Асфоделевый след

Вместо пролога

ἔνθα μὲν εἰς Ἀχέροντα Πυριφλεγέθων τε ῥέουσιν

Κώκυτός θ᾽, ὃς δὴ Στυγὸς ὕδατός ἐστιν ἀπορρώξ[1]

22 марта 1980 года

Её лицо походило на восковую маску. Такое бледное, будто отблеск луны на водной глади. В полумраке она казалась даже красивой, её тонкие, аристократические черты лица заострились, взгляд тёмных глаз из-под полуопущенных ресниц, томное дыхание. Но стоило включить свет, как благородная бледность обращалась болезненной желтизной, на бесцветных губах проступали трещины, а в глазах виднелись красные прожилки.

Он подошёл к постели, аккуратно обернул её тонкой простынёй, легко взял на руки.

– Куда?.. – еле слышно прошептала она. – Куда ты меня тащишь? Оставь, оставь, дай уйти в покое. Я так устала… – голос её, некогда звонкий, теперь походил на треск поленьев в костре.

– В этот раз непременно всё получится…

____________________________________

[1] «Там Ахерон и Пирифлегетон стекают, и Коцит – рукав Стикса». Гомер. Одиссея, песнь 10.

Протокол осмотра места происшествия

г. Таганрог 10 апреля 2008 года

Осмотр начат 06 ч. 30 мин.

Осмотр окончен 08 ч. 25 мин.

Следователь следственного отдела по г. Таганрогу СУ СК РФ по Ростовской области старший лейтенант юстиции Кассицкая В.Ю.

получив сообщении об обнаружении мумифицированного трупа на берегу водоёма на пляже «Солнечный»,

прибыл по адресу: г. Таганрог, Пушкинская наб.

и в присутствии понятых:

1. Эпатьева Петра Карловича,

проживающего по адресу: Ростовская обл., Мясниковский р-н, х. Недвиговка, ул. Октябрьская, д. 108,

2. Лисичанской Веры Борисовны,

проживающей по адресу: г. Таганрог, ул. Греческая, д. 54, кв. 4,

с участием эксперта бюро СМЭ г. Таганрога Кирьянова А.В.,

в соответствии со ст. 164, 167 и ч. 1-4, 6 ст. 77 УПК РФ произвёл осмотр места происшествия и трупа на территории пляжа «Солнечный».

Перед началом осмотра участвующим лицам разъяснены их права, ответственность, а также порядок производства осмотра места происшествия. Понятым, кроме того, до начала осмотра разъяснены их права, обязанности и ответственность, предусмотренные ст. 60 УПК РФ.

Осмотр производился в условиях естественного освещения в ясную погоду.

Осмотром установлено: место происшествия представляет собой участок пляжа «Солнечный», расположенного на берегу Азовского моря, и находящегося поблизости от Пушкинской наб. В двух метрах от кромки берега на песчаной почве обнаружены мумифицированные останки неизвестного лица.

Лицо трупа обращено кверху, руки вытянуты вдоль туловища, ноги разведены. Кожные покровы имеют коричневый цвет, имеют вид иссушенного пергамента, голова, ноги и кисти рук запачканы песком. На лице заметен беловатый налёт кристаллического вещества. Лобные кости обнажены. В виду состояния трупа невозможно установить, какие повреждения имеет тело. В области головы обнаружены остатки волосяного покрова чёрного цвета, переплетённые с частями высушенных растений белого цвета.

Одежда на трупе отсутствует.

В двадцати сантиметрах от правой руки трупа обнаружены осколки глиняной керамики красного цвета с узорами. У кромки берега обнаружена вдавленная цепочка следов обуви, состоящая из четырёх следов, направленная от берега к трупу. Носки следов направлены наружу. Длина шага правой ноги 44 см, длина шага левой ноги 41 см, ширина шагов 14 см, угол разворота правой стопы 13 градусов, угол разворота левой стопы 15 градусов. В первом следе по ходу движения наиболее четко отобразились общие и частные признаки обуви, оставившей след. В следе просматриваются дефекты в виде утончения элементов рисунка, а также отсутствие отдельных элементов. Общая длина следа 29 см, ширина подметочной части 9,8 см, длина подметочной части 16 см, ширина промежуточной части 6,5 см, ширина каблучной части 7,5 см, длина каблучной части 8,5 см. Отпечаток носка закругленный. Задний срез каблучной части – полукруглый, передний срез каблучной части – полукруглый, вогнутый. Глубина следа: в области носка – 3 см, промежуточной части – 2 см, каблука 4,5 см. Измерения производилось при помощи масштабной линейки. Дорожка следов сфотографирована. Объемный след обуви, ближний к трупу, изъят с помощью гипсового раствора и помещен в картонную коробку, на которую прикреплена пояснительная записка следующего содержания: «Гипсовый слепок обуви, изъятый 10.04.2008 при ОМП на Пушкинской наб.», на ней имеются подписи понятых и следователя, а также оттиск печати Следственного комитета РФ.

В ходе осмотра проводилась фотосъемка.

При производстве следственного действия изъяты:

1) осколки глиняной керамики с узором,

2) гипсовые слепки следа обуви.

3) части растений

Данные предметы отправлены на судебно-медицинскую, судебную экспертизы. Все обнаруженное и изъятое при производстве следственного действия предъявлено понятым и другим участникам следственного действия. К протоколу прилагаются фототаблица, схема места происшествия, схема следов обуви.

Протокол предъявлен для ознакомления всем лицам, участвовавшим в следственном действии. При этом указанным лицам разъяснено их право делать подлежащие внесению в протокол оговоренные и удостоверенные подписями этих лиц замечания о его дополнении и уточнении.

Настоящий протокол составлен в соответствии со ст. 166 и 167 УПК РФ.

Глава 1

00 ч. 30 мин. 10.04.2008. Запись в дневнике

Дорогой дневник… Нет, это никуда не годится. Я умру от смеха, если буду писать это в стиле двенадцатилетней девочки.

А как писать дневник? Есть какие-то правила, формуляры, протоколы? Хоть бы образец, что ли, дали. А то ведь опыта у меня в этом деле никакого. Но психологиня сказала, что это мне поможет разобраться в себе. Да уж, вот такие у неё методы нестандартные. Но это ещё что, мне рассказывали о парне, которого она вообще стихи писать заставила. Так что мне ещё повезло.

Итак, как там всё-таки положено? Сегодня я встала… Ага, встала, как же. Сегодня меня подняли, вытряхнули из постели, можно сказать, грубо вторглись в мои сновидения отвратительнейшим звоном. Это мой телефон звонил. А в телефоне Пал Палыч, начальничек мой дорогой, чтоб его черти разорвали. Выезжай, говорит, срочно, а то дежурный наш, видите ли, забухать изволил сегодня на работе. Ему можно, у него папа генерал. А мне даже до законных семи утра доспать нельзя, потому как папа у меня хоть большая шишка, да только до меня ему дела нет. Впрочем, как и мне до него.

Ха, видите, расписалась как! Не знаю, помогла мне писанина или нет, но что-то получается ведь. И, кажется, мне это даже нравится. А что? Может, во мне писатель умер и вот прям сейчас активно попахивает несвежим своим метафизическим трупом? Кстати, о трупах. Понятия не имею, что теперь делать. Мне эта мумия всю статистику портит. Висяк в чистом виде. Висяче́е не бывает. Ни время смерти, ни причину установить невозможно. Не то, что время, я бы даже год не назвала бы. Может, Антон, конечно, как вскрытие проведёт, чего умного расскажет, но надежды мало.

Такое ощущение, что труп вылез прямо из моря, следы-то ведут только от воды. Получается, что покойник вышел из моря, упал и засох. Сам. Правда, тогда непонятно, куда он ботинки дел. Следы-то явно от обуви, а метвяк голенький. Или метвячка. Там такое состояние, что я даже пол определить не смогла. И Антон тоже, но сказал, что в морге разберётся. А я в протоколе так и написала «мумифицированные останки неизвестного лица», хотя обычно мы пишем труп мужчины или труп женщины. Как бы обыкновенно это сразу становится ясно. А тут скелет, кожей обтянутый, да и то местами.

В общем, дрянь дело. Даже думать о нём тошно. И без того статистика моя оставляет желать лучшего, а этот висяк ещё и премию ставит под угрозу.

Время за полночь. Все давно разбрелись по домам, а у меня дежурство. Витюша, вместо которого я выезжала утром на труп, конечно, даже не предложил меня подменить. А то, что я встала в четыре утра, конечно, никого не волнует. Кажется, это постоянное недосыпание и есть причина моей депрессии. Может, и муж тут не при чём вовсе. Психолог тоже об этом говорила, но всё же, я думаю, дело не только в работе. Несмотря на все минусы, мне нравится быть следователем. Да, здесь сложно и надолго редко кто задерживается, при первой же возможности переводятся в прокуратуру или уходят в адвокаты. Никаких тебе ночных бдений, выездов в пять утра, ковыряний в несвежих покойниках, одни только бумажки, бумажки, бумажки. Вот только так ведь и свихнуться можно от скуки. А у меня сплошные приключения. Только вздремну чуток на диванчике и снова вперёд и с песней. А пока сил никаких.

* * *

Вероника встаёт, закрывает толстую, но едва начатую тетрадку, убирает в сейф, где хранятся дела, но на ключ не запирает – лень. Молодая женщина зевает, разведя в стороны локти, потягивается, одёргивает задравшийся свитер. Она подходит к узкому и изрядно продавленному дивану, сворачивается на нём калачиком и закрывает глаза. Её дыхание делается глубоким, размеренным, а тело так устало, что нет никаких сил даже накрыться пледом. Со стороны может показаться, что она в глубоком сне. Но Вероника не спит. Его мозг по-прежнему бодрствует, анализирует, работает. Отдыхает только тело.

Через приоткрытую форточку слышна чья-то пьяная ругань. Визг тормозов, затем удар или всё же хлопок, не сильный, будто колесом на бордюр наехали. Прямо под окном шаги – неуверенная поступь заплетающихся ног. Звон монетки по стеклу.

– Кассицкая! – тонкий, почти мальчишеский голос. – Каська, открой! Открой, кому сказал!

Вероника встаёт. Хмурится, трёт кулаками покрасневшие глаза.

– Для тебя Вероника Юрьевна, – бормочет под нос.

Она подходит к окну, переводит ручку в горизонтальное положение, открывает.

– Вить, иди домой. Отдежурил ты своё.

– Я карточку от двери потерял. Открой.

– Домой иди. До утра ещё далеко, проспишься.

– Нельзя мне домой. Батя заругает, – паясничает следователь. – И со мной Тоха. Пустишь?

Вероника вздыхает, поджимает губы и снова хмурится. Но всё же надевает разношенные кабинетные туфли, выходит в коридор и спускается вниз.

Охранника на посту нет. Был бы на месте, ей не пришлось бы спускаться и исполнять роль дворецкого для генеральского сыночка. Но тратить силы на ругань нерационально. И Вероника молча открывает дверь.

Виктор вваливается в помещение, едва не снеся рамку металлодетектора. Одной рукой он держится за турникет, а другой тянет за рукав судмедэксперта.

Вероника окидывает их обоих оценивающим взглядом, прикладывает карту к турникету.

– Не ожидала от тебя, – особо колючий взгляд достаётся Антону.

– Кась, не злись, – тот сутулится под тяжёлым взглядом следачки и становится меньше ростом. – Мы с Витькой просто отдыхали, а потом…

– Вот в кабинет Виктора и идите.

Она разворачивается и оставляет пьяных мужчин одних. Возвращается в кабинет. Снова ложится на диван, сворачивается калачиком, но тут же встаёт. Достаёт дневник из сейфа, садится за стол.

* * *

01 ч. 40 мин. 10.04.2008. Запись в дневнике

И когда я стала такой? Нет, не злой, не стервозной, а… просто скучной? Ну, ладно, Витя, я его недолюбливаю, потому что он тут по блату. Впрочем, тут почти все по блату, но Витька самый молодой, только после института, но уже такой наглый. Карточку потерял. Да кто б ещё считал, сколько он их потерял! Витька безответственный, наглый и хамоватый мажорчик. Терпеть таких не могу.

Антон – совсем другое. Антон мне друг. Лучший друг, учитывая, что других нет вовсе. И когда я только пришла в прокуратуру, да, тогда ещё не было следственного комитета, а были следователи прокуратуры, Антон всегда очень внимательно к моим делам относился. Впрочем, может, он просто хорошо делает свою работу и со всеми так, но я не была обласкана вниманием, а потому решила, что он меня выделяет среди прочих. Но с ним у нас ничего в итоге так и не вышло. Хотя, не скрою, когда мы только познакомились, я была в предвкушении эротических приключений. Антон мне нравился, жгучий брюнет с огненным взглядом, высокий, атлетически сложенный. Но вместо свиданий он приглашал меня в морг, вместо комплиментов говорил о содержимом желудка покойного, а вместо отношений предложил дружбу. Он говорил, что страсть быстротечна, и грош ей цена, была да сплыла, а осадочек останется. А нам ведь ещё и работать вместе. Дружбу же он считал куда более ценным даром, чем сомнительное чувство под названием любовь. А потом я встретила Игоря. Впрочем, не будем о грустном.

Что-то сломалось во мне. Раньше я бы спровадила Витюшу, и мы проболтали бы с Тошкой до утра, я бы и не заметила, как закончилось дежурство. Но мне не хочется. Никого видеть не хочется. А хочется только лежать, свернувшись калачиком на диване, не спать, а делать вид, притворяться, будто бы меня здесь вовсе нет. Наверное, это и есть проявление депрессии.

* * *

За дверь слышатся голоса, но слов не разобрать. Вероника снова укладывается на диване в позе эмбриона. Она всё слышит, но не слушает. Голоса – что птичий щебет. Только раздражает. Но она не шелохнётся. Не пойдёт в коридор и не рявкнет на весь следственный отдел, чтоб все заткнулись. Она делает вид, что всё происходящее её ни капельки не волнует. Потому что делать вид куда проще, чем быть.

Фрагмент I

Приблизительно VIII век до н.э.

Восходящее солнце окрасило зеленоватые воды в золото. Река пылала, словно Пирифлегетон. Грань, перейдя которую, спустишься в Гадесово царство, ступишь на асфоделевый луг, будешь блуждать средь бесплотных теней.

Огненная колесница Гелиоса медленно поднималась по небосклону, освещая брег противоположный.

Аргирис прищурилась, вглядываясь в стройные ряды ахейцев. Щиты закрывали их тела. Стрела долетит, но что толку? Аргирис не обладала и половиной силы своих соратниц. А там, за пехотой, боевые колесницы. Слышно ржание коней.

– Тебе не стоит быть в первых рядах, – процедила сквозь зубы Меланиппе.

Пальцы Аргирис лишь сильнее стиснули лук. На выпад она не ответили. Не дело это – перед боем пререкаться. Дике учила быть сильной. Дике велела ждать сигнала, а не слушать болтовню.

Протрубил рог. Воительницы наложили стрелы на тетивы, вскинули к небу, запустили стрелы крутой дугой. Да так высоко, что скрылись те в рассветных облаках. Не успели стрелы достичь цели, как амазонки дали новый залп. И сразу ещё и ещё.

Посыпался на головы ахейцев дождь из острых стрел. Не успели воины прикрыться щитами, что держали перед собой. Пошатнулись стройные ряды. Стрелы амазонок самим Аресом заговорены. Заметались воины, паника охватила эллинов.

Полетели копья в амазонок, да только не было их уж на берегу. Словно растворились в зарослях канны.

Ноги Аргирис не годились для быстрого бега. Одной из последних добежала девушка до поляны, где укрылась конница. Вскарабкалась на вороного жеребца.

Снова рог протрубил. И рванула амазонка верхом на коне прямо в воду. Туда, где дно до самого противоположного берега под ногами не исчезает. Верхом перешла брод. А там уж колесница с копейщиком.

Просвистело копьё, но Аргигис быстрее неповоротливой колесницы. Увернулась, обошла слева и накинула аркан на шею копейщика. Дёрнула, что есть мочи.

Хрустнули позвонки эллина. Свалился он с колесницы, даже меча обнажить не успел.

Отбились амазонки от ахейской напасти. Не дали ступить на земли свои за рекой. Снова рог протрубил, теперь уже трижды. Быстро закончилось сраженье.

Но вдруг заскрежетало, ветви деревьев затрещали, новая угроза надвигалась…

_______________________________

Оригинал текста в приложении.

Глава 2

13 ч. 20 мин. 11.04.2008. Запись в дневнике

Я не виделась с семьёй больше года. Точнее, почти два года. С тех пор, как сошлась с Игорем. Папа был резко против наших отношений. И ведь прав был! Вот только теперь разве ж я могу ему в этом признаться? Нет, я ведь ушла, громко хлопнув дверью. И после такого вернуться, поджав хвост – себя не уважать. Я так не смогу.

Сегодня я на кабинетной работе. На выезд меня не отправят (дай-то Боже!), а потому я закончила с бумажками и теперь, можно сказать, отдыха. Пал Палыч обещал стажёра дать, но сейчас не об этом. Сидела я, скучала и полезла в интернет. У нас не так давно его провели на работе, и теперь не нужно подключаться по телефонной линии и платить свои же деньги. Красота, да и только.

Так вот, сидела я, скучала и набрала в поиске свою фамилию. Мы ведь с Игорем официально не расписывались, так что фамилию я носила прежнюю, но хотела посмотреть, что там обо мне на официальных сайтах пишут или вообще в новостях. Ну, мало ли? А наткнулась на страничку в соцсетях сестры.

Диане уже восемнадцать. Школу закончила, фотки с выпускного выложила. Такая она красивая. Совсем взрослая. Наверное, уже поступила куда-то. На юридический, скорее всего. Так папа и за меня решил, и за неё наверняка. Отец и сам когда-то на юриста учился, только ни в прокуратуре, ни в следствии не работал, а сразу устроился при администрации.

Под фото Дианки я оставила комментарий. Отношения с отцом – одно дело, но с сестрой ведь я могу пообщаться. Навязываться не стану, захочет – сама напишет.

* * *

– А она неплохо сохранилась, – произносит Антон, сопровождая Веронику к прозекторской.

– Ты о начальнице? – смеётся Кассицкая.

– Нет, – отвечает он ей с улыбкой. – Покойник наш, это женщина.

– Труп всё-таки криминальный?

– Сложно сказать, но, думаю, нет. Труп солью засыпали, будто специально мумией сделать хотели. Ну, ты знаешь, как древние египтяне тела мумифицировали. Только органы здесь не изъяты, поэтому не очень получилось. Всё-таки до конца она не просолилась, какие-то продукты гниения были, но в целом неплохое состояние.

– Так что на счёт криминала?

– Не думаю, что её убили. По крайней мере я не нашёл прижизненных повреждений, которые могли привести к смерти. Дело можешь закрывать.

– Тогда от чего она умерла?

Оказавшись в прозекторской, они подходят к столу, на котором видны очертания тела, но его скрывает белая простыня. Антон откидывает ткань, и открывает взору Вероники вспоротую грудную клетку.

– Почти не пахнет, да? – с нездоровой радостью произносит судмедэксперт.

Кассицкая принюхивается, морщит нос.

– Как будто прелой травой пахнет. Так что ты показать хотел?

Антон тычет пальцем в кости грудной клетки.

– Видишь, будто наросты какие-то. Я ещё анализ не делал, но, похоже, она умерла от остеосаркомы. К вечеру скажу точно.

– А время смерти?

– Смеёшься? Мне чтоб этот труп хоть как-то датировать, нужно радиоуглеродный анализ делать. И, сразу предупреждаю, там разброс будет в пару сотен лет. Костный мозг полностью отсутствует, то есть умерла она от полугода до… Сколько там у нас человечество существует?

– Два миллиона лет, – подсказывает Вероника.

– Вот, до двух миллионов лет, значит.

– А разве она не окаменела бы? Ну, как динозавры.

– Кась, я ж не палеонтолог, откуда ж мне знать?

Кассицкая поджимает губы, недовольно глядит на Антона исподлобья.

– Что не так? – он взмахивает руками, не понимая причин недовольства подруги. – Откуда мне знать, что должно произойти с трупом за два ляма лет? Чего ты злишься? Точнее без радиоуглеродного анализа не скажу.

– Не в том дело, – отмахивается она. – Просто мне разонравилась моя кличка. Ещё этот Витюша начал меня так звать. Бесит.

– Ну, извини. Не думал, что тебя так легко задеть. Из Игоря такая нервная?

Кассицкая расхаживает по прозекторской, молчит. Замирает перед медицинским шкафом, смотрит пустым взглядом на стеклянные дверцы. Со стороны можно подумать, что ничего интереснее она в жизни не видела.

– Не будем об этом, – она резко оборачивается. – Так что там с этим радиоанализом? Когда будет готов?

– Никогда. Это не медицинский профиль. С этим к археологам надо. Не уверен, что даже в Ростове такой делают. Да и вообще в России.

– Замечательно, – цедит сквозь зубы Кассицкая. – Напиши про остеосаркому и что-нибудь про то, что следов насильственной смерти нет. И ещё что-нибудь про труп, примерный возраст, как при жизни могла выглядеть.

– Очень примерный возраст, – судмедэксперт внимательно смотрит на тело. – Рост уже закончился, но возрастных изменений нет. То есть ей больше двадцати, но меньше пятидесяти. Ставлю, что ей было тридцать пять.

– Тош, мне точно нужно, я не пари с тобой заключаю.

– Точнее – никак. Слишком старый труп. Но он точно не криминальный. Разве что какое-нибудь надругательство над телом, есть такая статья?

– Не моя подследственность.

Антон натягивает простыню на тело, скрыв мёртвую женщину с глаз долой. Подходит к Веронике, кладёт ей руку на плечо.

– Кась, ты допоздна сегодня в конторе будешь? – произносит он. – Давай я вечерком к тебе завалюсь, выпьем бутылочку вина.

Она убирает его руку.

– Не хочу, Тош. Ты ж знаешь, какой Игорь придурок. Я ему не объясню, почему от меня винищем несёт.

– А что тут объяснять? Выпила с другом.

– Ага, так он и поверит. Кстати, – она подходит к телу, откидывает простыню с головы покойницы, – а что это за трава у неё в волосах?

– Не знаю, – Антон пожимает плечами. – Надо анализ делать, но я не думал, что это важно. По ходу, венок какой-то был. Там и цветочки ещё беленькие, я их в пакетик сложил, отдал в лабораторию. Завтра скажу точнее.

– С заключением не затягивай. Хочу закрыть это дело поскорее.

* * *

00 ч. 20 мин. 12.04.2008. Запись в дневнике

Игорь всё равно нашёл повод поскандалить. Кажется, он получает от ссор какое-то извращённое удовольствие. Не понимаю, как я вообще оказалась в этих отношениях. Меня раздражает, как он пахнет, как он спит, ест и дышит. Я давно уже не ночевала в спальне. Сейчас он спит, а я пишу эти строки за кухонным столом, но даже отсюда слышу его противный храп. Ненавижу.

Просмотрела все дела по без вести пропавшим, начиная с шестидесятого года. Ни единого совпадения по возрасту. Тридцатипятилетние женщины не пропадали в Таганроге. И сорокалетние – тоже. Зато начиная с девяностых пропало очень много женщин до двадцати пяти лет. Буквально каждый год. А то и две-три в год. Ни мёртвыми, ни живыми найдены они не были. Наша покойница вполне могла бы оказаться одной из них, но Антон так и не смог назвать мне точный возраст покойной.

Явка с повинной

Руководителю

Таганрогского

следственного отдела

Следственного комитета РФ

при прокуратуре

по Ростовский области

майору юстиции

Давыдову Павлу Павловичу

от Рыжова Василия Васильевича

проживающего по адресу:

БОМЖ

Заявление о явке с повинной

в соответствии со ст. 142 УПК РФ

Я, Рыжов Василий Васильевич, сообщаю, что в ночь на 10 апреля 2008 года, находясь на пляже «Солнечный», расположенный на Пушкинской наб., в ходе внезапно возникшей ссоры с незнакомым мужчиной, нанёс ему три удара ножом в область сердца, от которых он скончался. После чего испугался и убежал.

В содеянном чистосердечно раскаиваюсь.

Явка с повинной написана собственноручно, без оказания физического и психического давления с чьей-либо стороны.

Положение ст. 51 Конституции Российской Федерации мне известно и разъяснено.

12.04.2008

Рыжов В.В.

Глава 3

Вероника отрывается от чтения и поднимает глаза на неопрятного мужчину неопределённого возраста, сидящего перед ней.

– Кто испугался и убежал? Труп?

– Да нет же, – устало произносит он. – Я убежал. Я испугался и убежал. А труп остался. Ну, вы же труп-то нашли.

– Н-нет.

– Да как так-то?! Я сам по местным новостям видел! Труп нашли. Так вот, это я его убил.

Кассицкая устало вздыхает и отодвигает от себя явку с повинной.

– Прекратите дурью маяться, Вася! Никого вы не убивали.

– Вам-то какая разница? Дело закроете, а мне, знаете, как на улице уже надоело жить? Вы себе звёздочку на погон, а я полное обеспечение на несколько лет. Ну, здорово ж я придумал.

Грязные пальцы он запускает в сальные пряди, отросшие до плеч, с удовольствием чешется. Кассицкая смотрит на него брезгливо. Ей кажется, что чёрные точки на его пальцах – это вши.

– Эх, Вася. Работать не пробовал? – строго смотрит она на лицо без определённого места жительства.

– А кто меня возьмёт? И куда? Вот если б мы жили, как в Европе, чтоб социальные центры, лечение бесплатное, раздача обедов, я, может быть, и человеком стал. А тут что? Всё тлен, всё безысходность. Красавица, ну, посади меня в тюрьму. Не давай грех на душу взять.

Вероника закрывает глаза, подавляет раздражение. Ей хочется вытолкать бомжа взашей, который только мешает работать. Не делает она этого только лишь из чувства брезгливости.

– В общем, так, забирай свою бумажку и катись отсюда.

– А труп? – возражает Василий.

– А труп ­был женщиной. Ваш нам совсем не подходит.

– Тю, делов-то! Сейчас перепишу.

Он хватает со стола ручку и принимается исправлять собственную писанину.

– Я сейчас охрану вызову, – злится Вероника, глядя, как бомж Вася оставляет жирные пятна на столе. – Пошёл вон! – она срывается на крик.

Василий всё-таки поднимается со стула, комкает несчастный листок.

– Ну, хоть пятнадцать суток! – просит он, сложив руки в молящей позе.

– С этим в милицию, – на пороге кабинета Кассицкой возникает рослая фигура начальника следственного отдела.

Вася втягивает голову в плечи, сутулится под тяжёлым взглядом Пал Палыча. Он бочком протискивается в дверь и спешно покидает следственный отдел.

– Чего он хотел? – спрашивает начальник.

– Явку с повинной приносил.

– А чего к нам? Он же ментовской.

– В смысле?

– У него судимостей не счесть. То кража, то разбой. Сам явки рад писать. Но к нам обычно не ходок.

– И они их принимают? – Вероника смотрит на начальника округлившимися от удивления глазами.

– А чего бы им не принимать? Погоди, ты не приняла явку, что ли? У тебя незакрытых дел нет?

– Пал Палыч, так он же невиноват.

Начальник следственного отдела подходит к столу следователя, усаживается на стул, на котором только что сидел бомж Вася. У Кассицкой дёргается левый глаз.

– А конец квартала для тебя – пустые слова? – строго смотрит на неё начальник.

Следователь делает глубокий вдох.

– Во-первых, он написал в явке об убийстве мужчины. А во-вторых, там будет отказ в ВУД[1]. Смерть трупа наступила по естественным причинам. В заключении всё это будет.

– Ну, как знаешь, – пожимает плечами Пал Палыч, поднимается со стула и направляется к выходу.

– Пал Палыч! – окликает его Вероника. – У вас спирт есть?

Он замирает, оборачивается.

– А повод?

– Дезинфекция.

– Коньяк есть. Самое то для дезинфекции.

06 ч. 20 мин. 13.04.2008 Запись в дневнике

Сегодня я собиралась уйти пораньше. То есть не засиживаться до глубокой ночи, а уйти вовремя. Антон привёз результаты вскрытия, я подшила отказной материал, отправила в прокуратуру на проверку. Он вряд ли вернётся с представлением[2]. Признаков преступления никаких. Сдала дела по 319-м[3], прокуратура их направит суд. Вечер не предвещал приключений. Я уже переоделась и собралась ехать домой, как в кабинет влетел Пал Палыч с бешеными глазами.

– Не расходимся. У нас ЧП.

«Теракт? Захват заложников? Стихийное бедствие?» – промелькнуло у меня в голове.

– Дочь прокурора похитили, – видя моё замешательство, пояснил он.

– Как похитили? – я даже сумку уронила.

– Бабушка пришла забирать ребёнка из школы, а ребёнка нет. Чёрт, бабка ещё и молчала до вечера, своими силами пыталась найти. Дело особой важности. Опрашиваешь бабку, свидетелей, кто что видел, распечатку звонков возьми, триангуляцию. Утром чтоб всё было у меня на столе. Дело на контроле, сама понимаешь.

– А почему я? Я ж не по особо важным.

– А кто? Витюша, что ли? Литвинов в отпуске. Я б его отозвал, так он в рапорте написал, что уезжает в какую-то деревню под Пермью. Да будь он и там, я б его вызвал, только Литвинов наврал и укатил в Тайланд. Я до него даже дозвониться не могу.

– А кроме Литвинова следователей больше нет?

– У Сорокина своих дел по горло, не могу я на него ещё одно вешать. Семёнов – только пришёл после универа, у него ни мозгов, ни опыта, Лапина – дура, Витюша – сама понимаешь. Короче, некому мне, кроме тебя, поручить. Но ты не волнуйся, я помогать буду, и стажёра выделю. Самого лучшего стажёра. Отличника.

Стажёр-отличник – так себе резон, если честно. А дело, понятно, Пал Палыч сам, считай, будет вести и руководить моими действиями, за ниточки дёргать и гонять по всему городу.

И теперь я даже ночевать дома вряд ли буду.

Бабушку опросили до меня, а вот из школы все сотрудники успели разойтись по домам. Когда я приехала, на месте был только охранник, который, как всегда, ничего не видел.

Из показаний бабушки выходило следующее. Она позвонила внучке на мобильный и сообщила, что немного опоздает. Распечатка звонков это подтвердила. Когда бабушка подъехала к гимназии, то решила, что внучка ушла гулять с подружками, потому не стала звонить ни отцу девочки, то есть прокурору, ни матери, с которой девочка проживала. Вместо этого она опросила нескольких девочек, чьих имён не удосужилась узнать, и внешность их тоже описать не смогла, те показали, что Катя ушла в сторону гимназического сквера. Сквер потом, конечно, прочесали, но никаких следов не нашли. У подружек девочка не была, с ними не гуляла, с незнакомцами никто её не видел. Признаков похищения нет, и потому возбуждаюсь я сразу по 105-й[4]. Девчонке всего девять, третий класс. Так что версия о побеге не основная, но всё равно полностью отметать её нельзя. Требований о выкупе так же не поступало.

Вот и всё дело на данный момент. А теперь я посплю пару часов и поеду в эту самую гимназию. Дай бог, чтоб у них камеры не были муляжами.

___________________________________________________________

[1] ВУД – «возбуждение уголовного дела».

[2] Имеется в виду представление об устранении нарушений.

[3] Имеются в виду уголовные дела, возбуждённые по ст. 319 УК РФ «Публичное оскорбление представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением», подследственность следственного комитета.

[4] Ст. 105 УК РФ «Убийство».

Объяснение Серебряковой Раисы Арсеньевны

Объяснение

г. Таганрог

12.04.2008

17 ч. 45 мин.

Я, начальник Таганрогского следственного отдела Следственного комитета РФ по Ростовской области майор юстиции Давыдов П.П. опросил свидетеля в рамках материала доследственной проверки:

Фамилия, имя, отчество: Серебрякова Раиса Арсеньевна.

Дата и место рождения: 08.11.1955 г. Таганрог.

Адрес регистрации: г. Таганрог, ул. Фрунзе, д. 62, кв. 1.

Место работы: не работает.

По существу сообщения о преступлении могу пояснить следующее. Моя внучка, Серебрякова Екатерина Андреевна, обучается в третьем классе гимназии №2 имени А.П. Чехова. Поскольку я проживаю поблизости на улице Фрунзе, я каждый день забираю её из школы, и до вечера она пребывает у меня дома до тех пор, пока её мать, Рубцова Анна Георгиевна не заберёт её домой. Екатерина проживает с матерью, так как мой сын, Серебряков Андрей Владимирович в разводе с Анной Рубцовой.

12 апреля 2008 года я позвонила своей внучке Екатерине около 11 ч. 00 мин. и сообщила, что не смогу забрать её из гимназии вовремя. Своё опоздание я объяснила тем, что буду занята подготовкой к мероприятии в музейном комплексе «Танаис» и не успею прибыть к окончанию уроков. Уроки у внучки заканчиваются в 12 ч. 35 мин. Рассчитав время на дорогу, я предположила, что никак не смогу прибыть раньше 13 ч. 00 мин., и попросила ожидать меня на пришкольной территории, никуда не уходить. О своем опоздании более никому не говорила.

Когда я подъехала к гимназии около 13 ч. 00 мин., то не обнаружила Екатерину на территории учебного заведения. Я обратилась к девочкам, которые гуляли возле школы, и спросила, не видели ли они Екатерину. Они ответили, что внучка пошла в сторону сквера. Я направилась туда и искала её на близлежащих территориях, детских площадках, в парке имени Горького примерно до 17 ч. 00 мин., но найти внучку не смогла. Тогда я позвонила своему сыну, Серебрякову Андрею Владимировичу, и сообщила, что Екатерина пропала.

С моих слов записано верно, мною прочитано.

Серебрякова Р. А.

Фрагмент II

VIII век до н.э.

Их оказалось слишком много. Не отряд, а туча, тьма. Аргирис не умела до стольких считать. Она видела, как падают с коней пронзённые копьями женщины, как затаптывают их копытами собственные лошади. Звук битвы слился для неё в один сплошной крик. Крик надрывный, предсмертный. Этот бой им не выиграть. Старуха Атропос костлявой рукой безжалостно обрывала нити жизней. Так мало им отмерила судьба.

– Дике! – прокричала Аргирис, но голос её потонул в криках.

Она сжала коленями лошадиные бока и рванула прочь. Но конь споткнулся, припал на одно колено, яростно заржал, роняя пену.

Аргирис выхватила аркан, но верёвка подвела, пролетела мимо ахейца, пронзившего копьём её коня. Девушка вцепилась в гриву раненого животного, но не сумела удержаться. Повалилась на землю. Над ней нависла фигура ахейца. Он оскалился и с ненавистью произнёс:

– Андроктонос[1].

И темнота накрыла Аргирис.

_______________________________

[1] ἀνδροκτόνος – мужеубийца.

Оригинал в приложении.

Глава 4

Серебряков бледен, словно сам умер. Он нервно теребит в пальцах ручку, будто собирается писать, но бумаги перед ним нет.

В кабинете совещание. Экстренное. По всем понятному поводу. Но слова застревают в горле, Серебряков никак не может начать.

– Итак, – наконец, произносит он, – мы и без того уже много времени потеряли. Прошло двадцать четыре часа с момента исчезновения. Требований о выкупе так и не поступило. Пал Палыч, есть, что сказать по существу?

Начальник следственного комитета нервно сглатывает.

– Значит, версию о похищении не рассматриваем, – не то спрашивает, не то утверждает он.

– А что же это тогда? – срывается на крик Серебряков. – Значит, не с целью выкупа.

– Можно мне сказать? – спрашивает следователь Лапина.

– Давай.

– Девочки взрослеют раньше. Начало подросткового бунта может произойти и в девять лет, я на курс по психологии ходила, я знаю. Какие у вас были отношения в семье? Может, Катя чувствовала себя брошенной из-за развода родителей? Плохая компания?

Серебряков отбрасывает ручку, сжимает кулаки.

– Нормальные у нас были отношения. Семью мы рассматривать не будем. Надеюсь, понятно, почему?

– Но… – пытается возразить Лапина.

– Никаких но. Семья тут не при чём. И, вообще, это дело ведёт Кассицкая.

Леночка Лапина бросает на Веронику взгляд, полный обиды.

– Мы, в самом деле, потеряли много времени, так как сообщение о пропажи получили слишком поздно, – произносит Кассицкая и смотрит на реакцию прокурора. – Я опросила классного руководителя, учителей школы и охранника. Они не видели, в каком направлении ушла девочка, но вы знаете, что у Кати не было друзей среди одноклассников?

– Это ещё тут при чём?

– Я думаю, стоит рассмотреть версию травли. Мне пока не удалось опросить детей, так как допрос несовершеннолетнего должен проходить с участием психолога.

– Лапину возьми, – из уст Давыдова вырвался нервный смешок. – Она ж на курсы ходила.

– Это первое, – Кассицкая продолжила говорить, не обращая внимания на реплику начальника. – Второе. Похищение могли организовать с целью досадить вам лично. Мне нужен список ваших личных врагов. Есть такие?

– Ты этот список год будешь проверять, – нервно отвечает Серебряков, – если не больше.

– Может, в последнее время случилось что-то особенное? – прокурор промолчал, а Вероника продолжила. – И последнее, я бы хотела обратить ваше внимание на безвестно исчезнувших, начиная с девяностого года. Когда я проверяла потеряшек и сравнивала с трупом на пляже, то обратила внимания, что именно с девяностого года пропало много женщин и девочек в городе, все до двадцати пяти лет. И найдены они так и не были, ни живыми, ни мёртвыми. Каждый год такая пропажа точно есть. А то и две, три за год.

– Ну, в девяностые всякое было. А остальные – у нас же море есть. Могли утонуть, – высказывает предположение прокурор.

– Могли, но пропадали они при разных обстоятельствах.

– Кассицкая, ты же не хочешь сказать, что у нас тут с девяностых годов орудует маньяк, а мы ни слухом ни духом? – перебивает её Пал Палыч.

– А вдруг?

– Никаких вдруг, – возмущается начальник следственного отдела.

– Проверь последних потеряшек, – вдруг говорит Серебряков.

– Андрей Владимирович, а что на счёт личных врагов? Мне кажется, эта версия более вероятна.

Серебряков молчит. Снова берёт ручку, крутит между пальцами, словно перебирает чётки.

– Был жулик один, – наконец, произносит он. – Там целая династия жуликов. Грабежи, разбой, кражи, наркотики. Потом в архив подойдёшь, скажешь, чтоб выдали надзорки по Вавилову. Так вот, младший Вавилов, обвинялся в износе[1] несовершеннолетней, недавно умер в СИЗО от передозировки. Кто уж ему и как наркотики передал, там ФСКН разбирается и спецпрокуратура. Но старший Вавилов не так давно освободился. Он сюда приходил, угрожал, но самое главное, прямым текстом заявил, чтоб у тебя дети тоже от передоза умерли. Я бы и не вспомнил об этом, такие угрозы обычно пустые… если б Катя не пропала.

– Значит, в первую очередь этого Вавилова отрабатывать, – говорит Вероника.

– В первую очередь потеряшек подними, – возражает Серебряков. – Версию с маньяком отметать нельзя. И если в городе есть маньяк, у нас почти не осталось времени, – он смотрит на часы. – Так, обед закончен. Теперь за работу.

Первой из кабинета прокурора выходит Лапина. Она усиленно делает вид, что торопится, но когда выходит Кассицкая, Лапина всё ещё в приёмной, общается с заведующей канцелярией.

– Кассицкой и слова не возразил, – жалуется та. – А я, как ни предложу что по делу, меня даже не слушают!

Зав. канцелярией сочувственно кивает.

– Лена, – Вероника обращается с деланным равнодушием, хотя слова Лапиной для неё не секрет, – у тебя диплом психолога имеется?

– Сертификат, – гордо сообщает та.

– С детьми работать эта твоя бумажка позволяет?

– Позволяет, – цедит Лапина сквозь зубы.

– Поедешь со мной со школьниками беседовать.

Лапина кивает, и, не успевает Кассицкая выйти из приёмной, как слышит:

– Нет, ты слышала? Бумажка! Я, между прочим, три месяца на курсы ходила.

* * *

18 ч. 30 мин. 13.04.2008. Запись из дневника

Дневник оказался не такой уж и глупой затеей. Мне, в самом деле, стало легче. Текст помогает упорядочить мысли, разложить всё по полочкам.

Завтра должен прийти стажёр, которого пообещал мне Пал Палыч. Я набросала список контактов родственников всех прочих потеряшек, посажу его обзванивать и опрашивать. Там работа не сложная, но меня стажёр избавит от необходимости беседовать с кучей людей, информация от которых вряд ли мне поможет. Но всё же и эта работа будет проделана.

Почему бабушка Кати молчала четыре часа?..

Этот вопрос не даёт мне покоя. Она – женщина неглупая, судя по всему. Историк по образованию. Да и от сына должна была бы знать, как важны первые часы и даже минуты, после пропажи. Хотя, может, я много от неё требую? Запаниковала, растерялась, своими силами пыталась решить проблему, вот и упустила время.

Вавилова я так и не застала. Дверь никто не открыл, а соседка сообщила, что тот на рыбалку укатил на Миус. Да не сегодня, а два дня назад. Пока он главный подозреваемый. Менты поехали Миус прочёсывать, пока жду результатов.

Сама же я отправилась в школу, прихватив с собой Лапину.

Лена Лапина из тех, кто в следствии оказался случайно. Сюда её пристроила какая-то родственница, сначала практику проходить, а потом уговорила Палыча взять её в штат. Лена работает чуть больше года, но пока ей поручают только самые простые дела. То есть 319-ю. При этом Лена всё время учится и регулярно отпрашивается на всякие курсы повышения квалификации, то ещё куда-нибудь. Из-за чего о ней сформировалось мнение, что она дура. Ну, раз всё время учится да никак не выучится. Кто-то пошутил так, а к Лене ярлык приклеился, хотя в лицо ей этого никто не говорил, конечно же. У нас отчего-то так сложилось, что самых нелюбимых коллег мы зовём ласково: Витюша, Леночка, ещё раньше Стасик был, но ушёл в областную прокуратуру.

В комитете Леночка так ни с кем и не смогла найти общий язык, серьёзных дел ей не поручали, выполняла она в основном рутинную работу, а иногда и секретарше помогала дела шить. Мне её порою даже жалко бывало. Может, она и неплохая девчонка, но на работе её, можно сказать, загнобили. Вот, я тоже оказалась не в восторге брать с собой Лапину. Хотя, если так подумать, мне она ничего плохого не сделала.

Тем не менее, я посадила Лену в свою машину – сама она была неспособна управлять транспортным средством и передвигалась на такси или при помощи коллег, и мы поехали с ней допрашивать школоту.

Гимназия, в которой училась дочка Серебрякова, оказалась на деле обычной средней школой, посреднее некоторых. И ремонт у них был так себе, и на входе никаких рамок, а охранник даже удостоверения у нас не спросил. Ну, предположим, он мог запомнить меня в лицо, но даже не поинтересоваться, какого чёрта мы забыли в учебном заведении – по-моему, чересчур. Надо бы общенадзорникам в прокуратуре сообщить, пусть проверку проведут. А то у них так не только прокурорская дочка, но и остальные дети пропадать начнут.

Мы попали как раз на перемену. Шум стоял такой, что у меня голова начала гудеть, как пионерский горн. Вот как бывает, пионеров давно уже нет, а моя голова откуда-то помнит, как пионерский горн дудит. Память предков, не иначе.

Задерживаться в рекреации во время перемены, пожалуй, было слишком экстремально. Мы прошли через коридор и сразу оказались в секции начальных классов. Только гомон здесь был тоньше, но громче. Просто невыносимый писк младшеклассников.

– Маргарита Тимофеевна! – попыталась выкрикнуть я, заметив классного руководителя Кати, с ней я познакомилась ещё утром, в свой первый приезд.

Удивительно, но эта весьма колоритная седовласая женщина меня услышала. Видимо, у учителей есть сверхспособность – вычленять отдельные голоса во всеобщем гаме. Она что-то мне ответила, но это можно было понять лишь по шевелящимся губам, а я по ним не умею читать. А потом прозвенел звонок – ещё более пронзительный и мерзкий звук, чем гомон младшеклассников. И, наконец, всё стихло. Малышня разбежалась по кабинетам, а в коридоре осталась лишь Маргарита Тимофеевна.

– Вы снова будете задавать мне вопросы? – спросила учительница.

– Не совсем, – ответила я. – Мне нужно поговорить с вашими ученицами. Сначала я задам несколько общих вопросов, потом поговорю с некоторыми наедине.

– А как же психолог? Вы ведь говорили, нужно вызвать психолога.

Я толкнула в бок зазевавшуюся Лапину.

– Вот психолог. Елена Сергеевна, предъявите документ.

– Не надо, не надо, – запротестовала учительница, – я вам верю.

Вот и хорошо, что не пришлось предъявлять эту сомнительную бумажку Лапиной. Я была вовсе не уверена, что сертификат курсов даёт ей право работать с детьми. Да и вообще, кажется, забыла её предупредить, чтоб она взяла его с собой.

Войдя в класс, я поздоровалась и представилась, а вот Леночка скромно промолчала, словно вообще не при делах. Тоже мне, психолог. С такой стеснительностью ей самой психолог нужен. Мне нужно было подобрать верные слова, чтобы не напугать малышню. Никаких маньяков, кишков-кровищи, но так, чтоб их проняло, чтоб они захотели помочь.

– Ребята, вы знаете, что с вашей одноклассницей случилась беда.

Они молча смотрели на меня, а я тоже запнулась.

– Катя Серебрякова потерялась, – вдруг пришла мне на помощь Лапина. – И мы с Вероникой Юрьевной пытаемся её найти. Катю дома ждут мама, папа и бабушка.

– А у неё нет папы, – вдруг выкрикнул мальчишка с задней парты.

– Папа у неё есть, – невозмутимо продолжила Лена, – и он очень переживает за Катю. Если вы что-то видели, может, она говорила, куда собирается пойти, пожалуйста, помогите нам её отыскать.

Третьеклашки молчали, переглядывались, но мне показалось, что они будто сомневаются, говорить ли нам что-то или нет. Особенно нервной выглядела девочка с голубым бантиком, она всё время оборачивалась назад, потом смотрела на меня.

Я стала опрашивать их поодиночке. Для этого мне предоставили место в учительской. Большинство из них так и не пошло на контакт. Одна из девочек указала, что Катя сразу после школы направилась в сквер. Мне показалось это странным, и я подробнее расспросила её. По всему выходило так, что после уроков она вовсе не пыталась найти бабушку, не ждала, а целенаправленно пошла к скверу. Учителя за третьеклашками уже не следят так пристально, как за первоклашками, многие самостоятельно добираются до дома, поэтому никому не показалось странным, что бабушка не встретила Катю. К тому же дорога к дому бабушки пролегала через этот сквер, и девочка вполне могла самостоятельно отправиться к ней домой. И всё же, если ребёнок выходит из школы и видит, что за ним не пришли, по логике вещей он должен сначала подождать, потом позвонить, а не сразу же мчасться к дому.

Мне кажется, она шла туда с заранее определённой целью. Со слов учительницы, опять же, Катя была послушной девочкой и всегда выполняла инструкции.

Мальчик с задней парты, который выкрикнул, что у Кати нет папы, заявил, что она сама ушла из дома, потому что её никто не любил.

– Она вообще никому не нравится, – произнёс он. – Потому что списывать не даёт. И родителям тоже не нравится.

А девочка с голубым бантом и вовсе заявила:

– Вот и хорошо, что она потерялась. Пусть лучше и не находится.

Я тщетно попыталась вызвать в ней сочувствие к пропавшей Кате, но это белокурое чудо с ангельской внешностью лишь злорадно улыбалось. Если бы это была не девятилетняя девочка, я бы начала её подозревать.

– Маргарита Тимофеевна, – закончив с опроса малолеток, я подошла к учительнице. – Вы в курсе, что в вашем классе есть травля?

– Травля? – она приложила руку к сердцу и картинно удивилась. – Быть не может! У нас очень дружный класс. Вы знаете, они всегда друг другу так помогают. И мальчики девочкам портфели носят. И Катеньку все тоже очень любят. Вы знаете, Катя такая начитанная девочка. И бабушка у неё такая приятная, тоже очень образованная. Так жалко, что Катенька потерялась. Мы так все переживаем. И класс очень переживает…

– Маргарита Тимофеевна, простите, но вы выдаёте желаемое за действительное, – прервала я этот словесный поток и сунула ей под нос объяснения, записанные со слов детей.

Учительница внимательно читала, пока не дошла до слов, сказанных белокурой бестией с бантиком.

– А, это Полиночка так сказала? – Маргарита Тимофеевна нервно рассмеялась. – Девочки просто повздорили накануне, – неуверенно заявила она. – Обычная детская ссора. Нет, Полиночка, конечно, не рада, что Катя пропала. Этого просто не может быть.

О, Боже, какая наивная женщина. Я, конечно, не думаю, что малолетка могла убить другую малолетку и сокрыть все следы, но в отличие от этой учительницы, мне прекрасно известно, что самые жестокие преступления совершают дети. Пожалуй, придётся вызвать эту Полиночку на допрос по всей форме вместе с родителями. Может, и ещё что-то всплывёт.

P.S. Совсем забыла написать. Дианка мне ответила. Жаловалась на отца. В универ она почему-то не поступила.

______________________________

[1] Изнасилование – профессиональный сленг.

Постановление о ВУД

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о возбуждении уголовного дела №2008682901

и принятии его к производству

г. Таганрог

13.04.2008

Следователь следственного отдела по г. Таганрогу СУ СК РФ по Ростовской области юрист 2 класса Кассицкая В.Ю.

Рассмотрев сообщение о преступлении, зарегистрированное в КУСП №312: поступившее 12 апреля 2008 г. в 17 ч. 45 мин. от дежурного следователя СО СУ СК Сорокина В.Б. по факту безвестного исчезновения малолетней Серебряковой Е.А.

УСТАНОВИЛ:

12 апреля 2008 г. Серебрякова Р.А. обнаружила отсутствие своей малолетней внучки на пришкольной территории Серебряковой Е.А. приблизительно в 13 ч. 00 мин. Предприняв самостоятельные поиски исчезнувшей Серебряковой Е.А. и не её сумев обнаружить, Серебрякова Р.А. обратилась к дежурному следователю следственного комитета СУ СК капитану юстиции Сорокину В.Б.

Принимая во внимания материалы доследственной проверки, невозможно исключить признаки преступления, предусмотренные п. «в» ч. 2 ст. 105. УК РФ, руководствуясь ст. ст. 140, 145, 146 (147) и частью первой ст. 156 УПК РФ,

ПОСТАНОВИЛ:

1.Возбудить уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ.

2.Уголовное дело принять к своему производству и приступить к его расследованию.

3.Копию настоящего постановления направить в ОУР УМВД для организации ОРМ.

4.Копию настоящего постановления направить прокурору г. Таганрог.

Кассицкая В.Ю.

Глава 5

У Анны глаза светлые и водянистые. Под глазами высохшие дорожки слёз. Лицо бледное, измождённое. Её руки не находят покоя, заламываются сами собой, на указательном пальце сломан ноготь. Анна теребит светлые волосы с давно отросшими корнями, будто пытается их уложить. На самом деле путает ещё сильнее. Анна ходит по комнате, вскидывает лицо к потолку, будто ищет там ответы.

Раиса Арсеньевна же, напротив, демонстративно спокойна. Напряжена внутренне, но на её лице не дёрнется ни один мускул. Раиса Арсеньевна умеет держать лицо. Её волосы иссиня чёрные, волосы идеально и в то же время совершенно неестественно уложены. Она всё ещё хороша собой, но больше похожа на открытку из двадцатых годов прошлого столетия. И платье на ней старомодное, а шею обвивают нити жемчуга.

Увидев вошедшую в квартиру Кассицкую, она поднимается из кресла, ставит чашку с недопитым чаем на стол.

– Аннушка, – голос её по-девичьи звонкий, но не режущий слух, – видишь, и следователь уже пришла. Посмотри, следователь тоже женщина, она будет куда внимательнее к тебе, чем эти чурбаны из розыска.

Анна кивает, но не может даже взгляд сосредоточить на той, кому только что открыла дверь.

– А я, пожалуй, пойду, – произносит Раиса Арсеньевна, глядя на Кассицкую.

– Постойте, – произносит Вероника. – Вам бы я тоже хотела задать пару вопросов.

– Но я ведь уже всё рассказала Андрею, – возражает женщина. – Мне нечего добавить.

Раиса Арсеньевна накидывает пальто на плечи, демонстрируя, что задерживаться не намерена.

– Всего один вопрос. Вы забирали Катю из гимназии каждый день. Не замечали ли вы что-то странное? Может быть, на пришкольной территории присутствовал кто-то посторонний, наблюдал за детьми. Понимаю, вспомнить непросто, но всё же постарайтесь, это важно.

Раиса Арсеньевна замирает, напряжённо смотрит на Веронику.

– Вы знаете, у меня хорошая память. Да, я видела странного мужчину возле гимназии. Это было два раза. На прошлой недели, кажется, в четверг. И на этой, кажется, во вторник. Я видела высокого мужчину с бородой. Он оставил свой автомобиль возле сквера, а сам пошёл пешком к гимназии. В прошлый четверг я пришла раньше, и заметила этого человека. Он не заходил на территорию, а стоял рядом. Я подумала, что он ждёт кого-то из своих детей, но он просто постоял, а потом ушёл. Снова сел в свою машину и уехал. И потом снова я видела его, но уже без автомобиля.

– Вы хорошо его запомнили? Смогли бы узнать на фото или помочь составить фоторобот?

– Думаю, да.

– А машина? Что это была за машина, марка, цвет?

– Марку не знаю, я не разбираюсь, но большая машина, чёрная. Извините, мне нужно идти.

Раиса Арсеньевна застёгивает пальто и идёт к выходу.

– Если что-то вспомню, позвоню Андрею.

Входная дверь издаёт щелчок и тут же захлопывается.

Вероника быстро набирает номер начальника, совсем позабыв о беседе с матерью пропавшей девочки.

– Пал Палыч, это срочно, – говорит она в трубку. – Бабушка Кати видела у школы подозрительного мужчину с бородой на большом чёрном автомобиле.

– Прям типичный похититель детей, – отвечает начальник. – Классический, я бы сказал. Из детских пугалок. Ладно, всё сделаем.

Вероника убирает телефон и слышит тихий, едва различимый голос Анны:

– Она меня ненавидит.

– Кто?

– Раиса. Она меня ненавидит.

Анна, наконец, перестаёт ходить по комнате, опускается в кресло, где до этого сидела её свекровь.

– Знаете, зачем она приходила? – продолжает говорить она. – Рассказать один из своих мифов. У неё, знаете ли, всё через эти мифы. К любой ситуации – миф. Ненавижу! – её рука сжимается в кулак, а из глаз снова текут слёзы. Она закрывает лицо руками и начинает рыдать.

Вероника ждёт, растерянно осматривая помещение. Квартира обставлена богато, но безвкусно. Золото, лепнина, алые ковры и мебель, неловко имитирующая антиквариат. Посреди комнаты громоздкий стол из красного дерева и всего лишь одно кресло. У стены дешёвая имитация камина с электрическим обогревателем. Хозяин помещения, видно, любит пускать пыль в глаза, но средств на это не имеет. В гостиной бардак, оно и понятно, хозяйке не до уборки. Раиса Арсеньевна оставила на красном ковре мокрые следы – не удосужилась разуться.

– Анна Георгиевна, я всё понимаю, но мне очень нужно с вами поговорить, чтобы поскорее найти Катю, – говорит Вероника.

– О чём?! – истерически вскрикивает потерпевшая. – О чём мне ещё с вами говорить? Тоже станете обвинять, как эта? Знаете, что она мне сказала? Медея убила собственных детей, чтобы досадить покинувшему её Язону! Понимаете, на что она намекает? А я даже не знаю никакого Язона! Мне эти мифы всегда казались тошнотворными!

– Хотите сказать, что Раиса Арсеньевна подозревает вас в убийстве собственной дочери?

– Да!

Анна вскакивает с кресла, хватает Кассицкую за руки.

– Вы пришли меня арестовать?

Вероника отступает назад, высвобождает запястья из рук Анны.

– Я пришла задать вам несколько вопросов. И осмотреть комнату Кати. Я не буду вас арестовывать, у меня и постановления такого нет.

– Я ничего не скажу без адвоката. Я знаю, что Андрей задумал. Нет!

Вероника делает глубокий вдох, чтобы самой не поддаться нервам.

– Скажите, вашу дочь можно назвать доверчивой? Могла она уйти с незнакомцем?

– Конечно, могла! О, Боже, ей ведь всего девять! Кто угодно мог бы её увести. Вы же понимаете, меня там не было! У меня алиби.

– Некоторые родители учат детей не доверять чужим.

– Вы говорите, что я плохая мать?! Это всё она! Раиса! Она всех против меня настроила.

– А можно ли назвать Катю скрытной? Рассказывала ли она вам о проблемах в школе?

– Ей девять! Какие у неё могли быть проблемы?

– Вы знали, что одноклассники травили вашу дочь?

– Что?! Какая чушь! Они же совсем малыши. Это всё Раиса ей голову задурила своими мифами, вот она и не хотела с нормальными детьми играть, всё книжки эти дурацкие читала. А вы знаете, что там в этих мифах? Там убийства, насилие, извращения и инцесты! И вот это моя свекровь ребёнку предлагает. Это она Катю развратила!

– Могу я осмотреть её комнату.

– Смотрите, сколько угодно, – зло отвечает Анна. – Вторая дверь справа по коридору.

Кассицкая покидает гостиную, заходит в детскую, но, прежде чем начать осмотр, достаёт из сумки бланк повестки, спешно заполняет.

Детская комната выглядит куда более приятным помещением, чем гостиная. Светло-зелёные стены куда приятнее злато-красных обоев. Кровать аккуратно застелена сиреневым пледом, на свисающем крае идеально ровные складочки, расположенные на одинаковом расстоянии. Рядом с кроватью письменный стол, кипельно-белый, чистый, ни единого пятнышка от краски или пластилина. Над столом книжная полка, и только она выбивается из идеального порядка. Книги явно не служат украшением интерьера, они не расставлены по размеру, даже корешки не выровнены, а две так и вовсе лежат горизонтально, будто их недавно читали.

В одном Анна права, её дочь, в самом деле, увлечена мифологией. На полке сочинения Плутарха, «Одиссея» в пересказе для детей, «Двенадцать подвигов Геракла» и многое другое. Вероника берёт одну из книг, что лежат отдельно. В книге закладка – красочная картинка с диснеевскими принцессами. Следователь раскрывает книгу.

– Похищение Персефоны, – читает Вероника зачем-то вслух.

Миф пересказан кратко, без подробностей.

– Она говорит, что мифы отражают нашу жизнь, – Кассицкая вздрагивает, услышав голос, оборачивается.

На пороге детской стоит Анна. Выглядит она ещё более утомлённой, чем несколько минут назад. Её глаза красные, воспалённые, а под ними тёмные круги. У бледного рта теперь видным складки, будто женщина постарела разом на несколько лет. И выкрашенные перекисью волосы смотрятся не блондинистыми, а седыми, как у древней старухи.

– Катя читала их?

– Читала, – голос Анны звучит хрипло, безжизненно. – Извините, я приняла таблетки, мне нужно прилечь, – она разворачивается, словно привидение, движется медленно, в каждом шаге неуверенность.

– Подождите, – Вероника подходит к Анне и вручает той только что подписанную повестку. – Придёте завтра в пятнадцать тридцать на допрос.

– Допрос? – всё тем же безжизненными и даже каким-то нечеловеческим голосом говорит Анна. – А это был не допрос?

– Нет. Это был осмотр жилого помещения. Но Катя ведь не жила здесь.

Анна мотает головой.

– Не жила. И я не живу…

* * *

14 ч. 40 мин. 14.04.2008. Запись в дневнике

Лучше было сразу вызвать на допрос. Я, конечно, всё понимаю, женщина потеряла дочь, но произвела на меня Анна неблагоприятное впечатление. Такое ощущение, что она, и впрямь, как-то причастна к пропаже собственной дочери. Никак не идёт у меня из головы этот миф про Медею. Мне не хочется её подозревать, но иногда люди совершают поистине страшные вещи.

Когда я сама была ещё стажёром, меня отправили в больницу осматривать потерпевшего. Это был мальчик лет пяти с тяжкими телесными. Никакой необходимости отправлять меня к нему не было, но Палыч решил, что мне будет полезно на это взглянуть. В мальчика плеснули кипятком. Он весь был в бинтах, но в сознании. Не мог говорить, только смотрел на меня карими глазёнками. И в этих глазах было столько страха и боли. Врачи сказали, что он даже плакать не мог.

А потом на допрос привели его мать – приятную женщину лет тридцати. Она так искренне уверяла, что любит сына, плакала. А кипяток – это случайность, мальчик сам на себя уронил чайник. И я ей даже поверила. А потом Палыч показал медицинское заключение, в котором чётко было сказано, что это не первые ожоги и травмы. Мне не хочется об этом вспоминать, но выяснилось, что мать регулярно истязала ребёнка. Настолько обманчивым оказалось впечатление. До сих пор в голове не укладывается, зачем она это делала.

Мне не понравилась Анна и почему-то даже сочувствия она у меня не вызвала. Но я знаю, насколько обманчивым может быть впечатление. Потому не думаю, что она – Медея. Не хочу так думать.

Стоит сосредоточиться на показаниях бабушки. Мужчина с бородой на чёрном автомобиле. Если он дважды подъезжал к школе, это неспроста.

* * *

– По какому праву вы допрашивали ребёнка?! – крик донёсся из коридора.

В следующую минуту дверь в кабинет Кассицкой распахнулась, и на пороге возникла разъярённая фурия – полная и высокая женщины с громподобным голосом.

– По какому праву вы ребёнка допрашивали? – она нависает грозовой тучей над сидящей за столом Вероникой.

– А вы, собственно, кто?

– Вы даже не знаете, кто я?!

Следователь устало вздыхает.

– Если у вас жалоба, идите в прокуратуру.

– Не надо мне говорить, куда мне идти! У моего ребёнка из-за вас психологическая травма!

– У какого ребёнка?

– У меня, что, десять детей? У меня один ребёнок. Дочь. Полина. Вы зачем её мурыжили? Она в школу учиться ходить, а не на ваши вопросы отвечать!

– А, Полина. Присядьте, пожалуйста.

Фурия недовольно опускается на стул. Слышен характерный треск.

Кассицкая достаёт бумаги из папки с объяснениями детей из класса Кати. Полина. Это имя ей запомнилось. Не только имя, но и сама девочка.

– Вы в курсе, что ваша дочь участвовала в коллективной травле одноклассницы?

– Что?! – рот фурии вытягивается вертикально, будто она собралась петь.

– Ознакомьтесь, – Кассицкая показывает женщине объяснения её дочери.

Фурия закрывает, наконец, рот и подслеповато щурится.

– И что? – голос её звучит намного тише. – Она несовершеннолетняя и ей ничего не будет.

– Ей – нет, а вот вам может грозить статья сто пятьдесят шесть – неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего.

– Это что? – взмахивает она мясистыми руками. – Это и статья такая есть? Я сейчас мужа позову.

– Муж вам вряд ли поможет.

Женщина достаёт телефон и начинает судорожно искать номер супруга.

– А он тоже воспитывать обязан. Пусть и отдувается.

По телефону она говорит быстро, отрывисто, а суть монолога сводится к тому, что её нужно немедленно спасать.

Вероника улыбается. Крикливая женщины определённо персонаж комический. Правда, к следователям они редко ходят, а вот в прокуратуре – частые гости. Однако эта дама хоть и не кричит больше, всё равно не уходит.

– Вы можете идти, – говорит следователь.

– Никуда я сама не пойду, – возмущается дама и с трудом закидывает ногу на ногу. – Я сейчас уйду, а вы мне побег припишите.

– И вы так и будете здесь сидеть?

– Я мужа жду. Он ваши дела знает, пусть разбирается.

В скором времени в дверь кабинета раздается деликатный стук, а следом на пороге возникает высокий мужчина. С бородой.

– Здравствуйте, – говорит он. – Вы Тамару задерживаете? Она что-то натворила?

– Нет, она может идти, – Кассицкая поднимает глаза на вошедшего. – А какого цвета у вас машина?

– Чёрного.

Глава 6

Кабинет начальника СО СУ СК мало чем отличается от кабинетов следователей. Небольшое помещение с письменным столом, сейфом и набором старых стульев. Давыдов, получив назначение, даже кресло, соответствующее статусу, не успел прикупить. И теперь стул под ним скрипит, угрожая превратиться в трёхногий.

На подоконнике у него два аквариума, круглый, выполненный в форме рюмки, и простой, квадратный. В круглом живёт гупёшка Глаша, а квадратный пустует. Иногда Глаша переезжает во второй аквариум, а первый тщательно вымывается от следов жизнедеятельности Глаши, и в него наливается водка. Так принято обмывать «звёзды».

Но сейчас в кабинете Давыдова только один человек, и Глаша лениво наблюдает за разговором на повышенных тонах.

– Ты понимаешь, что у тебя нет оснований для задержания, – Пал Палыч нервно раскачивается на стуле, тем самым приближая кончину одной из ножек.

– Но он ведь подходит под ориентировку.

– Но у тебя нет ориентировки. Ни в одном протоколе этого описания.

– Пал Палыч, сегодня же сделаю. И к свидетельнице съезжу, всё подпишу. Только дайте мне немного времени.

– Ты заперла человека даже не в камере. У нас вообще нет для этого помещения! Там вещдоки должны храниться, если будет проверка…

– А Серебряков будет сильно рад, если я отпущу преступника, и тот успеет скрыться? Дело-то не рядовое. Мне всего-то нужно, чтоб Раиса Арсеньевна на задержанного взглянула.

Давыдов мнёт пальцами сигарету, но не закуривает.

– Ладно, – вздыхает он. – С Серебряковым сам переговорю. Пусть матери звонит, сюда её вызывает. Дело, как ты говоришь, не рядовое. Допрашивать его станешь?

– Всего пару вопросов.

– Давай быстрей. А потом дуй в отдел, там Вавилова задержали. И, это, построже с ним там, он упёртый, в отрицалово уйдёт, но ты его припри, чтоб не отвертелся.

– Знаю, Пал Палыч.

Давыдов снова берёт сигарету в руки, ищёт глазами зажигалку. Её нет на столе. Он тянется к ящику и слышит характерный треск ножки стула. Всё-таки надломилась.

* * *

Помещение, в котором Кассицкая оставила подозреваемого, на самом деле не предназначено ни для вещдоков, ни для людей. Когда-то полуподвальное помещение без окон предназначалось для проведения очных ставок. Здесь и стекло, затенённое только с одной стороны, сохранилось. Но по назначению помещением пользовались разве что в советские времена. Никто из ныне работающих следователей не проводил здесь очных ставок. До недавних дней в помещении находились вещдоки, точнее, те вещдоки, которые или должны были быть переданы владельцам, так как дела закрыты, либо уничтожены. Но ни того, ни другого так и не сделали. Сейчас же в здании затеян ремонт, и хранилище освободили.

Теперь Кассицкая имеет возможность наблюдать, как подозреваемый стоит посреди совершенно пустого помещения и будто бы смотрит на неё. Она знает, что мужчина не видит её, но всё равно медлит, разглядывает его, будто пытается увидеть нечто скрытое, находящееся внутри него.

Наконец, она открывает дверь, входит. Снова медлит. Оглядывается по сторонам.

– Пройдёмте в кабинет, – говорит следователь.

– Не понял, я, что, задержан?

– Пройдёмте в кабинет, здесь неудобно, – его вопрос она игнорирует.

Мужчина пожимает плечами и покорно идёт за следователем.

– У меня к вам один вопрос, – говорит Вероника, сев за стол в кабинете. – Где вы были в субботу, двенадцатого апреля этого года с двенадцати до часу дня?

– Я не понял, вы меня в чём-то подозреваете?

Кассицкая снова молчит. Достаёт пустой лист бумаги, берёт ручку.

– Фамилия, имя отчество, – произносит она, не глядя на мужчину.

– Никифоров Дмитрий Сергеевич. Да что я сделал-то?

– Где вы были в субботу, двенадцатого апреля этого года с двенадцати до часу дня? – снова спрашивает следователь.

– На работе я был, где ж ещё?

– А где вы были в этот вторник и прошлый четверг примерно в это же время?

– Во вторник работал. В четверг, кажется, тоже. У меня плавающий выходной, надо с графиком свериться.

– Вы подъезжали на машине к гимназии имени Чехова?

– Может, подъезжал. А что, нельзя? У меня, вообще-то, там дочь учится. В чём вы меня подозреваете, никак не пойму? Вы знаете, что моя жена напишет жалобу?

– Ваша жена может писать хоть генпрокурору. Где вы работаете? Имеете ли возможность отлучаться в рабочее время? Кто может подтвердить, что вы были именно на работе в двенадцатого апреля с двенадцати до часу дня?

– Я – водитель катафалка. В субботу… в субботу у меня похороны были. В двенадцать дня я возил покойного и его родственников. В церковь, на кладбище, потом в конторе был. С двенадцати до часу я был на кладбище. Меня видела куча народу, включая грузчиков, копателей и родственников покойного. Можете проверить.

– Большая чёрная машина – это катафалк? Другой машины у вас нет? – Вероника отодвигает от себя лист бумаги и поднимает взгляд на Никифорова.

– А зачем мне другая? Мне рабочей хватает.

– Сидите здесь, никуда не уходите.

Кассицкая резко встаёт и быстрым шагом пересекает кабинет. Дверь не запирает. Да и запирать подозреваемого в собственном кабинет – нелепость. Она бегом спускается по лестнице, врывается в приёмную прокурора.

– Серебряков у себя? ­– голос её срывается на крик.

– Подожди, я доложу, – едва успевает произнести заведующая канцелярией, но Кассицкая уже сама распахивает дверь.

– Андрей Владимирович, это срочно!

Прокурор поднимает взгляд на следователя. В его глазах удивление и отчего-то усмешка. Но Вероника подходит ближе, не тушуется и не сомневается.

– Андрей Владимирович, мне срочно нужен телефон Раисы Арсеньевны.

– Давыдов ведь уже доложил. Она занята, ближе к вечеру будет.

– Нет, мне всего один вопрос задать.

– Хорошо.

Серебряков берёт телефон со стола и набирает номер.

– Алло… да, я знаю, занята. Не клади трубку, к тебе один вопрос у следователя.

Он протягивает трубку через стол.

– Алло, – слышится в трубке всё тот же звонкий и приятный голос.

– Раиса Арсеньевна, это Кассицкая. Очень срочно, постарайтесь припомнить, какая была машина. Седан? Джип?

– Ах, я ведь говорила, что совершенно не разбираюсь в марках.

– Это не марка. На что похожа? Просто опишите.

– Большая, чёрная, стёкла тоже все чёрные. Вот, как у Андрея была, но не эта, а прошлая. Очень похожа.

– Какая у вас была предыдущая машина? – спрашивает Вероника, отведя от лица трубку.

Прокурор удивлённо приподнимает бровь.

– Нива Шевроле, – отвечает он.

– Раиса Арсеньевна, вы уверены, что это был не катафалк? – Кассицкая снова говорит в трубку.

– Катафалк? О, боги, нет! Я знаю, что такое катафалк. Это был обычный внедорожник, просто весь чёрный. Точно такой же, как у Андрея.

– Большое спасибо, – произносит Вероника и отключается. – Вы мне очень помогли, Андрей Владимирович.

– А мне нравится твоя напористость, Кассицкая, – окликает её прокурор уже в дверях.

Следователь оборачивается.

– Когда закончите, зайди ко мне. Есть разговор.

Она только кивает в ответ и тут же срывается с места.

Никифоров даже не попытался сбежать. Он всё так же сидит на стуле, сложив руки на коленях, будто послушный детсадовец.

– Вы можете быть свободны, – говорит ему Кассицкая и тут же замечает в его глазах неподдельную радость.

Он едва на месте не подпрыгивает, покидая кабинет. Слишком бурная реакция. Слишком бурная…

* * *

Оперуполномоченный Васильев не мог похвастаться ни проницательностью, ни интуицией, ни даже банальной удачливостью. Зато обладал недюжинной силой и внушительными габаритами. Таких, как Васильев, за глаза называют шкафами. В глаза же стараются никак не называть и вообще лучше бы на эти глаза никому не попадаться лишний раз. Интеллектом Васильев тоже не блистал, кое-как выучился на юриста, но долго оставался простым ППС-ником. И только вмешательство высших сил, а именно влиятельного родственника, позволило перейти от разгона пьяных компаний к чему-то более серьёзному. Анализировать он не умел, зато мог применить силу, когда надо. И когда не надо – тоже.

Васильев всегда удивлялся, как его хрупкой однокурснице Кассицкой удаётся вести следствие. Она же ни в морду дать не может, ни просто напугать своей массой. Да и сколько там массы-то? Килограмм пятьдесят от силы. Да, у неё есть строгий взгляд и голос командный, но… всё равно ведь не страшно. Скорее, забавно.

– Нет, Кась, ты точно, эта… – произносит Васильев, наливая Веронике кофе из термоса. – Слово забыл. Ну, предсказательница такая была в средневековье.

– В Древней Греции, – поправляет его Кассицкая.

– Я так и говорю, и звали её так же, как у тебя фамилия.

– Кассандра, – напоминает ему Вероника.

– Вот, точно, Кассандра! Откуда ты знала, что он там эту бабу убивать будет?

– Ещё раз говорю, я не знала. Мне он совсем по другому делу нужен.

– Да, я помню, на девочку розыскное завели. Но всё равно…

– Лёш, мне очень приятно, что ты меня хвалишь, но мне кажется, ты тянешь время. Мне бы Вавилова допросить, и я пойду, – следователь делает глоток растворимого кофе, кривится невольно.

– Думаешь, и девчонку он похитил?

– Не знаю. По времени не сходится. Если он выслеживал эту бабу, как ты выразился, он не мог быть в субботу у школы. Да и машины у него нет.

– А если надавить?

– Васильев, если ты надавишь, он у тебя во всех нераскрытых делах сознается. Давай, – она решительно ставит кружку на стол. – Показывай мне своего задержанного.

– Кась, тут такое дело…

– Потрепали его?

– Ага, – виновато кивает опер.

– Ну, ничего. Я от тебя иного и не ожидала. Пойдём, покажешь.

– В общем, не получится ничего.

– Это ещё почему?

– Ну, сильно его потрепали. Прям совсем нехорошо вышло. Нет, он показания успел дать, я тебе протоколы покажу…

– Васильев, не темни.

– Короче, помер он.

– Лёха, ты сдурел? Вы его пытали, что ли? Ты, понимаешь, что я тебя посадить за это должна.

– Кась, ну, давай не будем, а? Я ж тебе не чужой человек, – он смотрит на неё умоляюще.

Вероника молчит. Снова берёт кружку в руки, смотрит на остатки кофе, будто гадает по гуще. Да какая там гуща от растворимого кофе?

Она опять ставит кружку на стол.

– Ладно, а баба эта где? Отпустили?

– Ещё чего не хватало! Баба в камере, ждёт ФСКН.

– У неё при себе наркотики были?

– Лучше! Баба эта – Наталья Никитина, та самая, которая держала ларёк с курительными смесями. Ну, знаешь, они вроде как легальны, а вроде как и не очень. Короче, попалась она на проверке налоговой, ларёк прикрыли, а по делу ничего ей пришить не смогли, запрещённых веществ нет.

– А теперь есть?

– Ну, я толком не знаю, но за ней ФСКН наблюдал. Помнишь, может, в Новочеке[1] в СИЗО пронесли крупную партию дерьмого героина и от него там пара человек откинулась?

Вероника кивает.

– Так вот, там тогда скандал был, вертухаев повязали, что передачку приняли, там ещё из медблока кто-то замешан был. Но того, кто передал, так и не нашли. Вроде как женщина какая-то, паспорт липовый оказался. В общем, дело тёмное.

– И там же умер сын Вавилова, правильно?

– Верно. А старший Вавилов знал, кто передачку сделал. Подружка сына его, Никитина. Она, кстати, в сознанке полной. Видать, в шоке была, что мы её от Вавилова спасли, вот и призналась.

– А Вавилов старший, значит, ей за сына мстил.

– Ну, да! Прикинь, два дела, разом, считай, раскрыли.

– Слушай, а он её прям убивать шёл или просто телесные повреждения нанести?

– Ну, в покушении на убийство не признался, но он её душил и топил. Как бы Никитина говорит, что убивал, а тот на телесных средней тяжести настаивает. Ну, настаивал, пока жив был.

– Мне просто знать надо, что в рапорте писать. Если умысел на убийство был, тут как бы и мотив есть, и следы на потерпевшей. Следы же есть?

– Есть, есть, там синяки на шее, и просто побои, разукрасил он её конкретно.

– Тогда я это дело заберу себе, возбужусь по сто пятой и сразу дело раскрою. А вот наркомановское дело себе бери, там уж с ФСКН решайте. А по потеряшке есть что?

– Вообще никакой связи, – Васильев отрицательно мотает головой. – Погоди, а рапорт-то зачем? Убийства-то не было. У тебя своё дело, а тут у нас сто двенадцатая так удачно…

– Знаешь, что, удачно у него! У тебя ещё один труп, не забывай. И если хочешь, чтобы я в рапорте не указывала, что вы задержанного избили, отдавай мне покушение.

– Кась, ты чего? – Васильев нервно дёргается. – Ты реально на меня можешь превышение повесить, что ли?

– А ты как думал? – Кассицкая улыбается. – Отдаёшь сто пятую, и расходимся.

Опер поджимает губы, нервно сглатывает.

– Ладно, пошли смотреть труп.

Вероника выходит из кабинета первой. Ей и без провожатого известно, где находятся камеры временного содержания. Её здесь тоже знает. Дежурный молча открывает дверь перед ней.

В камере только один человек. Мёртвый. Тело лежит на полу, одна нога согнута в колене, неестественно вывернута, вторая выпрямлена. Руки согнуты в локтях, прижаты к груди. Кисти рук повёрнуты к телу. На запястьях видны синеватые следы от наручников. Голова запрокинута назад, глаза открыты, на лице гримаса боли, на губах виднеются остатки розовой пены. Лицо в ссадинах, не представляющих опасности для жизни. Выраженное посинение носогубного треугольника и губ.

– Вызывай скорую, – говорит Кассицкая стоящему за её плечом Васильеву.

– Думаешь, поможет? – удивляется опер.

– Вызывай и говори, зашли в камеру, а он мёртвый, – она присаживается на корточки и пальцем показывает на рот покойного. – Видишь розовую пену? Это отёк лёгкого. Носогубный треугольник посинел раньше – вероятно, инфаркт. Поза характерная. Вызывай скорую, пусть зафиксируют смерть.

– Ну, ладно, – пожимает плечами Васильев.

Кассицкая поднимается, подходит вплотную к оперу и тычет пальцем ему в грудь.

– Ты сейчас увидел труп в первый раз. До этого он был жив и ты не знал, что он умер, – она чеканит каждое слово. – Я приехала, мы пошли допрашивать Вавилова, зашли в камеру, а он мёртв. Все повреждения, нанесённые во время задержания, не могли стать причиной смерти. Ты понял?

– Н-наверное, – неуверенно отвечает опер. – Так если он сам помер, почему я раньше не мог этого знать? Я же не при чём, получается.

– Потому что скорую никто не вызвал. Это нарушение. Говори, как я сказала и не тупи.

– Угу, – Васильев мнётся, ему трудно даётся вранье, и он предпочёл бы всегда говорить правду.

– Васильев, повтори, что я сказала.

– Ты п-приехала. Мы пошли допрашивать задержанного и обнаружили его мёртвым. А до этого он был жив и дал показания дознавателю.

– Молодец. Эта Никитина точно жива?

– Точно. Хочешь, покажу её?

– Не надо. Слушай, а Вавилов не говорил, откуда он узнал, что наркотики именно Никитина передала?

– Говорил. От подельника своего. Ну, тот завязал давно, но про Никитину знал откуда-то.

– Что за подельник?

– Никифоров. Говорит тебе о чём-то?

Вероника замирает. Смотрит на опера зачаровано, словно впервые увидела. А в голове складывается пазл.

17 ч. 25 мин. 14.04.2008. Запись в дневнике

Кассандра… Меня так ещё на курсе звали. И теперь на работе некоторые зовут. Или просто Каська. Раньше мне нравилась моя кличка, она хотя бы не обидная. Но теперь из головы не идут слова Раисы Арсеньевны – в мифах есть отражение и нашей реальности.

Иногда я тоже угадываю. Да-да, именно угадываю, а не раскрываю. Вот и теперь, получается, угадала. Только совсем по другому делу. Оно, конечно, неплохо, да только никак не приблизило меня к пропавшей Кате.

Насколько я помню, Кассандру проклял Аполлон за то, что та его отвергла, и её предсказаниям перестали верить. К счастью, я пока не встретила своего Аполлона. Или же она предсказывала только плохое? Не помню. Надо бы у Раисы Арсеньевны спросить при случае.

Никифоров. Не тот ли самый Никифоров, которого я допрашивала сегодня, был подельником Вавилова?

А как же машина? Эх, надо было спросить, какая машина у Вавилова. Уж не чёрный ли внедорожник?..

________________________________________­­­­­­­­­­­­­­­

[1] Новочеркасск, Ростовская область (сленг)

Рапорт

Руководителю

Таганрогского

следственного отдела

Следственного комитета

при прокуратуре РФ

по Ростовской области

майору юстиции

Давыдову Павлу Павловичу

РАПОРТ

Докладываю, что 14 апреля 2008 года в 13 ч. 30 мин. сотрудниками отделения милиции №1 г. Таганрог был задержан при попытке убийства гр. Никитиной Н.Б. в порядке ст. 91 УПК РФ гр. Вавилов Александр Николаевич 1964 г.р., ранее судимый. Задержанный признал вину частично.

14 апреля 2008 года в 16 ч. 15 мин. задержанный был обнаружен оперуполномоченным лейтенантом милиции Васильевым А.К. в камере временного содержания без признаков жизни. Вызванные оперуполномоченным сотрудники СМП констатировали смерть задержанного в 16 ч. 45 мин. по естественным причинам.

Следователь следственного отдела

СУ СК при прокуратуре РФ

Кассицкая В.Ю.

Фрагмент III

VIII век до н.э.

Деревянный пол ходил ходуном. Поскрипывал угрожающе, толкался в бока, словно живой. Голова шла кругом от этой безумной пляски. К горлу подкатывала тошнота. Пальцы впивались в деревянные доски, ломались отросшие ногти.

– О, Трёхликая, прекрати это! – взмолилась Аргирис, но боги не слышали её. Её слышали лишь люди.

– Аргирис? – раздался знакомый полушёпот. – Я думала, ты умерла.

– Дике!

– Тише! Ты не одна, успокойся, будь тише, чтоб не услышали нас ахейцы.

– Дике, пусть пол прекратит качаться!

– Тише. Это диера[1].

– Мы в море? Почему так темно? Я не вижу луны.

– Мы под килике[2]. Прошу, не кричи.

– Я не чувствую рук, Дике. На мне путы. Куда нас везут?

– Я не знаю. Никто из нас не знает.

– Никто? Здесь кто-то ещё? – удивилась Аргерис.

– Здесь Горгофона, Олкиппе, Рхея.

– Мы все здесь, – послышались новые голоса, тихие, как шелест лепестков на ветру.

– Многие ранены или мертвы, – снова заговорила Дике. – Мы связаны и безоружны.

– А много ли ахейцев?

– Их много, Аргирис. На вёслах и на катастроме[3]. Я их шаги слышу. Слышу, как вёсла бередят воду.

Аргирис тоже прислушалась. Но до слуха её долетали одни лишь удары волн о борт.

Амазонка задёргалась в путах, словно рыба в сети. Верёвки впивались в кожу так плотно, что не вывернуться. Затёкшие кисти почти потеряли чувствительность.

– Только бы путы снять, мы дали б им бой!

– Нет, Аргирис, – произнесла Дике. – Их слишком много. Нельзя биться в открытую. Нам не победить.

– Лучше погибнуть в бою, чем терпеть унижение, будучи связанным, словно баран на закланье, – зло прошипела Рхея.

– Нужно хитростью брать более сильных противников, – возразила Дике.

– Разве есть доблесть в бесчестном сраженье? – вопросила Олкиппе. – Лучше погибнуть…

– Нет в смерти доблести. Нет в смерти смысла. Оттуда никто не приходит обратно. И мёртвым нет дел до того, что живые о них помыслят, – отвечала Дике.

– Нужно снять путы! – не унималась Аргирис. – Покуда мы связаны, ни честному бою, не хитрому плану не сбыться.

– Аргирис права, – согласилась Дике. Извернулась. Из голенища достала короткий клинок.

Для боя такой не годится, но путы разрежет на раз.

__________________________

[1] Диера – античное судно с двухрядными вёслами, то же самое, что бирема.

[2] Килик – трюм на древнегреческом судне.

[3] Катастрома – лёгкая палуба на античных судах.

Оригинал в приложении.

Глава 7

Первые сорок восемь часов. Когда речь идёт о пропаже ребёнка, самыми важными являются первые сорок восемь часов. Шансы обнаружить пропажу живой достаточно высоки. По истечению этого времени вероятность благоприятного исхода стремится к нулю. Первые сорок восемь часов истекли.

– Присядь, Вероника, – произносит прокурор и откладывает в сторону бумаги.

Кассицкая садится напротив, и Серебряков протягивает ей пачку сигарет.

– Бросила, – отвечает она.

– А я опять начал, – Серебряков закуривает, некоторое время молчит, выпуская сизый дым.

На потолке тревожно мигает дымоуловитель, но одной сигареты недостаточно, чтобы он сработал.

– Андрей Владимирович, связи между Вавиловым и Катей не нашли.

– Я знаю, читал все протоколы. Ты, молодец, конечно, что, считай, сразу раскрыла ещё одно дело, но ты уверена, что Вавилов сам умер?

Вероника отводит взгляд, потому как не уверена, но всё же кивает.

– Вскрытия ещё не было, но ты в рапорте пишешь, что умер он по естественным причинам. Это «скорая» сказала?

– У него были признаки инфаркта. Я понимаю, на что вы намекаете, не могли ли его при задержании покалечить, но нет, там не было видимых повреждений. Он не мог умереть от ссадин.

– Да нет, я не о том. У меня в отделе тоже недоброжелатели найдутся. Вскрытие нужно провести тщательно. Ты же дружишь с патологоанатомом, если что-то найдёт подозрительное, пусть в заключении не пишет.

– Думаете, яд?

– Пока не думаю. Но не исключаю, – некоторое время он молчит, курит и пускает дым в потолок, будто бы хочет заставить сработать сигнализацию. – Сорок восемь часов истекли.

– Но это ведь не значит, что мы её не найдём, – возражает Вероника.

– Это значит, что мы движемся не туда. Мы цепляемся за очевидное, но упускаем что-то важное.

– Вы знаете историю Медеи? – вдруг спрашивает Кассицкая.

– А, опять мифы. Да, конечно, знаю. Мать всю жизнь меня этими мифами мучила. Но Медея тут при чём?

– Я говорила с вашей женой.

– Бывшей, – поправляет Серебряков.

– Она мне сказала, что Раиса Арсеньевна напрямую обвинила её в пропаже Кати. Через вот этот миф про Медею. Вы лучше меня знаете Анну, как вы думаете, не могла ли она таким образом мстить?

– Вон оно что, – вздыхает прокурор. – Есть и иная версия мифа о Медеи. Язон и Медея жили в Коринфе, но Медея скрывала своих детей в храме Геры. Так она хотела обеспечить им бессмертие. Позднее, когда царь Коринфа пожелал выдать за Язона свою дочь и уговорил его оставить Медею, последняя убила царя и его дочь, и бежала. А вот детей взять с собой не смогла. Их убили коринфяне из мести.

– Что вы этим хотите сказать?

– То, то Аня могла не правильно воспринять сказанное. Вряд ли ей известны все версии этой истории.

– Мне показалась странной комната Кати. Либо там навели идеальный порядок, либо она там и не жила практически.

– Катя там бывала время от времени. Большую часть жизни она проводила в доме моей матери. В этом тоже ничего удивительного. Аня, конечно, своеобразна. Мы недолго были с ней в браке, всё-таки мы из разных социальных слоёв. Но она не Медея, это я могу сказать точно.

– А кто в таком случае Медея?

Серебряков пожал плечами.

– А Никифоров?

– Никифоров – Медея? Вряд ли.

– Нет, но что если Раиса Арсеньевна его видела у школы? Он похитил Катю, передал её Вавилову, одновременно натравил того на Никитину, а потом Вавилова устранили в отделе.

Серебряков напряжённо смотрит на Кассицкую, будто бы силится прочесть её мысли.

– Всё зависит от результата вскрытия, – произносит он. – И нужно всё-таки провести очную ставку. Зря его отпустили. На завтра вызывай обоих.

* * *

18 ч. 40 мин. 15.04.2008. Запись в дневнике

Я всё сделала не так. Всё пошло не так, как планировалось. Совсем забыла, что на 15:30 вызвала на допрос Анну. И из-за этого всё пошло кувырком.

Никифоров явился сам, хотя ему повестку не вручили, я вызвала его просто по телефону. Он пришёл в три, даже несколько заранее. Не стал отрицать, что был знаком с Вавиловым. Точнее, с обоими Вавиловами, отцом и сыном, ныне покойными. И про Наталью Никитину тоже рассказал. Потерпевшая по одному делу и подозреваемая по другому уже отправилась в СИЗО, придётся мне туда к ней за показаниями ехать, чтоб покушение закрыть, но не о том хотела написать.

Никифоров-то явился, но вместо Раисы Арсеньевны пришла Анна, о которой я вообще забыла. Она вошла в кабинет, и я даже не успела с ней поздороваться, как услышала от неё:

– А ты что тут делаешь?

– Привет! – произнёс Никифоров, обернувшись.

– Я что-то не поняла…

Анна уставилась на меня, будто бы я должна была тут же ей всё разъяснить. Но я… растерялась. Совершенно не ожидала, что они знакомы. Хотя теперь-то задним умом понимаю, что ничего удивительного в этом нет. У Никифорова и у Анны дети в одном классе учатся.

Мне ничего не оставалось, как достать бланк протокола и начать задавать вопросы. Иначе совсем глупо бы получилось. Я быстро сообщила им обоим об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, записала личные данные и приступила к очной ставке. К очной ставке, которая мне была совершенно без надобности, но не признаваться же им обоим, что, вообще-то, мне другой свидетель нужен, а про Анну я вообще забыла. Глупо получилось.

– Анна Георгиевна, присаживайтесь, – я указала на свободный стул. – Знаете ли вы друг друга? В каких отношениях находитесь?

– Это муж моей подруги, – сообщила Анна. – Мы водим детей в один класс, но знакомы давно.

Никифоров энергично закивал.

Поговорить с Анной я собиралась наедине, но раз уж так случилось, я решила всё-таки проверить возможную причастность самой Анны к исчезновению дочери.

– Дмитрий Сергеевич, как вы можете охарактеризовать отношения Анны Георгиевны и Кати?

– Ну…

– Что?! – мать пропавшей девочки вмиг разъярилась. – Какого чёрта он должен меня характеризовать? Это не его дело! Нормальные у нас с Катей были отношения! Нормальные!

– Ну… нормальные, – неуверенно ответил мужчина.

– Анна Георгиевна, я попрошу отвечать только на те вопросы, которые я задаю именно вам.

– Вы не ищете мою дочь! Вы занимаетесь какой-то ерундой! При чём тут мои отношения с дочкой?!

– Ещё раз. Дмитрий Сергеевич, вы бывали в доме у Анны Георгиевны?

– Бывал и не раз. Она с Тамарой моей дружит. Иногда в гости приглашала. Посидеть там, выпить.

– Ты что меня алкашкой выставить хочешь? – теперь она уже на Никифорова возмущалась.

– Катя присутствовала при этом? – я продолжала задавать вопросы, не обращая внимания на потерпевшую.

– Иногда. Раньше они с моей Полинкой дружили, а потом они после второго класса что-то не поделили, перессорились, ну, мы и перестали Полю брать с собой. А Катя у бабушки часто оставалась.

– И вы не знаете, что именно не поделили девочки? – вряд ли это важно, но я всё равно спросила.

– Да ерунду какую-то. Не помню.

– А вы тоже не знаете? – я обратилась к Анне.

– Из-за серёжек. Катя серёжку потеряла, а потом нашла в пенале у Полины. Там серьги-то копеечные были, детские. Но всё это никакого отношения к её пропаже не имеет, вы, что, не понимаете?! – она снова сорвалась на крик.

– Следствие решит, что имеет отношение, а что нет, – ответила я.

– Дмитрий Сергеевич, за что вы были судимы?

– Статья двести тридцать восемь, часть третья[1], – отчеканил он.

Я заметила, как Анна напряглась и даже покраснела. Словно бы это она была судима. Очная ставка интересна не столько ответами на вопросы, сколько реакциями.

– Конкретнее, за что? – надавила я.

– Гражданка начальница, я своё отсидел. При чём тут это? – теперь уже Никифоров напрягся.

– И всё же.

– Из-за ларька, – опустив взгляд, произнёс он. – Из-за Наташки… простите, Натальи Никитиной. У нас ларёк был в Ростове, ну, торговали всяким.

– Всяким? Что такого вы продавали в ларьке, что могло повлечь смерть двух и более человек?

– Соли для ванн, – не поднимая глаз, ответил он.

– Что ж это за соль такая? – я не сдержала усмешки.

– Послушайте, – он поднял голову, – я этим больше не занимаюсь. Я получил два с половиной года колонии, отсидел полтора и вышел по УДО пару месяцев назад. Мне не нужны проблемы. Я не знаю, чего вам Наташка наговорила, но я не имею отношения ни к исчезновению Кати, ни к Наташкиному криминалу. Мне это всё вот вообще не надо. Я новую жизнь начал. И Аня тут тоже не при чём.

Анна заметно дёрнулась.

– Зачем вы натравили Вавилова на Никитину? – конечно, к моему делу это не имело никакого отношения, но меня интересовала реакция Анны. А она снова дёрнулась. Будто её током ударило.

Лицо Никифорова заметно перекосилось. Глаза блеснули злобой.

– А вот это вы не докажите, – он заговорил чётче и громче. – Я никого не натравливал. Вавилов спросил, знаю ли я, где живёт Наташка, я и сказал. А то, что он её убить хотел, я понятия не имел, ясно?

– Ясно, ясно, – ответила я и сделала пометку в протоколе.

Итак, ясно мне стало многое, да не то, чего хотелось бы. Анна вместе с Никифоровым и Никитиной определённо имела отношение к этому наркомановскому ларьку. Почему Никифоров получил срок именно по ст. 238, а не за распространение наркотиков, мне тоже понятно. Эти, так называемые, соли для ванн (хотя к ваннам они никакого отношения не имеют) в составе не имеют запрещённых веществ. Это новое изобретение, и пока его просто-напросто не успели внести в список. Вот и получил Никифоров срок за реализацию некачественной соли для ванн. И на Никитину натравил Вавилова тоже не просто так. Видать, имела она что-то на Никифорова. А ещё Анна, она ведь не просто в курсе всего этого, она явно напугана. Вон как притихла сразу, только подёргивается, как от электрических разрядов.

А если всё-таки исчезновение дочери на её совести? Катя могла погибнуть из-за этого вещества, а теперь эти двое прячут её тело. Тоже вариант. Мне нужно было, чтобы Раиса Арсеньевна подтвердила, что видела именно Никифорова возле школы, но она опаздывала.

Я тянула время. Задала ещё множество вопросов, которые мне в принципе вообще не были нужны. Мурыжила обоих, как могла. И даже выяснила, что Никифоров задолжал Никитиной денег – вот и мотив, из-за которого он натравил на неё Вавилова.

Раиса Арсеньевна явилась в половине пятого.

– Извините за опоздание, – с улыбкой пробормотала она. – Надеюсь, я ничего не пропустила?

– Нет, вы успели как раз вовремя, – ответила я, но вдруг заметила, как она изменилась в лице.

– А они что тут делают? – спросила Раиса, пристально уставившись на Никифорова.

Я подумала, вот оно! Она его опознала!

– Вы узнаёте этого человека? – спросила я.

– Конечно, узнаю, – в душе я возликовала, но… рано. – Это ж папа Полины Никифоровой.

– Раиса Арсеньевна, это его вы видели возле гимназии?

– Конечно, нет, – в её голосе прозвучало столько возмущения, будто я предположила, что она голышом по ночам разгуливает. – Тот был высокий, чёрный, с длинной бородой. И одет во всё чёрное. И машина чёрная. А Никифоров шатен. Он хороший человек. Кстати, как твои дела, Дим? Как новая работа?

– Спасибо, Раиса Арсеньевна, всё хорошо, – он растянул губы в радушной улыбке.

Вот так-то. Весь в чёрном, машина чёрная, борода чёрная, с чёрными-чёрными руками в чёрном-чёрном городе похищает маленьких беленьких девочек. Карикатура какая-то, а не ориентировка.

Никифорова с Анной я отпустила. А с Раисой мы попытались составить фоторобот, и у меня возникло ощущение, что она специально описывает совершенно нереального человека. С бородой чуть ли не до пояса, с кустистыми бровями а-ля Брежнев, глазами навыкате, в чёрной шапке – хорошо, что не шляпе, в чёрном костюме – именно костюме, а не в куртке и штанах. Я так и не добилась от неё, что за костюм? Пиджак и брюки? Спортивный костюм? Нет, Раиса Арсеньевна мялась, но так и не смогла толком описать одежду. Зато уделила внимание «дьявольски сверкающим глазам». Как она могла их разглядеть с большого расстояния?

У людей бывает такое. Они пытаются припомнить детали, но не могут, и мозг дорисовывает в их сознании картинку. Страшную картинку. Вот и получился у нас чёрный-чёрный человек из детской страшилки. Раиса Арьсеньвна заведомо назначила его виновным, и теперь дорисовывала пугающие детали. На деле же этот чёрный-чёрный человек мог оказаться русоволосым и просто небритым. Но ориентировку я отправила в розыск факсом. Хотя сильно сомневалась, что кто-то даже себя на этом портрете смог бы узнать.

Раиса Арсеньевна взглянула на часы и ахнула.

– Вероника, вы меня извините, но мне очень нужно идти, – произнесла она. – Я уже опаздываю.

– Да-да, вы можете идти. Скажите, в каком часу вы будете дома? Я бы хотела осмотреть комнату Кати. Она ведь большую часть времени у вас проживала.

Раиса как-то странно на меня посмотрела. Я бы даже сказала зло, но у неё не было повода злиться. Да и в целом она показалась мне женщиной приятной.

– Буду поздно, – сообщила она. – После десяти вечера. И завтра тоже.

– В таком случае позвоните мне, как будете дома. Мне необходимо осмотреть комнату Кати, – я сказала это с нажимом.

– Ну, хорошо, – мне не понравился её тон, но она тут же улыбнулась, подхватила сумку, и уже в дверях добавила в своей благожелательной манере. – Я вам обязательно позвоню.

Она постоянно торопится. Опаздывает, снова торопится. Интересно, куда? Раиса ведь не работает, насколько понимаю, её содержит сын, а всеми её заботами было воспитание внучки. Теперь внучка пропала, но Раиса всё равно куда-то спешит. И ведь не домой, раз будет поздно. Мне это показалось странным. Может быть, и у Раисы Арсеньевны есть тёмная сторона?..

* * *

Серебряков до глубокой ночи засиживается в кабинете. Ему не хочется идти домой. У него пустой дом и совершенно пустая жизнь. Нет увлечений. Нет людей, к которым бы он спешил. Нет ничего, кроме бесконечных бумажек, отчётов, постановлений и протоколов. И дело даже не в том, что Катя пропала. Так уже давно. Так было всегда.

– Андрей Владимирович! – он прерывает медитацию над бумагами и лениво поднимает взгляд.

– Ну, чего тебе, Кассицкая?

– Мне нужен обыск в жилище Анны Рубцовой.

– Даже так. У тебя истекло двадцать четыре часа с момента возбуждения. На каких основаниях ты собираешься проводить обыск?

– Я понимаю, вам, может быть, неприятно, но Рубцова может быть причастна к торговле запрещёнными веществами. Она знакома с Никифоровым, и с Никитиной, по всей видимости, тоже. Никифоров и Никитина содержали ларёк в Ростове, в котором реализовали товары, повлекшие по неосторожности смерть двух и более лиц. Всю вину на себя взял Никифоров. А потом подстрекал Вавилова убить Никитину.

– Во-первых, подстрекательство ты сейчас не докажешь. Оставь в покое Никифорова и закрой то дело за смертью обвиняемого. А во-вторых, Аня здесь при чём?

– Вы бы её реакцию видели на очной ставке.

– Погоди, зачем ты проводила очную ставку между Никифоровым и Рубцовой? – прокурор хмурится и пристально вглядывается в лицо Вероники.

– Ну, так получилось, – пожимает она плечами.

– Вероника, у тебя хорошая статистика, но мне совершенно неинтересно, чем там Никифоров торгует. Мне нужна моя дочь, – он говорит тихо, но в каждое слово будто молотом по голове бьёт. Так ощущает Вероника.

– Но…

– С чем ты в суд пойдёшь? Со странной реакцией Рубцовой на слова Никифорова? Это вообще не твоя подследственность, если уж на то пошло.

– У меня… версия, – робко произносит Кассицкая. – Что если наркотики хранились у Рубцовой дома, их нашла Катя и отравилась, а они, все трое, спрятали тело. И если я найду в квартире Рубцовой вещество…

– Катя жива, – цедит сквозь зубы Серебряков.

Вероника прикрывает глаза, вся сжимается в комок и произносит.

– Я хочу проверить эту версию, – твёрдо заявляет она.

– Ты не сможешь официально провести обыск. У тебя нет оснований. Но ты можешь провести осмотр жилища, а хозяин жилища добровольно выдаст предметы, которые могут иметь значение для уголовного дела.

– Рубцова не согласится. Она что-то скрывает и намеревается скрывать это дальше.

– Это моя квартира. Я оставил её Ане после развода, но по документам квартира принадлежит по-прежнему мне.

Он молчит некоторое время, разглядывает бумаги.

– И что вы предлагаете? – не выдерживает паузы Вероника.

– Мы проведём обыск. Только ты и я. Без протокола. Не нужно это ни тебе, ни мне. Я уверен, что Аня не могла убить Катю. Может, она не самая лучшая мать, ей не хватает образования, она из другого социального слоя, но это не значит, что она могла хладнокровно убить собственного ребёнка.

– Мне тоже не хотелось бы в это верить, но её связи…

– Тебе просто недостаёт опыта, – Серебряков выдавливает снисходительную улыбку. – Хорошая девочка из хорошей семьи. Никогда не испытывала нужды. Имела возможность получить образование и хорошую работу по специальности. Но не всем так повезло. И это не значит, что они плохие люди. Просто менее удачливые. Мы не равны. Изначальные условия не равны. Но вешать всех собак на того, кто оказался в социальном дне, неправильно.

– Я и не собираюсь… – возражает Вероника.

– Аня была человеком иного круга. У неё иные привычки, иные манеры. Но это не значит, что она плохой человек. Просто не суди поверхностно. Иногда самые образованные и воспитанные с виду люди совершают самые неприглядные поступки.

_____________________________

[1] Ст. 238 УК РФ ч. 3 – производство, хранение, перевозка либо сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности, повлекшее по неосторожности смерть двух и более лиц.

Глава 8

Под ногтями у Раисы Арсеньевны грязь. Она тщательно вымывает руки, очищает ногти, но маникюр уже давно требует коррекции. На её ногтях орнамент как на древнегреческой амфоре, чёрный и охряно-красный цвет. Но теперь маникюр больше походит на черепки, найденные в раскопе.

Она нараспев читает строки из Гомера на древнегреческом. Повторяет раз за разом, но всё ещё неудовлетворена результатом. В древнегреческом языке музыкальное ударение. Ровный восходящий тон акут сменяется восходяще-нисходящим циркумфлексом. Речь звучит будто песня, но текст даже со всем диакритическими знаками не в состоянии передать всей гармонии звуков. Этот язык нужно слушать, а не читать. Но никто, по мнению Раисы Арсеньевны, не в состоянии прочесть так, как следует. Даже она сама.

– Ἐνθα καθεῦδ᾽ ἀναβάς, παρὰ δὲ χρυσόθρονος Ἥρη[1].

И всё равно в её устах слова звучат не так, как должно.

Раиса Арсеньевна вздыхает, утягивает пояс шикарного домашнего халата из пурпурного велюра и решительно подходит к телефонному аппарату, стилизованному под старину. Она набирает номер следователя Кассицкой.

– Вероника, доброй ночи, – говорит она в трубку. – Простите, что задержалась, но, если ещё не поздно, я готова вас принять.

– Скоро буду, – коротко отвечает Кассицкая и отключается.

Раиса Арсеньевна кладёт трубку и отправляется на кухню. Ставит на плиту чайник старенький, почти антикварный чайник. По её мнению вода для чая должна согреваться огнём. Настоящим, живым огнём, тем самым, что Прометей уволок у богов. Конечно, пламя костра куда больше подошло бы, но за неимением этого сгодится и газовая горелка. Всё лучше, чем электричество из розетки. Она сыплет в заварочный пузатый чайничек несколько щепоток иссушенных цветочных лепестков и добавляет немного мяты.

На столе появляются изящные пиалы из тонкого стекла и мёд. Нигде более не подают чай в такой посуде, но Раиса Арсеньевна довольна собственной эксцентричностью. Кухня полнится цветочным и мятным ароматом, и раздаётся трель дверного звонка.

На улице дождь. Вероника, хоть и передвигается на автомобиле, всё равно успела хорошенько промокнуть. И теперь с её плаща стекает дождевая вода, образуя лужицу на коврике перед дверью.

– Ах, как же вы промокли, – вздыхает Раиса Арсеньевна, распахнув дверь. – Я и забыла, какой там ливень. Как же вы без зонта?

– Я на машине, – отвечает следователь. – Разрешите войти?

Раиса Арсеньевна сторонится, едва заметно усмехнувшись.

– Только, прошу вас, снимите обувь, – говорит она, подавая домашние тапочки. Большие, размера сорок четвёртого, не меньше. Тапки определённо мужские.

Вероника разувается и вешает плащ на крючок в прихожей.

– Я не задержу вас надолго. Мне всего-то и нужно осмотреть комнату Кати. Она не вела дневник?

– Вы знаете, нет, дневников она не вела. Она вообще не любила писать. Ей тяжёло давалось письмо. Только давайте мы с вами не будем вести себя как следователь и преступник. Я очень не люблю этот официоз. Пойдёмте лучше чай пить, – указующий в сторону кухни жест Раисы Арсеньевны выглядит почти театральным.

– Раиса Арсеньевна, но вы ведь и не преступник, – Вероника растеряно улыбается.

– А то я Андрея не знаю. Он со всеми так беседы ведёт, – она смеётся. – Говорит, что это его профдеформация. И речь у него становится сухой и протокольной. У меня от этого, как бы сейчас сказали, кровь из ушей.

Аромат чая дурманит разум, лишает воли. Вероника садится за стол. В иной раз она непременно бы отказалась от чаепития, сказав привычное в таких случаях: «Я при исполнении». Но здесь, в уютной кухне Раисы Арсеньевны так хочется расслабиться, снять суровую маску следователя и просто насладиться вкусом так чарующе пахнущего напитка.

Хозяйка разливает чай по пиалам, и Вероника делает осторожный глоток. Горячая жидкость после холодной мокрой улицы подобна амброзии. Цветочный чай с красноватым оттенком возвращает продрогшее тело к жизни.

– Чудесный чай, – Вероника ставит пиалу на стол, а Раиса Арсеньевна подаёт на стол финиковый пирог.

– Угощайтесь, Вероника, – она садится напротив и пристально смотрит на следователя. – У вас очень подходящее имя для вашей деятельности. Когда-то оно звучало как Феронике, так правильнее. Приносящая победу. Вы обязательно разберётесь в этом деле.

– Да, я бы хотела спросить у вас кое-что. Как по-вашему Анна относилась к дочери? Можете охарактеризовать их отношения?

– Πολλάκις ῥᾷόν ἐστι πυνθάνεσθαι ἢ ἀποκρίνεσθαι, – нараспев произносит Раиса Арсеньевна

– Что, простите?

– Часто легче спрашивать, чем отвечать, – с улыбкой поясняет она. – Расхожий фразеологизм. Мне трудно ответить на ваш вопрос.

– Отчего же?

– Вам знаком миф о похищении Персефоны? – не дожидаясь ответа, Раиса Арсеньевна продолжает. – Персефона была столь прекрасна, что цветы распускались там, где ступала её нога. Она олицетворяла весну, когда её мать покровительствовала плодородию. Казалось бы, они должны взаимодействовать, однако в отношении Деметры прослеживается одно крайне негативное чувство – зависть.

– Хотите сказать, что Анна завидовала Кате?

– В какой-то мере. Но не её красоте или юности, нет. Нет, Анна не настолько безумна. Анна завидовала тому, чего не было в её детстве. Завидовала хорошей школе, завидовала участию отца. Вы знаете, отец Анны никакого участия в её воспитании не принимал. Да и матери до неё не было дела. Можно сказать, она росла беспризорницей. При этом она любила Катю. Но, как и в истории с Персефоной, мать не могла принять выбор дочери. Вы ведь понимаете, что никакого похищения Персефоны не было?

– Если честно, не очень, – Кассицкая берёт кусок пирога.

– Аид похитил Персефону не для того, чтобы сделать своей пленницей. А для того, чтоб сделать её владычицей подземного царства. Я считаю, что в большинстве случаев мы имеем дело с неверным переводом. В древнегреческом языке ἁρπαγή и ἁρπαγμός однокоренные слова. И если первое означает похищение, то второе – замужество. Персефона выходит замуж вопреки воли матери. И именно это вызывает её гнев. Сама же Деметра одинока.

– Не понимаю. Какое это отношение имеет к Кате? Она ведь не замуж вышла.

– Нет-нет, Катя слишком мала для замужества. Но Аня относилась к дочери ровно так же, как Деметра. Хотите другой миф?

– Пожалуй, я уже поняла, – Вероника делает последний глоток чая и решительно отставляет чашку.

– И всё же, вы наверняка знаете о Елене Прекрасной. Её красоте завидовали все, в том числе и её собственная мать Леда. Образ Леды в мифах – это образ жертвы. Всё, что с ней случается, случается не по её воле. Тема зависти практически не раскрыта, и всё же она есть. Елена, как и Персефона, похищена, и Леда, не выдержав позора, прыгает с обрыва. Опять же мотив – не потеря дочери, а позор. Хотя в чём же позор Леды?

– Впервые слышу, – произносит Вероника.

– Это малоизвестная версия. В прочих источниках жизнь Леды не описана.

– И снова похищение. Но вы считаете, что Анна не могла организовать похищение собственной дочери?

– Откуда же мне знать? – разводит руками Раиса Арсеньевна.

– Спасибо за чай и интересную беседу, – Вероника решительно поднимается со стула. – Могу я осмотреть комнату Кати?

– Конечно, можете осматривать здесь всё, что пожелаете, – произносит Раиса Арсеньевна. – Будьте как дома, не стесняйтесь. А я пока почитаю, – её руках появляется миниатюрное издание, на обложке которого красуются витиеватые буквы.

В жилище Раисы Арсеньевны всего две комнаты. Обе в песочных тонах, с лёгкой претензией на роскошь. Здесь нет лепнины и золота, как в квартире у Анны, но присутствует антикварная посуда в серванте, добротный стол из красного дерева в гостиной. Почти нет современной техники. Даже домашний телефон походит на аппарат из позапрошлого века. Отдельной детской квартира не предусматривает, но спальня поделена на две зоны ширмой. По одну сторону кровать-полуторка, застеленная бежевым пледом, по другую детский диванчик и письменный стол. И книги. Очень много книг. Полки с книгами тянутся к самому потолку. Старинные издания и современные. В углу небольшая складня лесенка, чтобы добраться до самых верхних полок. Но Вероника берёт одну из тех книг, до которой может дотянуться, не прибегая к помощи лестницы. Она открывает книгу и не может прочесть ни слова. Даже сами буквы ей не знакомы. Точнее, смутно знакомы. Он лишь немного походят на кириллицу и латиницу, но это что-то другое. Вероника закрывает книгу и ставит её на место.

Постель на детском диванчике разобрана, одеяло скомкано в углу. Будто девочка только что проснулась. На столе книги, тетрадки. Школьные учебники и собрания мифов в пересказе для детей. И снова этот странный язык. Над столом на полке глиняные черепки с узором.

Вероника берёт один из них в руку, долго разглядывает символ.

– Раиса Арсеньевна, – вместе с черепком она выходит из комнаты, направляется в кухню.

– Что-то случилось? – хозяйка квартиры отрывается от чтения.

– Нет-нет, я хотела спросить про эти черепки, – Кассицкая протягивает ей раскрытую ладонь, на которой лежит глиняный осколок. – Что это?

– Это из раскопа, – отвечает Раиса Арсеньевна. – Вы бывали в «Танаисе»?

– Кажется, нет. Это где-то в Европе?

Раиса Арсеньевна звонко смеётся.

– Это в окрестностях Таганрога. Эх вы, живёте здесь и не знаете нашей самой главной достопримечательности. Здесь ведь когда-то была греческая колония. «Танаис» – это музей-заповедник. Съездите туда при случае, это очень познавательно.

– При случае съезжу. Так что это за осколки?

– Это всего лишь осколки античной керамики. Музейной ценности они не представляют, но я неравнодушна к этой культуре.

– А символ? Вы знаете, что это за знак?

– Это? – Раиса Арсеньевна берёт из рук Вероники черепок. – Это лямбда. Вероятно, когда-то на этой амфоре была надпись. Осталась одна лишь лямбда. Там, где вы его взяли, есть ещё альфа и сигма. Буквы греческого алфавита.

– Спасибо.

Раиса Арсеньевна закрывает книгу, и показывает на символы на обложке.

– Видите? Здесь буквы более витиеваты, это более современный шрифт, а на черепке, – она прикладывает к книге осколок, – более острые углы. Буквы видоизменялись со временем. Но это именно лямбда, можете быть уверены.

Отложив книгу, Раиса Арсеньевна встаёт из-за стола.

– Хотите ещё чаю? – спрашивает она.

– Нет, спасибо. Уже и так поздно. Мне пора идти. Да и вам, наверное, хочется отдохнуть уже.

– О, я ложусь очень поздно. Люблю, знаете ли, ночь. Особенно лунную.

Она открывает один из кухонных шкафчиков, чтобы убрать мёд, и Вероника замечает упаковку кошачьего корма.

– У вас есть котик? – без какой-либо цели спрашивает Кассицкая.

Но Раиса Арсеньевна вдруг меняется в лице, хмурит брови и напряжённо поджимает губы.

– Нет, у меня нет кота, – и голос её дрогнул.

– Я заметила корм.

– Ах, это… Да, знаете ли, у меня был котик. Он убежал.

– Сочувствую. Может, вам помочь убрать со стола? – предлагает следователь.

– Нет, не утруждайте себя, – она смотрит на часы. – Ох, в самом деле, как поздно. Да, действительно, засиделись мы с вами. Заходите ещё, как будет время.

Вероника покидает уютное жилище Раисы Арсеньевны. Снова выходит под промозглый дождь. Быстро добегает до машины и только теперь замечает, что забыла мобильник на сиденье. Экран телефона высвечивает с десяток пропущенных. Все от мужа. Едва она берёт в руку мобильник, как тот снова звонит.

– Где тебя носит?! – он не говорит, орёт, будто его на части рвут.

– На работе. Где я ещё могу быть?

– Почему не отвечаешь на звонки?!

– Забыла в машине телефон. Скоро буду.

– Мне не нравится такая работа. Мне не нравится, что ты дома не ночуешь. У тебя ведь нет дежурства. Что ты там за полночь делаешь?

– Я работаю. Прекрати истерику.

– Это у меня-то истерика? – не унимается Игорь. – Моя жена шляется среди ночи…

Вероника сбрасывает звонок. Она собирается заводить машину, но в этот момент открывается дверь подъезда. В проёме отчетливо виден женский силуэт.

Раиса Арсеньевна подсвечивает себе фонариком под ноги, осторожно спускается по ступенькам у подъезда. Останавливается, смотрит по сторонам.

Почти сразу во двор въезжает автомобиль. Слишком темно, чтобы разглядеть номер. Но Вероника отчётливо видит, как в машину садится Раиса Арсеньевна.

Кассицкая включает зажигание и трогается с места вслед за автомобилем. Они выехали из двора и двинулись по Фрунзе в сторону Октябрьской площади.

Машин в это время суток немного. Видимость снижена, а Вероника держится на расстоянии от преследуемой машины. Но одно мгновение, и автомобиль свернёт в любой из переулков.

Миновав краеведческий музей, машина притормаживает и включает поворотник.

Вероника сворачивает вслед за машиной в Итальянский переулок. Но на перекрёстке с улицей Розы Люксембург автомобиль останавливается, и Раиса Арсеньевна быстрым шагом направляется во дворы. На машине с этой улицы не заехать, нужно заезжать с Чехова. Пока Вероника делает крюк, объезжает авиационный техникум, оставляет машину перед шлагбаумом, выходит из автомобиля, двор уже совершенно пуст.

02 ч. 10 мин. 16.04.2008. Запись в дневнике.

Он меня ударил. Просто поверить не могу, что это происходит со мной. Да, я пришла домой поздно. Но он ведь прекрасно знает, какая у меня работа. А иногда я и вовсе не прихожу домой. Я думала, он уже давно привык к такому порядку вещей. Но тут...

Игорь был пьян. Но не настолько, чтоб не отдавать отчёта своим действиям. Я открыла дверь ключом, и он тут же выскочил в коридор, начал орать, что моя работа его не устраивает. И, вообще, он звонил на номер в кабинете, и меня там не было.

Я попыталась объяснить, что была на выезде, но он не слушал. Он же прекрасно знает, что я не всегда в кабинете сижу. Но в этот раз он вёл себя так, будто это я у него на содержании и обязана быть дома, когда он хочет жрать. Да, именно так он и сказал, я хочу жрать, а моей жены дома нет. У самого, конечно, лапки, сам себе яичницу пожарить не в состоянии. Хотя раньше он прекрасно с этим справлялся.

Игорь не работает. Точнее, он перебивается случайными заработками, но постоянную работу найти не может. То какие-то машины разгружает, то на стройке подрабатывает. Образования у него нет, учиться тоже не хочет. Типичный представитель социального дна. Теперь сама удивляюсь, как могла в такое вляпаться?

Он проходил по одному делу как подозреваемый. Одна контора под видом трудоустройства в Москве попросту продавала людей в рабство. Игорь работал там кем-то типа менеджера. Его причастность тогда не доказали. Собственно, так мы и познакомились. И до некоторого времени я, в самом деле, верила, что и сам ничего не знал. Теперь я так не считаю. Но дело уже закрыто, организаторы осуждены, а Игорь был свидетелем в этом деле.

А ведь отец говорил мне… Говорил, что этот Игорь скользкий тип. Он говорил, чтоб я с ним не связывалась. Но какая ж влюблённая девушка станет слушать родителей? Вот и я не слушала. Разругалась с папой, даже с сестрой до недавнего времени не общалась. Они живут в Ростове, а я после вуза попала в Таганрог по распределению. И если б не ссора с отцом, он бы давно уже помог бы мне перебраться ближе к дому. Или вообще уйти из следствия в прокуратуру. Но я громко хлопнула дверью и сразу же угодила в капкан.

Но теперь я ни за что не стану мириться с Игорем. Я давно уже устала от его скандалов и абсолютного нежелания развиваться. Мне неинтересно с ним как с человеком, мне отвратительны его манеры, меня раздражает, как он ходит, ест, спит и дышит. Но если раньше я думала, что это во мне дело, даже к психологу записалась, то теперь я точно не стану копаться в себе.

Он. Меня. Ударил. Он виновен. И перекладывать его вину на себя я точно не стану.

Конечно, я тоже накричала на него. А кто бы сдержался, когда тебя отчитывают, как маленькую девочку, которая засиделась с подружками? Но он замахнулся и ударил меня по лицу. Кажется, у меня даже синяк будет. Я настолько не ожидала от него такого, что даже не успела поставить блок. Из глаз искры посыпались, я едва на ногах устояла. И сразу же выбежала из квартиры, села в машину и приехала на работу. Домой я больше не вернусь. Может, даже заявление напишу. И развод.

Сколько раз я уже видела забитых до смерти женщин, которые множество раз писали заявления, а потом забирали их. Они продолжали терпеть и прощать, пока в один прекрасный момент не находили их труп. А потом их мужья плакались в камере, говорили, что не хотели этого, просто силы не рассчитали, но как можно не рассчитать силу настолько, чтобы убить? Я не видела в таких делах даже намёка на смягчающие. Убийство оно и есть убийство. А уж если это убийство слабой и беззащитной женщины, никакого оправдания быть не может. Не существует такого проступка, за который следовало бы убивать. Всегда виновен только преступник.

Никогда не думала, что буду рассуждать об этом не абстрактно, а по отношению к себе. И как я раньше не замечала?..

_______________________________

[1] «Там почивший восходит рядом со златоносной Герой». Гомер. Илиада, песнь 1.

Глава 9

Лапина на дежурстве не может спать. Не только из-за неудобного дивана, но и из-за постоянного присутствия Виктора. Их кабинеты разделяет тонкая стенка, которая никак не приглушает шум из соседнего помещения. Напротив, эта стена работает как ретранслятор, и даже телефонные разговоры отчётливо слышны. Не говоря уж о пьяных выходках Витюши. И ведь не пожалуешься на него. Да и спать на дежурстве не полагается.

– Лен, тебя подвезти? – Виктор спрашивает прямо через стенку. – Уже утро.

– А ты разве за рулём? – удивляется Лапина.

– Ну, не на трамвае же, – хохочет. – Тихо! – вдруг прикрикнул он.

– Чего?

– Тут кто-то есть.

– Тебе мерещится.

– Нет, точно знаю, кто-то есть. По коридору ходит. Не слышишь, что ли?

– Значит, кто-то пораньше пришёл.

Лапина ёрзает на стуле. Никак не может сосредоточиться над игрой в «Пасьянс». Всё-таки откладывает мышку, вздыхает и встаёт со стула. Выглядывает в коридор и видит неплотно прикрытую дверь в кабинет Кассицкой. Заметна лишь крошечная щель, сквозь которую в полутёмный коридор просачивается электрический свет. Она подходит к двери, толкает и полушёпотом зовёт?

– Вероник, ты тут?

Затем открывает дверь полностью.

Кассицкая сидит за столом, волосы распущёны, растрёпаны, а не собраны, как обычно, в хвост. Лица за лохмами почти не видно.

– Ты чего так рано? Из-за пропавшей девочки? – интересуется Лена и подходит ближе.

– Нет, – трясёт головой Вероника и отворачивается.

– У тебя что-то случилось?

Кассицкая молчит. Смотрит в сторону окна, прикрытого жалюзи, за которым брезжит рассвет.

– Лена! – по коридору разносится протяжный голос Виктора. – Лена, вернись! Мне одному скучно!

Вероника запускает пальцы в волосы, нервно вздыхает, встряхивает головой.

– У тебя что-то случилось? – Лапина прижимает ладони к лицу – неестественный театральный жест, но иначе участливость она выразить не умеет.

– Всё нормально, – отмахивается Вероника, всё так же не глядя на Лапину.

Но Лена не уходит. Стоит посреди кабинета, переминается с ноги на ногу, теребит пальцами край пиджака. И тут её кто-то хватает за плечи.

– Ага, испугалась! – слышен насмешливый голос Виктора.

Вероника оборачивается на звук, машинально отбрасывает прядь с лица.

– Ой, – возглас Виктора больше похож на икоту, на мгновение он теряется, отпускает Лапину, но губы его тут же расползаются в нетрезвой улыбке. – Девчонки, вы подрались, что ли?

– Дурак, – Лена выворачивается из объятий, и ударяет маленьким кулачком в его грудь.

– Ребят, идите работать. У меня всё в порядке, – отвечает Вероника тихим, но твёрдым и даже немного злым голосом, вновь прикрывая лицо волосами.

– Э, нет, так дело не пойдёт, – Виктор берёт стул и садится рядом с Кассицкой. – Что случилось?

Он ловит её насмешливый взгляд, видит кривую ухмылку, говорящую: а тебе-то какое дело? Она молчит, говорить об этом, а, тем более, жаловаться ­неприятно, больно и унизительно. Она должна быть сильной. Должна справиться сама. Да и Виктор даже не друг, а так, коллега по работе, не более.

– Никусь, – Лапина складывает руки на груди, – у тебя синяк. И опухло немного.

– Знаю, – зло отвечает Кассицкая.

– Так, я всё понял, – Виктор кулаком упирается в стол. – Кась, не хочешь, говорить, не надо, – он проводит рукой по её волосам, но не убирает прядь, а, наоборот, прикрывает.

Вероника дергается от его прикосновений, как от удара током. Если бы у неё имелись иголки, как у ежа, она бы ощетинилась, уколола его пальцы. Но у неё нет острых игл, и поэтому она только фыркает.

– У меня тональник есть хороший. Замажешь? – предлагает Лапина. – Никто и не заметит.

– Кась, ну, мы же тебе не враги, – Виктор снова пытается погладить её по голове, но Кассицкая уворачивается. По её мнению, жалость унижает.

– Я просто не в настроении, – бурчит она под нос.

– Ну, да, у меня бы тоже настроение испортилось, если мне по роже заехали. Ладно, – Виктор поднимается со стула. – Разберёмся.

– Лен, у тебя, правда, тональник есть хороший? – Вероника смотрит на всё ещё стоящую посреди кабинета коллегу. – Просто косметичку не взяла.

– Ага, я принесу.

Движения Лапиной дёрганные, нервные. Она пулей вылетает из кабинета. Но через минуту возвращается обратно с косметичкой в руках. Руки её отчего-то дрожат, словно это у неё проблемы с мужем, а не у Кассицкой. Но у Лапиной вообще никакого мужа нет.

– Вот, держи.

– Спасибо. Я занесу, – произносит Вероника, давая понять, что смотреть и ждать, пока она замажет синяк, не стоит.

Лена не понимает. Она делает шаг назад, смотрит вопросительно на Виктора, будто тот должен принимать все решения в её жизни. Но, не услышав ответа, теряется, взгляд её скользит по потолку, словно бы трещины на старой штукатурке сложились в знаки судьбы.

– Пойдём, – наконец, говорит, Виктор, и уводит Лапину из кабинета Кассицкой.

Вероника достаёт из косметички зеркальце и тональную основу. В жизни она почти не пользуется косметикой. Слишком много работы, чтобы ежедневно наводить марафет. Да и внешний вид без тонны штукатурки её всегда устраивал. Но в косметичке Лапиной целая палитра красок. И тени, и разные виды помад, и ещё какие-то штуки, которыми Вероника никогда не пользовалась.

Она наносит на лицо слой тонального крема, тщательно размазывает. Синяка почти не видно. Берёт палетку теней и выбирает цвета. Зелёный, ещё немного синего, оттенить серым. Тени ловят солнечные лучи, проникающие сквозь жалюзи, красиво поблёскивают, и так трудно выбрать что-то одно.

Нанесение макияжа успокаивает. Вероника словно рисует себе новое лицо и новую жизнь, в которой больше не будет скандалов, синяков и Игоря. Будет только она сама, новая, яркая и, наверное, счастливая.

* * *

Один, два, три, четыре. Вероника смотрит в пол. Губы её едва шевелятся. Четыре, пять, шесть… Она считает шаги, подходя к приёмной прокурора. Ей кажется, что косметика не в состоянии скрыть лиловый след вчерашней семейной ссоры. Все уже обо всём знают. Может, даже сочувствуют. Молчаливо жалеют. И от этого почему-то стыдно. Будто она сама во всём виновата. Игорь часто это повторял. Сама виновата. Довела.

Вот и теперь Кассицкая не поднимает взгляд на заведующую канцелярией. Смотрит куда-то в сторону. Но нужно спросить, у себя ли Серебряков и можно ли войти. Но она не решается.

Дверь в кабинет прокурора сама открывается. Серебряков выходит ей навстречу. А она бубнит что-то еле слышно вместо приветствия.

– Ты готова? – спрашивает он.

Она кивает.

– Я в администрацию, – говорит прокурор заведующей канцелярии. – Иди к машине, – произносит он вполголоса, обращаясь к Кассицкой.

Она снова кивает. Смотрит в пол, выходит из приёмной, спускается по лестнице, не глядя на охранника, открывает дверь на улицу и идёт к своей машине.

– Кассицкая, – голос Серебрякова бьёт будто оплеуха. – На моей поедем.

Он подходит к чёрному «Форду», щёлкает брелком сигнализации.

Вероника вынимает из кармана пальто ключ от своей машины и тут же кладёт его обратно.

– Ну! – поторапливает Серебряков. – Чего ты сегодня как варёная устрица?

Кассицкая поджимает ярко накрашенные губы

– Простите, Андрей Владимирович, – тихо говорит она и подходит к его машине. Садится.

Он трогается с места, выезжает с парковки и включает негромко радио. Там играет какая-то незамысловатая мелодия.

– У тебя праздник, что ли, какой-то? – он смотрит на неё через зеркалозаднего вида. – Не выспалась?

– Не выспалась, – эхом отвечает она.

– Ну, соберись. Ты сегодня какая-то не такая.

– Просто не выспалась, – отвечает она.

– А по виду и не скажешь, – Серебряков криво улыбается уголком рта.

Вероника тянется к лицу, хочет потереть глаза, но вовремя останавливается, вспомнив про толстый слой косметики на лице.

– А что за праздник? – спрашивает прокурор.

Кассицкая поворачивается к нему, смотрит удивлённо. Его лицо спокойное и даже несколько отрешённое. И эта полуулыбка совершенно не к месту.

– Я с мужем развожусь, – отвечает Вероника.

– Понял, – ровным, лишённым эмоций голосом отвечает он. И больше не задаёт вопросов.

Кассицкая вдыхает глубоко и облегчённо. И вдруг успокаивается. Напряжение, мучившее её всю ночь и всё утро, и чувство вины, и ощущение собственной беспомощности тает. Не потому, что высказала Серебрякову о разводе. Ему-то какое дело по большому-то счёту? А потому, что сама приняла решение. Назад пути нет.

Машина останавливается во дворе дома Анны Рубцовой. Серебряков глушит мотор, но выходить не торопиться. Достаёт из бардачка немного помятые бумаги.

– Анька не знает, как проводится обыск, – говорит он. – Делаем вид, что всё официально. – Он протягивает один листок с бланком протокола Кассицкой. – Делай вид, будто пишешь протокол. А я зачитаю постановление.

– А понятые?

– Да какие понятые? Она понятия не имеет, как всё должно быть. Она даже детективов не читает, откуда ей про понятых знать?

Вероника только пожимает плечами.

Они выходят из машины. На улице сыро и слякотно. Ботинок Кассицкой с характерным хлюпом погружается в жижу, будто она идёт по болоту. Капельки грязи россыпью покрывают штанины, а у неё при себе даже влажных салфеток нет. Она смотрит на Серебрякова, но тот идёт по грязи, будто не замечая этого. И ботинки его почему-то не пачкаются.

Подъезд Серебряков открывает своим ключом. Они поднимаются по лестнице. Останавливаются возле двери, и прокурор, достав удостоверение, нажимает несколько раз на звонок.

За дверью тишина. Серебряков снова жмёт кнопку звонка.

– Может, её нет дома? На работе?

– Аня не работает.

– Совсем? На что же она живёт?

– Иногда устраивается то кассиром в магазин, то ещё куда-то, но долго нигде не задерживается. Характер у неё тяжёлый. Ну, и я деньгами помогаю. Но сейчас она не работает. Уволилась пару месяцев назад.

Через какое-то время за дверью всё-таки слышатся шаги.

– Откройте, прокуратура! – громко оповещает её Серебряков.

Дверь распахивается, и на порог является растрёпанная и заспанная Анна Рубцова. Завязывает халатик и зевает, не прикрыв рот рукой.

– Чего тебе надо? – недовольно спрашивает она.

Но вместо ответа Серебряков вручает ей липовое постановление об обыске.

– Это ещё что? Андрей, ты совсем сдурел? Это тебя мамаша надоумила?

Она стоит в проходе, уперев руки в бока, изображая из себя непреодолимую преграду.

– В квартире будет проводиться обыск. Видишь, я не один, а со следователем.

– Ещё и бабу свою приволок, – отступать Анна не намерена.

– Гражданка Рубцова, – строго произносит Серебряков. – Разрешите войти, он делает шаг вперёд.

– Не разрешаю.

– Воспрепятствование следственным действиям может повлечь последствия.

– Ань, кто там? – из глубины квартиры раздаётся мужской голос.

– Ну, что, доволен? – её визг разносится по всему подъезду. – Сцену будешь мне устраивать?

– Да какую сцену?! – не выдержав, он отстраняет её и входит в квартиру. – Мы давно разведены, плевать я хотел на твоих хахалей.

Анна отступает в коридор, открывает рот возмущённо, да так и остаётся стоять. Возмущённая и оскорблённая.

Кассицкая тенью проходит следом.

Навстречу прокурору и следователю идёт мужчина в одних брюках. Он делает пару уверенных шагов, выпятив грудь, но вдруг замирает, опускает плечи, словно делается меньше ростом, а в глазах его читается испуг.

– Никифоров, – не спрашивает, а уверенно утверждает Кассицкая.

– А… что случилось? – спрашивает он. – Можно мне уйти?

– Лучше останьтесь. Будем проводить обыск, – говорит Серебряков.

Никифоров трясёт давно не стриженной головой, как тюлень. Взгляд его меняется. В нём снова появляется смелость.

– А на каком основании?

– На основании того, что это моя квартира, – заявляет Серебряков. – А вы двое имеете право добровольно выдать документы, ценности и иное имущество, если оно имеет отношение к делу.

– Ты не имеешь права! – кричит Анна, запрокидывает голову и вцепляется себе в волосы.

– Да нет у нас ничего, – разводит руками Никифоров. – Ань, ну, скажи, нету ведь тут ничего. И, вообще, я перед законом давно чист. Я ж у вас был. Сам приходил, – он делает упор на это самое «сам приходил», будто этот факт сам по себе его оправдывает во всём.

– Пошли вон! – она бросается на Серебрякова, пытается вытолкнуть его из квартиры, но тщетно.

– Нападение на сотрудника при исполнении, – тихо произносит он, не обращая внимания на удары бывшей жены.

– Ань, перестань, – Никифоров оттаскивает её за руки в сторону гостиной. – Не тупи, пусть ищут.

Глаза Рубцовой становятся мокрыми. Она всхлипывает, машет руками.

– Ты Катю вообще думаешь искать? Катя пропала! Ищи! – речь её становится нечленораздельной, перемежается рыданиями, которые теперь слышатся уже из гостиной.

Кассицкая вопросительно смотрит на прокурора. Тот отмахивается.

– Не обращай внимания. Начинай.

В квартире бардак. В гостиной в кучу свалено постиранное бельё прямо на полу. Вероника осторожно прикасается к куче – влажное, но лежит давно, уже появился запах затхлости. Кассицкая роется в куче, разбрасывает тряпьё по полу, но в нём ничего. Она внимательно осматривает каждую простынь на предмет остатков пятен крови. В ящиках стенки тоже ничего интересного. Иголки с нитками соседствуют с лекарствами, счета на оплату зачем-то спрятаны в платяном шкафу.

В спальне тоже беспорядок, полная пепельница на тумбочке, под кроватью пустые бутылки.

– Он не ищет Катю, – полушёпотом продолжает рыдать Анна. – Он хочет меня обвинить. Может, он сам её и похитил.

– Тише, – ещё более тихим голосом отвечает Никифоров. – Мы сами её найдём.

Комната Кати самая чистая. Потому как в ней никто не живёт. Только слой пыли немного портит впечатление. Сюда будто и не входил никто больше. Книга, которую Вероника открывала в свой предыдущий приход, всё так же лежит на столе.

Кассицкая перебирает все книги, каждую страничку, заглядывает под стол, под ковёр, но в комнате ни единого следа присутствия ребёнка.

– Кассицкая, иди сюда! – она слышит голос Серебрякова.

Она выходит из детской, идёт на голос в сторону санузла, но ей наперерез бросается Рубцова.

– Хватит! Там нет моей Кати! Слышишь, нет её там! – она хватает Веронику за плечи, даже сквозь верхнюю одежду следователь ощущает, как впиваются пальцы Анны.

– Нападение на сотрудника при исполнении, – нервно бормочет Кассицкая, отталкивает Анну.

Та сползает по стенке, заходится в рыданиях.

– А ты была права, Кассицкая, – ухмыляется Серебряков, когда Вероника входит в санузел. – Погляди.

Крышка бочка унитаза снята. Вероника протискивается мимо прокурора и заглядывает внутрь. Под водой заметны несколько целлофановых пакетиков с белым содержимым. Вещество намокло, частично превратилось в кашицу.

Серебряков закатывает рукав и суёт руку в бачок. Вынимает содержимое.

– Порошок белого цвета, расфасованный в одинаковые зиплоки. Самая популярная нычка. Почему ты унитаз сразу не проверила?

– Как-то это слишком просто.

– Для начала всегда проверяешь простые пути.

Он выходит из санузла и идёт к бывшей жене, которая всё так же сидит на полу. Нависает над ней угрожающе.

– Аня, как ты это объяснишь?

– Это не моё! – она медленно поднимается. Глаза красные от слёз, а зрачки её похожи на точки. Таких маленьких зрачков у нормального человека не бывает.

– Ань? – в коридоре появляется Никифоров. – Это Наташка, что ли, оставила?

– Нет! Это он мне подкинул! – она ткнула дрожащим пальцем в Серебрякова. – Он! У него в прокуратуре целые мешки этого порошка! Я… Я сама видела!

– Никифоров, а вы что-то можете сказать по существу? – обращается к нему Серебряков.

– Н-нет, – мужчина начинает заикаться.

– Я сейчас наряд вызовы, и вы оба поедете в отдел. Что за порошок в пакетиках?

– Стиральный! – вскрикивает Рубцова. – У меня таблетки дезинфицирующие для бачка кончились!

Она кривляется, плачет и смеётся. Серебряков хватает её за предплечья, встряхивает так, что её голова болтается как на пружинке. Анна кричит, нет, визжит. Неестественно, будто сумасшедшая.

– Что ты употребляешь? – спрашивает он, чеканя каждое слово. – По глазам вижу, опиаты.

– Ей доктор прописывал… – неуверенно возражает Никифоров.

Серебряков отпускает Рубцову. Мокрые пакетики суёт в карман куртки.

– Поехали в контору, – говорит он на ходу Кассицкой и выходит из квартиры.

Вероника проходит мимо Рубцовой и Никифорова. Коридор узкий, и ей едва ли не протискиваться приходится. Слишком много людей для такого маленького пространства.

– Ещё полы мне все истоптали! – кричит ей вслед Анна.

Кассицкая едва не бегом покидает квартиру. Её ботинки, в самом деле, оставляют грязные следы всюду.

– Андрей Владимирович, а задерживать никого не станем? – следователь догнала его только возле машины.

– Кассицкая, это моя жена, – отчётливо, с нажимом говорит он. – Я с ней сам разберусь. Надо будет, задержу. Пока не надо.

Они садятся в автомобиль. Серебряков резко даёт по газам.

– Андрей Владимирович, ну, вы же видели её глаза. Она ведь под чем-то. Опиаты такое дают. Я могу у судмедэксперта уточнить. Она может быть причастна.

– К чему причастна, Кассицкая? – в его голосе слышится раздражение. – К дешёвым наркотикам, которыми её подружка торговала?

– Катя могла найти…

– В унитазе? Кате не два года. И… ну, как ты не видишь, что Анька просто убита горем? Да, она пьяная, под веществами, но ты-то уж не первый день в следствии, должна видеть, кто врёт, а кто нет.

– Да, но…

– Закрыли тему. Протокол давай. Писала что-нибудь?

– Нет, – она кладёт на приборную панель пустой бланк.

– Вот и хорошо. Езжай в СИЗО и допроси Никитину.

– Но как же…

– Кассицкая, наркотики – это даже не твоя подследственность. Никаких следов причастности Рубцовой и этого Никифорова к исчезновению Кати нет. Ты это можешь понять? Наркотики или что там она употребляла, вообще к делу отношения не имеют. Анька врать не умеет. У неё актёрские способности нулевые. Даже отмазку придумать не смогла нормальную – стиральный порошок, – на его губах застывает усмешка. – Какой там от собственной дочери избавиться.

– Ближайший круг проверяется в первую очередь, – напоминает Кассицкая.

– Да, но я сам прекрасно знаю весь ближайший круг. Аня тут не при чём. Даже вряд ли что-то видела. Я это знаю точно. Она бы сразу раскололась. Я. Её. Знаю. – чеканит он каждое слово.

Вероника поджимает губы, но не решается ещё раз возражать.

– Андрей Владимирович, я была у Раисы Арсеньевны. Было уже поздно, это был не допрос, а так, беседа. Можно сказать, дружеская. Но когда я ушла, заметила, что Раиса Арсеньевна вышла из дома, села в чей-то автомобиль и поехала в сторону Октябрьской площади. Я последовала за ней, но она вышла на пересечении Итальянского переулка и Розы Люксембург, и пешком пошла во дворы. Это было уже за полночь, я смотрела на часы перед уходом. Пока я искала заезд во двор, пока заехала, в общем, во дворе её не было. Мне показалось это странным. Она не сказала, что собирается куда-то ехать.

– Ты следила за моей матерью? – процедил Серебряков сквозь зубы. – Кассицкая, займись уже делом! У тебя ни версии, ни подозреваемого до сих пор, а ты слежки за моей матерью устраиваешь.

– Но куда она ехала среди ночи? И почему не сказала, что ей нужно куда-то? Я бы могла подвезти.

– Да куда угодно, Кассицкая! Она ни мне, ни, тем более, тебе отчитываться не обязана. К подруге она ехала, к мужчине или на ночной закрытый показ кино. Ты не тем занимаешься, Кассицкая. У меня, вообще-то, дочь пропала. Опера город перерывают, водолазы обшаривают Миус, а ты вместо того, чтобы, что поисками заниматься, мурыжишь моих родственников.

– Я просто подумала…

– А ты не думай, Кассицкая. Ты работай. Думать за тебя прокурор будет.

Протокол допроса Никитиной Н.Б.

ПРОТОКОЛ

допроса свидетеля

г. Таганрог

16 апреля 2008 г.

Допрос начат 16 ч. 00 мин.

Допрос окончен 16 ч. 30 мин.

Следователь следственного отдела по г. Таганрогу СУ СК РФ по Ростовской области юрист 2 класса Кассицкая В.Ю.

В помещении СИЗО-2 г. Таганрог

в соответствии сост. 189 и 190 (191) УПК РФ допросил

по уголовному делу № 2008682901 в качестве свидетеля:

1. Фамилия, имя, отчество Никитина Наталья Борисовна

2. Дата рождения 11 ноября 1981 года

3. Место рождения г. Таганрог

4. Место жительства и (или) регистрации г. Таганрог, ул. Октябрьская, 18-1

5. Гражданство РФ

6. Образование среднее

7. Семейное положение, состав семьи вдова

8. Место работы или учебыпредприниматель

9. Отношение к воинской обязанности невоеннообязанная

10. Наличие судимости со слов не судима

Никитина Н.Б

11. Паспорт или инойдокумент, удостоверяющий личностьсвидетеля

личность установлена

12. Иные данные о личности свидетеля нет

Иные участвующие лица защитник – адвокат Петров В.Н.

Участвующим лицам объявлено о применении технических средств

не применяются

Перед началом допроса мне разъяснены права и обязанности свидетеля, предусмотренные частью четвертой ст. 56 УПК РФ:

1) отказаться свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определен п. 4 ст. 5 УПК РФ. При согласии дать показания я предупрежден о том, что мои показания могут быть использованы в качестве доказательств по уголовному делу, в том числе и в случае моего последующего отказа от этих показаний;

2) давать показания на родном языке или языке, которым я владею;

3) пользоваться помощью переводчика бесплатно;

4) заявлять отвод переводчику, участвующему в допросе;

5) заявлять ходатайства и приносить жалобы на действия (бездействие) и решения дознавателя, следователя, прокурора и суда;

6) являться на допрос с адвокатом в соответствии с частью пятой ст. 189 УПК РФ;

7) ходатайствовать о применении мер безопасности, предусмотренных частью третьей ст. 11 УПК РФ.

Об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 307 УК РФ предупрежден

СвидетельНикитина Н.Б

По существу уголовного дела могу показать следующее:

Я, зарегистрирована и проживаю по адресу г. Таганрог, ул. Октябрьская, д. 18 кв. 1. С 2006 года занимаюсь предпринимательской деятельность – розничной торговлей в г. Ростов-на-Дону. С потерпевшей Анной Рубцовой знакома с июля 2007 года. Нас познакомил общий знакомый Дмитрий Никифоров. Отношения с Рубцовой сложились дружеские. С июля по сентябрь 2007 года Рубцова работала у меня продавцом в киоске в г. Таганроге, но потом киоск пришлось закрыть, потому что товар внесли в список запрещённых, и киоск стал нерентабельным. Никаких товаров Рубцовой я не передавала, а всё, что внесли в список запрещённых веществ, собственноручно уничтожила. Об этом давала объяснения дознавателю ФСКН. Ничего о наркотиках в доме Рубцовой сказать не могу.

12 апреля 2008 года я находилась у себя дома одна, смотрела телевизор и отдыхала, потому что это был выходной. Подтвердить это никто не может.

С пропавшей Екатериной Серебряковой, дочерью Рубцовой, знакома не была, никогда её не видела и о её существовании не знала. В разговорах Рубцова никогда не упоминала, что у неё есть дочь.

С моих слов записано верно, мною прочитано.

Никитина Н.Б.

Глава 10

Руки Наталья держит вместе, пальцы переплетены, а запястья соприкасаются друг с другом. Будто бы на ней всё ещё надеты наручники. Отвечает на вопросы спокойно, голос тихий и без дрожи, но пальцы выдают беспокойство, шевелятся, будто червяки.

– А вы меня теперь ещё в чём-то подозреваете? – говорит Наталья сиплым, почти старческим голосом.

– Нет, вы проходите как свидетель по данному делу, – отвечает Вероника.

– Прошлый следак также говорил, – губы Наталье кривятся в усмешке.

– Если вы всё-таки видели Катю, не нужно скрывать. Вам похищение не вменяется. Но то, что вы утверждаете, будто бы вообще не знали о существовании дочери Рубцовой, выглядит подозрительно, вы же понимаете?

– Да не было у неё никакой дочери, – едва не срывается на крик Никитина. – Ну, я не знаю. Может, она и рожала, да только не видела я её ни разу. Может, у бабки она жила. Или Анька вообще в детдом её сдала. Ну, откуда мне знать?

Наталья, наконец, разжимает переплетённые пальцы, трёт опухшее, с преждевременными морщинами лицо.

– А о том, кем являлся бывший муж Рубцовой, вы знали?

– Андрюха? Конечно, знала. Анька часто хвасталась.

– И про дочь ни слова?

– Ни слова. Я ж и говорю, потому и думала, что никакой дочери у неё не было. Ну, не рассказывала она про неё. Я тут при чём?

– Пока не знаю. Но вам не кажется это странным?

Наталья только плечами пожимает.

Вероника ещё какое-то время смотрит на Никитину, теребит уже подписанный протокол. Ничего нового в нём нет. Ничего важного Никитина так и не сказала. Кроме того, что Анна Рубцова зачем-то скрывала существование дочери.

Кассицкая вызывает конвой и уходит.

Рабочий день близится к концу. Официальный рабочий день. Но домой в это время никто не уходит.

Кассицкая покидает СИЗО, садится в машину и едет на работу. Возвращаться домой она не собирается вовсе.

* * *

17 ч. 20 мин. 16.04.2008. Запись в дневнике

Чушь какая-то. Зря только в СИЗО время потеряла. Самое странное, что у меня нет ощущения, что Никитина врёт. Обычно нетрудно догадаться, когда подозреваемый начинает юлить. Изворачивается, путается в показаниях, нервничает, взгляд отводит, но здесь не тот случай. Никитина вызвала бы куда меньше подозрений, если б сказала, да, дочку Рубцовой знаю, видела тогда-то и всё такое. Но она прям настаивает, что никакой дочери у Рубцовой не было. И отсюда вопрос – зачем Анне скрывать дочь от знакомой? Чем Катя могла помешать? Ладно бы от любовника скрывала – хоть какая-то логика, но от этой Никитиной? Зачем?

Пишу в дневник, потому что мне совершенно не с кем это обсудить. Если расскажу Серебрякову, опять скажет, что фигнёй маюсь, а не ищу его дочь. С Палычем, что ли, поговорить? Но он же Серебрякову сразу про мои подозрения доложит.

Версия о причастности самой Рубцовой к исчезновению Кати не идёт из головы. Серебряков и слушать об этом не желает, а я думаю, что Анна знает, где её дочь. И Никифоров тоже знает. Возможно, Катя уже мертва. Да и времени много прошло, а у меня ничего. Ровным счётом ничего. И если сегодня-завтра у меня не будет подозреваемого, впору рапорт подавать.

* * *

В кармане Вероники звонит мобильник. Она закрывает дневник, достаёт телефон и отвечает на звонок.

– Тош, привет, – произносит она в трубку. – Извини, я так устала, у тебя что-то срочное?

– Да как сказать. Я пока никому не сообщал, решил с тобой для начала посоветоваться.

– Тош, говори быстрее, не тяни.

– У нас труп стырили. Кража трупа – это вообще по твоему ведомству?

– Смотря какой труп, – отвечает Кассицкая. – Если тело похитили с целью помешать следствию, то это к нам. А если труп некриминальный, то это будет двести сорок четвёртая статья. Это к ментам.

– Кась, тут дело такое, труп некриминальный, невостребованный, дело закрыто, я бы вообще мог списать на то, что он уже захоронен. Ну, если трупом никто не интересуется, то через год его хоронят в общей могиле, ты, наверное, знаешь. Я бы мог просто никому об этом не говорить. Сама понимаешь, мне проблемы ни к чему.

– Тош, мне пофиг, если честно. У меня потеряшка висит, вообще не до всяких левых трупов. Спишешь некриминального, и хрен с ним.

– Да ты погоди. Труп пропал прямо из морга. И это тот самый труп, мумия, помнишь?

– Помню, – голос Кассицкой стал напряжённым. – На пляже найден, я помню.

– Так вот, перед тем, как труп пропал, я, знаешь ли, ещё с ним немного повозился. В общем, я тогда сказал, что труп сто процентов некриминальный, остеосаркома там, но, в общем.

– Тоша… – нетерпеливо произносит Кассицкая.

– В общем, теперь я думаю, что он мог быть криминальным.

– Отлично. Дело закрыто!

– Я никому не скажу, – обещает патологоанатом. – Только тебе. Труп погружали в солёную воду. Очень солёную. И у меня есть основания полагать, что это сделали ещё при жизни. Эта вода заполняла лёгкие. С мёртвым телом это проделать было бы проблематично.

– Знаешь, что? – раздражённо говорит Кассицкая. – Просто забудь об этом. Не хочу даже слышать про этот труп. Ему, как ты говорил, два миллиона лет, его никто не ищет, так какая разница, как этот труп утонул?

– Я думал, тебе будет интересно, – обиженно отвечает патологоанатом. – Тут есть какая-то тайна, не находишь?

– Мне не до того сейчас.

Антон некоторое время молчит.

– Тебя Игорь обидел? – наконец, спрашивает он.

– Да, – еле слышно отвечает Вероника. – Тош, можно у тебя сегодня переночую?

– Не вопрос. Серьёзно поругались?

– Я с ним развожусь. Антон, это всё, конец. Не хочу больше терпеть.

– Как разводишься? Вы же не расписаны?

– Ну, я так просто выразилась. Он меня женой всё время звал. Ухожу, в общем.

– И правильно. Давай заеду за тобой после работы?

– Давай, – всё тем же тихим, безжизненным голосом отвечает она.

Кассицкая отключается. Убирает телефон в карман и снова берётся за дневник. Открывает. И закрывает. Бумага всё стерпит, но не ответит, не обнимет и не даст совета. Бумага равнодушна. Ей плевать, какими закорючками её замарают, какие смыслы в них вложат. Бумага терпит. Потому что ничего не чувствует. Но Вероника не бумага, и терпеть вовсе не обязана.

* * *

Протокол допроса Никитиной совсем короткий, но Давыдов будто каждую букву пожирает глазами. Лицо его напряжено, тонкие губы вытянулись в едва заметную линию. Пал Палыч зол, это и невооружённым взглядом видно.

Вероника сидит напротив, спина прямая, лицо не выражает ровным счётом ничего. Но внутри её всё сжалось в напряжении.

– Это что? – Палыч нервно трясёт протоколом. – Нет, Кассицкая, это вообще зачем? Зачем вот это в деле?

– Но она ничего не сказала.

– Ну, так надо было надавить! Если ты подозреваешь, что Никитина врёт, дави, угрожай, манипулируй!

– Пал Палыч, она не врёт, – тихо отвечает Вероника. – Ей и незачем врать. Так ведь только больше подозрений вызывает. Ей проще было бы сказать, что видела Катю.

– Это при условии, Кассицкая, что она не дура. А если она дура? Ну, не понимает, что врать тут глупо. Ты об этом подумала? Или ты тоже дура, Кассицкая?

– Я ей объясняла, но Никитина стоит на своём и всё. И… я тут подумала, а что если Рубцова не просто так скрывала дочь? Может, ей Катя мешала. И она со своим любовником от неё решила избавиться. У неё ведь наркотики нашли.

– Наркотики? – Давыдов открывает ящик, достаёт целлофановый пакет и швыряет на стол. – Вот эти наркотики?

Вероника приглядывается к содержимому пакета. Сквозь полиэтилен видны небольшие фасованные свёртки.

– Да, у Рубцовой в бачке нашли, – голос её звучит твёрже, увереннее. – И я считаю, что она причастна.

– А теперь открой и понюхай, чем пахнет.

Вероника удивлённо приподнимает брови, смотрит на начальника с недоумением. Потом берёт пакет с вещдоком, вскрывает и достаёт один из маленьких зиплоков с порошком.

– Открывай, не бойся. Я тебя за наркоту не собираюсь закрывать.

Пальцы не слушаются, дрожат, и содержимое пакетика просыпается на стол. Она осторожно касается белого порошка, растирает в пальцах, подносит к носу.

– Чуешь, чем пахнет?

– Мылом, – неуверенно отвечает она.

– Это стиральный порошок, Кассицкая. Не веришь? – он снова лезет в ящик стола и извлекает бумагу. – Можешь с экспертизой ознакомиться, – на стол ложиться заключение эксперта. – Анна Рубцова насыпала стиральный порошок в пакетики, делала в нём дырочки, чтобы сэкономить на таблетках для бачка. Работало это или нет – не знаю, в половине пакетиков порошок даже не намок, но наркоты там нет.

– Странно… – невольно произносит Кассицкая.

– Странно? Твоя наркомановская версия разлетается в пух и прах. У тебя не просто потеряшка, у тебя дочь прокурора потеряшка. А ты мурыжишь его жену и её подружку. Этот протокол можешь выкинуть. К делу он отношения не имеет.

– А ничего, что подруга Рубцовой конченная наркоманка? Ничего, что сама Рубцова работала продавцом в ларьке, где толкали эту наркоту? – Вероника тоже повышает голос.

– Когда Рубцова там работала, вещество считалось легальным. Что там с её подружкой, не наше дело. Пусть ФСКН разбирается. А ты чтоб завтра же пришла ко мне с результатом. Иначе мы все с мест полетим. Ты поняла? Я не шучу.

– Поняла, – Кассицкая недовольно вздыхает, берёт со стола дело, поднимается со стула и выходит из кабинета начальника.

К вечеру следственный отдел почти пуст. В коридоре горит только одна лампа, освещая пространство лишь возле кабинета начальника. Вероника делает несколько шагов в полумраке и резко замирает.

От стены отделяется тёмный силуэт и движется прямо на неё.

– Бу, – произносит знакомый голос.

– Дурак!

– Видела бы ты своё лицо, – смеётся Антон. – Кого ты ожидала увидеть возле своего кабинета? – он перестаёт улыбаться и совершенно серьёзным тоном добавляет. – Игоря?

– Не знаю, – она прижимает к груди дело и опускает взгляд.

– Ты уже свободна? Поехали? – говорит судмедэксперт и слегка касается плеча Веронике. Та невольно вздрагивает.

– Не знаю, – тихо говорит она. – Дело только оставлю в кабинете, – добавляет она.

Антон отступает в сторону, даёт Кассицкой скрыться за дверью. Он опирается на косяк и ждёт.

Возвращается Вероника быстро, движения её резкие, нервные. Словно не с работы она уходит, а сбегает из заключения.

– Идём, – бросает она на ходу и стремительными шагами движется к лестнице.

– Идём, – соглашается её друг.

Оказавшись на улице, Кассицкая вздыхает полной грудью, словно вынырнула из-под воды. И теперь в лёгкие, наконец, ворвался свежий воздух, наполнил кровь кислородом, придал ясности ума. Она смотрит в ночное небо и тихо произносит:

– Я так устала…

Но фраза эта обращена не к Антону, а к самому небу. Глухому чёрному небу.

Она резко оборачивается и смотрит на спутника совсем иным взглядом. В нём больше нет ни усталости, ни растерянности. Кассицкая снова собрана и холодна.

– Ты на машине? – спрашивает она.

– Нет, но ты ведь подвезёшь?

Вероника кивает и идёт к своёму автомобилю. Кратко взвизгивает сигнализация. Она садится за руль, швырнув на заднее сиденье сумочку. И оттуда же сразу раздаётся телефонный звонок.

– Не ответишь? – говорит Антон, усаживаясь на пассажирское.

– Да пошёл он, – отвечает Вероника и трогается с места.

Некоторое время они едут в полной тишине. Кассицкая пристально всматривается вдаль, словно впервые едет этим маршрутом, боится пропустить нужный поворот. Тишина в машине напряжённая, давящая.

– Ты про подземелья Таганрога что-нибудь слышала? – наконец, разрывает тишину Антон этим неуместным вопросом.

– Это же просто городские легенды.

– Да-да, легенды. Ещё Чехов их хотел найти, я читал. Ну, и сейчас есть любители. В общем, ты ведь знаешь, где я работаю. Рядом там новый дом ещё, ну, относительно новый, годов семидесятых. Так вот, когда его строили, говорят, обнаружили подземелье. А морг и больница намного старше, чем тот дом. Их перестраивали, конечно, но что если в морге есть вход в это подземелье?

Вероника на мгновение обращает взгляд к Антону.

– Это ты сейчас к чему? – спрашивает она.

– Понимаешь, я никак не могу понять, как могли труп вынести?

– Эту мумию засушенную?

– Да, её. Там же всё закрыто было, никаких следов взлома.

– Так элементарно дали взятку сторожу, – Вероника усмехается.

– Кому? Прасковье Филипповне? Эта бабуся танк остановит, я в ней уверен. И подкупить её, ну, даже не знаю, она идейная. Нет, она не могла.

– И ты полагаешь, что труп вынесли через потайной ход?

– А почему нет?

– Тош, ну, это же смешно, – и Вероника смеётся. – Никому ненужный труп похитили через тайные катакомбы, о которых никто и не догадывался. Ты когда вскрытие делал, золотых монет в желудке не нашёл?

Антон поджимает губы и смотрит в окно, молчит некоторое время, потом всё же оборачивается к подруге:

– Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком рациональна. У тебя всё обыденно, логично и правильно. Простые дела ты с лёгкостью раскрываешь, бытовуху всякую. Знаешь, где надавить на подозреваемого, где договориться, где собрать доказательства. Но когда ты сталкиваешься с чем-то по-настоящему необычным, ты теряешься. Ты не можешь предположить того, что в твои привычные рамки не укладывается. Фантазии тебе не хватает, Касенька.

– Зато у тебя её хоть отбавляй, – вяло огрызается Вероника. – Приехали.

Машина останавливается чуть в стороне от железных ворот. Антон живёт в одном из старых одноэтажных домов, которому лет сто, не меньше. Двор здесь закрытый, за ворота не проедешь. Когда эти жилища строились, никто и не догадывался, каким количеством личных автомобилей обзаведутся жильцы. И парковок никто не планировал. Когда-то во дворе такого дома располагались туалеты – в самих квартирах санузел не подразумевался. Однако в одноэтажных домах эта проблема решена, и потому во дворе тут только полисадники, песочница и никаких сортиров. ЖАКТ[1] – так местные называют такой тип жилища. Нечто среднее между частным сектором и городской квартирой.

Кассицкая выходит из машины и с силой дёргает на себя железную калитку. Лязгает цепь с замком.

– Есть же ключ, – и Антон отпирает старый ржавый замок, снимает цепь.

Калитка открывается с душераздирающим с крипом.

– Может, у тебя тут тоже какой-нибудь вход в катакомбы имеется? – Вероника смеётся, но нервно, неестественно.

– Может, и есть, – совершенно серьёзно отвечает Антон.

Снова звонит телефон. Вероника шарит рукой в сумочке, но мобильник коварно уворачивается от её пальцев.

– Как же он меня достал, – вздыхает она, входя в подъезд.

– Звонок у тебя громкий. И так всех соседей перебудили, – бурчит Антон, открывая дверь квартиры.

– Это чтоб меня на работу могли вызвать в любое время суток. А сплю я крепко.

– Выключи ты его уже, так и будет названивать.

Пальцы следователя, наконец, ловят мобильник. Вероника с тревогой смотрит на экран.

– Это не Игорь, – произносит она и отвечает на звонок.

– Простите, что так поздно, – начинает разговор женский голос.

– Это кто?

– Это Анна. Анна Рубцова, мама пропавшей девочки, – поясняет женщина.

– Что-то случилось?

– Нет, то есть да, случилось. Катя ведь пропала. Но…

– Кась, ты в квартиру-то зайди, – Антон подталкивает Кассицкую в спину.

– … я думаю, Катя могла сбежать сама, – говорит Рубцова в трубку.

– Как вы пришли к такому выводу?

Антон громко хлопает дверью, но Кассицкая продолжает стоять в прихожей.

– Катя, она странной была. Я не говорила, но теперь думаю, это важно.

– Пожалуй, – соглашается Вероника.

– Знаете, я иногда её побаивалась. Она могла выкинуть что-нибудь эдакое, чтобы, ну… чтобы заставить меня делать так, как она хочет. Я ведь не хотела, чтобы она жила у Раисы. И Раиса тоже была не в восторге, что Катя всё время у неё, но как-то она так всё хитро сделала.

– Вы сейчас собственную дочь в чём-то обвиняете? – голос Кассицкой звучит так холодно, что на том конце Анна вздрагивает. Это слышно по её шумному дыханию.

– Нет, нет, я не то хотела сказать, просто… Катя была не такой, как все.

– Для всякого родителя их ребёнок особенный. Анна, я понимаю, что вам хочется верить, что с Катей всё в порядке, и версия о побеге теперь кажется наиболее благоприятной, но мы работаем над этим. А домыслы могут лишь помешать.

– Это не домыслы, – резко произносит Рубцова. – У Раисы спросите. Катя могла сбежать, и у меня есть основания так думать, – она замолкает, будто собирается с мыслями. – Вы ведь уже знаете, что было в тех пакетиках?

– Тех, что нашли в вашем бачке? – уточняет Кассицкая.

– Да, вы уже знаете?

– Стиральный порошок.

– Именно. Это была идея Кати. Теперь мне кажется, что она это заранее спланировала.

– Подставить собственную мать?

– Не знаю… Наверное. Я не уверена, но…

– Вы хорошо знакомы с Натальей Никитиной? Знаете, что она в СИЗО?

– Да, знаю, – голос Анны дрожит, будто той очень холодно. – Но я уже не работаю в её ларьке. Мы давно не виделись, и я тут не при чём. Я не знаю, что у неё за дела.

– Чем вы торговали в ларьке? Вы знали, что это наркотик? Фасовка была похожа на те пакетики в вашем бачке?

– Похожа, но я не знала, что это. Я думала, что продаю соль для ванн. Наташка ничего мне не рассказывала про товар. Я, правда, не знала… – она говорит всё быстрее, на нервах, дышит шумно.

– Почему вы скрывали дочь от Никитиной?

– Я? – удивлённо вздыхает Рубцова. – Я не скрывала Катю от Наташи, вы не так поняли. Я не хотела, чтобы Катя видела Наташу. Она бы Кате не понравилась, и Катя могла бы навредить моей работе.

– Каким образом? Выходит, вы знали, что товар ваш не совсем легален.

– Я не знала… но, догадывалась.

– Как маленькая девочка могла навредить вашей работе?

– Ну, не знаю… могла бы отцу рассказать.

– Свои отношения с Никифоровым вы тоже скрывали от дочери?

– Да, – виновато произносит Анна. – Кате бы он не понравился.

– А сам Никифоров об этом знал?

– Вы думаете, он мог… – она всхлипывает.

– Я ничего не думаю, я просто выясняю факты.

– Дима не мог. Он не причинил бы вреда ребёнку, нет, он не мог.

– Хорошо. Мы обязательно отработаем версию с побегом. Если что-то потребуется, я свяжусь с вами.

Кассицкая сбрасывает звонок.

Антон всё ещё стоит в коридоре, вопросительно смотрит на Веронику, прижимающую мобильник к груди.

– Это она, я уверена, – полушёпотом произносит Кассицкая.

– Может, разуешься и пройдёшь в комнату?

– Анна причастна к убийству собственной дочери. И её любовник тоже. Таких случаев вагон. Женщина хочет устроить личную жизнь, а ребёнок ей мешает. И она от него избавляется. Я помню дело, там женщина убила обоих сыновей, потому что они раздражали её нового супруга.

Она, наконец, разувается, вешает куртку на крючок в прихожей и проходит в маленькую жилую комнату.

– Ой, забыл, что у меня бардак, – Антон становится между Вероникой и диваном, стараясь прикрыть собой неприбранную постель.

– Тош, меня это меньше всего волнует.

Но парень всё равно быстро комкает простынь и одеяло, спихивает в угол дивана, освобождая место.

– Я тебе новое постелю. А сам, – он машет рукой в сторону самодельной межкомнотной перегородки, – на кухне посплю. У меня там раскладушка есть. Диван, кстати, раскладывается.

– Мне и так хватит, – девушка садится на диван, а Антон выдвигает из угла небольшой столик с резной ручкой. На таких столиках некогда развозила еду прислуга. Этот тоже старый, но не старинный – имитация.

– Ты, наверное, есть хочешь? Я сейчас принесу.

– Я больше спать хочу. И в отпуск. Но мне завтра надо предоставить рабочую версию. Так что давай еды для начала. Угощай меня, – Вероника впервые за вечер улыбается.

Антон суетится, старается угодить. Увозит столик на кухню, гремит посудой, хлопает холодильником.

– А вина хочешь? – спрашивает он из кухни.

– Я всё хочу, – отвечает ему подруга. – Хотя, кажется, уже и забыла, каково это – хотеть, – добавляет она вполголоса.

Столик возвращается уставленный блюдами. Весьма скромными блюдами – нарезка, бутерброды, немного недорогих фруктов. Гости у Антона – не частое явление, и сейчас он сделал всё, что сумел.

– Спасибо, – тихо благодарит его Вероника и улыбается. Снова улыбается.

Она берёт бутерброд, жадно ест, потому как делает это впервые за день. Запивает кислым вином, снова принимается за еду.

Антон берёт стул и садится напротив. Он просто смотрит на свою подружку, пока та так увлечена трапезой и не замечает ничего вокруг.

– Кажется, мне будет плохо, – произносит Вероника, делая очередной глоток вина. – Потрясающие бутерброды. Ничего вкуснее в жизни не пробовала. У тебя талант, – она смеётся. Да и он тоже.

– Сколько ты не ела? – спрашивает судмедэксперт с профессиональной докторской интонацией.

– Не помню, – пожимает плечами Кассицкая.

– Так нельзя. У тебя, конечно, работа важная, но если ты помрёшь, кто твою работу будет делать?

– Зато ты без работы не останешься, – она снова смеётся. Вино приятно мутит разум, а тело становится невесомым.

– Поверь, мне работы всегда хватит. Пока бессмертия не изобретут.

– Знаешь, эта Раиса Арсеньевна, бабушка пропавшей девочки, она всё толкует через мифы. И, вот, смотрю я на тебя и думаю, что ты определённо Харон.

– Чего это я Харон? – хмурится судмедэксперт. – Такой же старый и страшный, что ли? Не хочу я быть Хароном, – он протестующее машет руками. – Нет, не надо меня в Хароны. Я, может, вообще Аид. Самый главный в мире мёртвых.

Вероника смотрит на него, слегка сощурившись.

– Это вряд ли. Ты мёртвыми не правишь, только обследуешь и отправляешь дальше, куда там им положено. На лодочке отвозишь и всё на этом. Ну, какое тебе дело до того, что там с ними дальше будет?

– Так… может, я этот, Цербер, вот.

– У Цербера вряд ли бы покойника из-под носа увели.

– Издеваешься, – обиженно произносит Антон. – Ничего, я тебе сам эти катакомбы найду, будешь знать.

– Может, и мою потеряшку найдёшь?

– Кстати, – он резко поднимается со стула и садится рядом с Вероникой на диван. – А что если эти два дела связаны? Потеряшка и мумия.

– Как? Там и близко связи нет.

– Я же говорю, тебе фантазии не хватает. Труп украли через подземные ходы и девочку там же прячут! Как тебе версия?

– Ну… – задумчиво тянет Кассицкая, – бредовенькая. Учитывая, что никаких подземных ходов может и не быть.

– Эх, Кася, нет в тебе духа авантюризма. Ладно, а рабочая версия какая? Ну, что ты вообще думаешь?

– Я думаю, что её убила собственная мать. Это единственное, что кажется мне логичным. Особенно сегодняшний звонок. Представляешь, она говорила, что Катя её пугала. Но эту версию напрочь отметает Серебряков. Даже слушать не хочет.

– А ещё варианты?

– Маньяк, похищение с целью шантажа или выкупа, несчастный случай в море. Всё, больше ничего нет.

– А что есть в пользу маньяка?

– Другие потеряшки. Но там возраст постарше да и эпизоды нечастые. Хотя нет, частые, но всё равно что-то там не то.

– Секта!

– Ничего про секты не слышно. Хотя, может, в этом что-то есть. Деструктивная секта похитила девочку, чтобы сделать её одним из адептов. И они уехали, потому и следов нет.

– Ты родственников других потеряшек опрашивала?

– Пока нет. Давыдов обещал стажёра, но так и не дал. Я всё же склоняюсь к версии убийства матерью. Но доказать будет сложно, учитывая настрой Серебрякова.

– Всё равно у тебя другой версии нет. Начни с потеряшек. А там, может, обнаружится, что все они…

– Сидят в подземелье под Таганрогом? – не даёт ему договорить Вероника.

– А почему нет?

– Потому что это легенда. Просто легенда. Я не могу включить в версию легенду.

– Да, ещё хотел сказать кое-что. У мумии были цветы в волосах, помнишь? – Кассицкая кивает. – Так вот, это асфодели.

– Мне это должно о чём-то говорить?

– Не знаю, но у нас именно этот вид не встречается. Эти асфодели растут на юге, в Африке там, в Израиле, на Балканах. У нас – нет.

– Кто-то привёз сюда живые цветы.

– Может, в горшке вырастил?

– Может, и так. Я не ботаник, не знаю. Но цветы вплетались в волосы свежими. Зачем?

– Слушай, даже если этот труп и криминальный, дело закрыто. И он невостребованный. Смысла нет об этом думать. У меня, возможно, самое важное дело рискует превратиться в висяк. Мне просто не до этого трупа сейчас.

– А ты не видишь, на что это похоже? – Антон смотрит на подругу с хитрой улыбкой. – Ритуальное убийство. Секта. Катакомбы. Похищения людей. Это всё как-то связано.

– Нет, Тоша, – решительно возражает Вероника. – Ты пересмотрелся приключенческих фильмов. А в жизни всё куда проще, мать избавляется от дочери, потому что ей важнее штаны в доме, а не ребёнок. Такое сплошь и рядом. В жизни вообще всё куда проще и отвратительнее, на самом деле. А у тебя фантазия разыгралась.

– Спорим? – судмедэксперт протягивает руку.

– На что?

– Да не суть, на бутылку шампанского спорим, что это моя фантастическая версия окажется вернее твоей банальщины?

Вероника хохочет, откидывается на диван, вино кружит голову, и он трёт лицо, будто вытирает слёзы. Но руку пожимает.

– У тебя тени размазались, – говорит ей Антон.

Девушка прекращает смеяться. Прижимает ладонь к лицу. В глазах её мелькает страх, стыд, растерянность одновременно.

– Это не тени, – тихо говорит она.

Он осторожно касается её лица, заставляя убрать руку.

– Почему сразу не рассказала?

– А смысл?

– Я его как жабу препарирую, – его кулаки сжимаются так, что костяшки белеют.

– Тош, не надо. Мне же потом тебя и сажать.

– Пообещай, что не простишь его. Или я его убью, так и знай.

– Обещаю.

Она берёт со стола бокал с вином и допивает залпом.

– А теперь спать.

Она поджимает под себя ноги, тянется за одеялом скомканным в углу.

– Давай постель хоть перестелю.

– В быту я совершенно неприхотлива… – договорить ей мешает зевота.

Накатывает тяжёлая вязкая дремота, и Вероника будто в болоте вязнет. Движения её становятся медленными и неловкими. Она заворачивается в одеяло и проваливается в глубокий, но беспокойный сон.

___________________________________________

[1] ЖАКТ – аббревиатура расшифровывается, как жилищно-арендное кооперативное товарищество, название появилось в эпоху НЭПа. Это, как правило, дома дореволюционной постройки в один, два или три этажа. В одном доме располагаются несколько квартир, а придомовая территория общая, как правило, закрытая. Такой тип жилища распространён главным образом в историческом центре Таганрога.

Фрагмент IV

VIII век до н.э.

Неспокойно в ту ночь было Меотийское море. Волны хлестали борта диеры, словно плетьми избивал судно сам Посейдон. Полную луну заволокло тучами. Море погрузилось во мрак.

Амазонки атаковали под покровом мрака. Коварно умерщвили спящих, удушив верёвками, что служили прежде путами для самих амазонок. Избавились от самых сильных и опасных противников. С оставшимися вступили в схватку, завладев оружием убитых.

Женщины оказались не только умелыми воинами, но и бесчестными.

– Они превосходят числом, – оправдывалась Дике перед теми, кто желал честной битвы. – И потому всякая хитрость не делает нас бесчестными. Их больше, они при оружие. И нет доблести в том, чтоб просто погибнуть.

И женщины подобрали мечи и копья, двинулись на ахейцев, стоявших на катастроме.

Бой начался, и ночь наполнилась скрежетом бронзовых клинков. Амазонки атаковали смело и решительно, стремясь пробиться сквозь нестройный ряд врагов. Словно львицы, женщины наносили мощные удары клинками, быстрые и точные, не оставляя противнику времени на ответную атаку. Звенели щиты, а рев битвы звучал так грозно, что замирал даже ветер.

На диере воцарились хаос и паника. Не ожидали ахейцы столь ожесточённой битвы. Но отступить не могли – море кругом. Лишь мёртвые тела падали за борт. И ахейцы, и амазонки, всех поглощала морская пучина.

Гребцы, ошеломленные и смутные, бросили вёсла и встали сражаться на катастроме. Словно волны, они накатили на амазонок.

– Дике! – прорезался сквозь металлический лязг голос Аргирис.

Амазонка дёрнулась, едва не пропустив удар. Но прийти на помощь никак не могла. Дике находилась на проре[1] в то время, как голос Аргирис доносился с эпипримниона[2].

Бой оказался недолог. Кровь пропитала катастрому, ахейская кровь. На судне не осталось ни одного мужчины.

Ноги Дике стояли нетвёрдо на шатких досках. Она едва могла устоять. С трудом шла она к эпипримниону, поскальзывалась на крови и солёной воде, что волнами заливалась через борт.

Аргирис сидела, прислонившись к борту, прижимала руки к ране на животе. Сквозь пальцы сочилась кровь. Её грудь тяжело вздымалась при каждом вдохе.

– Теперь я умру? – еле слышно произнесла она.

– Нет, что ты? Ты не умрёшь! – заверяла ей Дике. – Меланиппе! Горгофона! Рхея! – выкрикивала она имена.

– Здесь, – отозвалась Рхея.

– Помоги перенести её. У неё глубокая рана.

Подошедшая амазонка оглядела раненную Аргирис, поджимая губы.

– Нет, – покачала головой Рхея. – Ты уже ничем не поможешь.

В глазах Аргирис отразился страх, она с трудом сдерживала слёзы.

– Ей не стоило быть здесь, – отозвалась Меланиппе.

Дике опустилась на колени рядом с Агририс, оторвала полоску ткани от туники и прижала к ране.

– Ты будешь жить, – говорила она. Я не позволю.

Аргирис хотела ответить, но губы её шевелились беззвучно.

_________________________________________________­

[1] Прора – πρώρα, нос диеры.

[2] Эпипримнион – ἐπίπρύμνιον, корма диеры.

Оригинал в приложении.

Глава 11

Светлую комнату освещает одинокая лампочка, свисающая с потолка. Некое подобие люстры придаёт ей самодельный абажур из красных ниток и пары стальных обручей. Если встать на цыпочки, можно увидеть толстый слой пыли на самодельном светильнике. Жёлтый свет изливается на полированную поверхность стола, который тоже не мешало бы время от времени протирать. Края залапаны отпечатками пальцев.

Калерия Львовна сухими тонкими пальцами, похожими на паучьи лапки, перебирает старые фото. Ей едва ли исполнилось шестьдесят, но выглядит женщина значительно старше своих лет. Седовласая, неухоженная, с выцветшими глазами, совсем старуха.

– А это, – она показывает фотографию Веронике, – мы со Светочкой ездили в Ейск. Видите, какое там море? Не отличить от Чёрного. Светочка, конечно же, этого не помнит, – Калерия Львовна улыбается. – Ей тут всего три годика.

Кассицкая старается не перебивать. Каждое слово может иметь значение. И потому она слушает полубезумную старуху, тратить на неё драгоценные минуты.

– А это Светочка уже почти совсем взрослая, – она демонстрирует фото с выпускного. Я ей это платье сама шила, представляете?

Темноволосая девушка на фото стояла на Каменной лестнице и улыбалась. Её платье напоминало античное одеяние. Девушка выделялась на фоне подруг в пышных нарядах, больше напоминающих свадебные платья, только выкрашенные в разные цвета – жёлтое, синее, красное. Платье Светланы выделялось скромностью и простотой, лишь едва заметная вышивка служила украшением светло-бежевого платья.

– Она у меня так увлекалась историей, что упросила именно такое пошить. Я говорю ей, ну, не похоже ведь на выпускное, невзрачное какое-то, как будто в простыню завернулась, а Света говорит, нет, мама, вот только такое хочу. И в картинку в книжке пальчиком тычит. Вам нравится?

– Красивое платье, – равнодушно замечает Вероника. – Это было перед тем, как она пропала?

– Нет, это ведь ещё только последний звонок. Потом экзамены она сдавала. И даже документы подать успела в Ростов. Это потом уже было.

– С кем она общалась?

– У неё компания своя была, – женщина хмурится. – Хорошие ребята, но… как бы сказать, слишком увлечённые. Всё время куда-то им ездить надо было. Да их всех проверяли, не было с ними в тот день Светочки.

– А куда они ездили?

– В «Танаис». Всё чего-то там копали. Света мечтала археологом стать, я, конечно, настаивала на более серьёзной профессии.

– Она могла сбежать?

– Сбежать? – Калерия Львовна прикладывает к груди одно из фото и делает глубокий вдох, будто у неё сердце прихватило. – Нет, – качает она головой. Нет, у нас со Светочкой прекрасные отношения. Если б она сбежала, уже давно дала бы о себе знать, восемь лет ведь прошло, но, – она переходит на полушёпотом, – знаете, я верю, что Светочка жива. Ни тела, никаких следов ведь так и не нашли. Значит, жива она. Может, память потеряла. Я не стала делать пустые похороны, как некоторые. Ну, не стала её умершей признавать. Знаете же, бывает, когда человек пропал, все думают, умер он, и хоронят пустой гроб. А он потом находится и что делать тогда? Вот я и не стала. Пусть только вернётся, и мы с ней всё забудем.

– Калерия Львовна, постарайтесь вспомнить, может быть, накануне исчезновения она как-то странно вела себя, говорила с кем-то незнакомым.

– Да, – кивает старушка, – да, странно себя вела. Я, говорит, может, вообще в Ростов не поеду. Я говорю, как так? Уже ведь поступила, считай. Ну, заблажила она чего-то, может, из дома страшно уезжать, всё-таки молодая ведь совсем девчонка, страшно без матери.

– На исторический поступала?

– Нет, зачем же? Ну, кому сейчас историки нужны? В школе учителем работать? Я ей нормальную профессию выбрала – экономист. Да и Света согласна была, так, говорю, же, блажь какая-то ударила, вот она и взбрыкнула.

Калерия Львовна выложила на стол ещё несколько фотографий, и вновь хотела, было, погрузиться в воспоминания.

– А это кто? – Вероника разворачивает к себе фото, на котором изображена Светлана с матерью в компании элегантной женщины в широкополой шляпе. Лицо женщины в тени, однако Кассицкой фигура кажется знакомой.

– А это мы со Светочкой в гостях у одного моего знакомого. Это было как раз перед тем, как Света должна была в Ростов поехать. Была годовщина смерти жены Петра, вот мы и прибыли его навестить.

– А женщина?

– Эта? – пренебрежительно кривится Калерия Львовна. – Райка, свояченица его. Неприятная такая особа. Мы с Лилей дружили когда-то, а Райка, она ж младшая, всё время за нами хвостом таскалась. Не любила я её. Есть в ней что-то такое, не знаю даже, гадкое. Такая вся она гладенькая, а внутри будто мерзость какую затеяла. Ох, она Светочку-то охаживала. Прям, как будто подружку себе нашла. Противная она, эта Райка.

– А не могла ли она надоумить Светлану сбежать?

– Райка? – испуганно смотрит на следователя старушка. – Да она Свету в первый раз в глаза увидела. Нет, ничего она не могла надоумить. И, вообще, у Петра Райка редкая гостья. Я её сто лет не видела и столько же ещё не видать бы. А фото Петя сделал сдуру.

– Я ведь правильно понимаю, это Раиса Арсеньевна Серебрякова?

– Она самая. Лиля её тоже недолюбливала, хоть та и младшая была. Ещё маленькой Райка была, а уже было в ней что-то неприятное. Может, и Лиля на тот свет ушла, потому что Райка крови её попила. Она ведь молодой совсем умерла. Только-только замуж вышла за Петю, сын у неё родился, а потом так внезапно – рак. Давно это было, а как сейчас помню.

– Спасибо, Калерия Львовна, но, мне пора, – прервала Кассицкая назревающий монолог старушки и встала из-за стола.

– Вы ведь Свету ищете, правда?

– Конечно, ищем, – солгала Кассицкая. – Если станет что-то известно, я вам позвоню.

* * *

18 ч. 20 мин. 17.04.2008. Запись в дневнике

У меня нет версии. Точнее, есть, но все они ведут куда-то не туда. Я ни на шаг не приблизилась к поискам Кати. Но, как оказалось, сегодня начальство отсутствует. И только по этой причине меня всё ещё не вызвали на ковёр. И Серебряков, и Палыч уехали в областную на совещание по противодействию коррупции. Будут поздно. Или вообще завтра. Так что время ещё есть.

Я пересмотрела старые дела с потеряшками, выбрала пять для начала. Точнее, даже не для начала, а всего пять. Потому как по остальным делам – либо слишком много времени прошло, либо никаких родственников потерпевших в городе нет, и контактов тоже не осталось.

Итак, пять дел. Все пропавшие девушки от семнадцати до двадцати семи лет. Не очень-то похоже на дело рук одного человека, но у меня никаких иных версий просто не осталось. Все девушки из благополучных и, как мне показалось, строгих семей. Никаких криминальных связей, тайных знакомств, склонностей к приключениям. Единственное, что их связывает, так это некоторое давление со стороны семьи. И я полагаю, все они могли попросту сбежать.

Как эта информация поможет мне найти дочь прокурора? Да никак!

Единственное, что зацепило меня, так это связь между Раисой Арсеньевной и Светланой Степновой. Хотя, может, я просто цепляюсь за то общее, что мне удалось обнаружить. Калерия Степнова была с Раисой Арсеньевной знакома. И знакома довольно долго. Однако вряд ли Степнова водила дружбу с Катей. Едва ли они вообще могли встретиться. И всё же эта ниточка меня не отпускает.

* * *

Мобильник, лежащий на столе, оглашает кабинет Кассицкой заливистой трелью. Она спешно откладывает дневник, хватается за телефон, ожидая звонка Палыча или самого Серебрякова, но это не начальство.

– Да, Диан, – отвечает она на звонок.

– Привет, – голос её звучит еле слышно, с придыханием.

– У тебя что-то случилось?

– Случилось, – вздыхает она. – Ты в соцсетях не отвечаешь. Решила позвонить…

– Извини, работы много. У тебя что-то срочное?

– Да… нет, – девушка на том конце теряется. – Наверное… Я не знаю, что мне делать.

– Так, рассказывай, что случилось, – Кассицкая откидывается на спинку стула.

– Папа узнал, что я не поступила.

– И… что он сделал?

– Ну, ты же его знаешь, – Диана вздыхает. – Кричал, конечно.

– Ну, в этом году как раз поступишь. Можешь, наверное, уже документы подавать.

– Да я вообще не хочу поступать на юридический! Мне это нафиг не надо! – голос её срывается на крик.

– А чего ты хочешь?

Диана некоторое время молчит. Всхлипывает в трубку.

– Знаешь, Ник, – наконец, говорит она, – ты первая, кто это спросил. Папе вообще плевать, что я хочу. А я актрисой хочу стать. Глупо, да? А я даже в самодеятельном театре выступала. Пока папа не запретил. Может, это моё и есть.

– Может, и твоё, – Вероника отвечает ровно, почти равнодушно.

– Ник, можно я приеду?

– Сейчас? Я сейчас на работе…

– Нет, но, в общем, да, сейчас. Я на автобусной остановке и домой не пойду. У меня при себе только паспорт, ни вещей, ни денег. Хотя бы на первое время, Ник. Мне больше не к кому идти. Всех моих подруг папа к ногтю прижмёт, и меня выдадут.

– Даже если ты приедешь ко мне, всё равно надо будет ему сообщить. Тебя же в розыск объявят.

– Я совершеннолетняя, – гордо заявляет Диана. – Могу уехать, куда захочу. Но мне денег только до Тагана хватит, – добавляет она жалобно.

– Я просто сама… В общем, ладно, приезжай, что-нибудь придумаем.

– Спасибо! – радостно взвизгивает сестра и отключается.

Кассицкая кладёт мобильник на стол. Она глядит в потолок, будто бы там есть ответ на все вопросы, и судорожно стучит пальцами по столу, прикидывая, сколько времени идёт автобус от Ростова до Таганрога.

Дверь в кабинет осторожно приоткрывается, и в проёме появляется лицо Виктора.

– Занята? – спрашивает он.

– Не очень, – Вероника вздыхает.

– Там этот пришёл, ну, муж твой который.

– Игорь, – Кассицкая невольно скривилась.

– Я его не пустил. Если хочешь, приведу.

Вероника поджимает губы.

– Мне надо с ним поговорить, – произносит она.

– Если не хочешь, не надо. Я уже с ним поговорил. Хочешь, я его вышвырну.

– Не стоит, Вить.

– Ты просто знай, тут тебя в обиду никто не даст. Я сейчас его принесу.

– Принесёшь?! – стул под Кассицкой надрывно скрипит, грозя сломаться.

– Ну, я же сказал, поговорил с ним. Всё нормально, Кась.

Когда Виктор скрывается за дверью, Вероника зачем-то прячет дневник в стол, будто бы Игорь может его прочесть. На самом деле, он вряд ли станет это делать. Ему неинтересно. Неинтересно и непонятно всё то, о чём переживает Вероника. И только теперь она начинает осознавать, насколько мало у неё общего с Игорем. Практически ничего.

Кассицкая вытаскивает из сумки зеркальце. Тщательно рассматривает своё лицо на предмет повреждений. След от удара едва заметен, он она всё равно выпускает одну прядь, чтобы прикрыть половину лица. Довольная результатом выдыхает.

В скором времени дверь в кабинет снова открывается, но вместо мужа Вероника видит букет. Изрядно потрёпанные пионы. Им, видимо, тоже досталось. Следом является сам Игорь. На его лице запечатлена встреча с Виктором. Левая щека раздута, будто у Игоря флюс, а глаз, напротив, словно сделался меньше. Но мужчину это ни коем образом не смущает, он улыбается во всю ширь и вдруг падает вперёд.

– Игорь! – от неожиданности Вероника вскакивает с места.

Но Игорь стоит. Однако стоит, преклонив колено. И тянет вперёд букет.

– Прекрати эту дешёвую театральщину.

– Прости меня, – завывает он фальшиво и надрывно. – Я больше не буду!

– А больше и не надо. Я ухожу от тебя.

Вероника хочет вернуться к письменному столу, но Игорь, отбросив букет, хватает её за форменную юбку, едва не свалив.

– Нет, в самом деле! Я больше никогда не буду пить. Вообще ничего! Ни капельки!

– Человек без воды способен прожить три дня, – равнодушным тоном произносит Вероника. – Потом у тебя начнут отключаться органы. Глаза завалятся, кожные покровы станут синюшными, а во рту появится такая сухость, будто ты песка наглотался. Давление сначала повысится, потом упадёт. Температура тела будет снижаться постепенно. Ты не сможешь видеть из-за рези в глазах. А потом ты умрёшь.

– Спасибо, – он больше не улыбается, сглатывает нервно. – Ник, дай водички.

Он опускает девушку, но та не спешит отходить. Смотрит на Игоря сверху вниз, спокойно, без эмоций. Но это не значит, что их у неё нет. Просто скрыты они очень глубоко внутри.

– Встань, – произносит она.

Глядит строго, и Игорь под этим взглядом будто сжимается. И лицо жалобное корчит.

И всё же он поднимается.

– Ну, тебя сегодня ждать домой? Давай всё решим по-человечески. Не будем раздувать, – говорит мужчина.

– Не будем раздувать? Ты меня ударил! – голос срывается на крик, но Вероника тут же берёт себя в руки и чеканит каждое слово. – Ты. Меня. Ударил.

– Я больше не буду. Ну, вспылил, с кем не бывает?

– Со мной не бывает. Я заеду только за вещами.

Игорь бросает взгляд на лежащий на полу букет.

– Цветы хоть в вазу поставь. И, знаешь, что? – лицо его искажает злость. – Тебе ведь всё равно некуда идти. Ты же не можешь жить на работе. Тут даже душа нет. Всё равно придёшь домой.

– Думаешь, мне некуда идти? Сниму другую квартиру.

Некоторое время он молчит, переваривает информацию. Затем меняет выражение лица. Делается добродушным и натягивает обаятельную улыбку.

– Слушай, я знаю, что виноват. Ты можешь всю жизнь носить в себе обиду на меня. Можешь уйти, можешь замуж выйти, можешь на работе своей торчать круглыми сутками и забыть о личной жизни. Всё можешь. Но если ты меня не простишь, так и будешь носить то, что я натворил, в себе. Всю жизнь, – он подходит ближе, берёт её ладони в свои руки и с надеждой заглядывает ей в глаза. – Ну, так что? Простишь?

– Мне работать…

Вероника не успевает договорить. Звонит мобильник. Она отдёргивает руки, берёт телефон.

– Я в автобус сажусь. Ник, ты слышала? Я уже почти еду! – Диана говорит слишком громко, Вероника отстраняет трубку от уха.

– Не ори. Всё поняла.

– Встретишь меня? Мне даже не верится, что я еду!

– Кто к тебе едет? – удивлённо спрашивает Игорь.

– Хорошо, я встречу тебя, – отвечает в трубку Кассицкая. – Набери, как будешь подъезжать.

Диана отключается раньше, что успевает договорить Вероника.

– Кто к тебе едет? – переспрашивает Игорь.

– Сестра.

– Да? Вы помирились?

– Я с ней и не ссорилась.

– Вот и отлично. Я встречу её и привезу домой. К нам домой. Ладно, ты можешь жить на работе, но сестру куда определишь? В кабинете на стульчиках предложишь ночевать? В общем, я её встречу, чтоб ты хорошо поработала. А вечером мы будем ждать тебя дома.

– Я и сама могу её встретить.

– У тебя то выезд, то дежурство. Ну, хватит уже дуться. Захочешь уйти – я тебе сам номер в гостинице сниму, – он подходит ближе. – Ну, правда, давай уже помиримся? Я буду хорошо себя вести, вот увидишь.

– Мне работать надо, – говорит она, когда дверь в её кабинет распахивается.

– Кассицкая, у тебя выезд, – сообщает появившийся на пороге Виктор.

– Видишь? У меня выезд. Иди уже отсюда.

– Ты ведь придёшь домой? Я не уйду, пока не узнают ответ.

Виктор всё ещё стоит в проёме двери. Он скрещивает руки и пристально смотрит Игорю в затылок, будто способен взглядом дырку прожечь.

– Иди уже, – Вероника слегка подталкивает его к двери.

– Придёшь?

– Приду, – отвечает Кассицкая, закатив глаза к потолку.

– Я буду тебя ждать.

Он разворачивается и уходит, протискиваясь между косяком и Виктором. От последнего веет нешуточной угрозой. Игорь второпях задевает дверь плечом и уходит прочь.

– Спасибо, что помог от него отделаться, – Произносит Вероника, едва стихают шаги Игоря.

– Да не за что, – пожимает плечами Виктор. – У тебя труп. Только что копию рапорта получил.

– Вот только трупа мне сейчас не хватало! Я думала, ты специально при Игоре так сказал, чтоб он ушёл.

– Зачем? Я его и так вышвырнуть мог. Чего сразу не попросила?

Кассицкая только плечами пожимает в ответ. И берёт из рук Виктора рапорт.

Рапорт

РАПОРТ

об обнаружении признаков преступления

Начальнику

МО №2 МВД РФ

по г. Таганрогу

подполковнику милиции

Шишову А.М.

г. Таганрог

17 апреля 2008 г.

Докладываю в соответствии со статьёй 143 УПК РФ о том, что около 16 ч. 00 мин. 17 апреля на территории ПКиО им. Горького приблизительно в трёх метрах от общественных уборных обнаружено тело неизвестной женщины.

17.04.2008 в 17 ч. 00 мин. в участковый пункт милиции № 14, расположенный по адресу: г. Таганрог, ул. Петровская, 104 «И», поступило обращение от гр. Резюковой М.В. об обнаружении человека без признаков жизни.

Участковый уполномоченный капитан милиции Синичкин Т.А. по прибытию на место обнаружил труп женщины с признаками насильственной смерти, причинённой путём нанесения тупого удара по голове трупа.

В действиях неустановленного лица усматриваются признаки преступления, предусмотренного ст. 105 УК РФ.

Участковый уполномоченный

УПМ №14 МО УМВД РФ

Капитан милиции

Синичкин Т.А.

17.04.2008

Фрагмент V

VIII век до н.э.

Долго диера по волнам блуждала. Скользила по морю, гонимая ветром без направленья. Женщины налегали на вёсла, но всё безуспешно. Не осталось гребцов, а самих амазонок было слишком мало, чтобы править диерой. Неумело они расправляли парус, трепали его ветра, но долгие дни горизот был всё ещё пуст.

Аргирис в беспамятстве всё пребывала. Так и лежала на катастроме, укрытая белым хитоном, как саваном. Дике же сидела подле неё, но глухи были боги к её мольбам. Будто мёртвой стала Аргирис, но дыхание всё ещё ощущалось. Дюжину дней Дике провела неотлучно, словно Цербер сторожила она Аргирис, не давая сестру увести в подземное царство.

На тринадцатый день вынесло судно к песчаному берегу. Облачились женщины в доспехи ахейцев, взяли оружие. Прыгнули в воду и вплавь добрались до земли. Лишь Дике оставалась на катастроме рядом с Аргирис.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––

Оригинал в приложении.

Глава 12

– Путём тупого удара… – произносит Кассицкая вслух, и из её уст вырывается нервный смешок.

– Я так понимаю, имелся в виду удар тупым предметом, – на полном серьёзе поясняет Виктор.

– Это понятно. Просто у них всегда такие формулировки нелепые. И удар по голове трупа. Если исходить чисто из рапорта, то удар по голове был уже трупу нанесён, а не живому человеку. Действительно, тупой удар. Очень тупо бить по голове труп.

– Ну, это ж участковый писал. Чего ты от них хочешь? Чтоб они тебе литературным языком изъяснялись?

– Да хотя бы просто грамотным. У нас труп, а мне смешно.

– Да там ерунда, скорее всего. Бомжиха, наверное, какая-нибудь. Съездишь?

– А ты? А Лапина? Почему я-то? – возмущается Кассицкая. – У меня завал, ты же знаешь.

– Вот и развеешься, – издевательски улыбается Виктор. – Погуляешь по парку, воздухом подышишь.

– Да иди ты!

– Кась, ну, некому больше. У меня машина сломалась, а Василич уже домой уехал, пока найду тачку, пока туда – сюда, у меня триста девятнадцатых, знаешь, сколько? А Лапина допрос ведёт, уехала. Давыдова тоже нет. Да и труп – это ж по твоей части. Ты же знаешь, как я их не люблю.

– А я просто обожаю, – огрызается Кассицкая. – Звони Антону, пусть тоже подъедет.

Махнув рукой на Виктора, она убирает со стола дела безвестно исчезнувших, а заодно и дневник в сейф. Быстро одевается и идёт к машине.

На парковке рядом с её автомобилем красуется внедорожник Виктора. Целый и невредимый. И по всему выходит, что машина его сломалась прямо здесь, либо Виктор наглым образом врёт. Последнее более вероятно.

Но Вероника всё равно садится в свой автомобиль и едет на место происшествия.

– Всё-таки скользкий ты тип, Витюша, – бурчит она себе под нос, отъезжая с парковки. И устало вздыхает.

Парк имени Горького знаком каждому в городе. Здесь всегда многолюдно, даже в будний день. Вдалеке виднеется колесо обозрения. Люди неспешно входят на территорию парка. Их не смущают ни милицейские автомобили, ни карета «скорой помощи». Они не знают, что неподалёку от аттракционов лежит мёртвая женщина.

Вероника оставляет машину на парковке и идёт пешком, свернув на тропинку с главной аллеи парка. Здесь людей заметно меньше, только возле цветущего дерева, которое Кассицкая затрудняется идентифицировать, столпились девочки-подростки с фотоаппаратом.

Они что-то подбирают с земли, не то цветы, не то шишки, громко смеются, пока одна из них не взвизгивает:

– Фу, это же кровь!

Кассицкая замирает и быстрым шагом направляется к девчонкам.

– А вот и милиция. Брось! – кричит одна из них, а другая роняет на землю лист бумаги.

Вероника подходит к ним, молча наклоняется и поднимает лежащий у ног девочек листок. Внимательно разглядывает пожелтевшую страницу, вырванную из книги. На ней едва заметны капельки кровь. Уже высохшие, но довольно свежие.

– «…Пещера, где я родился, прячется на крутолобых высотах горы Дикта, над селением Психро. Богам легко туда спуститься, а вот человек взбирается с трудом [1]», – Кассицкая зачем-то читает это вслух.

– Ой, – одна из девчонок прижимает ладони к лицу.

– Что теперь будет? – шепчет другая.

– Вы нашли это здесь? – спрашивает Кассицкая.

– Ага, – кивает та, кто шёпотом интересовалась об их дальнейшей судьбе. – Мы ничего не делали.

– Давно гуляете? – интересуется следователь.

– Только пришли.

– Идите домой, девочки. Здесь неочень безопасно.

– А нас не заберут в милицию?

– А вы что-нибудь видели? – спрашивает Вероника.

– Только этот листок. Он такой жёлтый, старый, и Маша пошутила, что это пиратская карта может быть. Мы взяли, а тут вы…

– Всё ясно, – произносит следователь и быстрым шагом покидает место обнаружения книжной страницы.

И ведь ничего этот листок может не значить. Может, то и не кровь вовсе, а так, чернила расплескались. Да и кровь – ещё не свидетельство о преступлении. Но текст…

– «Пещера, где я родился…», – бормочет Кассицкая вслух, подходя к месту происшествия.

Она лежит лицом вниз. Волосы, некогда обесцвеченные перекисью, теперь кажутся не светлыми, а седыми. Сальные пряди разметало по земле. На затылке запёкшаяся кровь, тёмная, почти чёрная, будто дыра в голове. Но крови совсем немного. Кровь вытекает из виска, поливая алой жидкостью свежую зелень.

– Привет, – Антон кладёт руку на плечо Вероники. – Кирпичом убили. На затылке крошки остались, я уже посмотрел.

– А вот и сам кирпич, – к ним подходит пожилой участковый, неся голыми руками окровавленный обломок кирпича.

– Тимофей Анатольевич, ну зачем вы его трогали? – закатывает глаза Вероника.

– А что? Я же не подозреваемый. Что такого-то?

Кассицкая только вздыхает.

– Если что-то ещё найдёте, не трогайте руками, – говорит Кассицкая наряду милиции, который прибыл лишь для того, чтоб посторонних к трупу не подпускать. Но они забыли взять с собой ленту, которой надо бы оградить место преступления. Поэтому они лишь бесполезно слоняются по территории.

– Да ничего тут нет, – отвечает стажёр, пиная камешек.

– Не надо ничего пинать! – кричит Кассицкая. – Вообще, не ходите здесь. Вон пошли! – она поворачивается к судмедэксперту. – Тош, давай её перевернём, по карманам пошарим, может, документы есть.

Не дожидаясь помощи судмедэксперта, Вероника суёт руку в карман куртки погибшей, но тот пуст.

Антон присаживается на короточки возле тела, но прежде, чем перевернуть его, нажимает пальцем на кожу на шее.

– Часа три прошло, не больше, – говорит он, а затем хватает труп за плечо и переворачивает верхнюю его часть. – Ещё мягкая, – нижняя часть тела остаётся лежать, как лежала.

Кассицкая помогает перевернуть труп полностью на спину. И только потом смотрит на лицо. Знакомое лицо.

– Это же Рубцова, – тихо произносит она. – Анна Рубцова. Она хотела встретиться со мной, но я совсем забыла.

– Знакомая? – спрашивает Антон.

– Мать пропавшей девочки.

Кассицкая поднимается, достаёт из сумки мобильник.

– Нужно задержать Никифорова, – говорит она, одновременно набирая номер Давыдова.

Телефон сообщает, что абонент вовсе не абонет. Пальцы Кассицкой нервно прыгают по кнопкам мобильника. Она звонит Серебрякову, но и тот недоступен. Набирает номер следственного отдела и попадает на Виктора.

– Срочно задержи Никифорова! – голос срывается на крик.

– Чего? Какого Никифорова? – устало отвечает Виктор.

– Витя, по моему делу. Никифорова в СИЗО!

– А постановление?

– В порядке девяносто первой. Потом всё с постановлениями. Операм звони. Его срочно нужно задержать. Я уверена, это он!

– Да не ори ты. У меня барабанные перепонки лопнут. А чего ты вообще мне звонишь? Давыдову позвонила бы.

– Он недоступен. А это срочно, Витя, понимаешь, срочно!

– Ладно, – недовольно вздыхает он. – Сделаю.

Кассицкая сбрасывает звонок, но телефон звонит снова.

– Ник, ну, ты встретишь? – в трубке слышится голос Дианы.

– Слушай, я сейчас на выезде…

– А мне как быть? Кто-нибудь меня встретит? – Диана едва не плачет.

– Я Игоря попрошу, – отвечает Вероника.

– У меня батарейка садится! Я приеду и позвонить не смогу!

– Игорь… ты его видела. Узнаешь. Извини, я очень занята.

Телефон отключился.

– Следователь! – окликнул Кассицкую один из стажёров. – Я тут… в дерьмо вляпался.

– Мне об этом докладывать необязательно.

– Да я, вот… – он прыгает на одной ноге, высоко задрав подошву испачканного кроссовка. – Вдруг это вещдок?

– Собачье дерьмо? – Вероника кривится.

– Нет, – говорит стажёр с таким видом, будто сообщает великую тайну. – Человечье!

– Дайте ему кто-нибудь салфетки, – просит Кассицкая.

– А если это не просто дерьмо? А дерьмо убийцы!

– Стажёр, прекратите.

– Ну, я просто предположил, – обиженно произносит молодой человек.

– Наш подозреваемый ударил женщину кирпичом по голове, и с перепугу его пробил понос, – смеётся Антон. – Кась, как тебе версия?

– Отвратительно. Дайте уже стажёру салфетку и прекратите цирк.

В её сумке снова звонит телефон.

– Да, – нервно отвечает Вероника.

– Слушай, а во сколько автобус пребывает? – в трубке слышится голос Игоря.

– Какой автобус?

– Ты про собственную сестру забыла? – раздражённо произносит он.

– Нет, – голос Кассицкой звучит виновато. – Нет, не забыла, просто у меня труп. Ну, она уже едет. Уточни на станции. Она говорила, что телефон садится.

– Так позвони ей и уточни время. Долго мне на станции торчать?

– Я тебе скину её номер. Мне сейчас очень некогда.

– Тебе всегда некогда. Если бы не я, ты бы вообще собственную сестру забыла встретить.

– Вероника Юрьевна, а что это у вас? – спрашивает стажёр, вляпавшийся перед этим в дерьмо.

Она смотрит на книжную страницу, которую всё ещё сжимает в руке.

– Ты меня слышишь? Я говорю, она не приехала.

– Значит, жди следующего. Антон, возьми, – она протягивает страницу судмедэксперту. – Тут капли крови. Тимофей Анатольевич, да положите вы уже кирпич в пакет! Это вещдок!

– А труп? – произносит участковый. – Его можно уже убрать? Глаза мозолит.

– Ника, что у тебя там за мужики? – недовольно бурчит Игорь. – Я говорю, она не приехала. Позвони ей!

– Я тебе номер скину, – отвечает она. – Игорь, всё потом.

– Я слышу, там мужские голоса. Где ты?

– Я работаю!

Он сбрасывает звонок.

Кассицкая выхватывает из рук участкового обломок кирпича и упаковывает в пластиковый пакет.

– Заканчивайте тут.

Тело накрывают непрозрачным пакетом. Кассицкая некоторое время переминается с ноги на ногу, наблюдает за работой медработников. Она спешно вписывает в протокол осмотра места происшествия расстояние от трупа до общественной уборной, наличие следов на едва примятой траве, местоположение кирпича, который увидела лишь в руках участкового. Всё это формальность. Дело, считай раскрыто. Она точно знает, кто убийца, а потому все эти детали не имеют значения.

– Кась, ты куда? – до неё доносится голос Антона.

Вероника замирает. Погружённая в свои мысли, она и сама не заметила, как быстрым шагом направилась прочь из парка.

– Тош, я тороплюсь, – она слегка поворачивает голову, но недостаточно, чтобы встретиться с патологоанатомом взглядом.

– Ты меня не подвезёшь?

– Я на задержание. Давай как-нибудь сам, ладно? – и Вероника ускоряет шаг.

Вновь звонит мобильный. Нервной рукой она шарит в сумке.

– Номер! Номер её скинь! – кричит в трубке Игорь.

– И почему всё так? – бормочет она еле слышно.

Не сбавляя шагу, Кассицкая пересылает контакт сестры. И тут же набирает номер Виктора.

– Ты нашёл Никифорова? – спрашивает она, едва тот берёт трубку.

– Да дома он был, – невозмутимо отвечает Виктор.

– Куда его отвезли?

– А куда надо? Ты же не сказала.

– Да прямо в СИЗО!

– А… за что? Что мне написать? Кась, давай ты подъедешь и всё объяснишь. Я не понял, за что Никифорова взяли.

– Ты где сейчас?

– В машине.

– Витя, разорви тебя надвое, куда Никифорова отвезли?

– Да никуда не отвезли. В машине он с операми. Куда надо-то? К нам?

– Нет, он задержанный. В ИВС давай. Я сейчас подъеду. Пресани его слегка.

– Слегка? – непонимающе переспрашивает Виктор.

– Напугай, дезориентируй. Пусть ничего не понимает. Буду его колоть.

– А, колоть, – Виктор делает вид, что понимает. – Колоть я и сам могу.

– Только попробуй. Я на тебя рапорт напишу. Только напугать.

Она сбрасывает звонок, садится в машину. Её ощущения сравнимы с предвкушением новогоднего подарка. Таким чистым, по-детски наивным. Ещё чуть-чуть и вот оно, счастье. Дело раскрыто. Весь пазл сложится. И Никифоров, конечно же, даст признательные показания.

* * *

Подозреваемый готов к допросу. Сидит, откинувшись на спинку стула. Взгляд уверенный, немного надменный. Имей он возможность, непременно сложил бы руки на груди, но его запястья сковывают наручники.

Кассицкая врывается в допросную, словно вихрь. Торопится, роняет протоколы. Волосы растрёпаны, а дыхание сбито.

– Я ни в чём не виноват, – не дав сказать ей слова, произносит Никифоров.

– Где вы были сегодня с двенадцати до шестнадцати часов дня? – игнорируя фразу подозреваемого, спрашивает Кассицкая.

– Дома. И это может подтвердить моя жена и сосед. У меня выходной. Даже в магазин не выходил.

– В каких отношениях вы состояли с Анной Рубцовой? – Вероника достаёт бланк протокола допроса, но ничего не пишет.

– В дружеских. Гражданин начальник… гражданка начальница?.. – неуверенно спрашивает Никифоров.

– Старший лейтенант юстиции Кассицкая Вероника Юрьевна. Вы можете обращаться ко мне просто по имени и отчеству, – холодно заявляет она. – А вы – Никифоров Дмитрий Сергеевич.

– С утра был им.

– Так где вы были сегодня днём?

– Дома.

– А я думаю, что вы всё же покидали свою квартиру. Вас видели сегодня в парке имени Горького, – Кассицкая блефует.

Никифоров удивлённо приподнимает брови.

– Не был я в парке, – отвечает он, и его самоуверенность испаряется.

– Жена моя, Тамара, она подтвердит. И ещё сосед заходил. Мы с ним пива выпили. Я чист, Вероника Юрьевна.

– Вы же не первый раз привлекаетесь, знаете, что ваше алиби рассыплется о показания свидетелей. Так что вы делали сегодня в парке?

– Ну, в самом парке я не был. Мимо проходил. Я билеты в театр покупал. Тамара давно хотела сходить куда-нибудь. А у нас с ней годовщина скоро.

– А как же Рубцова? Вы с ней расстались?

– Почему? Анька – подруга моя. Ну, может, чуть более близкая, чем следовало бы. Да только я от жены уходить не собираюсь.

– А Рубцова требовала, чтоб вы ушли от жены?

– Ну, – он пожимает плечами, – как всякая женщина, бывает, находит на неё. Но я ей сразу сказал, это всё у нас только по дружбе, не более. Да и Анька, – он кривится, – не тот человек, чтоб на ней жениться.

– Во сколько вы ходили за билетами в театр?

– Так около полудня, наверное. Может, чуть раньше. Я потом сразу домой вернулся, пива взял, Серёгу позвал. И мы культурно отдыхали.

– Крепкие же у вас нервы, Никифоров, – губы Кассицкой кривятся в усмешке. – А что это у вас с майкой?

Мужчина опускает голову и некоторое время изучает бурое пятно на засаленной алкоголичке.

– А, так это ж домашняя. Она вся в пятнах, я в ней на улицу не хожу, ну, не успел переодеться. А за что вы меня задержали-то?

– Вы за билетами в этой майке?

– Нет, наверное… Слушайте, да не помню я, в чём ходил. Ну, понимаю, некрасиво, пятна всякие. Мне и самому неудобно, но из Тамарки хозяйка, как из вас балерина… ой, простите, гражданка начальница…

– Неудобно, – медленно тянет слово Кассицкая. – Это кровь, Никифоров. Пятно от крови. Чья это кровь?

– Да… не помню даже…

– Хотите, я вам расскажу, как всё было? Сегодня около часа дня вы ударили Анну Рубцову кирпичом по затылку. Она упала. И вы добили её ударом в висок тем же кирпичом. А затем пришли домой и позвали соседа пить пиво.

– Нет! – Никифоров дёргается вместе со стулом. – Нет, это не так всё! Это вообще давно было, Анька носом в косяк влетела, и у неё кровь пошла. А сразу не застирать… а потом забыл… – он нервно хватает воздух ртом, заикается. – Анька… Анька… – в глазах его стынут слёзы, а рот так и остаётся приоткрытым.

– Вы признаёте себя виновным в убийстве Анны Рубцовой? – холодно и равнодушно спрашивает Кассицкая.

Никифоров молчит. Только слёзы беззвучно текут по его небритому лицу.

Дверь в допросную со скрипом приоткрывается. Вероника оборачивается. В проёме появляется оперуполномоченный Васильев.

– Ты ещё долго?

– А что? Очередь в допросную?

– Да нет, тебя Давыдов, говорят, ищет.

– Черт! Почти закончила.

Она спешно заполняет протокол допроса.

– Никифоров, вы так и будете молчать?

Подозреваемый смотрит в потолок. Лицо отрешённое, словно он под кайфом, а губы беззвучно шевелятся.

– Вот, что с ним делать? – Вероника снова оборачивается к Васильеву. – Сними наручники, пусть подпишет.

Опер обходит подозреваемого, расстёгивает браслеты на запястьях Никифорова, но тот будто не замечает ничего вокруг. Продолжает пялиться в потолок.

– Никифоров! – ноль реакции. – Протокол!

– Хочешь, я его стукну? – предлагает Васильев.

– Не надо.

– Он же прикидывается, – опер слегка толкает Никифорова в плечо.

– Знаю, что прикидывается. Но что ты предлагаешь?

– Ну, не знаю, – пожимает плечами Васильев.

– Ладно, пусть здесь переночует, в изоляторе. А к утру все постановления сделаю, и можно будет его в СИЗО отправить. Может, в себя придёт и заговорит.

– Он признался? – спрашивает Васильев, когда они оба уже выходят из допросной.

– Признается, – самоуверенно заявляет Кассицкая.

– Странная у него реакция какая-то.

– Притворяется. Может, аффект хочет изобразить. Так что там Давыдов от меня хотел?

– Да ничего особенного. Сказал, чтоб ты в комитет ехала. Этот ваш Витя с ним разговаривал.

– Я сумку где-то оставила, – Кассицкая озабоченно смотрит по сторонам. – Наверное, мне тоже звонил.

– У дежурного твоя сумка. А ты, я слышал, с мужем разводишься, – Васильев загадочно и одновременно глупо улыбается.

– Во-первых, он мне не муж, мы не расписаны. А во-вторых, тебе-то какое дело?

– Да так… – задумчиво произносит опер. – Может, сходим куда?

– Эх, Васильев, – Кассицкая хлопает его по плечу, – фигнёй не страдай.

Забрав сумку у дежурного, она покидает отдел, оставив опера в полной растерянности.

* * *

В кабинет Давыдова Вероника врывается, как к себе домой. Она широко улыбается, шлёпнув на стол начальника папку с документами.

– Я раскрыла дело.

– Это ты будешь говорить, когда оно в суд уйдёт.

– Уйдёт, обязательно уйдёт! – она садится в кресло напротив Давыдова.

– Ну, рассказывай.

– Это Никифоров. Я с самого начала его подозревала. Можно ещё подстрекательство к убийству Никитиной добавить. И ещё в её наркобизнесе он замешан, я уверена…

– Кассицкая, ты давай мне зубы не заговаривай.

– Никифоров убил Катю Серебрякову. Наверное, убил, потому что она что-то про наркотики узнала. Рубцова мне накануне звонила, говорила, что Катя была странной, смышлёной не по годам и всеми манипулировала. И пакетики в бачке, по словам Рубцовой, это Катя придумала. Если это так, Катя могла помешать и Никифорову, и он случайно или умышленно убил её. А когда Рубцова начала обо всём догадываться, убил и её. Этот Никифоров не так прост, как кажется. Он только косит под дурака, а сам плетёт интриги мадридского двора. Но он сознается, я уверена.

– Погоди, Кассицкая, так ты его не расколола?

– Пока нет, но…

– Никаких но, Кассицкая. У тебя человек под арестом и никаких оснований для задержания. На одном признании в суд дело не пойдёт, ты же понимаешь. Нужны будут следственные эксперименты, тело, в конце концов. Как ты собираешься это делать, если он идёт в отказ?

– Ну, дайте мне ещё немного времени, он будет сотрудничать со следствием.

– Сама же говоришь, он не так прост. Неужели ты не смогла на него надавить?

– Я-то надавила, но он дурака включил. В потолок уставился и слюни пускал.

– Вот и я о том. Тебе вещественные доказательства нужны. Хотя бы по убийству Рубцовой. Экспертиза.

– Будет. Завтра всё будет.

– Хорошо, если так. Но я хотел поговорить о другом. Проверили телефонные звонки Рубцовой. Знаешь, кто ей звонил?

– Кто?

– Катя. Точнее, с её номера звонили. Разговор длился пятнадцать секунд. Засечь, конечно, местоположение не успели.

– Это Никифоров ей звонил! Всё сходится.

– Это ещё не всё. Мне передали распечатку звонков Никитиной. И тут есть кое-что странное, – Давыдов достаёт из стола бумагу с номерами телефона, обводит некоторые из них ручкой и передаёт Веронике. – Знакомый номер?

– Не знаю, – неуверенно отвечает она. – Я так могу и не вспомнить.

– Зато я вспомнил. Никитина регулярно созванивалась с Серебряковой Раисой Арсеньевной. Это её номер. С тремя пятёрками в конце.

Кассицкая внимательно вчитывается в списки номеров, будто бы цифры могут превратиться в буквы и всё, наконец, разъяснить.

– Никитина имела какие-то дела с Серебряковой? – Кассицкая поднимает удивлённый взгляд на Давыдова.

– Я пока не говорил самому Серебрякову. Не знаю, как он к этому отнесётся, он мать очень уважает. Но было бы неплохо, если бы ты выяснила, какие отношения их связывают.

– Они же как будто из параллельных реальностей. Раиса Арсеньевна вся такая возвышенная, начитанная. И Никитина – наркоторговка. С Рубцовой вместе я их ещё могла представить, но с Раисой…

– Именно. Но ты прекрасно должна уже знать, что преступник никогда не выглядит как преступник. Кто знает, какие сюрпризы таит благообразная старушка.

– Она не благообразная, – возражает Кассицкая. – Скорее, наоборот. И совсем не старушка.

– Позвони ей. И спроси прямо.

– Прямо сейчас?

– А почему нет? Ещё не поздно.

Вероника достаёт телефон из сумки. Она медлит, выдумывая, что скажет Раисе Арсеньевне, смотрит список пропущенных звонков. Несколько раз ей звонил Игорь. Затем она всё-таки набирает нужный номер.

Раиса Арсеньевна не сразу берёт трубку, и Вероника долго слушает гудки. Кто вообще придумал этот заунывный сигнал? От него веет безразличием и безысходностью. Звук действует на нервы.

Вероника вдруг вспоминает, как подолгу слушала гудки, пытаясь дозвониться до Игоря. Как с каждым протяжным у-у-у сжималось что-то внутри. Теперь-то кажется, это было очень давно и вовсе не с ней. Теперь она и сама не на каждый его звонок отвечает. Но сейчас, сейчас эти гудки будто взбаламутили давно успокоившуюся водную гладь в её душе. Подняли со дна ил, заставили вспомнить…

– Алло, – раздаётся в трубке голос Раисы Арсеньевны.

– Здравствуйте, – голос Вероники звучит чересчур робко, как у школьницы, дозвонившейся до одноклассника. – Это следователь Кассицкая, – она старается взять себя в руки и придать своей речи твёрдость.

– А, да-да, я вас узнала, – отвечает Серебрякова.

– Раиса Арсеньевна, вынуждена вам сообщить неприятную новость. Анна Рубцова была убита сегодня днём.

– Ах! – по-театральному громко вздыхает женщина, – Не может быть!

– К сожалению, это так. Мне жаль.

– Так и знала, что Аня плохо кончит, – внезапно выдаёт Раиса Арсеньевна. – Вы уже знаете, кто мог бы это сделать?

– Подозреваемый задержан. Но у меня есть к вам пара вопросов.

– Хотите, чтобы я её опознала?

– Нет, опознание не требуется. Вы были знакомы с Натальей Никитиной?

– Натальей Никитиной? – переспрашивает Раиса Арсеньевна. – Что-то не припоминаю.

– Постарайтесь припомнить, она была подругой Анны Рубцовой.

– Я… я не обязана знать всех её подруг. Нет, я не могу вспомнить ни одной Никитиной.

Кассицкая ловит напряжённый взгляд Давыдова. В тишине рабочего кабинета ему прекрасно слышны ответы Серебряковой.

– Она звонила вам несколько раз. И вы ей тоже.

– Это она сама вам сказала?

Вероника вопросительно смотрит на Давыдова, а тот показывает на распечатку и утвердительно кивает.

– Это нам сказала распечатка её телефонных звонков, – выдаёт Кассицкая.

Раиса Арсеньевна молчит некоторое время. Пауза становится неловкой, но Вероника тоже ждёт. Ждёт, пока Серебрякова придумает сносную версию. И эта версия, очевидно, будет ложью.

– Ах, Наташа! – неестественно восклицает Раиса Арсеньевна, прекрасно понимая, что тянуть больше нельзя. – Совсем вылетело из головы. Конечно, я знаю Наташу. Это же ученица Петра Карловича. А что с Наташей?

– С Никитиной всё в порядке. К ней тоже есть несколько вопросов, но вы бы не могли пояснить, какие отношения вас связывают и кто такой Пётр Карлович.

– Пётр Карлович – очень известный человек, он историк, – благоговейно произносит Серебрякова. – Мы с ним вместе работаем над одной рукописью, очень интересная находка, относится, вероятно, к восьмому веку до нашей эры.

– А Никитина?

– А Наташа нам помогает. Да, она действительно не так давно звонила мне, но почему-то сейчас её телефон недоступен. Вы не знаете, почему?

– Нет, – уверенно врёт Кассицкая.

– Наташа брала у меня кое-какие учебники по древнегреческому.

Кассицкая удивлённо выкатывает глаза, глядя на Давыдова. Им обоим прекрасно понятно, что древнегреческая литература и Никитина – вещи малосопоставимые. А, значит, Серебрякова врёт.

– А этот Пётр Карлович, вы можете подсказать, как с ним связаться?

– Он… – Раиса Арсеньевна мнётся, – он не пользуется мобильным телефоном. Знаете ли, он технофоб. Но я могу сказать вам его адрес. Только подъезжайте, пожалуйста, завтра. Он рано ложится спать.

– Диктуйте адрес.

– Он живёт на хуторе Недвиговка, улица Октябрьская, сто восьмой дом. Эрпатьев Пётр Карлович. Но если не застанете его дома, поезжайте в «Танаис». Он очень рано встаёт и сразу же отправляется на работу. Вы ведь знаете, где находится «Танаис»?

– Знаю, – отвечает Кассицкая. – Значит, в «Танаисе» его можно будет найти?

– Да, конечно.

– Спасибо, Раиса Арсеньевна.

– И вам доброго вечера, Вероника.

Кассицкая отключает звонок.

– Она врёт, – чеканя каждый слог, произносит Давыдов.

– Я заметила.

– Вот так мамаша у нашего Серебрякова.

– Может, это другая Никитина? Ну, какие книги у наркодилерши?

– А звонки? Нет, Никитина – та самая, и никакая она не ученица историка. Их связывает что-то совсем иное.

– Наркотики? – предполагает Кассицкая

– А почему нет? Раиса живёт явно не на пенсию. Я думал, Андрей ей помогает, но, возможно, у неё свои доходы. И доходы криминальные. Хотя… Кассицкая, пока никому об этом ни слова. Никому! В том числе и самому Серебрякову.

– Вы думаете, он знал?

– Ты знаешь, что такое крыша?

– Конечно.

– Никитина держит дилерскую точку. Рубцова работает продавцом. Вавиловы поставляют товар. С Никифоровым они что-то не поделили, и он подставляет Никитину. А прикрытие им обеспечивает Раиса. Но сама она ведь ничего не может. Итак… – он выдерживает паузу. – Крышует всё это дело прокурор. Логичная версия?

– А Катя?

– Тоже вписывается в эти тёмные дела. Её могли похитить или убить с целью напугать Серебрякова. Или же, как ты и думаешь, её убил Никифоров. Но нам нужен труп. И, ты ведь всё понимаешь?

– Что именно?

– Если Серебряков узнает, что ты в курсе всего этого наркобизнеса, тебя просто устранят. И меня тоже. А потому никому ни слова.

– Но как мне тогда раскрыть похищение?

– Надави хорошенько на Никифорова, пусть покажет, где спрятал тело ребёнка. А всё остальное, в общем, не нашего ума дело.

– Пал Палыч, а вы уверены, что это стоит спускать на тормозах?

– Ты просто представь, кто может стоять за Серебряковым. Там такие люди, что сделают всё так, будто ты не просто исчезла. А тебя и вовсе никогда не существовало.

– Ещё кое-что. Этот Эрпатьев, я его знаю. Он был понятым, когда нашли мумию на пляже.

– И что? Это тут при чём? Труп некриминальный, дело закрыто.

– Нет. Труп мог быть криминальным. Просто Антон, наш судмедэксперт, он не уверен. И в экспертизе это не отразили. Только потом… Я понимаю, надо было сразу сказать, но мы не придали этому значения. В общем, труп этот пропал.

– Как пропал?

– Просто пропал из морга.

– Встал и ушёл, что ли?

– Ну, нет, конечно. Я думаю, его могли похитить.

– Зачем? Зачем похищать неопознанный некриминальный труп?

– Вот и я не понимаю, зачем. Потому и рассказала.

– Знаешь, Кассицкая, и чёрт с ним, с этим трупом. Извращенцы его утащили или ещё кто, плевать. Родственников у трупа нет, никто заявление не писал. Нам ещё поисков трупа не хватает для полного счастья.

– Я тоже так решила, потому и не стала заявлять. И Антон тоже не стал. А теперь думаю…

– А ты не думай. Давай, раскручивай по-быстрому Никифорова и отправляй дело в суд. Всё на этом. Остальное нас не касается. Поняла?

– Поняла.

Вероника покидает кабинет начальника с неприятной тяжестью внутри. Слишком много тайн, непонятных, странных, и это не дело, которое можно раскрыть. Это нечто настолько тёмное, о чём нужно просто забыть. Забыть, потому что это не твоё дело.

И всё равно оно остаётся внутри. Непроговоренным, нераскрытым секретом. Словно тяжёлым склизком комком забивает внутренности, прорывается в мысли.

Это неправильно. Так нельзя. Не для того Вероника шла работать в следствие, чтобы закрывать глаза, чтобы скрывать и отмазывать. Но и поделать она ничего с этим не может. Она слишком слаба и незначительна, чтобы идти одной против всех. Она всего лишь следователь.

____________________________________­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­

[1] Страница, по всей видимости, вырвана из книги Мориса Дрюона «Заря богов. Дневники Зевса».

Глава 13

1 ч. 40 мин. 18.04.2008. Запись в дневнике.

Постановления подписаны, протоколы подшиты, и я могу, наконец, ехать домой. Всё почти закончилось. Только мне от этого не легче. Как я буду ходить на совещания к прокурору, зная, что он крышует наркомафию? Как я буду смотреть ему в глаза и делать вид, будто ничего не знаю? Я ведь не профессиональная актриса, чтобы делать вид, будто ничего и не было.

А ведь это Серебряков виноват в гибели собственной дочери. Если бы он не вёл свою тёмную игру, девочка была бы жива. И если я буду покрывать его, я ведь тоже, считай, перейду на тёмную сторону.

Что есть добро и зло? На чьей стороне мне быть? Я всегда считала, что я на стороне добра. За всё хорошее против всего плохого. Да, иногда приходилось пользоваться сомнительными методами, иногда нужно надавить, припугнуть, заставить признаться. Не всегда методы соответствуют процессуальному кодексу, но иначе ведь не получается. Иначе преступники останутся на свободе, а жертвы не отомщены. Цель оправдывала средства. Тот же Васильев мог запросто избить подозреваемого, но только в том случае, когда уверен, что тот виновен. Да, не совсем правильно, я знаю, но ведь во благо. А теперь всё изменилось. Цель больше не оправдывает средства, потому что цель – дерьмо.

Почему я должна покрывать Серебрякова, если знаю, что он виновен? Потому что иначе, как обещал Давыдов, меня устранят? Но настолько ли ценна моя жизнь, чтобы жертвовать ради неё справедливостью?

Я не могу держать это в себе. Не могу и не хочу. Эта тайна разъедает меня изнутри, и если я сейчас не пойду против Серебрякова, я всё равно буду мертва. То, чем я являюсь, то, что есть моё естество, оно умрёт. И останется лишь пустая шкурка, такая же пустая, как у Давыдова. Потому-то он за свою шкурку и трясётся, ведь под ней уже давно всё мертво.

* * *

Вероника закрывает дневник в сейфе. Теперь в нём слишком много опасной информации, и нельзя позволить увидеть её постороннему взгляду.

Она вынимает телефон из сумки и звонит Игорю. Слушает долгие гудки. Звук словно дёргает за струны где-то внутри. Снова сжимается где-то над диафрагмой. Каждый вдох даётся с трудом.

– И чего ты звонишь так поздно? – грубо отвечает он.

– Я домой приеду.

– Хорошо. Только побыстрее, я собирался спать.

Он сбрасывает звонок. Кассицкая спешно собирает вещи, надевает плащ и покидает место службы. И ей кажется, что уходит она навсегда. По крайней мере, сейчас ей хочется, чтобы было именно так.

Садится в машину и включает негромко музыку. В динамиках звучат гитарные рифы, старая песня из того времени, когда всё было хорошо. Когда она только познакомилась с Игорем, когда ждала его звонков, а не сбрасывала, не отмахивалась от его расспросов, как от назойливой мухи. Когда только-только повздорила с отцом, и ей казалось, что теперь начнётся новая жизнь. Полная приключений и свободы. И теперь ей хочется вернуться на несколько лет назад. Туда, где ещё жива её вера в справедливость. Туда, где свет.

Путь во тьме прорезают лучи фар. Педаль газа утопает в полу. Скорость всё выше, а музыка громче. Она гонит по пустой улице с выключенными светофорами. И нет больше никого и ничего.

Вдруг тень мелькает в свете фар. Вероника жмёт на тормоза, шины визжат, но машина замирает только через несколько метров. Когда автомобиль, наконец, останавливается, Кассицкая выходит и на негнущихся ногах движется вдоль тормозного пути.

Ей кажется, что она видела маленькую девочку, перебегавшую дорогу. Но на асфальте никого. И по обочинам тоже пусто. Или девчонка убежала, или примерещилось?

– Надо меньше работать, – бормочет она, возвращаясь к машине.

Тревожно. Кажется, будто нечто скрывается в темноте. Неясные тени, исчезнувшие люди, мёртвые… Становится не по себе. Липкий страх пробирается под одежду. Вероника быстро садится в машину, громко хлопну дверью.

Ключ. И зачем она только выдернула ключ из зажигания? Теперь никак не попасть в скважину.

Она включает свет, и в этот момент раздаётся настойчивый стук в боковое стекло.

Горло сжимает невымолвленный крик. Трудно выдохнуть. В голове проносится мысль про табельный пистолет. Кассицкая ведь и на стрельбы ездила, вот только никакого оружия ей так и не выдали. Даже завалящего газового баллончика при себе нет.

– Чего надо? – низким, но, скорее, сиплым голосом произносит Вероника.

– Шеф, до Петровской подкинь, а? – раздаётся нетрезвый голос, и страх отступает.

– Да пошёл ты! – в сердцах выкрикивает Кассицкая и ключ, наконец, входит в замок зажигания.

Раздаётся урчание мотора, и машина срывается с места. Иррациональный страх гонит прочь по ночным улицам. И к дому она подъезжает не сразу. Лишь немного придя в себя, исколесив пустынные дороги, она въезжает во двор, оставляет машину на парковке и решительно входит в тёмный подъезд. Поднимается на этаж, ощущая зловоние из подвала. Открывает дверь ключом.

В коридоре горит свет. Игорь не спит, пьёт кофе на кухне.

– У тебя просто ужасная работа, – бурчит он вместо приветствия.

– Да, – соглашается Вероника. – Ужасная.

Он подходит к ней и нежно обнимает. И ей так хочется расслабиться в этих объятиях, но нервное напряжение не отпускает.

– А где Диана? Ты её встретил?

– Встретил, не переживай. Отвёз к подружке.

– К какой ещё подружке? – Вероника удивлённо смотрит ему в глаза.

– То ли Света, то ли Марина, я не запомнил. Сказала, что созвонилась с ней в дороге. Тебе же всё равно постоянно некогда. Да и места у нас нет. Ты не переживай, всё хорошо.

– Я ей позвоню, – Кассицкая, высвободившись из объятий, тянется к сумке.

– Ты время видела? Утром позвонишь. Ты кофе будешь? Или, может, приготовить чего?

На его губах замирает снисходительная улыбка. И, в самом деле, на дворе глубокая ночь. Не лучшее время для звонка. А вот кофе, а ещё лучше ужин – да, Вероника снова забыла поесть сегодня.

– Сделай мне какой-нибудь бутерброд. Я в душ.

Игорь шуршит на кухне, а Вероника отправляется в ванную. Но вода не в силах смыть с неё усталость. Так хочется спать, что сил нет, и, минуя кухню, она идёт в постель.

– А как же бутерброды? И кофе, я ведь специально для тебя приготовил.

– Игорь, завтра. Устала очень.

– Нет-нет, – он хватает её за руку и не даёт лечь, – тебе обязательно нужно поесть. Тебе нужны силы. Нельзя так над собой измываться.

– Какой ты заботливый, – с сарказмом произносит она.

– А я решил быть теперь таким всегда. Ну, хочешь, принесу в постель?

– Не надо, – отвечает Кассицкая и покорно следует на кухню.

На столе её ждёт ароматный кофе и два небольших горячих бутерброда с колбасой и сыром, украшенных зеленью.

– Я старался, – с гордостью произносит Игорь.

Вероника делает осторожный глоток кофе и тянется за бутербродом.

– Ты что-то добавил в кофе? – спрашивает она. – Запах необычный.

– Мускатный орех, совсем чуть-чуть. И капельку коньяка. А что, не нравится?

– Да нет, вкусно. И бутерброды тебе удались.

Он улыбается, но взгляд напряжённый, и пальцы нервно стучат по столу.

– Знаешь, мускатный орех добавляют, когда хотят отравить цианидом. У них запах практически одинаковый.

Игорь смеётся, фальшиво и нервно.

– Не знал, – говорит он. – Да откуда ж у меня цианид? Я бы выбрал что попроще.

– Что, например? – Кассицкая решительно отставляет чашку.

– Никусь, ты чего? Ты, что, в самом деле, подумала?..

– Да нет, конечно, – ей становится стыдно за собственную подозрительность.

Игорь старался, готовил ей кофе, резал колбасу, а она…

– Я бы выбрал бледную поганку. А что, способ надёжный а, главное, всё можно списать на несчастный случай. Грибами отравился. Со всяким бывает.

Кассицкая внимательно осматривает бутерброд. Колбаса, сыр, нет, никаких грибов.

– Да шучу я, – он нарочито громко смеётся.

Кофе совсем не бодрит, напротив, только сильнее клонит в сон. Вероника отставляет чашку, с трудом встаёт со стула и нетвёрдой походкой идёт в спальню. Ей кажется, что засыпает она даже раньше, чем заходит в спальню. Она просто проваливается в небытие. Мягкое, уютное.

– Тише, – сквозь сон она слышит незнакомый мужской голос. – Ей нельзя двигаться.

Трудно дышать. Будто на лице мокрая тряпка. Сумбурный и кошмарный сон.

– А она точно поправится? – спрашивает кто-то.

И Веронике даже чудится, что она видит её, хотя лица в этом сне расплываются.

– Какая ужасная авария…

Авария? Так она всё-таки кого-то сбила этой ночью? Девочка, там была девочка, она вспоминает, но мысли путаются, и её снова накрывает темнотой.

Утреннее пробуждение едва ли можно назвать приятным. Вероника с трудом продирает глаза. Во рту горечь и сухость, будто она всю ночь глызла стрептоцид. Она тянется за кружкой на прикроватной тумбочке, но там почему-то пусто. Хотя ведь она всегда оставляет на ночь воду.

– Уже проснулась? – слышит она голос Игоря.

– Воды принеси, – говорит она еле слышно. Голос словно чужой.

Он выполняет просьбу, она пьёт жадно, но легче почему-то не становится.

– Почему я не помню, как заснула? Что случилось?

– Ты переутомилась. Я уложил тебя в постель. Переодел в пижаму, как мог.

Откинув одеяло, она видит на себе странного вида рубашку и такие же штаны. Одеяние более похоже на какую-то робу или одежду санитаров, но никак не на её привычный кружевной пеньюар. И пахнет от одежды странно, неприятной, болезненной стерильностью, как в туалете медучреждения.

– Где ты её взял?

– В шкафу нашёл. Что-то не так?

– Это не моя пижама.

– Ну, извини, не знал. Может, от прежних жильцов осталось?

– Не знаю, – она брезгливо снимает с себя странную пижаму. – Мне нужно в душ.

Дурацкий сон не идёт из головы. Авария, сестра, нужно ей позвонить. Или же не было ничего? Стоя под струями холодной воды, она всё равно не ощущает бодрости. Хочется спать. Невыносимо.

– Игорь, а сколько сейчас времени? – она кричит, теперь уже своим голосом, прямо из ванной.

– Почти девять.

– Что?!

Она пулей вылетает из душа, спешно надевает вчерашнюю одежду.

– Я должна быть на работе. У меня задержанный должен в СИЗО отбыть! Почему ты меня не разбудил?

– Ты была слишком уставшей. Отпросись на сегодня. Нельзя в таком состоянии на работу.

– Всё нормально с моим состоянием. Где моя сумка? Где ключи от машины?

– Ник, давай сегодня без твоей работы? – устало произносит Игорь.

– Ты не понимаешь!

– Не понимаю. Не понимаю, как можно завалиться домой в три часа ночи и снова убегать. Это бред, Ника! За руль я тебя не пущу.

– Прикажешь мне на трамвае добираться?

– Так я тебя довезу. И заберу потом. Во сколько скажешь.

– У тебя же прав нет. А если тебя остановят?

– Да кто? Все и так знают, что я твой муж. Кто меня остановит?

– А если областные? Мне потом за тебя отдуваться.

– Ник, тут ехать всего – ничего. Я только тебя довезу и сразу домой. Мне ведь не нужно никуда по городу кататься. Ну, какие областные от дома до прокуратуры?

– Ну, не знаю.

В голове всё ещё муторно. Мысли путаются, руки плохо слушаются, словно она полночи выпивала. Садиться в таком состоянии за руль, и впрямь, не лучшая идея. Но и пустить за руль Игоря – вариант ничуть не лучше.

– Ник, тебе бы больничный взять. Сама на себя непохожа.

Она смотрится в зеркало. Под глазами тёмные круги, лицо отёчное и кожа отдаёт болезненной желтизной.

– Либо я везу тебя на работу, либо в больницу, – ультимативно заявляет Игорь.

– Ладно, чёрт с тобой, вези. Но потом сразу домой. И по городу не кататься. Обратно попрошу кого-нибудь подвести.

Голова идёт кругом. Она опаздывает, передать постановления, допросить Никифорова, найти труп. Да, сегодня нужно найти труп девочки. Веронике с трудом удаётся всё это удерживать в голове.

– Поехали, только быстрее, – говорит она и едва не теряет сознания.

Игорь собирается долго. Выбирает одежду, будто это ему весь день работать и быть на виду. Вероника сидит в коридоре, пытаясь уложить мысли в своей точно хмельной голове.

– Ты переработалась, – продолжает убеждать её Игорь. – Отпросись на сегодня. Тебе ведь так плохо.

– Нормально, – возражает она, садясь на пассажирское сиденье.

Игорь ведёт машину неумело, чересчур резко. Несколько раз он пролетает на «красный», но тормозит там, где тормозить не надо.

– Неудивительно, что тебя прав лишили, – недовольно бурчит Кассицкая.

– Просто машина у тебя непривычная. Мне нужно время.

– Просто постарайся нас не убить.

Игорь останавливает машину чуть поодаль, чтобы на разворачиваться, и Кассицкая идёт пешком. Ноги её отчего-то плохо слушаются, всё тело будто ватное. И усилий приходится прикладывать куда больше, чем обычно, чтобы преодолеть несколько метров.

– Ник, вы, что, помирились? – её настигает Лапина.

– Пока не знаю.

– Ты ему машину доверила?

– Лен, тебе-то что?

– Просто ты должна от него уйти. Давай я тебе квартиру подыщу. Ты у него живёшь?

– На съёмной.

– А тебе положено ведомственное жильё. Ты же иногородняя.

– Ты это жильё видела? ЖАКТ с туалетом на улице. Я лучше снимать буду.

– Ты выглядишь как-то странно. Не заболела?

– Нормально всё со мной. Хронический недосып и усталость. Закончу дело, возьму выходной.

И Кассицкая даже пытается обогнать Лапину, но спотыкается на ступеньках.

– Нет, Вероник, с тобой что-то не так, – Лена подхватывает её под локоть. – Ты ничего не принимала? Ты как будто под димедролом.

– Ничего я не принимала, – Кассицкая резко вырывает руку.

– А подсыпать тебе ничего не могли? Этот Игорь, не нравится он мне.

– Зачем? Зачем ему что-то мне подсыпать? Это чушь какая-то!

– Я просто спросила, – Лапина обиженно надувает губы.

Кассицкая старается побыстрее скрыться в своём кабинете. Может, даже запереться. В голове путаница. Никифоров, постановления, нужно куда-то ехать… Но она садится за стол, откидывается на спинку стула и закрывает глаза. С ней, в самом деле, что-то не так. Что-то совсем не так.

– Кассицкая! Вероника!

Она вздрагивает и открывает глаза. Над ней нависает сам Давыдов.

– Я… постановления…

– Да, заключение под стражу. Ты почему ещё не отвезла операм?

– Я сегодня без машины.

– Ты пьяная, что ли, Кассицкая?

– Нет!

– А что с тобой? Что с лицом?

– А что у меня с лицом? – Вероника прикладывает ладони к щекам.

– Не знаю, ты какая-то не такая. Я думал, ты напилась. С Витюшей. Он сегодня тоже какой-то обкумаренный.

– Пал Палыч, я просто не выспалась. Переутомилась.

– Ладно, проехали, – начальник садится напротив. – В общем, опера не справились, жулик твой идёт в отказ по обоих эпизодам. Но ты молодец, верю, что дело уйдёт в суд, только нужно будет провести все экспертизы. Ну, ты сама знаешь, даже если б он признательные дал, всё равно прокуратура вернула бы дело. Так что собирай все экспертизы, свидетели тоже не помешали бы. Хотя бы по убийству Рубцовой. Там должны быть его потожировые, в квартире там посмотри, что есть. Может, ссора у них была или ещё что.

– Поняла. Не думала, что он в отказ пойдёт.

– Ну, так бывает. Крепкий мужик оказался.

– Да, телефон Кати всё-таки засекли. И радиус, где мог находится телефон определили, вот только не очень точно. В том районе только одна вышка. Хутор Недвиговка. Там довольно большая территория, но это хоть что-то.

– Хоть что-то, – эхом повторяет Кассицкая. – В какое время был звонок?

– Два звонка. Звонили в одиннадцать восемнадцать и в четырнадцать сорок.

– Около трёх часов дня Рубцова была уже мертва. А звонили из Недвиговки. Никифоров бы не успел.

– Может, он там прячет девочку, если она ещё жива. Или у него есть сообщник.

– Нужно будет поехать туда, – он пристально смотрит на Кассицкую. – Завтра. Это можно сделать завтра, – настойчиво повторяет он.

– А если Катя ещё жива? Нет, это нужно сделать сейчас.

– Оперов отправлю. Если что-то найдут, тогда и поедешь. А так чего тебе шастать в этой глуши? Как ты одна кого-то будешь искать? Для этого опера есть. А сегодня домой пораньше и выспись. Дело почти закрыто, а ты мне нужна живой и здоровой. А дохлой и больной не нужна.

– Спасибо, Пал Палыч, – отвечает Вероника и рот её кривится в зевоте.

– Кофе хоть выпей. Сонная, как улитка. Смотреть тошно, – начальник кривится, словно от взгляда на Кассицкую у него, и впрямь, скулы сводит.

Дверь в кабинет распахивается так, что ручка бьётся о стену. На пороге возникает черноволосая фурия. Кассицкая тяжко вздыхает. Фурия – жена Никифорова, а, значит, жди скандала.

– Вы тут сидите и ни черта не делаете! – верещит женщина.

– Я сейчас охрану позову, – вяло огрызается Кассицкая. – Выйдите из кабинета, вы мешаете работать следствию.

Давыдов лениво поднимается со стула и подходит к женщине, которая кабинет, как видно, покидать не собирается.

– А вы по какому вопросу?

Но фурия молчит, лишь разъярённо раздувает ноздри.

– Это супруга Никифорова, – поясняет Кассицкая.

– Ах, вот оно что. Ну, так вашего мужа не скоро отпустят, – Давыдов панибратски кладёт фурии руку на плечо. – В СИЗО передачи принимают, карантина нет. Можете ему колбасу купить, если хотите.

– Что? Колбасу ему? Да пропади он пропадом вместе с колбасой! Чтоб его разорвало и перевернуло вместе с Анькой!

– Ранее вы не знали о его отношениях с Рубцовой?

– Конечно, не знала! Стала б я терпеть этого подонка! Но я не по поводу Никифорова. У меня дочь пропала! Найдите Полину, слышите! – она хватает Давыдова за пиджак и начинает трясти с такой силой, будто бы, если хорошенько встряхнуть начальника следственного отдела, у него из кармана выпрыгнет её дочь.

– Женщина, успокойтесь! – Давыдов с трудом отрывает от себя её руки. – Найдётся ваша дочь, никуда не денется. С подружкой заигралась наверняка. Чаще всего дети теряются именно по этой причине.

Отрывая от себя Никифорову, начальник следственного отдела продолжает держать её за руки, сам того не замечая.

– Отпустите меня! – резво вырывается она. – И никакая я вам не женщина! Я – Тамара Васильевна, и попрошу без фамильярностей!

Давыдов делает шаг назад.

– Сегодня Лапина дежурная? – он оборачивается к Кассицкой.

– Да, – неуверенно отвечает Вероника. – Кажется.

– В восьмой кабинет пройдите, Тамара Васильевна.

– Я-то пройду! – её полные плечи дёргаются, будто она пытается сбросить себя невидимую паутину. – Я пройду, но даже не думайте, что я на вас жалобу не напишу!

– Пусть пишет, – вздыхает Давыдов, когда Никифорова покидает кабинет, хлопнув на прощанье дверью. – Понимаю, почему Никифоров любовницу завёл.

– А за что жалобу-то? – удивляется Кассицкая.

– А помнишь, мультик такой был? Просто так, – произносит Давыдов неестественно высоким голосом, растягивая гласные.

– Спасибо, Пал Палыч, – улыбается Кассицкая. – Подняли мне настроение.

– Надеюсь, Лапина тупить не станет.

– Лена не такая уж и тупая, – вдруг вступается за коллегу Вероника. – Просто…

– Ну, может быть, – пожимает плечами Давыдов. – Но всё равно сообразительностью не отличается. Надеюсь, девчонка, и впрямь, где-нибудь с подружкой заигралась. Не хватало нам ещё серийного.

– А у нас и так есть серийник. Ну, или был. Я говорила с родственниками без вести пропавших, это всё старые дела, но ведь так никого и не поймали. Кстати, стажёра вы мне так и не дали.

– А кого ловить, если тел не нашли? – Давыдов игнорирует вопрос о стажёре. – Ты же о потеряшках говоришь.

– Да, не нашли, но я думаю, что все они были убиты.

– А ты не думай, Кассицкая. Ты работу делай. Трупов нет, потеряшки совершеннолетние, могли и уехать, никому ничего не сказав. Давай, займись уже своими непосредственными обязанностями. А потом домой, отоспись, наконец.

Давыдов выходит из кабинета, и Кассицкая слышит, как в коридоре скандалит Тамара Никифорова. Вероника открывает дело, но из головы никак не идёт вторая пропавшая девочка. Полина, та самая, что травила Катю Серебрякову в школе. В совпадение верится с трудом, и Кассицкая уже будто бы знает, что Полина вовсе не с подружками заигралась. И с этой девочкой что-то произошло.

Но бумажной работы слишком много. Дело почти закрыто. Остаётся лишь сделать последний рывок.

От бумаг её отрывает телефонный звонок.

– Слушаю, – произносит она в трубку.

– Здравствуйте, Вероника, – в телефоне слышится голос Раисы Арсеньевны. – Мне очень нужно с вами поговорить. Не по телефону.

Сонная одурь, преследовавшая Кассицкую всё утро, мгновенно слетает.

– Я сейчас в конторе. Вы можете подъехать.

– Нет-нет, вопрос крайне деликатный. Вы не могли бы подъехать ко мне на чашечку чая?

– Хорошо, – после небольшой паузы отвечает Вероника. – Я отвезу ходатайство в суд, дождусь постановления и сразу же приеду к вам. Вы в безопасности? – спрашивает следователь, помятуя о том, что и Рубцова желала поговорить, но не успела. – Пожалуйста, до моего приезда не выходите из дома.

– Хорошо, дорогая. Я вас буду ждать.

Раиса Арсеньевна отключилась.

Вероника распечатывает ходатайство об избрании меры пресечения и выходит из кабинета. В коридоре всё ещё слышны крики. Закрытая дверь кабинета Лапиной едва ли приглушает громогласную речь Тамары Никифоровой.

– Я точно знаю, что ей звонила Катька! Она оставила свой телефон дома. Зачем она ей звонила? Они ведь уже не дружат!

Кассицкая идёт по коридору, но вместо того, чтобы зайти к Давыдову, открывает дверь кабинета Лапиной.

– Кто, говорите, звонил вашей дочери? – сходу спрашивает Вероника.

– Катька ей звонила! – Никифорова демонстрирует мобильный телефон. – Вот, последний входящий. Вы же её нашли? Где эта маленькая дрянь шлялась?

– Катя Серебрякова звонила вашей дочери Полине? – ещё раз уточняет Кассицкая.

– Да, звонила сегодня утром. И моя побежала гулять. А зачем? Они ведь даже не дружили.

– Лена, это дело я забираю, – произносит Кассицкая, обращаясь к коллеге. – Я к Давыдову.

Она быстро покидает кабинет, идёт к начальнику. Открывает дверь и с порога начинает говорить.

– Полине звонила Катя. Сегодня утром. У Никифорова есть сообщник.

Давыдов удивлённо приподнимает бровь.

– Что там у тебя? – он указывает на бумаги в руках Кассицкой.

– Стража, – она кладёт документы на стол.

– Я сейчас в суд. Так что сам отвезу. А ты глянь, что там у Лапиной.

– Спасибо. Я потом к Раисе Арсеньевне поеду, она звонила.

– Хорошо. Только заедь после этого в контору. И я тебя отпущу.

– Да, обязательно, – отвечает Кассицкая и уходит, оставив ходатайство на столе.

Мысли всё ещё пребывают в сумраке. Желудок болезненно сжимается, тошнота лезет к горлу. Похоже на отравление, вот только чем? Вероника заходит в кабинет, хватает сумку и спешно ищет в ней телефон. По спине ползёт струйка холодного пота, а сердце начинает колотиться. Она садится на диван, откидывается на назад, тяжело дышит, сжимая мобильник в руке. Непослушные пальцы тычутся в кнопки, как слепые котята.

– Игорь, – произносит она в трубку. – Игорь, забери меня с работы.

– Так быстро? Подожди немного, мне нужно собраться. Я не ожидал, что ты позвонишь.

– Ты не дома. Ты опять куда-то поехал на моей машине.

– Да нет же, дома я! Просто тут, знаешь, раковина засорилась, я сифон снял. Мне время нужно.

– Оставь, как есть. Мне срочно нужно попасть по одному адресу.

– Я… я постараюсь, – неуверенно отвечает он.

Кассицкая сбрасывает звонок. Голова всё ещё идёт кругом.

Открывается дверь в кабинет, и на пороге застывает Лапина.

– Ник, мне Давыдов сказал тебе дело пере… Ты чего, Ник?

Вероника медленно открывает глаза, поворачивает голову в сторону Лапиной.

– Лен, мне что-то нехорошо.

Лапина подходит ближе, садится на диван и внимательно вглядывается в лицо Кассицкой.

– Сколько таблеток ты приняла?

– Чего? Каких таблеток?

– Снотворное. Какое снотворное ты принимаешь?

– Ничего я не принимаю.

– Не ври, – в голосе Лапиной появляются металлические нотки. – Ты принимала снотворное. У тебя передозировка.

– Отвечаю, ничего не принимала. Я и без снотворного сплю, как сурок. У меня здоровый младенческий сон.

– Значит, кто-то тебе его подсыпал. Или подлил. Клофелин. У тебя давление низкое. Точно, это клофелин.

– Лен, это чушь какая-то. Я ничего в незнакомых местах не пила и не ела.

– Это Игорь твой. Он тебе что-то подсыпал.

– Да ну, зачем ему? Чтоб машину у меня выпросить?

– Не знаю. Но ты под каким-то веществом. У тебя низкое давление, гипоксия, цианоз. Сейчас кофе принесу.

Лена резко встаёт, швыряет неподшитый материал на стол и почти бегом покидает кабинет. Вероника снова закрывает глаза. Клонит в сон.

– Ника! – резкий голос Лапиной вырывает её из сна. – Ника! Пей кофе!

Кассицкая вновь открывает глаза.

– Кофе и вот ещё, – Лена протягивает ей таблетки. – Бензоат кофеина.

– Мне хуже точно не станет? – с недоверием смотрит на Лапину Кассицкая.

– Точно. Я уверена, это клофелин.

– Его уже сто лет как не используют. Есть же нейролептики, с ними проще.

– Кто знает, что у твоего Игоря в запасе.

– Хватит. Он тут не при чём. И клофелин тоже. Я просто недосыпаю.

Кассицкая кладёт в рот две таблетки и запивает кофе.

– Воды! Надо водой запивать. Тебе вообще надо пить много воды. И ещё лимон. Там витамины.

Лапина снова выходит из кабинет. Возвращается уже с бутылкой минералки и с половинкой лимона. От одного взгляда на жёлто-зелёный огрызок у Кассицкой сводит челюсти.

– Нет, лимон не буду. Ненавижу кислое.

– Апельсин будешь? – предлагает Лапина.

– Ладно, давай апельсин.

– А… у меня нет апельсина. Может, у Витьки спросить?

– Не надо.

Вероника чувствует, как приятно внутри разливается горячий кофе. Тошнота отступает. И даже засохший лимон теперь не вызывает отвращения.

– И съешь что-нибудь. У тебя есть бутерброды какие-нибудь?

Кассицкая отрицательно мотает головой.

– Спасибо, Лен. Ты настоящий друг. Но мне, правда, лучше.

– Тогда я пойду, ладно? Только смотри у меня, не вздумай умирать, – она наигранно-строго грозит пальцем.

Вероника замечает, что коллега еле сдерживает улыбку. Прижимает к заалевшим щекам ладони, а в глазах плещется невысказанная радость. В конторе всем известно, что Лапина почти ни с кем не общается. Разве что с Виктором. Но с ним сложно водить дружбу. Его по большей части можно только терпеть. Виктора терпит начальство из-за того, что его отец генерал. Виктора терпят сотрудники, потому что выхода нет. Лапину тоже терпят. Но близко не подпускают, потому как она навязчива и не слишком умна. От этого она становится ещё более навязчивой, но в то же время и очень благодарной за любую взаимность.

Фрагмент VI

VIII век до н.э.

Амазонки, облаченные в доспехи ахейцев, выскользнули из воды на песчаный берег. Их фигуры, затянутые в бронзу, сверкающую в лучах восходящего солнца, казались призрачными в утреннем тумане. Тяжелые шлемы скрывали их лица, а доспехи придавали силуэты суровую, внушающую страх мощь. Грозные и полные готовности к новой битве.

На берег ступили и скифы. Мужчины, обнажённые до пояса, с длинными волосами, заплетенными в косы, вооруженные длинными копьями и кривыми мечами. Лица их были суровы, готовые к бою.

Секунда, и раздался крик, полный ненависти и вызова. Амазонки и скифы бросились навстречу друг другу. Щиты столкнулись с глухим звуком, звон металла разлетелся по округе. Женщины бились с яростью львиц, не уступая в силе и ловкости своим противникам.

Рхея, орудующая мечом с искусством настоящего воина, стремительно уворачивалась от ударов и наносила мощные, точные выпады. Меланиппе, защищаясь щитом, не оставляла шансов своим противникам, сокрушая их своими сокрушительными ударами. Горгофона же, в центре битвы, сражалась с изяществом и грацией, её клинок сверкал в солнечных лучах, словно выкован был из пламени.

Скифы, удивленные и впечатленные, не отступали. Их копья метались, разрезая воздух, а мечи оставляли за собой кровавые следы. Бой был яростным и беспощадным. Земля под ногами становилась скользкой от крови, воздух наполнялся криками боли и воинственными воплями.

Внезапно один из скифов, отступив на мгновение, увидел лицо под шлемом противника. То было лицо женщины. Его глаза расширились от удивления и замешательства. Он замер на месте, и оружие выпало из его рук.

– Они женщины! – прокричал он, и его голос эхом разнесся по полю битвы.

Скифы один за другим начинали замечать, что их противники – не мужчины, а женщины. Удивление и уважение смешались на их лицах. Постепенно крики битвы затихали, оружие опускалось. Амазонки и скифы стояли друг против друга, тяжело дыша, оценивая своих противников.

Один из старейшин скифов, высокий и седовласый, выступил вперед. Он протянул руку в знак перемирия.

– Мы не знали, что сражаемся с женщинами. Вы сражаетесь как настоящие воины. Но я призываю сложить оружие. Клянусь, мы зла вам не причиним, – и он приложил руку к груди.

Амазонки обменялись взглядами и опустили своё оружие. Перемирие было принято.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Оригинал в приложении.

Глава 14

Звонит телефон. Кассицкая шарит рукой по дивану в поисках мобильника. Наконец, обхватывает пальцами и принимает вызов. Руки больше не дрожат.

– Ну, и где ты? – недовольно спрашивает Игорь.

– Сейчас выйду.

Кофеин, в самом деле, помог. Головокружения больше нет, хотя сознание у Кассицкой всё ещё не до конца ясное. Но она без труда одевается и выходит из кабинета.

– Ты куда? – в коридоре ей путь преграждает Давыдов.

– К Серебряковой. Она хочет сказать что-то важное лично.

– Тебя подвезти?

– Нет, Пал Палыч, за мной Игорь приехал.

– Я смотрю, у тебя лицо хоть порозовело. Пришла в себя?

– Да, всё хорошо. Оказалось, давление упало.

– Это хорошо, – задумчиво произносит Давыдов. – В смысле, хорошо, что тебе теперь лучше.

– Спасибо.

Кассицкая сбегает по лестнице, выходит из здания и почти бегом пересекает парковку.

– Ну, чего так долго? – недовольно смотрит на неё Игорь, стоящий возле машины. – Сама же меня торопила.

Она внимательно смотрит в его глаза, ищет подвоха, ищет лжи, но тот смотрит прямо, зрачки не бегают. Он ничего не скрывает. Будто ничего не скрывает.

– Где ты был? – спрашивает Вероника. – Ты куда-то ездил.

– С чего ты взяла? – напряжение в нём не чувствуется.

Кассицкая обходит машину, внимательно осматривает колёса с налипшей грязью и частицами прошлогодней травы.

– Ты ездил по грунтовке.

– Да какой грунтовке? Во дворе парковался, ты же знаешь, у нас там от асфальта одно название.

– Игорь, скажи прямо, ты мне что-то подсыпал в кофе?

– Ты совсем сдурела? Что я тебе мог подсыпать? Зачем? – он почти кричит.

– Я не знаю, но мне было плохо утром. Давление упало.

– И что? Ты спишь по три часа в сутки, конечно, у тебя будет падать давление. Я бы с таким графиком давно сдох. Это ты пока молодая не замечаешь.

Он старше Вероники. Но она никогда не предавала этому значение. Старше и старше. Может, на год, два или даже пять. Игорь хорошо выглядит, ему около тридцати. Может, чуть больше. Или меньше. Только сейчас Вероника задумалась, что не знает, сколько ему лет. Не знает, когда у него день рождения – бешеный темп её жизни не давал об этом и подумать. Не знает его родителей, он никогда их не упоминал. Она не знает человека, с которым живёт под одной крышей. И мотивов его тоже не знает.

– Ник, перестань, – он смотрит почти жалобно. – Давай не будем ссориться на ровном месте. Может, я не самый лучший парень на свете, но не стал бы я тебя травить. Мне и незачем.

И она отмахивается от своих подозрений. Садится на пассажирское сиденье.

– Отвези меня на Фрунзе, шестьдесят два.

Он осторожно трогается с места. Делает это куда аккуратнее, чем обычно. Осторожнее, чем выехала бы сама Вероника. Словно старается угодить. Бережёт машину.

– А что там? На место преступление выезжаем?

– Нет, – она улыбается снисходительно. – Нужно с одной женщиной поговорить. Ничего серьёзного.

– Ничего серьёзного и такая срочность.

– Ну, у меня работа такая, – пожимает она плечами.

– Скажи честно, если я буду зарабатывать достаточно, ты уйдёшь из следствия?

– Игорь, давай не будем. Мне моя работа нравится.

– Так нравится, что от недосыпа давление падает, – бурчит он.

Игорь, в самом деле, ведёт машину не так, как обычно. Тормозит плавно, на «красный» не пытается проскочить. Это и подозрительно и… умиротворяет. Будто бы всё хорошо, ничего не случилось, и в кофе, в самом деле, не было ничего, кроме кофе и сахара.

Поездка умиротворяет, снова клонит в сон, но больше нет слабости, только желание немного передохнуть. Выбросить все мысли и насладиться пустотой в голове.

– Тебе к подъезду? – спрашивает Игорь.

– Да, к первому.

Он останавливает машину прямо на дороге.

– А можно с тобой?

– Нет, Игорь, вот со мной точно нельзя. Это конфиденциальный разговор.

– Ну, ты могла бы представить меня помощником следователя. Мне ведь интересно, чем ты занимаешься.

– Не надо. Это почти личная беседа. Не допрос.

– А ты надолго? Ну, мне тебя ждать?

– Да, подожди. Тебе ведь никуда сегодня не нужно.

– Эх, мне вообще никуда не нужно, – грустно вздыхает он, вкладывая в эти слова не только информацию о свободном дне. Слышится в его словах вся тщетность бытия.

– Сиди в машине, – строго говорит Кассицкая.

– Скажи хоть, в какой квартире будешь. На всякий случай.

– В первой. Но никаких всяких случаев. Жди в машине.

Она выходит к подъезду, и Игорь отправляется на поиски парковочного места.

Подъезд привычно пахнет сыростью, но почему-то этот запах вовсе не кажется неприятным. Так пахнут подъезды старых домов, и даже в сырости ощущается уют.

Дверь открылась практически сразу, будто Раиса Арсеньевна всё время дежурила в коридоре.

– Ах, Вероника! У вас потрясающее чувство времени. Только-только вскипел чайник, – с порога заявляет Серебрякова.

– Здравствуйте, Раиса Арсеньевна.

Вероника оставляет в прихожей верхнюю одежду и обувь, проходит на кухню. В воздухе витают запахи сушёных цветов. Раиса Арсеньевна колдует над заварочным чайничком, добавляет небольшие щепотки не то чая, не то специя. Ароматы смешиваются, обволакивают, как некая магическая аура, туманят разум и немного опьяняют. И уже ни о чём не хочется думать.

На столе появляются изящные серебряные чашки, и хозяйка квартиры доливает кипяток в заварочный чайник. Аромат становится ярче, от него кругом идёт голова. И Вероника только теперь замечает, насколько она голодна. Сейчас бы торт какой-нибудь огромный… Но вместо торта Раиса Арсеньевна подает лишь куцые печеньки.

Сама хозяйка одета совсем не по-домашнему. На ней элегантный бежевый костюм и даже туфли, словно она собирается идти на деловую встречу или же только пришла. Одежда Раисы Арсеньевны не соответствует обстановке. Определённо нарядилась Серебрякова не ради Вероники.

– Вы куда-то собирались? – интересуется Кассицкая.

– Нет-нет, сегодня я совершенно свободна, – она улыбается, радостно, искренне, но вдруг меняется в лице. – Вы не знаете, когда её похоронят?

– Что, простите?

– Аню, когда её можно будет похоронить? Я думаю, нам с Андреем нужно взять на себя обязательства, несмотря ни на что.

– Несмотря на что? – уточняет Вероника.

– Вам знакома история Клитемнестры?

– Частично.

– Когда Агамемнон был на войне, Клитемнестра вступила в запретную связь с его двоюродным братом. То была не просто измена, Эгисф был свергнут Агамемноном, и его желание совратить Клитемнестру было желанием мести. И она поддалась его чарам, едва её покои покинул певец, оставленный супругом. Слишком властолюбивая, чтобы быть покорной женой.

– И вы считаете, что Анна – Клитемнестра?

– Отчасти. Но совратили её иначе, не только лишь плотью.

– Насколько помню, это Клитемнестра убила своего мужа, а не погибла сама.

– О да, сама она погибла много позже. Орест, преследуемый эринниями, отомстил за отца.

– Но раз смерть явилась приемлемой местью за убийство отца, то и за убийство матери Оресту надлежит умереть. Кажется, так там было? – уточняет Вероника.

– Приблизительно, – Раиса Арсеньевна поджимает губы. – А вот ещё одна история о женщинах. Терей жестоко поступил с обеими сёстрами. Он был неверен Прокне, и совратил её сестру Филомелу. По иной версии не совратил, а вовсе изнасиловал. Тирея так пленила красота Филомелы, что тот он не сумел сдержаться. А после он отрезал язык сестре своей жены и заточил её в лесной хижине, – сверкнув глазами, сообщила Серебрякова, войдя в раж. – Но Филомела сумела спастись. Она соткала ковёр, изобразив на нём свою историю, и отправила сестре.

– Раиса Арсеньевна, – прервала этот монолог Вероника, выждав паузу. – Мифы, безусловно, очень интересные, и я никогда не слышала истории Прокны и Филомены, но вы ведь меня не за этим позвали.

– Да-да, – Серебрякова хмурится, – конечно.

Она разливает чай по чашкам, пододвигает к Веронике вазочку с печеньями, а сама покидает кухню. Кассицкая пьёт обжигающе горячий напиток, берёт печенье. Делает это спешно, печенье некрасиво крошится. Когда Серебрякова возвращается на кухню, у Вероники полон рот сухого печенья.

– Что же вы не сказали, что голодны? – ахает Раиса Арсеньевна, прижимая к груди папку с бумагами.

– Нет-нет, – едва прожевав, отвечает Кассицкая. – Просто чай очень горячий.

– Всё верно, асфоделевый чай следует пить только горячим, он должен быть горяч, как пламя Тартара.

– Это точно. Как вы сказали, асфоделевый?

– Да-да, особый сорт асфоделей, их добавляют совсем чуть-чуть, иначе чай может превратиться в яд.

Пить ароматный напиток Веронике вдруг расхотелось. Рука сама потянулась, чтобы отставить чашку, но следователь себя сдержала.

– А где вы его покупаете? Никогда не видела, чтобы продавался асфоделевый чай.

– О, эти цветы не купить в магазине, – с улыбкой отвечает Раиса Арсеньевна. – Их выращивает мой добрый друг. Я вам о нём уже рассказывала, Пётр Карлович.

– Да-да, я помню.

Слишком часто пути приводят Кассицкую к этому Петру Карловичу. Сначала он обнаружил труп на пляже. Потом Никитина оказалась его ученицей. Звонок с номера телефона Кати был совершён из местности, где проживает этот историк. И асфодели. Асфодели, вплетённые в волосы мёртвой женщины. А ещё есть другая исчезнувшая девушка. И она тоже была знакома с Петром Карловичем. Вероника не верит в такие совпадения. Но вслух она мыслей пока не высказывает.

– Ψυχὴ δὲ ποδώκεος Αἰακίδαο φοίτα μακρὰ βιβᾶσα κατ᾽ ἀσφοδελὸν λειμῶνα, – вдруг произносит Серебрякова.

– Что, простите?

– И душа быст­ро­но­го­го сына Эака лугом пошла от меня асфо­дель­ным, широ­ко шагая [1], – переходит Раиса Арсеньевна на русский. – Это из «Одиссеи». Асфоделевый луг – место, где бродят тени умерших.

Она кладёт папку на стол и продолжает говорить:

– Эпименид не был мифическим персонажем. Он жил в седьмом веке до нашей эры, и именно он придумал парадокс лжеца. Вы знаете этот парадокс?

– Нет.

– Эпименид заявил, что все критяне лжецы. Но сам Эпименид тоже был критянином. Таким образом возникает парадокс. Надеюсь, вы поняли. Так вот, Эпименид был не только философом, но жрецом. Он провёл пятьдесят семь лет в пещере. Просто спал, представляете? Спал и видел сны, и ему открылась мудрость.

– Раиса Арсеньевна, вы ради Эпименида мне позвонили. Давайте ближе к делу.

– Я ведь о том и говорю. Эпименид обладал способностью видеть невидимое. Он общался с теми, кого не видел никто, и от них получал знания. Я бы назвала его воображаемых друзей тульпами. Вам знаком этот термин?

– Знаком, – Вероника напряжённо вздыхает.

– Если долго практиковать вымысел, эти тульпы оживают. Но у нас ничего не вышло, – Раиса Арсеньевна раскрывает папку и протягивает Веронике старую медкарту. – Это карта Андрея.

Кассицкая берёт в руки документ и начинает листать. Она мельком просматривает сведения о новорождённом, вес, рост, первые прививки и пока не понимает, что хочет детской медкартой продемонстрировать Серебрякова. Пока ей не попадается первый осмотр у психиатра. Затем ещё один. И ещё. А после выписка из стационара.

– Детская шизофрения? – Кассицкая поднимает взгляд на Раису Арсеньевну.

– Именно. Андрей всегда был склонен к фантазированию. Лечение имело лишь временный эффект. Думаю, вы понимаете, почему я этот факт скрыла. Да и Андрею об этом вспоминать не нужно. Однако каждый раз его воображаемые спутники возвращались. Позднее, когда он повзрослел, мне удалось снять его с учёта и сделать так, будто бы он совершенно здоров. Сам он тоже больше не говорил о воображаемых друзьях. До тех пор, пока не встретился с Анной.

– Я не совсем понимаю, зачем мне всё это знать, – пролистав карту до конца, Кассицкая откладывает её в сторону.

– Не было никакой Кати, Вероника. Она не пропала, не сбежала из дома, не была убита. Её просто никогда не существовало. Это его воображаемая дочь.

Некоторое время Кассицкая молчит. В её голове не укладывается, что всё это время она искала несуществующую девочку.

– А как же школа? Я ведь разговаривала с её классным руководителем, одноклассниками.

– Всё это было частью мистификации. Я попросила их подыграть, потому как воображаемая Катя была самой безобидной фантазией Андрея. Вы ведь могли заметить, что её комната не выглядит жилой. Одежду никто не носил, никто не играл с этими игрушками, никто не читал эти книги. И я, и Анна, и ещё многие, все мы подыгрывали Андрею, чтобы сохранить его тайну.

– Вы подыгрывали сумасшедшему человеку, занимавшему прокурорское кресло?! – голос Кассицкой срывается на крик.

– А разве кому-то навредило то, что у него была воображаемая дочь?

– Это навредило работе следствия. В розыске было задействовано множество людей. Но это ещё не всё, у меня ведь есть подозреваемый. А если бы этот человек получил срок за убийство несуществующей девочки?

– Потому я и решила всё вам рассказать. К тому же Андрей, он ведь сам заметил, что Кати нет. Осталось подвести его к мысли, что её никогда и не было.

– Такую ответственную должность просто не может занимать человек с таким диагнозом. Это неправильно и опасно.

– А что я должна была делать? Заточить сына в психушке только из-за того, что ему кажется, будто у него есть дочь?

– Возможно, из-за этого погибла Анна.

– А, возможно, её убил один из её любовников, – цинично заявляет Серебрякова. – Анна была наркозависимой. Именно поэтому Андрей её бросил. Я надеялась, что после развода девочка начнёт понемногу исчезать из его фантазий, и так и произошло. Чем реже он встречался с ней, тем менее плотной она становилась. Тульпа не может жить без постоянной подпитки.

– Вы так говорите, будто мыслеформа Андрея, и впрямь, оживала.

– Я верила, что и такое возможно, – совершенно серьёзно заявляет Серебрякова.

– Как я теперь должна поступить? Я не психиатр, чтобы доносить вот это всё до пациента.

– Вам и не нужно этого делать. Ни в коем случае. Андрей всё поймёт сам.

– А дело? Как быть с делом? Как я должна его закрывать? Раиса Арсеньевна, вы мне столько проблем создали!

– Не думала, что вы так бурно отреагируете. Я ведь хочу с вами договориться.

– О чём, Раиса Арсеньевна? О чём тут можно договариваться? В кресле прокурора настоящий сумасшедший. Я… я даже не представляю, что делать.

– Продолжай делать вид, что ищешь Катю, – настойчиво, почти приказным тоном произносит Серебрякова. – От вас никаких активных действий не требуется.

– Нет, я так не могу.

Раиса Арсеньевна напряжённо поджимает губы, а затем вдруг растягивает их в улыбке.

– Вам не понравился чай с асфоделями? Давайте я заварю другой, – Серебрякова подходит к кухонному шкафчику и достаёт какие-то баночки. – Он вас успокоит и сделает мысли ясными. Понимаю, что мои слова могли произвести на вас впечатление. Вы не волнуйтесь, просто расслабьтесь. Ничего страшного ведь не произошло.

Кассицкая молчит. Поведение Серебряковой странное и фальшивое. Ей хочется уйти, но что-то держит. По телу вдруг разливается слабость. Снова будто бы падает давление.

Вероника решительно встаёт из-за стола.

– Раиса Арсеньевна, я, пожалуй, пойду. Спасибо за чай.

– Нет-нет, Вероника, прошу вас, не нужно так волноваться, – в глазах Серебряковой читается ничем не прикрытый страх.

Раздаётся звонок в дверь. Отставив банки с сухими листьями, Раиса Арсеньевна идёт к двери.

Вероника в нерешительности замирает на пороге кухни.

– Ты? – доносится до неё голос Серебряковой. – Тебе чего нужно? – манера речи разительно меняется.

– Помощник следователя, – ей отвечает… Игорь. – Наша сотрудница всё ещё у вас?

Кассицкая слышит шепот, но разобрать слов не может. И выходит из кухни.

– Игорь, ты что тут делаешь? – спрашивает она.

– Э… товарищ следователь, вас долго не было, и я тут подумал…

Вероника с трудом сдерживает улыбку.

– Уже иду, – она подхватывает сумку, накидывает плащ и пытается спешно влезть в обувь. Игорь подаёт ей руку.

– Вероника, а как же чай? – вновь натягивает маску доброжелательности Серебрякова.

– Простите, Раиса Арсеньевна, но я спешу.

Покидает квартиру Серебряковой она почему-то с облегчением. Будто опасность миновала. И хочется Веронике выбросить из головы подозрения, будто бы Раиса только что хотела её отравить, но не выходит. Она уже подозревала Серебрякову, и ничего путного из этого не вышло.

– Давай в машине посидим немного, – говорит она Игорю.

– Она здесь живёт?! – произносит он, усевшись за рули и выкатив абсолютно круглые глаза.

– Ты.. ты её знаешь, что ли? Раису Арсеньевну?

– Ещё бы не знать эту старую курицу! Если б я знал, что ты к ней пошла! Если б только знал! – Игорь бьёт ладонями по рулю.

– Так, погоди, что ты о ней знаешь? И машину мою не бей.

– Она ж барыга. Нет, даже не так. Она барыга над всеми барыгами. У неё в туалете за унитазом мешок травы лежит. Ты была у неё в туалете?

– Нет, – неуверенно качает головой Вероника.

– А зря! Могла бы отсыпать. Вообще, она никого домой не пускает.

– Слушай, ты уверен, что это она?

– Да стопудово!

– Вообще-то, она мать прокурора.

– Что?! Вот она? Которая весь город держит сынка своего в прокурорское кресло усадила? – Игорь заливисто смеётся.

– Тихо ты. Смотри! – тычет пальцем в окно Вероника.

Из подъезда выходит Раиса Арсеньевна. Она смотрит по сторонам, явно кого-то ожидая.

– Сейчас подъедет машина. Давай за ней. Только осторожно, – зачем-то шепотом говорит Вероника.

Игорь заводит мотор, и Кассицкая видит, как вздрагивает Серебрякова. Она нервничает, достаёт телефон, кому-то звонит. А затем возвращается в подъёзд.

– Спугнули, – произносит Вероника. – Она мою машину наверняка уже заприметила. Поехали в контору.

Игорь трогается с места. Некоторое время они оба молчат.

– Слушай, а откуда ты её знаешь? – Кассицкая нарушает безмолвие первой.

– Я-то? Ну, ты же знаешь, в каких я кругах вертелся раньше, – с улыбкой отвечает он. – Эту тварь я, к сожалению, знаю.

– А что она тебе сделала?

– Мне? Да она всем сделала. Всех под себя подмяла. Ты не представляешь, какие у неё методы.

– И какие же?

– Шантаж, похищения, пытки, убийства. Она на всё способна.

– А убить собственную внучку и объявить психом своего сына?

– Я же сказал, на всё. Надеюсь, это не твоя подружка?

– Нет, это подозреваемая, – заявляет Кассицкая.

– Всё равно выкрутится.

– Но зачем ей убивать свою внучку? Или какой смысл организовывать похищение? Я не понимаю её мотивов.

– Да какая у неё может быть внучка? Эту курицу к детям точно подпускать нельзя. Она их жрёт на завтрак.

– То есть ты считаешь, что никакой внучки у неё не могло быть?

– Я думал, что и сына у неё быть не могло. А ты говоришь, прокурор. Не знаю. Я с ней дружбу не водил.

Кассицкую вновь мутит. Ей хочется выйти немедленно, не дожидаясь, пока машина остановится. Но пока Игорь заезжает на парковку, она может только открыть окно. Вероника высовывается наружу и делает глубокий вдох.

– Ты беременная? – вдруг спрашивает Игорь.

– С чего ты взял?

– Ну, ты вся позеленела. Тошнит?

– Да, но я не беременна.

– Это хорошо. Хотя, может, и плохо. Ник, я тут подумал, если ты уйдёшь с работы, мы могли бы расписаться.

– Я не собираюсь уходить с работы?

– А если ты, и впрямь, беременная?

– Не неси пургу, Игорь. Я что-то не то съела.

– У этой курицы?

– Нет, просто что-то не то съела. Жди здесь. Давыдов обещал отпустить.

Машина, наконец, останавливается, и Вероника быстро исчезает в здании. Она поднимается по лестнице и, не заходя в свой кабинет, идёт к Давыдову.

– Пал Палыч, заняты? – спрашивает она и сразу же заходит.

– Ну, предположим, да, – отвечает он, когда Кассицкая усаживается напротив.

– Даже не знаю, как сказать-то, – Вероника нервно улыбается.

– Что, Серебрякова посвятила тебя в масонские тайны?

– Почти. Она заявила, что никакой Кати никогда не было.

Давыдов откладывает бумаги и внимательно смотрит на Кассицкую.

– Вот так и заявила? – уточняет он.

– И не только это. Она сказала, что Андрей Владимирович наш сумасшедший. Показала его детскую медкарту. Там, правда, диагноз есть. Но я не знаю, может, Серебрякова и врёт. В общем, всё сложно.

Она пересказывает ему весь разговор с Раисой Арсеньевной. Долго, подробно, припоминая все несостыковки в её поведении, странности и даже мифы.

– Клитемнестру убил не Орест, – вдруг заявляет Давыдов, когда Кассицкая заканчивает говорить.

– В смысле?

– Орест лишь исполнитель. За ним стояла женщина. Его сестра, Электра. Комплекс Электры знаешь? Враждебное отношение к матери и влечение к отцу.

– Какое это имеет отношение? – удивляется Вероника.

– А какое всё то, что ты на меня вывалила, имеет отношение к делу? Ты не вела официальный допрос, ты даже диктофон не догадалась взять. Что нам теперь со слов Серебряковой? А, может быть, она всё это выдумала? Кто знает? – начальник сжимает кулаки и почти кричит, но не от того, что зол на Кассицкую, а от безысходности.

– Пал Палыч, мне кажется, она не врёт. Никитина тоже никакой дочери у Анны не видела. Может, самого Никифорова спросить? Он должен был знать, есть у Анны дочь или нет.

– Ещё можешь документы из ЗАГСа запросить. И в школу съездить. Нет, в школу пусть Лапина зайдёт. У неё, тем более, ещё одна потеряшка. Но если Кати Серебряковой не существовало, то кто звонил с её номера? Чьи фото были в ориентировке? Много несостыковок. И кто-то тут определённо сумасшедший. И не факт, что прокурор.

– Мне кажется, я сама уже становлюсь сумасшедшей. Я поеду к Никифорову.

– Его должны перевести в СИЗО. Завтра допросишь его ещё раз. Он идёт в отказ. Пусть посидит, может, сговорчивее станет.

– А мне что делать сейчас?

– Иди домой, Кассицкая. Я тебя обещал отпустить, я слово своё держу.

________________________________________

[1] «Одиссея», песнь 11.

Глава 15

Вероника выходит с работы слишком быстро. Почти бегом пересекает парковку. Она успевает заметить, как Игорь быстро убирает телефон, увидев её.

– Едем домой, – командует Вероника, садясь на пассажирское сиденье.

– Так быстро?

– Да, Давыдов отпустил. Сказал, что допросить подозреваемого лучше завтра.

– Ещё одного?

– Да, ещё. А ты кому-то звонил? – взгляд Вероники падает на карман, в который Игорь убрал мобильник.

– Нет, в «Змейку» играл, – отвечает он.

Игорь трогается с места и неспешно выкатывает с парковки. Вероника достаёт телефон из сумки и листает телефонную книгу.

– Погоди, – произносит она. – Давай за Дианой заедем.

– Ты ей звонишь?

– Да, но что-то не соединяет. Куда ты её отвёз?

– Может, связь барахлит, – произносит он.

– Гудок пошёл, но она трубку не берёт.

– Может, в другой раз? – с улыбкой отвечает он. – Тебе нехорошо, нужен отдых.

– Нет, я должна убедиться, что с ней всё в порядке.

– Ник, она уже взрослая, за ней не нужен присмотр. Да и у подруги ей будет комфортнее. Сама подумай, где мы её разместим?

– Игорь, это не обсуждается. Вези меня туда, куда ты её отправил.

– Это далеко, а ты устала. Она за городом.

– Не важно, я должна удостовериться, что она не попала в плохую компанию.

– Я не знаю адреса, – после паузы сообщает Игорь.

– В смысле? Как ты мог её отпустить?!

– Она позвонила мне, сказала, что выйдет чуть раньше, не доезжая до Тагана. Что я должен был сделать? Приказать ей немедленно приехать?

– Но почему она не сказала об этом мне?! – Вероника срывается на крик.

– Потому что знала твою реакцию. Девочка захотела свободы, а не из одной тюрьмы в другую. Достаточно, что папаша ей и шагу не давал. Себя вспомни.

– Нет, это другое. Мы должны найти её немедленно! Почему она не берёт трубку?

– Чего ты на меня кричишь? Одна просит прикрыть её во что бы то ни стало, другая орёт почём зря. Я между вами, как под прессом! Сама бы свою сестру и встречала. Но тебе же всегда некогда, у тебя то труп, то потеряшка.

Вероника продолжает судорожно набирать номер. Но в телефоне слышатся лишь заунывные гудки.

Игорь подъезжает к дому, останавливается на парковке, но Вероника не спешит выходить. Она безуспешно продолжает звонить.

– Смотри, телефон её доступен, – говорит Игорь. – Значит, она его где-то зарядила, значит, она не на улице, а где-то на квартире остановилась. Может, там не подруга, а парень. Ну, ты же сама ко мне точно так же сбежала.

– Я была старше. И уже заканчивала универ. Диана даже не поступила. Я долго её не видела, может, она непутёвая. Нет, я должна её найти.

– Как ты собралась её искать?

– Телефон доступен – по триангуляции.

Игорь поджимает губы, смотрит с прищуром, взгляд нервный.

– Завтра. Давай ты начнёшь искать её завтра. Ты же не станешь прямо сейчас объявлять её в розыск. У тебя нет никаких оснований подозревать, что с ней что-то случилось. А сегодня будешь ей звонить. Уверен, она ответит в скором времени, – Игорь открывает дверцу.

– Ключи, – недовольно вздыхает Вероника. – Ты постоянно забываешь ключ в замке зажигания, – она выдёргивает ключ и выходит из машины.

Идёт к подъезду широким быстрым шагом. Она всегда так ходит, когда злится, ещё не бежит, но хочет уйти, как можно скорее. И каждый её шаг тяжёлый, уверенный, чтобы никто и не вздумал встать у неё на пути.

Игорь догоняет, обхватывает её за плечи.

– Ты так много работала, тебе обязательно нужен отдых. Знаешь, что?

Ей приходится замедлить шаг, а затем и вовсе обернуться.

– Ну, что?

– Ты сейчас расслабишься, примешь ванну, а я приготовлю ужин. Идёт?

И ей хочется согласиться. Она, в самом деле, очень устала. И он знает, чего она хочет. Он слишком хорошо её знает и говорит то, что она хочет услышать. Игорь делает так, когда ему что-то от неё нужно. Вот только Вероника, оказывается, не столь проницательна, как он. Или же у неё просто нет привычки надевать маску, вот и просчитать её легче лёгкого.

Она поднимается по лестнице и хочет сказать ему, что не нужно ужина, ничего не нужно. Она ему больше не доверяет. Но уставший разум твердит, что это всё просто паранойя. И Игорь её опоил, и Раиса, и все против неё. И, может быть, даже Давыдову не стоило доверять. Не стоило всё рассказывать. Но держать всё это безумие в себе. Нет, ей ведь только кажется.

Зайдя в квартиру, она невольно расслабляется. Теряет бдительность и поддаётся на уговоры Игоря. Снимает верхнюю одежду и обувь, и сразу же направляется в ванну. Нет, ванна – это слишком, хватит и душа.

Сквозь шум воды она слышит, как Игорь гремит посудой. Вероника опускает душ, поворачивается к маленькому окошку под самым потолком, встаёт на носочки на опасно скользкой поверхности и наблюдает.

Игорь режет большой кусок мяса острым ножом. Стучит деревянным молотком, выкладывает кусочки на противень. Натирает на тёрке сыр, берёт специи, щедро сыплет на мясо. И никаких подозрительных ингредиентов. Совсем ничего. Может, и впрямь, ей всё показалось? И не было никакого вещества у неё в крови. Ведь может же человеку стать плохо ни с того ни сего.

Когда она заканчивает с водными процедурами и выходит из ванны, Игорь ведёт себя как образцово-показательный муж. Хоть в музее эталонов его выставляй. И снова Веронике кажется, что это всё неспроста.

Она берёт телефон и снова звонит Диане. Теперь телефон выключен.

Игорь замечает её растерянный взгляд.

– Что-то случилось?

– Она недоступна.

И он отчего-то улыбается.

– Наверное, села батарейка. Не волнуйся, если до утра не появится, ты же знаешь, что делать.

– Да… наверное.

Игорь отлично готовит, будто бы профессиональный повар. У самой Вероники так никогда не получается. У Игоря же каждый жест выверен и отточен. На его манипуляции с продуктами можно смотреть бесконечно. Но всё же Кассицкая уходит в комнату. Она спешно пишет сообщение Васильеву: «Срочно пробей последнее местоположение телефона». И следом пересылает контакт Дианы.

Васильев не отвечает. Ему не свойственно давать обратную связь раньше времени. Веронике очень хочется набрать его номер и спросить: «Ну, что?». Но она держится. Только нервно сжимает мобильник в кармане домашнего халата.

– Ника, ты куда пропала? – из кухни её зовёт Игорь.

Она нехотя выходит из комнаты. Несмотря на чарующие ароматы, аппетит вдруг пропал. А Игорь держит в руке нож, такой большой и острый. Она застывает в проходе, уставившись на стальное лезвие.

– Ты чего? – улыбается он и швыряет нож в раковину. – Сейчас будем доставать.

Игорь поворачивается к духовке и вынимает противень, ставит на плиту.

– Мне что-то нехорошо, – произносит Кассицкая.

– Ты просто очень голодная. Когда ты в последний раз ела?

– Утром, кажется.

– Или вчера, – он раскладывает куски на тарелки, посыпает мелко нарезанной зеленью.

– Нет, дело не в еде, – упрямо заявляет она.

– Это нервы. Тебе нужно расслабиться. Хочешь вина?

– Нет, только не вино, – мотает она головой. Я хочу воды.

Едва заметно Игорь кривится, словно мимолётная тень искажает его лицо. Но он берёт кружку и наливает воду из-под крана. Протягивает ей.

Но Вероника всё равно медлит. Она разглядывает кружку, будто та с ней сейчас заговорит, как оракул.

Если добавить клофелин в воду, на поверхности образуется едва заметная плёнка. Потому чаще клофелин добавляют в шампанское. Из-за пузырьков плёнки не видно. Но шампанское она не пила. Хотя кто его знает, какие ещё вещества могут быть в его распоряжении.

И всё же воду она пьёт. На вкус тоже ничего примечательного.

А потом садится за стол. Игорь расставляет тарелки, Вероника некоторое время смотрит на свою порцию, а потом меняет тарелки местами.

– Тебе мой кусок больше нравится? – заметив её манипуляции, спрашивает Игорь.

– Ага, – натужно улыбается Кассицкая.

– Ну, ладно, – он пожимает плечами, берёт в руки нож и вилку и начинает есть.

Вероника тоже берётся за еду.

– Может, всё-таки вина? – снова предлагает Игорь.

– Нет, не нужно, – она практически уверена, что яд именно в вине.

– А я всё-таки немного выпью.

Он достаёт бутылку, открывает и наполняет единственный бокал. И пьёт. Вероника неотрывно следит за его действиями. Если там яд или наркотик, он бы не стал пить сам. Выходит, всё-таки паранойя?

Но от вина она всё же отказывается. Зато почти без страха съедает кусок мяса. Почти…

В кармане звонит телефон.

– Не отвечай, – просит Игорь. – Вдруг опять вызовут, и вечер будет испорчен.

– Нет, это важно.

Она видит на экране фамилии Васильев.

– Слушаю.

– Есть координаты, был в сети практически только что. Это где-то рядом с твоим домом. Очень близко. Точнее тут не определить, но радиус буквально метров двадцать.

– Спасибо, – еле выдавливает из себя Кассицкая. – Я перезвоню.

– Что-то случилось? Опять нужно куда-то ехать?

– Да нет, ничего. Телефон пропавшей девочки нашли. Представляешь, в нашем районе.

– Да? – на его лице отражается облегчение. – Это по тому делу, над которым ты сейчас работаешь?

– Да, именно. Завтра будет много работы.

– Ты мне совсем не рассказываешь о работе в последнее время. Что за девочка?

– Школьница. Скорее всего, сбежала из дома. Её телефон где-то в нашем районе. Опера работают.

– И ты подозреваешь старую курицу?

– Типа того. Только мне никто не верит.

– Да, она влиятельна. Сложно против неё тягаться. Но если ты её закроешь, это будет бомба!

– Ты прям её ненавидишь.

– Да нет, – пожимает плечами Игорь. – Просто если её не будет, можно было бы провернуть какое-нибудь дело.

– Игорь, наркотой ты заниматься не будешь.

– Эх, Ника, это такие деньги…

– Я тебя не стану покрывать.

– А что так? – усмехается он. – Было бы забавно.

– Всё, я не хочу об этом говорить. И вряд ли Раису я закрою. Это только мои домыслы, не более.

– А что ты так долго её допрашивала? Упиралась?

– Нет, она мне сказки рассказывала.

– Серьёзно? – он смеётся. – Бабка совсем чокнулась.

– Она рассказала мне историю о Прокне и Филомеле. Муж Прокны вырвал язык её сестре Филомеле, чтобы та не рассказала об изнасиловании. Вот такие сказки она мне рассказывала.

Вероника внимательно следит за реакцией Игоря, но тот себя ничем не выдает.

– Никогда не слышал такую сказку.

– Там всё хорошо закончилось. Филомела сумела выткать свою историю и так подать знак.

– В смысле? Кому знак?

– Ну, я точно не знаю, – Вероника улыбается. – А чего ты так напрягся, это ж просто древнегреческий миф.

– А, вот оно что. Ну, древние греки знали толк в извращениях, – он смеётся. Нервно и зло.

– Судя по моей работе, наши современники им ничуть не уступают.

– Нет, ну, вырвать язык… Мог бы просто убить.

– Наверное, Филомела была дорога Терею. Как и Прокна. Он сказал Филомеле, что его Прокна умерла, а вот что сказал он Прокне?.. Чёрт, или всё было наоборот??

– Я думаю, наоборот. Он бы сказал жене, что её сестра умерла. А Филомеле вообще бы ничего не стал говорить. Она ведь была пленницей. Зачем что-то объяснять той, кто всё равно никогда не выйдет на волю? Но вырванный язык меня впечатлил. Действительно, если девушка неграмотна, как она объяснит, что с ней случилось? А если грамотна, то надо было отрезать ещё и пальцы.

– Какой ты кровожадный, – Вероника улыбается неестественно.

Она отслеживает каждую реакцию Игоря. Каждый мимолётный жест. И всё больше убеждает себя, что он виновен. Нет, она не хочет верить, что Диана мертва. Хотя Игорь практически признался. Или же нет?..

Вероника ещё раз набирает номер сестры. Абонент всё ещё недоступен.

Этой ночью она не собирается спать. Слишком опасно. Если Игорь, и впрямь, что-то сделал с Дианой, нельзя терять бдительность. Лучше одна ночь без сна, чем смерть. Вероника лишь сделает вид, что спит.

Она переодевается в пижаму, ложится в постель и долго пялится в потолок. Смотрит на трещины в штукатурке, но те вдруг начинают метаться по потолку, будто змеи. Голова от этого мельтешения кружится, и Вероника проваливается в беспокойный сон.

Ей кажется, что она лишь на минуту сомкнула веки, но когда телефонный звонок заставляет её подняться, за окном уже брезжит рассвет.

– Да, – отвечает она на звонок.

– Кась, я нашёл! – в трубке слышится голос Антона.

– Кого? Катю?

– Да нет же! Я нашёл вход в подземелье. У нас в морге. Я знаю, как утащили труп.

– Тош, не вздумай туда лезть! Я сейчас приеду.

– Поздно. Я уже влез. И сейчас звоню тебе откуда-то из-под земли. Тут очень интересно, но ни хрена не видно.

– Вылезай оттуда!

– Да, я сейчас назад пойду. Вечером вместе сходим.

– Хорошо.

Антон отключается, а Вероника встаёт с постели. Игоря почему-то рядом нет. Она старается двигаться неслышно, но старые полы предательски скрипят.

– Никуся, ты уже проснулась? – из прихожей слышится голос Игоря.

– Да, а ты куда собрался?

– За сигаретами, – невозмутимо отвечает он. – Мне что-то не спалось, всю пачку скурил за ночь, представляешь?

– Представляю.

Он полностью одет, в куртке, в грязных ботинках. К подошве прилипли прошлогодние листья. Игорь ничего не говорит, хотя прекрасно видит, как Вероника разглядывает его обувь. Только улыбается и тут же покидает квартиру.

Выждав несколько минут, Кассицкая накидывает куртку и тоже выходит в подъезд. Из дома за эту ночь он выходит не первый раз. Где-то ещё он успел побывать. Там, где грязь и сухая листва.

Выскочив из подъезда, она бежит к машине. Кладёт руку на капот – тёплая. На колёсах снова налипла грязь. Прошлогодняя трава, листья, колючки. А через окошко видны торчащие в замке зажигания ключи.

– Ты что тут делаешь? – Кассицкая вздрагивает, услышав голос Игоря, и оборачивается.

– Я в машине один протокол забыла. А он мне срочно нужен, ты же слышал, мне звонили, – частит Вероника.

Открывает пассажирскую дверь, с деловым видом лезет в бардачок, заглядывает под кресло.

– Там нет протокола, – произносит Игорь прямо над её ухом.

– На работе оставила, – в горле у неё пересохло, и голос звучит слишком робко и сипло.

– Ты ведь не дура, Ника. И я тоже не дурак, – он улыбается, на этот раз зловеще. – Хочешь спросить – спроси.

– Где Диана? – глядя ему в глаза, в полные безумия глаза, спрашивает Вероника.

– В надёжном месте. Ты ведь не выдашь меня, подруга.

Он нависает прямо над ней, а она неуклюже раскарячилась на пассажирском сиденье.

Она резко поддаётся назад. Перелезает на водительское сиденье. Но слишком тесно. Не выбраться.

Он хватает её за волосы. Тянет на себя. Бьёт лбом о торпеду.

– Следачка, мать твою!

В голове у Вероники сразу помутилось, хоть удар и был не слишком сильный.

Резко хлопает пассажирская дверь. Игорь в мгновение ока оказывается за рулём. Ключ проворачивается.

– Что ты творишь, идиот! – Вероника бьётся в истерике.

– Заткнись, – он одной рукой держит руль, а другой хватает её за горло.

При движении двери блокируются автоматически. На ходу не выпрыгнуть. Орать в окно – на улицах ни души в это время. Слишком поздно для полуночников и слишком рано для рабочих людей.

Ей трудно дышать, в глазах темнее. Но Игорь вдруг её отпускает. Вытаскивает из кармана какой-то баллончик и брызгает ей в лицо.

– Дерьмо! Старая курица подсунула дрянь! – баллончик летит в окно.

– Куда ты меня везёшь? Что ты творишь, Игорь?!

– Заткнись! Заткнись, я сказал!

Он едет чересчур быстро. Гонит, не обращая внимания ни на знаки, ни на светофоры, ни на другие машины. Едет на северо-запад.

Кассицкая молчит и судорожно соображает, что делать. Была б она опером, носила б с собой пистолет. Но ей всегда говорили, что оружие следователя – это ручка.

В кармане куртке, и впрямь, одна лишь ручка. Дешёвая ручка в оранжевом пластиковом корпусе. И не писать же ей сейчас протокол…

– Прокна, Филомела… Придумала же такое. Как ты меня подловила, а? – он смеётся, истерически и зло.

Игорь несётся по Николаевскому шоссе, выезжает на круговое движение, едет по трассе, затем резко сворачивает в частный сектор. Вероника успевает заметить табличку с надписью «Улица Вечность».

Она никогда не бывала в этой части города. Да и город ли это ещё? Коттеджный посёлок с недостроенными домами. Дорога превращается в грунтовку, Игорь снижает скорость. Сейчас самое время.

Пальцы Вероники сжимают бесполезную ручку. Пластиковый корпус едва не трескается. Один короткий замах, и ручка втыкается Игорю в глаз.

– Дура! – кричит он, отпускает руль и машина въезжает в забор.

Но Игорь продолжает давить на газ. Машина сминает часть жестяного забора.

Ручка почти сразу выпала. Или Игорь сам её выдернул. Лицо его теперь залито кровью. Он кричит нечленораздельно.

Вероника сползает под кресло. Быстрым движением выдёргивает ключи из зажигания. Жмёт на брелок и тут же выпрыгивает из машины.

На ногах не устоять. И она падает в липкую грязь, такую скользкую, что не сразу удаётся встать. Она бежит прочь, но бежать некуда.

Здесь нет людей. Некого звать на помощь. Вокруг одни недострои.

Игорь настигает слишком быстро. Толчок в спину, и Кассицкая снова валяется в грязи. А потом резкий удар в голову…

И темнота.

Фрагмент VII

VII век до н.э.

Дике слышала звуки битвы. До берега рукой подать, но доствить туда Аргирис ей не под силу. Она поднялась с катастромы и вгляделась в туман, укутавший землю вдали. Битва стихала.

По волнам скользил лемвос, ведомый одним лишь гребцом. Он поравнялся с диерой, и юноша, прибывший с чуждого берега, перемахнул через борт, встал рядом с Дике.

Амазонка сжала копьё, ткув остриём в незнкомца.

– Я не стану сражаться, – он поднял руки. – Я безоружен.

– Кто ты таков?

– Летописец. Имя моё Аменофис.

Он был невысок, худ и тёмен лицом. Телом на воина не походил и не прятал клинка под туникой.

– Кто ты таков? – повторила Дике.

– Я целитель и жрец, странник и звездочёт. Прибыл я из далёких земель, много всего повидал, но не видел воительниц более храбрых, чем ты и подруги твои.

– Ты целитель? Тогда исцели её! – Дике опустила копьё.

В белом хитоне, как в саване, на катастроме лежала Аргирис.

Аменофис опустился рядом с израненной амазонкой. Он приложил руку к груди её, а затем произнёс:

– Ей не нужен целитель. Это тело мертво.

– Нет! – вскричала Дике.

– Я не могу исцелить мертвеца.

– Ты говорил, что ты жрец, звездочёт… Должен быть способ.

Аменофис не ответил, уставился в небо.

– Есть один способ. Мой народ верит, что ка, ба и ах могут вернутся в тело, но тело то нужно особенным способом подготовить.

– Так готовь! – приказала Дике. – Или копьё моё пронзит твоё сердце.

– Когда Ихут, что зовёте вы Фосфором в предрассветном небе появится, а вместе с ним будет невидимый глазу Хепи, что зовёте вы Кроносом, могут открыться врата на луга асфоделей. И душа возвратится в тело умершего.

– Ваши мёртвые возвращались?

– Нет, ведь в моих землях не растут асфодели, и души не могут выбраться из мрачных чертогов Аменти. Но здесь, на берегах Меотиды, не дороги в Аменти. А, значит, душа её может вернуться назад. Нужно лишь выбрать правильный день и тело избавить от скверны.

– Так делай же! Делай! Верни мне Аргирис!

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Оригинал в приложении.

Глава 16

Прохладные пальцы гладят по голове, перебирают волосы. И боль понемногу стихает. Вероника открывает глаза, пытается подняться, но тщетно. Острая боль пронзает всё тело от макушки до кончиков пальцев ног. Изо рта вырывается хриплый стон.

– Тише, а то он услышит, – шепчет знакомый голос.

Кассицкая делает рывок, несмотря на боль, поднимается, но тут же падает. Её голову подхватывают чьи-то руки, не дают удариться о бетонный пол.

Темно, она почти ничего не видит. Словно сама тьма её удерживает, обнимает и успокаивает.

– Диана? – спрашивает она у темноты.

– Да, – еле слышно отзывается сестра.

– Это Игорь тебя сюда затащил? Помоги мне встать.

Только теперь Вероника понимает, что руки у неё связаны за спиной пластиковой стяжкой. Она садится, прислонившись спиной к стене.

– Он тебя не приковал, – говорит Диана. – Потому что у него только одни наручники.

– Мне нужно освободиться, – Вероника дёргает руками в стороны. – Нужно выбираться отсюда. И вызвать подкрепление.

– Я не смогу, – жалобно отвечает Диана, дёргает рукой – слышен металлический лязг. – Тут труба какая-то, он меня приковал.

Вероника ложится на пол, тянет руки вниз так, что хрустят суставы. Пролезает в петлю сцепленных рук. Дышится тяжело, а в висках пульсирует боль. Пластиковые стяжки режут запястья до крови. Но её руки теперь впереди.

– Он глупый. Глупый и самоуверенный, – говорит Вероника. – Ты не должна его бояться. Смотри, он даже связать меня нормально не смог.

И она зубами разгрызает пластиковую стяжку.

– Я боюсь. Ника, он же может убить нас, – всхлипывает Диана.

– Не паникуй. Теперь нужно освободить тебя.

Вероника встаёт в полный рост. Не потому, что это так уж необходимо, а чтобы удостовериться, что может стоять на ногах.

– Не уходи, – тихо просит сестра.

Кассицкая присаживается на корточки. Ощупывает наручник на запястье Дианы, короткую цепь и трубу, выходящую из стены. Вмурована накрепко – не вырвать. Сил для этого Веронике явно не хватит. И она берёт Диану за руку.

– Смотри, наручники несильно затянуты. Освободиться тебе мешает только сустав большого пальца. Мне придётся тебе вывернуть палец так, чтобы сустав ушёл как бы под ладонь.

– Нет! – Диана резко отдёргивает руку.

– Иначе я не смогу тебя освободить. У тебя же нет при себе шпильки или чего-то подобного.

– Я же не переношу боли, ты знаешь! Нет, не надо мне ломать палец!

– Не ломать, а только вывернуть.

Диана прячет руки за спину.

– Не дам! – хнычет она совсем по-детски. – Давай ты просто сходишь за помощью. В милицию позвонишь. А я подожду.

– А если я не успею? Если он придёт тебя убивать, это будет больнее, чем палец.

– Ты успеешь, – настойчиво произносит Диана. – Палец не дам.

– Ну, хорошо, – Вероника вздыхает. – Ох, как же голова раскалывается…

– Во дворе стоит машина. Белая такая с рекламой. Это машина таксиста. Я её видела. Он убил таксиста. Я сама видела! Я же не знала, что он псих! Он сказал, что ты тоже живёшь здесь с ним. А потом он убил таксиста. Я тело видела. И он понял, что я видела. И посадил меня сюда!

– Не ори. Нужно придумать, как выбраться из подвала.

– А что тут думать? Тут лестница есть. А люк, он тяжёлый, но я бы его смогла поднять, если б не наручники. Замка на нём нет.

– Значит, он скоро придёт. Он где-то рядом. Мне нужна твоя обувь.

– Обувь? – удивляется Диана.

– Я вышла из дома в тапочках. И, наверное, эти тапочки где-то обронила. Босиком я не дойду.

Диана быстро снимает кроссовки, отдаёт сестре. У младшей нога чуть меньше, и старшая с трудом втискивает ступни в обувь. Но всё лучше, чем идти босой.

Вероника поднимается. Немного мутит, но терпимо. Она шарит рукой по стене, пока пальцы не упираются в металлические прутья. Лестница. Она быстро взбирается, но подвал глубок, а руки быстро слабеют. Наконец, ладони упираются в потолок. Она делает рывок изо всех сил. Едва не срывается с ржавых прутьев-ступеней. Люк тяжёлый, будто каменный. И всё же ей удаётся его приподнять, а затем и сдвинуть с места.

Солнечный свет, прорвавшийся в щель, освещает подземную камеру. Вероника оборачивается и видит сестру, скукожившуюся в углу. Маленькую, босую и совершенно потерянную.

– Я вернусь, – говорит Вероника и вылезает наружу.

Ответа Дианы она уже не слышит. Аккуратно прикрывает крышку люка и осматривается.

Дом не то не достроен, не то разрушен. Стены практически голые, кирпичные, кое-где измазанные растрескавшейся штукатуркой. В крыше прорехи, и в них заглядывают облака. Если пойдёт дождь, всё затопит.

Вероника не знает, чей это дом. Игорь никогда не говорил, что у него есть жильё. Пусть даже такое, больше похожее на запущенную дачу. Хотя, может, то и не его жильё.

В доме она одна. Выход из подвала находится в просторном холле. Отсюда просматривает весь первый этаж – кухня и две комнаты без дверей. На второй этаж ведёт деревянная лестница без перил, но заканчивается она ничем. Несуразная, зависшая в воздухе лестница, ведущая вникуда, раскорячилась посреди холла.

Самый короткий путь – в окно. Вероника даже не пытается выйти через дверь. Открывает деревянную раму и одним махом перелетает через подоконник.

Тело подводит, и вместо того, чтобы прыгнуть на ноги, она падает в мягкую грязь.

Диана оказывается права – возле остатков забора стоит автомобиль с яркой рекламной наклейкой службы такси на боку.

Вероника подходит к машине, открывает водительскую дверь и видит торчащие в замке зажигания ключи. Игорь постоянно их забывает. И в этот раз его рассеянность на руку Кассицкой.

Она садится за руль, заводит мотор и резко трогается с места. Выезжает на грунтовую дорогу прямо через остатки забора.

Не рассчитала. Правое зеркальце повисло, будто сломанная ветка. Но Кассицкой нет до этого дела. Дорогу она помнит лишь примерно, но нога вовсю давит на газ. Она проносится мимо старого кладбища и, наконец, она замечает табличку «Улица Вечность» – странное название и теперь оно видится предостерегающим. Будто бы грозит оставить всякого, сюда приехавшего, на целую вечность. На кладбище.

Дорога превращается в асфальт, и впереди уже виднеется круговое движение, что выведет её на Николаевское шоссе. А на обочине стоит машина ДПС,

Вероника тормозит, не дожидаясь, пока жезлом взмахнёт инспектор.

– Ваши документы, – возле окна вырастает массивная фигура сотрудника ДПС.

– У меня нет документов! Там, я покажу, срочно вызовете подкрепление, там маньяк держит в плену девушку!

Но инспектор отчего-то не торопится. Он смотрит на неё оценивающе.

– Наркоманка, что ли? – наконец, спрашивает он.

– Я – следователь следственного комитета, Кассицкая Вероника Юрьевна.

– Пройдёмте в машину.

Кассицкая выходит из автомобиля, оставив ключи в зажигании.

– Это не моя машина. Я взяла её во дворе дома, где меня держали в плену. Я знаю имя похитителя. Гончаров Игорь. У него глаз повреждён, но он всё равно опасен. Правый глаз. Нужно ехать, как можно быстрее, вы понимаете?

– Понимаю, – инспектор открывает заднюю дверь милицейской машины.

Вероника прикрывает глаза, но боль в голове только усиливается. Автомобиль трогается с места.

– Сначала по трассе, а потом, знаете, такая улица есть, называется «Вечность». Сворачиваете и едете до старого кладбища.

– На освидетельствование? – спрашивает водитель.

– Да, – отвечает второй инспектор. Тот, что сидит на пассажирском сиденье.

– Что? – Кассицкая непонимающе смотрит по сторонам. – Куда мы едем? Нам нужно в другую сторону!

– Едем, куда надо, барышня.

– Дайте мне телефон! Мне нужно позвонить начальнику.

Сотрудники ДПС молчат. Вероника видит, как один из них что-то царапает в протоколе. На неё не обращают никакого внимания, словно её вовсе нет в машине. Она поддаётся вперёд, трогает одного из них за плечо.

– Что вы пишите? Я требую, чтобы вы немедленно развернулись и вызвали подкрепление.

– Слышь, требует она, – он говорит не ей, а напарнику.

– Я не согласна ехать на освидетельствование. Вы не имеете права!

Вероника ощутила себя назойливой мухой, от чьего жужжания эти двое только отмахиваются. Конечно, она напишет на них рапорт, они всё делают не по правилам. Не составили протокол, на освидетельствование везут без согласия. Это неправильно, не по закону, но ДПС-никам на закон плевать.

От отчаяния ей хочется кричать. Она с силой бьёт кулаками в спинку кресла.

– Слышь, – наконец, ей удаётся привлечь внимание инспектора, – хочешь в наручниках ехать?

– Да ладно, – отвечает второй, который за рулём. – Раз не хочет освидетельствования, пиши, что отказалась. Поехали в отдел, короче.

– Нет, я не отказываюсь! – кричит Вероника. – Я не наркоманка, у меня в крови ничего нет! И дайте мне телефон.

– Протокол подпиши, – сотрудник ДПС оборачивается и протягивает планшет с бланками.

– Протокол вы должны были составить до задержания! Это беспредел!

– Ой, давай тут не умничай. Подписывай или сразу в отдел едем.

Она выхватывает из рук планшет и ставит на бланке размашистую подпись. Не глядя.

– Быстрее только! Если вы мне не верите, так хоть позвонить дайте.

– Ага, ещё я тебе свой телефон в руке дам, – ДПС-ник смеётся.

Милицейская машина останавливается возле наркодиспансера. Веронику выводят под руки, будто она и есть особо опасный преступник. Но пока дело обходится без наручников. Сопровождают в здание, пахнущее лекарствами и мочой.

Время тянется слишком долго. Они идут по больничному коридору до невозможного медленно, ДПС-ники передвигаются вразвалочку, как жирные селезни, когда надо бы бежать.

Её заводят в кабинет. Доктор такой же медлительный, как и гаишники. Он долго пялится в протокол, что-то пишет в журнале, бесконечно поправляя очки. Трёт переносицу, оценивающе смотрит на Веронику, измазанную в грязи и крови. Брезгливо морщится.

– Дайте мне уже ваш чёртов стаканчик! – нетерпеливо требует Кассицкая.

– Ты куда торопишься? – презрительно спрашивает доктор.

– Мою сестру удерживает в плену маньяк.

– Делирий? – доктор смотрит поверх очков на ментов.

– По ходу, – отвечает один из гаишников.

– Дайте мне позвонить! Я имею право на один телефонный звонок.

В кабинете раздаётся смех.

– Американских фильмов пересмотрелась, – произносит один из инспекторов.

Наконец, доктор встаёт, подходит к шкафчику с прозрачными дверцами и вынимает стаканчик для анализов.

– Туалет напротив.

Кассицкую выводят и едва ли не силком заталкивают в уборную. Здесь нет ни кабинок, ни даже перегородок. Только один унитаз, не блещущий чистотой, и такая же видавшая лучшие времена раковина.

Оба инспектор, с трудом помещаются в крошечно уборной, стоя по обе стороны от Вероники.

– Выйдите за дверь.

– Чтобы ты водичку из крана налила?

– Вы издеваетесь? Оба, пошли вон! Я вас засажу! Уже достаточно нарушений насчитала, или вы думаете, вам ничего не будет?

Они только усмехаются. Однако один из них всё-таки выходит, а другой отворачивается.

Никогда ещё не доводилось Кассицкой испытывать подобного унижения. Она медлит, никак не может решиться наполнить стаканчик.

– Ну, долго ты ещё рожать будешь? – торопит её мент.

– Фамилия ваша как? – строгим голосом следователя спрашивает Вероника, стягивая бельё.

– Сержант Кульков, – отвечает он. – Ну, кто ты там теперь? Следователь? Прокурор? Может, полковник ФСБ? – слышится его отвратительный издевательский смех. – Давай штаны не обмочи, когда писать будешь.

– Следователь следственного отдела следственного комитета старший лейтенант юстиции Кассицкая, – произносит Вероника, натягивая нижнее бельё.

Она ставит стаканчик на раковину и едва не опрокидывает. Голова вновь начинает кружиться, к горлу подкатывает тошнота. Она резко поворачивается к унитазу, но рвоты нет. В желудке слишком пусто. Очень хочется пить.

– Можешь повернуться, – она касается плеча инспектора.

Едва тот оборачивается, Вероника суёт ему стакан с мочой.

– Подержи.

Растерянный ДПС-ник берёт стакан, а Кассицкая поворачивается к раковине, выкручивает вентиль и жадно пьёт воду из ладоней. Тошнота немного отступает.

– Сама держи! – запоздало скорчившись от брезгливости, мент возвращает ей стаканчик.

Теперь обратно в кабинет. Идти всё сложнее, сердцебиение не даёт сосредоточиться. Не спрашивая разрешения, она садится на стул и ставит прямо на журнал стаканчик с анализами.

– Ну, куда?! – орёт доктор. – На стол, за ширму!

– Делай. Свой. Анализ. Быстро, – с трудом выговаривает Вероника каждое слово. – И дайте позвонить, наконец! – срывается она на истерический крик.

На лице доктора такое выражение, будто бы он делает небывалое одолжение, когда берёт стаканчик с мочой и идёт за ширму.

– Хочешь позвонить своему адвокату? – ухмыляется мент, пока доктор проводит тест на наркотики.

– Прокурору! Серебрякова, знаешь?

– Да я всех знаю. Ну, что там? – последнюю реплику он адресует доктору.

– Сейчас, погодите-ка, – отзывается доктор.

– Вы же понимаете, как встрянете все, когда выяснится, что никаких веществ я не принимала?

– Да тут полный букет, – отзывается из-за ширмы доктор.

– Что? Какой букет? – спрашивает Кассицкая.

– Опиаты, барбитураты, бензодиазепины, –

На столе доктора громоздится дисковый телефон. Вероника резко поддаётся вперёд и набирает рабочий номер Давыдова. ДПС-ники реагируют не сразу. Кассицкая успевает услышать гудки и даже то, как снимают трубку…

Её руки резко оказываются за спиной. Телефона трубка падает.

– Пал Палыч! Это Кассицкая! Улица Вечность, сразу за старым кладбищем! – она кричит во всю глотку, пока телефонную трубку не положили на рычаг, в надежде, что Давыдов услышит хоть что-то.

На запястьях защёлкиваются наручники. Врач возвращает телефонную трубку на место. Вероника лежит лицом на столе, будучи не в силах подняться. Из глаз беззвучно начинают течь слёзы.

– Куда она звонила? – спрашивает один из ДПС-ников.

– Да никуда. Она ж в неадеквате.

Доктор садится за стол и что-то пишет, невыносимо долго пишет. Время тянется тягучей смолой, в которой сама Кассицкая увязает, как букашка. Она больше не сопротивляется, когда её выводят из наркодиспансера, снова усаживают в машину, не сняв наручники.

– Отвезите меня в отдел, – вялым, почти безжизненным голосом просит она.

Менты не реагируют.

Веронике бы откинуться на спину, прилечь и закрыть глаза, хотя бы на несколько минут, но скованные за спиной руки мешают, запястья начинают болеть. Она лишь прислоняется головой к холодному стеклу и смотрит, как за окном проносятся улицы.

Когда машина по Николаевскому шоссе доезжает до кругового движения, она замечает, что свернули они не туда. Вместо того, чтобы ехать к центру, машина мчит за город в сторону Миуса.

– Куда вы меня везёте?

– В отдел.

– В какой отдел?! Мы едем не в ту сторону! – она дёргается, пытается высвободить руки, как сама предлагала Диане – выломав палец, но у неё не выходит. Наручники лишь сильнее затягиваются.

– В какой надо везём. Проспись там уже.

– У неё ломка, наверное, – безразлично замечает тот, что за рулём.

– В какой отдел вы меня везёте?!

– В Неклиновский.

– Что?! Отвезите меня во второй отдел! Меня там знают! Слышите, меня там знают!

– Да-да, слышали уже. И прокурор тебя знает, и судья, и президент у тебя курьером подрабатывает, – ДПС-ники смеются.

Час, не меньше. На дорогу уйдёт час. За это время Игорь успеет расправиться с Дианой и спрятать тело. Пока в отделе разберутся, пока её начнут искать на работе, пока до всех дойдёт, какую ужасную ошибку они совершили…

Вероника обессилено заваливается на бок, из горла вырывается хриплый стон.

Она больше не следит за дорогой. Не пытается убедить или кричать. Всё бессмысленно. Ей осталось только ждать.

Путь до Неклиновского отделения МВД занимает целую вечность. Конечно, её приняли не местные, а областные. Этого следовало ожидать на том участке трассы. И теперь они везут её за тридцать километров от города. В том отделе Вероника никогда не была, и шансы встретить там знакомых равны нулю.

Голова совсем перестаёт работать, когда машина заезжает в небольшой посёлок, останавливается у трёхэтажного здания, обложенного белой плиткой. Она едва может переставлять ноги, когда её ведут в камеру.

– Позвоните в прокуратуру, скажите, что Кассицкая здесь. Просто позвоните… – уже не требует, а лишь жалобно просит она.

Но милиция глуха к её просьбам. Её оставляют в одиночной камере с узкой скамейкой у стены. И лишь теперь снимают наручники.

От прибытия в отдел до первого допроса проходит ещё несколько часов. Вероника не знает, сколько точно она просидела в камере, но горло до пересохло до боли, а слабость едва позволяет сидеть. Хочется прилечь, прилечь хотя бы на эту узкую жёсткую скамейку, закрыть глаза, забыть и забыться, исчезнуть в небытие под сомкнутыми веками. Но нельзя. Где-то там, в сыром подвале её ждёт сестра. И очень важно успеть…

С Кассицкой не разговаривают. Будто она и не человек вовсе, а лишь объект. Она и сама вела себя с подозреваемыми подобным образом. Дверь камеры открывается, она встаёт и так же молча идёт за дежурным. Он тоже не человек, он – функция. Нет смысла просить у него телефон или хотя бы стакан воды. Он не станет реагировать на просьбы, Кассицкая это знает.

Дознаватель, которого она видит в кабинете, уже немолод, но ещё не стар. Волосы с проседью, а неглубокие морщины подчёркивают жёсткие черты лица. Худощавый настолько, что это больше походит на диагноз. И очень злой, как видится Веронике.

– Фамилия, имя, – не глядя на неё, спрашивает дознаватель.

– Кассицкая Вероника Юрьевна, следователь следственного комитета. Я здесь по ошибке. Свяжитесь с моим начальством, это важно.

– А я балерина, – он поднимает на неё взгляд, от которого мороз пробегает по коже. – Наркотики у тебя в крови – тоже по ошибке?

– Мне подсыпали.

– Да-да, сто раз уже слышал. Где ты взяла машину?

– Машина стояла у дома сразу за кладбищем. Я не знаю адреса, но ехать нужно по улице Вечность, там такое полуразрушенное двухэтажное строение, это последний дом. Я могу показать на месте. Там девушку насильно удерживают в плену.

– Значит так, ты сейчас пишешь мне, – он кладёт перед Кассицкой листок и ручку, – чистосердечное признание. Где и когда угнала эту машину, при каких обстоятельствах. И тогда, может быть, получишь условный срок.

– Что?! – она резко подскакивает вместе со стулом.

– Что слышала! – повышает голос дознаватель.

Кассицкая опирается руками на стол, встаёт, пытаясь стать выше и массивней. Так, чтоб её хрупкая фигура нависала над дознавателем. Иногда она делала так с подследственными – метод работал.

– Я сообщила о преступлении. Вы обязаны зарегистрировать КУСП[1] и немедленно начать проверку. Из-за вашей недалёкости там человек может погибнуть. Когда я вернусь к работе, я такой рапорт напишу, что все вы сядете.

– Сядь! – дознаватель хлопает ладонью по столу, и Кассицкая вдруг ощущает себя маленькой и слабой, она падает на стул и больше не ощущает в себе силы сопротивляться.

– Дайте мне позвонить! – она кричит, но теперь её голос похож на жалобный писк.

– Рассказывать будешь?

– Я всё уже рассказала. Регистрируйте КУСП.

– В отказ, значит. Ну-ну, тебе же хуже. Дежурный!

И её уводят обратно в камеру. Словно механическую куклу, не спрашивая мнения, не интересуясь её потребностями. Здесь она никто, и её фамилия, должность, звание – всё это не значит ничего.

____________________________________________

[1] КУСП – книга учёта сообщений о преступлении.

Глава 17

Ей удаётся забыться беспокойным сном, который больше похож на потерю сознания. Разум временами то выныривает из небытия, то снова погружается в пучину. Она слышит, как вновь открывается дверь камеры, но уже не в силах встать.

– Кася! Кася, очнись! – голос знакомый, но она никак не может открыть глаза, не может вспомнить, чей это голос и почему зовёт её этим именем.

Её грубо тормошат, заставляют подняться. Глаза открываются лишь тогда, когда она почти стоит на ногах. Кто-то прижимает её к себе, гладит по волосам.

Она поднимает голову, борясь с тошнотой и болью, и видит знакомое лицо.

– Витька? Ты, что ли?

– Ну, не твой же Игорь.

– Надо ехать! Быстрее! – она пытается вырваться, но он крепко её держит и не даёт упасть.

– Успокойся. Тебе надо в больницу. Я тебя отвезу.

– Нет, там моя сестра, он держит её в плену.

– Опера нашли тот дом. Давыдов твой звонок получил. А меня, как самого бесполезного, отправил тебя искать.

– А Диана? Её нашли? Она жива?

– Найдут. Я пока сам не знаю. Поехали.

Виктор выводит её из камеры.

– А вы к дознавателю зайдите, – за их спинами слышится голос дежурного. – Там протокол же…

– Заткнись, – не оборачиваясь, произносит Виктор.

Выйдя из здания, он усаживает Кассицкую в машину и тут же протягивает её бутылку с водой.

Вероника жадно глотает, но жидкость булькает в желудке и вызывает тошноту. Голова всё ещё болит. Она открывает дверцу машины, высовывается, насколько может, но так, чтобы не упасть. Её рвёт.

– Ничего, бывает, – осторожно касается её спины Виктор. – Ты пей побольше, пусть всё выйдет.

– Кажется, у меня сотрясение.

– Да? А я думал… – он обрывает себя на полуслове, но, ясное дело, судит он по себе. У Витьки частенько случается перебор с алкоголем.

– Нет, Вить, он меня по голове ударил и что-то подсыпал. Не знаю, что. Но мне лучше, поехали.

Она захлопывает дверь, и машина трогается с места.

– Игорь – маньяк, – говорит она. – Он должен был встретить мою сестру и отвезти к нам домой. А он отвёз её в какой-то недостроенный дом. Потом и меня туда же, когда я начала обо всём догадываться. Она там в подвале, прикованная к трубе. Давай я покажу, где это.

– Сначала тебя осмотрит врач, – произносит Виктор.

– Это долго!

– Нет, быстро, я обо всём уже договорился. Это мой знакомый врач. Потом отвезу тебя к себе.

– С какой стати?

– Потому что Игоря пока не поймали. Он может заявиться домой в любую минуту.

– Нет, мне нужно на работу, а потом я поеду к Антону. Я должна закрыть дело Никифорова закрыть.

– Вообще-то, сейчас ночь.

– Да?

До Вероники только теперь доходит, что небо чернильно-чёрное, и луна светит.

– Сколько времени меня не было? Какое сегодня число?

– Двадцатое. Около часу ночи сейчас.

– Кошмар…

– Так что сейчас на осмотр, потом ко мне, отоспишься.

Засыпать Вероника начинает прямо в машине. Ей снится больница, только она почему-то прикована к кровати. И на ней та самая белая пижама, похожая на робу. И ещё этот запах, адская смесь туалетной хлорки, лекарств и экскрементов.

– Эй, проснись…

– Не хочу в больницу, – почти плачет Кассицкая и мотает головой, – не хочу…

А потом резко открывает глаза. И никакой больницы. И здание, возле которого они остановились, вовсе не похоже на медучреждение. Современная отделка, яркий свет в фойе, администратор за стойкой. Приятный взгляду зелёный цвет.

– Это что? – спрашивает Вероника, поднимаясь по ступенькам.

– Это клиника моего знакомого. Круглосуточная.

– Это платная, что ли?

– Ну, конечно, не повезу же я тебя в муниципальную. Я же говорю, быстро осмотрят, и поедем ко мне. Всё будет хорошо.

Кассицкой хочется возразить, не поедет она к Виктору домой и ничего хорошо уже не будет. На неё навалилось так много всего, что уже не выбраться. Но она почему-то молчит. Так же, не говоря ни слова, входит в кабинет врача.

– Ой, давай на кушеточку, – молодой врач встаёт с кресла, и подхватывает Веронику. – Жалобы какие есть? Где-то болит?

– Не знаю, – мотает головой Кассицкая.

Врач светит фонариком в глаза, и Вероника щурится, пытается отвернуться. Он распахивает куртку на ней,

– Бровь рассечена, но не сильно. Ничего критичного пока не вижу. На теле есть раны?

– Только ушибы, ссадины. Ранений не было.

– А кровь?

– Не моя. Он меня только по голове ударил. Лицо в машине и потом ещё по затылку.

– Ну-ка, показывай.

Кассицкая наклоняет голову и чувствует, как снова подступает тошнота.

– Гематома есть. Но надо бы сделать МРТ. Тошнит?

– И голова кружится.

– Похоже, что сотрясение всё-таки есть.

– У меня голова не от этого может кружиться, – говорит Вероника. – У меня в крови вещества.

– Нет, это тут не при чём, – уверенно заявляет доктор. – Обезвоживание, истощение и небольшое сотрясение. Клаустрофобии нет?

– Кажется, нет.

– Тогда идём.

Взяв Кассицкую под руку, он выводит её из кабинета.

– Ну, что? – ожидающий в коридоре Виктор резко встаёт.

– Сейчас сделаем МРТ и всё узнаем. Пока ничего критичного.

И доктор сопровождает Веронику в соседний кабинет.

Аппарат МРТ отчего-то навевает мысли о гигантской мясорубке. Или всё-таки печке. Её вдруг охватывает иррациональный страх. Словно бы с ней это уже проделывали, и это закончилось чем-то не очень хорошим. Но она отмахивается от этих мыслей.

– Если есть серьги, пирсинг, всё снимаем. Металлических имплантатов нет?

– Нет, ничего.

Она снимает одежду и ложится на узкое холодное ложе аппарата. С мерным жужжанием её втягивает внутрь. И если ранее она не замечала за собой признаков клаустрофобии, то теперь этот страх в ней вдруг оживает. Она лежит неподвижно, стараясь даже не дышать, но сердце бешено колотится и хочется кричать.

Когда машина выпускает её из себя, Кассицкая чувствует себя еле живой. Не ощущая собственного тела, она поднимается, натягивает одежду, пахнущую застарелой кровью. Да, ей срочно нужно смыть с себя эту грязь, грязную мерзкую кровь Игоря, чтоб даже ДНК его с ней более не соприкасалось.

– У вас травма головы давно была? – спрашивает врач.

– День или два назад.

– Нет, я говорю о давней травме.

– Никогда не было, – Вероника несколько удивлена.

– Нет, была. Есть остаточные дефекты в правой височной кости, а ещё там же фиброзные образования. Я бы мог предположить новообразование, но нет, это последствия травмы. Причём довольно давней.

– Я этого не помню…

– Сотрясение у тебя очень лёгкое, нет даже мелких геморрагий.

– Вот и хорошо, значит, я могу идти? – облегчённо выдыхает Вероника.

– Есть ещё кое-что, – лицо доктора делается напряжённым. – Смотри, – он показывает на экран монитора, но эти цветные пятна ни о чём Кассицкой не говорят. – Здесь в височной доле структурные аномалии серого вещества. Это могло быть последствием травмы, но есть и ещё кое-что, – картинка на экране меняется. – Увеличены боковые и третичные вентикулы.

– Я в этом не понимаю…

– И уменьшен объём гиппокампа.

– И что всё это значит?

– Я не психиатр, но такие изменения характерны для шизофрении. Только с этим лучше к профильному специалисту.

– Нет, это чушь какая-то! У меня не может быть шизофрении.

– Я не утверждаю, что у тебя шизофрения. Это может быть последствием старой травмы, я не могу точно сказать сейчас. Но лучше такие вещи не запускать, тем более, ты не помнишь этой травмы.

– А аппарат не может врать?

– Это вряд ли. Но можем повторить процедуру.

– Не надо. Сейчас я в порядке?

– Ничего опасного для жизни у тебя нет. Тебе нужно отлежаться, а от головной боли я выпишу обезболивающие.

Они выходят из кабинета МРТ.

– Ну, что? – тут же снова вскакивает Виктор.

– Доктор сказал, что я дура, но жить буду.

Врач отводит взгляд и молчит.

– Ну, это не страшно, – улыбается следователь.

– Минуту подождите, напишу рецепт, – с этими словами врач скрывается в кабинете.

– Ты как вообще?

– Нормально. Ты не звонил Давыдову?

– Он сам звонил. Игоря задержали.

– Я хочу его допросить.

– Не получится. Он сопротивление оказывал.

– Мёртв? – не то с ужасом, не то с радостью говорит Кассицкая.

– В реанимации. Пуля прошла навылет, не задев мозг.

– Не поняла.

– Ранение у него в голову, но он жив. И, скорее всего, будет жить.

– А Диана? Её нашли?

– Про неё Давыдов ничего не сказал.

– Позвони ещё раз.

Виктор послушно вынимает телефон и набирает номер начальника. Кассицкая практически сразу вырывает у него трубку.

– Ну, чего тебе? Занят я! – недовольно отзывается Давыдов.

– Пал Палыч, это Кассицкая.

– А, извини. Ты как там?

– Со мной всё в порядке. Диану нашли?

– Какую Диану?

– Там девушка должна быть, она живая, прикована в подвале.

– Извини, нет пока. Может, она убежала. Но живых в этом доме не было. Сейчас тут всё перерываем, и старое кладбище, и придомовую территорию. Ты не представляешь, сколько тут трупов.

– Трупов? То есть Игорь реально был серийником?

– Да, повезло тебе с парнем.

– Диана – моя сестра. Он должен был встретить её с автобуса. И он держал её в подвале дома.

– Игоря в городе задержали, на твоей разбитой тачке. Почти сразу, после твоего звонка. Я думаю, твоя сестра жива. Может, спряталась где или убежала. Мы её найдём, не переживай.

– Спасибо, Пал Палыч, – произносит Кассицкая, но звонок уже сброшен.

Вероника отдаёт телефон Виктору.

Врач возвращается с клочком бумаги, на котором написано лишь одно слово «Нурофен».

– Мог бы просто сказать, я б запомнил, – листок забирает у него Виктор.

– Я хотел выписать что-то посильнее, но тут анамнез такой, в общем, лучше обойтись минимумом.

– Спасибо тебе, Серёг, – Виктор панибратски хлопает доктора по плечу. – Поехали мы.

Он берёт Кассицкую под руку, и она едва успевает пробубнить невнятное прощание.

– Ну, удачи, – говорит им в спину врач, имя которого Вероника узнала только что.

– К чёрту, – через плечо бросает Виктор.

– К чёрт посылают, когда желают ни пуха, – тихо напоминает Вероника.

– А не один ли хрен? – пожимает плечами её коллега.

Они садятся в машину, отъезжают от клиники, но едут не к центру, а куда-то за город.

– Вить, ты куда меня везёшь? – испуганно произносит Кассицкая.

– Ты чего испугалась? Ко мне домой едем.

– А зачем? Игоря же поймали. Я могу вернуться домой.

– За тобой нужен уход. Вдруг сознание потеряешь или ещё чего. Едем ко мне и точка.

– Вить, меня твоя настойчивость напрягает. Я не инвалид какой, чтоб за мной ухаживать.

– А, может, я за тобой хочу ухаживать, как за девушкой?

– Перестань. Я домой хочу. Мне не нравится ночевать в чужой квартире, к тому же…

– Ты думаешь, что и я маньяк? Кась, ну перестань. Не хочешь, чтоб я ухаживал, я не буду. Тем более, я не умею. Все эти завтрак в постель и прочая фигня, у нас для этого есть горничная.

– У вас? Горничная?

– Ты забыла, кто мой папа?

– Никогда и не интересовалась.

– Папа мой генерал-майор ФСБ. Правда, на пенсии он.

– О, даже так.

– Да, потому можем себе и горничную позволить, – улыбается он во весь рот.

Но напряжение Веронику не отпускает. Она всегда недолюбливала Виктора за его мажорство. Да и следователь из него так себе. А как человека она его и не знает. Но ей даже в голову не приходило, что человеком он может оказаться хорошим. И даже сейчас ей трудно отделаться от мысли, что её ожидает подвох.

Машина останавливается возле такого высокого забора, что за ним даже дома не видно. Виктор нажимает на брелок, и металлические створки разъезжаются в стороны.

– Вообще-то, я тут не живу обычно, но я соседа затопил, и теперь в моей квартире ремонт. Ну, и у соседа тоже.

– Вить, отвези меня домой, я тебя прошу.

– Да чего ты перепугалась, в самом деле? – не слушая возражений Кассицкой, он подвозит её к дому.

Строение освещает неяркая подсветка, и кажется, будто дом сам светится. Большой, красивый, три или, может, даже четыре этажа. Здание столь причудливой формы, что так сразу и не определишь.

– Заколдованный замок, – высказывается вслух Вероника, сама того не желая.

– Замок чудовища, – деланно зловещим голосом произносит Виктор, но Кассицкой от его слов становится не по себе.

Он открывает дверь, и Вероника ступает в освящённый мягким оранжевым светом холл.

– Кто пришёл? – спрашивает женский голос откуда-то сверху.

– Мам, это я, – отвечает Виктор.

И теперь Вероника видит спускающуюся по лестнице женщину, маленькую, пухленькую, но очень красивую. Имеется в ней не та красота, что мелькает в глянцевых журналах, а домашняя, уютная.

– Что же ты не сказал, что у нас будут гости? Миша, у нас гости! – зовёт она кого-то звонким мелодичным голосом.

– Какие гости? Спать давно пора, – сверху доносится бурчание. – Да и Танюшу я сегодня отпустил. Кто будет на стол накрывать?

– Пап, не надо стол. Это не гости, а следователь с работы.

– Опять ты что-то натворил? – хозяин дома тоже спускается вниз, высокий, статный и седовласый, широким шагом он подходит к Веронике и окидывает её оценивающим взглядом.

– Михаил Петрович, – протягивает он ей широкую ладонь. – Вы уж извините, к приёму гостей не готовились. Вечно Витька сюрпризы нам устраивает.

– Вероника, – Кассицкая протягивает руку в ответ.

– А это жена моя, Людмила. Можно без отчества, она этого не любит, – мужчина указывает на супругу жестом.

– А Витьку вы уже знаете. Только, хм, как бы сказать-то вам. Вить, ну, скажи сам? – Кассицкая ощущает, как этот мужчина разглядывает пятна на её одежде.

– Пап, Веронику только что похитили, а я её спас. Ну, почти.

– Молодец. Идите оба приведите себя в порядок, а то, – Михаил Петрович смешно морщится. – В общем, поняли.

Вероника снимает обувь, ей удаётся это с трудом. Только сейчас она понимает, насколько тесными были эти кроссовки. Пальцы скрючило до боли, и теперь понятно, почему на ногах она держалась столь нетвёрдо.

Виктор сопровождает её на второй этаж, там же располагаются жилые комнаты.

– Папа помешан на чистоте, – шёпотом говорит он. – Не удивляйся, если он твои кроссовки выбросит. Поэтому у нас живёт горничная и приходят несколько уборщиков. Но он незлой, правда.

– Почему ты не сказал, что живёшь с родителями? Неудобно получилось, я в таком виде.

– Переживут, – отмахивается Виктор. – Они от меня и не такого повидали.

На втором этаже он открывает одну из дверей.

– Это гостевая комната с ванной. Всё, что найдёшь в шкафу, можешь надеть. Там всё чистое и новое.

– В смысле? Вы всегда ждёте гостей, которым нужно будет помыться и переодеться в чистое?

– Я же сказал, мои родители ещё и не такого от меня ожидают. Чего я только не творил в подростковом возрасте. Поэтому да, такая специальная комната. В общем, располагайся.

– Спасибо, Вить. Наверное, ты мне, и впрямь, очень помогаешь. Просто я не в том состоянии, чтобы оценить.

– Ты есть хочешь?

– Не знаю.

– Значит, хочешь. Сейчас будет полуночный ужин. Как закончишь, спускайся вниз, я тебя подожду в холле.

Кассицкая проходит в комнату и закрывает за собой дверь. Комната небольшая, но всё же превосходит размерами квартиру Антона. Посередине громоздится двуспальная кровать, одну из стен занимает шкаф-купе. Возле кровати небольшой журнальный столик на колёсиках, а полы устланы светлым ковром, по которому даже как-то неудобно ступать грязными пятками. Но иного пути к санузлу нет.

Кассицкая никак не может расслабиться. Её не оставляет чувство, что времени мало. И даже душ она принимает в спешке. На теле её синяки и ссадины, они становятся видны, когда она смывает с себя грязь.

Свою одежду она без сожаления суёт в мусорный мешок, ей не хочется думать о том, в чём придётся добираться до дома. В крайнем случае, попросит Виктора заехать к ней домой и взять что-то из вещей. Или доберётся в его вещах, в тех самых, что припасены для странных гостей.

После водных процедур она чувствует себя намного лучше. И даже головная боль проходит сама собой. Нет, до прилива сил ещё далеко, но голова определённо начинает работать.

Шкаф в этой комнате похож на магазин. Многие вещи совершенно новые, даже этикетки на месте, но простые, без изысков, словно кто-то купил отсек из масс-маркета да так и повесил в шкаф. Вероника надевает первую попавшуюся футболку и безразмерные штаны на резинке. Находит тапочки, похожие на одноразовые гостиничные, и покидает выделенные ей апартаменты.

Внизу её уже ждёт Виктор, успевший тоже немного привести себя в порядок.

– Слушай, всё-таки неудобно, – говорит она. – Твои родители, наверное, давно бы уже спали.

– Ну, папа, может, и спал бы, а мама ночами пишет.

– Что пишет?

– Картины. А ещё очень громко слушает музыку, поёт, в общем, поэтому папа обычно тоже не спит. Так что не переживай, ты никому тут режим не нарушаешь.

– Всё равно как-то…

На первом этаже он открывает одну неприметную дверь, за которой находится относительно небольшое помещение. И в этом помещении находится лишь стол и стулья.

– Это малая столовая. Тут мы обедаем, когда гостей немного. Или когда их вообще нет.

– Тут дюжина стульев, – удивляется Вероника.

– Да, я же говорю, когда гостей немного. Так что выбирай любое место. Стол всё равно круглый.

– Я ожидала, что ты предложишь сделать себе бутерброд на кухне. А тут столовая…

– Малая же.

– Ну, хоть малая, – выдыхает Вероника и садится на один из стульев.

В скором времени дверь открывается, и в малую столовую входят родители Виктора.

– В общем так, – говорит Михаил Петрович. – Танюшку я отпустил, поэтому ни готовить, ни подавать на стол некому. А мы и не баре какие, сами справимся. Витька, сгоняй к воротам и прими доставку. Курьер скоро сам нашу пиццу съест.

Виктор почти бегом покидает гостиную, и Веронике вновь становится не по себе, когда она остаётся наедине с его родителями. Она молча разглядывает аляповатую скатерть, и чем дольше молчит, тем более неловкой становится пауза.

– Знаете, Вероника, – первой заговаривает Людмила, – мне не очень удобно спрашивать, но ваше лицо кажется мне знакомым. Как ваша фамилия?

– Кассицкая, – девушка поднимает глаза и смотрит на хозяйку дома.

– Ах, точно, Кассицкая! – Людмила радостно улыбается. – Юрий Кассицкий – ваш отец?

– Да, действительно. Вы его знаете?

– Конечно, знаю. Миш, ты ведь тоже его знаешь, чего ты молчишь.

– Ну, знаю, – Михаил Петрович опускает взгляд. – Мил, это старая история, зачем поминать?

– Именно! – восклицает Людмила. – Не думаю, что Юра держит зло на тебя. Могли бы с ним и помириться. Не хочешь ему позвонить?

– Давай не сейчас.

– Ну, конечно, не сейчас, глупый! – смеётся женщина. – Сейчас ведь глубокая ночь.

– Простите, я не в курсе этой истории, – вставляет слово Вероника.

– Я вашего папу однажды едва не посадил, – всё так же, не поднимая взгляда, отвечает Михаил Петрович.

– Да? Он никогда об этом не рассказывал.

– Они с Мишей были друзьями.

– А потом мне пришлось сделать так, что иностранные денежные счета вовсе не его, – произносит мужчина. – Он не простил мне потерю денег.

– Хотя мог бы распрощаться не только с деньгами, – говорит Людмила.

– Папа был замешан в махинациях? – удивлённо спрашивает Вероника.

Дверь в малую столовую распахивается, и на пороге является Виктор. Его почти не видно за коробками, которые он держит в руках.

– Нет, мне, что, никто не поможет? – вопит Виктор дискантом. Голос у него порою становится очень высоким. Совершенно несоотвутствующим внешности.

Коробки съезжают, и он никак не может протиснуться в проём.

Вероника вскакивает со стула, громко стукнув ножками о мраморный пол. Подхватывает съезжающие коробки, и вместе они роняют всё это на стол. Людмила радостно хлопает в ладоши.

– Не знала, что пиццерия работает в это время, – усаживаясь обратно на стул, произносит Кассицкая.

– А она и не работает. Просто я попросил привезти хоть что-нибудь. Владелец не смог отказать.

– Хочешь сказать, нам отдали остатки? – кривится Людмила.

– Мила, ну, хватит привередничать. Я когда служил…

– Ой, хватит о своём несчастном детстве, – перебивает Михаила супруга, – не надо нам тут застолом рассказывать, как ты дождевых червей ел.

Они разворачивают коробки, не удосужившись даже принести тарелки. Такое поведение не слишком увязывалось в сознании Вероники с богатым жилищем. Ей казалось, сейчас придётся изучать столовые приборы, и ни дай бог ей перепутать десертную вилку со столовой. Или ещё чего начудить. Но и Людмила, и Михаил просто открывают коробки и хватают куски руками. Совсем не аристократично. И Вероника, с облегчением выдохнув, следует их примеру. Но пища совершенно не желает умещаться в желудке.

– Ты очень похожа на своего отца, – произносит Людмила, внезапно перейдя на ты.

– Мы с ним не очень ладим, – признаётся Кассицкая. – Я с ним не общалась больше года.

– Вот видишь, Миша, они не ладят. Значит, и ты не должен испытывать чувство вины.

– Я и не испытываю. Разве я мог что-то сделать? Юрка сам виноват.

– Давайте просто не будем об этом, – произносит Вероника.

И вновь повисает неловкая пауза.

Виктор поднимается и выходит из столовой, но тут же возвращается с коробкой сока и стаканами. Он ставит на стол посуду, и теперь тишина разбавляется бульканьем наливаемого в стакан сока.

– Кась, хочешь пить? – один стакан он протягивает ей.

– Спасибо.

Апельсиновый сок он предлагает очень кстати. Есть всё равно больше не хочется, а встать и уйти неудобно. Но теперь Вероника может просто пить сок.

– Нет, всё-таки ты, Витя, поступил очень жестоко с девочкой.

– Мам, ты о чём?

– Ты заставил её спуститься в столовую, когда мог бы принести ей одну из коробок в комнату. Ты только посмотри, на ней же лица нет. А я тут светскими беседами её развлекаю, когда твоя подруга давно уже мечтает о подушке.

И Вероника смотрит на мать Виктора с благодарностью за такую проницательность. Ещё немного, и Кассицкая утонула бы в стакане сока.

– Точно! – хлопает себя по лбу Виктор. – Ты какие сутки на ногах?

– Не помню. Некоторое время я была без сознания, считается ли это за сон? – говорит Кассицкая.

– Тебя проводить?

– Не стоит. Я помню, куда идти. Спасибо за пиццу. Я, правда, очень признательна всем вам, но очень устала, – она встаёт, и вновь раздаётся этот скрежет ножек об пол.

– Спокойной ночи, – ласково улыбается Людмила.

– Да-да, отдыхайте, располагайтесь, ни в чём себе не отказывайте, – неловко бурчит Михаил Петрович.

Кассицкая покидает малую столовую, но на лестнице её всё же нагоняет Виктор.

– Ника, подожди.

– Да, Вить, тебе тоже спасибо, конечно.

– Я не о том. Просто, – он отводит взгляд, – видишь, я не маньяк.

– Конечно, вижу. Я это всегда видела. Ты вполне нормальный. И семья у тебя интересная. Я, правда, очень устала.

– Я не то хотел сказать, – он поднимает взгляд, и в его глазах читается досада. – Короче, не умею я там говорить всякое, просто тебе необязательно уходить отсюда. Можешь остаться. Нет, не так хотел сказать. В общем, ты бы не могла… – он запинается, теряется. Никогда ещё Кассицкая не видела нагловатого Виктора таким потерянным.

– Вить, ты хороший друг. Ты очень мне помог, выручил, я бы в отделе с ума сошла, если б меня продержали там пару суток. Но я понимаю, о чём ты. И я не могу остаться. С тобой не могу остаться. Ну, ты понял, – у неё выходят такие же нелепые фразы, как и у самого Витьки.

– Понял, – разочарованным эхом отзывается он. – Ладно, без обид.

И он возвращается обратно в малую столовую. Кассицкая же поднимается второй этаж, заходит во вверенные ей апартаменты, падает на постель и засыпает прямо на покрывале. В этот раз сны ей не снятся вовсе.

Глава 18

11 ч. 20 мин. 21.04.2008 Запись в дневнике

Наверное, это моя последняя запись. Мне больше не нужен ни психолог, ни терапия. Причиной моего подавленного состояния был Игорь. И то, что он подсыпал мне. Теперь я практически уверена, делал он это регулярно.

Но Игоря больше нет. Нет, он ещё не умер, Витька сказал, он в реанимации, но мне всё равно. Я больше ничего не чувствую к нему. Даже приятные воспоминания как-то выветрились из головы. Впрочем, неприятные тоже.

Диану так и не нашли. Я хотела поехать сама к этому дому, но Давыдов уверил, что всё сам обыскал на месте. Я не хочу предполагать худшего, но не вижу других вариантов. В том доме нашли множество трупов девушек. В скором времени придёт экспертиза, и я закрою не одно дело.

Теперь я знаю, сколько лет Игорю. Ему тридцать пять. И убивать он начал пятнадцать лет назад. Именно тогда пропала первая девушка из тех, чьи личные вещи были найдены в этом доме. Я провела больше года под одной крышей с серийным убийцей.

Может быть, Диана сумела выбраться, убежала и теперь где-то скрывается в заброшенных домах? Опера продолжают её искать.

В доме нашли лишь одно относительно свежее тело. И это не Диана. Мне стыдно, но я обрадовалась, что погибла другая девушка. Понимаю, что это нехорошо, но ничего не могу с собой поделать.

Следователь. Эта работа требует особого хладнокровия, даже циничности. Ты видишь мёртвое тело, но ничего не чувствуешь. Ни гнева, ни ярости, ни жажды справедливости, ни жалости. Ты слишком часто с этим сталкиваешься, и что-то внутри тебя ломается.

Однажды я разговаривала с убийцей, и он сказал, что с каждый убийством внутри тебя тоже что-то умирает. Что-то человеческое. Теперь мне кажется, во мне тоже что-то умерло. Уже давно умерло, и самое страшное, что мне всё равно. Может, дело не в том, что ты убиваешь сам, а в соприкосновении со смертью? Смерть не может пройти мимо, когда ты касаешься её. Какую-то часть себя ты отдаёшь ей.

* * *

– Кассицкая, домой не собираешься? – в кабинет заглядывает Давыдов.

– Нет, Пал Палыч. Мне бы допросить ещё раз Никифорова.

– Зайди ко мне в кабинет, есть разговор.

Дождавшись, пока Давдов выйдет из кабинета, она прячет дневник в сейф. И только после этого идёт к начальнику.

– Ты присядь, – Давыдов указывает ей на стул.

– На счёт Дианы нет новостей?

– Пока нет. Но я тебе могу сразу сказать, свежих трупов там больше не нашли.

– Значит, она может быть жива.

– Может, Кассицкая, всё может. Но я по другому делу хотел с тобой поговорить. Лапина ещё раз съездила в школу, где училась Катя. И встретила там совсем другого учителя, который заявил, что Катя в их классе не учится. Её перевели на домашнее обучение за пару месяцев до исчезновения.

– Но она там училась? То есть Катя существует?

– Ну, конечно, существует. У нас есть свидетельство о рождении, есть медкарта в поликлинике, а вот учительница, с которой вы с Лапиной беседовали, никогда не работала в этой школе.

– Маргарита Тимофеевна, – вспоминает Кассицкая.

– Классный руководитель у третьего «А» Валентина Игнатьевна, и никакой Маргариты Тимофеевны она не знает. Паспорт ты у неё смотрела?

– Нет, со слов записала. Я же не думала, что мне будет врать школьная учительница.

– В протоколе допроса несуществующий адрес. Директор школы так же не знает никакую Маргариту Тимофеевну.

– Нужно её в розыск объявить?

– Не знаю. Пока у нас повода нет. Ну, допросили мы не того человека, что ж теперь.

– Но Катя всё-таки реальный человек, и она реально пропала.

– Именно, – подтверждает Давыдов.

– Я надавлю на Никифорова. Уверена, он причастен.

– А вот здесь у нас вторая проблема. Никифорова ты не сможешь допросить.

– Почему это?

– Сегодня ночью он вскрылся.

– Что?! – Кассицкая от злости сжимает кулаки. – Кто с ним работал?

– Да никто. Вообще никто его после отправки в СИЗО и пальцем не тронул. Тут твой звонок поступил, Игорь твой заманьячился, всю ночь дом перерывали, не до Никифорова было.

– То есть он сам взял и вскрылся? Но кто-то же дал ему лезвие или заточку.

– Ложкой. Он вскрылся заточенной ложкой. К утру был уже холодный. Так что допросить не получится, без вариантов.

– Черт! А если это не он? А, может, Катю тоже Игорь похитил?

– Ни одного детского трупа мы не нашли. Кати там нет. И Полины тоже. Игорь не по детям оказался.

– Если Катю убил Никифоров, то кто тогда похитил его дочь? – задумчиво произносит Кассицкая.

– То-то и оно. К исчезновению Полины он непричастен. Либо у него есть сообщник, который похитил Полину затем, чтобы Никифоров его не выдал. Там какой-то сосед заходил к ним в день убийства Рубцовой. Допроси его.

– Зачем тогда Никифоров вскрылся?

– Чтобы не выдать сообщника, например. А теперь его сообщник может отпустить Полину.

– А телефон Кати? Почему звонили с её номера?

– Телефон тоже не нашли. Но я думаю, надо развить версию с Никифоровым.

Кассицкая молчит некоторое время. Задумчиво разглядывает свои ладони.

– Это не он, – произносит она. – Никифоров не убивал Катю.

– Кассицкая, у нас труп Никифорова, если выяснится, что он был арестован по ошибке, полетят головы.

– Я понимаю, но это не он.

– А кто тогда?

– Зачем Раиса Арсеньевна сказала, что Катя – вымысел? Она же прокололась.

–Ты опять за своё? Мы не можем арестовать Серебрякову.

– Да-да, помню, и прокурора надо покрывать, и мать его, пусть они хоть весь город на наркоту подсадят. Кстати, Игорь её знал и покупал у неё что-то.

– Вот и хорошо, что у него теперь дырка в голове.

– Пал Палыч, я так не могу. Не могу покрывать тех, кто, в самом деле, виновен. И Никифоров погиб ни за что. У него дочь похитили, жена про любовницу узнала, его обвинили в убийстве… Я не знаю, что мне теперь со всем этим делать. Это я его убила!

– Ну, хорош, Кассицкая. Прям жертву нашла, Никифоров сам хорош. Катю он, может, не убивал, а вот Рубцову…

– У меня никаких доказательств. Экспертизы так и нет. Попрошу Антона привезти, как можно скорее.

– Давай, закончи уже хоть с делом Рубцовой.

Вероника встаёт и направляется к выходу, когда слышит реплику Давыдова.

– Да, и ты молодец с маньяком. Понимаю, что тебе повезло, но всё равно, молодец.

– Спасибо, – вяло отзывается она.

Почему-то ей совсем не легче оттого, что она молодец.

Вероника возвращается в свой кабинет, ищет сумку, потому что в ней мобильный телефон, но запоздало вспоминает, что сумки у неё нет. И мобильника тоже. Всё её имущество лежит дома, точнее, в съемной квартире, которую она считала их с Игорем домом. А на ней даже одежда с чужого плеча. Свитер Виктора и штаны из шкафа гостевой комнаты, и ботинки на размер больше.

Телефон Антона она не помнит наизусть. И потому ищет в справочнике номер бюро СМЭ. Берёт в руки стационарный телефон и крутит диск, набирая городской номер.

– Следователь следственного комитете Кассицкая, – произносит Вероника, едва на том конце снимают трубку. – Свяжите меня с Антоном Кирьяновым.

– Здравствуйте, – отзывается незнакомый женский голос. – Прасковья Филипповна слушает.

– Здравствуйте, Антона Кирьянова позовите, пожалуйста.

– А вы по какому вопросу?

– Прасковья Филипповна, это следователь следственного комитета. По поводу экспертизы.

– А, следователь, поняла, поняла, – бубнит старушка.

– Позовите Антона Кирьянова, это срочно.

– Да, я поняла, что срочно. Так нет его.

– У него выходной? Дайте его личный номер.

– Личных номеров у меня нет. А на работу этот поганец не вышел. И вчера его тоже не было. А за экспертизой сами езжайте, буду я ещё знать, где эта ваша экспертиза валяется. Тут экспертиз тьма тьмущая.

– Спасибо, Прасковья Филипповна, – напряжённо проговаривая каждый слог, отвечает Кассицкая и кладёт трубку.

Она прекрасно помнит свой последний разговор с Антоном. Он нашёл вход в подземелье. И на этом всё.

Нехорошее предчувствие пробирается под кожу, грызёт червём. По телу разливается слабость, но Вероника заставляет себя встать и направиться в кабинет к Виктору. Подойдя к двери, она одергивает свитер, будто это поможет успокоиться, и открывает дверь.

– Вить, у тебя есть телефон Антона?

– Кась, с тобой опять что-то не то? – отвечает он вопросом на вопрос, оторвавшись от компьютера, на котором мелькнула заставка игры.

– Со мной всё то. Ты когда последний раз видел или слышал Антона? Мне нужен его номер.

– Позавчера, кажется. А что?

– Я звонила в СМЭ, там сказали, что Антон второй день не выходит на работу.

– А, так он забухал, – с облегчением произносит Виктор. – Со мной такое сто раз было, не переживай.

– Да, но Антон – не ты. Он мне звонил позавчера ночью, сказал, что нашёл какое-то подземелье. Ты не в курсе?

– Понятия не имею, но я ему сейчас наберу.

Он достаёт мобильник и звонит патологоанатому. Набирает один раз, другой.

– Сбрасывает, – отвечает Виктор.

– Но сигнал есть?

– Есть, но он трубку не берёт. Говорю же, загулял Тоха.

– Звони Васильеву, пусть местоположение пробьёт.

– Ты следишь за ним, что ли?

– Я думаю, он сунулся в это подземелье. В морге труп украли. Если Тоха ещё там, придётся искать этот вход. Не может ведь он там второй день добровольно бродить.

– Подземелье? Труп? Почему я узнаю об этом последним? – возмущается Виктор, но номер Васильева набирает.

Кассицкая покидает его кабинет, не дожидаясь окончания диалога с Васильевым. Виктор может долго болтать не по делу.

Из кабинета Лапиной доносится шум. Кассицкая подходит ближе и видит, как Лена безуспешно пытается выпроводить бомжа Васю.

– Рыжов! Тебе чего тут надо? – строго спрашивает Вероника.

– Так заявление у меня. А ваша… эта не принимает!

– С кражей в милицию идите.

– И что же у тебя украли?

– Деньги! Деньги у меня украли, – истерически вопит Василий.

– Откуда у тебя деньги-то? – насмешливо спрашивает Кассицкая.

– Вот тут лежали, – он достаёт из запазухи книжку, раскрывает и демонстрирует вырванные листы. – Тут тайничок у меня был. Деньги лежали. А Лёха Косой с Семёном опоили меня и деньги потырили!

– И много денег?

– Много! Очень много! Сто тыщ!

– Вася, ты ври да не завирайся. Откуда у тебя столько денег могло быть?

– А вам какое дело? – он прячет книжку за спину, будто бы в ней всё ещё есть деньги.

– Так, может, ты их тоже украл?

– Не крал я. Заработал. Это мои деньги были! Я жизнью за них рисковал, может быть!

– Лен, тут не милицию, тут психиатров вызывать надо, – Лапина в это время выглядывает из кабинета одним глазом. – Вася, у тебя что-то с головой. Иди уже отсюда, пока охрану не вызвала.

– Не веришь, значит, гражданка начальница? Ай! – он с досадой машет рукой. – Сажай тогда меня в тюрьму!

– Вася, в тюрьму просто так нельзя, ты же знаешь. Государство просто так содержать тебя не станет.

– А я явку с повинной напишу. Деньги всё равно искать мои не хотите, что мне теперь терять? А Лёшка с Семёном меня вообще теперь убьют.

– Начинается, – Кассицкая закатывает глаза.

– Да, убьют. Они ж у меня ещё денег захотят взять, а где я возьму? Кто мне ещё столько даст?

– А кто тебе денег дал?

– Ну, мадам одна дала. Серьёзная такая.

– Собутыльница, что ли?

– Кась, гони его в шею, – из кабинета высовывается Виктор.

– Подожди, мне интересно, – Вероника жестом велит ему умолкнуть.

– Да какая собутыльница? Я ж говорю, мадам. Ай, – машет он рукой, – всё равно денег не вернёте, дайте хоть явку с повинной напишу.

– Вася, самооговор – не лучшая тактика. Лучше б на работу устроился.

– Да не хочу я уже этих бычков ловить. Они у меня уже во где, – он прикладывает ребро ладони к горлу. – Утром лови, днём сдай, вечером бухай. Я ж подохну от такой жизни. Заберите меня в тюрьму. Там хорошо, там думать не надо.

Бомж Василий широко улыбается, демонстрируя выражение лица, соответствующее полному отсутствию мыслительного процесса. Одергивает грязную куртку, словно бы на нём надет пиджак, и даже делает вид, будто поправляет галстук.

– Совестно мне, – вдруг говорит он и опускает голову. – Я ведь, правда, убил… Да и денег нет уже…

– Ты, Василий, в киллеры, что ли, записался? – шутливо спрашивает Виктор.

– Вот, – он снова показывает книжку с вырванными страницами. – Тут я деньги держал. А книжку эту у мадам стыбрил. Когда за авансом ходил.

– И кого ж ты убил, Вася? – интересуется Виктор.

Бомж молчит.

– Да ясно с ним всё, никого он не убивал, – отмахивается Вероника. – Он постоянно у ментов висяки берёт, чтоб в камере отлежаться. Безобидный он.

Глаза Васи вдруг наливаются кровью, лицо перекашивает злобой.

– А вот и не безобидный! Убийца я! Женщину выследил и убил. Кирпичом по голове. Могу показать, она, наверное, до сих пор там в парке лежит, бедная… – из его глаз начинают течь слёзы. – Повёлся на деньги, – всхлипывает он. – Ни денег теперь, ни души…

– Ну-ка, Вася, давай поподробнее, кого ты в парке убил? – к нему вплотную подходит Виктор.

– Женщину… Кирпичом по голове… Вот сюда попал, – он трёт свой затылок. – А потом по виску. Повёлся на деньги, да пропади они пропадом!

– Как женщина выглядела?

– Да я не рассмотрел толком. Волосы такие светленькие. Я ж за сортиром прятался, мне сказали, что пойдёт она.

– Кто сказал?

– Мужик какой-то.

– Ты ж говорил, что мадам была?

– Ну, мадам деньги пообещала, а потом мужик был. Да не знаю, кто такой. И деньги тоже он передал. Вторую часть.

– Вот что, Вася, никуда не уходи, – произносит Вероника, и бомж садится прямо на пол, громко всхлипывает.

– Твоё дело? – спрашивает Виктор.

– Я к Давыдову. Следи за ним.

Она влетает в кабинет начальника, опирается руками на стол, смяв нечаянно бумаги.

– Пал Палыч, я знаю, кто убил Рубцову.

– Удивила, – с издевательскими интонациями произносит Давыдов.

– Это не Никифоров. Её убил бомж Вася.

– Кассицкая, – он поднимает на неё взгляд, – ты в своём уме? У тебя подозреваемый в камере скопытился, ты представляешь, какую компенсацию придётся выплачивать его жене теперь?

– И что теперь делать? – она садится на стул. – Этот Вася во всём сознался, сидит в коридоре на полу и рыдает. И он указал, что деньги за убийство ему передавала некая мадам.

– На Серебрякову намекаешь?

– Да!

– И зачем ей убивать Рубцову?

– А зачем ей врать, что Кати никогда не существовало?

– Всё это очень интересно, но мне совсем не нравится, – бубнит Давыдов. – Наши головы полетят, понимаешь?

– Пал Палыч, а вас только собственная голова заботит? Если закрыть дело и обвинить Никифорова, настоящие убийцы останутся на свободе.

– Кассицкая, мы не только своим местом рискуем, ты это понимаешь?

– А у нас есть выбор? Оставить на свободе Серебрякову с подельником? А с Катей как быть? Девочка, возможно, ещё жива, если в похищении замешана её бабушка.

– Так, что за подельник?

– Вася указал, что был ещё какой-то мужик. Он передал вторую половину денег.

– Заказное убийство получается. Как их угораздило нанять такого идиота, как Васю?.. – вопрос звучит риторически.

– Думаю, есть между ними какая-то связь.

– Кассицкая, у тебя большие проблемы. Очень большие. Ты хочешь переть против прокурора. А за ним ещё люди стоят.

– И что вы предлагаете?

– Избавься от этого Васи. Заставь замолчать. Никифорову уже всё равно. Да, ты ошиблась, жестоко ошиблась, но уже ничего не исправить. Пиши обвинительное на Никифорова.

Вероника резко поднимается.

– Простите, Пал Палыч. Я так не могу, – и она покидает кабинет.

Вася всё ещё сидит на полу в коридоре, раскачивается из стороны в сторону. Время от времени он подвывает. Потом достаёт из запазухи шкалик и делает глоток.

– Вася, вставай, – подходит к нему Вероника. – Вставай и пошли писать явку с повинной. Всё, как ты хотел.

Она едва не силой заталкивает его в кабинет. Усаживает его на стул и запирает дверь. Сама же садится напротив, берёт ручку и листок.

– А мне? – спрашивает Василий.

– Сначала дашь показания. Где и при каких обстоятельствах ты встретил эту мадам. Как она выглядела?

– Как-как? Представительно так выглядела. В возрасте уже, как я. Но не в смысле бомжиха, в смысле лет её тоже где-то полтинник, волосы чёрные. Пацаны говорили, ларёк какой-то держит, но я не по той теме.

– Ларёк с курительными смесями?

– Ага, точно.

– По словам знакомых, эта женщина является хозяйкой киоска по продаже курительных смесей, – зачитывает Вероника. – Верно?

– Ага, – кивает бомж. – Только не одного киоска. Много их у неё.

– Как вы познакомились?

– Мужик этот её привёл.

– Как он выглядел, откуда знаешь его?

– Тощий такой, в очках. Копатель он, вот кто.

– Копатель?

– Да, с металлоискателем бродит, ищет чего-то. Я его видел много раз на пляже, когда бычков ловил.

– Имён они не называли?

– Называли, как же! Каркарыч. Точно, она его Каркарычем звала!

– Серьёзно? Может, Карлович? Пётр Карлович?

– Может, так, – пожимает плечами Василий. – А он её Киркой. И не по-русски они болтали что-то. Нерусские, наверное. Этот Каркарыч заработать предложил, когда я бычков удил. Говорил, на бутылку и даже больше хватит. В общем, пошёл я с ним к этой мадам. Он меня у подъезда оставил, сам в дом зашёл. А потом вышла мадам эта, с книжками в руках. Я говорю, делать-то чего надо? А она… ну, в общем, говорит, по голове стукни барышню. И ещё столько же получишь. И деньги, деньги, значит, мне суёт.

– А книжка, покажи мне её.

Василий кладёт на стол книгу Мориса Дрюона «Заря богов. Дневники Зевса», в середине недостаёт нескольких страниц.

– Это её книга? – Вероника начинает листать.

– Она выронила, когда в машину садилась. А я и стыбрил. У неё много книг в руках было. Сначала хотел просто между страницами денежки припрятать, а они не помещались никак. Ну, я лишние-то и выдрал.

– Что было дальше?

– А потом я в парк пошёл. Ждал сигнала, они мне так и сказали. Я ж сначала не хотел убивать. Ну, думаю, половины мне за глаза хватит. Зачем мне больше-то? Там пятьдесят кусков было. Но пока по парку гулял, выпил. И… ох, как же тошно мне теперь от себя-то! В общем, этот Каркарыч там, говорит, вон она идёт, давай, мол. Ну, я не знаю, что на меня нашло. Взял кирпич и…

– Адрес, куда вы ездили с этим Каркарычем, запомнил?

– А как же? Улица Фрунзе. А дом могу на месте показать.

– После чего ты взял вторую половину денег и ушёл дальше пить, правильно?

– А потом Лёха с Семёном подвалили. Говорят, давай угощай, у тебя деньги есть, знаем. А они такие, что хрен отвертишься. Да я и не старался особой. Потом деньги они у меня попёрли, а мне сказали, если что скажу, то вообще убью. И типа я им ещё должен.

– То есть эти Лёха и Семён знали, что ты убил кого-то за деньги.

– Выходит, знали, – пожимает плечами Вася.

В дверь кабинета раздаётся настойчивый стук.

– Кассицкая, выходи! – грозно звучит голос Давыдова.

– Подпиши: «С моих слов записано верно, мною прочитант», – шёпотом говорит Вероника и протягивает бомжу исписанный протокол. – И сиди тихо.

– А?

– Тихо сиди! – шикает на него следователь.

– Кассицкая! – слышится за дверью.

– Пал Палыч, я переодеваюсь, – отвечает она.

– Вероника, не делай глупостей!

Она подходит к телефону и звонит в соседний кабинет Виктору.

– Следователь Лавров, – спустя минуту он снимает трубку.

– Витя, это я.

– Кася? Ты зайти не могла? Зачем звонишь?

– Тихо! Мне нужна помощь, Вить, – шепчет она в трубку.

– Кась, я не понимаю.

– Мне нужна твоя машина.

– Без проблем. Могу сам отвезти или, хочешь, возьми ключи.

– Иди к машине и заводись.

Она кладёт трубку, забирает все бумаги из сейфа и открывает окно.

– Здесь совсем невысоко, – уговаривает она не то Васю, не то себя.

Почти второй этаж. Полноценным вторым этажом его нельзя назвать, потому как первый этаж – это практически цоколь. Но всё же выше, чем первый. Под окном палисадник, который ещё не успел обрасти зеленью, кусты только покрылись почками.

– Слушай меня, Вася, – она подходит к бомжу. – Я сейчас прыгну, отойду в сторону, и ты сразу следом. Постарайся не напороться на ветки и остаться живым.

– Тю! Да без вопросов, – бомж потирает руки.

Кассицкая садится на подоконник, свешивает ноги вниз. Страх высоты никак не даёт прыгнуть. Она закрывает глаза, отталкивается и летит вниз.

Кусты принимают её в свои объятия. Ей не удаётся устоять на ногах, она падает, выкатывается из кустов и пытается встать.

Документы, что она держала в руках, рассыпались. Она пытается их собрать, листы разлетаются. Руки дрожат.

Совсем близко пыльным мешком падает Вася. И лежит.

– Вставай! – она дёргает его за куртку. – Надо бежать, Вася!

Кое-как он встаёт на четвереньки, мычит нечленораздельно. Бомж цел, но внезапно очень пьян. И когда успел только? Веронике с трудом удаётся заставить его идти. Он спотыкается, когда надо бы бежать. Наконец, они добираются до машины Виктора, вваливаются на заднее сиденье, и автомобиль резко срывается с места.

– Куда? – спрашивает Виктор, выехав с парковки.

– Нужно спрятать Васю. Давыдов хочет избавиться от него.

– Что? Что вообще происходит?

– Вить, я тебе позже всё объясню. Поехали ко мне домой.

– А ключи ты нашла? Ты же не сможешь попасть в квартиру. И Давыдов там тебя будет искать в первую очередь.

– Тогда… я не знаю, куда-нибудь. Подальше.

– Едем ко мне.

– С бомжом? К твоему папе?

Вероника пытается усадить бомжа, но тот всё время заваливается на бок. Она отталкивает его от себя, и слышит заливистый храп. К бомжу пришёл крепкий здоровый сон.

– Переживёт, – отвечает Виктор

– Кстати, твой папа достаточно влиятельный человек?

– Вполне.

– Давыдов покрывает прокурора.

– Ну, это в порядке вещей, – отвечает Виктор.

– Мать прокурора заказала свою бывшую невестку. Мы сейчас везём с тобой исполнителя.

– Ты хочешь её закрыть?

– Да. И если Серебряков был в курсе, что она держит здесь наркобизнес, то и его тоже. И Давыдова заодно.

– Круто. Я поговорю с отцом. Ты ему, кстати, понравилась.

– Куда? – подаёт голос проснувшийся Василий. – Куда вы меня везёте? В тюрьму?

– В безопасное место, – отвечает Кассицкая.

– Васильев звонил. Есть координаты Тохи.

– И где он?

– Где-то в районе «Танаиса». Там вышек мало, точно сложно определить.

– Вить, мы не едем к тебе. Давай за Тохой. Он может быть в опасности.

– И что мы вдвоём сделаем? Нет, сначала ко мне. А потом сразу за Тохой.

– Вить, ты куда меня везёшь? – вдруг спрашивает Вероника.

– К отцу.

– Витя, это не та дорога! Останови машину!

Кассицкая хватает ртом воздух. Привет, подруга паника! Она пытается открыть на ходу дверь, но та заблокирована. Окна тоже не открываются.

– Кася, либо ты доверяешь мне, либо…

– Выпусти меня! – кричит Вероника.

– У тебя стресс. Я ничего плохого тебе не сделаю.

– Ты с Давыдовым заодно! – она сжимает кулаки и бьён по пассажирском креслу.

Он резко останавливает машину, поворачивается к Веронике.

– Мы едем к моему отцу в офис, – спокойно объясняет он ей. – Сначала поговорим с ним, потом решим, что делать дальше.

– Офис? У него есть офис? Он же на пенсии…

– Есть, мелкий фармацевтический бизнес. Оформлено всё на мать. Короче, перестань паниковать. Там спрячем Васю.

Автомобиль, в самом деле, стоит напротив аптеки. Вероника пытается взять себя в руки, но у неё никак не выходит унять дрожь. Пальцы впиваются в кожаное сиденье, и почему-то кажется, что вот-вот случится авария, хотя машина стоит на месте.

– Выходим, – командует Виктор.

Кассицкая продолжает сидеть на месте. Парню приходится выволочь из салона сначала бомжа, затем её.

Паника отступает. Вероника идёт следом за Викторов, чуть поодаль шагает бомж. Довольно бодро шагает для будучи вусмерть пьяного человека. Они проходят через калитку, ведущую во двор, а затем приближаются к двери чёрного хода аптеки. Виктор жмёт на кнопку, и дверь открывается автоматически.

В помещении пахнет стерильностью и лекарствами. Коридор плохо освещён, по одной стороне расставлены коробки.

– Каролина Григорьевна! – во всю глотку орёт Виктор.

Через несколько минут откуда-то из глубины им навстречу шаркает древняя старушка.

– Чего? Кого надо? – она подслеповато щурится и опирается на коробки.

– Это я! Виктор! – невообразимо громко кричит он.

– А, Васенька, проходи.

– Откуда она меня знает? – недоумённо втряхивается бомж.

– Васенька – это я, – поясняет Виктор. – Каролина Григорьевна глуховата и слеповата. Это секретарша моего отца.

– Серьёзно? – удивляется Кассицкая. – Я как-то иначе секретарш представляла.

– Папа тоже. Но мама настояла на кандидатуре Каролины. Однако старушка своё дело знает.

Отдышавшись, Каролина Григорьевна удаляется обратно. Проходит ещё какое-то время, она появляется вновь и опять припадает к коробкам.

– Ей почти сто лет, – говорит Виктор, ничуть не смущаясь присутствия старушки. – Начала работать лет двадцать назад. С тех пор немного сдала, но не увольнять же её за глухоту. Вот и работает, как может.

– На месте ваш батюшка, – произносит Каролина Григорьевна. – Можете с девушками проходить.

Лицо бомжа Васи вытягивается от удивления. Девушкой ему ещё не приходилось быть.

В узком коридоре обойти пожилую секретаршу нет никакой возможности, и всем приходится следовать за ней с её далеко не крейсерской скоростью. Наконец, коридор заканчивается более просторным и светлым помещением, и Каролина Григорьевна отступает в сторону, усаживается в кресло и берёт в руки вязание.

Виктор открывает дверь директорского кабинета, судя по криво прилепленной табличке.

Кабинет этот больше походит на склад. И здесь всё заставлено коробками, среди которых разместился один лишь диван, на котором возлежит Михаил Петрович.

– А, Витёк, с чем пожаловал? – он привстаёт слега, выглядывает из-за коробок и вдруг замирает, увидев бомжа.

– Пап, Веронике нужна помощь.

– А… это твой новый друг? – Михаил Петрович кривится, но тут же пытается изобразить радушие на лице.

– Это важный свидетель, за которым могут охотиться, – объясняет Виктор.

– А, хорош свидетель… Вот что я вам скажу, ребята. Я его, конечно, спрячу, но сначала его надо помыть.

Бомж Вася стыдливо сутулится, будто становится меньше ростом.

– Лучше б меня в тюрьму отвезли, – бубнит он.

Михаил Петрович нажимает кнопку над диваном и громко кричит:

– Каролина Григорьевна!

Рывком открывается дверь, снеся несколько коробок. Те с грохотом валятся на пол. На пороге появляется секретарша, вооружённая спицами.

– Вызовите парочку помощников, – произносит Михаил Петрович. – Вот этого молодого человека нужно привести в порядок. И в кабинете тоже надо бы убраться. Видите, как запылились коробки?

– Так точно, – бодро отвечает старушка и разворачивается на пятках, щёлкнув каблуками.

И ковыляет прочь из кабинета.

– А теперь рассказывайте свою историю, – произносит Михаил Петрович, и Вероника с Виктором усаживаются на коробки напротив него.

Фрагмент VIII

VIII век до н.э.

У самого берега расстелил полотно Аменофис. Рассыпал соль и поверх уложил бездыханную Аргирис. Невидящим взором смотрела она в тёмное небо.

Аменофис из рук сыпал соль на тело, читая молитвы своим богам.

– Возврати душу к этому телу. Ба-Неф! Даруй ему дыхание жизни. Ка-Анх! Пусть сердце вновь бьется. Жет-уас! Пусть тело и душа соединятся вновь. Ба-Неф! И жизнь вернется к этому сосуду. Ка-Анх!

Слушала Дике, как выкрикивал Аменофис незнакомые слова. Он исполнял сакральный танец, вокруг тела, пока соль полностью не скрыла лицо Аргирис.

– Когда Ихут и невидимый Хепи соединятся в прерассветном розовом небе, когда Хепи покинет девятый дом, а убывающая Хех воцарится в двенадцатом доме, время придёт.

– Я не понимаю, что ты говоришь! – вскричала Дике. – Мне неведомы эти звёзды.

– Ихут вы зовёте Фосфором, а Хепи – Кроносом. А Хех пойдёт на убыль, когда Селена обратится Гекатой.

– Как долго ждать?

– Минует дюжина дней и ещё один день, и в предутренних сумерках свершится…

Когда Фосфор пойдёт на сближение с Кроносом, а Эос окрасит небосклон, когда Селена обратится Гекатой и войдёт в двенадцатый дом, а Кронос покинет девятую обитель, дно Меотиды поднимется над горизонтом, и время станет не властно над Землёй. Чрево её разверзнется, и выйдут тени с лугов асфоделевых. И будут ходить по земле в поисках тел своих…

_______________________________­­­­­­­­­­­­­­­­­­­

Оригинал в приложении.

Глава 19

Два дня назад

Он бродил по тёмным коридорам уже больше двух часов. Неприметная дверца в подвале, затерянная среди сантехнических труб привела его в неосвещённый узкий проход со сводчатым потолком. Казалось, здесь невозможно заблудиться – совершенно прямая труба уводила вперёд, никаких ответвлений или даже поворотов он не заметил. Луч фонаря уверенно шарил по стенам, выхватывал старые, будто изъеденные короедами кирпичи (если б, конечно, короеды могли питаться камнем). Этот проход был построен задолго до самой больницы.

Антона влекло любопытство и почти охотничий азарт. Ведь в этом коридоре за столько лет он оказался первым человеком, первым, кто ступил на эти камни. Но далеко он не продвинулся. Повернул назад, и только не найдя потайной дверцы в подвальное помещение морга, понял – что-то пошло не так.

Мобильный телефон показывал полное отсутствие антенн. Сим-карта не регистрировалась в сети.

Под ногой что-то хрустнуло, парень наклонился и поднял глиняный черепок с неизвестными символами. Осколок разломился на две части, и он никак не мог собрать воедино символ, начертанный на нём. Тогда он просто сунул находку в карман. Было в этом черепке в то же время нечто знакомое. Связанное с пропавшим трупом.

Он шёл дальше, теперь уже не понимая, отдаляется он от морга или приближается к нему, пока вдруг не оступился и не соскользнул вниз, словно с горки.

Короткий полёт. Удар. Ему показалось, что его глаза закрылись лишь на мгновение, но когда он их открыл, подземелье больше не было тёмным. Помещение освещали факелы, их отблески которых играли на стенах, однако пламени парень не видел. Лишь пляшущие тени на стенах.

Где-то вдали слышался плачь, словно бы сами стены плакали, а тень, она вдруг обрела человеческие очертания.

– Ещё не время, – услышал он голос, не женский и не детский. – Селена обратится Гекатой и войдёт в двенадцатый дом. Ты глуп, потому у тебя ничего не получилось. Тебя сгубил Кронос в девятом доме. Ещё три дня…

Тень на стене задёргалась и истаяла. Вместе с нею сознание покинуло Антона.

* * *

Настоящее время

Михаил Петрович слушал Кассицкую, не перебивая. Даже присутствие бомжа Васи его не отвлекало. Он почти не бросал на него косых взглядов.

Монолог Вероники окончен. Она ждёт ответа, но Михаил Петрович сразу же начинает кому-то звонить. Он несколько раз взмахивает кистью левой руки, указывая на дверь. Жест можно недвусмысленно трактовать, как пошли вон.

Едва они выходят из кабинета, как к Василию подступают двое мужчин, бритоголовых, с практически одинаковыми ничего не выражающими лицами. Они хватают бомжа под руки и уводят.

Вася вяло сопротивляется, вскрикивая:

– Куда? Куда?

В приёмной Кассицкая остаётся наедине с Виктором, заметив теперь, что и Каролины Григорьевны здесь нет.

Из-за двери доносятся лишь обрывки фраз, из которых невозможно понять весь смысл.

– Нет, пока никто не должен знать… Место сообщу… Опергруппа на выезд…

– Ты понимаешь, что твой отец собирается сделать? – спрашивает Кассицкая у Виктора.

– Не знаю. Но я ему доверяю, – не слишком уверенно отвечает он.

Закончив разговор по телефону, Михаил Петрович выходит из кабинета.

– Так, ребята, а с чего вы взяли, что Давыдов представляет для вас опасность? – говорит он. – Кто вообще такой этот Давыдов? Следователь какой-то. Ну, так можно его прижать легко.

– Пап, это наш начальник, вообще-то.

– Ну, раз вы его опасаетесь, незачем ему обо всём знать, – немного подумав, потерев голову пальцами, словно стараясь стимулировать мыслительный процесс, говорит Михаил Петрович. – Задерживайте этого своего историка, собирайте доказательную базу, а если прокурор или ещё кто начнёт возникать, приедут ребята из УСБ. Бумажки свои не потеряйте. Как потребуется подкрепление, сразу звони, – он поворачивается к Виктору. – Задерживайте, кого хотите. Хоть прокурор у них посылках, хоть сам чёрт.

– А как мне быть с погибшим задержанным? – набравшись наглости, спрашивает Кассицкая.

– А никак. Ты его убивала? Нет. Вскрылся он сам, ему даже заточку никто не проносил. Он мог точно так же и дома повеситься.

– Но если б я его не отправила в СИЗО по ложному подозрению, он был бы жив. Это моя вина, даже если нет такой статьи, вина всё равно на мне.

– Ну, свечку в церкви поставь, раз так переживаешь, – совершенно спокойно отвечает Михаил. – А доведение до самоубийства тебе никто не припишет. И Давыдов твой может спать спокойно. Зря вы панику развели на ровном месте, ну, ладно, чего уж.

– Мы поедем в «Танаис», – говорит Вероника.

– Хорошо, Витька, координаты мне скинешь.

Они выходят из аптеки, и тут Кассицкая спохватывается.

– А бомж? Мы не спросили про бомжа.

– Да на дачу он его отправит, уверен. Выживет Вася.

– Давыдов мне ясно дал понять, что от него нужно избавиться. Я не думаю, что он может и меня убить, но если что-то случится с подозреваемым, мне не раскрыть дело.

– А экспертиза? Всё равно должны быть потожировые на кирпиче, – говорит Виктор, садясь за руль.

– Да, если б его участковый не помацал. Книга! Вырванная из книги страница со следами крови. Я отдала её Антону. Если страница вырвана из книги Васи, это железный вещдок. И кровь! На странице была кровь.

– Вот и не переживай. Или тебе так дорог бомж Вася? – Виктор выруливает на дорогу.

– А, знаешь, дорог! – упрямо заявляет Кассицкая. – Я в следствие пришла, чтобы бороться со злом, а не стать его частью. Глупо, да?

– Ну, не то, чтобы глупо. Наивно. Папа у меня такой же.

– Знаю. Из-за этого он с моим отцом поссорился.

– У тебя есть отец? – задаёт нелепый вопрос Виктор, выруливая на трассу.

– Он у всех есть, если ты не знал.

– Просто ты никогда не говорила, что он у тебя есть.

– Вить, ты думал, меня в капусте нашли?

– Да нет, не думал, я знаю, что у всех есть папа и мама…

Вероника вдруг перестаёт его слышать. В глаза бьёт яркий свет. Воздух вышибает из лёгких, перед глазами всё кружится. Вероника кричит: «Мама», но её рот открывается совершенно беззвучно. И огонь, он обжигает. Боль пронзает ступню…

– Ты уснула, что ли? – спрашивает Виктор.

– Не знаю… – неуверенно отвечает Кассицкая, вертит головой по сторонам – они всё ещё едут по трассе. – Ты только не гони, ладно?

– Да я на дороге сама осторожность.

Мама… Вероника никак не может вспомнить её лицо. А ведь у неё тоже была мама. Что с ней случилось? И почему так внезапно всплывают странные видения. Авария, больница…

Она задирает штанину и видит шрам на голени. След от ожога. К ноге всё ещё больно прикасаться, но почему же раньше она этого не замечала?

– Вить, твой врач был прав, у меня что-то с головой.

– Ну, бывает, – ничуть не удивляется её коллега. – У всех нас с головой непорядок. Профдеформация.

Кассицкая умолкает. Эти воспоминания не то ложные, не то вытесненные из памяти, они крайне болезненно отзываются в сознании. Будто она забыла очень важную часть своей жизни.

Оставшийся путь они почти не разговаривают. Вероника старается сосредоточиться на деле и вытеснить странные картинки из головы. Но они почему-то не исчезают, лишь блёкнут краски, теряются звуки, хотя только что всё казалось таким ярким, настоящим и жутким. Теперь же они походят на пожелтевшие фотокарточки.

Она достаёт дела, которые забрала из сейфа. Находит протокол осмотра места происшествия.

– Нам нужно не в сам «Танаис», – говорит она. – Хутор Недвиговка, улица Октябрьская, сто восемь.

– Это чей адрес?

– Петра Карловича Эрпатьева, это он подельник Серебряковой.

– А Тоха? Васильев сказал, он в районе «Танаиса».

– Это и есть район «Танаиса». И там же бился телефон пропавшей девочки.

– Если ты говоришь, Тоха пропал, когда полез в подземелье в морге, как он оказался здесь? Пешком дошёл под землёй?

– Не знаю. Может, его привезли сюда. И труп этот, труп, он уверен, через это подземелье вынесли, значит, кто-то ещё знал об этом проходе.

– Ну, не знаю. Он мог выйти из подземелья и поехать в музей, – предполагает Виктор.

– И сбрасывать звонки?

– А кто его знает? Может, напился.

– У тебя одно объяснение, – Кассицкая недоверчиво качает головой.

Дом Эрпатьева находится в километре от музея-заповедника Машину они оставляют чуть поодаль. Кассицкая спешно пишет постановление об обыске. Такое постановление недействительно, но нечто подобное предъявлял бывшей жене Серебряков. Вполне вероятно, что и Эрпатьев понятия не имеет, как проводится обыск. А если знает? Тогда они вызовут опер-группу.

Но в доме никого нет. На стук никакой реакции. За дверью не слышно шагов. Дом, ветхий, деревянный, с заколоченными ставнями, с разобранным на доски забором, дом определённо пуст. Сад порос высокой травой, которая высола, да так и осталась торчать сизыми клочьями с прошлого года. Это место нежилое. Место не для жизни.

Место для смерти…

– Придётся ехать к нему на работу, – вздыхает Кассицкая.

– Погоди, а что нам мешает провести обыск сейчас? – возражает Виктор.

– Предлагаешь влезть в дом?

– Тут дверь на соплях держится, – парень дёргает за ручку, и слышно, как лязгает внутри замок. – Её можно даже выбить.

– Это незаконное проникновение в жилище, – напоминает Вероника.

– И что? Если найдём что-нибудь интересное, никто на это не обратит внимания.

Кассицкая смотрит на него с сомнением, но Виктор уже подбирает лопату. Он просовывает полотно в щель между косяком и дверью, ударяет по черенку и, как рычагом, пытается её открыть.

– Эх, был бы лом… – произносит он.

– Следы взлома заметят.

– И чёрт с ними, – цедит Виктор сквозь зубы, наваливается на черенок и с характерным треском отжимает дверь.

Внутри веет затхлостью. Старое жилище кажется давно заброшенным. Пыльное, давно покинутое, но не разорённое. Из небольшой прихожей ведут два проёма без дверей – один в кухню, другой в жилую комнату. Вероника щёлкает выключателем на стене – электричества нет. Она включает фонарик на телефоне. Здесь не хватает света, чтобы всё разглядеть.

Дом изнутри кажется меньше, чем снаружи. В кухне почти пусто, у окна стоит старый деревянный стол, а в углу притаилась газовая плита пятидесятых годов. Помещение некогда было чистым, почти стерильным, будто бы кухней здесь никогда не пользовались.

Комната тоже давно нежилая. На полу лежит красный ковёр советских времен, в углу односпальная кровать, застеленная некогда белоснежными простынями, но теперь покрытая серой пылью. Подушка стоит углом вверх и накрыта кружевной салфеткой. Возле одной стены книжный шкаф со старыми изданиями, но не антикварными. Собрания сочинений классиков и несколько томом малоизвестных, но некогда издаваемых авторов.

– Такое ощущение, что люди переехали, перед этим убрав всё лишнее, – говорит Кассицкая.

– Одна странность. Дом был закрыт на щеколду изнутри. Но как люди вышли отсюда? – замечает Виктор.

– Вышли через окно?

– Вряд ли. Окна целы, закрыты изнутри. Должно быть что-то ещё. И дом какой-то маленький. Тебе не показалось, что внутри он меньше, чем снаружи? Одна комната и кухня. Маловато будет.

Кассицкая, ничего не сказав, идёт к входной двери, выбирается на улицу. Она с удовольствием вдыхает свежий воздух, расправляет плечи и тянет руки в стороны, словно хочет сделать зарядку. Затем обходит строение, пытаясь сопоставить размеры. Или у дома слишком толстые стены, или…

Она почти бегом возвращается в дом, тщательно простукивает стены, но нигде не обнаруживает пустоты. Стена будто бы из толстых брёвен сложена, но ничего подозрительного.

Кассицкая замечает, что на книжном шкафе слой пыли не такой уж и толстый. Словно её не так давно стряхивали метёлкой. Она открывает дверцы, начинает вынимать книги.

– Ты что ищешь? Заначку? – смеётся Виктор.

– Потайную комнату, – отвечает Вероника.

– О, ты перечиталась викторианских романов.

Книги летят на пол, но никакого потайного входа в шкафу нет. Вероника разочарованно вздыхает, но всё равно ощупывает полки. Но в этом доме просто слишком толстые стены.

– Ну, как-то же он отсюда вышел! – Кассицкая в сердцах пинает разбросанные книги, те разлетаются по комнате, поднимая клубы пыли.

– Да, как-то же он вышел, – Виктор потирает затылок, а потом вдруг резко падает на пол. Он хватает ковёр за край и начинает сворачивать вместе с книгами. Но под ковром только старые доски. Виктор стучит по ним, а одну выступающую пытается отодрать голыми руками.

– Ты хочешь ведь дом разгромить? – укоризненно качает головой Вероника.

– Ты первая начала. Может, подпол тут какой. Если не можем найти вход, так можно разобрать полы… – он резко замолкает, лёжа на полу и глядит под кровать.

Парень поднимается, пытается сдвинуть кровать с места, но та привинчена к полу. Доски под ней немного отличаются, они будто утоплены в пол и выкрашены другой краской, матовой, оттого отсутствие пыли не так заметно. Ровного края нет, доски разной длины, потому с первого взгляда и незаметно. Но сама кровать… Коснувшись рукой подушки, свёрнутой уголком, Виктор замирает.

– Потрогай это, – ошеломлённо говорит он.

Кассицкая подходит ближе. Медленно она тянет руку к подушке, будто собирается коснуться оголённого провода. Кончики пальцев касаются… пенопласта. Кассицкая уже смелее трогает подушку, одеяло, салфетку – последняя из гипса.

– Бутафория, – удивлённо произносит Кассицкая.

Виктор стучит по матрасу костяшками пальцев.

– Полая внутри. Как папье-маше.

Он хватает кровать снизу, пытается толкать, тянуть вверх, но всё тщетно. Устав, он садится на пол, утирает мнимый пот со лба.

– Пойду отвёртку поищу, – говорит он.

Вероника же садится на фальшивую кровать, отчего фрагмент пола слегка уходит вниз. Слышен щелчок, а затем некий механизм поднимает бутафорское ложе вверх.

Кассицкая едва успевает спрыгнуть на пол. Кровать вместе с полом ползёт вверх и останавливается, коснувшись кончиком подушки потолка.

– Ну, ни фига себе техника… – бормочет Виктор.

В открывшемся проёме, достаточно широком, видна лестница.

– Да, это механизм, – заворожено произносит Кассицкая, глядя вниз. – Там есть свет.

– Хочешь спуститься?

– Пожалуй. Только я боюсь, что проход может закрыться. Мы не знаем, как эта кровать работает.

– Эти доски, смотри, – Виктор дотягивается до зависшей чуть выше его головы платформы. – Это не дерево, а пластик. Полагаю, материал лёгкий и хрупкий, иначе механизм не поднял бы эту конструкцию. Значит, при необходимости, мы сможем выломать проход.

– Взять бы с собой что-нибудь тяжёлое, – оглядывается по сторонам Кассицкая, но её взгляд не находит ничего подходящего. – Топора у тебя нет?

– Я возьму лопату.

Виктор идет к двери и забирает садовый инвентарь. Он опирается на черенок, как на посох, а потом закидывает лопату на лечо.

– Теперь я во всеоружии.

Веронике тоже хочется быть во всеоружии, но в кармане у неё только ручка. Впрочем, и сей незамысловатый канцелярский предмет может стать грозным оружием, если его правильно применить. Опыт у неё имеется.

Они начинают спуск. Подвал оказывается достаточно глубоким. Лестница уводит в самое настоящее подземелье, а свет впереди теперь кажется розовым, почти фиолетовым. Глубина подвала не меньше четырёх метров.

Пальцы Вероники касаются щербатой каменной кладки, очень старой, это даже не кирпичи, а просто плотно подогнанные друг другу камни, почти сросшиеся друг с другом от времени.

Лестница приводит ко входу в освещённое помещение с земляным полом. Но потолок здесь светится так ярко, что на него невыносимо смотреть. Свет не белый, а цветной – розовый, фиолетовый, синий.

Из земли здесь растут цветы, похожие на белые шишки, тянутся к искусственному свету. Лепестки отражают излучение и кажутся кипельно-белыми.

– Это асфодели, – уверенно говорит Вероника, хотя видит эти цветы впервые.

– И что? – непонимающе вертит головой по сторонам Виктор.

– И душа быст­ро­но­го­го сына Эака лугом пошла от меня асфо­дель­ным, широ­ко шагая, – вдруг произносит Кассицкая.

– Чего? – Виктор замирает на тропе меж асфоделевых кустов и оборачивается к Веронике.

– Это «Одиссея». Асфоделевый луг – место, где бродят тени умерших. Мне кажется, весьма символично, что они растут под землёй.

– Хочешь сказать, мы спустились в загробный мир? Царство Аида? Или как там его?

– Не знаю, – губы Вероники трогает усмешка.

Тропинка приводит их в зал со сводчатым потолком, в котором вместо фитоламп на стенах висят светильники, имитирующие факелы. Пол здесь уже не земляной, а вымощенный плиткой. Местами не достаёт деталей, но орнамент напоминает меандр, а в центре, должно быть, некогда находилась мозаичная картина, но теперь от неё осталось лишь несколько фрагментов.

Возле одной из стен расположено подобие алтаря. В центре возвышается трёхгранная стела в половину человеческого роста, увенчанная каменой чащей.

Вероника подходит ближе, переступает выложенные кругом плоские камешки, заглядывает в чашу. Внутри ёмкость покрыта копотью, а на дне виднеется пепел. И Кассицкая облегчённо выдыхает – в чаше ни костей, ни внутренностей, ни крови. Алтарь не использовался для жертвоприношений. В нём жгли лишь травы. Она проводит пальцем по краю чаши – копоть совсем свежая. Алтарём пользовались недавно, даже пепел от сожжённых трав не успел рассыпаться. Стела с одной стороны исписана символами, но Кассицкой они незнакомы. Не иероглифы и не буквы. Возможно, просто орнамент.

– Кась, иди сюда, – с противоположной стороны зала её зовёт Виктор, и голос его эхом отражается от стен.

Вероника вздрагивает. Оборачивается.

Виктор стоит возле деревянного короба со сдвинутой в сторону крышкой.

– Ты была права, здесь есть мёртвые, – говорит он, когда девушка подходит ближе.

Внутри деревянного короба мумия. Вероника уже видела этот труп. Труп, исчезнувший из морга. Теперь высушенное тело лежит на ложе из увядших асфоделевых цветов, а голову его венчает свежий венок.

– Антон был прав. Они украли труп и протащили его через подземелье. Но зачем? – говорит Вероника.

– Это какой-то ритуал. Только я не понимаю, какой. Труп высохший, как египетская мумия. Ты видела мумий, Кась?

– Живых – нет. В смысле вживую не видела. Ну, настоящих, в смысле.

– Точно! Знаешь, зачем тела мумифицировались?

– Чтобы сохранялись дольше, – со знанием дела отвечает Вероника.

– Ну, это понятно. А зачем их сохраняли? Зачем нужны были эти забальзамированные тела? Чтобы ими потом снова пользоваться! Это точно! Я в кино видел.

– Хочешь сказать, труп украли, чтобы оживить?

– Я не думаю, что у них получится, – скептически ухмыляется Виктор

– Звони отцу. Нужно вызвать оперов.

Парень достаёт телефон, внимательно смотрит на экран.

– Тут связи нет. Надо ползти наверх.

– Да, возвращаемся, – соглашается Кассицкая.

Она ещё раз обходит зал. Помимо коридора, поросшего асфоделями, отсюда ведут ещё два прохода, но света в них нет, оттого эти туннели не сразу заметны.

Виктор светит телефоном в один из полукруглых проёмов, но луч света скользит лишь по голым каменным стенам.

– Кажется, там настоящий лабиринт, – говорит он. – Но где-то там должен быть ещё один выход. Труп ведь не сам запер дом и залез в ящик.

– Мне кажется, там может кто-нибудь быть.

– Этот Пётр Карлович? Думаешь, его рук дела, – он кивком указывает на труп.

– Вполне возможно. Но я бы навестила его по месту работы. Серебрякова говорила, что он там едва ли не живёт. К тому же, у меня есть формальный повод учинить ему допрос.

Глава 20

Февраль 1980 года

Из-за ширмы доносилось хриплое дыхание Лили. В каждом её вдохе Петру слышался болезненный стон, и он каждый раз вздрагивал, оборачивался к жене, но не подходил к постели. Ему казалось, что сквозь ширму просвечивается силуэт, будто бы Лиля поднялась с постели, но то была лишь игра света и тени. Лиля уже не вставала. Обезболивающие почти не помогали, но и сил кричать от боли у неё уже не осталось.

Пётр изучал древний манускрипт, остались последние фрагменты, которые никак не поддавались анализу. Он понимал лишь отдельные слова, но ему недоставало понимания древней астрономии. Хепу. Когда этот Хепу вообще восходит?

Но именно в этом крылась вся суть.

Дверь в прихожей распахнулась, и Пётру снова пришлось отвлечься. Цоканье каблучков и топот маленьких ножек по деревянному полу.

– Мы пришли! – произнёс звонкий девичий голос.

В комнату вбежал пятилетний мальчик, весь в снегу, он начала отряхиваться по-собачьи, и снег сыпался с шапочки, пальтишка, ботинок прямо на ковёр.

– Рай, ты бы хоть его раздела, – не отрываясь от работы, произнёс Пётр.

– Не называй меня так! – взбрыкнула девушка. – Я теперь Цирцея. Мне это имя ближе.

– Неправильно, – пробубнил Пётр. – Это латинизированная форма. В древнегреческом языке не было звука «ц». На койне это звучит как Кирке, никак иначе.

– Кирке, – Раиса скривилась.

Мальчишка бросил шапку на пол и теперь пытался снять сапожки. Он упал на ковёр, запутался в шарфе и протяжно заорал.

– Забери его, – зло прошипел Пётр. – Он мешает мне работать, увези Андрюшку в город.

– Это же твой сын, Петь, – возмутилась Раиса и помогла мальчику с одеждой. Орать он перестал.

– У меня просто нет времени с ним заниматься. Забери, я тебя прошу. Иначе вырастет беспризорником.

– А Лиля? Когда она поправится, что скажет?

Ребёнок уполз в угол, где валялись разбросанные игрушки, и принялся собирать конструктор.

– Лиля уже не поправится, неужели ты не видишь?

Раиса подошла к столу Петра, взглянула на записи.

– Ты неправильно считаешь. У тебя получается неверная дата, потому что ты считаешь лунные дни, и у тебя получается триста пятьдесят четыре дня в году. А в фиванском календаре были високосные месяцы.

Пётр развернул на полу огромный лист миллиметровой бумаги, на которой была вычерчена эклиптика и отмечены положения звёзд. Сам он тоже уселся на пол, стал водить пальцем по блёклым карандашным рисункам.

– Гляди, – произнёс он. – Там указано на сближение Фосфора и Кроноса, – он ткнул пальцем в точку на карте. Это важно, я полагаю.

– Фосфор – это утренняя Венера? – уточнила Раиса.

– Да, Венера и Сатурн в конъюнкции, но именно утренняя Венера, понимаешь?

– Да, а теперь сделай поправку на високосные месяцы фиванского календаря, и ты получишь ближайшую дату.

Пётр резко встал, оставив расчёты на полу, вернулся к столу, взял в руки блокнот и придвинул к себе арифмометр. Он записывал лишь ему одному понятные знаки, что-то считал.

Закончив расчёты, он поднял взгляд на Раису.

– Это получается… Получается ещё двадцать восемь лет. Она ведь не доживёт, Рая.

– Кирке, – поправила его девушка. – И что? Ты знаешь, что делать.

– Да… да, знаю, – он схватился за голову. – Мне понадобится соль. Очень много соли.

* * *

Настоящее время

Уходя из дома Эрпатьева, Виктор лишь слегка прикрывает дверь, оставив вход в подземелье незапертым. Он и не знает, как этот механизм снова привести в действие и заставить проход закрыться. Оперативники должны прибыть не раньше, чем через час, а потому смысла ждать на месте нет.

От дома до заповедника ехать всего пару минут. Виктор садится в машину и заводит мотор. Вероника располагается на пассажирском сиденье. В руке она держит соцветие асфоделей.

– Зачем это тебе? Вещдок? – спрашивает Виктор, выезжая на дорогу.

– Пока не знаю, – вертит она в руках цветок.

До «Танаиса» они добираются быстро. Оставляют машину на парковке и идут ко входу в заповедник.

Подойдя к кассе, Виктор вынимает удостоверение следователя.

– Ой, – испуганно прикрывает рот ладонью кассирша. – А что случилось?

– Ничего не случилось. Скажите, как нам найти Эрпатьева.

– Да… – растерянно отвечает женщина. – Да, конечно, же, он должен быть на месте. Но что случилось? С Петром Карловичем всё в порядке?

– Всё в порядке, мы всего лишь зададим ему несколько вопросов по поводу его ученицы.

– А, хорошо, – улыбается кассирша. – Идёте мимо хижины меота по тропинке, там увидите туалеты, но вам чуть дальше, там будет здание администрации, а слева пристройка. Пётр Карлович обычно работает в своём кабинете, но если его там не застанете, значит, он с учениками на раскопе.

– Спасибо, – отвечает Виктор. – Идём, – он жестом подзывает Кассицкую.

На территории заповедника очень приятная атмосфера. Кажется, будто весна, которая выдалась в этом году пасмурной и дождливой, здесь по-настоящему успела расцвести. В заповеднике будто и воздух иной, и листья на деревьях уже распускаются, и словно бы пахнет цветущей вишней.

Или же Вероника просто не замечала за работой изменений в природе? И теперь так везде?

Они проходят мимо глинобитной хижины с соломенной крышей, кажущейся жилищем какого-то сказочного существа. Возле хижины стоят огромные кувшины и плетёные корзины. Заповедник – здесь заповедна даже атмосфера, пропитана стариной и каким-то далёком теплом, затерянным веках.

– Жаль, что я не бывала здесь при других обстоятельствах, – задумчиво произносит Кассицкая.

– Кась, ты что-то заметила? – голос Виктора возвращает её в реальность.

– Нет, ничего, – она вздрагивает, сбрасывая с себя морок.

Дойдя до административного здания, Вероника останавливается, медлит. Она чувствует, что просто не хочет входить внутрь. Ей начинает казаться, что её действия, протоколы, вся эта процессуальная бюрократия может испортить само место. И ей не по себе от этого. Но Виктор толкает хлипкую деревянную дверь, и та открывается.

Сама пристройка походит на башенку, округлую, собранную из старых кирпичей – не то остатки былой цивилизации, не то современный самострой, так сразу и не разберёшь. Внутри строение тоже выглядит странно – нагромождение перегородок и балок. Маленький лабиринт в ограниченном пространстве. За одной из стен они обнаруживают очень худого мужчину лет шестидесяти. Он сидит прямо на полу и склеивает распечатанные листы А4.

Вероника подходит ближе, почти наступает на распечатки – на них изображена карта – съёмка со спутника. Мужчина не просто склеивает листы, он что-то отмечает, рисует линии красным маркером. Он так увлечён работой, что не обращает на вошедших никакого внимания.

– Пётр Карлович? – неуверенно спрашивает Вероника.

– Кирке, это ты? – он поднимает голову. – А, студенты, – поправляет очки, будто настраивает фокус.

Мужчина крайне истощён. Или тяжело болен. Его пожелтевшее лицо похоже на восковую маску, кожа – словно пергамент, того и гляди порвётся на острых скулах.

– Что вы делаете?

– Антон Павлович писал, – говорит Эрпатьев и поднимается на ноги, – что эти подземелья не только физические пространства, но и символические. Они представляют собой нечто скрытое, неразгаданное. Оно существует под поверхностью, затенённое пылью и забытое. Это те же самые глубины человеческой души, её страхи и тайны.

– Где он? – резко спрашивает Виктор.

– Кто, простите? – Эрпатьев потирает очки.

– Антон где? – цедит сквозь зубы парень.

– Антон Павлович? – блеет историк. – Умер.

– Как умер?!

– От туберкулёза. Вы разве не знали?

– Вить, это другой Антон, – останавливает его Кассицкая. – Писатель. Он давно умер.

– Ребята… – Эрпатьев переводит взгляд с Виктора на Веронику. – А я вас знаю. Вы не моя студентка. Я где-то вас видел.

– Так что вы рассказывали о подземельях? – возвращает к предыдущей теме учёного Кассицкая.

– Да-да, я их нашёл! Все! Представляет, многие ходы были прорыты ещё три тысячи лет назад. Конечно, не все, многие относятся к более позднему периоду. Но эти таинственные коридоры проходят по всему Таганрогу! Это потрясающе!

– Да, действительно, потрясающе. Под старым моргом они тоже проходят? – спрашивает Вероника.

– Да, точно, – Эрпатьев глупо и восторженно улыбается. – И не только.

– А у перекрёстка Итальянского переулка и улицы Розы Люксембург? Рядом с авиационным техникумом?

– Да, точно! Вы тоже там были? Вам Кирке показала? Там есть вход, правда, это более новый коридор, но, вы представляете, они все соединяются.

– Кирке?

– Раиса Арсеньевна, вы её не знаете? – он снова пристально смотрит на Кассицкую. – Я видел вас у неё, неправда ли?

– Вы видели меня на месте обнаружения трупа. На пляже, помните?

Улыбка сползает с лица Эрпатьева.

– Да? – еле слышно блеет он.

– Следственный комитет. У нас есть к вам несколько вопросов.

– А… да, я отвечу, – он дышит часто, а руки его заметно дрожат.

– Наталья Никитина – ваша ученица? – задаёт вопрос Кассицкая.

– Как вы сказали? – Эрпатьев выдыхает облегчённо и вновь начинает улыбаться. – Нет, это не моя ученица. Ко мне не так много студентов ходит, специализация ведь у меня довольно узкая. А из девочек у меня только Анечка Сорокина и Алёна Сухомлинская. И всё, больше учениц у меня нет. Я даже не знаю, кто это. А кто вам сказал, что эта, как вы сказали? Что она моя ученица?

– Серебрякова Раиса Арсеньевна.

– Да? – взгляд его меняется на удивлённый и даже немного испуганный.

Пётр Карлович продолжает стоять на месте, а Кассицкая обходит помещение. Здесь практически нет мебели, лишь колченогий стул и старый комод, который выполняет функцию письменного стола и книжной полки одновременно. Здесь много книг, они лежат на полу, на комоде, на стуле. Под потолком тусклая лампочка, но в стене проём, через который проникает солнечный свет. Среди книг, лежащих на столе, Кассицкая видит край обложки с цифрой три.

– Это ваши книги? – спрашивает она у оцепеневшего Эрпатьева.

– Да, мои, – отвечает он.

– И эта? – она вытаскивает учебник, на котором написано «Математика. 3 класс».

– Это Кирке, – неуверенно говорит Эрпатьев.

– Что вы сделали с Катей Серебряковой? – задаёт прямой вопрос Кассицкая.

– Я? Я ничего… ничего не делал, – он начинает пятиться назад.

– В вашем доме найден мумифицированный труп. Труп, найденный на пляже и похищенный вами.

– Лиля, – еле слышно выдыхает он. – Лиля не умерла. Пожалуйста, мне нужен один лишь день. Лишь дождаться завтрашнего утра… – он прикрывает лицо руками…

…Кажется, что он прикрывает лицо руками. Его ладонь вынимает что-то из нагрудного кармана. Вероника не успевает сообразить, что он делает. Эрпатьева достаёт будто бы какое-то письмо. Тонкие дрожащие пальцы разворачивают бумагу, он дует на лист, и слышится шелест. Будто песок сыплется.

Воздух вокруг Кассицкой внезапно перестаёт быть пригодным для дыхания. Эрпатьев кашляет, падает на пол, бьётся в судорогах. Она хочет подойти, но головокружение не позволяет. Она открывает рот, чтобы закричать, но ей не удаётся выдохнуть ни звука. Мир накрывает темнота, такая глубокая и всепоглощающая, что не выкарабкаться.

Сквозь сумрачное сознание она слышит голос. Высокий, но не женский и не детский.

– Когда Фосфор взойдёт над горизонтом, воды Меотиды разверзнуться. Расцветут асфодели, и тени хлынут навстречу розовым лучам Эос…

– Кибела… Кибела… – отозвались восторженные голоса.

Глава 21

Спину холодит влажный камень. Но даже это ощущение приносит внезапное облегчение – ещё жива. Мёртвым не бывает холодно и мокро. Но теперь Вероника можетоткрыть глаза, хотя всё равно ничего не видит. Слишком темно.

– Игорь?.. – тихо зовёт она и резко съёживается на полу.

– Кась, это я, Антон, – отвечает знакомый голос.

– Тошка… – она приподнимается, тянется на голос и крепко прижимается к другу. Теперь она точно знат, что это он.

– Мы в каком-то подвале, – слышится голос Витьки, он тоже здесь. – Я уж думал, ты не придёшь в себя.

– Что произошло? – говорит она, выпустим Антона из объятий.

– Яд. Этот Эрпатьев какую-то дрянь распылил, – отвечает Виктор. – Дунул на какой-то порошок.

– Суфентанил, возможно, – говорит Антон. – Или скополамин. А, может, альфа-хлорид. Вызывает при вдыхании депрессию нервной системы.

– Нет у меня никакой депрессии, – бурчит Виктор, но Антон не собирается объяснять ему специфику термина.

– Нужно выбираться, – Кассицкая пытается подняться на ноги, но упирается спиной в потолок.

– Я уже пытался, – отвечает Антон.

– Что тут вообще происходит? – спрашивает у него Вероника.

– Ты должна мне бутылку, – произносит судмедэксперт. – Это секта. Заправляет всем женщина. И остальные – тоже женщины, я их видел. Главная чем-то одурманивает их, они невменяемые.

– Мне страшно, – из темноты доносится детский голос.

– Всё хорошо, я с тобой, – успокаивающе говорит Антон.

– Это Катя? – спрашивает Вероника.

– Нет, Полина. И, знаешь, что? Катя ей звонила. Так что вторая девочка тоже жива.

– Именно Катя? Не кто-то имитировал её голос?

– Катька звонила, – в голосе Полины слышится злость. – Она сказала, что вернёт мне Зефирку.

– Какую Зефирку?

– Это собачка, – вместо девочки отвечает Антон. – У Полины пропала собачка, и Катя сказала, что якобы нашла её. Поэтому Полина и согласилась на встречу.

– Полагаю, Серебрякова могла как-то имитировать голос внучки, – предполагает Вероника.

– Нет, это точно была Катька, – упрямо говорит девочка. – Лучше б она, и вправду, пропала! Катька злая!

Вероника снова пытается подняться, она ощупывает стены, но те кажутся ей абсолютно гладкими. Ни какого зазора между камнями.

– Нас замуровали? – спрашивает она.

– Нет, здесь есть проход, но он очень узкий. Идёт вверх под углом градусов шестьдесят. Вы с Витькой скатились по нему, как с горки. Я до этого сам не понимал, как здесь оказался. Теперь дошло. Иногда с этой же дырки льётся вода. И нам приходится её пить.

– Гадость какая. Вас ни разу не выводили отсюда?

– Нет, нас не выводят. Ни в туалет, никуда. Мы их не видим, зато иногда слышим. Мне кажется, они собираются принести нас в жертву.

Девочка начинает хныкать.

– Это Катька! Катька убила Зефирку! И кота своей бабушки! Она говорила.

– Катя убила кота?

– Да! Катька плохая!

– Я видела кошачий корм у Серебряковой. Спросила про кота, но та повела себя как-то странно, сначала сказала, что никакого кота у неё нет, а потом вдруг вспомнила, что он убежал, – вспоминает Вероника.

– Эта Катя, она тоже где-то здесь, – говорит Антон. – Голос у неё странный, совсем не детский, но и не взрослый. Манера речи нехарактерная.

Кассицкая продолжает ощупывать стены. Внезапно рука проваливается в дыру. Совсем небольшой проём, узкий лаз, спелеологи называют такие туннели в пещерах родовыми путями. Удивительно, что никто из них в этом лазе не застрял.

– Я нашла проём!

– В эту дырку сможет влезть только Полина, – говорит Антон. – Я думал об этом варианте, он смысл? Её просто посадят в другой каменный колодец. Или…

– Ни ты, ни Витька проползти не сможете, – вслух рассуждает Кассицкая.

– В дырку можно скатиться, но когда ползёшь вверх – застреваешь, – отвечает судмедэксперт.

– Но я меньше вас. Я пролезу, – уверенно заявляет Вероника. – Вить, у тебя телефон на месте?

– Стащили, сволочи. Дорогой, блин, телефон. И игрушка там классная.

– Ладно, тогда по обстоятельствам, – не обращает внимания на стенания Витьки Кассицкая. – Подсадите меня.

Вероника просовывает руки в дыру. Парни обхватывают её за ноги и начинают медленно поднимать.

– Кася, если застрянешь, не паникуй, просто выдохни, – говорит Виктор.

Вероника чувствует, как её пропихивают всё дальше. Уже только ступни торчат из дыры. Она ощущает, что осталась совсем одна. Стены сдавливают со всех сторон. Трудно дышать. Замкнутое пространство отчего-то напоминает аппарат МРТ. Там, внутри машины, ей тоже было страшно. Её втягивало в замкнутое пространство, в котором не доставало воздуха. Но сейчас страшнее. Она словно гвоздь, вбитый в стену.

Пальцы цепляются за скользкие камни, стараются найти, за что зацепиться. Первые несколько движений особенно трудны: её ноги пытаются отыскать точку опоры, а руки скользят по мокрым камням.

Каждое движение должно быть просчитано. Использовать всю силу своих рук, чтобы подтянуть тело вверх. Двигаться приходится змеёй или, если точнее, червём. Земляным червём, прогрызающем себе путь наверх.

Капли воды стекают по лицу. Дыхание становится тяжёлым, шумным, почти оглушающим. Как и пульс, бьющий по барабанным перепонкам. Но нужно продолжать двигаться. Мокрые волосы липнут ко лбу.

Вдох. В грудную клетку впиваются камни. Выдох – зацепиться пальцами, сжаться пружиной и протолкнуть себя вверх.

На середине пути лаз становится более пологим, но ещё более узким. Здесь уже не согнуть коленей, не опереться на локти. Несколько минут растягиваются в вечность.

Но в конце уже виден свет. Жёлтоватый, мерцающий, словно пляшущий огонёк свечи. Собрав последние силы, Вероника делает рывок, и кончики пальцев цепляются за острый край. Там внизу парни молчат, неслышен даже шёпот. Она напрягается всем телом и выталкивает себя наружу. Но кошмар не закончился. Всё ещё впереди.

– Я прошла, – произносит она, склонившись к дыре в полу.

– Будь осторожна, – слышен голос Антона.

Вероника оглядывается по сторонам. Это не пещера, подземелье рукотворно. Такие же высокие сводчатые потолки, как и в подвале дома Эрпатьего. Но здесь вместо электрических свечей в нишах стен установлены настоящие факелы. В воздухе неприятно пахнет прогорклым маслом. Факелы чадят, и по коридорам расползается едкий чёрный дым, от которого начинается головная боль.

Кассицкая, стараясь двигаться беззвучно, медленно ступает по коридору. Каждый шорох заставляет вздрагивать. В этом туннеле не отличить треск факелов от шагов.

– Ты чего тут ходишь? – ей навстречу выходит женщина, лохматая и босая, одетая в рванину, оттого пугающая.

Вероника замирает, пытается унять дрожь, но сердце бешено колотится. Бежать? Но куда? Обратно в узкий лаз? В заточение?

– Все уже собрались, а ты бродишь, незнамо где, – выговаривает ей незнакомка. Долго я за тобой бегать должна?

– Я… – пытается подобрать слова Кассицкая, но женщина хватает её за руку.

– Скоро всё начнётся, идём.

Она тащит Веронику за собой. Идёт быстрым шагом, определённо хорошо ориентируется в этих тёмных лабиринтах. Кассицкая старается запоминать каждый поворот, каждое ответвление, но всё равно путается. Слишком обширно пространство, слишком путаны ходы. Здесь уместился бы метрополитен, но откуда ему взяться в Таганроге?

В одном из подземных залов Вероника видит множество женщин. Их несколько десятков, может, около сотни. Кассицкая силиться сосчитать, но в свете факелов это не просто. Они пришли, но Вероника не понимает ещё, для чего.

Женщины заняты какой-то работой, в полумраке так сразу и не разглядеть, что они делают. Выглядят они неопрятно, одежда изорвана, некоторые из них топчутся босыми ногами по холодному камню.

– Чего стоишь? – Кассицкая ощущает несильный толчок в спину. – Иди помогай. Должны успеть.

Здесь только женщины, совсем юные девушки и старухи, и ни одного мужчины. Они похожи на узниц подземелья, не хватает только кандалов. В пляшущем свете факелов их лица кажутся одинаковыми, они не выражают эмоций, взгляды их пусты, словно восковые маски. Посмертные маски. И Вероника понимает, что её они приняли за одну из них.

Две девушки безуспешно вынимают что-то из бочки. Что-то тяжёлое, и им никак не удаётся вытащить это. Кассицкая подходит ближе. Из бочки торчат две высохшие руки. Девушки тщетно пытаются вытащить труп.

Запах разложения нет. Или же его перебивает смрад факелов. Но труп давно иссох, мумифицировался. Девушкам, наконец, удаётся вытащить тело из бочки, и они перекладывают его в садовую тачку. Одна из них надевает венок на голову мертвеца. Венок из асфоделей. Пол здесь устлан белыми лепестками.

Кассицкая подходит к другим женщинам – они заняты тем же самым. В садовые тачки сгружаются мумии. Женщины помогают друг другу, укладывают мёртвые тела бережно, а затем катят тачки куда-то в темноту. В руках у обитательниц подземелья белые соцветия, и они разбрасывают лепестки, увозя своих мёртвых. Но то не похоронная процессия. Это нечто иное.

Происходящее кажется нереальным, нелепым, и оттого Вероника не ощущает страха. Такого просто не может быть, потому что не может быть.

Она пристраивается за одной из тачек, идёт по коридору туда, куда везут мёртвых. Там, впереди, слышатся пение. Высокий голос, так сразу и не разберёшь, не то женский, не то детский.

Они идут по узкому коридору длинной колонной. Пение становится громче. Пол под ногами начинает уходить вверх, а потолок становится ниже. Поверхность становится ближе. Может быть, и выход рядом?

Вскоре узкий коридор превращается в просторное помещение с двумя колоннами посередине зала. Будто бы руины древнего храма. Стен здесь невидно вовсе, а факелы прикреплены к самим колоннам. Кассицкая видит деревянный ящик – точь-в-точь как в доме Эрпатьева. В этом ящике, теперь она точно знает, лежало тело жены историка. Но в этом ящике – Вероника подходит ближе – она видит самого Эрпатьева. И живым он не кажется.

А возле ящика сидит Серебрякова. Женщина резко выделяется на фоне других обитательниц подземелья. На ней современный брючный костюм чёрнго цвета, волосы уложены, видны ювелирные украшения. В руках её сплетённый наполовину венок. Кассицкая быстро прячется за колонну. Без сомнений, это секта, и руководит ею мать прокурора. Рядом с ней девушка, её лицо кажется Веронике смутно знакомым. И платье, оно давно превратилось в лохмотье, но именно в этом платье с вышивкой она видела Светлану Степнову на фото. Но выглядит девушка намного страше, будто прошло не восемь лет, а двадцать, как минимум.

Пение здесь отчётливо слышно, но слов всё равно не разобрать. Кассицкая не сразу понимает, что поют на незнакомом языке. Точнее, на смутно знакомом. Она уже слышала эту речь. Цитатами на древнегреческом щедро сыпала Раиса Арсеньевна. Но источник звука по-прежнему скрыт.

– Феликратес[1]! – громогласно заявляет Раиса Арсеньевна. – Восход Фосфора близок. Пришло время причастия.

И женщины начинают подтягиваться к ней. Они идут медленно, словно зомби. Теперь Вероника замечает, как неестественны движения этих женщин. Они идут к Серебряковой, словно крысы на звуки дудочки. В руках у них чашки, стаканы и даже фужеры внутри плещется какая-то мутная жидкость.

Вероника прячется в тени колонны, прижимается спиной к холодному камню, но лоб её покрывается испариной. Жещнины обтекают её живыми потоками, скользят по ней невидящими, но почти осязаемыми взглядами. Их слишком много, и если её разоблачат...

Выглянув из-за колонны, Кассицкая видит, как Серебрякова ссыпает что-то в протянутые сосуды. Женщины тут же выпивают до дна содержимое и падают, будто замертво.

Но нет, они не мертвы. Они двигаются, дёргаются, будто в конвульсиях. Катаются по полу. Доносится смех, безумный и жуткий. Этот смех похож на треск поленьев, сухой, посвистывающий. Некоторые исступлённо рвут на себе одежду. Они метаются по каменному полу, сталкиваются лбами, но… радуются? Перетаскивание трупов на садовых тачках превращается в вакханалию. Женщины рычат по-звериному, бросаются друг на друга, впиваются ногтями, дёргают за волосы. Визги и крики сопровождают действо. Садовые тачки с мертвецами опрокидываются, тела падают на пол. Живые сплетаются с мёртвыми в змеиный клубок.

Вероника отступает дальше, бежит в тень, но одна из обезумевших оказывается совсем близко. Резкий бросок, и женщина сбивает Веронику с ног.

Кассицкая дёргает ногами, пытается отбиться, но безумица вцепляется в свитер скрюченными пальцами. Глаза этой женщины будто полностью белые. Зрачок сжат в точку. Она скалит зубы по-собачьи лает.

– Отвали, тварь! – Вероника бьёт её кулаком в лицо.

Брызжет кровь из разбитого носа. Женщина запрокидывает лицо к потолку и смеётся. Но хватка её ослабевает.

Кассицкая откатывается в сторону. Встаёт на ноги. Бежит в темноту.

Пение здесь громче, но истерические вопли тише. Она идёт на ощупь. Дальше от одного звука, ближе к другому.

Коридор уходит вниз. Вероника поскальзывается на влажных камнях, скатывается, словно с горки. Она влетает в совсем крошечный проём, в который, стоя на ногах, прошёл бы только ребёнок, и растекается по полу лицом вверх. Пение внезапно стихает.

В этом помещении свет электрический. Прямо под потолком висит лампочка. Но свет вдруг загораживает силуэт.

– Что ты здесь делаешь? – строго спрашивает маленькая девочка.

– А ты? – удивлённо произносит Кассицкая.

– Это мой дом.

Вероника поднимается, и теперь свет не мешает разглядеть ребёнка. У девочки очень серьёзный взгяд, и говорит она не так, как дети. Её интонации совершенно не соответствуют голосу.

– Катя? Катя Серебрякова? – она присаживается на корточки перед ребёнком и тут же получает пощёчину.

– Не смей называть меня этим именем.

Прижав ладонь к лицу, Вероника открывает рот, но так и не может подобрать слов.

– Тебе нельзя здесь находиться. Возвращайся к своим.

– К своим? – переспрашивает Кассицкая, отползая подальше от агрессивной девочки.

Ребёнок в стрессе может вести себя неадекватно, даже безумно. Кассицкая это знает. Катя не один день провела в плену у обезумевшей бабки, возомнившей себя не то жрицей, не то воплощением какого-то божества. И от Кати можно ожидать любых сюрпризов.

– Ты должна служить, – голос девочки звучит совершенно бесстрастно и не по-детски.

– Да ты же под веществами, – изумлённо произносит Вероника. – Я выведу тебя отсюда. Твой папа ищет тебя. Он отправил меня за тобой.

– Отец мой Уран и мать моя Гея, – произносит Катя всё тем же механическим голосом. – Ветер носил меня в своём чреве, Земля вскормила меня...

– Катя, послушай…

Девочка вновь пытается ударить, но Вероника отступает на безопасное расстояние.

– Кирке! – Катя кричит, кричит так, что содрогаются стены. – Кирке!

– Кирке, так Кирке. Слушай, Кирке, я тебя сейчас выведу…

Девочка не слушает. Она смеётся. И Вероника понимает, что Кирке – это не она. Она зовёт Кирке. И где-то вдали уже слышен топот ног.

Кассицкая окидывает помещение быстрым взглядом. Помимо того прохода, через который сюда попала она сама, из этой комнаты есть ещё два выхода. Она резко делает выпад, хватает девчонку за руку и тащит к одному из них.

– Пусти! – кричит Катя, упирается ногами, волочится по полу.

– Я сказала, что выведу тебя.

Следователь стискивает запястье девочки крепко, до боли. Катя пытается разжать её пальцы, но маленькие ножки продолжают скользить по каменному полу. Девчонка впивается зубами в запястье Вероники.

– Ах ты маленькая дрянь! – вскрикивает Кассицкая.

Но оторвать девчонку от себя не может. Уходить нужно быстро, а топот множества ног всё ближе. Вероника хватает девчонку под мышку, не обращая внимания на то, как ломит от укусов запястье. И бежит. Бежит, не разбирая дороги, в надежде, что не заблудится в этих переходах настолько, что не выберется никогда.

Несколько поворотов, и Вероника выбегает в просторный зал. Тот самый зал, где только что творилась вакханалия. Трупы снова разложены по тачкам, а между колонн стоит Серебрякова.

Вероника отпускает Катю, и та с окровавленным ртом бежит прочь.

Женщины, те, что предавались животным страстям, склоняют головы перед маленькой девочкой. Кто-то падает на колени. Кто-то тянет к ней руки.

– Кибела… – слышит Кассицкая шёпот-выдох.

– Избавьтесь от неё, – Катя приказывает тихо, но голос её эхом разносится по подземелью.

Женщины медленно поднимаются с пола. Они двигаются, словно сомнамбулы, обходят кругом, хотят взять в кольцо.

– Вероника, я же вам говорила, – ласково произносит Раиса Арсеньевна, – никакой Кати не существует. Это тульпа. Тульпа, в которой нашла воплощения Кибела.

Кассицкая не успевает осмыслить сказанное. Она судорожно оглядывается, ищет брешь в плотном кольце безумных женщин. Они всё ближе. Взор скользит по стенам, по искажённым безумием лицам, но выхода нет.

Вероника бьёт первой. Сильно, вложив всю ярость в кулак. Голова женщины запрокидывается назад. Вероника пинает её ногой в живот. Та падает.

Но их слишком много. А оружия нет. Даже несчастной шариковой ручки. Чьи-то пальцы дёргают за свитер сзади. Кассицкая бьёт наотмашь локтём. Но впереди вырастает новая фигура.

– Главное, не падать, – напоминает она сама себе.

Если ты упал, то больше не встанешь. Толпа затопчет. И Кассицкая снова наносит удар. Пока кольцо ещё не до конца сжалось, она мечется из стороны в сторону. Отбивается.

Но их слишком много... А у неё только голые кулаки, непривыкшие к драке. Будь нападавших меньше, у неё, возможно, был бы шанс.

Вероника издаёт яростный и полный отчаянья рык. Она бежит на толпу, хватает безумиц а волосы, сталкивает лбами. Бьёт кулаком, пинает ногами. Хочет прорваться… Падает.

Ноги. Босые и в тяжёлых ботинках. Они бьют по телу, пытаются раздавить, растоптать. Вероника прикрывает голову. Хочет встать. Но встать уже не получится. Она знает.

Во рту солоно от крови. Каждый вдох даётся с трудом.

– Всем на пол! – слышит она сквозь угасающее сознание грубый возглас.

Выстрел. Крики толпы, но уже не радостные. В этом крике страх. Страх и боль.

И смерть. Она близко. Касается костлявыми руками, цепляет за одежду, хочет забрать.

– Избавьтесь от них, – слышен крик маленькой девочки, маленькой девочки со взрослым голосом. – Я сказала, избавьтесь!

Вероника больше не ощущает ударов. И тела своего тоже не чувствует.

________________________________

[1] Θηλυκρατεῖς – женщины-властительницы, одно из названий амазонок.

Фрагмент IX

VIII век до н.э.

Бросил Аменофис тело мёртвой Аргирис в воду. Но отступило Меотийское море. Обнажило землю, поросшую асфоделями. Вышла на берег Аргирис. Вдохнула полной грудью, но не помнила она больше ни сестёр своих, ни жизни своей. Успела испить Аргирис вод Мнемозины.

Так записал Аменофис.

_______________________________

Оригинал в приложении.

Глава 22

Боль приходит раньше сознания. А если есть боль, значит, всё ещё теплится в ней жизнь.

Чтобы открыть глаза, приходится пальцами разлеплять веки. Свет здесь слишком яркий. Вероника щурится и пытается приподняться. Боль никуда не уходит, но она больше не кажется смертельной. Самая обычная боль. И не такая уж и сильная. Терпимо.

Дышать приходится, как можно реже и неглубоко. Сломаны рёбра. Она откуда-то знает, что при сломанных рёбрах это в порядке вещей. Во рту солоно и не хватает одного зуба.

– Ну, пришла в себя? – слышен знакомый голос.

Она поворачивает голову и видит Давыдова. Сердце пропускает удар.

– Вы?.. – она хочет спросить прямо, зачем он здесь, но страх прилепил язык к нёбу.

– А кого ты ожидала увидеть? – он улыбается, садится на стул рядом с больничной койкой.

– Не знаю. Где Антон? Витька? Полина? Их нашли?

– Нашли, не переживай. Все живы. Опергруппе пришлось идти по следу из белых лепестков. Прям как по хлебным крошкам, – его губы трогает усмешка.

– Это асфодели, – говорит Вероника.

– Ну, значит, нашли их по следу из асфоделей. По этому следу вообще нашли всё, что они там натворили. Алтари всякие, мёртвые тела. Там столько всего, ты не представляешь.

– Представляю. Настоящий подземный город.

– Серебрякова погибла, – буднично сообщает Давыдов.

– Застрелили?

– Яд. Какой-то яд, по всей видимости. Она пыталась дать его Кате, но не успела.

– И что теперь будет?

– Ты, конечно, сейчас психанёшь, но уголовное дело на неё заводиться не будет. Я всё понимаю, как там было, но смысла ведь уже нет. Оба обвиняемых мертвы. Осталась только Катя.

– А те женщины?

– Выжили не все. Там вообще сложно определить, кто погиб при штурме, кто был мёртв задолго до этого. Знаешь, чего они хотели?

– Сектанты, – презрительно кривится Вероника.

– Они хотели вернуть мёртвых. Поэтому и хранили их тела до той поры, пока… – Давыдов задумчиво поднимает взгляд к потолку. – Пока Фосфор не сблизится с Кроносом, и тогда разверзнутся воды Меотийского моря, и выпустит с асфоделевого луга тени ушедших. Как-то так.

– И поэтому Эрпатьев выкрал труп своей жены?

– Поэтому. У него нашли записи, где он подробно расписывал, как мумифицировал тело, как готовился к обряду, откуда брал свои расчёты. Он нашёл эту информацию в нескольких древних свитках. Эти фрагменты тоже нашли в его кабинете, но тут, сама понимаешь, нужен специалист, чтоб расшифровать.

– А что с Катей?

– С Катей… всё сложно. Она не достигла возраста уголовной ответственности, но, ты удивишься. Катя – не жертва. Катя – организатор. Андрей Владимирович сказал, что ей потребуется лечение. Скорее всего, никакого официального назначения тут не будет. Он сам займётся этим вопросом. Дело закроют за отсутствием состава. Девочка нашлась и всё тут. Потом почитаешь протокол допроса, если интересно. Серебряков в курсе всего. И он останется на своём месте.

– Его мать оказалась замешана в наркомафии, основала секту, похитила собственную внучку, которая ещё и ко всему прочему оказалась сумасшедшей, но на репутацию прокурора это, конечно же, не повлияет. Я хочу подать рапорт. Не хочу больше работать в следствии.

– Сначала поправься, – Давыдов отмахивается. – Серебряков, как мне кажется, сам ни о чём не знал. Да, он прочёл твой дневник.

– Что?! – подскакивает на постели Кассицкая.

– Серебряков прочёл твой дневник. Ты обронила его, когда бежала через окно.

– И что теперь будет?

– Ничего не будет. Не тех ты боишься, Кассицкая.

– Вы, Пал Палыч! – она приподнимается на локтях. – Вы сказали мне избавиться от бомжа! Что я должна была предпринять?

– Да всё, что угодно, Кассицкая! Я не думал, что ты сбежишь с бомжом прямо через окно. Отправила бы его в какой социальный приют, если тебе он так дорог. Договорилась бы с ним. Сбагрила б его ментам, чтоб нашли ему любую статью, раз он так в тюрьму рвался. Но из этого дела вычеркнула бы и всё.

– Я думала, вы хотите, чтобы я его убила.

– Ну, погорячился, может, – Давыдов отводит взгляд. – Но я думал, ты что-нибудь придумаешь, выкрутишься. Не верил я с самого начала, что ты пришьёшь бомжа.

– Я и придумала. Как смогла.

­– Да уж, не ожидал, что ты подключишь ФСБ. Кстати, а где бомж-то?

– Его отец Витьки спрятал. В надёжном месте, – отвечает Вероника, не намереваясь выдавать местоположение Василия. Хотя она и сама не знает, где он.

– Можешь доставать своего подозреваемого. Он теперь единственный, кто пойдёт под суд. Убийство он всё-таки совершил.

– Нехорошо всё закончилось, – вздыхает Кассицкая. – А как же вовлечение в секту? А наркотики? Катя явно была под веществами.

– Не была. Никаких веществ, никакого вовлечения. Она могла уйти оттуда в любой момент. Прочтёшь в протоколе. Серебряков просил его уничтожить, но я дам тебе прочесть, имеешь право. Жуткая девочка эта Катя.

– Раиса говорила, что у Серебрякова была шизофрения в детстве. Воображаемые друзья. Могло это передаться Кате?

– Это уже к докторам вопрос. Откуда я знаю? Ладно, ты отдыхай, а я пошёл работать, – он поднимается со стула и идёт к выходу.

– Стойте! – Давыдов оборачивается. – Есть новости на счёт Дианы?

– К сожалению, нет. Среди мёртвых её тела тоже нет.

– А Игорь? Он пришёл в себя? Что-нибудь сказал?

– Надеюсь, ты не о его здоровье печёшься?

– Нет, я хочу его допросить.

– Это вряд ли. В себя-то он пришёл, он теперь пускает слюни и говорит, что в голове у него дырка, из которой вытекают мозги. Собственно, так оно и есть. Но, по ходу, все вытекли. Отправится в ЛИУ.

– Понятно.

Давыдов выходит из палаты, а Вероника закрывает глаза. Ей хочется лишь чуть-чуть расслабиться, но почему-то её поглощает небытие. Крепкий здоровый сон.

Протокол допроса Серебряковой Е.А.

ПРОТОКОЛ

Допроса несовершеннолетнего свидетеля

г. Таганрог

16 апреля 2008 г.

Допрос начат 12 ч. 00 мин.

Допрос окончен 12 ч. 30 мин.

Начальник Таганрогского следственного отдела СО СК РФ по Ростовской области майор юстиции Давыдов П.П.

В кабинете начальника следственного отдела СУ СК РФ

в соответствии сост. 189 и 190 (191) УПК РФ допросил

по уголовному делу № 2008682901 в качестве свидетеля несовершеннолетнюю:

1. Фамилия, имя, отчество Серебрякова Екатерина Андреевна

2. Дата рождения 11 марта 1999 года

3. Место рождения г. Таганрог

4. Место жительства и (или) регистрации г. Таганрог, ул. Фрунзе, 62-1

5. Гражданство РФ

6. Образование учащаяся 3 класса

7. Семейное положение, состав семьи –

8. Место работы или учебы ученица 3 класса гимназии №2

9. Отношение к воинской обязанности невоеннообязанная

10. Наличие судимости не судима

11. Паспорт или инойдокумент, удостоверяющий личностьсвидетеля

личность установлена

12. Иные данные о личности свидетеля нет

Иные участвующие лица педагог-психолог Лапина Е.С.

законный представитель Серебряков А.В.

Участвующим лицам объявлено о применении технических средств

не применяются

Перед началом допроса мне разъяснены права и обязанности свидетеля, предусмотренные частью четвертой ст. 56 УПК РФ:

1) отказаться свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определен п. 4 ст. 5 УПК РФ. При согласии дать показания я предупрежден о том, что мои показания могут быть использованы в качестве доказательств по уголовному делу, в том числе и в случае моего последующего отказа от этих показаний;

2) давать показания на родном языке или языке, которым я владею;

3) пользоваться помощью переводчика бесплатно;

4) заявлять отвод переводчику, участвующему в допросе;

5) заявлять ходатайства и приносить жалобы на действия (бездействие) и решения дознавателя, следователя, прокурора и суда;

6) являться на допрос с адвокатом в соответствии с частью пятой ст. 189 УПК РФ;

7) ходатайствовать о применении мер безопасности, предусмотренных частью третьей ст. 11 УПК РФ.

Об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 307 УК РФ предупрежден

Законный представитель Серебряков А.В.

Педагог-психолог Лапина Е.С.

По существу уголовного дела могу показать следующее:

______________________________

Давыдов: Расскажи, как ты оказалась в подземелье?

Я там жила.

Давыдов: Тебя привела туда бабушка?

Она мне не бабушка. И отцу моему не мать. Его мать ушла к теням. Теперь все ушли к теням.

Законный представитель: Это не имеет отношения к делу.

Давыдов: Что происходило в подземелье?

Мы готовились.

Давыдов: К чему готовились?

Мы готовились провести ритуал возвращения с асфоделевого луга. Орфей сам спускался в Тартар за Эвредикой, я же знаю способ, как заставить Эвредику вернуться самой.

Давыдов: Что это за способ?

Тело должно быть в сохранности. Его нужно поместить в соль, чтобы вся влага из него вышла. Когда Фосфор пойдёт на сближение с Кроносом, а Эос окрасит небосклон, когда Селена обратится Гекатой и войдёт в двенадцатый дом, а Кронос покинет девятую обитель, дно Меотиды поднимется над горизонтом, и время станет не властно над Землёй. Чрево её разверзнется, и выйдут тени с лугов асфоделевых. И будут ходить по земле в поисках тел своих…

Давыдов: Тебя заставляли в этом ритуале участвовать?

Этот ритуал придумала я.

Давыдов: А те женщины? Ты знала их?

Они – кибербады. Они подчинялись мне и Кирке.

Давыдов: Для чего ты звонила Полине?

Я хотела её убить.

Давыдов: Почему твоя бабушка убила твою мать?

Законный представитель: Я против таких вопросов.

Она мне не бабушка. Но Кирке сделала бы всё, чтобы никто не узнал её тайну.

Законный представитель: Какую тайну?

У Кирке было много тайн. Она продавала наркотики. А кибебады отдавали ей деньги. Много денег. Кирке боялась, что об этом узнают. А я знала. И Кирке выполняла мои поручения.

Давыдов: Ты её шантажировала?

Можно и так сказать. Та, что называла себя моей матерью, хотела помешать. Хотела разрушить мой храм. И я приказала Кирке убить её.

Законный представитель: Достаточно.

Давыдов: Были ли другие жертвы?

Не помню. Это всего лишь люди, какая разница?

Законный представитель: Я сказала, хватит! Катя, как ты могла? Это же твоя мама, она ведь любила тебя!

Я не Катя. Я – Кибела, та, что старше самих богов. Ветер носил меня в своём чреве, Земля вскормила меня. Как внизу, так и наверху.

Οἱ εἰς ἐμὲ πιστεύοντες εὑρήσουσιν εἰρήνην καὶ εὐδαιμονίαν,

Οἱ δὲ ἀποστρέφοντές με γνώσονται τὴν ὀργὴν καὶ τὴν στέρησιν,

Ἀκούετε τὴν φωνήν μου ἐν τῷ ἀνέμῳ καὶ τῇ ψιθυρίσει τῶν δένδρων,

Ἐγώ εἰμι ἡ μεγάλη Κυβέλη, ἀΐδιος καὶ ἀμετακίνητος[1].

Допрос прерван.

______________________________

[1] Перевод:

Те, кто преданы мне, найдут мир и процветание,

Те, кто отвергнут меня, познают гнев и лишения,

Слушайте мой голос в ветре и шёпоте деревьев,

Ибо я — великая Кибела, вечная и непоколебимая.

Вместо эпилога

День прошёл удивительно спокойно. Никаких срочных дел, выездов, никаких убийств и похищений, даже ни одного триста девятнадцатого не поступило. В такой день можно уйти с работы вовремя, если, конечно, не твоё дежурство.

Кассицкая накидывает плащь и собирается покинуть контору, когда раздаётся телефонный звонок.

Она замирает у двери. Звонок порождает в ней нехорошее предчувствие. Ей физически трудно подойти к телефону. Воздух вокруг вдруг становится плотным, как желе. Она идёт медленно, словно ждёт, что сейчас телефон перестанет звонить, и угроза минует.

Но аппарат на столе продолжает разрываться пронзительной трелью.

Она садится на стул и снимает трубку.

– Следователь Кассицкая, – произносит она.

– Вероника? – этот голос ей до боли знаком. Он проникает под кожу, заставляет снова стать маленькой и беззащитной. Хочется спрятаться с головой под одеялом, только бы не слышать его.

– Да, папа, это я, – отвечает она.

– Я просто хотел узнать, как ты, – говорит он.

– Нормально.

– Я знаю, что у тебя произошло. Мне позвонил один мой старинный друг.

– Михаил Петрович?

– Да, он самый. И я тут подумал, в общем, зря я тогда…

– Ты о чём?

– Зря мы с тобой поссорились, – заявляет отец. – Я ведь совсем один остался, ты же знаешь. С тех пор, как не стало мамы, я один.

Кассицкая молчит. Ей мучительно больно вспоминать. В голосе отца появилось какое-то старческое дребезжание. Тогда, когда она сбежала из дома, она думала, что теперь уж точно не будет одна. Но вышло всё совсем не так, как представлялось. Но рассказывать о расставании с Игорем ей не хотелось. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь… Но ощущение одиночества отца ей передаётся так остро, что слова застревают в горле и хотят излиться слезами.

– Пап, тебе Михаил Петрович всё рассказал? – всё-таки спрашивает она.

– Да, Ника, всё. И о твоём Игоре, и о секте. Может, ты всё-таки сменишь работу на более спокойную?

– Не знаю, – честно отвечает она.

– Я потерял твою маму в той аварии. И очень не хочу потерять тебя. Хотя… я, наверное, и так тебя потерял.

Авария… Вероника касается головы, ощущает неровность черепа возле виска. Она закрывает глаза и видит яркий свет фар. Удар. Из лёгких вышибает воздух. Темнота. Потом больница. Запах лекарств и человеческих выделений. Она начинает вспоминать…

– Пап, я должна тебе кое-что сказать.

Снова вспышка в голове. Руки прикованы к постели. Болезненный укол, от которого начинает гореть всё тело. Диана, она прячется, закрывает голову, кричит и вдруг исчезает.

– Ну, говори же.

– Диану так и не нашли.

– Ты опять? – в голосе отца слышится раздражение. – Я думал, всё в прошлом.

– Ты о чём? Пап, она пропала. Просто пропала из того дома. Ни тела, ничего. Я не знаю, где она.

– Ника, у тебя никогда не было сестры…

Приложение. Рукопись, найденная в "Танаисе"

Фрагмент I

Ἥλιος ἠέλιος, χρύσεα φέγγη πέμπετο πόντον,

ναῖον δὲ ποταμὸς Πυριφλεγέθοντος ἰοῦσ’ ὥς.

Ὅρος ἐνθάδε γῆς, κατέβη δ’ Ἀΐδαο δόμονδε,

βῆ δ’ ἐπ’ ἀσφοδέλῳ λειμῶνι, σκιαί τε πλανῶντο.

Ἡλίου δ’ ἅρμα πῦρ πρὸς οὐρανὸν ἤλυθεν αὐγῇ,

λαῖφος ἐπ’ ἀντιπέραν, φαίδρυνε φάος ποταμοῖο.

Ἄργυρις ὀφθαλμοὺς στενέουσα ἐς Ἀχαιῶν ἴδετο κίχλας.

Αὐτοῖς γὰρ σάκεσσιν ἔφρασσον σῶμα, τὸ δ’ οὔ τι

εἴλετο ἰοῖσιν Ἄργυρις· οὐ γὰρ ἐνίσχει

τὴν δύναμιν ὅσον ἑτέρας φέρτεραι ἠέρι’ ἔσσον.

Κεκλήκει ἵπποις ἀσπίδοις, ἡχεῖ γὰρ ἄγυια,

Ἱπποδάμους δ’ ὑπὸ κέντρῳ.

– Οὐκ ἔστ’ ἔργον τὸ πρωτοσυρείς μετ’ ἀριστῆας,

μαυροφύουσα ἔειπε Μελανίππη, μύθῳ δ’ ἀπέτρεπεν.

Χεῖρες δ’ ἄγχι δ’ ἄρα βέλεα κρατερὰ συνῆψε τὸ τόξον·

οὐδὲ φάτις ἀντίβολα πρὸς πόλεμον ἐλπιδόωντι.

Σάλπιγξ κέλαδος. Μαχίμως τ’ ἄγε γυναῖκες Ἀμαζώνων,

δαϊόνων δ’ ἄρα ἰοῖσι τὸ τόξον εἴχοντο,

ὑψίπετροι δ’ ὑψιπετήξασαι ἐνὶ νεφέλῃσιν,

ἐν δ’ ὀρθρίζουσι νεφέλαις, κέλαδος κέλαδος ἄλλη.

Ἀσπίδες δ’ Ἀχαιῶν ἐρρέπεται, ἰοῖς δ’ ἄρα ἔπεσσιν,

οὐδέ τιν’ ἔγκωμον παρέσχετο σάκος ἀντιβόλησεν.

Δαϊόνας δ’ ἐς μέσον, ἐκμαγὰν, σάκεσσιν ἄμυνεν.

Ἄμφι δ’ Ἄρης γαῖαν ἔθωκεν ὑπερθύμοις.

Ἀναὶ δ’ Ἀργυρίδος πτέρυγες δὲ δάμαρτες ἄκοντες,

τάμνων τὰς ταχύποδας, ποδῶν δὲ διώκετο νίκην.

Πολλὰ δ’ ὑψίποδες λίμνῃ ἐνίγγοντο δάση,

Ἀργυρίδα δὲ θόων ἡγεμόνος ἐπεσώδει.

Κέλαδος δ’ ἐφάνη, πῦρ δ’ ἀπὸ πολέμοιο διώξας,

πρόφρασα δ’ ἵπποις πλεύρῃσιν ἐφέρετο κύκλωι.

Νηξάμενοι πόρον, κατὰ δ’ ἄμβροτον ἦλθεν ἰχῶρα.

Τροχοὶ δ’ ἄλλοι ἀπ’ ἵππου πτέρυγας τετραίνετο κύκλωι.

Ἤνυσε δ’ ἀμφίκυρτον, ἐπεὶ δ’ ἐπὶ δῖν’ ἕκατο πόδα.

Ἀμφὶ δ’ ἐσάγητο βέλεμνα, κρατερὸς δ’ ἐνέβαλε χάλκει,

τὸν δ’ ἤμβροτε θοῷ πολέμῳ τρικάραισι σάκεσσιν.

Τὰς δ’ ἀπεκρούσαντο μάχας γένετ’ ἄγχουσιν.

Δὶς δὲ κέλαδος τρισάγιον, πολέμου δ’ ἐπέλυσαν.

Ἄψαυστον κέλαδον, τάχ’ ἀνέβαλλε φόβον·

Ξύλα δ’ ἐθρύλιζον, καὶ ἄλλα τε μεσσήγυα μέλεα,

νέα κίνδυνα ἐπῄει…

Фрагмент II

Πολλοὶ ἦσαν. Οὐχὶ λόχος ἀλλὰ νεφέλη, σκότος.

Ἀργυρίς οὐκ ἐδύνατο μέχρι τοσούτων ἀριθμεῖν.

Ἐθεάσατο γυναῖκας ἐκ τῶν ἵππων καταπίπτουσας,

δοράσιν τρωθείσας, ὑπὸ τῶν ἵππων καταπατουμένας.

Ὁ δὲ θόρυβος τῆς μάχης εἰς ἕνα κλαυθμὸν ἑνώθη•

Κλαυθμὸς δὲ οἰκτρὸς, πρὸς θάνατον.

οὐκ ἐκείνην τὴν μάχην νικήσειαν.

Ἄτροπος ἡ γραῦς ἀνελεήμονι χειρὶ τὰς ζωὰς ἔτεμνεν.

Ὀλίγον χρόνον αὐταῖς ἡ μοῖρα ἔδωκεν.

– Δίκη! – ἐβόησεν Ἀργυρίς, ἀλλὰ ὁ φθόγγος αὐτῆς ἐν τοῖς κλαυθμοῖς ἐπνίγη.

Γόνασιν ἵππου πλευρὰς συνέσφιγξε καὶ ἔφυγεν.

Ὁ δὲ ἵππος προσέκοψε, ἐπὶ γόνυ ἔπεσεν, θυμοῦ πνέων.

Ἀργυρίς ἄκμονα ἔλαβε, ἀλλ’ ἡ σχοινία ἐξαπάτησεν,

παρῆλθεν ἀχαιὸν, ἵππον αὐτῆς δορί τρωθέντα.

Ἀργυρίς τῆς χαίτης τοῦ τετρωμένου ζῴου ἡρπάσθη,

ἀλλ’ οὐκ ἔσχετο• πρὸς γῆν ἔπεσεν.

Ὑπὲρ αὐτῆς Ἀχαιὸς ἐπεστάθη.

Μισῶν εἶπεν, “Ἀνδροκτόνος.”

Καὶ σκότος τὴν Ἀργυρίδα περιέλαβεν.

Фрагмент III

Ξύλινος ὁ δάπεδος εἶχε κύματα καὶ σείετο πάντα,

τρίζεσκεν δ' ἄρα πάντοτε, πλευραῖς ὥστε ζῶντα.

Κεφαλὴ δ' Ἀργείρης ἤστρεφεν ἐν ταῖς ὀρχήσεσιν,

ναυτίη δ' ἐγγύς φάρυγγος ἐγένετο πολλή.

Δάκτυλοι δ' ἐνεφύοντο εἰς σανίδας ξύλινας τε,

ὀνύχες ἄρα ἔθραυον καὶ ἄρα σπαράσσοντο πάντα.

– Ὦ Τρίμορφε, παῦσον τοῦτο! – ἱκέτευεν Ἀργερίς,

ἀλλὰ θεοὶ δ' οὐκ ἤκουον• ἀνθρώπων δὲ μόνων

αὐτὴν ἤκουον πάντα.

– Ἀργερίς; – ἠκούσθη δὲ φωνὴ ἐκείνῃ ψιθυριστῶς,

– ᾠόμην δ' ἄρα σε τεθνάμεναι πάντα ἐγὼ δὴ».

– Δίκη!

– Ἡσυχαῖνε, μή φωνεῖ, μή νῦν ἀκούσωσιν Ἀχαιοὶ

ἡμᾶς• ἡρέμα ἔχε, καὶ πάθους ἐπίσχεσθε πάντα.

– Δίκη, ὁ δάπεδος κινεῖται, σαλεύει δὲ πάντα!

– Ἡσύχαζε, δίαυλος ἐστίν, νῦν ἔνθα πάρεσμεν.

– Ἐν θαλάσσῃ ἐσμέν; Καὶ διὰ τί τοσοῦτον τὸ σκότος;

Σελήνην γὰρ οὐχ ὁρῶ, καὶ νύξ ἐστιν ἀτελεύτητος.

– Ὑπὸ τῷ κιβωτῷ ἐσμέν, μή οὖν βοᾷ δὴ.

Χεῖρας οὐκ αἰσθάνομαι, καὶ δεσμοί εἰσιν ἐπ' ἐμοί.

Ποῖ ἡμᾶς ἄγουσιν; Οὐδὲ εἷς δ' ἡμῶν οἶδεν.

– Οὐδεὶς ἄλλοι ἐσμέν;» φθέγξατο δ' Ἀργερίς δὴ.

Ἔνθα Γοργοφόνη, Ὠλκιππή, καὶ Ῥεία.

– Ἀπάντες ἐσμέν, ἠκούσθη φωνὴ νέων δὴ•

ψιθυρισμοί δ' ὡς ἀνέμου δὴ ἐπὶ φύλλων».

– Πολλοὶ τῶν ἡμετέρων τετραυματισμένοι εἰσί,

ἢ καὶ τεθνηκότες. Δεδεμένοι δ' ἄοπλοι πάντα».

– Πόσοι Ἀχαιοὶ δ' εἰσίν;

– Πολλοί, Ἀργερίς, νῦν•

ἐν κώπαις δὲ καὶ καταστρώματι εἰσί πάντα.

Αἰσθάνομαι τοὺς βήματα καὶ τὰς κώπας τὰς πείθουσας

θάλασσαν. Σὺ δὲ Ἀργερίς, ἠκροᾶτο• ἀλλὰ κλῦδωνα κτύποι

προσέφερον αὐτήν.

Ἀμαζώνη δὲ σπαρταρᾶτο ἐν δεσμοῖς, ὡς ἰχθὺς

ἐν δικτύῳ• σχοινία ἐνεφύοντο δὲ εἰς δέρμα πάντα,

καὶ οὐκ ἐδύνατο κινεῖσθαι. Αἱ χεῖρες ἠμβλύθησαν,

παραλύουσαι πάντα.

– Μόνον ἐὰν λύσωμεν τοὺς δεσμούς, μάχην ἂν παρασχοῖμεν!

– Οὐχί, Ἀργερίς, – Δίκη δὲ ἀντέλεγε νῦν,

– Πολλοί εἰσιν. Ἐν ἀνοικτῷ δὲ μάχῃ οὐ δυνάμεθα νικῆσαι.

– Ἄμεινον θανεῖν ἐν μάχῃ, ἢ ἀτιμασθῆναι δεδεμένοι,

ὡς πρόβατα εἰς σφαγήν, – Ῥεία δριμύτατα εἶπε.

– Σοφίᾳ δέον πονηροῖς πρὸς πολεμίους δυνατωτέρους, – Δίκη ἀντέλεγε.

– Πῶς ἔστιν ἀρετή ἐν ἀδόλῳ μάχῃ; – Ὠλκιππή ἠρώτησε.

– Ἄμεινον θανεῖν...

– Οὐκ ἔστιν ἀρετή ἐν θανάτῳ. Οὐδὲ νόημα ἐν αὐτῷ.

Ὁ οὐδὲν παρ᾿ ἑκείνοις ὑπολήψεται τοὺς ζῶντας,» Δίκη ἀπεκρίνατο.

– Λῦσαι τοὺς δεσμούς! – Ἀργερίς ἐξέβαλεν.

– Ἐν δεσμοῖς οὐκ ἔστιν ἁγνὴ μάχη, οὐδὲ σοφή βουλή.

– Ἀργερίς ἀληθής, – Δίκη συμφώνησε.

Καὶ στραφεῖσα, ἐκ τῆς κνήμης ἔλαβε μικρὸν μάχαιραν.

Οὐ πρὸς μάχην, ἀλλὰ πρὸς τοὺς δεσμοὺς τέμνειν.

Фрагмент IV

Οὐκ ἤρεμα τὴν νύκτα Μέοτον πέλαγος ἦν.

Κῦματα νῆα ἔπαιον, ὥσπερ μάστιξιν ἔπληττε

αὐτὴν Ποσειδῶν. Πλήρης δὲ σελήνη καλύπτετο

νέφεσι, θάλασσα δ' ἐσκότει καὶ ἐγίνετο σκότος.

Ἀμαζόνες ἐν σκότει νυκτὶ προσέβαλλον.

Δόλῳ δὲ σφάττοντες τοὺς κοιμωμένους ἀνθρώπους,

καὶ ἄγχεσιν χρῆσθαι τοῖς δεσμοῖς πρότερον.

Ἐφόνευσαν τοὺς κρατίστους καὶ τοὺς ἐχθίστους.

Τὰ ὅπλα τῶν φονευθέντων ἐχθρῶν δὲ λαβοῦσαι,

μάχην δὲ συνέστησαν τοῖς λοιποῖς Ἀχαιοῖς.

Αἱ γυναῖκες ἄρισται καὶ ἄτιμοι ἦσαν ἐν πολέμῳ.

– Πλεονεκτοῦσι δὲ πλήθει, – Δίκη δὲ εἶπεν,

πρὸς τὰς ζητούσας δίκαιαν μάχην.

– Διὸ πᾶσα δόλος ἡμᾶς οὐ ποιεῖ ἀτίμους.

Πολλοί εἰσιν, ὅπλα δὲ φέροντες.

Οὐκ ἔστιν ἀρετὴ ἐν τῷ ἀποθνῄσκειν ἀπλῶς.

Αἱ γυναῖκες δὲ ὅπλα λαβοῦσαι,

ξίφη καὶ δόρατα ἐπ' Ἀχαιοὺς προῆλθον,

ἐν καταστρώματι δὲ μάχην ἤρξαντο.

Νὺξ δὲ ἐπληρώθη χαλκεοῦ θορύβου,

Ἀμαζόνες δ' ἐσθεναρῶς προσέβαλλον ἐχθροῖς.

Ὡς λέαιναι, αἱ γυναῖκες ταχεῖς ἔπαιον,

οὐδὲν χρόνον τοῖς ἐχθροῖς ἀντεπιτίθεσθαι δοῦσαι.

ἀσπίδες δὲ ἠχεῖν, μάχη δ' ἐξήρχετο σφοδρῶς,

πνεῦμα δ' ἐπαύετο ἐκ τοῦ θορύβου τοῦ μάχης.

ἐν διαὶρᾳ δὲ ἐπικράτει χάος καὶ τρόμος.

Ἀχαιοὶ δὲ οὐ προσεδόκησαν τοιαύτην μάχην.

Οὐκ ἀνεχώρουν δ' αὐτοί• θάλασσα δ' ἐκύκλωσεν.

Μόνον νεκροὶ ἐκπίπτουσι πρὸς βυθόν.

Καὶ Ἀχαιοὶ καὶ Ἀμαζόνες δ' ἐν θαλάσσῃ ἐπέσοντο.

ἐρέται δὲ, ταραγμένοι, τὰς κώπας ἔλιπον,

καὶ ἀνέστησαν δὲ ἐν καταστρώματι μάχεσθαι.

ὡς κύματα, ἐπ' Ἀμαζόνας προσέβαλλον.

– Δίκη! – Ἀργυρίς φωνὴν ἐν χάλκῳ ἤχῳ εἶπεν.

Ἀμαζώνη ἐκίνησεν, ἀλλὰ δ' ἐπήδησεν βέλος.

Βοηθεῖν δὲ οὐκ ἐδύνατο• Δίκη ἐν πρῴρᾳ ἦν,

Ἀργυρίδος φωνὴ δ' ἐκ τοῦ ἐπιπρυμνίου ἤκουεν.

Μάχη δὲ σύντομος ἐγένετο• αἷμα ἐμῆνεν

ἐν καταστρώματι, αἷμα Ἀχαιϊκόν.

Νῆα δ' οὐκ ἔμεινεν ἄνδρας.

Δίκη δ' ἐν σανίσιν ἔστη, δ' ἠσθένειν πόδες.

Μόλις ἐνέστη, πρὸς ἐπιπρυμνίῳ πορεύετο,

καὶ ἐγλισθᾶτο ἐν αἵματι καὶ ὑδάτι ἁλός.

Ἀργυρίς ἕζετο, πρὸς ὅριον κλίνουσα,

καὶ ἀνάγκῃ πιέζουσα πληγὴν ἐν γαστρί.

αἷμα ῥεῖ διὰ δακτύλων• στέρνα δ' ἤρχετο ἀναπνοὰς.

– Ἄρ' ἐγὼ θανέω; – ἡσυχίῃ εἶπεν.

– Οὔ, τί λέγεις; Οὐκ ἀποθανοῦ, – Δίκη ἔφη.

– Μελανίππη! Γοργοφόνη! Ῥεία!

– ὧδε, – Ῥεία ἀπεκρίνατο.

– βοήθησον τὴν Ἀργυρίδα.

βαθεῖα πληγὴ γάρ ἐστιν.

Προσελθοῦσα δ' ἡ Ἀμαζώνη ἐθεάσατο

πληγὴν τὴν Ἀργυρίδα, ὑποκύπτουσα χείλεσιν.

– οὐχί, – κεφαλὴν ἔσεισεν Ῥεία.

– Οὐκ ἔστιν ἐνδέχεται θεραπεύειν.

Φόβος ἐν ὀφθαλμοῖς τῆς Ἀργυρίδος φαίνετο.

Καὶ δάκρυα μόλις ἔσχεν.

– οὐκ ἔδει αὐτὴν ὧδε εἶναι, – Μελανίππη εἶπε.

Δίκη γονυκλίνετο παρὰ Ἀργυρίδι,

καὶ ἀπέσπασεν ἐκ χιτῶνος τεμάχιον,

καὶ ἐπὶ πληγῇ ἐπέθηκεν.

– Ζήσεαι, – εἶπεν, – οὐκ ἐάσω.

Ἀργυρίς ἤθελεν ἀποκρίνασθαι,

ἀλλὰ μόνον χείλεα ἄφωνος ἐκίνησε.

Фрагмент V

Διερὴ δ' ἐπὶ κύμασι πολλοῖς πλανᾶτο μακρῷ χρόνωι,

πνεύμασιν ὑπὸ πνεόντεσσιν ἀτερπέσιν ἀκλήτει,

γυναῖκες κώπαις μὲν ἐπειγόμεναι μάλα μάτην•

οὐκ ἔμενον ἐρέται, Ἀμαζόνες δ' ὀλίγαι νῦν,

εὐμενέως διερῆν κυβερνᾶν, πλεύσαντες ἀδελφοί.

ἀτεχνῶς δ' ἐκέλευον ἱστία, πνεῦμα δ' ἐτίνασσεν•

ἡμέραι δ' ἄπειροι, κενὸς δ' ὁ ὁρίζων ἔμενεν.

Ἀργερίς δ' ἐν ἀγνοίᾳ κεῖτο καταστρώματι,

λευκῷ χιτῶνι καλυφθεῖσα, ὡς τ' ἐν σινδόνι.

Δίκη δ' ἑκάθητο πλησίον, ἀλλὰ θεοὶ κωφοὶ

ἦσαν πρὸς μολπαῖς αὐτῆς• Ἀργερίς δ' ὡς νεκρά,

ἀλλὰ πνοὴ δ' ἔτι αἰσθητή• δώδεκα δ' ἡμέρας

Δίκη πρὸς αὐτῆς καθήμενη, ὥςπερ Κέρβερος,

φύλαξ ἐμπόδιζεν, μὴ ἄγοι Ἀργερίδα εἰς Ἅιδου.

ἑνδεκάτῃ δ' ἡμέρᾳ προσέβαλεν ἐπὶ γαῖαν,

γυναῖκες ἀσπίδας Ἀχαιϊκάς περιεβάλλοντο,

καὶ ὅπλα λαβοῦσαι, ἔστησαν πρὸς ὕδατι κολυμβῶσαι.

Δίκη δ' ἐν καταστρώματι πλησίον Ἀργερίδος μένεν.

Фрагмент VI

Αἱ δ' Ἀμαζόνες θώρηξι χαλκεόδεσσιν Ἀχαιῶν

ἐκ πόντου ῥύονται ἐς ἠϊόνα ψαμάθοιό.

Τὰς εἴδωλα φαίνεσκον αἱ δ' ἐν χαλκῷ πεπλάντων,

λαμπροῦ ἠελίου φαέθοντι λαμπόμεναι φάει.

Βαρὺ κέλυφος κάλυπτε προσώπων σφοδρὰ δέ σθεναρὰ εἶδος,

δεινὰ δὲ καὶ μέγ' ἄλκιμα τοῖς πολέμοισιν ἐπέοντο.

Ναιὼς ἐξ ἕτερος Σκύθαι, κατὰ γυμνὸν ἔχοντες στῆθος,

πλέκτας εἰς κόμας χαίτας καὶ δόρατα μακρά καὶ ξίφη καμπύλα.

Τῶν πρόσωπα δὲ δεινὰ πόλεμον θρασὺν ἀμφεβόλωντο.

Μίμνε δέ θοῦρον ἰαχὴ ἠχὴν δ' ἀνεδίνα πανοπλίησι,

τῶν δὲ φάλαγγες ἔπαιζον, χαλκοῦ κτύπος ἀμφὶ πεδήσει.

Ἀμαζόνες θ' ἔπαιζον ὥς τ' αἴλουροι ἐν ἀγροτέροισι,

οὐκ ἠσσούμεναι σθένει μηδὲ τέχνῃ πολεμιστῶν.

Ἡ μὲν Ῥῄη ἀλέκτωρ χαλκείῃ ξίφεϊ μάχοντο,

αἰεὶ μὲν φεύγουσα, κὰκ ἐλαύνουσα βέλεα.

Ἡ δὲ Μελανίππη ἀσπίδι σῆμα παρέχοισα,

οὐδὲ παρέσχεν ἐχθροῖς ἐλπίδα παντόθεν οὖσαν.

Γοργοφονὴ δ' ἄρ' ἐν μέσῳ ἀγρομένοις τ' ἔχε θέλκτη,

λεπταλέῳ δὲ ξίφεϊ ἠελίου φάος ἀστράπτων.

Σκύθαι δ' ἄλλοι μὲν οὐκ ἐχέταν ἐπέμνησαν δέ οὐκ ἄν,

αἰὲν δ' ἐχέαν δόρατα πνοιῇ ἀέρος ἀνατέμνοντα,

ξίφεά τ' αἱματόεσσαν ἔλεον αἱματοκρύπτουσιν.

Φεῦγον οἱ δὲ καὶ ἐν δὲ μιμνησκέσθων,

μέχρι ἕνος γυναικὸς πρόσωπον ἰδοῦντος,

ὑπὸ κόρυθος δὲ ἔχον, ἠθελήσας δ' ἀνάτειλεν.

– Γυναῖκές ἐσθ'! – εἶπεν, καὶ εἴπατο πάντες ἀκούοντες.

Σκύθαι δ' ἐς ἕνα γυναῖκας μνῶντο, τίθεντο δὲ τιμήν,

δεινὴν δὲ τῶν ἐπάλξεων εἶχον ἀσπίδας πάλιν τιθέντες.

Στάντες δ' ἠρτιόωντο μάχεσθαι δ' ἄπνευστον ἄνευσεν.

Ἱερεὺς δ' εἷς Σκυθῶν προερχόμενος τανυσίχειρ,

χεῖρα τ' ἔτεινε δὲ ἄγαγεν εἰρήνην.

– ἡμεῖς δ' οὐκ ἠπιστάμεθ' ὅτι γυναιξὶν ἠμύναμεν,

ἀλλ' ἐπεὶ πολεμίζεσθαι μὰλλον, ἐκεῖνοι μὲν καταθέσθω,

οὐδὲ κακὸν ὑμῖν φράσομεν, – εἶπεν, χεῖρα θέσας ἐπὶ στῆθος.

Ἀμαζόνες δ' ἀλλήλαις βλέψασθαι τ' ἔθεντ' ὅπλα κάτω,

εἰρήνην δ' ἐθέλοντο ἐκείνην ἀποδέχθησαν.

Фрагмент VII

Δίκη ἤκουσεν μάχης φωνὰς.

Ἐγγὺς ἄκρης ἦν, ἀλλὰ Ἀργυρίδα

ἐπὶ τοῦ ἄκρου οὐ δύνατο φέρειν.

Ἀναστάσασα ἀπὸ τῆς κατὰστρώμης

εἰς τὸ νέφος ἐπέβλεψε τὴν γῆν τὴν

μακρὰν περιβαλλούσαν.

Ἡ μάχη ἔπαυεν.

Ἐπὶ κύμασι λήμβος ἐκύλησεν,

ὑπὸ μόνου ναύτου. Παρὰ τὴν δίαυλον ἐφθάρη,

καὶ ὁ νέος ἐκ ξένου ἀκτῆς ἀναπηδήσας

ἐπὶ τὸ καταστρόμημα παρὰ τὴν Δίκην ἔστη.

Ἡ ἀμαζών ἔσφιγξεν τὸ δόρυ,

ἡμῖν ἑπείγουσα εἰς τὸν ἀγνώστην.

– Οὐ μάχομαι, – ἔφη, χεῖρας ὑψῶν.

– Ἐγὼ ἄοπτος εἰμί.

– Τίς εἶ;

– Χρονικός. Ὄνομά μοι Ἀμενόφις.

Ἦν ὁ τὴν ὑψηλότητα καὶ ἀδυσώπητος,

σκυθρωπὸς ἦν τὸ πρόσωπον.

Οὐκ ἦν τῷ σώματι πολεμιστής,

οὐδὲ μάχην ὑπεκρύπτειν τὸν κόψιν ἐν τῇ τοῦ χιτωνίου.

– Τίς εἶ; – ἐξήγησεν Δίκη.

– Ἰατρός εἰμι καὶ ἱερεύς, περιηγητὴς καὶ ἀστρονόμος.

Ἦλθον ἐκ μακρῶν χωρῶν, πολλά τε ἰδών,

ἀλλὰ οὐκ ἔβλεπον πολεμιστὰς τοσαύτας

ἀνδρείας ὡς σύ τε καὶ αἱ σὺ μετὰ γυναῖκες.

– Ἰατρός εἶ; Τότε ἴασον αὐτήν! – Δίκη τὸ δόρυ ἔρριψε.

Ἐν λευκῷ χιτῶνι ὡς σάβανον ἐν τῇ κατὰστρώμη ἔκειτο Ἀργυρίς.

Ἀμενόφις ἐγγὺς τῆς τραυματίας ἀμαζονίδος ἔπεσε.

Χεῖρ' ἐπὶ τὸ στήθον αὐτῆς ἔθηκεν, καὶ εἶπεν:

– Οὐκ ἔχει ἰατρὸν αὐτή. Τὸ σῶμα ἀπέθανεν.

– Οὐκ ἔστιν! – ἔκραξεν Δίκη.

– Οὐ δύναμαι ἰᾶσθαι τὸν νεκρόν.

– Εἶπες ὅτι εἶ ἱερεύς, ἀστρονόμος… Δεῖ ἦν ὁδὸς.

Ἀμενόφις οὐκ ἔφη, εἰς τὸν οὐρανὸν ἀτενίζων.

– Ἔστιν ὁδὸς μία. Ὁ λαὸς μου πιστεύει ὅτι τὸ κα,

τὸ βα καὶ τὸ ἀχ δύνανται ἀναστρέφεσθαι εἰς τὸ σῶμα,

ἀλλὰ τὸ σῶμα ἰδιαίρως ἕτοιμος γίνεσθαι χρῄζεται.

– Ποιήσον! – ἐκέλευσε Δίκη.

– ἢ τὸ δόρυ μου τὸν καρδίαν σου διατρύψει.

– Ὅταν Ἰχούτ, ὃν ὑμεῖς ὁ Φωσφόρος

ἐν τῷ ἄγρυπνῳ οὐρανῷ ἀναφαινεῖται,

καὶ μετ’ αὐτοῦ ὁ ἀόρατος Χέπι, ὃν ὑμεῖς Κρόνον ὀνομάζετε,

οἷα ἂν ἀνοίγῃ τὰς πύλας εἰς ἄνθεα ἀσφόδελου.

Καὶ ψυχὴ ἀναστρέψει εἰς τὸ σῶμα τοῦ νεκροῦ.

– Οἱ νεκροὶ ὑμῶν ἀναστράφηκαν;

– Οὐκ, ἐπειδή ἐν τῇ γῇ μου οὐκ φυτεύονται ἀσφόδελοι,

καὶ ψυχαὶ οὐ δύνανται ἐκ τῶν Ἀμεντῶν ἀναβῆναι.

Ἀλλὰ ἐν τούτοις, ἐν τῷ ἄκτῳ τῆς Μαιωτίδος,

ἔστιν οὐχ ὁδοὶ εἰς Ἀμέμτι. Οὖν, ἡ ψυχὴ αὐτῆς

δύναται ἀναστρέφεσθαι. Χρὴ μόνον ἐπιλέξαι τὴν ἡμέραν

καὶ τὸ σῶμα ἀπαλλάξαι ἀπὸ τῆς ἀκαθαρσίας.

– Ποιήσον! Ποιήσον! Ἐπιστρέψον μοι Ἀργυρίδα!

Фрагмент VIII

Ἀμενόφις ἐπὶ ἰχθύος ἵμασμα ἀνατείνων,

ἅλα διασπείρας καὶ ὑπὸ ἀψύχου Ἀργύρῃ ἐνέθηκε.

Ἄνεν ἀδιάκριτος εἰς σκότος ἔβλεπε,

Ἀμενόφις δὲ ἐκ χειρῶν ἅλα ῥέων τὸ σῶμα, θεοῖς δὲ εὐχόμενος:

– Ἐπάγαγε ψυχὴν τούτῳ σώματι. Βὰ-Νεφ!

Δὸς αὐτῷ πνοὴν ζωῆς. Κὰ-Ἀνχ!

Ἐκ καρδίας ἀναβρύσει. Ἰη-ουας!

Ἔνωσον σῶμα καὶ ψυχὴν ἀνακοινωνῆσαι. Βὰ-Νεφ!

Καὶ ζωή ἐν τούτῳ σώματι ἀναστρέψει. Κὰ-Ἀνχ!

Ἤκουε Δίκη, ὡς Ἀμενόφις ἄγνωστα ὀνόματα ἐξεκαλοῦ,

Ἱερὸν χορόν περιγενόμενος τὸ σῶμα, ἕως ἅλας πλήρως ἔκρυψεν τὸ πρόσωπον Ἀργύρης.

– Ὅταν Ἰχὼθ καὶ Ἀόρατος Ἥπειος ἐν ῥοδοῖς προηλίου ἑώραται,

ὅταν Ἥπειος ἀπόληται ἀπὸ τῆς ἐνάτης οἰκίας,

καὶ ὁ ἡλιακὸς Ἥχη βασιλεύσει ἐν δώδεκατῷ οἴκῳ, χρόνος ἥξει.

– Οὐκ οἶδα, ὃ λέγεις! – ἔκραξε Δίκη. – Ἀγνωστός μοι οἱ ἀστέρες.

– Ἰχὼθ ὃν ὑμεῖς Φωσφόρον καλεῖτε, Ἥπειος δὲ Κρόνος,

καὶ Ἥχη ἔσται ἐκλιπούσα, ὅταν Σελήνη εἰς Ἑκάτην μεταβή.

– Πόσος χρόνος ἀναμένου;

– Δωδεκὰς ἡμέρας καὶ ἑνὰς ἡμέρα παρέρχεται, καὶ ἐν ἀκτῖναις πρωΐαις τελέσεται…

Ὅταν Φωσφόρος ἐπὶ Κρόνον ἐγγύς ἔλθῃ, καὶ Ἠώς τὴν ὄψιν χρωματίσῃ,

ὅταν Σελήνη εἰς Ἑκάτην μεταβήσῃ καὶ εἰς δώδεκατον οἴκον εἰσέλθῃ,

ὅτε Κρόνος ἀπόληται ἀπὸ τῆς ἐνάτης οἰκίας,

τότε τὸ κάτω μέρος τῆς Μέωτιδος ὑψωθήσεται ἀπὸ τῶν ὁριζόντων,

καὶ χρόνος οὐκ ἔχει τῆς γῆς. Ἔκρηγνυται δὲ γαστήρ,

καὶ σκιαί ἐκ ἀσφοδήλων λειμῶν ἐκπορεύονται.

Καὶ ἐν γῇ πλανώμεναι τὰ σώματα αὐτῶν ζητοῦνται…

Фрагмент IX

Ἀμενόφις τὸ σῶμα τῆς ἀποθανούσης Ἀργύρῃ ἐν ὕδατι ἔρριψεν.

ἀλλὰ τὸ Μέωτιον πέλαγος ἀναχωρήσατο.

Ἀνέῳξεν γῆν ἀσφοδήλοις φυτευμένην.

Ἀργύρη ἐπὶ γαῖαν ἐξῆλθε,

πνεῦσαν πλήρως, ἀλλὰ οὐκ ἔθηκε οὐδέ τὰς ἀδελφὰς ἑαυτῆς οὐδὲ τὴν ζωὴν αὐτῆς.

Ἀλλὰ κατέπιε ὕδατα Μνημοσύνης.

Ταῦτα Ἀμενόφις ἐγράψατο.