Артур Великолепный

Пролог

В Очаге Прайров стало многолюдно. Одинокая крепость, что веками стояла на вершине холма, сегодня принимала гостей. Её стены, сложенные из тёмного гранита, помнили ещё времена до Объединения — когда Прайры были не королями Асместиана, а всего лишь одним из родов, боровшихся за власть. Сейчас эти стены гудели голосами: челядь сновала по двору, конюхи принимали лошадей, стража проверяла прибывших. Факелы на стенах дрожали на ветру, отбрасывая на снег длинные, пляшущие тени.

Кронпринц Григори Прайр ждал приезда своего отца. Новость стала неожиданностью — король редко покидал столицу, а теперь, когда грандлорды собирали силы против него, и подавно. Но он приехал. И Григори готовился к встрече, как к главному испытанию всей своей жизни. Здесь, в этих древних стенах, где каждый камень был свидетелем коронаций и смертей, решалось всё: его будущее, будущее королевства и — быть может — само право дышать завтрашним днём.

Одна ночь. И один миг в этой ночи, в котором определится решимость молодого принца.

Григори шёл по узкому каменному проходу, ведущему в покои короля. Ветер гулял здесь, завывал за стенами, просачивался сквозь щели в кладке, и его свист казался предупреждением. Факелы на стенах чадили, роняя капли масла на стёртые плиты пола. Рядом, в двух шагах позади, двигался личный стражник. Кольчуга рыцаря издавала глухой металлический шум с каждым шагом; в одной руке тот держал свой шлем, другая покоилась на рукояти меча. Принц же был одет просто: потрёпанный кожаный камзол с серебряными застёжками у плеч, под ним — грубая рубашка. Никаких доспехов. Никакой показной мощи. Только холодный блеск в серых глазах.

— Господин, — вымолвил рыцарь, понижая голос, — я беспокоюсь за вас.

Григори усмехнулся, не оборачиваясь:

— Это и вправду так, сир? Или же ты боишься потерять место?

Ульфрин громко рассмеялся — тот низкий, рокочущий смех, которым тот иногда позволял себе разразиться.

— Хоронить вас, ваше высочество, — это худшее, что может случиться со мной.

— Тогда не торопись этого делать.

Они остановились у высокой дубовой двери, окованной железными полосами. Две молчаливые фигуры стояли по обе стороны — гвардейцы в новых латных доспехах с изображением белого древа на груди. Личная стража Фредерика. Их глаза — безвольные, пустые — смотрели на принца без выражения; руки крепко сжимали рукояти мечей. Королевская стража осмотрела Григори с ног до головы, задержавшись взглядом на его простой одежде, и один из стражников, не проронив ни слова, исчез за дверью.

Григори ждал. Ветер выл в коридоре, и пламя факелов металось, заставляя тени на стенах плясать, как души грешников в огне Незрячего.

Стражник вернулся и кивнул. Дверь открылась.

— Ты жди здесь, — обратился Григори к Ульфрину.

Тот молча кивнул и надел шлем. Металл скрыл его лицо, оставив лишь узкую щель для глаз.

Григори переступил порог. Покои отца встретили его жаром камина, запахом старого дерева и воска. Комната была большой — слишком большой для одного человека. Стены, сложенные из того же тёмного гранита, что и вся крепость, были увешаны гобеленами с выцветшими сценами охоты. Массивный дубовый стол у дальней стены был завален картами и свитками. Кресло с высокой спинкой, обитой потёртым бархатом, стояло у камина.

Король сидел в этом кресле напротив огня — высокая фигура, ссутулившаяся от времени, но всё ещё внушающая страх. На коленях его лежала развёрнутая карта Асместиана, висевшая над камином; он изучал её с тем же пристальным вниманием, с каким мясник изучает тушу. В тонкой бледной руке он держал бокал с вином. Огонь отбрасывал на его лицо тени, и в этих тенях оно казалось лицом мертвеца.

Фредерик даже не поднял глаз на сына. Лишь протянул руку с опустевшим бокалом, безмолвно приказывая наполнить его.

Григори терпеть не мог вино. Его запах — терпкий, сладковатый, с примесью чего-то гнилостного — всегда вызывал у него тошноту. Но он взял бокал и подошёл к столу, где стоял кувшин. Вино полилось в стекло тёмной, густой струёй.

— Повелитель, — вымолвил принц, поклонившись, и протянул бокал отцу.

Король взял сосуд, пригубил, но не взглянул на сына.

— Меня называют жестоким королём, — произнёс он, и голос его был хриплым, . — В лицо они мне этого, конечно, не скажут.

Он сделал ещё один глоток.

Григори молча обошёл кресло, встал так, чтобы видеть лицо отца. Глубоко посаженные серые глаза смотрели в пламя, и в них не было ни гнева, ни тепла. Тонкие, бледные губы — те самые, что когда-то целовали его в лоб перед сном, а теперь отдавали приказы о казнях, — были плотно сжаты.

— В своё время, Григори, я сделал то, благодаря чему ты теперь носишь звание наследного принца. Тебе Белый трон достанется легко, почти без усилий. Я же за него боролся. Убивал. — Король повернул голову, и на мгновение их взгляды встретились. — Все презирают меня за мою решительность. И ты в том числе. Как и твой брат.

— Я наслышан о ваших деяниях, отец.

— Да, ты презираешь. Забывая, кем бы ты был без меня. Мои старшие братья — Джаред, Уильям, Кристиан... — Король поднял руку с бокалом, словно произнося тост за призраков. — Первый умер от болезни. Второй был казнён по приказу моего отца, обвинённый в измене. А последний... — он сделал паузу, и тонкие губы дрогнули в подобии улыбки, — последний пал от моих рук.

Король поставил бокал на подлокотник и медленно поднял ладони, сжал их в кулаки.

— Когда двое моих старших братьев умерли, я понял: мне недостаточно быть просто принцем Фредериком. Пора действовать. — Он разжал кулаки и посмотрел на свои пальцы, словно всё ещё видел на них кровь. — Вот мой путь. Этими руками я сделал себя. Чтобы потом такие, как ты, презирали меня!

— Вы приказали арестовать всех великих лордов, когда они потребовали от вас правосудия, — сказал Григори, ставя кувшин с вином на столик. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.

— Я король! Мои вассалы не имеют права требовать от меня чего-либо! — Фредерик поднялся с кресла, опираясь на подлокотники. — Псы должны быть благодарны, что кнут хозяина причиняет им не больше боли, чем они заслуживают.

— Ваша решимость заставила вас бежать из Прайрграда?

Король замер. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

— Ты ведёшь себя так, будто ты мой единственный сын, — медленно произнёс Фредерик, и его голос упал до шёпота, от которого по спине пробежал холод. — Будто мне ничего не стоит убить тебя за твой поганый язык, и посадить на трон, твоего младшего брата..Я закрывал глаза на многое, Григори. Ты поддерживаешь моих врагов. Ты — предатель в моём собственном доме.

— Я верю, что вы способны убить меня, отец. — Григори шагнул вперёд. — Вы настроили страну против себя. Против нашей династии. Вы создали себе врагов, а теперь злитесь на других. На тех, кто не желает умирать за ваши ошибки.

— Каждый раз, когда будешь попрекать меня, помни: ты всего лишь один из двух моих законных сыновей. — Фредерик шагнул к нему, и теперь они стояли лицом к лицу. — Не забывай и о моих бастардах. Они могут быть узаконены. И тогда ты пройдёшь тот же путь, что и я, — путь крови и предательства.

Григори вспомнил о них. Чёрные дети. Бастарды отца.

— Мы говорим не о моих братьях, — ответил он, — а о том, что вы отравили страну. Никому не было дела до вашей жестокости, до ваших отношений с собственной семьёй. Но когда вы начали без суда и следствия отправлять на плаху верных слуг — тогда народ вознёс к небу свой первый крик.

— Я король, Григори! — Фредерик возвысил голос, и в этом крике послышалась та самая безумная нотка, которую так боялись при дворе. — Король Фредерик Прайр! Не забывай!

— Вы это уже говорили, отец. — Григори встретил его взгляд. — Я приказал Родерику стать регентом в ваше отсутствие. И освободить заключённых из тюрем.

Мгновение. Тишина. В глазах Фредерика мелькнуло нечто, похожее на изумление.

— Кто дал тебе право отдавать такие приказы?

— Обстоятельства, отец.

— Значит, ты решился на мятеж? — Губы Фредерика дрогнули в безумной улыбке. Он обнажил зубы, и в этом оскале было что-то звериное. — — Стража!

Никто не вошёл.

Безумная самодовольная улыбка сползла с лица Фредерика, оставляя лишь бледную, ничего не выражающую маску.

— Вы говорите о том, что помните имена своих братьев, — тихо сказал Григори. — Но вы забыли имена своих сыновей. Тех, кто мёртв благодаря вам. Имена их вырезаны из вашей памяти, как имена предателей вырезают из хроник.

Король задержал дыхание. Его взгляд метнулся к двери, где в проёме уже стоял Ульфрин с обнажённым, окровавленным мечом. Стражники с белым древом на груди лежали на полу за его спиной — неподвижные, безмолвные.

— Ты... — Фредерик попятился, наткнулся на кресло и чуть не упал. — Ты предатель, Григори.

— Нет, отец. — Принц шагнул вперёд. — Я — возмездие.

— Я дал тебе жизнь! Я сделал тебя наследником! — закричал Фредерик. — И чем ты недоволен? Ты теперь буквально король! Сделай это! Всё идёт к этому, Григори Отцеубийца!

Клинок вошёл в плоть мягко — почти бесшумно. Фредерик охнул, и в его глазах, в этих безумных серых глазах, наконец промелькнуло осознание. Не страх. Узнавание.

— Ты погубил много жизней, — прошептал Григори, глядя отцу в глаза.

— Не благодари меня за это, сын, — прошептал Фредерик в ответ. На его губах расцвела кровавая улыбка. Тонкая струйка крови стекла по подбородку, смешиваясь с редкой седой бородой. — Ты... хуже меня. Ты только что убил отца. А я... я лишь хоронил братьев.

Григори смотрел, как тело отца оседает на пол, как глаза, секунду назад полные жизни и безумия, становятся пустыми. Он не почувствовал облегчения. Не почувствовал и гнева. Только пустоту.

Он медленно вынул клинок, вытер его о плащ отца и повернулся к Ульфрину.

— Отправь весть об убийстве короля Фредерика, — сказал он, и голос его звучал ровно, без дрожи. — Пусть каждый лорд в Асместиане знает: это сделал я.

Ульфрин усмехнулся и отправил меч в ножны.

— Подчиняюсь воле короля Григори.

Григори стоял над телом отца и смотрел, как огонь в камине пожирает последние искры. За окном завывал ветер. Где-то внизу, в крепости, ещё не знали, что у них новый повелитель.

Глава 1. Участь бастарда

Вчерашний солнечный день внезапно сменился серостью, временами падали маленькие капли дождя, на фоне вспышек молнии. Вдали же раздавался колокольный звон соборного храма, созывая всех на молитву, звон был слышен отчётливо с любой точки города. Артур сидел на вершине высочайшей башни Белого дворца, окруженный одиночеством, и созерцал великолепные виды города, который сверху окутан плывущими облаками. Сюда он поднимался, чтобы отдохнуть от суетливого мира, что ожидал его внизу, здесь парень был защищен от чужих взглядов, особенно представителей высшей знати, так же как и служителей церкви.

Город Прайрград лежал на берегу реки Великой, которая начиналась с восточных Иридрианских гор, до пролива Стаггов. Река Великая неустанно несла свои воды рядом с городом, словно жизненная сила, которая поддерживала его живым и процветающим. Дома были сделаны из породы белого камня и не возвышались выше двух этажей. Крыши были сделаны выстланы синей черепицы. Белый дворец был центром этого города, но и самого Асместиана. Символ власти, величие, но для Артура этот город — символ обречённости. Каждый раз, когда он поднимался сюда, его охватывало двойственное чувство. С одной стороны, он наслаждался уединением и тишиной, которые дарили ему эти высоты. С другой стороны, вид на город, раскинувшийся внизу, вызывал у него необъяснимую грусть. Особенно остро это чувство становилось, когда солнце клонилось к закату, и окна домов начинали светиться мягким, теплым светом от домашних свечей. В эти моменты он особенно остро ощущал контраст между своей уединенной жизнью и той, что текла внизу. Он представлял, как семьи, собравшись за одним столом, наслаждаются простыми радостями бытия.

Долго сидеть здесь не пришлось, когда парень услышал, как его зовут, он мигом спустился вниз. Минуя те ступени по круговой лестницы, которые могли провалиться. За столько времени он машинально знал, на какие нельзя наступать. Хорошая память была его преимуществом, оружием выживания в этом мире крыс и тараканов.

Вот он и оказался на улице. Мэри, не скрывая презрения, взглянула на Артура. Парень привык к её холодным взглядам, ведь она была ответственной по хозяйственной частью дворца, а он — её подопечным, которому доставалась самая грязная работа. Мэри, как истинная верующая, презирала бастардов и не стеснялась открыто выражать своё отношение к ним. Её преданность Трехликому богу была известна всем.

— У тебя что, много свободного времени? — её голос звучал холодно и строго. — Неужели ты уже закончил всю работу? Если так, подойди ко мне и скажи: «Госпожа Мэри, я выполнил свою работу. Дайте мне ещё». Ведь у таких, как ты, не должно быть свободного времени.

Артур ненавидел её, но и боялся. Он не раз становился свидетелем её жестокости, когда она била беззащитных детей. Только её подопечные знали, какое у неё истинное лицо. Как она могла менять маски, как её красивые речи, обращённые к высшим сословиям, мгновенно превращались в ругань по отношению к слугам.

— Бастард, возвращайся на своё рабочее место, — бросила она, указывая на придворную церковь. — В храме всё должно быть промыто. И не смей прикасаться к Писаниям своими бастардово копытцами.

Затем она обратилась к прислуживающим, которые наблюдали за этой сценой:

— Вы что, стоите тут без дела? Я давала разрешение стоять и смотреть, а не глазеть по сторонам.

Артур, расстроенный и озлобленный, направился к церкви. В его голове проносились слова, которые он хотел бы сказать Мэри, но инстинкты самосохранения не позволили ему это сделать. Он знал, какая у неё тяжёлая рука. Он слышал чужие крики, он чувствовал это на себе.

Дворцовый храм, возведённый во времена короля Осмара из династии Прайров, служил местом поклонения для членов правящего рода и их гостей. Со временем храм был заброшен, а вера знати стала призрачной. Простые люди продолжали обращаться к богу, но аристократия, утратившая духовную связь, всё реже переступала порог святилища. Возможно, это было проявлением гордыни, а может, они просто перестали нуждаться в божественном покровительстве.

Артур, проходя мимо пустых скамей к алтарю, внимательно рассматривал трещины на стенах и потолке, поблёкшие краски, некогда яркие и насыщенные. Его взгляд задержался на изображении бога с тремя лицами: Отца, Матери и Незрячего, воплощающего справедливость.

Верховный архиепископ Пантиамон стоял на коленях перед алтарём, погружённый в молитву. Увидев Артура, он поднялся и с презрением посмотрел на юношу.

— Я удивлён, как тебя всё ещё пускают в этот храм, — холодно произнёс архиепископ. — Кто тебя сюда послал?

— Ваша верная последовательница Мэри, — ответил Артур.

— Если бы эта глупая женщина действительно уважала меня, то не допустила бы в дом божий грязного бастарда, — с ноткой раздражения сказал Пантиамон и закрыл Писание.

— А разве грязный бастард не создание божье? Или вы хотите сказать, что бастардов создал другой бог? Разве в Третьей главе Матерь не призывает к милосердию ко всем? — спокойно возразил Артур, не скрывая улыбки.

Артур взял метелку и начал мести, начиная с алтаря, с невинным взглядом смотря на старого служителя церкви. Отец Пантиамон одевался исключительно в белые цвета, этот худощавый старик был слишком чистоплотен, как считал Артур. Слишком сильно дорожил собственным авторитетом, перед высшим сословием, и особенно перед его высочеством, королем Григори. Белая борода, белые длинные волосы, густые брови, образцовый вид священника. Он очень верен церкви, Богу и Писанию.

На любопытные вопросы Артура отвечать он не захотел, или не знал, что ответить. Старик фыркнул и надменно посмотрел на Артура, снова показав свое презрение, и молча прошел в сторону выхода.

Мы разве закончили нашу беседу? — спросил Артур, чувствуя, как в воздухе повисло напряжение.

— У тебя есть способность запоминать то, что тебе не пригодится в жизни. Бастарды, как говорит мой опыт, часто становятся безбожниками, — ответил отец Пантиамон, его голос звучал холодно и надменно.

— Вы правы, у меня хорошая память, и я не забыл ваш грязный секрет, о котором даже произносить противно, — произнес Артур, улыбаясь.

В глазах старика мелькнула тревога, и он на мгновение потерял свою уверенность. Каждый человек имеет свои секреты, и Пантиамон не был исключением.

— Ты думаешь, что имеешь право манипулировать мною? — спросил он, сжимая кулаки. — Не боишься ножа, который может оказаться у твоего горла?

— Ах, как это низко с вашей стороны, святой отец Пантиамон, — произнес Артур, подметая пол под скамьей и продолжая улыбаться. — Я манипулирую вами не потому, что имею на это право, а потому, что могу это сделать. Как поступают короли и лорды, так поступаю и я, но вы, церковники, не торопитесь читать им проповеди о морали.

— Ладно, что ты хочешь, бастард? — сдался отец Пантиамон.

«Сломался», — подумал Артур, продолжая свою работу.

Артур стоял перед отцом Пантиамоном, его взгляд был твёрд и решителен. Старик, услышав слова юноши, нахмурился, и его густые белые брови сошлись на переносице, скрывая глаза. Артур продолжал:

— Я хочу на них посмотреть, поговорить и познакомиться, прежде чем вы их сожжёте.

— Церковь этим больше не занимается со времён Фредерика Жестокого, — отрезал Пантиамон.

— Вы читаете им проповеди, а затем отпускаете? — не унимался Артур.

— Тебя, бастарда, это не касается, — Пантиамон нахмурился ещё сильнее, и его глаза почти исчезли под бровями.

— Так когда вы сможете выполнить мою просьбу? — Артур не отводил взгляда.

— В течение недели я всё устрою, — коротко ответил Пантиамон и, развернувшись, покинул храм.

Артур остался один. Он принялся за уборку, тщательно вымыл пол, а затем, перед тем как уйти, коснулся рукой старого Писания. Дело принципа, бастардово копытцами потрогать книгу. Толстая книга лежала здесь уже более ста лет, и никто не догадался её заменить. Возможно, судьба придворного храма мало кого интересовала, кроме самого Пантиамона.

Небо начало темнеть, окрашивая стены храма в мягкие оттенки заката. Мэри, исчезнувшая из хозяйственного двора, не давала о себе знать. Артур не хотел знать, чем она занималась. Судя по её флирту с местной стражей, это что-то недоброе. Хозяйственный двор был настоящим миром в тени могучих белых стен королевского дворца. Здесь располагались конюшня, кузня, хранилище зерна и продуктовые склады, а недавно появились и мастерские. Это было маленькое, но самодостаточное пространство, где каждый уголок хранил свои тайны.

В руках у него было маленькое красное знамя, сшитое из случайно найденного куска ткани. Перед ним высился миниатюрный замок, который они с Артуром построили вместе. Артур искал друга в тени огромного дворца. Он нашел ветхий сеновал на втором ярусе. Там, в пыли и грязи, сидел мальчик — Томми. Его одежда была покрыта грязью. В руках он держал миниатюрное красное знамя, вырезанное из красной ткани. Артур заметил оторванный рукав платья, что лежало на стене. Томми сидел на полу, а возвышался миниатюрный замок, который они с Артуром построили вместе.

— Смотри, — сказал Томми, с гордостью указывая на крышу самой высокой башни. — Я повесил на неё красное знамя.

Артур, услышав его слова, поднял брови и усмехнулся.

— Красная ткань в этом году стоит очень дорого, — сказал он, прищурившись. — Ты уверен, что не врёшь мне? Вряд ли кто-то позволил бы тебе потерять такой ценный материал.

Томми нахмурился и уверенно ответил:

— Да, я вру. Ты сам сказал, что я должен научиться врать.

Артур улыбнулся и, потрепав мальчика по щеке, произнёс:

— Ты врёшь тому, кто знает о твоей лжи. Это делает тебя глупцом.

Он не стал спрашивать, где Томми нашёл ткань и у кого украл её. Если мальчика не поймали, значит, всё в порядке. Вместо этого Артур указал на ворота замка:

— Знамя должно висеть не на крыше, а у ворот. Чтобы все, кто заезжает внутрь, знали, кому принадлежит эта крепость.

Томми вздохнул и с грустью посмотрел на Артура.

— Много ты знаешь, — пробормотал он.

— Что случилось? — спросил Артур, наклоняясь к мальчику.

— Все сторонятся тебя, — тихо сказал Томми.

— Не бери в голову лишнего, — ответил Артур, похлопав его по плечу. — Трудности делают сильных сильнее, а слабых убивает.

Вспомнил Артур свою няню, которая когда впервые произнесла Артуру эти слова, люди называли ее Серой Сарой Томми и Артур выросли под . Её настоящее имя Артур. В тот день, когда он впервые увидел её, Томми был младенцем, лежащим у неё на руках. В ту холодную ночь он впервые почувствовал, что о нём будут заботиться.

— Я спрашивал мастера Палма, возьмёт ли он тебя в ученики, как и меня, — сказал Артур, глядя на мальчика.

— Не волнуйся за меня, — ответил Томми, нахмурившись. — Мы с тобой как братья, у нас свой путь. Держись рядом с мастером Палмом, он опытный кузнец и научит тебя всему, что умеет. Это ремесло обеспечит тебе хорошую жизнь.

Томми вспомнил, как Артур однажды сказал, что хочет отправиться в путешествие и взять его с собой. Но теперь он понимал, что Артур просто не хочет подвергать его жизнь опасности.

— Помнишь ту башню? — спросил Артур, указывая на самую высокую башню, которая возвышалась над дворцом, словно меч, разрезающий небо.

Томми кивнул.

— Ты почти каждый день поднимаешься туда? — спросил он.

— Да, — ответил Артур. — Там я ощущаю свободу. Там я представляю себя вершителем собственной судьбы. Я думаю, что могу сделать всё, что угодно, и всё у меня получится. Но это всего лишь иллюзия. Там, наверху, я могу только мечтать. А здесь, внизу, под тенью этого дворца, проходит вся моя жизнь.

— К чему эти слова? — спросил Томми, глядя на Артура с недоумением.

— Мы можем только мечтать и строить планы о том, какая нас ждёт жизнь за городскими стенами, — ответил Артур. — Когда тебе дают шанс, не отказывайся от него.

— Тебе бы книги писать, — сказал Томми, улыбнувшись и вытащив знамя из рук.

— Для этого я слишком ленив, — ответил Артур. — Пусть наша крепость пока побудет здесь. А потом мы перенесём её на более укромное место.

" Наследники идут!" - услышали они крик, одного из рабочих. Во дворе началось суматохе. Томми выскочил и вылез из сеновала, и побежал в сторону каменной площади, перед деревянным воротами в хозяйственный двор. Артур хотел остановить мальчика, но не успел. Он решил посмотреть на них отсюда, не любил попадаться в глаза наследников. Наследниками во дворце называли детей короля, хотя в реальности настоящим наследником был лишь один из них.

Артур улёгся на мягкое сено, обнимающее его тело, и вглядывался в бескрайнее серое небо, который выглядывал через дыру на крыше сеновала. В его душе разливалось умиротворение, передаваясь от нежного шёпота ветра и ржания лошадей, доносящегося издалека. Неподалёку раздавался собачий лай. «Они были на охоте», — предположил он, ему было сейчас лень вставать и смотреть на прибывших, не хотел нарушать собственный покой. В его воображении возникли образы изящных белых охотничьих псов, выдрессированных специально для королевской четы. Их гладкая шерсть как будто светилась на фоне зелени. Белый цвет символизировал правящий дом, олицетворяя не только чистоту их крови, но и божественную природу их власти.

Человеческий гул становился все громче, люди собрались принять лошадей, а охотничьих собак, загнать в псарню. Вчера из востока приехал гранд лорд Орвин Стагг, со своим сыном. Наследники короля пригласили того на охоту, вчера об этом гудели слуги распространяя эту информацию с прочими сплетнями.

Небеса разорвал истошный крик, заставив Артура вскочить на ноги. Он выпрыгнул из сеновала, когда и увидел, как охотничий пес нападает на Томми. Им была черная псина, не из королевской породы, псарь с трудом его задерживал. Артур схватил по пути железный штырь, и встал перед Томми, прикрывая его своим телом.

— Она что, у вас не дрессированная? — спросил Артур раздражённо, выставив перед собой штырь, острым концом направляя в сторону пса.

— Артур, не будь грубым, - сказал знакомый голос. Принц Себастьян, собственной персоной появился позади псаря. Наглая улыбка так и сверкало, как и его тёмные глаза. - Это псина имеет более благородное происхождение, чем вы двое.

— Убери эту тварь от нас.

Молодой псарь начал тянуть за цепи, но тут же появился Маркус, и выхватил их у псаря.

— Эту псину я растил долгие года, — начал он, — но к сожалению не научил выбирать себе хорошую пишу.

"Сидеть!"- сказал он своему псу, псина заскулила и наконец перестала скалится.

— Артур испугался за своего друга, — усмехнулся принц Себастьян. — твой друг ещё мал, не знает, что от бастардов надо держаться подальше.

Из всех принцев, Артур больше всего ненавидел именно Себастиана, или Себаса, как он просил братьев себя называть. Второй сын короля Григори, вобрал в себя самые худшие черты, что могут быть свойственно людям благородного происхождения: лицемерия, гордыня, алчность, самолюбие. Себастиан, с его высокомерием и хитрой улыбкой, всегда стремился быть в центре внимания, независимо от того, кто был вокруг. Он был уверен в своей превосходстве и не стеснялся показывать это всем вокруг. И конечно, там где появляется Себастьян, рядом с ним будет его младший брат, принц Генри. Тихий, спокойный, неразговорчивый и безвольный, всегда проявлял безразличие ко всему происходящему вокруг. Он словно жил в своем мире, не замечал идущие вокруг интриги и конфликты.

— Хороший совет, тебе ума не хватает воспользоваться им самому.

Себастьян сделал шаг вперёд, и его лицо мгновенно изменилось. Вместо самодовольной ухмылки на его лице появилась маска ярости и презрения. Маркус попытался остановить его, положив руку на плечо, но Себастьян сбросил её с раздражённым жестом. Генри, с тревогой в голосе, попытался вмешаться:

— Себас, успокойся. Если отец узнает об этом, нам всем будет плохо.

Но Себастьян лишь бросил на брата взгляд, полный презрения, приказывая ему замолчать. Артур, не теряя ни секунды, продолжал держать ржавый штырь, изогнутый, словно от времени и износа, и направил его в сторону Себастьяна.

— И что же ты мне сделаешь, мальчик? — произнёс Себастьян с издёвкой. — Заколешь меня, перережешь горло, выколешь глаза?

— Ты будешь ранен, — тихо, но уверенно ответил Артур, не отводя взгляда. — На твоём лице останется рана, и у Его Высочества возникнет вопрос, как ты её получил. Не только у него одного — пойдут слухи. Люди уже шепчутся. Посмотри вокруг: многие делают вид, что ничего не происходит, но слухи расползаются.

Артур говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась скрытая гордость. Он был уверен в своих словах, хотя и не знал, что его противник был не только силён, но и злопамятен. Себастьян, не теряя ни мгновения, схватил Артура за руку, в которой тот держал штырь, и с силой вырвал его. Штырь упал на землю.

Себастьян размахнулся и ударил Артура тыльной стороной ладони по щеке. Удар был мощным, но Артур, стиснув зубы, не отступил. Боль пронзила его лицо, но он не позволил себе показать слабость. С яростным взглядом он сделал шаг вперёд и, выхватив меч из ножен принца Себастьяна, направил остриём на его самого.

«Сегодня нет разницы выиграю я или нет, мне нужен лишь след», - подумал Артур.

— Ты серьезно? — снова улыбнулся принц, злобный ошоращеный от наглости бастарда.

— Я тебя предупреждал, — вымолвил Артур, на этот раз место куска металла, в его руках был меч, тяжёлый одноручный.

— Артур, пожалуйста не надо, — тихий голос пронеся позади.

— Томми иди в конюшню.

Себастьян повернулся к Маркусу протягивая ему свою руку, выпрашивая тем самым его меч.

— Ты уверен, Себас? - недовольно вымолвил, протягивая свой меч.

— Я должен наказать ублюдка.

Как только меч оказался в руках принца, внезапно для бастарда он размахнулся, что бы нанести удар. Артур чудом смог избежать его, споткнувшись он упал на грязную землю, на что принц посмеялся.

— Ты испачкал мой меч, ты будешь его вылизывать.

— Пока ты будешь вылизывать свои раны? - спросил он, поднявшись.

Себастьян снова начал атаку, которые Артур отражал. Артур много подсматривал, как учитель по фехтованию обучал принцев, запоминал каждое упражнение, способы нанесения удара и из отражение, как стоять на ногах, как держать руки. Каждый день тренировался, оттачивая свое мастерство деревянным мечом, настолько насколько ему это было доступно. Не хватало ему лишь опыта с реальным соперником. Себастиан сделал выпад, остриём он прошёлся по предплечью, впервые он почувствовал какого во быть раненым мечом.

— Будешь продолжать играть в рыцари, ублюдок. — Глаза принца блестели от радости, от явного преимущества. — Сколько бы ублюдок не старался, он всегда останется ублюдком.

— Хватит уже выделываться, — недовольно вымолвил Маркус.

— Маркус. — Себастиана повернулся в его сторону. — Мои просьбы, являются приказами принца своему поданному, не стой, и не мешай мне, вершить правосудие.

Артур приложил руку к ране, острая боль усилилась, на пальцах он увидел собственную кровь. Парень улыбнулся снова подняв меч, что взбесило принца.

— Не забудь потом рассказать мне, какого это быть раненым и униженным от собственного меча, который был на руках ублюдка.

Артур закричал, и начал свою атаку, делая шаг в сторону принца, , с яростью в глазах, силою в руках он атаковал. Генри, отошёл назад от испуга. Принц отражал его удары, отступая от него. Он мало ходил по такой грязи, он мало фехтовал стоя по такой скользкой земле. Одна нога Себастиана подскользнулась, и он оказался чуть ли не на одной колене, поклонившись, когда Артур выбил меч из его рук. Ошарашенный принц стоял, смотря на бастарда.

— Это не честный...

— Да, мне повезло, — ответил Артур, будучи сам удивленный. — Я получил шанс и использовал его, и у тебя он был, ты мог не доводить все до этого.

Артур с силой вонзил кончик клинка в лицо принца, оставив на его щеке глубокий красный след. Отступив назад, он бросил меч к ногам Себастьяна на, который уже не мог сдержать слез. Стражники появились быстро и схватили Артура. Томми попытался помочь, но стражи оттолкнули юношу, отправив его в грязную лужу. Себастиан, прикрывая рукой рану, пытался скрыть свое унижение.

Старая Мэри внезапно появилась, и ее удар по лицу Артура показался таким громким, что казалось, больше ничего не было слышно. Ее голубые глаза были полны крови, злость пылала внутри нее, вырываясь наружу словно пар. Ее рука наносила больные удары, и она не останавливалась, пока не устала, пока его щеки не перестали чувствовать что-либо . Мэри что-то шептала себе под нос, а стражники с латными рукавицами крепко удерживали его руки. Посмотрев на принца, Мэри отбросила свою маску злобы.

— Ваше высочество, я сама лично послежу, что бы бастарда наказали.

—Убейте его, казните..., — громко прошептал он, с мокрыми глазами смотря на Артура, стыдливо прикрывая свой шрам.

Томми смотрел на Артура, будто видит его в последний раз. Грязный, испачканный мальчик смотрел на Артура, который был для него кумиром.

— Иди отсюда, — собрав последние силы, прокричал Артур Томми.

Мальчик послушался, и побежал, от этого Артуру стало легче, намного легче.

— Внимание! — прогремел голос, подобный раскату грома, над собравшимися. — Его Высочество, король Григори Прайр!

Все замерли, словно поражённые молнией, и, склонив головы, пали на колени. По деревянным ступеням медленно спускался высокий мужчина в растрёпанном кожаном камзоле, на котором виднелись следы былой роскоши. Его голову украшал железный обруч с зубьями, напоминавшими корону, но лишённый величия. Взгляд короля был холодным и невозмутимым, словно он видел перед собой не людей, а лишь тени.

Когда он оказался внизу, его взгляд остановился на мече, лежащем в грязи. Рукоять была повернута в сторону бастарда, остриё — в сторону Себастиана. Король молча поднял меч, его глаза сузились, когда он заметил рану на щеке принца.

— Отец, вы вернулись… — тихо произнёс Себастиан, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Твой меч, почему он в грязи? — голос короля прозвучал холодно и строго.

— Бастард обманом отнял его у меня… — начал объяснять Себастиан, но его слова были прерваны.

— Неправильный ответ на мой вопрос. Почему меч оказался у него? — переспросил король, его взгляд стал ещё более ледяным.

— Потому что он украл его. Я хотел вернуть справедливость, — ответил Себастьян, его голос дрожал, но в нём звучала решимость.

— Маркус, — произнёс король, взглянув на человека, держащего поводок от пса. — Мой сын говорит правду?

— Нет, ваше величество, — ответил Маркус, его голос был твёрд, но в нём слышалась скрытая насмешка. — Ваш сын провоцировал бастарда на драку.

— Неправда! — вмешался Генри, его голос дрожал от гнева.

Король поднял меч и приставил его к горлу Себастиана.

— Этот меч передавался от отца к сыну по ветвям нашей династии, — произнёс он, — Я даровал его тебе, а не кронпринц у, в надежде, что ты осознаешь бремя, которое лежит на твоих плечах. Сегодня мы убедились, что даже короли могут ошибаться в своих решениях.

— Отец, разве тебя волнует этот кусок железа? — воскликнул Себастиан, его голос дрожал от обиды. — Твоего сына ранили и унизили при всех!

— Ваша светлость, — вмешалась Мэри, её голос был твёрд и решителен. — Ваш сын ни в чём не виноват. Бастарды по своей природе склонны к обману и жестокости.

— Я отчётливо вижу, кто пытается обмануть меня! — холодно ответил король, его взгляд был направлен на Мэри. — Не вмешивайся в мой разговор с сыном.

Король убрал меч от горла Себастиана и повернулся к нему.

— Ты отправишься в военный лагерь у Малых хребтов Иридриана, — произнёс он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая угроза. — Там ты будешь в подчинении кронпринца Джеймса. Генри, ты возвращаешься в Очаг Прайров к своей жене. Вам запрещается покидать эти места без моего разрешения.

— Отец, прошу, не отправляй нас… — взмолился Генри, его голос был полон отчаяния. — Я же ничего плохого не сделал!

— Идите собирайтесь, чтобы к вечеру вас не было в городе, — произнёс король, его взгляд был холоден и непреклонен.

— Как мне поступить с бастардом? — спросила Мэри вежливо, склонившись перед королем.

— Выпороть, — коротко ответил король.

Король Григори Прайр медленно поднялся по массивной лестнице. За его спиной стихали шаги придворных, покидавших хозяйственный двор. Он обернулся, чтобы увидеть, как бастарда привязывают к деревянному столбу, снимая с него верхнюю одежду. Грубая ткань с шорохом упала на землю, обнажая худое тело юноши. Наконец, их взгляды встретились, и король увидел голубые глаза бастарда, его неухоженные длинные грязные волосы, тело, покрытое следами тренировок, шрамами, ссадинами, и кровоточащей раной на плече. Артур продолжал смотреть на короля, до самого конца вглядываясь в его невозмутимое лицо — лицо своего отца.

Глава 2. Дайнэ Милосердная

Спина горела, боль не отпускала даже во сне. В сновидении он предстал перед собой обнажённым, лишённым кожи, бредущим по бескрайней пустыне. Песчинки впивались в его обнажённую плоть, а его ноги, словно в насмешку, оставляли на песке кровавые отпечатки. Горячий, обжигающий ветер хлестал его по спине, а во рту ощущался только металлический привкус собственной крови. Несмотря на это, Артур продолжал идти. Не знал, куда направляется, но каждый шаг казался ему меньшим злом, чем стоять на месте посреди этой бесконечной пустоты. В этом мире без границ и ориентиров его путь был единственным, что имело смысл. И хотя каждый шаг приносил новую боль, он не останавливался, словно ведомый невидимой силой, которая заставляла его двигаться вперёд, куда бы ни вела эта дорога.

Артур начал забираться на вершину дюны, самой высокой в этой бесконечной пустыне отчаяния. Оказавшись на верхушке, он почувствовал некую лёгкость, но, сделав следующий шаг, почувствовал, как что-то железное вонзилось в его стопу. Быстро он убрал ногу, упав на колени от сильной боли, увидел железную обруч с зубьями — корона короля Григори. Артур поднял его, но сильный горячий ветер неожиданно подул, и он начал катиться вниз по песчаному холму.

Жар стал более не выносимым, он откашлялся, чувствуя, как во рту скрипит песок, словно тысячи крошечных зёрнышек впились в его язык. Среди раскалённых песков и безжизненных камней он заметил ещё две неизвестные ему короны, чьи очертания едва различались в мареве, а после вдали, на границе видимости, виднелась отрубленная голова. Он хотел рассмотреть голову поближе и начал идти в его сторону.

Артур проснулся, открыв глаза, он увидел деревянный потолок своих покоев.

«Это был сон», — подумал он.

В комнате царила густая тьма, словно сама ночь поселилась здесь. Он медленно повернул голову, осматривая пространство, и его взгляд упал на окно. За стеклом простиралась чернильная бездна ночи, поглотившая всё вокруг. Комната Артура была скромной, почти аскетичной, хотя для бастарда это можно считать роскошью. Лишь несколько предметов мебели нарушали её пустоту: небольшой столик у стены с деревянным стулом, узкая кровать и простая тумбочка. На углублении у стены виднелись полки, заставленные одеждой.

Он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине, которая, казалось, звенела в ушах. Каждый шорох, каждый вздох усиливал ощущение заброшенности и одиночества. Пока снова не уснул.

На этот раз память не сохранила ни образов, ни сюжетов сна. Лишь тьма, глухая, как бездонная пропасть, и гулкий звон в ушах. Холод, пронизывающий до костей, окутывал его сознание. Внезапно беспокойство, находившиеся в глубине души, сменилось чем-то иным — мягким, почти осязаемым. Голоса отчаяния, терзавшие его, стихли, словно унесенные ветром. И тогда Артур почувствовал прикосновение. На его щеке лежала теплая, почти горячая ладонь.

Он проснулся к полудню, охваченный испариной, но ощутил слабое улучшение. В его сознании витал лишь один тревожный вопрос: была ли ладонь, которая касалась его щеки, настоящей, или это всё лишь сон? Или, может быть, это был сон?

Артур, услышав тихий, но настойчивый стук в дверь, медленно уселся с кровати. Он замер, прислушиваясь, но не услышал ни шагов, ни голоса. Дверь, однако, тихо отворилась, и на пороге стояла девушка — невысокая, с грацией, которая делала её движения почти бесшумными. Её чёрные волосы были уложены в аккуратную причёску, а серые глаза, казалось, светились внутренним светом, придавая её лицу необычайную мягкость и доброту. На губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Это была его сестра, принцесса Дайнэ Прайр. В руках она держала небольшой флакон с микстурой. Артур узнал его сразу — такой же ему приносил врач, когда его состояние становилось хуже.

— Не в этих ли покоях лежит покалеченный и наказанный? — спросила она с улыбкой и вошла к нему, закрывая за собой дверь.

— Да, здесь я лежу, — сонно вымолвил Артур, смотря на то, как принцесса уселась на край кровати.

Она открыла крышку и налила содержимое в маленькую серебряную ложку.

— Врач говорит, чтобы я давала этот настой именно с серебряной ложкой.

— Хотя сам давал мне деревянной. Ещё один ненавистник бастардов, — улыбнулся Артур.

— Про позавчерашнее ничего не хочешь мне рассказать? — Дайнэ преподнесла ложку к его рту.

— Кислое, — сказал Артур, после того как проглотил.

— Я не удивлюсь, если ты сам не спровоцировал эту ссору. Ты же его терпеть не можешь, — произнесла Дайнэ.

— Я защищал друга, — ответил он. — «Единственного друга».

— А рану ему зачем нанес? Мне всё рассказали как есть, если что.

— Для памяти, — слабо улыбнулся бастард, глядя на сестру. — Кто-то должен был преподать ему урок, а так он будет это помнить всю жизнь, если, конечно, шрам останется. Ты жалеешь его?

— Я жалею, что он стал таким. К примеру, Джеймс — образцовый принц, Себастиан — образец того, каким не должен быть принц, а Генри — пример того, как общество плохих людей может превратить безвольных глупцов в ещё более безвольных и ещё более глупцов.

— Говорят, что я разбрасываюсь красивыми мудрыми речами, — Артур вспомнил Томми, который любил подшучивать над ним из-за этого. — А так братья не выбираются. Как и то, в какой семье рождаться.

— Не каждому дано родиться в королевской семье, — ответила Дайнэ.

— Умеешь утешать.

— Ты ещё маленький, чтобы понимать такие вещи.

— Ты про подачки Григори? Сын... Хотя даже не так... — далее Артур начал пародировать голос отца, поудобнее усевшись на кровати. — Ты тот, кто по определённым причинам являешься сыном, возьми, это твоя комната, остальное сам себе зарабатывай, и здороваться я с тобой даже не буду. Потому что моя честь задевается, а то вместо «Суровым» меня начнут называть «Милосердным».

Звонкий смех Дайнэ наполнил его уютные покои, проникая в каждый уголок. Она быстро пришла в себя, ласково погладив его по голове.

— Всегда кажется, что ты уже вырос, и всё же ты находишь способ убедить меня в обратном, — пошутила она. — Хорошо пародируешь отца, если захочешь получить что-то более худшее наказание, чем порка, покажи ему, он обрадуется.

— Когда вылечусь, обязательно сделаю, он будет рад иметь повод меня повесить. — Улыбнулся он сестре. — Хотел поблагодарить тебя за то, что пристроила Томми. Ему не место в Белом дворце, это грязное место. Как и мне не место здесь...

— Ты не сможешь найти себе место в этом мире, где тебя примут. Чем быстрее ты это осознаешь, тем легче будет, поверь мне.

— Будь уверена, что я принял это, если раньше я хотел сбежать, то сейчас понимаю, что мне некуда.

Артур посмотрел на свои руки, после на сестру.

— Давай просто сменим тему. Знаешь, для чего Маркус Стагг приехал в столицу?

— Не хочу об этом говорить, — прошептала она. — Давай лучше вернёмся к той теме.

— Ты только что мне читала нотацию о важности принятия судьбы.

— Вот именно, принимай судьбу и помалкивай, — пробурчала принцесса и засунула ему в рот ложку с настоем.

Артур снова ощутил кислый вкус.

— Ты боишься?

— Отец сказал мне, что выбор за мной. Понимаешь, он дал мне право выбора, и это ещё хуже. Для отца помолвка с домом Стаггов важна, и я не хочу его подводить, с другой стороны, не знаю ничего о своем потенциальном женихе.

— Спроси у Себастиана...

— Артур, он осветит словами «женщин не должно волновать, за кого их отец выдает».

— Иногда забываю, что твой брат идиот, идиот со шрамом.

— Он и твой брат тоже.

— Мы с ним сходимся в одном, что нам обеим противно считать друг друга одной крови. Спроси у Джеймса.

— Не думаю, что вопросы женитьбы сейчас волнуют Джеймса, после того как он потерял собственную жену. И вряд ли он так хорошо знает Маркуса.

— Спроси у Генри, он женатый человек и вроде знаком с Маркусом. Он тебе раскроет все тайны брака. — Пытался Артур ее взбесить, считал это единственным вариантом отвлечь сестру от грусти.

— От отца Пантиамона в вопросах брака будет больше проку, — произнесла Дайнэ в ответ сразу же.

— От этого евнуха добра не жди, — с вызовом бросил Артур, сверкнув глазами.

— Не ты ли утверждал, что не веришь в слухи? — парировала Дайнэ, прищурившись. — Но почему тогда ты посчитал его евнухом?

— Сестра, я никогда не верил в сплетни, — начал Артур, стараясь сохранять спокойствие. — И я не верю, что отец Пантиамон действительно кастрат. Но… — он замолчал, подбирая слова, — я сам распустил эти слухи.

Дайнэ нахмурилась, её взгляд стал острым, словно лезвие. Она смотрела на брата с такой силой, что, казалось, могла бы прожечь его насквозь.

— Берешь пример с Себастьяна, — наконец сказала она. — Будь осторожен, Артур.

— Спроси у Маркуса.

— А ты со стороны как это видишь? — в её глазах мелькнуло любопытство, смешанное с лёгкой тенью сомнения.

— Ты — принцесса Дайнэ из великой династии Прайров, чья кровь течёт в жилах самой королевской семьи. Ты — дочь короля Григори Прайра, и как представительница этого могущественного дома ты вправе беспокоиться о своём будущем. О том, в чьи руки попадёт ветвь Прайров. Его Высочество будет только рад, когда увидит твою осторожность и осмотрительность. А Маркус Стагг поймёт, что перед ним не просто принцесса, исполняющая приказы, а личность, достойная уважения, начнёт оказывать тебе должное почтение. Вот так, объясни это отцу.

— Сказать честно, никогда не думала об этом с такого ракурса.

— Суть проста — используй свой статус.

Дайнэ отправила в рот ложку, он уже как-то смог привыкнуть к вкусу, затем она с улыбкой легонько ударила его по лбу.

— Спасибо за совет, буду вспоминать об этом чудном совете, когда отец повесит тебя за не менее чудную пародию на него.

Дайнэ закрыла наполовину опустевший флакон и встала с места.

— Ладно, пойду, обещала матери зайти к ней.

Артур вспомнил про теплые руки на своем щеке: — Ты до этого приходила ко мне?

Она улыбнулась, открывая дверь.

— Нет. Только сейчас смогла освободиться.

Когда принцесса покинула его покои, Артур снова накрылся одеялом, словно прячась от мира. Если бы не сестра, его не оставили бы в покое так надолго, не дали бы времени собраться с мыслями, восстановить силы и хоть немного прийти в себя. Плечо пульсировало, напоминая о недавней боли. Врач строго запретил прикасаться к ране, даже случайно, и Артур, повинуясь его словам, старался не шевелиться. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь шёпотом сквозняка. Он не переставал думать о том, кто мог прийти к нему, когда он спал.

К вечеру Артуру стало значительно лучше, но раны напоминали о себе. Выйдя на улицу, он направился в кузню, где обычно проводил время Томми. Однако сегодня печи не горели, а сам кузнец сидел на скамье, задумчиво глядя в огонь в камине.

— Палм, — тихо позвал его Артур, подходя ближе. — Говорят, что вы уезжаете на этой неделе?

Кузнец поднял голову и, прищурившись, посмотрел на Артура.

— Говорят, что правильно, но кто знает наверняка. Ты пришёл к Томми? Он там, — Палм указал на дальний угол, где на кресле, укрывшись красным стягом, спал мальчик. Ткань была испачкана сажей, и в её складках можно было разглядеть силуэт спящего.

— Когда мы встретимся, интересно, узнаем ли мы друг друга? — тихо спросил он, глядя на спящего. — Всегда казалось, что мы всю жизнь будем вместе.

— Не думай о плохом, — ответил Палм, улыбаясь. — А то будешь хмурым, как твой отец.

Артуру всегда нравился сатойирский акцент Палма, этот особый говор простолюдинов севера, который звучал в его словах, словно мелодия. Кузнец Палм был человеком без знатного происхождения, без длинной родословной, уходящей в глубь веков. Он был высоким, широкоплечим мужчиной с серой бородой.

— Всё же не пойму, почему вы решили покинуть Прайрград? — спросил Артур, усевшись рядом на свободный стул.

— В столице-то мне нечего делать, — ответил Палм. — Я дал понять Его Высочеству, что пора мне возвращаться. И, если честно, я не особо хотел сюда приезжать. Не завидую я тебе, Артур.

— Мне никто не завидует, и я привык к этому.

Палм молча кивнул.

— На севере к бастардам относятся лучше, чем здесь, но почему-то король не хочет тебя отпускать...

— Палм, единственный, за кого я прошу вас волноваться, это Томми.

— В тебе есть храбрость, — произнёс он, — та самая, которую тебе никогда не позволят проявить. Помнишь Серую Сару? Когда я впервые прибыл в столицу, во дворе хозяйской части дворца стоял ее маленький домик.

— Сейчас на его месте возведена псарня Себастьяна.

— Суть в том, что она всегда беспокоилась о вас, — продолжил он. — В ту последнюю ночь я навестил её. Она не смогла поговорить со мной, её мысли были о твоём будущем, как и будущем Томми.

Артур не любил вспоминать то утро, когда он не смог разбудить ее. Всё же считал, что она получила самую лучшую смерть, смерть во сне.

— Забавная ситуация, — усмехнулся кузнец. — Дайнэ поручилась за Томми, а я захотел поручиться за тебя. А ты попросил у Дайнэ за Томми.

— Так уж, беспокоимся друг о друге, — улыбнулся Артур. — Как и хотела Сара.

— Но о себе ты не думаешь, — продолжил Палм. — Твои игры в рыцаря-дуэлянта до добра не доведут.

— С этим я как-нибудь справлюсь, — ответил Артур, стараясь казаться уверенным.

— У меня для тебя есть кое-что, — неожиданно сказал Палм, вставая со скамьи. — Хотел отдать потом, на прощание. Что-то говорит, что он тебе сейчас очень пригодится.

— Нож?

— Сделан из того железного штыря, которым ты угрожал принцу, — усмехнулся кузнец. — В некотором роде я согласен с тем, что ты дал взбучку этому напыщенному идиоту.

Артур взял нож — простой, без изысков, но с характером. Его лезвие, чуть больше половины локтя, отливало тёмным блеском. Железо было лишено украшений, только ровная гладкая тёмная поверхность, готовая к действию. Рукоятка, вырезанная из обычного дерева, казалась с аккуратно выполненными углублениями для пальцев. Нож удобно устроился в ладони Артура, но всё же казался большим для него.

— Пользуйся им умело, — добавил Палм.

***

У входа в королевские покои стояли слуги в белоснежных одеяниях. Их лица скрывали маски, а тела защищали кожаные доспехи. У них были кинжалы на поясе и мечи в ножнах, чьи рукояти крепко сжимали их пальцы. Дайнэ медленно обвела их взглядом, прежде чем отдать приказ доложить Его Высочеству о её прибытии.

Большие белые двери распахнулись, и она ступила в покои отца. Просторное помещение, где сменилось множество поколений королей. У дальней стены, к которой вели две ступени, стояла кровать с балдахином, напротив — двери, ведущие на балкон. Стены украшали древние мечи и щиты, карта Асместиана и знамя: чёрное древо на белом фоне — символ королевской власти. Вдоль другой стены простирались высокие книжные полки, заполненные томами. Григори сидел за массивным столом, склонив голову над письмом. Перо легко скользило по пергаменту, выводя ровные строки, но мысли короля витали где-то далеко. Она вошла в покои, её шаги были тихими, но уверенными. Остановившись у двери, она грациозно поклонилась, её взгляд встретился с глазами отца.

— Ваше Высочество, — произнесла она, стараясь говорить спокойно.

Григори поднял взгляд, оторвавшись от письма.

— Мать заходила ко мне, — начал он, — расспрашивала о твоём выборе. Переживает, что я зря дал тебе возможность выбирать.

Дайнэ сжала губы, но промолчала. Она знала, что это лишь начало разговора, который ей не хотелось начинать. Подбирала слова в голове.

— Отец, — наконец заговорила она, — как ваша дочь, я хочу вернуть право выбора вам, я готова принять тот выбор, который сделает мой повелитель.

Григори нахмурился, после продолжил писать.

— Стагги были королями до нас, — медленно произнёс он, словно вспоминая давние события. — Они правили западом до того, как мой предок начал своё завоевание. И знаешь, кто были единственными из королей, кто преклонил колени перед Прайрами? Именно Стагги. Также они были известны как Короли Залива. Теперь же они — наши верные поданные.

— К чему всё это?

— Я к тому, что даже такие великие династии, как Стагги, не заполучат мою дочь, если она не захочет этого. Дайнэ, ты давно не маленькая девочка, тебе пора давно вырасти и научиться принимать решение касаемо твоего будущего.

— Я боюсь разочаровать вас.

— Если ты меня разочаруешь, ты об этом узнаешь от меня. Я принимаю решение один раз и менять его не собираюсь. Выбор за тобой.

— В таком случае прошу дать мне ещё немного времени.

Григори молча кивнул, соглашаясь с просьбой. Затем он отложил перо и, посмотрев на дочь, произнёс:

— Садись. Мне нужна твоя компания, чтобы принять решение.

Дайнэ послушно присела напротив него на стул, который стоял у стола, ожидая, что отец скажет дальше.

— Себастьян постоянно создаёт мне проблемы. Я слишком его избаловал, даровал ему слишком много свободы, наивно полагая, что он обладает благоразумием. Но, кажется, я ошибался.

Слова отца звучали тревожно, хотя Григори всегда скрывал свои эмоции. Серые глаза короля посмотрели на дочь.

— Для этого вы отправили его в военный лагерь? — спросила она, пытаясь понять логику отца. — Джеймс его недолюбливает. Он терпеть не может Себастьяна и сделает всё, чтобы избавиться от его присутствия в лагере.

Григори вздохнул, его взгляд стал задумчивым.

— Джеймс не является командующим лагеря, — произнёс он медленно, словно подбирая слова. — И не имеет таких полномочий.

— Тогда что вы хотите от меня? — спросила она, стараясь скрыть своё беспокойство.

Король засунул перо в чернильницу.

— Ты хорошо знаешь брата?

— Достаточно хорошо, чтобы понимать, что единственный человек, который имеет над ним власть, это вы, — сказала она, её голос звучал твёрдо, но с лёгкой ноткой сомнения.

— Тогда мы должны увеличить количество таких людей, — Григори произнёс это так, будто уже принял решение.

— Вряд ли это что-то изменит, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Он же принц, как он сам любит говорить, «второй по очереди наследник трона».

— Он тщеславный идиот, — произнёс он, и в его голосе прозвучало раздражение. — По факту Себастьян прав, он второй по очереди.

— Это его аргумент, которым он всегда пользуется, — сказала она, пытаясь скрыть своё беспокойство. — Сделай так, чтобы этот его аргумент не имел силы.

— Вот поэтому я использую твою компанию для принятия такого рода решения, Дайнэ, — произнёс он.

— Вы хотите его воспитать или это наказание за тот случай?

Король взял новую бумагу и начал писать. Она не могла не заметить, как его лицо стало серьёзным, а губы сжались в тонкую линию.

— Отец, — обратилась она снова, не дождавшись ответа.

— У Себастьяна было достаточно времени, чтобы взяться за ум. Ты знала, что Артур подсматривал за тем, как учитель по фехтованию обучал принцев?

Дайнэ молча кивнула.

— Себастьян не просто проиграл, а опозорился перед всей прислугой дворца. — Григори был раздражен. — Значит он не извлекает уроков, его обучение в стенах дворца не дали результатов

Дайнэ не сводила глаз с отца. Она смотрела на его голову, где светлые волосы, когда-то густые и непокорные, теперь заметно поредели и поседели. Лёгкая щетина, покрывавшая его лицо, придавала ему усталый вид, а в каждом движении сквозила скрытая усталость. Дайнэ видела, что он похудел, и это было заметно даже в полумраке комнаты. Его плечи, когда-то сильные и уверенные, теперь казались чуть сгорбленными, словно под тяжестью невидимой ноши.

В конце король снял кольцо со среднего пальца и поставил печать на красной капле сургуча.

— Решение принято, — произнёс он, его слова прозвучали как приговор.

— Кстати, если тебе интересно, Артур не просто наблюдал за фехтованием. Иногда по ночам, когда библиотека закрывалась, он пробирался туда тайком.

— Дайнэ. — Григори натянул на свое лицо. — Не надо поднимать эту тему, я знаю, к чему ты клонишь.

— Вы правы, это меня не касается, но то, что меня касается, этот вопрос вашего законного сына, попытка перевоспитать его зря. Он начал вести себя так, только потому что знает, что вы как отец от него многого не ждёте.

Дайнэ была осведомлена о всех проступках своего брата. Она знала, что грозит ему, если она расскажет обо всём отцу. Когда-то король Григори убил собственного отца, и его милосердие к преступникам было столь же редким, как снег в пустыне.

— Твой брат отныне становится простым солдатом и останется им до тех пор, пока я не прикажу вернуть его в столицу, — вымолвил король, затем он свернул свиток в аккуратную трубочку. Затем он осторожно вложил его в изящный футляр из тёмного дерева.

— Отнеси это письмо к посыльному, — сказал он, его голос был холоден, как зимний ветер. — Пусть оно окажется в военном лагере у Малых Хребтов Иридриана. Пусть прочитают его громко перед всеми.

Глава 3. Краснощекая ведьма

Пантиамон провёл Артура по тёмному туннелю, освещённому двумя факелами, которые едва рассеивали мрак. Запах сырости и прохлада каменных стен окружали их, вызывая дрожь по телу. Каждый шаг эхом отдавался в этом подземном лабиринте, словно кто-то невидимый следил за ними.

— Приятное зрелище, — произнёс Пантиамон с улыбкой, бросая взгляд на юношу.

Артур едва держался на ногах, облачённый в изношенные одежды — его единственное средство остаться незамеченным. Кому нужен этот бастард? Священник находил удовольствие в наблюдении за ним, отрада для его глаз. Последствия наказания ещё давали о себе знать.

— Ваше святейшество, — начал Артур, стараясь вывести старика из равновесия, — как долго вы ещё будете скрывать свои тайны?

Пантиамон взглянул на юношу с презрительной насмешкой.

— Интересно, что ты веришь в свою неприкосновенность. Думаешь, король рассердится, узнав, что его незаконнорожденного сына могут убить? Начнётся расследование? Колокола будут звонить и объявят траур? Не переоценивай свою значимость во дворце.

Артур знал, что священник прав, но его рука всё же лежала на рукояти ножа. Король, конечно, не обращал на него внимания, но держал при себе, дабы не стал орудием в борьбе за власть. Артур всегда это знал. Восстание Чёрных братьев было ярким примером. Бастарды короля Фредерика подняли мятеж, решив, что равны законным наследникам. В последствии к незаконнорожденным детям начали относиться ещё хуже.

— Когда я умру, обо мне все забудут, — продолжил Артур, — никто не вспомнит меня, как и ту юную особу и её брата. Ваше святейшество, они были теми близнецами, что похожи друг на друга? Или же они просто двойняшки?

Грязные секреты Пантиамона были известны лишь ему Артуру. Одним из любимых развлечений Артура была слежка — он умел оставаться незамеченным, что легко в окружении лордов, леди и рыцарей. Пантиамон стал первым, против кого Артур решился использовать это оружие.

— Тебе лучше придержать язык.

— Вы так мило играете роль добродушного старика, которому лишь нужно служить его богам. Как в одном человеке могут уживаться милосердие и мерзость? Вы так же играли роль добродушного старика, принуждая детей...

— Я верю в милосердие Матери и каждый день каюсь. Мой маленький грех...

— Малыми были те дети, а грех здесь велик.

— Не забывай про наш негласный договор, бастарды держат слово? — спросил Пантиамон, в глазах его мелькнула последняя надежда.

К счастью, Пантиамон был глуп и хитёр, но глупость его была очевидна.

В глубине туннеля, где тьма поглощала всё вокруг, он заметил мерцание факелов, установленных вдоль стен. Их тусклый свет выхватывал из мрака массивную железную дверь с узким окошком, за которым виднелись очертания чего-то неизвестного. Холодный воздух, пробирающий до костей, делал каждый шаг настоящим испытанием. Под ногами хлюпали грязные лужи, а стены, покрытые влагой, казались живыми, словно они дышали сыростью.

— Откройте, — приказным тоном вымолвил Пантиамон.

Мужчины в белых одеяниях открыли дверь, и только сейчас Артур услышал звон колоколов.

«Мы под храмом», — подумал он.

Звон был слышен даже здесь отчётливо, призывавших верующих к обеденной молитве. Артур вспомнил, как с башни во дворце ему приходилось спускаться вниз, когда каждый раз слышал обеденный звон. Освещение здесь было скудным — огромная люстра, свисающая с потолка на массивных цепях, едва разгоняла мрак. Священнослужителей здесь было немного, наверное, не всем разрешено спускаться сюда. Вдоль стен стояли такие же деревянные двери с железной окошком.

— Мне жаль, — произнес Пантиамон, когда его помощники оставили их одних. — Мне приходится осквернять это место твоим присутствием.

— Заметь, — улыбнулся Артур, — ты делаешь это ради своей грязной репутации.

На самом нижнем уровне они оказались в просторном зале, чьи стены были украшены рядами пустых клеток. В этих клетках, словно в клетках для животных, не было ни души. Воздух здесь был затхлым и тяжелым, словно сама земля впитала в себя всю боль и страдания, что когда-либо происходили в этом месте.

— Все глубоко верующие слишком любят восхвалять короля Осмара, — наконец заговорил Пантиамон, его голос был хриплым и усталым. — Они называют его «Законодателем», потому что он сделал религию Триединства государственной. Но никто не вспоминает о том, кто сражался за эту веру, кто объявил язычников и еретиков своими врагами. Король Фредерик был великим человеком.

Артур нахмурился, обдумывая глупые слова старика.

— А кто же тогда тот, кто убил его? — спросил он, не скрывая любопытства.

Пантиамон ничего не ответил.

Они прошли через очередную дверь и оказались в другом зале, где на полу стояла клетка. Внутри сидела женщина — не старая, но уже с седыми волосами, которые контрастировали с ее молодым лицом. Ее глаза были глубокого рубинового цвета, а на щеках виднелись родимые пятна того же оттенка.

— Я думал, их будет больше, — заметил Артур, обращаясь к Пантиамону, но старик все так же ничего не ответил.

— Иди, разговаривай с ней сам, — сказал он, его голос был холодным и отстранённым. — Не хочу на себя навлекать гнев бога.

Пантиамон вышел из данной комнаты, предпочел остаться снаружи. Когда старик закрыл за Артуром дверь, юноша подошёл к клетке, перегнувшись через холодные железные прутья, посмотрел на женщину. Когда она увидела его, женщина усмехнулась.

— Неужели кому-то есть дело до бедной девушки? — голос женщины звучал хрипло, словно она давно не говорила.

— Представь себе, — Артур ответил холодно.

— Ты пришёл сюда за ответами? — в её глазах мелькнула искра любопытства.

— Да, — коротко бросил он.

Она подползла к юноше поближе.

— Долго я ждала тебя, того, кому расскажу историю своей матери, — её голос стал тихим, почти шёпотом. — Она умерла в этом месте. В этой клетке, на которую заперли меня. Без еды и питья. Король Фредерик умер, как и инквизиция, созданная им. Люди в белых одеждах не торопились даровать нам свободу. Меня тоже поймали, я сидела в соседней клетке почти неделю, — она указала на пустую клетку над полом, висящую на цепях. — И каждый день я видела, как разлагается её тело. И никто не пришел утешить меня.

Она улыбнулась, но в этой улыбке не было радости. Её зубы были чёрными, жёлтыми и коричневыми. Артуру ее рассказ казался неуместным.

— Так умирают матери. В издыхании, сожалея о том, что оставили детей в этом мире крови и слёз одних, — добавила женщина.

Ведьма держалась за прутья клетки, её взгляд был прикован к Артуру.

— Ты пришёл узнать о своей матери? — спросила она. — Хочешь узнать, сожалела ли она о твоём рождении?

— Мне не интересно, как умерла твоя мать, интересует лишь один вопрос, связанный с собственной матерью, — произнёс он. — Моим отцом является король Григори.

Ведьма усмехнулась.

— Ты внук Фредерика, — ответила она с сарказмом. — Ты пахнешь дурной кровью.

— Я бастард, — с трудом добавил Артур, — его внук. Моя мать была счастлива с Григори?

— Ты в смятении, Артур. Ты не знаешь, как относиться к отцу: любить или ненавидеть? Или, может быть, ты боишься, что твоя мать была шлюхой из борделя?

— Отвечай. — Сжал кулаки Артур, стараясь сохранить самообладание.

Ведьма прищурилась.

— Или что? — Она наклонилась ещё ближе, её лицо почти касалось его. — Сначала спроси, кем была твоя мать.

— Мне это неинтересно, — отвернулся Артур, стараясь не смотреть на неё.

Ведьма усмехнулась.

— Жаль, — сказала она. — Значит, ты умрёшь в неведении.

— Хочешь повторить судьбу собственной матери? Или обрести свободу?

— Какая тебе разница? — ответила ведьма, глядя на него с вызовом. — Бастард не имеет права решать, освобождать меня или нет. Здесь у тебя нет власти.

— Власть — это относительная вещь, — парировал Артур. — Сюда меня привёл архиепископ Пантиамон. Неужели ты думаешь, что он сделал это из любви?

— Ты любишь шантажировать людей, Артур, — сказала она, её смех был похож на скрежет металла. — Как же это мерзко. Но я всё же отвечу на твой вопрос. Только тем, что расскажу тебе тайну короля Григори.

Артур ощутил, как его сердце забилось быстрее. Он переступал некие границы, касаемо своего отца, но любопытство брало верх.

— Твой отец плакал четырежды, с того момента, когда перестал быть юнцом, — начала ведьма, её голос был тихим, но проникновенным. — Когда были казнены три его старших брата, и в тот день, когда ты родился.

Артур сглотнул. Он знал, что не стоит надеяться, но всё же переспросил:

— Он плакал от горечи в последний раз?

Ведьма кивнула, её лицо оставалось серьёзным. Надежды Артура рассеялись.

— Так я и думал, — выдохнул он, стараясь не показать своих чувств.

Ведьма усмехнулась.

— Какой же ты наивный, Артур, — сказала она. — Хотя ты умён, циничен и упрям. Но тебе пора перестать считать себя грязным пятном на белых стенах дворца, в котором ты так несчастен. Люби себя, как никогда.

— Ты даже не представляешь, как я люблю самого себя, — ответил Артур, но в его голосе не было уверенности.

— Ты ненавидишь себя, — сказала ведьма, её голос стал жёстче. — В тот день, когда ты скрестил мечи со своим братом, ты встретил утро с мокрыми глазами?

Она была права.

— Ты можешь говорить всё, что угодно.

— Я так и делаю, — ответила ведьма. — Ты не хочешь ничего знать о своей матери, потому что знаешь, что мои слова принесут тебе только горечь. Не будет облегчения и радости, только сожаление, и мысли о смерти будут посещать тебя всё чаще. Мысли о собственной смерти.

Артур ничего не ответил, когда вопрос коснулся ее детей. Он ощущал себя Пантиамоном, любящий помалкивать, когда ему говорят неудобные для него вещи.

— Почему тебя поймали? — вдруг спросил он.

Ведьма рассмеялась.

— Тебе меня стало жалко? — спросила она, не прекращая улыбаться.

— Нет, — ответил Артур, глядя ей в глаза. — Я просто знаю, каково это — быть беспомощным.

Ведьма нахмурилась, её лицо стало серьёзным.

— Лошадиная чума, — сказала она. — Деревня Зелёная Ветвь, что ближе к границе с Иридрианом. Сто голов умерли, столько же находились при смерти. Жители деревни умоляли меня спасти их табун, и я выполнила их просьбы. Магия запрещена церковью, священник местной церквушки сообщил обо мне, так и оказалась я здесь, там, где когда-то была моя мать.

Артур молча направился к выходу. Дверь скрипнула, и он оказался лицом к лицу с Пантиамоном, который стоял у факела, согревая ладони его пламенем.

— Я выполнил услугу, — произнёс он, нахмурившись. — Теперь мы в расчёте, бастард.

Артур остановился, но не обернулся. Его голос был холоден:

— Никакого расчёта. Я не отпускаю чужие грехи и не тот, кто имеет право прощать преступления.

Глаза старика расширились от неожиданности. Он медленно выдохнул, словно пытаясь осознать услышанное.

— Вы же сами признаёте, — продолжил Артур, — что нет ничего в этом мире, что искупит ваш грех. Я — ваше наказание, Пантиамон. И знайте: я всегда буду иметь над вами власть, и она будет висеть над вашей головой.

Пантиамон открыл рот, чтобы возразить, но Артур не дал ему возможности.

— Для начала, — сказал он твёрдо, — освободите ведьму. После сделайте так, чтобы хозяйка хозяйственного двора — Мэри больше никогда не осмеливалась поднимать руку ни на меня, ни на Томми.

«Я не грязное пятно».

— Ты лжец, ты обеща...

— Нет, никаких обещаний не было, ни клятв, ничего, — перебил его Артур. Юноша подошёл ближе к священнику.

— Можешь рассказать, вряд ли король тебе поверит, ублюдок. — Старик нервно усмехнулся, его рот дёргался от нервов, как и усы.

— Может он мне не поверит, но своей дочери он доверяет, так как никому. Пока она не в курсе, но когда будет, вряд ли тебя это спасёт, старикашка. Принцесса Дайнэ доверяет мне, она всё же считает меня своим братом.

Пантиамон промолчал.

Артур вернулся во дворец и направился в хозяйственный двор, чтобы сменить одежду. Сняв изношенные лохмотья, он облачился в зелёную тунику, подпоясанную кожаным ремнём. Нож, верный спутник, он спрятал в сапог.

В кузне воздух был горячим, гудели печи, ритмично стучал молот. Артур вышел из подсобки и увидел Томми и кузнеца Палма, которые общались, как отец и сын. Сердце Артура наполнилось теплом. Выйдя на улицу, он заметил, что Мэри не было видно. Это успокоило его, но тут его окликнул стражник в белых кожаных доспехах.

— Ты же Артур? — спросил он, глядя на юношу. Артур молча кивнул. Взгляд его невольно скользнул к золотой цепочке на ремне. Одно слово короля, и она могла лишить жизни без крови и криков.

— Его Высочество приказывает тебе явиться в покои. Срочно, — сказал стражник, и в голове Артура прозвучали слова Григори: «Выпороть».

Путь к покоям лежал через красный коридор слуг и стражников. Белый коридор вёл к тронному залу, а золотой — к сердцу дворца, где покоились дети короля и королева. В детстве Артур мечтал ступить на золотой путь, но тогда не осознавал, что он всего лишь бастард.

Стражники доложили о приходе Артура, и юноша, собравшись с духом, вошёл в покои. Воображение не обмануло его.

— Ваше Высочество, — учтиво произнёс Артур, склонив голову.

Григори одевал сапоги, затем молча прошёлся к письменному столу.

—До меня часто доходят жалобы от Мэри, что ты увиливаешь от обязанностей в хозяйском дворе, — произнёс он ровным, но угрожающим голосом.

— Мне нечего сказать в своё оправдание.

— Вот и замечательно, не люблю оправдания.

Артур ощущал тяжесть под пристальным взглядом короля.

— Также до меня доходят слухи, что ты посещаешь запретные части дворца, — продолжил Григори.

—Да, так и есть.

— Думаешь, украденные книги изменят твоё положение? А подглядывания за уроками фехтования братьев помогут?»

Артур посмотрел в глаза короля, чувствуя страх.

—Моё положение не изменится, Ваше Высочество, но... — он сделал глубокий вдох, — это поможет мне выживать и даст надежду на лучшее будущее.

— Ты много читаешь, особенно историю. Перечисли мне королей Асместиана.

— Артур Первый, Джаред Первый, именуемый королём камня и соли, Осмар Законодатель, Себастьян Слабый, Джаред Второй, Маргарет, Артур Второй, Фредерик, именуемый Жестоким, и король Григори.

— Назови последние пять войн на Асместиане, — продолжил он, и Артур продолжил:

— Восстания Чёрных братьев, когда бастарды покойного короля Фредерика восстали против его законного наследника, Война гор и песка — гражданская война, столкновение Иридриана и Утайира, Война за Зубчатый пролив, война Синих и Белых.

— Какую ты книгу последний раз читал.

Под взглядом серых глаз короля Артур чувствовал себя неловко, собраться с мыслями в такой обстановке было трудно. Всё же он вымолвил:

— Верховный закон, Ваше Высочество.

— Первый закон или второй?

Первым законом называли версию короля Осмара, он был третьим по счету королем, но стал тем, кто первый из династии занимался законотворчеством. Верховный закон был изменён при правлении Григори, в народе назывался Вторым.

— Если вы меня проверяете, хотел бы узнать с какой целью, если вы позволите, ваше Высочество.

— Просто хочу узнать, выносишь ли ты урок после прочитанных книг.

Артур кивнул.

— Скажи мне, в чем главная ошибка в правлении моего отца?

— Я не имею право...

— Вряд ли ты веришь в это. Выскажи свое мнение.

— Самонадеянность.

— Хорошо. С завтрашнего дня я назначаю тебя слугой совета.

— Подчиняюсь воле короля.

— Можешь идти.

Парень пошел в сторону выхода.

— Артур. — послышалось сзади, на что юноша снова посмотрел на короля. — Если ещё раз покинешь дворец, поркой на этот раз я ограничиваться не буду.

***

В шатре принца Себастьяна раздавался женский смех, становившийся всё громче. Большой высокий шатёр освещался свечами, на полу лежал мягкий ковёр, а у стены стоял маленький винный столик. Сам принц лежал между двумя девушками, согреваясь их телами.

— Мой принц, ваш приезд обрадовал нас, меня и мою сестру, — сказала одна из девушек.

Сёстры были совсем не похожи друг на друга: одна смуглая, с рыжими волосами и зелёными глазами, другая — светлая блондинка с голубыми глазами. Первая была высокой и молчаливой, вторая — маленькой, но любящей много разговаривать.

— Пейте, господин, — смуглая девушка наполнила его золотой бокал.

— С удовольствием, дорогая, — ответил принц и пригубил вино из её рук.

Горячие руки девушек поочерёдно ласкали его, обе смеялись под действием лёгкого вина.

— Господин, а откуда у вас эта рана на щеке? — спросила она.

Себастьяна на миг охватила ненависть, перед его лицом предстал Артур. Он возвышался над ним тогда, держа в руках меч.

— Знаешь ли, девочка, — рука его аккуратно переместилась на её шею. — Я развожу собак, и не каждая псина под моим началом обретает способность подчиняться своему хозяину. Они начинают считать себя выше тех, кому они служат. Он оставил мне этот шрам на лице.

— Шрамы вас делают мужественнее, — сказала светловолосая.

— Да, возможно, ты права. Теперь давай устроим третий акт...

— У вас всё ещё есть силы, вы так сильный.

Они трое укрылись одеялом, предаваясь любви, пока звуки человеческого гула на улице становились всё более явственными.

Внезапно в покои ворвался молодой солдат, его лицо выражало тревогу и беспокойство. Себастьян, соскочив с места, накричал на него.

— Ваша Светлость, генерал Силорд приказал всем построиться! — оправдываясь, вымолвил солдат.

— Мне нет дела до его нужд, — ответил принц раздражённо.

— Прибыл королевский гонец с приказом, — солдат чуть поклонился, стараясь не встречаться взглядом с принцем.

Себастьян не стал тратить время на то, чтобы полностью одеться. Он лишь накинул на своё обнажённое тело халат и вышел из палаты. На улице уже царила ночь, и холодный ветер пробирал до костей. Солдаты выстроились в шеренгу, их лица были напряжены и сосредоточены.

Принц, не желая присоединяться к общей шеренге, решил остаться у своего шатра.

Гул редко затих.

— Внимайте! Внимайте! Внимайте! Приказ Его Высочества, короля Григори Прайра, слушайте и не говорите, что не слышали, говорит король. — Королевский посыльный развернул широкий пергамент. — Первому генералу, генералам, командирам войск и другим храбрым мужьям на службе Асместиана сообщаю, что с этого дня мой сын, принц Себастиан из дома Прайр, вступает в ряды ваших рядов. Он будет считаться равным среди новобранцев, и его служба будет оцениваться наравне с остальными солдатами. Принц Себастьян отныне находится под личным командованием первого генерала Ульфрина Силорда.

Себастьян был в шоке от происходящего, и зря он не оделся в тёплую одежду. Мысль о том, чтобы оседлать коня и умчаться в сторону столицы, подальше от лагеря, мелькнула в его голове, но тут же угасла. Он не знал дороги, да и не был уверен, на какой стороне света находится столица. Он подумал о своём брате Джеймсе, но от него врядли будет проку, ведь Себастьян, когда приехал в военный лагерь, не удосужился представиться перед ним. Между ними пропасть.

Двое мужчин подошли к принцу:

— Первый генерал Ульфрин Силорд приказал вас привести.

— Он кем себя возомнил? — возмутился принц.

— Генерал знал, что вы не согласитесь.

Они схватили принца за предплечье и потащили в сторону генеральского шатра. Принц пытался сопротивляться, цепляясь босыми ногами за каждую неровность земли, но два незнакомых солдата оказались сильнее. Их шаги эхом разносились по лагерю, а принц, задыхаясь, ощущал, как его сердце бешено колотится в груди.

Внутри шатра, освещённого тусклым светом свечей, генерал Ульфрин Силорд восседал на деревянном стуле. На его коленях покоился меч — один из семи мечей Асмесира. У Себастьяна тоже был такой меч, но его забрал отец. Генерал поднялся, передав клинок оружиеносцу. Его массивная фигура нависла над принцем.

— Закончились твои лёгкие деньки, — произнёс он тихо, когда они оказались лицом к лицу. Его голос звучал как раскат грома, но в нём сквозила насмешка. — Отпустите его, он же всё-таки принц.

Ульфрин усмехнулся, его лицо озарила холодная улыбка. Он был выше и шире принца, с выбритой головой и пышными усами, которые придавали его облику ещё большую свирепость. Его широкое лицо с близко посаженными глазами и густыми бровями выглядело как маска.

Себастьян нахмурился.

— Я член правящей династии, — произнёс принц, слегка покачиваясь, словно вино ударило ему в голову. — Знай своё место, псина, когда говоришь с сыном Его Высочества. Ваш стяг, ваши знамёна, рисунок белого дерева на ваших доспехах — всё это герб моего дома, — продолжил принц, его взгляд метнулся в сторону. — Где Джеймс? Где мой брат?

Ему казалось, что брат его бросил, как и отец.

— Мальчик, когда твой отец убил твоего деда, я стоял за дверями, лишая жизни двух королевских гвардейцев. Я узнал о его намерении первым.

— В один день я стану кронпринцем...

— Ты уже похоронил своего отца в своих грязных мыслях? — перебил его генерал.

Ульфрин усмехнулся, готов был захохотать.

— Не забывай свое место, сир. Ты не имеешь власти надо мной.

— Приказ короля говорит о другом, есть хоть одна веская причина, почему я не должен ему подчинятся?

Принц не мог собраться мыслями, алкоголь сильно бил, а прохлада заставляло его больше жалеть, что он не оделся в палатке, когда мог.

— Значит, причин нет? — повторил он, глядя на принца с холодным презрением. — Ну что ж, тогда я в последний раз буду обращаться с тобой как с принцем. Буду бить нежно.

Он снял с руки латную рукавицу, обнажая сильные пальцы, покрытые мозолями от долгого владения мечом. Ульфрин размахнулся и ударил принца в живот. Удар был и в правду не сильным, но принц скорчился от боли, его лицо исказилось гримасой агонии. Он рухнул на землю, не в силах сдержать крик.

— Ты ходил с мечом Асмесира, словно великий воин, — продолжал Ульфрин, наклоняясь над поверженным. — Но тело твоё худое, как тростинка, и мягкое, как шёлк. Твой ум, привыкший к роскоши и уюту, не выдерживает даже лёгкого давления. Ты не похож ни на своего старшего брата, ни на отца. Но больше всех любишь называть себя Прайром, не так ли?

Принц, лёжа на земле, попытался подняться, но боль была невыносимой.

— Ты ответишь за это... — прошептал он, с трудом выдавливая из себя слова.

Ульфрин усмехнулся.

— Конечно, отвечу, — сказал он, выпрямляясь.

Ульфрин обратился к солдатам, которые привели принца:

— Я слышал, что в лагере с принцем были шлюхи?

Солдаты переглянулись, но не стали отрицать. Их лица были мрачными, но они не осмелились возразить.

— Выгоните их, — приказал Ульфрин. — Найдите тех, кто помог им сюда добраться, и накажите их. А его, — он указал пальцем на принца, — отведите в шатры новобранцев и обеспечьте одеждой.

— Ты ответишь за это, — повторил принц.

Ульфрин улыбнулсяв ответ.

— Добро пожаловать в армию Асместиана!

Глава 4. Королевский совет

Королевский совет Асместиана — один из важнейших элементов политической жизни страны. И только Артур чувствовал себя здесь лишним, здесь ему было неуютно среди этих людей. Король Григори верил им эти должности, значит, его бастард должен служить этим чинам. В основном здесь было спокойно, обсуждения проходили не так, как их представлял Артур. Здесь не было бурных криков, обсуждений, а сегодня здесь в основном царила тишина.

Главой совета всегда был канцлер короны, ни одно решение совета не поднималось без воли канцлера, а дальше без печати короля. Уолтимер из дома Тейт занимал эту должность более тридцати лет. Он представлял себя мужчиной за пятьдесят лет, худой, с серыми длинными волосами, с орлиным носом и маленьким подбородком. В народе ему дали прозвище «Младший», так как он является потомком первого канцлера, который тоже носил такое же имя.

— Король не придёт на сегодняшнее собрание? — спросил лорд Орвин, развалившись в кресле и недовольно хмурясь. — Это уже третье заседание подряд, которое он пропускает.

Канцлер Уолтимер поднял голову, его серые глаза блеснули холодом:

— Государь займёт своё место, когда сочтёт нужным, — сухо произнёс он, беря чистый лист бумаги. — Присутствие Его Высочества необязательно в принятии мелких решений.

— Нам бы не помешал совет короля даже в мелочах, — подал голос Орвин, барабаня пальцами по столешнице. — Вдруг в мелочах кроется большая беда?

Уолтимер нахмурился, быстро провёл рукой по своим волосам:

— Вам лучше заняться делом, Орвин, — ответил он, плавно перейдя к следующей бумаге. — Последний месяц осени подходит к концу, и отчётность должна быть предоставлена своевременно.

Орвин Стагг был лордом-казначеем, также он является правителем западной провинции Асместиана — Стаггоса.

Канцлер был недоволен, затем он обратился к Артуру:

— Убери вино и бокалы со стола, они отвлекают их от работы.

Артур послушно выполнил повеление. Уолтимер Тейт относился к Артуру как и все, хотя предпочитал этого не показывать. На шее у него весел символ Триединство: крест внутри круга, но крест золотой был украшен рубинами и сапфирами, а вот круг серебряный, с камнями из яшмы.

— Ну конечно, посмотрим, ускорит ли это процесс, — усмехнулся лорд Стагг.

Лорд Стаггоса ощущал себя более уверенно, чем когда-либо. По всей стране разносились слухи о том, что король намерен выдать свою дочь за его сына. Этот лорд был внушительной фигурой: полный, с начинающейся залысиной на голове и яркими жёлтыми бакенбардами. Артур, однако, не испытывал к нему симпатии. Возможно, лорд и был хорошим казначеем, но его болтливость раздражала. Особенно в последнее время он не умолкал ни на минуту, что вызывало у Артура лишь усмешку.

Пантиамон как глава церкви тоже был частью совета, он молчал. Единственное его хорошая черта. Рядом с ним сидел королевский схол Кальярт — учёный муж. Сегодня, как и те все королевские советы, в которых служил Артур, были не в полном составе. Здесь отсутствовали генерал Ульфрин Силорд, адмирал Джаред Стагг, министр над шпионами и советник по общим вопросам принц Джеймс Прайр.

Здесь никому не было дела до Артура, всем, кроме Пантиамона. Юноша видел, как всё время на него смотрит священник. Презирающий взгляд наполнен ненавистью. Пока другие члены совета мирно и тихо обсуждали наступающую зиму, старик сидел, вспоминая все свои молитвы, проклиная бастарда. Рядом сидел Кальярт, который рассказывал о своих наблюдениях за погодой и пророчил теплую зиму.

— Архиепископ Пантиамон, что же вы думаете о зиме? — добродушно спросил его Кальярт.

Священник отвлёкся от своих мыслей и посмотрел на схола.

— Зима, — произнёс он, задумчиво поглаживая бороду, — это символ очищения и нового начала. Словно природа, сбросив старую листву, готовится к возрождению. В писании Матери говорится, что чем суровее зима, тем больше грехов окутали мир в этом году. Но вот, когда приходит поездная весна, и тепло робко пробивается сквозь сковавший землю холод, это знак того, что люди не всегда готовы к покаянию, но бог их все равно прощает.

— Красиво сказано, — с наигранной восторженностью произнес Кальярт.

Кальярт был человеком невысоким, почти приземистым. Несмотря на худобу, его лицо украшали два массивных подбородка, придававших облику некую тяжеловесность. У него была смуглая кожа, покрытая густой щетиной, которая вздымалась над щеками.

В зале совета воцарилась тишина, подобная густым сумеркам. Лишь изредка нарушали её приглушённый шёпот бумаг и едва уловимый скрежет пера, скользящего по пергаменту.

Дворцовый стражник вошёл в зал:

— Внимание! Внимание! Внимание! Принц Джеймс Прайр идёт!

Внезапно всё словно замерло, будто молния пронзила пространство перед ним. Кронпринц ступил в зал совета, его присутствие было подобно грому. Он неспешно занял место за столом, высокий и статный, с чёрными как ночь волосами. В его облике чувствовалась уверенность, присущая будущему королю. Тяжёлый взгляд скользнул по лицам собравшихся. На его груди блестели пластинчатые доспехи, а шлем, снятый с головы, он бросил на стол.

— Скажите королю, что он нужен в совете. Срочно.

Взгляд черных глаз Джеймса остановился на Артуре, невозможно было понять, что на его лице, то ли удивление, то ли отвращение. Артур понял, что принц хочет, чтобы он пошел в покои отца.

Белый путь привел его к отцу, личная стража уведомила короля о его прибытии. И снова он оказался в покоях короля.

— Ваше Высочество, — начал Артур, — принц Джеймс прибыл во двор и просит вас присутствовать в королевском совете.

Король, сидевший за письменным столом, поднял взгляд на Артура. В последний раз он был здесь две недели так назад, когда его назначили слугой совета.

— Неужто что-то новое.

Григори стремительно поднялся на ноги и, не теряя ни секунды, направился к выходу из своих покоев. Артур тенью следовал за ним. Король шагал с уверенной поступью, его спина оставалась прямой. Достигнув массивных дверей, ведущих в зал совета, Григори остановился. Один из стражников, заметив его присутствие, тут же поспешил внутрь, чтобы известить остальных о прибытии Его Величества. Артур, оставаясь снаружи, услышал, как голос стражника эхом разнесся по коридору: «Внимание! Внимание! Внимание! Король Григори Прайр идет!»

Все встали со своих мест и поприветствовали короля, преклонившись перед ним. После он подошёл к своему сыну, лицо Григори оставалось каменным, но в глазах Артур увидел счастье. Григори и в правду умеет любить, Джеймс его любимый сын, можно сказать, единственный любимый сын. Джеймс обнял его, после сразу же отстранился.

— Я рад видеть тебя в добром здравии, — начал король, — что же заставило тебя вернуться?

Григори сел на свое место за столом совета.

— Война. Лорд Томас Эквайсир принял в своем замке лже принца Джареда.

— Ты уверен в этом?

— Я видел знамёна: чёрное древо на белом фоне. И их армию. Около ста палаток выросли вокруг крепости за три дня.

— Эквайсиры известны своей преданностью королю, — возразил Уолтимер.

— Вырезать их и повесить их тела на стенах собственной крепости, — вставил Орвин, стуча указательным и средним пальцем об стол.

— И что же нам это даст? — канцлер посмотрел на короля, в надежде на поддержку с его стороны. — В народе скажут, что король Фредерик вернулся.

Григори его слова не понравились, Артур понял это по его взгляду.

— Не ты ли служил ему? — спросил его Григори.

— Служил бы и дальше, если бы он был жив. Кто бы ни был на троне, задача канцлера — служить королю.

— Как думаешь, мой отец посчитал бы тебя верным трону, раз сегодня ты служишь его убийце?

Орвин улыбнулся, увидев, когда Уолтимеру нечего ответить.

— А ты, Орвин, и в правду готов убивать невинных женщин и детей за поступки их отцов и мужей? Конечно, это легко, когда ты издаешь приказы, сидя на теплом месте.

Король оглядел каждого:

— Я согласен с тем, что Уолтимер сказал про их преданность, но наказание всегда должно преследовать преступника. Мы должны укрепить нашу армию. Пусть военный лагерь будет переведён в полную боевую готовность. Удвойте посты по всему периметру, чтобы ни одна тень не могла проскользнуть незамеченной. Разведчики должны день и ночь исследовать крепость, не упуская из виду ни Джареда лжепринца, ни Томаса Эквойсира. Мы должны быть готовы ко всему.

Король повернулся к Артуру:

— Запомнил? Пиши письмо и отправляй в лагерь.

Артур молча кивнул и пошел исполнять волю короля. Его столик находился у книжных полок, на нем была лишь пергамент и перо с флаконов чернил. Вот почему король выбрал именно Артура, потому что у него была безупречная память. Конечно, это не могло его не радовать. Приказ короля была записана, юноша капнул на бумагу сургучом, и подошёл к его Высочеству дабы он поставил свою печать. Юноша покинул зал совета и пошел в сторону корпуса гонцов, который находился в южной стороне дворца.

Артур с каждым днём всё острее чувствовал, что становится частью чего-то большего. Но с каждым годом его путь становился всё опаснее. В его памяти часто всплывали образы Восстания Чёрных братьев — бастардов, ничем не отличавшихся от него самого, но получивших от отца особые привилегии. Им позволили произнести рыцарские клятвы, участвовать в турнирах и посещать церкви. Отец Пантиамон, ненавидящий бастардов, тогда не осмеливался даже заикнуться о детях Фредерика. Король Григори, проявив милосердие, закрыл глаза на их привилегии. Но амбиции, как самый худший враг человека, толкнули их на путь, который привёл к куда большим бедствиям, чем они могли себе представить.

Артур будет осторожен со своими амбициями.

— Если мы будем ждать и смотреть, как у них становится все больше сторонников, будет ли у нас достаточно ресурсов, чтобы противостоять им, когда они обретут мощь, — волновано говорил Орвин. — Каким бы я не был хорошим казначеем, но у государства будет большие проблемы с казной.

Юноша, вернувшись, пошел к своему столу.

— В этом году был хороший урожай, — вставил Кальярт, посмотрев на Артура, когда тот вернулся в зал совета.

— К чему вы клоните, схол? — спросил канцлер.

Кальярт кокетливо улыбнулся и посмотрел на короля.

— Мой король, почему же вам не обложить землевладельцев особым налогом за урожайный год?

Григори лишь вопросительно посмотрел на схолла, но тот продолжил.

— Так поступал ваш дед.

— Ту войну он проиграл, — вставил король.

— Мы не говорим о результатах. — Кальярт говорил мелодичным голосом, Артуру казалось, что он женщина, пародирующая мужчину. — Мы говорим о способах достичь своих целей.

— Мне стоит побыстрее вернуться в военный лагерь, — вымолвил Джеймс.

— Ты устал с дороги, иди отдохни. Ты нам здесь ещё нужен будешь.

Джеймс встал с места.

— Повелитель, с вашего позволения.

Лицо кронпринца было уставшим, как и его походка, идя в сторону выхода, на миг остановился перед Артуром. Кронпринц оглядел его с таким же безразличным взглядом, этим он был похож на своего отца. Артур чувствовал себя неловко под его взглядом.

После того как Джеймс покинул зал, Уолтимер обратился к королю с вопросом о дальнейших действиях.

— Готовьте свои доспехи, господа, — ответил король. — Лорд Тейт, как мой канцлер короны, будет регентом в моё отсутствие.

— Ваше Высочество, — смущённо сказал Орвин, — как же наш с вами разговор?

— Вопрос всё ещё не решён, и решение зависит не от меня, — ответил король, и в его голосе послышалась нотка раздражения.

Орвин хотел что-то добавить, но его лицо выдало недовольство. Король, не прощаясь, покинул зал совета.

Когда король ушёл, Кальярт с улыбкой заметил:

— Милорд, у вас проблемы с терпением.

Орвин покраснел от злости и положил руку на плечо Кальярта, сильно сжав его. На лице Кальярта отразилась боль.

— Мы не приятели, не друзья и не братья, — холодно произнёс Орвин. — Не испытывай моё терпение, считая себя равным мне.

— Вы обращаете гнев, предназначенный королю, в мою сторону, разве это разумно? — спокойно ответил Кальярт.

— Орвин, опусти его, — приказным тоном сказал Тейт, вмешиваясь в разговор.

— Ведёте себя как маленькие дети.

Лорд Стагг молча пошагал в сторону выхода, Кальярт лишь усмехнулся.

— Ты специально его выводишь? — спросил канцлер. — Ты прекрасно знаешь его характер.

— Да, и это кажется забавным.

Заседание закончилось, Артур последним покинул зал совета. День был долгим и изнурительным, у него кружилась голова от потока информации, собранной в течение часа, проведённого среди высоких чинов и политиков.

Артур вышел во внутренний двор дворца и увидел архиепископа Пантиамона, стоявшего, любуясь садом. Пантиамон замер, обратив взор. Он выглядел странно отрешённым, и в его глазах не было обычной строгости и холодного расчёта. Артур приостановился, наблюдая за архиепископом, после, осторожно приблизившись, Артур тихо кашлянул, чтобы обратить на себя внимание. Пантиамон вздрогнул, будто очнувшись от транса, и резко повернулся к юноше. Лицо его мгновенно приобрело обычное надменное выражение, взгляд стал жёстким и подозрительным.

— Грязное пятно, — пробурчал старик, когда увидел Артура. — Король слишком милосерден к тебе. Всё же я, в отличие от него, знаю, какую игру ты ведёшь.

— Ваше Святейшество, удивительно, как вы успеваете следить за мной, ведь вы так заняты молитвой и просвещением народа, — Артур приблизился к архиерею, еле заметно улыбаясь.

— Молись и следи за собой, бастард, — процедил Пантиамон, с отвращением смотря на юношу. — С каждым днём становишься смелее, почуял запах короны?

— Почувствовал лишь аромат ваших молитв, святейший, — спокойно отозвался Артур, не реагируя на едкость тона. — Уж больно душно от благовоний.

— Иди и радуйся, пока можешь дышать воздухом дворца, — предупредил Пантиамон, кривя губы. — Твоя удача мимолетна, и лишь бог знает, что завтра решит король.

— Как гласит ваша любимая поговорка, святейший: «Кто творит зло, тот теряет свою веру»? — невинно уточнил Артур.

— Остерегайся, юноша, ибо твоя дерзость граничит с ересью, — старый епископ угрожающе покачал головой. — Ты слишком рано празднуешь победу, — мрачно предупредил Пантиамон. — Настанет день, когда твоё падение станет всеобщим развлечением.

— Я сомневаюсь, что развлекательная программа начнётся без вашего благословения. Тем не менее я хотел бы поблагодарить вас за вашу преданную службу.

— Демон, — прошипел архиерей, прижимая руки к груди. — Я не служу тебе.

— Разве? Вы выполнили моё повеление, и старая Мэри с тех пор ни разу не подошла ко мне с угрозой.

— Я не служу тебе, — повторил он, его верхняя губа задёргалась от переизбытка гнева.

— Повторяй это ещё чаще, чем обычно, может, это вас утешит.

— Ты напрасно показываешь свою наглость, бастард, — сказал Пантиамон, его голос дрогнул от раздражения. — Имей в виду, я ещё смогу устроить тебе неприятности.

Артур спокойно улыбнулся, бросив последний взгляд на епископа:

— Старайтесь быть бережнее со своими планами, ваше святейшество. Ведь плохое дело, задуманное против бастарда, неизбежно обнаруживает ваши собственные грехи.

С этими словами Артур развернулся и быстрым шагом направился в сторону хозяйственного двора.

— Больше никакой помощи от меня не жди.

Артур не стал оглядываться, лишь тихо произнёс:

— Никогда не рассчитываю на вашу помощь, ваше святейшество. Помогаю себе сам.

В кузне Палма Артура встретил звон молота о наковальню и жар, исходящий от раскалённого горна. Взвесь металлической пыли и запах дыма наполняли воздух, создавая атмосферу древнего ремесла и творческой работы. Палм сосредоточенно обрабатывал железную полосу, превращая её в острое лезвие, напоминая живое существо, рождающееся из огня и металла.

Увидев Артура, Томми с радостным криком бросился к нему, схватив за руку и потянув за собой:

— Арти, ну ты долго! Пойдём скорей!

Артур улыбнулся, глядя на возбуждённого друга. Томми повёл его в дальний угол кузницы, где находилась маленькая деревянная комнатушка, заставленная старыми вещами и инструментами. Томми бережно снял пыльное покрывало, открывая деревянную конструкцию, установленную на широком столе.

— Это же наша крепость! — изумился Артур, рассматривая игрушечный форт. — Ты её усовершенствовал?

— Да! — загорелся Томми, сияя от гордости. — Посмотри, я добавил металлические элементы, укрепил стену, сделал навесную лестницу и подъёмный мост. Вот здесь я планирую разместить орудия!

Артур внимательно осмотрел сооружение, заметив сделанные из проволоки укрепления и крошечные металлические шарниры, которые Томми прикрепил к воротам и сторожевым башням.

— Палм обещал помочь с мелкими деталями, а я нарисовал план, как поставить ловушку на подъёмный мост, — серьёзно заявил Томми, показывая рисунки, разложенные на столе.

— Ты талантливый инженер, Томми. Будешь лучшим мастером, — улыбнулся Артур, глядя на восторженные глаза ребёнка.

Томми засиял от похвалы, продолжая рассказывать о своих идеях и планах.

— Я прошу тебя защищать его, когда меня не будет рядом, — тихо сказал нашу крепость, глядя на Артура с теплотой. — Завтра состоится экзамен для подмастерьев, и после него будет назначен новый дворцовый кузнец. Палм сказал, что завтра начинается наша последняя неделя здесь.

Артур почувствовал, как ком сдавливает горло. Время, проведённое вместе с Томми, безвозвратно уходило, и теперь расставание неотвратимо приближалось. В его душе боролись разные чувства: тревога за мальчика, тоска по потерянному другу и неясность, что будет дальше.

— Давай дадим название нашему замку? — предложил Артур, стараясь отвлечься от грустных мыслей.

— Давай, но только что-то легендарное и эпическое, — поддержал Томми, широко улыбаясь. — Будто о нашей крепости рассказывают детям перед сном.

— Какие варианты? — задумчиво спросил Артур, перебирая в уме возможные названия.

— Каменная легенда, — предложил Томми, явно довольный своей идеей.

— Нет, нужно, чтобы в названии был смысл, — возразил Артур, пытаясь поймать нужное слово.

— И как? — спросил Томми, в глазах которого зажёгся азарт.

— Долгий путь, — задумчиво предложил Артур. — Потому что дорога к нашим мечтам всегда длинная и сложная.

— А если так: «Последнее прибежище»? — добавил Томми, поскрёбывая затылок.

Артур улыбнулся, глядя на взволнованного друга:

— Мы говорим о крепости, а не о гробнице.

— Я придумал, и это окончательный вариант, — заявил Томми, взяв кусочек деревяшки и начав на ней чертить.

— Ты с ошибками не пиши, — предупредил Артур. — Скажи, какое название дал?

— Вечное прощание, — самодовольно улыбнулся Томми.

Артур рассмеялся, глядя на друга.

Они просидели в этой каморке до вечера, строя планы и фантазируя о будущем. Вечером Артур вернулся в свои покои и поместил их миниатюрную крепость на свой стол. Он улыбнулся, посмотрев на корявый почерк Томми.

Глава 5. Белый трон

Белый трон возвышался в центре зала, величественный и неприступный, высеченный из цельной глыбы мрамора. Его высокая спинка упиралась в полумрак сводов, отбрасывая на пол длинную, острую тень — точный слепок королевского клинка, нацеленную в сердце каждому, кто приближался. Григори восседал на нем уже двадцать зим; к исходу следующей стужи исполнится двадцать одна. Так было и до него: более двух столетий Прайры правили государством, которое сами и выковали.

По обе стороны трона, словно каменные изваяния, замерли советники. Их безмолвный строй был обращён к единственному движущемуся пятну в зале — послу мятежных бастардов. Лорда Томаса Эквейсира стражи держали за предплечья, принудительно склонив на одно колено перед королём.

— Мы подули в рог войны, — голос Томаса звучал хрипло, но твердо, заполняя гулкую тишину. — И пусть прошло время, но звук его не умолк. Мы вернём то, что по праву принадлежит истинному королю Асместиана — Джареду, третьему сыну Фредерика.

— Словно скальд затянул песнь, — усмехнулся вполголоса Орвин.

Рядом с ним Кальярт ответил едва заметной ухмылкой.

— Милорд, — учтиво, но весомо вступил схол, — именно под звуки такого рога Прайры завоевали Асместиан, в том числе и королевство Стаггов.

Орвин сделал вид, что не расслышал намека, но пальцы его слегка сжали край мантии.

Артур стоял так близко к пленному лорду, что улавливал нервную дрожь в его низком голосе, запах дорогого масла для бороды и холодного пота.

— Будут ли у вас оправдания? — спросил король. Его голос был тих и ровен, лишь пальцы, отбивавшие медленный ритм по подлокотнику трона, выдавали напряжённое терпение.

— Нет. Они нам ни к чему, — выпрямился Томас настолько, насколько позволяли железные хватки стражников. — Выбор сделан. И за него мы будем сражаться.

— Готовы умереть за бастардов Фредерика? — уточнил Григорий, и его взгляд, холодный и пронзительный, впился в глаза Эквейсира.

— Да, ваше величество, — без колебаний ответил лорд, гордо вскинув голову.

Король медленно кивнул. В его глазах что-то затвердело, будто сталь, закалённая в последний миг.

— Тогда запомните, милорд: вы и все, кто за вами, заплатите сполна. Ни милосердия, ни пощады для тех, кто поднимает меч на корону и государство. Сегодня вы пришли сюда как посол, в следующий раз я увижу вас — и будьте уверены, это будет день вашей казни.

— Мы готовы к встрече, — спокойно парировал Эквейсир, не отводя взгляда.

Король махнул рукой. Стражи грубо развернули лорда и повели прочь.

— А мы — к войне с вами, — добавил Григори им вслед. Затем обвёл взглядом зал: — Свободны.

С последним эхом шагов, умолкших за тяжелыми дверями, в тронном зале воцарилась мертвая, гнетущая тишина. Король сидел неподвижно, его взгляд был прикован к мраморной плите у подножия трона, будто он пытался разглядеть в её прожилках что-то скрытое, что-то важное. Наконец он тяжело поднялся, снял шипастую корону и положил её на холодное сиденье.

— Вы все слышали, господа, — его голос, внезапно прозвучавший в тишине, был подобен удару колокола. — Да здравствует война!

Зал опустел, растворившись в сумрачных коридорах. Лишь тенеподобные стражи остались на своих постах. Артур вышел во внутренний двор. Несмотря на осень, последние лучи солнца ещё грели отполированные временем гранитные плиты. Здесь царила оживлённая суета: конюхи оседлывали коней для эскорта Эквейсира. Лошади, сильные и породистые, беспокойно перебирали копытами, сверкая упряжью, инкрустированной бронзой и позолотой. Особенно выделялся вороной жеребец — масть угольная, стати гордые, вся его стать дышала мощью и кровью. Эквейсиры из Гарцующих Коней славились своими скакунами на весь континент; даже королевский выезд комплектовался лошадьми с их горных пастбищ.

Когда на пороге появился сам лорд Томас, Артур быстро сориентировался и направился к нему, ловко лавируя между конскими крупами. Лорд был облачён в парадный камзол с изображением гарцующего коня. Его светлые волосы, собранные в строгий узел, лишь подчёркивали бледность решительного лица.

Подойдя вплотную, Артур опустил голос до шепота, доступного лишь двоим:

— Вы и сами верите в эту ложь, которую так смело бросили в лицо королю?

Лорд медленно обернулся, оценивающим взглядом скользнув с ног до головы юноши.

— Ты кто, мальчик? — спросил он беззлобно, лишь слегка приподняв бровь. — Тот самый… бастард короля?

Артур ответил ему насмешливой улыбкой и прямым взглядом:

— Он самый. Это вас смущает?

— Скорее… порождает вопросы, — Эквейсир стал медленно продвигаться к своему вороному коню. — Что же пробудило в тебе такое пылкое любопытство?

— Интерес к истории, милорд. И к цене, которую платят за верность не к тем людям, — парировал Артур, не отставая. — Ваша вера в лже-принца Джареда поражает. Вы же знаете, что Григори правит по закону, а вы пошли против клятвы.

Лорд резко остановился, обернувшись к Артуру.

— Мы не считаем Григори законным королём, — прошипел он так тихо, что слова едва долетели. — Он узурпатор, пришедший к власти через кровь отца.

— Но клятву-то вы приносили именно ему, — не унимался Артур.

— Клятва даётся не трону, а тому, кто достоин на нем сидеть, — отрезал Эквейсир. — Джаред Третий — истинная кровь. И мы сразимся за нее.

Артур кивнул, в его взгляде мелькнуло что-то вроде сожаления или холодного любопытства.

— И вы готовы положить на эту веру свои земли, жизни ваших людей и честь рода?

— Без колебаний, — лорд уже взялся за луку седла. — Цена осознана.

— Говорите вы это… будто заученный текст, — заметил Артур, и его улыбка стала чуть острее. — Эквейсиры были друзьями Прайров, их верными спутниками в их войнах.

— Мне не о чём беседовать с тобой, бастард, ты ничего не знаешь о верности, — бросил через плечо Эквейсир, вставляя ногу в стремя. — Если хочешь дожить до седин в спокойствии — держись подальше от большой игры. В ней дробят кости и тех, кто посильнее тебя. Ты не поймешь меня и моей цели в этой истории.

— История не пишется мертвыми, милорд. Ее пишут победители, — голос Артура стал громче и острее. — Вы будете в ней лишь строчкой: «Мятежный род Эквейсиров был стерт с лица земли за предательство». И всё. Никто не вспомнит вашу цель в этой истории.

Натянув поводья и заставив вороного жеребца сделать шаг назад к Артуру, Эквейсир наклонился в седле.

— А ты будешь в ней чем, бастард? — спросил он почти беззвучно. — Сноской? Мы, по крайней мере, выбираем, за что умираем. Ты же даже этого выбора не имеешь. Ты — грязное пятно, которого терпят, пока это удобно.

Не дожидаясь ответа, лорд тронул коня и рысью направился к своим людям. Через мгновение отряд выехал из дворцовых ворот, растворившись в осеннем мареве.

«Грязное пятно».

Артур вспомнил ведьму.

Томас Эквейсир не пытался его оскорбить. Он просто назвал вещи своими именами — спокойно, без злобы, с той убийственной честностью, на которую способны только люди, готовящиеся к смерти. И в этом было страшнее всего. Оскорбление можно было парировать, презрение — отразить насмешкой. Но констатация факта не оставляла оружия для защиты.

Артур услышал, как кто-то свистит, он повернулся и увидел Кальярта. Схол стоял, прислонившись к косяку главного входа, его длинные пальцы медленно перебирали янтарные четки. На лице застыла не улыбка, а нечто более сложное.

— Интересный диалог, — произнес Кальярт, его голос, тихий и ровный, донесся до Артура сквозь дворцовую тишину. — Наблюдать за вами поучительно.

Артур остановился, встречая его взгляд.

— Вы все слышали, схол?

— Доносились обрывки. Достаточно, чтобы сложить мозаику, — Кальярт сделал шаг вперед, и солнечный свет упал на вышитый ворот его темной мантии. — Ты пытался понять мотивы. Благородный порыв. Но ты не сможешь узнать, что движет людьми в такие моменты, просто задавая вопросы, бастард.

— А как иначе? Читать в звездах? Или в ваших свитках? — в голосе Артура прозвучала лёгкая колкость.

— Звезды молчат о намерениях, а свитки… свитки содержат лишь интерпретации, — парировал Кальярт, слегка склонив голову. — Ты спрашивал не о том. Вопрос не в том, почему он верит в Джареда. Вопрос в том, что Джаред даёт ему такого, чего не может дать Григори? Что-то очень конкретное, осязаемое. Не только призрак чести.

Артур нахмурился.

— Земли? Титулы? Григорий мог бы дать больше.

— Возможно, а вот Джаред, безземельный принц-изгой… он может лишь обещать. И в этом обещании — особая ценность для Томаса, — закончил Кальярт, и его пальцы на миг замерли на янтарных чётках.

— Что именно? — спросил Артур, отбросив колкость. — Если не земли и не титулы?

Кальярт медленно, с видимым удовольствием, возобновил перебирание чёток. Его взгляд, внезапно утративший всякую кокетливость, стал острым, как игла для пергамента.

— Незапятнанная легитимность, — произнёс он, растягивая слова, словно смакуя их вкус. — Григори для малой части знати — узурпатор. Для большинства — необходимый грех, который предпочитают не вспоминать за обедом. Его правление построено на пепле отца, и этот пепел всё ещё горяч. А Джаред… — Кальярт сделал паузу, позволяя имени повиснуть в воздухе. — Джаред — чистый лист. Ни крови на руках, ни грехов за плечами. Только обещание. Только возможность.

— Возможность чего? — Артур шагнул ближе, почти забыв, что разговаривает с человеком, которого стоит опасаться. — Но Джаред — бастард, — возразил он и тут же почувствовал, как глупо прозвучали эти слова в его собственных устах.

Кальярт тихо рассмеялся — кокетливо, шелестящим звуком, похожим на шорох старых свитков.

— А Фредерик был тираном. И что с того? Кровь — это глина, бастард. Из неё можно вылепить и святого мученика, и исчадие ада. Можно вылепить короля. Или предателя. — Он сделал паузу, и его глаза сузились. — Или героя. Всё зависит от того, чей голос громче кричит историю.

Артур молчал, переваривая сказанное. Кальярт наблюдал за ним с терпением кота, следящего за мышью, которая ещё не поняла, что она — в ловушке.

— Ты задаёшь правильные вопросы, — наконец произнёс схол, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на одобрение. — Но ищи ответы не в словах людей. Слова — это дым. Смотри в их страхи. И в их голод. Я думал, то, как ты используешь Пантиамона, должно давать тебе понять, как всё устроено.

— Голод по золоту?

— Голод по значению, — Кальярт поднял палец, и янтарные чётки тихо звякнули. — Эквейсир голоден по праву называться тем, кто исправил ошибку истории. Пантиамон голоден по прощению, которое никогда не получит. Орвин голоден по власти для своей семьи. А ты, Артур… — он сделал шаг вперёд, и Артур с удивлением понял, что не отступает, — …ты голоден по имени. И этот голод опаснее всех прочих. Потому что имя нельзя купить, отвоевать или украсть. Его можно только получить.

— От кого? — вырвалось у Артура прежде, чем он успел прикусить язык.

Кальярт улыбнулся — странной, почти ласковой улыбкой, от которой по спине пробежал холод.

— От себя, разумеется. Откуда же ещё? Ведь если Асместиан признаёт власть бастарда короля Фредерика, что помешает признать власть и бастарда короля Григори?

Он мягко оттолкнулся от косяка, уходя.

Артур остался один. Ветер усиливался, и хлопья первого снега начали кружиться перед его глазами. Где-то в небе над дворцом кричали грачи, сбиваясь в стаи перед дальними дорогами. Он сжал пальцы в кулак и почувствовал под тканью рукава холодную сталь ножа, перекованного Палмом.

Артуру хотелось с кем-нибудь поговорить. Он не знал, к кому пойти. Томми? Нет. Томми ещё ребенок. Он не должен знать о том, что творится в голове у Артура — о крови, о войне, о шрамах на лицах принцев и о словах, которые брат бросает в темноте, как камни в омут. Томми должен думать о своей крепости, о подъемных мостах и металлических петлях. У него ещё есть шанс вырасти нормальным. Палм? Артур уважал кузнеца. Пожалуй, уважал больше, чем кого-либо в этом проклятом дворце. Но между ними всегда была дистанция — не холодная, не враждебная, просто… почтительная.

Статус совета позволял ему пройти по золочёному пути, ведущему в покои королевской семьи. Сегодня он хотел посетить сестру, но обстоятельства сложились иначе. Увидев Артура у покоев принцессы, Маркус Стагг замер. Удивление на его лице сменилось настороженностью — но, к чести его, не переросло в открытое презрение. Он лишь высокомерно приподнял бровь.

— Не ожидал встретить тебя здесь.

— Странно, — Артур скрестил руки на груди, на губах появилась привычная, отточенная годами усмешка. — Неужели брат не может навестить сестру?

— Брат, — Маркус повторил это слово так, будто пробовал на вкус испорчённую пищу. — Ты действительно так себя называешь?

Усмешка Артура не дрогнула.

— Ты пользуешься её добротой, — продолжил Маркус, и в его голосе впервые прорезалась не высокомерная, а настоящая, выстраданная враждебность. — Она видит в тебе то, чего нет.

— Слишком рано вы примеряете роль её защитника, — заметил Артур, не дожидаясь ответа. — Насколько мне известно, у вас нет никаких прав требовать у меня отчет.

— Прав — нет, — неожиданно легко согласился Маркус. — Желания — предостаточно.

Артур не отступил. В этом коридоре, под холодным взглядом двух неподвижных стражников, они стояли друг напротив друга.

— Позволь прояснить, бастард, — голос Маркуса упал на полтона, став почти доверительным. — Я не Себастьян. Мне не нужно унижать тебя при слугах, чтобы доказать свое превосходство. Мне не нужно угрожать тебе мечом, потому что я умею ждать. — Пауза. Каждое слово теперь падало отдельно, весомо, как камни в воду. — Я просто хочу, чтобы ты знал: если ты причинишь ей боль — не намеренно, даже думая, что так будет лучше, даже защищая её от чего-то страшного, — я сделаю всё, чтобы ты об этом пожалел.

Это было сказано без тени бравады. Тихо. Весомо.

— Так вы зайдете? — Артур кивнул на дверь. — Или продолжите стоять здесь, собирая пыль на сапоги и коллекционируя взгляды стражников?

Маркус перевёл взгляд на резную дубовую дверь. Его пальцы, сжимавшие край плаща, заметно побелели.

— Ещё… не время, — выдавил он. — Передумал…

Тут Артур увидел его страх.

— А, — он понимающе кивнул. — Выжидаете подходящий момент.

Маркус промолчал. Но его молчание было красноречивее любых оправданий.

— Милорд, — Артур шагнул ближе, чем позволяла их вражда. Ближе, чем было безопасно для них обоих. — Можно мне сказать вам одну вещь? Без насмешек. Без игр. Без всего этого.

Маркус смотрел на него настороженно, но не отстранился.

— Я прожил здесь всю жизнь, — тихо сказал Артур. — Я видел, как люди ждут. Ждут, когда отец заметит их заслуги. Ждут, когда война закончится. Ждут, когда наступит завтра, которое будет удобнее сегодня. — Он помолчал. — Знаете, сколько из них дождались?

Маркус не ответил. Он и не должен был.

— Никто. — Артур произнёс это без драматизма. — Идеального момента не существует. Всегда будет война. Всегда будут неотложные дела. Всегда будет причина отложить на завтра то, что страшно сделать сегодня.

Он сделал паузу.

— А потом однажды вы просыпаетесь и понимаете, что завтра так и не наступило. А человек, ради которого вы ждали, уже не ждет вас.

— Откуда ты знаешь? — голос Маркуса сел почти до шёпота.

Артур усмехнулся.

— Потому что я вырос в Белом дворце, милорд. — Он произнёс это спокойно, ровно, словно признание на исповеди, которую никто не принимает.

Маркус смотрел на него. В его взгляде больше не было высокомерия, не было хищной насторожённости. Только странное, неловкое, почти болезненное понимание.

— Но вы не за этим сюда пришли, — вдруг сказал Артур, и в его голосе снова мелькнула знакомая колкость. — Вам не нужна моя исповедь. — В его голосе снова прорезалась привычная, отточенная годами насмешка. — Я не настолько самонадеян, чтобы учить жизни человека, который старше меня и выше по положению. И мне, честно говоря, плевать, зайдёте вы туда или будете до скончания веков изображать статую Верного рыцаря.

Он помолчал.

— Просто если вы не зайдёте сегодня — завтра будет война. И послезавтра — война. И через месяц — война. А когда война закончится, вы найдете новую причину ждать.

Он развернулся, сделав шаг к лестнице.

— Артур.

Голос Маркуса прозвучал негромко, но в тишине коридора он упал, как камень в стоячую воду.

Артур замер. Не обернулся.

— Ты… зачем ты мне это говоришь?

— Считайте это… вложением, — сказал он, и в его голосе мелькнула тень привычной усмешки. — Если ты сделаешь её счастливой — она перестанет так отчаянно нуждаться в моем обществе. А мне, знаешь ли, надоело быть заменой того, чего у неё нет.

Артур направился в сторону выхода, немного огорчённый тем, что не увидит покои своей сестры.

— Стой. Она всё ещё не сделала свой выбор. Я… — Он запнулся. Сглотнул. — Я не знаю, что ей сказать.

Артур медленно обернулся.

Он смотрел на Маркуса Стагга — лучшего мечника Запада, наследника одного из могущественных домов Асместиана, человека, который пять минут назад угрожал ему с ледяным спокойствием прирожденного убийцы. И видел перед собой мальчишку, боящегося подойти к двери.

Того же мальчишку, каким был сам каждую ночь, когда думал об отце.

— Скажи правду, — произнёс он тихо.

— Какую правду?

— Что ты боишься. Что ты недостоин. Что ты готов ждать всю жизнь, если она попросит. И что ты будешь самым счастливым человеком в Асместиане, если она позволит тебе не ждать. Она Дайнэ Милосердная, возможно, она проявит к тебе жалость.

Артур оставил его одного, с компанией безмолвных стражей, у белых дверей покоев принцессы.

Вечером Артур встретил в Зале Совета, за огромным дубовым столом, испещрённым царапинами времени. Лунный свет серебристыми лоскутами лежал на каменном полу. Перед ним лежал лист пергамента, заполненный ровными строками — точный протокол слов. Эту работу он завершил. Он любил эти поздние часы в Зале; с наступлением холодов он всё чаще приходил сюда вместо своей продуваемой ветрами башни. Тишина здесь была иной — глубокой, густой, вне заседания, когда здесь никого кроме него не было, он позволял себе сидеть за столом совета, конечно не на месте короля.

Он вдруг поднял голову, поняв, что тень у книжных полок стала гуще, плотнее — и из неё выступила фигура, слишком массивная, чтобы быть слугой, слишком бесшумная, чтобы быть стражником.

— Ваше Высочество, — Артур поднялся, автоматически, по привычке, выработанной годами унижения.

Принц Джеймс стоял у входа, не переступая порога. Его доспехи остались в покоях — теперь на нём был только тёмный шерстяной камзол, без знаков отличия, без герба.

— Садись, — сказал Джеймс. Не приказал — просто обозначил, что церемонии ни к чему.

Артур не сел.

Джеймс шагнул внутрь. Он остановился у противоположного края стола, отделённый от Артура шириной стола.

— Ты здесь допоздна, — произнёс Джеймс. Это не было вопросом.

— Протокол, — Артур кивнул на исписанные листы. — Его Величество потребует записи.

— Отец потребует, — согласился Джеймс. — А ты дашь. Ты всегда даёшь.

Артур не понял, похвала это или приговор. Судя по тону — ни то, ни другое. Просто констатация.

— Это моя обязанность, Ваше Высочество.

— Обязанность, — повторил Джеймс, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ты хорошо выучил это слово.

Он взял со стола один из листов — черновик, не протокол, просто заметки, которые Артур делал для себя. Быстрые, неразборчивые строки. Джеймс посмотрел на них несколько секунд, потом положил обратно.

— Почерк у тебя отцовский, — сказал он без выражения. — Та же манера заваливать буквы вправо.

Артур почувствовал, как внутри что-то сжалось — не больно, скорее привычно, как старый шрам к перемене погоды.

— Я беру пример с лучших образцов, Ваше Высочество.

Джеймс поднял взгляд. В полумраке его лицо казалось высеченным из того же мрамора, что и Белый трон — бесстрастное, твердое, без единой лишней трещины.

— Твой спор с Себастьяном, — продолжил Джеймс, и его тон не изменился — ни осуждения, ни одобрения. — Я слышал разные версии. От «бастард опозорил принца» до «принц получил по заслугам».

— Истина, как водится, посередине, — Артур позволил себе тень усмешки.

Джеймс не улыбнулся.

— Ты оставил ему шрам.

— Да.

— Ты мог убить его.

Артур помолчал. В тишине было слышно, как где-то далеко, в коридоре, перекликаются стражники.

— Себастьян остается в лагере, — продолжил Джеймс. — Под присмотром Ульфрина. Это не мое решение, но я его поддерживаю.

— Я не спрашивал, Ваше Высочество.

— Я знаю. — Джеймс наконец повернулся. — Но ты думал.

Артур не стал отрицать. Бесполезно.

— Вы злитесь на меня? Я пошёл против члена правящей династии, но не сожалею о своём поступке, — открыто высказался Артур.

— Ты просто выживаешь. Как и все мы.

Артур смотрел на него. На этого человека, который был ему братом по крови — и чужим по всему остальному.

— Вы ошибаетесь, Ваше Высочество, — тихо сказал Артур. — Я выживаю не как все. Я выживаю вопреки. Это большая разница.

Джеймс долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Да, — сказал он. — Наверное, ты прав.

Он двинулся к выходу — тяжелый, усталый, но с прямой спиной.

— Я пришел сюда побыть один, но «вопреки выживающий» бастард не дал мне этого.

На лице Джеймса появился намёк на улыбку, перед тем как он исчез в полумраке.

Артур остался один.

Он смотрел на дверь, за которой скрылся принц, и вдруг почувствовал, как тяжесть, давившая на плечи весь день, стала чуть легче. Не исчезла — такие вещи не исчезают за один разговор. Но сдвинулась. Ослабла.

— «Вопреки выживающий», — тихо повторил он. — Звучит как проклятие.

Он усмехнулся и снова сел за стол.

Свеча догорала. Пламя металось в подсвечнике, отбрасывая на пергамент пляшущие тени. Артур взял перо, обмакнул в чернила и вывел внизу листа:

«Принц Джеймс отправляется на войну. Король объявил сбор армии. Лорд Эквейсир отказался от помилования».

Он посмотрел на написанное. Помедлил.

И добавил:

«Сегодня вечером шёл снег. Первый в этом году».

За окном, в черноте зимнего неба, всё ещё кружились редкие белые хлопья. Артур отложил перо, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Глава 6. Долгий путь

Армия выступала сегодня.

С утра по столице гулял ветер, холодный, пронизывающий, срывающий последние листья с редких деревьев во внутреннем дворе. Прайрград был покрыт снегом — первым настоящим снегом в этом году. Где-то за стенами города трубили рога, ржали лошади, перекликались командиры. Основная часть конницы и пеших войск уже строилась на берегу Великой.

Артур стоял в кузнице Палма и смотрел на доспехи, разложенные на верстаке.

— Король приказал, — сказал Палм, кивнув на них.

Артур смотрел и не узнавал.

— С чего бы ему так расщедриться?

Кольчуга, сплетённая из тысяч мелких колец, мягко мерцала в свете горна. Металлические пластины на груди и животе — потёртые, в царапинах, но тщательно вычищенные — ждали его тела. Наплечники хранили следы старых ударов; левый, у самого края, тронуло рыжее пятнышко ржавчины, которую Палм выводил маслом, но не смог победить до конца. Латная юбка из коротких железных полос, усиленных сталью, размягчилась от времени и пота прежних хозяев; местами нитки швов вылезли наружу. Шлем — круглый, когда-то гладкий — теперь напоминал лицо старого воина. Вмятина на лбу, трещина у виска, вентиляционные отверстия снизу рассечены — меч или топор прошёлся вскользь, едва не сняв голову тому, кто носил эту сталь до Артура.

— Доспехи добрые, — сказал Палм. — Береги их.

Артур провёл пальцем по вмятине на шлеме. Старая, заглаженная, но всё ещё заметная. «Интересно, чья голова была внутри, когда пришёлся этот удар? Выжил тот воин или упал в грязь, как падают все, кто не успел увернуться?»

Он никогда не думал, что сам наденет такое. Доспехи были для рыцарей, для Джеймса, даже для таких, как Себастьян, чьё рождение давало им право на сталь. Артур привык к деревянному мечу и драной куртке.

Он застегнул ремень.

— Оружие мне дадут? — спросил Артур, принимая из рук кузнеца кожаные ножны с медными кольцами.

Палм усмехнулся — коротко, одними уголками рта. Подошёл к большому сундуку в углу мастерской, откинул тяжёлую крышку. Долго рылся внутри, перебирая что-то звякающее. Вернулся с одноручным мечом. Лезвие было тусклым, не новым — но без единой зазубрины. Рукоять, обтянутая чёрной кожей, удобно легла в ладонь, будто ждала именно этой руки.

— Будто великий воин, — сказал Палм, наблюдая, как Артур вкладывает клинок в ножны.

— А ты откуда знаешь, — раздалось от двери, — может, он там героем сделается?

Артур обернулся.

Томми стоял на пороге кузницы. Руки его были пусты, но сжимались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Ты чего тут? — спросил Артур.

— Проводить пришёл, — Томми шагнул внутрь. Голос его звучал ровно, слишком ровно для мальчишки, который прощался со старшим братом. — Думаешь, я на сеновале буду сидеть, пока ты уходишь?

Артур не нашёлся, что ответить.

Томми подошёл ближе. Посмотрел на доспехи, на меч, на щит, который Палм всё ещё держал в руках. Потом перевёл взгляд на Артура.

— Ты вернёшься? — спросил он.

Артур хотел ответить сразу, но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что Томми уедет с Палмом. Что, когда война кончится — если он вообще вернётся, — кузница будет пуста. Ни Палма, ни Томми. Никогда.

— Вернусь, — сказал он. Твёрже, чем чувствовал.

— Врёшь, — Томми покачал головой. — Но ты всегда говорил: врать надо уметь. Так что… врёшь хорошо. Я поверю.

Он шагнул вперёд и вдруг вцепился в Артура так, будто пытался удержать силой. Артур замер. Потом медленно поднял руку и прижал ладонь к его макушке — жест, который всегда бесил Томми. Сейчас мальчик только зажмурился.

Палм кашлянул — коротко, сухо. Оба вздрогнули, возвращаясь в мастерскую из своего прощания.

— Вещи собраны? — спросил кузнец, не глядя на них.

— Мои — да, — ответил Артур, высвобождаясь из объятий Томми.

— Значит, пора.

Палм протянул ему щит — деревянный, окованный железными полосами, с выцветшим гербом, которого Артур не узнавал.

— Запомни, — сказал он. Голос звучал глухо, будто слова приходилось вытягивать из горла клещами. — На поле битвы не думай о доме. Не думай о близких. Это отяготит сердце — и ты не сможешь, сделать то, что от тебя ждут.

Артур взял щит. Тот был тяжелее, чем казался.

— Мой старший, — вдруг сказал Палм. — Сын. Тоже уходил на войну. Я ему те же слова говорил.

В кузнице стало тихо. Даже огонь в горне, казалось, перестал дышать.

— Он вернулся? — спросил Артур.

Палм не ответил. Отвернулся к наковальне, взял промасленную ветошь и принялся яростно тереть молот — чистый, блестящий, не нуждавшийся в уходе.

— Ты не мой сын, — сказал он наконец. — И я рад, что не мой. Потому что своих терять тяжелее.

Артур шагнул к нему. Остановился. Положил руку на плечо — на мгновение, едва касаясь.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Палм не ответил. Только мотнул головой — то ли кивнул, то ли сбросил руку.

Артур повернулся к Томми. Мальчик стоял у двери, сжав губы так, что они побелели. В глазах его блестело, но он держался.

— Береги его, — сказал Артур, кивнув на Палма.

— Сам берегись, — ответил Томми.

Артур подошёл, крепко обнял его — как тогда, давно, когда Томми был совсем малышом и разбил коленку, упав с сеновала. Только сейчас коленка была цела, а внутри всё разбито. Томми замер на мгновение, а потом вцепился в него с такой силой, будто хотел врасти, остаться с ним навсегда. Артур чувствовал, как под рубашкой мальчика колотится сердце — быстро, испуганно, как у пойманной птицы. Он прижал ладонь к затылку Томми, зарылся пальцами в его волосы.

В кузнице было тихо. Только огонь шипел в горне да где-то далеко за стенами всё ещё трубили рога, созывая войско.

Наконец Томми отстранился сам. Вытер глаза рукавом — быстро, будто стесняясь. Посмотрел на Артура в упор, запоминая каждую черту.

— Не умирай, — сказал он просто.

— Постараюсь.

— Это не смешно.

— Знаю.

Томми кивнул. Шмыгнул носом. Отвернулся к стене, делая вид, что рассматривает инструменты.

— Иди уже, — буркнул он. — А то я сейчас…

Он не договорил.

Артур положил руку ему на плечо, сжал — и отпустил.

— Прощай, Томми.

— Прощай, Артур.

Артур шагнул за порог. Снег скрипнул под ногой. Он не оглянулся — не мог. Знал: если оглянется, будет намного тяжелее.

Он зашагал к обозу, что стоял на краю хозяйственного двора. Там, среди телег, гружёных припасами и снаряжением, нашёл ту, что принимала доспехи. Скинул тяжёлый тюк с кольчугой, пластинами и шлемом — и сразу стало легче, будто гора с плеч свалилась. На мгновение задержался, провожая взглядом свою сталь, которая теперь отправится в путь отдельно от него. Потом развернулся и зашагал прочь.

Тронный зал встретил его тишиной.

Утренний свет, холодный, зимний, лился из высоких окон, расположенных за троном, и белый мрамор сиял, будто светился изнутри. Тень от трона — тот самый острый клинок, нацеленный в сердце каждому входящему — сегодня казалась почти прозрачной, размытой снежным отсветом снаружи.

На троне никого не было, а у подножия, на ступенях, ведущих к нему, стояли люди. Канцлер Уолтимер Тейт замер по правую руку от пустого сиденья — серые длинные волосы, орлиный нос, руки сложены на груди. Левее, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Орвин Стагг, лорд-казначей. На нём были парадные доспехи, на груди — герб Стаггов: красная одинокая звезда на фоне ночного неба, выложенная эмалью. А за ними, вдоль стен и у колонн, собрались и другие представители высшего сословия Прайрграда — те, кто пожелал увидеть короля перед выступлением. Бархат и меха, серебро и золото, надменные лица и тихие перешёптывания.

Тихий гул голосов наполнял зал, отражаясь от высоких сводов, — ровный, как гудение пчёл, и такой же бессмысленный.

Среди гула вдруг раздался громкий возглас глашатая:

— Внимание всем! Её величество королева Элеонора Прайр! Её высочество принцесса Дайнэ Прайр!

Все головы повернулись к центральному входу. Даже Уолтимер Тейт чуть склонил голову, даже Орвин Стагг замер, забыв переминаться.

Королева вошла.

Она двигалась медленно, с достоинством, которое не нужно было играть, — оно было в каждом её жесте, в каждом шаге. Высокая, статная, она словно парила над мраморным полом, и её присутствие заполняло зал сильнее, чем любой крик.

Светлые волосы — такого чистого оттенка, что казалось, сама зима поселилась в них — ниспадали до самой поясницы тяжёлой волной. Они были уложены в сложную причёску, но несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо, делая его чуть менее холодным.

Никто из её детей не унаследовал этих волос. У Джеймса они были тёмно-каштановыми, у Дайнэ — чёрными как смоль, у Себастьяна и Генри — тоже тёмными. Но глаза — чёрные, глубокие, блестящие, как полированный обсидиан — достались всем. Этот взгляд скользил по залу, не задерживаясь на лицах, но ощущая всё.

Платье королевы было тёмно-синим, почти чёрным, из тяжёлого бархата, который мягко мерцал при каждом движении. По подолу и рукавам шла искусная вышивка серебряной нитью — тонкие узоры, напоминающие иней на окнах или ветви древа Прайров, оплетённые зимними цветами. Высокий воротник, отороченный белоснежным мехом горностая, обрамлял её лицо. Длинные широкие рукава ниспадали почти до пола, открывая лишь кончики бледных пальцев, унизанных тонкими перстнями с сапфирами и алмазами.

Свита, окружавшая королеву, состояла из трёх придворных дам в тёмно-серых платьях и двух стражников в белых плащах с гербом Прайров. Но они были лишь фоном — все взгляды были прикованы к королеве и принцессе.

Дайнэ, следующая за матерью на полшага позади, была одета скромнее, но не менее изысканно. Тёмно-зелёное платье из тонкой шерсти с серебряной вышивкой по вороту и манжетам плотно облегало её невысокую фигурку. На плечи был наброшен короткий плащ из тёмно-серого меха, застёгнутый у горла серебряной фибулой в виде цветка.

Королева остановилась в центре зала, чуть поодаль от трона, и обвела взглядом присутствующих. Её чёрные глаза скользнули по лицам лордов, по замершим в поклоне фигурам — и остановились на Артуре на мгновение дольше, чем на остальных.

Он не понял, что выражал этот взгляд. Любопытство? Узнавание? Или просто холодная оценка человека, который стоит не на своём месте?

Королева ничего не сказала. Как и все, она ждала появления Григори.

Тишина в зале стала ещё гуще, если это вообще было возможно. Артур перевёл взгляд туда, куда смотрели все, — к боковому входу, откуда должен был появиться король.

Григори вышел не сразу. Сначала послышался тяжёлый, размеренный шаг — железо о камень. Затем из полумрака проступила высокая фигура в полных боевых доспехах.

Белые латные пластины сияли в утреннем свете, но не слепили — их покрывала матовая полировка, делавшая металл похожим на застывший снег. На груди, на фоне безупречной белизны, тёмным рельефом проступало древо Прайров — корни, ствол и раскинувшиеся ветви были словно вдавлены в сталь, создавая игру света и тени. Чёрный рисунок на белом поле казался не просто украшением, а клеймом, напоминанием о крови, текущей в жилах династии.

Шлем король держал под мышкой. Лицо его было спокойное, но в серых глазах читалась та же усталость, что Артур замечал и раньше. Только сейчас, в доспехах, при полном параде, эта усталость выглядела особенно чужеродно — словно железо требовало от своего носителя невозможного.

Григори прошёл мимо лордов, мимо канцлера, мимо собственной жены. Король на был любителем долгих проводов.

Через час войско тронулось. Тысячи ног зашагали прочь от столицы, вбивая снег в грязь. Артур шагал в колонне пехоты, стараясь держаться ближе к тем, кто казался опытнее. Ему снова пришлось найти ту тележку, дабы нацепить на себя доспехи.

Дорога до лагеря оказалась длиннее, чем он представлял.

В первый день они шли пешком — тысячи ног, месивших грязь вдоль берега Великой. Доспехи, которые сделаны в кузнице Палма казались почти лёгкими, уже через час превратились в неподъёмную ношу. Кольчуга тёрла плечи, металлические пластины впивались в тело, шлем, притороченный к поясу, бил по бедру. Артур шагал, стиснув зубы, и старался не смотреть на всадников — Джеймс проскакал мимо, даже не взглянув. Король где-то в голове войска, окружённый рыцарями в блестящих латах.

Обоз с запасным снаряжением тащился позади, и Артур, как и многие, скинул доспехи в телегу на следующие дни.Он остался в лёгкой куртке и кожаных штанах — сразу стало легче.

Вечерами они разводили костры.

Огни тянулись вдоль всего лагеря на стоянке — сотни маленьких солнц. Артур подсаживался к ближайшему, молчал, слушал. Солдаты говорили о своём: о бабах, о похлёбке, о том, у кого какие сапоги прохудились. Иногда травили байки — матерные, грязные, но отчего-то тёплые. Артур сидел, втягивал голову в плечи и слушал. Представлял, что он свой, но стоило кому-то взглянуть в его сторону — отводил глаза.

— Эй, малый, — окликнул его однажды рыжий детина с обожжённым ухом. Борода у него росла плохо — клочковатая, неравномерная, с проплешинами, но он явно ею гордился. — Ты чего молчишь? Язык проглотил?

Артур пожал плечами, пряча замёрзшие пальцы в рукава.

— Стеснительный, — хмыкнул другой голос, насмешливый и звонкий. — Ничего, война вылечит.

Артур поднял глаза. Напротив, лениво развалившись у костра, сидел мужчина с гладко выбритым подбородком — единственный в отряде без бороды. Зато усы у него были роскошные: тонкие, ухоженные, с чуть подкрученными кончиками. На коленях покоился массивный боевой молот, за спиной угадывались очертания топора.

— И откуда он такой взялся? — не унимался рыжий, подбрасывая ветки в костёр.

— Из дворца, — коротко ответил Артур.

Рыжий присвистнул и осклабился:

— О, дворцовая штучка! Дворец, небось, мрамор, девочки в шёлках, вино рекой? А мы тут с тобой в грязи будем сидеть, лошадиное дерьмо нюхать.

Артур поднял глаза. В отсветах пламени лицо рыжего казалось ещё более бесшабашным — обожжённое ухо, кривая усмешка, но беззлобная.

— Я из хозяйственного двора, — сказал Артур. — Бастард.

Тишина повисла на три удара сердца. Потом рыжий вдруг загоготал, хлопая себя по ляжкам:

— Бастард из дворца! Слышали? У нас в отряде бастард! Да это ж по статусу теперь главный! Командуй нами, ваше благородие!

Мужчина с усами лениво качнул головой, но в глазах его плясали смешинки:

— Заткнись, Торвальд. Дай человеку к огню привыкнуть.

— Ах да, — Торвальд перевёл взгляд на него, усмешка стала ещё шире.

Усатый медленно поднялся, отряхнул плащ и с преувеличенной важностью поклонился:

— Я Гильрад Силорд собственной персоной. Тот самый, чей папаша гоняет вашего принца по плацу.

«Сир Топора и Молота», — мелькнула мысль в голове Артура. Это прозвище было хорошо известно многим. Как Артур слышал, его должны были назначить капитаном дворцовой стражи.

Торвальд фыркнул:

— Скучали, как же. Разве что по твоим рассказам о том, как ты один пятерых уложил.

— Шестерых, — поправил Гильрад, подкручивая ус. — И это были не простые воины, а отборные головорезы. Но тебе, Торвальд, я эту историю уже рассказывал. Хочешь, бастарду поведаю?

Артур невольно улыбнулся — слишком уж комично этот верзила изображал важность.

— Давай уж потом, — вмешался Торвальд. — Ты лучше скажи, чего сын самого Ульфрина Силорда забыл среди простых смертных?

Гильрад картинно вздохнул, усаживаясь обратно:

— А что, не видно? Прячусь. Отец хотел меня в засучить, с Маркусом Стаггом в А я, знаешь ли, не создан для нахождения в стенах. Мне бы где погорячее, да чтоб усы в дыму не попортить.

Торвальд хмыкнул:

— Ну да, ну да. А если я завтра к твоему папаше подойду и доложу, где ты прохлаждаешься?

Гильрад притворно нахмурился, но глаза его смеялись:

— Обидишь, Торвальд. Я ж тебя другом считал. А ты меня продать хочешь. За что?

— За уважение, — осклабился Торвальд.

— Э, нет. Уважение я просто так не раздаю. Вот если ты сейчас скажешь, что моя борода лучше твоей, тогда, может быть.

Торвальд поперхнулся:

— Какая борода? У тебя ж её нет!

— Вот именно! — Гильрад торжествующе поднял палец. — А у тебя есть. И выглядит она так, будто её мыши грызли. Так что я в выигрыше.

— Ах ты… — Торвальд запустил в него сухой веткой, но Гильрад ловко уклонился и расхохотался.

Артур смотрел на них и чувствовал, как губы сами расползаются в улыбке. Рядом с этими людьми, среди дыма и грубых шуток, он вдруг перестал быть тенью.

— А ты чего лыбишься, бастард? — обернулся к нему Торвальд. — Давай, подвигайся ближе, а то замёрзнешь. Завтра рано вставать.

Артур подвинулся, и Торвальд, уже устраиваясь поудобнее, хлопнул его по плечу — тяжело, но дружески:

— А ты ничего, бастард. Не ноешь. Это хорошо. Вон некоторые, — он кивнул в сторону соседнего костра, где какой-то солдат перематывал портянки и громко сетовал на судьбу, — с первого дня скулят, как бабы на базаре. А ты молчишь.

— А что толку ныть? — пожал плечами Артур. — Всё равно никто не услышит. А если услышат — только хуже сделают.

— Вот! — Торвальд ткнул пальцем в воздух. — Слышишь, Гильд? Мальчик дело говорит.

Гильрад, уже серьёзнее, кивнул, разглядывая Артура с новым интересом.

— Ты на мече хоть умеешь?

— Немного, — Артур почувствовал, как привычная защитная усмешка трогает губы. — С деревянным управляюсь. С настоящим… посмотрим.

— Деревянным, — хмыкнул Гильрад. — Во дворце что, только деревянными учат?

— Меня не учили, — Артур сказал это ровно, без горечи. — Я сам смотрел. Из-за угла. Как принцев учили.

Торвальд присвистнул:

— Из-за угла, значит. А я-то думал, ты простой солдат.

— Мне махать мечом не положено, — Артур поправил висящие на поясе ножны. — Я слуга совета. Моё дело — протоколы вести, приказы записывать, чтобы потом историкам было что изучать. Король взял меня с собой, чтобы я при нём стоял.

Торвальд присвистнул ещё громче:

— Ого! А я думал, ты просто бастард, которых в войско загребли. А ты вона кто — при короле! И чего ж ты тогда с нами у костра сидишь, а не в шатре с командирами?

— А кто меня туда пустит? — Артур криво улыбнулся. — Я там нужен, когда бумажки писать. А как вечер — иди, парень, погрейся где хочешь. Дворцовая штучка, как ты говоришь, но не настолько дворцовая, чтобы с лордами у огня сидеть.

Гильрад усмехнулся, поглаживая ус:

— Понятно. Ни там, ни тут. Знакомое чувство. Я вот тоже — сын генерала, а среди солдат свой, а среди командиров — чужой, потому что не захотел в гвардию.

— Это ты про Маркуса Стагга? — уточнил Артур.

— Ага, — Гильрад скривился. — Место освободил для него. Пусть теперь красуется. А мне и здесь хорошо. Правда, Торвальд?

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся тот. — Ты хоть признаёшь, что я лучший?

— Ты лучший в том, чтобы трепаться, — парировал Гильрад. — А в бою… ну, скажем так, не последний. Ладно, мир.

— Мир.

Артур смотрел на них и снова поймал себя на мысли, что завидует их простой, тёплой дружбе.

— Э, вы оба хороши! — вмешался Торвальд. — Сын генерала, бастард королевский… А я вот просто Торвальд, сын каменщика из деревни под Стаггосом. И ничего, живу! И вас обоих переживу, помяните моё слово.

Артур фыркнул:

— Оптимизм, достойный лучшего применения.

Он лёг, заворачиваясь в жёсткий мешок. Мысли ворочались в голове, как тяжёлые камни: о Томми, о Палме, о Дайнэ, о том, что завтра — ещё один день дороги, а потом — лагерь, а потом, может быть, и бой.

Сон пришёл не сразу, но провалился он в него внезапно — будто шагнул в темноту с крутого берега.

Ему снился сеновал. Тёплое, пахнущее сухой травой и пылью место, где они с Томми проводили долгие часы, строя свои игрушечные крепости. Солнце пробивалось сквозь щели в крыше, золотыми полосами ложилось на деревянный пол. Томми сидел рядом, сосредоточенно прилаживая к воротам крепости крошечный подъёмный мост из щепок. Лицо его было спокойным, почти счастливым

А потом из тени, из дальнего угла сеновала, донёсся тихий, давно забытый голос. Не слова — просто звук, дыхание, присутствие. Серой Сары. Артур рванулся, пытаясь подойти, и проснулся.

На следующий день показались Иридрианские горы.

Белые шатры росли на глазах. Сначала — просто пятна у подножия гор, потом — ровные ряды, потом — знамёна, различимые даже издалека. Белое древо на белом поле — герб Прайров, который он видел тысячи раз.

Чем ближе подходила колонна, тем отчётливее становился шум лагеря. Звяканье металла, ржание лошадей, отрывистые команды, гул сотен голосов — всё это сливалось в единый, монотонный гул, от которого устаёшь уже через час, но который становится частью тебя на много дней вперёд.

А потом этот гул изменился.

Сначала Артур не понял, что произошло. Просто вдруг там, впереди, среди белых шатров, что-то дрогнуло. Зашевелилось. А потом до него донеслись звуки труб — резкие, торжественные, режущие ухо после долгой дорожной тишины.

— Короля встречают, — сказал кто-то рядом, и Артур узнал голос Торвальда. Рыжий детина подошёл незаметно, смотрел вперёд, прищурившись. — Всегда так. Трубы, почётный караул, сам генерал Силорд выйдет. Красота.

Артур смотрел, как вдали, у входа в лагерь, строились шеренги солдат. Их доспехи блестели на утреннем солнце, знамёна трепетали на ветру. Даже отсюда было видно, как замерли они в ожидании — две ровные линии, протянувшиеся по обе стороны от дороги, ведущей в самое сердце лагеря.

Колонна остановилась. Всадники спешивались, пехота прижималась к обочинам, освобождая путь. Артур увидел, как вперёд, сопровождаемый десятком рыцарей в белых плащах, выехал король Григори.

Белые латные доспехи сияли на солнце, чёрное древо на груди казалось вырезанным из самой тьмы. Король сидел в седле прямо, как и всегда, но сейчас в его осанке было что-то особенное — не просто усталое достоинство, а именно королевская стать. Здесь, перед войском, он был не просто Григори, а символ.

Когда король приблизился к воротам лагеря, трубы зазвучали громче. Солдаты в шеренгах замерли ещё неподвижнее, если это вообще было возможно. И тогда из-за их спин, из глубины лагеря, вышел он.

Ульфрин Силорд.

Артур узнал его сразу, хотя видел лишь однажды, в прологе, да и то мельком. Бритая голова, пышные усы, широченные плечи — он был точно таким, каким запомнился в тот момент, когда усмехнулся, отправляя меч в ножны после убийства королевских стражников. Сейчас на нём был парадный доспех, тоже белый, но без особых украшений — только на груди, как и у короля, чернело древо Прайров.

Ульфрин шёл к королю не спеша, но в каждом его шаге чувствовалась та особая, военная стать, которая не покупается и не наследуется, а добывается годами службы и боёв. Он остановился в трёх шагах от лошади Григори и, несмотря на свои габариты, поклонился — коротко, по-военному, но с безупречным уважением.

— Ваше величество, — голос его прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали, кажется, даже на дальних окраинах лагеря. — Лагерь готов. Войска ждут ваших приказаний.

Григори кивнул. Спрыгнул с лошади, бросив поводья подскочившему конюху, и подошёл к генералу. На мгновение они замерли друг напротив друга — два человека, чья связь уходила корнями в ту самую ночь двадцатилетней давности, когда решалась судьба трона.

— Вольно, генерал, — сказал король, и в голосе его впервые за много дней Артур услышал нечто похожее на удовлетворение. — Докладывай.

Ульфрин выпрямился, и на его суровом лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Стоим твёрдо, ваше величество. Разведчики работают. Ждали только вас.

Григори обвёл взглядом лагерь, шеренги солдат, белые шатры, уходящие к подножию гор. Потом перевёл взгляд на стоящих поодаль командиров, на Джеймса, который уже спешился и подходил к ним.

— Тогда не будем больше ждать, — сказал он. — Веди в шатёр. Будем решать, как выкуривать этих ублюдков из их крепости.

Ульфрин кивнул и, развернувшись, зашагал в глубь лагеря. Король и Джеймс последовали за ним. Солдаты в шеренгах так и не проронившие ни звука, проводили их взглядами.

Артур стоял в стороне, среди таких же, как он, прибывших, и смотрел, как удаляется кортеж. Торвальд хлопнул его по плечу.

— Ну что, бастард, — сказал он с усмешкой, — добро пожаловать на войну. Здесь всё не так красиво, как на параде. Но начало всегда торжественное. Потом уже грязь, кровь и слёзы.

Артур не ответил. Он смотрел туда, где скрылись король и генерал, и думал о том, что теперь его место — там, в шатре. Слушать, запоминать, записывать.

И ждать.

Глава 7. Вино, холод и яма

Лагерь раскинулся у подножия Иридрианских гор бесчисленными белыми шатрами, словно кто-то рассыпал по замёрзшей земле пригоршни крупной соли. Всюду чадили костры, пахло дымом, конским потом и варёным мясом. Солдаты грелись у огня, кто-то чистил оружие, кто-то перематывал портянки. Гомон сотен голосов, ржание лошадей и лязг металла сливались в единый монотонный гул, от которого уже через час начинала гудеть голова.

В центре лагеря, окружённый двойным кольцом стражи в белых плащах, возвышался королевский шатёр — огромный, сшитый из плотной побеленной кожи. Над его верхушкой трепетало знамя с чёрным древом Прайров. Внутри было тепло, гораздо теплее, чем в прочих шатрах: три железные печи, поставленные на каменные плиты, гнали жар, а толстые ковры устилали земляной пол.

Шатёр делился на две половины плотным пологом из тёмно-синего сукна. В первой, отведённой для военного совета, стоял длинный дубовый стол, заваленный картами. Вдоль стен теснились складные стулья и скамьи для командиров. Во второй половине угадывались очертания походной кровати, сундуков и ещё одного стола — личные покои короля.

Григори сидел на простом деревянном троне, покрытом медвежьей шкурой, за низким столом, на котором покоилась развёрнутая карта Асместиана. Белые латные доспехи, ещё не снятые после прибытия, придавали его фигуре суровую монументальность.

Справа от трона, опершись на спинку стула, стоял первый генерал Ульфрин Силорд. Бритая голова и пышные усы делали его похожим на старого боевого медведя. Он внимательно изучал карту, изредка тыча в неё коротким пальцем. На пожелтевшем пергаменте были отмечены пять провинций: на западе — залив Стаггов, на востоке — Иридрианские горы, на севере — леса Сатойира, на юге — пустыни Утайира, а в центре — Прайрград. Но внимание всех приковывала крепость Гарцующих Коней на северо-востоке, у подножия гор. Ульфрин водил пальцем по карте, очерчивая кольцо осады и отмечая передвижения войск.

Слева, чуть поодаль, на скамье сидел принц Джеймс. Наследник был в простом стёганом кафтане, без доспехов; на поясе висел длинный кинжал.

За столом разместились ещё несколько командиров. Орвин Стагг, лорд-казначей, сидел с важным видом, его жёлтые бакенбарды топорщились, а на груди поблёскивал герб с красной звездой. Рядом с ним, чуть поодаль, расположился лорд Квентин Вейн, правитель Иридриана. Светловолосый, худой, с жидкой, редко растущей бородкой, он казался скорее учёным, чем воином, но держался с достоинством, приличествующим хозяину близлежащих горных земель.

Напротив них, сложив руки на груди, сидела женщина — высокая, смуглая, с жёстким взглядом чёрных глаз. Второй генерал Елена им Райз прибыла с юга, из пустынь Утайира, и её присутствие здесь, в холодных горах, казалось чем-то неестественным, но в армии Асместиана служили все, кто был готов присягнуть королю. На её плечи был наброшен лёгкий плащ поверх кожаного доспеха, а у пояса висела кривая сабля.

В углу, у входа, поместился письменный стол с пером и пергаментом — то место, где через мгновение предстояло сидеть Артуру.

— Основные силы Чёрных братьев заперлись в крепости Эквейсиров, — говорил Ульфрин, водя пальцем по карте. — Гарнизон там не меньше трёх тысяч, а стены, сами знаете, крепки. Лобовой штурм обойдётся дорого.

Артур незаметно вошёл внутрь и занял своё место. Он скользнул взглядом по лицам собравшихся: Квентин Вейн нервно постукивал пальцами по столу, Елена им Райз сидела неподвижно, как изваяние, а Кальярт, перебиравший чётки, едва заметно усмехнулся, встретившись с ним глазами. Артур опустил взгляд к пергаменту.

— Ты предлагаешь осаду? — спросил Григори.

— Предлагаю взять их измором. — Ульфрин провёл линию вокруг крепости. — Перекроем все дороги к западу и югу. Квентин, твои люди возьмут горные тропы. С востока и севера я поставлю свои отряды. Ни один обоз не пройдёт.

— Сколько человек тебе нужно для полной блокады? — спросил Григори.

— Тысячи три-четыре, не больше. Остальные — в резерве, на случай, если эти псы решатся на вылазку. — Ульфрин поднял глаза на короля. — Через месяц-другой у них начнётся голод. Тогда либо сдадутся, либо полезут сами — а там мы их встретим.

— А если у них припасов на полгода? — подал голос Орвин. — Эквейсиры не первый год в этих землях, могли запастись.

— Значит, будем ждать полгода, — спокойно ответил Ульфрин. — Или соорудим требушеты и забросаем их камнями. Но это дороже. И дольше.

— Зима на носу, — вставил король. — Нам нужно успеть до того, как начнутся настоящие холода.

Джеймс поднял голову:

— А что наши лазутчики? Есть вести о подкреплениях для мятежников?

— Пока тихо, — ответил Ульфрин. — Но если Джаред где-то нанял наёмников, о их прибытии мы узнаем сразу. Я выставил дозоры на всех дорогах.

— Если, конечно, он и вправду нанял войска, — заметил Кальярт, лениво перебирая янтарные чётки. — Откуда у него деньги на это?

Орвин вскинул брови:

— Фредерик мог оставить им определённые средства. Говорят, после его смерти часть казны исчезла. «Чёрная казна», — добавил он, понизив голос.

— Сказки для простонародья, — отмахнулся Ульфрин. — Если бы у них было золото, они бы давно купили полмира. А так — сидят в крепости, как крысы в норе.

— Золото — не единственная валюта, — тихо заметил Кальярт. — Обещания земли, титулов, свободы веры — всё это тоже плата.

Григори бросил на схола короткий, внимательный взгляд, но ничего не сказал.

Квентин Вейн кашлянул в кулак и тихо произнёс:

— Мои люди знают каждую тропу в горах, ваше величество. Я расставил их так, чтобы ни одна мышь не проскочила. Но если говорить о наёмниках… море ближе к Стаггосу. Там нужны глаза Орвина.

Орвин нахмурился, но кивнул:

— Я уже распорядился. Мои капитаны в портах следят за каждым судном. Если где-то высадятся, я узнаю первым.

— Узнаешь — и что потом? — спросила Елена. Её голос был сухим, как ветер в пустыне. — Твои купцы не солдаты. Они побегут, как только увидят мечи.

— А твоя конница, генерал, побежит? — огрызнулся Орвин.

Елена усмехнулась — коротко, без улыбки:

— Мои всадники не бегают. Они ездят верхом. И рубят тех, кто бежит.

— Хватит, — Григори поднял руку. — Орвин, ты отвечаешь за дозоры на побережье и за снабжение. Елена — конница в резерве. Если наёмники придут, ты их встретишь.

— Встречу, — коротко ответила Елена.

Квентин, всё ещё глядя на карту, добавил:

— Эквейсиры, — сказал он негромко, — поставляли конницу ещё Артуру Основателю. Говорят, их лошади были лучшими во всём Асместиане. Жаль, что теперь они по ту сторону стен.

Григори кивнул, обводя взглядом собравшихся. Взгляд его скользнул по лицу Елены, задержался на Квентине и наконец остановился на Артуре, сидевшем за письменным столиком в углу шатра.

— Когда я вошёл на престол, я получил пустую казну и лордов, которые не знали — служить своему королю или предать меня. Сейчас увидим, чему мы научились за двадцать лет.

Тишина затянулась. Орвин первым не выдержал, поёрзал на стуле.

— Ваше величество, дом Стаггов всегда был верен короне, — сказал он, но голос его звучал неуверенно.

— Верен, пока выгодно, — тихо, но отчётливо произнёс Кальярт, не поднимая глаз от чёток.

Орвин покраснел, но Григори жестом остановил его.

— Я не обвиняю, я напоминаю. — Король обвёл взглядом всех. — Мы здесь, чтобы решить, как взять крепость. Остальное — потом.

Джеймс, до сих пор молчавший, поднял голову:

— Ульфрин, сколько времени займёт подготовка блокады?

— Три дня, не больше. — Генерал ткнул пальцем в карту. — Первые отряды выступят на рассвете.

— А если Чёрные братья решат ударить первыми? — спросил Квентин. — У них есть конница, и если они пойдут в прорыв…

— Для того и нужны резервы, — ответила Елена. — Мои всадники остановят их, даже если придётся гнать до самых гор.

— Или будут гнать вас, — буркнул Орвин.

Елена усмехнулась, не удостоив его ответом.

Григори поднялся. Все встали следом.

— Ульфрин, завтра я жду план осады. Квентин, твои люди нужны на тропах сегодня же. Елена, конница пусть стоит наготове. Орвин — снабжение и побережье. — Король помолчал. — Все свободны.

Командиры задвигались, зашуршали плащи. Ульфрин задержался у карты вместе с Джеймсом. Кальярт, как всегда бесшумно, направился к выходу.

Артур остался на месте, глядя, как пустеет шатёр. Григори, уже наполовину скрывшийся за пологом, вдруг обернулся и посмотрел на него.

Стражник вошёл в шатёр и доложил:

— Ваше величество, принц Себастьян просит дозволения войти.

Григори на мгновение замер, потом кивнул:

— Пусть войдёт.

Себастьян шагнул внутрь. Артур едва узнал его: принц похудел, на щеках пробивалась светлая щетина, голова была выбрита — как у простого солдата. Одежда — грубая шерстяная туника, какие носили в лагере все. Исчезла прежняя надменная улыбка, но в глазах осталась затаённая злость.

— Ваше величество, — Себастьян обратился к отцу с подчёркнутой официальностью. — Я рад видеть вас в добром здравии.

— Могу сказать то же самое, — ответил Григори, оценивающе разглядывая сына. — Ты изменился, хотя прошло не так много времени.

— Война меняет всех, — ответил Себастьян. — Или вы думали, что я сбегу?

— Я думал, что ты, возможно, начнёшь понимать, что такое ответственность. Я надеюсь, ты начал вникать, — Григори покачал головой.

— Я здесь, — сказал Себастьян. — Я не просил пощады, не жаловался. Пришёл просить лишь об одном — позвольте мне участвовать в совете, быть полезным.

— Полезным? Ты не знаешь, что такое осада, не умеешь командовать людьми. Чем ты можешь быть полезен?

— Я могу сражаться, — голос Себастьяна стал тише. — Как солдат. Не как принц.

Григори долго смотрел на него, затем перевёл взгляд на Артура, который старательно делал вид, что пишет.

— Ты уже солдат. И останешься им. На поле боя я посмотрю, на что ты способен. А сейчас — иди.

Себастьян не двинулся с места.

— Разрешите хотя бы присутствовать… — начал он.

— Нет, — отрезал Григори. — Совет окончен. Ты опоздал. Возвращайся в свой отряд.

— Отец, — Себастьян сделал шаг вперёд, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто похожее на мольбу. — Я ваш сын. Законный сын. Неужели вы не дадите мне шанса?

— Я дал тебе шанс, когда родил. Ты сам его растратил, — Григори отвернулся к карте. — Уходи.

Себастьян замер. Его лицо дёрнулось, словно он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Потом бросил взгляд на Артура — долгий, полный горечи и ненависти.

Принц покинул шатёр, напоследок поклонившись. Вскоре ушёл и сам король.

Утро вползло в палатку серым, влажным холодом. Артур проснулся оттого, что зуб на зуб не попадал, и первые несколько мгновений просто лежал, прислушиваясь к звукам просыпающегося лагеря: где-то рубили дрова, перекликались дозорные, фыркали лошади. Он сел, растёр лицо ладонями и нащупал сапоги. Похлёбка, которую раздавали у общего котла, была жидкой и почти безвкусной, но горячей — а это сейчас главное.

Гильрада, Торвальда и большинство солдат из их отряда забрали ещё затемно — на лесозаготовки, чтобы начать строить осадные орудия. Кто-то рубил деревья, кто-то таскал брёвна, кто-то обтёсывал стволы для требушетов и таранов. Артур слышал об этом ещё вчера вечером, когда писал протокол, но сам в работе не участвовал. Его дело — бумаги. И это его устраивало.

С кружкой в руках он вышел из палатки и заметил Кальярта у его шатра. Схол сидел на перевёрнутой бочке и, казалось, никуда не торопился. Артур сделал глоток, поморщился и, повинуясь внезапному импульсу, направился к нему.

— Не спится, бастард?

— Привык рано вставать, — ответил Артур. — А вы?

— А мне и не надо спать, — Кальярт зевнул, прикрываясь ладонью. — Старость не радость.

— Вы не стары, — заметил Артур, подходя ближе.

— Для схолла я в самом расцвете. — Кальярт сощурился. — А ты не боишься, что твои новые друзья сломают спины на этих лесозаготовках? Солдатам сейчас тяжелее всех.

— Боюсь, — честно признался Артур. — Но я ничем не могу им помочь.

— Можешь, — Кальярт поднял палец. — Не мешай. И делай своё дело. Записывай. Потомки прочтут.

Артур усмехнулся:

— Вы думаете, потомкам будет интересно, как мы тут мёрзли и ждали осады?

— Обязательно, — Кальярт снова принялся перебирать чётки. — Особенно когда королевские архивы пополнятся новыми свитками.

Артур помолчал, глядя на огонь.

— Вы меня в чём-то подозреваете, схол?

— Я в тебе уверен, — тихо ответил Кальярт. — В остальных — не очень.

— Даже в короле?

Кальярт не ответил. Только улыбнулся краешком губ и перевёл взгляд на дым, стелющийся над лагерем.

— Ты знаешь, бастард, что первое восстание Чёрных братьев началось не с Джареда? — спросил он вдруг.

Артур нахмурился.

— Я слышал, что их объединил какой-то схолл. Сириус. Но это всё, что я знаю.

— Сириус. — Кальярт усмехнулся. — Звёздное имя. Подходящее для того, кто хотел осветить путь изгоям. Его звали Аддам. Он был первым бастардом Фредерика. Старше всех.

Артур замер.

— Первым?

— Фредерик прижил его с какой-то служанкой. Аддам рос при дворе, но как полупризнанный, полузабытый. Он был умён. Очень умён. Настолько, что его заметили схоллы старой школы. Вопреки всем правилам, его приняли в орден. Он сменил имя на Сириус, стал одним из лучших умов своего времени.

— И он объединил бастардов?

— Он дал им цель. Идею. Он внушил им, что они не хуже законных детей, что их кровь — та же, что течёт в жилах Григори. — Кальярт помолчал. — При Фредерике бастарды получили привилегии. Рыцарские клятвы, турниры, доступ в храмы. Отец Пантиамон тогда зубами скрежетал, но молчал. А после смерти Фредерика всё рухнуло. Григори не тронул их сразу, но и не подтвердил их прав. Они почувствовали себя обманутыми.

— И Аддам повёл их за собой?

— Он был их мозгом. А руками — другие. Сир Томас Непрайр и сир Орвин Непрайр. — Кальярт произнёс эту фамилию с особым нажимом. — Знаешь, что она означает?

Артур покачал головой.

— «Непрайр». Не Прайр. Это была официальная фамилия, которую давали королевским бастардам, — не унизительная кличка, а признание их происхождения. Они не могли носить имя отца, но получали это — горькое напоминание о том, кем они были и кем не стали. Томас и Орвин ею гордились. Джаред, тогда ещё мальчишка, был оруженосцем Орвина. Так он учился войне.

— Что случилось с Аддамом?

— Казнён, — Кальярт произнёс это спокойно, будто говорил о погоде. — После подавления восстания. Его братья Непрайры, скорее всего, разделили его судьбу. Джаред выжил — может, потому что был слишком молод, может, потому что успел бежать. Он поклялся отомстить. И вот мы здесь.

— Вы знали Аддама? — спросил Артур.

Кальярт посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом.

— Я знал о нём. Этого достаточно.

Он поднялся, отряхнул плащ и, не прощаясь, ушёл в свой шатёр.

Артур остался сидеть у костра, глядя на угасающие угли. В голове крутились имена: Аддам, Сириус, Томас и Орвин Непрайры. Ещё одна история о бастардах, которые хотели большего. Ещё одна история о том, как их уничтожили.

Вечер долго не наступал, а когда наконец опустился — синий, морозный, с ледяным ветром с гор — лагерь уже опустел ровно настолько, чтобы стать чужим. Люди лорда Стагга и лорда Вейна покинули стоянку ещё засветло; знамёна с красной звездой и серебряной вершиной исчезли, и теперь среди белых шатров личного состава Ульфрина Силорда Артур чувствовал себя потерянным, хотя знал здесь каждую тропу.

Совета сегодня не было. Король затворился в своём шатре с генералом и Джеймсом, а прочим была предоставлена редкая свобода. Артур брёл между палатками, кутаясь в плащ.

Из-за ближайшего шатра выступили четверо. Все в масках — красной, чёрной, синей и белой. Грубая работа: кожа, тряпки, неровные прорези для глаз. Артур замедлил шаг. Он сразу подумал о Гильраде — кто ещё мог устроить такое дурачество? Силорд-младший обожал розыгрыши, а Торвальд вечно ему подыгрывал. Наверняка и ещё пару приятелей прихватил.

— А, бастард! — радостно прогудел красный. — А мы как раз за тобой. Хорош одному бродить, идём к нам.

— Куда? — не понял Артур.

— В шатёр, куда ж ещё, — синий хлопнул его по плечу. — У нас праздник, приезд короля всё-таки. Гильрад велел веселиться. Идём, выпьем по-людски, а то замёрзнешь тут.

Двое — красный и синий — дружески, но крепко взяли Артура под руки и повлекли к ближайшему шатру. Чёрный и белый двинулись следом. Артур не сопротивлялся: тон был свойский, лагерный, да и выпить после целого дня бумаг и совета хотелось.

В шатре горела пара свечей, на походном столике стояли кружки и пузатый кувшин. Пахло кислым вином и сырой кожей.

— Садись, садись, — красный подтолкнул Артура к походному стулу. — У нас тут без чинов. За здоровье короля, за скорую победу, за то, чтобы генерал не узнал.

Кто-то сунул Артуру кружку. Он взял, поднёс к губам, сделал глоток. Кислятина. Поморщился.

— Что, не нравится? — хохотнул синий. — Ничего, привыкнешь. У нас другой нет.

— А где сам Гильрад? — спросил Артур, оглядываясь. — И Торвальд? Я думал, это вы.

Белая маска, сидевшая чуть поодаль, медленно повернулась. Из прорезей блеснули глаза — в отсветах свечей цвет было не разобрать.

— Обознался, — коротко бросила она.

Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Артур нахмурился. Что-то в посадке плеч, в том, как человек держал кружку, показалось ему смутно знакомым. Но голова уже слегка кружилась от выпивки, и он решил, что ему просто мерещится.

— Давай ещё по одной, — красный снова наполнил его кружку. — За то, чтобы завтра не сдохнуть.

Артур выпил. И снова кислый вкус.

Вино начало ему нравиться — или просто тело перестало сопротивляться. Кислый вкус уже не казался противным, а тепло, разливавшееся по груди, приятно туманило голову. Всё вокруг плыло, свечи двоились, смех масок доносился будто из-за толстой стены. Артур моргнул раз, другой — и мир погас.

Он открыл глаза от холода — резкого, пробирающего до костей, какого не могло быть в душном шатре. В голове гудело, перед глазами всё ещё плыли разноцветные пятна от свечей. Артур попытался пошевелиться и с ужасом понял, что на нём нет ни клочка одежды. Он сидел на чём-то живом, тёплом, огромном.

Конь. Белый конь. Походная лошадь короля Григори — он узнал бы её из тысячи.

Вокруг толпились люди. Солдаты, командиры, стражники в белых плащах — все смотрели на него. Король стоял чуть поодаль и вопросительно глядел на Ульфрина Силорда, а генерал, в свою очередь, не сводил глаз с Артура. Взгляд у него был тяжёлый, недоумевающий.

Головная боль била изнутри, молотом по вискам. Артур не мог понять, как здесь оказался, почему он голый, почему на королевском коне. Холод пробирал до дрожи, но стыд жёг сильнее.

— Внимание! — раздался зычный голос глашатая.

Артур вздрогнул, руки сами собой дёрнули повод. Конь под ним всхрапнул, встал на дыбы, и бастард, не удержавшись, рухнул вниз — на влажную, подмёрзшую землю, под ноги толпе.

— Король Григори Прайр идёт!

Лицо короля — последнее, что он хотел видеть. Не из-за наказания, которое последует. Он осознал, что ошибся.

Артур даже не пытался подняться. Он лежал на подмёрзшей земле, чувствуя, как холод вползает под кожу, как впиваются в голую спину мелкие острые камешки, и смотрел в небо — серое, низкое, безразличное. Вокруг гудела толпа, но голоса сливались в сплошной шум, из которого вырывались только обрывки: «…голый…», «…бастард…», «…конь короля…».

Он не хотел видеть лица. Особенно одно.

Григори смотрел на бастарда сверху вниз.

— Объясни, — сказал король. Одно слово. Без угрозы, без обещания кары. Просто — объясни.

Артур открыл рот, но из горла вырвался только сиплый выдох. Он хотел сказать: меня опоили, я думал, это Гильрад, я ошибся. Но слова казались жалкими, детскими, недостойными. Он промолчал.

Король ждал. Потом отвёл взгляд.

— Ульфрин. В яму.

Генерал кивнул. Двое стражников в белых плащах шагнули к Артуру, рывком подняли его на ноги. Он пошатнулся — голова всё ещё кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна.

Его повели через лагерь. Солдаты расступались, провожая его взглядами — кто с насмешкой, кто с брезгливым любопытством, кто с равнодушием. Артур шёл, глядя под ноги, и считал шаги. Раз, два, три… Лишь бы не видеть лиц. Лишь бы не думать о том, как глупо, как по-щенячьи он попался.

Яма находилась на краю лагеря, у самого подножия холма. Сейчас её приспособили для наказаний. Стражник откинул деревянную решётку, и Артура, не церемонясь, толкнули вниз.

Он рухнул на влажную землю, больно ударившись плечом. Сверху с лязгом опустилась решётка, и наступила темнота — не полная, сквозь щели пробивался серый свет уходящего дня. В яме было холодно и влажно. Пахло прелой землёй, плесенью и чем-то сладковато-гнилостным. У ног, в неверном свете, Артур разглядел, как шевелятся бледные черви, потревоженные его падением. По углам валялись гнилые доски, а стены удерживала деревянная сетка, сквозь которую проступала земля — мокрая, готовая осыпаться.

Он сел, привалившись спиной к холодной стенке, и натянул дерюгу на колени. Зубы выбивали дробь. В голове всё ещё гудело — то ли от вина, то ли от удара при падении с коня.

Лицо короля стояло перед глазами. Не гневное, не разочарованное — просто усталое. И от этого было хуже всего. Артур мог бы вынести крик, угрозы, даже побои. Но этот молчаливый вопрос: «Объясни» — и его собственная неспособность выдавить ни слова… Он ошибся. Он позволил себе расслабиться, поверил в дружеский тон, в маски, в праздник. Как мальчишка. Как дурак.

Сверху послышались шаги. Артур поднял голову. Сквозь решётку на него смотрел Себастьян. Лицо принца было спокойным, почти благодушным, но в голубых глазах плескалось торжество — холодное, сытое.

Принц Себастьян безмолвно стоял, наслаждаясь падением бастарда.

Глава 8. В белом дворце

Мэри проснулась рано, не в своих покоях, в чужой постели. Мужчина рядом с ней громко храпел, крепко спал. И в отличие от него, её рабочий день начинался очень рано.

Она села, стараясь не скрипнуть рассохшейся рамой кровати. В каморке было темно и душно, пахло кожей, мужским потом и чем-то кислым — то ли вином, то ли застарелой грязью. Мэри поморщилась, нащупала босыми ногами холодный пол и принялась торопливо натягивать платье. Пальцы не слушались, путались в завязках. Чулки — один здесь, другой под кроватью. Чепец сбился, пришлось перевязывать.

Мужчина всхрапнул особенно громко, перевернулся на другой бок и затих. Мэри замерла, задержав дыхание. Нет, не проснулся. Она выдохнула и, подхватив башмаки в руку, на цыпочках выскользнула за дверь.

В коридоре было холодно и пусто. Серый утренний свет едва пробивался сквозь узкие окна. Мэри прижалась к стене, переводя дух, и быстро зашагала прочь от крыла стражи — туда, где её уже ждали отчёты, кладовые и нерадивые служки, которых нужно было строить с самого утра, чтобы знали своё место.

На хозяйственном дворе уже кипела жизнь. Конюхи чистили лошадей, поварята таскали воду, девки-судомойки гремели вёдрами. Мэри прошла через двор, расправив плечи и придав лицу привычное строгое выражение. Никто не должен был заметить, что ключница сегодня не в духе. Никто не должен был догадаться, где и с кем она провела эту ночь.

— Шевелитесь, ленивые твари! — рявкнула она на двух служек, замешкавшихся у входа в кладовую. — У вас что, времени много? А ну, пошевеливайтесь!

Девки шарахнулись в стороны. Мэри проводила их взглядом и вошла в кладовую.

Здесь пахло сушёными травами, воском и старой мукой. Она пробежалась глазами по полкам, отметила, что мешков с зерном осталось меньше, чем должно было, и мысленно сделала заметку: проверить записи у пекаря. Потом прошла в соседнюю каморку, где хранились свечи и масло для ламп. Пересчитала. Всё сходилось.

Следующим был обход кухни. Там уже вовсю гремели котлами, и главный повар, толстый краснолицый мужчина, встретил её недовольным ворчанием:

— Опять проверка? У меня всё в порядке, госпожа Мэри, вы же знаете.

— Знаю, — отрезала она. — Потому и проверяю, что знаю.

Она обошла кухню, заглянула в котлы, понюхала приправы, проверила, чисто ли выскоблены столы. Бернар ходил за ней по пятам, бурча под нос, но Мэри не обращала внимания. Она искала, к чему бы придраться — не из злобы, а потому что так было надо. Порядок держится на страхе, а страх — на том, что ключница видит всё.

К полудню она уже успела: разобрать спор между прачками из-за украденного куска мыла, выдать новые полотенца для гостевых покоев, отчитать конюха за грязную попону и составить список того, что нужно закупить к следующей неделе. Голова гудела, в висках стучало — сказалась бессонная ночь и выпитая накануне кружка кислого вина.

Она присела на лавку в углу хозяйственного двора, позволив себе минутную передышку. Прикрыла глаза. И тут же перед ней всплыло лицо королевы — холодное, спокойное, с чёрными, ничего не выражающими глазами. Мэри вздрогнула и открыла глаза.

— Госпожа Мэри, — перед ней стояла запыхавшаяся служанка. — Вас требуют к Её Высочеству.

Сердце ключницы ухнуло вниз. Она поднялась, одёрнула платье и, стараясь не показывать страха, направилась к Белому дворцу.

Мэри шла через переходы Белого дворца быстрым, почти бесшумным шагом. В гладких белых плитах пола отражался серый утренний свет. Она поправила чепец, одёрнула платье, стараясь унять дрожь в пальцах. Стражники у дверей проводили её равнодушными взглядами и расступились.

В покоях королевы было тепло и тихо. Пахло воском и сухими травами. Элеонора сидела в высоком кресле у окна — прямая, в тёмно-синем платье, отделанном серебром. Чёрные глаза смотрели спокойно и холодно.

Мэри, не дойдя нескольких шагов, опустилась на колени. Голова сама склонилась к груди.

— Ваше Высочество, вы хотели меня видеть. Я принесла отчёт по состоянию дел хозяйственного двора.

Королева жестом указала на столик. Мэри положила бумаги и замерла, не смея поднять взгляд.

— Как ты можешь видеть, я долго молчала по поводу тебя, — произнесла Элеонора. Голос её был тих, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Но моё молчание не значит, что я ничего не вижу.

Мэри похолодела. Она вжала голову в плечи и, собрав остатки самообладания, вымолвила:

— Я не понимаю, о чём вы, моя королева.

— Ты позволила бастарду сблизиться с королём.

Мэри открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Она ждала чего угодно — упрёков за ночные визиты в крыло стражи, за грязные сплетни, за нерадивость, — но не этого. Не Артура. Не сейчас.

— Ваше Высочество, я… — голос её сорвался. — Я не понимаю, о каком бастарде речь…

— Ты прекрасно понимаешь, — перебила Элеонора. — Артур. Бастард моего мужа. Ты должна была держать его в узде, на хозяйственном дворе, где ему и место. А вместо этого он сначала опозорил моего сына, а потом оказался в королевском совете.

Мэри судорожно сглотнула.

— Ваше Высочество, я не позволяла… я наказывала его, я…

— Ты позволила, — холодно повторила королева. — Ты отвечала за хозяйственный двор. Ты знала каждый шаг своих подопечных. Как вышло, что бастард оказался в тот день на площади? Почему он вообще был там, а не мыл полы в храме или не чистил котлы на кухне?

Мэри молчала. В горле пересохло.

— Ты не уследила. Ты позволила ему бродить где вздумается. И когда мой сын, принц Себастьян, проезжал через двор, бастард оказался у него на пути. Ты понимаешь, что произошло дальше?

— Я… я видела только конец, Ваше Высочество, — прошептала Мэри. — Когда уже…

— Ты видела, как бастард выхватил меч у законного принца. Как он ранил его в лицо. Как оставил шрам, который Себастьян будет носить до конца жизни. — Голос Элеоноры оставался ровным, но каждое слово падало, как удар хлыста. — И ты ничего не сделала, чтобы предотвратить это. Ты даже не доложила мне сразу. Я узнала обо всём от мужа, когда он уже вынес приговор.

— Ваше Высочество, я… я пыталась вмешаться, — Мэри вжала голову в плечи. — Я ударила бастарда, я хотела наказать его на месте, но король…

— Григори не заметил бы его, а ты так же продолжала бы делать вид, что бастарда не существует. — Элеонора чуть склонила голову к плечу. — Я обратилась к тебе не с приказом, как это положено делать королеве по отношению к своим слугам, а с просьбой. Видимо, я ошиблась насчёт тебя.

Мэри похолодела. Слова королевы ударили сильнее, чем любой окрик. Не приказ. Просьба. Она, ключница, которую сама Элеонора просила, — и она не оправдала доверия.

— Ты отстраняешься от должности.

Мэри рухнула на колени. Удар о пол гулко отдался в тишине покоев.

— Прошу, моя королева! — голос её сорвался, слёзы брызнули из глаз. — Я всю жизнь прожила во дворце, была верна вам! Я служила вам с первого дня, как вы вошли в эти стены! Не выгоняйте меня, умоляю!

Она прижалась лбом к ковру, плечи её тряслись. Вся её жизнь — ключи, кладовые, отчёты, право командовать и наказывать — всё это рушилось в одно мгновение.

— Я исправлюсь, Ваше Высочество! Я буду следить за каждым его шагом, я всё исправлю! Только не отнимайте у меня двор… Мне некуда идти…

— С меня хватит. Тебе будут выплачены средства, чтобы ты могла хоть как-то прожить за долгую службу. Но на этом всё. Стража!

Мэри не помнила, как её выводили. Чьи-то руки сомкнулись на предплечьях, потянули к двери — она не сопротивлялась. В груди разрасталась пустота, холодная и глухая, как заброшенный колодец. Её мир рухнул в одно мгновение, и теперь она стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, не в силах сделать ни шагу.

Мимо проходили служки. Косились — кто с любопытством, кто с плохо скрытым злорадством. Ещё вчера они дрожали под её взглядом, а сегодня она была никем.

Она оттолкнулась от стены и пошла, сама не зная куда. Ноги несли её знакомыми переходами — прочь от хозяйственного двора, от королевских покоев, от всего, что ещё час назад составляло её жизнь. Она не выбирала дорогу; дорога выбрала её сама и привела в единственное место, где ей ещё давали покой, — в придворный храм.

Здесь было тихо и пусто. Серый свет сочился сквозь узкие окна под сводом, и в этом свете плясали пылинки. Пахло воском, старым деревом и ладаном — запах, который Мэри знала с детства и который всегда успокаивал её, как никакая молитва. Она опустилась на скамью у дальней стены и закрыла лицо руками.

— Госпожа Мэри?

Она вздрогнула и обернулась. Отец Пантиамон стоял у алтаря — сухой, прямой, почти невесомый в своих белых одеждах. Должно быть, он был здесь всё это время, скрытый полумраком.

— Ты не в себе, — произнёс он, подходя ближе и окидывая её цепким взглядом.

— Я прошу у вас помощи, — выдохнула она.

— Чем же я могу тебе помочь?

— Королева… — голос её сорвался. — Она отстранила меня. Из-за бастарда. Из-за этого проклятого ублюдка.

Пантиамон чуть склонил голову к плечу, и по его тонким губам скользнула слабая улыбка — не весёлая, не злая, скорее усталая, как у человека, который давно перестал удивляться чужим бедам.

— Чем же я могу помочь?

— Помогите мне вернуться, — прошептала Мэри.

Архиепископ помолчал, разглядывая её заплаканное лицо.

— Как? — спросил он наконец. — Пойти к Её Высочеству и замолвить слово за бывшую ключницу? Ты же знаешь, что королева не меняет своих решений.

Мэри молчала, кусая губы.

— По вашему повелению я оставила… — начала она, но осеклась.

Пантиамон выпрямился. Взгляд его стал острее.

— Что ты оставила? — переспросил он. — Говори.

— Я оставила мальчишку в покое, — выдохнула Мэри. — После того, как вы велели не трогать его. Я не била его, не гоняла, я делала всё, как вы сказали. А теперь… — она всхлипнула, — теперь королева говорит, что я недоглядела. Что я позволила ему подняться. А я ведь только исполняла вашу волю, ваше святейшество. Если бы не вы…

— Тише, — оборвал её Пантиамон. Голос его прозвучал резко, но в глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

Он бросил быстрый взгляд в глубину храма — пусто. Никого.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что это я виноват в том, что бастард оказался в совете?

Мэри замерла. Она не думала об этом в таком ключе — она просто пыталась объяснить, оправдаться. Но сейчас, увидев, как изменилось лицо архиепископа, она поняла, что сказала лишнее.

— Нет… я не… я не это имела в виду…

— А что ты имела в виду? — Пантиамон шагнул ближе, и в его тихом голосе зазвенела сталь. — Ты пришла ко мне за помощью, а вместо этого обвиняешь меня?

— Я не обвиняю! — Мэри вскинула руки. — Я только хотела сказать, что была верна вам.

Пантиамон отступил на шаг. Лицо его разгладилось, приняв привычное выражение благочестивой отстранённости.

— И я это ценю, — произнёс он. — Когда там, за стенами дворца, тебе не будет хватать денег на пропитание, ты можешь посещать приюты нашей церкви.

Мэри смотрела на него, не веря своим ушам. Приюты. Он предлагал ей приюты.

— Это всё? — голос её прозвучал глухо.

— А что ты ожидала? — Пантиамон развёл руками, и в этом жесте сквозила почти искренняя усталость. — Ты просишь меня о невозможном.

— Я всегда поддерживала вас, — медленно, с трудом выговаривая слова, произнесла Мэри. — Всегда была верна вам и церкви.

— Сущий в трёх ликах своих это оценит. — Архиепископ уже повернулся к алтарю, давая понять, что разговор окончен. — Не сомневайся в милосердии Небесной Матери, в достатке от Отца и в справедливости от Незрячего.

— Мне нужна ваша помощь.

— Я не всесилен. Я не способен убедить Элеонору Высокую склониться к милосердию.

— Вам придётся, — со злобой, от которой у неё самой перехватило дыхание, произнесла Мэри. — Или все узнают. О том, как вы любите детей. Чересчур любите.

Пантиамон ничего не ответил. Он медленно обвёл взглядом пустой храм, задержался на тёмных углах, где мог бы прятаться случайный свидетель, и закрыл глаза — то ли молился, то ли считал про себя, чтобы не сорваться на крик.

— Ладно, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, как будто из-под земли. — Иди за мной.

Он повернулся и зашагал к алтарю. Мэри думала, что он хочет помолиться напоследок, но архиепископ обошёл массивный каменный престол, наклонился и нажал на неприметный выступ в стене. Часть кладки с тихим скрежетом подалась внутрь, открывая узкий проход. Пантиамон взял со стены факел и, не оборачиваясь, шагнул в темноту.

Они начали спускаться по винтовой лестнице. Ступени были стёртыми и влажными, воздух — тяжёлым, пахнущим сырым камнем и плесенью.

— Это одно из моих рабочих помещений, — заговорил Пантиамон, и его голос заметался эхом между тесных стен. — Во времена Осмара Законодателя строительство главного собора и дворцового храма шло одновременно. Служители Церкви, люди предусмотрительные, решили соединить их подземным ходом. Чтобы можно было перемещаться, не привлекая внимания. Чтобы было где хранить то, что не предназначено для посторонних глаз.

Лестница закончилась. Они оказались в небольшой комнате без окон. Стены освещали два чадящих факела. Здесь стоял письменный стол, заваленный свитками, вдоль стен теснились книжные шкафы, а в дальнем конце помещения Мэри разглядела массивные ворота из потемневшего дуба, окованные железом.

— Это туннель, который ведёт в собор, — пояснил Пантиамон, заметив её взгляд. — Но сейчас не о нём речь. Подойди сюда.

Он взял факел и поднёс его к стене слева от входа. Пламя выхватило из темноты ряд образов, написанных на досках.

— Это мои иконы, — произнёс он, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто похожее на гордость. — Лики святых, которые хранят эту землю.

Он повёл факелом слева направо, и каждая икона на мгновение оживала в колеблющемся свете.

— Аддам Странник. Тот, кто принёс веру Триединства на эти земли, когда здесь ещё поклонялись Одиннадцати богам. Говорят, он обошёл весь континент босым. — Пауза. — Таррен Святой. Строитель первых храмов. Один в королевстве Стаггов, другой — в сатойирских лесах, где его и убили язычники. — Осмар Законодатель. Король, сделавший нашу веру государственной. — Он перекрестился. — А это его брат, Родерик. Первый Верховный Отец. Тот, кто отказался от трона ради служения.

Пантиамон замолчал. Факел в его руке дрогнул.

В углу стояла ещё одна икона, скрытая под плотным покрывалом. Архиепископ протянул руку и осторожно, почти благоговейно, сдёрнул ткань.

— А это — святой король Фредерик, — произнёс он тихо.

Мэри невольно отшатнулась. С иконы на неё смотрело лицо Фредерика Жестокого — обрамлённое золотым нимбом, со сложенными в благословляющем жесте пальцами. Тот самый человек, который казнил собственных сыновей, создал инквизицию и залил страну кровью. Теперь он был изображён святым.

— Я писал её сам, — продолжал Пантиамон, не отрывая взгляда от иконы. — Хотел подарить королю. Но его убил родной сын. Как жестоко, не правда ли?

Он повернулся к Мэри, и в его глазах отразилось пламя факела.

— Зачем ты меня сюда привёл? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Бастард, как и ты, использует этот грязный шантаж. И ты, как и он, даже не представляешь, чего мне это стоило. Жертвы, которую я принёс ради веры. А вы, — он выплюнул это слово, — вы мараете моё служение своими грязными языками, называя растлителем. Ты глупая женщина, Мэри. Я грешен, да. И я каюсь. Но не в том, в чём вы все меня обвиняете. Те дети были порождением ведьмина лона. В них жила тёмная мерзость, суть которой я пытался постичь, исследуя их бренные оболочки. Неужели ты думаешь, что я стал бы приближаться к ним ради жалких плотских утех?

Мэри смотрела на него широко раскрытыми глазами. Страх ледяной рукой сжал сердце.

— Это всё равно преступление, — прошептала она.

— Да, — согласился Пантиамон. — Я каюсь. Но вопрос в другом: стоило ли тебе напоминать мне об этом? Стоило ли мне этим угрожать? Бастарда защищает отец. Но кто защищает тебя?

— Господь, — с надеждой, в которой уже не было уверенности, произнесла Мэри.

— Я — орудие Сущего в трёх ликах своих, — вымолвил Пантиамон. — Всё, что я делаю, жертвуя своей совестью, я делал ради Господа.

Он повернулся к иконам и подошёл к столу. Мэри почувствовала, как ей стало не по себе. Сердце билось всё сильнее, а взгляд невольно метнулся к выходу. Один рывок — и она покинет это место навсегда.

— Хорошо, — ответила она, медленно отступая к двери, а потом бросилась бежать.

Верёвка захлестнула её шею прежде, чем она успела сделать и трёх шагов. Грубая пенька впилась в горло, рывок опрокинул её назад. Мэри вцепилась пальцами в удавку, пытаясь ослабить хватку, но петля затягивалась всё туже.

— Прочти свою последнюю молитву, — прошептал Пантиамон ей на ухо. Голос его был спокоен и полон ледяного торжества.

Воздуха не хватало. Перед глазами поплыли тёмные круги. И вдруг, в самый последний миг, Мэри вспомнила Серую Сару — свою пожилую наставницу, учившую её когда-то уму-разуму. Вспомнила, как её бездыханное тело выносили из маленького домика и как с почестями хоронили старую служанку. Тогда Мэри завидовала — завидуют лишь тем, кого будут помнить. Про Мэри все забудут.

И Господь её забыл.

***

Гильрад и Торвальд стояли над ямой, вглядываясь в темноту. На лицах их читалось странное выражение — не то усмешка, не то угрюмое сочувствие. Артур лежал внизу, привалившись спиной к земляной стене, и смотрел на них снизу вверх.

— Артур, — заговорил Гильрад, и голос его звучал непривычно серьёзно, — меньше всего мне хочется привлекать внимание отца. Думаешь, я бы стал устраивать пьянку?

— Может, и стал бы, — огрызнулся Артур. — Я тебя плохо знаю.

Торвальд хохотнул.

— Да брось, бастард. Ты его, впрочем, уже неплохо знаешь. Он и вправду устроил бы пьянку.

Гильрад повернулся к рыжему и одарил его тяжёлым, многообещающим взглядом — таким, от которого новобранцы втягивали головы в плечи.

— На меня твои хмурые глазки не работают, — ничуть не смутившись, отозвался Торвальд и снова глянул в яму. — Артур, а тебе и не стоит так волноваться. Выберешься. Не в первый раз.

— И не в последний, — мрачно добавил Гильрад и, присев на корточки у края ямы, спросил уже тише: — Ты хоть помнишь, что было?

Артур прикрыл глаза. Перед ним всплыли маски, кислое вино и голубые глаза Себастьяна, полные холодного торжества.

— Помню, — ответил он. — Достаточно, чтобы больше никогда не верить в праздники.

— Ну, так или иначе, ты сам виноват, — констатировал Гильрад беззлобно, но твёрдо. — Нельзя пить с теми, кого не знаешь. Первое правило лагеря. Ты его нарушил — и вот результат.

— Справедливо. — Артур кивнул. — Значит, остаются только разговоры. Что ж, у меня отличная компания: двое солдат, один из которых — тайный аристократ, а второй — рыжий. Прямо начало дурной баллады.

— Эй! — возмутился Торвальд. — Что значит «рыжий»?

— Это значит, что у тебя борода горит, — отмахнулся Артур. — Не отвлекай меня от самобичевания. Я тут, вообще-то, пытаюсь осознать всю глубину моего падения.

— И как? — с интересом спросил Гильрад.

— Пока что я на второй ступени: «торг». Торгуюсь с самим собой, чтобы не провалиться в «отчаяние». Отчаяние — это когда я начну молиться. Ты ведь не хочешь увидеть, как я молюсь?

— Не хочу, — честно признался Гильрад. — Это будет страшнее, чем твоя яма.

— Вот именно. Поэтому я пока торгуюсь. Итак, что мы имеем: должность в совете потеряна. Король, который меня едва замечал, теперь точно забудет о моём существовании. Принц Себастьян, мой дражайший брат, наслаждается моим унижением. И единственные, кто пришёл меня навестить, — это вы двое. Вопрос: мне радоваться или вешаться?

— Радоваться, — хором ответили Гильрад и Торвальд.

— Убедили, — Артур театрально вздохнул и поднялся на ноги, набросив покрывало на плечи. — Тогда давайте радоваться. У меня есть покрывало, которое пахнет лошадью. У меня есть черви — молчаливые, но благодарные слушатели. И вы.

Гильрад покачал головой:

— Ты странный, бастард. Другие бы на твоём месте ныли. А ты строишь теории заговора и подкалываешь тех, кто пришёл тебя поддержать.

— Я не строю теории заговора, — возразил Артур. — Я просто не люблю, когда меня используют. А ещё я не люблю, когда меня жалеют. И уж точно не люблю, когда кто-то решает за меня, куда мне идти и что делать.

— Ты хоть иногда отдыхаешь от самого себя? — поинтересовался Торвальд.

— Никогда, — признался Артур. — Это мой главный недостаток.

— Мы с Гильрадом будем ставки делать на твою жизнь завтра. Давай, удачи.

Они ушли. Шаги стихли. Артур остался один, закутанный в шерстяное покрывало, пахнущее лошадьми и дымом. Он снова лёг на холодную землю, заложил руки за голову и уставился в ночное небо. Полная луна освещала лагерь, и где-то далеко, за частоколом, лаяли собаки.

Ночь была холодной и долгой. Смотря на небо, он заметил тень. Человек стоял на краю ямы и молча смотрел вниз.

— Давно не виделись, бастард.

Мелодичный, почти женский голос разнёсся над ямой, и Артур, узнав его, почувствовал одновременно облегчение и раздражение.

— Кальярт, — произнёс он, не пытаясь скрыть неприязни. — Не спится?

— Как и тебе, я полагаю. — Схол чуть склонил голову к плечу. — Впрочем, у тебя было время подумать. Надеюсь, ты провёл его с пользой.

Артур ничего не ответил. Кальярт, казалось, этого и не ждал.

— Уолтер Вейн, — произнёс он, растягивая слова, будто смакуя их. — Сын лорда Иридриана. Юноша немногим младше тебя. Он назначен слугой совета. Почётная должность, которую ты, к своему несчастью, утратил.

Артур стиснул зубы, но смолчал.

— Ты хоть осознал, что потерял? — продолжал Кальярт, и в его голосе послышалась странная, почти учительская интонация. — Ты был на той самой должности, которую юный Григори занимал во времена своего деда, Артура Второго, и в начале правления своего отца. Ты понимаешь, что это значит? Ты был допущен туда, куда допускают лишь тех, в ком видят будущее.

Артуру нечего было ответить. Каждое слово било точно в цель, и Кальярт это знал.

— Король повелел отправить тебя обратно в столицу, — схол выдержал паузу. — Впрочем, это к лучшему. Теперь ты предоставлен сам себе. А это значит, что мы с тобой можем использовать твоё положение во благо нашего государства.

В яму упала верёвка. Следом, глухо звякнув о землю, приземлился нож — тот самый, что выковал для Артура Палм из железного штыря.

— Мы покидаем лагерь, — произнёс Кальярт. — Сейчас.

Артур поднял нож и провёл пальцем по знакомой рукояти.

— Куда мы идём?

— В Крепость Гарцующих Коней, — ответил схол. — В цитадель дома Эквейсиров.

Глава 9. Крепость Гарцующих коней

— Не думал, что крепость такая большая, — вымолвил Артур.

Кальярт не ответил. Схолл стоял чуть впереди, на самом гребне склона, и смотрел вниз, на крепость, с неподвижностью каменного изваяния. Его тёмный плащ хлестал по ветру, но сам он, казалось, не чувствовал холода. За всё время, что они провели на холме, он не проронил ни слова, и от этого молчания Артуру было не по себе.

Он только сегодня покинул яму, где провёл двое суток в холоде и грязи. Кальярт вытащил его оттуда глубокой ночью, бросил верёвку, вернул нож и коротко приказал следовать за собой. Зачем они здесь? Почему схолл, министр над шпионами, решил взять с собой бастарда? Ответов не было. Кальярт ничего не объяснял, а спрашивать второй раз Артур не решался.

Они стояли на одном из склонов холма, покрытого снегом. Дул сильный ветер, швыряя в лицо колючую ледяную крошку. Артур плотнее запахнул плащ, но это не помогало — холод пробирался под одежду, заставляя дрожать.

Крепость Гарцующих Коней лежала перед ними как на ладони. Огромная, серая, вросшая в каменистую землю, она казалась не творением человеческих рук, а частью самого ландшафта — угрюмой, неприступной, молчаливой. Четыре башни по углам, массивный донжон в центре, узкие бойницы, глядящие на мир, как прищуренные глаза. Над главной башней трепетал гарцующий конь Эквейсиров.

Но взгляд Артура приковали не стены и не знамёна.

У главных ворот стояли две каменные статуи — кони, вставшие на дыбы. Их позы были полны дикой, застывшей в камне грации: развевающиеся гривы, раздутые ноздри, передние копыта, бьющие воздух. Казалось, ещё мгновение — и они сорвутся с места. Вдоль дороги, ведущей к воротам, виднелись и другие — вернее, то, что от них осталось. Артур разглядел массивное каменное копыто, торчащее из сугроба. Рядом — груду обломков, бывшую когда-то конским крупом. Дальше — одинокое основание с обрубками ног, всё, что уцелело от очередной статуи.

— Я помню Джареда, — произнёс Кальярт, не отрывая взгляда от крепости. — Фредерик назвал его в честь своего законного сына, Джареда Тягостного. То ли великая честь для бастарда, то ли изощрённая насмешка над памятью убитого сына.

Артур перевёл взгляд на схола.

— Не зря это имя стало нарицательным для жестокости.

— Джаред был похож на тебя, — продолжил Кальярт, словно не услышав реплики. — Он был спокойным. Уравновешенным. Таким же бастардом, как и ты, но с одним отличием: он был близок к своему отцу. Фредерик выделял его среди прочих. Говорят, даже сажал за один стол с законными детьми. Представь себе: бастард, который почти равен принцам.

— И чем это кончилось?

— Тем же, чем всегда кончается близость к Фредерику Жестокому. — Кальярт помолчал. — Когда король умер, а Григори не подтвердил привилегий бастардов, Джаред понял, что всё, что дал ему отец, было лишь милостью одного человека. Не законом. Не правом. Просто милостью. И когда эта милость исчезла, он решил взять силой то, что, как ему казалось, принадлежало ему по праву крови.

Артур смотрел на разбитые статуи, на обломки аллеи, бывшей когда-то гордостью Эквейсиров.

— Ты рассказываешь мне это, чтобы я не повторил его путь? — спросил он.

— Я рассказываю тебе это, — ответил Кальярт, — чтобы ты понимал: путь бастарда всегда ведёт к выбору. Джаред выбрал месть. Аддам выбрал идею. А ты... — он сделал паузу, — ты ещё не выбрал. Но когда окажешься внутри этой крепости, выбор встанет перед тобой. И никто не сможет его сделать за тебя.

— Меня там ждёт смерть? — неуверенно спросил Артур.

— Возможно, да. Возможно, нет. Но если ты там и умрёшь — то умрёшь за свою решимость. А это не худшая смерть для бастарда.

Кальярт поднялся, отряхнул плащ от снега и жестом позвал Артура за собой. Тот замешкался лишь на мгновение — бросил последний взгляд на каменных коней, застывших у ворот, и последовал за схолом.

Они долго шли между кронами дубов, чьи голые ветви были покрыты снежными шапками. Под ногами хрустел наст — тонкая ледяная корка, под которой пряталась замёрзшая земля. Ветер здесь, в низине, был тише, но холод чувствовался острее — влажный, пробирающийся под плащ, заставляющий дрожать.

Постепенно тишину леса нарушил новый звук — сначала едва различимый, потом всё более отчётливый. Шум воды. Не тот, что бывает после дождя, а ровный, настойчивый гул, какой издаёт лишь незамерзающий поток. С каждым шагом он становился громче, и вскоре Артур увидел ручей — узкий, но быстрый, прорезавший снег тёмной лентой. Вода бурлила, перекатываясь через камни, и пар поднимался от неё в морозный воздух.

Кальярт остановился у самого берега, где ручей уходил под замшелую каменную стену, и опустился на корточки. Его тонкие пальцы пробежали по кладке, нащупывая что-то невидимое.

— Здесь, — произнёс он. — Помоги мне.

Артур присел рядом, разглядывая кладку. Вода исчезала под стеной с тихим гулом, и пар оседал на камнях изморозью.

— Ручей уходит под землю? — спросил он.

— Под землю, — подтвердил Кальярт, не отрываясь от работы. — Здесь скальная порода мягче. Вода точила её веками, а строители крепости просто расширили готовую полость. Это не подкоп — это естественный ход. Поэтому его и не нашли, когда Эквейсиры сдавали крепость. Искали искусственный туннель, а здесь всё сделано природой. Люди лишь немного помогли.

Кальярт сбросил плащ, оставшись в одной тунике, и, не колеблясь, шагнул в ручей. Вода доходила ему до пояса, но он, казалось, не замечал холода — только поморщился на мгновение и двинулся вдоль стены, ощупывая камни под водой.

— Здесь, — произнёс он. — Арка уходит вниз на пол-локтя. Придётся нырнуть.

Артур смотрел на тёмную воду, на пар, поднимающийся над ней, и чувствовал, как холод пробирает его до костей ещё до того, как он коснулся воды.

— Нырять? В ледяной ручей?

— Вода не ледяная, — ответил Кальярт. — Она из подземного источника. Терпимо. Но если хочешь дождаться весны и войти через главные ворота — я не настаиваю.

Артур выругался сквозь зубы, стянул плащ, чтобы не намок, и шагнул в воду. Холод обжёг ноги, потом бёдра, и когда он погрузился по грудь, дыхание перехватило. Кальярт уже скрылся под скальным выступом — только тёмная вода сомкнулась над его головой.

Артур набрал воздуха и нырнул следом.

Под водой было темно, но течение тянуло вперёд — туда, где арка уходила под стену. Он сделал несколько гребков, чувствуя, как каменный свод касается спины, — и вынырнул в полной темноте, хватая ртом воздух.

Где-то рядом, в чернильной тьме, щёлкнуло кресало, и вспыхнул огонёк. Кальярт стоял по колено в воде, уже закутанный в свой плащ, который он, видимо, перебросил через голову, прежде чем нырять. В руке у него был небольшой факел.

— Дальше посуху, — сказал он. — Туннель поднимается в подвалы донжона. Идём.

Каменистый потолок туннеля слегка освещал это место. Минералы, от которых исходило лёгкое свечение, казались здесь чужеродными — бледные, зеленоватые прожилки в сером камне, словно следы давно угасшей магии.

Артур, дрожа всем телом, выбрался на каменный уступ. Зубы выбивали дробь, пальцы онемели и не слушались. Мокрая одежда липла к телу, и холод, казалось, пробирался в самые кости.

Кальярт, уже закутанный в свой сухой плащ, молча прошёл вглубь туннеля. Через несколько шагов он остановился у стены, наклонился и вытащил из неприметной ниши заплечный мешок. Бросил Артуру.

— Здесь сухая одежда. Переоденься. И поторопись — у нас нет времени.

Артур поймал мешок и уставился на схола.

— Ты знал, что мы будем здесь?

— Я предполагал, — ответил Кальярт. — А теперь одевайся. Замёрзнешь — станешь обузой. А я не тащу обузу.

Артур переоделся. Теперь на нём был старый шерстяной камзол, грубый, но сухой, и штаны из тонкой ткани. Сапоги, которые достались ему из мешка, были большего размера и без шнурков — пришлось подвязывать обрывками верёвки. Но это было лучше, чем мокрая кожа, облепившая ноги.

Кальярт тем временем стоял на коленях и пытался зажечь второй факел. Первый уже чадил, воткнутый в расщелину между камнями.

— Ты так и не сказал, в чём заключается наша цель, — произнёс Артур, затягивая верёвку на сапоге.

— Нам нужно узнать, кто спонсирует это восстание, — ответил Кальярт, не оборачиваясь.

— Король Фредерик мог оставить им средства. Я слышал, как лорд Орвин говорил о «Чёрной казне» на совете.

— Этих денег не хватило бы на то, чтобы нанять «Красных Мечей», — Кальярт наконец высек искру, и второй факел занялся неровным пламенем. — «Красные Мечи» — наёмники, которые недёшево стоят. И они не воюют в долг.

— Думаешь, у них есть покровитель?

— Я думаю, что у этого восстания есть кошелёк, о котором мы ничего не знаем, — Кальярт поднялся и протянул Артуру зажжённый факел. — Джаред III не смог бы собрать такую армию на золото, оставленное отцом двадцать лет назад. Кто-то платит наёмникам. Кто-то снабжает крепость припасами. Кто-то очень не хочет, чтобы Григори сидел на Белом троне. И мы здесь, чтобы узнать, кто именно. Идём.

Они поднимались по туннелю медленно, то и дело задевая плечами стены. Проход становился то уже, так что приходилось протискиваться боком, то шире, и тогда шаги гулко отдавались от невидимых стен. Факелы чадили, выхватывая из темноты осклизлые камни, покрытые зеленоватым налётом. Пахло сыростью, плесенью и крысиным помётом.

Они оказались у узкой деревянной двери, обитые проржавевшим железом. Кальярт толкнул её, и она подалась с неохотным скрипом. Артур замер, прислушиваясь. Тишина.

Они вошли в подвал. Вдоль стен громоздились бочки, покрытые пылью и паутиной. Винный погреб, судя по запаху — слабому, выдохшемуся, но всё ещё уловимому. Дом Эквейсиров, даже в осаде, хранил следы былого богатства.

Из погреба вела каменная лестница. Они поднялись и оказались в длинном коридоре. Стены здесь были увешаны гобеленами, выцветшими от времени, но всё ещё хранившими следы былой роскоши. Гарцующие кони, сцены охоты, гербы — всё это теперь казалось насмешкой над теми, кто когда-то жил здесь.

Они двинулись дальше, стараясь держаться в тени. Кальярт шёл первым, бесшумно, словно призрак, и Артуру приходилось напрягаться, чтобы не отставать. Они миновали ещё один коридор, потом — полуоткрытую дверь, из-за которой доносился запах варёного мяса и лука.

И тут из бокового прохода, совсем близко, послышались шаги. Тяжёлые, уверенные — не крадущиеся, а спокойные, хозяйские. Артур и Кальярт замерли.

Из-за поворота вышел человек. Высокий, широкоплечий, с седыми висками. На нём не было доспехов, только простой стёганый дублет с выцветшим гербом — гарцующий конь. Лорд Томас Эквейсир.

Он замер, увидев их. Рука его машинально легла на рукоять меча, но через мгновение он узнал Кальярта, и лицо его изменилось. Не страх. Не гнев. Скорее — мрачное удовлетворение, словно он ждал этого и не ошибся.

— Схол, — произнёс он негромко. — Я знал, что когда-нибудь ты захочешь использовать эти туннели. — Он перевёл взгляд на Артура, оценил его мешковатую одежду и сапоги без шнурков. — Артур, и ты здесь. Вернёмся туда, откуда вы вылезли. Здесь небезопасно.

Они вернулись в винный погреб. Вдоль стен высились ряды бочек, покрытых пылью и паутиной. Томас взял с полки грубую деревянную кружку и откупорил одну из бочек. Белое вино полилось в кружку, и он пригубил его, не предлагая гостям.

— Никогда не думал, что кто-то в здравом уме захочет использовать эти туннели, — произнёс он, не глядя на гостей. — Ты видел светящиеся камни, бастард? Они могут вызывать заболевания. Человек становится заложником собственной опухоли и медленно умирает. Мой дед так умер.

Артур переглянулся с Кальяртом. Тот едва заметно пожал плечами — мол, не обращай внимания.

— Давай вернёмся к более важной теме. Ты хочешь заключить договор с королём? — произнёс схол, и его голос стал более мелодичным. — Я весь во внимание.

— Моя семья, — сказал Томас, не глядя на него. — Я хочу, чтобы они получили помилование. Хочу, чтобы вы вывели их отсюда. Взамен я расскажу всё, что знаю.

— Король может их помиловать, — ответил Кальярт. — Но сейчас я не смогу их вывести. Течение реки слишком сильное. Нужно проявить достаточное усилие, чтобы преодолеть его.

— И как тогда вы собираетесь вернуться? — Томас поднял на него глаза. — Ты-то сможешь, схол. Но бастард... — он кивнул на Артура. — Ты ведь знал об этом. Знал, что у него не хватит сил и выносливости.

Артур медленно повернулся к Кальярту. В груди у него что-то сжалось — не страх, а холодное, отрезвляющее понимание.

— Ты знал, что Томас захочет сотрудничать? — спросил он. — Знал все обстоятельства, почему он пошёл против короны?

Кальярт с улыбкой на лице кивнул. Просто кивнул — без тени смущения или вины.

— Значит, мы играем по твоим правилам, — произнёс Артур.

Томас молча смотрел на схола, и в его глазах читалась тяжёлая, застарелая ненависть — не к Кальярту лично, а ко всей ситуации, в которую он попал.

— Что мешает мне сдать вас Джареду? — спросил он наконец. — Прямо сейчас. Вы — лазутчики. Ваши головы купили бы мне доверие.

— И почему же ты вместо того, что бы сразу вызвать увел нас от них.

Томас ничего не ответил. Кружка в его руке дрогнула, и несколько капель вина упали на пыльный пол.

— Всё, что нужно знать, — всё здесь, — произнёс Томас.

Он вытащил из-под камзола свёрток — плотный, перевязанный бечёвкой, помятый, словно его долго носили у самого тела. Артур понял: Эквейсир и вправду ждал. Не просто ждал — готовился. Этот свёрток был его единственным козырем, и он отдавал его сейчас, глядя в глаза человеку, которого называл дьяволом.

— Значит, всё ради семьи? — спросил Артур. — В тронном зале вы были недостаточно искренни.

Томас поднял на него глаза. В них не было ни гнева, ни обиды — только усталость.

— В тронном зале я был на волосок от смерти, бастард, — ответил он. — А теперь я на волосок от неё каждый день. Разница лишь в том, что тогда я думал, будто ещё могу что-то изменить.

Кальярт взял свёрток, развернул бумагу. Глаза его пробежали по строкам, и на губах появилась слабая улыбка.

— «Красные Мечи» высаживаются на берегах Стаггоса, — произнёс схол, не отрываясь от бумаги. — В районе, где река Великая впадает в море.

Артур перевёл взгляд с Кальярта на Томаса, потом обратно.

— Они направляются в Прайрград?

— К сожалению, да, — ответил Кальярт.

Артур пробежался взглядом по бумаге. На пергаменте от руки была нарисована маленькая карта. Схематично, грубо, но достаточно ясно, чтобы понять: кто-то отметил движение войск вдоль побережья, к устью реки Великой.

— Здесь точно вся информация, что тебе известна? — спросил Артур, подняв глаза на лорда.

— Меня не пускают в королевский состав, — сухо ответил Томас.

— Точнее, в совет бастардов, — усмехнулся Кальярт. — Кто из лордов спонсирует восстание? Кроме вас, разумеется.

— Мне об этом ничего не известно. Они не произносят лишних имён, но часто упоминают некоего «Лорда Роз».

— И что это мне даёт? — по голосу было понятно, что схол явно недоволен.

— Кальярт, я рассказал тебе всё, что знаю, — произнёс Томас с тяжёлым вздохом. — Мою семью ты спасти не сможешь. Но... что ты можешь мне предложить?

Артур молчал, глядя на карту. В голове у него что-то крутилось — смутное, давнее.

— Лорд Роз, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от пергамента. — В библиотеке я читал одну из историй. Есть целый сборник в жанре романтики. Вся книга посвящена Лорду Роз.

Это была одна из первых книг которую он провёл, ему книгу давала Дайнэ, Артур иногда крал его из библиотеки, что бы перечитывать по вечерам

Кальярт медленно повернулся к нему. В его тёмных глазах мелькнул интерес — острый, как лезвие.

— Аж вот оно как. И что же еще?

— Еще настольной игре «Битва Лордов», — продолжил Артур, — принято, чтобы соперники давали друг другу прозвища. Обычно они начинались со слова «Лорд». Лорд Роз, Лорд Пепла, Лорд Солнца... Это просто игра. Но если кто-то использует такое прозвище в реальности...

— То он либо глупец, либо ностальгирует по юности, — перебил Кальярт. — Спасибо, конечно, за эти факты, но они не помогают, бастард.

— Я думал, в твоей голове пробудится какая-нибудь мысль, — недовольно пробурчал Артур. — Легко же нам досталась информация.

— Схоллу нужно покинуть замок, — прервал их Томас. Голос его прозвучал резко, почти грубо. — Сообщите королю всё, что узнали. А мальчика... — он кивнул на Артура, — мальчика я подарю Джареду. Попытаюсь выкупить у него свою семью.

Артур замер. Подарит. Как вещь. Как товар. Он смотрел на Томаса и видел перед собой не союзника, а человека, который только что пересёк черту, отделяющую отчаянного отца от предателя.

— Он всё равно не сможет выбраться, — продолжил Томас, не глядя на Артура. — И он будет платой за то, что я рискую своей жизнью и жизнью моей жены и детей.

Кальярт молча кивнул.

Артур перевёл взгляд с одного на другого. Внутри у него что-то оборвалось — не гнев, не страх, а холодная, звонкая ясность.

— Значит, я был разменной монетой? — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Король тебе это приказал, или ты сам ему посоветовал, после чего он охотно согласился?

Кальярт повернулся к нему. В его тёмных глазах не было ни сожаления, ни стыда. Только холодное, оценивающее спокойствие человека, который привык принимать трудные решения.

— Король не знает, — сказал он. — Это был мой план. И да, я сказал ему, что беру тебя с собой. Я надеялся, что до этого не дойдёт, — добавил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Но план всегда был запасным. Если бы Томас не потребовал плату, ты вернулся бы со мной. Но он потребовал. И ты стал платой. Главное — ты здесь.

— И ты с самого начала знал, что не выведешь меня обратно.

— Я знал, что путь назад будет труднее, чем путь вперёд, — ответил Кальярт. — И я знал, что Томас захочет договориться. Ты был моим козырем. Платой, которую я мог предложить ему в обмен на информацию. — Он помолчал. — Я не горжусь этим, бастард. Но я сделал бы это снова.

Артур смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то твердеет. Не ненависть. Не обида. Принятие. Он всегда знал, что Кальярт — не друг. Теперь он знал, что Кальярт — и не союзник. Он — инструмент. И Артур был инструментом в его руках.

— Ты хоть понимаешь, что Джаред может меня казнить? — спросил он. — Что твой «козырь» может превратиться в труп ещё до того, как Томас получит свою семью?

— Понимаю, — ответил Кальярт. — Но у тебя есть преимущество, которого нет у других пленников. Ты — бастард. Такой же, как они. Они увидят в тебе брата по крови. Они попытаются переманить тебя на свою сторону.

— А если не попытаются?

— Тогда, — Кальярт чуть склонил голову, — я недооценил Джареда. И ты умрёшь. Но даже в этом случае король узнает о «Красных Мечах» и успеет подготовиться.

Артур медленно выдохнул. Он смотрел на Кальярта и видел перед собой не дьявола, не кукловода — просто человека, который готов пожертвовать кем угодно ради цели. И в каком-то смысле это было даже хуже.

— Что ж, — произнёс он наконец, — по крайней мере, теперь я знаю правила.

— Ты всегда их знал, — ответил Кальярт. — Просто не хотел признавать.

Томас, всё это время молча стоявший у бочки, поднял кружку и допил вино одним глотком.

— Довольно, — сказал он. — Если ты закончил, схол, то уходи.

Кальярт кивнул и направился к двери, ведущей в туннель. Дверь за схолом закрылась. В погребе стало тихо. Томас и Артур остались вдвоём.

— Ты правда веришь, что Джаред обменяет меня на твою семью? — спросил Артур, глядя на запертую дверь.

— Нет, — ответил Томас. — Но я должен попытаться.

Артур кивнул. Он понимал. Понимал отца, который готов на всё ради своих детей. Понимал предателя, который стал им не по своей воле. Понимал человека, который знает, что его план, скорее всего, провалится, но всё равно идёт до конца.

Томас вывел его из погреба той же ночью. Они не говорили — всё уже было сказано. Эквейсир шагал впереди, прямой, как клинок, но Артур видел, как дрожали его пальцы, сжимавшие рукоять меча. Он вёл пленника через тёмные коридоры, мимо спящих наёмников, мимо чадящих факелов, и каждый шаг отдавался гулом в каменных стенах.

Их ждали. Двое стражников у дверей главного зала молча расступились, пропуская лорда и его пленника. Томас толкнул тяжёлую дубовую створку и вошёл первым.

Зал когда-то был пиршественным. Высокие своды терялись в темноте, почерневшие от копоти балки нависали над головой, как рёбра мёртвого зверя. Вдоль стен тянулись выцветшие гобелены с гарцующими конями, но теперь на них никто не смотрел. Посередине стоял длинный дубовый стол, но сейчас он был пуст — ни кубков, ни карт, ни оружия. Только два человека в этом огромном зале.

В центре, в кресле с высокой спинкой, восседал Джаред III. Он был старше, чем представлялось, — лет тридцати пяти, с тяжёлым, обветренным лицом и короткой тёмной бородой в которой уже пробивалась седина, с длинным чёрными волосами , на голову была обручь из чёрного металла по красным рубинам на ней, Артур догадался, что это корона Фредерика Жестокого. На нём был простой стёганый дублет, какие носят солдаты, а не короли. Но в том, как он сидел — расслабленно, уверенно, положив руку на подлокотник, — чувствовалась власть. Не показная, не украденная. Настоящая.

Рядом с ним, чуть позади, стояла женщина. Тёмные волосы, убранные в строгий узел. Чёрные глаза — такие же, как у Григори, как у Дайнэ, как у самого Артура. Прайровская кровь. Она была одета просто, почти как служанка, но держалась с достоинством. Джастин, догадался Артур сестра Джареда.

— Я поймал лазутчика, — произнёс Томас. Голос его звучал ровно, но Артур слышал в нём напряжение. — Он проник через старый туннель.

— Я пойду, — сказала Джастин. Она подошла к Джареду и коротко, по-хозяйски поцеловала его в губы.

«Не просто сестра», — подумал Артур, с отвращением глядя на них. Кровосмешение. Здесь, в этой тёмной крепости, бастарды Фредерика не просто боролись за трон — они пытались сохранить чистоту крови, создавая свой собственный, извращённый мирок. Хуже всего было осознавать, что эти люди — его родственники. Кровь Фредерика текла и в их жилах, и в его.

Джастин скользнула мимо, даже не взглянув на Артура, и исчезла за дверью.

Джаред проводил её взглядом, потом снова повернулся к Томасу. На его лице появилась улыбка — не весёлая, а скорее довольная, как у человека, который только что получил приятную новость.

— Видишь, Томас, как быстро ты учишься тому, что такое преданность истинному королю, — произнёс он. — В последнее время ты меня радуешь. — Он откинулся в кресле, разглядывая лорда и его пленника. — И как мне отблагодарить тебя?

— Наградой может быть лишь ваше довольствие, — ответил Томас. Голос его звучал ровно, но Артур слышал в нём застарелую горечь.

— Наградой может быть лишь ваше довольствие, — ответил Томас. Голос его звучал ровно, но Артур слышал в нём застарелую горечь.

Джаред усмехнулся.

Джаред усмехнулся.

— Моё довольствие? — Он покачал головой. — Нет, Томас, ты заслуживаешь большего. Или я не прав?

— Я привёл вам не просто лазутчика, а незаконнорождённого сына Григори.

Джаред медленно поднялся с кресла. Он подошёл к Артуру, и тот почувствовал запах кожи, железа и вина. Джаред протянул руку и взял Артура за подбородок, поднимая его голову.

— Всё-таки прав, — произнёс он, разглядывая лицо пленника. — Как зовут тебя, мальчик?

— Артур Непрайр, — ответил тот, повторяя фамилию Аддама.

Джаред замер. Его пальцы, державшие подбородок Артура, чуть дрогнули. Губы задёргались — мелко, почти незаметно, но Артур видел. Он попал в цель.

— Остёр на язык, — произнёс Джаред. Он отпустил его и потрепал по волосам, как треплют собаку, которая только что огрызнулась, но ещё не укусила. Потом повернулся к Томасу. — Так, друг мой Томас. И чего же ты хочешь в качестве награды?

Томас выпрямился. Он смотрел не на Артура — только на Джареда, и в его взгляде читалась решимость человека, который поставил всё на последний бросок костей.

— Я прошу вас отпустить мою семью, — произнёс он. — Они направятся к родственникам моей жены в Сатойире и не будут нам мешать.

Джаред помолчал, потирая подбородок.

— Такие решения я не могу принять один, — сказал он наконец. — Давай завтра. Я представлю всем моим братьям нашего пленника. И там подниму вопрос касаемо твоей семьи.

— Хорошо, ваше высочество, — ответил Томас. Артур заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших рукоять меча, но голос остался ровным.

Джаред снова повернулся к Артуру. Он смотрел на него долгим, изучающим взглядом, словно пытался разглядеть что-то, скрытое под слоем чужой одежды и усталости.

— Расскажи мне, Артур, — произнёс он. — Ты близок со своим отцом?

Артур ничего не ответил.

— По глазам вижу, что нет, — Джаред кивнул, будто подтверждая собственные мысли. — Ведь каким надо быть отцом, чтобы отправить сына в стан врагов? Правильно, никчёмным. — Он слегка похлопал Артура по щеке — не больно, почти ласково, но в этом жесте было что-то глубоко унизительное. — Проводи нашего гостя в его новые покои, Томас.

— Проводи нашего гостя в его новые покои, Томас.

Томас кивнул и взял Артура за плечо. Они вышли из зала и двинулись вверх по узкой винтовой лестнице. Факелы здесь были редкими, и большую часть пути они шли в полумраке.

— Ты мог бы предупредить, — негромко произнёс Артур.

— О чём?

— О том, что они брат и сестра. И муж и жена. Меня едва не стошнило прямо там.

Томас остановился. В свете факела его лицо казалось вырезанным из старого дерева.

— Джаред и Джастин вместе с детства. После Первого восстания они остались вдвоём. Ни отца, ни матери, ни будущего. Они выжили, потому что держались друг за друга. — Он помолчал. — Я не оправдываю. Но понимаю.

— Понимаешь кровосмешение?

— Я понимаю одиночество, — ответил Томас. — Когда теряешь всё, хватаешься за то, что осталось. Даже если это противно. Когда-нибудь ты это поймёшь.

Они поднялись на третий этаж. Томас отпер одну из дверей и пропустил Артура внутрь. Комната была небольшой: узкая кровать, стол, стул, книжная полка. В камине уже потрескивали дрова.

— Ты подготовился, — заметил Артур.

— Я надеялся, что до этого не дойдёт. Но готовился.

Он стоял у двери, не проходя внутрь.

— Завтра совет, — произнёс он. — Там будут все. Джаред, Эдвард, Галлард. Будут решать твою судьбу.

— И судьбу твоей семьи, — добавил Артур.

Томас кивнул.

Артур сел на кровать, стянул сапоги.

— Ты веришь, что он их отпустит?

— Я верю, что он сделает то, что выгодно ему, — сказал Томас. — Так или иначе, наша судьба зависит от завтрашнего дня.

Они остановились у высокой дубовой двери. Томас отпер её и пропустил Артура внутрь.

— Располагайся. Это бывшие покои моего сына.

Артур шагнул через порог. Просторная комната, широкая кровать с пологом, книжные полки, камин с потрескивающими дровами.

Он повернулся, но Томас уже закрыл дверь. Ключ повернулся в замке. Шаги стихли.

Артур стянул сапоги, сел на край кровати и уставился в огонь, пока не уснул.

Глава 10. Совет бастардов

Себастьян вздрогнул от ледяной воды, плеснувшей в лицо. Он резко сел на жёсткой соломенной подстилке, хватая ртом воздух и отплёвываясь. Капли стекали по выбритой голове, по светлой щетине на щеках, за ворот грубой шерстяной туники.

— Подъём, — произнёс Мортэн, отступая на шаг и опуская пустое ведро.

Принц поднял на него глаза. Мортэн был низким, жирным, с уродливым багровым пятном у левой щеки. Он всегда старался сохранить невозмутимость, но Себастьян слишком хорошо изучил его лицо: в уголках губ пряталась довольная ухмылка. Каждое утро одно и то же — этот мерзкий человечишка наслаждался своей маленькой властью.

Себастьян запомнил его имя. Как запомнил и имя Ларга — кучерявого, большеносого, с кривыми зубами, который иногда сменял Мортэна в этом «благородном» деле. Они оба ненавидели принца, но старательно это скрывали.

Но был и третий.

— Завтрак ждать не будет, — раздался грубый голос. — Шевелись, ублюдок.

Рэм стоял в проходе, уперев руки в бока. Высокий, жилистый, с перебитым носом и холодными глазами. Он не прятал свою неприязнь. Ему это было не нужно — он был любимчиком сержанта и знал, что принцу некому жаловаться.

Себастьян медленно поднялся, стряхивая с туники солому. Он не удостоил Рэма даже взглядом.

— Садись рядом, ублюдок, — бросил Рэм, когда принц направился к дальнему концу стола.

Себастьян замер и медленно обернулся.

— Ты мне?

— А ты видишь тут других ублюдков? — Рэм осклабился. — Садись. Поговорим.

Мортэн и Ларг переглянулись. В их глазах читалось предвкушение. Себастьян опустился на лавку напротив Рэма. Тот пододвинул к нему миску с жидкой кашей.

— Ешь. А то ещё подохнешь раньше времени. — Рэм наклонился ближе и понизил голос. — Так когда ты собираешься расплачиваться? Мы устроили маскарад твоему брату-бастарду. Помнится, ты нам что-то обещал.

— Когда отец вернёт меня в столицу...

— И ты покинешь нас, и забудешь нас, — перебил Ларг, усаживаясь рядом.

— А нам нельзя забывать, — добавил он, заглядывая Себастьяну в лицо. — Правда, Себастьян?

— Он не Себастьян, а Себас, — поправил Мортэн, растягивая имя, как грязную тряпку. — Он не любит своё имя. Правда, Себас?

Себастьян медленно поднял ложку. Пальцы сжали деревянную рукоять с такой силой, что побелели костяшки. Лицо его оставалось бесстрастным, но внутри всё кипело. Было время, когда одним словом он мог приказать повесить этих ублюдков. Было время — прекрасное время, — когда он не знал их имён, не видел их лиц, не чувствовал запаха их немытых тел. Теперь же их имена звучали в его голове, как проклятие: Мортэн, Ларг, Рэм. Три имени. Три будущих трупа.

— Мы рисковали многим, чтобы напоить твоего брата, — произнёс Рэм. Его тяжёлая ладонь опустилась Себастьяну на голову и замерла там, как камень. — А ты взамен даришь нам молчание и обещание, что когда-то король тебя признает. Когда-то, Себас. Когда-то.

Принц не шелохнулся. Рука Рэма лежала на его выбритой голове, и он чувствовал каждый палец — грубый, мозолистый, унизительный. Это прикосновение было хуже удара. Удар можно отразить. Прикосновение — нет.

— Я помню, что обещал, — произнёс он наконец. Голос его звучал ровно, почти лениво. — А вы помните, что я — Прайр? Война длинная. И всё может измениться.

Рэм убрал руку. Что-то в голосе принца заставило его насторожиться — не угроза, не крик, а спокойная, почти скучающая уверенность.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Поговорим, когда ты вернёшь себе своё имя. А пока — ешь кашу, Себас.

Он вышел, и его шаги тяжело простучали по деревянному полу. Мортэн и Ларг переглянулись и, не сказав ни слова, последовали за ним. В казарме снова стало тихо.

Себастьян продолжал есть. Каша была безвкусной и холодной, но он не замечал этого. Его мысли были далеко — там, где в грязной яме лежал бастард, опозоренный и сломленный. Это была маленькая победа. Но недостаточная.

Он хотел большего. Он хотел увидеть страх в глазах Артура. Хотел услышать, как тот молит о пощаде. Хотел, чтобы отец наконец признал: да, Себастьян — его законный сын, его наследник, его гордость.

Себастьян доел кашу, поставил миску на стол и поднялся. Утренний холод ударил в лицо когда он оказался на улице, но после ледяной воды он почти не чувствовался. Лагерь уже проснулся: горели костры, ржали лошади, перекликались дозорные. Себастьян шагал через этот хаос, прямой, как клинок, и солдаты расступались перед ним — кто по привычке, кто с усмешкой, кто с откровенным презрением.

Он не смотрел на них. Он шёл к королевскому шатру.

Огромный белый шатёр возвышался в центре лагеря, окружённый двойным кольцом стражи. Себастьян остановился у входа. Стражник — молодой, с жидкими усиками — скользнул по нему равнодушным взглядом и исчез за пологом.

Ждать пришлось недолго. Полог отдёрнулся, и из шатра вышел не стражник, не Ульфрин, не король.

Вышел Джеймс.

Кронпринц был в простом стёганом кафтане, без доспехов, но с мечом на поясе. Чёрные волосы, доставшиеся от матери, были собраны в короткий хвост. Тяжёлый взгляд скользнул по лицу младшего брата — и остановился. В этом взгляде читалось узнавание, но не тепло. Скорее — холодная, оценивающая пауза.

Себастьян замер. Они не виделись с того самого дня, когда Джеймс прибыл в лагерь с вестью о мятеже. Тогда Себастьян не удосужился даже подойти к нему. Гордость не позволила. Или стыд.

— Себастьян, — произнёс Джеймс. Не «Себас». Не «брат». Просто имя, ровное, без эмоций.

Себастьян стоял, чувствуя, как утренний ветер холодит выбритую голову. Вокруг продолжалась лагерная жизнь. Солдаты, завидев наследника, вытягивались и кланялись.

— Я пришёл к Его Высочеству.

— Ему сейчас не до тебя. Он с генералом Силордом.

Зубы Себастьяна сжались. Он почувствовал, как желваки заходили на скулах, и заставил себя разжать челюсти.

— Долго они там?

— Долго.

— Но отец всё равно не хочет видеть меня.

— Я хочу....

— Больше нет никаких «я хочу», — перебил кронпринц. — Будет так, как решит король.

— Мы с тобой оба знаем, что мне здесь не место.

Джеймс посмотрел на него долгим взглядом.

— Тебе не место, — согласился он. — Но ты здесь. И это не я решил.

— Ты забываешь, что мы с тобой братья, Джеймс.

Джеймс ничего не ответил, просто уходил, прямой, и ни разу не обернулся. Солдаты расступались перед ним, кланялись, а Себастьян остался стоять у королевского шатра чувствуя, как ветер холодит выбритую голову, и смотрел вслед брату.

Он был зол. Не просто раздражён — взбешён до дрожи в пальцах. Но выплеснуть этот гнев было некуда. В лагере он потерял способ это делать.

Там, во дворце, всё было иначе. Когда злость становилась невыносимой, он знал, куда идти: в свои покои, где ждали кувшин вина и сговорчивые женщины. Они не задавали вопросов. Они не смотрели на него с презрением. Они делали то, что им говорили, и этого было достаточно, чтобы гнев утихал, сменяясь пьяной, ленивой дремотой.

Теперь у него не было ничего. Ни покоев, ни вина, ни женщин. Только грубая туника, холодная каша и три имени, которые он повторял, как молитву: Мортэн, Ларг, Рэм. Три будущих трупа.

И Артур.

Принц вспомнил бастарда, гниющего в яме, — никому не нужного, забытого даже теми, кто когда-то называл его другом. Наверное, бастард сейчас думает, что хуже уже быть не может. Себастьян покажет ему, что может. Он покажет ему, что дно — это не яма. Дно — это когда ты лежишь в собственных нечистотах, а сын короля стоит над тобой и смеётся.

Себастьян зашагал в сторону ям для наказаний. Он уже представлял себе эту встречу: как Артур поднимет голову, как в его глазах мелькнёт страх, как он попытается отползти к дальней стене, но там некуда будет отползать. Такие ощущения нравились Себастьяну — ощущение полной, безраздельной власти над тем, кто когда-то посмел поднять на него меч. Желание помочиться на ублюдка своего отца, на грех короля, на живое доказательство того, что Григори — не святой.

Он подошёл к яме.

Внутри было пусто.

Только грязная вода, подёрнутая тонкой коркой льда, да смятая солома, в которой ещё можно было угадать очертания человеческого тела. Никого. Бастард исчез — и никто не доложил ему.

Снова всё было против него.

***

Проснувшись, Артур сидел на краю широкой кровати, застеленной выцветшим, но всё ещё добротным покрывалом, и медленно жевал хлеб, который ему принесли вместе с кружкой воды. Покои, в которых его заперли, были не тюремной камерой, а комнатой, когда-то принадлежавшей кому-то из семьи Эквейсиров. На это указывали и книжная полка, забитая старыми свитками, и деревянный конь-качалка в углу, покрытый пылью.

За ним пришёл сам лорд Эквейсир и повёл его уже знакомым путём — через холодные коридоры, мимо чадящих факелов, туда, где вчера Артур уже стоял перед Джаредом.

Сегодня в зале было больше людей.

Джаред сидел за столом, расслабленно, положив руку на колени своей сестры. Джастин была всё так же молчалива, но теперь она не ушла — осталась, разглядывая Артура с тем же холодным, оценивающим любопытством.

— Артур, лорд Эквейсир, — произнёс Джаред, и его голос разнёсся под высокими сводами, — вы оба предстали перед нами, и именно от нас зависит ваша судьба.

— Я своё мнение уже сказал, — вымолвил мужчина с бледным, болезненным лицом, сидевший по левую руку от Джареда. Его левая щека то и дело дёргалась в нервном тике.

— Эдд, помолчи, братец, — с милой, почти ласковой улыбкой произнёс Джаред. Он повернулся к Артуру и указал на говорившего: — Кстати, Артур, это мой брат, Эдвард. Он также известен под прозвищем «Гнусный». Рядом — моя королева Джастин. А в том углу, с изуродованным лицом, — Борек «Язва».

Артур перевёл взгляд в угол зала. Там, на грубой деревянной скамье, сидел человек, от одного вида которого к горлу подступила тошнота. Огромная язва, багровая и влажная, расползалась по его щеке и уходила вниз, на шею, исчезая под воротом грязной туники. От него исходил сладковатый, гнилостный запах, который чувствовался даже на расстоянии. Борек «Язва» — теперь Артур понимал, откуда взялось это прозвище.

— А это молодая девица Эллара, дочь Борека, — продолжил Джаред.

Рядом с грузным, гниющим отцом стояла девушка. Она не была похожа на него ни единой чертой. У неё были большие глаза цвета осенней листвы — золотисто-карие, — и чёрные непослушные волосы, которые она заплела в неаккуратную косу, спускавшуюся на плечо. Она смотрела на Артура не с презрением, не с любопытством, а с каким-то странным, почти печальным вниманием, словно видела перед собой не пленника, а загадку, которую ей предстояло разгадать.

— Вот мы все и в сборе, — произнёс Джаред, откидываясь в кресле. — Тебе, Артур, оказана честь, какой не удостаивался ни один законный сын Григори. Мы будем решать твою судьбу. И судьбу твоего спутника, — он кивнул на Томаса.

— Я привёл вам лазутчика, — напомнил Томас. — Я мог бы уйти с ним. Мог бы выдать вас королю. Но я здесь. И моя семья до сих пор в ваших руках.

— Твоя семья, — сказал Эдвард, впервые за это время подняв глаза. — Ты будешь верен нам, пока мы держим их. Но что будет, когда они окажутся на свободе? Что помешает тебе ударить нам в спину?

— Моё слово, — ответил Томас.

— Слово предателя, — фыркнул Эдвард.

— Я не предатель, — Томас поднял на него глаза. — Я — отец. И я сделал то, что должен был сделать, чтобы спасти своих детей.

— Это очень мило с твоей стороны, — с улыбкой произнёс Джаред. — Но ты забываешь, Томас, что мы тоже дети своего отца. Мы тоже хотим справедливости. И мы тоже готовы на всё ради семьи.

Он повернулся к Артуру.

— Ты слышал, что сказал лорд Эквейсир? Он — отец. Он сделал то, что должен был сделать. А ты, Артур? Что ты должен сделать?

— Выжить, — ответил Артур.

— Выжить, — повторил Джаред, пробуя слово на вкус. — Это не цель. Это инстинкт. Крыса тоже хочет выжить. Но человек хочет большего. Чего хочешь ты?

— Ничего особенного, просто вернутся во дворец.

— Ты можешь получить имя, за верность истинному королю.

Он чувствовал на себе взгляды всех собравшихся: холодный Эдварда, гнилостный Борека, спокойный Джастин, печальный Эллары. Перед глазами стояло лицо Дайнэ, Томми, Палма. Даже Мэри он вспомнил. Согласиться с Джаредом — значит пойти против своего дома.

— Я предпочитаю остаться пленником, — сказал Артур. — Вряд ли мой король, которому я служу, хорошо оценит моё предательство.

— Твой король? — Эдвард подался вперёд, и его щека задёргалась сильнее. — Ты — бастард. Он тебя не признал. Он не дал тебе имени, не дал титула, не дал ничего. И ты всё ещё называешь его «мой король»?

— Называю, — ответил Артур. — Потому что он — король. А вы — мятежники. Разница проста.

— Разница в том, — проскрипел Борек из своего угла, — что твой король даже не знает, жив ты или мёртв. Ты здесь, а он там, за стенами, и ему плевать.

— Зато вам не плевать, — Артур повернулся к нему. — Вы собрали целый совет, чтобы решить судьбу одного бастарда.Польщён. Обычно мной интересуются только стражники, когда хотят наказать.

Эллара едва заметно улыбнулась — кажется, против воли. Джаред это заметил.

— Ты неплохо остришь для человека, который висит на волоске, — произнёс он.

— Это всё, что у меня есть, — ответил Артур. — Острый язык и упрямство. Меч отобрали, плащ промок, сапоги без шнурков. Приходится работать с тем, что осталось.

— Ты мог бы получить гораздо больше, — напомнил Джаред.

— Мог бы. Но я видел, что вы предлагаете. — Артур обвёл взглядом зал. — Эдвард Гнусный. Борек Язва. Простите, но ваши имена не вдохновляют. Когда человек называет себя «Гнусным», с ним как-то не хочется делить победу. А когда от союзника пахнет так, что кружка вина скисает за три шага, — он покосился на Борека, — это тоже не добавляет уверенности в завтрашнем дне.

Борек зарычал и приподнялся со скамьи. Язва на его шее натянулась, став багровой.

— Ты, щенок...

— Я не щенок, — перебил Артур. — Я бастард. Это разные вещи. Щенок вырастает и становится псом. А я вырасту и, возможно, стану проблемой. Для вас — проблемой. Для короля — проблемой. Для всех.

Джаред рассмеялся.

— Равные возможности, — повторил он, отсмеявшись. — Ты слышал, Эдд? Он не просто бастард Григори. Он — философ. Жаль, что твой отец этого не ценит.

— Мой отец много чего не ценит, — ответил Артур. — Но это не значит, что я готов променять его на первого встречного, который пообещает мне имя.

— Я не первый встречный, — произнёс Джаред. — Я — твой дядя. Твоя кровь. И я предлагаю тебе не просто имя. Я предлагаю тебе будущее.

— Будущее с вами? — Артур обвёл взглядом зал. — С Эдвардом, у которого лицо дёргается так, будто он спорит сам с собой и проигрывает? С Бореком, от которого за версту несёт мертвечиной? С Джастин, которая смотрит на меня так, словно я — пятно на её любимом платье? — Он повернулся к Элларе и на мгновение задержал взгляд. — С тобой, — сказал он тише, — я бы, возможно, и поговорил. Но ты — единственная, кто не пытается меня запугать или купить. А это значит, что ты здесь не решаешь ничего.

Эллара опустила глаза. Джаред перестал улыбаться.

— Ты заходишь слишком далеко, бастард, — произнёс он. — Я предлагал тебе дружбу. Не стоит превращать её во вражду.

— Я не превращаю, — ответил Артур. — Я просто не покупаюсь на обещания.

Джаред долго смотрел на него. Потом медленно кивнул — не столько Артуру, сколько собственным мыслям.

— Ты умён, — сказал он. — Умнее, чем я ожидал. И поэтому ты должен понимать: мы не можем просто так тебя отпустить.

— Я и не прошу отпустить, — ответил Артур. — Я прошу оставить меня в покое. Заприте в тех же покоях, где держали вчера. Там хотя бы камин есть.

Джаред переглянулся с Джастин. Та едва заметно кивнула.

— Хорошо, — произнёс он. — Ты останешься пленником. Но не думай, что это конец разговора. Я не отказываюсь от своих предложений так легко. — Он повернулся к Томасу. — И ты Томас, твоя семья является гарантом твоей преданности.

Стражники взяли Артура за плечо и повёл к выходу. У самых дверей Артур обернулся.

— Кстати, — сказал он, глядя на Борека, — если вы всё-таки решите меня казнить, не поручайте это ему. Умру не от меча, а от запаха. Это будет позор для обеих сторон.

Борек вскочил, но Джаред жестом остановил его.

— Уходи, бастард, — произнёс он. — Пока я не передумал.

Артур ушёл. За его спиной в зале повисла тишина — тяжёлая, густая, как воздух перед грозой.

В покоях Артур снова остался один. Он сидел на краю кровати, глядя в огонь, когда в дверь постучали — негромко, но настойчиво.

— Это я, — раздался голос Томаса. — Открой.

Артур подошёл к двери и толкнул её. Она не поддалась.

— Заперто, — сказал он.

— Знаю, — голос Томаса звучал глухо. — У меня отобрали ключи. Я не могу войти.

За дверью повисла пауза. Потом раздался глухой удар — Томас приложился кулаком к дереву.

— Это покои моего сына, — произнёс он. Голос его дрогнул. — В день, когда ему исполнилось девять, я хотел подарить их ему. Приказал слугам перенести сюда все его вещи. Игрушки. Книги. Вот этого коня. — Артур не видел его лица, но знал, что тот смотрит на дверь. — А в тот же день, в день праздника, они проникли в крепость. Захватили нас. Мою жену, моего сына, моих людей. Потом их войска вошли внутрь.

Снова тишина. Потрескивали дрова в камине.

— Я не могу зайти в комнату собственного сына, — сказал Томас. — В собственном доме.

Артур стоял по ту сторону двери, прижавшись лбом к холодному дереву.

— Девять лет, — произнёс Томас. — Я хотел подарить ему комнату. А подарил войну.

— Зачем ты делишься этим? — спросил Артур.

За дверью повисла пауза.

— Если когда-нибудь ты всё-таки предстанешь перед королём, — голос Томаса стал тише, но твёрже, — скажи ему, почему я предал его. Скажи, что я не предатель. Я — отец. И я сделал то, что должен был сделать. Пусть он решит, заслуживает ли это смерти.

Артур не ответил. За дверью послышались шаги — тяжёлые, медленные. Томас уходил. Потом шаги стихли, и в коридоре снова стало тихо.

Глава 11. Кровь и слёзы

Ему снился странный сон — странный, но до жути реальный. Он сидел на берегу Великой, на широком, обширном току, и узнал реку сразу: по тяжёлому, медленному течению, по запаху воды и ила. Где-то далеко, на самом краю слуха, звенел колокол — тот самый, что созывал верующих на молитву в соборном храме Прайрграда.

На том берегу, прямо напротив него, на залитой солнцем поляне сидела девушка. Её силуэт был размыт — не то туманом, не то расстоянием, не то самим сном, который не желал показывать её лицо. Артур щурился, пытался разглядеть черты, но видел только тёмные волосы, разбросанные по плечам, и светлое платье — простое, почти деревенское, не придворное.

Он встал и подошёл ближе к воде. Она была тёмной и спокойной, как зеркало. Ему нужно было перебраться на ту сторону — он знал это с той странной, непреложной уверенностью, какая бывает только во сне. Но моста не было. Лодки не было. Только река — широкая, молчаливая, непреодолимая.

Он окликнул девушку. Она не ответила, лишь смотрела на него — он чувствовал её взгляд, хотя не видел глаз. Ему показалось, что она улыбается. Не насмешливо. Печально.

Артур шагнул в воду — и река взорвалась красным.

Вместо воды потекла кровь. Густая, тёплая, с металлическим запахом, от которого перехватывало горло. Её было много — целая река, и она неслась мимо него, закручиваясь воронками вокруг ног. А по течению уже плыли тела — сперва одиночные, потом десятки. Останки солдат в знакомых доспехах, с открытыми глазами и застывшими лицами. В отличие от девушки на том берегу, чей силуэт оставался размытым, мертвецы были отчётливы до мельчайших деталей — каждая рана, каждая складка одежды, каждый остекленевший взгляд.

Страх сдавил горло. Артур попытался сделать шаг назад, выбраться на берег, но не смог. Ноги увязали в кровавом иле.

К его щиколотке прибилась корона — железный обруч с зубьями, тот самый, что носит Григори. Шипы царапнули кожу. А следом за ней, покачиваясь на кровавых волнах, проплыли ещё две — неизвестные ему, чужие, но такие же тяжёлые и острые.

Артур проснулся. Сердце колотилось о рёбра. В камине догорали последние угли, отбрасывая на стены дрожащие тени. За окном было ещё темно.

Два дня прошло со встречи с Джаредом. Больше ничего. Эти дни он провёл в покоях — слуги молча приносили поесть и меняли ночной горшок. Он надеялся увидеть хотя бы Томаса, но и его не было.

Артур встал и подошёл к окну. Ночное небо отступало перед наступающим днём. Он услышал, как кто-то возится с дверью — не стучит, а именно возится, пытаясь справиться с замком. Река, кровь, короны — всё это ещё стояло перед глазами. Ему хотелось покинуть это место. Хотелось, чтобы за дверью оказался Томас — с ключами, с планом, с последней надеждой на побег.

Дверь распахнулась. В проёме, пошатываясь, стоял Борек. Пламя факела в коридоре выхватило из темноты его лицо с ужасной язвой, глаза блестели нездоровым, пьяным блеском. От него за версту разило кислым вином и гнилью.

На поясе Борека, заткнутый за ремень, висел нож. Тот самый, с тёмным лезвием чуть больше половины локтя и простой деревянной рукоятью с аккуратными углублениями для пальцев. Нож, который Палм выковал для Артура из железного штыря — того самого, которым он угрожал Себастьяну. Нож, который Кальярт вернул ему в яме. Нож, который у него отобрали при обыске.

Его нож. На поясе у этого гниющего ублюдка.

— Не спится, бастард? — произнёс Борек, растягивая слова. Голос был хриплым, будто язва добралась уже и до горла. — Вот и мне не спится. Решил проведать нашего гостя. Поговорить. По-мужски.

Он шагнул внутрь и захлопнул за собой дверь. В покоях сразу стало тесно — не от его грузного тела, а от запаха, который он принёс с собой.

— Поговорить? — переспросил Артур, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Взгляд его был прикован к ножу. — О чём же? О погоде? Боюсь, я давно не видел неба.

— О тебе, — Борек прошёл к столу, пошатываясь, и опёрся о него обеими руками. Нож качнулся на поясе. — О том, что ты — такой же, как мы. Джаред тебе это уже сказал. Только ты не слушаешь.

— Я слушаю. Просто не соглашаюсь.

— Не соглашаешься? — Борек хохотнул, и смех его перешёл в мокрый кашель. — Ты думаешь, ты лучше нас? Думаешь, раз ты сидел в королевском совете, раз ты грамотный, раз ты не воняешь — ты уже не бастард? Ты — такое же дерьмо, как и мы.

— Возможно, — ответил Артур. — Но я хотя бы не пытаюсь доказать это, врываясь к пленникам посреди ночи. И заметь, дерьмом себя считаешь ты. Не я.

— А что мне остаётся? — Борек выпрямился и повернулся к нему. — Джаред к тебе слишком милосерден. Эдвард предлагает тебя казнить, но Джаред не даёт. А я... — он сделал шаг к кровати.

Он протянул руку и схватил Артура за подбородок — грубо, как хватают собаку, чтобы проверить зубы. Пальцы у него были влажными и горячими. Артур не отдёрнулся, только посмотрел ему прямо в глаза. Нож был совсем близко — рукоять смотрела в сторону. Один рывок — и он снова станет его.

— Ты пьян, — сказал Артур спокойно. — Иди проспись. Утром тебе будет стыдно.

— Стыдно? — Борек снова рассмеялся, но на этот раз смех получился злым. — Мне? За что? За то, что я хочу поговорить с племянником? Мы же с тобой одной крови, бастард. Ты — сын Григори, я — сын Фредерика. Мы — родня.

— Я не чувствую родства.

— А ты почувствуешь. — Он отпустил его и отступил на шаг, но не ушёл. Вместо этого он замер у стола, покачиваясь с пятки на носок, и вдруг снова повернулся к Артуру. В его мутных глазах мелькнуло что-то новое — не просто злоба или пьяное любопытство.

— А ты красивый, бастард, — произнёс он, растягивая слова. — Как девка. Кожа чистая, волосы тёмные. Не то что у нас. У нас порода грубая. А ты... — он шагнул ближе, — ты в мать пошёл, наверное. Говорят, она красавица была. Шлюха, но красавица.

Артур напрягся, но не отодвинулся. Он знал эту игру: покажи страх — и хищник набросится.

— Борек? — Тот скривился, и язва на его щеке натянулась, став уродливой маской. — Как же я ненавижу это имя. Отец назвал меня в честь одной из своих собак. Ты знал об этом? Пёс сдох, а я остался. И ношу его имя, как ошейник.

— Это тебе не мешает воевать за его наследие и восхищаться им, как это делает твой брат.

Борек лишь посмеялся и начал расшнуровывать повязку на своих штанах.

— Иди выспись. Ты пьян.

— Пьян, — согласился тот, подходя вплотную. — Пьяному и поговорить охота. И не только поговорить. — Он протянул руку и коснулся щеки Артура — на этот раз не грубо, а почти ласково. Пальцы были влажными и горячими, и от этого прикосновения Артура передёрнуло так, что едва не стошнило.

— Я сделаю тебя счастливым, мальчик.

Борек схватил его за горло и швырнул на кровать. Навалившись сверху, он отстегнул ремень с ножом Артура и бросил его на край постели — небрежно, как бросают ненужную вещь.

— Я стану счастливее, когда таких, как ты, станет меньше, — процедил Артур.

Одним движением он метнулся к ножу, схватил его и попытался ударить. Но Борек был быстрее, чем казался. Его ладонь впечаталась Артуру в лицо — тяжело, хлёстко, отбрасывая голову на подушку. А руку с ножом он перехватил и сжал с такой силой, что пальцы Артура разжались против воли. Нож со стуком упал на пол.

— Глупый, глупый щенок, — прохрипел Борек, наклоняясь ближе. Его язва была в каких-то дюймах от лица Артура. Запах гнили перехватывал дыхание. — Думал, справишься со мной? Думал, если ты сидел в совете и читал книжки, то уже стал мужчиной? Здесь тебе не дворец, бастард. Здесь ты — никто. Просто дырка, которую можно использовать. И я использую.

— Ты закончил? — голос Артура прозвучал глухо, но спокойно.

Борек моргнул.

— Что?

— Когда завтра все узнают, отношение к тебе изменится в худшую сторону. Твой братец будет презирать тебя всё больше, как и твоя дочь. И вряд ли Джаред захочет оставить тебя рядом с собой — ведь это вредит его авторитету.

— Мне плевать, — выдохнул Борек. — Падать мне некуда.

Артур не стал ждать. Его свободная рука метнулась вверх и ударила Борека прямо по язве — по самому больному, самому уязвимому месту. Кулак впечатался в багровую, влажную плоть.

Борек взвыл. Это был не крик — это был животный, истошный вой, полный боли и ярости. Он отшатнулся, схватившись за лицо, и в этот миг Артур ударил его ногой в живот — резко, отчаянно, вкладывая в удар всю свою силу и весь свой страх. Борек согнулся пополам, отступая от кровати.

Артур метнулся к ножу. Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти — той самой, с аккуратными углублениями, которую вырезал Палм. Борек уже выпрямлялся, его глаза горели бешенством, он открыл рот, чтобы закричать, — но Артур не дал ему этого сделать.

Он ударил ножом. В язву. В самое её сердце.

Лезвие вошло глубоко, с влажным, отвратительным звуком. Борек захрипел. Его глаза расширились — не от боли даже, а от изумления. Из раны хлынуло — кровь, гной, что-то ещё, тёмное и густое. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только булькающий звук.

Борек пошатнулся, сделал шаг назад, потом ещё один — и рухнул на кровать животом вниз. Кровать жалобно скрипнула под его весом. Несколько мгновений тело ещё содрогалось, потом затихло.

Артур стоял над ним, тяжело дыша. Нож в его руке был покрыт тёмной, густой жижей. В комнате стоял запах — кровь, гной, гниль, смерть. Он смотрел на тело и чувствовал... ничего. Ни торжества, ни ужаса, ни раскаяния. Только пустоту и холодную, спокойную уверенность: он сделал то, что должен был сделать.

Сегодня Артур совершил первое убийство — своего родственника, такого же бастарда, как он сам. Его вырвало на пол, на ковёр.

И тут он услышал шум.

Глухой, далёкий удар — словно сама земля вздохнула где-то вдалеке. Потом ещё один. И ещё.

Артур подошёл к окну, на ходу вытирая нож о тунику мертвеца. Сквозь узкую бойницу он не видел ничего, кроме серого предрассветного неба, но звук был узнаваем. Такой звук он слышал однажды, когда королевские инженеры испытывали осадные орудия у стен Прайрграда. Работали катапульты и требушеты. Королевская армия начала штурм.

Артур выскользнул за дверь. В коридоре было пусто — только далёкие крики и топот ног. Гарнизон просыпался, но не из-за него. Из-за катапульт.

Он бежал по коридорам, которые успел запомнить за дни плена. Мимо кухни, где ещё вчера пахло варёным мясом и луком — теперь там гремели котлами, повара в панике готовились к осаде. Мимо пустого зала совета, где он стоял перед Джаредом и острил в лицо Бореку. Борек теперь мёртв. Эта мысль не вызывала ни радости, ни печали. Только холодную ясность: одним врагом меньше.

А потом он заметил свет.

Не свет факела — оранжевый, живой, пляшущий. Он пробивался из-под двери, ведущей во внутренний двор. Артур приоткрыл её и выглянул.

Конюшни горели.

Пламя взметнулось выше крыш, жадно пожирая деревянные балки и солому. Чёрный дым поднимался к серому небу, заслоняя рассвет. Лошади ржали, бились в стойлах. Кто-то пытался их вывести, кто-то просто бежал прочь, закрывая лицо от жара. Искры летели на стены крепости, на деревянные галереи, на леса у восточной башни. Огонь перекидывался — сначала робко, потом всё увереннее — на крыши пристроек, на деревянные мостки.

Осада началась не только снаружи. Огонь делал то, чего не могли сделать камни катапульт, — он проникал внутрь. Артур не стал долго ждать и побежал дальше, петляя по коридорам, уходя от дыма и криков. До хранилища оставалось всего ничего — ещё один поворот, ещё одна лестница.

У поворота он столкнулся с ней лицом к лицу.

Эллара стояла в окружении двух стражников — тех самых, в белых плащах, что когда-то служили Эквейсирам, а теперь присягнули бастардам. Печальные глаза , но на её губах играла улыбка.

— Решил покинуть нас, милый? — произнесла она.

Артур не ответил. Его рука метнулась к ножу, и он бросился вперёд, пытаясь прорваться. Но стражники были быстрее. Один перехватил его руку, выкрутил запястье — нож со стуком упал на каменный пол. Второй ударил под колени, и Артур рухнул, больно приложившись плечом о плиты. Против двоих вооружённых людей в доспехах он ничего не мог сделать.

— Спокойнее, — сказала Эллара, подходя ближе. Она наклонилась и подняла его нож, повертела в пальцах. — Будешь брыкаться — я отрежу тебе яйца и сделаю из них серьги.

«Дочь Борека», — пронеслось у него в голове. Как он мог забыть? Она была дочерью человека, которого он только что убил. И она держала его нож.

Артура повели через коридоры, мимо горящих конюшен, мимо перепуганных солдат, мимо дыма и криков. Его тащили в зал совета — туда, где ещё недавно он стоял перед Джаредом и острил в лицо его братьям. Но когда двери распахнулись, зал был пуст.

— На балкон, — коротко бросила Эллара.

Они вышли под открытое небо. Ветер здесь, на высоте, был холодным и злым, он трепал знамёна и разносил искры от горящих внизу конюшен. С балкона открывался вид на внутренний двор — точнее, на то, что от него осталось. Огонь пожирал деревянные постройки, чёрный дым поднимался к серому небу. Вдали, за стенами, слышались глухие удары катапульт и отдалённые крики.

На балконе было несколько человек. Эдвард Гнусный сидел на тяжёлом деревянном троне, вырезанном из цельного дуба. Его лицо, бледное и болезненное, было обращено к разрушенным стенам. Он смотрел на пожар, и в его глазах не было ни страха, ни гнева — только холодный, расчётливый интерес человека, который прикидывает, как долго ещё продержатся укрепления.

Но взгляд Артура приковало другое.

Томас Эквейсир стоял на коленях. Рядом с ним, тоже на коленях, стояли женщина и мальчик лет десяти. Его жена. Его сын. Та самая семья, ради которой он предал корону. Та самая семья, которую он надеялся спасти.

Они были окружены стражей — теми самыми людьми, которые когда-то присягнули Эквейсирам. Теперь они стояли с мечами наголо, глядя на своего бывшего господина с холодным равнодушием.

Эллара подтолкнула Артура вперёд и поставила на колени рядом с Томасом. Лорд Эквейсир поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни надежды. Только бесконечная, смертельная усталость.

— Я пытался, — тихо сказал он. — Прости.

Артур ничего не ответил. Он смотрел на мальчика, стоявшего на коленях рядом с матерью. Джон. Сын Томаса. Тот самый, кому лорд хотел подарить комнату, а подарил войну.

— Где отец? — раздался резкий голос Эдварда. Он сидел на троне, подавшись вперёд, и смотрел на Эллару.

— Я не смогла найти его, — ответила она, не отводя глаз.

— Надеюсь, где-то сдох, — бросил Эдвард и перевёл взгляд на Артура. Его лицо, искажённое нервным тиком, на мгновение замерло. — А вот и наш пленник. Почему он здесь, а не в покоях?

— Пытался бежать, — сказала Эллара. — Поймали у хранилища.

— Бежать? — Эдвард усмехнулся. — С огнём и катапультами? Глупо. Но ожидаемо.

Он поднялся с трона и сделал несколько шагов к Артуру. Стражники всё так же держали пленника за плечи.

— Я регент короля Джареда Третьего, — произнёс Эдвард, и его голос зазвучал громче, торжественнее. — В его отсутствие говорю я и принимаю решение я. Скажи мне, племянник, какое наказание по законам нашего дивного государства полагается изменникам?

Артур поднял на него глаза. Он стоял на коленях, с выкрученными за спину руками, но голос его прозвучал ровно и спокойно:

— Казнь.

— Молодец, — Эдвард кивнул, и его щека дёрнулась в нервном тике. — Приятно видеть, что ты знаешь законы. Жаль, что не хочешь их соблюдать.

— Я рад, что ты интересуешься своей судьбой, — перебил его Артур. — И судьбой своего лже-короля.

Эдвард замер. Его глаза сузились.

— Ты дерзишь мне? Сейчас? Когда стоишь на коленях передо мной?

— Я не перед тобой стою на коленях, — ответил Артур. — Меня поставили. Это разные вещи.

Эдвард побледнел. Его щека задёргалась с новой силой.

— Всё равно стоишь, — процедил он. — Как и твой друг, лорд Томас Эквейсир. Последний представитель династии коневодов, который решил устроить пожар, дабы навредить нам. Попытался сбежать со своей женой и со своим сыном. — Он обвёл взглядом коленопреклонённую семью. — Не вышло.

Женщина плакала, беззвучно, прижимая к себе сына. Мальчик — тот самый Джон, которому Томас хотел подарить комнату, — смотрел перед собой широко раскрытыми глазами. Он не плакал. Возможно, ещё не понимал. Возможно, уже понимал всё.

Томас стоял на коленях, прямой, как клинок. Его лицо было серым, как пепел, но глаза оставались сухими. Он смотрел на жену, на сына, на стражников, которые когда-то присягали ему, — и молчал. Он пытался сдержаться. Не показывать свой страх.

— Трогательная сцена, — произнёс Эдвард, обводя их взглядом. — Отец, мать, сын. Настоящая семья. Жаль, что предательская. Думал, что мы не узнаем. Думал, что его семья будет в безопасности. — Эдвард покачал головой. — Никто не будет в безопасности. Никто, кто предал истинного короля.

Он кивнул стражникам. Те шагнули к Томасу и рывком поставили его на ноги. Лорд не сопротивлялся — он смотрел на жену и сына, и в его глазах было то, чего Эдвард так жаждал увидеть: не страх, нет. Отчаяние.

Стражники принялись срывать с него одежду. Грубо, безжалостно, не забывая наносить удары — кулаком под рёбра, латной рукавицей по лицу. Томас молчал, только вздрагивал от каждого удара. Когда его раздели донага и снова поставили на колени, он уже не пытался сдерживаться. Его плечи дрожали — не от холода, не от боли. От унижения.

— Папа! — выкрикнул мальчик и рванулся к отцу, но стражник удержал его, схватив за плечи.

Женщина плакала, протягивая руки к мужу. Она что-то шептала — то ли молитву, то ли его имя, то ли просто бессвязные слова, которые уже ничего не могли изменить.

— Умоляю, — выдохнул Томас, глядя на Эдварда снизу вверх. Голос его был сломленным, почти нечеловеческим. — Умоляю, отпустите их. Они ничего не сделали. Я виноват. Только я. Отпустите мальчика и мою жену. Он же ребёнок. Она...

Эллара рассмеялась. Это был не весёлый смех, не истеричный — холодный, жестокий, пробирающий до костей. Смех человека, которому нравится то, что он видит.

— Дядя, — произнесла она, глядя на Эдварда, и в её голосе прозвучало почти детское предвкушение. — Могу я его убить?

Эдвард молча кивнул.

Эллара подошла к Томасу. В руке она держала нож Артура — тот самый, с тёмным лезвием и простой деревянной рукоятью. Лорд поднял на неё глаза. Он не молил. Не отводил взгляда. Просто смотрел.

Первый удар пришёлся в живот. Томас охнул и согнулся пополам. Второй — снова в живот. Он рухнул на колени, зажимая рану руками. Кровь текла между пальцев, капала на каменные плиты.

— Папа! — закричал мальчик, но его держали. Он бился в руках стражника, как пойманная птица. — Папа, не надо! Папа!

Эллара не слушала. Она обошла Томаса сзади, наклонилась и одним движением полоснула его по горлу. Кровь хлынула на камень, на её платье, на босые ноги лорда. Томас захрипел, попытался что-то сказать, но из горла вырвался только клокочущий звук. Он завалился на бок и затих.

Женщина перестала плакать. Она просто смотрела на тело мужа широко раскрытыми, пустыми глазами. Мальчик кричал.

Эллара выпрямилась, вытерла нож о подол платья и повернулась к Эдварду.

— Готово.

Артур стоял на коленях, глядя на тело человека, который пытался его спасти. Томас Эквейсир, лорд Гарцующих Коней, лежал на каменных плитах собственного балкона, голый и мёртвый. А его жена и сын всё ещё стояли на коленях, ожидая своей участи.

Эллара посмотрела на его семью.

— Вы следующие, — сказала она с улыбкой.

— Нет, — голос Эдварда прозвучал резко. — Отведите их в темницы.

Стражники подняли женщину и мальчика с колен и повели прочь. Женщина не сопротивлялась — она шла, как во сне, и её глаза оставались пустыми. Мальчик оглянулся через плечо на тело отца, и его губы задрожали, но он не заплакал. Возможно, слёз уже не осталось.

Эллара проводила их взглядом и надула губы, как ребёнок, у которого отобрали игрушку.

— Пусть палачи займутся ими, — сказал Эдвард, заметив её недовольство. — Всё же они не заслужили мучительной смерти. Не то что их муж и отец.

Он повернулся к Артуру. Его глаза, холодные и цепкие, изучали пленника с тем же выражением, с каким он смотрел на горящие стены крепости — расчётливо, оценивающе.

Эллара посмотрела на Артура тоже — своими глазами цвета осенней листвы. Печальный взгляд, безумная улыбка. Сочетание, от которого мороз пробирал по коже.

— Ваша светлость, — раздался голос от дверей. Стражник, запыхавшийся, в закопчённом плаще, тяжело дышал. — Мы нашли Борека.

— Опять выпил и спит? — Эдвард поморщился. — Позови эту гниду сюда. Пусть посмотрит, как предатели умирают. Ему понравится.

— Он мёртв, ваша светлость.

Эдвард замер. Его лицо, искажённое тиком, на мгновение стало неподвижным.

— Как? — спросил он, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Мы и вправду думали, что он выпил и спит в покоях для пленника Артура. Мы оставили его, а после того как вы приказали его найти, мы пришли разбудить... — Стражник запнулся. — Он лежал на кровати лицом вниз...

— Я его убил, — сказал Артур.

Все взгляды обратились к нему. Артур стоял на коленях, с выкрученными за спину руками, но голос его прозвучал громко и твёрдо. Он впервые за долгое время ощутил не страх, не пустоту — чистую, обжигающую ненависть. Она поднималась откуда-то из глубины, из того самого места, где ещё недавно была только усталость и холод.

— Я его убил, — повторил он, глядя прямо в глаза Эдварду. — Он пришёл ко мне пьяный. Я его убил.

Он перевёл взгляд на Эллару. Она всё ещё улыбалась, но что-то в её глазах цвета осеней листвы изменилось — печаль стала глубже, или это только показалось.

— Твой отец сдох, как собака, — сказал Артур. — Как та самая собака, в честь которой его назвали. Он лежит в моей постели, в собственной гнили. И ты следующая. И ты, Эдвард. И все вы.

Его голос дрогнул. Он впервые за долгое время почувствовал слёзы — не от страха, не от боли, а от ненависти. Чистой, бессильной, выжигающей изнутри.

— Я убью вас всех, — закончил он.

Эдвард встал с места. Его лицо, искажённое нервным тиком, на мгновение замерло. Он открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Двери балкона распахнулись. В проёме стоял ещё один стражник — в помятых, окровавленных доспехах, с лицом, перепачканным сажей и кровью. Он тяжело дышал, хватаясь за косяк.

— Ваша светлость! — выдохнул он. — Мы смогли удержать вторую стену. Они отступили.

Эдвард резко повернулся к нему.

— Вторую?! — его голос сорвался на крик. — Ты сказал — вторую?

— Да, ваша светлость. — Стражник сглотнул, пытаясь отдышаться. — Они прорвались через первые ворота. Проникли в первый ярус. Последняя стена — всё, что отделяет нас от них. Мы облили их горячей смолой, и генерал... генерал приказал своим отступить. Но они вернутся. С первым светом. С таранами. С лестницами. Со всем, что у них есть.

Эдвард побледнел. Его щека задёргалась с новой силой — чаще, чем когда-либо. Он стоял, глядя на стражника, на горящий двор, на дым, поднимающийся над крепостью, и молчал.

Артур, всё ещё стоя на коленях, позволил себе улыбнуться. Не весело. Не торжествующе. Просто — с холодным, мрачным удовлетворением.

— Похоже, — произнёс он негромко, — ваша погибель становится всё ближе.

Глава 12. Да здравствует победа!

Ульфрин смотрел, как врачеватели разделяют мёртвых и тех, кто ещё не умер, но уже не жилец. Запах варёного мяса и горячей смолы висел над лагерем — тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Смола ещё дымилась на обугленных доспехах, когда санитары переворачивали тела, высматривая, у кого хватит сил дожить до вечера.

— На первой стене они использовали кипящее масло, — докладывал сержант, стараясь не смотреть на носилки. — На второй — смолу. И поджигали её, генерал. Лили и поджигали.

Ульфрин молчал. Его взгляд скользил по рядам погибших, задерживаясь на знакомых лицах — тех, кого он помнил по учебным лагерям и маршам. Молодые. Старые. Опытные. Зелёные. Смола уравняла всех.

— Лорд Вейн, — обратился генерал к грандлорду Иридриана. Тот стоял, глядя на ряды тел и прижимая платок ко рту. — Вам уже плохо?

Ульфрин отпустил сержанта по своим делам.

Квентин отрицательно помотал головой, хотя глаза выдавали его. Ульфрин усмехнулся краем рта — невесело.

— Как думаете, — продолжил Вейн, убирая платок, — король смог догнать Красных Мечей?

Ульфрин ответил не сразу. Он посмотрел на восток, где дорога уходила к Прайрграду.

— Когда пришёл гонец с вестью, что наёмники высадились и идут к столице, Его Величество принял решение за час. Взял треть армии — конницу, лёгкую пехоту — и выступил на перехват.

— Без вас?

— Я нужен здесь. — Ульфрин кивнул на крепость. — Если снять осаду, эти твари вылезут и ударят нам в спину. Король это понимал. Поэтому пошёл сам. Данные схолла оказались верными. Скорее всего, главаря бастардов в крепости нет.

Квентин помолчал, потом произнёс тихо:

— Красные Мечи не из тех, кто бежит с поля боя.

— Как и король, — ответил Ульфрин. — Как и король.

Он шагнул ближе к грандлорду.

— Возвращайтесь в шатёр, лорд Вейн. Я признателен, что вы лично присутствуете при подавлении восстания, но вы не воин. И не стоит делать вид, что это не так.

— Мой отец погиб во время Первого восстания, сир Силорд, — негромко ответил Квентин. — Он всегда знал, что я не солдат, и радовался этому. Надеялся, что я никогда не приближусь к полю брани.

Он усмехнулся — горько, коротко — и покинул генерала.

Ульфрин проводил его взглядом. Мыслями он был далеко — там, где король с отрядом ушёл на восток. Суровый. Это прозвище прилипло к Григори не за подвиги в сече. Король был стратегом — тем, кто сидит в седле, читает карту и отдаёт приказы, а не тем, кто рубится в первых рядах. Сейчас он шёл против «Красных Мечей» — профессиональных убийц, которые не отступают и не сдаются в плен. Если бой дойдёт до ближней схватки, король окажется там, где ему не место. Ульфрин это знал, знали и другие, но только ему хватило смелости высказаться королю в отцу, от чего другие были в шоке, даже схолл удивился его наглости тогда.

Ульфрин помнил тот разговор. Четыре дня назад, в королевском шатре. Гонец уже стоял у выхода, сжимая в руке донесение, а он всё не мог заставить себя промолчать.

— Откуда ты знаешь, сколько их там? — выпалил он, и собственный голос показался ему чужим. — Может, в этих письмах очередная ложь? Может, там три сотни мечей, а может — три тысячи. Мы даже не знаем, кто их нанял.

Пальцы Кальярта замерли на янтарных чётках. Схолл медленно повернул голову — впервые на памяти Ульфрина он выглядел удивлённым.

— Генерал, — произнёс он своим мелодичным голосом, но с едва уловимой ноткой любопытства, — вы подвергаете сомнению мою работу?

— Я подвергаю сомнению всё, что может стоить жизни королю, — отрезал Ульфрин, не глядя на схолла. Он смотрел только на Григори. — Если эти сведения подтвердятся через день, через два — мы выступим всем войском. Но не сейчас. Не так. Не тебе одному.

Орвин Стагг застыл с открытым ртом. Квентин Вейн отвёл глаза — он не хотел быть свидетелем того, как генерал перечит королю. И только Джеймс, сидевший в углу на скамье, поднял взгляд — тяжёлый, отцовский — и ничего не сказал.

Григори смотрел на Ульфрина. Долго. Спокойно. Так, как смотрел всегда — как будто видел не лицо, а то, что за ним.

— Я уже отправил весть в столицу, — произнёс он. — Там знают, что в их сторону идут войска. — Король помолчал. — Пока меня не будет, твоя цель — взять крепость. Схолл говорит, что Джареда нет внутри. Возможно, это так. Возможно, очередная ложь. — Он шагнул ближе. — Всё, что я тебе сказал, — не просьба, Ульфрин. Это приказ твоего короля.

После Григори велел всем покинуть шатёр. Ульфрин вышел последним. И больше он короля не видел.

На месте, где ещё вчера стоял королевский шатёр, теперь разбили палатки для раненых. Оттуда доносился вой — непрерывный, низкий, предсмертный. Большинству из тех, кто лежал внутри, уже не мог помочь ни врач, ни священник.

День после штурма выдался удачным. Войска зачистили первый ярус крепости — без серьёзных потерь, хотя и не без крови. Несколько отрядов сумели преодолеть стены и проникнуть глубже, но дальше пробиться не смогли. Сержант приказал отступать. Ульфрин не спорил с этим решением, когда ему доложили.

Позже, на тех же землях, где утром рубились, он стоял над телами погибших. Святой отец читал над мёртвыми молитвы. Потом их сожгли. Прах предали земле.

К вечеру генерал сидел в своём шатре — уставший до той степени, когда даже мысли становятся тяжёлыми. Перед ним стояла кружка с вином. Он не напивался — он просто не хотел, чтобы тишина была абсолютной.

— Лорд командующий, — раздался голос снаружи. — Я, как вы приказали, доставил их.

Ульфрин молча кивнул. Солдат откинул полог и втолкнул внутрь двоих. Один — рыжий, бородатый, с обожжённым ухом. Второй — повыше, с гладко выбритым лицом и роскошными усами, сейчас слегка подпалёнными.

— Сир Топора и Молота, — произнёс Ульфрин, глядя на сына. И усмехнулся — впервые за долгое время. — Так тебя теперь величают.

Стражник бросил на пол одноручный топор и молот Гильрада.

— А ты Торв, — генерал перевёл взгляд на рыжего. — Всегда идёшь следом за моим сыном, даже на гиблое дело? Неужели вы оба думали, что можно спрятаться среди солдат, когда по лагерю ходят слухи о сире Топора и Молота, который дружит с королевским бастардом?

Гильрад выпрямился — насколько позволял низкий потолок шатра.

— Я не прятался. Просто не кричал на каждом углу, чей я сын.

— Скромность? — Ульфрин хмыкнул. — От тебя? Впервые слышу.

— От вас, — ответил Гильрад, и в его голосе не было дерзости. Только констатация.

Ульфрин откинулся на спинку стула. Кружка с вином стояла нетронутой. Он смотрел на сына — на подпалённые усы, на грязь, въевшуюся в лицо, на плечи.

— Ты был в разведке, — произнёс он. — У пролома.

— Да.

— Полез под стрелы.

— Иначе зачем я там?

Ульфрин перевёл взгляд на Торвальда. Тот мялся, но взгляда не отводил — рыжий, бородатый, с вечно обожжённым ухом, которое он никогда не прятал.

— А ты, Торв, сын каменьшика, что скажешь? Мой сын потащил тебя в разведку — и ты пошёл. Он потащил тебя через ров — ты пошёл. Он решил играть в героя — ты опять пошёл. У тебя своя голова есть?

Торвальд помялся, потом выдал:

— Есть, лорд командующий. Только она мне говорит, что если друг лезет под стрелы, то я лезу следом.

— Даже если это гиблое дело?

— Мы пока не погибли, — резонно заметил Торвальд. — А про гиблые дела мне ещё батя говорил: «Торв, гиблое дело — это когда ты один. А когда вас двое — это уже не гиблое, это шанс».

Ульфрин моргнул. Потом медленно перевёл взгляд на сына.

— Твой друг — философ.

— Я знаю, — ответил Гильрад. — Он меня иногда утомляет.

— Эй! — возмутился Торвальд.

Но Ульфрин уже не слушал их перепалку. Он смотрел на топор и молот, брошенные у входа. Хорошее оружие. Дорогое. Не для простого солдата. И содержалось в порядке — ни ржавчины, ни зазубрин.

— Ты мог бы командовать гвардией, — произнёс он негромко. — Маркус Стагг занял твоё место.

— Я не хотел командовать.

— Больше всего я хотел, что мой сын не пошел по моей пути. Быть в грязи, в крови в своей или в чужой. Ладно, завтра у нас штурм, идите выспитесь.

— Хорошо, лорд командующий, — вымолвил Гильрад.

Торв потянул его за плечо.

—Спроси у него, — полушопотом сказал рыжий.

— Отец, мы хотели бы узнать, где Артур?

Ульфрин, уже отвернувшийся было к столу, замер. Потом медленно повернулся обратно.

— Артур, — произнёс он, пробуя имя на вкус. — Бастард короля. Тот самый, с кем вы грелись у костра.

— Он наш друг, — сказал Гильрад.

— Ваш друг сидит в яме, — Ульфрин посмотрел на сына в упор. — Я сам его туда отправил. По приказу короля. Голый, пьяный, верхом на королевском коне. Красивое зрелище.

— Это не он, — выпалил Торвальд. — Его опоили. Мы знаем кто, мы...

— Торв, — оборвал его Гильрад.

Ульфрин переводил взгляд с одного на другого. Что-то в лице генерала изменилось — не гнев, не подозрение. Скорее, усталое любопытство человека, который слишком много повидал, чтобы удивляться.

— Его там нет, — сказал он наконец.

— Что? — Гильрад подался вперёд.

— В яме. Пусто. Только вода и солома.

Торвальд выдохнул — шумно, с облегчением. Гильрад молчал, но побелевшие костяшки пальцев сказали больше слов.

— Схолл, — произнёс Ульфрин. — Кальярт вытащил его в ту же ночь. Увёл с собой. Куда — не докладывал. — Он помолчал. — Артур не просто ваш друг. Он был слугой совета. А потом стал разменной монетой в игре, которую я не до конца понимаю. Если он жив — узнаете, когда всё кончится.

— А если нет? — тихо спросил Торвальд.

Ульфрин посмотрел на рыжего — долго, без привычной суровости.

— Тогда узнаете тоже.

Торвальд и Гильрад покинули шатёр, Гильрад поставив топор и молот за спину посмотрел на друга.

— Во мне разыгрался чутсва альтруизма, — сказал молодой Силорд.

— Ты о чем?

— У меня есть идея, как помочь Артуру и армии проникнуть внутрь. Для этого нам нужно найти королевского схолла.

* * *

— Ты думал, что тебя спасут?

Она провела рукой по его плечам — холодными пальцами, едва касаясь. От её кожи пахло чем-то сладким, приторным, как от засахаренных фруктов, что подавали на пиру у Джареда.

— Ты пахнешь потом, грязью, униженный мною. Ты убил моего отца, надеясь, что справедливость не придёт за тобой?

Артур не шелохнулся. Его раздели и обрили голову — он стоял перед ней голый, прикрывая наготу одной рукой, пока вторая была скована цепью, зацепленной за кольцо в стене. Холод от камня полз по босым ступням.

— Твой отец хотел меня изнасиловать. Я его убил. Это арифметика.

Эллара обошла его, встала напротив — близко, слишком близко. В свете факелов её глаза цвета осенней листвы отливали золотом. Печаль и безумие смешались в них. Она рассматривала его, как рассматривают рану — с интересом и брезгливостью одновременно.

— Арифметика, — повторила она, растягивая слово, пробуя его на вкус, как пробуют незнакомое вино. — Одна жизнь за другую. Ты отнял у меня отца. Думаешь, я не потребую плату?

— Потребуй, — Артур поднял на неё глаза. — Но не притворяйся, что тебе был нужен отец.

Пламя факела дрогнуло от сквозняка. Тени на стене качнулись. Улыбка Эллары дрогнула вместе с ними — на мгновение.

— Ты ничего не знаешь о том, как я любила отца.

Голос её прозвучал тише, чем она хотела. Артур услышал эту перемену.

— А ты ничего не знаешь о том, как я его убивал.

Она шагнула ближе — если это вообще было возможно. Теперь между ними не осталось и ладони. От её платья пахло дымом — тем самым, что поднимался над горящими конюшнями.

— Ты этим гордишься? — она провела пальцами по его груди, спускаясь к животу, ниже, к самому естеству. Кожа под её пальцами напряглась, но Артур не отстранился. — Но кто спасёт тебя? Я могу кастрировать тебя, Артур. Ослепить, сломать ноги, чтобы всю жизнь хромал. Смотреть, как ты истекаешь кровью. Как ты мучаешься.

Он молчал. Она наклонилась к самому его уху — так близко, что он чувствовал её дыхание.

— Мучаешь меня только своими бесполезными разговорами, — ответил он.

Эллара отстранилась. Улыбка вернулась на её лицо — но теперь в ней было что-то новое. Не просто безумие. Предвкушение.

— Когда мой дядя завоюет трон Асместиана, меня будут именовать Элларой Прайр. — Она произнесла это имя с наслаждением, смакуя каждый слог. — А кем же будешь ты?

Артур посмотрел на неё. Долго. Спокойно. Цепь тихо звякнула, когда он чуть шевельнул рукой.

— Живым, — ответил он. — В отличие от твоего отца.

В дверь камеры постучали. Из-за двери прозвучало:

— Эдвард хочет вас видеть. Он сказал привести вас срочно.

Эллара отдёрнула руку. Мгновение она стояла неподвижно, глядя на Артура — и что-то в её взгляде изменилось. Не разочарование. Скорее — досада, смешанная с любопытством.

— Мы ещё поговорим, — сказала она.

— Жду с нетерпением.

Она вышла. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Артур остался один — голый, обритый, прикованный к стене. И улыбнулся в темноте.

Он не мог уснуть, как ни пытался. Ноги затекли и тряслись от напряжения — цепь держала его в одном положении, не давая ни сесть, ни лечь. Единственным звуком в камере было урчание собственного живота — пустого уже вторые сутки. Нужду приходилось справлять под себя, и запах, смешавшийся с сыростью камня, стал частью этого места, частью его самого.

Всё же он отрубился — тело взяло своё, несмотря на боль в затёкших плечах и холод, ползущий от стены. Ему ничего не снилось. Только темнота — глухая, без образов, без голосов.

Проснулся он от боли. Резкой, обжигающей, пронзившей левую руку от запястья до локтя. Артур дёрнулся, цепь лязгнула о камень. В первый миг он не понял, что произошло, — подумал, что Эллара вернулась и начала с того, чем грозилась. Но в камере никого не было. Только он, цепь и темнота.

Потом он услышал шаги.

Кто-то подошёл к двери — тяжёлой, обитой ржавым железом — и замер. Тишина. Затем удар. Верхняя петля треснула. Второй удар — и дверь покосилась, пропуская в камеру свет факела.

Артур зажмурился.

Пламя показала образ каменного мешка без окон. Стены сочились влагой, в углу темнела груда гнилой соломы. Запах ударил в нос — кислый, тяжёлый, запах человека, которого держали здесь не первый день.

У дальней стены, прикованный за руку к железному кольцу, стоял он сам. Голый. Грязный. С обритой головой. Он щурился от света — отвык. Но стоял прямо. И смотрел на вошедших.

— Долго же вы, — произнёс он хрипло.

Торвальд выдохнул — шумно, с облегчением, которое не скрывал.

— Мы тебя обыскались, бастард. Ты бы хоть весточку прислал.

— Следующую осаду — обязательно. — Артур облизал пересохшие губы. — А пока — будьте добры. Цепь. Ключа у меня нет. Крепость завоёвана?

— Нет ещё, но скоро будет, — весело отозвался Торвальд, снимая с себя плащ и окутывая им плечи Артура.

Гильрад шагнул к стене, примерился и одним ударом топора перерубил цепь у самого кольца. Звенья брызнули в стороны, и Артур, потеряв опору, пошатнулся. Торвальд подхватил его.

— Ты как вообще? — спросил он тихо, уже без шуток.

— Жить буду.

— Это я уже слышал. А если серьёзно?

Артур помолчал, прежде чем ответить:

— Серьёзно — я голоден, я замёрз и мне нужно оружие. Всё остальное — потом.

— Оружие мы тебе найдём, — пообещал Гильрад, выдёргивая топор из стены. — Но толка от тебя с ним не будет.

— Как вы вообще попали? — Артур перевёл взгляд с одного на другого.

— Схолл, — ответил Гильрад. — Кальярт вместе с солдатами расширял проход у реки, тот самый, через который он тебя сюда привёл. Мы к ним присоединились. Теперь там может пройти целый отряд.

— И много уже прошло?

— Достаточно, чтобы занять нижние ярусы. Эдвард стянул людей к воротам — думает, что главный удар будет там. А мы уже внутри.

Артур усмехнулся — бледной, измученной усмешкой, но живой.

— Значит, Кальярт всё-таки вернулся.

Артур медленно кивнул. Потом взял плащ, который дал ему Торвальд, и затянул его на плече.

— Джаред и вправду покинул крепость? — спросил Торвальд.

— Командует теперь Эдвард. Он единственный из братьев в крепости.

— А второй? Как его там, как звали этого урода?

— Борек.

— Когда я увидел его в первый раз, — усмехнулся Гильрад, — то понял, что Торвальд не самый уродливый человек на свете.

Артур перевёл взгляд на Гильрада — спокойный, холодный.

— Борек мёртв. Я его убил.

Повисла тишина. Торвальд перестал улыбаться. Гильрад медленно опустил топор.

— Ты? — переспросил он. — Один?

— Он пришёл ко мне ночью. Пьяный. Хотел... — Артур осёкся. — Долгая история.

— Напомни мне, напомнит тебе, рассказать эту историю, — с улыбкой вымолвил Торв, после дал ему хлебушек, и немного сушёного мяса.

— Покушай. Понимаю жестковатая еда, ну по сути и выбора у тебя нет.

Артур взял еду. Жевал медленно — не потому, что не хотел, а потому что отвык. Хлеб был чёрствым, мясо — жёстким, но сейчас это казалось лучшей едой в его жизни.

Они двинулись по коридору. Где-то вдалеке гремел бой — основной штурм ещё продолжался, но здесь, в нижних ярусах, было тихо. Кальярт знал, куда вести людей.

Они оказались в небольшой комнате без окон — судя по всему, бывшей кладовой. Вдоль стен громоздились сундуки и тюки. В углу, на крюке, висела одежда. Его одежда. Та самая, которую с него сорвали при аресте. Зелёная туника, кожаный ремень, сапоги. Кто-то аккуратно сложил всё это и оставил здесь.

Артур оделся. Медленно, потому что руки ещё дрожали. Затянул ремень. Проверил сапоги — пусто. Ножа не было. Эллара не вернула его.

Когда он вышел в коридор, колени подогнулись. Он успел опереться о стену, но Гильрад уже заметил.

— Ты слаб. Ты не сможешь идти дальше.

— Нет. Смогу.

Гильрад переглянулся с Торвальдом, но спорить не стал. И они пошли.

Чем ближе к внутреннему двору, тем громче становились звуки боя. Лязг металла. Крики. Глухие удары — такие, какие бывают, когда топор входит в плоть или молот крушит кости.

Они вышли из тени галереи — и Артур увидел бой.

Королевские солдаты прорвались через нижние ярусы и теперь теснили защитников к донжону. Белые плащи мелькали в дыму, сталкиваясь с чёрными доспехами наёмников. Визжали раненые лошади — конюшни ещё догорали. Кто-то кричал команды, кто-то звал мать, кто-то просто орал, потому что больше ничего не оставалось.

Гильрад шагнул вперёд. Без команды. Без оглядки.

Он не побежал — он пошёл. Топор в правой руке, молот в левой. Первый же защитник, бросившийся к нему — молодой парень в помятом шлеме, — получил молотом в грудь. Доспех прогнулся. Парень рухнул на спину и не встал. Второй — постарше, с копьём — попытался ударить издалека. Гильрад принял древко на топор, отвёл в сторону и одним движением сократил дистанцию. Молот обрушился на бедро. Хрустнула кость. Копейщик закричал и упал.

Торвальд прикрывал его справа. Без топора, без молота — только короткий меч, который он подобрал у чьего-то тела. Он не был так изящен, как Гильрад. Его удары были грубыми, почти мужицкими — но каждый достигал цели. Одного он просто опрокинул плечом, другого рубанул по ногам, третьего — по шлему, плашмя, оглушая.

— Слева! — крикнул он, и Гильрад, не оборачиваясь, развернул топор, принимая удар меча на древко.

Артур смотрел. Он не мог драться — ноги не держали, руки дрожали. Он чувствовал себя слабым.

— Это наши! — выдохнул он, когда сквозь дым проступили знакомые белые плащи с чёрным древом.

— А мы тебе что говорили? — отозвался Торвальд, переводя дух. — Скоро всё кончится.

Они пробивались через двор медленно, шаг за шагом, пока последние защитники не побежали. Сопротивление рухнуло разом — словно кто-то перерезал нить, державшую этих людей. Кого-то добивали на месте, кого-то вязали, кого-то загоняли в угол двора, где уже лежали грудой мечи и шлемы сдавшихся.

И тогда над крепостью начало подниматься знамя.

Артур увидел его первым. Тяжёлое белое полотнище поползло вверх по флагштоку над главной башней — медленно, рывками, пока не развернулось во всю длину. Чёрное древо Прайров на белом фоне. Корни, ствол, раскинувшиеся ветви — символ династии, которая двести лет держала эту землю.

— Конец, — произнёс Торвальд, глядя вверх. — Доигрались.

Ворота распахнулись. Ульфрин Силорд вошёл в крепость первым. Без шлема, с мечом в ножнах. Он не рубился — его работа была сделана. Он шёл медленно, оглядывая двор, стены, тела. Он был похож на старого боевого медведя, который наконец добрался до берлоги врага и теперь осматривает добычу.

Рядом с ним — принц Джеймс. Высокий, статный, с чёрными волосами, собранными в короткий хвост. Он был в пластинчатых доспехах, в одной руке держал шлем, в другой окровавленный меч.

За их спинами во двор вливались солдаты. Белые плащи, белые доспехи, белые знамёна. Крепость Гарцующих Коней, оплот мятежа, снова принадлежала короне.

Артур стоял, опираясь на плечо Торвальда, и смотрел, как генерал и наследник идут по залитому кровью двору. Пленных сгоняли к дальней стене. Среди них Артур заметил Эдварда. Без власти, без маски величия. Его бледное лицо дёргалось в нервном тике, руки были связаны за спиной. Двое стражников поставили его на колени перед генералом.

— Да здравствует победа! — рев солдат заполонил двор крепости. — Да здравствуют Прайры.

Глава 13. Черный свиток

— Внимание! Внимание! Внимание! Принц Джеймс Прайр идёт!

Кронпринц вошёл во внутренний двор крепости. Утро следующего дня выдалось холодным и ясным — первое спокойное утро после штурма. Солдаты успели убрать тела и загасить последние очаги пожара, но воздух ещё пах гарью, а камни под ногами были скользкими от крови. Джеймс шагал через двор — высокий, в пластинчатых доспехах, с непокрытой головой. Чёрные волосы собраны в короткий хвост. Меч в ножнах. Он не спешил.

Эдвард стоял на коленях у плахи. Руки связаны за спиной, бледное лицо дёргается в нервном тике. Рядом — двое стражников с обнажёнными клинками. Палач ждал.

— Меня даже допрашивать не будете? — голос Эдварда прозвучал глухо.

Джеймс остановился. Посмотрел на него сверху вниз — без гнева, без торжества. Скорее с брезгливостью.

— Ты не представляешь ценности, — ответил он. — Ни для допроса, ни для обмена, ни для истории.

Ульфрин, стоявший чуть поодаль, усмехнулся в усы.

Рядом с генералом появился Квентин Вейн. Грандлорд Иридриана всё ещё был бледен — не столько от вида смерти, сколько от того, что ему пришлось здесь находиться.

— Жену и сына лорда Эквейсира нашли в одной из камер, — негромко доложил он. — Над телами надругались.

Джеймс перевёл взгляд на него. Молчание затянулось.

— Похороните их, — произнёс он наконец. — И самого лорда. Со всеми почестями.

Квентин помедлил.

— Лорд Томас считается предателем короны. Я бы предпочёл, что бы его голову, использовали в качестве назидание.

— Нет.

Голос раздался сбоку. Все обернулись.

Артур стоял, опираясь на плечо Торвальда. Отдых и сытная еда пошли на пользу — лицо больше не казалось восковой маской, в движениях появилась прежняя собранность. Его переодели: тёмно-синий камзол из тонкой шерсти, подпоясанный широким кожаным ремнём с серебряной пряжкой. Сапоги добротные, хоть и не новые. Единственное, что напоминало о плене, — холод. Ветер обдувал голый затылок, и Артур то и дело трогал его ладонью, ещё не привыкнув к отсутствию волос.

— Он не был предателем, — повторил Артур. — Он был отцом, который пытался спасти свою семью. И он умер за это. Если этого недостаточно для почестей — я не знаю, чего достаточно.

— Как ты смеешь повышать голос в присутствии наследника трона, юноша? — возмутился Вейн.

Джеймс поднял руку — коротко, почти незаметно. Вейн осёкся. Кронпринц смотрел на Артура. Молча. Долго. Так, как смотрел его отец — как будто видел не лицо, а то, что за ним.

— Законы должны быть справедливы для всех, — ответил Артур. — Иначе это не законы. Это оружие, которое убивает одних и щадит других по прихоти сильного.

Джеймс смотрел на него. Долго. Так, как смотрел Григори — будто видел не лицо, а то, что за ним.

— Все слышали. Лорд Вейн, распорядитесь, чтобы Эквейсиров хоронили как подобает.

Квентин склонил голову. Возражать он не стал.

Джеймс подошёл к генералу Силорду. Из внутреннего кармана он достал свиток в белом футляре, запечатанный королевской печатью — чёрное древо на белом сургуче.

— Его Величество король Григори отдал мне приказ, — произнёс он. — «Я, Григори Прайр, Король Асместиана, властью, данной мне Белым троном и Верховным Законом, передаю крепость Гарцующих Коней и все прилегающие к ней земли в личное владение первому генералу Ульфрину Силорду и его наследникам на вечные времена. В знак признания его верности, его доблести и его службы, которая началась в Очаге Прайров и продолжается по сей день. Да будет так».

Ульфрин стоял неподвижно. Его лицо — суровое, обветренное — не дрогнуло. Но пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели.

— Это слишком большая честь, — произнёс он наконец.

— Это приказ твоего короля, — ответил Джеймс. — Не просьба. Приказ. Ты сам слышал эти слова. Теперь они обращены к тебе.

Кронпринц передал генералу документ, закрепляющий за ним право владения крепостью на вечные времена. Ульфрин принял свиток — и склонил голову, впервые за долгое время.

— Король Джаред Третий не давал вам такого права! — закричал Эдвард, издавая истошный, почти животный крик. — Я убил Эквейсиров! Крепость моя!

— Это не так работает, — произнёс Джеймс спокойно. Он повернулся к палачу и коротко кивнул.

Стражники рывком пригнули Эдварда к плахе. Он дёргался, выкрикивал что-то — то ли проклятия, то ли мольбы, — но слов уже нельзя было разобрать. Только хрип. Только нервный тик, искажавший бледное лицо до самой последней секунды.

Палач шагнул вперёд. Топор взлетел — тяжёлый, широкий, на длинном древке — и обрушился вниз. Удар был чистым. Голова Эдварда, всё ещё дёргающаяся в тике, покатилась по камням и замерла у подножия плахи. Кровь хлынула на камень, смешиваясь с гарью и грязью двора.

Джеймс не отвёл взгляда. Он смотрел, как тело Эдварда оседает на землю, и молчал.

— Вот теперь крепость моя, — произнёс Ульфрин негромко. — Осталось только вымыть двор.

Торвальд помог Артуру добраться до шатра — того самого, где ещё вчера вечером они сидели перед генералом. Сейчас внутри было пусто. Как и на душе Артура. Эдвард мёртв. Топор — один удар — голова покатилась по камням. Он дёргался в тике до последней секунды. Даже смерть не избавила его от этого тика. Но думал Артур не о нём. Он видел Джона — сына Томаса. Мальчика, который стоял на коленях на балконе и кричал «Папа!», пока его отца резали ножом. Мальчика, которого потом уволокли в темницы и задушили.

Эдвард умер быстро. Ему повезло больше, чем Томасу. Больше, чем его жене. Больше, чем Джону. Это было несправедливо — не потому, что казнь оказалась слишком лёгкой, а потому, что никакая казнь не могла ничего исправить. Мальчик всё равно мёртв. Артур ничего не сделал.

Артур опустился на скамью. Рука всё ещё болела — тупая, ноющая боль шла от запястья к локтю, — но он старался не обращать на неё внимания. Торвальд стянул с себя плащ, бросил его на постель и повернулся к Гильраду.

— Ну что, Сир Топора и Молота, — произнёс он, ухмыляясь, — теперь ты, считай, наследник крепости. Поздравляю с приобретением. Когда будешь раздавать должности, не забудь про старого друга.

Гильрад фыркнул. Он стоял у входа, скрестив руки на груди, и смотрел на Артура.

— Я не наследник, — ответил он. — Отец ещё жив. И, надеюсь, проживёт долго. А крепость... — он обвёл взглядом стены шатра, будто видел сквозь них каменные стены Гарцующих Коней, — крепость теперь его. Мне она не нужна.

— А что тебе нужно? — спросил Артур, не поднимая головы.

Гильрад помолчал.

— Чтобы друзья не умирали, — сказал он наконец. — Пока что с этим не очень.

Торвальд перестал улыбаться. Он сел на край постели и посмотрел на Артура — долгим, изучающим взглядом.

— Ты как вообще? — спросил он тихо. — Я не про руку. Про всё остальное.

Артур поднял глаза.

— Живой, — ответил он. — Остальное — потом.

— Потом, — повторил Торвальд. — Знаешь, когда ты сказал про Борека... что ты его убил... — он запнулся. — Я не знал, что ответить. До сих пор не знаю.

— А что тут отвечать? — Артур пожал плечами. — Он хотел меня изнасиловать. Я его убил. Это не подвиг. Это арифметика.

Гильрад хмыкнул. Торвальд покачал головой.

— Ты иногда говоришь такие вещи, от которых мороз по коже, — произнёс он. — «Арифметика». Как будто речь о монетах.

— Иногда это и есть монеты, — ответил Артур. — Одна жизнь за другую. Самая простая сделка.

— Нет, — Гильрад оттолкнулся от входа и шагнул ближе. — Сделка — это когда ты обмениваешь что-то на что-то. А ты просто выжил. Это не сделка. Это победа.

Артур посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на Торвальда.

— Победа, — повторил он. — Хорошо. Пусть будет победа.

Торвальд кивнул — удовлетворённо, словно добился того, чего хотел.

— Вот и славно. А теперь спи. Завтра, я так понимаю, будет длинный день.

Он пытался уснуть. Но вместо Джона, плачущего на балконе, перед глазами встал Томми. С мокрыми глазами. С дрожащими губами. Он шептал имя Артура — не на прощании у сеновала, а где-то ещё. Где-то, чего не было.

Артур не думал о нём с самого штурма. Война вытеснила маленького друга. Томми остался в мирной жизни, которая кончилась, когда армия выступила из Прайрграда. Он жив. Палм увёз его на север. С ним всё в порядке. Но он, наверное, до сих пор ждёт. Думает, что Артур вернётся. А Артур здесь — и не знает, вернётся ли вообще.

«Вечное прощание», — вспомнил он. Так Томми назвал их крепость. И только теперь Артур понял, что это значило.

Утром ему было велено предстать перед кронпринцем. В шатре за столом уже сидели Джеймс, Квентин Вейн и генерал Силорд. Торвальд, которому тоже приказали явиться вместе с сыном генерала, заметно нервничал под взглядом кронпринца.

— Вы трое отличились, — начал Джеймс. — Хотя двое из вас нарушили приказ командира, самовольно сменили отряд и примкнули к тем, кто проник в крепость через подземный ход.

Он замолчал. Молчание затянулось. Потом Ульфрин, не выдержав, хмыкнул:

— Мой сын никогда не умел следовать приказам. Весь в отца.

Джеймс перевёл взгляд на генерала, но ничего не сказал. Потом снова посмотрел на троих, стоявших перед ним, — обритого бастарда в тёмно-синем камзоле, рыжего солдата с обожжённым ухом и молодого Силорда с подпалёнными усами.

— За этот штурм я должен вас наказать, — произнёс он. — Но так же отблагодарить.

Джеймс шагнул ближе.

— Мой брат, принц Себастьян, будет направлен в Очаг Прайров. Королевская стража сопроводит его. Но я не доверяю своему брату. Сир Гильрад, ты и твой оруженосец Торвальд будете сопровождать его. Как и ты, Артур.

— Я думал, моё место здесь, — ответил Артур.

— Мы тоже покидаем это место, — сказал Джеймс. — Армия выступает на помощь королю. Твоё место — там, где тебе велено быть. После того как Себастьян окажется в Очаге, направляйтесь в столицу. Времени мало. Выезжаете сегодня.

— И как долго нам защищать этого мерзавца со шрамом? — тихо пробурчал Торвальд.

Джеймс повернулся к нему. Рыжий солдат осёкся, но взгляда не отвёл.

— Этот мерзавец со шрамом, — произнёс кронпринц ровно, — второй наследник трона после меня. Если со мной что-то случится, именно он станет королём Асместиана. Ты понял, солдат?

Торвальд сглотнул.

— Понял, мой принц.

— Вот и хорошо. — Джеймс перевёл взгляд на Гильрада. — Дорога займёт несколько дней. В Очаге вас встретит принц Генри. Себастьян останется там до особого распоряжения. Вы трое — продолжите путь в столицу. Гильрад, научи своего оруженосца молчать, когда это требуется.

— Я не его оруженосец, — буркнул Торвальд.

Джеймс посмотрел на него — тем же долгим, отцовским взглядом.

— Тебе лучше таковым считаться, если хочешь стать рыцарем. Вы трое свободны.

Они вышли из шатра. Утренний свет ударил в глаза — яркий, холодный, совсем не похожий на вчерашний дым и гарь. Торвальд шёл молча, не глядя ни на Гильрада, ни на Артура.

— «Научи своего оруженосца молчать», — передразнил он наконец, когда они отошли подальше. — Я, значит, оруженосец. Ты, значит, сир. А ты, — он ткнул пальцем в Артура, — бастард, который едет с нами. Прекрасная компания. Просто замечательная.

— Ты расстроен, что тебя назвали оруженосцем, или что назвали при всех? — спросил Гильрад.

— Второе, — признался Торвальд. — И первое тоже.

— Привыкай, — сказал Артур. — Ты теперь сопровождаешь наследника трона. Пусть и мерзавца. Пусть и со шрамом. Это почти рыцарская служба.

— Почти, — повторил Торвальд. — Почти рыцарь. Почти друг. Почти герой. Всё в моей жизни «почти».

— Кроме бороды, — заметил Гильрад. — Она у тебя почти отсутствует.

Торвальд запустил в него воображаемой веткой. Гильрад уклонился. Артур улыбнулся — впервые за долгое время.

Улыбка вышла недолгой.

В стороне от них, к шатру кронпринца, скакал гонец. Чёрный конь. Чёрное одеяние до пят. Чёрная повязка на рукаве. Он спрыгнул с седла, подошёл к стражникам и протянул им футляр — чёрный, узкий, запечатанный чёрным сургучом.

Гильрад замер.

— Никогда не думал, что увижу это своими глазами, — произнёс он тихо.

— Что это? — спросил Торвальд.

— Чёрный свиток. — Гильрад смотрел, как стражник уносит футляр в шатёр. — Письмо о смерти короля.

***

Маркуса Стагга невзлюбили с первого дня. Дворцовая стража ждала, что ими будет командовать Гильрад Силорд — «Сир Топора и Молота», сын первого генерала, человек, которого знали по учебным лагерям и маршам. Но этого не случилось. Сын генерала пропал — растворился среди простых солдат, а его место занял Маркус.

Лорд Орвин позаботился об этом. Должность капитана дворцовой стражи была почётной, тёплой и безопасной. Именно такой, какую заботливый отец желает сыну.

Маркус знал это. Знал, что его терпят, а не уважают. Знал, что за спиной шепчутся: «Стагг-младший купил место, которое не заслужил». Он слышал эти разговоры — и молчал. Потому что, во-первых, они были правдой. А во-вторых, у него была причина оставаться в столице.

Эта причина ждала его в зале королевского совета. Дайнэ сидела рядом с матерью — прямая, спокойная, с отсутствующим взглядом. Когда Маркус, как капитан дворцовой стражи, представился перед советом, все посмотрели на него. Кроме принцессы. Она не обернулась.

Их общение между собой не уходило дальше обычного обмена любезностями.

Маркус вышел во внутренний двор, где его ждали люди. Вернее, те, кого он должен был называть своими людьми.

Увидев его, они не подобрались, не вытянулись. Один продолжал точить кинжал, размеренно водя лезвием по камню. Другой сидел на перевёрнутой бочке и лениво наблюдал за облаками. Ещё двое у стены о чём-то переговаривались вполголоса и замолкли, только когда он подошёл вплотную.

— Капитан, — произнёс тот, что сидел на бочке, и в его голосе не было ни уважения, ни дерзости. Только скука.

Маркус остановился.

— Почему вы не на посту?

— Так смена ещё не началась. А мы тут… отдыхаем.

— Отдыхаете, — повторил Маркус. — На бочке. С кинжалом. Без брони.

Тот пожал плечами:

— Так жарко же.

Второй — тот, что точил кинжал, — хмыкнул, не поднимая глаз. Третий, у стены, процедил сквозь зубы:

— Вот Сир Топора и Молота нас бы построил…

Маркус повернулся к нему.

— Что ты сказал?

Стражник поднял взгляд.

— Я говорю, капитан, что Сир Силорд — сын генерала. Он с пелёнок в строю. О нём легенды ходят. А про вас легенд не ходят.

— Как тебя зовут?

— Бран.

— Ты давно служишь?

— Пятый год.

Маркус кивнул и обвёл взглядом остальных.

— Значит так. Бран, ты и ещё двое — на стену. Смена до вечера. Остальные — в тренировочный двор. Если вы мне понадобитесь, я хочу, чтобы вы были на местах, а не на бочке и не за точкой кинжала.

Стражники переглянулись. Бран хмыкнул — но без прежней насмешки.

— Понял, капитан.

— Вот и славно. Выполняйте.

Они зашевелились — кто на стену, кто во двор. Бран, проходя мимо, на мгновение задержался.

— Капитан.

— Что?

— Вы спросили, пятый год. Я ответил. Но я не сказал, что служу плохо.

Маркус встретил его взгляд.

— Я этого и не говорил. Я сказал: на стену. Иди.

Бран кивнул и зашагал к лестнице. Маркус проводил его взглядом и остался во дворе один.

Оставив их, и без настроения, Маркус пошел в зал совета, куда ему было велено идти.

Уолтимер Тейт возглавлял совет. Здесь же присутствовали королева Элеонора, которая сидела на месте короля, отец Пантиамон и капитан городской стражи Тимар ин Нирьен.

Маркус обменялся формальными любезностями с королевой и с принцессой, после обратился к канцлеру.

— Я пришёл по вашему приказу, лорд Тейт.

— Ваше присутствие в совете нам необходимо, для обсуждения темы, которая не должна покинуть стен и купола зала совета. Прошу, садитесь за стол.

— Неужели тема настолько серьёзная, что далёкая от политики я, должна присутствовать здесь? — вымолвила Дайнэ.

— Эта тема касается вашей семьи напрямую, Ваше Высочество, — ответил Уолтимер, не поднимая глаз от бумаг. — Иначе я не осмелился бы тревожить ни вас, ни Её Величество.

Дайнэ переглянулась с матерью. Элеонора сидела на месте короля — прямая, в тёмно-синем платье, отделанном серебром. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы, унизанные перстнями, чуть сжали подлокотник трона.

— Говорите, канцлер, — произнесла королева.

Уолтимер выдержал паузу.

— Сегодня утром прибыл гонец из лагеря. Королевская армия взяла крепость Гарцующих Коней. Восстание подавлено.

— Из военного лагеря у реки Великой, — добавил Тимар ин Нирьен.

Канцлер положил на стол раскрытый чёрный футляр.

— Король Григори мёртв.

Маркус посмотрел на Дайнэ.

Она не вскрикнула. Не заплакала. Сидела всё так же прямо — спина, достойная королевы, плечи, не дрогнувшие под ударом. Но Маркус видел, как побелели костяшки её пальцев, сжатых на коленях.

Элеонора не шелохнулась. Только закрыла глаза — на одно долгое мгновение. Когда она открыла их снова, в них не было ничего.

— Кто принёс весть? — спросила королева.

— Гонец из лагеря, — повторил Уолтимер. — Чёрный свиток, Ваше Величество. Печать генерала Силорда.

— Дайте мне его, — произнесла Дайнэ.

Канцлер помедлил. Потом поднялся, взял футляр со стола и сам поднёс его принцессе. Она приняла свиток. Посмотрела на сломанную печать. Положила перед собой — читать не стала.

Пантиамон, всё это время молчавший, поднял голову.

— Король был помазанником Сущего в трёх Ликах своих, — произнёс он глухо. — Его смерть — не только государственная утрата, но и...

— Оставьте молитвы для храма, святой отец, — перебила его Элеонора.

Голос королевы дрогнул — едва заметно, на одном слове. Губы дёрнулись, и Маркус понял, что она пытается скрыть. Пантиамон осёкся. В зале повисла тишина.

И в этой тишине раздался голос принцессы — ровный, холодный, но со следами слёз.

— Джеймс как кронпринц должен явиться сюда.

— Ваш брат сейчас в крепости, — ответил Уолтимер, переглянувшись с Тимаром ин Нирьен. — Вместе с генералом Силордом. Если весть о смерти отца дошла до нас, значит, он уже знает. Зная кронпринца, он не станет медлить. Прибудет в столицу в течение недели.

— До его возвращения, — голос Элеоноры прозвучал как удар колокола, — трон остаётся пустым. Совет продолжает работу под началом канцлера. Никаких перемен, никаких новых назначений, никаких указов без моей подписи и подписи лорда Тейта. Вы поняли? И никому не сообщать о смерти короля.

Дайнэ вытерла слезинку указательным и средним пальцем со щеки.

— Матушка, если вы позволите...

Королева кивнула, и принцесса стремительно покинула зал совета.

— Это ещё не всё, — произнёс канцлер, когда двери закрылись.

Тишина сгустилась. Уолтимер выдержал паузу — на этот раз не для торжественности, а потому что слова, которые ему предстояло произнести, были страшнее предыдущих.

— «Красные Мечи» идут в сторону столицы.

Маркус подался вперёд:

— Но король... Его Величество выступил им на перехват. Разве он не разбил их?

— Гонец доставил только чёрный свиток, — ответил Уолтимер. — Никаких сведений о судьбе наёмников. Если король их не остановил...

Он не закончил. Элеонора смотрела на него, не мигая.

— Сколько у нас времени? — спросила она.

— Если они движутся от побережья — два дня. Может, меньше.

— Три дня, — повторила королева. — Тимар, сколько людей в городской страже?

Капитан ин Нирьен помедлил.

— Тысяча двести сотен, Ваше Величество. Плюс дворцовая стража капитана Стагга — ещё две сотни. И около трёх тысяч городского ополчения, но они не обучены. Против «Красных Мечей» этого недостаточно.

Элеонора перевела взгляд на Маркуса. Впервые за весь совет она смотрела на него не как на статиста, а как на воина.

— Капитан Стагг, — произнесла она. — Вы — лучший мечник Запада. Готовы ли вы защищать этот город?

— Не наступит тот день, когда я откажу вам, Ваше Величество. И вашему дому.

Элеонора смотрела на него — долго, изучающе. Потом едва заметно кивнула.

— Тогда идите. И готовьте своих людей. Если «Красные Мечи» подойдут к стенам, ваша стража будет стоять насмерть. Вместе с городской. Вместе с ополчением. Мы не сдадим Прайрград.

Маркус вышел. Дверь совета закрылась за его спиной, отсекая голоса, и он остался в коридоре один на один с тишиной.

Отец. Лорд Орвин Стагг ушёл с королём. Он не был воином — он был казначеем, человеком цифр и договоров, а не меча и щита. Но когда Григори выступил на перехват «Красных Мечей», Орвин отправился с ним. Не потому что умел сражаться. А потому что грандлорд Стаггоса не мог остаться в шатре, когда король шёл в бой.

Теперь король мёртв. А об отце — ни слова. Чёрный свиток сообщил о смерти Григори. О судьбе тех, кто был с ним, — молчание.

Маркус сжал кулак. Если отец погиб — он узнает. Если жив — вернётся. Но сейчас, пока «Красные Мечи» идут к столице, у него нет времени ни на скорбь, ни на надежду. Есть только город, который нужно защитить.

Он посмотрел на капитана городской стражи. Тимар ин Нирьен ждал, прислонившись к стене. Он был чернокож — кожа цвета тёмного дуба, гладко выбритая голова, острые скулы. Родом из Утайира, как и многие южане, служившие в столице. Его тёмные глаза смотрели спокойно, без страха, но с тем же пониманием: они остались вдвоём. Армия далеко. Король мёртв. Наёмники близко.

— Готовьтесь к обороной города, — произнёс Маркус. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Распределите людей по стенам. Закройте все ворота. Подготовьте к осаде и Малые врата — если враг прорвётся, мы не должны допустить его внутрь.

Тимар кивнул.

— А если прорвутся?

— Тогда мы будем драться за каждую улицу, — ответил Маркус. — За каждый дом. За каждый камень. Я не отдам этот город. Я не отдам его, пока дышу.

Тимар чуть склонил голову, разглядывая молодого капитана. Потом оттолкнулся от стены и шагнул ближе.

— Ты хоть раз держал осаду, Стагг?

Маркус встретил его взгляд. Он мог бы солгать. Мог бы напомнить, что он — лучший мечник Запада. Вместо этого он ответил правду:

— Нет. Не держал.

Тимар молчал, ожидая продолжения.

— Поэтому вы будете руководить обороной города, — произнёс Маркус. —

Тимар смотрел на него — долго, изучающе. Потом медленно кивнул.

— Это правильное решение, капитан. Нечасто услышишь такое от человека с вашим положением.

— Моё положение ничего не стоит, если город падёт, — ответил Маркус.

Маркус проводил Тимара взглядом и остался в коридоре один. Разговор был окончен. Решение принято. Оборона города — в руках того, кто понимает в этом толк. А его место сейчас — не на стене и не в совете. Его место — там, куда он боялся идти все эти недели.

Он решительно зашагал по коридору. Мимо стражи. Мимо слуг, прижимавшихся к стенам. Мимо дверей, за которыми когда-то, в прошлой жизни, решались вопросы этикета и церемоний. Всё это больше не имело значения.

Он подошёл к покоям Дайнэ. Дверь была закрыта. Изнутри не доносилось ни звука.

Маркус остановился. В Главе 5 он стоял у этой двери и не решался войти. Тогда он боялся. Сейчас — нет. Он поднял руку и постучал. Коротко. Твёрдо.

— Дайнэ. Это Маркус.

Молчание. Потом тихие шаги. Дверь приоткрылась.

Она стояла на пороге. Глаза красные, но сухие. Плечи расправлены. Ни следа той растерянности, что была в зале совета. Только холод. Только боль, загнанная глубоко внутрь.

— Что вам угодно, капитан?

— Я не как капитан, — ответил Маркус. — Я как человек, которому вы небезразличны. Можно войти?

Дайнэ смотрела на него — долго, изучающе. Потом отступила в сторону, пропуская его внутрь. Дверь закрылась за ними.

Они остались вдвоём. В комнате, где не было ни советников, ни стражников, ни протокола. Только он. Только она. И долгий разговор, который они так долго откладывали.

Он стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Она отошла к окну и замерла там — прямая, как струна, в свете холодного утреннего солнца.

— Вы пришли сказать что-то важное, капитан? — Её голос звучал ровно, но он уже научился слышать то, что скрыто за этой ровностью.

— Я пришёл, потому что вы ушли из совета. И я подумал... я боялся, что вы сейчас одна.

— Я всегда одна. Это участь принцессы.

— Это неправда.

Она повернулась. Глаза всё ещё красные, но сухие.

— Вы пришли меня утешать? Я не нуждаюсь в утешении. Мой отец мёртв. Мой брат далеко. Столица под угрозой. У меня нет времени на слёзы.

— Вы уже плакали, — сказал Маркус. — Я видел.

Она вздрогнула — едва заметно.

— Вы очень наблюдательны, капитан. И всё же — ради чего вы сюда пришли?

— За вдохновением, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла бледной.

— Мой отец умер, и вы пришли ради того, чтобы...

— Мой отец тоже не подавал вестей, — перебил он. — Он ушёл с королём. О нём ничего не известно. Я не знаю, жив ли он.

Дайнэ замолчала. Что-то изменилось в её лице — не жалость, но понимание. Она смотрела на него, и, возможно, впервые видела не капитана стражи, не сына казначея, не жениха по договорённости. А просто человека, который тоже боится.

— Простите, — произнесла она тихо. — Я думала только о своей потере. А вы...

— Я не за этим пришёл, — ответил Маркус. — Не за сочувствием. Я пришёл, потому что мы оба ждали слишком долго. Вы — со своим ответом. Я — со своим страхом. И сейчас, когда всё рушится, я понял: если не сейчас, то никогда.

Она молчала. Он продолжил:

— Я не умею говорить красиво. Я не поэт и не герой. Я просто... Хочу, что бы вы знали, что это брак для меня интересна не только с политической точки зрения. И если мне придётся умереть на стене, я хочу, чтобы вы знали, что все ради вас, не потому что вы принцесса, а женщина, ради которой я здесь.

Дайнэ смотрела на него. В её глазах снова заблестели слёзы, но на этот раз она не стала их вытирать.

— Вы глупый человек, Маркус Стагг, — произнесла она. — Прийти ко мне сейчас. Сказать это сейчас, и таким завуалированным способом.

— Другого шанса может не быть.

Она шагнула к нему. Один шаг. Всего один.

— Тогда слушайте мой ответ. Я не знаю, люблю ли я вас. Я не знаю, что я чувствую. Мой отец мёртв, и я не могу думать ни о чём другом.

Маркус стоял неподвижно. Она протянула руку и коснулась его ладони — так же, как он коснулся её пальцев минутой раньше.

— Я не дам вам ответа сегодня, — сказала она. — Но когда это всё закончится... когда мой брат вернётся, когда враг отступит... спросите меня снова. И я отвечу.

— Я спрошу, — ответил Маркус. — Клянусь. Я спрошу.

Глава 14. Снежный путь

«Король умер».

Артур молчал всю дорогу. Холод пробирал до костей — не тот, что можно прогнать плащом или костром, а тот, что селится где-то глубоко внутри и уже не уходит. Снег шёл всё сильнее, залепляя глаза, заглушая звуки, превращая мир в белое безмолвие. Будто сама земля скорбела о смерти короля.

Их сопровождал конвой — королевские гвардейцы в белых плащах. Они ехали молча. Себастьян сидел в седле с прямой спиной, словно не конвоиры везли его, а он сам направлялся в Очаг Прайров по собственной воле. Шрам на его щеке побелел от холода.

Когда буря утихла, сержант гвардии предложил устроить временный лагерь — дать лошадям отдых, людям принять пищу, переждать самые тёмные часы. Развели костёр — скудный, чадящий, но живой.

— Принеси мне воду, ублюдок, — произнёс Себастьян, глядя на Артура.

Артур не шелохнулся. Он сидел у костра, нанизывая на прутик кусок хлеба, и даже не поднял глаз.

— Сам принесёшь, — ответил Гильрад, не отрываясь от похлёбки. — Тут всем подают, но не всем прислуживают.

Себастьян перевёл взгляд на него. Шрам на щеке, ещё свежий, дёрнулся вместе с уголком рта.

— Ты забываешься, Силорд. Имя отца не спасёт тебя.

— Ты — пленник в собственном конвое, — поправил Гильрад спокойно. — И если ты думаешь, что твоё положение изменится, как только мы приедем в Очаг, — он наконец поднял глаза, — то зря.

Артур снова молчал. Гильрад и Торвальд заметили это — его отстранённость, взгляд, устремлённый в огонь, — но не стали доставать расспросами. За это он был им благодарен.

«Король умер».

Григори Прайр всегда оставался для Артура чужим человеком. В детстве он пытался сделать всё, чтобы привлечь его внимание. Всё тщетно. Он так и не понял, почему чувствует скорбь по нему. Не горе — у него на горе нет права. Не облегчение — на облегчение нет причин. Просто пустоту. Как будто что-то, что всегда было — пусть холодное, пусть далёкое, — вдруг исчезло.

«Король умер».

К утру они двинулись дальше. Дорога сузилась и пошла через ущелье. Камни, покрытые льдом и снегом, нависали над головами. Лошади ступали осторожно, чувствуя скользь под копытами. Гвардейцы переглядывались, но молчали.

Себастьян был встревожен. Артур заметил это не сразу — принц держался, как всегда, прямо, но его пальцы, сжимавшие поводья, побелели. И взгляд — быстрый, цепкий — обшаривал скалы. Не камней он боялся. Тех, кто мог прятаться за камнями. Артур и сам боялся. Он ехал, крепко держась за рукоять меча, хотя понимал: против опытных наёмников у него нет ни скорости, ни навыка.

Ущелье кончилось внезапно — расступилось, выпуская их на равнину. Белое поле, покрытое снегом, уходило к горизонту. А там, вдалеке, вставали Иридрианские горы — серые, суровые, знакомые. Артур смотрел на них и вспоминал лагерь у подножия. «Теперь горы ближе, чем тогда».

Торвальд тронул поводья и негромко, почти про себя, запел. Голос у него был некрасивый — грубый, как и всё в нём, — но песня все равно прозвучало.

«Там, где ветер с залива волну гонит на восток,

Где звезда над водой зажигает ночной огонёк,

Там мой дом, моя память, мой первый глоток тишины

Стагосские равнины, что снегом занесены.

Отцом мне была дана

Любовь к родному дому,

Я ушёл. Я вернулся. Стою у последней черт

Только нету отца, и следы мои ушли,

Так пей, солдат, за тех, кто не дожил,

За тех, кто дом свой не сложил.

За Стаггос, спящий подо льдом,

За наш негаснущий огонь над кораблём».

Гильрад, ехавший чуть впереди, обернулся:

— Это что за тоскливая баллада?

— Не баллада, — ответил Торв. — Песня. Её мой батя пел. Когда ещё жив был. Стагос вспомнил, — усмехнулся рыжий.

— Впереди деревня, Зелёная Ветвь, — произнёс капитан конвоя.

Деревня открылась за холмом — два десятка домов, прижавшихся друг к другу, словно в поисках тепла. Крыши, крытые дранкой, просели под тяжестью снега. Из труб поднимались редкие дымы — не над всеми. Некоторые дома стояли тёмными, с заколоченными окнами.

Церковь возвышалась в центре — каменная, приземистая, сложенная из серого горного камня. Над входом — символ Триединства: крест внутри круга, вырезанный прямо в кладке. Ступени, ведущие к двери, были расчищены от снега — значит, священник ещё здесь. Значит, службы ещё идут.

— Спешиваемся, — скомандовал капитан. — Пополним припасы.

— Я пойду, поговорю с священником, — вымолвил Гильрад.

— Я с тобой, — вымолвил Артур.

Силорд не стал возражать, и он пошел за ним. Остальные вели своей лошадей к колодцу.

Дверь подалась с неохотным скрипом — старая, рассохшаяся, разбухшая от сырости. Внутри было холодно, почти как снаружи, но ветер сюда не проникал. Пахло воском, ладаном и старым деревом — запах, знакомый Артуру с детства, с тех пор, как он мыл полы в придворном храме.

Свет проникал сквозь узкие окна под сводом — серый, зимний, скудный. Вдоль стен стояли грубые деревянные скамьи — не полированные, как в Прайрграде, а сбитые на совесть, тёмные от времени. У дальней стены возвышался алтарь — простой каменный престол, покрытый вытертой белой тканью.

Над алтарём — икона Триединства. Не искусная работа придворных мастеров, а местная, почти деревенская: три лика, выписанные на доске, краски уже поблёкли, но позолота на нимбах ещё держалась. Отец с мечом. Матерь с чашей. Незрячий с пустыми глазницами, в руках которого весы.

У алтаря, на коленях, стоял священник — мужчина лет сорока, в простой серой рясе, подпоясанной верёвкой. Он не обернулся на звук открывшейся двери. Только плечи его чуть дрогнули — то ли от холода, то ли от слов молитвы, которую он шептал.

Гильрад остановился у входа. Артур шагнул вперёд, и его шаги гулко отдались под каменными сводами. Священник поднял голову, но не обернулся.

— Давно не было гостей, — произнёс он. Голос был спокойным, негромким. — Вы из столицы?

— Из армии, — ответил Гильрад. — Идём в Очаг Прайров. Нужны припасы. И новости, если у вас есть.

Священник медленно поднялся с колен. Он был не стар — лицо, тронутое первыми морщинами, тёмные волосы, аккуратно подстриженная борода. Посмотрел на Гильрада, потом перевёл взгляд на Артура.

— Простите, — произнёс он, чуть склонив голову. — Я не ждал гостей. Припасы у нас скромные, но что есть — поделюсь. А новости до нас не доходят. Хотел услышать их от вас.

— Мы смогли вернуть Крепость Гарцующих Коней, — ответил Гильрад.

Священник улыбнулся — впервые за всё время.

— Эквайсиры нам помогали. Наша деревня благодарна лорду Томасу. Он отправлял на наши равнины свой табун, и я уж думал, некому будет за ним прийти. — Он перекрестился. — Благодарю вас за хорошую весть. И за то, что помогли лорду Эквайсиру.

Артур ничего не сказал. Священник не знал, что Томас мёртв. Что его жена и сын задушены в темнице. Что дом Эквайсиров пресёкся. И сейчас, глядя на этого человека с тихой улыбкой, Артур понял, что не скажет ему. Не сейчас. Пусть хоть кто-то ещё несколько дней верит, что лорд жив.

Священник подозвал к себе юношу — мальчика лет двенадцати, намного младше Артура, — который всё это время сидел в углу на скамье и смотрел на гостей широко раскрытыми глазами.

— Скажи старосте, что к нам пришли добрые гости с доброй вестью. Пусть готовят стол.

Юноша кивнул и выскользнул за дверь — лёгкий, быстрый, словно его и не было. Священник проводил его взглядом, потом повернулся к гостям.

— Меня зовут отец Кассиан. Я служу здесь уже десять лет. — Он обвёл рукой скромное убранство церкви. — Приход небольшой. Люди бедные. Но что имеем — разделим.

— Мы заплатим, — сказал Гильрад.

— За добрую весть не платят, — ответил священник. — Лорд Томас был щедр к нам. Вы помогли ему — значит, помогли и нам. Располагайтесь. Я сейчас.

Он ушёл в боковую дверь, оставив их вдвоём. Гильрад опустился на скамью, вытянул ноги и устало потёр лицо. Артур остался стоять у алтаря, глядя на икону Незрячего. Пустые глазницы смотрели сквозь него. Весы в руке были неподвижны.

Староста, сухонький старик с бельмом на левом глазу, распахнул двери своего дома — самого большого в деревне, но всё равно тесного для такого количества гостей. Стол накрыли общими усилиями: хлеб, сыр, прошлогодние яблоки, кувшин разбавленного вина и горшок горячей похлёбки из чечевицы, над которым поднимался пар. Солдаты конвоя расселись вдоль стен, держа миски на коленях, и ели молча, быстро, как едят люди, привыкшие к тому, что отдых может кончиться в любой момент. Торвальд пристроился у очага и, кажется, впервые за весь день перестал дрожать. Гильрад сидел рядом с капитаном конвоя, негромко обсуждая дальнейший маршрут. Артур занял место в углу, откуда был виден весь стол.

Себастьян вошёл последним. Он не сел вместе со всеми — остановился у двери, окинул взглядом бедное убранство, деревянные миски, простую еду. На его лице не было брезгливости — только холодная, отстранённая вежливость человека, который оказался в обстоятельствах ниже своего достоинства и решил не замечать этого. Староста, кланяясь, предложил ему лучшее место — у очага, на стуле с резной спинкой, единственном во всём доме. Себастьян кивнул — коротко, едва заметно — и сел. Ел он мало, почти ничего. Ломал хлеб тонкими пальцами, не прикасаясь к похлёбке. Когда дочь старосты, девочка лет десяти, неловко плеснула вино мимо кружки, он не сделал ей замечания — просто отодвинул кружку и больше к ней не притронулся. С хозяевами он не заговаривал. С конвоирами — тоже. Только однажды, когда староста попытался обратиться к нему «ваше высочество», он поднял глаза и произнёс ровным, лишённым интонации голосом: «Принц. Просто принц». И снова замолчал. Он держался так, словно всё происходящее — досадная задержка в пути, которую нужно переждать с достоинством и забыть как можно скорее. Но Артур заметил, что спину он держит слишком прямо. И что пальцы, ломавшие хлеб, чуть заметно дрожали.

Гильрад вытер свой рот, и вытащил из пояса, мешочек с золотом, и поставил его перед старостой.

— О нет, — вымолвил старик. — Мы чтим законы гостеприимства Отца и милосердие Матери. Мы не берём платы с гостей.

— А я хочу поддержать призыв быть милосердным, — ответил Гильрад. — Примите это как подарок. Не как плату. Как дар от тех, кому вы помогли в трудный час.

Староста помедлил. Бельмо на его глазу блеснуло в свете очага. Он переглянулся со священником, и отец Кассиан едва заметно кивнул.

— Редко к нам заходят такие люди, — произнёс старик. — Кассиан, друг мой, возьми деньги этих добрых людей. Пусть пойдут на нужды храма и деревни. А мы будем молиться за вас.

Священник принял мешочек — бережно, обеими руками, словно это была не горсть монет, а нечто хрупкое и священное.

— Спасибо, — сказал он. — Да благословит вас Отец. Да хранит вас Матерь. Да будет Незрячий справедлив к вам в час суда.

Они покинули деревню сразу после полудня. Снегопад прекратился, но небо оставалось низким и серым — тяжёлым, как невысказанная угроза. Дорога уводила прочь от Зелёной Ветви, петляя между холмами, и чем дальше они уходили, тем гуще становился лес. Голые дубы сменялись елями — тёмными, припорошенными снегом, смыкавшимися над тропой, как своды живого собора.

Подъём становился круче. Лошади скользили на обледенелых камнях. Капитан приказал спешиться — дальше шли пешком, ведя коней в поводу. Тропа сузилась до двух шагов в ширину. Слева — скальная стена, увитая замёрзшим мхом. Справа — обрыв, за которым угадывался гул незамерзающего ручья далеко внизу. Воздух стал резким, колючим — ветер задувал с гор, нёс запах снега и камня.

Артур шёл за спиной Гильрада, глядя под ноги. Он думал о священнике, который улыбнулся. О том, что Томас Эквейсир, предатель короны, для этой деревни был благодетелем. О том, как странно устроен мир: один и тот же человек — тиран для одних и спаситель для других.

Лес кончился внезапно. Тропа вывела их на каменистый склон — открытый, продуваемый всеми ветрами. Впереди, в серой дымке, уже угадывались очертания Очага Прайров — одинокая крепость на вершине холма. Оставалось несколько часов пути.

А потом из-за деревьев вышли они.

Их было больше двух дюжин. Оборванные, заросшие мехами, поверх которых были наброшены обрывки кольчуг и вытертые кожаные доспехи. У двоих — мечи. У остальных — топоры. Ещё двое держали луки со стрелами, уже наложенными на тетиву. Они появились бесшумно, словно выросли из снега, и встали поперёк дороги — не нападая, но и не пропуская.

— Стоять, — произнёс один из них — высокий, с рваным шрамом через левую щёку. Голос у него был сиплый, простуженный.

Капитан конвоя выступил вперёд, положив руку на рукоять меча.

— Мы королевский конвой. Сопровождаем принца Себастьяна Прайра в Очаг Прайров. Пропустите. Разбойники, мы проявим к вам милосердие, если вы проявите благоразумие.

Человек со шрамом медленно перевёл взгляд на капитана. Его люди не шелохнулись, но воздух вокруг них сгустился, как перед грозой.

— Мы — сыновья Ирида, — произнёс он. Голос стал ниже, опаснее. — Если ты, капитан, ещё раз назовёшь нас разбойниками, один из моих людей вгонит стрелу в твою шею.

— Горцы, — сказал тихо Гильрад.

Торв, стоявший рядом, нахмурился.

— Что за горцы?

— Сыновья гор. Они же — сыновья Ирида. — Гильрад не отрывал взгляда от лучников. — Один из Одиннадцати богов. Старая вера. Старые боги. Последние язычники Асместиана.

Человек со шрамом услышал его и усмехнулся — криво, но не враждебно.

— Моё имя Гортан Паркс. И нам нужен принц Себастьян.

— Нам велено доставить его в Очаг, — ответил Гильрад. — Приказ кронпринца Джеймса.

— Кронпринца? — Гортан склонил голову к плечу. — А разве ваш король ещё жив?

Его люди рассмеялись — негромко, но слаженно, словно ждали этой шутки.

— Наш король Джаред Третий своего имени сразил Григори Отцеубийцу, — продолжил Гортан, и смех стих. — Скоро Прайрград будет завоёван. Храмы лживого бога падут. Истинная вера вернётся в эти горы. Так нам обещано.

— Вот что им обещал Джаред, — негромко произнёс Гильрад, обращаясь к своим. — Свободу веры. Возвращение Одиннадцати.

— Джаред — глупый мятежник, — отрезал капитан. — А ты — бесправный разбойник, сколько бы богов ни призывал.

Стрела ударила прежде, чем он закончил. С коротким, влажным звуком она вошла в шею — чуть выше ворота доспеха, там, где кожа была открыта. Капитан захрипел, схватился за древко, сделал шаг вперёд и рухнул лицом в снег. Кровь хлынула на белое — яркая, почти чёрная в сумеречном свете.

Лучник уже накладывал новую стрелу.

— Кто-нибудь ещё хочет назвать нас разбойниками? — спросил Гортан.

Тишина. Только ветер.

Артур смотрел на тело капитана. Человек, который командовал конвоем, который предлагал устроить лагерь и пополнить припасы, лежал теперь неподвижно, и снег вокруг него становился алым.

Гильрад медленно поднял руки, показывая, что не тянется к оружию.

— Мы не хотим боя, — произнёс он. — Это будет не битва. Это резня. Скажи, чего ты хочешь.

Гортан посмотрел на него — долго, оценивающе.

— Ты разумен, парень. — Он перевёл взгляд на Себастьяна. — Мне нужен принц. Остальные могут идти. Оставьте оружие, припасы, лошадей — и уходите. Принц поедет с нами.

Себастьян стоял неподвижно. Лицо его было бледным, но спокойным. Он смотрел на тело капитана, и в его глазах не было страха — только холодная, расчётливая оценка. Словно он прикидывал: можно ли использовать эту смерть.

— И зачем я вам? — спросил он. Голос прозвучал ровно.

— Ты — наследник трона, — ответил Гортан. — По крайней мере, так говорят. Мы отдадим тебя Джареду, когда он вернётся. Принц в горах — хороший заложник.

— Я не поеду с вами, — ответил Себастьян.

— Это не просьба.

Артур вышел вперёд. Встал между Гортаном и Себастьяном — открытый, безоружный, если не считать меча, который он даже не вытащил.

— Асместиан — это не только горы Иридриана, — произнёс он громко, так, чтобы слышали все. — Это ещё и равнины Стаггоса, и пески Утайира, и снега Сатойира. Ты думаешь, Джаред победит? Против него встанет весь Асместиан. Грандлорды. Армия. Флот. И когда он падёт — а он падёт, — что станется с сыновьями Ирида? Вас вырежут. Всех до единого. Ваши горы прочешут отряд за отрядом. Ваши храмы сожгут. Ваши имена сотрут из памяти. Вера Одиннадцати канет во тьму — на этот раз навсегда.

Он перевёл дыхание. Гортан слушал, не перебивая. Его люди переглядывались.

— Но есть другой путь, — продолжил Артур. — Вам были даны обещания человеком, который не имеет власти. Джаред — бастард без трона, без короны, без будущего. Его слово ничего не стоит. А то обещание, которое мы даём, мы даём от лица дома Прайров, от имени принца Себастьяна.

— И почему мы должны верить тебе, юноша?

— Потому что вы уже поверили Джареду. А он дал вам только слова. Мы же предлагаем то, что можем подкрепить делом. У нас есть ресурсы. У нас есть имя. У нас есть власть — или будет, когда законный наследник взойдёт на трон.

— И что же ты нам предлагаешь?

— Служить законной власти. Только настоящая власть может даровать вам то, чего вы хотите. Право исповедовать вашу веру открыто. Строить храмы. Не прятаться в горах, как дикие звери, а жить в городах, как равные.

Гортан помолчал. Его лицо, изрезанное шрамом, было непроницаемо. Потом он медленно произнёс:

— Времена Осмара прошли, — ответил Артур. — Тот король мёртв. Его законы можно изменить. Но только если вы будете живы, чтобы это увидеть.

Гортан перевёл взгляд на Себастьяна — тот стоял всё так же прямо, не вмешиваясь, но и не отводя глаз.

— Твой слуга говорит за тебя, принц, — произнёс Гортан. — А ты что скажешь? Подтвердишь его слова?

Себастьян медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, ответил:

— Я принц Себастьян Прайр. Дом Прайров будет благодарен храбрым горцам, сыновьям Ирида.

— Нам не нужна твоя благодарность, — отрезал Гортан.

— Тогда пойдём с нами, — сказал Артур. — Прямо сейчас.

Торвальд подошёл сзади:

— Ты что творишь? — спросил он полушёпотом.

— Ищу союзников.

Он шагнул ближе к Гортану и остановился в двух шагах от него — открытый, безоружный.

— Меня зовут Артур. Я не слуга принца. Я один из тех, кому поручено доставить его в Очаг. Собери своих воинов у крепости. Не ради нас. Ради вашей веры. Ради вашего народа. Если ты хочешь, чтобы сыновья Ирида выжили — дай нам шанс доказать, что мы не враги.

Гортан долго смотрел на него. Ветер трепал его спутанные волосы. За спиной перешёптывались его люди.

— Ты говоришь смело для того, кто только что видел, как убили его командира, — произнёс он. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, верю ли тебе. — Он помолчал. — Я соберу людей у Очага. И там решу: либо мы пойдём сражаться за «Красные Мечи», либо мы захватим Очаг. А пока — оставьте оружие и коней.

Гильрад шагнул вперёд.

— Нет.

Гортан медленно повернулся к нему. Его люди напряглись. Лучник, стоявший чуть поодаль, перехватил лук удобнее.

— Ты забыл, что случилось с вашим капитаном? — спросил Гортан. Голос его стал тише, опаснее.

— Я помню, — ответил Гильрад. — Он назвал вас разбойниками — и умер. Я не называю вас разбойниками. Вы — сыновья Ирида. Я уважаю вашу веру. Но мой топор и мой молот — это часть меня. Я не отдам их. Никому.

Он расстегнул перевязь и положил меч на снег.

— Это — пожалуйста. Обычный клинок. Берите. Но топор и молот останутся при мне. Или вам придётся меня убить.

Гортан смотрел на него. Молча. Долго. Потом перевёл взгляд на топор за спиной Гильрада, на молот у пояса.

— Это хорошее оружие, — произнёс он. — Я вижу, что оно значит для тебя. — Он помолчал. — Топор и молот можешь оставить. Остальное оружие — на землю. Живо.

Им оставалось идти недолго — так сказал один из гвардейцев, указав на вершину холма, за которой уже угадывались очертания крепости. Но идти пешком, без лошадей, по снегу, в котором ноги проваливались по колено, было утомительно. Отряд растянулся цепочкой. Горцы исчезли так же бесшумно, как и появились, — растворились между деревьями, будто их и не было.

Себастьян шагал впереди, прямой, как клинок. Потом вдруг замедлил шаг и поравнялся с Артуром.

— Ты продал им крепость, бастард, — произнёс он негромко, но так, чтобы слышали все.

Артур не обернулся.

— Он спас твою жизнь, — отозвался Торв, шагавший чуть позади.

Себастьян коротко усмехнулся.

— Спас? Или купил ценой Очага Прайров? Ты пообещал им то, чего не можешь дать. Свободу веры. Храмы. Равные права. Ты — бастард без имени. Кто ты такой, чтобы обещать такое от лица короны?

Артур остановился. Обернулся. Встретил взгляд Себастьяна — холодный, испытующий.

— Я — тот, кто стоял между тобой и стрелой, — ответил он. — И если бы я не пообещал им то, чего они хотят, ты бы сейчас висел на дереве с перерезанным горлом. Или ехал бы в лагерь Джареда, как пленник. Что бы ты предпочёл?

Себастьян молчал.

— Ты даже камня этой крепости не стоишь.

— Мы увидим, скоро увидим, мою цену.

Очаг Прайров вырос перед ними внезапно — не так, как вырастают из-за горизонта обычные крепости, а рывком, словно сама земля подбросила его в небо. Он стоял на вершине холма, одинокий, суровый, вросший в камень, из которого был сложен. Башни — четыре по углам, одна в центре, выше остальных — вонзались в серое небо. Стены, сложенные из тёмного гранита, казались чёрными на фоне снега. Никаких украшений. Никаких знамён. Только камень и ветер.

Дорога, ведущая к воротам, была расчищена от снега. Их ждали. Стражники в белых плащах — не гвардейцы, а местный гарнизон — вытянулись при виде путников.

Ворота отворились. Тяжёлые створки, окованные железом, разошлись с глухим стоном. Отряд вошёл во внутренний двор — небольшой, замкнутый между стен, Каменные плиты под ногами были стёрты до гладкости.

Принц Генри стоял на ступенях — невысокий, полный, каким Артур его и запомнил. Рядом с ним — женщина с тёмными волосами, убранными под капюшон мехового плаща. Маргарет Прайр, его жена, дочь принца Родерика.

Генри шагнул вперёд. Он выглядел усталым — не от работы, а от самой жизни, которая проходила мимо него.

— Себас, — произнёс он негромко. — Ты здесь.

— Как видишь, — ответил Себастьян. — Кронпринц Себастьян Прайр вернулся.

Глава 15. Там, где все начиналось

Комната, которую им выделили, была маленькой и скромной — каменные стены, узкое окно, три узкие кровати, стол с треснувшей столешницей и очаг, в котором уже потрескивал огонь. Пахло старым деревом, золой и чем-то ещё — едва уловимым, как память о тех, кто жил здесь до них.

Артур сидел на краю кровати и расшнуровывал сапоги. Пальцы ещё дрожали от усталости. Торвальд, не дожидаясь приглашения, растянулся на соседней койке и уставился в потолок. Гильрад стоял у окна, глядя на заснеженный двор.

— Значит, Очаг Прайров, — произнёс Торв, закидывая руки за голову. — Всю жизнь мечтал тут побывать. Думал, будет больше... ну, не знаю. Золота. Гобеленов. Красивых женщин.

— Здесь живёт принц Генри с женой и ребёнком, — отозвался Гильрад, не оборачиваясь. — Какие женщины?

— Я и говорю. Скучно.

— Ты хотел увидеть крепость, где короновались Прайры, — сказал Артур, стаскивая второй сапог. — Увидел. Камень, ветер и холод. По-моему, честно.

Торвальд приподнялся на локте.

— А ты сам-то как?

Артур помолчал.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что мой отец убил своего отца в этой крепости. Где-то здесь. Может быть, в соседней комнате.

Торв сел. Гильрад обернулся. Тишина стала густой, как вода.

— Это было двадцать лет назад, — произнёс Гильрад.

— Это было здесь, — ответил Артур. — Камни помнят.

Он поднялся, подошёл к очагу и протянул руки к огню.

— Я не знаю, что чувствовать. Я не знал его. Он не знал меня. Но он был моим отцом. А теперь говорят, что он мёртв. И я иду по коридорам, где он шёл. И не знаю, что чувствовать.

Торв переглянулся с Гильрадом. Потом поднялся, подошёл к столу и взял кувшин с водой.

— Знаешь, что я чувствую? — сказал он, наливая воду в кружку. — Голод. Усталость. И желание выпить чего покрепче воды. Всё остальное — завтра.

Артур обернулся. Торв протянул ему кружку.

— Мой батя говорил: «Сынок, когда не знаешь, что делать, — поешь. Когда не знаешь, что чувствовать, — поспи. Утро покажет». Вот я и предлагаю: поедим, поспим, а утро покажет.

Гильрад хмыкнул.

— Твой батя был мудрым человеком.

— Я знаю, — ответил Торв. — Поэтому я жив. Так когда нам принесут покушать? Гильрад, иди, прикажи им, чтобы нам дали что-то очень вкусное, ты же Лорд Силорд. Или я начну петь — знаю, тебе не нравится.

Рыжий встал на ноги, после взобрался на табуретку.

— Меня-то зачем наказывать, Торвальд, — в шутку огрызнулся Артур.

— Коллективная ответственность. Я голоден, а вы двое ничего не делаете.

Дверь открылась. На пороге стояла служанка — немолодая, в простом сером платье, с аккуратно убранными волосами. Она учтиво поклонилась Гильраду, затем перевела взгляд на Артура. Артур поднялся с кровати — не потому, что требовал этикет, а потому что его учили: перед теми, кто приходит с поручением, встают.

— Его милость принц Генри хотел бы видеть вас двоих за столом сегодня на ужине.

Торвальд усмехнулся, всё ещё стоя на табуретке.

— Идите, идите. Мне здесь больше достанется.

Артур посмотрел на Гильрада в ожидании, что тот ответит.

— Нет, — произнёс Гильрад. — Я вынужден отказать. Пусть его высочество не посчитает это за проявление неуважения к его персоне.

Артур хотел сесть обратно, но Гильрад остановил его.

— А ты иди на ужин.

Артур замер.

— Я? Один?

— Тебе не повредит поесть за нормальным столом в окружении семьи.

Торв спрыгнул с табуретки.

— А мне, значит, не повредит поесть здесь?

— Ты сам сказал: тебе больше достанется, — ответил Гильрад.

Артур помедлил, глядя на служанку. Та ждала, опустив глаза.

— Хорошо, — произнёс он. — Я приду.

Служанка кивнула и выскользнула за дверь. Торвальд проводил её взглядом и вздохнул.

— Такая красивая.

— Тебе так кажется, — сказал Гильрад, после лёг на кровать и уставился в потолок. — Ты голоден, вот и всё, и я не про пищу.

— Я не привередливый, — усмехнулся Торв.

Артур оставил их за этой перепалкой и вышел в коридор.

Коридоры Очага Прайров были узкими и тёмными — не то что широкие переходы Белого дворца. Факелы на стенах чадили, отбрасывая на камень дрожащие тени. Служанка шла впереди, указывая дорогу, и её серая фигура то возникала в свете очередного факела, то исчезала в полумраке.

Артур смотрел по сторонам. Стены здесь были сложены из того же тёмного гранита, что и вся крепость, но в нишах стояли старые доспехи — пустые, молчаливые, похожие на призраков. Их забрала были опущены, словно они спали. В Белом дворце доспехи были начищены до блеска — здесь же их покрывала пыль. Никто не заботился о них. Никто не ждал, что они понадобятся.

— Господин?

Служанка остановилась и указала на лестницу, уходящую вниз.

— Главный зал там. Спуститесь, и вас встретят.

Артур кивнул и двинулся дальше один. Лестница была винтовой, ступени — стёртыми. Факелы здесь горели чаще, и тени на стенах плясали быстрее. Откуда-то снизу доносился запах жареного мяса и приглушённые голоса.

Он спустился на несколько ступеней и замер.

В нише, у окна, выходящего во внутренний двор, стояла женщина. Она не заметила его — смотрела на снег, падающий за стеклом, и её лицо было задумчивым. Тёмные волосы убраны под меховой капюшон. Узкое лицо. Острые скулы. И глаза — тёмные, глубокие, прайровские.

Артур кашлянул, чтобы не напугать её. Она обернулась.

— Вы, должно быть, Артур, — произнесла она. Голос был мягким.

— Да. А вы...

— Юдисс Прайр. Сестра Маргарет, дочь принца Родерика. — Она чуть склонила голову. — Я видела, как вы приехали. Вы были с тем рыжим солдатом и сыном генерала. Не вышла вас встретить, как семья моей сестры. Надеюсь, вы не обиделись, принц?

— Я не принц, — поправил её Артур.

— Вы же сын короля.

— Это не делает меня принцем.

— Ах да, поняла.

Она поняла. Но не осмелилась произнести это слово. Впервые кто-то постеснялся назвать его бастардом.

— Вы идёте на ужин? — спросила Юдисс.

— Да. Принц Генри пригласил меня.

— Мой зять приглашает многих. — Она улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. — Но не всех отпускает. Идёмте. Я провожу вас. В Очаге легко заблудиться, если вы здесь впервые.

Она пошла впереди — лёгкой, почти бесшумной походкой. Артур двинулся следом. Юдисс была выше него, хотя они были ровесниками. Свет факелов падал на её тёмные волосы, на прямой стан, на плечи, укрытые меховым плащом. Артур отвёл взгляд и уставился в стену, чувствуя, как жар поднимается к лицу.

— Что-то не так? — спросила Юдисс, не оборачиваясь.

— Всё в порядке, — ответил Артур быстрее, чем следовало. — Просто... здесь темно.

— Здесь всегда темно, — сказала она. — Это Очаг Прайров. Свет здесь не любят.

Они подошли к массивной дубовой двери. Из-за неё доносился запах жареного мяса и приглушённые голоса.

— Пришли, — сказала Юдисс. — Удачи, Артур.

— А вы не идёте?

— Нет конечно, мне незачем, — улыбнулась она.

Артур подошёл к дверям, и стража открыла их.

Главный зал Очага Прайров был меньше тронного зала Белого дворца, но дышал древностью — словно каждый камень здесь помнил времена до Объединения. Стены из тёмного гранита были увешаны выцветшими гобеленами с гарцующими конями Эквейсиров — подарок, сделанный ещё при Осмаре I. Вдоль стен горели факелы, и их пламя отражалось в длинном дубовом столе, за которым уже сидели люди.

Стол был накрыт скромно, но достойно: жареное мясо на большом блюде, хлеб, сыр, кувшин с вином, несколько мисок с похлёбкой. Слуги уже разлили вино по кружкам.

Принц Генри сидел во главе стола — невысокий, полный, в простом тёмном камзоле. Увидев Артура, он приподнялся и указал на свободное место.

— Артур! Проходи, садись. Ужин уже подают. Прости, что не встретил лично — заботы, ты понимаешь.

Рядом с Генри сидела Маргарет. Она держала на руках маленького Осмара — годовалого мальчика с тёмными, как у всех Прайров, глазами. Ребёнок смотрел на Артура с серьёзным, недетским вниманием.

Напротив Генри, спиной к двери, сидел Себастьян. Он не обернулся, когда Артур вошёл. Только плечи его чуть напряглись.

— А, бастард, — произнёс он, не поворачиваясь. — Решил почтить нас своим присутствием. Этот ужин уже испорчен.

Артур занял место сбоку, между Генри и Маргарет. Служанка поставила перед ним тарелку. Некоторое время ели молча — только стук ножей о дерево да тихое гуканье Осмара.

Себастьян заговорил первым.

— Генри, передай вино.

Генри, не сказав ни слова, потянулся через стол и подвинул кувшин. Себастьян даже не посмотрел на него.

— Хлеба.

Генри передал хлеб.

— Мясо. Это жестковатое. Ты вообще пробовал то, что подаёшь гостям?

— Повар старый, — тихо ответил Генри. — Он служил ещё отцу.

— Отцу? — Себастьян усмехнулся. — Отец сюда не приезжал уже десять лет. Ты мог бы нанять нового.

— Я не хотел его обижать.

— Ты не хотел его обижать, — повторил Себастьян. — Разумеется. Ты вообще не хочешь никого обижать. Поэтому твоя крепость разваливается, слуги стареют, а стол накрывают так, будто мы — бедные родственники, а не Прайры.

Маргарет, молчавшая до этого, подняла глаза.

— Стол накрыт достойно, — произнесла она ровно. — Мой муж делает всё, что может, чтобы Очаг оставался домом для нашей семьи. Если принцу Себастьяну что-то не нравится, он может поискать другой стол.

Себастьян перевёл взгляд на неё. Улыбка тронула его губы — холодная, оценивающая.

— У тебя острый язык, леди Маргарет.

Осмар захныкал. Маргарет прижала его к себе и что-то зашептала на ухо. Генри смотрел в свою тарелку. Себастьян откинулся на спинку стула.

— Ну что ж, — произнёс он. — Раз уж мы все здесь, предлагаю тост. За короля. Моего отца. Пусть Незрячий будет справедлив к нему в час суда.

Он поднял кружку. Генри поднял свою — медленно, не поднимая глаз. Маргарет не шевельнулась. Артур посмотрел на Себастьяна, потом на Генри, потом на маленького Осмара, который всё ещё смотрел на него своими тёмными, серьёзными глазами. И поднял кружку.

— За короля, — сказал он.

Себастьян улыбнулся — но улыбка не коснулась его глаз.

Они выпили. Тишина, наступившая после тоста, была тяжелее предыдущей. Генри поставил кружку и снова уставился в тарелку. Маргарет покачивала Осмара, который начал засыпать у неё на руках.

Себастьян отломил кусок хлеба и, не глядя на брата, произнёс:

— Я слышал, ты неплохо устроился здесь, Генри. Крепость, жена, сын. Тихая жизнь. Никаких забот.

— У меня есть заботы, — ответил Генри.

— Да? Какие же? Выбрать, какого цвета скатерть постелить к ужину?

Маргарет снова подняла глаза. На этот раз в них не было спокойствия.

— Мой муж управляет Очагом Прайров, — сказала она. — Крепостью, в которой короновались короли. Это не скатерти, принц Себастьян. Это ответственность.

— Ответственность, — повторил Себастьян, пробуя слово на вкус. — Интересное слово. Генри, ты чувствуешь ответственность?

Генри не ответил. Он смотрел в свою тарелку, и его лицо было таким же неподвижным, как камень стен.

— Я задал вопрос, — напомнил Себастьян.

— Да, — произнёс Генри тихо. — Чувствую.

— И в чём же она заключается? В том, чтобы сидеть здесь, пока наш отец воюет, согревая свой жир у очага? Пока я сражался, чем ты был занят? Пока бастард, — он кивнул на Артура, — делает за тебя твою работу?

Артур отложил нож.

— Я не делаю за него его работу, — сказал он. — Я выполняю приказ кронпринца.

— Приказ кронпринца, — Себастьян усмехнулся. — Ты хоть понимаешь, что Джеймс, возможно, уже мёртв? Что король мёртв? Что этот «приказ» — просто слова, которые ничего не стоят?

— Слова стоят ровно столько, сколько стоит человек, который их отдал, — ответил Артур.

Себастьян долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Генри.

— Знаешь, брат, — произнёс он, — я тебя не понимаю. Ты сидишь здесь, в этой старой крепости, с женой, у которой язык острее твоего меча, пока я там страдал. Ты хоть раз подходил к отцу за меня поговорить?

Генри опустил взгляд.

— Ты был рад, ведь так? — спросил Себастьян, отпив из кувшина.

— Я была рада, — вымолвила Маргарет. — Такие, как ты, должны держаться подальше от нас.

Себастьян посмотрел на неё — то ли с ухмылкой, то ли с ненавистью.

— Маргарет, успокойся, — Генри положил свою руку на руку жены. — Он мой брат.

— Брат? — Маргарет повернулась к мужу. — Он только что унижал тебя за твоим же столом. Он оскорбил меня. Он оскорбил твоего гостя. И ты называешь его братом?

Генри молчал. Его рука всё ещё лежала на руке Маргарет — мягкая, неподвижная.

— Ты слишком добр, Генри, — сказал Себастьян. — Всегда был слишком добр. Поэтому ты здесь, а я — там. Поэтому ты сидишь с женой и ребёнком, а я... — он осёкся и снова приложился к кувшину.

— А ты — пьян, — закончил за него Артур. — И тебе лучше пойти спать.

Себастьян уставился на него. В воздухе повисло напряжение — такое густое, что, казалось, его можно резать ножом. Но он не взорвался. Он медленно поставил кувшин на стол.

— Почему ты смотришь на меня так, будто я — причина всех твоих невзгод? — произнёс Артур. — Ах да. Ведь это так и есть.

Себастьян усмехнулся — криво, невесело.

— Наконец-то ты это признал.

Артур пригубил вина — впервые за вечер. Вкус был кислым, терпким, с той же дешёвой горечью, что и тогда, в лагере, когда его опоили люди в масках. Та же кислятина. Тот же лагерь. Та же горечь во рту — и та же горечь в памяти.

— Ты хочешь, чтобы я извинился? — спросил Себастьян. — За тот маскарад? За то, что ты голый сидел на коне перед всем лагерем?

— Нет, — ответил Артур. — Извинения ничего не меняют. Ты это знаешь. Я это знаю. Просто... — он поставил кружку. — Те люди, которые это сделали, — где они сейчас?

Себастьян перевёл взгляд на огонь.

— Не знаю. В лагере, наверное. Или мертвы.

— Ты им заплатил?

Себастьян молчал. Артур понял.

— Они унижали тебя, — сказал он. — Так же, как ты унижал Генри сегодня. Как ты унижал меня тогда. Круг за кругом. Унижение за унижением. И когда-нибудь кто-то из тех, кого ты обидел, придёт за тобой. Как я пришёл тогда с твоим мечом. Только в следующий раз это будет не шрам на лице.

Себастьян поднял глаза. Они были мутными от вина, но в них читалось что-то ещё — не страх, не злоба, а странная, пьяная усталость.

— Ты пришёл сюда читать мне мораль, бастард?

— Нет. Я пришёл сюда поесть. — Артур взял кусок хлеба. — Мораль я оставлю священникам.

Себастьян потянулся к ножу, но в этот момент в зал вбежал стражник. Он тяжело дышал, плащ его был в снегу, а лицо — бледным.

— Прошу прощения, милорды, помилуйте, что помешал, но вам лучше это увидеть. На стенах. Сейчас.

Генри поднялся первым. Без вопросов, без колебаний — просто встал и пошёл к двери. Маргарет осталась сидеть, прижимая к себе спящего Осмара. Её глаза встретились с глазами мужа, и Генри коротко кивнул: «Оставайся здесь».

Артур и Себастьян переглянулись — впервые за вечер без враждебности, просто два человека, которых оторвали от ссоры ради чего-то более важного. И пошли следом.

Лестница на стену была узкой, винтовой, с высокими ступенями. Факелы здесь не горели — только луна и снег давали свет. Они поднимались быстро, молча. Генри, несмотря на свою полноту, не отставал. Страх придал ему сил.

Наверху их встретил ветер — резкий, колючий, обжигающий лицо. Стена Очага Прайров была высокой, и с неё открывался вид на заснеженную равнину, убегающую к тёмной полосе леса. И на этой равнине горели огни.

Десятки костров. Сотни. Они тянулись вдоль опушки леса, у подножия холма, на котором стояла крепость. Огонь отражался в снегу, и казалось, что сама земля горит.

— Сколько их? — спросил Генри. Голос его дрогнул.

— Трудно сказать, — ответил начальник стражи, тот самый седой ветеран, что встречал их у ворот. — Может, три сотни. Может, больше. Подходят всю ночь. Мы насчитали уже десятка три костров, а они всё прибывают.

Артур вглядывался в темноту. Фигуры у костров были закутаны в меха. Они не строились в боевые порядки, не готовили лестницы, не зажигали факелы для атаки. Они просто ждали.

— Это горцы, — произнёс он. — Сыновья Ирида.

— Ты знаешь их? — спросил Генри.

— Я говорил с их вождём. Его зовут Гортан Паркс. Я сказал ему собирать людей у Очага.

— И он собрал, — произнёс Себастьян. В его голосе не было обычной издёвки — только холодная оценка. — Более пяти сотен — это не разбойничья шайка. Это маленькая армия.

— Они могут взять крепость? — спросил Генри.

Ветеран помедлил с ответом, и это молчание было страшнее любого «да».

— У нас пять сотен человек гарнизона, милорд. Плюс ваш конвой. Если они пойдут на штурм... — он не закончил.

— Мы не выдержим, — закончил за него Генри.

Ветер завывал над стеной. Внизу, у костров, кто-то запел — низкий, гортанный напев на языке, которого никто из них не знал. Песня гор. Песня старой веры.

— Ты их привёл, бастард! — закричал Себастьян, и его голос сорвался на ветру. — Это ты их позвал! Ты обещал им крепость!

Артур не обернулся. Он смотрел на огни внизу, на тени, движущиеся между кострами.

— На кону стояла твоя жизнь, — ответил он ровно. — Если бы я не пообещал им то, чего они хотят, ты бы сейчас висел на дереве с перерезанным горлом.

На стену поднялись Гильрад и Торвальд. Сонные, но уже собранные — Силорд с топором и молотом за спиной, Торв с мечом на поясе. Они встали рядом с Артуром, глядя на море огней внизу.

— Я пойду на переговоры, — сказал Артур.

— Нет, — ответил Гильрад. — Один не пойдёшь.

— Если они убьют тебя, мы ничего не теряем, — процедил Себастьян. — Иди.

Гильрад повернулся к нему. Медленно. Тяжело.

— Если он погибнет, — произнёс он, — ты останешься здесь с горцами, которые хотят твою голову, с гарнизоном, который не выстоит, и с братом, которого ты унижал за ужином. Потеряешь ли ты что-то? Решай сам.

Себастьян осёкся.

Генри, всё это время молчавший, повернулся к начальнику стражи:

— Собери мою семью в главном зале. Жену, сына, сестру жены. Всех. Пусть будут вместе. Если начнётся штурм... — он не закончил. Ветеран кивнул и исчез в темноте.

Артур уже спускался по лестнице. Гильрад и Торвальд — за ним.

— Я пойду один, и это не обсуждается, — произнёс Артур, не дожидаясь ответа.

Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы выпустить его, и закрылись за спиной с глухим стуком. Он остался один.

Ветер ударил в лицо — резкий, колючий, несущий снежную крошку. Он завывал над равниной, и в его вое слышалось что-то древнее, почти живое. Артур шёл через заснеженное поле, и каждый шаг давался с трудом — снег был глубоким, нетронутым. Ветер пробирался под плащ, заставляя дрожать. Но он шёл.

Костры приближались медленно. Сперва они были просто огнями, потом — пятнами света, в которых двигались тени. А потом он увидел их лица.

Горцы сидели у огня, закутанные в меха. Женщины и мужчины. Старые и молодые. Они пели — низкий, гортанный напев, от которого мороз пробирал не хуже ветра. Песня без слов. Песня гор. Песня старой веры.

Его заметили, когда он подошёл уже совсем близко. Кто-то вскрикнул. Кто-то схватился за топор. Через мгновение его окружили — пятеро, шестеро, десять. Меха, оружие, глаза — настороженные, враждебные.

— Я пришёл говорить с Гортаном Парксом, — сказал Артур, поднимая руки. — Я без оружия.

Обыскивали его грубо, молча. Связали руки — не туго, но крепко. И повели. Он шёл через лагерь, и со всех сторон на него смотрели.

Шатёр Гортана стоял в центре лагеря — большой, сшитый из шкур, с отверстием для дыма наверху. У входа горел костёр. Сам вождь сидел на грубо сколоченном стуле, закутанный в волчью шкуру. Рваный шрам через левую щёку казался чёрным в свете огня.

Он поднял глаза на Артура — и усмехнулся.

— А, мальчишка, — произнёс он. — Всё-таки пришёл.

— Я пришёл убедиться, что наш договор в силе, — ответил Артур.

Гортан откинулся на спинку стула. Волчья шкура на его плечах качнулась.

— Договор? — переспросил он. — Ты видишь, сколько я собрал людей. Восемь сотен. Все, кто мог держать оружие. Вопрос лишь в том, для чего. — Он подался вперёд, и шрам на его лице стал глубже в свете костра. — Для войны или для мира? Чего мне стоит забрать принца Себастьяна? К тому же там, в крепости, ещё один сын короля.

— Ты привёл их к стенам Очага Прайров. Ты хочешь войны — ты её получишь. Но не с гарнизоном этой крепости.

— Опять призываешь нас к войне с «Красными Мечами»? — Гортан покачал головой.

— Ты боишься?

— Я не боюсь, — отрезал Гортан. — Я считаю. Восемь сотен моих людей против «Красных Мечей» — это не битва. Это бойня.

Артур шагнул ближе.

— Вопрос в том, что для вас стоит выстоять за свою веру, — произнёс он. — Ты сказал, что твой народ устал прятаться в горах. У тебя есть шанс показать величие Иридов. Полтора века вас называли еретиками и разбойниками. А теперь ты можешь показать, что сыновья Ирида — не разбойники. Что они готовы сражаться. Что их слово чего-то стоит.

— Это не шанс. Это...

— К тому же «Красные Мечи» не знают холода, — перебил Артур. — Они наёмники с юга. Они привыкли воевать на равнинах. А вы — сыновья гор. Вы знаете каждую тропу. Вы умеете выживать там, где другие замерзают. Это ваша земля. Ваша зима. Ваши горы.

— Ты предлагаешь нам воевать за дом Прайров, — произнёс Гортан. — Вы такие же враги. Вы сжигали наши храмы. Вы вешали наших жрецов. Почему мы должны умирать за вас?

— Я предлагаю вам воевать за себя, — ответил Артур. — И, в отличие от Чёрных братьев с их «Красными Мечами», Прайры никогда не уйдут. Эта земля — наша. Эта крепость стоит здесь более пяти сотен лет. Мы не бросим её. Мы не бросим эти горы. Мы будем здесь всегда. А Чёрные братья — что они тебе обещали?

Гортан молчал.

— Прайры — ваши враги, — продолжал Артур. — Я не спорю. Но Прайры — это навсегда. А Чёрные братья — это наёмники, которые исчезнут, как только кончится золото. Выбирай, с кем тебе по пути: с теми, кто уйдёт, или с теми, кто останется?

— Нам нужны гарантии, — произнёс Гортан.

— Гарантии? — Артур встретил его взгляд. — Я пойду с вами на битву. И если в конце король откажет вам — вы можете забрать мою жизнь. Ты согласен, Гортан?

Глава 16. Битва у реки Великой

Джеймс прибыл, когда битва уже перевалила за полдень.

Он вёл три тысячи человек — конницу и лёгкую пехоту, — форсированным маршем от самой крепости Гарцующих Коней. Они шли двое суток почти без сна, меняя лошадей на постах, оставляя уставших. И всё равно опоздали. С вершины холма, где Джеймс остановил коня, поле боя просматривалось как на ладони — и от этого зрелища у него перехватило горло.

Река Великая делала здесь широкую петлю, и королевская армия оказалась зажата между водой и наступающими порядками Красных Мечей. Белые плащи Прайров отступали — медленно, шаг за шагом, — но отступали. Линия фронта прогибалась внутрь, как треснувший лёд под ногой. Трупы усеивали снег сотнями. Снег вокруг был не белым — алым, бурым, истоптанным тысячами ног. Крики раненых, ржание лошадей, лязг металла сливались в единый, непрерывный гул. На другом берегу тоже стояли войска Асместиана — там же стоял королевский шатёр.

— Они окружают их, — произнёс Джеймс, и собственный голос показался ему чужим.

Ульфрин Силорд остановил коня рядом. Генерал был без шлема, его бритая голова покраснела от холода, пышные усы покрылись инеем. Он смотрел на поле боя, и его лицо — всегда суровое — сейчас казалось высеченным из камня.

— Смотри, — сказал он, указывая на западный фланг.

Там, на дальней оконечности поля, конница «Красных Мечей» — не меньше тысячи всадников — заходила широкой дугой, огибая королевскую армию с тыла. Они двигались быстро, слаженно, словно выполняли манёвр, отрепетированный сотни раз.

— Они берут наших в кольцо, — продолжил Ульфрин. — Если мы не ударим сейчас — через час армия будет прижата к реке. А лёд тонкий. Они все пойдут ко дну.

— Тогда не будем ждать, — ответил Джеймс и тронул поводья.

Три тысячи свежих сил ударили с холма вниз, как лавина. Джеймс вёл конницу — тысячу всадников, которые не спали двое суток, но сейчас забыли об усталости. Они неслись вниз по склону, и земля гудела под копытами. Снежная крошка летела из-под копыт, ветер хлестал в лицо. Впереди, в сгущающихся сумерках, алые плащи наёмников уже разворачивались, чтобы встретить новую угрозу.

Удар пришёлся в стык между центром «Красных Мечей» и их обходящей конницей. Джеймс рассчитывал разрезать вражеский строй, отсечь фланг и дать королевской армии пространство для манёвра. Первые минуты казалось, что это работает. Его всадники врубились в ряды наёмников, смяв передние шеренги. Пехота Ульфрина, подоспевшая следом, ударила в центр. Белые плащи, прижатые к реке, воспрянули — кто-то даже закричал: «Подмога! Подмога идёт!» Красные Мечи не дрогнули. Их командир — Джеймс не знал его имени — гарцевал на вороном коне позади строя и отдавал приказы короткими, резкими жестами, словно не тратил слов на тех, кого вёл убивать. Он выделялся сразу, даже издалека: у простых наёмников доспехи были чёрными, а плащи — алыми, как свежая кровь на снегу. У командира же и сами латы были красными — не крашеные, а словно закалённые в багровом огне. Он казался не человеком, а сгустком пламени, вырвавшимся на зимнее поле.

Алые трубы взревели — коротко, зло, как крик хищной птицы. И конница наёмников, та самая, что заходила в тыл королевской армии, внезапно изменила направление. Вместо того чтобы завершить окружение, она развернулась широкой дугой, разбрасывая снежную крошку из-под копыт, и ударила в тыл Джеймсу.

Это было точное, выверенное движение — не паника, не отчаянный рывок, а заранее отрепетированный манёвр. Джеймс увидел, как красная конница сминает его задние ряды, как падают первые всадники, не успевшие развернуть коней, как ломается строй, ещё минуту назад казавшийся несокрушимым.

— Разворот! — закричал он, но голос потонул в шуме битвы. — Разворот, назад!

Слишком поздно. Конница наёмников сомкнулась за его спиной, отрезая путь к отступлению. Справа наседала вражеская пехота. Слева, у реки, королевская армия всё ещё пыталась удержать строй, но её теснили всё ближе к воде. А впереди, прямо перед Джеймсом, строились свежие силы Красных Мечей — резерв, который они держали до этого момента.

Кольцо сомкнулось, а дальше началась бойня. Джеймс рубился в первых рядах. Его меч — поднимался и опускался, раз за разом, без устали. Он убил двоих, троих, пятерых — он не считал. Его конь пал под ним, пронзённый копьём, и Джеймс рухнул в снег. Поднялся. Продолжал рубиться пешим. Слева от него Ульфрин Силорд вёл остатки пехоты в отчаянную контратаку. Старый генерал был весь в крови — чужой, своей, — но не отступал. Его меч мелькал в сумерках, его голос, сорванный до хрипа, всё ещё перекрывал шум боя:

— Держать строй! Держать!

Но строй уже не держался. Красные Мечи сжимали кольцо. Их было больше, чем предполагал Джеймс, — не четыре тысячи, а все пять. Либо разведка ошиблась, либо к ним подошло подкрепление, которого никто не ждал. Они наступали методично, безжалостно, шаг за шагом оттесняя королевскую армию к реке. Белые плащи падали один за другим. Снег стал алым на сотни шагов вокруг.

У реки началась паника. Задние ряды, прижатые к воде, ломали строй. Кто-то бросался в реку, пытаясь перебраться на тот берег по тонкому льду. Лёд трескался. Люди уходили под воду — в доспехах, с оружием, — и не всплывали. Крики ужаса смешивались с предсмертным хрипом.

Джеймс видел, как знаменосец — совсем молодой парень, почти мальчик, — упал, и белое знамя с чёрным древом рухнуло в грязь. Через мгновение его затоптали — свои же, отступающие. Он видел, как Орвин Стагг, который никогда не был воином, стоял в самой гуще, размахивая мечом и крича что-то — слов было не разобрать. Рядом с ним рухнул его знаменосец. Красная звезда на ночном небе упала в снег. А потом Орвин и сам пошатнулся. Вражеский меч достал его в бок, между пластинами доспеха. Орвин закричал — не от боли, а от ярости, — и рубанул в ответ, но клинок лишь скользнул по чужому щиту. Второй наёмник ударил его по шлему рукоятью. Орвин упал на одно колено, затем на четвереньки. Снег под ним стал красным.

— Лорда Стагга! — закричал кто-то. — Прикройте лорда!

Несколько солдат бросились к нему. Один погиб сразу — стрела в шею. Двое других подхватили Орвина под руки и потащили прочь, к реке, к переправе. Он вырывался, что-то хрипел, но сил уже не было. Красная звезда так и осталась лежать в снегу — алое пятно на белом.

Королевскую армию прижимали к берегу. Лёд трещал под ногами. Ещё немного — и начнётся бойня у самой воды.

И вдруг он услышал звук горна. Не, резкий рёв Красных Мечей, а низкий, протяжный. Джеймс замер. Ульфрин, рубившийся неподалёку, тоже поднял голову.

Из холмов на них двигалась армия. Часть — верхом, на низкорослых, косматых лошадях, привычных к каменистым тропам. Часть — пешими, с топорами, луками и кривыми саблями. Они шли под знамёнами, которых Джеймс не узнавал: грубые полотнища с выцветшими символами гор, зверей и древних богов. Над всем этим разносился тот самый горн — низкий, протяжный, как песня, которую поют не ртом, а самой землёй.

Красные Мечи, ещё минуту назад уверенно сжимавшие кольцо, дрогнули. Их правый фланг начал рассыпаться. Командир на вороном коне, тот самый, что руководил окружением, развернулся и заорал приказы, но его голос тонул в общем хаосе.

И все понапрасну. Джеймс начал пробиваться к командиру мечей Ульфрин и Орвин последовали за ним. Они сошлись у самой кромки льда, где снег был истоптан в кровавую кашу. Джеймс выдохнул и поднял меч. Командир «Красных Мечей» скинул плащ — алое полотнище упало на снег — и вытащил из ножен длинный, чуть изогнутый клинок. Его вороной конь всхрапнул, почуяв кровь.

— Прайр, — произнёс наёмник. Голос у него был низкий, с южным выговором. — Люблю, когда добыча сама идёт в руки.

— Я не добыча, — ответил Джеймс.

Он ударил первым.

Бой был коротким и жестоким. Вороной конь плясал на месте, наёмник рубил сверху, используя высоту. Джеймс уклонялся, отступал, искал брешь. Ульфрин, оказавшись рядом, отвлёк внимание — его меч с лязгом встретился с клинком наёмника. Орвин, почти падая, ткнул мечом в бок коню. Конь взвился, и командир на секунду потерял равновесие и этого хватило. Джеймс рванулся вперёд и вонзил меч в бедро наёмника. Тот закричал — не от боли, а от ярости — и попытался ударить в ответ, но Ульфрин уже был рядом. Генерал схватил его за пояс и стащил с седла. Наёмник рухнул в снег, клинок выпал из его руки. Джеймс наступил на этот клинок ногой и приставил остриё своего меча к горлу поверженного.

— Прикажи своим людям сложить оружие, — проговорил он, тяжело дыша. — И я сохраню им жизнь.

Командир посмотрел на него снизу вверх. По лицу его текла кровь — алая, как его доспех, — но глаза оставались ясными, почти насмешливыми. В них не было ни страха, ни мольбы. Только усталое, презрительное спокойствие человека, который давно перестал бояться смерти.

— Ты не понимаешь, — прохрипел он. — Мы не сдаёмся.

Джеймс приставил остриё меча ближе — так, что на коже наёмника проступила капля крови.

— Где Джаред?

Командир облизал разбитые губы. Ухмылка исчезла. На мгновение его взгляд стал серьёзным, почти трезвым, словно он что-то решал для себя.

— Там, где шатёр короля, — сказал он. — Там, где корона.

Джеймс похолодел.

Не страх — нет. Ледяная, обжигающая ясность. Он развернулся, не говоря ни слова. Поле боя всё ещё кипело, крики и лязг металла рвались в уши, но он уже не слышал их. Не видел ни трупов, ни отступающих, ни алых плащей, мелькавших в сумерках.

— Ульфрин! — рявкнул Джеймс. — Командуй!

— Я с тобой.

— Нет! Добей остальных.

Он не стал ждать ответа. Взгляд его заметался по полю и наткнулся на коня — чужого, без всадника, с пустым седлом и оборванными поводьями. Джеймс бросился к нему, вскочил в седло и сжал бока сапогами.

Конь рванулся с места.

Копыта застучали по утоптанному снегу, потом по льду. Лёд затрещал, но выдержал. Джеймс гнал коня через реку, не оглядываясь.

— Ко мне! — прорычал он, и его голос, сорванный до хрипа, всё же разнёсся над снегом. — Все, кто слышит! К генералу! Живо!

Первым подбежал молодой сержант — лицо в крови, шлем потерян, но глаза ясные.

— Мой генерал!

— Сержант, — Ульфрин схватил его за плечо, — бери своих, всех, кто на ногах, и веди к берегу. Кронпринц ушёл к шатру короля. Там бой. Командира красных заковать и продолжать держать позиции.

— Есть!

Ульфрин повернулся к остальным. Вокруг уже собирались солдаты — измученные, окровавленные, но готовые драться.

На том берегу отряд Красных Мечей бился с королевскими гвардейцами. Красных было много — слишком много. Они наседали со всех сторон, сжимая кольцо вокруг королевского шатра. Белые плащи держались, но их становилось всё меньше. Гвардейцы падали один за другим, но не отступали. Джеймс ворвался в схватку, как буря. Он рубанул первого наёмника с ходу, даже не притормаживая. Конь сшиб второго. Третий успел вскинуть щит, но Джеймс уже спрыгнул с седла — меч описал короткую дугу, и наёмник рухнул, зажимая рассечённое плечо. Джеймс встал в строй у самого входа, плечом к плечу с гвардейцами.

— Кронпринц! — выдохнул кто-то, и в голосе этом были одновременно облегчение и ужас.

— Держать вход! — приказал Джеймс. — Никого не пускать!

Алые плащи накатывали волнами. Джеймс рубился с яростью человека, которому нечего терять. Каждый удар был точным, каждое движение — выверенным. Он забыл о ране, о боли, о страхе.

Число наёмников выросло. К ним присоединился ещё один отряд — свежие бойцы, не измотанные боем. Вливаясь в ряды наступающих, они сжимали кольцо с новой силой.Во главе их шёл Джаред. Он был одет в чёрные доспехи. На груди, в тусклом свете факелов, угадывалось рельефное изображение древа.

— Джеймс Прайр, — произнёс он, и его голос, негромкий, разнёсся над затихшей на миг схваткой. — Сын узурпатора.

Джеймс встал между ним и входом в шатёр. Его раненое плечо горело, кровь стекала по доспеху, но меч в руке был твёрд.

— Джаред, — ответил он. — Бастард, который решил, что имеет право на корону.

— Я имею право, — сказал Джаред, делая шаг вперёд. — И я пришёл за ней.

Он поднял руку — и лучники выстрелили.

Стрелы ударили разом, как порыв ледяного ветра. Гвардейцы падали — один за другим, с пробитыми горлами, лицами, бёдрами. Устояли лишь те, кто был в шлеме и со щитом. Их осталось четверо. Четверо из полусотни.

Джеймс стоял среди них, оглушённый. Его щит, поднятый в последний миг, принял две стрелы. Третья чиркнула по наплечнику. Он смотрел на людей, которых только что вёл в бой, — теперь они лежали на снегу, и кровь их дымилась на морозе.

— Довольно стрел, — сказал Джаред.

Лучники опустили луки. Джаред спешился и вытащил из ножен меч.

Джеймс замер.

Клинок был необычным. Даже в сумраке он менял цвет — то чёрный, то красный, то зелёный, как масляная плёнка на тёмной воде. Джеймс узнал бы этот меч покрытый ядом из тысячи. Он видел его в Первом восстании Чёрных братьев, в тот день, когда сошёлся с сиром Орвином Непрайром. Он был молодым принцем, которого отец впервые взял на войну. Орвин был опытным бойцом. Их поединок был коротким. Джеймс победил — но не без цены.

Теперь этот меч снова был перед ним.

— Я слышал много раз, как рассказывали, как юный принц победил сира Орвина Непрайра, — произнёс Джаред, делая шаг вперёд. — Помнишь , как ты победил его?

Джеймс усмехнулся.

— Помню, — ответил он. — Я был быстрее.

Джаред кивнул, словно соглашаясь.

— Тогда я буду осторожен.

И он бросился вперёд. Дуэль началась не с удара — с шага.

Джаред атаковал первым. Его клинок описал широкую дугу, целя не в шею, как ожидал Джеймс, а в бедро — туда, где доспех был тоньше, где сталь уступала коже. Джеймс ушёл вбок, чувствуя, как отравленное лезвие рассекает воздух в пальце от ноги. Он отбил удар, принц не должен был позволять этому мечу коснуться себя. Ни на волос. Ни на толщину ногтя. Они кружили по истоптанному снегу, не сближаясь. Джаред двигался легко, как человек, который ещё не устал. Джеймс — тяжелее, с каждым движением, их мечи встречались коротко, с лязгом, и расходились. Он бил сериями: верх, бок, снова верх, с разворота в колено. Джеймс отбивал, но с каждым разом всё хуже. Один удар пробил защиту и чиркнул по наручу. Яд не коснулся кожи, но Джеймс почувствовал, как по руке пробежал холод.

Краем глаза он видел, как на флангах его люди отступают. Белые плащи откатывались назад, огрызаясь, но всё дальше от шатра. Помощи ждать было неоткуда.

И тогда Джеймс сам пошёл вперёд.

Он обрушил на Джареда град ударов — не изящных, но тяжёлых, как удары молота. В каждом движении была не техника, а отчаяние. Джаред отступил — впервые за бой он сделал два шага назад, и его улыбка на миг исчезла.

— Вот так, — выдохнул Джеймс. — Вот так!

Он ударил навершием рукояти в лицо. Джаред мотнул головой. Кровь брызнула из разбитой губы, залила подбородок, упала на чёрный доспех. Но он не упал. Только медленно выпрямился, сплюнул кровь на снег и посмотрел на Джеймса так, будто впервые увидел в нём противника.

А потом Джаред начал атаку.

Он двигался стремительно, как змея, выжидавшая слишком долго. Джеймс не успел среагировать: Джаред перехватил его запястье, вывернул — меч выпал из ослабевших пальцев. Следующим движением бастард ударил ногой под колено, и Джеймс рухнул на спину, в снег. Джаред навис над ним, подняв свой отравленный клинок.

И тогда раздался горн. Он разорвал воздух, как зов из глубины гор, и на мгновение всё стихло — даже сталь, казалось, перестала звенеть.

Горцы появились на гребне холма, Артур и Гильрад вели за собой их.

Артур гнал коня прямо к Джареду.

Джаред увидел его. Усмехнулся — холодно, почти лениво, а потом он швырнул меч Джеймса в Артура.Клинок, простой, без украшений, но тяжёлый, пролетел над снегом и вонзился в грудь белого коня. Животное взвилось от боли, заржало — пронзительно, жалобно — и рухнуло, подминая под себя всадника.

Артур упал вместе с конём. Он попытался подняться. Левая нога не слушалась. Он опёрся на меч, но тот выскользнул из пальцев. Он остался лежать на снегу, оглушённый, без оружия, а Джаред уже шагал к нему.

— Сыновья короля Григори против сына короля Фредерика, — усмехнулся Джаред.

Сзади напал Джеймс. Он толкнул Джареда к берегу, всем телом врезавшись в него, и они рухнули на лёд. Джеймс оказался сверху. Его кулаки — окровавленные, тяжёлые, как молоты — обрушились на лицо бастарда. Раз. Второй. Третий. Джаред закрывался, но не успевал. Кровь брызнула на снег, на чёрные доспехи, на лицо самого Джеймса.

А потом Джаред ударил его в живот. Коротко, резко, точно под рёбра. Джеймс скрутился от боли, и Джаред сбросил его с себя. Бастард поднялся, пошатываясь, вытирая разбитое лицо рукавом. Он тяжело дышал, но глаза его горели холодным, неугасимым огнём.

— Ты умрёшь не волнуйся, — пообещал он.

Артур уже поднимался. Ледяная вода текла по его лицу, по спине, по рукам. Одежда промёрзла и стала тяжёлой, как камень. Левая нога подворачивалась, но он не остановился. Он видел, как Джаред стоит над Джеймсом, как его тень падает на снег, и понимал: ещё мгновение — и будет поздно.

Он врезался в Джареда сбоку, отшвырнув его от брата. Бастард пошатнулся. Лёд под ним треснул — тонко, с сухим хрустом, как ломающаяся кость.

— Артур! — выдохнул Джеймс.

Артур не ответил. Он уже шагнул вперёд.Он схватил Джареда за доспех — пальцы скользнули по мокрой стали, но удержались. Джаред попытался вырваться, но Артур держал крепко, с той отчаянной, последней силой, которая приходит только на краю. Они смотрели друг на друга в упор — два бастарда, две ветви одной крови.

— Вместе, — прошептал Артур, и ударил ногой по трещине.

Лёд проломился с оглушительным треском — сухим, резким, похожим на звук ломающегося дерева. Трещина разбежалась в стороны . Вода взметнулась вверх, обожгла холодом, потащила вниз, в темноту, где не было ни верха, ни низа, ни воздуха.

Джаред рванулся. Его руки забили по воде, по льду, по доспеху Артура. Он пытался вырваться, оттолкнуться, всплыть. Но Артур держал.

Его пальцы, сведённые судорогой, вцепились в чёрный доспех, как когти. Ледяная вода сжимала тело, выталкивала воздух из лёгких. Перед глазами мелькали обломки льда, клочья снега, чьи-то крики, доносившиеся сверху, — глухие, чужие, как из другого мира.

— Артур! — снова закричал Джеймс.

Он бросился к пролому, упал на лёд, протянул руку. Его пальцы коснулись воды — и тут же онемели от холода. Но он не отводил руки. Он звал, кричал, хотя уже понимал: слишком поздно.

Чёрная вода сомкнулась над бастардами и оба исчезли в воде.

Глава 17. Послевкусие

— Я не удивлюсь, если ты сам не спровоцировал эту ссору. Ты же его терпеть не можешь, — произнесла Дайнэ.

Артур осматривался по сторонам, но перед глазами всё плыло. Голос сестры звучал так ясно, будто она была рядом, — только серые стены его покоев, холод и снег за окном.

— Я защищал друга, — ответил он, и слова вырвались сами, знакомые, заученные.

— А рану ему зачем нанёс? Мне всё рассказали как есть, если что.

— Для памяти, — продолжал он, чувствуя, как губы шевелятся отдельно от его воли. — Кто-то должен был преподать ему урок, а так он будет это помнить всю жизнь, если, конечно, шрам останется. Ты жалеешь его?

— Я жалею, что он стал таким. К примеру, Джеймс — образцовый принц, Себастиан — образец того, каким не должен быть принц, а Генри — пример того, как общество плохих людей может превратить безвольных глупцов в ещё более безвольных и ещё более глупцов.

— Говорят, что я разбрасываюсь красивыми мудрыми речами, — он вспомнил Томми, его улыбку, тёплый сеновал. — А ведь братья не выбираются. Как и то, в какой семье рождаться.

— Не каждому дано родиться в королевской семье, — ответила Дайнэ.

— Умеешь утешать.

— Ты ещё маленький, чтобы понимать такие вещи.

— Ты про подачки Григори? — слова сорвались с губ, и тут же внутри что-то оборвалось.

«Король умер», — подумал он вновь.

Звонкий смех Дайнэ наполнил его сердце — единственное тепло в этом ледяном месте. Он тянулся к нему, как к костру, которого уже не было.

— Всегда кажется, что ты уже вырос, и всё же ты находишь способ убедить меня в обратном, — пошутила она.

— Я был не прав, — сказал он, усевшись на кровать. Слёзы показались на его лице, обжигая холодную кожу. — Я скучаю по прошлому, по тебе, по отцу. Я с детства мечтал покинуть Прайрград, а теперь хочу прошлого.

— Ты был не прав, — услышал он голос Дайнэ, но это была не она.

Теперь перед ним сидела ведьма — в тёмно-красном платье с тёмно-синими тенями. На щеках багровые пятна, похожие на запёкшуюся кровь. Её рубиновые глаза смотрели на него в упор, не мигая.

— Ты не хочешь ничего знать о своей матери, потому что знаешь, что мои слова принесут тебе только горечь. Не будет облегчения и радости, только сожаление, и мысли о смерти будут посещать тебя всё чаще. Мысли о собственной смерти.

Артур хотел ответить, но слова застряли в горле. Из дверного проёма, из-под окна, из тонких щелей в полу начала просачиваться вода — тёмная, тяжёлая, словно река, поднявшаяся из недр. Она текла беззвучно, но неумолимо: заливала пол, облизывала стены, поднималась по ножкам кровати, пропитывала одеяло, касалась его босых ступней, и от неё тянуло холодом, тиной и чем-то сладковато-гнилостным, как от утопленников. Комната наполнялась, но вода не выплёскивалась наружу — она прибывала и прибывала.

— Смерть всегда рядом с тобой, — произнесла ведьма, не шевелясь. Вода поднималась, но не касалась её. — И она ждёт, когда заберёт тебя, Артур Великолепный.

Вода наполнила комнату. Она прибывала быстро. Холодная, почти ледяная, она заливала пол, кровать, стены. Ведьма исчезла — просто перестала быть, будто её и не было. Течение усилилось, подхватило Артура, швырнуло куда-то в темноту, ударило о скалу. Он закричал — но из горла вырвался только пузырь воздуха.

И он вынырнул после очередного удара. Река. Настоящая река. Он вцепился пальцами в кромку льда, но руки скользили. Течение тянуло вниз.

А потом перед Артуром появился Джаред.

Он стоял по пояс в чёрной воде, мокрый, в чёрных доспехах с перевёрнутым древом. Лицо его было разбито, на губах запеклась кровь. Его меч торчал из льда, и он держался за лезвие, как за поручень. Кровь стекала по стали, капала с пальцев на белый снег, превращая его в алый.

— Эдвард был прав, — произнёс Джаред, тяжело дыша. — Я должен был убить тебя. Ты разрушил всё, что я строил.

Течение тянуло Артура за собой. Он держался на одних лишь пальцах. Джаред вдруг ощутил боль в собственных руках.

— Яд, — вымолвил он едва слышно. — Я проиграл.

Он рухнул на колени.

— Я хотел лишь равенства для своих братьев, — прошептал он, глядя на Артура.

— Ложь.

Вода унесла Артура — подхватила, как щепку, поволокла в ледяную глубину, швырнула о невидимые камни, выбила воздух из лёгких; боль и холод окутали его, сжали рёбра, проникли под кожу, и он снова провалился в темноту, а потом сквозь эту темноту он почувствовал тёплую ладонь на своей щеке — живую, человеческую, почти обжигающую после ледяной воды — и проснулся в шатре, окутанный грубыми шкурами; голова раскалывалась, в висках стучало, всё тело было покрыто липким холодным потом, одежда прилипла к коже, перед глазами плыли мутные тени, пахло дымом, травами и кровью; он попытался удержаться в сознании, но не получилось

Ему снились три короны лежавшие на земле: шипастая корона Григори, с зубьями, вымазанными запёкшейся кровью, и две незнакомые — одна золотая, но погнутая, с обломанными зубцами, другая серебряная, гладкая, как зеркало, и от неё веяло чужим, нездешним холодом. Оглянувшись, он увидел себя на берегу кровавого моря. Волны, тяжёлые и тёмные, лениво накатывали на песок, оставляя за собой алую пену. Вода была густой, как смола, и в ней, покачиваясь, лежали тела. Берег был усеян мёртвыми: асместианцы в , восковыми лицами, и неизвестные солдаты в чужой броне — с незнакомыми гербами, с оружием, которого Артур никогда не видел. Над морем стоял низкий, зловещий свет — не закат и не рассвет, а что-то третье, чего не бывает в живом мире. Пахло солью, кровью и холодом. И от каждой из трёх корон, лежавших на песке, исходило чьё-то молчаливое ожидание.

Проснулся он резко, сделав глубокий вдох, как человек, которого только что вытащили из-подо льда. Грудь вздымалась, сердце колотилось, в горле першило, будто он наглотался речной воды. Рядом уже был лекарь — пожилой, с низким ростом. Он не стал расспрашивать. Сначала помог Артуру подняться: тот едва держался на ногах, голова кружилась, тело было ватным. Лекарь усадил его на низкую скамью, снял пропотевшие бинты, осмотрел раны, смазал их пахучей мазью и заново перевязал — быстро, скупыми, отточенными движениями.

Потом он принёс таз с горячей водой. Артур, всё ещё дрожа, смыл с себя холод, пот и чужую кровь. Вода быстро стала тёмной. Лекарь молча вылил её и налил новую. Он не задавал вопросов — только иногда бросал короткие, внимательные взгляды, словно проверяя, не провалится ли Артур снова в беспамятство.

После мытья Артуру дали одежду: чистую, сухую, пахнущую дымом и сушёными травами. Рубаха оказалась великовата, шерстяные штаны грубоваты, но после ледяной реки и липкого пота это было почти счастьем. Лекарь накинул ему на плечи плотный плащ и подал кружку тёплого травяного отвара.

— Пей, — сказал он. — Медленно.

Артур сделал глоток. Горько. Но тепло разлилось по телу, и впервые за долгое время он почувствовал, что жив.

— Я хочу попасть в королевский шатёр, — сказал он впервые за долгое время.

— Да, король велел вас потом к нему привести.

«Король умер. Джеймса уже короновали».

Лекарь помог ему одеться. Сначала — плотная рубаха, грубая, но сухая. Потом он принёс верхнюю одежду: тёмный стёганый камзол, застёгивающийся на кожаные петли, и подбитый мехом плащ. Артур стоял неподвижно, пока старик ловко накидывал плащ ему на плечи и затягивал застёжку у горла. Движения лекаря были спокойными, бережными, но твёрдыми. От одежды пахло дымом, кожей и сушёными травами. Когда плащ лёг на плечи, Артуру стало теплее — не от меха, а от того, что он снова был одет..

— Спасибо, — сказал Артур, и вышел из шатра.

Снаружи ждали двое гвардейцев с белыми древками на нагрудниках. Они провели его через лагерь: мимо догорающих костров, мимо палаток, мимо солдат, которые поднимали на него усталые глаза, но молчали. Снег падал — редкий, колючий.

У королевского шатра стража расступилась. Внутри было тепло, горели свечи. У стола, заваленного картами, стоял Джеймс. Деревянный трон пустовал.

Он обернулся. На скуле темнел синяк, но взгляд оставался твёрдым, отцовским.

— Ты жив, — произнёс он.

Артур не сразу нашёл, что ответить. Голос будто был чужим.

— Как видите.

Джеймс шагнул к нему, остановился в двух шагах и вдруг положил руку ему на плечо — тяжело, но без давления.

— Ты спас мне жизнь, — сказал он ровно.

Артур не знал, что ответить. Молчание вышло неловким, но Джеймс сам нарушил его.

— Пошли. Отец хочет тебя видеть.

Артур замер.

— Король жив?

Джеймс не ответил. Он уже шагнул к выходу, и Артуру ничего не оставалось, кроме как пойти следом — вглубь шатра, к заднему пологу, за которым угадывался слабый свет.

Там, на походной кровати, лежал Григори.

Артур остановился у порога. Он видел отца — бледного, с серым лицом, с перевязанной грудью. Но грудь его вздымалась. Медленно, тяжело, но — вздымалась.

«Король жив».

Артур сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он смотрел на короля — не на отца, а на короля, — и не знал, что чувствовать. Внутри было пусто и звонко, как после долгого крика.Григори медленно повернул голову. Взгляд его был мутным, но осмысленным.

Он увидел Артура — и в глазах его что-то дрогнуло. Не радость. Не гнев. Скорее — усталое, почти недоверчивое узнавание.

— Артур, — произнёс Григори.

Голос короля был слабым, но он смотрел на Артура и не отводил глаз. Артур подошёл ближе и теперь видел Григори таким, каким не видел никогда. Король лежал на походной кровати с обнажённым торсом. На правом плече и на животе белели свежие повязки, пропитанные мазью, кое-где сквозь них проступила кровь. Кожа была бледной, почти восковой. Грудь тяжело вздымалась, рёбра проступали под тонкой плотью. Рядом на столике стояли миски с розовой водой, окровавленные тряпки и пузырьки с тёмными настойками.

Пахло травами, воском и болезнью.

Артур остановился у самой кровати. Он не знал, что сказать.

— Рад видеть вас живым, — произнёс он наконец.

Григори чуть прикрыл глаза, словно собираясь с силами.

— Это было храбро с твоей стороны. Так или иначе, ты принёс существенный вклад в эту войну. Ты волен просить у меня всё, чего пожелаешь.

Артур покачал головой.

— Я всего лишь делал то, что мог. И то, что был обязан сделать.

Он мог бы просить многого: богатства, имени, земель, титула. Но теперь, стоя перед раненым королём, он понимал, что всё это не имеет значения. Мелочь. Пыль. Всё, чего он когда-то хотел от Григори, нельзя было получить по указу.

— Мой король, — сказал он, — но всё же у меня будет просьба. Выслушайте просьбу сыновей Ирида. Они сыграли большую роль в этой войне.

Григори легонько кивнул.

— Я слушаю.

— Они просят свободы веры, — продолжил Артур. — Не мятежа, не земель, не золота. Только право молиться своим богам открыто, без страха перед Церковью.

Григори долго молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах что-то двигалось — не гнев, а тяжёлое раздумье.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он наконец.

— Понимаю, — ответил Артур. — Это изменит не только законы, но и отношение к старой вере.

— Церковь этого не примет.

— Церковь не примет многого, — согласился Артур. — Но вы — король. И я обещал им от вашего имени.

Григори прикрыл глаза. Он дышал тяжело, но ровно.

— Ты дал слово за корону, — произнёс он. — Это дерзко.

— Да, — признал Артур.

Григори снова открыл глаза. В них мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

— Но не глупо.

Он помолчал.

— Я подумаю над этим. Если выживу — обещаю рассмотреть.

Артур склонил голову.

— Это всё, о чём я прошу.

Оказавшись на улице, Артур хотел увидеться со своими друзьями, но Джеймс остановил его. Кронпринц стоял у входа в шатёр, скрестив руки, и смотрел на него с тем же тяжёлым, отцовским выражением, которое Артур так хорошо знал.

— Если бы ты попросил узаконить себя, отец выполнил бы эту просьбу, — сказал Джеймс.

Артур замер. Снег падал между ними, редкий и медленный. Он смотрел на брата и не знал, что ответить.

— Ты хоть понимаешь, что упустил? — продолжил Джеймс. — Он был готов дать тебе имя. Впервые за всю жизнь. А ты попросил за горцев.

— Ты считаешь, я должен был просить за себя?

— Я считаю, ты имел на это право.

Артур покачал головой.

— Я не хочу имя из милости. Пусть это будет справедливость. Пусть это будет поступок. А не награда за войну.

Джеймс долго смотрел на него. Потом в его глазах что-то смягчилось.

— Ты странный, — сказал он. — Другой бы не упустил такой шанс. Так или иначе, я твой должник.

— Мой принц, могу узнать, что случилось с Джаредом?

— Лже-принц Джаред Прайр находится под присмотром Кальярта. Он был отравлен ядом.

Артур почувствовал, как холод поднимается по спине. Значит, не бред. Не видение. Тот разговор у реки, меч во льду, кровь на пальцах — всё это было по-настоящему.

— Могу я его увидеть?

— Вполне, — ответил Джеймс. — Скажи схоллу, что я разрешил.

Артур склонил голову.

— Благодарю.

Он развернулся и пошёл через лагерь. Снег скрипел под сапогами. Где-то впереди горели костры, слышались голоса. Но Артур слышал только одно — собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Тот, кто хотел его смерти, был жив. И он собирался посмотреть ему в глаза. Снова.

Шатер охраняли Гвардейцы, Артур хотел сказать сержанту, что ему кронпринц разрешил, но схолл вышел из шатра, кутаясь в тёмный плащ, и на мгновение замер, увидев Артура. В его пальцах привычно перебирались янтарные чётки — медленно, размеренно, словно он взвешивал не то слова, не то самого Артура.

— А вот и утопленник, — произнёс он. — Живой, и даже на ногах. Впечатляет.

— Вам удалось избежать наказания за то, что оставили меня в крепости? — спросил Артур.

Кальярт остановил чётки. На мгновение его пальцы замерли, а улыбка стала чуть шире — не весёлой, а той, что появляется у человека, который ждал этого вопроса.

— А ты хотел бы, чтобы меня наказали?

— Я хотел бы понять, почему вы всё ещё здесь. И почему король вас не тронул.

— Потому что я сделал то, что должен был сделать, — ответил Кальярт. — Информация, которую я вынес из той крепости, спасла армию и столицу. А ты... — он сделал паузу, — ты был ценой. И цена оправдалась.

Артур сжал челюсти.

— Я не был ценой. Я был человеком.

— Для меня — да, — произнёс Кальярт уже тише. — Но для короны ты был и остаёшься сыном короля. Пусть и незаконным. Это меняет цену.

Он шагнул ближе, и снег скрипнул под его сапогами.

— Ты злишься. Это справедливо. Но не путай предательство с жертвой. Я оставил тебя, потому что верил: ты выживешь. И ты выжил.

Артур долго смотрел на него. Потом медленно покачал головой.

— Когда-нибудь вы оставите не того человека, и он не вернётся.

— Возможно, — сказал Кальярт. — Но это буду я. А ты пока здесь. Значит, мы ещё в расчёте.

Артур не мог больше терпеть его компанию. Он чувствовал, как внутри поднимается гнев — глухой, горячий, готовый выплеснуться в крик. Но что бы это дало? Кальярт только улыбнулся бы снова. Поэтому Артур промолчал и шагнул в палатку.

Внутри было душно и сумрачно. Несколько свечей едва разгоняли тьму. Пахло воском, травами и болезнью.

Джаред лежал на низкой походной кровати без сознания. Его лицо было серым, покрытым испариной. Руки до плеч были замотаны грубой тканью, пропитанной кровью. От повязок тянуло гнилью — сладковатым, тошнотворным запахом, от которого к горлу подступала желчь.

Артур замер. Он уже чувствовал этот запах. Там, в крепости. Когда Борек ворвался в его покои и прижал его к кровати. От Борека пахло так же — гнилью, язвой, смертью.

Теперь этот запах исходил от Джареда.

Артур сделал шаг ближе. Джаред не шевелился. Только грудь его вздымалась тяжело и неровно.

Сзади вошёл Кальярт.

— Яд, — произнёс он негромко. — Тот самый, с меча Орвина Непрайра. Попал в кровь через порезы. Вызывает гниение.

Артур не обернулся.

— Он умирает?

— Медленно, — ответил Кальярт. — Очень медленно. Гниение расходится от ран, жрёт плоть, мутит разум. Боли он почти не чувствует. Зато чувствует, как уходит жизнь.

Артур смотрел на перевязанные руки Джареда. Ткань уже пропиталась не только кровью, но и чем-то тёмным, густым.

— Это сделал его собственный меч, — сказал он. Кальярт показал на меч, лежавший на столе, покрытое тканем.

— Да. Он держался за лезвие, чтобы выбраться из воды. Яд на клинке был старым, но не потерял силу. Ему хватило.

Артур медленно перевёл взгляд на лицо Джареда. Веки его дрожали. Он был без сознания, но, казалось, чувствовал присутствие.

— Ты хотел увидеть его, — тихо сказал Кальярт. — Вот он. Не король. Не лидер. Просто человек, который гниёт заживо.

Артур молчал. Ему вдруг стало холодно. Он вспомнил Борека — его язву, его смрад, его последний вой. Теперь та же судьба настигла Джареда. Только медленнее.

— Двое лежат в слабости, король и его враг, — сказал схол, после покинул шатер.

Артур остался с живым мёртвецом один на один. Он взглянул на меч, подняв ткань лезвие было покрыто тонкой маслянистой плёнкой, отливавшей то чёрным, то багровым, то зеленоватым — как гнилая вода, по которой пробегает гнилостный свет.

Он вышел из шатра, и направился к своим друзьям.

Следующие дни Артур славно отдохнул, вдали от политики. Его друзья, Торв и Гильрад, перенесли свой шатёр ближе к реке, где они напивались и ловили рыбу. Вино Артур терпеть не мог, а вот пиво пришлось ему по вкусу.Они просыпались поздно, когда солнце уже поднималось над лагерем. Торв разводил костёр, Гильрад уходил к реке с самодельной удочкой, а Артур просто сидел у воды, закутавшись в плащ, и смотрел, как течение несёт мелкие льдинки. Никто не говорил о битве, о Джареде, о короне. Иногда это было лучше любых разговоров. Вечерами они жарили пойманную рыбу прямо на углях. Торв рассказывал старые байки, Гильрад подкалывал его, а Артур слушал вполуха и впервые за долгое время не думал о завтрашнем дне. Пиво было густым, тёмным, чуть горьковатым. Оно согревало не хуже костра. После двух кружек мир переставал давить на плечи.

На второй день Гильрад провалился под лёд по колено, и Торв ржал так, что распугал рыбу на полверсты. Артур помог ему выбраться, а потом сам, не удержавшись, расхохотался. Это был странный, почти забытый смех — без горечи, без злости.Они пили, рыбачили, спали до полудня. Война на несколько дней отступила, как отступает вода перед новым приливом.

А на третий день королю стало лучше, и он созвал военный совет. Артур не смог туда попасть — он больше не был слугой совета.

А после, по приказу короля, вокруг шатра начали собираться люди.

Это было не собрание, а процессия. Молчаливая, медленная, страшная в своей обыденности. Первыми пришли гвардейцы в белых плащах — они строились в два ряда, плечом к плечу, образуя живой коридор от королевского шатра до места, где уже вколачивали в мёрзлую землю столб. Звук молота по дереву разносился по лагерю глухо, как удары сердца.

Солдаты выходили из палаток, но не подходили близко. Они стояли поодаль, кутаясь в плащи, и смотрели. Никто не смеялся, не переговаривался. Только снег скрипел под сапогами, и ветер гнал по земле колючую крошку.

— Надеюсь, нам сегодня дадут ответы, — раздался голос за спиной Артура.

Он обернулся. Рядом стоял Гортан — вождь сыновей Ирида. Ветер трепал его спутанные волосы, а шрам через щёку казался ещё глубже при сером свете. Он смотрел не на казнь, а на Артура.

— Это важное решение, — ответил Артур.

— Мне сказали, чтобы я направлялся в столицу. Зачем мне это?

Артур растерялся. Он сам не знал всех замыслов короны. Но спустя короткое раздумье произнёс:

— Законы принимаются в столице, а объявляются в тронном зале.

Гортан нахмурился.

— Ты обещал нам свободу веры. Здесь и сейчас. А меня отправляют в каменный город, где от нас ждут поклонов и клятв.

— Если король объявит это здесь, в лагере, его слово останется походным указом. А вам нужен закон. Настоящий, внесённый в книги, скреплённый печатью. Иначе через год всё забудут.

Гортан долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Ты умеешь говорить, бастард. Но твои слова не греют. Мои люди устали. Они хотят вернуться в горы.

— Вернутся, — сказал Артур. — Но с грамотой, а не с пустыми руками.

Гортан усмехнулся — коротко, невесело.

— Смотри, чтобы не вышло, как с Джаредом. Он тоже много обещал.

В центре уже стояла большая плаха — тяжёлая, из тёмного дерева, с глубокими зарубками от прежних ударов. Снег вокруг неё притоптали, утоптали в плотную, скользкую корку.

Солдаты привели Джареда.

Он шёл сам, но медленно, пошатываясь. Без рук — не в переносном смысле, а по-настоящему: обе культи, перетянутые тёмными тряпками, были плотно прижаты к телу. Лицо серое, осунувшееся, но подбородок вздёрнут. Он не смотрел по сторонам. Только вперёд — на плаху.

— А вот и он, — сказал Гортан.

Артур смотрел на него и не чувствовал ни злости, ни радости. Только холод. Тот, кто называл себя королём, стоял перед смертью — без рук, без короны, без будущего. И всё же не опускал головы.

— Внимание! Внимание! Внимание! Король Григори из Дома Прайров, Властелин Белого трона, Дарующий власть властителям, Белая тень над землями Асместиана, воля бога на земле! — прокричали личные стражники короля.

Артур вздрогнул. Он впервые слышал полный титул. Раньше его всегда сокращали — до «Его Величества», до «короля», до просто «Григори». А теперь эти слова падали на притихший лагерь, как удары колокола.

Толпа расступилась.

Из королевского шатра вышел Григори.

Он шёл медленно, опираясь на трость, Ульфрин шел рядом На нём не было боевых доспехов, только длинный белый плащ, подбитый мехом, и тёмный камзол с серебряной вышивкой по вороту. На голове — та самая железная корона с зубьями. Она сидела тяжело, но прямо. Лицо короля было бледным, щёки ввалились, но взгляд оставался твёрдым, как у человека, который ещё не всё сказал. В руке король держал корону Фредерика.

Он не выглядел здоровым. Но он выглядел королём.

За ним шагали гвардейцы с белыми щитами, дальше — Кальярт, Джеймс и несколько лордов. Все двигались медленно, подстраиваясь под шаг короля. Григори дошёл до деревянного кресла, поставленного у самого края круга. Сел. Поправил плащ. И только после этого поднял голову и посмотрел на Джареда.

— Брат мой, давно не виделись, — произнёс Джаред спокойно, после обвёл взглядом собравшихся. — Почему вы судите меня за мой мятеж, но забыли про отцеубийцу Григори?

Григори ничего не ответил. Он лишь коротко, едва заметно шевельнул пальцами. Этого хватило.

— Я должен был победить, Асместиан мой.

Стражник шагнул к Джареду и ударил его ногой под колено. Джаред рухнул на снег, но не вскрикнул. Только стиснул зубы. Двое гвардейцев тут же схватили его за плечи и прижали к плахе.Палач поднял меч. Широкое лезвие блеснуло в сером свете, замерло на миг над головой — и обрушилось вниз. Удар был быстрым и глухим. Тело Джареда дёрнулось и затихло.Толпа не произнесла ни звука. Только снег продолжал падать — медленно, беззвучно, укрывая алое пятно на белом.

Глава 18. Возвращение

Дорога до Прайрграда с первых дней была тяжёлой. Армия покинула лагерь у реки ещё до рассвета. Снег лежал плотным, но к полудню под ногами уже хлюпала вода. Тёплый ветер дул с юга, но не приносил радости — только сырость и усталость. Люди шли медленно, обозы тонули в раскисшей земле. Короля везли в закрытом фургоне, чтобы не тревожить раны.

На второй день пошёл дождь — мелкий, колючий, почти ледяной. Дорога превратилась в месиво. Всадники спешились, пехота брела по щиколотку в грязи. Фургон Григори охраняли гвардейцы. Они не подпускали к нему никого, кроме лекаря и Джеймса. Артур дважды видел, как брат подъезжал к фургону, откидывал полог и о чём-то негромко говорил с отцом.

На следующий день начался снегопад. Схоллы из Ордена Звёзд предсказали его ещё в письме, и теперь их слова сбылись. Снег шёл до вечера, но не ложился — таял, едва коснувшись земли. Трава всё чаще пробивалась из-под старых сугробов. На привалах разводили костры, но они чадили от сырости.

Король в дороге не выходил. Лекарь поил его отварами, менял повязки. Один раз Артур услышал, как Григори кашлял — глухо, надсадно. Потом всё стихло. Джеймс командовал конвоем: рассылал разъезды, проверял посты, дважды в день объезжал колонну. Он мало спал, но держался твёрдо.

Артур шёл рядом с Торвом и Гильрадом, неподалёку от королевской кареты. Это была не роскошная повозка, а тяжёлый, крытый тканью фургон, обшитый потемневшим деревом и укреплённый железными полосами. Внутри, на сваленных шкурах и тюфяках, лежал король. Гвардейцы не подпускали никого ближе чем на пять шагов.

Дорога была скверной. Снег таял, земля раскисла, и колёса вязли в грязи. Временами карета застревала — глухо, с чавкающим звуком, оседая на бок. Тогда солдаты спешивались, брались за борта и с проклятиями толкали её вперёд. Грязь летела из-под колёс, заляпывала плащи, сапоги, лица. Кони храпели, надрывались, но упрямо тянули.

Очертания белых домов Прайрграда появились на горизонте. Сначала это была лишь светлая полоса на сером небе — едва заметная, как след от дыхания на холоде. Потом проступили знакомые башни, купола храмов, стены. Город вырастал из тумана медленно, как воспоминание, которое возвращается после долгой болезни.

Колонна замедлилась. Люди поднимали головы, щурились, всматривались. В усталых глазах мелькало что-то похожее на облегчение, но никто не решался сказать это вслух.

Артур смотрел на столицу. Белые дома, которые он знал с детства, теперь казались чужими. Или это он стал другим.

Ветер пах дымом, снегом и близким морем. Где-то ударил колокол — низкий, долгий. За ним ещё один. Потом ещё. Их гул плыл над городом, как голос самой зимы. Прайрград ждал их.

Артур невольно поправил плащ. Рядом Торв присвистнул.

— Красивый город, — сказал он. — Только холодный.

— Это дом, — ответил Артур.

— Твой?

Артур помолчал.

— Не знаю.

Торв хмыкнул и сплюнул в снег.

— Я свой дом под Стаггосом и то лучше помню. А ты тут вырос.

— Вырос — не значит, что был своим.

Торв покосился на него, но ничего не сказал. Только поправил шапку и пошёл дальше, хлюпая по талому снегу.

Жители выстроились вдоль главной улицы плотной стеной — от самых ворот до ступеней Белого дворца. Люди теснились, прижимались друг к другу, чтобы хоть краем глаза увидеть короля. Многие держали в руках ветки вечнозелёных растений, свечи, старые молитвенные ленты. Некоторые плакали, не скрывая слёз. Другие молчали, и в этом молчании было больше страха, чем радости. Дети сидели на плечах отцов, старухи крестились, шептали слова из Писания. Пахло мокрой шерстью, дымом и свечным воском. Ветер трепал флаги и вымпелы, развешанные на стенах, — белые с чёрным древом. Где-то в толпе запели старый гимн, но голос сорвался, и песня умерла, не успев начаться.

Когда карета въехала во двор дворца, Григори показался сам.

Он вышел медленно, опираясь на трость. Каждое движение давалось с трудом, но он не позволил себе ни задержаться, ни опереться на чужую руку. Ульфрин держался рядом, готовый подхватить, но не касался короля.

Дворцовая стража встретила его у главных ворот. Маркус Стагг выступил вперёд, склонил голову и приказал открыть створки. Тяжёлые ворота разошлись с глухим стоном. Гвардейцы сомкнулись за спиной Григори, и процессия двинулась вглубь дворца.

Он шёл через двор, где талый снег смешался с грязью, через длинные переходы, где факелы чадили и бросали на стены дрожащие тени, к большим вратам, что вели в тронный зал. Шаги отдавались эхом. Ульфрин и Джеймс шли по бокам, как живые щиты. Артур держался позади, в тени, и смотрел на отца, который шёл так, будто каждая секунда стоила ему года.

В тронном зале ждала семья.

Элеонора стояла у подножия Белого трона. Увидев мужа, она не двинулась с места — только губы дрогнули, а пальцы чуть крепче сжали подол. Дайнэ прижала ладонь к губам, глаза её блестели. Генри неловко поклонился. Себастьян, бледный, с неподвижным лицом, повторил поклон за братом, но в глазах его была тень.

Канцлер Уолтимер Тейт склонился в глубоком поклоне. Пантиамон осенил короля знаком Триединства, но Артур заметил, как тот отводит глаза. В зале пахло воском, сыростью и холодом.

Король дошёл до Белого трона. Поднялся по ступеням — медленно, тяжело, но сам. Поправил корону, которая сидела на голове как железный обруч, и сел. Дыхание его было хриплым, лицо серым. Но взгляд оставался твёрдым, как у человека, который ещё не всё сказал.

Элеонора первой опустилась на колени. За ней — Дайнэ, Генри, Себастьян. Потом канцлер, Пантиамон, лорды, стража. Артур был среди них, как и Гортан, которому это явно не нравилось, но он подчинился.

Григори поднял руку, приказывая всем встать. Зал поднялся медленно, беззвучно. Даже дыхание, казалось, стало тише. Король обвёл присутствующих взглядом — задержался на жене, на детях, на канцлере, на Пантиамоне, на Артуре. На Гортане остановился чуть дольше, но ничего не сказал.

— Война нами выиграна, — заговорил он. Голос был хриплым, но твёрдым. — Тяжёлыми потерями. И она снова показала: в Асместиане около трона находятся наши враги.

Тишина стала ещё глубже. Кто-то из лордов невольно переступил с ноги на ногу. Пантиамон остался неподвижен, только пальцы сжали символ Триединства.

— Не все вернулись, — продолжил Григори. — Не все увидят эту весну. Но предательство, что привело к войне, ещё не наказано до конца.

Он снова обвёл зал взглядом.

— Я вернулся, чтобы найти их.

Элеонора смотрела на мужа, не отрываясь. В её глазах не было страха — только холодная, почти ледяная готовность. Дайнэ стояла рядом с Артуром. Она не произнесла ни слова, но её ладонь на мгновение коснулась его рукава — как в детстве, когда хотела поддержать молча.

Канцлер поклонился.

— Мои люди уже ищут, ваше величество. Нити ведут к «Лорду Роз».

— Пусть ведут, — ответил Григори. — И пусть приведут к голове. Но начнём с суда. Приведите лорда-командующего посыльной службы короны.

Высокие двери снова открылись. Стража волокла по полу низкого мужчину. Он не шёл — его тащили, и ноги беспомощно скользили по мрамору. Плащ был грязен, ворот разорван. Когда его поставили на колени перед троном, он поднял лицо, и Артур увидел, что глаза у него красные, мокрые — то ли от слёз, то ли от страха.

— Весть о моей смерти разнеслась быстро, — произнёс Григори, глядя на него сверху вниз. — За один миг ты опорочил суть чёрного свитка. Неужели ты настолько хотел услышать о моей смерти, что оповестил всех?

Мужчина попытался заговорить, но из горла вырвался только хрип. Он сглотнул, опустил голову ниже.

— Ваше величество… весть пришла с пометой. Я не смел усомниться. Печать была настоящей.

— Печать настоящая, — повторил Григори. — А смерть ложной.

— Гонец пришёл из лагеря…

— Мой король, — перебил его лорд Стагг, выступив вперёд. — Когда вы оказались в постели, я взял на себя бремя командования. Тогда началась сильная буря. Гонцов из лагеря я не отправлял, и в лагерь никто не приходил.

Мужчина замотал головой.

— Там была печать…

— Печать недействительная, — негромко, но отчётливо произнёс Кальярт. — Я изучил подделку. Основой для неё послужил оттиск с изображением древа — такой использовали во времена Артура Второго. И надпись «Григори I» в центре. Лорд-командующий королевской посыльной службой Марти Стилл, по моему скромному мнению, был в курсе этого.

Тишина сгустилась. Стилл открыл рот, но не смог издать ни звука. Его красные глаза заметались по залу, ища спасения.

— Это ложь, — выдавил он. — Я не знал. Я не мог знать. Печать выглядела подлинной, я лишь исполнял службу.

— Ты командовал посыльной службой, — холодно произнёс Григори. — И пропустил чёрный свиток с печатью, которую не выпускали уже десятилетия. Либо ты глупец, либо предатель.

— Ваше величество, умоляю…

— Либо и то, и другое, — добавил Кальярт, перебирая чётки.

Григори медленно поднялся с трона. Лицо его было серым, но взгляд — твёрдым.

— Увести его. Допрос — немедленно. Пусть вспомнит, кто дал ему этот приказ. Если не вспомнит — пусть ответит за всё.

Стража снова схватила Стилла. Тот закричал, но его быстро выволокли из зала. Крик оборвался за дверями.

Григори остался стоять. Он смотрел на закрытые двери, потом перевёл взгляд на Кальярта.

— Найди отправителя, — сказал он. — И принеси мне правду. Всю.

Кальярт склонил голову.

— Как прикажете, мой король.

Григори снова сел — медленно, тяжело, но всё так же без помощи. Дыхание оставалось хриплым, однако он не позволил себе закрыть глаза.

— Победа Асместиана — это в первую очередь победа, которую мы получили благодаря нашим союзникам. Гортан Паркс, выйди сюда.

Все взгляды обратились к горцу. Гортан стоял среди лордов, как волк среди псов, — прямой, настороженный, не согнувший спины. Он не двинулся сразу. Лишь через мгновение шагнул вперёд и остановился у ступеней трона.

— Король, — произнёс он без поклона.

Несколько стражников напряглись. Кто-то из лордов осуждающе зашептался. Но Григори поднял руку, и шёпот стих.

— Ты привёл своих людей, когда моя армия была на краю гибели. Ты сделал это не ради меня. Я знаю. И всё же без тебя мы бы не выстояли.

Гортан молчал.

— Ты просил за свой народ. И твоя просьба услышана.

Григори чуть наклонился вперёд.

— Отныне вера Одиннадцати богов становится легитимной.

Пантиамон побледнел. Его пальцы сжались на символе Триединства, но он не произнёс ни слова.

Гортан переводил взгляд с Григори на Джеймса и обратно. Потом медленно кивнул.

— Слово короля. Я запомню.

— Это не всё, — добавил Григори. — Вы получите золото, меха и продовольствие, а также участок в Прайрграде. Можете построить там храм или продать — всё на ваше усмотрение.

Теперь уже и Кальярт поднял брови.

— Это вызовет недовольство, — негромко заметил канцлер.

— Недовольство — это не война, — ответил Григори. — А война с нашими союзниками началась бы, если бы я не сдержал слова.

Он снова посмотрел на Гортана.

— Ты доволен?

Гортан помолчал.

— Я поверю.

Григори кивнул.

— Тогда ступай.

Гортан развернулся и пошёл к выходу. У самых дверей он на мгновение остановился и бросил взгляд на Артура.

— Бастард. Ты не соврал.

После возвращения начались награды. Их раздавали в тронном зале, при всех. Лорды, рыцари, капитаны — каждый, кто пролил кровь за корону, получал свою долю признания. Кого-то возвышали титулом, кого-то — землёй, кого-то — правом носить оружие в присутствии короля. Григори сидел на Белом троне, бледный, но прямой, и каждое его слово звучало как закон.

Уолтимер Тейт получил личную благодарность и золотую цепь с печатью канцлера. Его младший сын, Донал Тейт, мужчина средних лет с внимательным, цепким взглядом, стал новым лордом-командующим посыльной службы короны. Он принял назначение сдержанно, но в поклоне чувствовалась гордость. Дом Тейтов снова укрепился при дворе.

Ульфрина Силорда теперь величали лордом. Он получил крепость Гарцующих Коней и прилегавшие к ней земли. Генерал принял награду молча, без радости, но с достоинством. Гильрад, стоявший в толпе, едва заметно ухмыльнулся. Его отец стал лордом, а сам он остался тем, кем был, — воином.

Лорд Орвин Стагг получил самую большую награду: брак его сына с дочерью короля. Дайнэ стояла рядом с матерью, не поднимая глаз. Маркус, бледный, но прямой, принял известие без слов. Орвин, и прежде высокомерный, стал держать голову ещё выше. Теперь он не просто грандлорд. Он — будущий тесть наследника трона.

После церемонии Артур вышел в сад. Снег таял на дорожках, пахло сырой землёй. Он стоял у старого дерева, запустив пальцы в волосы, и смотрел, как тает снег. Зима в этом году была короткой, хотя и запоминающейся.

— Ты был в зале, когда объявляли награды, — раздался голос Дайнэ.

— Думаю, королю незачем было в первый же день возвращения устраивать церемонию, — ответил Артур, не оборачиваясь. — Лучше бы он отдохнул.

— Ты же знаешь нашего отца. Он не умеет отдыхать. И терпеть не может церемонии, поэтому решил сразу от них избавиться.

Артур усмехнулся.

— Избавиться — и снова за дела. Значит, ему действительно лучше.

— Лучше, — согласилась Дайнэ. — Но не настолько, как он хочет показать.

Она подошла ближе и встала рядом, глядя на тающий снег.

— Ты всё ещё дёргаешь себя за волосы, когда о чём-то думаешь, — заметила она.

Артур опустил руку.

— Привычка.

— Плохая?

— Не знаю. Она хотя бы моя.

Дайнэ тихо засмеялась.

— Ты так и не попросил у него ничего для себя.

— Ты тоже.

— Мне уже дали, — сказала она. — Жениха.

Артур повернулся к ней.

— Дайнэ…

— Не считай меня несчастной. У меня был выбор, и я его сделала, взяв за основу твоё мышление.

Артур недоумённо смотрел на неё.

— Цинизм. Если так смотреть, из всех вариантов он самый подходящий.

Он не сразу нашёлся с ответом.

— Я тебя этому не учил.

— Учил. Каждый раз, когда прятал боль за шуткой. Каждый раз, когда делал вид, что тебе всё равно. Я смотрела. И запоминала.

— Это не лучший способ жить.

— Зато помогает выстоять.

Артур покачал головой.

— Ты не цинична, Дайнэ. Ты просто устала.

— Возможно, — согласилась она. — Но усталость тоже помогает принимать решения.

Она помолчала, глядя на старый сад.

— Маркус хороший человек. Он не сделает меня несчастной. И я не сделаю несчастной его. Иногда этого достаточно.

— Для принцессы — да, — тихо сказал Артур.

— Для любой женщины, — ответила Дайнэ. — Если она выросла в этом мире.

Она шагнула ближе и на мгновение коснулась его щеки — так, как делала в детстве.

— Не жалей меня, брат. Лучше будь рядом.

— Я буду.

Дайнэ улыбнулась.

— Тогда всё остальное — не так уж страшно.

И ушла, оставив его среди тающего снега.

Вечером Артур и Гильрад сидели за столом в комнате Артура. Комната была той самой, которую ему выделили после возвращения, — небольшая, с узким окном во двор. На столе горела одна свеча. Рядом стоял кувшин с пивом и две грубые кружки. Окно было прикрыто, но сквозняк всё равно тянул по ногам.

Торв уже приложился к своей кружке и теперь дремал, откинувшись на лавку у стены. Гильрад сидел напротив Артура, крутил в пальцах щепку и лениво смотрел на пламя.

— Значит, завтра уезжаете, — произнёс Артур.

— На рассвете, — кивнул Гильрад. — Отец уже выслал обоз. Крепость Гарцующих Коней теперь наша.

— И ты станешь кастеляном.

— Скажешь тоже — кастелян. Звучит так, будто я буду сидеть за столами и перебирать бумаги.

— Будешь.

— Ну, значит, буду. Только с топором за спиной.

Артур усмехнулся.

— Кто бы мог подумать, что сын Ульфрина станет смотреть за крепостью.

— Я тоже не думал. Но отец сказал, что хватит бегать по лагерям. Пора взрослеть.

Он отпил из кружки.

— А ты? Что будешь делать?

Артур пожал плечами.

— Ещё не знаю. Король пока ничего не сказал.

— Он тебе должен.

— Это не важно.

— Важно. Ты спас его сына. Спас армию. Привёл горцев. Если это не заслуживает награды, то я не знаю, что заслуживает.

Артур не ответил. Он смотрел в свою кружку, где на поверхности пива дрожал отблеск свечи.

— Я не ради награды, — сказал он наконец.

— Знаю. Поэтому и бесит.

Гильрад отставил кружку и наклонился вперёд.

— Слушай, Артур. Мы с Торвом уедем. А ты останешься здесь, среди лордов и змей. Если понадобится помощь — просто дай знать.

— И что ты сделаешь?

— Приеду. С топором.

Артур рассмеялся — негромко, но искренне.

— Запомню.

Торв заворочался на лавке, не открывая глаз.

— Если вы не заткнётесь, я тут навсегда останусь, — пробормотал он.

— Ты и так всюду остаёшься, — отозвался Гильрад.

— Заткнись, кастелян.

Они просидели так до глубокой ночи. Говорили о пустяках, о войне, о будущем. Свеча догорела, но никто не встал, чтобы зажечь новую. Им хватало темноты.

На рассвете их уже не было.

Артур проснулся от сквозняка. В комнате было пусто. Лавка Торва пустовала, плащ Гильрада исчез. Только кружки на столе, застывшая лужица пива да остывшая зола в очаге напоминали, что вчера здесь кто-то был. Воздух ещё пах ими — кисловатым пивом, кожей, мокрой шерстью и дымом.

Он встал, накинул плащ и вышел во двор. Утро было серым, сырым. Снег за ночь почти растаял, и теперь под ногами чавкала мокрая земля. Ветер гнал по двору обрывки тумана. У ворот двое конюхов выводили лошадей — невысоких, крепких, с уже прогретой сбруей. Гильрад уже сидел в седле, прямой, с топором за спиной. Он был закутан в тёмный плащ, на поясе висели молот и подсумок. Рядом Торв зевал, кутаясь в старый меховой воротник, и никак не мог попасть ногой в стремя.

— Решил проводить? — спросил Гильрад.

— А ты думал, я просплю?

— Думал, ты ещё полночи сам с собой спорить будешь.

Артур усмехнулся.

— Спорить не с кем. Вы уезжаете.

Торв наконец сел в седло и обернулся. Вид у него был невыспавшийся и недовольный.

— Смотри тут не сглупи, — сказал он. — А то приедем, а тебя опять в яму бросили.

— Постараюсь.

— Не постарайся. Просто не дай себя убить.

Гильрад тронул поводья. Конь под ним переступил с ноги на ногу, всхрапнул, выпустив пар.

— Мы будем в крепости до конца весны. Если что — знаешь, где искать.

— Знаю.

Они обменялись долгими взглядами. Потом Гильрад кивнул.

— Прощай, Артур.

— До встречи.

Кони взяли с места. Всадники выехали за ворота, и вскоре их фигуры растворились в сером тумане. Остался только стук копыт, и тот скоро стих. Артур остался стоять во дворе. Ветер дул с севера, но уже не обжигал. Пахло талой водой, дымом и конским навозом. Где-то за стенами звонил колокол — долго и печально, как по умершему.