Что ему делать?

Богиня слушала. Молча. Не перебивала. Но по мере того, как он говорил, её лицо менялось. Медленно. Едва заметно. Сначала брови. Они чуть сошлись. Потом губы. Они сжались. Потом глаза. В них что-то дрогнуло. Что-то, чего Тень не видел раньше. Что-то, что заставило его замолчать и замереть. Она не злилась. Не раздражалась. Она думала. И в этом раздумье было столько, что Тень почувствовал себя лишним. Маленьким. Ничтожным.

Она отвернулась. Медленно. Подошла к окну. Приложила ладонь к стеклу. За стеклом плыли сны. Чужие. Далекие. Смертные. Она смотрела на них. Долго. Потом заговорила — тихо, ровно, будто сама с собой:

— Значит, не сможет. Не умеет врать. Не понимает, как это — держать внутри.

Она помолчала. Потом сказала — чуть громче:

— Он ребёнок — настоящий ребёнок, который не должен был столкнуться с этим, не должен был узнать, что боги существуют, не должен был потерять зрение из-за моей ошибки. И теперь он не может врать. Потому что он честный. Потому что он чистый. Потому что он — мой.

Она замолчала. И в этой тишине что-то было. Что-то, что Тень не решался нарушить. Он стоял на коленях. Ждал. И смотрел на её спину. На то, как она стоит. На то, как её пальцы прижаты к стеклу. На то, как она дышит — ровно, глубоко, но с чем-то, что она прятала даже от себя.

Потом она обернулась. Посмотрела на него. Прямо. Твёрдо. И сказала:

— Я придумаю. Что-нибудь. Я не позволю ему врать. Если он не умеет — я научу его. Или найду другой способ. Но он не будет страдать из-за этого. Не будет. Слышишь?

Тень кивнул. Молча. Не поднимая головы.

— Иди, — сказала она. — Передай ему: пусть не боится. Пусть ждёт. Я что-нибудь придумаю. Я всегда что-нибудь придумываю.

Тень поднялся. Медленно. Плавно. И исчез. Короткая вспышка — и пусто.

Богиня осталась стоять у окна. Она не обернулась. Не пошевелилась. Только пальцы, прижатые к стеклу, чуть дрогнули. За стеклом плыли сны. Чужие. Далекие. Смертные. Она смотрела на них, но не видела.

А потом — стук. Три раза. Ровно. Но не в закрытую дверь, а в открытую — дверь так и осталась приоткрытой, когда ушёл Тень. И в проёме стоял Шу. В своём истинном облике. Высокий. Сухой. С седыми волосами, убранными в узел. С лицом, похожим на старую карту. Он стоял и ждал. Потом шагнул внутрь. Медленно. Осторожно. И поклонился — неглубоко, но почтительно.

— Госпожа, — сказал он. — Простите меня. Я случайно подслушал ваш разговор. С Тенью. Кажется, так его мальчик называет.

Он помолчал. Потом продолжил — тише, но твёрдо:

— У меня есть для вас совет. Не знаю, примете ли. И сможете ли найти что-то лучше. Но если не сможете — я советую вам это принять.

Богиня обернулась. Медленно. Посмотрела на него. В её глазах не было гнева. Не было раздражения. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что она не показывала никому.

— Что? — спросила она.

Шу выдержал паузу. Собрался. Потом сказал:

— Не прячьтесь. Не прячьте.

Богиня нахмурилась. Не поняла.

— Я не понимаю, — сказала она.

— Судя по поведению матери Асимы, — пояснил Шу, — когда моё воплощение встретило их в больнице, — она была готова на всё, хотя они ничего не делали, ничего не понимали, ничего не знали. Но я видел её. Видел, как она смотрит на сына. Как держит его за руку. Как боится его отпустить.

Он помолчал. Потом продолжил — тише, но твёрже:

— Они примут всё. По крайней мере, мать. Я уверен. Если вы расскажете им правду. Или кто-то из нас расскажет. Или покажем. Что на самом деле произошло в ту ночь. И что было после. Как вы отправили Тень. Как получили его ответ. Как вас грызла совесть. Ваши собственные мысли. Что если бы вы знали, что это ребёнок, — вы позволили бы ему смотреть. Непрерывно. Может, вам стоит всё это рассказать? И целиком показать. Тот вечер. Ту ночь.

Он замолчал. Богиня смотрела на него. Долго. Очень долго. И в этой тишине было что-то, чего не было раньше. Что-то, что она сама не ожидала. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины.

Потом она сказала — тихо, ровно, но с той нотой, которую он слышал редко:

— Ты знаешь, что просишь. Ты знаешь, что это значит. Показать им. Рассказать. Всё. Не часть. Не намёк. Всё.

— Знаю, госпожа, — ответил Шу. — И я не хочу давить. Не имею права давить авторитетом. Да у меня его и нет перед вами. Я не то хотел сказать. Я не хочу давить своим знанием множества смертных жизней. Но я советую вам прислушаться к моему опыту. Вам станет легче, если вы перестанете прятаться. Если всё это закончится. Не будет никаких психологов, никаких психиатров — никого не будет. Может быть даже, вы станете другом его семьи. Не сразу, но может. Правда, если вы на это согласитесь, есть одно но.

Богиня приподняла бровь. Едва заметно.

— Какое? — спросила она.

Шу помолчал. Собрался. Потом сказал:

— Его мать. Его отец. Они прежде всего родители. И вряд ли первое, на что они будут смотреть, — это то, что вы буквально мгновенно признали свою ошибку. Да, возможно, они шокируются. Что бог. Признал ошибку. Перед смертным. Тем более перед ребёнком. Да и в целом они будут в шоке. Из-за существования богов. Но если они это примут. То скорее всего вам придётся забыть про свою божественность. На время. И принять злость его родителей — особенно это отчаяние и недоверие. Несмотря на то, что вы буквально мгновенно исправились. И сразу обещали вернуть мальчику зрение. Если вы согласитесь на то, что я предложил. Вам придётся перетерпеть это.

Он замолчал. Богиня смотрела на него. Долго. Очень долго. И в этой тишине было что-то, чего не было раньше. Что-то, что она сама не ожидала. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины, из тех мест, куда она давно не заглядывала.

Потом она сказала — тихо, ровно, без эмоций:

— Я не боюсь правды. Я боюсь того, что будет после неё.

Шу поклонился. Глубже, чем в первый раз. И вышел. Медленно. Плавно. Дверь за ним закрылась сама.

Богиня не осталась у окна. Она отошла от него — медленно, будто через силу, — и принялась ходить по покоям. От стены к стене, мерно, ровно, шаг за шагом. Туда и обратно. В её голове не утихали слова Шу, слова Тени, слова мальчика. «Они примут всё». Но примут ли? Что именно примут — что бог существует, что он ошибся, что ослепил их сына, что дал ему дар, что теперь их ребёнок видит во сне и боится сказать правду? Она не знала. Не могла знать. Она никогда не была смертной. Никогда не боялась за своего ребёнка. У неё не было детей. Но был он. Мальчик, который не должен был пострадать. И пострадал. Из-за неё.

Она подошла к кровати и села. Матрас прогнулся под ней, будто узнал её. Она положила руки на колени и уставилась в стену. Мысли не отпускали. Она встала и снова пошла — от кровати к окну, от окна к двери, от двери к кровати. Она искала выход. Такой, чтобы не заставлять ребёнка врать, не заставлять его бояться, не заставлять родителей страдать, не заставлять их ненавидеть её. Он не сможет врать — слишком чистый, слишком честный, слишком ребёнок. А родители уже в курсе. Хотя бы частично. Про сны. Про то, что он видит. Про то, что что-то происходит. Она перебирала варианты, отбрасывала, искала снова.

И придумала.

Она остановилась посреди покоев. Замерла. В её глазах что-то затвердело, что-то решилось. Она подняла руку — медленно, плавно — и в воздухе перед ней начал сгущаться свет, тёплый, ночной, полностью синий. Он собрался в сферу, сфера замерла и растаяла. Богиня не стала ждать, не стала звать Тень, не стала откладывать. Она закрыла глаза, сосредоточилась и потянулась туда — в пустоту, где он ждал. В пустоту без снов.

Асима всё ещё был там. В звёздном небе, в тишине, в пустоте. Тень ушёл, богиня не приходила. Он сидел, подтянув колени к груди, смотрел вверх на звёзды и ждал. Не знал чего, но ждал. И вдруг услышал голос. Знакомый, мягкий, тёплый. Тот самый, что сказал ему когда-то: «Приятного полёта, милый». Тот, что говорил с ним в чертогах. Тот, что обещал вернуть зрение. Тот, что был — она.

— Асима.

Он вздрогнул, поднял голову и почувствовал её рядом — не здесь, но близко, будто она говорила прямо в его голову.

— Асима. Сегодня. Ко мне в гости.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Он хотел ответить, хотел сказать «да», «можно», «конечно», но не успел.

— Ты не попадёшь. Не потому, что нельзя.

Он не понял. Почему «не попадёшь»? Почему «нельзя»? Он хотел спросить, но она не дала.

— И не потому, что я не хочу. Я хочу. Ты знаешь, что я хочу. Но я придумала способ. Тебе избежать. Вообще. Встреч. С психологами. И со всеми этими людьми.

Она замолчала. Асима смотрел в звёзды и ждал. В груди что-то сжалось — не страх и не радость, что-то между.

— Я расскажу твоим родителям правду.

Он замер. Совсем. Не дышал, не шевелился. Только слушал.

— Я покажу им ту ночь. Всё. Даже то, чего не видел ты. Что происходило после того, как я тебя ослепила и узнала, что ты ребёнок. Я покажу им всё. А потом приведу твоих родителей к себе. И поговорю с ними.

Она помолчала. Потом продолжила — тише, но твёрже:

— Дедушка Шу предупредил меня. Что они, возможно, поверят. Но если поверят — то будут злиться на меня. Я этого не боюсь. Но я не хотела говорить. Думала, найду другой выход. Однако для меня важен в первую очередь ты. Мой маленький друг. Для меня очень важен именно ты. Поэтому мы расскажем им.

Асима молчал. Слова застряли где-то в горле. Он не знал, что сказать. Не знал, как ответить. Он просто сидел и смотрел в звёзды, и внутри у него что-то переворачивалось. Она сказала, что он важен. Она сказала это ему. Прямо. Не намекая, не прячась за словами. Он не привык. Он не ожидал. И он не знал, что делать с этим.

— Они правда поверят? — спросил он наконец. Тихо. Почти шёпотом.

Она помолчала. А потом ответила — честно, без утешений:

— Не знаю. Но я сделаю всё, чтобы они поверили.

Он кивнул. Не видел её, но кивнул — в пустоту, в звёзды, в темноту.

— Сейчас просто спи, — сказала она. — Во сне я буду управлять сном твоих родителей. Чтобы они увидели и услышали всё. От нашей первой встречи. До самого последнего разговора с Тенью. А теперь отдыхай.

И замолчала. Асима ещё немного посидел, глядя вверх. Потом медленно закрыл глаза. И звёзды погасли.

Глава 7 Там, где кончается сон

Богиня осталась в тронном зале. Она не ушла в покои — так и стояла у окна, где её оставил Шу, где до этого говорила с Тенью. Связь со сном мальчика оборвалась сама, и в какой-то момент она просто почувствовала, что его больше нет: пустота, в которой он ждал, стала по-настоящему пустой. Он уснул без снов, как она и велела. Она выдохнула громко и резко, будто всё это время держала воздух внутри, и стала думать.

Думать о том, как объяснить родителям всё так, чтобы это не прозвучало безумием, чтобы они не решили, что их сын тронулся умом, чтобы не отшатнулись и не испугались, но поверили. Она знала, что главный путь к смертным — это сны, если не считать прямого контакта, когда она является во плоти. Но сейчас прямой контакт был бы слишком резким, слишком неожиданным и слишком страшным. Сны мягче, сны привычнее, сны — то, что люди принимают как своё, даже когда понимают, что это не так.

Она решила показать правду через сон и шагнула к окнам — высоким, тёмным, от пола до потолка, за каждым из которых плыли чужие сны. Она искала один: сон матери Асимы, Миры. Нашла быстро, как всегда, когда хотела, и заглянула внутрь.

Она увидела кабинет психолога — тот самый, куда Мира водила сына. Увидела саму Миру: она сидела в кресле, рядом был муж, а напротив, за столом, сидел человек, которого богиня раньше не видела. Психолог. Между ними шёл разговор — про сны, про то, что мальчик видит, и про то, что он боится сказать. Богиня прислушалась и поняла. Вот причина. Вот почему мальчик отказался от её первого предложения и не смог согласиться лгать.

Он боялся разочаровать маму. Он уже рассказал про сны и знал: если соврёт психологу, то расстроит родителей. А он не хотел этого. Не хотел, чтобы они снова начали бояться, чтобы думали, будто он что-то скрывает, чтобы оставаться один. И Мира боялась того же — не слепоты сына, а того, что он начнёт бояться сам, что начнёт врать, ей, себе, или, хуже того, замолчит совсем и уйдёт в себя, и она его потеряет. Не физически, а по-настоящему.

Богиня смотрела на этот сон и понимала: если бы родители изначально ничего не знали про сны, её первый план сработал бы, и молчание не выглядело бы ложью. Он просто не говорил бы, и всё. Но они знали, хотя бы частично, и он не мог, не умел, не хотел.

Она остановила сон Миры — мягко, просто задержала его, как задерживают дыхание, — потом вошла и начала менять. Сначала хлопок: ладони сошлись, звук глухой, но сон схлопнулся мгновенно. Всё исчезло, осталась только тьма, только она, только ночь. Никакого кабинета, никакого психолога, никого рядом. Только пустота, в которой она стояла одна. А потом она начала показывать.

Мира оказалась там — не во сне и не в видении, а как будто сама стояла на той крыше и сама видела всё. Вот ночь, тёплая летняя ночь, город внизу спит, крыша, мальчик. Шестилетний Асима в тёмно-синей толстовке сидит на расстеленном покрывале, подняв бинокль к глазам. Ветер. Он смотрит вверх, на звездопад, а потом замечает что-то: тень на фоне Луны. Переводит бинокль и видит её, богиню, далеко, на фоне Луны. Она чувствует взгляд, и в её голове проносится: «Смертный смеет на меня смотреть?» Она открывает глаза медленно, светло-синий свет пробивается из-под век, мальчик чувствует жжение, кричит, свет заливает его глаза. И всё. Тьма.

Мира видела это, стояла рядом и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Она хотела закричать, хотела броситься к сыну, хотела закрыть его собой, но не могла. Не могла пошевелиться, не могла даже вздохнуть. Она просто смотрела, как её сын ослеп, как его глаза стали пустыми, как он упал на крыше, как кричал и держался за глаза. И что-то в ней рвалось — тихо, глухо, как будто там, внутри, что-то ломалось. И она ничего не могла сделать. Ничего.

А потом пришла мысль, острая, как игла, и пронзила её где-то между сердцем и горлом. Асима говорил про сны, про то, что он видит, про то, что с ним разговаривают, про друзей. Она тогда не понимала, думала — детские фантазии, стресс, защита. А это было вот что. Это было вот это. Она смотрела на богиню, далёкую и холодную, со светящимися глазами, и понимала. Это она приходила к её сыну, говорила с ним и была тем другом, о котором он рассказывал. И она же ослепила его.

Мысли шли одна за другой, быстро, остро, беспощадно. Вот почему он говорил про сны, вот почему боялся рассказывать. Он знал, он всё знал и молчал, потому что боялся. Боялся, что не поверят, что посчитают сумасшедшим, что расстроит их, что останется один. С этим. Со всем этим. Один.

Мира смотрела на богиню и чувствовала, как в ней поднимается что-то — не злость, пока не злость, а что-то другое, чему она не знала названия. Она смотрела на эту женщину, прекрасную, холодную, одинокую, и видела, как та стояла на крыше, смотрела на звёзды, чувствовала взгляд и думала: «Смертный смеет». Она не знала, что это ребёнок, не знала, что это её сын. Она просто думала, что кто-то смотрит. Кто-то наглый, кто-то недостойный. И она наказала, не подумав, не проверив, не узнав.

Мира видела, как поднимается на крышу отец, как слышит крик, как берёт сына на руки и несёт вниз. Она видела себя со стороны, ту, какой была тогда: как роняет тарелку, как разбивается фарфор, как подбегает, как хватает сына, как кричит, как они вызывают скорую, как приезжает фельдшер, как приходит Катлер, как он говорит с мальчиком, как мальчик молчит, потому что не может говорить. Мира видела всё это со стороны, как будто она там, но не она, как будто она просто смотрит.

И в этот момент, когда она видела себя тогда, в ту ночь, что-то в ней переворачивалось. Она смотрела на себя — на ту, которая не знала, которая думала, что всё это просто трагедия, которая не понимала почему и боялась. И чувствовала, как к горлу подступает что-то горячее. Слёзы. Но она не плакала, не могла. Только смотрела.

А потом — чертоги. То, чего она не видела. Сад, ночной сад с голубыми плодами на деревьях, с голубым морем цветов с жёлтой серединой. Богиня стоит среди этого моря, подняв голову, смотрит на звёзды. За её спиной сгущается свет — тёплый, ночной, полностью синий. Свет собирается в сферу, сфера тает, и появляется юноша. Лет восемнадцати на вид, светлые волосы, спокойное лицо. Он стоит на коленях, склонив голову, и ждёт.

Богиня спрашивает: «Ну, кто это? Кто смертный, посмевший на меня смотреть?» Юноша дрожит, но отвечает: «Моя госпожа, почтенная богиня…» Она обрывает его: «Забудь про этикет. Я задавала вопрос. Отвечай». Он запинается, дрожь слышится в голосе, вдыхает резко и шумно и выпаливает: «Он из тех смертных, которых вы особенно любите, госпожа». Она поднимает бровь и оборачивается: «Люблю? С чего ты взял, что знаешь, кого я люблю?» Он пугается и говорит: «Простите. Я не хотел вас оскорбить. Я просто имел в виду…» Она устало выдыхает с нетерпением, и он выпаливает: «Дети». Она удивляется: «Что — дети?» Он отвечает: «Вы стараетесь этого не показывать, но мы видим. Вы очень любите детей, и вам не по душе посылать им кошмары. У некоторых даже складывается впечатление — и, похоже, не ошибочное, — что вы, будь ваша воля, только бы ласкали да нежили деток сладкими снами да исполнением их желаний. Но иногда вам всё же приходится насылать на дитя кошмар, и вам это явно не по душе. Мы видим. И вот что я хочу сказать: тот смертный — не взрослый наглец. А…»

Она обрывает его: «Стой. Ты хочешь сказать… Я? Мой взор?.. Ослепил ни в чём не повинное дитя?!» Он боится, но кивает и шумно выдыхает. И тогда она понимает сама. Взрыва не происходит. Он говорит: «Госпожа, похоже, взгляд ребёнка был случайным. Вы ведь объявляли сегодня, что устроите звездопад. Я думаю, мальчик просто наблюдал за звёздами в тот момент, когда вы…» Он обрывает себя и прикусывает язык, а она говорит: «Продолжай». Он выдавливает: «…это сделали. Возможно, он зацепился за что-то взглядом и машинально посмотрел туда, где вы стояли. Для своих глаз он увидел что-то непонятное, а у людей, особенно у детей, природа такая: когда они видят что-то непонятное, им это интересно. Взрослым тоже интересно, но они боятся, а дети — нет. Когда он увидел это, скорее всего, был не страх, а чистый интерес. Он продолжил смотреть, и вы расценили это как пристальный, недостойный, настырный взгляд обычного смертника. Скорее всего, было так». Она говорит: «Я всё поняла. Уходи». Почти сказала, но оборвала себя: «Постой. Что происходило, когда я отправила тебя? Что ты видел?» Он рассказывает про больницу, про врачей, про мужчину, про мальчика, про то, что мальчик не сказал ни слова, и про то, что после ухода человека ребёнок заговорил. Она спрашивает: «Что сказал мальчик?» Он отвечает: «Моя госпожа, кажется, вера смертных шатается. Даже ребёнок считает: если он начнёт говорить про что-то сверхъестественное, про магию, после несчастного случая — его посчитают сумасшедшим. Смертные уже считают проявление магии сумасшествием, а те, кто застаёт чудо, считаются больными. И, кажется, это дошло до абсурда, потому что маленький ребёнок, который по сути должен верить в фей, эльфов, ведьм, уже думает, что общество посчитает его сумасшедшим, если он об этом скажет». Глаза богини расширяются: «Что? Человечество настолько от нас отдалилось, что считает наше появление сумасшествием?! Даже дети?» Он кивает медленно. Она поднимает руку, лёгкий взмах, и он понял. Встал, в глубоком поклоне, сделал несколько шагов назад, спиной вперёд, не поднимая глаз. «Постой». Он замер. «Как его имя?» Он не отвечает сразу, вспоминает, перебирает, ищет в памяти: «Асимарос. Женщина называла его так. А ещё… Асима. Так его звал отец». Она выдыхает тихо, почти неслышно, но в этом выдохе столько, что он вздрагивает. Она снова махнула рукой, и он, поняв приказ, оставил госпожу одну.

Мира смотрела на это, и в ней что-то менялось — медленно, постепенно. Эта женщина только что узнала, что ослепила ребёнка, и Мира видела, как та замерла, как её лицо изменилось, как она выдохнула и замолчала. Она не знала. Она правда не знала. Мира смотрела на неё и чувствовала, как что-то в ней дрогнуло. Не злость, не прощение, а что-то между. Что-то, чему она не знала названия.

А потом — сон мальчика. Тот самый кошмар. Больничная палата, белые стены, белый пол, белый свет, резкий стерильный запах. Смертные в белых халатах, врачи, склонились над кем-то — над маленькой фигуркой на кровати, над Асимой. Он лежал, глаза открыты, светло-синие, неподвижные. Врачи что-то говорили, голоса звучали глухо, будто сквозь воду, совали ему в глаза какие-то приборы, светили, что-то писали, качали головами. Асима не плакал, он просто лежал и смотрел в потолок. Но потолок в этом сне не был белым. Сначала он казался белым, как и всё вокруг, но стоило присмотреться, как белизна начинала таять — медленно, пятнами, будто кто-то пролил на него чернила. И эти пятна расползались, сливались, и вскоре потолок стал чёрным, глубоким, как ночь. И в этой черноте — звёзды. Миллионы. Они мерцали медленно, вразнобой, как дыхание спящего.

Мира видела это, и сердце у неё сжималось. Она смотрела на сына, на его маленькое тело, на его открытые глаза, и понимала: это его сон, это то, что он видит, это то, что он боится рассказать. Она хотела подойти, хотела обнять, но не могла. Только смотрела.

Богиня стояла в стороне и не вмешивалась, просто смотрела. Она видела, как страх мальчика обретает форму, как белые стены сжимаются, как голоса врачей становятся громче, как свет становится резче, как тьма в потолке становится глубже. Она видела, как он боится — не слепоты, не боли, а того, что скажет, что расскажет, что его не поймут, что посчитают сумасшедшим. Она видела, как он хочет сказать, как губы шевелятся, как он почти решается, и как что-то внутри него сжимается, и он молчит. Снова. Она могла бы, но не стала. Это был его сон, его страх, его правда. Она смотрела долго, слишком долго, и ей надоело — не от скуки, а от того, что она видит и не позволяет себе изменить. Она сделала глубокий вдох и выдох, долгий, медленный, и всё замерло. Врачи застыли, их голоса смолкли, свет застыл, стены замерли. Всё остановилось. Всё, кроме мальчика. Только он остался подвижен, только он мог говорить, только он дышал.

Мира понимала: это тот сон, о котором он рассказывал. Тот самый. Про женщину, про то, как она вернула ему зрение, про то, как он увидел. И теперь она видела это сама и знала, что это было правдой.

Богиня подошла ближе, медленно и плавно, просунула руку сквозь тело врача, будто его нет, будто она просто протягивает её, трогая пустоту. Она сделала ещё один шаг и прошла сквозь врача полностью, рука всё так же протянута. Она на мгновение замерла, не решаясь коснуться его. Он её не видел, но слышал, когда она начала говорить. «Привет, Асима». Голос мягкий, нежный, не властный и не повелительный, такой, каким говорят с детьми, каким успокаивают, каким обещают, что всё будет хорошо. В нём не было холода, не было силы, не было тьмы. Только тепло, только свет, только она — настоящая, та, которую мало кто видел, та, которую она прятала. Мальчик вздрогнул. «Ты кто?» — спросил он, не понимая, кто с ним. Она видела, как он вздрогнул, видела, как напряглись плечи, видела страх. «Тихо. Не бойся меня», — сказала она. Но оборвала себя. «Нет. Нет. Ты вправе меня бояться». Она плавно убрала руку, так и не коснувшись его, и отошла, поворачиваясь к нему спиной. «Прости меня, — шепнула она. — Прости меня». Маленький мальчик недоумевал, уже без страха, с любопытством. «Кто ты? И за что ты извиняешься? Это всё ещё сон?» «Да. Сон, детка, — ответила она мягко, но с грустью. — Тебе больно из-за меня. Тебе больно из-за моей ошибки». «Ошибки? Какой? Я не понимаю». «Ты ослеп, малыш, — ответила она. — Ты прекрасно знаешь почему». Не спросила, а утвердила. «Ты знаешь, что ты видел. Но ты не знаешь, стоит ли этому верить. И если поверишь и скажешь кому-то, посчитают тебя ненормальным. Так? Не отвечай. Я знаю». Она помолчала, потом продолжила: «Именно за это я и хочу извиниться. То, что ты видел, — это правда. Я ослепила тебя. Я — Ночь». Спокойно, но с некоторой досадой. Выдохнула. «Я не властительница ночи, какой меня считают смертные. Я есть сама ночь. Прости. Я ослепила тебя, но это ошибка. Я ошиблась. Я подумала, что ты просто смертный наглец, который ни во что не верит и посмел взирать на меня. Я не знала, кого ослепила. Если ты знаешь легенду про меня, которая гуляет среди людей, по тебе наверняка известно, что я люблю детей. Очень люблю. Если бы я знала тогда, что на меня, как на что-то диковинное и непонятное, уставились невинные детские глаза, я бы позволила тебе смотреть на меня хоть часами!» Она хотела продолжить, но не успела. «Стой. Я что, правда схожу с ума? Со мной разговаривает настоящая богиня ночи? Что за…» Богиня устало выдохнула, повернулась, взглянула на него, щёлкнула пальцами и появилась перед ним в том самом человеческом силуэте, который он видел. Она подняла руку, медленно и плавно, пальцы длинные, тонкие, бледные, будто выточенные из лунного камня, приблизила их к его лицу и коснулась кончиками его век, его ресниц, его глаз. Мальчик почувствовал прикосновение. Оно было невесомым, но настоящим. Не сном, не бредом. Тёплым. Живым. Он вздрогнул не от страха, а от неожиданности. Она убрала руку, и в его глазах стал появляться свет. Сначала искра, маленькая, дрожащая, глубоко в зрачках. Она росла медленно, потом быстрее, потом неудержимо. Золото, чистое, тёплое, заливало радужку, будто расплавленный металл, будто утреннее солнце, пробившееся сквозь щель в занавеске. Оно растекалось, заполняло, и вскоре глаза мальчика стали полностью золотыми. Не блестели, не светились, просто были. Словно такими и родились, словно всегда были золотыми, просто он не знал. Она вздохнула тихо и долго. Он моргнул один раз, второй, третий — и осознал. Мир вернулся. Резко, ярко, больно. Он увидел всё: белые стены, белый пол, застывших врачей, их лица, их руки, их глаза. Он увидел. Он видел. Он повернулся к ней. «Ты…» — начал он, но не закончил. «Да, — сказала она. — Почему вы, смертные, считаете, что если перед вами появляется Бог, вы тут же сумасшедшие? Нет. Мы существуем. Любой Бог, когда-либо появившийся, существует, пока в него веруют. Даже если это крупица веры. Ничтожная. Я пришла, чтобы извиниться перед тобой и чтобы компенсировать твою потерю». Она помолчала, потом продолжила: «То, что я сделала сейчас, не значит, что стоит тебе проснуться, и ты мгновенно прозреешь. Нет. Это зрение будет действовать, пока ты спишь. Когда ты проснёшься, ты снова будешь видеть тьму. Но я обещаю: твоё зрение вернётся. Позже. Я сделаю всё, чтобы его тебе вернуть. А пока… Пусть глупые смертные пытаются тебя по-своему. Они не смогут ничего сделать. Возможно, добьются какого-то прогресса, но не извлекут тебя полностью. Если бы это была обычная вспышка, возможно, методики смертных смогли бы тебя вылечить. Хотя я не знаю и не хочу знать, как у них там всё работает. Просто знай: их методы тебе не помогут. Ещё раз прости». Она помолчала, потом добавила: «Ты можешь считать всё сказанное мной бредом или не знаю чем там наше влияние считают смертные теперь. Но я могу тебе доказать, что это всё не бред. Ты получишь дар. Эмм… Нет, не дар. Компенсацию, — исправила она себя. — Я обострю твои оставшиеся чувства и дам тебе кое-какую способность. Точнее, усилю твоё восприятие. Пока тебе не стоит понимать, что это такое и что это значит. Просто попробуй это использовать, когда проснёшься». Она помолчала, потом спросила: «Кстати, что ты будешь говорить своим родным про способность? Про усиление вкуса, обоняния и всего этого — я не знаю. Кажется, у смертных есть, как мы их называем, безмагические объяснения всех чудес и всего необъяснимого, что происходит с человеком. Ну, не всех, — исправилась она снова. — А конкретно — усиления чувств. Всех. Когда теряешь какое-то одно». Она взглянула на него внимательно: «Когда ты поймёшь, что я говорю правду, и всё, что я тебе дам, будет у тебя, когда ты проснёшься, не показывай этого сразу. Насколько известно мне, усиление чувств происходит не сразу. Поэтому старайся сильно не показывать, что у тебя уже являются более сильными другие чувства взамен зрения». Мальчик смотрел на неё, и вдруг в его голове что-то щёлкнуло. «Подожди. Ты сказала, что во сне я буду видеть. То есть видеть глазами, да?» «Почему ты спрашиваешь? — удивлённо спросила богиня. — Ты же уже видишь?» «Стой. Я вижу?!» «Что, ещё не до конца осознал?» — мягко усмехнулась Ночь. Оглянулась, нахмурилась, глядя на застывших врачей, потом её взгляд снова вернулся к мальчику. «Давай-ка я уведу тебя из этого сна. Ты окажешься в другом месте». «Уведёшь отсюда?» Асима замер, она кивнула. «Позволишь подойти?» Он рассмеялся, она замерла в шоке. «Почему ты смеёшься?» — с улыбкой спросила Ночь. «Если ты и правда богиня… Тогда почему ты спрашиваешь разрешения у смертного что-то сделать? Ты же можешь просто сделать, и я не смогу тебе сопротивляться. Ты же богиня». Она в шоке посмотрела на него, в ещё большем. «Какой умный», — подумала она, а вслух сказала: «Я богиня. Но я из тех, кто признаёт свои ошибки. Я ошиблась и виновата перед тобой. И я не люблю причинять боль детям. Я уже это сделала. Поэтому, хочешь верь, хочешь нет, я побаиваюсь к тебе прикасаться. Даже во сне. Да-да. Не удивляйся. Боги способны бояться. Со своими повадками и привычками. Я скорее напоминаю смертную, которая тебе снится и несёт всякий бред. Наверное, так тебе и покажется, когда ты проснёшься. Но мою натуру властительницы ты не увидишь. Я постараюсь, чтобы ты этого не видел. Я хочу, чтобы ты видел во мне друга, который просто хочет исправить недоразумение, которое тебе навредило». «Друга? — он рассмеялся. — Со мной желает дружить настоящая Богиня, которая меня ослепила и признаёт свою ошибку? Тянет на сказку для деток младше меня или моего возраста. Стоит мне о таком рассказать даже своим родителям, они меня…» Он замолчал. «Асима. А ты и не говори, — сказала она. — Я знаю, как поведут себя люди. Расскажи ты им правду, я, конечно, в шоке и до сих пор не могу поверить, что люди чем старше, тем дальше от магии и веры в богов. Но реальность есть реальность. Ну так что? Позволишь тронуть тебя?» «Ладно», — сказал он. Она подошла вплотную к кровати, наклонилась, он поднял руки, и как только её руки скользнули под подмышки, он дёрнулся. Она почти инстинктивно отстранилась и испуганно на него посмотрела. «Что-то не так?» Он замялся. «Просто… Просто не ожидал, что твои руки такие тёплые». «Спасибо», — ответила она, снова тепло улыбаясь. «Жалко, что это сон», — закрыв глаза, пробормотал он. Она продолжила осторожно его поднимать, выпрямилась, прижала к себе. Он был лёгким, словно пушинка. «Сейчас ты уже не поймёшь, сон это или не сон. Это будет грань», — почти про себя пробормотала она. И кошмарный сон стал трескаться и осыпаться, как разбитое зеркало, но без звука. Он будто исчез, будто был чем-то поглощён. Кошмар осыпался, и пространство менялось.

Мира смотрела на это и понимала: это тот сон, о котором он рассказывал. Тот самый. Про женщину, про то, как она вернула ему зрение, про то, как он увидел. И теперь она видела это сама и знала, что это было правдой. Всё. Всё, что он говорил, всё, что он боялся рассказать, всё, что они принимали за фантазии.

Богиня снова появилась в собственных покоях. — Всё, — сказала она ровным и спокойным тоном. Потом подождала мгновение, думая, что ребёнок отстранится, но Асима не шевельнулся. «Мои плечи настолько приятны?» — мягко, но с неподдельным интересом спросила она. Потому что не знала, как это: ведь она не позволяла обычно себя трогать, а даже если позволяла, это было мимолётное прикосновение в детских снах. Но Асимарос не отстранился после переноса, и это удивило богиню. Услышав её вопрос, мальчик отдёрнул голову, посмотрел на неё и сказал смущённо. Его смущение слышалось не только в голосе, но и было заметно по краснеющим щекам.

— Да. Это очень приятно. Как у мамы. Даже может…

Он не договорил, потому что не нашёл слов. Она застыла, как изваяние. Глаза не расширились, не сузились, никак не изменились, однако в них читался шок. И что-то ещё. Справившись с эмоциями, она перебила его, когда он хотел спросить, сделал ли что-то не так, то, из-за чего она замерла. Она перебила его, сказав: «Это очень неожиданно. Мне приятно, когда моё тело кто-то сравнивает с телом матери. Такого никогда не было». Закончила она. Он хмыкнул. «Ты же не позволяешь себя трогать. Почему тебе кто-то это скажет?» Он вздрогнул у неё на руках. «Простите. Простите. Я… Я не хотел вас оскорбить», — поспешно сказал он. «Во-первых, где в твоей последней фразе оскорбление? Укажи. Я что-то не почувствовала, — рассмеялась она. — Во-вторых, ты всегда, когда боишься, перескакиваешь с „ты“ на „вы“? Нормально же общались. И тебя абсолютно не волновал мой статус, — усмехнулась она. — Хочешь сесть на мою кровать?» Он замер. «М-м-можно?» — спросил он. Она покачала головой, но не потому, что передумала, а из-за того, что просто смирилась с его стеснением и приняла его поведение как данное. Она осторожно опустила мальчика на кровать, и тот застыл, потом медленно, будто не веря, опустился на кровать. Но не ровно. А поперёк.

А потом — сон про полёт. Как Тень приходит к мальчику и спрашивает, что он хочет. Как мальчик говорит: «Я хочу к ней». Как Тень удивляется. Как мальчик повторяет трижды, будто боясь, что ему откажут. Как Тень говорит, что не уверен. Как мальчик говорит, что уже был там. Как Тень перестаёт дышать. Как спрашивает про тело. Как мальчик отвечает. Как Тень завидует. Как уходит. Как возвращается. Как говорит с мальчиком. Как мальчик говорит, что не сможет врать. Как Тень исчезает. Как возвращается к богине. Как докладывает. Как богиня молчит. Как говорит, что придумает. Как Тень передаёт мальчику. Как мальчик улыбается. Как говорит: «Что тогда делать?» Как Тень говорит: «Сейчас вернусь». Как исчезает. Как приходит к богине. Как докладывает. Как богиня слушает. Как её лицо меняется. Как она отворачивается. Как подходит к окну. Как говорит. Как оборачивается. Как говорит: «Я придумаю. Я не позволю ему врать». Как Тень уходит.

А потом — последний разговор. Как богиня остаётся одна. Как ходит по покоям. Как садится на кровать. Как встаёт. Как думает. Как придумывает. Как тянется к мальчику. Как говорит с ним. Как говорит, что покажет родителям правду. Как говорит, что он важен. Как он удивляется. Как спрашивает: «Они правда поверят?» Как она отвечает: «Не знаю. Но я сделаю всё, чтобы они поверили». Как говорит: «Сейчас просто спи». Как замолкает. Как мальчик закрывает глаза. Как звёзды гаснут.

Богиня показывала правду. Всю. До конца. А Мира смотрела, видела и понимала, что её сын не сумасшедший, что он не врёт, что он не фантазирует, что всё это правда. Что боги существуют. Что одна из них ослепила её ребёнка. И что она же, эта богиня, теперь пытается всё исправить.

А потом всё оборвалось. Не резко. Просто тьма. Густая, плотная, беззвучная. Такая, что не видно ни зги. Мира не знала, где она. Не знала, что происходит. Она просто стояла в этой тьме. И ждала. Не знала чего. Но ждала. А потом тьма начала рассеиваться. Медленно. Пятнами. Как будто кто-то раздвигал её изнутри. И Мира увидела свет. Мягкий. Ночной. Полностью синий. Без намёка на излишнюю темноту или светлость. Он разливался вокруг. И в этом свете она увидела покои. Огромные. Высокие. Сводчатые. Стены — глубокого синего цвета, почти чёрного у пола, светлеющего к потолку. По ним — тонкие линии, похожие на прожилки звёздного света. Потолок — усыпанный точками. Миллионами. Они мерцали. Медленно. Вразнобой. Как дыхание спящего. Пол — гладкий, тёмный, как обсидиан. В нём отражалось всё. И ничего.

Она стояла в этом зале, и никого не было рядом — ни мужа, ни сына, никого. Только тишина. Такая, что слышно было, как бьётся её собственное сердце. Она сделала шаг. Потом ещё один. Пол не издал ни звука. Она шла. Медленно. Оглядываясь. И видела окна. Огромные. От пола до потолка. За ними — тьма. Не пугающая. Просто тьма. И в ней — сны. Чужие. Далекие. Смертные. Они проплывали. Медленно. Как рыбы в аквариуме. Она видела их. Видела лица. Города. Целые жизни. Но не понимала, что это. Просто смотрела. Как заворожённая.

А потом она увидела кровать. Огромную. Не просто большую — безмерную. Ложе, раскинувшееся на добрую половину комнаты. Основание — тёмное дерево, почти чёрное, с резьбой, изображающей спящих существ. Не людей. Не богов. Просто существ. Тех, кто видит сны. Тех, кто спит. Тех, кто дышит. Матрас — мягкий. Не проваливающийся. Не жёсткий. Такой, будто он сам подстраивается под тело. Одеяло — лёгкое. Как облако. Как дыхание. Оно не грело. Оно укрывало. Оно не давило. Оно просто было рядом. Подушки — их было много. Разных. Больших и маленьких. Мягких и упругих. Для головы. Для рук. Для того, чтобы обнять. Для того, чтобы спрятаться.

Мира подошла к ней. Медленно. Не зная, можно ли. Не зная, правильно ли. Но она подошла. И остановилась. Посмотрела на эту кровать. Долго. Потом медленно, осторожно, будто боясь обжечься, протянула руку. И коснулась. Одеяла. Оно было мягким. Тёплым. Живым. Как будто только что согретое чьим-то телом. Она провела по нему ладонью. Медленно. Чувствуя каждую складку. Каждый шов. Каждую нить. И в этом прикосновении было что-то. Что-то, чего она не могла назвать. Как будто она касалась не ткани. А памяти. Чужой. Далекой. Той, которой не должна была касаться.

Она стояла так. Долго. Не отпуская руку. И думала. О том, что видела. О том, что узнала. О том, что её сын лежал здесь. На этой кровати. Среди этих подушек. Под этим одеялом. Она видела это. В тех снах. В тех видениях. Она видела, как он лежал поперёк. Как богиня сидела рядом. Как она говорила с ним. Как он отвечал. Как он держал её за руку. И как она позволяла ему это. Мира стояла и думала: вот здесь. Вот на этом самом месте. Здесь он был. Здесь он дышал. Здесь он жил. И она не знала. Ничего не знала.

А потом — голос. За спиной. Тихо. Виновато. Мягко. Так, что она вздрогнула. Не от страха. От неожиданности — потому что не услышала шагов и была уверена, что одна.

— Здравствуй, Мира. Вот мы и встретились.

Глава 8 Мать и богиня

Мира обернулась. Медленно. И замерла.

Перед ней стояла женщина — высокая, стройная, в лёгком платье, которое не скрывало, а подчёркивало линии плеч и изгиб спины. Длинные волосы между морской голубизной и ночным синим. Прекрасное лицо. И глаза. Светло-синие. Те самые. Те самые глаза.

Мира смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Как что-то подступает к горлу. Как она не может ни вздохнуть, ни пошевелиться. Она знала это лицо. Видела его. В тех снах. В тех видениях. Это была она. Та, кто ослепила её сына. Та, кто приходила к нему. Та, кто говорила с ним. Та, кто держала его за руку. Та, кто обещала вернуть ему зрение.

— Ты, — прошептала Мира. Голос сорвался. — Ты — богиня ночи.

Женщина кивнула. Медленно. Без улыбки. Без холода. Просто кивнула. И в этом кивке было столько, что Мира почувствовала — это правда. Всё, что она видела. Всё, что она узнала.

— Я так и знала, что мы встретимся при таких обстоятельствах, — сказала богиня. — Когда ты уже узнаешь правду. Я просто не знала, как тебе сказать. Я хотела заставить Асиму лгать. Но когда поняла, что он не сможет… Я не понимала, как заставить вас, смертных, поверить. В то, что происходит с Асимой. Он не сумасшедший. Никакие психологи ему не помогут. Ничто ему не поможет. Кроме меня. Кроме того, что я найду способ. Как по-настоящему вернуть ему зрение. А не во сне. Я пока не знаю, как это сделать. Но я найду. Этот способ. Я клянусь. Я найду его. Найду. Он будет видеть.

Мира слушала. И с каждой фразой что-то в ней менялось. Медленно. Постепенно. Слова падали в неё, как камни в воду. И расходились круги. Но она не смягчалась. Не таяла. Она смотрела на богиню — на эту женщину, которая ослепила её сына, — и внутри у неё всё сжималось от чего-то, чему она не знала названия. Не злость. Не обида. Что-то другое. Что-то, что было похоже на осторожность. На выжидание. На то самое чувство, когда мать видит, что чужой человек искренне привязался к её ребёнку, но она ещё не знает, можно ли ему доверять.

— Так всё это правда, — сказала Мира. — Значит, никакие психологи. Никто ему не поможет. Судя по твоим словам — верно?

Она замолчала. Посмотрела на богиню. Прямо. В эти светло-синие глаза. И в её взгляде было что-то. Не страх. Не злость. Пока не злость. Что-то другое. Что-то, что искало ответ. И не находило.

— Но зачем? — спросила она. Голос дрогнул. — Зачем ты это сделала? Почему ты не проверила, кто на тебя смотрит? Не подумала. Не увидела. Не обратила внимания. Ты же… ты же сама всё видела.

Богиня не ответила сразу. Она смотрела на неё. Долго. И в её глазах было что-то, чего Мира не ожидала увидеть. Не холод. Не высокомерие. Что-то, похожее на усталость. На что-то старое. Очень старое.

— Вы, люди, думаете, что мы, боги, — совершенны, — сказала она наконец. — Что мы никогда не совершаем ошибок. Но это не так. Боги — те же люди. Просто у нас больше власти и силы над тем, что вам неподвластно. Мне просто больше дано. Я могу то, чего вы не можете. И то, что вы считаете, будто происходит само по себе, — нет. Всё происходит по нашей воле. По воле богов. Если мы не вмешиваемся, всё идёт по тому сценарию, который известен людям. По тому, который они сами себе объясняют — с помощью науки или чего-то ещё. Но обычно мы всегда влияем на жизнь смертных. Тайно. Исподволь. Однако, по сути, мы — те же люди. Просто с силами. И силы эти намного выше, чем у тех же фей, ведьм и так далее.

Она помолчала. Посмотрела на Миру. И добавила:

— Да, и кстати. И феи, и ведьмы, и колдуны — они есть. Просто живут, скрываясь от людей. И чем дальше вы, смертные, уходите от магии и богов, тем больше страдаем мы. Сверхъестественные существа. Включая не только богов, но и тех, кто ниже. Но всё равно имеет этот контроль. И знаешь, что ещё? Я люблю детей. Всех. Но к Асиме у меня другая любовь. Не такая. Не как ко всем.

Мира слушала. Долго. И молчала. А потом заговорила. Тихо. Словно через силу.

— Подожди, — сказала Мира. И в её голосе что-то дрогнуло. — Ты говорила про любовь к детям. Про всех детей. Но когда ты говорила про Асиму… Это другое. Это не то же самое. Ты хочешь быть матерью.

Она смотрела на богиню. В шоке. Не веря. Не понимая. Но уже зная ответ.

Богиня не отвела взгляда. Не улыбнулась. Не нахмурилась. Просто смотрела. И в её глазах было что-то, что она больше не прятала.

— Да, — ответила она. — Хочу. И я богиня. Я способна буквально на всё. И если бы я хотела, я бы отобрала у тебя ребёнка. Если бы я хотела. Но я этого не хочу. Я хочу иметь ребёнка, который любит меня. Который будет меня любить. Который будет для меня другом. И впоследствии станет чем-то большим. Если бы я хотела иного — подчинение, перевоспитание — я бы просто отобрала у тебя сына.

Мира замерла. Смотрела на неё. Долго. И в её глазах было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Она не отшатнулась. Не закричала. Не бросилась к выходу. Она просто стояла. И смотрела. А потом заговорила. Тихо. Медленно. Словно складывая по кусочкам то, что только что услышала.

— Так вот оно что, — сказала она. — Для тебя Асима — это неисполненная мечта о ребёнке. Это исполнение твоей мечты. В таком виде. Я права?

Богиня не ответила сразу. Только смотрела. А потом сказала:

— Да. Я долго искала. Долго ждала. Но я не думала, что найду его так. Я не выбирала его. Я не знала, что это ребёнок. Я просто ослепила его. А потом увидела. И поняла. Он стал моим. Не потому, что я выбрала. А потому, что так вышло. И эта любовь — к другим детям. И впоследствии. К Асиме она другая. Потому что я не могу иметь своих. Роды для богов. Особенно. От брака с другими богами. Очень сложные. Да. Во многих легендах и мифах про других богов. Вы видите, что у них несметное количество детей. Но это полубоги. И очень редко это чистокровные.

Мира молчала. А потом заговорила снова. Тихо. Но с той прямотой, которая не терпит уклончивости:

— Судя по твоим словам и поведению, я могу тебе верить. Ты, наверное, ждёшь, что я буду злиться на тебя. Что я буду ненавидеть тебя за то, что ты сделала. Я хотела. Но, видя, как ты относишься к Асиме теперь, и к тому же зная о твоём желании… Мне почему-то кажется, что ты никогда не обидишь его. Никогда ты его не тронешь.

Она замолчала. Посмотрела на богиню. Прямо. И в этом взгляде было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Не прощение. Пока не прощение. Но что-то, что было близко.

Богиня ответила почти выкрикивая. Голос сорвался. Глаза вспыхнули. Что-то в ней дрогнуло. Что-то, что она больше не прятала.

— Конечно же нет. Да я сама готова прикончить самого приближённого к себе слугу, если он хотя бы косо посмотрит на этого ребёнка.

Мира замерла.

— Ты готова убить за один только косой взгляд? — переспросила она. — На Асиму. Ты настолько его любишь?

Богиня не отвела взгляда. Просто смотрела. И в её глазах было что-то, что было сильнее вины. Сильнее страха. Сильнее всего.

— Да, — сказала она. — И всё, что я говорю, это не пустой звук. Я убью ради него. Любого смертного. Любого своего слугу. Любого другого бога. А если я не смогу убить бога, который захочет ему навредить, я сама погибну. Но не позволю ему пострадать. Не позволю врагу даже пальцем тронуть твоего сына. Потому что он не только твой. Он и мой.

Она замолчала. Посмотрела на Миру. И добавила:

— Для меня он мой. Давно. Мой. С того самого момента, как я впервые взяла его на руки. Нет. С момента, когда я сказала ему: «Приятного полёта, милый». Когда я заставила его летать. Когда он попросил меня о полёте. С того самого момента, как я сказала ему «милый». Он уже стал моим. И никто этого не изменит. Ему я этого не говорила. Ни разу. Что он мой. Ни разу ему не сказала. Только вам. Сейчас. Первой.

Мира слушала. И с каждым словом что-то в ней менялось. Медленно. Постепенно. А потом она заговорила. Тихо. Словно через силу.

— Так значит, — сказала она. — Значит, для тебя он уже давно родной. Я это видела. Во снах. Но я пока не могу сказать, что доверяю тебе его. Не могу. Пока.

— Я понимаю, — ответила богиня. — Я и не прошу. Пока.

Она помолчала. И добавила:

— Прости. Прости, что сорвалась. Просто я ненавижу, когда во мне сомневаются. Особенно если это касается детей. В любом аспекте, который касается ребёнка. Во всём, что касается детей.

Она замолчала. Посмотрела на Миру. И в её глазах было что-то, что она сама, казалось, не ожидала.

— Но Асима смертный, — вдруг сказала Мира. Она дёрнулась. Словно что-то острое пронзило её. — Он так или иначе вырастет, постареет и умрёт. Ты готова это принять? Нас не станет. Асимы тоже. Когда придёт его время. Но ты останешься. Жива. Ты готова принять то, что он умрёт, а ты — нет?

Богиня смотрела на неё. Долго. И в её глазах было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Не страх. Не боль. Что-то другое, что было глубже.

— Он не умрёт, — сказала она. — Точнее, он будет жить дольше, чем обычные смертные.

Мира замерла. Посмотрела на неё. И в её взгляде было что-то. Не понимание. Пока не понимание. Но что-то, что искало ответ.

— Как? — спросила она. — Как это возможно?

Богиня помолчала. Посмотрела на неё. И ответила:

— Он уже имеет толику моей божественной силы. Когда я верну ему зрение, возможно, я сделаю так, что он получит больше моей божественной силы. Я продлю его жизнь. Он будет жить дольше, чем вы. Он не умрёт. Если, конечно, он захочет. Я позволю ему постареть и умереть. Но только если он захочет. Я готова отпустить его. Да. Я готова принять то, что он останется смертным. Я сделаю так, чтобы он жил дольше. Однако если он сам захочет, я не позволю ему умереть. Я сделаю так, чтобы он жил столько, сколько я захочу. А если я так сделаю, он будет жить вечно.

Мира замерла. А потом начала дрожать. Мелко. Беззвучно. Так, что это было видно только по рукам. По тому, как они сжались в кулаки. По тому, как задрожали пальцы.

— Ты сказала, что можешь и готова подарить моему ребёнку вечную жизнь, — сказала она. Голос сорвался. — То есть, если тебе будет угодно, он не умрёт. Не будет болеть. Страдать.

— Не мне, — поправила богиня. — Не мне. Ему. Я не стану решать за него. Если он решит: «Хочу остаться смертным и умереть» — то умрёт. Однако я спрошу у него об этом. Я дождусь, когда он вырастет. И спрошу. Уже после вашей смерти. Когда он сможет сам ответить. Я не стану решать его судьбу за него.

Мира странно на неё посмотрела. Долго. Внимательно. Так, будто искала что-то, чего сама не могла назвать. А потом сказала:

— Ну ты же богиня. И ты хочешь ребёнка. Неужели ты позволишь тому, кого считаешь своим ребёнком, погибнуть? Когда способна подарить ему вечную жизнь?

Богиня рассмеялась. Тихо. Невесело. И в этом смехе было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. А потом ответила — глядя Мире прямо в глаза:

— А ты бы? Как ты поступила на моём месте? Ты мать! Ты бы стала решать судьбу своего ребёнка за него? Ты бы стала держать его рядом с собой, против его воли, вечно, просто из-за того, что хочешь, чтобы твой ребёнок постоянно был с тобой? Я так никогда не поступлю. Для меня важен Асима. А не личный эгоизм. Да, я могу быть эгоисткой. Но не буду.

Мира замерла. И повторила. Медленно. Словно пробуя каждое слово на вкус.

— Для тебя важен Асима, — сказала она. — Не то, что ты имеешь. Не сам факт. А он. Я правильно понимаю?

Богиня смотрела на неё. Долго. И в её глазах было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Не удивление. Не радость. Что-то другое, что было глубже.

— Да, — ответила она.

Она помолчала. Посмотрела на Миру. И добавила:

— Я знаю, что в смертном мире есть такие матери, которые до самой своей смерти — либо, не дай бог, ребёнка — держат его подле себя. Когда он сам уже способен обходиться без матери. Я не стану такой. Однако если ему будет угодно остаться со мной навечно, он останется. Однако даже тогда я не буду давить на него. Гиперопеки не будет. Я буду учить его. Делать сильнее. Ни в коем случае не опекать так, чтобы он без меня и шагу ступить не смог. Этого не будет.

Она помолчала. Посмотрела на Миру. И продолжила:

— Ты, наверное, скажешь, что это странно. Потому что зачем мне готовить сына к тому, что меня не будет рядом. Если я бог. И не могу умереть. Но я могу умереть. Просто тех, кто способен меня убить, очень мало. Тех, кто способны убивать богов, очень мало. Чаще всего такие существа — это другие боги. Которые сильнее других. И это относится к тому же, что я говорила про убийство других богов. Я убью любого бога, который ему навредит. И если кто-то убьёт меня, я готова на всё, чтобы не пострадал Асим. Да. Нас, богов, тоже прикончить можно. Но это случается очень редко. Поэтому и сформировался миф, что мы живём вечно. По сути, это не миф. И мы правда вечны. Только если не найдётся бог, который вздумает прикончить кого-то из нас. Так что даже если я буду жить вечно, я всё равно не буду относиться к Асиме как к вечному ребёнку. Я буду воспитывать его. Тренировать. И учить. После вашей смерти я заберу его. В каком бы возрасте вы ни умерли. Я либо заберу его к себе. Сюда. В свои чертоги. И он будет жить со мной. Пока не решит сам. Быть смертным или богом. Либо стану смертной. Буду жить как смертная. Ради него.

Мира замерла. Смотрела на неё. Долго. И в её глазах было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Она не отшатнулась. Не закричала. Она просто стояла. И слушала. А потом заговорила. Тихо. Медленно. Словно складывая по кусочкам то, что только что услышала.

— Постой, — сказала она. — После моей смерти. После сна. Нашего с мужем ухода. Ты возьмёшь моего сына под опеку. Правда. Ты не шутишь сейчас?

Она смотрела на богиню. Прямо. И в этом взгляде было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Не недоверие. Пока не недоверие. Но что-то, что искало подтверждения. Что-то, что хотело услышать ответ. И боялось его услышать.

— Не шучу, — ответила богиня. — Я же сказала. Он и мой. Он мой, Мира. Он мой. И я готова ради него на всё. Даже на какое-то время стать смертной. Если он решит быть смертным. А не богом.

Мира выдохнула. Медленно. Долго. Как будто держала воздух внутри всё это время. И наконец отпустила. Она не улыбнулась. Не заплакала. Просто стала чуть спокойнее. Чуть мягче. Чуть ближе.

— Я ещё ни разу не назвала его сыном, — сказала богиня. — И ни разу при нём не сказала, что он мой. Ни разу. Я и не собираюсь этого говорить. Пока. Я не собираюсь заставлять его считать, будто я отбираю у него семью. И заставляю считать его семьёй только меня. Этого не будет. Я назову его своим только тогда, когда это будет. Ну, когда я почувствую, что настало время. И он спокойно примет меня. Как не просто друга. А члена своей семьи. Так что не беспокойся. Так или иначе, он остаётся вашим сыном. Для меня он сын. Только в сердце. Пока только в сердце. И на моих устах. И слышат об этом только мои подданные. Но не он. Асима этого не услышит. Пока. Я не назову его сыном, пока не пойму, что можно. Пока не пойму, что могу. Что и правда имею право произнести это вслух.

Мира слушала. И не перебивала. Она просто смотрела. Долго. А потом кивнула. Медленно. Один раз.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна поверить тебе. Но считать его своим сыном — пока не могу. Пока я не увижу вас вместе сама. Не через сны. А по-настоящему. Ты сама сказала, что не будешь называть его своим, пока ваши отношения не окрепнут. Я с этим согласна. Держи себя в руках. Я тебя поняла.

Богиня смотрела на неё. Долго. И в её глазах было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Не обида. Не радость. Что-то другое, что было глубже.

— Я поняла, — сказала она. — Я так и собиралась делать.

Она помолчала. Посмотрела на Миру. И добавила:

— Я найду способ. Вернуть ему зрение. Не во сне. По-настоящему. Я не знаю, сколько времени это займёт. Но я найду. И когда найду — вы придёте ко мне. Сюда. В мои чертоги. Не во сне. В истинных телах. Все трое. Ты. Твой муж. И Асима. Я хочу, чтобы вы увидели это место. Не через сны. А сами. И тогда мы поговорим снова. И тогда ты решишь. Сможешь ли ты доверить мне его. По-настоящему.

Мира смотрела на неё. Долго. И в её глазах было что-то, что она сама, казалось, не ожидала. Не прощение. Пока не прощение. Но что-то, что было близко.

— Хорошо, — сказала она. — Я подожду.

Богиня кивнула. Один раз.

И вдруг — пространство вокруг Миры дрогнуло. Медленно. Плавно. Как будто что-то сдвинулось. Она стояла на месте, но чувствовала, как всё вокруг меняется. Как воздух становится плотнее. Как свет тускнеет. Как покои начинают таять. Не исчезать. А именно таять — как дым. Как дыхание на стекле.

Через мгновение она оказалась в темноте. Густой. Плотной. Знакомой.

Мира открыла глаза. Она лежала. В своей кровати. Рядом — муж. Он спал. Тяжело дышал. Во сне. Она тоже дышала тяжело. Прижимала руку к груди. Сердце билось часто. Гулко.

Это всё было сном?

Она не успела додумать мысль. Потому что услышала голос. Тихо. Откуда-то из пространства. Непонятно откуда. Но знакомый. Тот самый.

— Это всё было не совсем сном. Но и не совсем реальностью. Это грань.

Мира замерла. Смотрела в темноту. Не видела никого. Но слышала.

«Так всё-таки не сон», — подумала она.

«Ты где-то здесь?» — пронеслось у неё в мыслях.

— Нет, — ответила богиня. — Я же богиня. Если хочу слышать мысли и голос смертных, то услышу.

Мира замерла. А потом расслабилась. Медленно. Выдохнула. И закрыла глаза.

Глава 9 Маска спокойствия.

Утро пришло тихо. Слишком тихо для дома, где ещё вчера вечером всё было как всегда.

Мира открыла глаза первой. Полежала. Посмотрела в потолок. Потом медленно повернула голову. Муж уже не спал. Он смотрел на неё. И в его взгляде было то же, что и в её. Понимание.

Она не спросила. Просто сказала:

— Ты тоже видел.

Он не ответил сразу. Только кивнул. Медленно. Один раз. И этого хватило.

— И она говорила с тобой.

— Да.

— Это был не вопрос.

Он снова кивнул. Потом сел на кровати. Потёр лицо ладонями. Долго. Молча.

Они не стали говорить об этом в постели. Слишком рано. Слишком тяжело. Просто встали. Медленно. Каждый думал о своём.

А в это же время, в другой комнате, Асима уже не спал. Он лежал, не шевелился и не хотел начинать этот день. Он думал: она сказала, что покажет им правду. Но как? Когда? И поверят ли они? И как всё изменится? Он не хотел шевелиться и не хотел вставать. Он просто лежал и смотрел в потолок.

Муж пошёл к комнате Асимы. Приоткрыл дверь. Мальчик лежал.

— Доброе утро. Как спалось?

— Хорошо.

— Будем вставать?

— А можно... — начал Асима. Но не договорил.

— Хочешь полежать?

— Да.

— Хорошо. Как захочешь встать — просто позови.

Он кивнул. И плюхнулся на подушку. Отец вышел. Прикрыл дверь. Пошёл на кухню.

Там уже хлопотала Мира. Она готовила завтрак. Услышала шаги. Обернулась.

— А где...? — начала она. И осеклась.

— Не встал, — ответил он. — Захотел ещё полежать.

Она выдохнула. Медленно. Долго. Как будто держала воздух внутри. И наконец отпустила.

— Пусть.

Они сели завтракать. Завтрак был обычным — каша, чай, хлеб. Но между ними висело что-то, что не давало дышать.

— Что ты насчёт всего этого думаешь? — спросила Мира.

— Я не знаю, что и думать, — ответил он. — Весь мир буквально перевернулся. Для меня. И для тебя наверняка тоже. И это не от того, что она сделала с Асимой. И как она теперь пытается всё исправить. Это от того, что кто-то выше нас, обычных смертных, просто существует. Нам не просто раскрыли правду о нашем сыне. Его состоянии. Нам в целом перестроили всю картину мира. Для нас это были легенды. Мифы. Но оказалось, что все боги существуют. Как это понять? Как это принять? Я не знаю.

Он замолчал. Посмотрел на неё. И добавил:

— И главное — Асима верит. У него, судя по всему, складываются с этой богиней какие-то отношения.

Мира подняла бровь.

— Богиня ночи тебе не сказала?

— Не сказала что? — переспросил он.

— Да так, ничего.

Она осознала, что богиня сказала про своё искреннее желание только ей. И решила промолчать.

— Что она мне не сказала? — настойчиво повторил он.

— У неё есть особое желание. Из-за которого она так переживает за то, что сделала с Асимой. Ей что-то нужно от нашего ребёнка.

Он замер.

— И что именно?

Мира покачала головой.

— Она ничего конкретного не говорила. Как я поняла, это не какое-то действие или просьба к нему. Это что-то другое. Она сказала это и выкручивалась как могла.

А про себя подумала: «Прости. Пока тебе не стоит знать. И про её конкретное желание — тоже».

— То есть ты не знаешь, что ей нужно?

Она покачала головой.

— Не знаю.

Они замолчали. Долго. Каждый думал об одном и том же. Но Мира осознавала: муж знает меньше. Значит, матери богиня доверяет больше.

Асима позвал. Отец вернулся. Помог ему встать. Отвёл на кухню. Усадил за стол.

Он ел медленно и чувствовал на себе взгляды родителей. Они были другими. Он не понимал, что изменилось. Но что-то изменилось. Он чувствовал, что они ведут себя иначе. Чувствовал, как они пытаются скрывать своё состояние. Пока он завтракал, они не раз пытались заговорить. Но замолкали. Он не понимал. Но не настаивал на разговоре.

День был обычным. Катлер не приходил. Но мальчик чувствовал странность в их поведении весь день.

Они вели себя как всегда: говорили на обычные темы, мать что-то готовила, отец что-то чинил, они были рядом. Но всё это было лишь видимостью. Спокойствие. Маска. К вечеру они так и не решились заговорить. Не сказали ему ни слова.

А за ними наблюдал он. Тайна. С самого утра. С первого луча солнца. Он был в тенях, которые отбрасывало солнце через окно. Он был в углах. Он был везде, где была темнота. Он слушал. Смотрел. Замечал. Весь день. От начала до конца.

К наступлению ночи он пришёл к богине.

Сфера света — как всегда, мягкая, тихая, медленная. Он опустился на колено перед ней. Она была в саду. В том самом. Но на этот раз — в беседке.

Беседка была из тёмного дерева. Резного. С узорами, которые повторяли рисунок звёздного неба. Крыша — куполом. Прозрачным. Или почти прозрачным. Сквозь него было видно звёзды. Даже днём. Потому что здесь всегда была ночь. Стены — не стены. Просто колонны. Между ними — воздух. И голубые цветы. Всё те же. С жёлтой серединой. Они обвивали колонны. Тянулись вверх. К куполу. Внутри — стол. Маленький. Круглый. На нём — бокал. В нём — что-то недопитое. Может, вино. Может, что-то другое. Она сидела. За столом. На стуле с высокой спинкой. Смотрела на него.

— Что такое? Где ты сегодня был? — спросила она, поднимая бровь.

— Госпожа. Понимаю, вы не приказывали. Но я был среди смертных весь день. Я наблюдал за днём Асимы.

— Наблюдал за Асимой? — переспросила она. — И что? Как он сегодня днём? Что-то было?

Спокойно. Снова. Но в этом спокойствии уже что-то проскальзывало.

— Родители весь день думали о том, что видели ночью. О том, что вы им сказали. Судя по их взглядам на сына, вы уже говорили с ними. И показали правду. Я прав?

— Да, — ответила она.

— И что? О чём они думали?

— Весь день о том, как поговорить с Асимой обо всём.

— Поговорили?

— Нет. Не смогли.

— Ясно. А что сам Асима?

— Он не начинал разговор сам. И более того, кажется, даже не понимал странного поведения родителей. Кажется, он ещё думает, что вы не рассказали им правду. И абсолютно не связывает их поведение с этим. Просто не понимает, что происходит.

— Ладно, — сказала богиня. — Ступай.

И махнула рукой. Он встал. Отошёл назад. Не поворачиваясь спиной. Как учили. Она остановила его.

— Постой.

Он замер.

— Спроси у дедушки Шу, что снится Асиме. Я не в своём дворце. И не в покоях. Не хочу тратить силы, чтобы проверить самой. Вдруг там ничего такого. Пусть дедушка Шу выполнит свою работу. И доложи мне о результатах. Мне нужно вмешиваться в его сны или нет.

— Как прикажете, госпожа.

Он снова глубоко поклонился. И исчез.

«Ожидаемо. Смертные в шоке. Главное, чтобы то, что я раскрыла им правду, не стало очередной причиной тащить его по врачам. Или, что хуже, они сами могут к ним пойти. Думая, что сходят с ума», — думала она, и эти же слова звучали вслух, в пустоту, никому.

— Ух. Как же это сложно. Когда Бог решается начать полноценно влиять на жизнь определённого смертного или группы.

Вздохнула она. И исчезла. Со вспышкой света.

Глава 10 тот, у кого нет владений.

Бело-золотой луч рассёк небо над миром смертных. Он шёл низко — слишком низко, — и оставлял за собой светящийся след, таявший через мгновение. Под ним проносились города: огни, крыши, сонные улицы. Люди поднимали головы, но не успевали ничего увидеть. Только вспышку. Только ощущение, что мимо прошло нечто большое, тёплое, чужое.

Следом неслась тьма. Не та, что принадлежала богине Ночи, — не глубокая, не звёздная, не спокойная. Эта была другой. Грязной. Она не укрывала — пожирала. Вилась, как дым от пожара, как чернила в воде, и оставляла за собой полосу, от которой вяли листья и трескалась земля. Тьма хаоса. Тьма беды.

Из неё раздался голос — рокочущий, как гром, идущий отовсюду сразу: из воздуха, из-под земли, из самой ткани мира:

— Ты долго собираешься бегать? Или тебе так не хочется сражаться со мной в мире этих муравьёв? Так жалко их? Страшно, что если начнёшь действовать — поранишь кого-то из смертных? Или прикончишь вообще?

Луч не ответил. Он продолжал идти — ровно, не сбавляя скорости. Но в его движении что-то изменилось. Чуть-чуть. Едва заметно. Как будто он ждал.

— Ты мне надоел, — раздался спокойный голос из луча.

Луч остановился. Резко. Передняя его часть — там, где находилось тело, — превратилась в сферу. Плотную, тёплую, белую. Шлейф — сам луч, его хвост — догнал эту сферу и влился в неё. Сфера стала меняться. Из сплошной — в перьевую. Проступили очертания крыльев. Сложенных. Они закрывали тело целиком, как щит. Потом сплошное марево рассеялось, и крылья стали видны отчётливо.

Они не были белыми в привычном смысле. Они светились — золотисто-белым, тёплым, как утреннее солнце, и от каждого пера исходило лёгкое сияние, будто сама ткань реальности не выдерживала его присутствия. Когда он стоял неподвижно, воздух вокруг становился плотнее, тяжелее — не от угрозы, а от величия, которое невозможно не почувствовать кожей.

Он стоял в воздухе. Одна нога чуть отведена назад — не согнута в колене, а словно приподнята, — и от этого поза казалась не боевой, а скорее выжидающей. Спокойной. Как будто он не гнался и не убегал, а просто остановился, чтобы дать противнику шанс.

Тёмные волосы, зачёсанные назад, падали на спину длинной косой, перехваченной у основания. Контраст между угольно-чёрной косой и светящимися крыльями был почти неприличным — как если бы тьма и свет существовали в одном существе и не мешали друг другу. Одет он был в белое — не в доспехи, а в простую одежду, которая сидела так, будто была частью его самого. По ней шли чёрные вставки — не украшения, просто линии. Как трещины. Как напоминание.

В его глазах — серых, холодных, как зимнее небо — не было ничего человеческого. Не жестокость. Не безразличие. Просто иная мера. Он смотрел на тьму так, как смертные смотрят на муравьёв: не с презрением, а с тем спокойствием, которое приходит, когда ты видел рождение и смерть миров.

Авалон. Ангел. Тот, кого можно попросить защитить. Тот, кто может помочь — но не даром. Тот, у кого нет владений. Только он сам. Одиночка.

Тьма напротив сделала то же самое. Передняя её часть — там, где находилось тело, — превратилась в сферу. Чёрную, пульсирующую, отвратительную. Шлейф тьмы догнал её и влился внутрь. Сфера замерла. Потом начала меняться. Из неё вышел змей. Огромный. Без крыльев. Без лап. Его чешуя была чёрной — глубокой, матовой, — и по всему телу пульсировали линии. Кроваво-красные. Они вспыхивали и гасли, как вены, как дыхание, как сердцебиение. Глаза его были чёрными, но в них пульсировал красный свет. Не жёлто-красный, как огонь. Именно красный. Густой. Как кровь. Как беда.

Демир. Падший бог. Древнее зло. Тот, кого запечатали много тысяч лет назад — даже не тысяч, больше, уже и не сосчитать, — и кто теперь проснулся. Ослабленный. Но всё ещё бог. Всё ещё опасный. Настолько, что с ним можно сражаться, даже если ты не бог. Если ты — почти бог. Если ты — Авалон.

Они стояли друг напротив друга. Один — в воздухе, с крыльями, светящимися золотисто-белым. Другой — тоже в воздухе, но без крыльев, весь чёрный, с пульсирующими красными линиями. Между ними было не больше сотни шагов. И в этом расстоянии воздух дрожал.

Демир заговорил первым. Голос его был низким, как гром под землёй:

— Ты глупый защитничек. Надеешься увести меня во время боя выше в небо. Чтобы мир смертных сильно не пострадал.

Авалон не ответил. Только чуть наклонил голову. В его глазах мелькнуло что-то. Не улыбка. Не насмешка. Просто согласие. Да. Он надеялся. Да. У него это получится.

— Да, — сказал он. — У меня это получится.

И бой начался.

Первым двинулся Демир. Змей метнулся вперёд — быстро, слишком быстро для своего размера, — и его тело оставило за собой след из чёрной тьмы, которая шипела и пузырилась, касаясь воздуха. Он ударил хвостом. Авалон не уклонился. Он раскрыл крылья — полностью, широко, — и они вспыхнули. Свет стал плотным, почти осязаемым. Хвост Демира ударил в это сияние и отскочил, как от камня. Змей зашипел. Не от боли. От злости.

Авалон не стал ждать. Он рванул вверх — лучом, стрелой, — и крылья его сложились, превратившись в два острых клинка. Он ударил ими сверху. Демир успел уйти — чуть-чуть, на волосок, — и когти тьмы, выпущенные из тела, полоснули воздух там, где только что была грудь ангела. Авалон перевернулся, ушёл в сторону, и его крылья снова раскрылись, ловя воздух.

Они столкнулись вновь. Демир обвил его кольцами тьмы — не касаясь, но сжимая, как удав. Авалон вспыхнул. Свет вырвался из него — из крыльев, из глаз, из самой кожи, — и тьма отступила, зашипев. Но недалеко. Демир снова бросился вперёд, и они схлестнулись в воздухе — свет и тьма, золото и чёрное, ангел и змей.

Авалон бил крыльями. Каждое перо было как лезвие. Он резал, колол, отбрасывал. Демир отвечал тьмой. Его тело извивалось, уходило, возвращалось. Линии пульсировали быстрее, ярче, и от этого тьма становилась плотнее, тяжелее. Он пытался достать ангела — задеть, ранить, остановить. Авалон уходил. Не всегда. Иногда тьма доставала его. Тогда свет вспыхивал ярче, и ангел отступал на мгновение, чтобы через секунду вернуться.

— Ты глупый защитничек, — повторил Демир, пока они кружили в воздухе, и его голос звучал почти весело. — Надеешься увести меня выше. В небо. Подальше от муравьёв. Чтобы они не пострадали. Чтобы их дома не сгорели. Чтобы их дети не умерли. Ты думаешь, что я пойду за тобой?

— Ты уже идёшь, — ответил Авалон. Спокойно. Ровно.

И это было правдой. Они поднялись выше, чем следовало. Города под ними стали маленькими, как звёзды. Облака остались внизу. Они дрались там, где воздух разрежён, где смертным нечем дышать, где небо становится чёрным, а звёзды — ближе.

Демир понял это. Зашипел. И рванулся вниз — обратно, к миру смертных, к их городам, к их домам. Но Авалон не дал. Он метнулся наперерез. Крылья раскрылись, обхватили змея — не по-настоящему, а светом, сиянием, самой тканью своего существа, — и сжали. Демир забился. Тьма запульсировала. Авалон держал. Он превратился в луч — чистый, бело-золотой, — и рванул вверх. Выше. Ещё выше. Туда, где небо становится пустотой, где нет ни воздуха, ни света, ни тьмы. Только звёзды. Только холод. Только они двое.

Демир вырвался. Не сразу. Через секунду. Через две. Но вырвался. И они оказались далеко. Очень далеко. Так далеко, что мир смертных стал точкой. Так далеко, что даже боги не сразу бы их нашли.

И там бой продолжился.

Он был долгим. Не минуты. Часы. Может, больше. Время в пустоте течёт иначе. Они бились, не сдерживаясь, — свет против тьмы, порядок против хаоса, ангел против падшего бога. Авалон резал крыльями. Демир жёг тьмой. Авалон уходил. Демир догонял. Авалон вспыхивал. Демир гасил. Они сталкивались, расходились, кружили, падали и взлетали. Звёзды вокруг дрожали.

Авалон был ранен. Тьма достала его — не раз, не два. Крылья, которые всегда светились ровно, теперь мерцали. Одно перо было вырвано. Из плеча сочилась кровь — светящаяся, золотая. Но он не останавливался.

Демир тоже был ранен. Свет достал его. Чешуя, чёрная и гладкая, трескалась в нескольких местах. Красные линии пульсировали слабее. Одна погасла. Он замедлялся. Уставал. Он всё ещё был богом, но ослабленным. И Авалон это чувствовал.

Последний удар был решающим. Авалон собрал всё, что осталось, в крылья — в одно движение, в один взмах, — и обрушил свет на Демира. Не резать. Не колоть. Просто — обрушить. Тьма закричала. Не голосом. Телом. Всем своим существом. И отступила.

Демир отполз. Не уполз — отполз, как змей, как раненое животное. Тело сжалось. Тьма вокруг стала тонкой, слабой. Он посмотрел на Авалона — чёрными глазами, в которых всё ещё пульсировал красный, — и сказал:

— Ты... ещё пожалеешь.

Авалон не ответил. Он просто смотрел. И Демир ушёл. Растворился. Исчез. Тьма втянулась в себя, схлопнулась в точку и пропала. Пустота стала пустой.

Авалон остался один. В небе. Далеко от мира смертных. Раненый. Уставший. Он посмотрел на свои крылья. Одно перо вырвано. Несколько сломаны. Кровь — золотая, светящаяся — стекала по плечу. Он выдохнул. Медленно. Тяжело.

— Мои крылья, — сказал он тихо. — Он их повредил.

Он начал спускаться. Медленно. Не лучом. Просто — вниз. К миру смертных. К земле. Он искал тихое место. Нашёл — поляну в лесу, далеко от городов, от людей, от всего. Там он сел. На землю. Сложил крылья. И начал лечиться.

Свет вокруг него стал мягче. Теплее. Он не сиял — просто был. Раны затягивались медленно. Крылья восстанавливались. Не сразу. Постепенно.

— Вот же мерзавец, — выплюнул Авалон. — Не думал я, что ты когда-нибудь проснёшься. Тебя в этом мире смертных запечатали много тысяч лет назад. Даже не тысяч. Больше. Уже и не сосчитать, сколько ты на боку валялся. Так какого чёрта ты проснулся?

Он помолчал. Посмотрел в небо. На звёзды. На пустоту, из которой только что спустился.

— Думал, — сказал он сам себе. — Надо снова начать путешествовать по космосу. И по божественным чертогам. Может, найду кого-нибудь. Кто поможет победить тебя, мерзавец.

Он закрыл глаза. Свет вокруг стал ровнее. Раны затягивались. Крылья восстанавливались.

Авалон сидел на поляне, пока силы не вернулись. Это заняло время — не минуты и не часы. Сутки. Может, двое. Он не считал. Просто ждал, пока свет в нём станет ровным, а крылья — целыми. Когда последнее перо встало на место и кровь перестала сочиться, он поднялся. Медленно. Размял плечи. Посмотрел на небо. На звёзды, которые были где-то там, за дневным светом.

А потом ушёл. Не лучом. Просто — вверх. Выше облаков. Выше неба. Туда, где воздух заканчивается и начинается пустота. Он поднимался долго. Земля становилась точкой. Потом точка исчезла. Остались только звёзды — близкие, холодные, живые.

Он снова был в космосе. Один. Среди пустоты, которую смертные считают мёртвой, а он знал живой. Он посмотрел на дальние огни. На миры, которые скрыты от простых глаз. На божественные чертоги, разбросанные по тьме, как острова в океане. Он знал, куда лететь. Знал, кого искать. Знал, что найдёт — не сразу, но обязательно.

И он полетел. Через пустоту. Через миры. Мимо чертогов, которые не любил. Мимо владений, которые обходил стороной. Он летел долго. Очень долго. Время в космосе течёт иначе, и он перестал его считать. Просто летел. К тем, кто мог помочь. К тем, кто, может быть, согласится.

А где-то далеко, в чертогах Ночи, в её библиотеке, горел мягкий свет. Библиотека была огромной — больше тронного зала, просторнее сада. Стеллажи уходили вверх, теряясь в темноте, и в этой темноте мерцали корешки книг. Не все были книгами в привычном смысле. Некоторые — свитками. Некоторые — кристаллами. Некоторые — просто светом, застывшим в форме страницы.

Богиня сидела за столом. Перед ней лежали книги. Много книг. Слишком много. Она листала одну, откладывала, брала другую. Читала. Откладывала. Брала третью. Её движения становились резче. Раздражение — тихое, глухое — росло с каждой страницей.

Рядом стоял дедушка Шу. Он тоже листал книги. Медленно. Вдумчиво. Он знал эти книги лучше многих — прожил столько жизней, что успел прочесть почти всё, что было в этих стеллажах. Но и он не находил ничего. Он переворачивал страницы, пробегал глазами строки, откладывал, брал следующую. И в его лице — старом, морщинистом, похожем на карту прожитых дорог, — тоже проступало раздражение. Тихое. Глухое. Он не показывал его. Не смел. Но оно было.

— Ничего, — сказала богиня. Раздражённо. Она отбросила очередную книгу, и та легла на стол с глухим стуком. — Абсолютно ничего.

Шу отложил свою. Медленно. Закрыл. Посмотрел на госпожу.

— И у меня ничего, — сказал он тихо.

Она не ответила. Только взяла следующую книгу. Открыла. Пробежала глазами. Закрыла. Отложила.

— Как вернуть ему зрение? — спросила она. Не у Шу. У книг. У тишины. У себя. — Как вернуть зрение Асиме?

Она перевернула страницу. Ещё одну. Ещё.

Шу снова взялся за книги. Он искал вместе с ней. Страницу за страницей. Стеллаж за стеллажом. Он знал, что где лежит. Но то, что нужно было им, — не лежало нигде.

— Абсолютно ничего, — повторила она. Почти выкрикнула. Голос сорвался на шёпот, но в этом шёпоте было столько отчаяния, что Шу чуть отступил.

Она отбросила книгу. Встала. Прошлась вдоль стеллажей. Вернулась. Села. Взяла следующую. Открыла.

Шу молчал. Он знал, что словами тут не поможешь. Только искать. Только листать. Только ждать, пока что-то найдётся. Или не найдётся.

Глава 11 Крылья на пергаменте

Шу листал молча. Он делал это уже давно, и его руки двигались сами — страница, ещё одна, ещё. Богиня сидела напротив, и перед ней тоже лежали книги. Много. Слишком много. Она отбрасывала одну за другой, и раздражение в ней росло — тихое, глухое, как вода, подступающая к берегу.

Очередной пергамент лёг перед Шу. Старый. Потемневший по краям. Он перевернул страницу — и замер. Палец, сухой и длинный, остановился на изображении.

Крылатая фигура. Не рисунок — почти живая. Крылья распахнуты, от каждого пера исходит свет, и в этом свете — покой. И сила. И что-то ещё, чему нет названия.

Шу выпрямился. И улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время.

— Нашёл, — сказал он спокойно. Но в голосе — радость. Тихая. Настоящая. — Нашёл, госпожа.

Богиня подняла голову. Медленно. Посмотрела на него.

— Ты нашёл? Как вернуть ему зрение? Или что-то другое?

— Не совсем способ, — ответил Шу. — Того, кто может знать, как это сделать. Я нашёл изображение ангела-воителя. Одиночки. Авалона.

Он положил пергамент на стол. Богиня склонилась над ним. Долго смотрела. Потом провела пальцем по крыльям — не касаясь, только по воздуху над ними.

— Его сила — свет и святость, — продолжил Шу. — Он не лекарь. Воин. Но может что-то знать. Или указать на знакомых магов. Или богов. Которые могут помочь. Он путешествует по множеству чертогов и пантеонов. У него нет своей территории — потому и знает многих. Он лично знаком со множеством богов. Если мы сможем отыскать его, он может попытаться помочь.

Богиня откинулась на спинку стула. Посмотрела в потолок. На точки, что мерцали там, в темноте.

— Ты говоришь, он одиночка. И не сидит на месте. — Она перевела взгляд на Шу. — Так как же нам его найти?

— Есть одно древнее заклинание, — сказал Шу. — Оно вызывает ангелов, подобных Авалону. Но я его не знаю.

— Тогда ищи.

Шу кивнул. И снова склонился над книгами. А богиня осталась сидеть. Смотреть на пергамент. На крылья. На свет, что исходил от них даже здесь, в её библиотеке.

А тем временем в мире смертных наступил новый день.

Асима уже встал. Позавтракал. Вернулся в свою комнату. Через какое-то время к нему пришли родители.

Мама села на край кровати. Папа — тоже. Они не торопились. И это «не торопились» говорило больше, чем любые слова.

— Асима, — начала Мира. — Мы должны тебе кое-что сказать.

Она помолчала. Подбирала слова. Отец смотрел в сторону — на окно, на стену, куда угодно, только не на сына.

— Мы всё знаем, — сказала Мира наконец. — Никаких психологов не будет, дорогой. Нам всё известно. Ты с самого начала говорил правду. Мы считали это фантазией — и не говорили тебе об этом. Но ты с самого начала говорил правду. И наверняка думал, как мы отреагируем на подобное. Но скажу тебе честно: я всегда верила в богов. И когда была беременна тобой, молилась всем, кому можно и нельзя. Чтобы ты родился здоровым. И теперь я знаю, что боги есть. И знаю, что они слышали мои молитвы.

Она замолчала. Посмотрела на мужа. Он кивнул — медленно, будто через силу, — и заговорил:

— Психологов не будет. Конечно, это выходит за рамки нашего понимания. Но я не уверен, что встреча с богиней нам просто привиделась. Она говорила максимально серьёзно. Объясняла мне, что именно из-за неё ты не можешь видеть. И обещала вернуть тебе зрение. Про то, что тебя не надо таскать по врачам, она тоже говорила. А ещё… — он замолчал. Потом продолжил: — Я не знаю почему, но когда я заговорил про то, что мы собираемся вести тебя к психологу, она вышла из себя. Она ничего мне не сделала. Просто начала кричать. Почему-то ей противна сама мысль, что кто-то будет копаться в твоей голове.

— Мне она тоже об этом говорила, — сказала Мира. — И я тоже чувствовала её отвращение. Когда она говорила о психологах и обо всём этом. Но она не сорвалась, когда говорила со мной. Зато её очень сильно разозлило моё недоверие. Я просто сказала о том, что переживаю за тебя. Я не говорила, что не доверяю богине Ночи. Но её очень разозлило это.

— Почему? — спросил Асима. — Почему её так это разозлило? Вы ведь мои родители. Просто переживаете за меня.

— Я не знаю, — ответила Мира. — Но предполагаю. В легендах о богине Ночи говорится, что она очень любит детей. Её наверняка задела сама мысль — мой страх того, что она тебе навредит. В легендах она очень любит смертных детей. И наверняка этот гнев из-за этого. Из-за того, что мы просто засомневались в её природе. В её любви к детям. Конкретно к тебе, — уточнила мать.

Асима замер. Слова вошли в него медленно, как вода в сухую землю. Богиня Ночи любит детей. Всех. Но про него она говорила иначе. Не так, как про остальных. Он вспомнил её голос — там, в чертогах, когда она держала его на руках. Вспомнил, как она замерла, когда он сказал «как у мамы». Вспомнил, как она позволила ему держать её за руку. Она не говорила ему этих слов. Но он вдруг понял. Сам. И произнёс вслух:

— Она любит меня. Не как друга. По-другому.

Он помолчал. Потом добавил:

— Это единственное объяснение её реакции. На ваш страх. Что она может меня обидеть.

Отец не обратил на это внимания — он всё ещё смотрел в сторону, думал о своём. А Мира кивнула. Медленно. Она и так знала. Знала с той самой ночи, когда богиня говорила с ней. Сама. И сказала — он для неё как сын.

— Она показала нам всё прошлое, — сказала Мира. — Что происходило в ту ночь. И дальше.

— И знаешь ещё, — добавила она, — с трудом, но я уже начинаю доверять ей. К тому же она говорила, что любой ценой найдёт способ вернуть тебе зрение.

— Когда вы виделись, она ещё его не нашла? — спросил Асима.

— Нет, — ответили родители. Хором. И в этом «нет» было столько, что Асима всё понял.

И тут послышался голос.

— Привет, парень.

В комнате появился Тень. Молодой. Светлые волосы. Спокойное лицо. Он стоял у стены — не у окна, не в дверях, а именно у стены, — и смотрел на них.

— А ты кто? — спросили родители. Хором.

— Вы меня не помните? — удивился Тень. — Вы же видели меня во снах своего сына. Я его друг. Тень.

— Тень? — переспросили родители.

— Тень! — воскликнул Асима. — Ты можешь появляться не только во сне?

— Да, — ответил Тень. — Я всегда рядом. В любое мгновение. По приказу госпожи. Я за тобой наблюдаю. На всякий случай. Вдруг что.

— А что может случиться? — спросили родители.

— Нет-нет, — покачал головой Тень. — Просто нашей хозяйке так спокойнее. Она может контролировать ночь. Но не может контролировать день. И появляться днём не может. Только если тот, к кому она хочет прийти, спит. Тогда она сможет. А так… я, можно сказать, её глаза и уши. Когда мир ей не подчиняется. Вот она и просит приглядывать за тобой.

Он помолчал. Потом продолжил:

— Так вот. Она нашла способ. Точнее, не способ. Зацепку. Как вернуть тебе зрение. Она ещё не уверена, поможет ли это. Но шанс есть. Шанс и надежду никто не отменял. Она умирает последней. Как вы, смертные, говорите.

Он снова помолчал. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то на кухне капает вода из крана.

— Я сейчас не могу сказать подробностей, — сказал Тень. — Чтобы не обнадёживать вас раньше времени. Сначала госпоже нужно убедиться, что этот способ сработает. Или опровергнуть его. Лично она так и не придумала, как вернуть тебе зрение. Поэтому решила обратиться к другому богу. Точнее, почти божественному существу. Если всё выйдет. Если она сможет найти того, кого ищет. Возможно, он сможет вернуть тебе зрение. Или, по крайней мере, подсказать, как это сделать.

Он шагнул к Асиме. Наклонился. И сказал тише — так, чтобы родители не слышали:

— А сейчас мне нужно вернуться. Пока она меня не хватилась. Кстати, она просила тебе кое-что передать. Той ночью, когда ты просился к ней в гости. Реальным телом, а не как сновидение. Она отказала тебе. Потому что привести смертного во владение Бога — достаточно хлопотно. Но если она решит, и будет настроена серьёзно… Ночь никто не остановит. Она планирует это сделать. Когда способ вернуть тебе зрение найдётся. Сразу приведёт тебя к себе. В гости. И исцелит. Просто подожди немного.

Он выпрямился. Посмотрел на родителей. Потом снова на Асиму.

— Ну всё, дружище. Мне пора возвращаться. До встречи во сне.

Он щёлкнул пальцами. И испарился.

В комнате снова стало тихо. Но теперь это была другая тишина. Не пустая. Живая.

— Значит, есть хотя бы что-то, — сказал отец. — Есть надежда.

— Ты слышал, родной, — сказала мама. Обняла сына. Крепко. — Есть шанс. Милый. Есть надежда.

Глава 12. Первый носитель имени.

После ухода Тени остаток дня прошёл тихо. Асима сидел в своей комнате, слушал, как родители ходят по дому, как мать что-то готовит на кухне, как отец что-то чинит в мастерской. Всё было как всегда. И всё было иначе. Он ждал вечера. Ждал сна. Ждал, что придёт Тень — или сама богиня. Он хотел сказать ей, что родители всё знают. Что они не будут водить его по психологам. Что они поверили. Он хотел увидеть её лицо, когда она это услышит.

Он лёг спать рано. Закрыл глаза. И ждал.

Сон начался не так, как обычно. Не с темноты. Не с пустоты. Не с голоса.

Он открыл глаза. И они были золотыми.

И увидел незнакомый потолок.

Комната была просторной. Очень просторной — выше, чем комнаты в его доме, шире, светлее. Потолок терялся где-то наверху, и по нему шли лепные узоры — тонкие, изящные, не такие, какие делают сейчас. Такие делали давно. Очень давно. Свет падал откуда-то сверху — может, из высоких окон, может, от свечей, — и в этом свете было что-то тёплое, живое, не электрическое.

Он лежал на кровати. И кровать была... другой.

Она не просто стояла в комнате — она занимала её. Большая, с высокими резными столбиками по углам, с балдахином из плотной ткани, которая свисала мягкими складками. Матрас под ним был не таким, как дома. Дома матрас был упругим, ровным, современным. Этот — мягким. Податливым. Он принимал тело, как вода принимает камень, и не давил, не пружинил, не заставлял искать удобное положение. Асима лежал, и ему было хорошо. Так хорошо, что не хотелось двигаться. Простыни были прохладными — но не холодными, — и пахли чем-то травяным, сушёным, старым. Одеяло было лёгким, но тёплым. Оно не давило на грудь, не сползало, не путалось в ногах. Оно просто было. Как будто его кто-то положил именно так, как нужно.

Асима лежал и слушал. Дом жил. Не так, как живут современные дома — с гулом холодильника, с шорохом проводки, с тихим писком приборов. Этот дом жил иначе. Скрипом дерева. Шорохом ткани. Треском огня где-то далеко. Запахом дыма и воска. Запахом старого дерева, которое помнит много рук.

Он сел. Медленно. Простыни соскользнули, и он почувствовал под ногами пол — тёплый, гладкий, деревянный. Не паркет. Просто доски. Широкие. Тёмные. Отполированные временем и ногами.

Он встал. И пошёл.

Коридор был длинным. Длиннее, чем его квартира. По стенам висели картины. Асима остановился у первой.

На ней был изображён человек. Молодой. Светловолосый. В белой одежде с синими полосами. Он стоял, подняв руку, и от его ладони исходил свет. А перед ним — существо. Не человек. Не зверь. Что-то среднее. С крыльями. С когтями. И человек смотрел на него спокойно. Без страха. Без ярости. Просто смотрел.

Асима перешёл к следующей картине. Тот же человек. Только старше. Или младше? Он не понял. Рядом с ним — другие. Ещё люди. Молодые. Похожие на него. Они стояли вместе, и в их лицах было что-то общее. Что-то, что делало их одной семьёй. Асима долго смотрел на них. Потом пошёл дальше.

Третья картина. Тот же человек. Один. В тёмной комнате. Перед ним — огонь. И в огне — тени. Он не отступал. Он шёл вперёд.

Асима смотрел на эти картины, и ему казалось, что он знает этого человека. Не помнит. Не узнаёт. А именно знает. Как будто видел его раньше. Давно. Очень давно. Он не мог объяснить это чувство. Но оно было.

Он пошёл дальше. И забрёл в комнату с камином.

Комната была большой. Не такой, как зал. Но и не маленькой. Камин занимал почти всю стену — огромный, сложенный из камня, с широким устьем, в котором плясали языки пламени. Огонь был живым. Он потрескивал, двигался, дышал. И от него шло тепло. Настоящее. Густое. Такое, от которого хочется сесть ближе и не уходить.

Рядом с камином стояло кресло. Красное. Мягкое. С высокой спинкой и подлокотниками, обитыми чем-то дорогим — бархатом или чем-то похожим. В кресле сидел человек.

Асима замер.

Это был тот самый человек с портретов. Тот же профиль. Те же волосы. Тот же наклон головы. Только теперь он был не на холсте. Он был здесь. Живой. Настоящий.

Он сидел в профиль, и Асима видел его лицо — чистое, благородное, без единой морщины. Молодое. Лет двадцати пяти. Может, меньше. Но что-то в нём говорило обратное. Что-то в том, как он сидел. Как держал плечи. Как смотрел в огонь. Этому человеку было не двадцать пять. И не тридцать. Асима не знал, сколько. Но чувствовал — очень много. Больше, чем можно сосчитать.

Волосы у него были небесно-голубыми. Не короткими и не длинными. Спокойно лежали на голове. Чёлка того же цвета — зачёсана направо. И казалось, что она всегда была так зачёсана. Что она не менялась. Никогда. Мягкие черты лица. Чистые. Благородные. Белая одежда с синими полосами. Не костюм. Мантия. Длинная, широкая. Казалось, стоит ему встать и махнуть рукой — и она развевается на ветру. На искусственном. На том, который создаётся не природой, а волей.

Человек почувствовал взгляд. Медленно изогнул шею. Голова чуть приподнялась. Он повернулся — тоже медленно. И открыл глаза.

Асима замер. Совсем. Не дышал. Не двигался. Только смотрел.

Глаза незнакомца были золотыми. Такими же, как у него. Когда он спал.

Человек заметил удивление. И улыбнулся. Расслабленно. Мягко. Так, будто знал Асиму очень давно. Очень хорошо. Будто ждал его. Долго ждал.

— Здравствуй, Асимарос, — сказал он.

Голос был... знакомым. Не по имени. По ощущению. Мягкий. Приятный. Спокойный. Как у Катлера. Тот же тон. Та же теплота. Та же уверенность, что не нужно бояться. Только у Катлера это было тише. Сдержаннее. А здесь — ярче. Глубже. Как будто кто-то взял голос врача и усилил его. В несколько раз. Сделал больше. Теплее. Живее.

Асима смотрел на него и не мог пошевелиться.

— Ты знаешь моё имя? — спросил он.

Человек не перестал улыбаться.

— Конечно знаю. Ведь меня зовут так же. Я первый своего имени. Первый носитель этого имени.

Асима замер. Внутри что-то сжалось. Потом отпустило. Потом сжалось снова.

— Ты... — только и смог выговорить он.

— Да. Меня тоже зовут так же, как тебя, мальчишка. В каком-то смысле. — Он оборвал себя. Помолчал. И сказал: — Нет. В самом прямом смысле. Мы родственники. Можешь считать меня своим предком. Прапрапра... и ещё много раз прадедушкой.

Асима не мог говорить. Слова застряли где-то в горле. Он просто смотрел. И молчал.

— Что, парень, язык проглотил? — усмехнулся его предок и тёзка. — Это ещё не конец. Я удивлю тебя ещё больше. Я не просто твой предок. У меня есть сила. Которая частично есть и у тебя.

— Сила? — переспросил Асима.

— Да, — сказал он.

И продолжил:

— Наш род. Вся наша семья. Несколько веков назад получила благословение. Бога. Точнее, богини.

— Божественное благословение? — Брови Асимы взлетели. — Наша семья?

— Верно, — сказал молодой человек.

Он на мгновение замолчал. Посмотрел на огонь. Потом снова на Асиму.

— Этот дом... — начал он. И замолчал. Долго молчал. Потом досадливо вздохнул и продолжил: — Это всё сгорело много лет назад. Точнее, несколько веков назад.

— Сгорело?! — переспросил Асима.

Он кивнул. Поднял правую руку — в тёмно-синей перчатке — и щёлкнул пальцами. Другой рукой сделал приглашающий жест. И напротив, рядом с креслом, появилось ещё одно. Кресло было таким же — красным, мягким, удобным. Асима сел. И посмотрел на своего предка.

Тот выглядел младше тридцати. В упор. Прямо в лицо. И Асима вдруг почувствовал, как что-то в нём меняется. Восприятие. Ощущение. Он смотрел на это лицо — молодое, чистое, благородное — и понимал, что за ним стоит что-то большее. Что этот человек видел то, чего Асима не мог себе представить. Что он пережил то, что не переживает никто. И от этого его молодость казалась... неправильной. Как будто время не тронуло его не потому, что он был молод. А потому, что оно уже давно перестало иметь над ним власть.

Убедившись, что мальчик устроился, его тёзка снова заговорил:

— Этот дом на самом деле — фамильное гнездо нашего рода. Это был мой дом. Здесь всё и началось. Я думал, что на мне всё и закончится. Потому что этот дом сгорел, когда я был ещё ребёнком. В пожаре сгорели почти все. — Он поправился: — Все. Мои братья. Сёстры. Даже дяди и тёти, которые в тот день гостили у нас. Матери не стало. Выжили отец и я. Но отец думал, что я тоже сгорел. Потому что меня кое-кто спас. И я сразу пропал. Из-за чего отец подумал, что я тоже...

— Кто тебя спас? — спросил Асима.

— Бог, — ответил первый носитель имени Асимарос. — Тебе наверняка не впервой слышать о богах. И даже, возможно, ты встречался с ними. Скорее всего — с богиней Ночи. Верно?

— Ты знаешь богиню Ночи? — спросил Асима.

— Не просто знаю, — ответил его тёзка. — Именно она — причина, почему родились мои потомки. Почему вообще родился твой отец. Почему родился ты. Именно она меня спасла. Именно она позволила мне продолжить мой род.

Он смотрел на постоянно меняющееся лицо мальчика и улыбался.

— Да-да, ты не ослышался. Именно богиня Ночи спасла мою жизнь. Я верил в неё. Всегда верил. И, возможно, именно эта вера заставила богиню вмешаться, когда было плохо. Не спорю, я злился на неё. Мы не могли ужиться, пока я жил в её чертогах. Потому что я думал: почему она спасла только меня? Почему не моих братьев? Почему не моих сестёр? Почему не мою маму? Почему я? Она хотела оставить меня рядом с собой. Но я сказал, что хочу вернуться и возродить свою семью. Мы не ладили. Но она меня отпустила. Даже когда мы не ладили друг с другом, я не забывал про субординацию и почтительность. Наверное, только из-за этого... — он усмехнулся, — она не выкинула меня из своих чертогов. Но ещё и потому, что я был ребёнком. Она хотела меня выкинуть. Признаюсь. Она хотела. Она сама об этом мне говорила. Но её природа — любовь к детям — мешала это сделать.

Он снова усмехнулся.

— Если богиня Ночи всё ещё помнит про меня, я вызываю у неё только одно фырканье. И ничего больше. Наверное, так. Но прошло уже много времени. Вряд ли она помнит, кто я такой. К тому же после меня она не вмешивалась в жизнь моего рода. Не помогала. Не оберегала. Наверное, я слишком сильно её выбесил. Она не связывалась с нашей семьёй до тебя. Как я понял.

Он помолчал. Посмотрел на Асиму. И спросил:

— Она перед тобой в чём-то виновата? Чтобы Бог признал вину — это вообще впервые. Особенно перед смертным. Что она с тобой сделала?

— Ослепила, — сказал Асима. — Случайно. Она не знала, что я ребёнок. Она сама мне потом говорила, что позволила бы пялиться на себя часами. И если бы знала, кто я...

— Ослепила?! — Голос старшего Асимароса стал громче.

Он замолчал. Заметил, что ребёнок от его реакции дёрнулся. И успокоил себя. Медленно. Выдохнул.

— Прости, — сказал он. — Но она ведь не бросила тебя с этим. Она ведь вернула тебе зрение.

— Пока нет, — ответил мальчик. — Она не знает как. Она хочет обратиться к кому-то. Не знаю к кому. Чтобы он посоветовал, как это сделать. Или вернул моё зрение сам. Если сможет.

Услышав его ответ, предок задумался. На несколько минут. Молчал. Смотрел в огонь. Потом сказал:

— Просыпайся. Я почему-то догадываюсь, с кем она хочет связаться. Она этого сделать не сможет. Я поищу этого крылатого. И скажу ему, чтобы он к тебе пришёл. Всё. Иди. Давай.

Асима поднялся. Кресло под ним исчезло — мягко, беззвучно. Он посмотрел на предка. Тот всё ещё сидел. Смотрел в огонь. Улыбался.

— И если хочешь — расскажи ей обо мне, — добавил он напоследок. — И ради интереса посмотри на её реакцию. Вспомнит ли она меня или нет.

Он поднял руку. Щёлкнул пальцами. И комната поплыла.

Глава 13 Привет из прошлого.

Ночь стояла над садом. Голубые плоды на деревьях мерцали, как маленькие луны, и голубое море цветов с жёлтой серединой колыхалось от ветра, которого не было. Сад жил — тихо и глубоко. Как живёт только то, что видело рождение и смерть миров.

Богиня сидела в беседке. В той самой. Из тёмного резного дерева, с узорами, повторяющими рисунок звёздного неба. Крыша — куполом, прозрачным, и сквозь него были видны звёзды. Даже днём. Потому что здесь всегда была ночь.

Она отдыхала. Просто сидела. Просто смотрела. Позволяла себе не быть повелительницей. Хотя бы несколько минут.

Потом она услышала шаги. Медленные. Тяжёлые. Но не грубые. Так ходят те, кто много прожил. Кто знает цену каждому шагу.

Шу появился у входа в беседку. Поклонился. Не глубоко — почтительно, но без раболепия.

— Госпожа. Вы только не переживайте. Но со сном Асимы что-то не то.

Богиня дёрнулась. Едва заметно. Но дёрнулась. И щёлкнула пальцами. В то же мгновение Шу оказался сидящим напротив неё. В беседке. На стуле, который только что появился из ничего.

— Что с его сном? Отвечай! — потребовала она.

Она подалась вперёд. В глазах — тревога. Настоящая. Та, которую она не показывала никому.

— Кошмар? Что-то ещё? — начала она перечислять. Нервно. Быстро. — Что-то случилось? Он в порядке? С ним всё хорошо?

— Успокойтесь, госпожа, — сказал Шу. Он поднял руки в успокаивающем жесте. Медленно. Спокойно. — Всё хорошо.

Она замолчала. Смотрела на него. Ждала.

— Госпожа, он проснулся в каком-то доме, — сказал старик. — Потом встретился с молодым мужчиной. Они разговаривали. В разговоре фигурировали вы.

— Я? — переспросила богиня. Удивлённо.

— Да. Вы, — кивнул Шу. Он помолчал. Потом продолжил: — Я не слышал разговора. Похоже, его сон буквально контролировался тем человеком. Потому что я не мог расслышать ничего. Ни одного слова. Просто в какой-то момент я услышал «богиня Ночи» из уст того человека. И похоже, он знал, что я наблюдаю за сном мальчика. И кажется, просто позволил мне это услышать.

Богиня замерла. Настолько сильный — и ещё и контролировать сны способен? Но сны — её. Только её. Никто другой не может. Это не укладывалось. Это было невозможно.

— О чём же они говорили? — спросила она вслух.

— Не знаю, госпожа, — ответил старик. — Но реакция мальчика была... неимоверное удивление. Кажется, он что-то узнал. И этот человек явно связан с вами. Но как — я понять не могу.

Богиня не ответила. Она смотрела в сторону. На звёзды. Думала.

А в это время в мире смертных Асима уже не видел дом. Дом расплылся. Сон с камином закончился. Но мальчик не проснулся. Он спал. Просто спал. Без снов. В пустоте. Той самой, где ждал. Где всегда ждал. И богиня знала это. Она чувствовала. Она всегда чувствовала, когда он спал.

А старший Асимарос в это время уже не спал. Он встал. Собрался. И вышел из дома — того самого, где жил сейчас. Но не истинным телом. Фантомом. Потому что истинное тело он не мог покидать надолго. Долг держал его. Но фантома хватало.

Он не искал ангела. Он просто вышел. Просто пошёл. Куда глаза глядят. Потому что не знал, где искать. И не надеялся найти.

Авалон в это время уже покинул тот мир, где сражался. Он исцелился. Крылья зажили. Он поднялся в космос. И полетел. Через пустоту. Через миры. Мимо чертогов. Мимо владений. Он искал. Кого — сам ещё не знал. Но искал.

И случилось так, что его путь лёг через тот самый мир, где жил сейчас Асимарос. Случайно. Или не случайно. Кто знает. Но он вошёл в этот мир. Опустился. Чтобы передохнуть. Чтобы осмотреться. И Асимарос почувствовал его. Сразу. Как чувствуют свет в темноте. Как чувствуют то, чего давно ждал.

Он вышел из дома. Фантомом. Быстро. Он знал, куда идти. Теперь знал.

Авалон стоял на поляне. Один. Сложив крылья. Он не ждал гостей. Но когда увидел — не удивился. Просто посмотрел. Спокойно. Как смотрят на то, что должно было случиться.

Асимарос заговорил. Быстро. Потому что времени было мало. Он рассказал про мальчика. Про богиню. Про ослепление. Про то, что она ищет его. Про то, что она не может найти. И про то, что она не знает, как вернуть зрение.

Авалон выслушал. Молча. Долго. Потом кивнул. И сказал, что придёт. Сам. В мир смертных. К мальчику. Посмотреть. И, если сможет, — помочь. А перед этим — написать одной особе. Той, которая, судя по всему, уже ищет его. Он не сказал, кто это. Но Асимарос понял. И улыбнулся.

Фантом вернулся в дом. Асимарос сел у окна. И стал ждать. Долг есть долг. Но дело он сделал.

Богиня всё ещё сидела в беседке. Шу — напротив. Она не отпускала его. Просто смотрела в звёзды. И ждала. Чего — не знала. Но ждала.

И тут появился Тень. Опустился перед беседкой на колено.

— Госпожа, — послышался его голос. — Мальчик просит прийти. В его сон. Лично. Он хочет поговорить.

— Поговорить? — спросила она.

Тон уже был спокойным. Успокоившимся. Она помолчала. Потом сказала:

— Хорошо.

И щёлкнула пальцами. Растворилась во вспышке синего света.

Мальчик после того, как поплыла комната с камином, вновь оказался на привычной кровати. Летящей в пустоте. Он лежал и смотрел в звёздное небо. И вдруг увидел: одна из летевших звёзд стала ярче. Приблизилась. И зависла напротив кровати.

Яркий сгусток света начал превращаться в женскую фигуру. Медленно. Плавно. Когда свет рассеялся, появилась богиня Ночи.

Она была высокой. Стройной. В лёгком платье, которое не скрывало, а подчёркивало линии плеч и изгиб спины. Длинные волосы — между морской голубизной и ночным синим — падали на плечи. Прекрасное лицо. Спокойное. Но в глазах — светло-синих, тех самых — что-то тёплое. Живое. То, что она прятала от всех. То, что показывала только детям.

Она мягко опустилась на край кровати. Повернулась к нему.

Он хотел подняться. Но она положила руки на его плечи. Мягко. И сказала:

— Лежи. Лежи.

Потом спросила:

— Ты хотел поговорить?

— Да, — ответил мальчик. — Я сейчас встречался с предком своего рода. С первым носителем моего имени. Он сказал, что ты спасла его много лет назад. Точнее, веков назад. И он какое-то время жил здесь. Ты с ним не ладила. И только из-за своей природы, из-за своей любви к детям, ты не выкинула его из своих владений. Ты хотела оставить его при себе. Он мне об этом говорил. Но он захотел возродить свою семью. И ты его отпустила. С тех пор ты в жизнь нашей семьи не вмешивалась. Пока не случилось это. Ослепление.

— Подожди-ка. — Богиня прищурилась. — Так ты... Ты потомок этого хулигана?

Глаза мальчика расширились.

— Почему ты называешь моего предка хулиганом?

— Да потому что настоящий покой в моих чертогах — который длится уже сама не помню сколько времени — настал только после ухода твоего предка отсюда, — фыркнула богиня.

Она помолчала. Потом добавила:

— Надеюсь, если я тебя пущу на свои территории, ты не станешь таким же бедствием, как он.

Асима засмеялся.

— Нет, не стану. Я буду слушаться.

Богиня выдохнула. И положила руку на грудь.

— Прекрасно.

— Мой предок думал, что ты его уже не помнишь, — сказал мальчик.

— Ага. Конечно, — усмехнулась богиня. — Забудешь этот хаос во плоти! Я думала, что имя просто похожее. А ты оказался его потомком. Вот это привет из прошлого. Конечно. Ты позвал меня только ради того, чтобы проверить, помню ли я этого парня-хаоса? Или ради чего-то ещё?

После того как богиня назвала прозвище его предка, мальчик не выдержал и рассмеялся снова. Когда смех прошёл, он ответил:

— Предок сказал, что тот, с кем ты хочешь связаться, чтобы вернуть моё зрение... Связаться ты с ним не сможешь. Он сказал, что сам встретится с ним. Он назвал его крылатым. Он что, с крыльями?

— Он не человек, — ответила Ночь. — Он ангел.

— Ангел?! Настоящий ангел?!

Глазам мальчика расширяться было уже некуда.

— Богиня, вам письмо, — вдруг послышался незнакомый голос.

Она всё ещё сидела на кровати. Махнула рукой. И в пустоте появился золотой конверт с печатью белых крыльев. Она махнула рукой — и письмо раскрылось. Конверт исчез.

— Тебе пора? — спросил мальчик.

— Пока не знаю, — ответила богиня. — Но судя по голосу доставщика этого письма, оно важное. Подожди секундочку.

Она прочитала. Быстро. Потом посмотрела на Асиму. И улыбнулась.

— Твой предок работает быстро. Этот ангел мне только что сам написал. И сказал, что придёт в мир смертных. К тебе. Взглянуть на твоё состояние. Посмотреть, сможет ли он чем-то помочь. Или что-то посоветовать. Так что пусть твои родители готовятся к приходу гостя. Предупреди их.

Мальчик улыбнулся.

— Хорошо.

— А теперь баиньки, дружочек, — сказала она.

Она встала, натянула одеяло до подбородка, улыбнулась. И махнула рукой, повернувшись.

— Пока, — сказала она.

И исчезла.

Она появилась в своих покоях. Села на свою кровать. Закинула ноги. И стала думать, подперев щёку рукой.

«Значит, мой мальчик — потомок этого бедствия. Ну...»

— Из какого это перепугу я стал бедствием?

Ночь вздрогнула. Обернулась.

— Кто ты?!

— Эй. Успокойся, богиня Ночи. Это я. Тот, кого ты спасла несколько веков назад.

— Ты... Это ты? — спросила богиня в шоке.

Голос не ответил. Вместо этого рядом с ней на кровати появился тот самый человек.

— Ну здравствуй! Я слышу. Ты ослепила моего потомка. Случайно. Я поговорил уже со своим крылатым знакомым. Он постарается помочь.

— Ты всё ещё живой? Но как?! Ты же смертный, — недоумевала богиня. — Я думала, что дала тебе лишь отсрочку.

— Смертный смертному рознь, — ответил старший Асимарос. Он улыбнулся. — Я не совсем смертный. С того момента, как ты меня спасла. Если ты помнишь, я тогда чуть не подох. И только твоя сила, сила богини, спасла меня. Твоя сила — в моей крови. И да, кстати, почему-то мне кажется, что ты дала моему потомку возможность видеть несмотря на слепоту. Пока он не спит. И пока глаза не видят по-настоящему. Способность восприятия. Верно? И особого зрения разума. Так?

— Да, — кивнула богиня.

— Так вот. Ты не дала эти силы ему. Они уже у него были. Они заточены в моей крови. В моей родословной. Ты просто это пробудила. И способностей, которые должны быть доступны Асиме младшему, намного больше. И обширнее. Насколько я помню, ты давала мне не просто восприятие. Ты учила меня контролировать то, что тебе подчиняется. Просто по воле мысли. Всё это тоже у него проснётся. Конечно, если он продолжит контактировать с тобой. И ты пробудишь его кровь.

— Подожди-ка. Значит, моя сила — в крови твоего рода?

Старший кивнул.

— Но почему-то мне кажется, что ты уже пробудила силу свою в мальчике. Ещё до вашего официального знакомства. Я почувствовал что-то странное. И до боли знакомое. Когда встретился с ним. Я ему про это не сказал. И даже виду не подал. Но если честно, я был сильно удивлён.

— Как это я могла пробудить его силу ещё до нашего знакомства? — спросила богиня. — Я даже не знала о его существовании.

— Не знаю. Может, старик Авалон что-то скажет. Прольёт свет на всё это. И может, поможет как-то вернуть ему зрение, — сказал Асимарос.

Он помолчал. Потом добавил:

— Ладно. Был рад тебя увидеть.

Он поднялся. Улыбнулся. И уже хотел исчезнуть. Но она вдруг схватила его за руку.

— Подожди. Уже уходишь? Мы не виделись столько лет. Ты уже хочешь уйти?

— Прости. Много дел. Не могу долго здесь находиться.

— Каких ещё дел? — спросила богиня. Она оторвала руку и скрестила обе на груди.

— Я кое-кому должен. Один старый долг. Давний. Пока не отработаю — не могу покидать своё нынешнее жилище. Для разговора с мальчишкой я даже не собственное тело использовал. А фантом. Только сюда я пришёл истинным телом. И то на время. Если надолго покину своё место...

Он замолчал. Потом улыбнулся.

— Но когда-нибудь мы обязательно встретимся. Пока. Если хочется обо мне думать — думай. К тому же у тебя есть другой Асима. Помладше.

Он усмехнулся. И шагнул, исчезая во вспышке света.

Глава 14 Гость.

Асима проснулся от запаха. Тёплого. Домашнего. Каша, молоко, что-то ещё — может, хлеб. Он лежал и слушал. Дом жил обычной жизнью. Шаги на кухне. Звяканье посуды. Тихие голоса. Родители. Он полежал ещё немного. Потом встал. Медленно. Нашёл ногами тапочки. Пошёл на кухню.

За столом было тихо. Слишком тихо. Он сел. Ему подали тарелку. Он взял ложку. И почувствовал — их мысли. Не слова. Ощущение. Оба думали об одном. О нём. О его зрении. О том, как вернуть. Но на этот раз это было другое. Не тревога. Не страх. Беспомощность. Такая, когда понимаешь: ты ничего не можешь. Остаётся только уповать. На богиню. На её способ. Надежда была. Но не сильная. Не яркая. Потому что Тень вчера ничего конкретного не сказал. Просто — ждите. Просто — она нашла зацепку. Но не ответ.

Асима ел молча. И думал. Сказать или нет? Он решил — сказать. Потому что не мог молчать. Потому что это было важно.

— Мама. Папа.

Они оба подняли головы. Сразу. Как по команде.

— Мне снился очень интересный сон. Я видел предка.

Тишина. Такая, что стало слышно, как тикают часы в коридоре.

— Какого предка, милый? — спросила Мира.

Они переглянулись. И переспросили хором:

— Что ты имеешь в виду?

Асима усмехнулся. Тихо. Невесело.

— Нашего. Первого носителя моего имени. Первого Асимароса.

Родители замерли.

Мира застыла с ложкой в руке. Ложка дрогнула, опустилась в тарелку, стукнула. Тихо. Но в этой тишине — как удар. Она смотрела на сына. Не мигая. Глаза расширились. В них было столько, что не перечесть. Шок. Неверие. И что-то ещё. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины. Из тех мест, куда она давно не заглядывала.

Отец замер иначе. Он не двигался. Совсем. Рука с чашкой остановилась на полпути ко рту. Чашка застыла в воздухе. Пальцы сжались. Побелели. Он смотрел на сына. И в его взгляде было что-то, чего Асима ещё не видел. Не просто шок. Ошеломление. Как будто что-то, во что он верил всю жизнь — или не верил, — вдруг оказалось правдой. И это было страшнее, чем он думал.

Первая мысль — у обоих. Одна и та же. Её можно было прочитать без слов. Богиня. Она показала. Она дала ему этот сон.

— Это она? — спросила Мира. Голос сорвался. — Богиня? Она показала тебе его?

— Нет, — ответил мальчик. — Богиня к этому сну отношения не имеет. По крайней мере, я так думаю. Не было ни одного намёка на её влияние. Ни голоса. Ни света. Ничего. Просто сон.

Он помолчал. Потом продолжил:

— Я проснулся в незнакомом доме. Старинном. Очень старом. Там были портреты. Много. На них — один и тот же человек. Молодой. Светловолосый. Он сражался с какими-то существами. И рядом с ним были другие. Похожие на него. Я сначала подумал — семейные портреты. А потом забрёл в зал с камином. Там было тепло. Очень. И в кресле у огня сидел человек. Тот самый. С портретов. Он сказал, что он — первый носитель моего имени. Что наша семья несколько веков назад чуть не оборвалась на нём. Из-за пожара. В том доме. Все сгорели. Братья. Сёстры. Дяди. Тёти. Мать. Выжили только он и отец. Но отец не знал, что предок выжил. Потому что его забрала богиня Ночи.

Отец подавился. Резко. Громко. Закашлялся. Чашка всё-таки стукнула о стол. Чай плеснул на скатерть. Мира вскочила. Но он махнул рукой.

— Пап, ты в порядке? — спросил Асима.

— Да-да, — выдавил отец. Голос хриплый. — Продолжай.

Асима помолчал. Потом продолжил:

— Предок сказал, что наша семья глубоко связана с богиней Ночи. Потому что именно она его спасла. И именно потому, что она отпустила предка в мир смертных, семья оказалась возрождена. Если бы этого не было — не было бы меня. И тебя, папа.

Отец замер. Совсем.

— Предок не сказал, по кому он является нашим предком, — добавил мальчик. — Но он сказал, что если бы не он — не было бы именно тебя, папа. Именно тебя. Значит, он предок по твоей линии. Я сам об этом догадался. Потому что он не сказал этого прямо. Но сказал, что не было бы именно тебя. Если бы не он.

Мира медленно повернулась к мужу. Долго смотрела на него. Потом сказала. Тихо. Почти шёпотом:

— Значит, это предок по твоей линии.

Отец был в шоке. Настоящем. Он сидел, смотрел в стол — и не видел его. Перед ним проносилось что-то. Всё сразу. Как будто в его голове что-то переключилось. Как будто вся его жизнь — до этого момента — была одной картиной, а теперь её перевернули. Он всегда считал, что его род — обычный. Как у всех. Ничего особенного. Никаких тайн. Никаких легенд. А теперь — это. Предок. Спасённый богиней. Семья, которая чуть не сгорела. И сын. Который носит имя этого предка. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и не смог сказать ничего. Слишком много. Слишком.

— Что он ещё тебе сказал? — спросил он наконец. Голос был тихим, хриплым, но он справился. С трудом. Но справился.

— Он сказал, что после него богиня Ночи... — Асима помолчал. — Я единственный из нашей семьи, с кем она общалась и общается. Единственный.

— Единственный? — переспросили родители. В один голос.

— Да, — кивнул мальчик. — И ещё он сказал, что Ночь не сможет связаться с тем, с кем хотела. Чтобы вылечить меня. Или хотя бы проверить моё состояние. Но предок сказал, что поможет сам. Он найдёт его. И он придёт.

Он помолчал. Потом добавил:

— И это произошло достаточно быстро. Потому что сразу после сна с предком я продолжил спать. И позвал её. Чтобы поговорить. Она пришла. И прямо во сне пришло письмо. От Авалона. Того, кто придёт. Чтобы вылечить. Или хотя бы дать совет, как это сделать.

Родители переглянулись. Долго. Молча. Потом Мира мягко спросила:

— А богиня сказала, кто такой этот Авалон? Или предок? Он что-нибудь сказал?

Асима помотал головой. А про себя подумал: лучше их так сильно не пугать. Не сейчас. Потом.

— А когда он придёт — что-то конкретное богиня сказала? — спросил отец.

— Нет, — ответил мальчик. — Она просто сказала ждать. В гости.

И в этот момент раздался звонок в дверь.

Мира вздрогнула. Посмотрела на мужа. Тот — на неё. Потом она встала. Медленно. Пошла в прихожую. Думая — кто это может быть. Так рано. Никого не ждали.

Она подошла к двери. Посмотрела в глазок. Увидела незнакомца. Мужчину. Молодого. Тёмные волосы. Она немного поколебалась. Потом открыла.

Это был он.

Он стоял на пороге. Без крыльев. В человеческом облике. Обычная одежда. Белая. Не доспехи. Просто рубашка и брюки. Тёмные волосы, зачёсанные назад, падали на спину длинной косой, перехваченной у основания. Контраст между угольно-чёрной косой и бледной кожей был резким. Броским. Но не пугающим.

Глаза — серые. Холодные. Как зимнее небо. Но в них было что-то. Что-то спокойное. Глубокое. Как будто он знал больше, чем говорил. Как будто видел больше, чем показывал. Но не давил этим. Не выставлял напоказ.

От него пахло чем-то. Чем-то, что невозможно спутать. Не мыло. Не кофе. Что-то другое. Что-то, что заставляло воздух вокруг становиться плотнее. Но не тяжелее. Просто плотнее. Как перед грозой.

Он улыбнулся. Мягко. И поздоровался.

— Доброе утро. Простите за ранний визит.

Голос — низкий, спокойный, без нажима.

Мира смотрела на него. И не понимала. Кто это. Зачем. Она не догадывалась. Пока.

— Я ищу Асимароса. Младшего, — сказал он.

Мира замерла. Зачем незнакомцу её сын? Она не понимала. Совсем. Но что-то в этом человеке было. Что-то, что заставляло не захлопывать дверь. Что-то, чему хотелось доверять. Хотя она не знала почему.

— Можно войти? — спросил он.

Она помедлила. Потом кивнула. И отступила в сторону, пропуская его.

Он вошёл. Спокойно. Не оглядываясь. Как будто бывал здесь раньше. Как будто знал этот дом. Мира закрыла дверь. И только тогда — когда он прошёл мимо неё, когда она увидела его со спины, когда коса качнулась и легла на белую ткань, — что-то щёлкнуло. Внутри. Тихо. Но отчётливо.

Она вспомнила. Слова сына. Слова Тени. Слова богини. «Он придёт. Ждите. В гости». И вот — гость. Стоит в её прихожей. Ждёт. Она посмотрела на него другими глазами. Не как на незнакомца. Как на того, кого ждали. Того, о ком говорили. Того, кого прислала богиня.

Она провела его на кухню.

Отец сидел за столом. Увидел незнакомца. Напрягся. Подобрался. Как перед прыжком. Мира подошла к нему. Наклонилась. И шепнула на ухо:

— Это он.

Отец замер. Совсем. Он не знал, как реагировать. Это не Катлер. Не знакомый. Даже не врач. Он вообще не знал, есть ли подобная профессия в магическом мире. И самое главное — он осознавал. Перед ним не человек. Явно не человек. Пусть и выглядит практически так же. Как обычный мужчина. Как сосед. Как кто угодно. Но — не человек. И от этого по спине шёл холод. Не страх. Что-то другое. То, чему он не знал названия.

Незнакомец сел. Спокойно. Как будто делал это каждый день. Посмотрел на Асиму. Долго. Внимательно. Потом перевёл взгляд на родителей. И заговорил:

— Простите за бестактность. Но я надеюсь, не придётся объяснять вам, уже выросшим людям, про реальность всех сказок, легенд и так далее. Надеюсь, вы уже в курсе всего. И если не смирились, то хотя бы постарались принять. Иначе мне будет несколько трудно работать.

Он помолчал. Посмотрел на них. Внимательно. Без нажима. Без давления. Просто смотрел. И ждал.

— Я не надеюсь на полную веру. Уж тем более на полное доверие к себе. Однако если вы не дадите мне хотя бы маленькой свободы в действиях — я не смогу полностью обследовать мальчика. И понять ситуацию.

Он замолчал. Откинулся на спинку стула. И стал ждать.

Глава 15 Осмотр

После некоторого молчания Авалон заговорил первым. Спокойно. Ровно. Без нажима.

— Хорошо. Я вижу, что вы готовы. Тогда начнём.

Он посмотрел на Асиму. Потом на Миру. Потом на отца.

— Есть место, где просторнее? — спросил он. — Мне нужно больше пространства.

Мира кивнула. Молча. И повела его в комнату сына. Ту, где было больше места. Где окно. Где кровать. Где всё своё.

Отец шёл следом. Он всё ещё не знал, как реагировать. Но шёл. Потому что это его сын. И он не мог остаться в стороне.

Асима шёл рядом с матерью. Держался за её руку. Не потому, что боялся. А потому, что так было проще. Так было привычнее. Так было спокойнее.

Они вошли в комнату. Авалон остановился в центре. Взглянул на мальчика. Долго. Внимательно. Потом сказал:

— Асимарос. Подойди, пожалуйста.

Мира не отпустила его руку. Только сжала крепче. Так, как сжимают руку детей, когда ведут через дорогу. Хотя он мог идти сам. Хотя дар богини давал ему зрение. Не глазами. Разумом. Она знала это. Но всё равно вела. Потому что была матерью. Потому что хотела чувствовать его рядом. Потому что не могла иначе.

Асима не сопротивлялся. Шёл. Рядом с ней. Держался за её руку.

Они остановились в нескольких шагах от Авалона.

Мира хотела остаться. Быть рядом. Но Авалон посмотрел на неё. И сказал:

— Если я окутаю и вас — ваша аура будет мешать.

— Аура? — переспросила Мира.

Она удивлённо посмотрела на него. Потом на мужа.

— Какая аура? О чём вы?

— Это как в вашем мире удостоверение личности, — объяснил Авалон. — Только оно самое верное. Потому что ауру можно попытаться подделать. Но опытный и могущественный всегда определит — настоящая она или нет. Потому что у каждого человека она своя. И аура есть и у смертных. Не обязательно быть магическим существом. Или магом. Или богом. Ауры смертных слабые. Но они есть. Слабые и едва видимые. Но есть.

Он помолчал. И добавил:

— И ваша аура будет мешать, если вы останетесь. Внутри моих крыльев.

Мира замерла. Долго смотрела на сына.

— Крыльев? — переспросила она. — Каких крыльев?

Авалон не ответил. Просто выпрямился. И закрыл глаза.

Что-то изменилось. Сначала — ничего. Просто стоял человек. Обычный. В белом. С косой. А потом — свет. От ног. Медленно. Поднимаясь. Окутывая. От ступней к коленям. От колен к бёдрам. От бёдер к груди. От груди к плечам. Свет был тёплым. Не ярким. Не слепящим. Просто — живым. И по мере того как он поднимался, что-то менялось. Цвет. Не белый. Не золотой. Что-то между. Что-то, чему нет названия. И этот цвет превращался. В перья. Медленно. Одно за другим. Из света выступали очертания. Крылья. Сначала сложенные. Потом — медленно раскрывающиеся. Перья разворачивались. Одно за другим. Открывая его. Истинного. Ангельского. Облик, который он прятал. Облик, который был его сутью.

Родители смотрели. И не могли пошевелиться. Мира прижала руку ко рту. Отец замер. Совсем. Не дышал. Не двигался. Только смотрел. На то, что стояло перед ними. На то, что было в их доме. В их комнате. Среди их вещей. На то, что было не человеком.

Авалон открыл глаза. Крылья были раскрыты. И он медленно, плавно, соединил их. Вперёд. К мальчику. Осторожно. Так, как берут что-то хрупкое. Так, как держат то, что можно сломать. Они окутали его. Со всех сторон. Свет. Тепло. Мягко. Как одеяло. Как дыхание. Как то, что было рядом. Что защищало. Что укрывало. Мальчик оказался практически в объятиях его крыльев.

Асима почувствовал это. Не кожей. Чем-то глубже. Тепло. Живое. Оно шло от перьев. От света. От него самого. Как будто его взяли на руки. Как будто его обняли. Со всех сторон. Сразу. И это было хорошо. Так хорошо, что он даже не заметил, как перестал думать. Как перестал бояться. Как просто — был.

Авалон тоже прикрыл веки. И направил палец в лоб мальчика. Палец замер в сантиметре от лба. И между кончиком пальца и лбом появилась маленькая бусинка. Золотого цвета. Асима ощутил её. Как прикосновение. Только не кожи. Чего-то глубже.

Авалон нахмурился. Через какое-то время. Не отводя шар от лба ребёнка. Потом едва заметно улыбнулся. Этой улыбки никто не увидел. Потому что не смотрел. И даже если бы кто-то смотрел — сейчас всё равно бы не успел увидеть. Слишком быстро. Слишком тихо.

Мира и отец всё это время не дышали. Смотрели.

Ноги затекли. Спины заныли. Но они не могли. Смотрели.

Потом отец не выдержал. Медленно, тихо, чтобы не нарушить тишину, он отошёл от стены. Подошёл к кровати. Сел. Тяжело. Медленно. И остался там. Смотреть. И ждать. Пальцы сжались. Он разжал их. И снова сжал. И стал стучать. Тихо. По краю кровати. Не от желания. А от того, что не мог сидеть просто так.

Она осталась у стены. Одна. Руки сжались в кулаки. Плечи напряглись. Она не хотела. Но понимала. Так надо.

Прошло десять минут. Авалон улыбнулся. Потом прошло ещё полчаса.

Потом крылья дрогнули. Медленно. Плавно. Они раскрылись. И выпустили мальчика. Мягко. Осторожно. Так, как выпускают то, что держали долго. Что защищали. Что укрывали. Асима не двинулся. Остался стоять. Ровно. Тихо.

Авалон моргнул. Крылья за его спиной медленно сложились. Перья легли одно к другому. Свет погас. Медленно. Плавно. И он снова стал человеком. Тем же, что и был.

Он смотрел на это. Потом встал. Подошёл. И медленно развернул сына к себе.

— Он ещё слепой, — сказал он.

— Я и не лечил, — ответил ангел.

— А что же ты тогда делал? — спросил отец.

— Во-первых, я прошу успокоиться, — сказал Авалон. Спокойно. Ровно. — Во-вторых, я осматривал вашего мальчика. Чтобы понять, что именно с ним не так. Я не обещал, что лечение начнётся, как только я приду. И об этом даже не было речи. Если вы не помните.

— Простите нас, — сказала Мира. Она оборвала мужа, который хотел сказать что-то ещё. Но промолчал. Просто кивнул. На слова жены.

— Что вы увидели? — спросил отец. Уже спокойнее.

Авалон выпрямился. Посмотрел на них. Долго. Потом на мальчика. И заговорил.

Глава 16 Дом богини

— Я понял всё, — сказал Авалон. — Но говорить сейчас, думаю, не стоит. Не потому, что я хочу что-то от вас скрыть. Я просто хочу поговорить с богиней Ночи. Перед тем как скажу вам всё. А лучше — чтобы вы были вместе. И услышали всё в один и тот же момент. Так что лучше свести вас с богиней Ночи. А потом всё рассказать. Это очень важно. И важно для всех сторон. Так что вам стоит подождать. Пока богиня призовёт Асиму. В истинном теле. Когда это случится — вы всей семьёй, истинными телами, попадёте в её владения. И там я всё расскажу. А сейчас мне нужно пойти к ней. И сказать, что она должна послать за вами кого-нибудь. Я не могу провести к ней смертных. Мне не позволено. Нужна воля бога. Нужно истинное божественное вмешательство. Поэтому ждите. Пока богиня призовёт вас. И только тогда мы поговорим.

Из тени послышался голос.

— Госпожа только этого и ждёт. Я пойду к ней. И она пришлёт кого-нибудь из наших, чтобы провести смертных.

— Тень! — радостно воскликнул мальчик.

— Привет! Привет, маленький друг! Скоро ты отправишься к богине в гости, — усмехнулся он. — Очень скоро.

И Тень исчез.

Примерно через два часа, когда Авалон уже ушёл, послышался стук в дверь.

Отец пошёл и открыл. На пороге стоял старик. Высокий. Сухой. Спина прямая — не от гордости, от привычки. Волосы седые, длинные, убраны в простой узел на затылке. Лицо — в глубоких морщинах, но не дряблое. Скорее как старая карта, где каждая линия — дорога. Глаза — светлые, почти прозрачные, но не пустые. В них было столько, что и не перечесть.

Отец поздоровался. Уважительно. Как со стариком.

— Здравствуйте. Вы кто?

— Здравствуй, здравствуй! — добродушно усмехнулся дедушка. — Меня зовут Шу. Ты не узнаёшь меня. А вот я тебя помню. Мы уже виделись. Я тот самый мужчина из больницы. Который подарил мальчику шоколадку. На самом деле я слуга богини Ночи. Позволь мне пройти. Она приказала мне провести мальчика и вас в её владения.

Отец замер. Но потом пропустил его.

Дедушка Шу прошёл в комнату мальчика. Увидев его, мать удивилась.

— Кто это?

— Это человек из больницы, — сказал отец. — Которого мы видели. Это дедушка Шу.

— Вы дедушка Шу? — спросила Мира.

Старик кивнул.

— Ну что, мальчик. Вот и настал тот день. День твоего первого официального посещения дома богини Ночи. Возьмите меня за руки. За обе. Лучше всего — а лучше встаньте в круг.

Они встали. Взяли за руки Шу. И моргнул свет.

Через мгновение они уже осознали, что находятся в пустоте. В космосе. Окружённые барьером света.

Родители были в шоке.

Мира замерла. Совсем. Она не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть. Перед ней — не небо. Не облака. Не что-то, что можно объяснить. Перед ней — бесконечность. Чёрная. Глубокая. И в этой бесконечности — звёзды. Миллионы. Миллиарды. Они не мерцали. Не двигались. Они просто были. И она — была. Маленькая. Ничтожная. Пылинка. В этом бесконечном. Холодном. Пространстве. Она смотрела. И не могла отвести взгляд. Потому что не было ничего, куда можно отвести. Всё — здесь. Всё — вокруг. И это было страшнее, чем темнота. Страшнее, чем пустота. Потому что темнота — это отсутствие света. А это — присутствие чего-то. Чего-то, что было всегда. Что будет всегда. Что не зависит от неё. От её жизни. От её смерти. Она почувствовала себя маленькой. Так маленькой, как никогда в жизни. И это было не унизительно. Просто — правда.

Отец замер иначе. Он не смотрел на звёзды. Он смотрел на сына. На жену. На старика. Потом снова на звёзды. И его руки — те самые руки, которые держали, чинили, защищали — начали дрожать. Мелко. Беззвучно. Он сжал их в кулаки. Разжал. Снова сжал. Он не боялся высоты. Не боялся темноты. Он боялся того, что вот оно. Всё, во что он не верил. Всё, над чем смеялся. Всё, что считал сказками. Оказалось правдой. И не где-то там. Не в книге. Не в чужой истории. А здесь. Вокруг него. И в его сыне. И это было хуже, чем страх. Это было понимание. Что мир больше. Гораздо больше. Чем он думал. И он — меньше. Гораздо меньше. Чем он думал.

— Добро пожаловать в пустоту космоса, которую вы считаете безжизненной, — сказал Шу. — Для вас, смертных, так и есть. Пока что. Вы, смертные, рано или поздно раскроете правду о существовании других рас. О существовании богов узнают только избранные. Да-да, не удивляйтесь. Ваши учёные правы. Вы не одни во вселенной.

Шу тихо смеялся, пока говорил это.

Шок усилился. Потому что он ещё не успел отпустить.

Они пролетели неведомое расстояние. На скорости, которая была выше любой, которую могли представить люди. Старик остановился. Все остановились вместе с ним. И стали смотреть в пустоту.

Старик склонился.

— Госпожа. Мальчик здесь, — тихо-тихо проговорил он.

И в ту же секунду послышался вздох. Едва слышный голос, который донёсся до ушей всех. Особенно до чутких ушей мальчика.

— Наконец-то.

Одна из звёзд впереди начала ярко светиться. Жёлтым. Но не ослепляющим. И превратилась в жёлтую воронку.

— Введи их снова, — послышался голос.

— Слушаюсь. За мной, — сказал он через плечо.

Они пошли. И жёлтый свет поглотил их.

Воронка исчезла. Появились в том же саду.

Родители были в шоке, когда вышли и увидели его.

Мира не могла дышать. Не потому, что воздух был плохой. Воздух был. И он был лучше, чем где-либо. Чище. Свежее. Живее. Но она не могла дышать. Потому что то, что она видела, не укладывалось в груди. Голубые плоды на деревьях мерцали, как маленькие луны. Голубое море цветов с жёлтой серединой колыхалось от ветра, которого не было. Сад дышал. Тихо. Глубоко. Как живёт только то, что видело рождение и смерть миров. И она стояла в этом. Среди этого. Внутри этого. И чувствовала, как что-то в ней ломается. Тихо. Беззвучно. Что-то, что она носила в себе всю жизнь. Представление о мире. О том, как всё устроено. О том, что возможно. А что — нет. Оно ломалось. И на его месте появлялось что-то другое. Что-то, чему она не знала названия. Что-то, что было больше. И это было страшно. И красиво. Одновременно.

Отец стоял. Смотрел. И молчал. Он не мог говорить. Не потому, что не хотел. А потому, что не было слов. Ни одного. Всё, что он знал. Всё, что он говорил. Всё, что он думал. Всё это было — здесь. И это было — не то. Не то, что нужно. Не то, что подходит. Он просто стоял. И смотрел. И чувствовал, как что-то в нём — то, что он считал твёрдым, нерушимым, — становится мягким. Податливым. Как воск. И он не знал, что с этим делать. Не знал, как это принять. Но оно уже происходило. И он не мог остановить.

— Это сад госпожи, — сказал Шу. И повернувшись к семье лицом, посмотрел на мальчика. — Не переживай. Мы узнаем, как вернуть твоё зрение. После того как Авалон скажет, что он видел. И ты обязательно увидишь прекрасный сад нашей хозяйки. А если не захочешь ждать — просто попроси. Провести тебя к саду во сне.

Родители смотрели на сад и удивлялись.

— Госпожа, где мы сейчас? — произнёс старик.

— Введи их в банкетный зал, — послышался голос. В шёпоте ветра, которого здесь не было.

— Да, — ответил старик.

И снова повернулся к ним.

— Вас телепортировать? Или провести по чертогам пешком?

Мать посмотрела на сына. Он почувствовал её взгляд. И тут же всё понял. Они не хотят наслаждаться неописуемыми красотами без него.

— Насмотреться мы ещё успеем, — сказала Мира.

Старик кивнул. И щёлкнул пальцами.

Они растворились в мареве света. И появились уже в зале.

Зал был огромным. Не просто большим — безмерным. Своды уходили вверх, теряясь в темноте. И в этой темноте мерцали точки — миллионы, миллиарды. Как звёзды. Но не звёзды. Просто свет. Колонны стояли по краям — высокие, чёрные, с прожилками синего, будто ночное небо, застывшее в камне. Пол был гладким и тёмным, как обсидиан. И в нём отражалось всё. И ничего. По стенам плыли сны. Чужие. Далекие. Смертные. Они проплывали медленно, как рыбы в аквариуме. И в них можно было увидеть лица, города, целые жизни.

Но не это поражало. Поражал стол. Длинный. Огромный. Он тянулся через весь зал. И на нём было всё. Всё, что только можно представить. Яства. Не блюда — чудеса. Фрукты, которых не существует. Мясо, которое пахло так, что кружилась голова. Вина, которые светились в бокалах. Хлеб, который выглядел как произведение искусства. Сладости, которые манили. И всё это — не для того, чтобы есть. Для того, чтобы наслаждаться. Для того, чтобы чувствовать. Для того, чтобы помнить.

Мальчик чувствовал реакцию родителей. И сосредоточился.

Богиня почувствовала, как её сила сосредоточивается в этом зале. Хотя она ничего не делала. Не использовала силу. Машинально. Она тут же поняла, что её даром воспользовался мальчик. Чтобы рассмотреть зал.

Она улыбнулась. Не вставая с главного места. Самого длинного главного стола.

— Потерпи, мой дружочек, — послышался её голос. Приятный. Мягкий. Тот самый, которым она всегда говорила с мальчиком. — Скоро мы узнаем, что делать с твоим зрением. А пока — наверное, вы голодны. Вперёд! И кстати, милый. Не напрягайся. Здесь, рядом со мной, ты можешь использовать силу, не утруждая себя. Так что можешь даже не сосредоточиваться.

Родители переглянулись. Мальчик улыбнулся.

И они сели за стол.

Мальчик сел подле богини. С одной стороны — она. С другой — мать. Так он чувствовал и мать, и богиню. Обеих. Сразу. И это было правильно. Хорошо.

Глава 17 За столом

Они сидели за столом. Долго. Молча. Слишком много всего было за один день, за один час, за одно мгновение. И теперь они просто сидели. Смотрели. Не на еду. Не друг на друга. Просто — перед собой. И молчали.

Мальчик сидел между богиней и матерью. Он чувствовал обеих. Мать — тёплую, напряжённую, растерянную. Богиню — спокойную, ровную, ждущую. И он не знал, что сказать. Не знал, что сделать. Он просто был. И этого хватало.

Мира смотрела на стол. На яства, которых не существует. На фрукты, которые светились. На вина, которые мерцали в бокалах. И не могла заставить себя взять хоть что-то. Руки не слушались. Горло сжималось. Она чувствовала, что должна что-то сказать, спросить, понять. Но слова не шли.

Потом всё-таки пошли.

— Госпожа, — сказала Мира. Тихо. Почти шёпотом. — Что вы видели? Что сказал Авалон?

Богиня повернула голову. Медленно. Посмотрела на неё. И в её глазах было что-то. Не холод. Не высокомерие. Что-то другое. Что-то, что Мира не ожидала увидеть.

— Я сама ещё ничего не знаю, — сказала богиня.

Мира замерла.

— Как? — спросила она. — Разве он не приходил к вам? Разве он не говорил с вами?

— Не приходил, — сказала богиня. — И не говорил. Ко мне приходил только Тень. Он передал, что Авалон придёт. Что он хочет видеть вас — всех вместе. Что он расскажет всё, когда вы будете здесь. Втроём. Со мной. Одновременно. Чтобы никто не остался в стороне. Чтобы никто не узнал раньше другого. Это важно. Для него. И для вас. И для меня.

Она помолчала. Посмотрела на мальчика. Потом снова на Миру.

— Я не знаю больше, чем вы, — сказала она. — Я ждала. Как и вы. Я знала только, что он придёт. И что он что-то увидел. Но что именно — нет. Тень не сказал. Он сказал: «Когда все будут вместе». И я согласилась. Потому что это правильно. Потому что так — честно. Авалон ещё не пришёл. Он придёт. Скоро. И тогда мы все узнаем.

Мира смотрела на неё. Долго. И что-то в ней менялось. Медленно. Постепенно. Она думала, что богиня знает всё. Что она держит нити. Управляет. Решает. А оказалось — она тоже ждёт. Тоже не знает. Тоже — в неведении. И это делало её... ближе. Человечнее. Не богиней. Не повелительницей. Просто — женщиной, которая тоже ждёт.

— Спасибо, — сказала Мира. Тихо. Искренне.

Богиня кивнула. И вдруг сказала:

— И ещё. Пожалуйста, не называйте меня «госпожа».

Мира замерла.

— Но... — начала она.

— Я знаю, — перебила богиня. Мягко. Без нажима. — Так ко мне обращаются мои слуги. Мои подданные. Но вы — не они. Вы — семья. Его семья. И я не хочу, чтобы вы называли меня так. Как будто я — над вами. Как будто вы — подо мной. Это не так. Я не хочу, чтобы это было так.

Она помолчала. Посмотрела на мальчика. И добавила:

— Зовите меня по имени. Просто — Ночь. Или как хотите. Но не «госпожа». Ладно?

Мира смотрела на неё. Долго. Потом кивнула. Медленно. Один раз.

— Хорошо, — сказала она. — Ночь.

Богиня улыбнулась. Едва заметно. Уголками губ. Но этого хватило.

Мальчик почувствовал это. Не слова. Не улыбку. Что-то другое. Что-то, что изменилось в воздухе. Что-то, что стало мягче. Теплее. Он не знал, что это. Но это было. И он был рад.

Отец сидел напротив. Молчал. Смотрел на них. На жену. На сына. На богиню. И думал. О том, что происходит. О том, что ещё будет. О том, что он скажет, когда всё узнает. И о том, что он будет делать, когда всё закончится. Если закончится.

А пока — они сидели. За столом. Среди яств, которых не существует. В зале, который был больше, чем мир. И ждали. Все вместе. Чего-то, что должно было случиться. Скоро.

Глава 18 Бедствие чертогов

Они сидели за столом. Долго. Никто не притронулся к еде. Яства остывали. Вина в бокалах перестали мерцать. И тишина стала такой плотной, что казалось — её можно потрогать.

И вдруг шаги. Быстрые. Лёгкие. Кто-то шёл к ним. Слуга. Незнакомый. Молодой. Он появился у края стола и поклонился.

— Госпожа. Простите, что прерываю. Но к нам гость.

— Гость? — переспросила богиня. И в её голосе что-то дрогнуло. — Авалон?

Слуга покачал головой.

— Тот, кого в чертогах звали бедствием, — тихо сказал он.

Ночь замерла. А потом — рассмеялась. Тихо. Невесело. Но в этом смехе было что-то ещё. Что-то, что заставило мальчика поднять голову, а его родителей — переглянуться. Они не поняли ни слова.

Богиня вдруг посмотрела на мальчика. Прямо. В его слепые глаза.

— Асимарос, — произнесла она полное имя. Медленно. Отчётливо.

Он не понял.

— Да? Я здесь, — сказал он.

— Да нет, ты, — сказала она. И улыбнулась. По-доброму. Тепло. — Бедствие моих чертогов возвращается домой.

Родители не поняли. Ничего. Совсем. Но когда они посмотрели на сына — что-то в нём изменилось. Он знал. О чём говорит богиня. И это было странно. И страшно.

— Какое бедствие? — спросил отец. — Я не понимаю.

— Скоро поймёте, — усмехнулся мальчик. Он не знал наверняка. Но догадывался. По голосу богини. По её смеху. По тому, как она посмотрела на него.

Через какое-то время он появился.

Мужчина. Высокий. Широкий в плечах. Но сейчас — согнувшийся. Едва держащийся на ногах. Одежда на нём была порвана. Грязная. Пятна. Тёмные. Может, кровь. Может, грязь. Может, что-то ещё. Волосы — небесно-голубые — растрёпаны. Не уложены. Как раньше. Лицо — в ссадинах. На щеке — длинная царапина. Под глазом — синяк. Губа разбита. Он шёл медленно. Тяжело. Опирался о стену. Потом отпустил. И пошёл сам. Шатаясь. Но шёл.

Никто его не узнал. Ни родители. Ни мальчик. Мальчик даже не успел воспользоваться силой. Не успел взглянуть на гостя. Так бы он узнал. А так — не успел. И тоже был удивлён. Он не понимал, кто это. Просто слышал — тяжёлые шаги. Прерывистое дыхание. Шорох одежды. И всё. Он не видел. Не мог видеть. Но чувствовал — что-то не так. Что-то случилось. Что-то плохое.

Богиня смотрела на него. И её лицо менялось. Медленно. Сначала — удивление. Потом — шок. Потом — что-то ещё. Что-то, чего никто не ожидал увидеть. Боль. Настоящая. И злость. Тихая. Глухая. И переживание. Такое сильное, что оно было видно. Не скрыто. Не спрятано. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Что бы между ними ни было — теперь она всё равно к нему близка. Она его любит. Первый смертный, кого она приняла к себе. Кто жил в её чертогах. Кто спорил с ней. Кто злил её. Кто ушёл. И вернулся. Таким.

Она встала. Резко. Так, что стул отъехал назад.

— Что с тобой происходило? — спросила она. — Кто тебя так?

В голосе — невольная дрожь. Но забота. И переживание. И злость. Он посмотрел на неё. Устало. Потом на мальчика. На его родителей. И усмехнулся. Разбитой губой. Криво.

— Не поверишь. Лорд одного смертного мира.

Все замерли. Каждый по-своему.

Отец не понял. Совсем. Лорд? Смертного мира? Что это значит? Он смотрел на избитого мужчину. На богиню. На жену. И не понимал ничего.

Мира тоже не поняла. Но почувствовала — что-то не так. Что-то серьёзное. Что-то, что больше их понимания. Больше всего, что они знали.

Мальчик замер. Он не успел воспользоваться силой. Не успел взглянуть. Но он слышал. И понимал, что это не просто слова. Лорд смертного мира. Это звучало тяжело. Опасно. Так, что даже богиня изменилась в лице.

Богиня смотрела на предка. И в её глазах было столько, что не перечесть. Шок. Настоящий. Потом — возмущение. Громкое.

— Постой. Тебя так отделал обычный смертник?!

— Да нет же, — сказал он. — Как меня может отделать какой-то смертник?

Он обиделся. Правда. Это было видно. Даже сквозь усталость. Даже сквозь боль.

— Но ты же сказал — смертный лорд, — сказала богиня.

— Я говорю — лорд смертного мира, — перебил он. — Погоди.

Она замолчала. Посмотрела на него. И в её глазах что-то расширилось. Медленно. Постепенно.

— Постой. Ты хочешь сказать... — Она запнулась. — Ты говоришь о планарном лорде смертных? Воплощении законов смертного мира? Тот, кто держит равновесие. Не должен вмешиваться, но если вмешается — то по правилам, которые древнее нас?

Глаза стали ещё шире. Остальные ничего не понимали. Смотрели на них. На богиню. На предка. И ждали.

— И за что он тебя так? — спросила богиня. Справившись с шоком. Сначала.

— Может, присесть предложишь? — сказал он. — А то стоять вообще сил нет.

Богиня очнулась.

— Да. Садись. Конечно. Быстрее.

Она усадила его на свободное место. Рядом с собой. И снова спросила:

— Что произошло?

Он поднял руку. Медленно. Тяжело.

— Давай дождёмся этого крылатого парня. И я всё расскажу.

Он сидел рядом с богиней и мальчиком. И пытался отдышаться. Потом посмотрел на мальчика. На его слепые глаза. И усмехнулся.

— О, парень. Позволь угадаю. Напротив тебя сидит твой отец. Который также является моим потомком. Я прав?

Глава 19  Язык без костей.

Мальчик не ответил сразу. Он сидел. Молчал. И повернул голову на голос. Потом кивнул. Медленно. Один раз.

— Да. Это мой отец.

Отец замер. Совсем. Он смотрел на сына. На предка. На богиню. И в его глазах было столько, что не перечесть. Шок. Настоящий. Тот, от которого земля уходит из-под ног. Потом — другое. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины. Что-то, что он не мог назвать. Этот человек. Избитый. Едва живой. Сидит рядом с богиней. И он — его предок. Его кровь. Его род. Тот, о ком говорил сын. Тот, кто выжил в пожаре. Тот, кого спасла Ночь. Он смотрел на него — и не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Это было слишком. Слишком много. Слишком сразу.

Мира тоже смотрела. На предка. На мужа. На сына. И молчала. Она не знала, что сказать. Не знала, что сделать. Просто стояла. И ждала. Чего-то. Чего угодно.

Предок выдохнул. Тяжело. Потом заговорил.

— Планарный лорд одного из смертных миров хочет убить одного… не совсем смертного. Планарный лорд считает его опасным. Поэтому хочет убить. Однако я вступился.

— Ты с ума сошёл? — произнесла богиня. С раздражением. — Сражения с планарным лордом — это всё равно что сражение с целым миром. Умереть хочешь?

— Я уже чуть не умер, — усмехнулся тот.

Богиня фыркнула. И закрыла лицо руками.

— Ты невыносим.

Она слегка повернула опущенную голову в сторону Асимы. И выдохнула досадливо.

— Мальчик мой. Прошу. Нет. Умоляю. Не расти таким же невыносимым, как твой предок.

Мальчик улыбнулся.

— Не буду. Я же обещал. Буду послушным.

Богиня выдохнула. Открыла лицо. И спросила:

— Ну и ради кого ты вмешался? Ради кого тебе пришлось сражаться с планарным лордом? Только не говори, что ради человеческой девчонки.

Её голос повысился. Она в одно мгновение успокоилась. И посмотрела на Миру.

— Прости, Мира. Если мои последние слова тебя обидели. Я ничего не имею против отношений между Богом и человеком. В конце концов, именно так ведь рождаются полубоги.

Мира махнула рукой.

— Да ничего.

А про себя подумала: что она за богиня такая? Она больше похожа на человека, чем на бога. Она делает всё, чтобы исцелить человеческого ребёнка. Хотя могла бы наплевать на это. И не обратить внимания на то, что сделала. И сейчас она извинилась передо мной. Просто за пару слов. Которые я даже оскорблением-то не считаю.

Асимарос старший выгнул бровь. И попытался скрестить руки на груди. Но скривился от боли. И опустил их. Но обида в его голосе никуда не делась.

— Ты что, не думаешь, что я стар для отношений со смертной дамой? Да? По сравнению с тобой я дитя малое. А мой потомок, над которым ты как дракониха над собственным яйцом, вообще в своём нынешнем возрасте по меркам богов младенец.

— Подожди. Что ты сейчас сказал? — Богиня посмотрела на него. — Хочешь сказать, я старая?!

Мальчик услышал это впервые. За всё время. Как она повысила голос. Как она возмутилась. Он не дёрнулся. Просто удивился. А вот родители — замерли.

Отец смотрел на богиню. На предка. На сына. И не понимал. Совсем. Он думал, что богиня — это что-то далёкое. Недосягаемое. Что-то, что не может быть задето словами смертного. А она — обиделась. Как обычная женщина. Как жена. Как мать. И это было... странно. И страшно. И — ближе. Гораздо ближе, чем он думал.

Мира смотрела на неё. И думала о том, что предок сказал. «Как дракониха над собственным яйцом». Она заботится о нём. Как о своём. Как о собственном ребёнке. И это было правдой. Она видела это. В глазах богини. В её голосе. В том, как она смотрела на мальчика. Как она говорила с ним. Как она защищала его. И в том, что она сказала про предка. Что он ребёнок по её меркам. А их сын — младенец. Это было... не обидно. Это было — тепло. Потому что это значило, что богиня видит в нём не просто смертного. Не просто игрушку. Не просто случайность. Она видит в нём дитя. Своё. И это было больше, чем Мира могла ожидать.

Предок понял, что сболтнул лишнего. И примирительно поднял руки. Несмотря на боль.

— Прости. Прости. Я не хотел тебя обидеть. Я не хотел. Прости. Прости. Прости.

Ночь посмотрела на него. Долго. Потом выдохнула. Успокоилась. Медленно.

— Ладно. Проехали.

Асима хотел что-то сказать. Но осёкся.

— Ничего. У этого парня всегда был язык без костей.

Мальчик спросил:

— А что это значит?

Мать попыталась его одёрнуть. Но предок объяснил:

— Это значит, что когда я говорю — это не всегда по делу. И не всегда я умею остановиться. Мне уже несколько сотен лет. А я до сих пор не научился нормально себя вести. Не повторяй моих ошибок, мальчик. Иначе твои отношения с богиней превратятся в подобные моим с ней.

Он усмехнулся.

— Ну где носит этого крылатого? — нетерпеливо проговорил предок, меняя тему.

— Терпением ты тоже не отличался, — послышался голос.

Затем появился шар света. Постепенно превращающийся в закрытые крылья. Крылья постепенно раскрывались. И раскрывали облик ангела. Он появился. И богиня сказала:

— Ну наконец-то ты здесь.— Говори.

Даже сесть не предложишь? — сказал Авалон.

Когда свет рассеялся, крылья были сложены. И виднелись из-за плеч, не исчезая полностью. Раскрылся его ангельский облик. С теми самыми чёрными полосами и вставками.

— Да что ж вам всем божественный этикет-то подавай?! — раздражённо выдохнула богиня. — Ну хорошо. Садись. Садись. И уж будь добр, начни объяснять, что творится с моим другом. И как мне его исцелить. А если я не могу — то кто может.

Проговорила она быстро и громко. Не пряча своего раздражения.

— Не переживай. И вообще — все успокойтесь, — сказал Авалон, садясь и поднимая руки ладонями вверх. — Сейчас ты будешь в шоке, богиня Ночи. И вы все тоже.

— Да говори уже, — на этот раз не выдержал старший носитель имени. И хлопнул по столу, метнув недовольный взгляд на богиню.

Однако она не обратила на это внимания.

— Во-первых, то, что ты сделала, — это не совсем болезнь. И даже не проклятие. Хотя изначально смысл ослепления мальца был именно таким.

Авалон не спросил. Констатировал.

— Сколько повторять?! — снова не выдержала богиня. — Я не знала, что он ребёнок, чёрт возьми!

После последних слов богиня осеклась. Посмотрела на мальчика. И сказала:

— Прости. Я же обещала без эмоций. И никогда не пугать тебя. И снова нарушила обещание. Прости.

Родители были в шоке от того, что богиня пообещала их сыну такое. Не проявлять гневные эмоции. Не пугать его никогда. Мира смотрела на неё. И не могла поверить. Богиня. Повелительница. Та, кто держит сны. Та, кто сильнее всех. Пообещала ребёнку — не пугать его. Не показывать ему гнев. И сейчас — нарушила. И извиняется. Как обычная женщина. Как мать. Как та, кто действительно переживает.

Отец хотел что-то сказать. Но мальчик вдруг усмехнулся. Поднимая голову.

— Вообще-то нет. Ты не обещала, что никогда не будешь злиться. Ты обещала, что я никогда не увижу твоего властного поведения. Ты ничего не говорила насчёт гнева и так далее. Поэтому ты не нарушила никакого обещания.

Богиня замерла. Посмотрела на него. Долго. Потом переспросила. Медленно. С той интонацией, с которой переспрашивают, когда думают, что человек ошибся. Но ошибки нет.

— Да? Серьёзно?

Глава 20 Не проклятие

Богиня смотрела на мальчика. Долго. Очень долго. И в её глазах было что-то, чего не было раньше. Не удивление. Не шок. Что-то другое. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины. Медленно. Постепенно. Как вода, которая просачивается сквозь камень.

Она ждала, что он ошибётся. Ждала, что он скажет что-то не то. Ждала, что он поправится. Но он не поправился. Он просто смотрел на неё. Слепыми глазами. И ждал. И в этом ожидании было что-то такое, от чего у неё внутри всё сжалось.

Потом она выдохнула. Медленно. Долго. И успокоилась. Не потому, что он был прав. А потому, что он был ребёнком. Ребёнком, который поправил её. Ребёнком, который запомнил больше, чем она. Ребёнком, который был внимательнее, чем она. И это было... странно. И хорошо. И страшно. Одновременно.

Она успокоилась. И сказала:

— Продолжай. Что ты имел в виду под тем, что это не проклятие?

Авалон посмотрел на неё. Долго. Потом на мальчика. Потом на предка. И заговорил.

— Ты считала, что это наказание. И проклятие. Однако изначально это было спасение.

Он помолчал. Посмотрел на них всех. И продолжил:

— Если бы ты его не ослепила — сила твоя в его крови, шедшая по крови от побитого человека рядом с тобой, — он указал на старшего Асимароса, — убила бы его. Я не знаю, каким образом. Потому что по всей логике, по всем законам, через такое множество поколений сила, которую ты заложила в старика несколько веков назад, когда тот был ребёнком, уже должна была истончиться. Потому что ей не пользовались несколько веков. И много поколений. Однако в мальчике этой силы хоть отбавляй. И это ослепление является защитой.

Он снова помолчал. Посмотрел на богиню. Потом на мальчика.

— Другими словами, если бы вы не встретились в ту ночь и ты не посчитала бы, что на тебя смотрит наглый смертный — как выразился старик, когда объяснял мне ситуацию мальчишки перед моим приходом к нему, — то через несколько лет, скорее всего года через два, мальчик бы просто умер. И ни родители, никто либо другой не поняли бы почему. А причина — в переизбытке твоей силы внутри мальчика.

Он замолчал. Посмотрел на них. И добавил:

— Однако я не понимаю, откуда она в нём могла взяться. Потому что если сила проявилась только после того, как ты его ослепила и дала способности — то этого недостаточно, чтобы перегрузить душу и тело. Даже у обычного смертного. Простого дарования смертному сверхспособностей недостаточно, чтобы убить носителя. Сила уже была в парне до ослепления. И если бы ты его не ослепила, повторюсь — через пару лет твоя сила, которая внутри него давно сидит, убила бы мальчишку. Ослепление помогло это замедлить. А может даже остановить. Так что то, что он слепой, — это не проклятие. А благо. Без этой потери зрения через пару лет он бы потерял жизнь.

Богиня замерла. Совсем. Не дышала. Не двигалась. Только смотрела на него. И в её глазах было столько, что не перечесть. Шок. Настоящий. Тот, от которого земля уходит из-под ног. Потом — другое. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины. Что-то, что она не могла назвать. Она считала себя виноватой. Все эти дни. Все эти часы. Все эти минуты. Она думала, что ослепила ребёнка. Что испортила ему жизнь. Что сделала что-то ужасное. А оказалось — она его спасла. Своим взглядом. Своей ошибкой. Своим проклятием. Она спасла его. И не знала об этом.

И тут — воспоминание. Яркое. Чёткое. Как вспышка. Тот день. В её покоях. Старший Асимарос. Живой. Целый. Не избитый. Он пришёл тогда не таким. Он пришёл нормальным. Спокойным. И говорил с ней. О мальчике. О силе. Он сказал: «Я почувствовал в мальчике чёткий след силы богини. Ты не дала ему эти способности. Ты их пробудила.» Она тогда не поняла. Не придала значения. А теперь — поняла. Он знал. Он чувствовал. Он говорил ей. А она — не услышала.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на предка. И в её взгляде было что-то, чего не было раньше. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, что было глубже. Что-то, что было сильнее. Она смотрела на него — и вспоминала. Его слова. Его голос. Его «ты пробудила». Тогда. В тот день. Когда он был целым. Когда он не был избитым. И понимала — он был прав. Он всегда был прав. А она — не слушала.

Мира смотрела на Авалона. И не могла пошевелиться. Слова ангела звучали в ней. Медленно. Тяжело. Как камни, падающие в воду. «Через пару лет он бы потерял жизнь». Её сын. Её мальчик. Её Асима. Умер бы. Через два года. Если бы не та ночь. Если бы не богиня. Если бы не её ошибка. Она смотрела на сына. На его слепые глаза. На его лицо. И чувствовала, как что-то в ней ломается. Тихо. Беззвучно. Она думала, что он потерял зрение. Что он инвалид. Что он будет страдать всю жизнь. А оказалось — он потерял зрение, чтобы сохранить жизнь. И это было... не утешением. Это было чем-то большим. Чем-то, что она не могла назвать. Это было — благодарностью. Той, которую она не знала, куда деть. Той, которую она не могла выразить. Той, которую она чувствовала всем сердцем. К богине. К той, кого она боялась. К той, кого она ненавидела. К той, кто спасла её сына. И не знала об этом.

Отец смотрел на Авалона. На богиню. На сына. И молчал. Он не мог говорить. Не потому, что не хотел. Потому что не было слов. Он думал, что его сын — сломан. Что он — калека. Что он будет зависеть от них всю жизнь. А оказалось — он был спасён. От чего-то, чего они не видели. От чего-то, что было внутри него. От чего-то, что убило бы его. И они бы не поняли. Не узнали. Не спасли. Он смотрел на сына. На его спокойное лицо. И чувствовал, как что-то в нём сжимается. Что-то, что было твёрдым. Нерушимым. Что-то, что он считал правильным. Оно сжималось. И становилось мягким. Податливым. Как воск. И он не знал, что с этим делать. Не знал, как это принять. Но оно уже происходило. И он не мог остановить.

Мальчик сидел. Молчал. Слушал. И в его лице что-то менялось. Медленно. Постепенно. Он не видел. Но он слышал. И понимал. Он не умрёт. Через два года. Он не умрёт. Потому что она ослепила его. Потому что она ошиблась. Потому что она смотрела на него — и не видела ребёнка. А видела наглеца. И это спасло ему жизнь. Он сидел. И молчал. И думал. О том, что он жив. О том, что он дышит. О том, что он здесь. С ними. Со всеми. И это было... странно. И хорошо. И страшно. Одновременно.

---

**Вердикт: публиковать можно.** Ошибок нет. Лишние разрывы убраны.

Глава 21 След силы

Богиня сидела. Молчала. Долго. Очень долго. Потом посмотрела на Авалона и сказала:

— Ты сказал, что не понимаешь, откуда в нём эта сила. Я тоже не понимаю. Но кое-что вспомнила.

Все повернулись к ней. Авалон — с интересом. Предок — с удивлением. Мира и отец — с тревогой. Мальчик — просто повернул голову на голос.

— Когда старший Асимарос приходил ко мне в первый раз, — начала богиня, — тогда, после встречи с мальчиком, он сказал мне одну вещь. Я не придала ей значения — слишком много всего было. Но сейчас вспомнила. Он сказал, что почувствовал в мальчике чёткий след моей силы. Не пробуждённой. Не той, что я дала ему позже. А той, что уже была. Давно. Он сказал, что я не дала мальчику эти способности. Я их пробудила.

Она помолчала. Посмотрела на предка. Тот кивнул, медленно подтверждая.

— Я тогда не поняла и не придала значения, — продолжила богиня. — Он говорил, а я слушала — и не слышала. Думала, что он ошибается. Что чувствует то, чего нет. Но теперь понимаю: он был прав. Сила уже была в мальчике. До того, как я его ослепила. Задолго до этого. Она шла по крови, от предка, через поколения. И если бы я не ослепила его — она убила бы его. Через два года. Может, меньше.

Она замолчала. Потом посмотрела на Авалона, и в её глазах появилось что-то новое — растерянность, настоящая, глубокая.

— Но я не понимаю другого. Эта сила должна была исчезнуть. Ею не пользовались несколько веков, много поколений — она должна была истончиться и пропасть. Её вообще не должно было остаться в мальчике. Но она есть. И я не понимаю, почему именно в нём. Не в отце. Не в деде. Не в ком-либо другом. А именно в нём. Спустя столько лет. Спустя столько поколений. Я не знаю. Не понимаю.

Она посмотрела на мальчика, в его слепые глаза, и в её голосе появилась горечь.

— Я должна была знать. Должна была почувствовать. Я — богиня, я должна была увидеть след своей силы в ребёнке. Но не увидела, потому что не смотрела, не проверяла. Думала, что это просто смертный. Наглец, который посмел взглянуть. И я ослепила его, не проверив, не узнав, не поняв. Я спасла его — но случайно, по ошибке. Я не знала, что спасаю. Просто ослепила ребёнка, потому что он посмотрел на меня. А оказалось, что это спасло ему жизнь. И я не знаю, как к этому относиться. Радоваться, что спасла? Или винить себя, что не знала, не проверила, не увидела?

Она снова посмотрела на мальчика и сказала тихо:

— Прости. Я не знаю, что ещё сказать. Но прости.

Мальчик молчал. Потом улыбнулся, тихо, едва заметно.

— Ты спасла меня, — сказал он. — Пусть и случайно. Пусть и не зная. Но ты спасла. И я жив, и я здесь, с тобой, с ними, со всеми. И это… — он помолчал, подбирая слова, — это хорошо. Правда. Хорошо.

Богиня смотрела на него долго, и в её глазах что-то менялось — медленно, постепенно. Она улыбнулась, едва заметно, уголками губ, но этого хватило.

Авалон выпрямился, посмотрел на них всех и заговорил снова:

— Значит, так. Я выслушал, я понял — и теперь скажу, что думаю и что предлагаю. Во-первых, мальчик не умрёт. Ослепление остановило переизбыток силы, но не убрало его. Сила всё ещё внутри него, и она всё ещё опасна — не так, как раньше, не смертельно, но опасно. Потому что если она не найдёт выхода, она найдёт его сама. И это может быть плохо для него, для вас, для всех. Во-вторых, я предлагаю обучение. Не возвращение зрения — не сразу. А обучение контролю над этой силой. Направлять её, использовать, не как проклятие, а как то, чем он может пользоваться. И тогда, возможно, он сможет вернуть себе зрение сам, без меня и без кого-либо ещё. Потому что сила, которая внутри него, — это твоя сила, — он посмотрел на богиню, — и если он научится ею управлять, он сможет сделать то, что не могу я. И, может быть, даже ты. Учить его можешь ты — та, кому эта сила принадлежит, кто может показать ему не только, как ею пользоваться, но и как её понимать. Или он, — Авалон указал на старшего Асимароса, — он тоже владеет этой силой и оттачивал её сотнями лет. Но лучшее наставничество — от тебя, от той, кто создал её.

Богиня смотрела на него долго, потом кивнула.

— Я согласна. Я буду его учить. Столько, сколько нужно. Столько, сколько потребуется.

Она посмотрела на мальчика, и в её глазах появилось что-то новое — решимость, настоящая, глубокая.

— Я научу его всему, что знаю сама. И даже больше. Потому что он — мой. И я не позволю ему пострадать снова. Никогда.

Она посмотрела на Миру, на отца и стала ждать.

Глава 22 Его выбор

Богиня смотрела на Миру и отца. Долго. И ждала. Мальчик сидел подле неё, между ней и матерью. Слепые глаза были открыты. В них не было ничего. Но в нём — было. Что-то, что он прятал. Что-то, что он боялся показать.

Мира посмотрела на мужа. Тот сидел напротив, на другом конце стола. Оба молчали. Они не знали, что сказать. Не знали, что решить. За сына. За его жизнь. За его будущее. Это было слишком. Слишком много. Слишком сразу. И они боялись. Не за себя. За него. За то, что они решат неправильно. Что они ошибутся. Что сделают хуже.

Потом Мира сказала. Тихо:

— Мы согласны.

Отец кивнул. Медленно.

— Да. Согласны.

Богиня посмотрела на них. Потом на мальчика. И ждала. Мальчик молчал. Долго. Очень долго. И в этой тишине что-то росло. Что-то становилось плотнее.

Потом он заговорил.

— Я не знаю, — сказал он.

Богиня замерла. Посмотрела на него внимательно. И в её глазах что-то изменилось.

— Чего ты боишься? — спросила она. Мягко. Тихо. Как никогда.

Мальчик молчал. Подбирал слова. Потом сказал:

— Я не знаю, смогу ли. Не знаю, справлюсь ли. Я — слепой. Я — ребёнок. Я — смертный. А вы говорите о силе, которая убивала. Которая убила бы меня, если бы ты меня не ослепила. И теперь я должен её контролировать. Направлять. Использовать. Я боюсь, что не справлюсь. Что разочарую вас. Тебя. Маму. Папу. Всех. Что я подведу.

Мира взяла его за руку. Крепко. Тихо.

— Асима, — сказала она. И в её голосе было столько, что не перечесть. — Ты не подведёшь. Ты не можешь подвести. Ты — наш сын. Мы любим тебя. Любым. Слепым. Зрячим. Справившимся. Не справившимся. Любым. Слышишь?

Отец встал. Подошёл. Встал рядом. Положил руку на плечо сына.

— Мы никогда не разочаруемся в тебе, — сказал он. — Никогда. Что бы ни случилось. Понимаешь? Никогда.

Богиня не встала. Она сидела рядом с мальчиком. И сказала:

— Я тоже не разочаруюсь. Никогда. Потому что я видела тебя. Настоящего. Не слепого. Не ребёнка. Не смертного. Тебя. И ты уже справился. Тогда, когда поправил меня. Когда вспомнил то, что я забыла. Когда сказал то, что я не сказала. Ты уже справился. И ты справишься снова. Я знаю. Я верю. И я буду рядом. Всегда.

Она помолчала. Потом добавила:

— Но решать тебе. Не мне. Не родителям. Тебе. Потому что это твоя жизнь. Твоя сила. Твоё будущее. Если ты не хочешь учиться — мы найдём другой способ. Если ты боишься — подождём. Если не готов — подождём. Столько, сколько нужно. Но решать тебе. Слышишь? Тебе.

Мальчик молчал. Долго. Потом поднял голову. И в его слепых глазах было что-то сильнее страха. Сильнее сомнения. Сильнее всего.

— Я хочу, — сказал он. — Я хочу научиться. Я хочу контролировать. Я хочу вернуть зрение. Но не для себя. Для вас. Для мамы. Для папы. Для тебя. Чтобы вы не боялись. Чтобы вы не переживали. Чтобы вы знали, что я в порядке. Что я справлюсь. Что я сильный. Чтобы вы гордились мной.

Богиня улыбнулась. Едва заметно. Уголками губ. Но этого хватило.

— Мы уже гордимся, — сказала она. — Уже. Прямо сейчас. За то, что ты сказал. За то, что ты боишься. И всё равно говоришь. И всё равно хочешь. Это смелость. Настоящая. И это больше, чем сила. Больше, чем контроль. Больше, чем что-либо.

Она помолчала. Потом сказала:

— Значит, начнём. Скоро. Но не сегодня. Сегодня — отдых. Сегодня — семья. Сегодня — вы. А завтра… — она улыбнулась. — Завтра — обучение.

И тут предок, который всё это время сидел молча, вдруг усмехнулся. Подмигнул богине. И сказал:

— А может, устроишь представление? Покажешь свою мощь? Ну, чтобы мальчик знал, чему учиться. И чтобы мы все вспомнили, кто ты такая.

Богиня посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась.

— Может, и устрою. Завтра. Когда начнём.

Мальчик вдруг замер. Совсем. Не двигался. Не дышал. Просто сидел. И в этой тишине что-то было. Что-то, что росло. Что-то, что становилось плотнее. Потом он выдохнул. Медленно. Тихо. И сказал:

— Элана.

Все замерли. Богиня посмотрела на него. Внимательно. Предок — тоже. И в их глазах было что-то. Что-то, что было странным.

— Элана? — переспросила богиня. — Кто это?

— Элана? — повторил предок. — Не знаю такую.

А родители — поняли. Сразу. Мира посмотрела на отца. Тот — на неё. И в их глазах было что-то. Что-то, что было знакомым. Что-то, что было тёплым. Что-то, что было из прошлого.

— Это его подруга, — сказала Мира. — С которой он знаком с малых лет. Наши семьи дружат. Мы знаем её. Знаем её родителей. Но он всегда звал её Ланой. С самого детства.

— Лана? — переспросила богиня. — Почему ты произнёс её имя?

Мальчик молчал. Потом начал смеяться. Тихо. Сначала. Потом громче. Потом — почти взахлёб. И в этом смехе было что-то. Что-то, что было странным. Что-то, что было страшным. Что-то, что было весёлым. Одновременно.

— Ночь, — сказал он, отсмеявшись. — Ты нажила себе «врага».

Богиня замерла. Совсем. Не дышала. Не двигалась. Только смотрела на него. И в её глазах было столько, что не перечесть. Шок. Настоящий. Тот, от которого земля уходит из-под ног. Потом — другое. Что-то, что поднималось откуда-то из глубины. Что-то, что она не могла назвать. Она не понимала. Не понимала, о чём он. Не понимала, что происходит. Не понимала, почему ребёнок смеётся. И почему он говорит такие слова. Она смотрела на него — и не знала, что сказать.

Предок тоже замер. Смотрел на мальчика. Потом на богиню. Потом снова на мальчика. И в его глазах было что-то. Что-то, что было странным. Что-то, что было страшным. Что-то, что было весёлым. Одновременно.

Родители смотрели на сына. И не понимали. Совсем. Они знали Элану. Знали её с детства. Знали её семью. Но не понимали, почему он произнёс её имя. И почему он смеётся. И почему говорит, что богиня нажила себе «врага».

— В каком это смысле? — спросила богиня.

Мальчик перестал смеяться. Выдохнул. И сказал:

— Твой «враг» — это Лана. Она только что узнала, что я слеп. И знает истинную причину. Настоящую. То есть вину бога.

— Как она узнала? — спросила богиня. — Ей это приснилось? И почему ты уверен, что она верит, что это настоящее? Что это всё на самом деле? А не просто сон?

Мальчик молчал. И богиня вдруг замерла. Потому что в её голове назрел другой вопрос. Другой. Более важный. Более страшный.

— Как ты вообще почувствовал, что снится Элане? — спросила она. — Как ты это почувствовал? Неужели… неужели ты уже способен видеть и чувствовать сны? Но как? Я ведь ещё даже не начала тебя учить. Как?

После этих слов богини замерли все.