Асенька и ее зверь

1. Пролог

В маленькой комнате с низким потолком темно и душно. На окне не задернута ситцевая занавеска, и круглая луна освещает стол, шкаф и кровать не хуже уличного фонаря. Лениво жужжат деревенские комары, что-то еле слышно бормочет радиоточка в кухне. За окном трещат кузнечики, тихо шелестит листва, поскрипывают ветви старой яблони.

Маленькая девочка на высокой кровати не спит. Она спряталась под одеяло, ей очень-очень страшно. Малышка боится монстра. Он уже рядом, он здесь, она это чувствует, знает. Глухое рычание, удар когтистой лапой по тонкой фанерной двери. Девочка не кричит – просто не может. Горло перехватывает от ужаса. Дрожа, она накрывается с головой тяжелой и твердой подушкой, желая только лишь одного: — чтобы монстр не нашел ее, сгинув в темноте летней ночи. Но страшный зверь не исчезает, он подходит к постели уверенно, неторопливо — и когтями подцепляет тонкое байковое одеяло, лапой отодвигая подушку. Ребенок от ужаса открывает глаза. Монстр. Это вовсе не медведь и не волк, даже не тигр. Таких животных не рисуют в детских книжках. В свете луны чудовище кажется почти черным, но его маленькие злые глазки бешено сверкают зеленым огнем, жуткая морда оскалена, острые белые зубы торчат, как кинжалы.

Снова глухое рычание, зверь запрыгивает на жалобно заскрипевшую кровать и опускает мохнатую толстую лапу прямо на ногу окаменевшему от смертельного страха ребенку.

В ответ детский крик прорезает полотно жуткой ночи, как нож. Изо всех сил кричит девочка, словно от этого крика зависит теперь ее жизнь.

— Мама!!!

И просыпается.

И нет никакого скрипа кровати, это просто машина подпрыгнула на дорожной колдобине.

— Снова кошмары? — встревоженный голос мужа рядом. Как хорошо, когда он под рукой. Даже кошмары сразу становятся просто снами.

— Да, — выдавливает с тудом из себя, прислушиваясь к лихорадочному биению своего сердца. Пытается дышать глубже, но глаза закрывать все еще страшно. Горячее дыхание зверя на лице словно еще не остыло.

Немой вопрос в подбадривающем мужском взгляде.

— Да. Монстр в моей постели, — нервный смешок, она закуталась в плед поплотней и добавила, словно слова эти что-то могли изменить: — это точно был не медведь, я уверена.

Влад задумчиво посмотрел на жену, снова тревожно вглядываясь в глаза ее, разве что пульс не пощупал.

— Да уж. Монстров кроме себя в твоей постели я видеть совсем не хотел бы. Ну, выше нос, Асенька. Разберемся мы и с кошмарами. Как ты, еще не передумала?

— И не рассчитывай, Беринг. От меня теперь просто так ты не отделаешься.

2. Семейный отпуск

Настя быстро и неумолимо взрослела. Училась находить удовольствие в тех вещах, которые раньше казались ей нудными, совершенно ненужными и неприятными.

Долгие путешествия она никогда не любила. В городе девушка предпочитала передвигаться пешком. В Урсулии расстояния ощущались все совершенно иначе: мир острова был уютен и казался ей очень компактным. Перемещения на тамошнем транспорте, без грязи, грохота трасс и удушливых запахов технической цивилизации не утомляли. Она научилась любить эти часы, рядом с мужем, на переднем сидении снегохода, автомобиля или даже циклолета.

Но теперешняя их одиссея обещала быть долгой и трудной. И чувства эта мысль вызывала у девушки неоднозначные. Хотя…

Рядом с Владом даже время текло иначе. С ним было всегда интересно и очень уютно. Даже в бензиновом автомобиле. Они ехали уже много часов, а Настя все еще не устала ни от дороги, ни от собственной болтовни.

С любовью улыбнулась мужу, поймав его быстрый взгляд.

— Ты такую машину умеешь водить, Асенька?

— Конечно, нет, — хмыкнула девушка. — Откуда? Но правила знаю. Когда… хм… Валька пытался сдать на права, — Настя чуть покраснела, произнося имя бывшего своего парня. — Я с ним все и выучила.

— А почему же сама не сдавала? — Беринг был абсолютно невозмутим. Он вообще никогда не рефлексировал, строго придерживаясь их негласного общего правила: “Все, что было — прошло, идем дальше и не оглядываемся.” У Насти так легко это не выходило. — На тебя не похоже. Ты у меня очень смелая умница.

— А! — отмахнулась, задумавшись на секунду. — Денег не было, да и машины тоже. Разве я могла тогда предположить, что все так изменится?

— Учиться надо здесь, у нас дома все совершенно иначе. Сдав на права в мегаполисе, ты сможешь водить даже космотранс, как мне кажется. Попробуем все успеть, я подумаю… – пообещал Влад, улыбаясь одними глазами.

— И я хочу! – тут же встрепенулся на заднем сидении Ванька.

— Ты сначала со снегохода падать перестань. И с лошади тоже. Сначала научишься думать и риски рассчитывать. А потом и поговорим.

Ванька насупился. Эта лошадь… Он давно был уверен: Беринг такую ему специально нашел: вредную, кусачую как крокодил, умную как обезьяна. Как с нее было не падать, когда это копытное могло выступать на соревнованиях по художественной акробатике и уверенно там побеждать? Да она кувыркалась лучше, чем сам Ванька, скидывая его неизменно, хоть гвоздями себя прибивай. И ехидный взгляд Влада точно ему говорил: “Пока не победишь эту лошадь, никаких тебе больше наук!” Оставалось тоскливо вздыхать и смотреть в окно, пряча незваные слезы.

Настя тихонько поерзала. Ей все больше нравилась эта дорога, нравилось просто сидеть рядом с Владом, искоса и незаметно за ним наблюдая. Не так уж давно она замужем, не успела еще изучить все черты его, все привычки. Не умела точно угадывать настроение, лишь отдаленно догадываясь, какие там, за этим высоким лбом, бродят мысли. Но любоваться могла, даже уже не скрываясь. С восторгом разглядывала прямой крупный нос с чуть заметной горбинкой, четко и ярко очерченные, очень красивые его губы и черную щетину на щеках. В Руме Влад брился два раза в день – утром и вечером, а Настасья, смеясь, наблюдала, как он отмеряет три пальца вниз по шее от линии челюсти, отделяя заросли на груди от зоны цивилизованной выбритости. Как и любой морф, он растительностью обрастал очень быстро. Сейчас же они ехали уже больше двенадцати часов, и Беринг уже был практически бородат.

А Настеньке нравилось, хотя в прошлой жизни волосатость мужчин вызывала в ней некую даже брезгливость. Просто… все они не были Владами.

Ей вообще абсолютно все нравилось в нем.

Сильные крепкие руки, увитые выпуклыми темными венами под смуглой кожей, машину вели спокойно и очень уверенно. Он молчал, чему-то мечтательно улыбаясь, и лишь иногда поглядывал в зеркало заднего вида на крепко уснувшего Ваньку. Беринг мальчишку с собой брать вовсе и не планировал, уверенный, что прекрасно справится с раскрытием странных всех тайн их семьи самостоятельно. Тем более, что с собой он привел целый отряд охраны и сопровождения: сплоченная группа братьев Сибировых уже следовала по оговоренному с ними маршруту.

К тому же ему выпал редкий шанс провести это лето наедине с женой, сдержав обещание и устроив им наконец медовый месяц.

Но Ванька, ершистый и не по годам быстро взрослеющий, если решил уж чего, то мог переупрямить стадо горных козлов вместе с их пастухом и самими горами в придачу. Тем более, за брата вступилась вдруг Настя. Внезапно.

— Ты пойми, Влад, Ваня просто хочет поглядеть еще раз на свой дом. Попрощаться, наверное. К тому же кто, как ни он, знает там все тайники, и все щели? Ну и сам подумай: это его отца наследство. Он имеет право.

Влад вздохнул. Спорить с Асей он не любил, к тому же она действительно говорила резонные слова. Да, Иван имел право. Именно он нашел ту самую тетрадь всю исписанную отцовскими комментариями, с которой все и началось.

— Дорога долгая, Ась, — Влад пытался давить на ее чисто женскую жалость, единственное слабое Настино место. – Почти сутки в машине, потом – неизвестно.

— Сутки? – Настя сморщила лоб недоуменно. — От Белогорья до Ярославской области? Почему так мало? Или у тебя не машина, а вертолет?

Ясно. Стрелки перевела, ее излюбленная манера. Беринг тихо вздохнул. Он пытался, и совесть чиста, ничего не поделать теперь, нет у него против любимой оружия. Хорошо лишь, что сама его юная супруга об этом еще не догадывалась совершенно. Пока.

А Настя пыталась припомнить, сколько времени заняло их путешествие осенью прошлого года – и не смогла. Все, что отложилось в ее памяти от той дороги – только страх, целый ворох тревог и бесконечная усталость. И тонким лучиком теплым в той тьме: неожиданная доброта самого Влада и трогательная забота о всех них.

Теперь же она – настоящая его жена, не фиктивная. Подруга, возлюбленная, спутница. И ее очередь была заботиться о своем восхитительном муже. Она и заботилась: скармливала Владу приготовленные загодя бутерброды, наливала горячий крепкий травяной чай в его личную термочашку, не беспокоила его на заправках, когда он откидывал голову и закрывал устало глаза.

Влад был словно железный: достаточно было десятка минут, короткой передышки, и вот они снова в пути, и потоки огней навстречу, шорох колес по дороге, гул машин.

Настя весну не любила, по крайней мере – такую вот, раннюю, когда на обочинах лежат еще клочья грязного снега, размытые тени деревьев, напоминающих почему-то ей кладбище, и потоки мокрой грязи дорожной на стеклах машины. Серые дороги, серые поля, серые от грязи автомобили вокруг. Даже солнце светило как-то зло и тускло.

Но рядом с Берингом все кардинально менялось, словно обретало осмысленность и глубину. Она готова была ехать с ним вот так вечно, не обращая внимания на затекшие ноги и уставшую спину.

К Глухаревке подъезжали уже ранним утром. Мокрая унылая деревня по-прежнему не вызывала у Насти никаких приятных воспоминаний, зато Ванька весь извертелся на заднем сиденьи. Правильно она мужу сказала: какой-никакой, а это его родной дом, до их отъезда в Урсулию другого он и не знал никогда. Здесь прошло его детство. Каким оно было? Не им совершенно судить.

Джип Беринга, переваливаясь как утка, на глубокой и коварной колее, заполненной смесью грязного льда и воды, свернул на единственную деревенскую улицу и остановился у сломанного и обугленного забора. Настя ахнула пораженно, выскочила из машины, тут же провалившись в лужу едва ли не по щиколотку. Сдавленно выругался Ванька. Витиевато, как взрослый мужик.

Дома Шапкиных больше не было. От него не осталось даже обгоревшего остова, лишь внушительная куча чистого пепла, пропитавшегося весенней влагой и оттого уже черного. Вообще ничего: ни стальных старых кроватей, ни печки. Голое пепелище.

— Нась, – гулко сглотнул мальчишка. – Как же это вышло?

— Я не знаю. Может, газ… Или бомжи сожгли?

— Да откуда здесь бомжи? – зло выкрикнул Ванька. – Я знаю! Это все он!

— Кто – он? — Влад, вышедший из автомобиля следом за ними, был собран и обманчиво-спокоен. Но Настя не раз видела его уже таким и не обманывалась совершенно. Это была спокойная уверенность хищника, вышедшего на тропу охоты.

— Урод этот, чтоб его… чтоб ему дом наш под ребра воткнулся и перевернулся! Поди узнал, что мы уехали, и тут же вернулся.

— Соседи. Самый надежный источник информации. Идемте, расспросим соседей. – Беринг присел, задумчиво трогая пепел и даже принюхиваясь. — Деревня же, не голимая тундра. Иван, вспоминай, кто тут у вас тут самый наблюдательный и разговорчивый?

— Бабка Варя, наверное, — внезапно осипшим от непрошенных слез голосом ответил Ванька. – Ведьма старая, она везде свой нос сует. Или еще можно у Гришиных спросить, они хорошие. Папка с ними дружил.

— Вот Гришиным и пойдем, раз дружил и хорошие — Беринг встал, отчего-то внимательно разглядывая старую яблоню, росшую когда-то под окнами этого дома. – Веди, Сусанин.

— Я не Сусанин, – буркнул мальчишка обиженно. — Сусанин – тот полупроводник был. А я в болота никого еще не завел. Я…

— Это да. В болота еще не водил. Впереди у нас все еще, я так думаю. Потенциал у тебя ого-го и задатки имеются. Так уйти можешь в лес, что вертолетами не доискаться, — медведь улыбнулся насмешливо. — Пойдем уже, полупроводник, время не терпит.

Ванька только фыркнул подчеркнуто-громко и глаза закатил. Мол, старое кто помянет…

Дом напрочь забытых Настей Гришиных был большим и добротным. Бревенчатый, как и большинство деревенских домов, он выглядел обихоженным. Стальная красная крыша, ажурные резные наличники над чистыми окнами. Полог кружевных штор за стеклами, непременная цветущая герань на подоконниках. Глухой забор из проф-листа под цвет крыши, антенна-тарелка, угнездившаяся у круглого мансардного окна. И как кокетливая деталь, завершающая пасторальную композицию успешного домохозяйства — флюгер в виде петуха на крыше.

Беринг нажал на кнопку звонка, чутко прислушиваясь к происходящему за забором.

Калитку открыл им, видимо, сам хозяин — пожилой уже пузатый мужик в фуфайке, семейных трусах и резиновых сапогах. Уставился вопросительно на незваных гостей.

— Дядя Валера, а это я, Иван Шапкин, – выскочивший вперед мальчишка лучезарно ему улыбался. – Это Настя, сестра моя старшая, и ее муж.

— А, Иван, – мужик внимательно окинул взглядом всю компанию, зорким глазом отметив и новую Ванькину куртку, и заляпанные грязью Настины джинсы и кроссовки, и солидную экипировку Беринга (он был в летнем горно-штормовом костюме, униформе всех экспедиционников. Энцефалитки еще не хватало). Настю саму рассмотрел он отдельно, очень внимательно, даже прищуриваясь, словно старался припомнить ее. Видимо, удалось: согласно кивнув ей, продолжил приветливо. — А я слышал, вас опека в детский дом увезла. Мы уж со Светкой даже думали вас по весне навестить, может, и забрать даже. А вон оно как вышло, сестра, значит. Дочка старшая Марусина, значит. А похожа, ага. Совсем стала взрослая. Ты меня и не помнишь поди?

— Помню, дядя Валера, – вздохнула Настя. Она вдруг действительно вспомнила, даже дом этот Гришинский, и сад их и хозяев. – Как я с вашей вишни свалилась и платье порвала, а тетя Света меня потом успокаивала и компотом поила.

— Да, а помнишь, как ты на заборе повисла и слезть не смогла, и орала как поросенок резанный?

Настя скромно потупилась, а Ванька покосился на сестру со все возрастающим уважением. Подобных подвигов он от этой рыжей зануды он нее не ожидал.

— Так, а приехали-то вы зачем?

— С оказией, – Влад тоже разглядывал хозяина дома, приветливо улыбаясь ему, – Хотели на дом поглядеть, кое-какие вещички забрать… памятные. А тут такое…

— Да, зимой еще дом сгорел. Полыхало, как та Хиросима – мужик кивнул, открывая калитку пошире. – Ну вы это… с дороги-то уставшие? Чаю, может, хотите?

— Не откажемся, – кивнул Беринг задумчиво. – Вань, сгоняй-ка в машину, принеси из багажника нашу заначку.

— Ну проходите что ли, – Валерий Гришин, кажется, не ожидал их согласия, но теперь слов обратно забрать было нельзя. – Только бардак у нас, уж не обессудьте.

— Ничего, мы привычные, – проворчала Настя. – У самих дома трое детей. Да еще и друзья их в гости приходят очень часто.

— Так вы и белок этих диких забрали?

— Ну конечно, а разве можно было по-другому?

Дождались Ваньку, с трудом тащившего огромный бокс- холодильник с урсулийской снедью. Здесь были: и рыба соленая в подарочной упаковке, и румяный окорок, головка роскошного козьего сыра, несколько кругов колбасы, упаковка чипсов из нежной крольчатины, большая стеклянная банка крупной красной икры. Настя еще громко ворчала на мужа, что столько им не съесть ни за что, а он посмеивался и упаковал все в дорожных их холодильник.

Прошли в ухоженный двор. Да, не все деревенские жители были такими, как думала Настя недавно. Гришины жили если и не богато, но в полном достатке. Сразу видно, что в доме был крепкий хозяин.

Крыльцо не скрипело, двери все закрывались отлично, да и двор радовал своей ухоженностью: чистый газон, еще серо-желтый, с пятнами последнего снега, сад уже весь побелен, лавочки крепкие в палисаднике, крепкая сруб-песочница. И качели, мечта всего Настиного детства.

— Светк, а я гостей к нам привёл! — рявкнул дядя Валера. — Давай чайник ставь! Вы проходите, я хоть штаны надену пока и порося покормлю. Рано как приехали… В самый раз к завтраку.

Тетю Свету в лицо Настя не помнила совершенно, зато та ее сразу узнала… ну или сделала вид, а вот Ванька вызвал у неё бурное восхищение.

— Как вырос-то! — ахала тетка. — И подстрижен по-городскому! Глянь-ка, в джинсах! А ну, Иван, скажи, небось и в школу ходишь?

— Угу. В шестой класс уже.

— А учишься как?

— Ну… средне, — вздохнул Ванька. — По математике десятки… в смысле, пятерки, а вот язык мне совсем не даётся, и сочинения писать не умею. У меня или рассказывать получается, или ошибки не делать. Все вместе — никак.

— Так ведь он в школу-то и не ходил, — радостно сообщила молчавшему Берингу, с трудом разместившемуся на крошечной кухне, хозяйка дома. — Да и когда ему было, за сестренками своими присматривал, грибы да ягоды собирал, в огороде копался. Да и зачем в деревне эта учёба? Вон у меня Данька после девятого класса на тракториста пошёл и теперь дом себе строит кирпичный, с нами-то жить и не хочет уже.

— Конечно, не хочет, — хохотнул появившийся в дверях Гришин — уже в потертых джинсах и клетчатой рубахе, что, должно быть, обозначало у него парадный наряд. — Ты же вокруг него как курица кудахтаешь, какой мужик это вынесет? Вот скажи, Настенька, ты тоже мужу трусы и носки утюжишь?

Ответа, от Настеньки очевидно, не требовалось, супруги общались привычно, получая от подколов удовольствие. Настя даже позавидовала: она все ещё немного опасалась выглядеть перед Владом дурой. Лишний раз не шутила, да и прежде чем что-то сказать, порой даже думала. Что, вообще-то, было для неё нехарактерно обычно.

Вздохнула сумрачно, опускаясь на кривоногий венский стул (и откуда тут такое чудо?). Огляделась, подмечая разительный контраст этого по местным меркам вполне добротного дома и “лесной избушки” Берингов. Низкие потолки, дощатые потертые полы, прикрытые замытыми до дыр ковриками, старая клеенка на столе, низкие окна. Новенькие кухонные ящики на стене смотрелись чем-то совсем инородным. Алюминиевые ложки, граненые стаканы в подстаканниках – вполне себе ретро-стиль. Тюлевые занавески на окнах. Но странное дело: – несмотря ни на что, тут было уютно. И как-то по-домашнему, что ли. Не то запахи старого дома ей вскружили голову (точно так же пахло в доме Анискиных-Шапкиных), не то дешевый крепкий чай, блюдце с вареньем и баранки на столе остро напомнили беззаботное студенческое время. Они с Валькой вот так же чаевничали. Экономили на всем, порой делили последнюю сосиску пополам, но твердо были уверены: впереди их ждет прекрасное будущее. С каждым днем будет все лучше. Теперь же она вообще не была ни в чем уверена. Точно взрослеет.

3. Память

Чаю попив и поболтав ни о чем они снова вернулись к этому скорбному месту. Соседи (вполне ожидаемо) ничего подозрительного не видали. Так странно… Их маленький двор теперь выглядел, как большая могила. Тут было похоронено их с Ванькой детство, и от этой мысли всю душу Насти выворачивало наизнанку.

Ей еще совсем недавно казалось, что из памяти стерто все, здесь когда-то происходившее. А теперь в сознании мучительно всплывали короткие и очень яркие отрывки событий из самого раннего детства. Первые шаги вокруг яблони, скрип их калитки, вкусный запах картошки вареной, прямо из печки. Бабушка: дородная, крепкая женщина, строгая и решительная. Пахла она изумительно, Настя помнила этот запах.

А еще она вспомнила вдруг, что до появления Шапкина жили они очень бедно и странно: мать пропадала в командировках каких-то (как бабушка ей говорила). На столе была только картошка, да овощи с огорода. Зато чистота в доме была необыкновенная, а это она тоже помнила. Салфеточки белые, кипенно-снежные занавесочки.

Момент, когда в их жизни появился этот странный мужчина Настя не помнила совершенно. Зато мать теперь не уезжала, девушка помнила ее: вдруг похорошевшую, свежую, очень веселую. Как они с ней читали учебник по природоведению, как учили стихи. Жили тогда они сытно, в достатке и весело. Потому и так горько было ей до сих пор их расставание. Не простила… До сих пор все произошедшее в душе Настя называла тяжелым словом “предательство”, и не иначе.

А теперь… Кажется, долгий и утомительный путь был ими проделан напрасно. На пепелище не осталось ничего ценного, сгорело все совершенно. Настя подозревала, что если что и было – это украли еще до того, как поджечь.

Влад, сидящий на корточках и что-то снова разглядывавший в куче чистого пепла, хмурился. Ванька просто шмыгал носом.

— Насть, а можно на кладбище мне сходить? – наконец, выдавил из себя мальчишка. – Я там в прошлом году частенько бывал, думал цветов каких посадить… Ну, чтобы маме лежать было красиво.

— Можно и нужно, – ответил за девушку Влад. – Непременно сходим, теперь же. Ох, и не нравится мне этот поджог. Скажи, Иван, тот человек, что с вами жил в последние дни, он каким был? Не было ли у него странностей? Все, что помнишь, говори, любые мелочи. Цвет глаз, количество зубов, привычка бегать по утрам…

— Ага, бегать. За пузырем, – хмыкнул Ванька. – Вот как утром просыпался, сразу и бежал. Спортсмен! Мастер спорта по литроболу!

— И как мастера этого звали?

— Толик-алкоголик, ага.

— Вот как… — Беринг поднялся, отряхивая ладони, и тяжело вздохнул. – Грузитесь в машину, поехали. Делать здесь больше нечего.

— А дальше?

— Мои золотые, а дальше все как и планировали, ничего не меняется, едем домой ко мне, в Питер… — Он замолчал словно прервав сам себя, — к нам домой. По дороге закидываем Ваньку в лагерь, конечно. Мы с вами как бы, если вы не забыли, работали все это время в одной экспедиции в Белогорье. У меня камеральные, масса работы, отчетные конференции… Работа не ждет. Лето у меня пора очень горячая, нужно спешить. Ну, и конечно же, наше с вами важнейшее дело. Семейное.

Питер. Слова эти волшебные: лагерь, конференции, экспедиция. Настя с Ванькой восторженно переглянулись. Лето обещало быть… многообещающим.

Сразу стало даже как-то теплее, солнечнее. Ванька поскакал к машине, как козленок, а Беринг обнял Настю за плечи, уткнулся носом в растрепанные рыжие волосы и пробормотал:

— Не нравится мне все это. Пожар, Толик этот… и это пепелище. Видишь ли, оно как чистый лист бумаги: каждый, тут побывавший после пожара, оставляет за собой словно широкую подпись. А почитать было что. Запахи — вещь откровенная. Еще и яблоня эта. Ты заметила: дерево стоит рядом с домом, но совершенно не обгорело? Какие-то аномалии физики. Или… не аномалии.

— Ты что-то предполагаешь? — встрепенулась Настя, прекрасно помнившая, что запахи заменяют для морфов удостоверения личности.

— Я не могу с уверенностью сказать, – Влад задумчиво вытирал пальцы. – Ладно, нам пора ехать. Больше тут делать нечего.

— А Толик? Ты не хочешь ему задать пару вопросов?

— Очень хочу, но времени его разыскивать у нас просто нет. Если мои предположения верны, то… сначала я основательно позабочусь о вашей с Ванькой безопасности. И немедленно. К тому же, мне что-то подсказывает, — он снова вздохнул отчего-то, — деваться ему просто некуда. Всему свое время, родная.

Настя внимательно посмотрела на мужа и молча кивнула.

Несмотря на всю любовь к этому невероятному человеку, которая ее просто порой разрывала на части, с ним было непросто. Из прошлых отношений Настя вынесла совсем другой опыт. С Валькой все у них было на равных. Они знали друг друга отлично, и церемоний не требовалось: могли кривляться, зло шутить, ссориться и мириться сто раз на дню.

Влад был совершенно другим. Закрытый, загадочный, умный. Ироничный. Настя остро чувствовала, что не дотягивает до его уровня, но даже если бы и была она академиком или фотомоделью, ничего бы не изменилось. Он все равно был бы островом, на который волей случая для нее был построен тонкий и хрупкий их мост.

Открывался ей по-настоящему Беринг пока только в моменты их близости. Но сейчас это короткое счастье им было вообще недоступно: Настю смущало Ванькино присутствие, накопившаяся за последние все недели усталость. С каждым часом они становились все дальше, словно между супругами вырастала стена. Из недосказанности, недопонимания, странных тайн Беринга.

Насте все больше хотелось затопать ногами и, схватив мужа за грудки, потребовать, чтобы он немедленно рассказал все то, что уже сложилось у него в голове. Глупо и некрасиво. Да и смысл? Все равно не скажет. А истерика может только их больше еще отдалить.

— Я попрощаюсь с Гришиными и вернусь, когда еще свидимся, – сказала девушка тихо. – И можно уже ехать.

Влад кивнул, погруженный в свои тяжкие мысли.

Уехать возможно что навсегда, никому ничего не сказав, показалось Насте невежливым. К тому же она знала прекрасно, как мало в деревне событий. Их визит здесь будут вспоминать еще долго. Поэтому решительно толкнула отпертую уже калитку и постучалась в дом.

— Ну, мы поехали, – сообщила она тете Свете. – До свидания, наверное, даже – прощайте. Боюсь, мы нескоро вернемся.

— Погоди, Настен, зайди-ка на минутку, – тетка быстро огляделась и затащила девушку в дом. – Во-первых, я вам пирогов положу, и не отказывайся – дорога длинная, Беринг твой сказал, что в Питер намылились. Домашние пироги всяко лучше, чем забегаловки придорожные. А во-вторых… Не хотела я говорить при муже твоем, мало ли… Студент твой приезжал этой зимой. Тебя искал. В доме ночевал. Не знаю, может, важно это. Просил передать, что если ты вдруг вернешься – чтобы обязательно позвонила, у него к тебе разговор важный есть.

— А дом, случайно, не после его визита сгорел? – с подозрением спросила Настя.

— Случайно нет. Месяца два с тех пор прошло.

— Спасибо, тетя Света. За все спасибо.

— Не за что, дочка, поезжай с Богом.

Вот, значит, как. Валька приезжал. Зачем, почему? Что ему от Насти может быть нужно? Звонить она, конечно, не будет. Владу это должно не понравиться. В хрупких их отношениях только Валек еще не хватало.

***

Кладбище, старое как этот мир, было недалеко от деревни. Когда-то здесь была и церковь, но давно разрушилась, а восстанавливать, понятное дело, ее не спешили, да и никому это было не нужно. Жители Глухаревки по праздникам ходили через лес в соседнее село, где была часовня. Настя там была один только раз, когда бабушку отпевали. Зато на кладбище бегала часто. Сначала скрывалась там от матери, у которой порой бывали приступы странной злости, потом – сбегала от строгого отчима и кричащего младенца в доме. Сидела на могилке у бабушки, разговаривала с ней. Цветы сажала. Теперь вот к матери шла. И Ваньку понимала очень хорошо: пока родных ушедших вспоминаешь, вроде бы как они и не совсем мертвые. Живут внутри тебя. Хорошо, что она мать в последний путь не провожала, одним страшным воспоминанием меньше.

Машина, даже большая и мощная, проехать близко к кладбищу не смогла. Дорога представляла собой месиво из липкой рыжеватой грязи, льда, камней и каких-то досок, видимо, выложенных для тех, кто ходил в это печальное место к своим предкам. Пришлось вылезать, натягивать резиновые сапоги и прыгать как зайцы. Могила Марии Анискиной нашлась быстро: с прошлого года новых захоронений здесь не было. Но даже если бы и были, пройти мимо ее скромной могилы было никак не возможно: на бурой земле, на прошлогодних ветках ели лежали алые как кровь гвоздики. Много, целый ворох. Довольно-таки свежих, живых.

Беринг вдруг сверкнул хищно глазами и весь подобрался, а Настя замерла, глазам своим просто не веря. Отчетливо вдруг поняла: горькие эти цветы не укладывались в ее представление обо всем здесь произошедшем. Она готова была увидеть полное запустение, неприглядный холмик, поросший сгнившей травой, даже могилу, разграбленную.

А над захоронением матери стоял большой черный камень, со срезанной полировкой гладкой гранью, да с выбитыми именем ее и двумя датами, в которые уложилась вся жизнь Марии Анискиной-Шапкиной. И эти цветы. Кто эту женщину помнил, кому она была так дорога? У Насти не было на эти вопросы ответов. Красные, как капли крови цветы были громким криком о чьей-то мучительной боли.

А Ванька, опустив низко голову, стоял и молчал. Ему было явно очень тоскливо и грустно сейчас. Настя обняла брата за плечи, он уткнулся ей в грудь и всхлипнул.

— Все будет хорошо, — сказала девушка. — Мы плачем не о мертвых, а о живых. Для мамы все закончилось, а для тебя — только начинается. Уверена, она бы не хотела, чтобы ты плакал.

— Да больно ты понимаешь, — буркнул Ванька, но глаза вытер рукавом. — Поехали, ладно.

— Да. Поехали.

Забрались в машину снова, тут же включая климат-контроль. Влад молчал.

— А все же у отца должны были быть записи, — неожиданно сказал Ванька с заднего сиденья. — Я ведь помню, он часто что-то писал в толстых тетрадях. Он вообще очень любил все записывать. И даже знаю, где прятал. Я пытался читать как-то, но совсем не понял. Наверное, этот урюк Толик стырил, а потом дом поджег.

— Или Валька, — неожиданно догадалась Настя и тут же виновато замолчала.

— Асенька… ты ничего мне не хочешь сказать? — тут же спросил Беринг, внимательно поглядев на жену.

— Он приезжал зимой, мне тетя Света сказала, — неохотно ответила Настя. — Просил ещё перезвонить. А я его давно заблокировала.

— Позвони обязательно.

— Зачем?

— Просто так он не попросил бы, мне кажется.

— Влад, а ты… А тебя не смущает, что Валька… ну… мы с ним…

— А должно? — вскинул мохнатые брови Беринг. — Если мы с тобой будем смущаться от вида каждой тени из прошлого… далеко не уйдем, милая. У меня оно было… насыщенным. Так что сразу давай договариваться. Прошлое — это то, что у нас уже было. Согласна?

Напрягло Настю это его “насыщенное прошлое” невероятно. Умом понимала, что прав. У такого, как Беринг, и женщин было, наверное, множество, просто и не могло быть иначе. А она в его жизни случайность и…

— Асенок, я жду. Посмотри на меня.

Всхлипнув вдруг, заставила себя взглянуть на Беринга. Он сосредоточенно вел их дорожный фрегат, лишь бросил взгляд на стремительно засыпающего на заднем сидении Ваньку.

Но когда Влад глаза перевел на нее... сразу стало вдруг легче. Любит. Сколько бы ни сомневалась в этом невероятном факте Настасья, столько бы ни надумывала себе всяких глупостей, видела ясно сейчас: — любит отчаянно, нежно, всему вопреки. Секунда, и тучи словно развел он руками. Ее лучший в мире медведь.

— Да, Влад. Да.

4. Дорога

Под прицелом внимательных взглядов Беринга Настя очень неохотно копалась в своем телефоне. Номер Валентина она давно уже удалила, но помнила его наизусть – как-никак, с этим мальчишкой ее многое когда-то связывало. Да и сим-карты они покупали вдвоем, и номер телефона у них различался одной лишь цифрой. У Насти оканчивался на восемь, у Вальки – на девять.

“Абонент недоступен”.

Бывает, наверное, да? Настя бросила взгляд на время. Не слишком и поздно. Впрочем… Валька мог не брать трубку, хотя с телефоном он не расставался ни на миг. Даже спал с ним в обнимку, даже в ванной специальную полочку для своего верного друга приколотил. Не выключал практически никогда, ревностно следя за уровнем заряда.

Невольно Настю царапнуло предчувствие. Что-то не так. Быстро проверила мессенджеры и тот самый аккаунт в тик-токе, общий. Не был в сети почти три недели. А вот это уже, действительно, очень и очень плохо.

— Что-то не так, Асенька?

Спотыкаясь на каждом слове, и зябко поеживаясь Настя рассказала мужу о своих сомнениях. Волновалась: поймет ли Беринг? Для него телефон был лишь средством, рабочим инструментом. Медведь уж точно не сидел круглосуточно, пялясь в экран, и ночью не проверял сообщения.

Но Влад понял: он вообще был очень чутким, ее такой близкий и далекий муж. Задумался ненадолго.

— Кинь мне контакт его. Перешлю службе своей безопасности, — поймав испуганный Настин взгляд, уточнил, улыбаясь, — Сибировым. Они ненадолго покинули нас, скоро все соберемся опять, уже в Питере. Они пусть пробьют, заодно и посмотрим локации. Ты зачем испугалась? Думаешь, я его съем?

И улыбнулся. Хищненько так, издевательски даже. Ванька за спиной звучно хмыкнул.

— Он совершенно невкусный! — шутка вышла двусмысленной. Ляпнула и поняла, что напрасно.

— Разберемся. Ты лучше скажи мне, Вовочка этот твой, он сам откуда? Родители где? Не люблю я случайностей.

— Валентин он. Валька, — и поняла, что вообще почти ничегошеньки о своем бывшем не знает.

Ну да, случайность. Случайно встретились, совершенно случайно сошлись. Даже переспали они совершенно случайно. Насупилась. Влад снова понимающе ей кивнул. Издевается. Ну и пусть. Главное: они едут. Чего стоило ей говорить Беринга на эту их “экспедицию в поисках самых бредовых гипотез”, знала только она. Гипотезы были конечно же Настины. Ну... почти что.

А это значит: у них было дело, ради которого они здесь, в России уже оказались. Более срочное, чем исчезновение никому не известного тик-токера.

***

Дорога…

Они снова едут, а Насте опять о ней думается. Совсем еще недавно Настя даже не знала этого состояния души: оторванность от стационарного мира, полет между пунктом А в пункт Б. Или В или С, не имело значения никакого. Ощущение странное, будто полет в подпространстве. С момента ее официального представления скрежетавшему от негодования всеми зубами миру Луканы в качестве официальной жены Влада Беринга, они постоянно куда-то все ехали. Мотались по всей Урсулии, срочно приводя в порядок дела, перемещались из столицы в “поместье” Берингов и обратно. Все время на чемоданах, в пути. Сначала ее это все утомляло невероятно. Потом начала привыкать, а теперь вдруг понимала: нравится!

Именно вот сейчас Настя получала от путешествия настоящее удовольствие. Ванька хоть был и ребенком, но не надо было постоянно следить за тем, что он может сунуть вилку в розетку исключительно из любопытства или проделает нечто еще более невообразимое. Рядом Влад, полотно перед капотом машины, набегающее, ускользающее, обещающее нечто новое.

Ей никогда ничего не хотелось менять. До сих пор все перемены в маленькой Настиной жизни были не к лучшему. А теперь... даже если и так — отчего-то не страшно. Хотелось взять флаг, водрузить его над авто крышей (непременно “Веселого Роджера”), потом спеть бравурную песню, и вперед. Размечталась, улыбаясь, представила себе все так ярко… и уснула.

— Да, Эд. Там очень много неясного. Пепелище мне не понравилось. От дома не осталось вообще ничего, так не бывает. Да. Куча пепла, никаких остатков сруба, даже печка сгорела. И крыша. Ну не напалмом же жгли его.

Настя приоткрыла глаза, разглядывая в темноте Беринга. Огонек в ухе выдавал вай-фай наушник, сильные руки на руле, гул колес по дороге. Молчаливая пауза выдавала длинную речь собеседника. А ведь правда: дом очень странно сгорел. Будто бы его не просто не тушили, а из брандспойтов поливали бензином еще дополнительно. Вообще ничего не осталось.

— Что с лагерем? Вы в этих людях уверены? Эрнест там остался? Сочувствую я подопечным. Мы переночуем под Новгородом и днем завтра там уже будем. Сразу обратно, Эд, даже я за рулем устаю. Особенно — от обилия идиотов.

Мою квартиру не трогайте, там мой личный контур, да. Свои ключи заберете на вахте, цели понятны? Хорошо, до связи. Да знаю я, знаю, не первый день замужем.

Палец к уху, сигнал отключился. Настя зачем-то притворилась спящей.

— Кофе хочу. Скоро заправка, немножечко выдохнем. Спросить меня ни о чем не хочешь?

Ну за что ей такой умный муж?

— Ничего приятного для себя я не услышала. Я — идиотка.

Он покосился, зачем-то поправил рукой ей прядку на лбу, слегка щелкнул по носу.

— Для тебя там было слишком много всего. Когда родной дом превращается в пепел… это больно. А вот Ванька меня расстроил, да, Ваня?

Быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и Настя ехидно подумала, что не одну ее поймали за маленьким сонным притворством.

— А я все увидел, но не говорил. Влад… откуда у матери камень и эти цветы? После того как отец… — он гулко сглотнул, но продолжил: мы никому стали вдруг не нужны. Все только лясы точили и все. Это сейчас они вдруг добрые стали.

Влад задумался очень серьезно. Настя уже узнавала вот эту его “думную” складочку между бровей.

— Не знаю, Вань. Но узнаю.

Громкий вздох сзади.

— А лагерь... тот самый? Пром*?

Беринг широко улыбнулся.

— Мы же договаривались. Да, в “Прометее*” тебя уже ждут. Ась, все увидишь сама и узнаешь.

— А как же вопросы мои? И кстати, сколько ты дней уже замужем?

Тихий смех был ответом, впереди показались огни, заправочной станции.

— Это Тверь. Хорошо проезжаем ее глубокой ночью, тут пробок не будет. Часа три-четыре еще и мы будем на месте.

Поцеловал тихо в лоб и вышел.

— Вань… Настя развернулась к угрюмо молчащему брату, рассматривающему происходившее за окном. — Толик этот… он мог это все сделать? На кладбище?

— Нет, — голос Ваньки осип отчего-то. — Только дом подпалить. Наська, прячься!

Что заставило ее не возражать, и нырнуть под сиденье сразу? Настя не знала. Но подошедший к машине мужчина невысокого роста, сутулый, в глубоком капюшоне доверия точно не вызывал. Он рассматривал внутреннее содержимое джипа так внимательно, насколько вообще это было возможно в кромешной темноте. А при возникновении Беринга из дверей заправки тут же испарился. Как и не бывало гостя.

Что происходит?

Сквозь лобовое стекло Настя увидела: Влад что-то почувствовал. Она видела его такого уже не однажды: хищник выходит на след. К машине подошел, задумчиво выпил один из стаканчиков кофе. Потом, глядя в темноту, выпил второй, предназначавшийся явно Насте. Кинул обе пустые картонки в урну, медленно оглянулся и … просто исчез.

— Нась… — шепот где-то за ухом. — Ты, главное, это… не бойся и не ори, хорошо? Если что вдруг — отобьемся.

Ну да, защитничек.

Отчетливый шум, звуки, показавшиеся очень похожими на удары. Отзвук хрипов и стона. Или ей только послышалось, и разбуженное воображение снова играет с ней злую шутку?

Когда позади Насти открылась вдруг дверь, она все же с трудом удержалась от крика. Только тихий шепот отважного маленького ее защитника и удержал, если честно. Пришлось закрывать себе рот сразу двумя руками и даже зажмуриваться.

— Эй, все закончилось уже. Можно кричать ура и награждать победителя поцелуями. Вань, к тебе это не относилось. Испугалась?

Фух. Крепкие руки выковыряли ее из-под сидения, усадив прочно на место. Вручили стаканчик с горячим еще капучино. Только тогда Настя увидела кровоточащую ссадину на костяшках левой руки. Влад был левшой, она помнила.

— Вла-а-ад? Кто это был?

— Понятия не имею, родная. Но вы все сделали правильно. Ванюш, три плюса и полное обнуление всех провинностей.

Этот таинственный шифр давно был в ходу между ними, но на все попытки его рассекретить ее мужчины отмахивались и смеялись. Мужчины. Ее. Забавно, но сейчас Настя ощутила себя под защитой мужчин. Своих, очень надежных и настоящих.

_____________________________________

* Пром, “Прометей” — еще в советские времена лагерь для «трудных» подростков «Прометей», находится в Ленинградской области, его знали во всей стране. Это о нем сняли фильм «Пацаны». Туда отправляли на перевоспитание ребят, замешанных в разбоях, ограблениях и драках. Значительную часть этих мальчишек составляли морфы (оборотни), рожденные на Земле.

5. Настоящие мужчины

До Новгорода добрались уже без приключений, лишь в Высшем Волочке постояли немного в уличной пробке на светофорах. “Традиционно”, как Беринг сказал. Очень она надеется, что у в ее жизни будут такие традиции. Традиционно опаздывающие самолеты в… Париж, например. Или Токио. Традиционно вкусные ужины на океанических лайнерах. Да она согласна даже на традиционную кашу в палатке! Пока что. Еще, правда, не пробовала.

Небольшая гостиница в Великом Новгороде приняла их гостеприимно, невзирая на время (очень далеко за полночь). Их заселили в большой семейный номер с огромной кроватью и детским диванчиком, на котором свернулся комочком уставший Ванька, отрубившись мгновенно (как будто он и без того не спал добрую часть пути на заднем сиденье).

Душ, в который Влад джентльменски ее пропустил, вполне соответствовал уровню этой гостиницы. Чисто, просторно и без излишеств. Большая кабинка, зеркало во всю стену, в котором Настя увидела себя обнаженную. Смотрела и удивлялась. Очень давно она не видела себя в зеркале так. Да и просто посмотреть на себя лишний раз не успевала: все на бегу, не оглядываясь, в суматохе. А ведь она изменилась не только внутренне, только сейчас увидев это со всей очевидностью. Перед ней стояла молодая красивая женщина. И что больше изменило ее: отросшие роскошной огненной гривой волосы или плавные линии женского тела, заметно округлившегося, а может, появившаяся вдруг уверенность в светлых глазах? Из зеркала на нее смотрела любимая женщина.

Щелчок дверной ручки, легкий сквозняк, и Настя вздрогнула. Произошедшее на заправке сегодня оставило след. Бросила взгляд снова в зеркало и замерла. Влад стоял на пороге и смотрел, словно окаменев. Миндалевидные глаза его черными дырами зияли на скуластом лице. Ноздри трепетали, он сам, казалось, готовился к прыжку, как огромный хищник, ловивший добычу. Настя почувствовала себя вдруг зайцем.

Но ровно до тех пор, пока не услышала тихий выдох и порывистое его: “Асенька”.

Так шепчут богам последнюю молитву потерявшие все надежды. Шаг вперед, беззвучный, стремительный.

— Девочка моя. Я больше так не могу.

— Там Ванька… — в ответ прошептала, остро чувствуя: она тоже больше не может. Совсем. Запрещала и думать себе все это время. Суматошные сборы с кучей детей в одной комнате и с безумной этой затеей ее — отмечанием дня рождения младших сестер-близнецов. Сколько недель она уже просто его не касалась вот так откровенно? Не ощущала его крепких рук на своей коже? Изголодалась. Как кошка готова была просто мурлыкать от удовольствия, только поймав мимолетное прикосновение.

А сейчас он стоял в двух шагах напряженный, одетый, и в этих глазах Настя видела отражение своих мыслей. Они говорили сейчас на одном языке, понятном лишь им двоим.

Руку протянул, осторожно погладив впадинку между ключиц. Другой перехватил ее пальцы, тянущиеся к воротнику мужской тенниски. Их нежно целуя, смотрел ей прямо в глаза, не отрываясь. Еще шаг вперед. И вот он уже возвышается над Настей словно гора, и она слышит, как громко бьется его могучее сердце.

Пальцы не останавливались. Уверенное движение руки: и они уже выводили круги на яркой вершинке. Настя вдруг услышала женский то ли всхлип, то ли стон, через мгновение лишь поняв, что так прозвучал ее голос. Медведь в ответ просиял так, словно ему только что вручили подарок.

— Тш-ш-ш. Солнышко мое, семейная жизнь — это еще и умение все делать тихо. Ослепительно-белая улыбка на загорелом лице. Улыбался Влад всегда изумительно. И эти ямочки на щеках. И точеные линии губ, даже щетина на волевом подбородке — все Насте в нем нравилось.

— Влад… иди ко мне.

Кто из мужчин, услышав от любимой женщины подобное, сможет ей возразить? Буря, обрушившаяся Насте на губы, была ей ответом. Какой он огромный! Разделся, как ей показалось, одним лишь тягучим движением и шагнул в душ, разом заполнив собой все пространство у зеркала. Настя взглянула на их отражение и замерла. Картина перед глазами ее предстала умопомрачительная: на фоне огромного, восхитительно-мускулистого и волосатого (ей и это в нем нравилось!), возбужденного невероятно мужчины стояла она. Копна медных волос, молочно-белая кожа, тонкий профиль женственных линий. Она выглядела гибкой березкой в осенней листве на фоне мшистой горы. И Беринг тоже замер, вглядываясь в этот пейзаж.

Медленно проводя руками по плавным контурам тела жены, он смотрел из-за ее плеча на происходящее чудо. На пробуждение женщины в мужских руках, таких нежных, надежных, желанных. Большие и крепкие его ладони двигались по белой коже, разгоняя печали и страхи. Тугое темное тело у нее за спиной вздрагивало напряженно.

Настя сделала шаг вперед, отодвигаясь.

— Дразнишь? — угрожающе-низко прозвучало за спиной.

— Ты же хищник у нас? — улыбнулась, не открывая взгляда, и чуть не подпрыгнула, ощутив между ног неожиданное вторжение пальцев. Откровенное, быстрое.

— Ты точно не жертва, — другая рука надавила на поясницу, — я хочу тебя видеть, нагнись.

Еще не понимая сущности происходящего, повиновалась, увидев, почувствовав, как Влад опускается на колени. От бесстыдных движений в зеркале голова закружилась, ее покачнуло — поймал. И снова толкнул вперед, заставляя опереться руками в холодную гладкую поверхность.

— Что ты… ах! — вторжение продолжалось, ее раскрывали, как раковину устрицы, а возбуждение нарастало стремительным шквалом. Настя и не подозревала о существовании в теле своем стольких чувств. — Ах! Влад…

— Откройся, девочка моя. Для меня.

Послушно расставила ноги, как молодая лошадка, все глубже прогибаясь и глядя в зеркало на себя. Пальцы сменило горячее мужское дыхание, удары раскаленного языка, снова пальцы, везде. Они пробегали по ней, как по клавишам фортепиано, рисовали узоры, погружались толчками и раскрывали. Вся женская суть Настасьи наливалась расплавленным и раскаленным свинцом, пульсируя, заполняя сознание волнами наслаждения. До боли, до потери опоры. Колени подгибались, мир вокруг сползал размытыми подтеками.

— Ах! — откинула назад голову, выгнув шею дугой.

— Ты мое сумасшествие, — порыв горячего ветра, раскаленное тело прижалось к ней сзади, обволакивая в сладкий плен.

Ладонь на горле, рваное дыхание у лица. Проникновение. Этот великолепный мужчина наполнял Настю словно бокал горячим искристым шампанским. С каждым тугим движением все ближе, крепче, безумнее.

Руки держали, не давая сбежать, улететь, словно птице.

— Тш-ш-ш… девочка моя, для меня ты будешь кричать не сейчас, — приостановился, дразня, и девушка застонала, ловя выходящее из нее удовольствие, догоняя. — Сладкая девочка, такая горячая. Огонечек мой, Асенька.

— Да, — толкнулась навстречу, словно вызывая его на дуэль, руками подхватывая тугие полусферы груди, еще соблазнительнее, с удовольствием видя в зеркале жадный взгляд Беринга.

Влад обнимал ее жестом абсолютного собственника. Никому не отдаст. Снова плавное движение навстречу, снова головокружение от нахлынувших чувств.

— Хочешь? Скажи мне, — тихий рык в шею.

— Всегда. Еще, — смогла лишь пискнуть, падая на колени. Сверху ее накрыло лавиной, поймав на лету. Сознание уплывало, рассекаемое ударами мужских бедер о ягодицы. Безумная скачка, горячее, умопомрачительное наслаждение. И руки, они были снова везде, направляя, лаская, выбивая из головы последние остатки коротеньких мыслей.

Он уже просто рычал, двигаясь мощно, не видя, не слыша вокруг ничего. Последняя секунда рассудка — и в зеркале Настя увидела его лицо: на нем застыло выражение страсти, похожей на муку. Губы закушены, челюсти сведены, но глаза смотрели на нее, и не было во всей бесконечной Вселенной для Беринга фигуры важнее.

Удар, толчок, и они начали стремительный свой полёт вдвоем, сплетаясь в один тугой узел, глубоко, неразрывно соединяясь и тихо постанывая, как и положено любящим, благоверным супругам.

Очнулась она, лежа на сидевшем в душевой кабине Владе. Он задумчиво перебирал темную медь ее волос, нежно и бережно. Наклонился к уху, целуя трепетно мочку и снова спускаясь на шею.

— Прости, мне сорвало все стоп-краны. За все эти дни я чуть с ума не сошел, ты нужна мне как воздух. Женщина, я без тебя задыхаюсь. Безумие! В последний раз чтобы было такое, слышишь? Больше никаких семейных целибатов, — и тихое низкое следом. — Давай я помою тебя.

— Очень люблю. Пальчиком пошевелить не могу. Хочу, чтобы так точно утром и вечером и… что это было, Влад?

Тихий смех в волосы, шум струй воды, мягкие прикосновения пенистой губки.

— Семейная жизнь, моя радость. Любящий муж и супружеские обязанности.

Просто помыться у них получилось, хотя и с трудом. Настя выключилась раза два в процессе и совершенно уснула на руках Влада уже по дороге в постель, обернутая полотенцами и зацелованная…

Волосы ее, ставшие как никогда густыми и длинными за последние полгода, и, так и не высохли до утра. И в зеркале поутру на Настю смотрело настоящее чучело огородное. Всклокоченное, с обкусанными и припухшими губами и мечтательным взглядом. Хорошо еще, было не жарко, и следы от зубов на плечах были целомудренно скрыты под плотной клетчатой рубашкой.

С трудом причесалась, осмотрела нехитрую их поклажу и, подхватив сумку, спустилась в гостиничный ресторан.

Влад с Ванькой уже сидели за столиком, что-то обсуждая очень оживленно.

— Представляешь, Нась, я поеду в лагерь для мальчишек-оборотней! Настоящий, военный, с отрядами, палатками, походом на лодках по бурной реке, рытьем землянок и даже перестрелками!

Кофе, любезно пододвинутый Берингом, застрял у нее где-то в горле. Настя закашлялась, поднимая глаза на совершенно восхищенного перспективами Ваньку.

— Э… Влад? Это все неопасно?

— Опасно, и трудно, и…

Она отодвинула чашку, вставая.

— Я против! Тебе, может быть, и все равно, и не жалко… — в эту секунду она взглянула в лицо Беринга и осеклась.

— Сядь, Асенька. И послушай меня.

Он говорил очень тихо, но низкий рокот рычащего голоса впечатлил даже официантов, спрятавшихся за колоннами ресторана.

— Иван — не изнеженный мальчик из семьи горожан. Он вообще совершенно не мальчик. И если банальная инфантильность человеку простительна, то для нас… Может стоить ему жизни. Ты готова сказать сейчас “нет” и корить потом себя вечность?

Он был прав совершенно. Но осознание этого лишь почему-то подхлестывало Анастасию.

— Я против.

— А я тебя и не спрашиваю! Ты мне кто, Наська? В одной матке сидели, так этого я и не помню! — Ванька вдруг взвился, рявкнув ломающимся мальчишеским голосом, сгибая вилку пальцами и ринувшись в сторону сестры. Он бы и дорвался. Если бы не Берингов взгляд, снова безмолвно его останавливающий как стена.

— Достаточно. Мнения ваши я выслушал, но решения принимать мне. Собираемся, жду вас у машины через десять минут.

Беринг встал, окинув Настю нечитаемым взглядом, отодвинул стул и молча вышел. Вслед за ним Ванька обжег ее ненавистью и, шипя что-то злобное, бросился догонять.

Зачем она влезла в мужские дела? Приходилось себе сейчас признаваться: в ее жизни Влад вообще был первым нормальным мужчиной. И правил этих всех мужских Настя не знала. Отца у нее просто не было, Шапкина она помнила плохо. А Валька… он был, скорее, подружкой. Хоть и с сексуальным уклоном. Вот и вляпалась.

Вернулась в номер, обнаружив, что вещи все собраны и уже даже вынесены. Интересно, если она останется тут или сбежит прямо сейчас, они дальше поедут?

Видимо, эта мысль не одну ее посетила, потому что открыв дверь из номера, девушка со всего маху врезалась в монолитную тушу огромного Беринга. Поймал ее, отлетевшую в сторону, обнял бережно.

— Асенька, я все понимаю. Ты женщина, и защищать, оберегая, для тебя совершенно естественно. Но мужчину не вырастить так, понимаешь? Лишь жалкое только подобие.

— Ванька меня ненавидит.

— Я объяснил ему. Он ведь тоже не видел своей матери толком. И заботы особо не знал. Подранки вы мои. Лечить и лечить еще вас.

Вздохнул и зачем-то подхватив Настю на руки, молча в машину унес, целуя на ходу и покачивая, как младенца. Подранки…

6. Наш дом

Дорога до лагеря и обратно была для Настасьи одним сплошным серым дождем. Поскрипывающие дворники внедорожника приоткрывали занавес водной преграды. Вода была сверху, вода была снизу, дождь то слабел, то снова лил как из ведра.

Беринг лишь усмехался: Питер встречал их, не изменяя традициям.

Ванька, казалось, до самого лагеря не мог поверить в свое приключение. Тревожно косился на Настю, опасаясь, что она все же смогла воспротивиться. И когда они все-таки высадились на берегу озера у большого палаточного лагеря, он с явным трудом сдерживался, чтобы не сбежать.

Настя, смахивая с капюшона капли, тоскливо смотрела на лагерь. Да она бы при виде такого рыдала и умоляла не бросать ее здесь. Лес, палатки, костры. Нет уж, даже пообещала бы себя вести хорошо и учиться на одни только пятерки. А Ванька восторженно на все смотрел и приплясывал от нетерпения. Все же мужчины — загадка природы. Вздохнула, отворачиваясь и пряча слезы.

— Нась… ты прости меня. Я… ляпнул не подумав, мужчины так не поступают.

— Иди сюда, — раскинула руки, и мальчишка ткнулся носом в плечо. Он сильно вытянулся за этот год, стал почти с нее ростом. — Ты мой защитник, Ваньк. Это ты прости, все не привыкну к тому, что у меня в доме теперь двое настоящих мужчин.

Братец встряхнул головой, отодвинулся. Беринг хлопнул его по плечу, что-то шепнув, улыбнулся. Парнишка подхватил свой рюкзак (размером в половину себя) на спину, улыбнулся в ответ и бодро зашагал к лагерю.

— Там его встретят? Он точно…

— Асенька… Разберется наш Ванька. Поехали лучше домой, я хочу есть, спать в своей личной постели и со своей персональной женой. Под боком. Хочу ходить босиком, совершенно преступно без тапочек и пить утром кофе на кухне без трусов, представляешь? Детей распихали, свободны!

И так он это все произнес радостно, глазами сияя, как семнадцатилетний мальчишка, что Настасья тут же представила себе кухню, утро, голого Беринга. Ох….

Вчерашнего душа в гостинице ей было мало. И взгляд напротив говорил: им мало обоим.

— Золотце мое, устала?

Устала. Тело ломило, одежда была несвежей. Бутерброды и кофе на заправках надоели хуже манной каши. Хотелось в душ и под одеяло.

Беринг все это понимал и сам: видел круги под глазами у своей Асеньки, слышал, как она ворочалась на сиденье.

— Предлагаю компромисс: я даю тебе ключи, ты сама поднимаешься на четвертый этаж. Квартира девятнадцать. Располагайся, осматривайся, я встречу с дороги Сибировых, заселю их, узнаю, как у нас там везде обстановка, и сразу вернусь. Мне нужно около часа. Справишься?

Она сомневалась. С мужем ей расставаться не хотелось совершенно, да и одной заходить в незнакомую квартиру было неловко. Но одна только мысль о горячем душе вдохновила ее настолько, что пришлось согласиться:

— Да, так будет удобнее всего. А чай у тебя дома есть?

— У нас дома. И чай, и сахар, и, кажется, шоколадка. Хотя в свежести последней сомневаюсь. Лучше не пробуй.

И улыбнулся так обаятельно, как умел только он. Будь Настя этим пресловутой шоколадкой, тут же бы растаяла.

Подхватила свой рюкзачок, забрала ключи и нырнула в подъезд, мимоходом заметив, как их верный конь снова загудел и тронулся.

Огромная входная дверь на первый взгляд была деревянной: массивная, цвета мореного дуба, с рамой, украшенной затейливыми резными орнаментами. Но погрузив хитрый ключ в скважину, Настя услышала звук скрежета стали о сталь. Поворот, еще один, несколько странных щелчков, и дверь отворилась, впуская в святая святых: берлогу Беринга.

Просторный холл, в котором тут же загорелся автоматически свет, теплый и в меру яркий. Все тут было зеленым: рисунок на стенах в виде массивных лесных стволов, раздвижные широкие двери цвета свежей оливковой древесины. Каменные полы были похожи на дно лесного ручья: гладкие полукруглые плитки в россыпи кругленьких камушков.

Насте сразу же понравилось: и простор, и уют этого маленького личного леса. Вот только… В нем пахло женщиной!

Первая же дверь слева от входа вела в туалет. Узкий шкафчик-панель, на открытой полке которого сиротливо лежали открытые сигареты. Беринг сам не курил ни запаха табака не выносил совершенно. Как и все морфы.

Дверь строго напротив вела на просторную кухню.

Как и холл, она была очень просторной, два огромных арочных окна выходили вглубь двора-колодца. Насте всегда очень нравился этот стиль, в каком-то из бесконечных сериалов, что Валька смотрел по телевизору его обозвали как “Старый Прованс”. Выходит, у них с Берингом вкусы сходились. Или... с его женщинами, что тоже немудрено. Снова пачка сигарет, пепельница, грязные какие-то тарелки. Влад и такой беспорядок?

Окружающий интерьер как-то разом померк. Настя злилась. До зубовного скрежета. На ее территорию проник кто-то чужой. И неважно совсем, что она тут впервые. Ее Беринг — ее и берлога, и это не обсуждается.

Шаг вперед, еще одна дверь — роскошная ванная. Зеркало во всю стену, джакузи, отдельный душ. Снова зелень глубокого темного леса, камушки под ногами, уют и покой.

Но спокойно Насте отчего-то не было, здесь ее подозрения только усугубились. Початая упаковка шампуня, небрежно брошенное на полотенцесушитель еще влажное полотенце, куча очень недешевой косметики возле зеркала.

Настя вдруг почувствовала себя героиней сказки “Три медведя”, причем в роли медведицы. Кто спал на моей кровати? Кто сидел на моем стуле? Кто купался в моей ванне и в мой унитаз… кхм? Что этот кто-то явно был женского пола, сомнений не оставалось. Причем здешняя “Машенька”, судя по брошенному в стирку черному кружевному бюстгальтеру, обладала бюстом размера С и тонким вкусом и в деньгах не нуждалась.

Дальнейший осмотр квартиры позволил узнать еще больше. “Машенька” любила кофе, белое вино и сырные крекеры, о чем говорили валявшиеся на столах пустые упаковки и бутылка возле бокса для мусора. Терпеть не могла мыть посуду, весьма небрежно относится к гигиене (на наволочке и полотенце остались следы тонального крема и алой помады) и любит красивую обувь. Одних только туфель в прихожей валялось три пары.

В первую минуту Настю охватила самая настоящая ярость, аж в глазах потемнело. Женщина — в квартире Влада! Ее, между прочим, законного мужа! Как он посмел привезти жену в дом, где жила его любовница? Она его… Уж она ему…

Злость схлынула так же стремительно, как и накатилась, оставляя за собой лишь невероятную усталость и легкое головокружение. Настя обессилено упала на пушистый диван в круглой гостиной. Разумеется, Влад понятия не имел, что в квартире его кто-то живет! Он же… ну… стратег. Или тактик? Неважно. У Влада всегда все по плану, все под контролем. Быть такого не могло, чтобы он захотел столкнуть жену свою с какой-то там бывшей любовницей.

И все же на месте Насте не сиделось никак. У нее буквально чесались руки от желания уничтожить даже самые незаметные следы другой женщины. Чтобы хоть как-то успокоиться, девушка сдернула с большой постели бордовые шелковые наволочки с простыней и засунула их в стиральную машину. Испачканное полотенце, немного подумав, выкинула в мусор. Туда же едва не полетели все тюбики и флакончики из ванной комнаты.

Не успела. В дверях раздался скрежет ключа.

Откуда-то Настя совершенно точно знала, что это не Влад. Интуиция?

***

Стальная тяжелая дверь распахнулась легко и непринужденно, и в прихожую впорхнула… фея. Тоненькая, высокая, на таких немыслимых каблуках, что у Насти закружилась голова только при взгляде на них. Неприятное открытие — фея была огненно-рыжей, с гладкими волосами до плеч. Тонкие солнечные очки, крупные алые губы, очень узкое серое платье на ладонь ниже колена и кашемировое пальто сочного малинового цвета. Настя всегда считала, что малиновый рыжим противопоказан, но теперь усомнилась. В фее было все очень гармонично.

Женщина, возраст которой, как и у всех волшебных существ, определить было невозможно, кинула на пол большую лаковую сумку, похожую на портфель, изящно потянулась и вдруг застыла в каком-то нелепом изгибе, натолкнувшись взглядом на Настю. Захлопала кошачьими серыми глазами растерянно, огляделась, обнаруживая чужую обувь, куртки и сумки.

— Ой, — сказала она. — Здравствуйте. А вы, собственно, кто?

— А вы кто? — задала встречный вопрос Настя.

— Я Ира. Жена Влада.

— Да? Очень приятно. А я Настя. Жена Влада. Очевидно, вторая.