Асхарат 2

Глава 1

Глава 1. Шум после нуля

Свет в Асхарате всегда опаздывал. Шум — никогда.

Кас стоял у окна, уперевшись плечом в кривую раму, и слушал, как под ним просыпается Барахолка. Снизу уже орали. Не лениво, не для порядка — всерьёз, с надрывом, с хрипом, с той искренностью, с какой люди дерутся за последний фильтр, за полведра воды и за право не сдохнуть сегодня, а попозже.

Кто-то ругался из-за ремня для тяговой скобы.

Кто-то бил железом по железу так, будто пытался выколотить из ржавчины вчерашний день.

Женщина с глоткой, способной распугать ворон с соседнего квартала, крыла матом мясника, мясник орал в ответ, а рядом уже ревел ребёнок — долго, зло, на одной ноте, как плохо смазанный блок в подъёмнике.

Хороший звук.

Живой.

Кас закрыл глаза всего на секунду и дал этому гаму лечь себе на кости. Скрежет, мат, кашель, сиплая реклама дешёвых батарей, звон бутылок, свист пара из пробитой трубы. Всё это лезло в голову, толкалось локтями, не давало пустому месту разрастись. Он научился любить такие утра с той же стыдной благодарностью, с какой любят грубые руки, если они втащили тебя обратно, когда ты уже почти поехал вниз.

Порыв ветра ткнул в лицо запахами Барахолки: прогорклый жир, мокрая пыль, горячее железо, кошачья моча, кровь с мясных крюков, дешёвый спирт. Асхарат умел вонять так плотно, что запах становился ещё одной стеной. Кас и за это был ему благодарен.

Тишина была хуже.

Тишина умела ждать.

Он не сразу заметил, что пальцы снова вцепились в подоконник. Костяшки побелели, под ногтями набилась рыжая пыль. Где-то внутри, вдоль старой боли, полз холод. Не сильный. Не тот, что когда-то мог положить его мордой в грязь одним прикосновением. Просто тонкая, мерзкая нитка под кожей. Напоминание. Как шрам, который любит менять погоду раньше неба.

Сзади скрипнули половицы.

— Если ещё минуту так простоишь, — сказал Сорок, — Барахолка решит, что ты по ней сохнешь.

Кас не обернулся.

— Она шумит.

— Вот сука, да? Совсем страх потеряла.

Сорок встал рядом, заняв слишком много места, как всегда. От него несло вчерашним потом, хлебной пылью и дешёвым мылом, которое Тилла покупала ведром, словно мстила миру за его запахи. В одной руке он держал жестяную кружку, в другой — ломоть чёрствого хлеба, такой твёрдый, что им при желании можно было оглушить человека.

Он тоже посмотрел вниз, щурясь на свет.

Под утренним солнцем шрамы на его башке казались старой картой, по которой давно никто не хотел бы ходить. Один глаз чуть щурился сильнее другого. Челюсть ходила медленно, упрямо. Хлеб трещал у него на зубах так, будто это не еда, а переговоры с враждебным материалом.

— Хорошо орёт, — сказал он, кивнув вниз.

— Угу.

— Тебе это нравится.

— Угу.

— Мне тоже. — Сорок отпил из кружки, сплюнул через плечо и добавил: — Значит, мы ещё не совсем в жопе.

Кас покосился на него.

— Оптимист.

— Я реалист, — сказал Сорок. — Оптимисты дохнут быстрее. Они всё время надеются на хрень.

Снизу кто-то завизжал так, будто его попытались обсчитать на целую жизнь.

Сорок довольно хмыкнул.

— Во. Человек борется за своё.

Он специально говорил громче обычного. Специально шаркал сапогом по доскам. Специально стукнул кружкой по подоконнику — вроде случайно, но Кас слишком давно его знал, чтобы верить в это дерьмо.

Кас повёл шеей, как будто сбрасывал липкую паутину с затылка.

— Спасибо.

— За что?

— За твою тонкую душевную организацию.

— Пошёл ты, — сказал Сорок и ухмыльнулся краем рта. — Тилла сказала, если ты ещё раз зависнешь у окна и пропустишь завтрак, она скормит твой паёк мне.

— Это не угроза.

— Для тебя — нет. Для еды — да.

Из глубины комнаты донёсся голос Тиллы:

— Сорок, если ты опять жрёшь стоя, я тебе колени в другую сторону соберу!

— Слышал? — сказал Сорок. — Любовь.

Он оттолкнулся от стены и пошёл внутрь, царапая плечом косяк.

Кас задержался ещё на миг. Внизу по узкому проходу между навесами тащили ящик с медной стружкой. Мальчишка лет десяти бежал следом, босой, чёрный от грязи по колено, и орал что-то визгливое и бодрое. Над рядом тряпичных крыш колыхался пар. На дальней крыше кто-то уже варил металл, и голубой огонь горел даже днём, как ненормальный глаз.

Жизнь. Грубая, потная, злая. Не красивая. Настоящая.

Кас оторвался от окна и вошёл в комнату.

У Тиллы никогда не было просто комнаты. У Тиллы было логово, склад, мастерская, перевязочная, кухня, оружейная и кусок ада, в котором каким-то образом ещё держались люди. Под потолком висели сушиться тряпки и полосы кожи. В углу парил большой котёл. На стене над столом рядами шли банки: гайки, иглы, пороховые капсюли, какие-то сушёные корешки, обломки стеклянных ампул. От печки тянуло супом, гарью и йодом. Пол был шершавый от въевшейся пыли, стены — тёплые от жара и старых разговоров.

Тилла стояла у котла, короткая, жёсткая, с седыми волосами, стянутыми в узел так туго, будто она ими кого-то ненавидела. Черпак в её руке был похож на оружие. На самом деле у неё всё выглядело оружием, включая взгляд.

— Прозевался? — спросила она, не оборачиваясь.

— Уже вернулся.

— Значит, ещё не совсем дурак.

Лира сидела у стола, склонившись над разложенными инструментами. Свет из окна ложился на её пальцы — длинные, тонкие, с въевшимися в кожу следами от спирта, трав и чёрт знает чего ещё. Она шлифовала кончик иглы мелким камнем, будто разговаривала с ним на своём языке. На краю стола стояла миска с мутной водой. В воде плавали розовые разводы. Значит, кого-то сегодня уже штопали.

Или кого-то снова штопали.

Хайн занимал стул у стены так, словно стул был допросной табуреткой, а он пока не решил, на чьей стороне. Локти на коленях, руки сцеплены, челюсть каменная. На полу у его сапога стоял разобранный карабин. Он не чистил его — разбирал и собирал просто чтобы занять пальцы.

Кас успел заметить, как Лира поднимает глаза.

Только на долю секунды.

Этого хватило.

У неё всегда был взгляд человека, который видит под кожей чуть дальше остальных. Иногда от этого хотелось спрятать руки за спину. Иногда — наоборот.

Сейчас она скользнула по его лицу, задержалась на слишком долго сжатых губах, на пальцах с ржавой пылью, на том, как он поставил левую ногу чуть осторожнее правой. Ничего не сказала. Только подвинула к краю стола жестяную кружку с чаем.

Кас взял её.

Чай был дрянь — горький, крепкий, пахнущий не листьями, а пережжённой тряпкой. Идеально.

На столе между кружками, ножом, обрывками бинтов и куском темного хлеба лежал Красный Кодекс.

Он выглядел так, будто его не сделали, а содрали с чего-то живого.

Тяжёлый, с глухим матовым блеском, не то книга, не то шкатулка, не то кусок старой машинерии, которому зачем-то придали форму книги, а потом передумали на полдороге. Красное покрытие на углах облезло, обнажив под ним чёрный металл. По крышке шли тонкие линии, сплетённые в узор, от которого у Каса начинало неприятно тянуть между лопатками, если смотреть слишком долго. Ни замка, ни щели, ни петель. Просто вещь, которая очень ясно давала понять: я откроюсь, когда сама решу.

Тилла ненавидела, когда он лежал на её столе.

Именно поэтому он чаще всего лежал на её столе.

— Он ночью опять царапался, — сказала Тилла.

Хайн оторвался от карабина.

— Что?

— Не строи рожу, будто не понимаешь слов, — отрезала она. — Царапался. По столу. Тихо, мерзко. Как крыса, которой дали образование.

Сорок сел, стул под ним жалобно хрустнул.

— Может, это просто Кас во сне к нему лез.

— Если бы Кас во сне так скрёб, — сказала Тилла, — я бы ему руки на ночь в бочку с песком ставила.

Кас поставил кружку.

— Я не трогал.

— Да знаю, — буркнула Тилла. — Ты вчера вообще отрубился, как убитый. У тебя даже лицо было не такое умное.

Лира щёлкнула иглой по краю миски. Звук вышел тонкий, звонкий.

— Он не царапался, — сказала она. — Металл о дерево даёт другой след.

Хайн посмотрел на Кодекс.

— Тогда что?

Лира пожала плечом.

— Если бы я знала, уже сказала бы.

— Очень успокаивает, — пробормотал Сорок.

— Тебя вообще ничто не успокаивает, кроме еды и хорошей драки.

— Врёшь. Ещё меня успокаивает, когда Хайн заткнулся.

Хайн даже не повернул головы.

— Сильно страдаешь?

— От твоего лица — да.

— Переживёшь.

— Не уверен. У него такая морда, будто он лично придумал запоры, трупный холод и плохой секс.

Тилла прыснула в кулак. Лира прикрыла рот ладонью, но глаза у неё потемнели смешинкой. Даже у Хайна уголок рта дёрнулся — быстро, как сбой.

Кас сделал ещё глоток. Горячая дрянь обожгла язык.

Пока они говорили, было легко. Пока Сорок давил стул массой, Тилла ругалась на суп, Хайн делал вид, что ему глубоко насрать на всех в комнате, а Лира перебирала железо, мир держался на месте.

Проблема была в паузах.

Они всегда подкрадывались, как мелкая сволочь с ножом.

Вот и сейчас. Разговор просел на секунду. Всего на секунду. Снизу, с улицы, всё ещё несло гамом. Но здесь, наверху, между ложкой Тиллы и щелчком затвора в руках Хайна, возник тонкий зазор.

Кас почувствовал его раньше, чем услышал.

Вернее, не услышал.

Горло вдруг стянуло сухой верёвкой. По позвоночнику медленно, как мокрый гвоздь, пошёл знакомый холод. Воздух в комнате остался тем же — горячим, с запахом супа и металла, — а кожа на руках почему-то решила, что вокруг ледяная вода.

Лира подняла голову сразу.

У неё был на редкость нехороший талант замечать вещи, которые он предпочёл бы спрятать даже от себя.

— Кас.

Он моргнул. Один раз. Второй.

Сорок уже двинул по столу кружкой так, что она грохнула в Кодекс.

— Эй.

Звук вышел грубый, отличный.

Кас втянул воздух носом.

Тилла без слова сняла крышку с котла, выпустив в комнату облако пара и запах чеснока, мяса на кости и жира. Пар ударил в лицо, осел на коже. Хорошо. Очень хорошо.

— Сядь, — сказала Лира.

— Я сижу.

— Тогда не изображай покойника, а моргни ещё раз.

Он моргнул.

Лира смотрела на него, не мигая. Не сюсюкала. Не клала ладонь на лоб, будто он был ребёнком. Просто держала взгляд, как тонкую, упрямую нитку.

Сорок громко втянул носом суп.

— Тилла, если я сейчас сожру всё, это будет медицинская помощь?

— Это будет кража, — отрезала Тилла. — Но я подумаю.

Хайн тихо щёлкнул затвором.

Комната снова набралась звуком до краёв. Зазор схлопнулся.

Кас выдохнул через зубы.

Лира первой отвела глаза. Но только затем, чтобы подать ему кусок хлеба.

— Жуй, — сказала она.

— Я не собака.

— Я в курсе. Собака бы меньше выпендривалась.

Сорок фыркнул.

Кас взял хлеб.

На вкус он был как кирпич, если кирпич замочить в чае и обидеть. Зато челюсть сразу вспомнила, что у неё есть работа.

Тилла поставила на стол миски. Суп был густой, злой и честный. В нём плавали куски чего-то, о чём лучше не спрашивать, и перец, способный вышибить из человека старые грехи.

Они ели молча минут пять.

Не тем молчанием, от которого стены становятся шире. Рабочим. Шумным. С ложками, хрустом, фырканьем, руганью Сорока на горячее и шипением Тиллы, когда он полез за второй миской раньше времени.

Потом Хайн вытер пальцы о тряпку, отодвинул пустую тарелку и посмотрел на Кодекс так, будто это была граната с очень длинной памятью.

— Мы тянем уже шестой день.

— Пятый, — сказала Лира.

— Шестой, если считать ту ночь.

— Я ту ночь не считаю. Там никто толком не соображал.

— Очень по-научному.

Она лениво подняла на него глаза.

— Хочешь, могу объяснить тебе на медицинском. Тогда ты ещё и обидишься.

Сорок откинулся, сыто скрипнув стулом.

— Давайте уже вскроем эту красную падлу. Я устал просыпаться рядом с вещью, которая выглядит так, будто ей снятся плохие мысли.

Тилла перекрестила бы его, если бы во что-то подобное верила.

— Не рядом. На моём столе. И если оно ещё раз ночью зашевелится, я засуну его в ведро с соляркой.

— Ага, — сказал Хайн. — И сожжёшь дом.

— Дом я отстрою. А вот ещё один древний сюрприз мне тут не нужен.

Кас поставил ложку.

Кодекс лежал посреди стола, впитывая чужие взгляды с полным равнодушием вещи, которой плевать на чью-либо нервную систему.

Он потянулся к нему.

Не резко. Просто положил пальцы на холодную крышку.

И всё равно у Тиллы дрогнул подбородок, у Хайна чуть подались вперёд плечи, а Сорок перестал жевать.

Лира ничего не сказала. Только встала и обошла стол, оказавшись у него за спиной.

От её кожи пахло спиртом, табаком и чем-то горьким, травяным. Кас ненавидел и любил этот запах одновременно.

Металл под пальцами был холоднее, чем должен. Не ледяной. Хуже. Как вода в старой цистерне глубоко под землёй.

Линии на крышке не светились и не ползли. Просто были. Упрямые, тонкие, сплетённые в узор, от которого глаз всё время пытался соскользнуть.

— Ну? — спросил Сорок.

— Ничего.

— Отлично. План охуенный.

Кас провёл большим пальцем по центральной выемке, еле заметной, будто след от шва.

Лира наклонилась ближе.

— Стой.

— Что?

Она взяла его за запястье и развернула ладонь к свету.

На подушечке большого пальца темнела тонкая полоска крови. Он даже не заметил, где рассёк кожу — то ли об угол миски, то ли о ржавчину на окне.

Лира поднесла его руку к Кодексу, не спрашивая.

— Если сейчас оттуда вылезет что-нибудь с зубами, — сказал Сорок, — я съеду от вас к чёртовой матери.

— Ты живёшь у меня третий месяц, — бросила Тилла. — И до сих пор не запомнил, что зубы тут только у меня.

Кас хотел ответить, но кровь уже коснулась металла.

Ничего не случилось.

Ровно удар сердца.

Потом Кодекс тихо щёлкнул.

Звук был настолько слабый, что если бы на улице не орали, его можно было бы и не услышать. Но Кас услышал. Все услышали. Комната сразу замерла так, что даже пар из котла показался подозрительно громким.

Под пальцами металл чуть дрогнул. Не как живая плоть. Как старая сложная вещь, в которой много лет не трогали внутренний механизм, а он всё-таки решил вспомнить своё ремесло.

Ещё щелчок.

Красные линии на крышке будто намокли изнутри. Не свет, нет. Просто цвет стал глубже. Сырым. Тёмным, как свежий срез.

Хайн поднялся со стула.

Сорок сделал то же самое, медленнее.

— Руки убрал, — тихо сказала Лира.

Кас послушался.

Кодекс лежал, дышал своим молчанием, а потом одна из боковых граней чуть отошла. Настолько мало, что могло показаться.

Тилла прошептала сквозь зубы:

— Вот же мерзость.

Хайн подошёл ближе и присел, не касаясь.

— Здесь шов.

— Я, блядь, вижу, — огрызнулась Тилла.

— Нет. Не просто шов. Фиксатор.

Лира уже подала ему тонкий инструмент, не глядя. Он вставил его в едва заметный паз, надавил, повернул. Внутри что-то сухо прокатилось, как костяшка по железной трубе.

И книга раскрылась.

Не резко. Не красиво. С натугой.

Будто очень не хотела.

Внутри не было страниц в привычном смысле. Тонкие красные пластины, тёмные как запёкшаяся кровь, лежали одна на другой, сцепленные по краю в сложный металлический корешок. На каждой шли узкие канавки, насечки, вкрапления серого металла и едва различимые знаки. Никакой пыли. Никакой ветхости. Словно время трогало внешнюю оболочку, а сюда не пролезло.

Кас почувствовал, как у него на затылке поднимается холодный пот.

Не от голоса. Никакого голоса не было.

Просто в воздухе вдруг возникла та же тяжесть, какая бывает перед штормом в замкнутом резервуаре. Давление. Ожидание. И в глубине груди — короткий, мерзкий провал, словно кто-то на миг вынул из тела привычный вес.

Лира стиснула его плечо.

Крепко.

Вовремя.

Хайн осторожно перевернул первую пластину.

На обратной стороне проступила схема. Не карта, не текст — поначалу набор линий, меток, кругов и цифр, слишком стройный, чтобы быть случайным, и слишком чужой, чтобы нравиться.

Сорок наклонился через стол.

— Очень хорошо. Мы открыли дорогую хрень с ещё более дорогой хренью внутри.

Тилла уже протирала руки фартуком, хотя они были чистыми.

— Ты что-нибудь понимаешь?

Хайн молчал.

Лира прищурилась, потом быстро взяла карандаш, подтянула к себе обрывок бумаги и начала срисовывать один блок знаков.

Кас смотрел на пластину и ловил странное ощущение узнавания. Не смысла. Ритма. Как будто эти линии были построены по тем же законам, что и что-то другое, уже однажды коснувшееся его изнутри и оставившее после себя дыру, зашитую на живую нитку.

Он не двинулся. Не моргнул.

Лира, не глядя, ткнула его локтем в рёбра.

Больно.

Хорошо.

Он вдохнул.

— Вон это, — сказал Хайн наконец. Голос у него стал суше обычного. — Повтори.

— Что?

— Этот знак. Три вертикали и ломанная дуга.

Кас посмотрел.

— Ну.

Хайн поднял глаза на Лиру.

— Это не буква.

— А что?

— Водный штамп.

Тилла выругалась.

Сорок посмотрел на него с тем выражением, с каким обычно смотрят на людей, внезапно начавших говорить на языке насекомых.

— И?

Хайн ткнул пальцем в другую насечку.

— А вот это — соляной допуск. Старый. До распада торговых цепей. Я видел такие на архивных пломбах.

Лира замерла над бумажкой.

— Где?

— На юге.

— Южнее Асхарата?

— Намного.

Сорок шумно выдохнул.

— Хайн. Я сейчас сломаю о твою голову табурет. Скажи уже нормально.

Хайн поднялся. Подошёл к окну. Свет лег на его лицо полосой, подчеркивая всё, что он обычно прятал в тени: усталую кожу под глазами, две старые белые отметины у виска, тонкую линию шрама под нижней губой.

Он смотрел не на них. В свою память.

И, судя по тому, как повело его плечи, пейзажи там были говённые.

— Это маршрут, — сказал он.

— Охуеть, — буркнул Сорок. — Мы бы сами не догадались.

Хайн даже не повернулся.

— Маршрут доступа. Не просто дорога. Коридор. Разрешённый проход к архивному узлу.

Лира медленно положила карандаш.

— Куда?

Пауза вышла короткой, но плотной.

Снизу снова заорали. Кто-то заржал. Где-то хлопнула дверь.

Кас услышал, как в котле закипает бульон.

— Тар-Вэл, — сказал Хайн.

Слово легло в комнату, как нож на стол.

Тилла первая нарушила тишину.

— Нет.

Негромко.

Но так, что всем стало ясно: она не спорит, она шлёт этот вариант к чёртовой матери.

— Даже не начинайте, — сказала она. — Я знаю это название. Все знают. Белые стены, стекло, соль, дорогая вода и люди, у которых внутри вместо крови бухгалтерия. Нет. Туда нормальные не ходят.

— У нас плохие новости, — сказал Сорок. — Нормальные мы ещё в прошлом году закончились.

Лира продолжала смотреть на пластину.

— Если это правда, там может быть следующий слой.

— А может, там вам вскроют брюхо и продадут по частям, — отрезала Тилла.

— И такой шанс есть, — сказала Лира.

Тилла резко повернулась к ней.

— Ты так говоришь, будто это плюс.

Лира подняла плечо. Не в споре. В усталости.

— Я говорю, как есть.

Кас тронул край второй пластины.

Та не поддалась.

Только первая оказалась открыта. Остальное по-прежнему держало молчание.

— Значит, хочет, чтобы мы дошли, — тихо сказал он.

Хайн посмотрел на него.

— Или чтобы сдохли в дороге.

— Ты умеешь вдохновлять.

— Это не моя работа.

— А какая твоя? — спросил Сорок.

Хайн выдержал его взгляд.

— Пока что — довести вас живыми.

Сорок собирался ответить, и ответ наверняка был бы с зубами, но снизу, с лестницы, донёсся быстрый топот.

Все в комнате подняли головы одновременно.

Тилла уже держала в руке нож. Кас даже не видел, когда именно он появился у неё между пальцев. Хайн подобрал карабин. Лира шагнула к стене, где под тряпкой висел короткий резак. Сорок просто встал.

Топот оборвался у двери.

Кто-то два раза коротко стукнул костяшками, потом ещё один раз — отдельно, с паузой.

Тилла сузила глаза.

— Лилитовы.

— Откроешь? — спросил Сорок.

— Если они мне дверь вынесут, заставлю вставлять новую.

Она отодвинула засов и распахнула створку.

На пороге стояла девчонка лет шестнадцати, худая, как спица, в короткой тёмной куртке, забрызганной грязью до груди. Под глазом у неё тянулся старый рубец, бровь над ним была выщипана клочком. На шее болтался тонкий шнурок с медной змейкой.

Дышала она ртом. Значит, бежала всерьёз.

Окинув комнату быстрым, цепким взглядом, девчонка остановилась на Касе.

— Ты, — сказала она. — Хорошо.

— И тебе не сдохнуть, — буркнула Тилла. — Чего надо?

Та даже не посмотрела на неё.

— Лилит велела передать сразу, без лишних соплей.

Она шагнула через порог, захлопнула за собой дверь и только потом сказала тише:

— Город начал шевелиться. Не Барахолка. Выше.

Хайн уже стоял так, что видел окно и лестницу одновременно.

— Кто?

— Все, кому не похуй на слово Десятый.

Сорок коротко выдохнул сквозь нос.

Девчонка перевела взгляд на Красный Кодекс. На секунду у неё дёрнулся уголок губ. Не от страха. От очень плохого предчувствия.

— О, — сказала она. — Вы ещё и это вскрыли. Тогда всё совсем весело.

— Короче, — сказала Тилла. — Пока я не передумала и не выкинула тебя обратно в проход.

Девчонка посмотрела прямо на Каса.

— Лилит ждёт. Сейчас. Не через час, не после чая, не когда вы тут допиздитесь до гениального плана. Сейчас.

Кас не двинулся.

— Зачем?

— Затем, что к вечеру у вас может не остаться города, из которого удобно сбежать.

Снизу, где-то совсем недалеко, протяжно завыла сирена.

Не базарный свисток. Не заводская труба.

Что-то выше. Чище. Холоднее.

В комнате никто не шевельнулся. Только пар над котлом дрогнул.

Девчонка усмехнулась одним уголком рта, и от этой усмешки сразу стало ясно: бегом она шла не зря.

— Вот за это, — сказала она, кивнув на сирену, — госпожа Лилит и просила поторопиться.

Кас посмотрел на Кодекс. На открытую красную пластину. На пальцы Лиры, испачканные грифелем и кровью. На Хайна у окна. На Сорока, который уже перехватывал ремень через плечо. На Тиллу с её ножом и злым лицом человека, который слишком хорошо знает цену времени.

Сирена завыла второй раз.

Громче.

Асхарат, похоже, решил, что утро можно сделать ещё интереснее.

Глава 2. Тень Лилит

Сирена выла так, будто кто-то наверху вспомнил о городе и тут же пожалел, что не может стереть его целиком.

Звук шёл не снизу, не из кишок Барахолки, где всё всегда было просто и честно — кто-то торговался, кто-то дрался, кто-то ругался на протухший жир и чужие руки. Нет. Эта дрянь приходила сверху, с белых этажей, с башен, с охранных ребер Асхарата, где воздух казался чище только потому, что там меньше людей позволяли себе дышать вслух.

Кас стоял у стола, и сирена прошла по нему тонкой холодной пилой. Не насквозь. Так, по старой памяти. По тем местам, где тишина однажды уже пыталась его присвоить.

Он не вздрогнул.

Только большой палец сильнее прижался к краю Красного Кодекса.

Лира заметила это первой. Как всегда.

— Не держи, — тихо сказала она.

— Почему?

— Потому что у тебя пальцы белеют.

Он отпустил.

Тилла уже двигалась по комнате с той деловитой злостью, какая бывает у людей, слишком давно живущих рядом с бедой и потому не позволяющих себе ни суеты, ни красивых слов. Черпак она отложила. Нож — нет. Им и указывала, как пальцем.

— Так. Ты — это заверни. Ты — не стой столбом. Сорок, если ты сейчас начнёшь задавать умные вопросы, я тебе этим же ножом на лбу ответ напишу.

— Я молчу, — сказал Сорок.

— Это и пугает.

Девчонка Лилит, всё ещё стоявшая у двери, смотрела на них с плохо скрываемым раздражением человека, который бегал не ради того, чтобы теперь наблюдать чужие семейные сцены.

Вблизи она оказалась ещё тоньше, чем казалось в дверях. Сухая шея, острые скулы, уши с мелкими металлическими кольцами, будто ей не раз пытались укоротить упрямство, а она превращала каждую попытку в украшение. Под глазами — тёмные полукружья. На рукаве куртки — застарелое пятно машинного масла. Лилит любила вокруг себя тех, кто был полезен уже по запаху.

— Если вы не двинетесь сейчас, — сказала девчонка, — через полчаса пойдёте уже не ко мне, а через оцепление.

— Как тебя зовут? — спросил Кас.

Она посмотрела на него так, словно имя — роскошь, которую надо заслужить.

— Райка.

— Хорошо, Райка. Что это за сирена?

— Не пожарная. И не рыночная. Верхний контур.

Сорок поднял бровь.

— А если по-человечески?

Райка пожала плечом.

— По-человечески — кто-то наверху сильно занервничал.

Хайн, до этого молча стоявший у окна, взял со стола разобранный карабин и одним движением защёлкнул его в рабочее состояние. Тихо. Чётко. С мерзкой уверенностью человека, у которого тело помнит слишком многое и без участия головы.

— Тогда выходим, — сказал он.

Тилла метнула в него взгляд.

— Командовать будешь там, где тебя любят.

— Таких мест не знаю.

— Это заметно.

Кас видел, как у неё дрогнула щека. Не от страха — от злости на собственное бессилие. Тилла терпеть не могла моменты, когда дом переставал быть домом и снова становился временной щелью в стене мира. Это было почти личное оскорбление.

Она сдёрнула со спинки стула старую брезентовую сумку и швырнула её Лире.

— Иглы, швы, всё своё железо — туда. Нормально уложи, а не как в прошлый раз. Я потом из твоей сумки скальпель искала так, будто ловила змею в муке.

— Ты нашла его через минуту.

— Потому что я не тыкаю руками куда попало.

Лира, не ответив, уже складывала инструменты. Её движения были быстрыми, но без суеты. Так работает человек, который знает цену времени и не тратит её на панику. Иглы ушли в кожаный рулон, флаконы — в прошитые карманы, бинты — в боковой отсек, маленький складной резак — в рукав. Она даже не смотрела на себя, но каждый предмет лёг ровно туда, где должен был оказаться в темноте, под дождём, на бегу, на ощупь.

Сорок наблюдал за этим с глубокомысленным видом.

— Удивительно, — сказал он. — У тебя в сумке всегда столько мелочи, а выглядит страшнее, чем мой нож.

— Потому что мой инструмент обычно исправляет то, что делает твой.

— О, как красиво сказала.

— Я старалась, чтобы ты понял.

— Это уже лишнее.

Кас отвернулся, чтобы не дать себе улыбнуться. Сирена тем временем снова прошла по городу, на этот раз ниже, дольше, словно проверяла, кто ещё остался глухим.

Внизу, под окнами, Барахолка уже меняла темп.

Он услышал это раньше, чем подошёл к раме. К обычному утреннему гамму примешалось другое: хлопки ставней, скрежет задвижек, бегущий говор, который не спорит и не торгуется, а передаёт опасность. Чужие шаги стали быстрее. Крики — короче. Смех исчез.

Это было почти физическое ощущение: целый квартал втянул воздух и пока не решил, выдохнуть ли.

Кас посмотрел вниз.

Люди всё ещё были на месте. Те же навесы, те же узкие проходы между рядами, те же мясные крюки, те же тряпки над головами, ловящие свет, как грязные паруса. Но Барахолка уже не жила — собиралась. Как зверь, которому кто-то свистнул из темноты на старом, ненавистном языке.

У водяной бочки двое спорщиков, ещё минуту назад готовых вцепиться друг другу в глотки из-за фильтра, уже не спорили. Один сгребал товар в ящик. Другой оглядывался вверх, на дальние мостки. Женщина с корзиной зажимала ребёнку рот ладонью не грубо, а намертво, будто от этого зависело, увидят их или нет. Даже торговец жареной печенью, мужчина настолько шумный, что казалось — он орёт и во сне, сейчас молча заколачивал железную крышку на жаровне.

Город менял выражение лица.

И это было хуже любой драки.

— Мне это не нравится, — сказал Кас.

— Поздно, — ответил Хайн. — Ему тоже.

Тилла подошла к столу, бросила на Красный Кодекс кусок тёмной ткани и завернула его с такой неприязнью, словно пеленала кусок живой заразы.

— Держи, — сказала она Касу.

— Ты сама не хочешь оставить его у себя?

— Чтобы у меня под крышей лежала ещё одна вещь, из-за которой люди готовы вспороть друг другу нутро? Благодарю. Я уже старая для такого веселья.

Сорок взял со спинки лавки свой плащ.

— А я-то надеялся.

Тилла ткнула в него ножом.

— Если сдохнешь по дороге, не смей являться мне в виде воспоминания. У меня и так нервов меньше, чем зубов.

— Это трогательно.

— Это угроза.

Кас засунул свёрток с Кодексом под куртку, ближе к рёбрам. Металл сразу дал о себе знать тяжестью. Не весом даже — присутствием. Будто кто-то приложил к груди чужую ладонь и забыл убрать.

Райка у двери нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Всё?

— Нет, — сказала Тилла.

Она подошла к Касу так близко, что он почувствовал знакомый запах дыма, мыла и сухих трав, которые она заваривала от всего на свете, включая дурные решения. Подняла руку, коротко, почти сердито поправила ему ворот.

— Слушай внимательно, мальчик, — сказала она так тихо, что остальные почти не слышали. — Если Лилит улыбается, значит, уже посчитала твою цену. Если говорит ласково — цену чужую. Если вдруг проявит великодушие, ищи, где у неё спрятан нож.

— Приму к сведению.

— И ещё.

Она задержала пальцы на ткани у его плеча, будто собиралась стряхнуть пыль, но вместо этого просто сжала на секунду.

— Не думай, что город тебя держит. Он не держит никого. Он только запоминает, где потом искать кости.

И отошла.

Вот так, без объятий, без прощаний, без всей той красивой чепухи, которую любят люди, у которых впереди не очень скверный день, а просто вечер.

Кас кивнул.

— Присмотри тут.

— Я тут и есть присмотр, — отрезала Тилла. — Пошли уже.

Они вышли в узкий коридор, где пахло сырой известью, одеждой, железом и десятком чужих жизней сразу. Лестница под ногами хрустела старой древесиной. Снизу донёсся чей-то надсадный кашель, детский плач, потом быстрый шёпот, тут же оборванный очередным всплеском сирены.

На площадке второго пролёта Райка остановилась и резко выставила руку.

Все замерли.

Внизу, у выхода во двор, в проёме мелькнула тень. Потом ещё одна.

Не погоня. Просто люди. Но двигались они не так, как двигались обычно жители Барахолки. Те всегда шли как хозяева даже в собственной бедности: боком, плечом, с правом занять пространство. А эти — узко, быстро, будто у каждого в голове была разметка. На рукавах — светлые полосы.

Хайн чуть склонил голову. Глаза у него сразу стали пустее и холоднее.

— Не наши.

— Чьи? — шёпотом спросил Сорок.

— Пока не знаю.

Райка без слов свернула в боковой проход, такой узкий, что Сороку пришлось втянуть плечи. Они пошли за ней, цепляя стену локтями. Штукатурка здесь давно отвалилась, кирпичи были мокрыми и шершавыми, с солью в швах. Откуда-то из-за стен тянуло варёной капустой, потом маслом, потом кошкой, потом горячей пылью от генератора. Коридор вывел их не во двор, а в соседний подъезд, где на площадке стояла сломанная коляска, а на ступенях сохла детская рубаха, белая когда-то, до того как мир решил заняться ею всерьёз.

— Ты тут часто ходишь? — спросила Лира у Райки.

— Достаточно, чтобы не любить.

— Хороший ответ.

— Я не для ответов бегаю.

— Заметно.

Райка не обернулась, но Кас видел по её шее, как коротко дрогнула ухо. Лира умела разговаривать так, что собеседник сначала не понимал, задели его или уже прооперировали.

Они вышли во внутренний двор, затянутый верёвками с бельём и ржавыми трубами. Наверху между крышами висело узкое небо цвета старого олова. Откуда-то капала вода. У левого прохода сидел старик и чинил подошву сапога, но чинил без всякого интереса: пальцы работали сами, а взгляд у него был прикован к дальнему проходу, где люди уже шли слишком быстро для обычного дня.

Дворы Барахолки всегда были её внутренностями. Не красивыми, не предназначенными для чужого глаза. Тут хранили то, что не выставляли напоказ: пустые бочки, кривые тележки, соседские обиды, незаконных кур, тяжёлые разговоры и маленькие семейные войны. Сегодня ко всему этому примешалась настороженность. Окна были приоткрыты ровно на щёлку. Из щелей смотрели глаза.

Они чувствовали запах перемен раньше тех, кто жил выше. Потому и выживали.

— Райка, — тихо сказал Кас, пока они шли вдоль стены. — Кто ещё знает, что Лилит меня вызывает?

— Кто надо.

— А кто не надо?

— Те уже догадываются.

— Замечательно.

— Если бы было замечательно, — ответила она, — я бы не бежала.

На следующем проходе их едва не смела толпа. Не паническая. Хуже — деловая. Люди несли ящики, мешки, мотки кабеля, ткань, воду в плоских канистрах. Двигались быстро, молча, сосредоточенно. Так собираются не к празднику и не к осаде — к возможности. Барахолка всегда чутко брала цену с чужой беды. Если верхний контур завыл, значит, где-то откроются лишние двери, а где-то захлопнутся нужные. И надо успеть понять, что выгоднее.

Кас увидел мальчишку с охапкой батарей размером почти с него самого. Парень шёл, сгибаясь, но рот упрямо держал сжатым. В другой день кто-нибудь уже попытался бы отжать у него половину ноши. Сегодня никто не трогал. Сегодня все берегли время.

Из подворотни навстречу вынырнула женщина в синем плаще, увидела Райку, коротко провела двумя пальцами по шее, потом вверх — знак Лилитовых. Райка ответила едва заметным движением кисти. Женщина тут же растворилась обратно в темноте.

Сеть работала.

Тихо. Без лишнего шума. Как всё, что действительно держится на страхе и долгах.

Они миновали мясной ряд. Крюки были пусты. Это ударило Каса сильнее, чем сирена. Барахолка могла ругаться, жульничать, лгать, подмешивать воду в кровь и продавать тебе кусок крысы вместо кролика, но мясной ряд не пустовал почти никогда. Сейчас крюки качались, блестя чистым металлом, а под ними на мокрых досках лежала только соль.

Сорок тоже это заметил.

— Вот это уже гадость, — сказал он вполголоса.

— Что? — не понял Кас.

— Когда жратву убирают раньше времени. Люди на таком не шутят.

Хайн шёл чуть впереди, скользя взглядом по проходам. Не суетился. Не оглядывался каждые три шага. Но Кас видел, как у него меняется походка: меньше ширины в плечах, больше точности в ступне. Так идёт человек, который снова вошёл в старую работу, как в тесный сапог. Неприятно, но привычно.

У выхода из Барахолки к техно-кварталу стало холоднее.

Это даже не воздух менялся — звук. Позади остался живой, ругающийся, жирный гул низов. Впереди начинался другой Асхарат: кабели, стекло, тонкий электрический визг, неон, который любит щёки сильнее солнца, и люди, для которых любой разговор — разновидность торговли.

Переход между двумя мирами выглядел как обычный проезд между стенами. Но Кас всегда чувствовал его кожей. Здесь камень был светлее, швы — ровнее, трубы — не просто приварены, а уложены по схеме. Запах тоже менялся: меньше копоти, больше озона, машинного масла и химии, которую невозможно назвать по-человечески, но нос её помнит лучше, чем имя первой любви.

На арке висел разбитый фонарь. Под ним уже стояли трое.

Светлые полосы на рукавах. Пепельные куртки. У двоих — короткие жезлы, похожие на инструменты, которые разочаровались в своей мирной судьбе. Третий держал планшет с тонким стеклом.

Не солдаты. Не церковники. Сборщики.

Та самая порода городских людей, которые не пахнут потом даже после погони. Потому что вместо крови у них внутри, похоже, ходят приказы.

Райка не сбавила шаг.

Хайн тоже.

Кас заметил, как Лира чуть сдвинулась ближе к нему. Не вплотную. На расстояние, с которого удобно не обнимать, а подхватывать, если что-то пойдёт криво. Сорок, наоборот, ушёл левее, под стену, становясь широким и ленивым на вид. Очень удобная маскировка для человека, который при желании мог одним плечом испортить кому-то весь день.

— Стоять, — сказал человек с планшетом.

Райка вытянула из кармана тонкую медную пластину на шнурке.

— Змеиное гнездо. Срочный допуск.

Тот даже не взглянул на пластину.

— Сигнал верхнего контура. Все срочные допуски подтверждаются повторно.

— Так подтверждай, — сказала Райка.

— Подтверждение займёт время.

— А у тебя вид такой, будто ты с ним в браке, — лениво заметил Сорок.

Человек с планшетом перевёл взгляд на него.

— Ты кто?

— Плохая идея для тесного коридора.

Кас уже чувствовал, как пространство начинает сужаться. Не физически — внутри головы. Такие сцены всегда были плохи не из-за угрозы, а из-за ожидания. Слишком короткая пауза. Слишком выверенные голоса. Слишком много людей, которые не кричат зря.

Хайн шагнул вперёд прежде, чем кто-то из сборщиков решил ускорить разговор.

— Медицинская группа с сопровождением, — сказал он. — Внутренний вызов второго контура. Если задержите, подпишете себе расходник.

Голос у него стал совсем другим. Ни злости, ни усталости, ни живого человека. Сухой деловой тон, которому хочется верить просто потому, что он уже не раз приносил кому-то неприятности на бумаге.

Человек с планшетом перевёл глаза на него.

— Номер вызова.

— Девять-тринадцать-Р, — без паузы ответил Хайн.

— Код заказчика.

— Внутренний.

— Имя заказчика.

— У тебя уровень допуска не тот, чтобы я говорил его на арке.

Сборщик прищурился.

Кас увидел, как пальцы на жезле у второго чуть меняют хват.

Лира, не повышая голоса, сказала:

— У нас носитель в нестабильном состоянии. Если начнётся приступ прямо тут, я потом запишу твоё имя первой строкой.

Она не тыкала в Каса, не переигрывала. Просто бросила фразу в пространство, как медицинский факт. И сборщик на секунду дёрнулся глазами именно туда, куда ей было надо.

На Каса.

Иногда чужое внимание ощущается как грязная рука в кармане.

— Носитель чего? — спросил он.

Лира посмотрела на него с такой усталой неприязнью, будто перед ней был не человек, а особенно бестолковый ожог.

— Того, что я не обязана объяснять тебе у ворот.

Райка резко шагнула вперёд и почти ткнула ему медную пластину в лицо.

— Снимай запрос на месте и открывай проход. Сейчас.

Сборщик сделал вдох, собираясь ответить, и в эту секунду сверху, по кабельной связке, пробежал короткий треск. Планшет у него в руке дрогнул. Экран мигнул грязно-жёлтым.

Он глянул вниз.

Этого хватило.

Хайн едва заметно сместился так, чтобы оказаться между Касом и правым жезлом. Сорок качнулся ещё ближе к стене. Райка уже протискивалась в просвет, не спрашивая разрешения. Лира взяла Каса под локоть с такой естественностью, словно он и правда сейчас мог завалиться.

Они прошли почти мимо них.

— Стоять, — сказал сборщик уже им в спины.

Голос прозвучал слабее.

Не потому что у него не было власти. Потому что власть любит уверенность, а уверенность у него на секунду дрогнула. Эти люди привыкли работать по схеме. Любая схема ненавидит, когда её толкают локтем.

Райка не обернулась.

— Поздно.

Они свернули за угол.

Ещё один.

И только когда арка с пепельными куртками осталась позади, Сорок очень тихо присвистнул.

— Мне всё сильнее нравится ваш техно-квартал. Здесь даже сволочи глаже.

— Не радуйся, — бросила Райка. — Это были ещё дешёвые.

Техно-квартал начинался с проводов.

Они висели гроздьями между домами, как чёрные лианы, тянулись вдоль стен, уходили под решётки, ныряли в коробки, гудели, трещали, жили собственной нервной жизнью. Здесь свет не просто падал сверху — он сочился из щелей, из ламп под козырьками, из стеклянных трубок, закреплённых в нишах, из рекламных табличек, которые даже днём продолжали подмигивать грязно-зелёным и тускло-синим. У некоторых вывесок буквы горели через одну, и от этого названия становились ещё честнее.

Пахло раскалённым металлом, озоном, старой пластмассой, смазкой и очень дорогой водой.

Кас всегда не любил эту часть города именно за это. Здесь всё казалось чуть более чистым, чем надо, и потому враньё прилипало к стенам особенно гладко. В Барахолке тебя могли обмануть в лицо. В техно-квартале — с улыбкой, через договор, на бумаге, после чего ты ещё и сам поблагодаришь за сервис.

Райка петляла между рядами быстро, но не хаотично. Через проход с торговцами кабелями, мимо мастерской, где в полуоткрытых воротах кто-то сваривал тонкие металлические ребра для фильтрационных рамок, дальше под навес с синими лампами, где женщина в резиновых перчатках продавала стеклянные ампулы и смотрела на мир так, будто уже выбрала, кого именно переживёт.

Кас чувствовал, как город меняет на них взгляд.

В Барахолке люди смотрели открыто. Здесь — скользили глазами, как лезвием по ткани, оценивая качество, цену, риск.

Один раз он поймал отражение в витрине и не сразу узнал себя. Тёмная куртка, лицо, которое недосып и старые новости сделали ещё уже, свёрток под полой, рядом Лира с сумкой и холодными глазами, дальше Сорок — слишком большой, слишком заметный, чтобы быть случайностью, Хайн — будто вообще из другого света вырезан, и Райка впереди, сухая и быстрая, как запущенный по кабелю ток.

Группа, которую любой разумный человек предпочёл бы не замечать.

Тем неприятнее было понимать, что сегодня их замечали все.

У ювелирной мастерской, куда бедняки не совались даже в мечтах, потому что там торговали не украшениями, а статусом, на двери уже висела свежая пломба. Не городская. Частная. На сером воске темнела маленькая эмблема: круг и три тонкие засечки внутри.

Кас ткнул взглядом.

— Что это?

Райка даже не замедлилась.

— Новые покупатели.

— Чьи?

— Разные. Сегодня этим знаком уже пометили две мастерские, одну насосную станцию и склад сухих аккумуляторов.

— Кто-то быстро растёт.

— Кто-то очень быстро боится, — сказала она.

Это было сказано без всякого пафоса. Почти устало. И от этого прозвучало правдивее любой лекции.

Они свернули в узкий проезд, перекрытый сверху решётчатым мостиком. На мостике стояли двое в тёмных плащах, не двигаясь. Не охрана в чистом виде. Наблюдатели. Ни один не посмотрел вниз, пока группа проходила под ними. Но Кас знал этот тип людей. Слишком неподвижные, чтобы быть равнодушными.

Змеиное гнездо оказалось не отдельным зданием, как каждый раз по глупости представлял себе Сорок, а целым куском квартала, сросшимся из нескольких старых домов, мастерских и одной бывшей насосной башни, у которой теперь все окна были закрыты тёмным стеклом. Снаружи это выглядело как чужой компромисс между мастерской, архивом и логовом очень аккуратного хищника. Камень внизу, железные вставки выше, трубы, идущие по фасаду, как жилы по холодной руке. Над входом — никакой вывески. Только тонкая медная змея, выложенная по шву между плитами так, что её замечаешь не сразу, а потом уже не можешь не видеть.

На дверях их встретили молча.

Двое мужчин и женщина. У женщины была такая ровная осанка, что хотелось проверить, не вшили ли ей в спину металлическую планку. У одного мужчины пальцы были забинтованы чисто и плотно — свежая работа Лиры или её коллег по ремеслу, только у здешних бинты были дороже. У второго левый глаз заменяло стекло с тонким серым кольцом внутри. Оно не блестело и не двигалось отдельно, но Кас всё равно на секунду почувствовал к нему животное недоверие.

— Код, — сказала женщина.

Райка показала пластину.

— Проводка подтверждена.

Женщина кивнула на Каса:

— Оружие на входе.

Хайн ответил первым:

— Нет.

Женщина даже не посмотрела на него.

— Тогда зайдёте без рук.

— Попробуй.

Сорок с интересом перевёл взгляд с неё на Хайна, потом на стеклянный глаз охранника.

— Сейчас начнётся очень скучный разговор, да?

— Не для всех, — сказал стеклянный глаз.

Лилит умела собирать вокруг себя людей, которые разговаривали как инструменты.

Райка тяжело вздохнула, будто ей было стыдно не за ситуацию, а за необходимость тратить на неё секунды.

— Госпожа сказала без задержек, — бросила она. — Если хотите, сами ей объясняйте, почему клиент застрял в приёмной из-за ваших принципов.

Женщина на посту чуть сузила глаза.

Это было почти незаметно, но Кас уловил. Имя Лилит здесь работало как хорошо настроенный ток. Не громко. Просто ты помнишь, что его лучше не трогать мокрыми руками.

— Частичная сдача, — сказала она наконец. — Длинное оставить. Короткое — при себе. Но без фокусов.

— А если с фокусами? — лениво спросил Сорок.

— Тогда вас потом будут считать по частям.

— Прелестно.

Хайн положил карабин на стойку. Сорок снял с плеча длинный нож в спинных ножнах. Кас отдал складной резак. Лира — узкий шоковый инжектор, который она всё равно наверняка спрятала не единственный. Женщина на посту скользнула по ней взглядом, но промолчала. Похоже, понимала, что у врача отнимать всё железо — всё равно что у паука требовать сдать ноги.

Их пропустили внутрь.

Первое, что ударило — прохлада.

Не сырая. Не подвальная. Искусственная, сухая, как будто воздух здесь не жил, а обслуживался. После липкой, густой жары Барахолки это ощущалось почти неприлично.

Коридор был узким и длинным. Стены обшиты тёмными панелями, между которыми тонкими вертикалями шёл свет. Не яркий. Достаточный. Пол ровный, чуть пружинящий под подошвой, и от этого шаги становились тише сами собой. Пахло металлом, полировкой, травяным дымом и чем-то сладковатым, почти больничным, только дороже.

Сорок недовольно повёл плечами.

— Ненавижу такие места.

— Потому что чисто? — спросила Лира.

— Потому что здесь любой шёпот стоит денег.

Они поднялись по лестнице, потом прошли через короткий мостик между двумя корпусами. Сквозь боковые окна было видно внутренний двор гнезда — прямоугольник тени, перерезанный тонкими световыми полосами. Внизу стояли контейнеры, кабели, закрытые ящики, тележка с фильтрами, двое мужчин что-то грузили с такой деловитостью, будто из них вынули всё лишнее, включая привычку удивляться.

Райка не вела их прямо к Лилит.

Сначала — в комнату ожидания.

Конечно.

С людьми вроде Лилит даже срочность должна была знать своё место.

Комната оказалась небольшой, почти пустой. Узкий стол, шесть стульев, тёмное стекло вместо одного из стеновых панелей, через которое ничего не видно. На столе — кувшин с водой и тонкие металлические стаканы. В углу тихо работал очиститель воздуха, издавая ровный гул, похожий на очень воспитанное дыхание.

— Ждите, — сказала Райка. — Она заканчивает.

— С кем? — спросил Хайн.

— С теми, кто умеет опаздывать дороже вас.

И ушла.

Сорок подошёл к тёмному стеклу.

— Как думаешь, нас сейчас разглядывают?

— Сейчас? — Хайн сел на край стула. — Нас начали разглядывать ещё на арке.

— Твоя жизнерадостность опять всех согрела.

Кас не сел.

Он подошёл к кувшину, налил воды. Металл стакана оказался таким холодным, что свело пальцы. Вода была чистая. По-настоящему чистая. Без рыжего осадка, без привкуса трубы, без бочки, без чьих-то чужих рук. Он сделал глоток и сразу почувствовал себя почти виноватым.

Лира заметила.

— Не доверяешь?

— Доверяю слишком сильно.

— Тогда пей медленнее.

Она тоже не села. Встала у стены, положив сумку на подоконную полку, и осторожно проверила замки. Привычка. У любой вещи есть шанс развалиться именно тогда, когда у тебя трясутся руки. Лучше узнать об этом заранее.

Кас смотрел на неё чуть дольше, чем следовало, и понимал, что не он один всё ещё несёт на коже утро. Не близость — память о ней. О том, как между двумя людьми иногда остаётся не касание даже, а чуть изменённый воздух. И теперь этот воздух приходилось тащить с собой в комнату с тёмным стеклом и Лилитовыми стенами.

Лира подняла голову.

— Что?

— Ничего.

— Вот и хорошо.

Сорок отлепился от стекла.

— Если нас не разглядывают, я разочарован. Я сюда ради этого и шёл.

— Не льсти себе, — сказал Хайн. — На тебя обычно смотрят, когда нужно что-то подвинуть.

— А на тебя?

— Когда нужно испортить вечер.

— С этим ты и сам отлично справляешься.

Тишина в комнате не была опасной. Гул очистителя, тонкий звон где-то за стеной, шаги по коридору, шорох ткани — всё это держало пространство живым. И всё же Кас поймал себя на том, что слушает не комнату. Слушает паузы между звуками. Проверяет их, как зубом больной край.

Не надо, сказал он себе.

Но тело редко спрашивает.

Чтобы занять руки, он достал из-под куртки свёрток с Кодексом и положил на стол.

Все посмотрели сразу.

Сорок фыркнул.

— Вот уж чего я не хотел видеть в гостях у Лилит, так это эту красную прелесть.

— Можно было оставить у Тиллы, — сказал Хайн.

— Можно было вообще родиться в другом месте, — заметил Сорок. — Но мы же любим сложный путь.

Кас не ответил. Под тканью металл казался спокойным. Только тяжёлым. Словно книга не торопилась, потому что знала: всё равно все придут туда, куда надо ей, а не им.

Дверь открылась без стука.

Не Лилит.

Сначала вошёл мужчина лет пятидесяти, сухой, как перевязанный провод. На нём был светлый пиджак отличного покроя, и именно это выдавало в нём опасного человека. В Асхарате хорошо сидящая одежда уже была заявлением. Следом — молодой помощник с кейсом и планшетом. Мужчина прошёл мимо, глянув на них мельком, без любопытства, но Кас успел увидеть у него на пальце перстень с белым камнем, в котором плавала тонкая чёрная жилка.

Соляная палата.

Даже если бы Хайн потом не сказал, Кас бы догадался по лицу. Есть люди, которых сушит не возраст, а власть над водой.

Мужчина остановился у двери, будто вспомнил что-то, повернул голову к Хайну и сказал:

— Передай своей хозяйке, что цена изменится к вечеру.

— Я никому ничего не передаю, — ответил Хайн.

— Тогда тем более жаль.

И ушёл.

Сорок проводил его взглядом.

— Приятный господин. Сразу хочется проверить карманы.

— И потом потерять руку, — сказала Лира.

— Зато было бы что вспомнить.

Следом вошла Райка.

— Идёмте.

Офис Лилит находился выше.

Последний пролёт вёл в бывшую насосную башню, переделанную так, чтобы старое железо не исчезло, а подчинилось новой роскоши. Стены тут были круглыми. По ним шли тёмные медные рёбра, между которыми мягко светились вставки матового стекла. В центре — стол, не большой, но длинный, с поверхностью из чёрного камня. За ним панорамное окно, открывающее вид на техно-квартал, как на шахматную доску для людей с плохой душой и хорошими связями.

Лилит стояла спиной к двери.

Тонкая. Прямая. В тёмном платье без единой лишней детали, кроме одного узкого серебряного браслета на запястье. Волосы собраны высоко, так что шея казалась особенно беззащитной. Ложное впечатление. У змей тоже шея тонкая.

Она не обернулась сразу. Подняла руку и лёгким движением задвинула одну из тонких стеклянных панелей на столе. Только потом сказала:

— Закройте дверь.

Райка закрыла и осталась у стены.

Лилит повернулась.

Её лицо Кас помнил слишком хорошо. Не красивое в прямом смысле. Хуже. Правильное. Сухое. Чистое. С тем редким типом спокойствия, от которого собеседнику хочется сразу проверить, не забыл ли он, где у него сердце.

Серые глаза скользнули по каждому отдельно. На Касе задержались чуть дольше. Потом — на ткани под его курткой.

— Значит, всё же открыли, — сказала она.

Кас не шевельнулся.

— Твоя девочка слишком быстро смотрит по сторонам.

Райка у стены не моргнула.

Лилит слегка улыбнулась.

— Моя девочка смотрит ровно с той скоростью, с какой я ей плачу. А я плачу щедро.

Сорок хмыкнул.

— Утро прямо дышит теплом.

— Ты всё ещё жив, — сказала Лилит, переводя взгляд на него. — Значит, мир допускает ошибки.

— На этом, собственно, и держится.

— Верно.

Хайн молчал.

Лилит посмотрела на него так, словно открыла знакомую ячейку в архиве, где давно лежит неприятный, но нужный документ.

— А ты всё ещё ходишь с лицом человека, который однажды поверил, будто контроль — это не болезнь.

— Мы здесь не ради меня.

— Жаль. Ты был бы интересной темой на бедное утро.

Лира шагнула вперёд на полступни.

— Ты звала срочно.

— Да.

— Тогда не растягивай.

Глаза Лилит мягко переместились на неё.

— Мне всегда нравились врачи. Они меньше других врут телом. И чаще всех врут словами.

— У тебя плохой опыт.

— У меня длинный список.

Она обошла стол и села. Не пригласив. Тем самым заставив остальных решить, кто останется стоять, а кто позволит себе стул в её присутствии. Старая игра. Тонкая, как игла, и ровно настолько же неприятная.

Кас остался стоять.

Хайн — тоже.

Лира прислонилась бедром к краю соседнего стола.

Сорок сел без всякого спроса и тут же устроился так широко, будто всю жизнь ждал момента испортить её мебель.

Лилит это заметила. Конечно. Но лишь слегка наклонила голову, признавая ход.

На чёрном столе перед ней лежали три вещи.

Сломанная пломба с соляной эмблемой.

Узкая серебристая пластина с выжженным номером.

И маленький флакон из тёмного стекла, наполовину заполненный чем-то багровым.

Кас сперва посмотрел на флакон, потом заставил себя перевести взгляд. Иногда некоторые предметы слишком быстро понимают, что ты их заметил.

— Начнём с хорошего, — сказала Лилит. — Вы ещё успели дойти.

— А плохое? — спросил Кас.

— Вы ещё в городе.

Она взяла сломанную пломбу двумя пальцами и подбросила на стол. Металл коротко звякнул.

— Это с южного водного склада. Вчера вечером туда пришли представители Соляной палаты и выкупили треть резервов по двойной цене. Не для торговли. Для удержания.

Пальцем подвинула серебристую пластину.

— Это жетон доступа к архивной линии второго контура. Утром таких запросили девятнадцать штук. Обычно в неделю уходит три.

Потом — флакон.

На его стекле выступил тёмный блик.

— А это купили на нижнем ярусе у одного полевого хирурга. Старую кровь. Контактную. Не твою, если тебе стало любопытно. Но достаточно близко, чтобы за неё заплатили суммой, за которую в Барахолке можно месяц кормить весь ряд кожевников.

Сорок нахмурился.

— Кто покупал?

— Не лично. Через посредников. Через тех, кто не задаёт вопросов, когда им платят за то, чтобы они держали рот закрытым и перчатки чистыми.

Лира смотрела на флакон так, словно мысленно уже искала того хирурга, у которого руки чесались сильнее совести.

— Зачем им образцы? — спросила она.

— Потому что слух — это шум, а кровь — это доказательство. — Лилит отвела взгляд к окну. — После того, что случилось под городом, никто из серьёзных игроков не ищет сказку. Все ищут механизм.

Кас почувствовал, как под курткой тяжелеет Кодекс.

— Слишком громкое слово для слухов.

— Зато очень подходящее для тебя.

Она сказала это не резко. Даже не холодно. Просто как факт, давно занесённый в учёт.

Кас удержал лицо спокойным.

— Ты позвала меня, чтобы польстить?

— Я позвала тебя, потому что в Асхарате резко подорожало всё, что связано с тремя словами. Ноль. Чаша. Десятый.

На слове Чаша она впервые изменилась.

Не дрогнула. Нет. Лилит не позволяла себе таких подарков миру. Но её пальцы на долю секунды замерли на стекле стола. Едва заметно. Как стоп-кадр в слишком быстрой плёнке.

Кас увидел.

Лира тоже.

Возможно, Хайн.

Значит, даже у Лилит были слова, которые кусали изнутри.

— И кто именно поднял цену? — спросил Хайн.

— Все, у кого остались деньги и нервы. Остатки Корпуса. Люди Соляной палаты. Церковные певчие, которых никто так и не додавил до конца. Пара частных домов, торгующих биомеханикой. И один стеклянный ублюдок на востоке, который покупает всё, что пахнет продлением жизни.

— Имя, — сказал Кас.

Лилит чуть улыбнулась.

— Уже торопишься познакомиться? Не советую. На расстоянии он хотя бы выглядит как теоретическая ошибка мира.

— Имя.

— Потом.

Сорок опёрся локтями о колени.

— Люблю такие разговоры. Все всё знают, никто ничего не говорит, а потом кто-нибудь всё равно получает по голове.

— Ты описал большую часть городской политики, — заметила Лилит.

— У меня дар к обобщениям.

— Тогда обобщу для тебя. — Она взглянула прямо на него. — Сейчас охотятся не за вещью.

Комната стала тише, хотя очиститель воздуха продолжал шуршать по-прежнему.

Лилит перевела глаза на Каса.

— Охотятся за человеком, который спустился туда, куда не спускаются нормальные, вышел обратно и не развалился сразу. За человеком, чья кровь может открыть не то. Чей след может привести не туда. Чей мозг, возможно, пережил контакт, после которого большинство становится или мёртвым, или удобным.

Она не сказала Семя.

Не сказала внутри.

Не сказала ни одного слова, которое превратило бы прошлое Каса в дешёвую страшилку.

И всё равно внутри у него нехорошо потянуло холодом.

Лира заметила и на этот раз тоже. Не глядя на него, просто чуть сместилась ближе. Столько, чтобы воздух между ними стал уже.

— Если бы ты хотела меня напугать, — сказал Кас, — стоило начинать не с утра.

— Я не пугаю. Я берегу время.

— Не очень похоже на заботу.

— Я никогда её не продаю. Слишком малый спрос.

Она поднялась и подошла к окну.

Сверху техно-квартал выглядел ещё тише. Аккуратнее. Фальшивее. Узкие улицы, мостики, световые линии, плоские крыши с антеннами и баковыми установками, трубы, по которым шла дорогая жизнь. Дальше, за стыком районов, уже виднелась Барахолка — пятнистая, ржавая, кричащая даже в молчании.

Лилит указала куда-то вниз, в левый сектор квартала.

— Видишь серую крышу у насосной?

Кас подошёл ближе.

Видел.

— Ещё ночью там была мастерская по очистке фильтров. На рассвете её купили. За наличные. Новые владельцы привезли шесть ящиков запирающей пены, переносной архиватор и двадцать три спальных модуля.

— Готовят точку, — сказал Хайн.

— Да. А вон там — старый склад кабеля. — Её палец сместился чуть правее. — До утра принадлежал одному тихому старику, который всю жизнь продавал медь и не совал нос в чужие разговоры. Теперь на воротах чужая пломба.

Кас прищурился.

На сером прямоугольнике действительно темнела та же эмблема — круг и три засечки.

— И что это за знак? — спросил он.

— Кто-то ещё не придумал себе красивого имени, — сказала Лилит. — Пока называют себя просто Контуром. Люблю молодых хищников. Они пахнут уверенностью и ещё не научились прятать голод.

— И ты не знаешь, кто за ними?

— Знаю слишком мало, чтобы говорить уверенно, и слишком много, чтобы игнорировать. Они пришли не из Барахолки. Не из техно-квартала. И не из Церкви. У них хорошие бумаги, быстрые деньги и отвратительная манера покупать не вещи, а доступ к людям.

Сорок покосился на неё.

— То есть конкуренты.

— О нет. — Лилит повернулась к нему. — Конкуренты сначала разговаривают со мной.

— А эти?

— А эти пока делают вид, что меня тут нет. Это невежливо. И потому меня раздражает.

Наконец-то честная фраза, подумал Кас.

Не вся, конечно. Но живая.

— Ты хочешь, чтобы мы ушли, — сказал он.

— Я хочу, чтобы вы ушли раньше, чем кто-нибудь решит запереть город и начать отсеивать его содержимое по признакам полезности.

— Почему?

— Потому что если тебя поймают здесь, — сказала Лилит, подходя к нему почти вплотную, — выиграет не Барахолка. Не Тилла. Не я. Выиграет тот, у кого будет достаточно чистый подвал, достаточно хорошая аппаратура и достаточно слабая совесть, чтобы распотрошить всё, что ты собой представляешь.

Сорок выпрямился на стуле.

— Очень бодряще.

— Ещё не всё.

— Конечно.

Лилит посмотрела на Райку.

— Принеси журнал с северными ценами.

Та вышла мгновенно.

Лилит вернулась к столу, достала из выдвижного блока тонкий набор прозрачных карт и разложила веером. На них были отмечены маршруты, цифры, значки, чьи-то подписи, печати, даты. Не карта мира — карта чужих нервов.

— На север за месяц ушли три каравана соли, два медицинских эшелона, одна частная экспедиция Палаты и четыре мелких частника. Вернулся один. Без половины груза. Без капитана. С тремя людьми, которые говорили так, будто зубами держали что-то невидимое и очень боялись разжать челюсти.

— Холод? — спросила Лира.

— Холод. Сбой Осколков. Мёртвые участки на маршрутах. Исчезновение звука в некоторых каналах. И странный рост спроса на архивные допуски старого типа.

Кас почувствовал, как внутри что-то щёлкает.

Красный Кодекс под курткой словно отозвался весом.

— Ты знала о Тар-Вэле до нас? — спросил он.

— Я знаю о многих городах, в которые сама не поеду даже ради красивой прибыли.

— Значит, это не сюрприз.

— Для меня — нет. Для тебя — должен быть.

Райка вернулась с тонким чёрным блокнотом. Лилит полистала его, не спеша, а потом положила перед Касом раскрытым на нужной странице.

Там шёл сухой перечень.

Соль — выросла.

Топливо — выросло.

Чистая вода — выросла.

Хирургические наборы — выросли втрое.

Тишинные изоляторы — в шесть раз.

Старые медные жетоны допуска — почти исчезли с рынка.

Кас провёл взглядом по цифрам и вдруг понял, что сильнее всего пугает не рост цен. А точность.

Когда мир болен, первыми об этом обычно догадываются не священники и не герои. Торговцы.

— Север готовится, — сказал Хайн.

— Север уже начался, — поправила Лилит.

Потом закрыла блокнот и положила ладонь сверху.

— И ты туда идёшь.

Не вопрос.

Приговор маршрута.

Сорок повёл плечом.

— С чего ты взяла, что мы согласимся?

Лилит посмотрела на него почти ласково.

— Потому что если останетесь, к вечеру за вами придут либо люди Корпуса с их старой любовью к зачистке, либо Палата, которой нужен контроль над водой и теми, кто способен открывать старые системы, либо Церковь, у которой всегда чесались руки от чужой исключительности. А если повезёт особенно скверно, успеет тот самый стеклянный господин, и тогда вы все будете очень жалеть, что не выбрали обычную погоню.

— А ты? — спросил Кас. — Чего хочешь ты?

На этот раз она не отвела глаза и не прикрылась чужой пользой.

— Я хочу, чтобы игра вышла за пределы города раньше, чем её зажмут здесь. Я хочу, чтобы мои враги не получили тебя на подносе. И я хочу знать, что там, на севере, так сильно дёргает даже старые механизмы, что рынок начал сходить с ума раньше хроник.

— То есть всё-таки инвестиция.

— Конечно. — Она чуть улыбнулась. — Я ведь не святая, Кас. Это всегда разочаровывает людей, которые плохо слушают.

Лира скрестила руки на груди.

— И как именно ты нас выводишь?

Лилит подошла к боковому шкафу и достала оттуда узкую чёрную пластину с врезанной серебряной полосой посередине. Положила на стол.

— Сухой канал семь. Третий сброс после старой литейной. Там стоит баржа с чёрным парусом. Капитан — Веспер. Ей покажете это.

Серебряная полоса блеснула мягко и холодно.

— Она согласится? — спросил Хайн.

— Уже согласилась.

— За какие деньги?

— За мои.

— И что она попросит потом?

— У Веспер есть редкое качество, — сказала Лилит. — Она просит потом только то, о чём предупредила заранее. В этом мире почти святость.

Сорок прищурился.

— Если ты её так хвалишь, мне уже не нравится.

— Тебе вообще трудно угодить.

— Неправда. Мне очень легко угодить. Еда. Тёплая койка. Чтобы никто не пытался меня продать. Набор скромный.

— Вот видишь. Я же говорю — трудно.

Кас взял пластину.

Она была тёплой, будто лежала у кого-то на коже.

— Когда?

— До заката.

— Это мало.

— Я заметила.

Хайн оттолкнулся от стола.

— Нам нужно ещё зайти в Барахолку.

— Нет, — сказала Лилит.

Тон был мягкий. Смысл — железный.

— Нужно, — повторил он. — К Ренну.

Лилит смотрела на него так, будто решала, стоит ли оставлять на карте этого человека или проще смахнуть пальцем.

— Ренн уже начал жечь бумаги, — сказала она. — Полчаса назад с его улицы ушёл человек Палаты. Через час там будет не торговля, а интерес. Если вы хотите успеть к старику — идите сразу от меня. Но тогда канала вы коснётесь в последний допустимый момент.

— Значит, успеем, — сказал Хайн.

— Ты всегда так любил рассчитывать чужую удачу, — заметила Лилит.

— Чужая меня никогда не устраивала.

Райка у стены тихо хмыкнула. Кажется, впервые за всю дорогу.

Лилит услышала и перевела взгляд на неё.

— Что?

— Ничего.

— Ты научилась очень вовремя быть никем.

— У меня хороший учитель.

— Не льсти мне.

Кас повернулся к окну ещё раз.

С высоты было видно больше.

И хуже.

По границе техно-квартала уже шли серые группы — те самые сборщики или их старшие. На дальнем мосту что-то перегружали с тележек в узкие закрытые контейнеры. Над одним из насосных куполов вспыхнул красный предупреждающий сигнал и почти сразу погас. Внизу, на стыке с Барахолкой, народ тек не хаотично, а руслами. Кто-то уходил. Кто-то закупался. Кто-то, наоборот, занимал позиции на крышах.

Асхарат не паниковал.

Он считал.

И это всегда означало худшее.

— Сколько времени до полной блокировки? — спросил Кас.

— Полной? — Лилит встала рядом. — Если ты имеешь в виду красивую официальную формулировку, то к вечеру введут ограничение движения между секторами, к ночи закроют два верхних шлюза и запечатают северный архивный контур. Если говоришь о реальности — город уже начал стискивать зубы. Через три часа проход станет стоить втрое дороже. Через шесть его начнут продавать только по именам. К полуночи Барахолку попытаются встряхнуть как грязный ковёр и посмотреть, что выпадет.

— Замечательная метафора, — сказал Сорок.

— Я стараюсь, когда речь о вашем доме.

— Дом, — повторил он и криво усмехнулся. — Хорошее слово. Хрупкое.

Лилит повернулась к нему.

— Ты не из тех, кто верит в дома.

— Я верю в стены, которые не пытаются рухнуть мне на голову. Иногда этого достаточно.

Лилит на секунду задержала на нём взгляд. Не как на громиле. Как на человеке, в котором хранится больше закрытых ящиков, чем удобно окружающим.

— Тебе будет тяжело на севере, — сказала она.

— Мне везде тяжело.

— Не в этом смысле.

Сорок не ответил.

Тишина повисла не дольше двух ударов сердца, но Кас успел заметить, как напряглась линия его шеи.

Лилит увидела тоже.

И, к чести её ядовитого воспитания, не стала давить дальше.

Она вернулась к столу и выдвинула ещё один ящик. На этот раз достала свёрток из серой ткани и маленький цилиндрический контейнер.

— Тут пропуска на два внутренних перехода и коды на открытие сервисной решётки у сухого канала. Это — на крайний случай.

Она кивнула на цилиндр.

— Что там? — спросила Лира.

— Дымовой маркер с глушащей смесью. Не смертельно. Просто неприятно. В закрытом пространстве даст вам минуту. Может, две, если противник не слишком умён.

— Щедро, — заметила Хайн.

— Нет. Щедро было бы дать вам ещё людей. Но я не люблю выбрасывать персонал в бегущую пилу.

— То есть мы дёшево стоим?

— Наоборот. Слишком дорого. Именно поэтому вас лучше не сопровождать. Любая лишняя тень на маршруте — это след. А следы сейчас покупают быстрее еды.

Кас убрал пропуска и контейнер.

— Что насчёт Тар-Вэла?

— Что именно?

— Кто там.

Лилит посмотрела на него так, будто взвешивала, сколько правды можно дать человеку перед дорогой, не превратив её в кирпич на шее.

— Город воды, соли и стекла. Город, который научился делать санитарную чистоту частью власти. Там любят измерять всё: расход, температуру, человеческую ценность, цену молчания. Там сейчас сидит человек, чьи пальцы давно обогнали по живучести его внутренности. Если слух о тебе дойдёт туда раньше тебя, он заинтересуется.

— Имя, — повторил Кас.

— Клавдий.

Слово прозвучало как стекло в холодной воде.

Хайн едва заметно изменился в лице. Вот только этого хватило, чтобы Кас понял: имя ему знакомо.

Лилит уловила и это.

— А, — сказала она. — Значит, ты всё же не совсем выпал из мира, Хайн.

— Слышал.

— И?

— Не люблю людей, которые продлевают жизнь так, будто это повод для гордости.

— Странно. Обычно это любимое занятие половины богатых.

— Поэтому я не люблю половину богатых.

— Какая разборчивость.

Лира взяла со стола стеклянный флакон с чужой кровью, повертела на свет, потом поставила обратно.

— Клавдий покупает образцы?

— Клавдий покупает возможности. Если для этого нужен человек — он покупает человека. Если данные — данные. Если город — город. Он редко ошибается в полезности вещей. И почти никогда не останавливается вовремя.

Кас вдруг очень ясно увидел впереди не дорогу даже, а последовательность дверей, за которыми сидят люди с разными лицами, но одинаково голодными руками. И по какой-то злой арифметике все они теперь считали, что он стоит того, чтобы открыть.

От этого становилось не страшно.

Злее.

— Тогда тем более уйдём раньше, — сказал он.

Лилит кивнула.

— Умно.

— Не думай, что я благодарен.

— И не собиралась.

Вот за это он её почти уважал. Почти.

Райка кашлянула в кулак.

— Нижний контур прислал обновление.

— Говори.

— На Барахолке начали выборочные проверки на выходах. Пока не сплошные. Но ищут не контрабанду. Людей.

— По каким признакам?

— Молодой мужчина. После подземного контакта. Возможны следы нестабильности. Возможен медицинский конвой.

Сорок коротко прикрыл глаза.

— Прелестно.

— И ещё, — сказала Райка. — На восточном мосту видели певчих.

На этот раз даже Лилит на секунду перестала быть идеально спокойной.

— Сколько?

— Трое. Не поют. Идут тихо.

— Это хуже, — сказал Хайн.

— Я в курсе, — сухо ответила Райка.

Лилит повернулась к Касу.

— Теперь понимаешь, почему я позвала без промедления?

— Да.

— Хорошо. Тогда слушай внимательно.

Она говорила уже не как хозяйка комнаты. Как человек, который ставит маршрут.

— Из гнезда уйдёте через сервисный спуск. На поверхность выйдете у старой катушечной. Оттуда — по внутреннему шву обратно к Барахолке. Не по главным проходам, не через мясной ряд, не мимо насосной. К Ренну — быстро. Если он жив и не решил сгореть вместе со своими записями, берёте всё, что даст, и уходите. Потом — сухой канал семь. Веспер будет ждать до последнего света. Опоздаете — не станет. Она не любит чужие ошибки.

— А если нас перехватят раньше? — спросила Лира.

— Тогда не геройствуйте. Рвите направление, сбрасывайте хвост, уходите на нижний уровень, режьте связь и возвращайтесь через вентиляционный пояс. — Лилит посмотрела на Каса. — И ещё одно. Если почувствуешь... сбой, не молчи.

Он встретил её взгляд.

— Ты много знаешь.

— Я много слышу.

— Это не одно и то же.

— В моём бизнесе обычно одно и то же стоит денег, а второе — жизни.

Она подошла почти вплотную. От неё пахло не духами — холодом, бумагой, травяным дымом и металлом, как от сейфа, в котором хранят не золото, а важные секреты.

— Ты уже понял, что шум держит тебя лучше молитвы, — сказала она тихо, чтобы слышал только он и, возможно, Лира. — Значит, не пытайся быть героем в тишине. Тишина всегда выигрывает, если ей дают время.

Кас ничего не ответил.

Потому что ответ был бы лишним.

Потому что она попала слишком точно.

Потому что иногда больше всего раздражает не враг, а человек, который видит правильную трещину и не делает вид, что её нет.

Лилит отступила на шаг.

— Вопросы?

— Один, — сказал Сорок. — Почему ты всё ещё здесь? Если всё так скверно, могла бы уже исчезнуть из города.

— Могла бы. — Она посмотрела в окно. — Но кто-то же должен смотреть, как крысы решают, кому принадлежит тонущий корабль.

— Романтичная ты женщина.

— Ты меня с кем-то путаешь.

— Нет. Просто надеялся на сбой.

— Напрасно.

Хайн взял со стойки оставленный им карабин, когда им его вернули на выходе из башни.

Райка снова повела их, но теперь маршрут шёл не по тем же коридорам. Сервисный спуск оказался ещё уже и грязнее, чем первый проход. В нём не было ни света по стенам, ни мягкой прохлады. Только железная лестница вниз, запах мокрой пыли, мазута и старого конденсата, а под ногами — решётчатые ступени, сквозь которые видно, как внизу тускло блестит труба.

— Люблю такие места, — пробормотал Сорок. — Сразу ясно, сколько человек здесь умерло от скуки.

— Нисколько, — ответила Райка. — Тут обычно умирают быстрее.

— Успокаивает.

Она вывела их в узкий тоннель между двумя стенами, по которому тянулась горячая магистраль. Металл на ней был обмотан термолентой, но всё равно жёг воздух. Здесь пахло иначе — не богатым техно-кварталом, а тем, на чём он держался: влажный камень, нагретые кабели, старая ржавчина, грязная вода и терпкая химия.

Через каждые двадцать шагов — боковые люки.

Через каждые сорок — метки мелом.

Чужой внутренний город. Обслуживающий. Неприличный для дневного взгляда. Настоящий.

Кас вдруг поймал себя на том, что дышит свободнее именно тут.

Видимо, роскошь всё-таки давила сильнее железа.

Райка остановилась у круглой двери с колесом-запором.

— Дальше сами.

— Не идёшь? — спросил Сорок.

— У меня другая работа.

— Какая жалость. Я уже привык к твоему обаянию.

— Не привыкай, — сказала она. — Это вредно.

Потом посмотрела на Каса и чуть замедлилась, словно решала, стоит ли тратить ещё одну фразу.

Решила.

— Если увидишь на улице людей с серой пломбой, не спорь. Они новые. А новые всегда особенно хотят доказать, что не зря надели чужую власть.

— Приму к сведению.

— И ещё. — Она кивнула на свёрток под его курткой. — Эту штуку лучше не доставать без причины. У неё вид как у предмета, за который город готов слегка обезуметь.

— Поздно, — буркнул Сорок.

Райка впервые за всё время по-настоящему улыбнулась.

Коротко. Острым краем рта.

— Вот именно.

И ушла обратно по тоннелю так быстро, что через минуту остался только звук её шагов — и тот съел шум труб.

Хайн взялся за колесо.

— На счёт три.

— Почему не на два? — спросил Сорок.

— Потому что на два ты опять попытаешься пошутить.

— Какая в тебе живёт обида на прекрасное.

Дверь сдвинулась тяжело, с протяжным стоном металла, как будто ей самой не нравилось выпускать их в город.

Снаружи ударил дневной воздух — пыльный, горячий, уже нервный.

Они вышли в узкий проулок за катушечной мастерской. Здесь пахло медью, древесной стружкой и перегретым лаком. Ворота мастерской были прикрыты, изнутри доносилось быстрое перестукивание — кто-то спешно заколачивал ящики.

Хайн первым выглянул на улицу.

— Чисто. Пока.

Они пошли.

Асхарат к этому часу уже окончательно перестал притворяться, будто утро — обычное.

На углах появились дозоры.

На крышах — наблюдатели.

На переходах — очереди не из покупателей, а из тех, кого проверяли.

С улиц исчезла половина случайных шумов, и это было самое мерзкое. Город всё ещё говорил, но экономил голос.

Мимо них пронесли носилки. Не с трупом — с мужчиной, которому перебинтовали голову так плотно, что белая ткань уже пропиталась ржавым цветом. Он был в сознании и смотрел в небо с таким изумлением, будто до сих пор не понял, чем именно день решил его удивить.

У булочной, где по утрам продавали серый хлеб с тмином и вечным недовесом, висела табличка: Закрыто до особого распоряжения. Под ней уже ругались трое. Но ругались вполголоса.

У аптеки выстроилась очередь, а рядом стоял человек в серой куртке и записывал что-то в планшет, не поднимая головы.

В одном из переулков Кас увидел, как двое мужчин быстро срывают с вывески старый знак мастерской и прибивают новый — без названия, только с тем самым кругом и тремя засечками.

Контур.

Молодой хищник, как сказала Лилит.

Рос быстро.

И, похоже, уже знал, кого именно хочет укусить.

— Мне всё меньше нравится слово новый, — сказал Сорок.

— Мне оно никогда не нравилось, — ответила Лира.

— Потому что в медицине под ним часто скрывается особенно дорогая дрянь?

— Потому что под ним обычно скрывается человек, который уверен, будто умнее смерти.

— И как, получается?

— У смерти хорошая статистика.

Кас почти не слушал.

Он считывал город.

Чужие лица.

Темп шагов.

Куда люди смотрят и, главное, куда стараются не смотреть.

Когда впереди, у водоразборной арки, толпа вдруг мягко разошлась в стороны, освобождая проход четверым в светлых плащах, Кас всё понял ещё до того, как увидел их лица.

Певчие.

Не в белом.

Не с кадилами.

Не со старой церковной театральностью.

Эти были в дорожном. Тихие, подтянутые, слишком собранные, чтобы кому-то что-то доказывать. На плечах — светлые накидки поверх серой формы, на груди — закрытые футляры. Они не шли — скользили. И не смотрели по сторонам. Им было не нужно.

Хайн резко свернул в соседний проход.

Все пошли за ним без слова.

Только когда они оказались под аркой между двумя домами, где висела мокрая ткань и капало с трубы, Сорок тихо выдохнул:

— Ну вот. Теперь день официально испорчен.

— Они не должны были появиться так быстро, — сказал Хайн.

— А тебе не кажется, что сегодня вообще все не должны были? — отрезала Лира.

Кас прижался спиной к стене.

Сердце било ровно.

Слишком ровно.

Как будто тело решило, что страх — роскошь, и пока оставило себе только расчёт.

— Значит, Лилит не соврала, — сказал он.

Хайн посмотрел на него с той сухой жёсткостью, которая появлялась у него вместо сочувствия.

— А ты думал?

— Я думал, она никогда не говорит правду бесплатно.

— И правильно думал.

— Тогда что мы ей теперь должны?

Хайн молчал секунду.

Потом сказал:

— Пока — выжить.

Они двинулись дальше, ближе к нижнему шву кварталов, где стены были грязнее, а значит, безопаснее. К Барахолке. К Ренну. К огню, который, возможно, уже начал жрать его бумаги. К последнему куску старого мира, который ещё мог отдать им дорогу.

На перекрёстке Кас обернулся.

Высоко над техно-кварталом, между башней Змеиного гнезда и дальними насосными куполами, на ветру слабо дрожала тонкая серебряная нить антенны. За одним из тёмных стёкол, возможно, стояла Лилит и смотрела, как они уходят. Не с сожалением. Не с нежностью. С интересом человека, вложившегося в очень рискованное дело.

Город вокруг стягивал петли.

Кас крепче прижал под курткой Красный Кодекс.

Тёплая пластина Веспер лежала в кармане.

Имя Клавдий царапалось где-то в памяти, как осколок стекла, который пока не больно, но уже не вынуть.

А впереди ждал Ренн.

Если Лилит была тенью, то старик, скорее всего, уже стоял в огне.

Они свернули в проход к Барахолке, и Асхарат встретил их новым воем сирены — длинным, холодным, таким, будто город наконец решил перестать шептать и просто назвать день своим настоящим именем.

Охота.