Artia: Воля Единства

Глава 1

Глава 1. Звук колокола

Дождь шёл второй час.

Вильт сидел на коленях на мокрой траве. Чёрная водолазка липла к телу, джинсы налились водой и тянули к земле. Мокрые волосы закрывали лицо. Слёзы он не вытирал: дождь делал это за него.

Руки были сложены так, будто держали чью-то голову. Только держать уже было некого. Или было, но он не мог на это посмотреть. Он смотрел в траву, где вода стекала розовой струйкой и уходила в землю.

В правой руке он сжимал конверт. Бумага размокла и расползалась в пальцах. Внутри лежал один листок. Он прочёл его четыре раза, пока чернила не поплыли, и четырёх раз хватило, чтобы понять: читать больше нечего. Одну строчку он всё равно помнил наизусть. Последнюю.

Эхо выстрела давно стихло, но в ушах оно звенело до сих пор.

Многие годы он жил на одном чувстве, как живут на последних деньгах: не тратя, не проверяя, сколько осталось. Теперь это чувство кончилось, и вместе с ним кончилось всё, что держало его на ногах.

Боль была тупой и привычной, как старый шрам на погоду. Только ныло теперь везде.

Он прижал письмо к груди, под мокрую водолазку, поближе к коже. Пусть хоть оно согреется.

Сквозь тучи пробился свет. Тёплый, слишком настоящий для этого серого неба. Вильт не поднял головы. Ему было всё равно.

И тогда ударил колокол.

Один раз, глухо и низко. Звук прошёл сквозь дождь, сквозь рёбра, и казалось, что бил он не снаружи, а изнутри.

Вильт вцепился в то, что держал. Пальцы сомкнулись на пустоте.

Вильт поднял голову.

Дождя не было. Травы не было. Рядом никого не было.

Он стоял на коленях на холодных каменных плитах. Над ним вздымался купол с выбитыми витражами, и сквозь пустые рамы лил другой дождь, чужой и косой. На колоннах светились руны. Пахло озоном и старым камнем.

Руки всё ещё были сложены так, будто держали чью-то голову. Он медленно опустил их. Письмо под водолазкой никуда не делось. Это было единственное, что он принёс с собой.

Рядом на коленях стояли двое. Лужа, натёкшая с Вильта, подбиралась к ботинкам ближайшего, и тот отдёрнул ногу, глядя на воду с брезгливым удивлением. Оба были сухими. Мокрым в этом зале был один Вильт, и от этого он чувствовал себя виноватым, как гость, который пришёл и наследил.

В центре круга стоял человек в белом плаще. Капюшон надвинут так глубоко, что лица не разглядеть. Посох в его руке пульсировал голубым светом.

Прежде чем заговорить, маг обошёл круг. Посох задерживался над каждым из троих и прибавлял света. Над высоким тёмноволосым голубое пламя вытянулось острой иглой. Над светловолосым потемнело и загустело, как перед грозой. Над Вильтом свет задрожал, как лампа, к которой подключили слишком тяжёлую нагрузку, и погас на три вдоха.

Маг застыл над ним. Вильт видел только край капюшона и руку на посохе. Рука была тонкой, в светлой шерсти. Что это значит, он понять не успел.

— Герои, — повторил маг и двинулся дальше, но в голосе что-то скрипнуло.

Тёмноволосый заметил. Вильт понял это по тому, как тот перестал смотреть на руны и стал смотреть на мага.

— Герои, призванные с небес, — продолжил маг ровно. — Вам разрешено подняться.

«Разрешено». Вильт поднялся последним.

Маг переложил посох в другую руку, и рукав съехал: на пальцах мелькнули короткие тёмные когти. Он тут же спрятал руку. Вильт отметил это и забыл. Слишком много было нового.

Тёмноволосый оказался высоким, с цепким взглядом: он осматривал зал так, как инженер осматривает чужой механизм. Светловолосый, пониже, с живым лицом, уже улыбался во весь рот.

— Где мы? — спросил тёмный. — И кто вы такой?

— Это подождёт, — раздался женский голос сверху. — Сначала я скажу вам главное.

На верхней ступени лестницы стояла девушка. Белые волосы убраны в строгую высокую причёску, белый костюм с тонкой золотой отделкой. На цепочке под ключицами висела рубиновая подвеска, и свет витражей лёг на неё кровавым пятном. Всё в девушке выдавало привычку приказывать: осанка, ровные плечи, руки, сложенные без малейшего напряжения.

Светловолосый присвистнул.

— Ну надо же. Прямо как в книжках про попаданцев: замок, чудеса и красивая девушка на лестнице.

— Раз нас всё равно призвали, — сказал высокий, — давайте хотя бы познакомимся. Джон Рональд.

— Кайл Клейман. — Светловолосый крепко сжал протянутую руку и повернулся к третьему. — А ты?

Вильт хотел ответить, но горло пересохло. Он кашлянул.

— Вильт Варден.

Рука у Кайла была тёплой, сухой и неожиданно сильной. Джон кивнул коротко, как кивают, запоминая.

— Ты чего такой мокрый? — спросил Кайл. — У вас там, на небесах, дождь шёл?

— На земле, — сказал Вильт. — Шёл.

Кайл фыркнул и хлопнул его по плечу, и на плече осталось мокрое пятно. Вильт поймал себя на том, что ему от этого стало легче.

Девушка спустилась по ступеням. Улыбка у неё была мягкой, королевской. Светло-голубые глаза прошлись по всем троим и на Вильте задержались ровно на один вдох дольше.

— Белла Рейдли, — сказала она. — Принцесса Ральдории. Временно исполняю обязанности королевы.

— Принцесса? — Кайл поднял бровь. — А где король? Мы думали, нас встретит он.

— Месяц назад короля и королеву убили Апостолы Пепла.

Зал затих. Даже дождь за выбитыми витражами, казалось, стих.

— Нас семь, дочерей короля, — продолжила Белла. — Каждая правит своим городом. Мы заключили договор о ненападении, а следующего правителя выберут голосованием, в несколько этапов. Но до голосования надо дожить.

Она перевела взгляд на троих.

— Вы призваны не ради трона. Если Апостолов Пепла не остановить, голосовать будет некому.

— Подождите, — Джон поднял ладонь. — Вы говорите «призваны». Значит, вызвали вы. Кто-нибудь спрашивал, согласны ли мы?

Белла посмотрела на него долго.

— Нет, господин Рональд. Не спрашивали.

Пальцы её на миг коснулись рубиновой подвески и тут же опустились.

Это был честный ответ. Вильт заметил, что Джон его оценил, а Кайл пропустил мимо ушей.

Слуга в сером принёс стопку одеял и раздал по очереди. Вильт взял своё и не знал, что с ним делать: мокрая одежда промочит ткань насквозь. Кайл глянул на него, на лужу, на одеяло в его руках и без слов забрал. Расправил и накинул Вильту на плечи.

— Ты как мокрая кошка. Держи и не чихай на меня.

— Спасибо.

— Не за что. Мне от твоей дрожи самому неуютно.

Вильт хотел ответить и не нашёл слов. За двадцать один год ему не раз выдавали одеяло, но никто ни разу не накидывал его сам и не объяснял, что делает это ради собственного спокойствия. Кайл, кажется, не умел быть добрым иначе. Вильт решил, что этого достаточно.

— Круто, — сказал Кайл. — Значит, мы теперь герои? У нас будут способности? Мечи?

— Способности будут выявлены сегодня, — вмешался маг. — Таков порядок.

Вильт всё это время стоял, опустив руки, и ждал, когда ему скажут, что делать дальше. Привычка сидела так глубоко, что он её не замечал. В приюте тоже сначала ждали звонка.

Но внутри копился вопрос, и ждать стало невозможно.

— Можно спросить?

Все обернулись. Белла кивнула.

— Нас можно вернуть? Обратно. Туда, откуда взяли.

Улыбка Беллы не изменилась, только стала тоньше.

— Обряд односторонний. Мне жаль.

Кайл присвистнул. Джон нахмурился. Вильт кивнул, как кивают врачу, который назвал срок.

— А прежние герои? — спросил Джон. — Вы сказали «призвали». Значит, это не первый раз.

— Не первый. Последний раз призывали больше ста лет назад. Они остались здесь и умерли здесь. Кто-то оставил потомков.

— Никто не вернулся?

— Никто, господин Рональд.

Маг ушёл готовить что-то в соседнем зале, Белла вышла отдать распоряжения. Трое остались одни под чужим дождём.

Кайл тут же отправился изучать колонны. Он водил пальцем по рунам и разговаривал с ними вполголоса. Джон подошёл к Вильту и встал рядом, глядя в ту же сторону.

— Ты спросил про возвращение первым, — сказал он. — Остальные не подумали.

— Я не знал, что можно не спрашивать.

— Кайл думает о мечах. Я думаю о том, как нас используют. А ты хотел домой.

— Там уже никого не осталось, — сказал Вильт. — Я спросил, чтобы услышать, как это прозвучит.

Джон повернул голову и посмотрел на него внимательнее.

— И как?

— Нормально. Звучит так, как я и ждал.

— Понятно, — сказал Джон. Это «понятно» не было вежливостью. Он не жалел, а принимал к сведению, и Вильту это понравилось больше жалости.

— Эй! — крикнул Кайл от колонны. — Тут руна светится сильнее остальных. Если нажать, она что-нибудь сделает?

— Не нажимай, — сказал Джон.

Кайл нажал. Руна вспыхнула красным, в стене щёлкнул механизм, и из ниши выехал поднос с чашами.

— Я нашёл буфет!

— Господин Клейман! — Из соседнего зала выглянул маг, и капюшон съехал у него набок. — Это ритуальные сосуды!

— Красивые, — сказал Кайл. — Из них можно пить?

Джон закрыл лицо ладонью. Вильт поймал себя на том, что улыбается. Впервые за день. Улыбка за двадцать один год научилась приходить без разрешения только рядом с людьми, которые не знали, что с ним делать.

Возвращаться ему было некуда: там остались мокрая трава, дождь и тишина, в которой уже некому было отвечать. Странно, но от этой мысли не стало хуже. Зато стало ясно: решать он будет здесь.

Белла вернулась с двумя слугами и тёплыми плащами.

— Уточним условия, — сказал Джон. Голос у него был ровным, как на лестнице, но у ровности появилась цена. — Нас призвали, обратно не вернут. Что мы получаем взамен?

— Кров, еду, оружие и защиту, — ответила Белла. — Мой дом открыт для вас.

— И право отказаться?

— После испытания. Не раньше.

— Значит, права отказаться у нас нет.

— Господин Рональд, вы быстро считаете. Это достоинство. Не злоупотребляйте им при слугах.

Кайл смотрел на них по очереди, как на теннисный матч, правил которого не знает, но уже болеет.

— Слушайте, — сказал он наконец. — Мы тут надолго, я так понимаю. Если нас кормят и дают мечи, я не против. Джон, расслабься.

— Расслаблюсь, когда пойму, во что нас втянули.

— Ты не расслабишься никогда. Ты родился напряжённым.

Один плащ лёг на руки Кайлу, второй Джону. Третий, серый, шерстяной, держала девушка-служанка, которая стояла на шаг позади остальных. Она сделала два шага и остановилась.

Вильт посмотрел на плащ. Плащ предназначался ему. Но никто не сказал: «Берите».

Он стоял, и вода капала с его волос на плиты.

Белла приподняла бровь.

— Вы замёрзли, господин Варден.

— Да.

— Тогда возьмите.

Только тогда он протянул руки.

Серая шерсть оказалась тёплой и сухой, пахла лавандой и немного дымом. Вильт накинул плащ и вдруг понял, как давно не чувствовал себя защищённым. Это был не добрый жест, а приказ, переодетый в заботу. Но он согревал.

— Спасибо.

Белла кивнула. В светлых глазах мелькнуло любопытство, и она тут же его спрятала.

Над головой по-прежнему лил чужой дождь.

Глава 2

Глава 2. Привилегия

Маг в белом плаще шагнул вперёд. С капюшона на пол капала вода и оставляла тёмные точки на светлых плитах.

— Госпожа принцесса. Господа герои. Вам необходимо пройти анализ способностей. Пройдёмте за мной.

— Прямо сейчас? — Кайл потёр руки. — Я готов.

— Конечно, готов, — сказал Джон. — Ты готов ко всему, что не требует чтения мелкого шрифта.

Белла коротко кивнула и пошла первой. Вильт шёл последним. Одежда на нём остыла и стала тяжёлой, и каждый шаг отдавался в коленях. За спиной оставались мокрые следы. Он заметил, что Джон оглянулся на них и снова посмотрел вперёд, ничего не сказав.

Коридор был широким, с высокими сводами. Джон шёл, не отрывая взгляда от стен, и губы у него беззвучно шевелились. Вильт сообразил, что он считает двери и стражников.

— Принцесса, — сказал Джон. — Что именно покажет камень?

— Всё, что в вас есть, — ответил за Беллу маг. Он шёл сбоку и держал посох перед собой, как жезл. — Способности, ограничения, происхождение силы. Он не лжёт, не скрывает и не ошибается. Поэтому стоит здесь, а не в казне.

— Значит, ничего утаить нельзя, — сказал Джон.

— Нельзя.

Вильт слушал и пытался думать быстро. Он ничего о себе не знал и не мог бояться камня, но привычка осторожничать сидела глубже страха. Если откажется, все решат, что ему есть что прятать. Если коснётся, камень решит за него. Он выбрал второе: хотя бы это будет его выбором.

— А если нам не понравится результат? — Кайл шёл вприпрыжку и вертел головой по сторонам. — Можно перепройти?

— Результат не должен нравиться, господин Клейман, — ответил маг. — Он должен быть правдой.

Комната оказалась круглой, без окон. В центре на каменном постаменте стоял прозрачный кусок обсидиана размером с бочонок. Внутри него переливалась тёмная жидкость, и свет факелов в ней не отражался, а тонул.

Белла обошла постамент и положила ладонь на камень с противоположной стороны. Обсидиан налился багровым.

— Теперь вы. По одному. Ладонью на камень.

Джон не торопился. Он обошёл камень, прочитал руны по краю постамента, потрогал щербинки на плитах и спросил у мага, как давно здесь установлен обсидиан.

— Триста лет, — ответил маг. — Он ни разу не ошибся.

— Каждый механизм ошибается, если его перегрузить, — заметил Джон.

— Это не механизм.

— Тогда тем более.

Кайл перекатывался с пятки на носок и пытался шутить.

— Если окажется, что я мышь, обещайте, что не сделаете меня мышью насовсем.

— Ты и так мышь, — сказал Джон. — Замри и думай о хорошем.

Первым пошёл Кайл. Он коснулся камня так, как касаются капота чужой дорогой машины: с вызовом.

Белла закрыла глаза. Голос стал ровнее и глуше, словно читала не она.

— Кайл Клейман. Восемнадцать лет. Рост сто восемьдесят один. Вес семьдесят девять. Небесное полномочие: Сила. Власть: Король физического доминирования. Потенциал к магии: низкий.

Под ногами у Кайла хрустнула плита. По светлому камню пробежала тонкая трещина и остановилась у носка ботинка. Кайл посмотрел вниз, потом на ладонь, потом на Беллу.

— Я это сделал?

— Вы. — Белла открыла глаза. — Осторожнее с полом, господин Клейман. Он старше нас всех.

Кайл расплылся в улыбке и отнял руку. Он был счастлив, как ребёнок, которому показали, что игрушка настоящая.

— А что такое Небесное полномочие? — спросил Джон. — И Власть?

— Полномочие это дар, который небеса вручают каждому призванному, — ответила Белла. — Власть это форма, в которой дар проявляется. Господин Клейман получил Силу, а проявится она как физическое доминирование: чем больше давление, тем меньше предметы и люди смогут ему противиться.

— То есть я смогу заставлять других делать, что хочу? — оживился Кайл.

— Вещи ломаться, господин Клейман, а людей падать на колени. Приказывать им вы не станете. Пока.

Кайл сжал кулак и посмотрел на него с благоговением.

— Круто.

Джон пожал плечами, не отрывая взгляда от камня.

— Это опасная способность. Как и любая, которую выдают без инструкции.

Джон подошёл спокойнее. Ладонь положил осторожно, как кладут на стол чужой документ. Факелы в комнате наклонили огонь в его сторону, все разом, на зов.

— Джон Рональд. Двадцать четыре года. Рост сто девяносто два. Вес восемьдесят девять. Небесное полномочие: Интеллект. Власть: Владыка маны. Потенциал к магии: высокий.

Джон убрал руку и не улыбнулся. Он посмотрел на факелы, которые выровнялись, и что-то записал в голове. Вильт слышал, как у него в голове щёлкают шестерёнки.

Очередь оставалась за Вильтом.

Вильт подошёл к постаменту. Остановился. Он не любил ходить первым, не любил ходить последним, не любил ходить вообще, когда на него смотрят. Но выбора не было.

Ладонь легла на обсидиан. Камень был ледяным. Вильт ждал вспышки, как у двух других, и не дождался. Внутри камня что-то дрогнуло, повернулось и открыло глаз. Другого слова он подобрать не смог.

Белла нахмурилась. Пауза затянулась.

— Вильт Варден, — сказала она наконец, и голос ушёл вниз. — Двадцать один год. Рост сто восемьдесят два. Вес восемьдесят шесть. Небесное полномочие: отсутствует.

Кайл довольно крякнул: приятно, когда кому-то досталось меньше. Белла подняла ладонь, прося тишины.

— Обнаружена чрезвычайная активность. Воля Заповеди: Единство. Власть: Вожделение.

Тишина в комнате стала плотной.

Белла и маг переглянулись. Вильт видел это переглядывание и не понял его, зато понял Джон: у Джона шевельнулась бровь. В глазах принцессы мелькнуло то, чего там не было минуту назад. Не удивление. Что-то вроде расчёта, который только что изменил результат.

— Что это значит? — спросил Кайл. — Он что, особенный?

Белла не ответила сразу. Когда заговорила, в её ровном голосе звякнула сталь.

— Для призванного героя это необычно. У каждого из вас есть Небесное полномочие. У него его нет. Вместо него обнаружена сила, свойственная Апостолам Пепла.

Вильт увидел, как напряглись плечи у мага.

— Постойте! — Кайл шагнул вперёд. — Он же с нами! Мы пять минут как знакомы, но...

— Господин Клейман, назад, — сказала Белла.

Кайл сделал ещё шаг, и плита под его ногой хрустнула. Двое стражников у двери опустили копья. Остриё одного остановилось в ладони от его груди.

— Кайл! — Джон схватил его за локоть. — Хочешь стать следующим?

— Но он же ничего не сделал!

— Пока нет, — сказал Джон. — Вот и подумай, почему «пока».

Кайл отступил, тяжело дыша. Копья поднялись.

— Я не... — начал он.

Маг поднял посох. Голубой свет вспыхнул, и вокруг Вильта сомкнулся купол, прозрачный и холодный. Воздух внутри стал плотнее, как вода на глубине.

— Госпожа принцесса. Уведите героев и вызовите стражу. Я задержу его.

Вильт понял, что в такие минуты люди кричат. Он видел это в кино: хватают за рукав, объясняют, клянутся. Он не стал ничего из этого делать. Он поднял руки на уровень груди, ладонями вперёд, и остался стоять.

— Я не двигаюсь, — сказал он. — Видите? Я не двигаюсь.

— Умно, — сказал маг, и в его голосе не было похвалы. — Но поздно.

— Не стоило сопротивляться, — сказал маг, когда за Беллой закрылась боковая дверь. Он говорил негромко, подойдя к самому куполу. — Хотя ты и не сопротивлялся. Умно. Будешь делать вид, что ты хороший?

— Я не делаю вид. Я хочу понять, что происходит.

— Понять. — Маг подошёл ближе. Зрачки у него были узкие и холодные. — Знаешь, чем ты пахнешь? Мне не нужен камень, мальчик. Мне нужен нос. От тебя разит пеплом, как от них. Там, где они прошли, остаётся такой запах. Я нюхал его на пороге собственного дома.

— Я не знаю, о чём вы.

— Конечно, не знаешь. — Он улыбнулся, и это было хуже крика. — Они тоже сначала не знают. Потом узнают и приходят с белыми масками.

Вильт хотел ответить и промолчал. Он слишком хорошо знал: оправдываться перед тем, кто уже вынес приговор, бесполезно. Он изучал это в детстве.

Белла в это время стояла в дверях и смотрела, как Кайл упирается: ему хотелось остаться, посмотреть, что с Вильтом. Она вывела его мягко, с рукой на плече. Джон шёл сам, но у порога остановился и обернулся.

— Принцесса. Я хочу знать, что с ним будет.

— Его задержат для проверки.

— Надолго?

— На столько, на сколько потребуется.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать сегодня. — Белла не повысила голоса. — Господин Рональд, вы умны. Поэтому вы должны понимать: пока вы не знаете, что такое Пепел, вы не можете судить, виновен ли он. Я знаю. И это всё, что вам нужно знать.

Она сказала это так спокойно, что любой другой на месте Джона поверил бы. Но у Джона была привычка проверять расписание вокзала дважды. Он перевёл взгляд на куполы и сказал только:

— Вы не записали. После первых двух вы что-то писали в голове. После него нет. Почему?

Белла посмотрела на него так, что Вильту стало холодно даже сквозь щит.

— Потому что некоторые результаты записываются иначе, господин Рональд. Прошу.

Она вывела их. Дверь захлопнулась.

Вильт остался в куполе. Он смотрел на ладонь, которая только что лежала на камне. На коже ещё держался холод обсидиана, как отпечаток.

Сквозь стену доносился голос Кайла. Слов Вильт не разбирал, но слышал, что тот спорит с кем-то и не сдаётся. Чуть позже раздался голос Белловой стражи, ровный и негромкий. Кайл смолк. Вильт подумал, что за один вечер узнал о Кайле больше, чем о многих людях, с которыми прожил годы.

Маг стоял напротив и не опускал посоха. Вильт заметил, что у него дрожат пальцы. Не от страха, понял он. От чего-то, что мага мучило давно и вырвалось наружу только сейчас.

А внутри, под рёбрами, что-то чужое, тяжёлое и очень голодное лениво открывало глаза.

Глава 3

Глава 3. Истина, сказанная вслух

Дверь за Беллой и двумя героями захлопнулась. В круглой комнате остались двое: Вильт под куполом и маг с посохом.

Маг стянул капюшон.

Из-под белой ткани показались острые кошачьи уши, покрытые светло-серой шерстью. Зрачки сузились в вертикальные щели. Лицо оказалось немолодым, с резкими складками у рта, и всё это лицо дрожало от ярости, которую он давно держал в себе.

— Ты никуда не денешься, тварь.

Голос сорвался на хрип.

— Из-за таких, как ты, я потерял жену и дочь. Я добьюсь, чтобы ты сгнил в самой глубокой тюрьме этого королевства.

— Это недоразумение! — Вильт ударил кулаком по прозрачной стене, и стена загудела. — Меня только что призвали! Я не знаю, кто такие Апостолы Пепла! Как я могу быть в чём-то виноват?

Маг ответил молчанием. Уши прижались к голове, посох не дрогнул.

В комнату ворвались стражники. Длинные копья горели голубым. Купол растаял, и сильные руки схватили Вильта за плечи и запястья. Вильт не сопротивлялся. Он успел вырваться один раз, когда ему вывернули руку, и сразу прекратил: пальцы стражника впились так, что хрустнули суставы. Он обмяк и пошёл сам, чтобы не волокли.

— Эй, не калечь, — раздался голос сзади. Седой капитан стражи шёл следом, широкий, как дверь, с лицом, дубленым ветром. — Приказ был: до допроса не трогать. Ему ещё отвечать.

— Он пепельный, капитан.

— Он двадцатилетний пацан, который мокрый до костей. Не калечь.

Стражник ослабил хватку. Вильт глянул через плечо на капитана и кивнул. Тот отвёл взгляд, как отводят, когда не хотят, чтобы благодарили.

Его поволокли по коридорам, и резной камень сменился гладким серым, без единого шва. Потом лестница вниз, ещё одна. С каждым пролётом воздух становился холоднее и тише.

Вильт рванулся на третьем пролёте. Он ударил локтем ближайшего стражника, вывернул руку и пробежал пять шагов, прежде чем древко копья ударило его под колено. Он упал и проехал лицом по камню. Кровь потекла из разбитой губы.

— Не тратьте на него силы, — сказал маг, не повышая голоса. — Бежать ему больше некуда.

— Я не хотел... — Вильт приподнялся на руках. — Я не хотел никому вредить.

— Говорить будешь на допросе, — сказал маг. — Если доживёшь.

В конце прохода стояла железная дверь без окна.

Вильта втолкнули внутрь. Створка захлопнулась, замок щёлкнул окончательно.

Темнота. Не полная: из-под двери пробивалась тонкая серая полоска. Камера была шага три в длину и два в ширину. Вильт стоял в центре, раскинув руки, и они касались стен без малейшего усилия.

Он вдохнул, выпустил воздух, вдохнул снова, и воздуха не хватило.

— Нет, — сказал он вслух. — Только не это.

Стены были близко. Потолок был близко. Все они, казалось, двигались по сантиметру в минуту, по сантиметру в секунду, и в горле поднялась знакомая тошнота. Он помнил такую же серую полоску из-под такой же двери. Приют называл это комнатой тишины. Туда уводили, когда ребёнок слишком долго кричал.

Когда ему было восемь, воспитательница сказала: «Сиди тихо, и дверь откроется». Он сидел тихо. Дверь открылась через шесть часов. Через неделю он понял, что дверь открывается именно так: не когда просишь, а когда перестаёшь просить. Он научился этому раньше, чем научился завязывать шнурки.

Сейчас та же мудрость тянула его вниз, к полу, к молчанию. Сядь, не шуми, жди.

Вильт сжал зубы. Он не хотел сидеть тихо. В этом была вся беда: он слишком хорошо умел.

Вильт ударил кулаком в железо.

— Откройте! Слышите? Я не тот, кого вы ищете! Я вообще не из этого мира!

Никто не ответил. Шаги стражников стихали на лестнице.

Он ударил ещё. И ещё.

Когда крик стих, он двинулся вдоль стен, касаясь их ладонью. Камень был влажным и холодным. На высоте пояса пальцы наткнулись на борозды.

Он присел и прощупал их. Зарубки. Короткие, по семь в ряд, одна под другой. Сорок с чем-то, последний ряд не закончен. Кто-то до него сидел здесь и считал дни. Рядом, ниже, было нацарапано одно слово, которое он разобрал только на ощупь.

«Прости».

Вильт отдёрнул руку. Кому адресовано слово, он не знал. И не знал, что хуже: что человек считал дни или что бросил считать.

Время тянулось. Вильт досчитал до тысячи. Где-то в стене скреблась крыса, и он обрадовался ей, как гостю. Она вышла на полоску света, посидела, принюхалась к запаху крови и ушла в щель у пола. Вильт смотрел ей вслед и завидовал: она могла уйти.

В это же время Белла вела Джона и Кайла по широкому коридору замка. Горели факелы, пахло свежим хлебом и жареным мясом: впереди была столовая.

— Принцесса, — спросил Кайл, не выдержав. — Что вообще было с ним? С Вильтом?

— Разве не понятно? — вмешался Джон. — Он оказался злодеем.

Белла остановилась. Повернулась к ним. В светлых глазах не было ни страха, ни ненависти, одна усталость.

— Господин Рональд, вы правы лишь отчасти. Позвольте объяснить, иначе вы не поймёте, что на самом деле происходит.

Она пошла дальше. Герои двинулись следом.

— Наш мир зовётся Атрией. Континент Людлир, страна Ральдория, город Варстан, её сердце. В начале времён землю заразила Бездна: твари, скверна, ничего живого. С небес сошёл Верховный Владыка Арстан. Он очистил Людлир и уничтожил высших владык Бездны. Потом спустил с небес первых людей, Джиелью и Каврианию.

— Все имена на «я», — сказал Кайл. — Это важно?

— Нет, господин Клейман. Слушайте.

Белла вела их мимо гобеленов и застывших стражников.

— Каврания родила десять детей. Арстан разделил свою суть на десять частей, назвал их Десятью Заповедями и вручил по одной каждому ребёнку. Так появились Апостолы Атрии. Заповедь давала силу, но платой была жизнь: носитель редко доживал до сорока. После смерти Заповедь переходила к ближайшему достойному.

— Значит, Апостолы были защитниками, — сказал Джон. — Откуда тогда Пепел?

— Придёт и это. — Белла не обернулась. — Однажды Лорд Бездны Касиус Дарк объявил, что Бездна сдаётся и войн больше не будет. Люди и народ Бездны стали жить рядом. Церкви это не понравилось. Она считала существ Бездны порождениями зла. Короли Атрии отреклись от Церкви и объявили её вне закона. Те, кто остался верен старым идеалам, назвали себя Церковью Благородного Пепла, потому что весь народ Бездны, по их мнению, должен обратиться в пепел.

Джон шёл молча. Кайл споткнулся о ступеньку и выругался вполголоса.

— Это давно не церковь. Это культ. Они передают силу из поколения в поколение и ради своей «чистоты» готовы на всё. Именно поэтому мы призвали вас. Не только сражаться. Положить этому конец.

Они подошли к высоким дверям столовой. Белла остановилась и посмотрела на Джона и Кайла по очереди.

— А Вильт Варден носит в себе не Небесное полномочие. Он носит ту же силу, что и они.

Джон открыл рот и закрыл его. Кайл перестал улыбаться.

Кайл тем временем разглядывал факелы, гобелены, оружие на стенах, и каждый новый предмет вызывал у него вслух: «Круто», «Ничего себе», «А это настоящее?». Страж у дверей один раз вздрогнул и отвернулся, чтобы не показывать, что сдерживает смех.

Белла вела их так, как ведут через музей: ровно, без остановок, не давая задерживаться на тех стендах, которые не хочется показывать.

— Принцесса, — сказал Кайл, — а правда, что у нас будет своя комната? Своя, а не одна на троих?

— У каждого своя.

— А ванна?

— Ванна есть.

— И там вода горячая?

— Господин Клейман, — Белла вздохнула. — Горячая.

Кайл просиял, словно ему вручили корону.

— Одна вещь, принцесса, — сказал Джон. — Вы заперли человека, не задав ему ни одного вопроса.

— Задавать вопросы Пеплу значит давать ему время.

— Либо он Пепел, либо нет. Допрос это выяснил бы.

— Допрос состоится завтра. Сегодня безопаснее без него.

— Безопаснее для кого?

— Для всех, господин Рональд. Включая вас.

— Я бы тоже запер, — сказал Кайл, жуя на ходу кусок хлеба, который успел стянуть с чьего-то подноса. — На всякий случай.

Джон повернулся к нему.

— Ты запер бы соседа за то, что у него другой цвет глаз.

— Это разные вещи!

— Нет, — сказал Джон. — Это те же вещи, только с красивой подписью.

Белла сделала вид, что не слышала.

У дверей она задержалась и бросила слуге:

— Проверьте замок камеры. Дважды. Ключи принесёте мне.

— Госпожа, замок надёжный.

— Дважды, — повторила Белла.

Джон отметил, что человек, уверенный в своём решении, так не говорит.

Белла положила ладонь на створку.

— Вы хотели знать, злодей ли он. Я не знаю. Но я знаю, как выглядит сила Пепла, и не могу позволить себе ошибиться.

Двери открылись.

Под землёй в это время открылся глазок в двери. Узкая щель, не шире ладони. В неё заглянул стражник.

— Не ори, пепельный, — сказал он без злобы, как говорят собаке, которая лает ночью. — Сам виноват.

Щель захлопнулась. Вильт остался смотреть в темноту, и темнота смотрела в ответ.

А глубоко под землёй, в камере три шага на два, Вильт сидел на полу и считал. До десяти. С десяти до одного. Снова до десяти.

Считать его научили в приюте.

Глава 4

Глава 4. Ушастая

Засов скрипнул внезапно.

Вильт прижался спиной к стене. Сердце колотилось так, что отдавалось в разбитых костяшках. Он не знал, сколько просидел в темноте: час или десять. Дверь приоткрылась, и в камеру пролилась полоска света от факела.

Вошла девушка.

Светло-серые кошачьи уши торчали из густых тёмных волос, за спиной покачивался пушистый хвост, на кончике которого была завязана выцветшая алая ленточка. На ней было тёмное служаночье платье и белый фартук. В руках она несла деревянный поднос с миской каши, куском хлеба и кружкой воды.

Она не подошла. Остановилась у порога, поставила поднос на пол и произнесла шёпотом:

— Ваш завтрак.

Вильт смотрел на неё и не мог понять, что видит.

— Меня кормят?

«Это неспроста, — подумал он. — Хотят узнать то, чего я не знаю».

Вожд внутри тут же оживился:

— Не тормози. Перед тобой потенциальная избранница.

«Заткнись», — подумал Вильт.

— Грубо, — обиделся Вожд, но замолчал.

Девушка взяла у стены швабру и ведро и принялась мыть пол. Двигалась она быстро, плечи держала сжатыми. Уши она держала плоско, у самых волос. Вильт заметил, что она ни разу не подняла на него взгляд.

Он оценил расстояние до двери. Три шага. Девушка стояла ближе, но если сорваться с места... Он остановил мысль. Нет. Девушка с ведром не виновата. Ей приказали мыть.

Швабра подползла к его ногам. Девушка помедлила: обойти, значит подойти ближе, а подходить к нему ей, видимо, запретили.

Вильт молча поджал ноги к груди и освободил проход.

Она вскинула глаза. В больших золотистых глазах мелькнуло удивление: ей, похоже, никто никогда не уступал дорогу. Потом она быстро опустила взгляд и протёрла пол под ним.

— Как тебя зовут? — спросил он спокойно, так, чтобы голос не дрожал.

Швабра остановилась.

— Тира, — сказала девушка после паузы.

— Спасибо за еду, Тира.

Она не ответила. Но когда она подняла руку со шваброй, рукав сполз, и Вильт увидел на её запястье тонкий белый шрам. Он не стал спрашивать. Отвёл глаза, чтобы она не заметила, что он заметил.

Она заметила. Он понял это по тому, как она одёрнула рукав.

Она стояла на коленях и тёрла пол так, что на костяшках проступила кровь. Вильт заметил красные полосы и подумал, что мыть пол можно и мягче.

— Ты руки стёрла.

— Это ничего.

— Возьми хлеб.

Тира вскинула голову.

— Что?

— Хлеб. Ты тоже не ела. По тебе видно. — Он подтолкнул ломоть носком ботинка к ней. — Это не еда для пленника. Это еда для тебя. Я не голоден.

Она не взяла. Но и не отвернулась. Смотрела на ломоть, на его руки, на дверь, и Вильт видел, как идёт в ней какой-то тихий расчёт, который она сама не могла остановить.

Снаружи звякнуло железо. Стражник. Он подходил к двери.

Тира побелела. Швабра выскользнула из пальцев и ударила в ведро. Она застыла с таким лицом, какое бывает у людей, которых поймали на запретном.

Вильт не стал думать. Он вскочил, встал между ней и дверью и закричал, да так, что стены отозвались:

— Выпустите меня! Слышите? Я не виноват! Выпустите, или я разобью эту проклятую дверь!

Засов не скрипнул. Стражник за дверью выругался, постучал по железу кулаком и крикнул:

— Заткнись, пепельный! Ещё раз заорёшь, закрою без хлеба!

Шаги удалились.

Вильт перевёл дыхание и обернулся. Тира стояла, прижимая ладони к груди, и смотрела на него широко открытыми глазами.

— Ты нарочно, — выговорила она.

— Если бы не крикнул, он бы заглянул. А ты тут стоишь с хлебом, которого тебе не велели давать.

— Но ты мог... Он мог...

— Не мог. Я здесь уже вторые сутки. Я знаю, как они ходят.

Это была неправда: он сидел в камере меньше суток. Но звучало убедительно, и Тира, кажется, поверила.

Она подняла ломоть и отломила половину. Протянула ему.

— Так честнее.

Вильт взял. Хлеб был чёрствым и пах дымом.

— Дира говорит, — произнесла Тира, глядя в ведро, — что в ночь, когда убили короля, караул на северной лестнице сменили до колокола. Я не знаю, что думать. Дядя говорит, что вы враг.

— А ты что думаешь?

Она не ответила. Вымыла оставшийся клочок пола, составила швабру в ведро и поднялась.

— Мне приказали накормить вас и убрать. Больше разговаривать не разрешено.

— Тогда не разговаривай, — сказал Вильт. — Я пойму.

Тира остановилась у порога. Хвост, который она до этого прижимала к ноге, шевельнулся и опал.

— Завтра на рассвете, — произнесла она, не оборачиваясь.

Вильт напрягся.

— Что на рассвете?

— Допроса не будет. Принцесса приказала, чтобы к завтрашнему рассвету вас не было. Ночью дядя не успел всё подготовить. Тихо, без следов. А героям скажут, что их двое.

Она быстро повернулась и схватила ведро. Вильт видел, как у неё дрожат пальцы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Я ничего не говорила.

— Конечно, не говорила. Я кричал, ты испугалась и убежала. Запомни, если спросят.

Тира уставилась на него. Потом кивнула, сжав губы, и выскочила за дверь. Засов лязгнул.

Вильт остался один с остывающей кашей. Он взял миску и обнаружил, что руки не дрожат. Он ел, глядя на дверь, и впервые за сутки чувствовал не страх, а злость. Холодную, ясную.

— Ого, — сказал Вожд. — Она соврала хозяевам, оставила тебе еду и предупредила о казни. Для первой встречи неплохо.

— Не называй это так.

— Как?

— Ходом. Она не ход.

Вожд промолчал, и Вильт понял, что попал.

«Почему она рискует?» — спросил он мысленно.

— Жалость, — ответил Вожд. — Сильная, настоящая. Я такой давно не чувствовал. Обычно люди жалеют, пока им выгодно. Она жалеет, хотя ей это невыгодно.

«Привязанность?»

— Пока нет. Но дверь приоткрыта. Захочешь, чтобы она открылась, надо будет стучать.

«Не буду стучать. Если откроется сама, пусть».

— Упрямый, — сказал Вожд. — Мне нравится.

Он съел хлеб до последней крошки и сидел в углу, глядя на дверь, за которой скрылась Тира. Он думал о том, что за одни сутки трое людей в этом мире сказали ему «ты». Маг, чтобы оскорбить. Принцесса, чтобы приказать. И эта девочка с мокрой шваброй, чтобы протянуть половину хлеба.

Только последнее «ты» не оставило следа на коже.

На кухне замка пахло луком и подгоревшим молоком. Тира прислонилась лбом к холодному камню у печи и стояла так, пока не перестали дрожать колени.

— Ты была у него долго, — сказала Дира. Она чистила морковь у соседнего стола и не поднимала глаз. — Дядя спрашивал.

— Я мыла пол.

— Ты мыла пол сорок минут.

Тира промолчала. Дира положила нож.

— Он что-нибудь сказал?

— Он сказал, что не виноват.

— А ты что?

— Я не знаю, что я.

Дира вытерла руки о передник и подошла ближе. Её светлая коса выбилась из-под косынки.

— Я не рассказала тебе главного. В ту ночь я видела, как принцесса Белла стояла на северной лестнице и смотрела вниз. Она не плакала. Она смотрела так, как смотрят, когда считают.

— Дира, зачем ты мне это...

— Затем, что ты ходишь к тому, кого она велела убрать. — Дира взяла её за запястье, там, где белел шрам, и тут же отпустила. — Я не прошу тебя ничего делать. Я прошу только не верить на слово. Ни ей, ни дяде. Ни мне.

Тира смотрела на неё, и впервые за много дней ей показалось, что кухня стала шире.

В этот момент на тренировочном дворе Кайл рубил соломенное чучело.

Он стоял в трёх шагах от него, с мечом в руке, и ударил наотмашь. Клинок не коснулся соломы. Чучело подалось назад, как от толчка невидимой ладони, и разошлось на две половины.

Седой капитан стражи, великан с лицом из старой кожи, поднял бровь.

— Двадцать лет учу людей рубить, — сказал он. — Такого не видел.

— Это называется Король физического доминирования, — сказал Кайл и сам удивился, что говорит так буднично. — Чем сильнее давишь, тем меньше предметов спорят.

— Красиво, — раздался голос с галереи.

Белла спустилась по лестнице. Белый костюм, улыбка, в руках длинный футляр из тёмного дерева.

— Господин Кайл, для вас подарок. Этот меч принадлежал моему отцу, королю Зено. Он не позволял прикасаться к нему никому. Мне кажется, он выбрал бы вас.

Кайл открыл футляр. Клинок лежал простой, серебристый, без украшений. Когда пальцы сомкнулись на рукояти, по руке до самого плеча пробежала дрожь.

— Принцесса, я не могу принять...

— Можете. — Она накрыла его пальцы своей ладонью. — И ещё одно. Если увидите Вильта Вардена, не подходите. Сообщите страже. Он носит силу тех, кто убил моего отца. Мне больно, что вы с ним делили дорогу, но так будет безопаснее для всех.

Кайл сглотнул. Лицо принцессы было рядом, мягкое и грустное, и ему вдруг стало невозможно отказать.

— Обещаю.

Белла улыбнулась.

Улыбка не дошла до глаз.

Дверь открылась ближе к вечеру.

Тира вошла боком, держа поднос двумя руками. Кроме миски густого супа, хлеба и кружки воды, на подносе лежали свёрнутое грубое одеяло и плоская подушка. Она поставила всё у стены и тут же отступила к порогу.

— Ужин. И чтобы не мёрзли.

— Это тебе не разрешали, — сказал Вильт.

Она промолчала. Значит, не разрешали.

— Дядя сказал, что вы один из них, — выговорила Тира, глядя в сторону. — Апостол Пепла. Что если подойти слишком близко, вы убьёте.

— Ты вчера и сегодня мыла пол в метре от меня, а я сидел и смотрел, — сказал Вильт. — Если бы хотел убить, давно бы попробовал. Правда, я даже не знал, что Пепел существует, пока меня сюда не бросили. Нас призвали втроём. Вот вся моя история.

— Вы правда не виноваты?

Он помедлил. Ему хотелось сказать «да». Но Вильт никогда не умел говорить то, чего не знал.

— Я не знаю, что во мне. Но я никого не убивал. И не стану.

— Тогда скажи, что тебе нужно услышать, — добавил Вильт. — Я отвечу.

Тира подумала. Она стояла в дверном проёме, прижав к груди пустой поднос, как щит.

— Вы бы хотели выйти отсюда?

— Хотел бы. Но не через чью-то смерть.

— А если нет другого пути?

— Тогда я посижу и подумаю о другом. — Улыбка у него вышла короткой. — Я умею сидеть. Всю жизнь сидел за дверями, которые открывали другие. Бить в них я перестал в восемь лет. Сегодня сорвался, потому что слишком устал.

Тира смотрела на него и молчала. Что-то в этих словах она поняла лучше, чем он рассчитывал.

— Дядя говорит, что пепельные не устают, — сказала она.

— Значит, я плохой пепельный.

— Это разные вещи, — прошептала Тира.

— Разные. Я понимаю.

Она постояла ещё мгновение, потом кивнула и ушла. Засов щёлкнул.

— Сомневается, — сказал Вожд. — Хороший знак.

— Не лезь, — ответил Вильт.

Он укрылся одеялом и неожиданно для себя уснул на полчаса. Проснулся от холода, лёг на другой бок и подумал:

«Ты слышал, что она сказала?»

— Слышал.

«Ей страшно. Она рискует чем-то, чего у неё нет. Ради человека, которого видела дважды».

— Ради человека, который уступил ей дорогу, — поправил Вожд. — Знаешь, сколько людей в этом замке уступают ей дорогу? Ни одного. Она мышь, которую считают мебелью.

«Я не хочу быть тем, из-за кого её накажут».

— Тогда придумай, как сбежать вместе, — сказал Вожд. — Но сначала поспи. Если тебя поведут на рассвете, свежая голова не помешает.

Ночь пришла быстро.

Он лежал на одеяле и слушал замок. Шаги стражи по верхнему этажу стали реже. Потом исчезли совсем. Потом откуда-то донёсся громкий храп и скрип стула.

— Усыпили, — сказал Вожд. — Кто-то подсыпал им в вечерний чай. Серьёзная девочка.

Вильт сел. Он ещё не знал, что значит «серьёзная девочка», но уже понимал, что именно сейчас в замке происходит что-то неправильное.

Когда засов скрипнул снова, Вильт понял, что это не стража: слишком осторожно, слишком вкрадчиво. В щель проскользнула Тира в тёмной накидке. В одной руке у неё был ключ, в другой короткий кинжал. Глаза блестели в полумраке.

— Вставайте. Сейчас же. Тянуть больше нельзя: на рассвете вас отведут на плаху. Без объявлений.

Вильт встал, и кровь шумно ударила в голову.

— А ты?

Тира не ответила. Она развернула кинжал остриём к себе и направила его в живот.

— Должно выглядеть, что вы на меня напали. Иначе, когда вы сбежите, казнят меня.

Клинок уже двигался, когда Вильт бросился вперёд.

Он поймал лезвие ладонью. Кожа лопнула, горячая боль пронзила руку до плеча, но он не разжал пальцы. Вторым движением он прижал Тиру к стене и отвёл её руку в сторону.

— Не смей, — сказал он ей в лицо. Голос вышел хриплым. — Я не позволю тебе себя ранить. Что бы ни было.

Тира смотрела на него широко раскрытыми глазами. Щёки у неё побелели, потом порозовели.

Внутри головы взревел Вожд:

— Идиот! Из-за такого фокуса ты мог остаться без неё!

Кинжал выскользнул из пальцев Тиры и со звоном упал на камень. Она увидела кровь, стекавшую по его руке, и выругалась сквозь зубы, коротко и очень по-взрослому. Потом рванула подол юбки, оторвала длинную полосу и стала бинтовать ему ладонь. Руки у неё двигались быстро и умело. Она делала это не в первый раз.

Вильт смотрел на её склонённую голову, на дрожащие уши, на то, как бережно она затягивает узел, чтобы не сделать больнее. Раньше о нём заботились по расписанию. Сейчас девушка, которая боялась его весь день, перевязывала ему руку в ночной камере и ругалась, что он такой глупый.

— Больно? — спросила она, не поднимая головы.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Дурак, — сказала Тира, и в слове не было злости. Только удивление, что кто-то может быть таким нелепым.

Когда она закончила, он взял её пальцы здоровой рукой.

— Пойдём со мной.

— Что?

— Если я сбегу, тебя казнят. Если убегу один, ты останешься здесь. Я не хочу так.

Вожд заговорил шёпотом, торжественно:

— Вильт. Ты получил её способности. Ловкость кошки. Ночное зрение. Силу хищника.

Вильт не ответил. Он смотрел на Тиру, а она на него.

— Я... — начала она.

— Потом. Сейчас идём.

Они шли мимо стражи, и стража спала. Двое сидели на лавке у лестницы, свесив головы друг другу на плечи. Третий лежал, раскинув руки, на каменном полу.

— Ты их отравила? — спросил Вильт шёпотом.

— Траву, от которой дядя спит, когда не может уснуть. Хватит до рассвета. Проснутся с головной болью, но живые.

— Ты продумала всё.

— Я думала о тебе весь день, — сказала Тира и сразу прикусила язык. — То есть о побеге. О плане.

Вильт сделал вид, что не расслышал, и не стал считать, сколько часов он провёл в этом замке на самом деле.

У одного из спящих сползла на пол свеча в подсвечнике, и огонёк подбирался к краю плаща. Вильт остановился, нагнулся и отодвинул свечу ногой, а подсвечник придвинул к стене. Тира наблюдала за ним и молчала.

— Зачем?

— Не люблю, когда люди горят, — ответил он. — Даже те, кто хотел меня казнить.

В коридоре он вдруг увидел всё. Камни, трещины, пятна копоти, нишу, в которой притаился паук. В темноте всё было видно так же ясно, как днём. Движения стали лёгкими и тихими. Тира шла впереди, он шёл следом и ставил ноги туда же, куда ставила она.

Они добрались до чёрного хода, узкой служебной двери у лестницы. За ней был двор и внешняя стена. Тира вдруг остановилась.

— Я не могу.

— Тира...

— Здесь дядя. Здесь Дира. Здесь люди, которых я знаю всю жизнь. Куда мне идти?

Вильт хотел сказать «со мной» и остановился. Он понял, что это слова, а у слов нет адреса.

— Не знаю куда, — сказал он честно. — Но знаю, что здесь тебя убьют. Я не могу быть тем, из-за кого это случится. Я решил. Пойдём.

Он протянул ей руку, ту, что была в бинте. Тира смотрела на ладонь секунду, другую. Она уже сделала шаг вперёд, когда из конца коридора раздался хриплый голос:

— Тира!

Маг стоял в проходе. Посох в его руках уже набирал голубой свет.

— Ты предала нас. Я заботился о тебе. Кормил. Дал крышу. И вот чем ты платишь.

Он вскинул посох. В воздухе загустел сгусток энергии.

— Если она умрёт, ты потеряешь способности! — крикнул Вожд.

Вильт не ответил. Он рванулся вперёд, поймал Тиру поперёк тела и развернул её так, чтобы принять удар на себя.

Заряд ударил его в спину.

Боль прошила спину, как раскалённый прут вдоль позвоночника. Вильт упал на колени, хватая ртом воздух. В нос ударил запах палёной кожи.

Тира упала с ним, но сразу вскинула голову.

— Он не виноват! Дядя! Его призвали только вчера! Он никого не убивал! Пожалуйста!

Маг не моргнул. Новый сгусток уже зрел на конце посоха.

— Тогда умрёте вместе.

Он выстрелил.

Но Тира успела раньше. Она подхватила Вильта под мышки, подобрала ноги, упёрлась в стену и рванула обоих через узкое окно чёрного хода.

Холодный воздух ударил в лицо.

Тьма. Падение.

И крик, который тонул в камне высоко над ними.

На третьем этаже восточного крыла Джон проснулся от глухого удара и вскрика.

Он подошёл к окну. Внизу, в тени кустов, шевельнулись две фигуры: одна несла другую, и мелькнул пушистый хвост. Через мгновение они исчезли.

Джон не стал звать стражу. Он думал о недолитом вине и о смене караула до колокола.

Утром Белла объявит, что героев двое. Он решил промолчать. Пока.

Глава 5

Глава 5. Тень и клинок

Падение со второго яруса должно было размазать их по камням.

Но тело Тиры двигалось быстрее мысли. Она подбросила Вильта вверх, гася удар, оттолкнулась ногами от каменного выступа и приземлилась на все четыре конечности, как кошка. Потом выпрямилась пружиной, перехватила Вильта и рванула вглубь хозяйственных построек.

Из разбитого окна ударил голубой луч. Заряд взорвал брусчатку в ладони от их ног, брызнув искрами и каменной крошкой. Голос мага раскатился по двору:

— Выродок! Вы оба не уйдёте!

Они нырнули в лабиринт складов и конюшен, туда, где даже факелы стражи не доставали. Вильт прижался горящей спиной к сырой стене сарая. Каждый вдох отдавался болью. В глазах прыгали белые пятна.

— Нам нужно дальше, — прошептала Тира. — Пока не подняли стражу.

— Спасибо, что не бросила.

Она отвела взгляд.

— Рано благодарить.

Позади, во дворе, загремели сапоги. Вильт слышал их так отчётливо, что ему стало не по себе: он различал, сколько человек и с какой стороны. Ночное зрение подарило не только глаза. Слух тоже стал другим.

— Трое слева, — сказал он. — Двое у ворот.

Тира посмотрела на него.

— Откуда ты...

— Не знаю. Они громко ходят.

Она кивнула, не удивившись, и потянула его в узкий проход между двумя складами. Вильт поймал себя на мысли, что идёт, не наступая на сучья и камни, потому что видит их заранее.

Они пробирались вдоль глухой стены конюшни. Тира шла, оглядываясь, как кошка, которая знает каждый угол. Она показывала жестами, где остановиться, где перебежать, где пригнуться. Вильт повторял её движения и впервые чувствовал, что тело слушается так, как никогда не слушалось.

— Откуда ты знаешь этот двор?

— Я здесь выросла, — шепнула Тира. — Мама работала на кухне. Я бегала между складами, когда не должна была.

— Ты любила это место?

Тира подумала.

— Раньше да. Теперь не знаю.

Впереди показались пятна света. Патруль: двое стражников и собака, большая, с вислыми ушами. Собака шла по следу носом в землю.

Тира прижала Вильта к стене и сделала знак: не шевелись.

— Запах, — прошептала она. — Мы в крови.

Вильт слышал, как собака сопит и перебирает лапами. Через десять шагов она поднимет голову. Через двадцать будет на них.

Выбор оказался простым и неприятным. Он мог ждать, пока Тира придумает, а она пока не придумала. Он наклонился, нащупал у стены обломок кирпича и бросил его через крышу сарая в дальний угол двора.

Кирпич грохнул о бочки. Собака рванулась в ту сторону, стражники за ней.

— Туда! Там что-то!

Тира посмотрела на Вильта широко открытыми глазами.

— Ты кинул.

— Я кинул, — сказал он. — Идём.

Он удивился, как твёрдо это прозвучало.

В восточном крыле замка в это время было тихо. Факелы потрескивали в бронзовых держателях.

Кайл стоял у арочного окна своей комнаты и вынимал из тёмного футляра клинок. Металл блеснул в свете свечей. Он провернул меч в руке, и рукоять легла в ладонь, как отлитая по мерке. В памяти всплыло лицо Беллы: мягкая улыбка, наклонённая голова, доверчивый голос.

«Этот меч принадлежал моему отцу. Мне кажется, он выбрал бы вас».

Он защёлкнул ножны на поясе и вышел в коридор. Хотелось кому-нибудь показать подарок.

В галерее у большого гобелена с гербом Ральдории двое стражников разговаривали вполголоса.

— ...ты слышал? Пепельный демон вырвался из карцера...

— Тише ты. Говорят, ему помогла служанка-кошколюдка. Приказано перекрыть нижние ворота и обыскать хозяйственный двор.

Кайл остановился.

«Пепельный?»

Тяжёлая ладонь легла ему на плечо. Кайл дёрнулся и схватился за рукоять нового меча.

— Не пугай! — Он обернулся. — Джон! Ты что, научился ходить без звука?

— Я давно так хожу, — сказал Джон. Лицо у него было мрачнее обычного. — Они говорят про Вильта.

— Про какого... — Кайл осёкся.

— Про нашего Вильта, дурень. Тот самый «пепельный демон».

Кайл замолчал. В памяти всплыло обещание, данное совсем недавно: «Если увидите Вильта Вардена, сообщите страже».

— Принцесса говорила, что он носит силу тех, кто убил её отца, — выговорил он.

— Принцесса многое говорит, — сказал Джон. — Слишком гладко всё складывается. Будь осторожен с ней. И с её подарками. Ты хоть понимаешь, кому служишь?

Кайл закатил глаза и хлопнул ладонью по эфесу.

— Брось ты свои параноидальные теории. Смотри, что она мне подарила! Личный меч прежнего короля. Того самого... Зану?

— Зено, — сказал Джон. — Продолжай верить красивым словам, если так тебе спокойнее. Только потом не говори, что я не предупреждал.

Кайл хотел ответить, но по коридору загрохотали сапоги. Несколько стражников пробежали мимо, не заметив героев. Один бросил на ходу:

— Всех кошколюдов во дворце под стражу! Допросить каждого: кто общался с девчонкой, куда она увела пепельного! Одна бы она не ушла. Кто-то из своих должен знать её укрытие!

Джон и Кайл переглянулись. Стало очень холодно.

— Идём, — сказал Джон. — Поговорим не здесь. И не вслух.

— Ты пойдёшь? — спросил Кайл. — Искать его?

— Нет. — Джон потёр переносицу. Он не сказал, что видел двоих в кустах собственными глазами. — Я пойду в свою комнату и буду сидеть у окна. Если во двор выйдет кто-то с хвостом, я его не увижу.

— Это... — Кайл замялся. — Ты хочешь, чтобы он ушёл?

— Я хочу, чтобы принцесса вышла в коридор и сказала нам правду. Пока она этого не делает, всё, что я могу, это не мешать тому, кто убегает от неё.

Кайл молчал.

— Я дал слово, — сказал он наконец.

— Ты дал слово человеку, который соврал тебе, — ответил Джон. — Это не обязательство. Это ловушка.

Они ушли в противоположную сторону. Кайл всё ещё держал руку на рукояти. Теперь она казалась тяжелее.

Выход из внутреннего двора был один: водосточный канал под внешней стеной. Тира показала на него пальцем. Круглый лаз шириной в плечи, заросший паутиной и мхом, из которого сочилась вода.

— Здесь стражу не ставят, — прошептала она. — Слишком узко. Но я пролезала, когда была маленькой.

Вильт смотрел на лаз и чувствовал, как у него холодеют руки.

— Сколько в длину?

— Шагов тридцать. Мы вылезем с другой стороны, в ров, а оттуда на улицу.

— Тридцать шагов. — Он повторил это вслух, как заклинание. — Тридцать шагов в темноте.

Тира обернулась.

— Ты побледнел. Что с тобой?

— Узко, — сказал он. — Я не люблю узко.

Она посмотрела на него долго и поняла, что дело не в шутке.

— Хорошо. Тогда я иду первой. Ты идёшь следом и держишься за мою ногу. Если станет плохо, дёргаешь, и я остановлюсь.

— Мы не можем останавливаться. Погоня.

— Остановимся, — сказала Тира. — Один раз можно.

Она нырнула в лаз. Вильт опустился на колени. В лицо дохнуло сыростью. Он положил ладонь на каменный свод, чтобы убедиться, что тот на месте, и начал ползти.

Через десять шагов стало хуже. Спина жгла, стены давили на плечи, воздух стоял густой, как вата. Он задышал часто, поверхностно, и в висках застучало. Свод оказался слишком низким. Слишком близким. Он видел в темноте каждую трещину, и от этого было только страшнее.

Он вцепился в щиколотку Тиры и дёрнул.

Она остановилась сразу.

— Вильт?

— Не могу. — Голос сорвался. — Я не могу дышать.

— Слушай меня. — Она повернулась в тесноте, насколько позволял лаз, и положила ладонь ему на щёку. Ладонь была тёплой и шершавой. — Ты говорил, что считал в камере. Считай.

— Что?

— Считай вслух. До десяти. Я буду слушать.

— Один. Два.

— Громче.

— Три. Четыре.

Он досчитал до десяти. Потом ещё раз. На третьем круге воздух перестал быть ватой и стал воздухом.

— Лучше? — спросила Тира.

— Лучше.

— Тогда идём. Ещё двадцать.

Они выбрались во рву, мокрые и перепачканные до ушей. Тира сидела на берегу, отряхивая подол, и ни слова не сказала про то, что он испытывал в лазе. Вильт был ей благодарен за это больше, чем за кинжал и ключ.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не спросила.

Тира кивнула и поднялась.

— Все чего-то боятся, — сказала она. — Дядя говорит, что страх это не слабость. Это просто напоминание, что ты живой.

Далеко внизу, за внешними стенами замка, Тира вела Вильта по тёмной мокрой улице Варстана. Он держался за её плечо и каждый шаг ставил осторожно, как по раскалённому железу.

— Нужно место, где пересидеть до рассвета, — сказала она. — И обработать спину. Иначе ты истечёшь кровью.

Вильт молчал и шёл.

В голове раздался голос Вожда, серьёзный, каким он ещё не был:

— Она всё ещё с тобой. Ты понимаешь, что это значит?

— Знаю, — сказал Вильт вслух.

Тира вздрогнула.

— Что?

— Нет, это я не тебе.

В окне высоко над ними ещё горел свет. Вильт оглянулся на него один раз и больше не оглядывался.

Вильт не удержал крик.

Боль в спине обжигала так, словно к коже прижали раскалённый прут и повели вдоль позвоночника. Он стоял на четвереньках в грязном переулке, упираясь лбом в холодный камень, и трясся всем телом.

— Потерпите, — Тира опустилась рядом на колени. Голос дрожал. — Пожалуйста.

Она разрезала кинжалом, который успела подобрать с пола, остатки прожжённой водолазки и откинула лохмотья. Рана открылась страшная. Одежда приняла на себя часть удара, поэтому до глубокого ожога дошло только в центре, а края вспухли красным, но мясо держалось.

— И не говори мне «вы», — выдавил Вильт сквозь зубы.

— А как?

— Вильт. Просто Вильт.

Тира кивнула. Сняла фартук, порезала его на длинные полосы и принялась бинтовать. При каждом прикосновении ткани к обожжённой коже Вильт глухо стонал, но не отстранялся. Он терпел, потому что слишком долго учился терпеть, чтобы теперь не уметь.

Сквозь боль вдруг пробилось другое чувство. Тёплое, глубокое. Оно тянуло к этой девушке с дрожащими пальцами и перепачканными в его крови руками.

— Это ещё не мои проценты, — сказал Вожд. — Это просто благодарность. Но дороги часто начинаются так.

«Я не против», — подумал Вильт.

— Ещё бы. После того как она выбросила тебя в окно, а потом поймала, я бы тоже не устоял.

«Есть что-то ещё, о чём ты молчал?»

— Подумаю. А, вот. Одновременно у тебя может быть только пять избранниц. И когда души свяжутся полностью, ты станешь практически бессмертным, пока жива хотя бы одна из них. Но если избранница одна, её смерть убьёт и тебя в ту же секунду. Если их несколько, тебя можно убить, только забрав у тебя всех.

Вильт промолчал. Ему не хотелось думать про числа. Чужая жизнь, пристёгнутая к его собственной, как гиря.

Тира затянула последний узел и вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Всё. Вы... ты... В-Вильт.

Она сжала уши и отвернулась.

— Это неправильно.

— Почему?

— Так не говорят. Я служанка.

— Ты вытащила меня из камеры и поймала в падении, — сказал Вильт. — Если ты служанка, то я не знаю, кем быть мне.

Тира вспыхнула. Он протянул руки и осторожно, несмотря на боль, обнял её.

Она вздрогнула.

— В-Вильт?

— Спасибо, — сказал он ей в макушку. — Я бы умер, если бы не ты.

Руки Тиры безвольно повисли вдоль тела. Уши дрожали. Щёки пылали так, что их было видно даже в темноте.

— Привязанность растёт, — сказал Вожд. Он говорил негромко и без насмешки.

Вильт отстранился на ширину ладони, но не отпустил её. Посмотрел ей в глаза и спросил:

— Почему ты решила мне помочь?

Тира опустила голову. Минуту она молчала, и Вильт не торопил.

— Ты не похож на злодея. И тем более на Апостолов Пепла.

— Откуда ты знаешь, как они выглядят?

Тира сглотнула. Пальцы сжались в кулаки, и Вильт заметил, что она потирает большим пальцем белый шрам на запястье.

— Потому что они убили мою семью.

На кончике её хвоста алела выцветшая ленточка. Вильт только теперь понял, что она тоже не просто так.

Голос дрогнул, но она продолжила.

— Маму Елисиф. Тётю Клару, жену дяди Генри. И дочку дяди, Виолетту. Ей было шесть. Дяди не было дома, а я была. Мама услышала звуки за домом, схватила меня и затолкнула в шкаф. Сказала: «Не выходи, что бы ты ни слышала».

Она говорила сбивчиво, короткими фразами.

— Я смотрела сквозь щели. Люди в белых плащах и белых масках. Они... делали это с удовольствием. Мама кричала. Тётя Клара пыталась закрыть собой Виолетту. А я сидела в шкафу и тряслась. Я даже голос потеряла. Когда дядя вернулся, их уже не было. Только тела. И я. Ленточку Виолетты я нашла потом, на полу у шкафа. Дядя не знает, что она у меня.

Слёзы побежали по её щекам. Вильт не стал ничего говорить. Он притянул её к себе, осторожно, чтобы не задеть ожог, и стал гладить по спине между лопатками, где под тонкой тканью дрожали острые косточки.

— Ты была ребёнком, — сказал он. — Ты ни в чём не виновата.

Тира всхлипнула и обняла его крепко, отчаянно. Она плакала в голос, уткнувшись в его плечо.

— Я здесь, — сказал Вильт. — Ты больше не одна. Слышишь?

Они сидели так долго, пока дрожь не стала стихать.

Потом Вильт вытер большим пальцем мокрую дорожку на её щеке.

— Нам нужно уйти из города. Сегодня.

— Дядя Генри раньше был другим, — сказала она вдруг. — До того дня. Он пел по утрам, когда варил кашу. Фальшиво, но так, что все смеялись. После похорон он замолчал. Совсем. Я пыталась его вытащить, а он ушёл в работу и в ненависть. Теперь он поёт только заклинания.

— Ты за него боишься?

— Я боюсь не за него. Я боюсь, что он станет таким же, как те, кого ненавидит.

Вильт промолчал. Он понимал, что у этой боли нет простого лекарства.

Тира шмыгнула носом.

— В дне пути отсюда Фордилос. Им правит третья кандидатка, Капелла Фордменс. Говорят, она мягче принцессы Беллы. Может быть, согласится нас выслушать.

— А если не согласится?

— Тогда нас выдадут. — Тира помолчала. — А мы дойдём? До Фордилоса день пути. У тебя спина...

— Дойдём, — сказал Вильт. — Если упадём, поднимемся. Я уже падал.

— Откуда?

— Из мира, где мне некому было подать руку. Оказывается, падать с чьей-то помощью проще.

Тира улыбнулась сквозь слёзы, и от улыбки у неё дрогнули уши.

— Хуже, чем сейчас, не будет. Ты знаешь дорогу?

— Знаю.

— Значит, идём к ней.

Решение вышло простым. Вильт отметил это про себя: впервые за много лет он выбрал, а не дождался, пока выберут за него.

Потом он нахмурился.

— Подожди. «В дне пути». Вы измеряете расстояние в километрах?

Тира моргнула и улыбнулась сквозь остатки слёз.

— Да. Вы не первые призванные. До вас были другие, из ваших миров. Они принесли меры: расстояние, вес, объём. Мы пользуемся ими больше сотни лет.

— Даже здесь, — сказал Вильт, — после нас остаются следы.

Он поднялся, опираясь на стену. Боль в спине была адской, но терпимой. Тира сразу подставила плечо.

— Держись за меня. До окраины ещё идти.

Вильт положил руку ей на плечо.

— Тогда веди, Тира.

Они шли через спящий город, держась теней. Ночь сходила с улиц, как вода, но фонари ещё горели, и каждый круг света казался ловушкой.

У ворот на нижнюю дорогу стояли двое стражников. Один зевал, другой проверял бумаги у старика с повозкой, гружёной мешками. Тира остановилась у стены и сняла с плеч тёмную накидку.

— Уши, — шепнула она. — Надо спрятать.

Она накинула накидку, подвязала волосы и спрятала уши под капюшон. С хвостом было хуже: он топорщился под платьем и выдавал её походку.

— Идём как пара, — сказал Вильт. — Влюблённые, которые гуляли до рассвета.

— Мы не влюблённые.

— Для стражи это звучит убедительнее, чем «беглецы».

Тира вспыхнула и промолчала.

Старик с повозкой посмотрел на них с любопытством и вдруг заговорил первым:

— Ребята. Вы на дорогу?

— Да, — сказал Вильт. — К родственникам в Фордилос.

— В такую рань? — Старик посмотрел на бинты, проступавшие под курткой Вильта, и прищурился. — Парень, у тебя спина горит. Я вижу. Лезь в повозку, довезу до развилки. Только не болтайте.

Вильт хотел отказаться и не смог: ноги подгибались.

— Спасибо.

Они забрались в мешки с мукой. Тира легла рядом, свернувшись, как кошка, и накидка скрыла лишнее. Повозка тронулась. Скрипнули колёса. Стражник у ворот заглянул под полог, увидел мешки и двоих сонных подростков, махнул рукой.

— Проезжай!

Повозка миновала арку, и мимо поплыли поля, туманные и серые. Вильт лежал на спине и смотрел на небо, которое светлело с востока. Тира уснула, положив голову ему на плечо. Он не двигался, чтобы не разбудить её.

— Ты слышишь? — прошептал внутри Вожд. — Ты только что провёл беглую кошку через ворота города, который охотится за вами обоими. Ты умеешь врать.

— Я не врал, — сказал Вильт мысленно. — Я сказал: «к родственникам». Она мне теперь родственница.

— Хитрый ты, — сказал Вожд, и в его голосе мелькнула нежность. — Спи.

Вильт не спал. Но смотрел на небо, пока оно не стало голубым.

Над мокрыми крышами Варстана занимался серый холодный рассвет.

В замке Белла Рейдли смотрела на пустой карцер. На полу валялась хлебная корка, которой не должно было быть, а на двери темнели пятна крови. Позади молча стоял Генри с обожжённым рукавом. Ногти Беллы впились в ладони, и из-под них выступила кровь.

Глава 6

Глава 6. Чаепитие

Пока Вильт и Тира шли по мокрым дорогам прочь от Варстана, в одном из малых залов замка уже пахло дорогим чаем и воском.

Зал выбрали нарочно. Он был невелик: один овальный стол, окна в тяжёлых бархатных шторах и камин, в котором лениво тлели берёзовые поленья. В таких комнатах не устраивают приёмов и не принимают послов. В них разговаривают так, чтобы собеседник уходил с убеждением, будто сам до всего додумался.

Белла Рейдли сидела во главе стола. Свет свечей мягко ложился на её белые волосы и на тонкий фарфор с золотой каймой. Она держала чашку двумя пальцами, мизинец чуть отведён, спина прямая. Кайл устроился справа от неё и так и не снял с пояса новый меч. Клинок упирался в ножку стула, и всякий раз, когда герой подавался вперёд, по паркету тихо скрежетала сталь. Джон сидел напротив и молча помешивал чай, хотя сахара в нём не было.

Белла заговорила первой. Голос был спокойным, почти тёплым, голосом хозяйки, которой неприятно сообщать дурные вести.

— Господа герои. Буду с вами предельно честна.

Она сделала паузу ровно настолько, чтобы слушатели успели насторожиться.

— Вильт Варден сбежал.

Кайл заметно напрягся. Пальцы на мгновение сжались на рукояти меча, и сталь снова скрипнула о дерево.

— Мы хотели держать его в безопасной комнате, пока не разберёмся с источником его силы, — продолжила Белла. — Однако он шантажом заставил одну из горничных помочь ему и воспользовался её положением в замке. Этот поступок лишь подтверждает: он не тот, за кого себя выдавал.

Слово «безопасная» повисло над столом. Джон отметил его про себя: безопасные комнаты не запирают снаружи и не охраняют вооружёнными людьми.

Кайл нахмурился. Несколько секунд он молчал, и по лицу было видно, как медленно, с трудом перемалываются услышанные слова.

— Блин... а с виду такой тихий был. Почти нормальный. Хотя мы с ним почти не говорили... — Он потёр затылок и глухо добавил: — Странно всё это.

Белла мягко наклонила голову, выражая понимание. Это был жест человека, которому не нужно ничего доказывать, потому что в него и так готовы поверить.

— Прошу прощения за причинённые неудобства. Обстоятельства изменились. С завтрашнего дня у вас начнутся занятия по развитию способностей. После этого вы отправитесь в путешествие по миру, сражаться с Апостолами Пепла.

Глаза Кайла вспыхнули. Усталость и растерянность слетели с него, как пыль с плаща.

— Кругосветка?! В смысле, настоящее приключение?!

— Да, господин Кайл. Вас призвали не для праздного сидения во дворце. Вы здесь, чтобы уничтожить зло, которое уже однажды разрушило корону.

Кайл покраснел. Он сжал рукоять меча Зено сильнее, будто тот мог подтвердить сказанное, и, смущаясь, спросил:

— А... можно мне остаться? Я лучше останусь здесь и буду защищать вас. Если Пепел решит напасть на замок, вам понадобится кто-то сильный рядом.

Джон скосил на него глаза. Ещё вчера Кайл мечтал о подвигах в далёких землях. Сегодня он готов был сидеть на одном месте, лишь бы рядом с этой женщиной. Перемена случилась слишком быстро, чтобы считать её естественной.

Белла посмотрела на Кайла долгим тёплым взглядом. Улыбка получилась почти нежной, и Джон, наблюдавший за ней не мигая, не нашёл в ней ни единой фальшивой складки. Именно это и настораживало.

— Конечно, дорогой герой Кайл. Я и сама очень хотела бы, чтобы вы остались рядом.

Кайл стукнул кулаком по столу так, что чашки тонко звякнули, а чай плеснул на блюдца.

— Тогда решено! Я остаюсь. Буду тренироваться при дворе и защищу принцессу от этих тварей!

Он резко повернулся к Джону. Лицо у него горело от гордости за принятое решение.

— А ты? Не хочешь остаться?

Джон до этого молчал. Снаружи он выглядел абсолютно спокойным, но внутри всё было иначе. Каждое слово Беллы он пропускал через фильтр подозрений, и каждое слово по очереди не проходило. Слишком гладкая версия. Слишком удобная. Горничная, которую шантажом заставили помочь с побегом, это история из тех, что рассказывают, когда нужно оправдать то, чего нельзя показывать. Если бы Вильт был действительно опасен, его бы не прятали. Его бы показали им, предостерегли и разоружили у них на глазах.

А значит, что-то в той комнате не хотели показывать.

Он медленно поставил чашку на блюдце и поднял указательный палец. На кончике затрещала маленькая красная молния, злая и тонкая, как игла. Джон поднёс её к кусочку сахара в вазочке. Сахар мгновенно почернел и рассыпался серой пылью.

Белла слегка приподняла брови.

— Великолепная демонстрация, господин Джон. Вы уже почти готовы к отправлению.

Она произнесла это с лёгким восхищением, но Джон заметил другое: взгляд принцессы на миг задержался на оставшейся горстке пепла. Так смотрят не на фокус, а на оружие, которое только что оценили.

— Позвольте подготовить для вас свиту: несколько десятков воинов и служанок. Герою не подобает в одиночку рисковать жизнью.

Джон погасил молнию. Скрестил руки на груди и чуть подался вперёд. Голос оставался ровным, но в нём появился холодный металл:

— Госпожа принцесса, я предпочту воздержаться от путешествия в компании вооружённых людей по незнакомому миру. Толпа привлекает внимание. Умный противник с хорошей разведкой легко воспользуется тем, что я буду открыто светиться среди десятков сопровождающих. К тому же не каждому из них я смогу доверять.

Последнюю фразу он произнёс без нажима, как простое наблюдение. Кайл моргнул. Белла не моргнула вовсе.

— Мне достаточно двоих: горничной Диры, которую вы к нам приставили, и одной полевой поварихи, способной готовить и вести быт в дороге. Той, что вчера принесла пирог. Мне понравилось, как она его делает.

Он не стал объяснять, что понравилось ему не столько тесто, сколько то, как повариха дважды проверила дверь. Человек, который боится быть увиденным, умеет молчать. А ему сейчас нужны были люди, умеющие молчать.

Тишина продлилась ровно столько, сколько нужно, чтобы в камине треснуло полено. Белла несколько мгновений смотрела на него не мигая. В её глазах мелькнуло настоящее удивление, редкое и почти опасное. Так смотрит игрок, увидевший, что партнёр по доске ходит не по тем правилам, которые ему отвели.

— Вы... очень здраво мыслите, господин Джон, — тихо сказала она. — Хорошо. Занятия вас не касаются, раз вы выбираете дорогу. Утром Дира и повариха будут ждать вас у главного выхода.

— Благодарю за понимание.

Он снова взял чашку. Чай давно остыл, но Джон сделал глоток, потому что рукам нужно было чем-то заниматься. Снаружи идеальное спокойствие. Внутри холодная уверенность: принцесса только что соврала им как минимум один раз. А значит, будет врать и дальше. И следующая ложь будет аккуратнее первой.

Кайл смотрел на друга с лёгким недоумением. Он чувствовал, что между Джоном и принцессой только что произошло что-то важное, но не мог понять что, и потому решил, что это не его ума дело. Он спорить не стал, только вздохнул и потянулся за печеньем.

Белла продолжала улыбаться, мягко, тепло, безупречно. Лишь на долю секунды её пальцы сжали тонкую ручку чашки до белизны костяшек. Фарфор тихо хрустнул. Она тут же разжала руку, и трещина на золотой кайме осталась единственным свидетелем того, что вечер шёл не по её плану.

Где-то далеко за стенами замка двое беглецов продолжали свой путь на восток.

А в этом зале с запахом чая и свечного воска фигуры на доске уже начали занимать свои места.

Дорога до Фордилоса заняла почти весь день.

Тира шла первой, почти не сбавляя шага, хотя Вильт всё сильнее опирался на её плечо. Ожог на спине пульсировал тупой, горячей болью, и с каждым часом эта боль становилась не острее, а шире, будто растекалась по телу, занимая всё новые места. Несколько раз он спотыкался на размытых колеях, и тогда Тира останавливалась, давала ему отдышаться, поправляла промокшие от крови бинты и снова шла вперёд. Она ни разу не сказала «потерпите». Только «ещё немного», и каждый раз это «немного» оказывалось чуть длиннее, чем обещало.

К полудню небо прояснилось. Солнце припекало, от дороги поднимался пар, и обрывки водолазки на Вильте липли к бинтам, натирая края повязки. Вокруг тянулись поля с озимыми, низкие каменные ограды, редкие хутора с дымом над крышами. Из-за одной из оград на них долго смотрел старик с вилами. Он ничего не спросил, только проводил взглядом двоих путников, из которых один едва переставлял ноги. Вильт подумал, что в этом краю, видимо, привыкли не задавать вопросов.

У ручья они остановились. Тира опустилась на колени и долго, с каким-то остервенением, оттирала с рук засохшую кровь, его кровь, пока вода не стала прозрачной. Вильт сидел рядом и смотрел, как алая ленточка на кончике её хвоста полощется в воде.

— Мама пекла хлеб, — сказала Тира, не поднимая головы. — Он всегда пах дымом. Вчера в камере ты ел такой же. Я ждала, что ты скривишься.

— Я не привередливый.

— Я заметила. — Она наконец улыбнулась краем рта и вытерла руки о подол. — Вставай. Осталось «немного».

Он встал.

К вечеру снова потянул холодный ветер с востока. Тира, шедшая с наветренной стороны, молча сдвинулась так, чтобы заслонить его плечом.

Говорили они мало. Один раз Вильт попробовал расспросить Тиру о Фордилосе, чтобы хоть чем-то занять голову, и она ответила коротко: город большой, фермерский, принцесса третья по старшинству. Больше она ничего не знала. Она никогда не бывала за пределами Варстана, и это признание, произнесённое без всякой жалобы, сильнее любой исповеди показало Вильту, на что она пошла. Девушка, не видевшая мира дальше замковых стен, вывела его через ночной город, через реку и мокрые поля, потому что иначе он не дожил бы до утра. Он хотел сказать ей об этом, но слова не складывались, а сил на них не оставалось. Вместо этого он просто чуть крепче оперся на её плечо, и она поняла.

Они добрались до городских ворот уже в сумерках.

Каменные ворота Фордилоса были ниже варстанских, но выглядели новее и ухоженнее. Над аркой тянулась полоса синей эмали с серебряным цветком, и на ней не было ни трещины, ни потёка. Перед воротами стоял стражник в тяжёлых тёмно-синих доспехах с гербом города на нагруднике. При виде двоих путников он выпрямился и выставил алебарду поперёк дороги.

— Здравствуйте. Предъявите документы.

Тира одной рукой поддерживала Вильта, второй полезла во внутренний карман платья и достала сложенную вчетверо бумагу, служебный пропуск замка, который она так и не вернула. Пальцы у неё дрожали, но не от страха, а от усталости, которой хватило бы на двое суток. Стражник развернул лист, пробежал глазами и кивнул.

— А он?

Тира на секунду замолчала. Она знала, что любой ответ будет ставкой, а ставить ей было нечем, кроме правды. Потом спокойно, насколько позволял севший голос, сказала:

— Он призванный герой. Прошу устроить аудиенцию с принцессой Капеллой.

Стражник несколько мгновений смотрел на бледного, покрытого холодным потом Вильта, потом на Тиру. Он явно прикидывал, кто перед ним: самозванец, сумасшедший или тот, о ком лучше доложить, пока не поздно. Наконец он коротко кивнул в сторону небольшой каменной будки у ворот.

— Зайдите внутрь. Посидите. Я доложу.

Они вошли. В будке пахло металлом, маслом и дешёвым табаком. На столе стояла кружка с недопитым отваром, рядом лежала засаленная колода карт. Вильт едва дошёл до деревянной скамьи и опустился на неё. Как только спина коснулась стены, сознание погасло, и мир сжался в узкую тёмную точку.

Тира резко обернулась.

— Извините... у вас не будет воды? Моему спутнику очень плохо.

Стражник без лишних слов открыл небольшой шкафчик, достал металлическую флягу и поставил на стол.

— Скоро подъедет карета. Заберёт вас прямо на аудиенцию.

Тира поблагодарила и попыталась напоить Вильта. Вода текла по подбородку и впитывалась в ворот. Он не реагировал: голова безвольно лежала на стене, губы были серыми и сухими. Тогда она, не давая себе времени на раздумья, набрала в рот немного воды, наклонилась и осторожно, почти робко, прижалась губами к его губам, переливая жидкость. Вильт резко закашлялся и открыл глаза. Тира мгновенно отстранилась, смущённо сглотнула остатки воды и уже нормально налила в кружку, протянув ему.

— Пейте... медленно.

Она не смотрела на него. Уши у неё горели.

Вильт сделал несколько глотков. Горло сразу стало легче. Он посмотрел на неё мутным взглядом и ничего не сказал: ни о чём не спросил и не поблагодарил. Только слабо кивнул. Что-то подсказывало ему, что любое слово сейчас сделает произошедшее неловким, а молчание оставит его просто тем, чем оно было.

Через четверть часа с внутренней стороны ворот подъехала чёрная закрытая карета. Из неё вышел высокий мужчина в строгом тёмном мундире. На груди у него блестела жёлтая медаль. Стражник мгновенно вытянулся в струнку и отдал честь.

— Господин подполковник! Во время вашего отсутствия инцидентов не зафиксировано, за исключением двух субъектов!

— Вольно, — коротко бросил подполковник. Его взгляд сразу скользнул к Вильту. — Это он, герой?

— Да, господин, — тихо ответила Тира.

Подполковник развернулся к солдатам, сопровождавшим карету:

— Занесите его внутрь. Окажите первую помощь. Девушку тоже.

Затем он кивнул стражнику у ворот:

— За доблестную службу. Завтра после сдачи наряда можете выйти на увольнение.

— Благодарю, господин подполковник!

— Вольно.

Двое солдат подхватили Вильта так, словно делали это не впервые. Тира пошла следом, не выпуская края его рукава.

Карета тронулась почти сразу. Внутри было тепло и пахло кожей и лекарственными травами. Военный медик, сухощавый немолодой человек с цепкими руками, уже наклонился над Вильтом и осматривал ожог. Он работал молча, лишь иногда коротко цокал языком, и от этого звука Тире становилось только страшнее.

Подполковник сел напротив неё. Глаза у него были серыми и очень внимательными, из тех, что запоминают лица с первого раза.

— Имя.

— Тира.

— А его?

— Вильт Варден.

— Когда прибыл?

Тира слегка замешкалась.

— Позавчера вечером. Его призвали вместе с двумя другими. В Варстане.

— Способность?

— Я... не знаю, господин.

— Возраст?

— Не знаю.

Подполковник чуть прищурился.

— Тогда что вы знаете?

Тира опустила взгляд на свои руки. Кровь она отмыла у ручья, но кожа всё равно казалась чужой, и она вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз просто сидела и ничего не делала.

— Знаю только, что принцесса Белла приказала держать его в карцере. И что... он не виноват.

Подполковник долго молчал, барабаня пальцами по колену. Карету слегка потряхивало на брусчатке. Затем он коротко кивнул сам себе, как человек, принявший решение, о котором пока никому не скажет.

— Принцесса Капелла будет ждать вас через час. До этого полная проверка. И молчание. Особенно тебе, девочка. Одно лишнее слово, и аудиенции не будет.

Тира только тихо кивнула.

Карета катила по вечерним улицам Фордилоса. За окном мелькали фонари, высокие белые дома и флаги с серебряным цветком на синем поле. На перекрёстках стояли патрули, на лотках торговцы сворачивали товар, а из открытых окон таверн доносился смех. Город жил спокойно и сыто, и это спокойствие казалось почти нереальным после всего, что осталось позади.

Вильт снова закрыл глаза. Боль немного отступила под действием мазей медика, но слабость оставалась тяжёлой, как мокрый плащ.

Вожд внутри него впервые за долгое время прозвучал почти уважительно:

— Интересно. Третья принцесса. Посмотрим, какая она будет.

Тира незаметно взяла Вильта за руку и легонько сжала пальцы. Ладонь у неё была холодной и влажной.

Он не отнял.

Глава 7

Глава 7. Принцесса Фордилоса

Карета остановилась у широкой мраморной лестницы дворца.

Ступени уходили вверх белыми волнами, и в вечернем свете фонарей камень казался почти живым. Вильт, которого медик к тому времени успел поставить на ноги, глянул наверх и сосчитал ступени. Девяносто две. Такую лестницу строят затем, чтобы каждый, кто по ней поднимается, чувствовал себя маленьким.

Группа стражников в сине-серебряных доспехах уже ждала. Они молча окружили Вильта и Тиру и повели внутрь, не грубо, но и не особенно вежливо. Подполковник исчез ещё у входа, бросив через плечо короткое «ждите». Через несколько коридоров их завели в небольшую закрытую комнату без окон. Один выход. В центре стоял круглый стол, несколько стульев, кувшин с водой и поднос с едой: хлеб, сыр, холодное мясо, фрукты.

Вильт, едва сев, сразу потянулся к еде. Голод оказался сильнее боли и сильнее осторожности. Он ел быстро, почти жадно, запивая большими глотками воды, и только на третьем куске понял, что руки у него дрожат. Тира сидела рядом, не притрагиваясь к еде, и следила, чтобы он не подавился. Её собственный желудок тихо урчал, но она делала вид, что не замечает.

Вильт заставил себя остановиться. Он разломил сыр, подвинул половину к Тире и молча посмотрел на неё. Она помедлила, но взяла. Они жевали в тишине, прислушиваясь к шагам за дверью. Каждый шаг мог оказаться шагом палача, и оба это знали, но говорить об этом вслух не стали.

Дверь распахнулась без стука.

— Встать! Идёт её высочество принцесса Капелла Фордменс!

Тира мгновенно вскочила и потянула Вильта за руку. Он поднялся, стараясь не морщиться от боли в спине. В комнату вошли ещё двое стражников, а за ними она.

Капелла Фордменс.

Длинные волнистые светло-золотистые волосы спадали ниже талии. В них были вплетены чёрные кружева и крупные фиолетовые камни, которые вспыхивали при каждом повороте головы. Глаза насыщенного светло-багрового цвета смотрели спокойно и чуть насмешливо. На ней было роскошное тёмно-фиолетовое платье с глубоким вырезом, расшитое золотом и усыпанное цепочками с драгоценными камнями. Каждая деталь кричала о власти и вкусе, причём о том и другом одновременно, что бывает редко.

Вильт на секунду забыл, как дышать. Не от красоты, хотя и от неё тоже. Её присутствие меняло воздух в комнате, как гроза меняет воздух перед тем, как разразиться.

Тира рядом напряглась всем телом. Вильт почувствовал это через сжатые пальцы.

— Садитесь, — мягко сказала Капелла и сама заняла стул напротив них.

Она скрестила ноги, опёрлась подбородком на руку и чуть склонила голову, рассматривая гостей, как рассматривают диковинку на рынке: без спешки и без стеснения.

— Ну. Рассказывайте. Кто вы, как сюда попали... и, главное, зачем.

Тира уже открыла рот, но Вильт тихо сжал её пальцы и чуть качнул головой.

— Я сам.

Он выпрямился, несмотря на боль, и посмотрел прямо в светло-багровые глаза принцессы. Он понимал: сейчас решается, будет ли у них завтра. Говорить должен тот, чья жизнь на кону, а не та, кто уже рискнула своей ради него.

— Госпожа принцесса. Прошу прощения за внезапный визит и за то состояние, в котором мы предстали перед вами. Нам нужна ваша помощь.

Капелла чуть прищурилась. Интерес в её взгляде стал заметнее. Теперь она смотрела только на него.

— Меня зовут Вильт Варден. Мне двадцать один год. Меня призвали позавчера вечером вместе с двумя другими героями. После призыва нас отвели на оценку способностей. У двоих обнаружились Небесные полномочия. У меня нет. Вместо этого камень показал силу, свойственную Апостолам Пепла.

Стражники мгновенно выставили копья, нацеливая наконечники на Вильта и Тиру. Сталь блеснула у самой шеи Тиры, и она закрыла глаза. Воздух в комнате стал тяжёлым и плотным, как перед ударом.

Капелла даже не моргнула. Просто подняла одну руку.

— Вольно, господа.

Копья опустились.

— Продолжайте, господин Вильт.

Вильт почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, прямо по свежей повязке. Страх был, но вместе с ним пришло странное спокойствие, какое бывает у человека, у которого больше нечего терять. Если он сейчас соврёт или начнёт юлить, их просто казнят. Или вернут Белле. А это, по сути, одно и то же.

— После оценки меня сразу изолировали. Заперли в подземном карцере. Горничная по имени Тира, которая приносила мне еду, предупредила, что на рассвете меня собираются тихо убрать и объявить, будто героев призвали только двое. Она рискнула и помогла мне бежать. Мы выбрались из Варстана. Я тяжело ранен. Нам некуда больше идти.

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза принцессы.

— Прошу вас, принцесса Капелла. Примите нас под своё крыло. Я клянусь своей жизнью, что буду верен вам до самой смерти.

Капелла молчала довольно долго. Пальцами медленно постукивала по подлокотнику, и камни на её кольцах тихо щёлкали о дерево. Вильт слушал этот звук и считал удары. На двенадцатом она заговорила.

— Всё понятно. После смерти отца Белла становится всё подозрительнее...

Она не договорила, и в этой недосказанности было больше, чем в любом обвинении.

— Ладно, господин Вильт Варден. Я позволю вам служить мне. Но с одним условием.

Она чуть подалась вперёд.

— Мой придворный маг должен лично удостовериться, что ваша сила действительно та, о которой вы говорите, и что у вас нет злых намерений.

Вильт без колебаний выпрямился ещё сильнее.

— Как пожелаете, принцесса.

Капелла встала. Платье тихо прошелестело по полу, цепочки звякнули. Она развернулась и направилась к выходу. У самой двери она чуть обернула голову и почти беззвучно, только для него, прошептала:

— Симпатичный.

Дверь закрылась.

В голове Вильта мгновенно взорвался голос Вожда:

— ВИЛЬТ!!! ОНА ТОБОЙ ЗАИНТЕРЕСОВАЛАСЬ!!! ТЫ СЛЫШАЛ?! СИМПАТИЧНЫЙ!!!

Вильт поморщился, будто ему закричали прямо в ухо. Он хотел ответить, что слышал, что не глухой и что, возможно, сейчас не самое подходящее время для восторгов, но не успел. Дверь снова открылась, и в комнату вошёл высокий мужчина в длинном чёрном плаще с капюшоном. Он двигался бесшумно, как двигаются те, кто привык, что их шаги слышат слишком рано. Когда он поднял голову, Тира резко втянула воздух.

На лбу у мужчины росли два коротких, слегка изогнутых чёрных рога.

— Вы... вы из расы демонов? — тихо выдохнула Тира.

Мужчина слегка улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла скорее усталой, чем злой.

— Ха. Так заметно? Рога, видимо, сильно портят первое впечатление.

Он говорил без насмешки над ней. Скорее с привычной иронией человека, которому приходилось объяснять это сотни раз.

— Меня зовут Касиус Бейл. Придворный маг её высочества. Прошу пройти со мной в зал оценки способностей.

Он сделал приглашающий жест в сторону двери.

Вильт поднялся, опираясь на Тиру. Боль в спине снова дала о себе знать, но он стиснул зубы. Если уж ему суждено пройти вторую проверку за двое суток, он пройдёт её на своих ногах.

Пока они шли по длинному освещённому коридору, Вожд внутри продолжал возбуждённо бормотать:

— Демон-маг. Третья принцесса. И она уже смотрит на тебя не как на угрозу.

А в конце коридора уже виднелись высокие двери зала, за которыми Вильта ждала новая проверка. И, возможно, новый поворот судьбы.

Зал оценки способностей в дворце Фордилоса оказался совсем не похож на тот, что был в Варстане.

Вместо тёмного обсидиана здесь в центре комнаты парил большой кристалл чистого серебристого цвета. Он медленно вращался в воздухе без опоры и цепей, испуская мягкий холодный свет, от которого лица казались выточенными из воска. Стены были покрыты тонкими серебряными рунами, которые слабо пульсировали в такт дыханию кристалла, и Вильт поймал себя на том, что невольно подстраивает под этот ритм собственные вдохи. Воздух пах озоном и чем-то сладковато-горьким, будто смешали свежую кровь с цветами.

Он вспомнил чёрный камень в Варстане. Там всё было сделано так, чтобы человек чувствовал себя мелким. Здесь, напротив, не давили, а ждали. Это пугало почти так же.

Касиус Бейл остановился у входа и жестом пригласил их внутрь.

— Проходите. Девушка может остаться, если хочет. Мне всё равно.

Тира сразу шагнула ближе к Вильту, явно не собираясь его оставлять. Уши прижались к голове, но взгляд она держала прямо.

Ей хватило одного взгляда на руны, чтобы вспомнить, как выглядят такие вещи в рассказах про Церковь Пепла: свет, который выбирает людей, и люди, которые потом исчезают. Но она встала поближе к кристаллу, а не к двери. Если с Вильтом что-то случится, она хотела быть рядом, а не узнавать об этом позже от чужих.

Касиус хмыкнул и скинул капюшон. Прежде чем заговорить, он принюхался к бинтам и чуть поднял бровь: полоски были из белого фартука с синей варстанской вышивкой по краю. Лучшего подтверждения истории Вильта нельзя было придумать, и маг, судя по лицу, это понял. Чёрные рога на его лбу блестели в свете кристалла, гладкие, словно отполированные. Лицо у него оказалось моложавым, почти красивым, если не считать лёгкой усталости в жёлтых глазах с вертикальными зрачками. Усталость эта была не вчерашней. Она копилась годами и давно сроднилась с чертами лица.

— Итак, Вильт Варден. Призванный герой без Небесного полномочия, но с силой Заповеди. Интересная комбинация.

Он говорил негромко, скорее самому себе, чем собеседникам.

— Клади руку на кристалл. И постарайся не врать. Он это чувствует.

Вильт подошёл. Кристалл был холодным, почти ледяным, холод проникал сквозь кожу до самых костей. Как только его ладонь коснулась поверхности, серебристый свет вспыхнул тёмно-багровым. По рунам на стенах побежала красная рябь, и зал на мгновение стал похож на внутренность огромного живого сердца.

Касиус прикрыл глаза. Несколько секунд в зале стояла полная тишина. Только кристалл гудел низким, почти звериным тоном, и от этого гула вибрировали зубы.

— Хм... — протянул маг. — Воля Заповеди: Единство. Власть: Вожделение.

Он помолчал, будто пробуя слова на вкус.

— И да... это действительно Заповедь. Одна из десяти чистых форм. Её носят не только Апостолы Пепла, но у них она обычно кончается кровью.

Он открыл глаза и посмотрел на Вильта уже совсем другим взглядом, не как на потенциального врага, а как на редкий экземпляр, который случайно оказался живым и разговорчивым.

— Любопытно.

Касиус обошёл кристалл по кругу, не отрывая взгляда от багрового свечения.

— Ты даже не пытаешься её сдерживать. Обычно носители Заповеди либо сходят с ума, либо начинают жрать всё живое вокруг через месяц. Сила требует выхода, и она находит его, хочет носитель того или нет. А ты... разговариваешь. И контролируешь.

Он остановился прямо напротив Вильта.

— Кто в тебе сидит?

Вильт молчал. Вожд внутри него вдруг стал очень тихим и внимательным, настолько, что Вильт ощутил его присутствие почти физически, как чужое дыхание за спиной. В груди что-то ёкнуло. Этот человек видел то, что не видел никто в Варстане.

Касиус улыбнулся уголком рта.

— Не хочешь говорить? Ладно. Пока не обязательно.

Он вернулся к кристаллу и коснулся его одним пальцем. Багровый свет дрогнул и начал медленно гаснуть.

— Силы злых намерений я не чувствую. Страх да. Усталость да. Боль ещё как. Но злобы... почти нет. Только желание выжить и защитить ту, кто рядом.

Он кивнул на Тиру. Она вздрогнула и опустила глаза, словно её застали за чем-то личным.

— Принцесса будет довольна. Можешь считать, что первую проверку ты прошёл.

Вильт медленно убрал руку. Ладонь покалывало, как после долгого сидения в неудобной позе. Кристалл снова стал серебристым.

— Значит... нас не выдадут Белле?

— Пока нет, — пожал плечами Касиус. — Капелла не любит, когда ей указывают, кого принимать, а кого нет. Особенно если указывает старшая сестра.

В его голосе мелькнуло что-то похожее на уважение, и Вильт отметил, что демон говорит о своей госпоже не как слуга, а как человек, который её хорошо знает.

— Но есть одно «но».

Он подошёл ближе. Рога отбрасывали длинные тени на пол, и тени эти, как показалось Вильту, были чуть длиннее, чем следовало.

— Заповедь привлекает внимание. Не только людей. Она звучит для тех, кто умеет слышать, как колокол в тумане. Если ты останешься в Фордилосе надолго, рано или поздно за тобой придут. Не стража Беллы. А те, кто носит белые маски.

Тира тихо вздрогнула. Вильт, не глядя, нашёл её руку и сжал.

— И когда они придут... мне будет любопытно посмотреть, на что ты способен по-настоящему.

Вильт встретил его взгляд.

— Я не собираюсь никого убивать. Если меня оставят в покое.

Касиус тихо рассмеялся. Смех вышел низким и чуть хриплым, без издёвки, скорее с горечью.

— О, мальчик. В этом мире никого не оставляют в покое. Особенно тех, в ком спит Заповедь.

Он развернулся и направился к двери, на ходу накидывая капюшон.

— Идите. Вам выделили комнаты в западном крыле. Еда, ванная, чистая одежда. Завтра утром принцесса вызовет вас снова.

Он остановился на пороге, не оборачиваясь.

— И... постарайся не умереть до этого. Было бы жаль потерять такой интересный образец.

Когда дверь за магом закрылась, Тира наконец выдохнула и почти повисла на руке Вильта. Всё это время она, оказывается, не дышала.

— Он... он правда демон?

— Похоже, — тихо ответил Вильт. — И он не выглядит так, будто хочет нас убить. Пока.

— Он смотрел на вас так, будто вы... вещь, — прошептала Тира.

— Нет. Так смотрят на загадку. Это другое.

Он сам не был уверен, что разница столь велика.

Они оба замолчали. Где-то в глубине дворца гудел и затихал колокол, отбивая последний час перед полуночью, и от этого мерного звука усталость навалилась на Вильта с новой силой. Ему вдруг пришло в голову, как странно это выглядит со стороны: ещё позавчера он был человеком без имени в чужом мире, а сегодня о нём уже говорят придворные маги, принцессы и, может быть, кто-то ещё, о ком он пока ничего не знает.

Вожд внутри него снова ожил. Голос звучал задумчиво и немного возбуждённо:

— — Касиус... Это имя меня цепляет. Давно, очень давно. Не могу вспомнить где. Слишком много лет.

Он замолчал, и Вильт почувствовал, как Вожд перебирает что-то внутри, как человек, который роется в старом сундуке.

— Ладно. Вспомню. Пока скажу одно: кажется, мы попали не в самое плохое место.

Вильт посмотрел на свою ладонь, которой только что касался кристалл. Кожа всё ещё покалывала, и ему показалось, что в глубине линий на миг мелькнул тёмный отблеск, но когда он моргнул, ладонь была обычной.

— Надеюсь, — прошептал он.

А далеко в другом конце дворца Капелла Фордменс стояла у окна и смотрела на ночной город. Внизу горели огни Фордилоса, жёлтые и ровные, как бисер на тёмной ткани. В руках у неё был маленький серебряный медальон. Он тихо потрескивал: Касиус ещё не оборвал связь, и она слышала всё, что говорилось в зале оценки. Она медленно проводила пальцем по его поверхности и тихо, почти ласково улыбалась.

— Вожделение...

Последнюю фразу о «желании выжить и защитить ту, кто рядом» она заставила повторить дважды.

— Ну что ж. Посмотрим, на что ты способен, Вильт Варден.

Глава 8

Глава 8. Западное крыло

Их провели в западное крыло дворца уже глубокой ночью.

Слуга с фонарём шёл впереди и ни разу не обернулся. Коридоры здесь были уже, чем в парадной части, потолки ниже, а ковры мягче, и шаги тонули в ворсе. На стенах висели старые гобелены с охотничьими сценами, и в свете фонаря фигуры всадников казались движущимися. Вильт шёл и считал повороты, по привычке человека, который уже один раз потерялся в чужом замке и не хотел повторять ошибку.

Комната оказалась просторной и тёплой. Большая кровать с тёмно-синим балдахином, низкий столик, мягкие кресла у камина и отдельная ванная за резной дверью. На столе уже ждала свежая еда и кувшин с вином. В воздухе пахло лавандой и чистым бельём, и этот запах был таким мирным, что у Вильта защипало в горле. Меньше двух суток назад он лежал на каменном полу карцера и слушал, как за стеной капает вода.

Он подошёл к окну и некоторое время смотрел на тёмные крыши. Где-то на западе, в Варстане, остались Кайл и Джон. Вильт вдруг поймал себя на том, что не знает, лучше им или хуже, чем ему, и что почти не злится на них. Они стояли рядом, когда камень вынес приговор, и промолчали, но он и сам промолчал бы на их месте. Хотелось надеяться, что хотя бы один из них засомневался.

Как только дверь за слугами закрылась, Вильт буквально осел на край кровати. Силы закончились окончательно, как заканчивается масло в лампе: не сразу, а постепенно, пока пламя не сожмётся до крошечной точки и не погаснет.

Тира сразу оказалась рядом.

— Снимай... то, что осталось от водолазки. Мне нужно снова обработать спину.

Вильт молча подчинился. Каждое движение отзывалось тупой болью, и, стягивая ткань, он понял, что обрывки водолазки местами приросли к повязке. Когда он остался с голым торсом, Тира аккуратно сняла старые, уже присохшие бинты, смачивая их тёплой водой из кувшина, чтобы не рвать кожу. Ожог выглядел лучше, чем утром, но всё ещё был злым и красным, с жёлтой каймой по краям.

Она работала молча, сосредоточенно. Пальцы у неё были тёплыми и осторожными, и двигались они так уверенно, будто Тира делала это всю жизнь. Иногда, когда она слишком сильно касалась повреждённой кожи, Вильт тихо шипел сквозь зубы, и тогда она шептала:

— Простите... ещё немного.

Вожд внутри наблюдал с явным удовольствием.

— Привязанность растёт, — довольно заметил он. — Она уже почти не воспринимает тебя как незнакомца.

Вильт мысленно ответил:

«Заткнись».

Но уголок его губ всё равно дрогнул. Вожд, разумеется, это заметил и ничего не добавил, что было для него высшей формой торжества.

Когда Тира закончила перевязку, она отступила на шаг и вдруг неловко замерла. Её уши слегка покраснели. Она посмотрела на свои руки, потом на кровать, потом куда-то в сторону камина.

— Вам... тебе нужно в ванную. Я подожду снаружи.

Вильт посмотрел на неё усталым взглядом. На ней всё ещё было то самое платье, в котором она вывела его из подвала. На подоле темнели пятна грязи и крови, а под глазами залегли тени, каких у неё не было ещё позавчера.

— Ты тоже весь день на ногах. И тоже голодная. Сначала поешь.

Тира открыла рот, чтобы возразить, но он уже налил ей вина и пододвинул тарелку с едой. Она сдалась. Они сели рядом на край кровати, почти плечом к плечу, и ели в тишине. Хлеб был ещё тёплым, мясо нежным, и Вильт вдруг поймал себя на том, что жуёт и думает только о вкусе. Давно с ним такого не случалось. Только треск дров в камине нарушал тишину.

Через некоторое время Тира тихо спросила:

— Ты правда поклялся ей в верности... до самой смерти?

Вильт кивнул, не поднимая глаз.

— А если она окажется такой же, как Белла?

Он долго молчал. Он мог бы ответить красиво: сказать, что человек, который выслушал, уже лучше того, кто приказал казнить. Но Тира заслуживала не красивого ответа.

— Тогда я буду искать другой выход. Но сейчас у нас нет выбора. И она... хотя бы выслушала.

Тира опустила взгляд в свою тарелку. Её хвост лежал на покрывале и едва заметно подрагивал.

— Я боюсь, — призналась она совсем тихо. — Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня так же, как на неё. И я снова стану просто... удобной.

Слово «удобной» она произнесла так, будто оно оставляло на языке привкус. Вильт понял, что ей и раньше говорили это, может быть, не вслух, но так, что слов не требовалось. Горничная, которая вовремя подаёт, вовремя уходит и вовремя молчит. Удобная вещь.

Он поставил тарелку на пол. Повернулся к ней всем корпусом, несмотря на боль, и аккуратно взял её лицо в ладони. Большие янтарные глаза смотрели на него снизу вверх, испуганные и доверчивые одновременно.

— Ты не удобная, — сказал он серьёзно. — Ты единственная, кто не бросил меня, когда все остальные уже готовили верёвку. Я это помню. И не забуду.

Тира резко втянула воздух. Щёки пылали. Она хотела что-то сказать, губы дрогнули, но вместо слов вышел только короткий судорожный выдох. Тогда она просто наклонилась вперёд и уткнулась лбом ему в плечо. Вильт осторожно обнял её одной рукой, стараясь не касаться ожога. Плечи у неё мелко дрожали. Она плакала беззвучно, как плачут те, кто давно научился делать это так, чтобы никто не услышал.

Вожд внутри довольно замурлыкал:

— Продолжай в том же духе, и скоро она будет твоей полностью.

«Не моей, — подумал Вильт. — Она не вещь».

Вожд хмыкнул, но возражать не стал. Вильт больше ничего не добавил: впервые за эти дни ему не хотелось с Вождом спорить. Он просто сидел и гладил Тиру по волосам, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, а дрожь стихает.

За окном Фордилос спал под серебристым светом луны. Где-то на дальней башне пробили часы, и звук, мягкий и протяжный, растаял над крышами.

А в соседнем крыле дворца Капелла Фордменс стояла у высокого окна в лёгком ночном пеньюаре и смотрела в ту же сторону. В руках у неё был маленький серебряный кубок. Она медленно вращала его между пальцев и улыбалась уголками губ. Лунный свет скользил по её плечам и золотым волосам, а во взгляде не было ни капли сонливости.

— Вожделение...

Сколько тебе понадобится времени, чтобы посмотреть и на меня так же?

Где-то глубоко внизу, в магической лаборатории, Касиус Бейл сидел в кресле, потягивая тёмное вино, и смотрел на медленно вращающийся серебристый кристалл, который всё ещё хранил отголосок силы Вильта. Внутри кристалла, на самой глубине, тлела тонкая багровая искра, и гасить её он не спешил.

— Единство... — пробормотал он себе под нос. — Давно я не видел кого-то настолько совместимого.

Он отпил вина и добавил почти с сожалением:

— Посмотрим, чем это закончится.

Ночь над Фордилосом была тихой.

Но тишина эта больше не казалась безопасной.

Утро в Варстане выдалось серым и липким.

Туман поднимался от реки и цеплялся за башни, так что верхние зубцы стен казались обрубленными. Джон стоял у высокого окна в восточном крыле и смотрел, как внизу, во дворе, седлают лошадей. Конюхи работали быстро и молча, и пар от лошадиных боков смешивался с туманом. Его вещи уже были собраны: один походный мешок, ничего лишнего. Он никогда не любил тащить за собой груз, который нельзя бросить за секунду.

Привычка пришла из прежней жизни, где ему не раз приходилось уходить от разговоров и людей быстрее, чем они успевали обидеться. Здесь она оказалась полезной. Он уже заметил, что слуги в замке смотрят не на него, а на то, что у него в руках, и поэтому старался, чтобы руки были пусты.

Дира ждала внизу вместе с коренастой зверолюдкой средних лет по имени Марта: красные глаза, короткие русые волосы, тот самый тихий шаг, которым она вчера выскользнула из столовой. Теперь Джон знал, что слово «выскользнула» подходит ей лучше всего. Марта сосредоточенно пересчитывала мешки с провизией, а Дира стояла неподвижно, сцепив пальцы перед собой, как стоят те, кто давно приучен ждать приказов. Обе молчали. Умные женщины чувствуют, когда лучше не задавать вопросов.

Дверь позади открылась без стука.

— Ты и правда уходишь. Даже от занятий отказался.

Кайл. Растрёпанные светлые волосы, тот самый меч Зено на бедре, глаза горят так, будто ему подарили не клинок, а целый мир. Он, похоже, не спал, но усталости в нём не было, одно возбуждение.

Джон не стал поворачиваться.

— Да. Залу я предпочитаю дорогу.

— Мог бы остаться. Вместе было бы проще.

— Проще не значит правильнее.

Кайл подошёл ближе и встал рядом. Они оба смотрели вниз, на двор, где конюх поправлял подпругу у серой кобылы. Несколько секунд они молчали, как молчат люди, которым есть что сказать, но нет подходящего начала.

— Ты до сих пор думаешь, что принцесса что-то скрывает?

Джон медленно кивнул.

— Она слишком гладко объяснила побег Вильта. Слишком удобно всё легло. И эта история с «шантажом горничной» звучит как плохая пьеса. В хорошей пьесе у злодея есть причина. Здесь причина только одна: чтобы нам было понятно, кого бояться.

Кайл хмыкнул, но без прежней уверенности.

— Может, ты просто усложняешь. Она же королевской крови. Ей приходится принимать жёсткие решения.

— Жёсткие да. Грязные уже другой разговор.

Кайл замолчал. Несколько секунд в комнате было слышно только далёкий стук копыт и скрип колодезного ворота. Потом он заговорил, и голос стал тише, чем прежде:

— А если Вильт и правда опасен? Если Белла права? Мы же его совсем не знаем. Он ни слова не сказал, пока мы там стояли.

Джон наконец посмотрел на него. Взгляд у него был усталым и не злым.

— Тогда я найду доказательства. А пока буду искать правду там, где её не пытаются красиво упаковать.

Кайл отвёл взгляд. Пальцы его невольно легли на рукоять меча, на потёртую кожу, которую раньше держал другой человек.

— Береги себя.

— И ты. Особенно рядом с ней.

Кайл хотел что-то ответить, но в этот момент в дверь постучали. Вошла Дира. Светлая коса уложена вокруг головы, лицо спокойное, почти бесстрастное. Только на секунду Джон заметил, как её взгляд скользнул по Кайлу и тут же ушёл в сторону, будто она боялась задержаться на нём дольше положенного.

— Господин Джон. Карета готова. Принцесса Белла желает попрощаться лично.

Джон кивнул и направился к выходу. Кайл остался у окна. Когда дверь закрылась, Джон услышал, как за спиной тихо скрипнул подоконник: герой опёрся на него всем весом, словно ему вдруг понадобилась опора.

В малом тронном зале Белла стояла у высокого окна в том же белом костюме с золотой отделкой. Рубиновая подвеска мягко блестела на груди, как капля, застывшая на коже. Когда Джон вошёл, она обернулась и улыбнулась: идеально, тепло, почти искренне. Слово «почти» Джон выучил за эти дни очень хорошо.

— Господин Рональд. Вы всё же решили отправиться в путь с малой свитой.

— Не один. С двумя спутницами. Как и договаривались.

Она подошла ближе. Духи у неё были лёгкие, цветочные, с едва уловимой горькой нотой, которую не сразу различишь, а различив, уже не забудешь.

— Я могла бы дать вам больше людей. Больше защиты.

— Чем больше глаз, тем больше ушей, которые слушают не меня.

Белла тихо рассмеялась. Звук вышел приятным и чуть опасным, как лёгкое прикосновение холодного лезвия.

— Вы действительно очень осторожны. Это редкое качество среди призванных. Большинство предпочитают силу и громкие слова.

Она протянула ему небольшой кулон: осколок рубина в серебряной оправе, на тонкой цепочке. Он был того же цвета, что и подвеска у неё на груди, и по краю камня тянулась тонкая линия, похожая на трещину.

— Возьмите. Если вы когда-нибудь окажетесь в опасности... разбейте его. Я почувствую.

Джон взял кулон. Камень был холодным. Слишком холодным для вещи, которая только что лежала в тёплой ладони. Рубин так себя не ведёт. Он повертел кулон в пальцах и заметил, что в глубине камня дрожит крошечный огонёк, ровный, как чужое сердцебиение. Вещь, которая слушает.

— Благодарю, госпожа принцесса.

Она ещё секунду смотрела ему в глаза, будто что-то искала. Что именно, Джон так и не понял: страх, покорность или хотя бы признание, что она его переиграла. Не найдя ничего, Белла чуть наклонила голову.

— Удачи, Джон Рональд. И... постарайтесь не верить всему, что услышите в дороге.

Фраза прозвучала как забота. Но человек, желающий добра, не просит не верить услышанному. Он просит верить ему одному. Джон поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и вышел.

Внизу уже ждала лёгкая дорожная карета. Дира сидела внутри, Марта проверяла поклажу с едой, шёпотом пересчитывая вяленое мясо и крупу. Джон забрался внутрь, закрыл дверцу и постучал в переднюю стенку. Карета тронулась.

Некоторое время никто не говорил. Дира сидела прямо, глядя в окно, и только когда замок скрылся за поворотом, чуть расслабила плечи. Джон заметил это и решил пока не спрашивать. Любой вопрос сейчас прозвучал бы допросом, а ему нужна была не исповедь, а союзница. Впрочем, Марта, не выдержав тишины, пробормотала, что в такую погоду хлеб в дороге плесневеет за два дня, и этим сразу сделала поездку обычной.

Через решётчатое окошко он ещё раз взглянул на стены замка Варстан. Серые, высокие, мокрые от тумана, они казались неприступными, но Джон знал, что неприступность и надёжность не одно и то же. Где-то там Кайл оставался рядом с женщиной, которая умела улыбаться так, будто уже держала мир в руках. А где-то далеко на востоке Вильт Варден, возможно, уже нашёл другой трон, под которым тоже могут быть трещины.

Джон сжал рубиновый кулон в кулаке. Холод пробрал до самых костей.

Пепел на языке.

Именно так ощущалась эта улыбка: сначала сладко, потом сухо, потом нечем дышать.

Карета выехала за ворота, и колёса глухо простучали по разводному мосту. Впереди лежала дорога.

А правда, как всегда, предпочитала прятаться именно там, где её меньше всего ждут.

Глава 9

Глава 9. Деревянный меч

Утро в западном крыле дворца Фордилоса было мягким и светлым.

Солнце пробивалось сквозь тонкие занавеси и ложилось на пол золотистыми полосами. Где-то внизу, во дворе, перекликались слуги, гремело ведро, и впервые за много дней Вильту не пришлось гадать, чьи это шаги: тюремщика, стражи или палача.

Его разбудило лёгкое прикосновение к плечу. Он открыл глаза и увидел Тиру. Она стояла рядом с кроватью, слегка наклонившись, уши робко опущены, на щеках уже разлился лёгкий румянец. Волосы у неё были влажными после утреннего умывания, а платье оказалось чистым, незнакомым, видимо, выданным дворцовыми слугами.

— Господин Вильт... то есть Вильт. Пора вставать. Принцесса Капелла просит вас пройти в зал испытаний.

Вильт сел. И замер.

Боль в спине исчезла. Он осторожно провёл ладонью по месту, где ещё вчера был страшный ожог, и не нашёл ни корки, ни жара. Кожа была ровной, только слегка розоватой, как у ребёнка после долгой ванны. За ночь придворные лекари Капеллы полностью залечили рану. Он вспомнил, как сквозь сон слышал тихие шаги и бормотание на незнакомом языке, но тогда принял это за бред.

— Они... вылечили меня?

Тира кивнула, помогая ему встать.

— Да. Сказали, что к утру вы будете полностью здоровы. Я... помогу вам одеться.

Она смущённо отвела взгляд, но всё равно аккуратно подала ему чистую чёрную рубашку и тёмные брюки, которые подготовили слуги. Вильт позволил ей помочь. Её пальцы слегка дрожали, когда она застёгивала манжеты, и дрожь эта передавалась ему через ткань.

Он смотрел на её склонённую макушку, на серые уши, подрагивающие от сосредоточенности, и думал, что ещё совсем недавно не знал даже её имени. Теперь она знала, какой длины у него шрамы, как он дышит во сне и о чём молчит, когда ему страшно. В этом было что-то одновременно тревожное и успокаивающее.

— Ты не знаешь, что именно будут проверять? — спросил он, пока она поправляла воротник.

— Нет. Сказали только привести вас.

Через двадцать минут они уже стояли перед высокими дверями арены для испытаний.

Зал был огромным. Песчаный круг в центре, высокие каменные трибуны, яркий свет, падающий сверху через магические кристаллы и превращающий песок в расплавленное золото. На одной из трибун сидела Капелла в новом, чуть менее вычурном, но всё таком же роскошном тёмно-фиолетовом платье. Рядом с ней расположились несколько незнакомых людей в дорогих одеждах, видимо, советники или наблюдатели. А в центре круга стоял подполковник, тот самый, что встречал их у ворот, с деревянным мечом в руке.

Капелла поднялась и громко, чтобы слышал весь зал, произнесла:

— Господин Вильт Варден. Мы решили проверить ваши способности в спарринге. Оружие только деревянное. Цель не победа любой ценой, а понимание того, на что вы способны.

Вильт почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не умел сражаться. Совсем. В прежней жизни самым опасным оружием в его руках была канцелярская линейка. Единственное, что у него сейчас было, это тело, усиленное способностями Тиры: ловкость, ночное зрение (сейчас бесполезное) и сила хищника. Но этого вряд ли хватит против профессионального военного, который держит меч дольше, чем Вильт живёт в этом мире.

Тем не менее он кивнул.

Клятва есть клятва.

Его подвели к большому стенду с оружием. Деревянные мечи всех размеров, кинжалы, дубинки, копья, даже луки с тупыми стрелами. Всё было отполировано чужими ладонями до тёмного блеска. Вильт медленно прошёл вдоль ряда, трогая рукояти, и ни одна не отзывалась. Он уже решил взять обычный меч, средний, как у всех, когда остановился.

В самом конце стоял огромный двуручный меч. Тяжёлый, грубый, почти в полтора раза длиннее обычного. Рукоять была широкой, рассчитанной на две руки. Он никогда в жизни не держал ничего подобного. И всё же что-то внутри упрямо тянуло именно к нему, тихо и настойчиво, как зовёт знакомый голос из соседней комнаты.

Вильт взял меч обеими руками. Дерево оказалось неожиданно тяжёлым, но благодаря силе, полученной от Тиры, он смог поднять его без особого труда. Ладони легли на рукоять так, будто она была вылеплена по ним.

Подполковник приподнял бровь.

— Уверен? Таким обычно машут только те, кто уже умеет.

— Не уверен, — честно ответил Вильт. — Но этот... отзывается.

Они встали друг против друга в центре круга. Подполковник держал обычный одноручный деревянный меч легко, почти лениво. Вильт сжал рукоять двуручника так, что костяшки побелели. Песок под сапогами скрипел. С трибун доносилось только дыхание зала, затаённое и выжидающее.

— Начинайте, — раздался голос Капеллы.

Подполковник двинулся первым. Быстро, без разгона. Деревянный клинок рассёк воздух, целясь в плечо. Вильт инстинктивно отскочил: кошачья ловкость сработала сама. Он даже не успел подумать. Просто тело сделало шаг назад в нужный момент, а разум догнал его уже после.

Подполковник усмехнулся и пошёл вторым ударом, уже ниже. Вильт поставил огромный меч поперёк, принимая удар. Дерево глухо стукнуло о дерево. Отдача прошла по рукам до самых плеч, но сила хищника позволила удержать оружие.

— Неплохо для первого раза, — бросил подполковник и резко ускорился.

Дальше всё превратилось в хаос.

Удары сыпались один за другим. Вильт не атаковал, он только защищался и отскакивал. Дыхание стало рваным, пот заливал глаза, а меч, казавшийся поначалу подъёмным, с каждой минутой тяжелел. Но каждый раз, когда клинок противника был уже совсем близко, тело само находило нужную траекторию. Иногда он даже не видел удар, просто чувствовал его кожей, как холодное прикосновение ветра, и успевал подставить меч или уйти в сторону.

На трибуне Капелла слегка подалась вперёд, опираясь подбородком на руку. Её светло-багровые глаза блестели интересом.

Вожд внутри Вильта вдруг заговорил возбуждённо:

— Она смотрит. Не на технику. На тебя. И ещё: твоё тело запоминает. Сила хищника и ловкость кошки дают тебе инстинкты. Но это всё ещё не фехтование. Рано или поздно он тебя достанет.

И правда.

На одной из атак Вильт чуть задержался: меч занесён слишком высоко, рёбра открыты. Деревянный меч подполковника со свистом врезался ему в бок. Боль вспыхнула яркая, хоть и не смертельная. Воздух вылетел из лёгких, и Вильт отступил на два шага, тяжело дыша и упираясь концом двуручника в песок.

Подполковник не стал добивать. Он остановился и опустил оружие.

— Достаточно.

В зале повисла тишина.

Капелла медленно поднялась.

— Господин Вильт. Вы никогда раньше не держали меч?

— Нет, госпожа принцесса.

— А сейчас?

Вильт посмотрел на тяжёлый деревянный клинок в своих руках. Пальцы сами собой сжались крепче.

— Сейчас... он кажется правильным.

Капелла тихо улыбнулась. Улыбка вышла хищной и довольной одновременно.

— Отлично. Тогда с завтрашнего дня вы будете тренироваться каждый день. Подполковник лично возьмётся за ваше обучение. А пока можете быть свободны. Отдыхайте. Завтра будет тяжелее.

Вильт низко поклонился. Тира, стоявшая у края арены, выдохнула с видимым облегчением и только тогда разжала кулаки, оставившие на ладонях красные полумесяцы.

Когда они выходили из зала, Вожд внутри тихо, почти мурлыкая, произнёс:

— Она в тебя втягивается, Вильт. А ты начинаешь нравиться самому себе с оружием в руках. Любопытно, что будет, когда ты впервые по-настоящему кого-то ударишь.

Вильт не ответил.

Он просто сжал рукоять деревянного меча чуть сильнее и впервые за долгое время почувствовал не только страх.

Он почувствовал азарт.

Вильт вышел с арены, слегка придерживая бок. Удар деревянного меча всё ещё отдавался тупой болью под рёбрами, и при каждом вдохе в этом месте будто поворачивали ржавый ключ. У выхода его уже ждала Тира. Она осторожно подхватила его под руку и помогла дойти до низкой каменной скамьи у стены, в тени арочного прохода.

— Садись... — тихо сказала она, помогая ему опуститься. Она осторожно прижала к его боку мокрый холодный платок, который, как оказалось, принесла с собой заранее. — Сильно болит?

— Терпимо, — ответил Вильт и откинулся спиной на прохладный камень.

Он смотрел перед собой, но мысли были далеко. Почему именно этот меч? Огромный, неудобный, совершенно ему незнакомый. Любой разумный человек на его месте выбрал бы что-нибудь полегче. И всё равно рука сама потянулась к нему, будто клинок уже когда-то лежал в его ладони. Не в этой жизни, не в этом теле, а где-то глубже, где память не отличает того, что было, от того, что только будет.

Размышления прервал тяжёлый, но спокойный шаг.

Перед ним остановился подполковник. Вблизи было видно, что это волколюд: острые серые уши торчали из тёмных волос, а за спиной едва заметно двигался короткий хвост. Рост под два метра, плечи широкие, телосложение крепкое, солдатское. На жёлтой медали у него на груди остался след от пота и песка, и Вильт отметил, что человек, который не стряхнул пыль перед разговором с принцессой, вряд ли тратил время на показное.

— Для первого раза это был великолепный бой, — сказал он и протянул широкую ладонь. — Принцесса Капелла уже строит на вас планы. А значит, доверяет.

Вильт пожал ему руку. Хватка у волколюда была железной, но без желания причинить боль.

— Меня зовут Юли Парион. Я главнокомандующий войсками Фордилоса.

Он замолчал, давая слову осесть.

— Хотя все по привычке продолжают называть меня подполковником.

Он чуть усмехнулся, обнажив клык.

— Это, конечно, не по уставу. Но вы не солдат. Так что можете звать меня просто Юли.

Вильт кивнул, всё ещё переводя дыхание. Ему не давала покоя одна несостыковка, и он решил, что лучше спросить сейчас, чем промолчать и потом гадать.

— Юли... можно спросить? Вы сказали, что главнокомандующий армией Фордилоса. Но подполковник это же далеко не высшее звание.

Юли коротко рассмеялся. Смех вышел низким и чуть хрипловатым, как скрип кожаного ремня.

— А вы смекалистее, чем кажетесь.

Он опустился на скамью рядом, и камень под ним слегка дрогнул.

— Да, звание не самое высокое. Но должность сейчас совсем другая. Это история недавняя, и рассказывать её приходится часто, потому что каждый новый человек в городе задаёт тот же вопрос.

До гибели короля Зено страна была единой. Я командовал гарнизоном Фордилоса. После смерти короля семь принцесс едва не развязали гражданскую войну за престол. Три из них смогли договориться и предложили другое решение: разделить Ральдорию на семь субкоролевств, и пусть королеву выберут города голосованием в несколько этапов. Остальные подписали договор о ненападении неохотно, под давлением, и каждая держит армию наготове.

Он посмотрел на свои ладони, широкие, в старых белых шрамах.

— Когда Фордилос стал отдельным субкоролевством, меня подняли с командира гарнизона до главнокомандующего всеми силами этого субгосударства. Звание при этом формально осталось прежним. Привычка сильна.

Вильт слушал внимательно. Он представил себе страну, разрезанную на семь частей, и каждая часть смотрит на соседние, подсчитывая копья.

— А кто из принцесс предложил мирный договор?

Юли приподнял бровь и снова усмехнулся.

— Удивительно, что вы не знаете. Хотя... вы же призванный. Ладно, слушайте.

Он загнул первый палец.

— Семь принцесс сейчас временно исполняют обязанности короны, каждая в своём городе. По старшинству:

Первая Белла Рейдли. Город Варстан, столица.

Вторая Амелия Тейлор. Город Тейрод, шахтёрский. У них вежливость измеряется в тоннах руды.

Третья наша Капелла Фордменс. Город Фордилос, фермерский.

Четвёртая Эльза Девилс. Город Дельдрид.

Пятая Рита Вольт. Город Мираген, стоит посреди большого озера.

Шестая Оливия Белм. Город Бюральд, самый технологичный. Говорят, там даже двери думают.

Седьмая Лира Виоллет. Город Цытрад... хотя это скорее магическая жила, чем город.

Он помолчал.

— Из них за мирное решение проголосовали трое: Лира, Эльза и Капелла. Остальные были готовы воевать.

Вильт молчал несколько секунд, переваривая информацию. Политика этого мира оказалась ещё запутаннее, чем он думал. Белла, которая хотела его казнить, оказалась среди тех, кто не хотел мира. Капелла, которая приняла его под крыло, наоборот, стояла у истоков перемирия. В этом можно было увидеть случайность. Можно было увидеть и систему.

— Спасибо, что рассказали, — наконец сказал он.

Юли кивнул и хлопнул его по плечу, осторожно, учитывая синяк.

— Отдыхайте. Завтра начнём настоящие тренировки. И не опаздывайте. Я не люблю, когда ученики опаздывают, а ещё больше не люблю, когда они приходят вовремя, но спят на ходу.

Он поднялся, распрямился во весь рост и обвёл взглядом пустой двор, как привык обводить плац.

— И ещё. Не болтайте про то, что я рассказал, на каждом углу. Это не тайна. Но не каждое ухо в этом дворце принадлежит тому, кто говорит, что ему нравится Фордилос.

Он развернулся и ушёл твёрдой походкой, оставляя за собой лёгкий запах стали и леса.

Вильт смотрел ему вслед и думал о том, как легко волколюд заговорил о гражданской войне. Ни дрожи в голосе, ни пафоса, просто перечисление фактов. Так говорят люди, которые уже видели то, о чём рассказывают.

Когда шаги стихли, Тира, всё это время стоявшая чуть в стороне, тихо подошла и села рядом на скамью. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга.

— Вы... сильно устали? — спросила она, глядя куда-то в пол.

— Немного, — ответил Вильт. Потом добавил тише: — Спасибо, что ждала.

Тира чуть повела ушами и неловко поправила фартук.

— Я просто... не могла уйти.

Несколько мгновений они сидели молча. Солнце поднялось уже высоко, и короткие тени ложились на каменный двор. Где-то вдалеке звонили к полуденной смене караула. Тира незаметно подвинулась чуть ближе. Её плечо почти касалось его плеча. Вильт не отодвинулся.

Вожд внутри только коротко заметил:

— Привязанность растёт.

Вильт не ответил. Просто сидел и смотрел на то, как солнечный свет ложится на тёмные волосы Тиры и на её серые уши. Впервые за эти дни ему было почти спокойно.

Почти.

Он ещё раз прокрутил в голове разговор с Юли. Ему дали карту мира, в котором он оказался, и карта эта была не картой дорог, а картой людей. Семь имён, семь городов, семь армий. И где-то среди них то, что убило короля.

Потому что где-то на краю сознания продолжали звучать слова, которые Юли произнёс как бы вскользь: «до гибели короля Зено». Вильт вспомнил рассказ Вожда о том, как король отпустил его без борьбы, и подумал, что человек, в чьей смерти никто не усомнился, оставил после себя страну, поделённую между семью сёстрами, и ни одна из них не казалась убитой горем.

Глава 10

10. Белые маски

После второй тренировки с Юли Вильт едва держался на ногах. Тело гудело от нагрузки, мышцы ныли так, будто их пропустили через мясорубку, а потом аккуратно слож Глава или обратно в неправильном порядке. Волколюд не щадил его и не притворялся, что щадит: каждый удар учебного меча заканчивался либо синяком, либо коротким, как лай, замечанием. «Ноги». «Не жди». «Не смотри на клинок, смотри на плечи». Вильт запоминал всё, но тело запоминало быстрее.

Он как раз собирался вернуться в комнату, когда его перехватил слуга:

— Господин герой, принцесса Капелла просит вас пройти к ней.

В личных покоях Капеллы пахло сладкими духами и чем-то цветочным. На низком столике стояла ваза с белыми лилиями, а рядом открытая шкатулка с серебряными безделушками. Принцесса сидела в глубоком кресле у окна, закинув ногу на ногу, и крутила в пальцах бокал. Когда Вильт вошёл вместе с Тирой, она медленно поднялась, подошла вплотную и легко провела кончиками пальцев по его плечу, будто случайно поправляя складку рубашки. Прикосновение вышло долгим и слишком тёплым.

— Ну как тренировки? — спросила она тихо, почти в самое ухо. — Юли тебя не слишком сильно избивает?

— Нормально, — коротко ответил Вильт, стараясь не смотреть на её пальцы.

Капелла улыбнулась и обошла его кругом, остановившись чуть сбоку. Шаги её были неторопливыми, как у охотника, который знает, что добыча никуда не денется.

— Скажи честно... что ты собираешься делать дальше? Мстить Белле? Искать других призванных? Или просто останешься здесь, под моей крышей?

Вильт молчал несколько секунд. Тира, стоявшая у двери, опустила взгляд в пол. Её уши были плотно прижаты, хвост неподвижен. Она казалась не человеком, а частью обстановки, и Вильт вдруг понял, что именно этого она и добивается.

— Пока не знаю, — честно сказал Вильт. — Сначала хочу понять, что здесь вообще происходит. И кто на самом деле враг.

Капелла тихо хмыкнула и снова коснулась его плеча, на этот раз чуть ниже, почти у ключицы.

— Разумный ответ. Мне нравится.

Тира смотрела на это и думала только об одном: принцесса красивее, увереннее, сильнее. Рядом с ней она всего лишь бывшая горничная. Какое у неё может быть место рядом с Вильтом? Она вспомнила слова «ты не удобная» и поймала себя на мысли, что хочет им верить, но не может, потому что рядом стоит человек, которому не нужно просить, чтобы её заметили.

Вожд внутри Вильта это почувствовал. Почувствовал и ревность Тиры, и интерес Капеллы. Но промолчал. Сейчас расположение третьей принцессы стоило дороже чужих эмоций, а своим эмоциям Вильт научился доверять не раньше, чем проверит, куда они ведут.

Когда они вернулись в свою комнату, Тира долго молчала. Она расставляла на столе чистые бинты, которые давно были не нужны, перекладывала их с места на место и, кажется, не замечала этого. Потом вдруг тихо предложила:

— Могу... сделать вам массаж. После тренировок мышцы сильно забиваются. И... если хотите, могу набрать воду. Перед сном.

Вильт посмотрел на неё. В янтарных глазах плескалась неуверенность, но и решимость тоже. Он понял, что это предложение не про мышцы. Это способ быть нужной.

Он мог отказаться. Сказать, что справится сам, и тогда она уйдёт, опустив голову, и снова станет удобной тенью в углу. Вильт не хотел этого. Ему было почти приятно, что в этом мире нашёлся человек, которому нужно что-то делать для него, а не по приказу.

— Хорошо, — сказал он. — Только без «господин».

Тира кивнула. Сначала она осторожно размяла ему плечи и спину. Пальцы у неё были сильными и тёплыми, и под ними забитые узлы медленно таяли. Вильт закрыл глаза. Потом, когда вода в большой деревянной кадке была готова, она отвела взгляд и тихо добавила:

— Я подожду снаружи. Если что-то понадобится, зовите.

Вильт не стал её останавливать. Но когда позже, уже лёжа в темноте, он услышал, как она осторожно легла на край широкой кровати, а не на приготовленный для неё топчан, он ничего не сказал. Просто закрыл глаза и слушал её ровное дыхание, пока оно не слилось с тишиной.

В то же время далеко на западе Джон Рональд сидел у костра на обочине дороги. Рядом дремали Дира и Марта, завернувшись в одеяла. Огонь потрескивал, выхватывая из темноты колёса кареты и силуэты лошадей. Он крутил в пальцах холодный рубиновый кулон Беллы и думал.

Кайл вёл себя слишком просто. Слишком доверчиво. Слишком удобно для принцессы. Герой, который ещё вчера рвался в бой, за ночь превратился в телохранителя при дворце. Так не бывает без причины.

Джон принял решение ещё до рассвета. Связи с Беллой и Кайлом нужно обрывать. Пока не стало поздно. Он завернул кулон в три слоя полотна и спрятал на дно мешка: если вещь слушает, пусть слушает мешок с вяленым мясом.

На следующий день он повернул карету на север, к шахтёрскому городу Тейрод. Там, под землёй и среди руды, было проще скрыться, а Амелия Тейлор, вторая в списке, не входила в число тех, кому Белла доверяла. Дира, получив приказ, не задала ни единого вопроса. Только на миг её взгляд задержался на кулоне в его руке, и она тут же отвела глаза.

Рано утром Вильт проснулся первым. Рядом, поверх одеяла, в своей обычной форме горничной, крепко спала Тира. Она так и не ушла на свой топчан. Просто свернулась калачиком рядом и уснула, подложив ладонь под щёку. Хвост лежал у неё на бедре, и лёгкий утренний свет делал серую шерсть почти серебряной.

Вильт аккуратно поднялся, стараясь её не разбудить, и начал одеваться. В этот момент в дверь тихо постучали. Вошёл стражник.

— Господин герой. Принцесса Капелла вызывает вас. Срочно.

Вильт бросил последний взгляд на спящую Тиру и вышел, тихо прикрыв дверь.

В приёмной зале Капелла стояла у окна с непривычно серьёзным лицом. Ни улыбки, ни кокетства, ни полутонов. Вильт впервые увидел её без маски, и ему стало ясно, что эта маска была не менее продуманной, чем платья.

— В Фордилос прибыли люди в белых капюшонах, — сказала она без предисловий. — Говорят, хотят поговорить с героем. На любые вопросы отвечают отказом. Юли уже ждёт тебя.

Через десять минут Вильт и Юли вошли в небольшую комнату для посетителей. Двое мужчин в длинных белых одеяниях и гладких белых масках без прорезей для глаз резко встали... и тут же упали на колени, склонив головы до самого пола.

Вильт замер. Он ожидал угроз, обвинений, оружия. Но не этого.

Юли заметно напрягся. Рука сама легла на рукоять меча.

Один из стоявших на коленях произнёс дрожащим от благоговения голосом:

— О Великий Апостол Единства... Вы снизошли из своей обители, чтобы встретиться с нами. Мы благодарим вас!

Юли незаметно дёрнул Вильта за рукав и тихо, одними губами прошептал:

— Подыграй.

Вильт несколько секунд смотрел на склонившиеся белые фигуры. Холод поднялся от живота к горлу, но голос, когда он заговорил, оказался ровным, почти скучным, и это его удивило.

— Встаньте. И сядьте на стулья нормально. А теперь объясните, зачем вы пришли.

Белые маски продолжали стоять на коленях, пока Вильт не повторил твёрже:

— Встаньте.

Оба мужчины медленно поднялись и опустились на стулья, сложив руки на коленях. Движения у них были одинаковыми до жути, словно их учили одному и тому же жесту в одной и той же комнате. Даже через гладкие белые маски без глаз чувствовалось напряжение и почти религиозный трепет. Вильту стало не по себе: говорить с лицом, у которого нет глаз, всё равно что говорить с зеркалом, которое отражает не тебя, а то, что ты, по его мнению, должен был бы собой представлять.

Юли не убирал руку с рукояти меча. Он стоял чуть сбоку и чуть позади Вильта, готовый в любую секунду вмешаться.

Один из мужчин, тот, что говорил раньше, слегка наклонил голову.

— Мы из Церкви Пепла. С древних времён нам была дарована одна задача: служить и оберегать Великих Апостолов Десяти Заповедей. Мы искали вас с момента, как почувствовали пробуждение Заповеди Единства. Позвольте нам сопровождать вас на вашем жизненном пути, Великий Апостол.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Было слышно, как в коридоре за дверью кто-то прошёл, звякнув ножнами.

Вильт смотрел на них, не двигаясь. Внутри всё сжалось. Эти люди носили те же белые одежды и маски, что и те, кого описывала Тира. Те, кто убил её семью. Он вспомнил, как она рассказывала об этом, глядя в стену и почти не меняя голоса, и как потом три часа не могла согреться, сколько бы одеял на неё ни накидывали.

Юли тихо, почти беззвучно выдохнул сквозь зубы:

— Пепельные... здесь.

Вильт медленно сел напротив них, стараясь выглядеть спокойнее, чем был на самом деле. Под столом он сжал колено, чтобы не дрожали пальцы.

— Вы говорите «служить и оберегать». Но я слышал другое. Что Церковь Пепла убивает. Что вы считаете всех, кто не человек, грязью, которую нужно обратить в пепел.

Второй мужчина чуть подался вперёд. Голос у него был тише и суше, чем у первого, голос человека, привыкшего оправдываться.

— Есть... разные течения, Великий Апостол. Есть те, кто пошёл по пути крови и очищения огнём. Мы называем их Отступниками. Они давно забыли истинное предназначение. Мы хранители. Мы не убиваем без нужды. Мы ищем носителей Заповедей и защищаем их. Особенно когда Заповедь пробуждается в новом сосуде.

«Без нужды», отметил про себя Вильт. Оговорка была небольшой, но не случайной. Тот, кто никогда не убивал, сказал бы просто «не убиваем».

Он промолчал. Вожд внутри него тоже молчал, впервые за долгое время по-настоящему внимательно слушал, и это молчание весило больше любого совета.

— Почему именно я? — наконец спросил Вильт. — Почему вы уверены, что я тот, кого вы ищете?

Первый мужчина слегка наклонил маску.

— Потому что мы чувствуем Единство. Оно давно не находило достойного носителя. Последний, в ком оно жило по-настоящему... был король Зено. После его смерти Заповедь исчезла. А теперь она снова здесь. В вас.

Юли резко обернулся к Вильту, но ничего не сказал. Вильт услышал, как скрипнули ремни на его перевязи, и подумал, что для волколюда это было равно крику.

Король Зено. Тот самый, чьей смертью объясняли раздел страны. Значит, Вожд не лгал в камере: он правда сидел в короле. А ещё значит, что Церковь знала, кто носит Единство, и годами следила за королём. Знали ли они о его смерти раньше, чем о ней узнала страна?

Вильт вспомнил вопрос Касиуса: «Кто в тебе сидит?» Теперь он слышал в нём не любопытство, а предупреждение.

Вильт сжал пальцы на подлокотнике кресла.

— И что вы хотите взамен своего «служения»?

— Ничего, кроме права идти рядом, — ответил второй. — Защищать. Предупреждать. Иногда направлять.

Слово «направлять» он произнёс мягче остальных. Вильт этого не пропустил.

— Мы не просим власти. Не просим трона. Только позволения быть рядом с Великим Апостолом Единства.

Вильт долго смотрел на белые маски. Они были гладкими, без трещин, без пятен, без единого следа человеческого лица. Такие маски не носят ради красоты. Их носят, чтобы никто не спросил, что под ними.

Потом он тихо сказал:

— Мне нужно время. И я не приму никакого решения, пока не поговорю с принцессой Капеллой.

Обоим мужчинам, казалось, этот ответ не показался ни обидным, ни неожиданным. Они синхронно склонили головы.

— Как пожелаете, Великий Апостол. Мы будем ждать вашего ответа в отведённых нам покоях. Сколько бы времени вам ни потребовалось.

Они поднялись и вышли, не поворачиваясь к Вильту спиной, пока не оказались в дверях. Только тогда развернулись и исчезли в коридоре, и по каменному полу не раздалось ни звука шагов.

Когда дверь за ними закрылась, Юли резко выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Это плохо. Очень плохо.

Он прошёлся по комнате, остановился у окна, отодвинул штору на два пальца и тут же снова задёрнул её.

— Пепельные внутри стен Фордилоса. Даже если они называют себя «хранителями»... Белла узнает. Амелия узнает. И тогда спокойствия не будет никому. Любая из сестёр, которая захочет нарушить договор, получит повод: «Фордилос укрывает Церковь Пепла».

Вильт сидел неподвижно, глядя в точку.

— Они знали про Зено, — тихо сказал он. — И про Заповедь.

Юли мрачно кивнул.

— И теперь они знают про тебя.

Он подошёл ближе и положил тяжёлую ладонь Вильту на плечо.

— Нам нужно к принцессе. Немедленно.

Вильт поднялся. Ноги немного не слушались, то ли от усталости после тренировки, то ли от того тяжёлого холода, который поселился под рёбрами после слов про белые маски. Он сделал первый шаг и почувствовал, что идёт, как человек, несущий на плечах чужую ношу, о существовании которой ещё утром не подозревал.

Пока они шли по коридору, Вожд наконец подал голос. Говорил он тихо и серьёзно, без привычной насмешки:

— Они не лгут. По крайней мере, не во всём. Среди Пепельных действительно были разные ветви. Но доверять им пока рано.

Вильт не ответил.

Он только сжал кулаки сильнее и ускорил шаг. Мимо проплывали окна, колонны, портреты людей, давно умерших и не оставивших после себя ни одного честного слова. Он смотрел вперёд и видел только высокие двери в конце коридора.

Тира наверняка ещё спала. Он вдруг подумал, что ей придётся узнать об этих людях от него самого, а не от слуг, потому что слуги в Фордилосе, как и везде, умеют разносить слухи быстрее ветра. Придётся сказать, что те, кто убил её семью, теперь сидят в соседнем крыле и называют его Великим Апостолом. Он не знал, с чего начать, и от этого незнания в горле становилось сухо.

Впереди ждал разговор с Капеллой.

И решения, которые уже нельзя было откладывать.

Глава 11

Глава 11. Удар

После встречи с людьми в белых масках Вильт и Юли шли по длинному коридору западного крыла. Шаги гулко отдавались от каменных стен, и эхо возвращалось с опозданием, словно за ними шёл кто-то третий. Вильт шёл молча, всё ещё ощущая на себе взгляд тех гладких белых масок, хотя глаз у них не было вовсе. Юли держался чуть сбоку, рука привычно лежала на рукояти меча.

— Ты как? — негромко спросил волколюд.

— Не знаю, — честно ответил Вильт. — Они говорили правильные вещи. И при этом... я не могу выкинуть из головы то, что рассказывала Тира.

Он вспомнил, как она сидела тогда на краю кровати, сцепив пальцы так, что побелели суставы, и рассказывала про белые плащи ровным, мёртвым голосом. Голос был страшнее слёз. Те двое в комнате для посетителей ни разу не повысили тон. Они не угрожали, не лгали открыто и, может быть, именно потому внушали больше тревоги, чем любой разбойник с ножом.

Юли коротко кивнул.

— Правильно, что не можешь. Пепельные редко бывают однозначными. Даже если эти двое говорят правду про «хранителей», среди них полно тех, кто предпочитает огонь и ножи. И никогда не угадаешь заранее, с кем из них имеешь дело. Маска у всех одинаковая. Принцесса должна услышать всё из первых уст. И чем быстрее, тем лучше.

Они поднялись по широкой лестнице. Слуги при их появлении низко кланялись и спешили уступить дорогу. Вильт чувствовал на себе чужие взгляды: любопытные, настороженные, иногда почти благоговейные. Слово «герой» уже расползлось по дворцу, как вода по сухой земле, а вместе с ним, возможно, и другие слова, которые Вильту совсем не хотелось слышать.

У высоких дверей личных покоев Капеллы Юли остановился и тяжело посмотрел на Вильта.

— Говори как есть. Она не любит, когда приукрашивают.

Двери открылись.

Капелла стояла у окна спиной к ним. Когда они вошли, она медленно повернулась. Сегодня на ней было более строгое тёмно-фиолетовое платье с высоким воротом, но это не сделало её менее заметной. Аметистовые глаза сразу нашли Вильта и остались на нём, как будто остальной комнаты не существовало.

Юли коротко и чётко изложил всё, что произошло в комнате для посетителей: слова, жесты, поклоны, предложение «идти рядом». Он ничего не добавил от себя и ничего не убрал. Капелла слушала молча, лишь иногда слегка наклоняя голову. Когда Юли закончил, она подошла ближе. Сначала к волколюду, будто отдавая должное докладу, потом остановилась прямо перед Вильтом. Слишком близко.

— Значит, они называют тебя Великим Апостолом Единства... — тихо протянула она. — И просят разрешения идти за тобой.

Её пальцы легонько коснулись края его рукава, будто поправляя несуществующую складку. Прикосновение продлилось дольше, чем требовалось. Вильт почувствовал лёгкий запах её духов, цветочный, с едва заметной пряностью, и подумал, что к этому запаху он, наверное, уже начал привыкать. Мысль была тревожной.

— Если они не представляют прямой угрозы Фордилосу, пусть остаются. Но с условием.

Она убрала руку и заговорила деловым тоном, которым отдают приказы, не оставляя щёлей для возражений:

— Они будут докладывать Юли обо всём. Каждое слово. Каждый шаг. Каждую встречу. А ты... будешь рядом. Чтобы я всегда знала, где находится мой герой.

Последнюю фразу она произнесла мягче, почти лично. Юли отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает гобелен на стене. Вильт только кивнул.

— Как прикажете, принцесса.

Капелла чуть улыбнулась и отступила на шаг.

— Ответ жду к вечеру. Можешь идти.

К вечеру на большой тренировочной площадке уже ждали люди.

Юли лично отобрал четырёх солдат гарнизона, крепких, опытных, но не элитных. В руках у них были обычные деревянные мечи и круглые щиты, окованные по краю железом. Вильту снова выдали тот самый тяжёлый двуручный клинок. После двух дней тренировок он уже не казался совсем чужим: рукоять ложилась в ладони без усилия, а вес уже не тянул плечи вниз, а как будто сам подсказывал, куда направить удар.

— Сегодня без поблажек, — сказал Юли, остановившись у края круга. — Они будут бить по-настоящему. Ты тоже. Дерево не убьёт, но удар должен быть честным.

Бой начался резко.

Первые минуты Вильт действовал как раньше: отступал, парировал, использовал скорость и силу, полученные от Тиры. Щиты звенели под ударами, песок летел из-под сапог. Солдаты наседали плотнее, чем Юли, потому что их было четверо и они знали, как работать вместе: один отвлекает, другой заходит сбоку, третий и четвёртый ждут ошибки. Вильт чувствовал, как его медленно затягивают в кольцо.

Один из них ошибся. Вышел слишком далеко вперёд, увлёкшись, и открыл бок.

Вильт не успел подумать. Тело само сделало широкий шаг, и тяжёлый деревянный меч описал дугу.

Глухой, плотный звук удара по живой плоти разнёсся по площадке.

Солдат согнулся с коротким выдохом и упал на одно колено, прижимая руку к боку. Вильт замер с занесённым мечом. Ощущение было резким и мерзким. Даже через дерево он будто почувствовал сопротивление мышц, короткую вспышку чужой боли, отдачу в собственные ладони. На секунду учебный бой перестал быть учебным. Он понял: это не игра и не тренировка, это человек, которому он только что сделал больно по своей воле.

Он стоял и смотрел на согнувшуюся спину солдата, не в силах заставить себя двигаться дальше. Остальные трое тоже остановились. На площадке стало слышно, как тот, на колене, тяжело и хрипло дышит.

— Прости, — выдавил Вильт и сам удивился, что говорит это вслух. То самое слово, которое он прочёл пальцами на стене камеры.

Солдат поднял голову. Лицо у него было серым, но он усмехнулся и мотнул головой:

— Нормально, господин герой. Я сам виноват. Подставился.

Юли подошёл бесшумно и положил тяжёлую ладонь ему на плечо.

— Вот оно. Запомни это чувство хорошенько. В настоящем бою будет в десять раз тяжелее. И крови будет намного больше.

Вильт медленно опустил меч. Пальцы всё ещё слегка дрожали. Вожд внутри молчал, и это молчание на сей раз показалось Вильту почти тактичным.

Далеко на западе, в личных покоях замка Варстан, царила совсем другая тишина.

Кайл лежал на широкой кровати поверх смятых шёлковых простыней. Рядом, прижавшись к его боку, полулежала Белла. Её белые волосы рассыпались по подушкам, пальцы лениво скользили по его груди. Кайл смотрел в высокий резной потолок и слегка, почти незаметно улыбался, той самой хитрой, самодовольной улыбкой человека, который считает, что держит ситуацию под контролем. Улыбался он ровно так, как нужно: чуть самодовольно, чуть глуповато. Он давно знал, что именно этого от него ждут.

Белла тихо рассмеялась ему в ключицу и ничего не сказала.

Смех был красивым и ровным. Только глаза, которых Кайл не видел, оставались холодными и внимательными. Она не лежала рядом с ним. Она изучала его, как изучают хорошо подобранный инструмент: прочность, гибкость, пределы.

За окном Варстан уже полностью погрузился в ночь.

Тейрод встретил Джона сырым воздухом и вечным полумраком.

Город уходил вниз на много ярусов. Широкие каменные террасы, мосты через чёрные пропасти, светящиеся грибные фонари и бесконечные лестницы, всё это выглядело так, будто кто-то вырезал целый мир прямо в толще скалы. Откуда-то снизу доносился ровный гул, похожий на дыхание огромного зверя: там работали насосы и подъёмники, которые тянули руду и откачивали воду. Воздух пах мокрым камнем, углём и жареным луком из открытых дверей харчевен. Люди здесь двигались быстро и негромко, привычно прижимаясь к стене на узких мостках, а на чужаков смотрели без любопытства, как смотрят на дождь, который всё равно придётся пережить.

Дира шла чуть позади, молча оглядываясь. Марта, коренастая зверолюдка с короткими русыми волосами, держалась рядом и слишком часто поправляла сумку на плече. Джон заметил это ещё на въезде. Люди, которым нечего скрывать, так не делают. Они либо несут сумку как вещь, либо забывают о ней вовсе.

Он уже несколько часов чувствовал чужой взгляд. Не прямой, скорее привычку докладывать: ощущение, что его слова и шаги где-то записываются. С той самой минуты, как они выехали из Варстана, воздух вокруг был слегка искажён, как бывает вокруг предмета, который слушает. Когда они наконец сняли комнату в небольшой таверне на среднем ярусе, он тихо сказал:

— Дира. Останься с Мартой в комнате. Я быстро осмотрюсь.

Он вышел, прикрыл дверь и секунду постоял в коридоре, прислушиваясь. Внутри Марта что-то шептала, Дира отвечала односложно. Ничего определённого. Тогда он снова вошёл.

— Простите, госпожа Марта, — сказал он спокойно. — Мне придётся посмотреть ваши вещи.

Он не спрашивал разрешения. Методичный обыск занял несколько минут: тюки, мешки с крупой, котелок, свёрнутые полотенца. В подкладке поварской сумки Марты он нашёл маленький матовый камень с тонкой серебряной жилкой. Камень был тёплым, хотя лежал в сыром мешке. Дира, которую он позвал жестом, только взглянула и тихо произнесла:

— Передатчик. Односторонний. Бьёт в сторону Варстана.

— Вы знаете, как он выглядит.

— В замке такие вшивают в вещи тех, за кем присматривают. Мне вшили, когда приставили к вам. — Дира опустила глаза. — Я нашла в первую ночь и выбросила в колодец.

Джон отметил это и не стал спрашивать, почему она не сказала раньше. Он знал ответ: ей никто не давал повода сказать.

Он сжал камень в кулаке. Камень хрустнул и погас, и тёплая искра, мелькнувшая между пальцами, оставила на коже тонкую серую пыль.

Марта сидела на краю кровати и не поднимала глаз. Руки у неё лежали на коленях, ладонями вверх, как у человека, которого поймали на воровстве и который уже не собирается оправдываться. Когда Джон остановился перед ней, она заговорила первой, устало и глухо:

— Я ещё не успела передать, что мы в Тейроде. Честное слово.

Она наконец подняла лицо. Глаза у неё, красные от природы, были сухими.

— Белла держит моих родителей. Сказала: будешь докладывать о каждом шаге господина Рональда, или они исчезнут. Я не хотела. Просто... не было выбора.

Джон долго смотрел на неё. Он видел перед собой не предательницу, а простую женщину, которую поставили между двумя пропастями и велели выбрать ту, что поглубже. Это было отвратительно. Но не менее отвратительным было то, что теперь он знал: Белла способна на такое без колебаний.

Потом он коротко кивнул.

— Больше не будешь. Если попытаешься ещё раз, я пойму это сразу, и тогда разговора не будет. А про твоих родителей мы подумаем.

Слова прозвучали жёстче, чем он собирался, но последняя фраза смягчила их. Марта молча склонила голову, и по этому движению Джон понял: она не обиделась. Ей, кажется, даже стало легче оттого, что решение принял кто-то другой. Дира так и не пошевелилась, но когда Джон повернулся к ней, она встретила его взгляд спокойно и, как ему показалось, с одобрением.

На следующий день в Фордилосе стояла ясная погода.

Капелла внезапно объявила, что хочет пройтись по городу. Не в карете и не с большой свитой, просто пешком. С ней пошли Вильт, Тира и двое молчаливых стражников. Принцесса шла лёгкой походкой, иногда останавливаясь у лотков и разговаривая с торговцами так, будто была обычной жительницей. Она без смущения пробовала мёд с кончика ножа, расспрашивала, как нынче уродилась репа, и смеялась над ответами. Торговцы кланялись, но не робели, и по этому было видно, что её здесь любят не за титул.

Фордилос днём оказался совсем иным, чем ночью. Широкие улицы, вымощенные светлым камнем, дома с ярко-синими ставнями, над дверями гирлянды из сушёных трав и колосьев. Из-за каждого угла тянуло хлебом, яблоками, молодым вином. Вильт шёл, оглядываясь, и ему казалось, что город сам собой дышит благополучием, и это дыхание не оставляет места для страха.

— Разве главе города подобает вот так разгуливать? — негромко спросил Вильт, когда они свернули на тихую улицу с фруктовыми лавками.

Капелла тихо рассмеялась.

— Конечно, не подобает. Но после кипы документов это единственный способ не сойти с ума. Народ должен видеть, что я существую не только на монетах и указах.

Она сорвала с лотка маленькое красное яблоко, надкусила и протянула Вильту. Он принял, не зная, что с ним делать, и всё-таки откусил. Яблоко оказалось кислым и очень свежим.

Тира шла чуть позади и молчала. Иногда её взгляд задерживался на том, как Капелла легко касалась локтя Вильта, привлекая внимание к тому или иному дому: вот здесь принимали купеческие гильдии, вот там училась когда-то её мать. Каждый такой жест был коротким, почти незаметным, и каждый оставлял у Тиры во рту привкус горечи, хотя она и не смогла бы объяснить, почему.

Они как раз повернули за угол, когда прямо навстречу вышли двое мужчин в длинных белых одеяниях и гладких белых масках. Те самые.

Увидев Вильта, оба мгновенно остановились и низко, почти до земли, поклонились.

— Великий Апостол Единства, — произнёс один из них почтительным голосом. — Мы рады видеть вас на улицах вашего будущего владения.

Слова «вашего будущего владения» повисли в воздухе, как капля яда в стакане воды. Стражники сразу положили руки на рукояти мечей. Юли с ними не было, и напряжение повисло в воздухе тяжёлым комом. Прохожие начали оборачиваться. Торговка рядом замолчала на полуслове, а кто-то уже потянул ребёнка за руку, уводя прочь от белых фигур.

Капелла медленно подняла одну руку, останавливая охрану, и посмотрела на Вильта. В её глазах читался немой вопрос: «Твоё решение?»

Вильт почувствовал, как в груди что-то холодно сжалось. Решать надо было немедленно. Если он промолчит, толпа решит, что он принимает этот титул. Если накричит, толпа решит, что он боится. Нужен был третий путь, и времени на его поиск не было.

Он сделал шаг вперёд. Голос вышел ровным:

— Поднимите головы. И говорите тише. Здесь не место для таких поклонов.

Глава 12

Глава 12. На улице

Белые маски медленно выпрямились. Даже без глаз было понятно, что они смотрят только на Вильта. Один из них чуть наклонил голову, голос остался почтительным, но уже тише:

— Простите, Великий Апостол. Мы не хотели привлекать лишнего внимания. Просто... увидеть вас так близко большая честь.

Вокруг них постепенно образовалась пустота. Торговцы отступили к лавкам, женщина с корзиной хлеба быстро свернула в переулок, двое мальчишек, увлечённых игрой в камешки, замерли и открыли рты. Никто не кричал и не убегал, но весь переулок чуть присел, как животное перед прыжком. Вильт ощущал это кожей.

Капелла стояла рядом с ним, чуть выдвинувшись вперёд. Её голос прозвучал спокойно, но с металлической ноткой:

— Вы уже получили разрешение находиться в Фордилосе. И условие было одно: докладывать Юли Парион. Что вы делаете на улице без сопровождения?

Второй мужчина ответил сразу:

— Мы искали Великого Апостола. Хотели лично убедиться, что он в безопасности. И... предложить свою защиту во время прогулки.

Слово «защита» он произнёс так, словно оно было заранее выучено. Вильт отметил про себя, что за эти дни у этих людей не появилось ни одного вопроса о том, чего хочет он сам. Только «позвольте», «разрешите», «мы подчиняемся». Такая покорность могла быть искренней. А могла быть самой надёжной формой слежки.

Тира стояла за спиной Вильта. Её уши были плотно прижаты, хвост напряжённо подрагивал. Она смотрела на белые маски так, будто видела перед собой не людей, а призраков из самой страшной ночи своей жизни. Дыхание у неё стало частым и поверхностным, пальцы вцепились в край фартука, и костяшки побелели. Вильту показалось, что ещё немного, и она либо упадёт, либо бросится на них с голыми руками.

Он это почувствовал. Он чуть сдвинулся, закрывая Тиру собой, так, чтобы белые маски больше не видели её лица, и заговорил ровнее:

— Мне не нужна охрана на улице. Если хотите быть полезными, идите к Юли и доложите, что встретили нас здесь. Больше ничего.

Первый мужчина склонил голову.

— Как прикажете, Великий Апостол. Мы подчиняемся.

Они ещё раз низко поклонились, уже короче, и молча ушли назад по улице, растворившись среди редких прохожих. Белые одежды долго мелькали на солнце между домов, пока не исчезли за поворотом. Стражники проводили их долгим взглядом, но по приказу Капеллы не последовали.

Несколько секунд никто не говорил. Где-то дальше по улице снова зазвучали голоса: торговцы осторожно возвращались к своим лоткам, будто боялись, что нарушат хрупкое равновесие. Потом Капелла тихо выдохнула и посмотрела на Вильта:

— Ты уверен, что правильно оставлять их так близко?

— Нет, — честно ответил он. — Но пока они полезнее внутри стен, чем снаружи. И лучше держать их на виду.

Капелла чуть прищурилась, будто оценивая ответ на вес. В её глазах мелькнуло что-то среднее между уважением и опаской: так смотрят на человека, который вдруг оказался умнее, чем рассчитывали.

— Разумно, — наконец сказала она. — Хотя я бы предпочла, чтобы ты ошибался хотя бы иногда. С людьми, которые не ошибаются, неуютно.

Она слабо улыбнулась, и напряжение в плечах стражников чуть ослабло.

— Тогда продолжим. Мне ещё нужно пройти нижний рынок.

Они двинулись дальше. Тира шла молча. Первые несколько кварталов она не поднимала головы, глядя только на мостовую, и Вильт слышал, как она сглатывает всякий раз, когда мимо проходил человек в светлой одежде. Только когда Капелла на минуту отвлеклась на разговор с пожилой торговкой яблоками, она тихо, почти беззвучно произнесла Вильту:

— Я... не могу на них спокойно смотреть.

Голос у неё дрожал. Она не просила помощи. Она только говорила правду, потому что держать её в себе было слишком тяжело.

Вильт коротко коснулся её запястья пальцами. Кожа под его ладонью была холодной и чуть влажной.

— Знаю. Просто будь рядом. Больше пока ничего не нужно.

Тира кивнула и чуть ближе придвинулась к его плечу. Она не взяла его за руку и ничего не добавила. Но дыхание её постепенно выровнялось, а хвост перестал дёргаться. Для неё и это было победой.

Вожд внутри Вильта лишь тихо заметил:

— Привязанность растёт. И не только у неё.

Вильт не ответил. Он смотрел туда, куда ушли белые маски, и впервые за эти дни ловил себя на мысли, что кольцо вокруг него начинает сжиматься с нескольких сторон одновременно. Церковь Пепла, которая считала его своим владыкой. Белла, которая не знала, где он. Капелла, которая смотрела на него слишком внимательно. И голос в голове, который знал больше, чем говорил. Каждый из них тянул в свою сторону, и ни одна из этих сторон не вела туда, где можно было остановиться.

Нижний рынок встретил их запахами рыбы и дыма. Здесь торговали речной рыбой, копчёной и свежей, сырами, грубой шерстью, глиняной посудой. Торговцы кричали громче и грубее, чем наверху, и Капеллу узнавали далеко не все. Одна старая рыбачка даже ткнула в неё пальцем и громко спросила, не из гильдии ли красильщиков эта красавица, потому что платье у неё как у ярмарочной цветочницы. Стражники побелели. Тира, впервые за утро, фыркнула в ладонь. Капелла расхохоталась, достала из кошеля пару монет и купила у старухи целую связку вяленой рыбы, которую тут же вручила одному из охранников. Вильт смотрел на неё и думал, что эта женщина умеет носить маски лучше, чем белые люди в капюшонах.

А в Тейроде в это же время Джон сидел у узкого окна таверны и смотрел, как по нижним ярусам движутся огоньки шахтёрских фонарей. Они плыли в темноте цепочками, то сходясь, то расходясь, и в их неспешном движении было что-то успокаивающее. На столе перед ним стояла нетронутая кружка пива. Из коридора доносился тихий стук: Марта, уже отдохнувшая, раскладывала по полкам крупу и ворчала на соседского кота.

Дира вошла без стука, поставила на стол миску с тушёным мясом и осталась стоять рядом.

— Вы думаете о принцессе Белле, — сказала она тихо.

— Я думаю, сколько ещё таких камней лежит в чужих сумках, — ответил Джон.

Дира помолчала.

— Я не знаю, — сказала она. — Но я знаю, что в Варстане за нами никто не следил так аккуратно, как следят сейчас. Значит, мы ей зачем-то нужны. Только вот зачем, не знаю.

Джон кивнул. Миска дымилась, мясо пахло луком и лавровым листом, и он вдруг понял, что голоден. Он взял ложку.

Передатчик Марты был уничтожен. Но ощущение, что Варстан всё ещё смотрит ему в спину, никуда не делось.

Тейрод продолжал удивлять.

Джон шёл по одному из средних ярусов без особой цели, просто смотрел, запоминал улицы, переходы, где стоят посты стражи, где торгуют едой, где можно быстро скрыться. Привычка подсказывала: в чужом городе первым делом нужно знать, куда бежать. Дира и Марта остались в таверне. После истории с передатчиком он предпочитал иногда ходить один: хотя бы раз в день побыть без чужих глаз, пусть и дружественных.

Под землёй время текло иначе. Утро и вечер здесь определялись не светом, а сменой фонарей: на рассвете грибные светильники разгорались бледно-зелёным, к закату темнели, и тогда зажигали масляные. Шахтёры, возвращавшиеся с ночной смены, шли гурьбой, усталые и чёрные от пыли, и от них пахло потом и железом. Женщины окликали их с балконов, дети бегали по мосткам, не глядя вниз, в пропасть. К этой пропасти здесь привыкли, как к соседу.

У небольшого оружейного ларька уже собралась толпа. Двое крепких мужчин в потёртой коже нависали над пожилым продавцом, требуя денег. Один тряс его за грудки, второй держал руку на рукояти короткого меча. Старик не кричал, только неловко прикрывал лицо ладонью и повторял, что платил неделю назад. Джон остановился в тени колонны и просто наблюдал. Вмешиваться сразу он не стал: в чужом городе тот, кто первым достаёт оружие, как правило, и оказывается виноватым.

Когда ситуация накалилась, он спокойно отошёл к ближайшему посту стражи, коротко объяснил и указал на ларёк. Двое стражников сразу направились туда.

— Стоять! — рявкнул старший. — Отпустить торговца и поднять руки!

Один из вымогателей резко обернулся, выхватил меч и полоснул стражника по руке. Кровь брызнула на камень. Толпа ахнула и отшатнулась. Второй уже тянулся за оружием, и его глаза были пустыми и злыми, как у человека, который уже решил, что терять нечего.

Только тогда Джон поднял руку.

Красная молния, боевая форма его дара, ударила безошибочно: короткая, плотная, без лишнего света. Она не разветвилась и не рассыпалась искрами, а прошла по прямой, как игла по натянутой нити. Оба мужчины одновременно сложились и рухнули на брусчатку, потеряв сознание. Запах озона смешался с запахом крови. Один из упавших ещё несколько раз судорожно дёрнул ногой и затих, но грудь у обоих ходила ровно: живы.

Стражники замерли. Раненый зажимал предплечье, второй смотрел на Джона широко раскрытыми глазами. Старик-продавец медленно опустил руку от лица и, кажется, забыл, как дышать.

— Спасибо, господин... — старший сглотнул. — У вас есть лицензия на использование боевой магии?

Джон спокойно опустил руку. Пальцы чуть покалывало, как всегда после разряда.

— Нет. Меня недавно призвали. Я ещё многого не знаю.

Стражник переглянулся с напарником. В его взгляде мелькнуло то, что Джон уже видел в Варстане: смесь страха и почтения, с которой смотрят на оружие, внезапно оказавшееся у чужого человека.

— Призвали, говорите?

Джон кивнул.

Несколько минут спустя его уже вели по более высокому ярусу, туда, где дома становились шире, а воздух чище. Раненого стражника увели лекарям, вымогателей связали и потащили в караулку. Улицы здесь были вымощены гладким тёмным камнем, фонари стояли чаще, а стены домов украшали резные карнизы. Они остановились перед большим особняком из тёмного камня, обвитым цветущими плетями роз. Даже здесь, под землёй, кто-то умудрялся выращивать настоящие цветы. Он заметил под потолком арки тонкие линии света: прозрачные трубы, по которым, видимо, спускали солнечные лучи из поверхности. Лучи падали на розы, и те цвели назло скале.

Внутри пахло сладкой розой и чем-то тёплым, почти домашним. Стражник провёл Джона в светлый кабинет и упал на одно колено перед креслом у стола.

— Леди Амелия. Этот молодой господин утверждает, что его призвали. Вполне возможно, он один из героев.

За столом, заваленным документами, сидела девушка. Ярко-красные волосы были небрежно собраны набок, несколько прядей падали на плечо. Зелёные глаза смотрели остро и внимательно. Фигура пышная, рост средний, около ста семидесяти. На ней было простое, но дорогое тёмно-зелёное платье без лишних украшений. На столе перед ней стояла чернильница, лежали стопки отчётов с печатями гильдий, и сама она казалась не принцессой из сказки, а хозяйкой большой и вечно проблемной мастерской.

Амелия Тейлор медленно подняла взгляд от бумаг и остановила его на Джоне. Несколько секунд она просто изучала его молча.

Потом отложила перо, откинулась на спинку кресла и слегка наклонила голову.

— Призванный... В Варстане уже официально объявили о двух героях. Кайл Клейман и Джон Рональд. А ты, судя по всему, и есть один из них.

Она внимательно посмотрела ему в лицо.

— Только вот странно. Если ты Джон Рональд, почему ты не в Варстане рядом с Беллой, а шляешься один по шахтёрскому городу и пахнешь её магией? Садись. И объясни мне спокойно: кто ты на самом деле и что здесь делаешь.

Джон сел напротив Амелии, не торопясь. Дира и Марта остались снаружи, стражники не пустили их в кабинет. «Пахнешь её магией». Джон на секунду вспомнил рубиновый кулон на дне мешка, холодный, как лёд, под тремя слоями полотна. Значит, Амелия почувствовала его даже так. И, значит, он тоже не так чист, как ему казалось.

Амелия не спешила. Она ещё несколько секунд изучала его лицо, потом взяла со стола небольшой серебряный кубок и сделала глоток.

— Говори, — сказала она спокойно. — С начала. Как тебя призвали, что было в Варстане и почему ты сейчас здесь, а не там.

Джон говорил коротко и по делу. Про призыв втроём. Про оценку способностей. Про то, как Вильта сразу изолировали. Про официальное заявление Беллы, что героев двое. Про то, что он решил уйти, потому что слишком многое не сходилось. Про передатчик у Марты он упомянул вскользь, без лишних подробностей, про кулон не сказал вовсе. Он ещё не решил, на чьей стороне эта женщина, и поэтому отдавал ей не всю правду, а ровно столько, сколько стоило её доверие.

Амелия слушала молча. Только один раз чуть приподняла бровь, когда он говорил про Вильта и силу Пепла.

Когда Джон закончил, она поставила кубок на стол.

— Значит, третьего героя просто вычеркнули из истории. Удобно. А ты решил не становиться удобным.

Она чуть наклонила голову.

— Хорошо. Я не буду тебя выдавать Белле. Пока. Но в Тейроде тоже есть свои правила. Если хочешь остаться под моей крышей, будешь полезен. Мне нужны люди, которые умеют думать и не задают лишних вопросов вслух.

Джон встретил её взгляд.

— Что именно вы хотите?

Амелия слабо улыбнулась. Улыбка вышла не тёплой и не холодной, рабочей.

— Пока просто оставайся здесь. Отдохни. Присмотрись к городу. А через пару дней я скажу, чем ты можешь быть мне полезен, Джон Рональд.

Она поднялась из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

— Стража проводит тебя в гостевые комнаты. Девушек тоже. И не пытайся больше ломать чужие передатчики без спроса. Такие камни звонят через мои шахтные линии, и когда один умирает, я узнаю об этом первой. В следующий раз можешь нарваться не на повариху.

Джон встал, коротко наклонил голову и направился к выходу.

За спиной он чувствовал взгляд зелёных глаз. Не враждебный. Но очень внимательный.

Амелия Тейлор явно не собиралась оставаться в стороне от игры, которую затеяла её старшая сестра.

Глава 13

Глава 13. Вечер в Фордилосе

К тому времени, когда Капелла закончила обход нижнего рынка, солнце уже клонилось к закату. Небо над Фордилосом стало мягким, золотисто-розовым, а в окнах домов одно за другим загорались жёлтые огни. Они возвращались во дворец медленно, принцесса явно не торопилась. Она останавливалась у фонтанов, перекидывалась парой слов с лавочниками, подзывала к себе мальчишек, предлагавших проводить её до ворот, и каждому давала по мелкой монете.

Вильт шёл справа от неё, Тира чуть позади и левее. Двое стражников замыкали группу. После встречи с белыми масками разговоры почти стихли. Каждый думал о своём. Вильт чувствовал в ногах приятную усталость, а в голове назойливо вертелся один и тот же образ: гладкие белые лица, склонившиеся до земли. Он пытался прогнать его, но тот возвращался.

Капелла первой нарушила тишину:

— Ты правильно сделал, что поставил их на место. Публичные поклоны Апостолу Пепла посреди улицы последнее, что мне сейчас нужно.

Вильт коротко кивнул.

— Они слишком заметные. Если оставить как есть, слухи расползутся быстрее, чем мы успеем что-то объяснить.

— Именно. Поэтому завтра Юли лично проведёт с ними жёсткий разговор. Либо они становятся тенью и докладывают только ему, либо покидают Фордилос к ночи.

Она говорила спокойно, но Вильт заметил, как её пальцы на секунду сжали край плаща. Эта женщина в одиночку держала город, который по меньшей мере двое из её сестёр с удовольствием видели бы в своих руках, и каждое новое лицо в её окружении могло оказаться ножом. Он понял, что для неё белые маски были не странностью и не любопытством. Они были проблемой, которую надо решить, пока она не превратилась в катастрофу.

Тира шла молча. Только когда они поднялись на широкую лестницу дворца и стражники остались у входа, она тихо спросила:

— А если они не согласятся уйти тихо?

Капелла обернулась через плечо и слегка улыбнулась, без теплоты, скорее с любопытством.

— Тогда Юли покажет им, почему его до сих пор называют подполковником, хотя он командует всей армией.

Фраза прозвучала шутливо, но в ней не было ни капли шутки. Тира опустила глаза, и Вильт заметил, как она быстро сглотнула.

У дверей дворца принцесса задержалась на ступеньке и взглянула на Вильта через плечо.

— Яблоко-то хоть доел?

— Доел, — ответил он, смутившись.

— Правильно. Здесь так принято: сначала съесть то, что дают, и только потом спрашивать, откуда оно.

Она засмеялась и пошла вверх, а Вильт ещё несколько секунд смотрел ей вслед, не понимая, было ли это шуткой или предупреждением.

В личных покоях западного крыла уже горели лампы. Слуги приготовили ужин: тушёное мясо с травами, свежий хлеб, густой тёмный суп, блюдо с яблоками и кувшин с молодым вином. Но Капелла не стала задерживаться. Коротко пожелала спокойной ночи и ушла в свою часть дворца, бросив на прощание:

— Завтра утром тренировка с Юли как обычно. Не опаздывай, герой.

Слово «герой» она произнесла так, как произносят ласкательное имя. Вильт сделал вид, что не расслышал.

Пока он мылся, Тира возилась в комнате: перестелила постель, подложила дров в камин, расставила на столе чистые бинты, которые давно не были нужны. Из ванной он слышал, как она переставляет вещи, и понимал, что ей нужно быть занятой. Руки, у которых есть дело, меньше дрожат.

Он вытерся и на секунду остановился перед зеркалом. На него смотрел человек, которого он едва узнавал: плечи шире, чем неделю назад, мышцы на руках проступили под кожей, на лице появилась жёсткость. Вильт долго не мог понять, нравится ли ему этот человек.

Когда он вышел, Тира сразу подошла ближе и несмело оглядела его с головы до ног.

— Ты... стал выше.

— Не стал.

— Стал. На палец.

Она смутилась и тут же спросила:

— Ты в порядке?

— Да. Просто устал от чужих взглядов.

Они поужинали почти в тишине. Суп был густым и согревающим, мясо таяло во рту, и Вильт ел медленно, как человек, который впервые за долгое время получил право не торопиться. Тира несколько раз открывала рот, будто хотела что-то сказать, но каждый раз передумывала и снова склонялась над тарелкой. Её ложка чаще стучала по краю, чем попадала в суп. Вильт делал вид, что не замечает, и давал ей время.

Только когда он уже собирался пройти в ванную, она всё-таки тихо произнесла:

— Сегодня на улице... когда они поклонились тебе... я снова увидела тот день. Белые плащи. Белые маски.

Она не стала рассказывать дальше. Она не называла ни имён, ни подробностей, и Вильт не просил. Он остановился и посмотрел на неё. Янтарные глаза блестели чуть сильнее обычного.

— Я рядом, — сказал он просто. — И они больше не сделают тебе того, что сделали тогда. Пока я здесь.

Он хотел добавить ещё что-то, обещание или клятву, но почувствовал, что любое лишнее слово сделает фразу меньше. Тира слабо кивнула. Потом, чуть помедлив, добавила ещё тише:

— Можно я снова посплю на краю кровати? Как вчера. Мне... так спокойнее.

Вильт не стал отказывать.

Он ушёл в ванную, и когда вернулся, свет в комнате был уже приглушён. Тира лежала на самом краю кровати, поверх одеяла, поджав колени. Хвост обвивался вокруг ног, а уши слегка подрагивали, словно даже во сне она прислушивалась к шагам за дверью. Вильт лёг с другой стороны, оставив между ними широкую полосу простыни, и потушил лампу.

Позже, когда огонь в камине уже догорал, а Тира тихо дышала рядом, свернувшись поверх одеяла, Вожд внутри Вильта заговорил впервые за весь вечер:

— Привязанность растёт. И Капелла тоже смотрит на тебя всё внимательнее. Будь осторожен: обе стороны начинают тянуть сильнее.

«Ты знал, что белые маски придут?» — мысленно спросил Вильт.

Пауза затянулась на несколько ударов сердца.

— Я знал, что кто-то придёт, — ответил Вожд. — Такие, как ты, не остаются незамеченными.

Ответ был честным и совершенно бесполезным. Вильт понял, что большего не добьётся, и не стал настаивать.

Он лежал на спине и смотрел в тёмный потолок. За окном шумел ветер, и где-то далеко ударил колокол ночной стражи. Тира во сне тихо вздохнула и перевернулась, и край её плеча на мгновение коснулся его руки.

Он думал о том, как мало знает про женщину, которая лежала рядом. Про Капеллу он знал, что она любит яблоки и умеет смеяться над стражей. Про Тиру знал, что она боится белого цвета и что у неё тёплые руки. Но ни о ком из них он не знал главного: чего они хотят от него на самом деле. Мысль эта была неудобной, и он долго ворочался, прежде чем уснуть. Тело его будто принадлежало уже не только ему: ловкость и ночное зрение достались от Тиры, и он ещё не привык, как легко они откликаются.

Утро отогнало мысли. Небо было высоким и чистым, воздух пах нагретым камнем и далёкими полями. На тренировочной площадке пели птицы, и Вильт, глядя на песчаный круг, с удивлением поймал себя на том, что ждёт этого боя. Ещё неделю назад он вздрагивал, когда кто-то поднимал голос. Теперь он надевал кожаный нагрудник так же буднично, как другие надевают рубашку.

Он снова стоял с тяжёлым двуручным мечом против одного из лучших бойцов гарнизона. Тот был жилистым, средних лет, с обветренным лицом и привычкой молча щуриться перед ударом. Юли наблюдал с края круга, руки скрещены на груди. На верхней трибуне, облокотившись на перила, сидела Капелла. Она почти не отводила глаз от боя. Рядом с ней, чуть в стороне, примостилась Тира, обхватив колени руками и не мигая глядя вниз.

Вильт двигался уже заметно увереннее, чем в первые дни. Удары стали тяжелее, уходы чище. Юли учил его не торопиться: «Ты не бежишь за врагом, ты ждёшь, когда он сам придёт к твоему мечу». Вильт долго не понимал, что это значит, и только теперь начал догадываться. Он научился чувствовать, где противник перенесёт вес, и не ждать удара, а встречать его на полшага раньше. Меч уже не тянул руки вниз. Он будто сам находил нужный угол. И всё же противник был опытнее: каждый раз, когда Вильт думал, что поймал ритм, тот менял шаг и заставлял его начинать сначала.

Тира на трибуне то и дело вздрагивала, когда клинок противника проходил слишком близко. Она знала, что это всего лишь дерево, но каждый такой звук отзывался у неё в животе. Капелла несколько раз скосила на неё взгляд и каждый раз чуть заметно улыбалась, будто видела не девушку, а карту, которую уже разобрала.

Именно в этот момент внутри головы раздался голос Вожда. Он звучал иначе, плотнее, почти удовлетворённо:

— Привязанность Капеллы сильно выросла. Ты только что получил её способности. Регенерация. Сопротивление ядам. И потенциал к огненной магии.

Вильт на долю секунды потерял концентрацию.

«Не ожидал, что у неё такие силы...»

— Она не совсем человек, — спокойно пояснил Вожд. — Скорее полувампир. Просто её линия почти нечувствительна к солнцу. Поэтому никто и не догадывается.

Мысль была такой огромной, что Вильт не успел её даже осознать. Капелла, золотоволосая, насмешливая, с фиолетовыми камнями в волосах. Вампир. Теперь многие мелочи вставали на места: бледноватая кожа, взгляд, от которого у людей пересыхало в горле, ночные бдения у окна. Но осмыслить всё это он не успел. Мысль, что чужие чувства могут превращаться в его силу, была странной и неприятной. Вильт никогда не просил, чтобы к нему привязывались, и теперь ему казалось, что он берёт у людей что-то взамен, не спросив разрешения.

В ту же секунду его противник сделал резкий рывок. Клинок описал короткий круг и с силой врезался Вильту в бок. Удар получился тяжёлым: Вильта отбросило на несколько метров. Он упал на одно колено, сжав зубы от боли. Рёбра отозвались хрустом, дыхание остановилось, и перед глазами на секунду вспыхнули белые пятна.

На трибуне Тира резко поднялась, уже готовая перемахнуть через перила. Лицо у неё было белым. Юли, оказавшийся рядом так быстро, что никто не заметил, как он поднялся с края круга, поймал её за запястье и тихо, жёстко сказал:

— А в настоящем бою ты тоже так сделаешь? Мешать будешь?

Тира замерла. Губы у неё дрожали, но она не вырвалась. Только медленно, словно через силу, опустилась обратно на скамью и вцепилась пальцами в перила так, что дерево заскрипело.

А внизу произошло то, чего не ожидал никто.

Синяк и рассечённая кожа на боку Вильта на глазах покрылись тонкой кровавой плёнкой. Плёнка дрогнула, стянулась и исчезла. Кожа стала целой. Даже крови почти не осталось: только тёмное пятно на рубашке напоминало о том, что удар был настоящим.

Вильт сам посмотрел на свой бок с нескрываемым изумлением. Он провёл ладонью по рёбрам, ожидая нащупать боль, но нащупал только горячую, ровную кожу. Юли выругался сквозь зубы. Солдаты вокруг зашумели, кто-то даже присвистнул. Противник Вильта стоял с опущенным мечом и смотрел на него так, как смотрят на привидение. Даже Капелла на трибуне чуть подалась вперёд, и в её светло-багровых глазах вспыхнул острый интерес, не удивление, а именно интерес, как будто она увидела давно знакомое лицо в чужой толпе.

Вожд внутри негромко хмыкнул:

— Не удивляйся так. Ты получил то, что получил. Теперь пользуйся.

В этот момент к принцессе тихо подошёл гонец. Он опустился на одно колено и протянул свиток с печатью Варстана. Печать была тёмно-красной, с оттиском серебряного льва. Капелла даже не сразу взяла его, всё ещё смотрела на Вильта. Потом всё-таки кивнула.

— Читай.

Гонец развернул свиток и ровным голосом произнёс:

— «Дорогая сестра. Мы с остальными сёстрами решили провести первый этап выборов в городе Мираген. Голосование будут транслировать на все города. Прошу прибыть и принять участие.

Твоя старшая сестра, Белла Рейдли».

На площадке стало совсем тихо. Даже птицы, казалось, перестали петь. Слова «остальными сёстрами» повисли в воздухе, и Вильт отчётливо услышал, как Юли выдохнул сквозь зубы. Это означало, что решение уже принято без Капеллы, и ей остаётся только присоединиться.

Капелла медленно забрала свиток. Она не стала читать его сама, не стала хмуриться и не сказала ни слова в ответ. На её губах появилась тихая, почти злая, но очень красивая улыбка. Она смотрела вниз, туда, где Вильт уже поднимался на ноги, полностью целый, и еле слышно, только для себя, прошептала:

— Интересно... что сделает Белла, если я явлюсь на выборы вместе со своим Вильтом?

Слова «своим Вильтом» она произнесла так мягко, что даже ветер, пролетевший над площадкой, не успел их подхватить. Юли свернул свою перевязь, глядя на принцессу с мрачным сомнением, но промолчал. Касиус, неслышно появившийся у ограды, тихо произнёс: «Вот и началось», и тут же исчез так же бесшумно. Вильт, поднявшись, поймал себя на том, что смотрит не на Капеллу, а на Тиру.

Тира, сидевшая в нескольких шагах, услышала. Она опустила взгляд и очень медленно разжала пальцы на перилах.

Глава 14

Глава 14. Перед дорогой

После спарринга площадка ещё гудела отголосками удивления. Солдаты переговаривались полушёпотом, бросая на Вильта быстрые взгляды. Кто-то уже пересказывал происшедшее соседу, и каждый пересказ становился чуть длиннее и ярче предыдущего. Юли подошёл осторожно, так, будто теперь не был до конца уверен, с кем имеет дело. Остановился напротив и внимательно посмотрел на место, где ещё минуту назад был синяк.

— Что это была за магия, Вильт?

В голове сразу раздался голос Вожда:

— Лучше ничего лишнего не говори.

Вильт спокойно пожал плечами. Голос прозвучал небрежнее, чем он чувствовал себя на самом деле:

— Недавно получил способность к регенерации. Сам толком не заметил, когда именно это произошло.

Юли ещё несколько секунд изучал его лицо. Вильт выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжалось. Не хватало только, чтобы главнокомандующий начал задавать вопросы про голос в голове. Он явно понимал, что услышал не всю правду, но также понимал, что настаивать сейчас бессмысленно. Потом тяжело кивнул и коротко хлопнул по плечу.

— В бою такая штука спасёт жизнь. Главное, не начинай полагаться на неё слишком сильно. Привычка заживать иногда делает людей неосторожными. А неосторожные в итоге всё равно умирают.

К ним уже шла Капелла. Шаги лёгкие, но уверенные. Свиток из Варстана она держала в левой руке, свернув его трубкой, и постукивала им по ладони, как плёткой. Она остановилась рядом, окинула Вильта быстрым взглядом с головы до ног, будто проверяя, действительно ли он цел, и только потом заговорила:

— Завтра на рассвете выдвигаемся в Мираген. Там пройдёт первый этап выборов. Я еду лично. С собой возьму тебя и нескольких сильных воинов. Юли, ты остаёшься. Следи за городом.

— Как прикажете, принцесса, — ровно ответил волколюд. По его лицу было видно: приказ ему не нравится, но возражать он не станет. Фордилос нельзя оставить без головы, пока хозяйка отсутствует.

Вильт вдруг спросил, сам немного удивившись собственной прямоте:

— А Тира пойдёт с нами?

Капелла чуть наклонила голову. В светло-багровых глазах мелькнуло что-то нечитаемое: не раздражение и не насмешка, а скорее короткая внимательная пауза, как у человека, который взвешивает ответ.

— Ей лучше остаться здесь. Дорога будет быстрой и небезопасной. Лишние люди сейчас не нужны. Я прослежу, чтобы с ней ничего не случилось.

Слова были разумными, и спорить с ними было трудно. Вильт не стал спорить. Только коротко кивнул, но внутри что-то неприятно кольнуло: слово «прослежу» прозвучало слишком ласково, чтобы быть просто обещанием. Он подумал, что в последнее время слишком часто соглашается там, где следовало бы хотя бы поинтересоваться причиной.

Вечером Юли нашёл его на галерее над двором. Волколюд встал рядом, облокотившись на перила, и некоторое время молчал, глядя, как внизу гасят факелы.

— Ты едешь не просто на выборы, — сказал он наконец. — Ты едешь в клетку с волками, которые улыбаются. Береги принцессу. Она сильнее, чем кажется, но и у неё есть слабые места.

— Какие?

Юли усмехнулся и покачал головой.

— Узнаешь сам. Или не узнаешь, и тогда оно и к лучшему.

Он коротко хлопнул Вильта по плечу и ушёл, оставив за собой запах стали и ночной сырости.

Ночью, после ванны, он вернулся в комнату и застал Тиру сидящей на стуле. Она явно ждала. Пальцы нервно теребили край фартука, уши слегка дрожали. Лампа на столе была приглушена, и в полумраке её лицо казалось совсем юным.

— Вильт... — тихо начала она. — Я слышала. Завтра вы уезжаете в Мираген.

Он молча подошёл и сел на край кровати напротив неё. Потом протянул руку и мягко провёл ладонью по её волосам, чуть задержавшись у основания уха. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Не волнуйся. Мы быстро обсудим всё, что нужно, и вернёмся.

Тира покраснела. Она открыла рот, закрыла, снова открыла и так ничего и не сказала. Только смотрела снизу вверх большими янтарными глазами, в которых читалось слишком много, чтобы уместить в одну фразу.

Вожд внутри сразу оживился:

— Она хочет близости. Прояви уже мужество.

Вильт мысленно поморщился.

«Я же девственник».

— Ты сейчас серьёзно? — голос Вожда звучал почти возмущённо. — Ладно. Хотя бы обними её, тормозок.

Вильт молча подался вперёд и осторожно обнял Тиру. Она сначала напряглась всем телом, потом медленно, будто боясь спугнуть момент, обняла его в ответ. Её пальцы слегка сжались на ткани его рубашки. От её волос пахло мылом и дымом камина, и это был самый тёплый запах, какой Вильт помнил с тех пор, как попал в этот мир.

— Теперь поцелуй, — почти приказал Вожд. — Пока она не передумала.

Вильт чуть отодвинулся, мягко взял её лицо в ладони и неловко, чуть неуверенно коснулся губами её губ. Поцелуй вышел коротким, сухим и совершенно неумелым. Тира вспыхнула ярко-красным, но не отстранилась. Наоборот, сама чуть подалась вперёд, отвечая на поцелуй, и на секунду комнату заполнила такая тишина, что слышно было, как потрескивает фитиль.

Когда они разорвали контакт, она резко встала, низко опустила голову и почти шёпотом выдохнула:

— Извините...

И быстро вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Вильт остался сидеть на краю кровати. Сердце колотилось чаще обычного. Он смотрел на закрытую дверь, и ему казалось, что он только что сделал что-то очень важное и очень глупое одновременно. Он вспомнил, как она вздрогнула, когда он коснулся её уха, как задержала дыхание перед поцелуем, и подумал, что не имеет права разочаровать человека, который смотрит на него так, как Тира.

Вожд внутри хмыкнул уже спокойнее:

— Привязанность у неё уже на очень высоком уровне. Кстати. Тебе двадцать один, а ты всё ещё девственник. В этом мире в твои годы мужчины обычно давно женаты. Ты вообще понимаешь, насколько ты редкий экземпляр?

«Отстань», — вяло отозвался Вильт, но в этой фразе уже не было злости. Он вдруг почувствовал, что смеётся, беззвучно, тряся плечами, как человек, которому разом отпустило все накопившиеся за неделю страхи. Смех быстро прошёл, оставив после себя только усталость и странную лёгкость.

Он откинулся на спину и закрыл глаза.

За окном Фордилос уже спал. А завтра его ждала дорога в Мираген и встреча с Беллой, которая точно не будет рада видеть его живым.

Рано утром в комнату Вильта без стука вошёл Касиус. Демон-маг выглядел как всегда слегка уставшим, но собранным. Чёрные рога тускло блестели в утреннем свете, а под глазами лежали тени человека, который не спал, хотя и не жаловался на это.

Вильт уже был полностью одет и как раз завязывал шнурки на ботинках. Ночью он почти не спал. Всё время ловил себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, и к рассвету от этого прислушивания звенело в ушах. Тира так и не вернулась, и теперь её половина кровати была пуста и холодна.

— Принцесса Капелла приказала всем выезжающим собраться у главного входа дворца, — сказал Касиус ровным голосом. — Нужно поторопиться. Она не любит ждать.

Вильт затянул узел и поднял голову, и в этот миг понял, что очень не хочет уезжать. Не из страха перед Беллой, а потому, что в этой комнате за несколько дней стало пахнуть домом.

— Уже иду. Просто не думал, что сборы займут так мало времени.

Касиус чуть приподнял бровь, но ничего не ответил. Вильт подумал, что у него и вправду почти нет вещей: рубашка, запасные брюки, плащ и тот самый ремень, который ему выдали в первый день. Всё его имущество умещалось в одном мешке, и он вдруг почувствовал странную лёгкость: тем, у кого мало вещей, легче уходить.

Они вместе вышли в коридор. Каменные плиты были холодными, из окон тянуло рассветной свежестью. По пути им встретились двое слуг с корзинами и повар, тащивший мешок муки. Все трое поклонились и посторонились. Вильт заметил, что поклоны стали глубже, чем вчера. Он всё ещё не мог привыкнуть, что кто-то уступает ему дорогу.

У главного входа уже выстроилась свита: двадцать элитных солдат в тёмно-синей форме Фордилоса. Они стояли неподвижно, как статуи, и только лошади под ними изредка переступали с ноги на ногу и фыркали. Над мраморной лестницей занимался розоватый рассвет, и серебряные пряжки на мундирах вспыхивали, как звёзды. Юли Парион стоял перед строем и чётко, без лишних слов, отдавал последние указания:

— На маршруте возможны засады. Держать строй карет. Первый и третий экипаж прикрытие. Второй основной. В случае нападения приоритет жизнь принцессы и господина Вардена. Вопросы есть? Нет. Тогда по местам после сигнала.

Голос его был ровным и резким, как удар кнута. Ни одного лишнего слова, ни одного жеста. Вильт вдруг понял, что именно так, наверное, и выглядит настоящая сила: когда никто не пытается её демонстрировать.

Когда Юли заметил Вильта, он подошёл и крепко пожал ему руку.

— С тобой едут двадцать элитных бойцов и Касиус, сильнейший маг Фордилоса, — сказал волколюд. — Постарайся не создавать им лишней работы.

Касиус, стоявший рядом, слегка усмехнулся уголком рта.

— Я польщён такой характеристикой, главнокомандующий.

— Это не комплимент, — буркнул Юли. — Это предупреждение. Ты и так вечно ищешь неприятности.

Касиус ничего не ответил, но усмешка его стала шире.

Один из солдат, высокий мужчина с коротким шрамом через бровь, коротко кивнул Вильту:

— Сержант Дрейн, господин герой. Будем на месте.

Вильт ответил кивком. Сержант был плечистым, спокойным, с цепким взглядом человека, который привык оценивать обстановку с первого взгляда. От него пахло кожей и оружейным маслом.

— Надеюсь, до серьёзной работы не дойдёт.

Юли хмыкнул:

— В наши времена надеяться бесполезно. Лучше быть готовым.

В этот момент из дверей дворца показалась Капелла. На ней было дорожное, но всё равно изысканное тёмно-фиолетовое платье с высоким разрезом и коротким плащом. Золотые волосы были собраны в тугую косу, а чёрные кружева и фиолетовые камни вплетены так, что сверкали при каждом шаге. Юли мгновенно выпрямился и рявкнул:

— Взвод, смирно!

Солдаты как один вытянулись. Капелла медленно прошла вдоль строя, хитро и мило улыбаясь. Её взгляд скользил по лицам и экипировке, будто проверяя каждого: у одного она поправила воротник, другому кивнула, третьего мягко спросила, как здоровье матери. Солдаты расцветали от этого внимания и становились ещё прямее. Потом она слегка махнула рукой.

— Вольно. По местам.

Десять солдат заняли первую карету, десять третью. Юли лично проводил Капеллу, Вильта и Касиуса ко второй, центральной. Капелла села у окна, Вильт рядом с ней, Касиус устроился напротив. Внутри пахло кожей и сухими травами, на сиденьях лежали мягкие подушки, а на маленьком столике стоял кувшин с водой и три серебряных кубка.

Вильт бросил последний взгляд на дворец. На одном из верхних балконов он заметил маленькую фигурку: тёмные волосы, серые уши, белый фартук. Тира стояла, обхватив себя руками, и смотрела вниз. Он поднял руку. Она ответила, едва заметно качнув ладонью, и тут же скрылась за колонной.

Перед тем как закрыть дверцу, Юли отдал честь.

— Счастливого пути, принцесса. И вам, господин Варден.

Кареты тронулись почти сразу. Колёса глухо застучали по камню площади, и вскоре дворец Фордилоса остался позади, белый и безмолвный на фоне розового неба. Город просыпался: открывались лавки, скрипели ставни, по улицам тянулись телеги с овощами. Люди оборачивались на кареты, и некоторые, узнав герб, махали рукой.

Первые полчаса в карете ехали молча. Касиус достал из рукава потёртую книжку и сделал вид, что читает, но Вильт заметил, что страницы он почти не переворачивает. Капелла смотрела на проплывающие поля, где крестьяне уже вышли на работу, и лицо её было задумчивым.

— Касиус, — сказала она, не поворачивая головы. — Расскажи нашему герою про Мираген. Он ведь там ни разу не бывал.

Маг закрыл книгу и посмотрел на Вильта.

— Город стоит посреди большого озера, — сказал он. — Принадлежит пятой принцессе, Рите Вольт. Голосование будут передавать во все города, так что каждый, кто окажется на виду, станет частью зрелища.

— Или его жертвой, — добавила Капелла.

— Или так, — согласился Касиус.

Капелла снова повернулась к окну и, помолчав, спросила:

— Нервничаешь?

Вильт пожал плечами.

— Скорее думаю, как Белла отреагирует, когда увидит меня живым.

Касиус тихо хмыкнул, рассматривая свои перчатки.

— Думаю, реакция будет... эмоциональной.

Капелла повернула голову и посмотрела на Вильта чуть дольше обычного. В светло-багровых глазах плясали искорки.

— Вот поэтому я тебя и взяла. Хочу увидеть её лицо.

Она достала из рукава маленькое красное яблоко и бросила ему через карету.

— И не забудь правило. Сначала съесть то, что дают.

Вильт поймал яблоко, откусил и поморщился: оно было таким же кислым, как то, первое, на рынке. Касиус впервые за всё утро улыбнулся по-настоящему.

Глава 15

Глава 15. Чёрный дрейк

К полудню колонна остановилась у неширокого лесного ручья. Вода здесь была холодной, прозрачной, с лёгким привкусом железа. Дорога шла вдоль берега, и по обе стороны от неё поднимались редкие сосны, между которыми проглядывали жёлтые поляны. Солдаты быстро и привычно разбили лагерь: несколько палаток, костры, круговое охранение. Лошадей отвели к воде, и они жадно пили, фыркая и косясь на людей. Капелла заняла отдельную палатку чуть в стороне от остальных. Вильт и Касиус устроились в одной из центральных.

Первые два часа прошли спокойно. Менялись часовые, кто-то чистил оружие, кто-то тихо разговаривал. Пахло дымом, травой и конской сбруей. Вильт сидел на бревне у костра, вертел в руках деревянную ложку и слушал, как Касиус вполголоса рассказывает сержанту Дрейну про северные перевалы. Ничто не предвещало беды, и именно это почему-то тревожило больше всего. Вильт всё время ловил себя на том, что глядит на горизонт.

Потом с северо-востока донёсся звук.

Сначала это было похоже на далёкий гул ветра. Потом в нём проступили голоса, рваные, отчаянные. Крики. Нет, уже не крики. Мольбы.

— Помогите...

— Умоляю...

— Спасите!!!

Часовые на восточном краю лагеря одновременно выпрямились. Один из них поднёс ладонь к глазам, всматриваясь в линию холмов. Разговоры у костров оборвались, и в наступившей тишине вдруг стало слышно, как трещат дрова и как где-то совсем далеко стучит по земле что-то тяжёлое.

Через минуту из-за гребня вырвалось стадо овец. Животные бежали вслепую, сбивая друг друга, с пеной у ртов. За ними, спотыкаясь и падая, нёсся пастух, седой мужчина в рваной накидке. Он размахивал руками и кричал так, что голос срывался на хрип.

— Чёрный дракон!!! Там чёрный дракон!!!

Земля под ногами дрогнула. Лошади заржали, одна сорвалась с привязи и понеслась вдоль ручья. Вильт ощутил толчок в подошвах, потом в коленях. С веток ближайших сосен посыпалась хвоя.

Из-за холма медленно, тяжело поднялась огромная чёрная туша. Дрейк. Около двадцати метров в длину. Тело покрывала толстая, будто обугленная шкура, которая поглощала свет и казалась прорехой в самом дне. Пасть раскрывалась сразу в четыре стороны, показывая несколько рядов жёлтых, неровных зубов. Глаза были маленькими, мутными, наполненными только голодом.

Он не летал. Он бежал.

И бежал неестественно быстро для такой массы. Каждое движение сопровождалось глухим ударом лап о землю, от которого вздрагивали палатки. На ходу дрейк заглатывал отставших овец целиком: раз, другой, третий. Кровь и клочья шерсти оставались на траве. Один из ягнят, не успевший убежать, жалобно пискнул и тут же исчез в раскрытой пасти. Пастух упал, закрыл голову руками и больше не двигался.

— Тревога! — рявкнул сержант Дрейн. — Всем по местам! Лучники на позицию!

Солдаты сорвались мгновенно. Никто не бегал и не орал: каждый знал своё место и занимал его как будто по давно заученной схеме. Магические луки засветились тусклым голубым. По команде Дрейна раздался первый залп.

Стрелы врезались в бок твари. Вспышки были яркими, но дрейк даже не повёл головой. Снаряды словно тонули в его шкуре, не оставляя почти никаких следов. Второй залп, третий. Тварь продолжала нестись прямо к лагерю, и расстояние между ней и палатками сокращалось с каждым ударом сердца.

Вильт уже сделал шаг вперёд, когда Касиус резко схватил его за предплечье. Пальцы демона были холодными и очень сильными.

— Нет. Даже не думай.

Вильт попытался вырваться, но хватка не ослабла. Он только сейчас понял, что до этой секунды сам не осознавал, что шагнул навстречу чудовищу.

— Это дрейк. Нелетающий подвид. Он не поднимается в воздух не потому, что не умеет, а потому что его мышцы и броня весят слишком много. Обычным оружием ты его сейчас не возьмёшь. Нам нужно уходить.

Касиус обернулся и громко крикнул через весь лагерь:

— Дрейн! Сворачиваем всё! Немедленный отход!

Но закончить приказ он не успел.

Воздух вдруг изменился.

Это было почти неощутимо: лёгкая дрожь, будто кто-то очень далеко провёл пальцем по невидимой струне. Вильт почувствовал её кожей, как чувствуют приближение грозы. А мгновение спустя огромное тело дрейка дёрнулось. Посередине туши, от хребта до брюха, внезапно раскрылась идеально ровная, глубокая рана. Кровь хлынула фонтаном, заливая траву и горячим паром поднимаясь в холодный воздух. Дрейк издал короткий, утробный хрип, попытался сделать ещё шаг и рухнул всем весом, поднимая тучу пыли и мелких камней. Ещё несколько секунд его лапы судорожно скребли землю, пасть бессильно щёлкала... и потом всё закончилось.

По лагерю прошла тяжёлая, оглушённая тишина.

Никто не понимал, что только что произошло. Рана была слишком ровной, как будто чудовище разрезали огромным невидимым ножом. Солдаты стояли с поднятыми луками, глядя на тушу, и никто не опускал оружие, будто боялся, что чудовище встанет. Касиус медленно разжал пальцы на руке Вильта. Лицо у него стало серым.

А потом за тем же холмом показались первые знамёна.

Серебряный лев на чёрном поле. Герб Варстана.

Капелла вышла из палатки в тот же миг, когда увидела штандарты. Её лицо на долю секунды стало острым и очень серьёзным. Она быстро подошла к Касиусу и тихо, почти в самое ухо, приказала:

— Спрячь Вильта. Немедленно. На нейтральной земле мы слишком открыты. Слишком рано для этой встречи.

Касиус кивнул и уже тянул Вильта к дальним палаткам, когда караван Варстана полностью выехал на открытое пространство перед лагерем.

Из боковых карет синхронно вышли солдаты в белоснежных латах. Длинные магические копья легли на плечо одним движением. Построение вышло идеальным, как на параде, и от этой идеальности по спине у Вильта пробежал холод. Так двигаются люди, которых учили не думать.

А из центральной кареты сначала спустилась Белла.

Белый костюм без единого пятнышка, рубиновая медаль у ключиц, спокойная, почти светская улыбка. Она выглядела так, будто приехала не на опасную дорогу, а на заранее подготовленную сцену.

Следом за ней появился Кайл.

Он шёл легко, чуть расслабленно, и всё ещё протирал длинный клинок белой тканью. Металл меча слегка дымился, будто только что разрезал нечто очень горячее и живое. На губах Кайла играла та самая знакомая, самодовольная ухмылка.

Он поднял глаза, сразу нашёл взглядом кареты Фордилоса... и улыбнулся шире.

Демон почти силой утащил Вильта за ближайшие палатки и прижал его к боковой стенке повозки с припасами и тихо, почти беззвучно произнёс:

— Ни звука. И не высовывайся. Если Белла тебя сейчас увидит, этот привал закончится кровью.

Вильт кивнул. Сердце колотилось слишком сильно, и ему казалось, что этот стук слышен на всю поляну. Повозка за спиной пахла овсом и мокрой кожей. Сквозь щель между досками и полотном тента он видел кусок открытого пространства перед лагерем, и этого куска хватало, чтобы понять всё.

Между тем на открытом пространстве перед лагерем уже выстроились две стороны.

Солдаты Фордилоса держали строй, но заметно напряглись. Кто-то из лучников так и не опустил лук, и тетива чуть дрожала. Белоснежные латники Варстана стояли напротив, идеально ровно, копья направлены вверх. Между двумя группами лежало огромное чёрное тело дрейка, всё ещё медленно остывающее, и лужа крови под ним расползалась всё шире, подбираясь к сапогам передней шеренги. Мухи уже слетались к ране.

Белла сделала несколько шагов вперёд. Её белый костюм ничуть не испачкался, будто сама земля не смела её тронуть. Ветер трепал белые волосы, но она не поправляла их. Рядом с ней остановился Кайл, лениво крутя меч в руке.

Капелла вышла им навстречу. Плащ чуть колыхался от ветра. На лице вежливая, почти дружелюбная улыбка, которая не доходила до глаз. Касиус, не отпуская Вильта, чуть повернул голову, и Вильт заметил, как у него дёрнулся уголок рта: демон тоже считал секунды.

— Старшая сестра, — произнесла она мягко. — Какая неожиданная встреча.

Белла слегка наклонила голову.

— Младшая сестра. Я смотрю, ты тоже решила не пропускать выборы в Мирагене.

— Разумеется. Это важное событие для всей Ральдории.

Слова были гладкими, как отполированные камни, и под каждым из них что-то блестело. Вильт подумал, что видит сейчас не разговор, а поединок, в котором нет ни одного резкого движения, но каждое слово может оказаться уколом.

Кайл вдруг тихо хмыкнул, глядя на тело дрейка.

— А я вот как раз размялся. Неплохая тренировочная мишень попалась по дороге.

Капелла перевела взгляд на него. Улыбка никуда не делась.

— Впечатляюще, господин Клейман. Небесное полномочие Силы... судя по всему, вы уже научились применять его на расстоянии.

Кайл пожал плечами с той самой самодовольной лёгкостью.

— Просто руку набил.

Вильт отметил про себя, как легко тот говорит о смерти огромного живого существа. Ещё неделю назад Кайл смущался и краснел от каждого комплимента. Теперь он держался так, будто всю жизнь только и делал, что рубил чудовищ, и это было страшнее самой раны на теле дрейка.

Белла тем временем медленно осмотрела лагерь Фордилоса. Её светло-голубые глаза скользили по палаткам, по солдатам, по каретам... и на долю секунды задержались на том месте, где за повозкой прятался Вильт.

Она ничего не сказала. Только уголок губ чуть дрогнул.

Вильт перестал дышать. Он был уверен, что она смотрит прямо на него сквозь ткань и дерево, и в этот миг ему показалось, что в её взгляде не злоба, а скорее тихое, терпеливое удовлетворение, как у охотника, увидевшего на снегу знакомый след.

— У тебя небольшая свита, Капелла, — спокойно заметила Белла. — Всего двадцать человек и один маг. Смело.

— Мне хватает, — ответила Капелла. — А у тебя, я смотрю, целый парадный эскорт. Боишься дорог?

— Просто предпочитаю не рисковать. Особенно когда в округе начинают появляться... интересные личности.

На слове «личности» её взгляд снова на секунду стал острее.

Кайл вдруг перестал улыбаться и чуть прищурился, будто тоже что-то почувствовал. Он медленно повернул голову в сторону повозок Фордилоса. Рука с мечом замерла.

Капелла это заметила. Голос её остался лёгким, но в нём появилась сталь:

— Если вы уже закончили демонстрировать силу на несчастных дрейках, предлагаю не задерживаться. До Мирагена ещё сутки пути. И чем быстрее мы прибудем, тем меньше шансов, что кто-то успеет устроить... неприятности.

Белла тихо рассмеялась. Звук вышел красивым и холодным.

— Ты права, младшая сестра. Тогда до встречи в Мирагене.

Она развернулась и направилась обратно к своей карете. Белая пряжка на каблуке мелькнула в траве. Кайл ещё секунду постоял, глядя в сторону укрытия Вильта, потом тоже развернулся и пошёл следом, попутно бросив меч в ножны одним плавным движением. Ножны глухо щёлкнули. Вильт не знал, чей это клинок, но ему показалось странным, что оружие дымится так, будто помнит жар.

Только когда последние белые латы скрылись за холмом, а топот копыт окончательно затих вдали, Касиус наконец отпустил плечо Вильта. Пальцы у него разжались с видимым усилием.

— Пронесло, — глухо сказал он. — Но она что-то почувствовала. И этот светловолосый тоже. В следующий раз, когда решите геройствовать, предупредите заранее: мне нужно время, чтобы застраховаться.

Вильт молча выдохнул и вытер ладонью лоб. Ладонь оказалась мокрой, хотя день был прохладным. Он только сейчас заметил, что всё это время прижимался спиной к колесу повозки так сильно, что на лопатках остались вмятины от спиц.

Касиус не ответил сразу. Он смотрел в ту сторону, где скрылся караван Варстана, и лицо его было непроницаемым. Только пальцы механически стряхивали с рукава несуществующую пыль.

— Ничего не говори, — наконец сказал он. — Сначала мы убедимся, что нас не слушают.

Капелла уже шла к ним. Лицо её было спокойным, но пальцы чуть сильнее обычного сжимали край плаща. Шаги стали жёстче, подбородок поднят выше, чем утром. Она явно сдерживала всё, что должна была выплеснуть.

— Садимся и едем, — коротко приказала она. — Без лишних остановок.

Лагерь свернули за двадцать минут. Солдаты работали молча, не глядя на тушу дрейка, которая постепенно темнела на солнце, и только сержант Дрейн несколько раз оборачивался, словно проверял, не поднимется ли чудовище снова. Пастуха нашли живым: он лежал в траве, закрыв голову руками, и когда его подняли, долго не мог поверить, что дракон мёртв. Ему дали воды и горсть серебра, и старик заплакал, не вытирая слёз.

Вильт сидел в карете и глядел в окно. Капелла устроилась напротив, положив ногу на ногу. Свиток из Варстана лежал у неё на коленях, и она всё так же постукивала по нему пальцем.

— Она тебя почувствовала, — сказала она негромко, не поворачивая головы. — Я видела.

— И Кайл тоже.

— Да. Но Белла промолчала. Это важнее, чем если бы она закричала.

— Почему?

Капелла наконец посмотрела на него. В светло-багровых глазах не было ни тени улыбки.

— Потому что моя сестра ничего не делает без причины. Если она не тронула тебя сейчас, значит, ей выгоднее, чтобы ты дожил до Мирагена. А мне пока нечего ей на это ответить.

Касиус, сидевший у окна, молча кивнул. Колёса карет снова застучали по дороге, и лес за стеклом потянулся мимо, тёмный и тихий.

Вильт откинулся на спинку сиденья. Теперь он знал точно: в этой игре ему отвели роль, которую он не выбирал.

Глава 16

Глава 16. После встречи

Караван Фордилоса тронулся только тогда, когда знамёна Варстана скрылись за холмами. Остановок больше не делали. Капелла велела гнать до сумерек и ни разу не посмотрела в окно назад.

В карете молчали. Касиус сидел у окна и вертел на пальце перчатку, хотя ей ничего не требовалось. Вильт ждал, пока кто-нибудь заговорит. Первым заговорил демон.

— Дрейк умер не от стрел, — сказал он. — Я смотрел на рану. Ровная, от хребта до брюха, как по линейке. Так режет клинок, который прошёл сквозь тушу. Кайл стоял в сорока шагах.

— Он сказал, что размялся, — вспомнил Вильт.

— Сказал, а Белла не возразила. — Касиус положил перчатку на колено. — Сила Кайла давит. Ломает, сминает, ставит на колени. Резать она не умеет. Чтобы разрезать двадцать метров брони, нужна вещь, которая умеет только это. Или человек, которого мы не видели.

Капелла отвернулась от окна.

— Значит, в караване Варстана было что-то, чего Белла не показала. Нам дали увидеть результат, а не причину.

— Зачем? — спросил Вильт.

— Чтобы мы знали: она может. Моя сестра не хвастается. Она предупреждает.

Вильт посмотрел на свои ладони. От них всё ещё пахло овсом и мокрой кожей той повозки, за которой он просидел весь разговор.

— Она смотрела на меня. Через ткань. Она знала, что я там.

— Знала, — согласилась Капелла. — В Варстане ей доложили, что ты бежал. Но слово «личности» она сказала, глядя на нашу повозку. Либо ей донесли, где ты, либо она чувствует то, что в тебе.

В голове шевельнулся Вожд, на этот раз без насмешки:

— Не она одна. Мальчишка с мечом тоже повернул голову. Оба слышали.

«Ты говорил, слышат только те, кто умеет».

— Значит, умеют.

Вильт промолчал, но лицо на секунду стало отсутствующим. Капелла это заметила.

— Что?

— Думаю, что для Беллы я вещь, которая потерялась и вдруг нашлась.

— Не вещь. Ошибка в отчёте. — Она говорила ровно, без нажима. — Белла объявила, что героев двое. Если ты выйдешь перед всеми живой, её слово перестанет стоить бумаги, на которой записано. Ей выгодно, чтобы ты исчез. Мне выгодно, чтобы ты остался.

От этой прямоты стало холоднее, чем от угрозы. Вильт понял, что для неё он не только человек, которого она приютила. Он ещё и доказательство.

— То есть вы держите меня, чтобы поймать её на лжи.

— Я держу тебя, чтобы ты был жив. Остальное получается само.

Касиус натянул перчатку и снова отвернулся к стеклу. Он не возразил, и Вильт это отметил.

— А Кайл? — спросил Вильт.

— Что с ним?

— В первый день он накинул на меня одеяло, потому что ему было неуютно смотреть, как я дрожу. Он не умеет быть добрым иначе, и подделать это нельзя. А сегодня он говорил о смерти дрейка, как о погоде.

— Белла не ломает хороших людей. Она делает их удобными. — Капелла сказала это без злости, как говорят о чужом ремесле. — Для этого достаточно стать единственной, кто смотрит на человека как на героя.

— Что мне делать в Мирагене?

— Ничего без Касиуса. Ни с кем не говорить без него. Ничего не пить, если бокал принесли не наши слуги. — Она загибала пальцы без всякого изящества, как торговка, пересчитывающая сдачу. — В Мирагене любезность служит оружием. Улыбаться тебе будут те, кто хочет тебя использовать. Отличать их придётся по рукам, а не по лицам.

— По рукам?

— Лицо можно выучить. Руки выдают. Смотри, что человек делает пальцами, пока говорит.

Вильт вспомнил воспитательницу со связкой ключей на поясе. Когда она лгала, пальцы всегда находили ключи.

Привал устроили в роще у старого каменного моста. С одной стороны шумела река, с другой стоял густой лес. Дрейн расставил часовых раньше, чем поставили палатки, и дважды обошёл периметр. Костры разводили маленькие, чтобы их не было видно с дороги.

Вильта выпустили из кареты, когда стемнело. Он стоял у огня, разминая затёкшие ноги, и думал, что за неделю побывал в карцере, в сточном лазе, в лекарской, на арене и в чужом лагере, и ни разу не оказался там, где хотел сам. Тира сейчас, наверное, стелет постели в западном крыле. Она вышла из его комнаты после поцелуя, не обернувшись, и не вернулась ночью. Перед отъездом он так ничего ей и не сказал. Только поднял руку.

Дрейн подошёл не к нему, а к Капелле, которая шла от своей палатки с миской. Сержант остановился на уставном расстоянии и доложил, не понижая голоса, потому что понижать его было не от кого:

— Потерь нет. Пастуху дали серебра, овцы разбрелись, искать не будем. Варстанский отряд: сорок два копья, без обоза. Ни кухонной повозки, ни запасных лошадей. Эти люди не собирались ночевать в дороге.

— Они спешат, — сказала Капелла.

— Или им незачем ночевать там, где ночуем мы. — Дрейн помедлил. — Ещё одно, ваше высочество. Последняя карета шла с зашторенными окнами, и у двери стояли двое. Не в строю, а при ней. Так стоят у казны.

Касиус, успевший подойти к огню, тихо сказал:

— Человек, который режет на таком расстоянии, должен видеть цель. Он смотрел на дрейка через щель в шторе.

— Или не человек, — ответила Капелла и повернулась к сержанту. — Благодарю. Усильте ночные посты. И никому ни слова про карету. Даже своим.

Дрейн козырнул и ушёл. Вильт проводил его взглядом. Одна фраза приказа, и двадцать человек будут молчать, не спрашивая зачем.

Капелла подошла к огню и протянула Вильту миску.

— Ешь. С утра ничего не брал в рот.

— Спасибо.

Они сели на бревно в стороне от основных костров. Касиус устроился напротив и принялся лениво мешать свою порцию. Солдаты держались на расстоянии, и Вильт догадался, что Дрейн велел им так держаться.

Ели молча. Рагу было густым, с дымком. Вильт ел медленно: он давно усвоил, что к еде, которую дают без просьбы, привыкать не стоит. Капелла придвинулась ближе. Её плечо коснулось его плеча. Она наклонилась поставить миску на землю, и светлые волосы скользнули по его руке.

— У дрейка ты напрягся, — тихо сказала она. — Я видела даже издали. Ты хотел идти на него.

— Не знаю, чего я хотел. Ноги пошли сами.

— Это хуже, чем знать. — Она поправила ворот его плаща. Пальцы задержались у шеи и были холоднее, чем бывают у человека, сидящего у костра. — В следующий раз скажи мне, прежде чем пойдёшь. Не потому, что я запрещу. Я хочу знать, где ты.

— Почему ты меня приняла? — спросил Вильт. — В Фордилосе. Все видели в нас Пепел.

— Все видели Пепел. Я видела человека, у которого копьё у шеи служанки, а он всё равно говорит со мной ровно. — Она пожала плечом. — Пепельные не просят. Они приказывают или кланяются. Ты просил так, будто ждал отказа и всё равно собирался жить дальше.

Вожд оживился:

— Она идёт тебе в руки сама. Положи ладонь ей на талию, посмотрим, что будет.

«Я не проверяю людей».

— Все проверяют. Ты просто делаешь это молча.

Вильт отодвинулся совсем немного. Капелла заметила и усмехнулась, не спеша убирать руку.

Касиус фыркнул в миску. Когда Вильт посмотрел на него, демон невозмутимо зачерпнул рагу.

— Недосолено, — сообщил он. — Выражаю недовольство.

— Выражай тише, — сказала Капелла, не оборачиваясь.

Она по-прежнему смотрела на Вильта снизу вверх, и от заботливой принцессы в этом взгляде не осталось ничего. Остался интерес, прямой и голодный.

— В Мирагене побыть вдвоём не получится. Каждый шаг там будут считать. Так что цени вечера, пока они есть.

Она встала, отряхнула подол и пошла к своей палатке. У деревьев обернулась.

— Не засиживайся. Завтра будет трудный день.

Когда её силуэт растворился между стволами, Касиус тихо рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Вильт.

— Редко вижу, чтобы принцесса охотилась так открыто. И ещё реже вижу, чтобы добыча делала такое лицо.

Вильт доел рагу и сказал, глядя в огонь:

— У неё холодные руки.

Касиус перестал улыбаться и посмотрел на него дольше, чем следовало.

— Заметил и промолчал. Хорошо. Продолжай в том же духе. В Мирагене пригодится.

Вожд заговорил, когда демон ушёл проверять часовых:

— Он знает. И не против. Любопытный человек.

«Что он знает?»

— То, что ты заметил про её руки. Я бы на твоём месте не спрашивал вслух, пока не выяснишь, зачем он тебя об этом предупредил.

Ночь над рощей стояла тихая и тёплая. Лагерь спал. Часовые перекликались шёпотом на краю поляны, в кострах потрескивали угли.

Вильт лежал в палатке на спине и смотрел в серую ткань над головой. На соседнем топчане, лицом к стене и с рукой на посохе, спал Касиус, так, как спят те, кто привык спать урывками.

Мысли не отпускали. Дрейк с ровной раной от хребта до брюха. Белла, смотревшая сквозь ткань и дерево. Кайл с дымящимся мечом. Холодные пальцы Капеллы у шеи. Тира на балконе, обхватившая себя руками.

Он сжал ладонь и вдавил ноготь в кожу. Выступила кровь. Через три вдоха ранка затянулась, и на месте царапины осталась розовая полоска, а потом исчезла и она. Вильт разжал пальцы и долго смотрел на руку. Ловкость, ночное зрение и сила от Тиры. Это от Капеллы. Он ничего ни у кого не просил, и всё равно тело принадлежало ему меньше, чем неделю назад.

— Не спишь, — сказал Вожд, зная ответ.

«Нет».

— Тогда слушай. Привязанность Капеллы выросла ещё. Цифры рядом с ней я не вижу, но чувствую, куда они идут.

«Это ты её подталкиваешь?»

Пауза была короткой, но Вильт её услышал.

— Нет. Я не умею. Я вижу, что есть, и не вижу, откуда оно берётся. Может, она тебе правда нравится. Может, твоя сила действует на неё так же, как на тебя. Где кончается одно и начинается другое, я не знаю.

«Ты обещал сказать, когда будешь знать».

— Я не знаю. Вот и говорю.

Вильт перевернулся на бок. В приюте тепло выдавали по расписанию: сегодня воспитательница ласкова, завтра нет, и надо вовремя отличить настоящее от выданного. Теплу, которое приходит без причины, он не верил. Теперь он не мог понять, защита это или трусость.

«Зено умел собирать людей. Он так же слышал тебя, как слышу я?»

— Тридцать лет я сидел в нём и ни разу не слышал, чтобы он говорил с дочерьми иначе, чем с советниками. Он любил порядок. Тепло у него выходило хуже.

«В Мирагене будут и другие носители Заповедей?»

— Если Капелла не преувеличивает про Лиру, будут. Сила узнаёт силу. Тот, у кого внутри сидит такой же, как я, услышит тебя раньше, чем ты его. Постарайся не вздрагивать.

«А огонь? Капелла говорила, у неё потенциал к огню».

— Потенциал, а не умение. Не пробуй в палатке. Я не хочу, чтобы тебя нашли утром среди тлеющей парусины.

Вильт сел и едва слышно сказал вслух:

— Пойду проветрюсь.

Вожд не ответил. Для него это было красноречивее любого совета.

Он набросил плащ и отодвинул полог. Ночь пахла рекой и мокрой хвоей. Он сделал шаг и остановился: у самой палатки, в темноте, кто-то стоял.

— Даже не пытался тихо, — раздался насмешливый, чуть сонный голос. — Ты шумишь, как телега с горшками.

Капелла стояла в трёх шагах. Тёмный пеньюар, поверх него короткий плащ, волосы свободно на плечах. Лунный свет делал её лицо моложе и острее.

— Ты не спишь, — сказал Вильт.

— Принцессы спят днём, на советах. — Она взяла его за запястье и потянула из палатки. — Идём. Здесь слишком много ушей, даже у спящих.

Часовой на краю лагеря посмотрел на них и демонстративно отвернулся к лесу. Вильт понял: Дрейн знал.

Они спустились к реке. Под старой ивой, где шум воды перекрывал голоса, Капелла отпустила его руку и села на выступающий корень, подобрав плащ.

— Садись. Мне надоело смотреть на тебя снизу.

Вильт сел. Между ними осталась ладонь пустого корня.

— Касиус сказал мне одну вещь, — начала Капелла, глядя на воду. — В зале оценки ты промолчал, когда он спросил, кто в тебе сидит. Он думает, что у Единства есть голос.

Вильт не двинулся. Дыхание он удержал ровным и мысленно досчитал до десяти.

— А если есть?

— Тогда мне нужно знать одно. — Она повернула голову. В светло-багровых глазах стояла вода, отражённая лунным светом. — Он слушается тебя или ты его?

— Я его не слушаюсь. — Это была правда. — И он меня не заставляет. Он говорит. Иногда лишнее.

— Достаточно. — Капелла кивнула и не спросила, как зовут то, что в нём говорит. — Имён я не прошу. Я прошу без сюрпризов. В Мирагене будут люди, которые убьют и за меньшее, чем голос в голове у героя.

— Что ты будешь делать, если Белла в Мирагене потребует меня выдать? — спросил Вильт.

— Откажу. Вежливо, при свидетелях, с цитатой из договора о ненападении. — Капелла чуть улыбнулась. — Если потребует второй раз, откажу громче. Договор подписывали семеро, и нарушить его первой не захочет ни одна. Даже она.

— А если она нарушит?

— Тогда у Юли появится повод показать, почему Фордилос держит армию.

— Ты не боишься, что я сорвусь?

— Боюсь. Каждый день. — Она сказала это без улыбки. — Боюсь, что Белла окажется умнее меня. Что Оливия окажется умнее нас обеих. Что Лира сожжёт зал, если ей станет скучно. Я привыкла бояться. Жить это не мешает.

— А корона? Тебе она нужна?

— Корона мне не нужна. Мне нужно, чтобы она не досталась той, кому всё равно, уродился ли урожай. Фордилос кормит половину страны. Если на троне окажется человек, которому проще купить хлеб, чем вырастить, первыми голодать начнут мои крестьяне. — Она подняла плечо. — Скучная причина. Но другой у меня нет.

Вильт посмотрел на неё внимательнее. Днём она улыбалась торговцам и стражникам. Ночью говорила как человек, который давно не доверяет собственной улыбке.

— Касиус давно при тебе?

— Шесть лет. Пришёл с одним мешком и без рекомендаций. Жалованья не спросил, только комнату с окном на север. — В голосе Капеллы мелькнуло тепло. — О чистках он не рассказывает, а я не спрашиваю. Он любопытен до неприличия. Это его способ заботиться. Не обижайся на его вопросы.

— Каким он был? Твой отец.

Капелла помолчала. По тому, как она перебирала край плаща, Вильт понял, что вопрос попал.

— Он умел делать так, чтобы хотелось подчиняться. Входил в комнату, и спорить переставали раньше, чем он открывал рот. Я до сих пор не знаю, любила я его или боялась. — Она усмехнулась. — На похоронах мы стояли в ряд, семь дочерей. Ни одна не плакала. Белла стояла дальше всех от гроба.

— Почему?

— Не знаю. Я заметила и запомнила. Больше ничего.

— Кто такая Рита Вольт? — спросил Вильт. — Хозяйка Мирагена.

— Любит, чтобы гостям было удобно, и чтобы всё, что они говорят, оказывалось у неё раньше, чем подадут десерт. — Капелла кивнула на реку. — Здесь нас слышит только вода. Поэтому я тебя сюда и привела.

Река шумела на камнях. Где-то в лесу крикнула ночная птица и замолчала.

— Горничная, которая вывела тебя из Варстана, — сказала Капелла, не оборачиваясь. — Ты о ней думаешь.

Вильт не стал отрицать.

— Она осталась без защиты. Если Белла узнает, что Тира в Фордилосе...

— Юли присмотрит. Она под моей рукой. Не из-за тебя, а из-за того, что она сделала. Я ценю тех, кто рискует собой ради чужого. Таких мало.

Она встала. Вильт поднялся следом.

— Зачем ты говоришь мне всё это?

— Ты не спросил, что получишь взамен. Все мои люди сначала спрашивают, что им будет.

— Чего ты хочешь? — спросила Капелла вдруг. — Не от меня. Вообще.

Вильт подумал. Ответ нашёлся быстрее, чем он ожидал.

— Чтобы меня не вычеркнули ещё раз. В Варстане из списков меня уже убрали. Раньше убирали тише.

Капелла не стала утешать. Она кивнула, как кивают, принимая к исполнению.

— Я не умею просить.

— Это видно. — В её голосе мелькнуло что-то мягче насмешки. — Поэтому я и подошла сама.

Она сделала шаг. Между ними не осталось ни корня, ни расстояния, только воздух, пахнущий её духами и рекой. Сердце у Вильта колотилось, и он злился на него: сердце не умело притворяться.

Капелла подняла голову. Лунный свет лёг ей на скулы.

Вильт медленно поднял руку и остановился.

Она смотрела на него и ждала.

Глава 17

Глава 17. Под ивой

Вильт так и застыл с полуподнятой рукой.

Капелла смотрела на него снизу вверх, не двигаясь. В её глазах не было ни просьбы, ни приказа, только ожидание, спокойное и уверенное.

Всю жизнь за него решали другие: куда идти, когда есть, что говорить. Сейчас никто не подсказывал. Даже Вожд молчал.

Вильт выдохнул и опустил ладонь ей на талию. Ткань пеньюара под пальцами оказалась тонкой и тёплой. Капелла едва заметно дрогнула, но не отстранилась. Наоборот, подалась ближе.

— Наконец-то, — тихо сказала она. — Я уже думала, ты простоишь так до рассвета.

— Ты часто вытаскиваешь людей из палаток посреди ночи? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— Только тех, кто мне интересен.

Она подняла руку и кончиками пальцев провела по его груди, будто проверяла, настоящий ли он. Ладонь остановилась там, где билось сердце.

— Быстро, — заметила она. — Значит, ты не такой спокойный, как притворяешься.

Вильт перехватил её запястье. Не оттолкнул, только удержал.

— Мы на нейтральной земле. В лагере двадцать солдат. Завтра нам встречаться с Беллой и остальными сёстрами. Тебя будут разбирать по словам, и каждого, кто рядом с тобой, тоже.

— Понимаю лучше тебя. Я с десяти лет сижу на советах, где обсуждают, кого из моих знакомых можно отравить. — Она сказала это почти весело и не стала вырывать руку. — Поэтому предпочитаю то, что нельзя обсудить за столом. Завтра я снова буду принцессой Фордилоса, а ты моим героем на глазах у всех. Сегодня только ночь и река.

— Прежде чем ты сделаешь шаг, — сказал он, — я должен сказать. Перед отъездом я поцеловал Тиру.

Капелла приподняла бровь. Он ожидал холода, или смеха, или обиды, и не получил ничего из этого.

— Я знаю. Слуги не умеют молчать, если им не приказали. — Она склонила голову. — Спасибо, что сказал сам. Если бы я узнала от других, ты бы в Мирагене не продержался и вечера.

— Ты сердишься?

— Сержусь. Но не на тебя. — Она усмехнулась одним уголком рта. — На то, что она успела раньше и что я не умею огорчаться как положено. Это не меняет моих планов. Это меняет твои.

— Я не умею выбирать.

— Знаю. Никто не просит выбирать сегодня.

— Тогда ответь на один вопрос.

— Попробуй.

— Ты целуешь героя или Заповедь?

Капелла моргнула. Впервые за вечер в её лице не оказалось готового ответа. Она помолчала, потом тихо сказала:

— А ты их разделяешь?

Вильт открыл рот и закрыл. Он думал о голосе, который жил в нём пять тысяч лет, о женщинах, к чьим душам привязывала его сила, о собственном обещании никого не заставлять. И не знал, чем он сам отличается от того, что носит.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказала Капелла. — Заповедь пришла вместе с тобой. Если ты хочешь, чтобы я выбирала между вами двумя, я не смогу. Я принимаю то, что есть. Пока оно не причиняет вреда моему городу.

— Это честно.

— Я стараюсь быть честной ночью. Днём не получается.

— А если однажды окажется, что ты чувствуешь это из-за Заповеди? — спросил Вильт. — Из-за того, что она во мне делает с другими?

— Тогда я выясню. И решу. Но решать буду я, а не она.

— Я не знаю, что она умеет. Я не уверен, что она не отнимает выбор.

Капелла посмотрела на него долго.

— Ты сказал мне это сейчас, когда мог промолчать. — Она провела ладонью по его рукаву. — Тогда я рискну. Я рискую каждый день. Одним больше, одним меньше.

Она высвободила запястье лёгким движением и положила обе ладони ему на грудь. Потом медленно поднялась на цыпочки.

Вильт смотрел вниз, в светло-багровые глаза, которые в лунном свете казались почти чёрными. Капелла больше не улыбалась. Она просто ждала, совсем близко, с чуть приоткрытыми губами.

Он вспомнил другой поцелуй: короткий, сухой, неумелый, и дверь, которая закрылась за Тирой, и пустую половину кровати утром. Подумал, что не имеет права ни на тот, ни на этот, и всё-таки наклонился.

Поцелуй вышел осторожным, почти пробным. Губы у Капеллы были прохладными и быстро согрелись. Она ответила сразу, глубже и увереннее, чем он ожидал. Пальцы сжали ткань его рубашки и притянули ближе. Вильт обнял её крепче, ощутив, как тонкий пеньюар почти не мешает чувствовать тепло тела.

Мелькнула мысль, что он берёт у неё что-то, не спросив, и на секунду поцелуй показался ему похожим на воровство. Мысль не ушла, но и остановить его не смогла.

В какой-то момент она осторожно отстранила лицо, не отпуская его, и перевела дыхание, прижавшись лбом к его подбородку. Вильт не спросил почему. Он помнил, что сказал ему Вожд на арене про её кровь, и держал это при себе.

Когда они наконец разомкнулись, оба дышали чаще.

— Ты целовался раньше? — спросила она.

— Один раз. Вчера.

— Заметно. — В её голосе не было насмешки. — Это не недостаток.

Она сама потянулась к нему снова, и на этот раз Вильт не думал о воровстве.

В темноте, шагах в десяти, хрустнула ветка. Капелла прижала палец к губам и увлекла Вильта в тень ствола. Мимо по берегу, держа копьё наперевес, шёл часовой. Он остановился, посмотрел на иву, постоял и громко, нарочито, откашлялся. Потом развернулся и пошёл обратно тем же путём, дважды наступив на сухие ветки, чтобы его услышали издали.

Капелла чуть отодвинулась, но из объятий не вышла. Провела пальцем по его нижней губе, будто смахивая след.

— На сегодня хватит. Иначе я передумаю насчёт «только поцелуя».

— Ты говорила, что принцессы не делают лишнего.

— Я давно не делала ничего, чего не успела рассчитать заранее. — Она отпустила его рубашку и расправила помятую ткань ладонью. — Это не рассчитано. Мне это не нравится. И мне это нравится.

— Одновременно?

— Ты быстро учишься. Продолжай.

— Два правила, — сказала она, не отходя. — Первое: всё, что было здесь, остаётся под ивой. Если Белла узнает, она найдёт, как это использовать. Для остальных ты герой Фордилоса и больше никто. Второе: если однажды решишь уйти, скажешь мне в лицо. Не ночью, не запиской.

— Я не умею уходить ночью, — сказал Вильт. — Я умею сидеть и ждать.

— Тогда научись и тому, и другому. — Она коснулась его щеки. — Одно из них тебе ещё понадобится.

Она выскользнула из его рук так же легко, как вошла в них, поправила плащ и бросила через плечо:

— Утром ты сядешь в карету рядом со мной и будешь делать вид, что спал. Касиус сделает вид, что поверил. Если кто-то из солдат что-то видел, он знает, что молчать нужно было ещё до того, как увидел.

— А если спросят?

— Не спросят. — Она улыбнулась в темноте, и он различил блеск зубов. — Мои люди умеют не видеть.

Её силуэт растворился между деревьями. Вильт остался стоять под ивой. Губы помнили тепло, и этой памяти было слишком много для одного человека.

Тропа вдоль берега была сырой. Когда он поднялся к палаткам, у крайнего костра его ждал Дрейн. Сержант сидел на бревне и чистил нож, не глядя на Вильта.

— Господин Варден. Берег после дождя скользкий. Рекомендую возвращаться тем путём, где сухо.

— Я...

— Я ничего не видел и ничего не слышал, — ровно сказал Дрейн. — Касиус спит как младенец, и будить его я не советую. Он потом неделю шутит.

Вильт кивнул и прошёл мимо. Двадцать человек, которые умеют не видеть. Принцесса не преувеличивала.

Вожд заговорил тихо и без обычного восторга:

— Привязанность Капеллы выросла. И твоя к ней тоже, ты и сам знаешь. Я молчал, пока ты решал. Тогда тебе не нужен был советчик.

«Я знаю».

— Тогда пойми одно, пока не поздно. С Тирой было по-другому. Там ты ничего не рассчитывал и не мог. Здесь можешь. И она тоже.

Вильт не ответил. Он стоял и смотрел на тёмную воду, в которой дрожали звёзды, и думал, что у честности бывает слишком много лиц.

Потом пошёл обратно к палатке. Ночной воздух уже не казался прохладным. Он казался чужим.

Вильт так и не сомкнул глаз.

Он лежал на спине, слушал далёкий шум реки и редкие шаги часовых и перебирал в голове вчерашнее. Как легко Капелла взяла инициативу. Как быстро он сам ответил. Как пусто выглядела половина кровати в Фордилосе, где ночью лежала Тира. Утром придётся сидеть рядом с Капеллой в одной карете и делать вид, что ничего не было.

Когда небо серело, лагерь уже гудел. Сержант Дрейн построил солдат в две шеренги, коротко пересчитал и отдал приказ:

— Сворачиваем лагерь. Через час выезжаем. Живо.

Палатки оседали одна за другой. Костры заливали водой, лошадей выводили и запрягали. Вильт стоял в тени старой сосны, и тёмные круги под глазами выдавали его с головой.

Касиус подошёл бесшумно. Остановился рядом, скрестил руки на груди и некоторое время рассматривал Вильта сбоку.

— Ты чего такой мятый? Принцесса что, до утра тебя не отпускала?

Вильт дёрнулся и покраснел до ушей.

— Ты... что, не спал?

Касиус моргнул. Жёлтые глаза расширились, и он тихо, но от души рассмеялся, прикрыв рот ладонью.

— Да ну. Серьёзно? Я пошутил. А по твоей реакции видно, что это совсем не шутка.

Смех оборвался. Демон подошёл ближе и понизил голос, чтобы не слышали солдаты:

— Слушай меня внимательно. Капелла не просто красивая девушка, с которой можно провести приятную ночь. Она глава города и кандидатка на корону. За пять лет к ней сватались десять человек. Ни одного она не слушала дольше, чем длится чашка чая. Насколько мне известно, она никого к себе не подпускала.

— Я не просил...

— Ты не просил, это я вижу. Дело не в этом. — Касиус чуть наклонился. — Если сёстры решат, что её герой стал её слабым местом, они ударят по слабому месту. Не по ней. По тебе. И тогда расплачиваться будет Фордилос. Поэтому не вздумай её испортить. Или сломать. Мне потом за тобой это разгребать.

Вильт молча кивнул. Шутить после таких слов не хотелось.

— И ещё, — добавил Касиус обычным голосом. — Хотя бы в карете постарайся выглядеть так, будто спал.

Капелла села рядом и поправила складки дорожного платья с таким видом, будто ничего не произошло. Вильт сидел красный почти до самой шеи, и она это заметила. Тихо хмыкнула в кулак и отвернулась к окну. Уголки её губ дрожали. Касиус, сидевший напротив, внимательно изучал пейзаж.

Карета тронулась. Колонна растянулась по дороге. Некоторое время все молчали. Первой заговорила Капелла, не оборачиваясь:

— О вчерашнем не говорим. Сегодня работаем.

— Хорошо.

— Сегодня никто не голосует. Вечером банкет. Нас будут разглядывать, как коней перед скачкой. Ты ни с кем не разговариваешь без Касиуса. Если подойдёт Кайл, зови Касиуса. Если подойдёт Белла, тем более.

— А если подойдёт кто-то другой?

— Любой другой будет улыбаться. Улыбайся в ответ и молчи. — Она повернула голову. — Рита Вольт любит устраивать гостям сюрпризы. Если пригласит на прогулку по озеру, не соглашайся, даже если приглашение покажется тебе очень милым.

— Почему?

— Потому что с озера слышно всё, а видно только то, что хочет хозяйка.

Касиус, не отрываясь от окна, тихо хмыкнул:

— Так вот в чём подвох: в Мирагене дружеские советы тоже подслушивают.

— Кто мне опасен больше всех? — спросил Вильт.

— Опасны все. Но читать их можно по-разному. — Капелла подняла руку и стала перечислять, не загибая пальцев. — Амелия Тейлор не умеет лгать, она умеет не говорить. Руки у неё всегда заняты бумагой. Эльза Девилс почти не двигается, а когда двигается, значит, уже решила. Рита вертит кольцо на левой руке, когда лжёт. Лира Виоллет прячет ладони в рукавах. Её не прочтёшь, и это хуже всего.

— А Оливия?

— Оливию я не умею читать. — Капелла помолчала. — Я ни разу не видела, чтобы у неё дрогнул палец. Шестая принцесса говорит мало и ничего не отдаёт даром. Бюральд её слушается, как механизм слушается чертежа.

Вильт запомнил: кольцо у Риты, рукава у Лиры, неподвижность у Оливии.

Дорога пошла в гору. За окнами тянулись зелёные холмы, редкие рощи и ленты ручьёв. Воздух становился влажнее, и ветер приносил далёкий запах большой воды.

К полудню на тракт начали выходить чужие колонны. Тейродские возы с зелёными флажками, окованные железом, шли тяжело и молча. Серые знамёна Дельдрида Вильт увидел на дальнем холме: колонна всадников в меховых плащах стояла, пропуская чужие кареты, и не двигалась, пока последняя не прошла. По левой обочине, обогнав караван, прогрохотала железная повозка без лошадей. Из трубы на её крыше шёл белый пар, а позади тянулся конвой в чёрной форме.

— Бюральд, — сказал Дрейн снаружи, не поворачивая головы. — Без лошадей и без остановок.

Капелла проследила за повозкой взглядом и ничего не сказала. Вильт заметил, как она перестала постукивать пальцем по колену.

Через пару часов карета выбралась на гребень холма, и мир перед ними распахнулся.

Мираген стоял посреди озера, как будто вырос из воды. Половина зданий поднималась прямо из глади на широких каменных сваях, соединённых арочными мостами. Крыши из голубоватой черепицы отражали небо, а белые башни были увиты светящимися водорослями, которые мягко переливались на ветру. По каналам скользили узкие лодки с резными носами. Над водой висела серебристая дымка, и от неё город казался нарисованным на стекле.

Вильт подался к окну. Капелла смотрела уже не на город, а на него.

— Красиво?

— Очень, — честно ответил он.

К городу вела дамба из белого камня. У ворот колонну остановил офицер в светлых доспехах. Говорил он вежливо, не поднимая глаз от списка:

— Правила Мирагена на время выборов, ваше высочество. Магическое оружие сдаётся в арсенал и возвращается в день отъезда. Клинки остаются при хозяевах.

Дрейн напрягся так, что скрипнула кожа перевязи. Касиус тихо сказал, что в Мирагене любое правило означает чью-то страховку. Капелла кивнула, не раздумывая:

— Луки сдать. Все до единого.

— Ваше высочество, — начал Дрейн.

— Это приказ, сержант. Сегодня безопасность Фордилоса держится не на луках.

Офицер отметил что-то в списке. Вильт, как велела Капелла, смотрел на его руки. Левая крепко держала бумагу, а правая постукивала по ремню в том же ритме, в каком стучало бы сердце, если бы человек считал время до чьего-то прихода. Он не был врагом. Он был человеком, которому приказали, и приказ ему не нравился.

За воротами дорога ныряла в длинную сводчатую галерею, шлюз, по обеим сторонам которого чёрной стеной стояла вода за каменными решётками. Колонна вошла внутрь. Колёса загрохотали, звук запрыгал под низким сводом, и свет из окошек ушёл вверх.

У Вильта похолодели руки.

Свод был слишком близким. Стены сходились. Воздух стал густым, как вата. Он сжал колени и начал считать про себя: один, два, три. Потом четыре. Потом пять. Он помнил, как считал в сточном лазе вслух, а Тира держала ладонь у его щеки и говорила: «Громче. Я буду слушать».

Сейчас слушать было некому. Он досчитал до десяти. Начал заново.

Капелла ничего не спросила. Она положила ладонь на его рукав, не сжимая, просто положила, и больше ничего не сделала. Это было совсем не то, что в канале. Но он не отнял руки.

Касиус смотрел на них поверх воротника. В жёлтых глазах не было насмешки.

Галерея кончилась через сто двадцать шагов. Свет ударил в окна, и Вильт глотнул воздух так громко, что Дрейн за стеклом обернулся.

— Всё, — тихо сказала Капелла. — Ты можешь не объяснять.

— Узкие места, — выдавил Вильт. — Я не люблю узкие места.

— Запомню.

Город встретил их плеском воды и любопытными взглядами. Вода почти касалась мостовых, и казалось, что улицы дышат. Караван свернул к широкой лестнице резиденции. Когда кареты остановились, Вильт вышел первым и подал Капелле руку. Она приняла помощь и задержала пальцы в его ладони чуть дольше, чем требовалось.

А в одном из высоких окон дворца, почти скрытая прозрачной занавесью, стояла фигура.

Белые волосы. Чёрное платье.

Неподвижный взгляд следил, как принцесса Фордилоса и её герой поднимаются по ступеням.

Глава 18

Глава 18. Город на воде

Широкая лестница резиденции была выложена светло-голубым камнем, чуть поблёскивавшим от влаги. По обеим сторонам росли тонкие деревья с серебристой листвой, шелестевшей даже от слабого ветра с озера. Вильт шёл рядом с Капеллой, на полшага позади. Касиус держался сбоку и внимательно осматривался.

У верхних дверей их встречали. Стражники в светлых доспехах с волнистым узором вытянулись в струнку. Между ними стояла высокая женщина лет сорока в строгом голубом платье.

— Принцесса Капелла Фордменс. — Поклон у неё вышел безупречным. — Меня зовут Ресса, я управляю резиденцией. Принцесса Рита будет рада вашему прибытию. Вам приготовили покои в восточном крыле. Вашим спутникам тоже.

— А мои солдаты? — спросила Капелла.

— Размещены в караульном доме на западном берегу. Таково правило Мирагена для всех гостей с вооружённой охраной. Ваша личная гвардия состоит из двух человек. Остальные придут по вашему зову. — Ресса не изменилась в лице. — Вам ничто не угрожает.

Капелла слегка кивнула, и Вильт заметил, как у неё на секунду сжались пальцы. Двадцать человек, которые умели не видеть, остались на другом берегу. Рита Вольт не любила гостей, которые приходят с армией.

— Передайте принцессе Рите мою благодарность. Мы будем рады встретиться, как только она найдёт время.

Ресса поклонилась и жестом пригласила внутрь. Вильта и Касиуса она окинула коротким, вежливым взглядом, как обычных сопровождающих знатной особы. Ни почтения, ни узнавания.

Пока они поднимались по внутренним лестницам, Вильт отмечал, как иначе здесь всё устроено. В Фордилосе камень был тёплым и земным. Здесь стены дышали холодом воды. В узких высоких окнах открывались каналы и гладь озера, а по коридорам почти беззвучно ходили слуги в светлой форме.

Им выделили соседние комнаты. У своей двери Капелла обернулась.

— Отдохни два часа. Вечером будет официальный ужин, соберутся все сёстры, кто уже прибыл. Постарайся не привлекать внимания. Пока.

Уголок её губ дрогнул. Дверь закрылась.

Касиус проводил её взглядом, потом посмотрел на Вильта.

— Зайду к тебе. Не закрывай.

Комната оказалась светлой и просторной. Большое окно выходило прямо на озеро. Вдали виднелись десятки белых парусов и мосты, соединяющие части города. Касиус вошёл следом, закрыл дверь, достал из рукава тонкую серебряную палочку и медленно обошёл комнату. Остановился у лампы на столике, провёл палочкой над основанием, и металл тихо звякнул.

Он поддел ногтем плафон и достал из-под него гладкий серый камешек размером с зёрнышко. Камень был тёплым. Касиус не раздавил его, как поступил бы Джон. Он капнул на него воском, накрыл колпачком из тёмного стекла и поставил на место.

— Рита Вольт любит слушать, — объяснил он ровно, почти ласково, будто говорил о вкусе хозяйки. — Таков её способ быть вежливой: чтобы гостям было удобно и чтобы ничего не оставалось в тайне. Теперь камень слышит только воск.

— Он работает?

— Работает, но теперь передаёт гул и скрип. Если Рита захочет выяснить, зачем мы заглушили камень, ей придётся признаться, что он там был.

Вильт кивнул. В голове шевельнулся Вожд:

— Умный. Мне такие нравятся.

— Если нужно сказать что-то вслух, — продолжил Касиус, — выходи на открытый балкон над внутренним каналом. Там нет камней, только вода и ветер. Говорить тихо и недолго. Над водой шёпот слышен дальше, чем в зале. Это единственное место в резиденции, которое Рита не может контролировать, потому что не она его строила.

— А кто?

— Предыдущий владыка озера. Её дед. Он тоже любил слушать, но не доверял собственным стенам.

Касиус убрал палочку.

— Вечером банкет. За нашим столом будут послы Фордилоса из других городов. Ты мой спутник. Пока тебя не представили, ты просто чей-то человек. Это удобно: на тебя смотрят меньше, чем хотелось бы. Наслаждайся.

Он вышел. Вильт остался один у окна.

Ему вдруг пришло в голову, что за последние десять дней его впервые никто не ищет глазами. В приюте это называлось «хорошо себя вести»: стоять в углу, не привлекать взгляд, ждать. Он умел это лучше всех. Теперь это умение оказалось полезным, и Вильт не знал, радоваться или злиться.

Он подумал о Джоне. Тот остался в Варстане с Беллой, потом ушёл. Слух приходил разный: одни говорили, что Джон бежал, другие, что пропал. Касиус сказал вчера у костра, что второй герой не появлялся рядом с Беллой на выездах. Вильт тогда ничего не ответил и теперь жалел: стоило спросить.

Он подумал о Кайле. О том, как тот накинул на него одеяло. О том, что человек, который умеет быть добрым только так, не может заменить доброту ничем другим.

Он подумал о Тире. На балконе она обхватила себя руками, и Вильт всё ещё не мог вспомнить, махнула ли она на прощание или просто поправила плечи. Он решил, что махнула.

Озеро внизу меняло цвет по мере того, как уходило солнце. Синее становилось серым, серое медным. На мостах зажигали первые огни. Лодки сходились и расходились, и в этом движении было что-то упорядоченное, как в хорошо отлаженном механизме.

Через полчаса в дверь постучали двое слуг с плоской коробкой. Внутри лежал тёмный камзол с серебряной нитью по вороту, чистая рубашка и тонкий шейный платок. Всё сидело так, будто на него шили заранее.

Касиус появился раньше, чем Вильт успел застегнуть вторую пуговицу, и без слов принялся завязывать платок.

— Рита знает твой размер, — сказал он, затягивая узел. — Любит, чтобы гости выглядели удобно. Ей удобно.

— Правила для ужина есть?

— Два. Первое: не пей, пока не выпьет Капелла, и только из её графина. Второе: если нужно солгать, лги себе под нос. У Риты слух острее, чем память.

— А если нужно сказать правду?

— Тогда на балконе. — Касиус отступил и оценил результат. — Хорош. Слишком хорош. Согни плечи, ты привлекаешь внимание.

Вильт согнул плечи. Касиус поморщился, будто тот испортил рисунок.

— Ладно. Не гни. Будь собой. Если что, это всегда можно списать на призыв.

После его ухода Вильт ещё немного постоял у зеркала. Человек напротив смотрел спокойно, и Вильт вдруг понял, что давно не искал на своём лице следов вчерашнего страха.

А в другом крыле дворца, за прозрачной занавесью высокого окна, всё ещё стояла та самая фигура.

Белые волосы. Чёрное платье. Маленькая родинка под правым глазом.

Девушка медленно отпила из узкого серебряного бокала. Она не следила за Вильтом так, как следят за врагом. Она смотрела на окно, где только что мелькнул его силуэт, как смотрят на деталь, которая должна встать на место, но пока не встала.

На губах её играла тихая, почти незаметная улыбка человека, который начал складывать новую партию.

Вильт вышел побродить по коридорам резиденции, пока не позвали к ужину. Слуги почти не обращали на него внимания: для них он был просто одним из сопровождающих принцессы Фордилоса. Это даже немного успокаивало.

В конце одного из длинных переходов он заметил открытую арку. За ней оказался широкий каменный балкон без крыши. Вильт вышел наружу и сразу почувствовал, как лёгкий влажный ветер касается лица. Воздух здесь был совсем другим: свежим, с лёгким привкусом озера и цветущих где-то внизу растений.

Он подошёл к перилам и облокотился на них. Перед глазами расстилался весь Мираген: сверкающие каналы, белые мосты, лодки с мягкими огоньками фонарей и бескрайняя тёмно-синяя гладь озера, которая уже начинала отражать первые звёзды.

— Красивые тут пейзажи, да?

Голос прозвучал спокойно и слишком знакомо.

Вильт резко обернулся. Рука инстинктивно дёрнулась к поясу, туда, где должен был быть меч. Меча, разумеется, не оказалось.

На другом конце балкона стоял Джон Рональд.

Высокий, тёмный, в простом, но дорогом тёмном плаще. Выглядел он немного усталым, но взгляд оставался таким же острым.

— Успокойся, — сказал Джон, не делая ни шага ближе. — Я уже давно не союзник Беллы.

Вильт не сразу смог заставить себя расслабить плечи.

— Как ты здесь оказался?

— Примерно так же, как и ты. И как Кайл.

Стал героем одной из принцесс. Мою принцессу зовут Амелия Тейлор. Она довольно разумная. Во всяком случае, не пытается сразу надеть на меня ошейник.

Джон чуть отошёл от перил и прислонился спиной к колонне.

— У меня нет к тебе никакой вражды, Вильт. Более того, я рад, что ты жив. И я должен кое-что сказать. — Джон помолчал. — Там, у камня, я промолчал. Мог сказать, что у нас нет фактов, и не сказал. Это на мне.

— Ты был на моей стороне?

— Я был на стороне фактов. Фактов не хватало. — Он слабо усмехнулся. — Теперь хватает. В Варстане тебя уже успели стереть из всех официальных списков. Для большинства ты просто ошибка, которую предпочли забыть.

Вильт молчал несколько секунд, переваривая услышанное.

— А Кайл?

— Кайл играет свою игру, — коротко ответил Джон. — Он счастлив. Это хуже. Я предпочёл отойти в сторону, пока не стало слишком поздно. — Он кивнул на камень перил. — Ты выбрал тот же балкон, что и я. Значит, тоже уже нашёл, где здесь не слушают.

В этот момент в арке балкона появилась девушка с ярко-красными волосами. Амелия Тейлор. Она бросила на Вильта короткий, оценивающий взгляд, потом обратилась к Джону:

— Джон. Пойдём. Нас ждут.

Джон кивнул и оттолкнулся от колонны.

— Ещё встретимся, — сказал он Вильту. — Береги себя. Здесь каждый играет в свою партию.

Он ушёл вслед за Амелией, не оглядываясь.

Вильт ещё долго стоял у перил. Небо темнело быстро. Одна за другой загорались звёзды, и их отражения в чёрной воде озера делали весь город почти нереальным — будто он парил между небом и бездной.

Он уже собрался уходить, когда сзади раздался тихий, чуть насмешливый женский голос:

— Ты уже уходишь?

Вильт обернулся и замер.

На широком каменном периле, легко покачивая одной ногой, сидела девушка. Длинные белые волосы свободно спадали вниз, почти сливаясь с ночным светом. Чёрное платье без единого лишнего украшения облегало её фигуру, подчёркивая белизну кожи. Лица он сначала не видел — она смотрела на город.

Вильт инстинктивно сделал шаг назад.

Девушка чуть повернула голову.

— Не бойся. Я не та, кого тебе стоит опасаться.

И тогда он увидел её лицо.

Маленькая тёмная родинка под правым глазом. Глубокие, почти чёрные глаза, в которых отражались и звёзды, и огни города. Черты лица были настолько правильными и одновременно живыми, что на секунду показалось, будто она не совсем принадлежит этому миру. Свет луны ложился на белые волосы серебристой дымкой, а чёрное платье растворялось в темноте так, что казалось, будто сама ночь приняла человеческий облик и села на перила.

Вильт впервые за долгое время почувствовал, как слова застревают где-то в горле.

Он не слышал ни шагов, ни шороха платья. Она просто оказалась там, где только что была пустота.

Девушка улыбнулась, тихо, чуть загадочно, совсем немного насмешливо.

— Ну здравствуй, тот,

Глава 19

Глава 19. Белая на чёрном

Вильт так и стоял у перил, когда голос прозвучал снова, спокойный, чуть низкий, с лёгкой дымкой насмешки.

— Красиво здесь ночью, правда?

Он медленно повернулся.

Девушка всё ещё сидела на широком каменном периле. Белые волосы свободно падали вниз, чёрное платье почти растворялось в темноте. Она смотрела не на него, а на озеро и россыпь звёзд, отражающихся в чёрной воде. Иногда её взгляд скользил в его сторону, быстро, мимолётно, будто случайно.

Вильт нахмурился.

— Как ты здесь оказалась? Я был на балконе один. Я бы заметил, если бы кто-то вошёл.

Девушка чуть пожала плечом. Прядь белых волос соскользнула с плеча.

— Это не важно.

Она снова подняла глаза к небу. Вильт несколько секунд молча смотрел на её профиль, чистый, почти нереальный на фоне звёзд. Потом всё-таки спросил:

— Как тебя зовут?

Она медленно повернула к нему голову. В тёмных глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на веселье.

— Тебе интересно?

Вильт растерялся от такого ответа.

— ...Да.

Девушка чуть отвела взгляд, и на бледных щеках появился едва заметный румянец. Она провела пальцем по краю перил, будто раздумывая.

— Тогда зови меня Оли.

— Просто Оли?

— Просто Оли, — подтвердила она и снова посмотрела на звёзды. — Имена иногда слишком много значат. А иногда... совсем ничего.

Они помолчали. Ветер с озера приносил прохладу и запах воды. Где-то внизу тихо плескались вёсла ночной лодки.

— Ты тоже приехала на выборы? — осторожно спросил Вильт.

Оли тихо хмыкнула.

— Можно и так сказать. А ты просто сопровождаешь кого-то?

Вильт пожал плечами.

— Получается, что так.

Она ещё раз бросила на него короткий взгляд, уже более внимательный, но без давления. Потом легко спрыгнула с перил. Чёрное платье бесшумно легло вокруг ног.

— Меня, наверное, уже заждались, — сказала она, поправляя волосы. — И тебя тоже, скорее всего.

Оли направилась к арке, ведущей обратно в коридор. У самого выхода остановилась и чуть обернулась.

— Было... нескучно поговорить. Может, ещё увидимся.

Она исчезла в полумраке так же тихо, как и появилась.

Вильт ещё долго оставался на балконе один. Ночь над Мирагеном продолжала сиять отражениями, а в голове остался странный, лёгкий осадок — будто он только что разговаривал не с человеком, а с частью этой ночи.

Когда Вильт вернулся в свою комнату, Касиус уже сидел в кресле у окна. Демон-маг был полностью одет: чёрный строгий костюм с едва заметной золотой вышивкой на воротнике, волосы аккуратно забраны назад, рога отполированы так, что тускло блестели в свете ламп. Он выглядел почти элегантно и крайне недовольно.

Увидев Вильта, Касиус тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу.

— Скоро начнётся банкет. Принцесса не любит, когда её люди появляются последними. Ты хотя бы не вымазал камзол, который стоит как хорошая лошадь.

— Я просто вышел проветриться. Не думал, что так быстро...

— Где ты шлялся на самом деле?

— Смотрел на ночное небо, — честно ответил Вильт, поправляя платок. — И встретил Джона. Он при Амелии Тейлор.

Касиус приподнял бровь, но допытываться не стал. Про Оли Вильт промолчал и сам не понимал почему: то ли потому, что она просила не искать, то ли потому, что хотел оставить хоть что-то только для себя.

В дверь коротко постучали. Вошёл сержант Дрейн. На нём был тёмный, почти чёрный смокинг, который делал его ещё более суровым и собранным, чем обычно. В руках он держал небольшой плоский футляр.

— Принцесса ждёт в своих покоях. Оттуда выдвинемся в банкетный зал вместе, — ровно доложил он. Потом протянул футляр Вильту. — И ещё. Принцесса велела вам надеть это. И не снимать, пока она сама не разрешит.

Вильт открыл футляр. Внутри на чёрном бархате лежала фарфоровая маска. Гладкая, белая, закрывающая всё лицо. Без каких-либо узоров. Только узкие прорези для глаз.

Он поднял взгляд на Касиуса. Тот лишь коротко кивнул:

— Делай, как сказала. У неё всегда есть причины.

Вильт надел маску. Мир сразу стал чуть уже и приглушённее. Дышать было несложно, но ощущение чужого лица на своём оказалось странным.

Они вышли в коридор.

Пока шли к покоям Капеллы, Касиус шёл чуть позади и тихо спросил:

— Джон, говоришь. Надеюсь, ничего такого, о чём мне стоит знать прямо сейчас?

— Пока нет, — ответил Вильт. — Просто неожиданная встреча.

Касиус хмыкнул, но больше ничего не сказал.

Дверь в покои Капеллы открылась почти сразу после того, как Дрейн постучал.

Капелла стояла посреди комнаты.

На ней было длинное платье глубокого аметистового цвета с высоким разрезом и тончайшей серебряной вышивкой, которая ловила каждый блик света. Волосы были собраны в сложную высокую причёску, оставляя шею открытой. На груди горела небольшая тёмно-фиолетовая подвеска. Она выглядела не просто красиво: она выглядела так, будто сама эта ночь решила принять человеческий облик специально для банкета.

Капелла медленно провела взглядом по Вильту — по костюму, по маске — и уголки губ чуть дрогнули.

— Вы опоздали, — сказала она спокойно.

— Прошу прощения, — ответил Касиус с лёгким поклоном. — Некоторые слишком долго любовались ночным небом.

Капелла подошла ближе к Вильту. Подняла руку и лёгким движением поправила край маски у его виска, будто проверяя, плотно ли та сидит.

— Слушай внимательно, — тихо произнесла она, так чтобы слышал только он. — Эту маску ты не снимаешь. Ни при каких обстоятельствах. Пока я сама тебе не скажу.

— Зачем? — так же тихо спросил Вильт.

— Увидишь. Всему своё время, — уголок её губ чуть дрогнул. — Понял?

Вильт кивнул.

— Понял.

— Хорошо.

Капелла отступила на шаг, окинула взглядом всю тройку и направилась к двери.

— Тогда идём. Пора показать сёстрам, что Фордилос тоже умеет производить впечатление.

Банкетный зал Мирагена был огромным.

Высокие арочные окна выходили прямо на ночное озеро, и отражающийся в воде звёздный свет мягко лился внутрь. В центре стояли семь круглых столов, покрытых светлой скатертью. Вокруг них стояли ещё около двадцати меньших. На некоторых уже сидели гости: послы, торговцы, мелкие дворяне, командиры гарнизонов.

Играла тихая классическая музыка с лёгкими джазовыми нотами.

Капелла остановилась у входа, окинула зал быстрым взглядом и тихо сказала:

— Садитесь за третий стол. Я скоро подойду.

Она взяла Вильта за запястье и повела к боковому проходу, скрытому тяжёлым занавесом. Дрейн и Касиус направились к указанному столу.

За третьим столом уже сидели несколько человек. Касиус коротко представил их Вильту, пока они занимали места:

— Посол Фордилоса в Тейроде, господин Харлан. Посол в Дельдриде, леди Сера. Посол в Бюральде, господин Корвин. И представитель наших интересов в Цытраде, магистр Элайн.

Все вежливо кивнули. Разговор шёл негромкий, почти светский: урожай, цены на руду, слухи о активности культистов. Подавали лёгкое вино и фруктовые соки. Касиус иногда тихо шутил, Дрейн оставался молчаливым и собранным.

Вдруг свет в зале начал гаснуть.

Музыка стихла. Световые камни в потолке повернули лучи и собрали их на высоком подиуме у дальнего конца зала. Там стояла высокая женщина с короткими тёмно-синими волосами, уложенными строго и гладко.

— Здравствуйте, дорогие гости, — раздался её спокойный, хорошо поставленный голос. — Меня зовут Эран Карт, управительница Мирагена. Сегодня мы открываем первый день выборов короны Ральдории.

Она сделала небольшую паузу, позволяя тишине закрепиться.

— Позвольте представить наших принцесс — временных правительниц городов и кандидаток на престол.

Свет сместился.

— Первая принцесса Ральдории, правительница столицы Варстан — Белла Рейдли!

Под лёгкие аплодисменты на подиум вышла Белла. Строгий белый костюм, рубиновая медаль на груди, идеальная осанка. За ней спокойно встал Кайл — уже без привычной ухмылки, собранный и серьёзный.

— Вторая принцесса, правительница шахтёрского города Тейрод — Амелия Тейлор!

Амелия поднялась на подиум в тёмно-зелёном платье. Рядом с ней остановился Джон. Он выглядел отстранённо, но внимательно наблюдал за залом.

— Третья принцесса, обладательница самого стабильного финансового положения среди городов — Капелла Фордменс, город Фордилос!

Капелла вышла легко и уверенно. Аметистовое платье сияло в свете камней. За ней, ровно на полшага позади, шёл человек в гладкой белой фарфоровой маске, Вильт.

— Четвёртая принцесса, владычица морозных гор — Эльза Девилс, город Дельдрид!

На подиум поднялась высокая девушка с пепельно-русыми волосами в светло-сером платье с меховой оторочкой. За ней шла блондинка с рапирой у пояса.

— Пятая принцесса, королева морей и озёр — Рита Вольт, город Мираген!

Рита появилась в бело-голубом платье, расшитом аквамаринами. Длинные синие волосы мягко переливались. Она слегка поклонилась залу.

— Шестая принцесса, правительница технологической державы континента — Оливия Белм, город Бюральд!

Оливия вышла в том же чёрном платье. Рядом с ней шёл мужчина в строгом смокинге. Она даже не улыбнулась — лишь коротко окинула зал взглядом.

— И седьмая, сильнейшая магесса Ральдории — Лира Виоллет, город Цытрад!

Лира поднялась на подиум в тёмном плаще с серебряной бронёй под ним. Короткий серебристый рог на лбу тускло блестел. Рядом шла девушка в мантии.

Эран Карт развела руками:

— Теперь слово предоставляется самим принцессам.

Белла сделала шаг вперёд.

— Приветствую всех, кто смог прибыть. Надеюсь, дорога обошлась без больших потерь. В последнее время культ Пепла заметно активизировался. В связи с этим Варстан призвал двух героев для защиты Ральдории. Один из них — Кайл Клейман. Второй по собственному желанию перешёл на службу городу Тейрод.

Она чуть наклонила голову в сторону Джона и закончила спокойно:

— Мы готовы защищать королевство. И готовы нести ответственность за него.

Амелия вышла вперёд следующей.

— Тейрод кормит и вооружает половину континента. Мы не любим громких слов. Мы любим результат. Пока другие спорят о праве на корону, мои шахты продолжают работать, а мои люди — жить. Я здесь не за тем, чтобы обещать чудеса. Я здесь, чтобы гарантировать стабильность.

Капелла поднялась на подиум последней из первых трёх. Она подождала пару секунд, пока зал полностью затихнет.

— Здравствуйте, жители Ральдории. Фордилос всегда был землёй, которая кормит. Мы не строим самые высокие башни и не копаем самые глубокие шахты. Мы просто даём людям хлеб и крышу. В последнее время на наших землях культисты Пепла тоже стали появляться чаще. Поэтому мы были вынуждены призвать своего героя.

Она протянула руку назад, не глядя.

— Представляю вам Вильта Вардена.

Вильт шагнул вперёд и по её едва заметному кивку снял маску.

По залу прошёл низкий шум.

Капелла продолжила ровным, уверенным голосом:

— После призыва Заповедь Единства признала его достойным носителем. Мы провели полный анализ. Могу с полной ответственностью заявить: герой Вильт Варден не подвержен порче сознания, которую обычно несёт эта сила. Он контролирует её. А значит — может использовать во благо Ральдории.

Она обвела зал взглядом.

— Фордилос готов к выборам. И готов защищать тех, кто выберет нас.

Эльза Девилс говорила коротко и жёстко — о границах, о холоде севера и о том, что слабых в горах не жалеют.

Рита Вольт — мягко, о воде, торговле и том, что Мираген всегда был местом встреч, а не войн.

Оливия Белм почти не улыбалась. Она сказала несколько фраз о прогрессе, о будущем и о том, что технологии не прощают сентиментальности.

Лира Виоллет говорила мало. Её голос звучал так, будто каждое слово весило больше обычного. Она просто напомнила, что магия Цытрада не принадлежит никому, кроме тех, кто способен её выдержать.

Когда последняя речь закончилась, Эран Карт снова вышла на подиум.

— Первый день выборов официально открыт. Пусть голоса будут честными. А намерения ясными.

Свет в зале медленно вернулся.

А Вильт, стоя рядом с Капеллой без маски, впервые за долгое время почувствовал на себе сотни чужих взглядов одновременно.

Шум в зале не улегся сразу.

Кто-то переговаривался полушёпотом, кто-то открыто смотрел на Вильта, не отводя глаз. Имя, которое ещё утром ничего не значило для большинства присутствующих, теперь повторялось по всему банкетному залу.

Вильт стоял рядом с Капеллой и чувствовал, как горят лопатки от чужих взглядов. Особенно тяжёлыми оказались два.

Белла смотрела на него прямо и немигающе. В её светло-голубых глазах не было ни удивления, ни страха — только холодная, абсолютная концентрация. Она медленно наклонила голову на долю градуса, будто делая для себя какую-то пометку. Рядом с ней Кайл сначала приподнял брови, а потом медленно, почти лениво ухмыльнулся. Эта ухмылка была совсем не похожа на прежнюю показную простоту. В ней читалось что-то вроде «наконец-то стало интереснее».

Амелия переглянулась с Джоном. Тот лишь едва заметно качнул головой, мол, я же говорил, что всё сложнее, чем кажется. Сама Амелия смотрела на Вильта оценивающе, без явной враждебности, но и без тепла.

Эльза Девилс коротко что-то сказала своей спутнице с рапирой и больше не смотрела в сторону Фордилоса. Рита Вольт сохраняла вежливую улыбку хозяйки. Лира Виоллет вообще не изменилась в лице, будто появление ещё одного носителя Заповеди было для неё делом привычным.

А Оливия...

Вильт случайно встретился с ней взглядом через весь зал.

Белые волосы. Чёрное платье. Маленькая родинка под правым глазом.

Та самая девушка с балкона.

«Оли».

Понимание пришло резко, как удар под дых. Вильт почувствовал, как внутри всё на секунду сжалось. Она стояла спокойно, чуть склонив голову, и смотрела на него уже совсем другим взглядом — не как ночная незнакомка, а как одна из семи, у которой теперь появилась новая переменная в игре. На губах её играла едва заметная улыбка. Не насмешливая. Скорее довольная тем, что тайна оказалась ещё интереснее, чем она предполагала.

Капелла чуть наклонилась к Вильту и тихо, почти без движения губ, произнесла:

— Дыши. И не смотри слишком долго ни на кого. Особенно на Беллу.

Он кивнул.

Постепенно зал начал возвращаться к обычному шуму. Слуги снова разносили напитки. Музыка вернулась — тише, чем раньше. Люди продолжали бросать взгляды, но уже не так открыто.

Касиус подошёл с бокалом тёмного вина и протянул его Вильту.

— Ну. Теперь ты официально существуешь. Поздравляю. Чувствуешь, как мир вокруг стал... внимательнее?

Вильт принял бокал, но пить не стал.

— Она была на балконе, — тихо сказал он.

Касиус приподнял бровь.

— Кто?

— Оливия Белм. Мы... разговаривали. Я не знал, кто она.

Демон-маг тихо хмыкнул и отпил из своего бокала.

— В Мирагене лучше вообще ни с кем не разговаривать по ночам. Здесь даже стены иногда оказываются принцессами.

Капелла тем временем уже перешла в светский режим. Она улыбалась подходящим послам, коротко отвечала на вежливые вопросы и держалась так, будто только что не сбросила на весь зал настоящую бомбу. Лишь иногда её пальцы слегка касались края рукава Вильта — будто проверяя, что он всё ещё рядом.

В другом конце зала Белла о чём-то тихо говорила с Кайлом. Тот слушал, кивал, а потом вдруг рассмеялся, коротко и низко. Белла не улыбнулась.

Оливия Белм разговаривала со своим спутником в смокинге, но её взгляд периодически возвращался к Вильту. Каждый раз — всего на мгновение.

Вильт отпил вина. Оно оказалось терпким и холодным.

Ночь в Мирагене только начиналась.

И он уже чувствовал: после сегодняшнего пути назад больше не будет.

Глава 20

Глава 20. Бокалы и взгляды

Банкет входил в свободную фазу. Гости переходили от стола к столу, собирались в кружки, обменивались любезностями и осторожными вопросами. Слуги скользили между ними с подносами, на которых стояли высокие бокалы со светлым и тёмным вином. Музыка стала громче, но осталась фоном.

Вильт держался рядом с Капеллой. Без маски он чувствовал каждый взгляд кожей. Одни смотрели с любопытством, другие с плохо скрытой настороженностью. Были и те, кто торопливо отводил глаза, словно сила Пепла могла перейти на них через простой взгляд. Бокал в его руке так и остался нетронутым: он помнил первое правило Касиуса.

Капелла тоже держала бокал, но к вину не прикасалась. Она просто вертела ножку между пальцами, и со стороны это выглядело как привычка скучающей хозяйки.

— Не обращай внимания, — сказала она вполголоса, когда они остановились у высокого окна. — Завтра половина из них будет делать вид, что всегда считала тебя ценным союзником. А другая половина начнёт считать, сколько ты стоишь как угроза.

— А ты?

— Я уже посчитала. Поэтому ты здесь.

К ним направилась небольшая группа. Впереди шла Рита Вольт, хозяйка Мирагена. Длинные синие волосы мягко переливались, бело-голубое платье двигалось так легко, будто ткань вовсе не касалась пола.

— Капелла, — тепло сказала она. — Ты умеешь делать заявления. Зал до сих пор гудит.

— Мне показалось нечестным и дальше прятать героя, — спокойно ответила Капелла. — Тем более что старшая сестра уже показала своих.

Рита перевела взгляд на Вильта. Золотые глаза смотрели внимательно, без враждебности.

— Вильт Варден. Добро пожаловать в Мираген. Надеюсь, город тебе хоть немного нравится.

— Он очень красивый, — честно сказал Вильт.

Он смотрел на её руки, как велела Капелла. Левая спокойно держала веер. Кольцо на пальце не шевельнулось ни разу. Значит, пока она не лгала. Вильт отметил это про себя и почему-то не почувствовал облегчения.

Рита улыбнулась, обменялась ещё парой любезностей и ушла к другим гостям.

Они не сделали и десяти шагов, когда рядом прозвучал ровный женский голос:

— Принцесса Капелла.

Вильт вздрогнул. Секунду назад в этом месте никого не было, а теперь рядом стояла Оливия. Чёрное платье, белые волосы, родинка под правым глазом, нетронутый бокал в руках. Он не слышал ни шагов, ни шороха ткани. Она словно возникла вместе с собственным голосом.

— Впечатляющий ход, — продолжила Оливия. — Правда, немного рискованный.

Капелла встретила её взгляд без улыбки.

— В нашей семье рискованны все ходы, Оливия. Тебе ли не знать.

Оливия перевела глаза на Вильта. На мгновение в них мелькнуло то самое выражение, что и на балконе: лёгкая, почти личная насмешка.

— А ты быстро меняешься. Ещё недавно просто смотрел на звёзды.

Вильт не нашёл ответа. Он следил за её пальцами. Они лежали на ножке бокала так ровно, словно были вырезаны из камня. Ни дрожи, ни движения. Капелла была права: прочесть такие руки нельзя.

— Если у тебя есть деловые вопросы, я их выслушаю, — сказала Капелла, чуть сильнее сжав его предплечье. — Если нет, позволь нам пройти.

Оливия прищурилась и отступила на полшага.

— Разумеется. Не буду мешать. Приятного вечера... герою Фордилоса.

Она ушла так же тихо, как появилась, и толпа сомкнулась за её спиной.

Касиус, державшийся поодаль, подошёл только теперь.

— Опаснее, чем кажется, — негромко сказал он. — И осведомлена лучше, чем хочет показать.

Капелла не ответила. Она смотрела через весь зал, туда, где Белла что-то тихо говорила Кайлу. Тот вдруг рассмеялся и бросил взгляд прямо на Вильта. Взгляд был тяжёлым и совсем не дружелюбным.

Капелла отдала проходящему слуге свой нетронутый бокал.

— Хватит на сегодня. Мы показались достаточно. Дальше нас будут только щупать словами. Уходим.

Дверь банкетного зала закрылась за ними, и шум сразу стал глуше. Капелла шла быстро и не оглядывалась. Вильт держался рядом, Касиус чуть позади, как всегда наблюдая за спинами. Коридор восточного крыла был почти пуст: редкие светильники, далёкие шаги слуг, плотная после банкетного шума тишина.

У дверей своих покоев Капелла остановилась и некоторое время смотрела на резное дерево, собираясь с мыслями.

— Касиус. Проверь периметр. И убедись, что нас никто не слушает.

Демон кивнул и растворился в полумраке без единого вопроса.

Она открыла дверь и жестом пригласила Вильта войти. За огромным окном лежала ночь, и огни Мирагена отражались в чёрной воде бесконечными золотыми точками. Капелла налила себе воды и выпила залпом.

— Ну. Как тебе первый выход в свет?

— Шумно. И слишком много глаз.

— Привыкай. Дальше только больше. — Она подошла ближе. Аметистовое платье и высокая причёска всё ещё выглядели как на подиуме, но в глазах не осталось идеальной светской уверенности, только усталость. — Белла теперь знает наверняка. Кайл тоже. В Мирагене они не станут ничего делать: слишком много свидетелей. Но после выборов, а может быть, и во время...

Она подняла руку и коснулась края его ворота, так же, как вчера перед выходом поправляла край маски.

— Ты хорошо выдержал. Не отвёл взгляд, не начал оправдываться. Это важно.

Пальцы задержались чуть дольше, чем требовалось. Потом она отступила.

— Иди отдыхай. Завтра будут разговоры, встречи, попытки зондировать почву. Голосование ещё не начнётся.

Вильт кивнул и уже взялся за дверь, когда она добавила тише:

— Вильт.

Он обернулся. Капелла стояла у окна, и силуэт в аметистовом платье почти сливался с ночью за стеклом.

— Вчера ночью... под ивой. Я не жалею.

Он ответил единственным способом, который у него был: коротко и серьёзно кивнул. И вышел, тихо прикрыв дверь.

Касиус ждал в коридоре. Он оттолкнулся от стены и молча пошёл рядом.

— Ну? Принцесса в порядке?

— Напряжена. Но держится.

— Значит, не всё ещё потеряно. — У двери комнаты Вильта он остановился. — Спи. Завтра тебе понадобится ясная голова. И постарайся больше не встречать по ночам белых принцесс на балконах. Одного такого сюрприза на город хватит.

Вильт тихо хмыкнул. В комнате пахло озёрной водой, которая просачивалась даже сюда. Он долго стоял у окна, глядя на мосты и на звёзды, тонущие в чёрной глади, потом расстегнул ворот и отвернулся от стекла.

Утро пришло безжалостно. Озеро за окном сверкало так, что пришлось щуриться. Голова была тяжёлой, не от вина, а от бессонной ночи и чужих взглядов.

— Господин Варден, — раздался из-за двери голос Дрейна. — Через час официальная часть. Принцесса просит быть готовым.

В шкафу висел новый костюм: тёмно-графитовый, без украшений. Видимо, Капелла решила, что после вчерашнего представления ему больше не нужно выделяться. Касиус ждал в коридоре, прислонившись к стене, и выглядел так, словно спал отлично.

— Готов снова стать центром внимания?

— Не особо.

— Правильный ответ. Значит, ещё не потерял голову.

Капелла стояла у зеркала. Служанка закрепляла последние шпильки в причёске, а платье на этот раз было стального оттенка, строгое и дорогое. Заметив Вильта в стекле, она чуть повернула голову.

— Вовремя. Сегодня без масок и громких заявлений, только разговоры. — Она отпустила служанку жестом. — Первая половина дня: встречи с представителями городов. Кто-то предложит союз, кто-то попробует выяснить, насколько ты контролируешь Заповедь. Ничего не обещай. Ничего не отрицай слишком резко. И не оставайся наедине с другими принцессами без моего ведома.

— А Белла?

— Улыбаться будет. Кайл шутить. Оливия наблюдать. Амелия считать выгоду. Остальные займут выжидательную позицию. — Она поправила ему воротник, и жест вышел почти привычным. — Главное, не дай им понять, что тебя легко вывести из равновесия. Сегодня мы не нападаем. Мы держим позицию.

— Классика политики, — тихо хмыкнул Касиус от двери. — Улыбайся, пока тебе не вонзят нож в спину. А потом улыбайся ещё шире.

Капелла бросила на него короткий взгляд, но спорить не стала.

А этажом выше Белла Рейдли стояла у окна своей светлой, почти стерильной комнаты и смотрела на тот же сверкающий город. Белые стены, низкий стол из светлого дерева, ни одного лишнего предмета. Кайл перекатывал в пальцах небольшой металлический кубик: привычка, появившаяся у него в последние дни.

— Он жив, — спокойно сказала Белла. — И теперь это знают все.

Кайл ухмыльнулся.

— Значит, игра стала честнее.

— Нет, Кайл. Она стала опаснее.

Кайл вернулся к окну и некоторое время молчал.

— А может, просто перебить тут всех? — сказал он ровным, почти скучающим голосом. — Принцесс. Вместе с Вильтом. А потом сказать, что это культ Пепла. Красиво, чисто, быстро.

Белла перебирала страницы отчёта. Она не ответила сразу. Было слышно только тихое потрескивание магического светильника.

— Рискованно, — наконец произнесла она. — Если до народа дойдёт хоть слух, что это сделали мы, нам будет некем править. Жестокость люди прощают. Ложь прощают. Даже войну. Но резню собственных правительниц под чужим именем нет. Это не политика, это трусость, а трусов на троне не держат долго.

Она отложила бумаги и скрестила ноги.

— К тому же Лира. Если она почувствует убийство раньше, чем мы закончим, Цытрад закроется. А закрытый Цытрад это потеря контроля над магическими потоками половины континента.

— Значит, пока играем красиво.

— Пока играем умно. — Белла подошла к окну. — Вильт теперь официальный герой одной из сестёр, и просто стереть его нельзя. Нужно либо дискредитировать его, либо сделать так, чтобы Капелла сама отказалась. Заповедь Единства опасная вещь. Если правильно подать, народ испугается её сильнее, чем вдохновится. Особенно если показать, на что она на самом деле способна.

— Хочешь спровоцировать его?

— Хочу дать ему возможность ошибиться. На людях, при свидетелях. А до этого пусть Капелла наслаждается своей маленькой победой. Чем выше она поднимется, тем больнее падать. — Белла повернула голову. — А ты пока будь хорошим, преданным героем. Улыбайся. Кивай. И держи меч наготове.

Кайл посмотрел на неё сбоку. Улыбка стала чуть шире. Он не заметил, что так и не спросил, зачем ей всё это. Спрашивать не хотелось: слушать её было приятно.

— Как прикажешь, принцесса.

Большой переговорный зал в восточном крыле был устроен иначе, чем банкетный. Ни музыки, ни украшений: длинный стол из тёмного дерева, высокие окна над каналом, ровный свет световых камней. Воздух пах воском, бумагой и затаённым напряжением.

Капелла сидела во главе делегации Фордилоса. Справа Вильт, слева Касиус, чуть поодаль Дрейн. Напротив расположились двое: представитель Дельдрида, пожилой мужчина с седой бородой и жёсткими глазами, и молодая женщина в серо-голубом плаще, говорившая от имени Мирагена. Обсуждали поставки зерна, безопасность торговых путей и усиление патрулей на границах субкоролевств. Капелла отвечала коротко и точно. Вильт молчал, как было велено.

Пока не заговорили о нём.

— Раз речь зашла о безопасности, — сказал представитель Дельдрида, медленно переводя взгляд на Вильта, — хотелось бы понять, насколько контролируема сила, которую носит ваш герой. История знает случаи, когда носители Заповеди Единства теряли себя.

— Мы провели полную проверку. Сила под контролем, признаков порчи сознания нет.

— Проверку проводили ваши люди, — мягко заметила представительница Мирагена. — Для остальных городов это не самый убедительный аргумент.

Что-то неприятно сжалось у Вильта внутри. Касиус подался вперёд, но Капелла остановила его лёгким движением пальцев.

— Если у городов есть обоснованные сомнения, Фордилос готов предоставить независимую экспертизу. Разумеется, в разумных пределах и с соблюдением безопасности носителя.

Представитель Дельдрида наклонил голову, принимая ответ. Разговор вернулся к маршрутам и поставкам.

Когда дверь закрылась за гостями, Капелла откинулась на спинку кресла и выдохнула.

— Первый зонд. Будет ещё.

— Они будут давить аккуратно, — хмыкнул Касиус. — Пока. А потом кто-нибудь предложит «временно изолировать» героя «для общей безопасности». Классика.

Вильт смотрел в окно. По каналу плыла узкая лодка с белым фонарём на носу, и город жил так, словно в этих стенах не решалась судьба королевства.

— А если потребуют проверку?

— Дадим. Но на наших условиях, и после того, как я пойму, кто стоит за запросом. — Капелла поднялась. — Следующая встреча через час, с Бюральдом.

Оливия Белм в это время сидела в глубоком кресле в другом крыле и перебирала серебряные кольца на пальцах. Перед ней стоял мужчина в строгом смокинге.

— Они уже заговорили о контроле, — тихо сказала она. — Раньше, чем я рассчитывала. Значит, у Беллы есть человек в Дельдриде или в Мирагене. Узнай, в каком.

— А Фордилос?

— Капелла предложит экспертизу. Она слишком умна, чтобы отказываться. — Оливия чуть улыбнулась ленивой улыбкой. — Пусть предложит. Нам эта карта понадобится, и лучше, чтобы она попала в руки не Белле.

Перерыв оказался короче, чем обещали. Капелла не пошла в общие залы. Она увела Вильта и Касиуса в боковую комнату без окон, где горели только мягкие камни, и велела Дрейну закрыть дверь снаружи и остаться сторожить. Здесь можно было говорить так, чтобы слова не расползались по стенам резиденции.

Она не села. Прошла к столу, поставила на него ладони и несколько секунд смотрела в дерево.

— Хватит ходить вокруг. Нужно прояснить несколько вещей, пока есть время. Касиус не вмешивается первым, если я не прошу.

Демон прислонился к стене и скрестил руки.

— Первый вопрос. Заповедь. Насколько ты её контролируешь?

Вильт не стал врать.

— Не полностью. Он разговаривает. Имеет своё мнение. Иногда давит, иногда подталкивает. Но прямого контроля над моими действиями у него нет. Пока.

Капелла медленно кивнула, словно это совпало с её догадкой.

— Касиус?

— Заповедь сидит в нём плотно, но не доминирует. Редкость. К этому сроку носитель обычно либо подчиняется, либо сходит с ума. Равновесие держится. Вопрос в том, сколько оно продержится.

— Второй вопрос. Почему ты? Не Кайл, не Джон. Именно ты.

Вильт замолчал надолго.

— Не знаю. Он сказал, что совместимость хорошая. В моём мире не было других разумных рас, и поэтому сопротивление слабее. Больше почти ничего не объясняет. Только намёками.

— Тогда слушай. — Капелла оттолкнулась от стола и подошла ближе. — Белла уже готовит почву. Вопросы про контроль только начало. Дальше будут предложения временной изоляции, совместного надзора, разговоры о том, что носитель Заповеди слишком опасен, чтобы ходить свободно. Если мы хоть раз покажем слабость, тебя попытаются забрать или уничтожить, под самым благородным предлогом. С этого момента никаких соло. Никаких ночных прогулок без прикрытия. Никаких разговоров с другими принцессами без меня или Касиуса. Особенно с Оливией. Особенно с Беллой.

Вильт кивнул.

— И ещё. Твои чувства. Ко мне. К той девушке, которую ты оставил в Фордилосе. К силе внутри. Я не прошу тебя быть камнем. Я прошу понимать цену. Если Заповедь питается привязанностью, каждая сильная эмоция делает тебя сильнее и уязвимее одновременно, потому что появляется то, за что тебя можно взять.

— Она права, — подал голос Касиус. — Сила Единства это якоря. Чем больше якорей, тем стабильнее носитель, и тем больнее, если один оборвут.

Тишина стала тяжёлой. Капелла отвела взгляд к двери, будто собираясь с духом.

— Я взяла тебя не потому, что ты удобен. И не потому, что Заповедь выбрала тебя. Я взяла тебя, потому что впервые за долгое время рядом оказался человек, который не смотрит на меня как на корону. Это делает меня сильнее. И это же делает меня глупее, потому что я начинаю рисковать больше, чем должна. — Она снова посмотрела ему в лицо. — Так что если ты идёшь со мной дальше, иди осознанно. Не как призванный и не как оружие. Как человек, который понимает, во что ввязывается.

Вильт молчал несколько секунд. Потом ответил тихо, но твёрдо:

— Я уже ввязался. В ту ночь, когда не позволил Тире вонзить в себя кинжал, чтобы меня не казнили. Ты об этом не знаешь, теперь знаешь. И в ту ночь под ивой. Я никуда не денусь.

Капелла долго смотрела на него. Потом едва заметно кивнула, коротко и устало.

— Тогда держись ближе. С этого дня настоящая охота начинается не за короной. За тобой.

Касиус оттолкнулся от стены.

— Если вы закончили с признаниями, нас ждут люди Оливии. И после этого разговора они покажутся почти отдыхом.

Капелла поправила рукав и направилась к двери.

— Идём. И помните: сегодня мы ещё выбираем слова. Завтра слова начнут выбирать нас.

Глава 21

Глава 21. Личный интерес

Дрейн открыл дверь переговорной и вдруг замер на пороге, глядя в пустоту.

— Странно, — пробормотал он. — Я стоял здесь всё время. Никто не проходил.

Капелла сделала шаг в зал и остановилась.

— Вы задержались, — произнёс спокойный женский голос.

Кресло напротив стола, которое секунду назад казалось пустым, больше пустым не было. В нём сидела Оливия. Нога на ногу, белые волосы свободно рассыпаны по плечам, чёрное платье, ни малейшей тревоги на лице. Она выглядела так, будто ждала давно и торопиться не собиралась.

Дрейн побледнел, коротко поклонился и поспешно вышел. Дверь за ним закрылась.

— Ты не должна быть здесь, — сказала Капелла, не двигаясь с места. — Сейчас у тебя приём в собственном крыле.

— В отличие от остальных, я умею распоряжаться временем. — Оливия чуть наклонила голову. — Мои переговоры закончились ещё утром. Так что я пришла по личной причине.

На последних словах она медленно перевела взгляд на Вильта и не спешила его убирать.

Капелла напряглась, как струна.

— Оливия.

— Я знаю, что вы уже пересекались. Но учти одну простую вещь. — Оливия улыбнулась. — Вильт мой герой.

Вильт сбился с дыхания и почувствовал, что краснеет. Касиус рядом фыркнул в кулак, пытаясь сделать вид, что закашлялся.

— Успокойся, сестра, — продолжила Оливия почти ласково. — Ты с детства была жадной, я понимаю. Но он важен и мне. Живой носитель Заповеди сидит напротив и даже не пытается меня убить. Знаешь, как редко мне так везёт?

Она буквально расцвела, разглядывая Вильта с неприкрытым интересом.

Касиус наклонился к его уху:

— Ну вот. За тебя уже две принцессы бодаются. Жить стало веселее.

— Мне бы и одной хватило, — сквозь зубы буркнул Вильт.

Демон не выдержал. Он отвернулся к стене и тихо, от души засмеялся.

— Одной бы хватило? — тут же подхватила Оливия. — А какой именно?

В голосе Капеллы впервые за день прорезался настоящий холод:

— Если у тебя нет политических вопросов, будь добра уйти.

— Ты всегда торопишься. И каждый раз это играет с тобой злую шутку. — Оливия медленно поднялась и сделала маленький шаг вперёд, всё ещё глядя на Вильта. — Я пришла не дразнить. Я хочу, чтобы Вильт принадлежал мне. И за это готова дать Фордилосу серьёзную поддержку, техническую и информационную.

В комнате повисла тишина, такая плотная, что слышно было, как за окном плещется вода в канале.

Капелла поднялась так резко, что кресло скрипнуло по полу.

— Довольно. Ты зашла слишком далеко, Оливия. Я не позволю...

Договорить она не успела. На её плечо легла ладонь.

Вильт не сжимал и не удерживал. Он просто положил руку, спокойно и тяжело, так, как делают, когда хотят остановить, а не приказать.

— Капелла. Позволь мне самому решить свою судьбу.

Она обернулась. Гнев в светло-багровых глазах ещё горел, но уже сбивчиво, как огонь, на который подул ветер с неожиданной стороны. Она ждала увидеть привычного Вильта, смущённого, кивающего, готового отступить. А перед ней стоял человек, который смотрел прямо и не собирался отводить взгляд.

Жар, не имевший отношения к гневу, поднялся от шеи к щекам. Капелла отступила на шаг, сама не заметив.

— Я... — начала она и осеклась.

— Надо же, — протянул Касиус вполголоса, так, чтобы слышала только она. — А парнишка-то умеет не только стоять и кивать.

— Заткнись, Касиус.

Вышло тише и менее убедительно, чем хотелось. Пальцы принялись разглаживать складку на платье, которая в этом совсем не нуждалась.

Вильт повернулся к Оливии.

— Принцесса. Объясни подробнее, что значит «мой». И какую именно поддержку ты предлагаешь.

Оливия провела ладонью по белым волосам, поправляя прядь. В тёмных глазах мелькнуло что-то новое: интерес, настоящий, без игры.

— А ты интереснее, чем я думала. Хорошо, я отвечу. Но потом ты ответишь на мой вопрос.

— Договорились.

— Первое. — Она чуть склонила голову. — «Мой» значит во всех смыслах. Как герой. Как защитник. Как подопытный. И даже... — Она сделала паузу и прикусила нижнюю губу. — Как мужчина.

Тишина продлилась ровно мгновение.

— НЕТ!

Капелла ударила ладонью по столу так, что звякнул стакан с водой. Глаза полыхали, пальцы дрожали, и в этом гневе уже не осталось ничего дипломатического.

Вильт поднял на неё взгляд и спокойно взял её за руку.

Капелла резко повернула к нему пылающее лицо. Слова, рвавшиеся наружу, застряли в горле. Его ладонь лежала поверх её пальцев, тёплая и твёрдая, и от этого гнев стал каким-то неловким.

— Я рядом, — тихо сказал он.

Румянец вспыхнул так сильно, что дошёл до самых ушей. Капелла выдернула руку, отвернулась и быстрым шагом ушла к окну, встав спиной к залу.

Вильт снова посмотрел на Оливию.

— Допустим, ты будешь наложницей.

Оливия застыла. Впервые улыбка исчезла с её лица.

— Наложницей? — переспросила она. — Ты серьёзно предлагаешь правительнице Бюральда стать наложницей?

— Да, — спокойно ответил Вильт. — По-другому быть для тебя мужчиной я не могу. Как мужчина я уже принадлежу Капелле.

У окна что-то глухо стукнуло. Капелла закрыла лицо обеими руками.

— Нет! Не было такого! Ничего не было!

Касиус сложился пополам. Он смеялся без звука, трясясь всем телом, и выдавил только после нескольких вдохов:

— Принцесса, вашей реакции достаточно. Она выдаёт всё лучше любого признания.

— Касиус, я тебя уволю.

— Конечно. Сразу после ивы.

Капелла застонала в ладони.

Оливия ещё несколько секунд просто смотрела на Вильта. Потом тихо, почти беззвучно рассмеялась. Смех вышел неожиданно настоящим, без привычной холодной насмешки.

— Наложница, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне ни разу не говорили ничего подобного.

— Это условия, — ровно ответил Вильт. — Единственные, на которые я согласен.

— Слова нужны для протокола. — Оливия поправила рукав. — Я не торгуюсь из-за названий. Подумаю.

От окна донеслось сдавленное «ни за что». Оливия покосилась туда и улыбнулась самым краешком губ.

— А теперь второе, как и обещала. Поддержка.

Шутка исчезла из неё без следа. Теперь перед ними стояла правительница державы, которая считает цену каждому слову.

— Бюральд предлагает три вещи. — Она загнула палец. — Связь. Белла вскрывает ваши письма ещё до границы Фордилоса, её уши есть в каждом городе. Мы даём камни связи, которые нельзя ни перехватить, ни подделать.

Второй палец.

— Экспертиза. Сегодня у вас просили доказательств, что Вильт безопасен. Если их выдадут ваши люди, никто не поверит. Если выдаст Бюральд, самая нейтральная и самая бездушная держава континента, поверят все. Мои приборы не умеют ни лгать, ни льстить. Я измерю Заповедь и выдам заключение, которое не оспорит даже Белла.

Касиус перестал улыбаться. Капелла обернулась от окна. Румянец ещё держался на щеках, но взгляд снова стал острым и расчётливым.

— И третье. — Оливия помолчала. — Информация. Я знаю, о чём шепчутся в каждом городе, что говорят на границах и кто кому сколько должен. А ещё у меня есть одно имя. Имя того, кто в ночь смерти короля приказал сменить караул раньше колокола.

В комнате стало очень тихо.

— Его я отдам только после договора, — мягко закончила Оливия. — Не раньше.

Капелла медленно вернулась к столу. Это был именно тот набор, который был им нужнее всего, и все трое понимали это.

— Что ты хочешь взамен?

— Для начала то, что мне должны. — Оливия повернулась к Вильту. — Ты обещал ответить.

— Спрашивай.

Она на секунду замолчала, будто выбирая слова.

— Тогда, на балконе. Когда ты обернулся. Что ты увидел первым? Опиши точно.

Вильт нахмурился. Вопрос был странным, слишком простым для такой торжественности.

— Тебя не было, — сказал он наконец. — Я стоял один. Потом ты заговорила, и ты уже сидела на перилах. Как будто сидела там всегда.

Оливия не ответила.

На долю секунды её лицо изменилось. Это была не маска и не улыбка. Что-то тихое, усталое, давно спрятанное, и оно исчезло так быстро, что Вильт засомневался, не показалось ли ему. Касиус сощурился. Капелла нахмурилась.

— Спасибо, — сказала Оливия. — Честный ответ. Мало кто отвечает мне честно.

Она пошла к двери и у порога остановилась, не оборачиваясь.

— Ответ мне нужен до первого голосования. И, Вильт...

— Да?

— «Наложница» мне всё-таки понравилось. Слово острое. Люблю такие.

Дверь тихо закрылась. Вильт моргнул, и ему на миг показалось, что в коридоре за стеклом никто не прошёл, хотя он только что слышал её шаги.

Какое-то время никто не говорил. Потом Капелла медленно выдохнула и сказала чётко, по слогам, ни на кого не глядя:

— Никогда. Больше. Не. Произноси. При мне. Это слово.

— А «я принадлежу Капелле» можно? — невинно поинтересовался Касиус.

Подушка с ближайшего кресла прилетела ему в голову. Демон поймал её на лету, всё ещё улыбаясь.

Когда смех стих, Касиус заговорил серьёзно:

— Но она права в одном. Такой пакет стоит больше половины городов вместе взятых. Вопрос в том, чего Оливия хочет на самом деле.

— Именно, — тихо сказала Капелла. Она уже взяла себя в руки, хотя уши ещё горели. — Ничего не даётся даром. Особенно ею.

Вильт смотрел на закрытую дверь.

— Она спросила про балкон, — медленно произнёс он. — Не про Заповедь. Не про Фордилос. Про балкон.

Капелла и Касиус переглянулись.

И в этот момент в голове прозвучал довольный голос Вожда:

— Привязанность растёт, у обеих. Поздравляю. Ты только что устроил себе политический кризис и любовный треугольник за один разговор. Я бы поаплодировал, но у меня нет рук.

Глава 22

Глава 22. Одна ночь

Весь день Белла не выходила из своих покоев, и именно это тревожило больше всего.

Она принимала послов по одному, коротко, с чашкой чая в руках и мягкой улыбкой. Никаких угроз и никаких предложений. Только тихие, почти случайные фразы.

— В старых хрониках пишут, что носители Заповеди Единства не всегда помнят, что делали во сне, — вздыхала она перед послом Дельдрида. — Надеюсь, это просто слухи.

— Говорят, один из них когда-то сжёг половину гарнизона и проснулся с чистой совестью, — роняла она торговцу из Тейрода. — Разумеется, это было давно.

Слухи не нужно было доказывать. Достаточно было, чтобы их повторили.

Кайл вошёл без стука ближе к вечеру. Он перекатывал в пальцах металлический кубик и выглядел так, будто день прошёл скучно.

— Ну?

— Эран Карт согласилась, — ответила Белла, не поднимая глаз от бумаг. — Завтра героев покажут отдельно, на глазах у всего континента. Народ любит смотреть на героев, а у нас будет время подготовиться.

— А сегодня?

— Сегодня вечером ты будешь любезен.

Кайл поднял брови.

— Любезен?

— Улыбнёшься ему издалека. Поднимешь бокал. Один раз, не больше. — Белла наконец посмотрела на него. — Не угрожай, не провоцируй, не подходи. Пусть сам решает, как это понимать. Нервные люди видят угрозу даже в вежливости. А я хочу посмотреть, как он держится, когда на него смотрят и ничего не говорят.

Кайл ухмыльнулся.

— Мне нравится, когда ты придумываешь.

— Мне тоже. Иди переодевайся.

К вечеру банкетный зал снова наполнился светом и гулом голосов. Вильт пришёл в тёмно-графитовом костюме, без маски. Теперь на него не отводили глаз: смотрели открыто, с любопытством, с расчётом, а иногда и с опаской.

Он стоял у колонны рядом с Касиусом, когда почувствовал чужой взгляд. Через весь зал Кайл неторопливо поднял бокал в его сторону. Не угрожающе, а дружелюбно, почти тепло. Это почему-то было хуже всего.

— Не ведись, — тихо сказал Касиус, не поворачивая головы. — Это приглашение, а не приветствие.

Вильт кивнул и отвёл взгляд.

Свет начал гаснуть, лучи камней собрались на подиуме. Эран Карт вышла вперёд, и под лёгкие аплодисменты разговоры стихли.

— Дорогие гости и кандидатки! — разнёсся по залу её ровный голос. — Первый день выборов прошёл успешно. Принцессы ответили на вопросы, развеяли часть сомнений и показали, чем сильны. Завтра, во второй день, нас ждёт демонстрация сил кандидаток и их армий.

Она сделала паузу.

— Особенно интересно будет наблюдать за героями: Кайлом Клейманом из Варстана, Джоном Рональдом из Тейрода и Вильтом Варденом из Фордилоса.

По залу прошёл шум. Вильт почувствовал, как к нему снова повернулись десятки голов.

— Отдельно отмечу магов Цытрада, о чьей силе ходят легенды. И сильнейших бойцов ближнего боя с северных вершин, из Дельдрида. А среди «белых ворон» выделяется Бюральд с его технологическими «пушками» и чем-то ещё, о чём он пока предпочитает молчать.

Кто-то тихо засмеялся. Эран Карт позволила себе тонкую улыбку.

— Желаю вам приятного вечера, хорошего отдыха и невероятных показателей завтра!

Аплодисменты. Музыка вернулась, гости разбились на группы.

Вильт наклонился к Касиусу.

— Что за демонстрация? И зачем она?

Касиус сделал глоток вина и ответил привычным терпеливым тоном человека, который объясняет очевидное уже не в первый раз:

— Смотри. Сегодня принцессы отвечали на вопросы и показывали, в чём сильны. Это данные для народа, по ним люди будут голосовать. Завтра то же самое, только на деле: на что способна каждая принцесса и её свита. Это второй этап. После него всех отпустят по городам, и целый месяц будут собирать голоса. Потом снова созовут, уже в столицу. Там объявят королеву, а королева выберет короля.

— Королева выбирает короля, — повторил Вильт.

— Так устроено. Не спрашивай меня почему.

В этот момент, расталкивая гостей и не обращая внимания на взгляды, к ним пробралась Капелла. Дыхание сбито, на щеках румянец, в светло-багровых глазах настоящая растерянность.

— Что мы завтра покажем?! — выпалила она вместо приветствия.

Касиус моргнул.

— Принцесса, вы же слышали объявление.

— Слышала! Я только сейчас поняла, что слышала! — Она провела рукой по причёске. — У нас двадцать солдат, твоя магия и Вильт. Что именно ты собираешься показывать, Касиус?

Демон-маг задумчиво посмотрел в потолок.

— Я могу устроить взрыв, после которого от полигона останется яма. Вместе со всеми, кто на нём окажется. Поэтому ограничусь магией третьего класса.

— Уже легче. — Капелла закрыла глаза. — Третьего класса вполне достаточно.

Потом открыла их и перевела взгляд на Вильта.

— А ты? Как вообще работает твоя способность?

Вильт пожал плечами.

— Я получаю силы тех, кто ко мне привязывается. От Тиры мне достались ловкость, ночное зрение и сила хищника. От тебя регенерация, устойчивость к ядам и...

Он запнулся, подбирая слово.

— ...огонь.

Капелла чуть склонила голову.

— И ты умеешь им пользоваться?

Вильт посмотрел на неё. Потом на Касиуса.

— А как магию использовать?

Наступила тишина. Не пауза в разговоре, а настоящая, плотная, в которой слышно было, как в дальнем конце зала кто-то уронил вилку. Касиус застыл с бокалом на полпути ко рту. Капелла застыла вместе с ним, как человек, увидевший привидение.

Прошла целая минута.

Потом Капелла схватила Вильта за руку.

— Дрейн! — рявкнула она на весь зал, так что обернулась половина гостей. — Лошадей! Немедленно!

Сержант Дрейн, мирно стоявший у колонны с каменным лицом, сорвался с места и исчез за дверью быстрее, чем кто-либо ждал от человека в парадном мундире.

Капелла тащила Вильта сквозь зал и ни разу не обернулась. Гости расступались, провожая их взглядами, в которых читалось одно: слухи к утру обеспечены.

На ступенях резиденции в лицо ударил ночной воздух с запахом озера. Внизу Дрейн уже громко распоряжался конюхами.

Пока он бегал, Капелла лихорадочно пыталась объяснить:

— Слушай меня. Магия, это... Ты чувствуешь внутри тепло. Нет, не тепло. Ты же знаешь, как чувствуешь, когда хочется чихнуть? Вот это, только руками. Нет, не руками. Внутри. Под рёбрами. И ты как бы сжимаешь, а потом отпускаешь. Нет, не отпускаешь, а выпускаешь. Понимаешь?

— Нет, — честно ответил Вильт.

— Конечно, не понимаешь, я сама не понимаю, что говорю!

Касиус стоял рядом с каменным лицом. Он понимал, что момент серьёзный, и твёрдо решил не смеяться. Он смотрел в сторону озера и считал про себя звёзды, только челюсть едва заметно дрожала.

Капелла обернулась как раз в тот миг, когда он издал короткий сдавленный звук.

Она шагнула к нему, схватила за шиворот и притянула к себе. Глаза у неё были совершенно круглыми.

— Я забыла, что у меня есть придворный маг, — прошипела она. — У тебя одна ночь. Одна. Чтобы научить его пользоваться магией. Ты понял меня?

Касиус осторожно покосился на её руку на своём воротнике.

— Понял, принцесса. Но во-первых, вы меня душите. А во-вторых, объяснение про «чихнуть руками» было сильным. Я его запомню.

— Касиус.

— Понял, понял. Одна ночь.

Она отпустила его и разгладила воротник так резко, будто стирала улики.

Копыта застучали по камню. Дрейн подогнал лошадей и привёл всех двадцать солдат: никаких ночных вылазок без прикрытия, Капелла своё правило помнила даже в панике.

Через полчаса они были уже за городом, на длинном пустом берегу, где озеро лежало чёрной гладью. Ни огней, ни людей. Только ветер, камни и ровный лунный свет. Вода у берега тихо чавкала в гальке, и от неё тянуло холодом.

Дрейн с солдатами остался у дороги. Капелла отошла в сторону и села на валун, всем видом изображая, что вовсе не собирается наблюдать. Касиус остановился перед Вильтом, снял перчатки и сложил руки за спиной.

— Хорошо, — сказал он уже совсем другим голосом, спокойным и ровным. — Забудь всё, что слышал от принцессы. Она великолепна, но объяснять не умеет.

— Я слышала, — холодно сказала Капелла с валуна.

— Я знаю, принцесса.

Он повернулся к Вильту.

— Магия не сила и не знание. Магия это слух. Ты же чувствуешь ладонями, когда бьёшь по живому телу? Тот же принцип, только внутри. Закрой глаза.

Вильт закрыл.

— Дыши ровно. Ничего не делай. Просто найди то, что уже есть. У тебя там чужой огонь, и он ждёт, пока ты его заметишь.

Прошёл час.

Ничего не получалось. Вильт сидел на камнях, нахмурившись, и сжимал кулаки так, что белели костяшки. Он пытался приказать огню, потом уговорить, потом разозлиться. Один раз на рукаве вспыхнула искра и тут же погасла, оставив запах палёной ткани. Касиус потушил её щелчком пальцев.

Прошёл второй час. Луна сместилась к другому краю озера. Солдаты у дороги давно перестали шептаться и просто грели руки у маленького костра.

— Не получается, — глухо сказал Вильт.

— Конечно, не получается. Ты командуешь, — спокойно отозвался Касиус. — Огонь не слушает приказов. Он слушает тех, кто ему разрешает.

Вильт открыл глаза.

— Разрешает?

— Ты всю жизнь ждал, когда тебе разрешат, — сказал Касиус без насмешки и без упрёка, только с усталым пониманием. — Просто теперь ждёт он. Позволь ему быть. Не заставляй.

Вильт долго молчал. Потом закрыл глаза снова.

Он не пытался приказывать. Он думал о другом: о тёплой ночи под ивой, о запахе реки и сладких духов, о тонком пеньюаре и тихом «вот так лучше». О том, как Капелла стояла у окна после банкета и сказала, что не жалеет.

Под рёбрами стало тепло.

Не жарко, а именно тепло, мягко, как угли, на которые подули. Оно потекло к плечу, потом к локтю и, наконец, к ладони.

— Открой глаза, — тихо сказал Касиус.

На раскрытой ладони Вильта плясал маленький живой огонёк. Крошечный, не больше свечного, но настоящий. По краям он отливал мягким фиолетовым, тем же цветом, что и глаза Капеллы.

Вильт смотрел на него и боялся шевельнуться.

С валуна донёсся тихий, сдавленный вздох. Когда он повернул голову, Капелла уже смотрела в другую сторону, но уши у неё снова горели.

Небо над озером начало светлеть.

— Одна ночь, — сказал Касиус. Он улыбался, впервые за вечер совершенно спокойно. — Ты уложился. Принцесса будет довольна.

— Я всё слышу, — сказала Капелла.

— Я знаю, принцесса.

Огонёк на ладони Вильта дрогнул и вспыхнул чуть ярче.

Завтра весь континент увидит, на что он способен. Вильту самому оставалось только узнать.

Глава 23

Глава 23. Демонстрация сил

Они вернулись в резиденцию Мирагена, когда над озером уже светлело небо.

Дрейн довёл Капеллу до дверей её покоев и остался сторожить. Вильт и Касиус добрались до комнаты Вильта и рухнули, не раздеваясь: Вильт на кровать, Касиус на соседнюю, даже не сняв ботинки. Через минуту в комнате стоял ровный глубокий сон людей, которые за ночь отдали всё, что у них было.

К обеду дверь тихо отворилась.

Оливия вошла без стука и остановилась посреди комнаты. Свет из окна падал на пол длинной полосой, в которой плавала пыль. Двое спали мёртвым сном, и ни один не шелохнулся.

— Вильт, — негромко позвала она.

Тишина.

Она подошла ближе и тронула его за плечо.

— Вильт. Просыпайся.

Он что-то недовольно пробормотал и перевернулся на другой бок. Оливия вздохнула и тряхнула его сильнее.

— Вильт!

Не открывая глаз, он раздражённо отмахнулся ладонью. С его пальцев сорвался огненный шар размером с яблоко, с фиолетовой каймой по краю.

Оливия увернулась так легко, будто всю жизнь только этим и занималась. Шар прочертил воздух, врезался в стену и оставил на светлом камне чёрное пятно. Потом погас.

Несколько секунд она просто смотрела на пятно. Потом на графин с водой на столе. Потом на Вильта, который снова мирно сопел.

Она взяла графин и вылила на него всю воду.

— Что?! — Вильт подскочил, моргая и отплёвываясь.

Касиус на соседней кровати вскочил следом: брызги долетели и до него.

— Вы что, с ума посходили?! — взвизгнул он, выпрыгивая из постели мокрым с головы до ног. Потом увидел Оливию с пустым графином в руке, и вопль перешёл в нечто совершенно неприличное для сильнейшего мага Фордилоса: — ТЫ?! Что ты тут забыла?

— Не визжи, — спокойно сказала Оливия. — Это неприлично для придворного мага.

Касиус открыл рот. Закрыл. Попытался пригладить волосы и только размазал воду.

Вильт медленно сел, тёр глаза и с недоумением смотрел на мокрые простыни.

— Что случилось?

— Через час начнётся демонстрация сил.

В комнате стало очень тихо.

— Что? — хором сказали Вильт и Касиус.

— Вы проспали. — Она поставила графин на стол. — Белла уже на полигоне. Остальные тоже. Все ждут Фордилос.

Касиус побледнел. Вильт тоже.

— Я, вообще-то, — продолжила Оливия, поправляя рукав, — хотела, чтобы вы не появились вовсе. Одной проблемой меньше. Но...

Она посмотрела на Вильта, мокрого, взъерошенного, не до конца проснувшегося, и на секунду голос её стал тише.

— ...я пожалела.

Касиус поклонился так низко, как, наверное, не кланялся никому.

— Благодарю, Оливия Белм.

— Я по гроб жизни тебе обязан, — сказал Вильт. Глаза у него были усталые, но в них светилась настоящая признательность.

Оливия на мгновение отвела взгляд. Румянец едва тронул её бледные щёки.

— Не говори глупостей. — Она ответила слишком быстро. — У вас час.

И вышла, чуть торопливее, чем собиралась.

Они переоделись за считаные минуты. Касиус бормотал что-то про «нормальных людей, которые будят нормально», Вильт молча натягивал вчерашние ботинки. В коридоре ждал Дрейн, бодрый, будто и не ложился.

— Принцесса?

— Не проснулась, — мрачно сказал Касиус.

— Я схожу, — сказал Вильт.

Все обернулись.

— Остальные пусть ждут здесь. Я её разбужу.

Касиус открыл рот, посмотрел на Вильта и ничего не сказал. Только очень красноречиво поднял бровь.

Дверь в покои Капеллы была не заперта.

Вильт тихо вошёл и остановился на пороге.

Занавеси были задёрнуты. В комнате стоял полумрак, пахло сладкими духами и сонным теплом. На широкой кровати под сбившимся одеялом лежала Капелла. Волосы разметались по подушке, ночная рубашка была тонкой, а одеяло сползло так, что Вильт сразу уставился в потолок.

— Капелла, — позвал он с порога. — Пора вставать.

Тишина. Дыхание ровное, спокойное.

— Капелла. Демонстрация через час.

Ничего.

Он набрал воздуха, сделал два шага и остановился, как будто между ним и кроватью проходила невидимая линия. Подойти ближе значило что-то перейти, и он очень хорошо это чувствовал.

— Капелла!

Ничего.

Вильт вздохнул, собрал остатки мужества и всё-таки подошёл. Осторожно наклонился и положил руку ей на плечо.

— Капелла, вставай...

Договорить он не успел.

Из-под одеяла вылетела рука и схватила его за воротник. Мир перевернулся. В следующую секунду Вильт лежал под одеялом, прижатый к чему-то тёплому и мягкому, а над ухом сонный голос довольно мурлыкнул:

— Мой герой...

Вильт окаменел.

— Капелла...

— Мой... — Она прижала его крепче и уткнулась носом ему в макушку. — Никуда не пущу... сегодня никакой политики...

Голос был вязкий, полусонный и вполне недвусмысленный в намерениях. Вильт покраснел так, что мог бы подогреть воду в том самом графине. Он лежал неподвижно, глядя в одну точку на подушке, и пытался вспомнить хоть что-нибудь успокаивающее. Что угодно. Таблицу умножения. Названия городов.

— Капелла, — прохрипел он. — Нас ждут.

— М-м... пусть ждут...

— Капелла!

Он вывернул руку и потряс её за плечо уже без церемоний.

Она открыла глаза.

Несколько секунд светло-багровые глаза бессмысленно смотрели в потолок. Потом опустились. Потом увидели чёрную макушку под своим подбородком, свою руку на его спине и одеяло, под которым они оба находились.

Капелла застыла.

Потом очень медленно, с невозмутимым лицом, натянула одеяло Вильту на голову, будто пряча улики.

— Как ты здесь оказался? — спросила она сверху ровным голосом, в котором дрожало что-то очень похожее на панику.

— Ты сама меня затащила, — глухо ответил Вильт из-под одеяла.

Тишина. Румянец на её лице вспыхнул так ярко, что его, кажется, можно было разглядеть и сквозь ткань.

— Я... — Она сглотнула. — А что... что было?

— Ничего, — быстро ответил Вильт.

Капелла выдохнула всем телом, от плеч до кончиков пальцев, будто с неё спала невидимая тяжесть.

— Хорошо, — сказала она слабо. — Очень хорошо.

— Демонстрация через час, — добавил Вильт из-под одеяла.

— ЧТО?!

Одеяло взметнулось. Вильт вылетел на пол вместе с подушкой, а Капелла уже сидела на кровати с растрёпанными волосами и совершенно круглыми глазами.

— Почему ты не сказал раньше?!

— Я говорил. Три раза.

— Выйди. Нет. Стой. — Она прижала ладонь ко лбу. — Выйди и подожди за дверью. И... Вильт.

Он замер у порога.

— Касиус ждёт снаружи?

— Да.

— Если он хоть слово скажет про... — Она махнула рукой в сторону кровати. — Я ему шею сломаю.

— Я передам.

Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре Касиус стоял, привалившись к стене, со скрещёнными на груди руками и самым невинным лицом, на какое способен демон.

— Ну как? Проснулась?

— Проснулась. — Уши у Вильта горели.

— И как прошло?

— Нормально.

— Ты красный.

— Просто жарко.

— Конечно, — сказал Касиус с бесконечным сочувствием.

Через десять минут Капелла вышла в коридор в строгом тёмно-стальном платье, с идеально уложенными волосами и ледяным лицом, на котором не осталось ни следа недавней паники. Только слишком прямая спина выдавала, чего ей стоило это спокойствие.

— Идём.

Никто не сказал ни слова.

Внизу ждала карета, а рядом, в строю, двадцать солдат в тёмно-синем. Дрейн отдал честь.

— Как вы, принцесса?

— Прекрасно, — сказала Капелла. — Едем.

Они сели в карету. Колёса застучали по камню. За окном проплывали мосты и каналы, толпы людей текли в одну сторону: к полигону.

— У нас есть план? — наконец спросила Капелла, глядя в окно.

— Есть, — сказал Касиус. — Вернее, был, пока вы не решили выспаться в последний момент. Суть простая. Мы не пытаемся переплюнуть Кайла и Джона в разрушении. Мы показываем то, чего у них нет.

— Что именно?

— Контроль. Белла вчера весь день распускала слухи, что Заповедь сводит носителей с ума. Лучший ответ это показать человека, которого пытаются убить и который не теряет голову. И заодно регенерацию.

Вильт повернул голову.

— Пытаются убить?

— Я выстрелю в тебя лучом. Насквозь, через живот. Я знаю, куда бить, чтобы не задеть ничего важного. — Касиус говорил совершенно будничным тоном. — Ты упадёшь, зал решит, что ты мёртв, а потом ты встанешь. Народ такое запоминает надолго.

Капелла побледнела.

— Ты с ума сошёл?

— Принцесса, я лучший хирург среди магов Фордилоса.

— Ты придворный маг!

— Одно другому не мешает.

Капелла повернулась к Вильту.

— Если сомневаешься, скажи сразу. Откажемся. Придумаем другое.

Вильт долго смотрел на свои ладони. Потом поднял взгляд.

— Я хочу показать, что контролирую силу и что бояться нечего. Если для этого надо, чтобы в меня выстрелили... ладно.

Капелла смотрела на него несколько секунд. Потом отвернулась к окну.

— Если ты умрёшь, — сказала она в стекло, — я тебя найду и сама убью.

— Договорились.

Полигон оказался огромным.

Он раскинулся в двадцати минутах езды от города, на широкой ровной равнине, окружённой пологими холмами. С одной стороны блестело озеро, с другой стояли длинные деревянные трибуны, заполненные народом до последнего ряда. Жители Мирагена, торговцы, ремесленники, дворяне, солдаты, даже дети на плечах отцов. Над трибунами развевались знамёна всех семи городов, а над самим полем светился тонкий серебристый купол: маги Цытрада защищали зрителей от случайных заклинаний.

Гул стоял такой, что в карете приходилось повышать голос.

Эран Карт ждала у входа на площадку, в строгом тёмно-синем костюме, с коротко остриженными тёмно-синими волосами, уложенными безупречно.

— Принцесса Капелла. Господин Варден, господин Касиус. Мы уже начали беспокоиться.

— Дорога, — сухо сказала Капелла. — Она была длинной.

Эран Карт посмотрела на неё внимательнее, чем нужно, но промолчала. Только слегка улыбнулась уголком губ и повернулась к полю.

Она вышла в центр и подняла руку. Гул стих, будто кто-то выключил звук.

— Дорогие жители Ральдории! — голос, усиленный магией, разнёсся над полигоном. — Добро пожаловать на вторую демонстрацию Выборов. Сегодня семь городов покажут вам, на что они способны. Правила просты: каждая кандидатка демонстрирует мощь своего города перед зрителями. Ни убийств, ни тяжких увечий, ни разрушения барьера. Всё остальное разрешено.

Аплодисменты.

— Первым выступает город Варстан.

На поле вышел Кайл.

Он шёл не спеша, с лёгкой улыбкой, без брони и плаща. В центре полигона стоял булыжник в рост двух человек, тёмный, с острыми гранями. Кайл остановился в тридцати шагах от него и вытащил меч.

Зал затаил дыхание.

Кайл неторопливо положил клинок на землю.

— Мне он не понадобится, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали ближние ряды.

Он выпрямился и просто взмахнул ладонью.

Хлопок.

Такой силы, что трибуны вздрогнули, а у ближайших зрителей заложило уши. Булыжник, весивший несколько тонн, разлетелся на осколки, будто стеклянный шар. По равнине покатилась каменная крошка.

Несколько секунд стояла абсолютная тишина. Потом зал взорвался.

— Господин Клейман, Небесное полномочие Силы, Король физического доминирования, — прокомментировала Эран Карт, и в голосе её проскользнула искренняя нотка. — Расстояние тридцать шагов. Ни прикосновения к цели. Ни единого вспомогательного предмета. Прекрасная демонстрация.

Кайл подобрал меч, коротко поклонился и пошёл обратно. Белла на трибуне стояла со сложенными руками и тонкой самодовольной улыбкой человека, получившего именно то, что заказывал.

— Второй выступает город Тейрод.

Джон вышел на поле спокойно, без суеты. Булыжник уже заменили новым, такого же размера. Джон остановился перед ним и достал из-за пазухи складной посох, тёмный, с серебристой жилкой вдоль древка. Раскрыл его одним движением.

Первое заклинание. Воздух перед булыжником дрогнул, и рядом с ним, точь-в-точь такая же, возникла вторая глыба. Потом третья, четвёртая, пятая. Через несколько вдохов на поле стояли пять одинаковых камней.

Второе заклинание. Джон коротко ударил посохом о землю. Камни зашевелились. Из каждого вылезли руки, ноги, плечи, и через мгновение на поле стояли пять каменных големов, неподвижных, как стражи.

Третье заклинание. Джон поднял посох к небу и произнёс короткое слово. В небе вспыхнули пять красных точек. Они упали каплями, и каждая вонзилась в ладонь голема, застыв в форме тяжёлой раскалённой булавы. Вдоль древка посоха Джона на миг пробежала красная молния.

Големы подняли булавы и по приказу Джона замерли в идеальном строю.

Зал молчал.

— Господин Рональд, город Тейрод, Небесное полномочие Интеллекта, Владыка маны, — сказала Эран Карт после паузы. — Копирование, оживление, вооружение. Три заклинания подряд без видимой паузы. Это уже не демонстрация, это маленькая армия.

Амелия Тейлор на трибуне слегка кивнула. Она стояла так, будто ничего меньшего не ожидала и не стала даже для вида изображать удивление.

— Третьей выступает город Фордилос.

Капелла повернулась к Вильту. Всего на секунду, но он увидел в светло-багровых глазах всё: страх, надежду, злость, веру.

— Иди, — сказала она тихо. — Я рядом.

Вильт кивнул и вышел.

Когда он ступил на поле, по трибунам прошёл шёпот. Все подались вперёд. Носитель Заповеди Единства, о котором шептались последние сутки. Тот, кого называли и спасителем, и угрозой. Герой, спрятанный под маской. Всем хотелось увидеть, что он сейчас покажет.

Вильт дошёл до центра и остановился. Перед ним лежали остатки булыжников Кайла и Джона, а чуть в стороне стоял новый, нетронутый.

Через мгновение на поле вышел Касиус. Он остановился в десяти шагах от Вильта, отряхнул рукав и сказал так, чтобы слышали все:

— Прошу прощения, господин Варден.

Вытянул руку.

Свет ударил из ладони тонкой белой нитью. Луч прошёл сквозь Вильта и вышел из спины, оставив дымящуюся дыру там, где только что был живот.

Вильт упал.

Тишина стала абсолютной.

На трибунах кто-то охнул. Кто-то вскочил. Кто-то закричал. Белла чуть подалась вперёд, и в глазах её на долю секунды мелькнуло настоящее изумление. Кайл нахмурился. Джон сжал руки на посохе. Эран Карт открыла рот, словно собиралась объявить что-то по правилам, и не смогла.

Капелла стояла, вцепившись в перила так, что побелели костяшки.

Прошла секунда. Две. Три.

Вильт пошевелился.

Он медленно приподнялся на локтях. Там, где только что зияла рана, сквозь разорванную ткань рубашки проступила тонкая кровавая плёнка. Она дрогнула, натянулась и на глазах у всей равнины рассыпалась, как скорлупа, а под ней показалась новая, чистая кожа.

Вильт встал, отряхнул колени и спокойно поднял взгляд на трибуны.

Зал ахнул, как один человек.

Касиус подал ему двуручный меч. Вильт взял его, и по лезвию побежал огонь. Не злой, не ревущий, а тонкий, с фиолетовой каймой. Он обвил клинок, как лента.

Вильт шагнул к булыжнику и ударил один раз.

Раздался тихий, почти аккуратный звук. От вершины камня отвалился кусочек, не больше человеческой головы, и со стуком упал на землю.

Тишина.

Потом кто-то на дальнем ряду тихо хихикнул. И вдруг по трибунам прокатился смех, не злой, а добрый и удивлённый.

Вильт смущённо опустил меч.

— Простите, — сказал он ровно. — Я только этой ночью узнал, что у меня есть огонь.

Смех стал громче.

Эран Карт, сдерживая улыбку, шагнула вперёд.

— Господин Варден, город Фордилос. Должна сказать, что с точки зрения разрушения это самая скромная демонстрация за сегодня. Зато единственная, где герой пережил попытку убийства своим же магом и остался в добром здравии. — Она сделала паузу. — Регенерация такого уровня встречается редко. А самообладание ещё реже. Носитель Заповеди Единства, как мы видим, вполне в силах не терять голову.

Над трибунами прокатились аплодисменты, сначала робкие, потом всё громче.

Вильт слегка поклонился и вернулся к Капелле. Она стояла прямая, как струна, с идеально ровным лицом, и только пальцы, сжимавшие край платья, чуть дрожали.

— Скромно, — сказала она ровно.

— Знаю.

— Но достаточно.

Больше она ничего не сказала. Только когда он сел рядом, её рука на мгновение коснулась его ладони и тут же убралась.

— Четвёртой выступает город Дельдрид.

Эльза Девилс вышла на поле неторопливо, в светло-сером плаще с меховой оторочкой. За ней шла девушка с рапирой на поясе, Бота Нуми, её спутница. Эльза подняла руку, и перед ними, будто выросший из воздуха, поднялся двадцатиметровый ледяной обелиск. Белый, гладкий, холодный до пара.

Бота шагнула вперёд.

Никто не успел увидеть движения. Через мгновение обелиск распался на сотни ровных кубов и с тихим стуком осыпался на землю идеальной стопкой.

— Принцесса Эльза и Бота Нуми с её рапирой, — сказала Эран Карт. — Дельдрид, как всегда, немногословен и точен.

Следом на поле вышли десять воинов в мехах и тяжёлых доспехах. С катапульты в них полетели валуны. Каждый воин ловил камень голыми руками и бросал обратно.

Зал взревел.

— Пятая, город Мираген.

Рита Вольт даже не вышла на поле. Она встала у кромки воды и развела руки.

Озеро поднялось.

Огромная волна встала над равниной, прозрачная и сверкающая, как хрусталь. Внутри неё плавали очертания башен и мостов, будто весь Мираген на мгновение отразился в воде. Потом волна изогнулась, превратилась в громадного водяного дракона, сделала над трибунами плавный круг и рассыпалась тёплым дождём, не причинив зрителям никакого вреда. Люди хохотали, подставляя лица под капли.

— Принцесса Рита, хозяйка города, — сказала Эран Карт. — Как всегда, красиво и с уважением к гостям.

— Шестая, город Бюральд.

На поле выкатили несколько тележек со странными устройствами из меди и тёмного кристалла. Те самые «пушки». Человек в смокинге выстроил их в ряд, и некоторое время казалось, что на поле нет никого, кроме тележек и него самого. Эран Карт нахмурилась и посмотрела на листок.

— Можно, — произнёс ровный голос.

Оливия стояла рядом с первой пушкой, словно была там всё время. Она коротко кивнула человеку в смокинге.

Раздался один громкий, ровный гул.

Груда камней, оставшаяся после Кайла, Джона и Вильта, мгновенно превратилась в серый порошок. Следом исчез холм на дальнем краю равнины, срезанный так аккуратно, будто его вырезали ножом.

Трибуны замерли в ужасе.

Оливия слегка улыбнулась.

— Это пушки, — сказала она спокойно. — А о том, что идёт после, мы поговорим позже.

Эран Карт на секунду задержала на ней взгляд и впервые за всё время не нашла, что прокомментировать.

— Седьмая, город Цытрад.

Лира Виоллет вышла на поле без брони и без свиты. Короткий серебряный рог тускло блестел на лбу.

Она даже не подняла руки. Только тихо сказала:

— Хватит.

И всё, что осталось на полигоне, обломки Кайла, голем Джона, ледяные кубы Эльзы, остатки булыжника Вильта и серый порошок Оливии, поднялось в воздух. Тысячи камней, льдинок и осколков, медленно вращаясь, сложились в идеальную арку над полем. Она повисла на секунду, светясь мягким серебром.

А потом исчезла, словно её никогда не было.

Поле стало чистым. Ни камня, ни пылинки.

Эран Карт перевела дыхание.

— Магистр Лира Виоллет из Цытрада, — сказала она. — Как всегда, экономна в словах.

Аплодисменты были такими, что, казалось, барьер над полем вот-вот дрогнет.

Когда всё стихло, Касиус склонился к уху Вильта.

— Для первой ночи, — тихо сказал он, — очень даже достойно.

Вильт смотрел на пустое расчищенное поле.

Семь городов показали силу. И он вдруг понял, что смотрели сегодня не только на поле, но и друг на друга, прикидывая, кто станет первой мишенью.

Глава 24

Глава 24. Танец у камина

Когда последний камень Лиры исчез в воздухе, Эран Карт ещё несколько секунд молчала, давая трибунам отдышаться. Потом сделала шаг вперёд, и над полигоном снова разнёсся её ровный голос.

— Дорогие жители Ральдории! Второй этап Выборов завершён. Каждая из семи кандидаток показала, на что способен её город. С этой минуты открывается народное голосование. Оно продлится ровно месяц. Каждый житель королевства может отдать голос той, кому доверяет больше всех.

Над трибунами прошёл гул, в котором слышалось всё сразу: надежда, расчёт, азарт.

— Сегодня вечером, — продолжила Эран Карт, — в резиденции Мирагена состоится банкет в честь окончания предварительных этапов. Приглашены все кандидатки, их герои и свита. Через месяц мы встретимся в столице, и там будет названа королева. А пока желаю вам хорошего отдыха.

Аплодисменты. Музыка вернулась. Люди потекли к выходам, обсуждая увиденное, и в каждой группе, мимо которой проходила карета Фордилоса, кто-нибудь да произносил слово «регенерация».

Капелла смотрела в окно и впервые за двое суток позволила себе откинуться на спинку сиденья.

— Месяц, — сказала она тихо. — Целый месяц без допросов и без масок.

— Не расслабляйтесь, принцесса, — отозвался Касиус. — Месяц без допросов значит месяц тихих разговоров. Это гораздо хуже.

Но даже он выглядел почти довольным.

В тот же час Белла Рейдли стояла в своих покоях у окна и не улыбалась.

Кайл развалился в кресле, закинув ногу на подлокотник, и подбрасывал металлический кубик. Он ловил его, не глядя, и каждый раз кубик ложился ему в ладонь с тихим щелчком.

— Хорошая демонстрация, — сказал он лениво. — Я разнёс камень, Джон сделал игрушечную армию, а твой парнишка получил дыру в животе и встал. Народ в восторге.

— Именно поэтому я недовольна, — ответила Белла, не оборачиваясь.

— Из-за Вильта?

— Из-за того, как на него смотрели. — Она медленно повернула голову. — Ты слышал смех на трибунах? Они смеялись над ним добродушно. Сказали «скромно», а услышали «трогательно». Люди любят тех, кого могут пожалеть. Слухи о безумии не выжили бы рядом с такой улыбкой.

Кайл пожал плечами.

— Ну и пусть. Парень никому не мешает. Сидит себе при Капелле, кивает, машет своим фиолетовым огоньком. Пусть живёт.

— Он мешает, Кайл. — Голос Беллы остался тихим, но в нём появилась сталь. — Добрый апостол Заповеди слишком заметен. Ещё немного, и народ начнёт отдавать голоса за Капеллу просто потому, что рядом с ней такой милый герой. Мы не можем позволить, чтобы выборы решались чужой неуклюжестью.

Кубик замер в ладони Кайла. Он хотел что-то сказать, открыл рот, встретил её взгляд и закрыл. Спорить не хотелось. Ему вообще давно не хотелось спорить с ней ни о чём.

— Как скажешь.

— Именно так. — Белла подошла к столу и взяла чашку. — Вечером ему нужно дать повод сорваться при всех. Один раз. Остальное сделает толпа.

Всё это время у двери, в тени, беззвучно стоял человек в чёрном плаще. Лицо его закрывала глухая чёрная маска, и Кайл давно перестал обращать на него внимание. Белла, не оборачиваясь, чуть повела двумя пальцами, и человек в маске поклонился и так же беззвучно исчез в коридоре.

Ещё через час в маленькой служебной комнате за банкетным залом перед ним стояла молодая официантка в белом переднике. Девушка комкала край передника так, что побелели костяшки пальцев. Её звали Нэя, и у неё было одно слабое место: родители, задолжавшие казне Варстана больше, чем могли когда-либо отдать.

— Ничего страшного, — сказал человек в маске. Голос его, пропущенный сквозь ткань, звучал низко и безлико, так что нельзя было понять, мужчина говорит или женщина. — Ты просто споткнёшься. Бутылка в твоих руках выскользнет, и ты обольёшь героя Фордилоса виски. Может быть, заденешь его плечом и подтолкнёшь к камину, чтобы выглядело убедительнее. Он разозлится, покричит. Все скажут, что носитель Заповеди плохо держит себя в руках. А долги твоих родителей будут списаны. Все до последней монеты.

— А если он... если ему будет больно?

— Огонь в камине декоративный. Максимум он обожжёт рукав. — Маска чуть склонилась. — Ты же не хочешь, чтобы твоих родителей отправили отрабатывать долг в рудники? Или чтобы с ними что-нибудь случилось раньше?

Нэя молча кивнула. Руки у неё дрожали.

К вечеру зал Мирагена сиял. Высокие окна, открытые на озеро, впускали прохладу, и тёплый свет камней смешивался с лунным. В дальнем конце, под лепным карнизом, потрескивал настоящий камин, огромный, с кованой решёткой и тяжёлой кочергой на подставке. Музыканты играли мягкую, не обязывающую музыку, и впервые за двое суток никто не говорил о политике.

Принцессы разбрелись по залу. Эльза Девилс и Бота Нуми тихо стояли у окна. Бота что-то сказала вполголоса, и Эльза впервые за вечер улыбнулась, а потом тут же сделала вид, что смотрит на озеро. Рита Вольт смеялась в кругу придворных. Лира, как всегда, молчала у дальней колонны, и мимо неё осторожно обходили, словно рядом стояла холодная статуя. Амелия Тейлор пересчитывала бокалы на подносе, но, поймав на себе взгляд Джона, фыркнула и отвернулась. Белла сидела в кресле с бокалом вина. Кайл стоял за её спиной.

Вильт стоял у колонны рядом с Касиусом и неожиданно для себя понял, что ему спокойно. Никто не смотрел на него с опаской. Дама в зелёном платье даже кивнула ему, как знакомому.

Касиус стоял рядом и то и дело оглядывался через плечо. Вильт заметил это не сразу.

— Ты кого-то ищешь?

— Одну беловолосую даму, которая появляется из воздуха. Не хочу в следующий раз визжать при дворе.

— Она сказала, что не придёт.

— Она много чего говорит. — Касиус всё же отвернулся от колонны. — Привыкаешь, да? Это опасный признак.

— Почему?

— Потому что именно так всё и начинается. Сначала привыкаешь. Потом расслабляешься. Потом кто-нибудь приходит и ломает тебе жизнь.

— Касиус, ты хоть иногда можешь сказать что-нибудь приятное?

— Я только что сказал, что ты привыкаешь. Для меня это комплимент.

Капелла подошла сама. Платье на ней было вечернее, тёмно-аметистовое, с серебряной нитью по подолу, волосы свободно спадали на плечи. Она остановилась перед Вильтом и протянула руку.

— Потанцуй со мной.

Вильт моргнул.

— Я не умею.

— Знаю. — В её голосе мелькнула тень улыбки. — Поэтому веди себя тихо и слушай меня.

Он не нашёл возражений. Касиус тихо хмыкнул за спиной, и Вильт, чувствуя, как краснеют уши, взял её за руку и вышел на середину зала.

Музыка текла медленно, и несколько пар отступили к краям, освобождая место. Капелла положила ладонь ему на плечо, другой сжала его пальцы.

— Левая нога. Теперь правая. Нет, не туда.

— Это была правая.

— Это была моя.

Он наступил ей на ногу. Потом ещё раз. Потом нечаянно развернул её не в ту сторону, и она, не сбиваясь, подхватила ритм и вывела его обратно. По залу прошёл тихий смешок. Не злой, а тёплый, как смех над ребёнком, который старается изо всех сил.

Вильт поймал её взгляд.

— Все смеются.

— Пусть смеются, — тихо сказала Капелла. — Смотри на меня.

Он смотрел. Аметистовые глаза были совсем близко, и в них не оставалось ни политики, ни усталости, только тепло. Музыка потекла быстрее, и вдруг оказалось, что ноги больше не путаются: она вела, он следовал. Они кружились под свет камней. Вильт ещё дважды сбился, один раз так, что едва не уронил Капеллу в объятия колонны, но она только тихо рассмеялась и повела дальше. Дама в зелёном платье прошептала соседке:

— Какой милый мальчик. Такой неловкий. Совсем не страшный.

— А я слышала, он опасен.

— Посмотри на него. Это опасный?

Старый вельможа у стола, всё утро хмурившийся при слове «Заповедь», вдруг хмыкнул и сказал соседу:

— Не знаю, как насчёт королевства, а парня жаль. Ему бы в деревне пахать, а не по принцессам таскаться.

Белла сидела в кресле и смотрела на это без выражения. Пальцы её чуть сильнее сжали ножку бокала. Она не двинулась с места, только едва заметно кивнула кому-то у служебной двери.

Капелла поймала себя на том, что улыбается. По-настоящему, не той вежливой улыбкой, которой пользовалась вторые сутки. Рука Вильта лежала на её талии неловко, чуть выше положенного, и от этой неловкости было почему-то тепло. Ни Беллы, ни выборов, ни голосов, ни слухов. Только музыка, чужой смех где-то на краю слуха и тяжёлое, живое тепло рядом. Она не помнила, когда в последний раз ей было так легко. Может быть, в детстве, ещё до того, как научилась считать чужие взгляды.

— Что смешного? — тихо спросил Вильт.

— Ты считаешь шаги вслух.

— Правда?

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Ты не заметил?

Он смутился и вдруг тоже рассмеялся, открыто и коротко, по-мальчишески. Она ни разу не слышала у него такого смеха. И с удивлением поняла, что ему тоже хорошо: по-настоящему, без оглядки, без чужого голоса в голове. Вожд молчал. Впервые за эти дни в голове у Вильта стояла тишина, и она казалась роскошью.

— Если бы так всегда, — сказал он негромко.

— Не говори, — так же тихо ответила Капелла. — Услышат.

Она положила голову ему на плечо всего на одно мгновение, на один такт, и тут же выпрямилась, пока никто не успел заметить. Вильт сделал вид, что не заметил. Оба знали, что это неправда.

Танец близился к концу. Капелла вела его по широкой дуге мимо камина, и Вильт, почти расслабившись, думал только о том, что ему не хочется, чтобы музыка стихала.

В этот миг что-то сильно толкнуло его в бок.

Он успел увидеть белый передник и расширенные от ужаса глаза. Официантка врезалась в него на полном ходу, поднос вылетел из рук, а вместе с ним тёмная бутылка крепкого виски. Вильт сделал то, что сделал бы любой: инстинктивно шагнул вперёд и подхватил падающую девушку под руки.

Бутылка ударилась о его плечо и разлетелась. Огненная жидкость обдала грудь и рукав. Вильт покачнулся, не отпуская девушку, и сделал шаг назад. Потом ещё один. Каблук зацепил кованую решётку.

Нэя успела только крикнуть.

Вильт упал спиной в камин.

Пламя взметнулось, жадно подхватив пропитанную виски ткань. Решётка опрокинулась с грохотом. Кочерга слетела с подставки, и когда Вильт ударился о каменное дно, раскалённый конец вошёл ему в живот и вышел чуть выше поясницы.

Он не закричал. Запах горелой ткани и палёного мяса ударил в нос раньше, чем пришла боль. Потом она пришла и оказалась такой огромной, что на секунду выключила всё, даже звук. Мир превратился в белую вспышку, а потом навалился сразу, всей тяжестью.

Только в этот миг, пробиваясь сквозь шум крови в ушах, в голове грянул голос Вожда:

— ВСТАВАЙ! Немедленно! Вытащи эту железяку, пока она не сварила тебя изнутри! Слышишь?! Пока она внутри, твои внутренности варятся, как в котле! А потом регенерация начнёт всё это выталкивать, и это будет не лечение, а пытка. Чем дольше ждёшь, тем хуже!

Вильт попытался вдохнуть и захлебнулся.

Нэя стояла в двух шагах, застывшая, с пустыми руками. Он не дал ей упасть, и от этого ей было ещё хуже. Слова застряли у неё в горле. Она сделала шаг назад, потом ещё один, закрыла рот ладонью и бросилась прочь, расталкивая гостей, пока не исчезла в служебном коридоре.

— ВИЛЬТ!

Капелла опустилась рядом на колени прямо в разлитое виски. Пламя на его одежде уже гасло, но запах палёной ткани и горелой плоти стоял густой, тошнотворный. Она протянула руки к кочерге и остановилась.

— Не трогай её, — прохрипел кто-то рядом. Это был Касиус, оказавшийся рядом в одно мгновение. — Если вытащишь, хлынет кровь.

— Если не вытащу, он сгорит! — Голос Капеллы сорвался. — Вильт!

Вильт открыл глаза.

Она встретила его взгляд и вздрогнула. Белки его глаз налились красным, как будто лопнули все сосуды разом.

— Вытащи, — выдохнул он. — Быстро.

Капелла стиснула зубы, обхватила кочергу двумя руками и потянула.

Железо выходило медленно, с влажным, страшным звуком. Вильт выгнулся, но не закричал. Только когда она отбросила кочергу и та со звоном покатилась по плитам, из раны ударила кровь. Не вытекла, а ударила, фонтаном, горячая, тёмная. Платье Капеллы мгновенно потемнело.

Зал взорвался криками.

— Врача! Кто-нибудь, врача!

— Он умирает!

— Дайте дорогу!

Гости метались, сталкивались, кто-то уронил поднос. Дама в зелёном платье прижала руки к лицу.

И тогда Вильт закричал.

Это был не крик боли. Он вырвался из груди сам, хриплый, звериный, и от него дрогнули стёкла. Пальцы Вильта вцепились в каменный пол, ногти оставили борозды в плитах. Он выгнулся, захлёбываясь, и изо рта хлынула чёрная, спёкшаяся кровь. Комками, густая, как смола. Рана на животе зашевелилась.

Мышцы стягивались, плоть срасталась рывками, словно что-то изнутри выталкивало мёртвое и тянуло живое. Кожа вспухала, расползалась, снова стягивалась. Из прожжённых краёв вытекали остатки чёрной жидкости и тут же всасывались обратно, и всё это происходило на глазах у сотни людей. Это не было похоже на тихое, чистое исцеление, которое они видели днём. Это было мерзко. Это выглядело как то, чего не должно быть.

Капелла смотрела на это и не могла отвести глаз. Лицо её стало белым, как мел. В светло-багровых глазах застыл ужас, настоящий, животный, какого Вильт никогда в них не видел. Она знала, что внутри неё живёт то же самое. Она ни разу не видела, как это выглядит снаружи. Рука её, всё ещё лежавшая на его плече, мелко дрожала, и она не могла заставить пальцы разжаться.

Ближайшая девушка, стоявшая в трёх шагах с бокалом в руке, побелела.

— Чудовище, — прошептала она. Потом закричала так, что услышал весь зал: — ЧУДОВИЩЕ!

Паника накрыла зал как волна.

Люди закричали разом. Кто-то рванулся к дверям, кто-то прижался к стене, кто-то выкрикивал имя Вильта вперемешку с проклятиями. Женщина в зелёном платье, ещё минуту назад назвавшая его милым мальчиком, пятилась, закрывая рот рукой. Старый вельможа пытался оттащить внучку подальше от камина и бормотал, что всё это знал с самого начала. Музыка оборвалась. Музыканты вскочили на ноги и столпились в углу.

Белла Рейдли не пошевелилась. Она сидела в кресле, отставив бокал, и смотрела на сцену с лёгкой довольной улыбкой, как человек, наблюдающий за хорошо исполненным представлением.

Сзади к ней подошёл Кайл и обнял её за плечи. Он склонился к самому уху.

— Довольна?

Белла чуть повернула голову. В её глазах не было ни тени сомнения. Ни тени того, что она вообще видела, как кровь заливает плиты.

— Необходимый минимум выполнен.

Кайл широко ухмыльнулся и поцеловал её в губы. Она ответила на поцелуй, не отводя взгляда от камина. Там Капелла, перемазанная чужой кровью, прижимала ладони к животу Вильта и кричала что-то через рёв толпы. Дрейн уже проталкивался к ней сквозь людей, сбивая с ног тех, кто не успел отскочить, а Касиус стоял над ними с поднятой рукой, и между его пальцев дрожал свет, готовый ударить в любого, кто подойдёт слишком близко.

Дверь в служебный коридор, куда убежала Нэя, медленно и тихо закрылась.

Глава 25

Глава 25. Тише

— Перенесём его! — крикнул Дрейн, перекрывая рёв толпы. — Туда, где меньше народу, в боковую комнату!

Он уже наклонился, чтобы подхватить Вильта под плечи, но Капелла выбросила руку и перехватила его запястье.

— Не трогай.

— Принцесса...

— Не трогай, я сказала! — Голос её дрожал, но не уступал. — Его нельзя двигать, пока всё не срастётся. Каждое движение сейчас для него как нож. Ты этого не почувствуешь, а он почувствует.

Дрейн отдёрнул руки, будто обжёгся. Касиус опустился на колено с другой стороны, не опуская поднятой ладони, на которой по-прежнему дрожал свет, и бросил быстрый взгляд на рану.

— Она права. — Голос его был непривычно сухим. — Днём я знал, куда бить: между внутренностями, мимо крупных сосудов, чисто. Тело закрыло это одним движением. А здесь кочерга прожгла всё насквозь. Мёртвое надо вытолкнуть, прежде чем нарастёт живое. Это не лечение. Это разборка завала, и идёт она живьём.

— Сколько? — выдохнула Капелла.

— Если ничего не делать, долго. Если вмешаться, можно сломать то, что уже срослось.

Вильт под ними хрипел, вцепившись пальцами в плиту. Из уголка рта тянулась тонкая чёрная нитка.

— Касиус, — тихо сказала Капелла, не отводя взгляда от раны. — Я знаю, что у меня то же самое. Я знаю, что ты скажешь. Но я не знала... — Она сглотнула. — Я не знала, что это так выглядит.

Касиус промолчал. Он знал, что именно она увидела, и знал, о чём она сейчас думает. Он молча положил руку ей на плечо.

Вокруг не стихало. Люди прижимались к стенам, к дверям, кто-то уже требовал вызвать стражу, кто-то кричал, что героя надо немедленно запереть. Дрейн перехватил взгляд Касиуса и коротко мотнул головой в сторону дверей. Касиус кивнул: нужно было успеть, пока толпа не превратилась в стадо. Они ещё не знали, что делать, только то, что стоять нельзя.

Старый вельможа вскинул руку и указал на Вильта пальцем:

— Вот вам Заповедь! Вот вам носитель! Он не человек!

— Убрать его из зала! — взвизгнула женщина в зелёном.

— Нет, это...

— Закрыть двери! Пусть никто не выходит!

Дрейн шагнул вперёд и встал спиной к камину, заслоняя собой Вильта и Капеллу. Двадцать солдат ждали у входа, но он знал, что звать их сейчас значит превратить панику в бойню. Он только расправил плечи, положил руку на рукоять меча и стоял, как скала, которую обходит поток.

— Назад, — сказал он негромко. — Кто сделает ещё шаг, будет иметь дело со мной.

Первые ряды послушно подались назад. Но задние напирали, и давка росла.

— Тише, — произнёс ровный женский голос.

Одно слово. Негромкое, почти ленивое.

В зале стало тихо так резко, что кто-то в первом ряду всхлипнул от неожиданности.

Все обернулись. Никто не видел, как она подошла. Только что в проходе у камина никого не было, а теперь там стояла Оливия, чёрное платье и белые волосы, а рядом с ней молчаливая Лира с серебряным рогом на лбу. Оливия держала в руке тот самый нетронутый бокал, и вид у неё был такой, будто она зашла проверить, достаточно ли тёплой подали воду.

— Вы чего так сильно испугались? — спросила она негромко, но слышно было каждому. — По-вашему, если бы с вами такое случилось, вы бы спокойно встали и пошли дальше?

Никто не ответил.

— Ему пробили живот раскалённым железом. — Она обвела взглядом зал, и взгляд её задерживался на каждом, кто хотел возразить. — Он жив. Он не напал на вас. Он даже не крикнул ни на кого. Вы называете это чудовищем?

Старый вельможа открыл рот и закрыл. Женщина в зелёном опустила глаза.

Город замолчал полностью, по-настоящему. Было слышно, как трещит огонь в камине. Кто-то в дальнем конце смущённо кашлянул. Женщина в зелёном платье опустила бокал, который всё это время держала у груди, как щит. Старый вельможа покраснел и стал очень внимательно изучать собственные перчатки. Они ещё минуту назад кричали громче всех, а теперь не могли поднять глаз.

Оливия повернулась к сестре.

— Лира. Вылечи его.

Лира смотрела на Вильта, не мигая. Лицо её оставалось неподвижным, как лёд.

— Будешь в должниках, — ровно произнесла она.

— Буду.

Лира подняла руку и направила на Вильта указательный палец. Серебряный рог на её лбу тускло вспыхнул. С кончика пальца сорвался белый пушок, лёгкий, как тополиный, и поплыл по воздуху над самым полом. Те, кто стоял ближе, невольно отступили. Пушок опустился Вильту на живот и растаял.

Вильт глубоко, судорожно вдохнул.

Чёрная нить у рта исчезла. Края раны, ещё секунду назад вздувавшиеся и дёргавшиеся, разгладились, будто кто-то провёл по ним ладонью. Кожа стала чистой и ровной. Даже рубашка, прожжённая и пропитанная кровью, вернула себе цвет и целость. Через мгновение он лежал на плитах так, словно просто прилёг отдохнуть.

Вильт открыл глаза. Они были обычными, тёмными. Он медленно сел и посмотрел на свои руки. Пальцы, ещё секунду назад скребшие камень в кровь, были целыми и чистыми. Под ногтями не осталось ни пылинки.

В голове у него было непривычно пусто. Он ждал, что Вожд сейчас выругается или скажет «я же говорил». Но Вожд молчал, и это молчание было странным, почти осторожным.

— Что... — Вильт осёкся. — Больно уже не...

— Тише, — повторила Оливия, на этот раз вполголоса и только ему.

Капелла схватила его за плечи и несколько мгновений не отпускала. Платье её было залито его кровью. Она ничего не сказала. Только вцепилась в его рубашку так, что побелели пальцы.

Оливия коротко кивнула Лире.

— Благодарю, сестра.

— Должна, — напомнила Лира и ушла, не оглядываясь. Толпа расступилась перед ней сама.

Оливия снова повернулась к залу и поставила бокал на ближайший стол.

— Банкет окончен. Расходитесь.

Это было сказано спокойно. Но гости один за другим стали выходить, не споря. Оливия подошла к Капелле.

— Вам лучше уйти, и вам, и вашим людям. Нам нужно обсудить более насущные дела, пока Белла не придумала что-нибудь ещё.

Капелла медленно поднялась и кивнула. Вильт встал следом, и Касиус с Дрейном молча сомкнулись вокруг них, как стража.

Лестница показалась Вильту бесконечной. Он шёл, держась за перила, и слышал, как за спиной глухо шумит опустевший зал. Капелла поднималась рядом, и ни разу не посмотрела на него. Только когда они свернули в коридор, её пальцы нашли его ладонь и сжали, коротко и очень сильно. Вильт ответил тем же.

— Я в порядке, — тихо сказал он.

— Я знаю, — так же тихо ответила она. — Мне нужно было проверить.

Они поднялись на второй этаж. Дрейн остался в коридоре у двери, а Капелла, Касиус и Вильт вошли в небольшую гостиную с камином, в котором уже трещали дрова. Следом вошла Оливия и закрыла дверь.

Вильт сел на край дивана и некоторое время не говорил. Живот не болел, но ощущение пустоты внутри осталось, как после долгой болезни. Он провёл ладонью по рубашке. Ни дыры, ни пятен. Он вдруг подумал, что именно это страшнее всего: как легко его можно было снова собрать, и как легко всем остальным забыть, что только что с ним было.

Капелла стояла посреди комнаты. Кровь на платье уже подсохла, и это было видно.

— Оливия. — Голос её был хриплым, но ровным. — Спасибо. Я не знаю, что сказать, но... спасибо.

Оливия поправила рукав.

— Не стоит. Это не для твоей репутации. Я сделала это ради него.

Касиус, прислонившийся к стене, хмыкнул.

— Всё равно ты нас сильно выручила. Не знаю, как бы мы объяснялись завтра. — Он помолчал, оглядел её с головы до ног и добавил почти шёпотом: — Только в следующий раз предупреждай, когда появляешься. Я человек нервный.

— Ты демон, — спокойно заметила Оливия.

— Это не мешает.

— Тогда исполните мою просьбу, — спокойно сказала Оливия. — Оставьте нас с Вильтом наедине. Нам нужно поговорить.

Капелла шагнула вперёд.

— Нет.

— Капелла.

— Я не оставлю его одного с тобой. После того, что я видела сегодня...

Вильт поднялся и взял её за руку. Он смотрел ей в лицо, и взгляд его был спокойным.

— Всё нормально.

Касиус слегка подтолкнул её локтем.

— Принцесса. Ничего он с ним не сделает. А если сделает, я вернусь за пять секунд.

— Касиус, — вполголоса сказал Вильт, — не помогаешь.

— Я всегда помогаю.

Капелла посмотрела на Вильта. В глазах её вспыхнуло что-то острое: упрямство, ревность, страх, всё вместе. Она помнила, что сама говорила ему. Помнила, что никаких разговоров с Оливией без неё. И сейчас этот человек просил её нарушить собственное правило.

Она сглотнула. Медленно разжала пальцы.

— Хорошо.

Она вышла вместе с Касиусом. Дверь закрылась тише, чем нужно, и от этой тишины Капелле стало вдруг одиноко.

В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к стене. Дрейн отошёл на несколько шагов, делая вид, что рассматривает потолок.

— Касиус.

— Да, принцесса?

— Официантка. — Капелла не поднимала глаз. — Она появилась слишком вовремя. Ты не заметил? Она не споткнулась, она буквально врезалась в Вильта. И именно в тот момент, когда мы стояли у камина.

Касиус долго молчал.

— Заметил, — сказал он наконец. — Только думал, что мне почудилось.

— Тебе не почудилось.

— Тогда я найду её раньше, чем её найдёт кто-нибудь другой.

— Найди.

Этажом выше, в светлых комнатах, где белые стены и низкий стол из светлого дерева, было очень тихо.

Белла стояла у двери, и Кайл целовал её. Не спеша, уверенно, как человек, который знает, что может себе это позволить. Белла ответила, а потом мягко отстранилась и положила ладонь ему на грудь.

— Подожди.

— Что-то не так?

— Официантка. Она видела моего человека. Убери её.

Кайл усмехнулся и поднял брови.

— Серьёзно? Девчонка с подносом?

— Она слабое звено. Слабые звенья ломаются раньше, чем нужно. — Белла смотрела на него спокойно. — Сделай это тихо.

Кайл рассмеялся, коротко и низко. Потом внезапно протянул руку, взял её за шею, не больно, но так, что она запрокинула голову, и приблизил лицо вплотную.

— Знаешь, — сказал он тихо. — Когда ты вот так говоришь, ты мне нравишься ещё больше.

Он поцеловал её снова, жёстче, чем раньше, и отпустил. Белла осталась стоять с чуть приоткрытыми губами. Кайл подхватил со стола кубик, подбросил его и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась мягко.

Белла медленно подняла руку и коснулась шеи там, где только что были его пальцы. Кожа ещё горела.

Он сделал так, как она велела. Он всегда делает так, как она велит. Это её радовало, это было именно то, чего она добивалась, и всё же под довольством шевелился тонкий холод. Она не помнила, когда в последний раз не знала, что он сделает дальше. Сегодня он схватил её за шею, и это было не в плане. Она не приказывала ему этого.

Улыбка на её лице пропала. Белла подошла к зеркалу, поправила прядь и очень ровно, чтобы не слышал никто, даже она сама, сказала: «Он слушается». Потом ещё раз, тише.

Она подошла к окну и некоторое время смотрела на ночной город. Банкет рассыпался на глазах, а ради этого и затевался. Оливия вмешалась слишком быстро. Оливия никогда не вмешивается просто так. Значит, у неё свой расчёт, и расчёт этот, кажется, связан с мальчишкой из Фордилоса. Белла запомнила это тихо, без злости, как запоминают ход, которого не ждали.

В гостиной было тепло. Дрова потрескивали, и по стенам плясали рыжие отсветы.

— Спасибо большое, Оливия, — сказал Вильт. — Ты спасла мне жизнь.

Оливия стояла у окна, спиной к нему. Она медленно повернулась.

— Не стоит благодарить. Я всего лишь не дала своё в обиду.

— Своё?

Она помолчала. Потом подошла ближе, остановилась в шаге от него и посмотрела прямо, без насмешки и без игры. В глазах её было что-то, чего он раньше не видел. Может быть, усталость. Может быть, что-то ещё.

— Тебя пытались не убить, — сказала она тихо. — Тебя пытались сломать на глазах у всех. Это разные вещи, и Белла делает их хорошо. Я не люблю, когда кто-то ломает то, на что у меня есть планы.

— Ты знала, что это будет?

— Нет. Я знала только, что она не оставит тебя в покое после демонстрации. — Оливия чуть склонила голову. — Остальное я увидела так же, как и ты.

Она помолчала, и взгляд её чуть смягчился.

— Я подумала над твоим предложением, — сказала она негромко, — и решила, что «наложница» звучит не так уж плохо.

Уголок её губ дрогнул, и по лицу скользнула ехидная улыбка.

Вильт молчал.

За дверью, в коридоре, что-то глухо стукнуло. Кажется, Касиус упал со смеху.

Глава 26

Глава 26. Красная молния

Джон не спал.

Он сидел в своей комнате в западном крыле резиденции, при погашенной лампе, и раскладывал в голове вечер по частям, как раскладывают детали механизма на столе. Банкет. Танец. Бутылка. Камин. Кочерга. Десять минут назад он слышал в коридоре, как слуги вполголоса пересказывают друг другу, что герой Фордилоса «выпустил кишки и встал», и каждый раз повторяли это с новыми подробностями. Джон не любил слухи. Он любил то, что можно проверить.

А проверять было что.

Официантка не споткнулась. Он видел это своими глазами: она шла к Вильту не по дуге, как идут люди, которых толкнули в толпе, а по прямой, быстро и с широко раскрытыми глазами, как идут люди, которые не хотят, но идут. И перед самым столкновением Белла у своего кресла коротко кивнула кому-то у служебной двери. Один кивок, такой мелкий, что его можно было принять за привычку.

Джон не верил в совпадения, если их можно было объяснить.

Он встал, накинул плащ и вышел в коридор. Ему не нужно было оправдание, чтобы поискать ответы. Достаточно было того, что человек, которого он считал почти приятелем, чуть не умер на его глазах, а за это никто не ответил.

Девушку он нашёл через полчаса.

Резиденция Мирагена была огромной, но слуги в ней жили по строгим правилам, и все пути вели в одно место: к узкому служебному коридору за кухнями, где хранились скатерти и ящики с посудой. Нэя сидела на полу между двумя стопками белья, обхватив колени, и тряслась так, что передник ходил волнами. Лицо у неё было серым, глаза красными. Когда Джон остановился в двух шагах, она вздрогнула и вжалась в стену.

— Не бойтесь, — сказал он негромко и присел на корточки, чтобы не нависать. — Я не стражник. Меня зовут Джон. Я хочу только понять, что случилось в зале.

— Я... — Она сглотнула. — Я не хотела. Он упал. Господин, я не... Я просто...

— Ты не споткнулась.

Нэя замолчала так, как замолкают, когда становится совсем страшно.

— Я не обвиняю тебя, — спокойно продолжил Джон. — Я хочу знать, кто тебя послал. Если это был не ты сама, значит, ты тоже жертва, а не виновная. Но мне нужно услышать это от тебя.

Она открыла рот, и губы у неё дрожали.

— Я... Мне... Господин, они сказали...

Дверь в конце коридора открылась.

Шаги были неспешными, лёгкими, почти ленивыми. Кайл вышел из полумрака, засунув руки в карманы, и улыбнулся так тепло, как улыбаются давно знакомым.

— А, вот ты где. — Он глядел не на Джона, а на Нэю. — Я тебя обыскался, милая.

Нэя перестала дышать.

— Кайл, — спокойно произнёс Джон, не вставая. — Поздно для прогулок.

— Для кого как. — Кайл пожал плечами. — Старшая служанка попросила передать, что ей нужна помощь с уборкой банкетного зала. Народу после такого вечера хватает работы, а людей не хватает. Вот, ищу девушек.

Он сделал шаг вперёд и протянул руку Нэе, как протягивают руку ребёнку.

— Пойдём. Она ждёт. Заодно получишь всё, что тебе причитается за сегодняшний труд. Награда готова.

Слово «награда» он произнёс мягко. Нэя поняла его раньше, чем Джон. Она побелела так, что даже губы стали бескровными, и вся съёжилась, словно ожидая удара.

Джон медленно поднялся.

— Значит, старшая служанка, — повторил он. — Прислала героя Варстана. Курьером.

— Я просто оказался рядом.

— Кайл. — Джон смотрел ему в лицо, не мигая. — С каких пор ты работаешь гонцом при старшей служанке?

На долю секунды улыбка Кайла стала чуть уже. Потом он засмеялся, коротко и добродушно, будто Джон пошутил.

— Да ладно тебе. Помочь человеку не зазорно. Слушай, Джон, давай по-дружески. Это не твоё дело. Не лезь в чужие дела, ладно? Тебе же спокойнее.

Он взял Нэю за запястье, не грубо, но так, что она тихо вскрикнула, и потянул к выходу.

Джон шагнул вперёд и перехватил его за предплечье.

— Отпусти её.

— Джон.

— Я сказал, отпусти.

Кайл посмотрел на руку, которая держала его. Потом поднял взгляд и улыбнулся уже шире, совсем без злости, с тем самым добрым выражением, с каким смотрят на упрямого ребёнка.

А затем просто поднял руку.

Одной. Той, которой держал Нэю. Девушка повисла на запястье, как кукла, ноги её оторвались от пола. Джон вцепился в его предплечье, не отпуская, и тоже ощутил, как пол уходит из-под подошв. Кайл держал обоих на весу, не напрягаясь, не меняясь в лице, как держат две пустые корзины.

— Чего ты так прицепился? — спросил он легко. — Серьёзно. Что тебе до неё?

Джон не ответил. Он видел перед собой не друга, с которым пил чай в первый вечер, а человека, у которого в руке сейчас висели двое взрослых людей, и который при этом улыбался. Что-то холодное прошло по позвоночнику.

Это будет конфликт, понял он. И Кайл выиграет, если Джон будет драться по его правилам.

Он разжал пальцы.

Упал на ноги, сделал два быстрых шага и схватил Нэю обеими руками, выдернув её из хватки Кайла рывком, на который у него никогда не хватило бы сил. Кайл не удержал: он не ожидал.

— Держись, — коротко сказал Джон.

Он прижал её к себе, и его тело вспыхнуло.

Воздух хлопнул. Кожу окутало красным, и коридор на мгновение осветился так, будто в нём ударила гроза. Джон обратился в красную молнию вместе с девушкой, и мир превратился в одну светящуюся полосу. Стена, окно, ночь. Стекло лопнуло звонко и осыпалось на каменный пол, а красная нить уже уходила в темноту над крышами Мирагена, так быстро, что Кайл не успел даже повернуть голову.

Он остался стоять посреди коридора с поднятой рукой, в которой больше никого не было.

Улыбка медленно сошла с его лица.

— Это ты зря, — сказал он вполголоса, обращаясь к дыре в окне. — Совсем зря.

Он опустил руку, постоял ещё секунду, потом развернулся и вышел из коридора ровным неспешным шагом.

Они упали на крышу, как падают камни. Джон успел развернуться боком, так что принял удар на себя, и красное сияние погасло. Черепица загрохотала под ногами. Нэя осела рядом, хватая воздух ртом, потом вскрикнула и вцепилась в его рукав обеими руками.

Внизу лежал ночной Мираген: тёмные каналы, редкие огни, длинная чёрная гладь озера. На крыше было холодно и очень тихо.

— Всё в порядке, — сказал Джон. — Ты цела. Дышишь?

Она кивнула, не разжимая пальцев.

Джон только теперь осознал, что девушка прижимается к нему всем телом, и осторожно, чтобы не напугать, попытался отодвинуться. Нэя в ответ вцепилась крепче.

— Простите, — прошептала она. — Простите, я не могу... меня трясёт.

— Ничего.

Он не успел сказать больше. Позади, на коньке крыши, что-то тихо шевельнулось.

— Так это ты её подговорил, герой?

Голос был ленивым, чуть насмешливым, и очень знакомым. Джон медленно обернулся.

Касиус сидел на коньке, подтянув колено, и смотрел на них сверху вниз с видом человека, которому только что принесли хорошую сплетню. Но ладонь у него была раскрыта, и над ней уже собиралось мягкое белое свечение.

— Я не... — начал Джон.

— Подожди. Я хочу докончить мысль. — Касиус неторопливо поднялся и пошёл по коньку, не глядя под ноги. — Девушка, которая намеренно толкнула нашего Вильта в камин. Герой Тейрода, который прячет её на крыше. Причём прижимает к себе так, что ещё чуть-чуть, и будет поздно отпускать. Картина складывается, знаешь ли.

Джон опустил взгляд и обнаружил, что левая рука у него всё ещё обнимает Нэю за плечи. Он отдёрнул её.

Белое свечение на ладони Касиуса стало ярче. В ответ вдоль рукава Джона побежали алые искры, и по черепице заплясали багровые отсветы. Воздух на крыше сгустился: двое мужчин смотрели друг на друга, и ни один не собирался уступать.

— Нет! — Нэя вскочила. Она вырвалась из хватки Джона, встала между ними и вытянула руки в стороны. Голос сорвался на писк. — Нет, подождите! Господин Джон ни при чём! Он не виноват, правда!

Касиус слегка приподнял бровь.

— Не виноват, значит. Тогда что вы здесь делаете, вдвоём, на крыше, посреди ночи? Любовники, что ли?

Джон открыл рот и не нашёл, что сказать. Впервые за долгое время.

— Да нет же! — выпалила Нэя, и уши у неё стали пунцовыми. — Господин Джон меня спас! От героя!

— От какого героя?

— От того... — Она замолчала и сглотнула. — От Кайла. Он пришёл за мной и хотел... хотел увести.

Касиус перевёл взгляд на Джона. Свечение на его ладони не гасло.

— Зачем?

Джон спокойно встретил этот взгляд. Он понимал, что одно неверное слово сейчас превратит ночной разговор в стычку двух городов, а завтра об этом будет знать весь Мираген. Нужно было правдоподобное объяснение. Желательно такое, в котором есть доля правды.

— Амелия, — сказал он ровно.

— Амелия Тейлор?

— Принцесса Тейрода. Она заметила, что всё вышло слишком странно: слишком вовремя, слишком эффектно. И попросила меня разузнать про прислугу. На случай, если это пригодится. — Джон помолчал. — Компромат на Беллу. Не для атаки. Для страховки.

Это была правда наполовину. Амелия действительно обмолвилась вечером, что у неё дурное предчувствие и что слишком гладкие события обычно кто-то разглаживает. Остальное он додумал по дороге: он всегда додумывал быстрее, чем люди успевали заметить.

Касиус долго смотрел на него. Потом свечение на ладони дрогнуло и погасло.

— Тейрод хитёр, — заметил он. — Как всегда. — Он повернулся к Нэе. — Теперь ты. Тебя подговорила Белла?

Нэя замотала головой.

— Нет. То есть... не знаю. Я никогда не видела принцессу так близко. — Она вцепилась пальцами в передник. — Перед банкетом, в служебной комнате, ко мне подошёл человек. Чёрный плащ, чёрная маска, лицо закрыто, голос глухой, я не поняла, мужчина это или женщина. Сказал, что мои родители должны казне Варстана столько, что им уже ничто не поможет. Что если я сделаю, что мне скажут, долг спишут. А если откажусь, их казнят раньше, чем я вернусь домой. — Голос её сорвался. — Нужно было просто облить героя виски и подтолкнуть к камину. Что ничего страшного. Я не знала про кочергу. Господин, я клянусь, я не знала.

Касиус слушал молча. Он видел, как у неё дрожат пальцы, и как она не прячет глаза. Люди, которые лгут, смотрят иначе.

— Лица ты не видела.

— Нет.

— Голос не узнала бы.

— Нет. Он был как будто... из-под воды.

Касиус повернулся к Джону.

— Ты сказал, что за ней пришёл Кайл. С байкой про старшую служанку.

— Да.

— Кайл не ходит гонцом при слугах. Он ходит туда, куда его посылает Белла. — Касиус говорил медленно, словно складывал слова в ряд. — Долг казне Варстана. Человек в маске. Герой Варстана, который через несколько часов приходит за единственной свидетельницей. Тут и считать нечего.

— Я пришёл к тому же, — сказал Джон.

— Тогда ты понимаешь, что нам теперь нужно.

— Живая свидетельница.

— Живая и спрятанная. — Касиус помолчал. — Я не заберу её с собой.

Джон удивлённо поднял бровь.

— Почему?

— Потому что если служанка окажется под охраной Фордилоса, Белла решит, что мы знаем больше, чем показываем. Тогда она ударит сильнее, и не по ней, а по нам, и ударит так, что Капелле придётся оправдываться, а не наступать. — Касиус развёл руками. — А Тейрод для Варстана сейчас просто город, который смотрит со стороны. Служанка под присмотром Амелии вызовет меньше вопросов. Ты не против?

Джон ответил не сразу. Он ненавидел такие решения: слишком много людей смотрело в спину, слишком мало времени.

— Я бы всё равно её не оставил, — сказал он наконец. — Амелия не откажет.

— Тем лучше. — Касиус повернулся к Нэе. — Слышала? Ты остаёшься у него. Не выходи одна, не разговаривай ни с кем, кто тебя спрашивает про ту ночь. Даже если спрашивающий будет очень добрым.

Нэя посмотрела на обоих. Потом очень тихо спросила:

— Вы правда меня не убьёте?

— Принцесса не любит лишних смертей, — ответил Касиус. — Хотя сегодня одна чуть не случилась.

— Это был ты, — хмуро заметил Джон.

— Я? Это был Вильт. Он сам упал.

Он ушёл первым, по коньку крыши, не оглядываясь. Уже на самом краю обернулся:

— Передай Амелии: Фордилос запомнит. И что в следующий раз я бы предпочёл, чтобы её герои сначала приходили ко мне с вопросами, а не с молниями.

— Передам, — сказал Джон.

Через секунду от Касиуса остался только тёмный силуэт на светлеющем небе, а потом и он исчез.

Джон спустился с Нэей через узкое слуховое окно, придерживая её за локоть. На лестнице она вдруг остановилась и тихо сказала ему в спину:

— Спасибо, господин. Вы не обязаны были.

— Не благодари, — ответил он, не оборачиваясь. — Я пока ничего не сделал. Я только вытащил тебя из одной комнаты. Тебе придётся рассказать то же самое принцессе Капелле, а может, и перед судьями. Готова?

— Я расскажу всё, что знаю.

— Тогда запомни ещё всё, что видела: запах, цвет перчаток, как он двигался. Любая мелочь может оказаться тем, что отличит правду от слов.

Внизу, под стеной, по каналу плыла маленькая лодка с одним фонарём. Огонёк раскачивался на тёмной воде, и никто не смотрел ему вслед.

Над головой на светлеющем небе тянулись длинные облака. Ночь подходила к концу, и вместе с ней заканчивалось то, что называлось «спокойным месяцем». Джон шёл и думал о руке Кайла, которая держала в воздухе двоих людей и не дрогнула. И о том, что хуже его силы была только его улыбка.

Глава 27

Глава 27. Хлопок

Западное крыло резиденции просыпалось медленно.

За высокими окнами коридора небо над Мирагеном из чёрного становилось серым, а потом чуть розовым. Слуги ещё не вышли, камни на стенах светили вполсилы, и по полу, выложенному тёмной плиткой, стелился холодный свет раннего утра. Пахло мокрым камнем и остывшим воском.

Джон шёл впереди и не оглядывался. Он слышал, что девушка идёт следом, и этого было достаточно.

— Ещё немного, — сказал он негромко. — Комната принцессы Амелии в самом конце. У неё привычка вставать до рассвета, так что она, скорее всего, уже не спит.

— А она... строгая? — спросила Нэя.

Голос у неё был тихий и осипший. Она шла, сжимая в руках край передника, который так и не отпустила за всю дорогу с крыши.

— Строгая, — честно ответил Джон. — Но справедливая. Она не любит, когда её удивляют. И не любит, когда врут. Если будешь отвечать на её вопросы прямо, она тебя не обидит.

— Я не умею врать.

— Это заметно.

Нэя слабо улыбнулась. Это было первое, что она сделала без страха за всю ночь.

— Мама пекла хлеб, — сказала она вдруг, глядя в окно. — Каждое утро, до света. Я просыпалась от запаха. Отец обычно сидел за столом и ругался на счета, но когда хлеб выходил из печи, он замолкал и просто ел. Он говорил, что это единственное, что в этом мире не врёт. — Она сглотнула. — Если всё это закончится, я хотела бы вернуться домой. Хоть на день.

— Закончится, — сказал Джон. — Амелия отправит людей к твоим родителям. Это не быстро, но она умеет.

— Правда?

— Я не обещаю того, чего не сделаю.

Нэя закивала, часто и благодарно, и больше не сказала ничего. В коридоре стало очень тихо.

Он заметил это почти случайно.

Они проходили мимо последнего большого окна перед дверью Амелии. Окно выходило на канал, а за каналом, на другом берегу, стоял высокий дом с покатой крышей и узкой трубой. Джон глянул туда без причины, как смотрят люди, пытающиеся запомнить дорогу.

На крыше напротив стоял человек.

Далеко, метров сто пятьдесят, не меньше. Тёмный силуэт на фоне светлеющего неба. Ни лица, ни одежды не разобрать. Только поза: спокойная, прямая, одна нога чуть впереди другой. И рука, поднятая на уровень плеча.

Ладонью вперёд.

Джон знал эту позу.

Он видел её днём, на полигоне, перед камнем размером с двух человек.

— Назад, — выдохнул он.

Нэя не поняла. Она остановилась и растерянно посмотрела на него.

— Господин?

— НАЗАД! — Он развернулся, выбросил руку, пытаясь ухватить её за плечо, и в тот же миг его тело вспыхнуло красным.

Силуэт на крыше сомкнул пальцы.

Звук пришёл не сразу. Сначала воздух сжался, как перед ударом, и стёкла в окне, мелко дрожа, пошли белой паутиной. Потом хлопок. Не гром и не взрыв, а один сухой, огромный звук, словно по всему миру разом ударили в ладони. Стена, на которую только что смотрел Джон, исчезла.

Не рухнула, а именно исчезла: камень, окна, плитка пола превратились в облако, раскалённый шквал вынес всё из коридора разом. Нэя успела только открыть рот. Джон видел её лицо в ту последнюю долю секунды: недоумение, ещё без страха. Потом девушку подхватило и швырнуло через весь коридор, как тряпичную куклу, и ударило о противоположную стену. Он услышал, как хрустнуло. Он слышал это даже сквозь гул.

Красная молния бросила его вперёд.

Джон прошёл сквозь облако пыли, сквозь обломки и осколки, как нить сквозь иглу, и вынырнул у двери комнаты Амелии, на полу, в облаке красных искр. Тело отозвалось тупой болью: часть удара всё-таки задела его. Он упал на колено, прижал ладонь к плечу и поднял голову.

Коридор исчез.

Там, где ещё минуту назад был длинный светлый проход, зияла пробоина. Левая стена отсутствовала целиком, и через неё лился холодный рассвет. Пол раскололся вдоль и косо уходил вниз. Из дыры в потолке тихо сыпалась крошка. Откуда-то издалека, из других комнат, уже слышались крики.

Нэя лежала у стены.

Она не шевелилась. Передник был испачкан серой пылью и тёмным, и одна рука, раскинутая в сторону, была повёрнута ладонью вверх, как у человека, который собирался что-то взять.

Джон смотрел на неё и не чувствовал ничего.

Потом что-то ударило изнутри, холодное и тяжёлое. Он поднялся. Шагнул к ней. Остановился.

Он знал, что она мертва. Он видел достаточно, чтобы понимать это, не подходя.

Он перевёл взгляд на другой берег.

Крыша, на которой стоял силуэт, была пуста.

Ни тени, ни движения. Только труба и розовое небо за ней. Как будто там никого не было и не могло быть.

За спиной дверь открылась.

Амелия Тейлор стояла на пороге в тёмной ночной рубашке, с накинутым на плечи плащом и лампой в руке. Волосы растрёпаны, лицо спокойно. Она смотрела на разрушенный коридор, на пробоину, на тело у стены, потом на Джона. Она не вскрикнула.

— Кто это? — спросила она ровно.

— Служанка из Мирагена. Свидетельница по делу о банкете. — Голос у Джона был хриплым. — Она шла к тебе.

— Была, — сказала Амелия.

Джон не ответил.

— Я хотела её допросить, — продолжила Амелия так, будто диктовала письмо. — И я предупредила бы тебя, что спрятанное находят быстро. Особенно когда прячешь в первом попавшемся доме. — Она вдохнула. — Ты видел, кто это сделал?

— Силуэт на крыше. Не разглядел.

— Но у тебя есть мысли.

Джон посмотрел на пробоину.

— Одна, — сказал он тихо. — И она мне не нравится.

Амелия молча кивнула и перевела взгляд на лампу в руке. Огонёк в ней мелко дрожал. Это была единственная вещь, которая выдавала её.

В коридоре уже слышались торопливые шаги. Первыми прибежали двое стражников Тейрода, потом заспанный слуга с фонарём, потом ещё кто-то. Они остановились на краю пробоины, глядя на разрушенную стену, и замерли.

— Закрыть крыло, — сказала Амелия, не повышая голоса. — Никого не впускать и не выпускать. Лекаря сюда не звать: он уже не понадобится. Тело накрыть и вынести через чёрный ход. Если кто-нибудь спросит, ночью обрушилась старая кладка.

— Принцесса, но стена...

— Я знаю, что стена новая. — Амелия повернула к стражнику голову, и тот осёкся. — Делай, что сказано.

Стражники исчезли. Амелия поставила лампу на подоконник и вернулась к Джону. Она оглядела его: порванный рукав, серую пыль на волосах, ссадину на скуле, которой он сам не заметил.

— Ты цел?

— Плечо задело.

— Покажи.

Он показал. Амелия молча осмотрела, коротко кивнула и прикрыла ткань на плече.

— Пройдёт. — Потом, помолчав, добавила тише: — Ты думаешь, что виноват.

Джон не стал спорить.

— Касиус сказал, что под охраной Фордилоса её нашли бы раньше. Я решил, что у нас безопаснее. — Он смотрел на тело у стены. — Я привёл её сюда сам.

— Они увидели твою молнию. — Амелия говорила спокойно, как преподаватель, объясняющий ошибку в расчётах. — Красная нить в небе над крышами не спрятать. Тот, кто стоял на крыше, не искал её. Он шёл за тобой. Это значит, что за тобой следили с того момента, как ты вышел из коридора с кухнями. Это не твоя вина. Это моя: я должна была подумать об этом раньше.

Джон поднял на неё глаза. Он не ожидал, что она скажет такое.

— Я не стану утешать тебя, — продолжила Амелия. — Но и обвинять тоже. Мы оба ошиблись, и ошибка стоила жизни человеку. Единственное, что можно сделать, это не дать ей стоить ещё одной.

Она подняла лампу и посмотрела на тёмную пробоину, за которой уже занимался рассвет.

— Расскажи мне всё. С самого начала. И ничего не пропускай.

Хлопок услышали все.

Он прокатился по резиденции, как гром без молнии: дрогнули стёкла, зазвенела посуда в буфетах, в нескольких комнатах с потолка посыпалась известь. Люди выскакивали в коридоры, кто в чём был, и переглядывались, спрашивая друг друга, не нападение ли это.

Касиус стоял у двери гостиной, где за стеной Вильт всё ещё разговаривал с Оливией, и не двинулся с места. Он только поднял голову и несколько секунд слушал, как затихает эхо.

— Это был обвал? — спросил Дрейн, подбегая с рукой на мече.

— Нет.

— Тогда что?

— Не знаю. — Касиус нахмурился. — Звук неправильный. Обвал не бывает таким чистым. Это был удар, один и очень точный. — Он помолчал. — Как на полигоне.

Дрейн побледнел. Он тоже был там и помнил, как разлетелся каменный монолит.

— Проверить, откуда?

— Да. Западное крыло, скорее всего. Возьми двоих солдат, но без шума. Если там что-то случилось, мне нужно знать до того, как об этом узнает весь Мираген.

Дрейн кивнул и исчез.

Касиус остался стоять у двери. Он думал о том, что три часа назад оставил девушку с героем Тейрода. И о том, что сейчас в Мирагене нет ни одного места, где она могла бы быть в безопасности. Ему не нравилось ощущение, которое поселилось внутри: холодное, цепкое, как предчувствие, которое он давно научился не игнорировать.

В покоях Беллы горел только один камень.

Она сидела в кресле у окна, не раздевшись, и смотрела на тёмный Мираген. Серый утренний свет ложился на её белые волосы, и они казались почти серебряными. Рядом на столике стояла чашка с остывшим чаем, к которому она не притронулась.

Хлопок она услышала минуту назад. Громкий, сухой, как удар плетью по всему городу. Белла не пошевелилась, но пальцы её, лежавшие на подлокотнике, сжались. Она знала, чей это звук.

Дверь открылась без стука.

Кайл вошёл с тем же беззаботным видом, с каким уходил, и закрыл за собой дверь ногой. В руке он подбрасывал металлический кубик. Он ловил его, не глядя.

— Готово, — сказал он. — Служанка мертва.

Белла не обернулась.

— Подробности.

— Она пряталась у Тейрода. — Он плюхнулся в кресло напротив, раскинув ноги. — Её привёл Джон. Ты знала, что он умеет превращаться в молнию? Очень быстро. Я бы не догнал.

— Он тоже был там?

— Был. Успел уйти. Ну да ничего.

— Кайл. — Белла наконец повернула голову. Голос её был ровным, но в нём появилась лёгкая острота. — Весь замок слышал хлопок.

— Да? — Кайл посмотрел на неё с искренним недоумением, как ребёнок, которого отчитывают за то, чего он не понимает. — Я же только один раз ударил. Правда. Один раз. Не думал, что здание рушится. Я хотел аккуратно принести тебе её голову, чтобы ты видела, что всё сделано.

Белла моргнула.

— Мою... голову?

— Ну, её. Служанки. — Кайл смутился. — Я хотел показать тебе. Чтобы ты не сомневалась. А потом подумал, что это как-то некрасиво, и просто хлопнул. Только оно рухнуло.

Она смотрела на него несколько секунд.

Потом тихо, почти беззвучно рассмеялась.

Он такой же. Ничуть не изменился. Всё тот же наивный мальчик, который смущается от комплиментов, не понимает, что такое «тихо», и считает, что отрубленная голова это знак доверия. Дурак, да. Но дурак, который слушается. А это в её положении было почти лучше ума.

— Иди сюда, — сказала она мягко.

Кайл поднялся и подошёл. Она протянула руку и провела ладонью по его волосам, как гладят собаку, вернувшуюся с охоты.

— Слушай меня, хороший мой. В следующий раз решай такие дела без хлопков на весь замок. Тихо. Один человек. Одна комната. Утром никто не должен знать, что вообще что-то было.

— Хорошо, — сказал Кайл и прижался щекой к её ладони. — Я постараюсь.

— Ты уже сказал это один раз.

— Хорошо.

Он стоял, прижимаясь к её руке, как большой кот, и улыбался. Белла улыбнулась тоже. Тепло, довольно, по-настоящему.

— Джон тебя видел? — спросила она.

— Видел силуэт, наверное. Я стоял далеко.

— Значит, он поймёт, что это был ты.

— Ну и что? Он ничего не докажет. Мало ли кто стоял на крыше.

Она кивнула. Тейрод теперь знает, что у Варстана есть охотник за свидетелями, а у Фордилоса мёртвая жертва вместо живой. Амелия Тейлор будет молчать, пока не сложит всю картину. Но у Беллы тоже есть время. Достаточно, чтобы подготовиться.

— Иди отдыхай, — сказала она. — Ты хорошо поработал.

Кайл улыбнулся и направился к двери. У порога остановился, будто что-то вспомнив.

— Слушай, а тот парень в маске всё ещё нужен? Ну, который с долгами. Он стоит в коридоре и смотрит на меня, как на привидение.

— Он нужен, — сказала Белла. — Пусть стоит.

— Как скажешь.

Он вышел, насвистывая что-то неразборчивое, и свист этот ещё какое-то время слышался в коридоре.

Белла смотрела на закрытую дверь и улыбалась.

Глава 28

Глава 28. Условия Оливии

В гостиной стало тихо.

Дрова потрескивали, на стенах плясали рыжие отсветы, и за закрытой дверью Касиус всё ещё сдавленно кашлял, пытаясь выдать смех за простуду. Вильт стоял посреди комнаты и не знал, куда деть руки.

— Ты сказал, что это условия, — напомнила Оливия. Она подошла к камину и протянула ладони к огню. — Я их приняла. Теперь будем обсуждать.

— Что обсуждать?

— Всё. Что значит быть наложницей. Что ты ожидаешь. Что получаю я.

Вильт помолчал.

— Я не думал, что ты согласишься.

— Я тоже. — Она слегка пожала плечами. — Но слово оказалось удобным. В Бюральде оно значит совсем не то, что в других городах. Там это человек, который принадлежит добровольно и в любой момент может уйти. Без позора, без долгов, без родни, которая будет требовать объяснений. Это единственный вид зависимости, который я считаю честным.

— Это... неожиданно.

— У нас вообще много странных слов. — Она слегка улыбнулась уголком губ. — Присядь. Я не кусаюсь.

Вильт сел на край дивана. Оливия осталась стоять, глядя на огонь.

— Можно вопрос? — спросил он.

— Один.

— Зачем тебе это? Я не про «наложницу». Про всё. Про то, что ты вытащила меня сегодня, про вылеченный живот, про Лиру. Ты ведь не любишь быть должной.

— Ты наблюдательнее, чем кажешься.

— Это не ответ.

— Это начало ответа. — Она повернулась к нему. — Хорошо. Скажу так, чтобы ты понял. Я правлю самым закрытым городом континента. Ко мне приходят с просьбами, с лестью, со страхом. Но никто за все эти годы не сказал мне то, что сказал ты на банкете.

— Что?

— «Тебя не было». — Она произнесла это негромко. — Все остальные говорят «ты появилась из воздуха» или «я не заметил тебя». Ты сказал правду. Просто и без страха.

Вильт нахмурился.

— Я не понял, что это значит.

— Знаю. И пока не стоит. Скажем так: у меня есть привычка проверять людей на честность. Ты прошёл. Это дорогого стоит.

Он не стал расспрашивать.

Оливия прошла к столу и села на его край.

— Теперь условия. Раз мы начали называть вещи своими именами. У меня их три.

— Слушаю.

— Первое. — Она загнула палец. — Ты будешь моим так же, как принадлежишь Капелле. Я иногда буду приезжать в Фордилос, и всё время, пока я там, ты мой. Не Капелле, не политике и не Заповеди. Только мне.

Вильт смотрел на неё прямо.

— «Принадлежишь» — это как?

— Как я скажу. Не бойся, я не собираюсь делать с тобой ничего, от чего тебе потом будет стыдно перед собой. Но в эти дни ты не сможешь сказать «мне нужно к Капелле». Если захочешь отказаться — откажешься. Но откажешься один раз. Второй раз уже будет означать, что договора нет.

Он помолчал.

— А второе?

— То, что произойдёт в эти дни, остаётся между нами. Без лишних ушей. — Её взгляд скользнул к двери. — Ни Касиус, ни Капелла, ни Белла.

— А третье?

— Не называй меня принцессой. Вообще. — Она слегка улыбнулась. — Лучше просто Оли.

— Оли, — повторил Вильт.

Оливия на секунду замерла. Потом кивнула.

— Да. Так.

Она достала из рукава небольшой кристалл и положила его на ладонь. Внутри колыхался густой серебристый дым.

— Раз уж мы договорились, я хочу кое-что проверить. Сними рубашку.

Вильт посмотрел на неё, потом стянул рубашку через голову и положил на подлокотник. Он остался сидеть, чуть напряжённо.

Оливия подошла и приложила кристалл к его груди. Дым внутри почти сразу потемнел и начал медленно завихряться. Она смотрела не на камень, а на его лицо.

— Ты должен был получить Небесное полномочие, — сказала она спокойно. — Место было. Но Заповедь заняла его раньше. Поэтому полномочия у тебя нет. Вместо него сидит она.

Вильт замер. Слова дошли не сразу. Кайл одним взмахом разбивает камень, Джон строит армию големов, а у него нет ничего своего, только чужие дары и голос в голове.

«Значит, из-за тебя у меня нет полномочия», — подумал он, не разжимая зубов.

Вожд отозвался не сразу и без привычной насмешки.

— Если бы меня не было, ты бы погиб. В первую же ночь. В камине, на крыше, в любой из десяти ситуаций, которые ты даже не заметил.

«Если бы тебя не было, меня бы и не пытались убить!»

— Возможно. — В голосе Вожда мелькнуло что-то похожее на усмешку. — А возможно, тебя убрали бы раньше, тихо, без шума, как лишнего. Я единственная причина, по которой ты вообще чего-то стоишь. Не благодари. Просто не плюйся.

Оливия наблюдала за его лицом.

— Он ответил?

— Мы поспорили.

— Не спорь с ним сейчас. Лучше слушай. — Она повернула кристалл в пальцах. — В центре у тебя чёрный сгусток. Плотный, как кусок застывшей смолы. От него тянутся отростки, тонкие, как корни. Каждый обвивает одну чужую силу. Я различила регенерацию. Устойчивость к ядам. Огонь, пока совсем слабый. Ловкость. Ночное зрение. Силу хищника. И ещё что-то, что не поддаётся: оно ускользает, как только я пытаюсь его разглядеть. Заповедь не поглощает их, она держит, как садовник подвязывает ветки, чтобы дерево не развалилось.

— Он держит их вместе, — медленно сказал Вильт.

— Да. Они не лежат отдельно, как вещи в сундуке. Они срослись. Это значит, что ты можешь пользоваться ими как своими. Но и потерять их не можешь. Ни отдать, ни вернуть. — Оливия слегка улыбнулась. — Мне кажется, твоя Заповедь крайне интересная. Я таких не видела. Она не подчиняет и не пожирает носителя. Она соединяет.

В голове лениво прозвучал голос:

— Она мне нравится.

— Ты слышал? — мысленно спросил Вильт.

— Слышал. Умная женщина. Видит то, чего не видит даже Касиус.

Вильт чуть помолчал. Потом посмотрел на Оливию.

— Тогда теперь мои условия.

— Слушаю. — Она приподняла бровь. — Только три, как у меня.

— Первое. Прежде чем я стану твоим, Капелла должна об этом узнать. От меня. До того, как всё случится.

— Справедливо. — Оливия кивнула. — Она будет ненавидеть каждую секунду.

— Знаю. Второе. Ты говоришь мне только правду.

Оливия помолчала. Что-то в её лице на миг стало серьёзнее.

— Я не лгу тем, кого уважаю. Это одно из немногих, что у меня осталось своего.

— И третье. Ты расскажешь нам всё, что знаешь о Белле, и всё, что узнаешь в будущем.

— Это даже не условие. — Уголок её губ дрогнул. — Белла мне мешает давно. Договорились.

Она протянула ему руку, как для делового рукопожатия, и Вильт пожал её. Пальцы у неё были холодными, тонкими и неожиданно крепкими.

Она убрала кристалл. Ладонь осталась лежать на его груди. Пальцы не двигались несколько секунд. Потом она медленно провела большим пальцем по ключице, один раз, и остановилась.

Вильт не отодвинулся. Только дыхание чуть сбилось.

Оливия чуть наклонила голову, наблюдая.

— Ты напрягся.

— Ты трогаешь меня.

— Я смотрю. — Она провела пальцами чуть ниже, по верхним рёбрам, и снова остановилась. — Тебе неприятно?

Он помолчал.

— Нет.

— Тогда не двигайся. — Она подошла ближе, так что встала между его коленей, и положила вторую руку ему на плечо. Пальцы скользнули к шее, коснулись линии челюсти. Не сжали. Просто лежали. — Я хочу посмотреть, что будет, если я продолжу.

Вильт смотрел на неё. Уши у него уже горели. Он не знал, куда деть руки, и в итоге просто положил их себе на колени.

Оливия заметила это. Уголок её губ чуть дрогнул.

— Ты не привык к такому, да?

Он не ответил.

Она провела большим пальцем по его нижней губе, очень легко, и посмотрела, как он сглотнул. Потом опустила руку и положила ладонь ему на живот, чуть выше пояса брюк. Не ниже. Просто держала, чувствуя, как напряглись мышцы.

— Интересно, — сказала она почти себе. — Заповедь молчит. Или ей тоже любопытно.

В голове у Вильта Вожд, который только что не стеснялся в выражениях, вдруг молчал. Только где-то на самом краю сознания было ощущение внимательного, почти заинтересованного присутствия.

Оливия наклонилась ближе. Она остановилась в нескольких сантиметрах от его лица и смотрела ему в глаза.

— Если я тебя сейчас поцелую, — сказала она негромко, — ты отвернёшься?

Вильт открыл рот и не нашёл, что сказать. Он чувствовал её дыхание и то, как сильно у него бьётся сердце.

Оливия наклонилась ещё ближе, почти вплотную. Вильт закрыл глаза.

Поцелуя в губы не последовало.

Вместо этого Оливия слегка, почти невесомо коснулась губами его щеки и сразу отстранилась. Она отошла на шаг и посмотрела на него.

Вильт сидел совершенно красный. Уши горели, дыхание сбилось, и он смотрел на неё так, будто только что получил по лицу. Возбуждение и растерянность смешались на его лице так явно, что скрывать их было уже бесполезно.

Оливия чуть улыбнулась.

— Я не буду тебя трогать, — сказала она спокойно, — пока ты сам не сделаешь шаг.

Она села в кресло напротив и сложила руки на коленях, как ни в чём не бывало.

Вильт так и остался сидеть без рубашки, не зная, куда деть взгляд.

Именно в этот момент пол дрогнул.

Сначала тихо. Потом звякнули стёкла в окнах, и огонь в камине вдруг прижался к поленьям и вытянулся в одну сторону. А потом хлопнуло: сухо, огромно, так, что заложило уши. Люстра качнулась. С потолка посыпалась тонкая известковая пыль.

Вильт вскочил. Оливия тоже встала, и всё её спокойствие на секунду исчезло.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю. — Она подошла к окну и отдёрнула портьеру. За стеклом лежал серый утренний город, и над крышами поднималась тонкая струя пыли. — Не обвал. Не взрыв. Слишком чистый звук.

— Откуда?

— Запад. Крыло Тейрода, судя по всему.

Дверь распахнулась.

Касиус влетел в гостиную, бледный, с поднятой ладонью, на которой уже дрожал свет, и остановился в двух шагах от дивана.

Он увидел Вильта, всё ещё без рубашки, посреди комнаты и Оливию у окна. Оба выглядели взъерошенными, но уже не так, как минуту назад. Касиус опешил. Свет на его ладони дрогнул.

— Вы... — начал он и осёкся. — Я просто хотел проверить, что вы в порядке.

Он уже развернулся, собираясь выйти, когда Оливия заговорила.

— Мы закончили, — сказала она спокойно. — Мне уже пора.

Касиус остановился.

Оливия отошла от окна.

— Мне нужно проверить, что произошло с моими людьми. Если это сделали ради нас, то следующим ударом могут пострадать и они.

Она подошла к двери, остановилась рядом с Вильтом и негромко сказала:

— Не забудь про моё условие.

— Не забуду.

— И про Капеллу. — Она слегка склонила голову. — Ей лучше сказать самому. Она страшнее, когда узнаёт сама.

Она вышла. Её шаги, лёгкие и почти бесшумные, растаяли в коридоре.

Касиус смотрел ей вслед ещё несколько секунд, потом перевёл взгляд на Вильта. Тот всё ещё стоял без рубашки и выглядел так, будто его только что окатили холодной водой.

— ...Одевайся, — сказал Касиус наконец. — Принцесса нас ждёт.

Вильт молча натянул рубашку. Они вышли в коридор. Где-то вдалеке слышались торопливые шаги и встревоженные голоса, и над резиденцией Мирагена всё ещё висело эхо хлопка.

Глава 29

Глава 29. Пекарня на углу

Амелия Тейлор сидела за столом, рядом с которым коридор превратился в пробоину, и перед ней лежал чистый лист. Лампа горела ровно, огонь чуть подрагивал. Джон стоял у стены, всё ещё серый от пыли, и рассказывал. Подробно, ничего не пропуская, с точностью человека, привыкшего докладывать.

Она слушала молча. Иногда делала короткую пометку.

— Человек в маске, — сказала она наконец. — Не сама Белла.

— Нет. Нэя её не видела.

— Значит, Белла осторожна. Грязную работу она отдаёт другим. — Амелия подняла глаза. — А Кайл?

— Кайл пришёл за Нэей лично. С историей про старшую служанку. Я поймал его на этом.

— На крыше был он?

— Не уверен. Силуэт был далеко. Но поза... — Джон помедлил. — Я видел её на полигоне. Одна рука, ладонью вперёд. Ни у кого больше нет такого хлопка.

— Ты думаешь, но не уверен. — Амелия аккуратно отложила перо. — Хорошо. Кайла мы обвинять не станем. Без доказательств это подарок Белле: она скажет, что Тейрод клевещет на героя, чтобы прикрыть собственный провал. Но мы запомним.

— Принцесса, девушка мертва.

— Знаю. — Голос её стал ниже. — Тело останется здесь. Ледник под северной башней, ключ только у меня. Для замка это обрушившаяся кладка и несчастный случай. Пока Белла думает, что мы поверили, у нас есть время. Родителям скажем сами, не слугами и не письмом.

— А потом?

— Потом Тейрод остаётся там, где был. — Она поморщилась. — У Варстана больше людей, золота и голосов. Выступить открыто сейчас значит проиграть. Нам нужны свидетели. А единственные, кто может связать долг с маской, это родители Нэи.

Джон уже понял, к чему она ведёт.

— Белла знает, где они живут. Человек в маске знал, чем давить. Свидетеля она закроет сегодня же, пока мы собираемся думать.

— Поэтому ты идёшь, — сказала Амелия. — Пешком. Последние два квартала как простой посетитель. Увидишь, что не так, действуй. Если опоздаешь, вернись и скажи мне. Не бросайся в бой с тем, чего не знаешь.

— Понял.

— Возьми. — Она сняла с пальца тонкое кольцо с печатью Тейрода и положила на край стола. — Если они не поверят тебе, поверят этому. Скажи им, что принцесса Тейлор просит прощения за то, что не успела раньше.

Джон спрятал кольцо во внутренний карман. Оно оказалось неожиданно тяжёлым.

— Джон. — Он обернулся у двери. — Мне важнее, чтобы ты вернулся.

Он кивнул и вышел. Красный след мелькнул в окне и растаял над крышами.

Нижний город Мирагена просыпался с запахом хлеба.

Узкие улочки, мокрые от ночного тумана, бежали вдоль каналов, мосты переходили друг в друга, из дверей пекарен тянуло дрожжами и тёплым дымом. Джон опустился на землю за два квартала, поправил плащ и пошёл пешком, как человек, который ищет свежую булку. Посох он держал у бедра, прижав к ткани.

По дороге он репетировал слова. Короткие, точные, как рапорт: «Ваша дочь жива была до полуночи. Она не боялась. Она сказала правду». Потом понял, что это ложь, хотя бы про первое, и вычеркнул. Остальное тоже не звучало. Он умел говорить о тактике, расстановке сил и вероятностях. Говорить родителям то, что сказать придётся, его никто не учил.

Пекарня стояла на углу, под вывеской с золотым колосом. Дверь была приоткрыта. Слишком приоткрыта для часа, когда у прилавка уже толпятся хозяйки.

Улица была пуста. Даже кошки куда-то делись.

У порога, привалившись плечом к косяку, стоял человек в чёрном плаще. Лицо его закрывала гладкая чёрная маска без прорезей для рта. Он стоял так спокойно, будто ждал своей очереди за хлебом.

Джон остановился в десяти шагах.

Человек в маске повернул голову. Секунду они просто смотрели друг на друга. Потом тот резко отшатнулся, толкнул дверь плечом и нырнул внутрь.

— Стой!

Амелия говорила: не бросайся. Джон помнил её слова ровно до первого шага. Потом помнил только одно: человек в маске бежал оттуда, откуда должна была выходить мать Нэи.

Он ворвался в пекарню. На прилавке стояли свежие хлеба, ровными рядами, ещё тёплые, и от этого стало холоднее. Он пересёк зал и распахнул дверь в заднюю комнату.

Запах ударил сразу: мука, дым и что-то кислое, металлическое.

Он не сразу понял, что смотрит на них слишком долго.

Они лежали у печи. Мужчина, раскинув руки поперёк прохода, словно пытался закрыть собой дверь. Женщина рядом, лицом вниз, в переднике, белом от муки до самых локтей. Мука на полу потемнела и слиплась. Глиняный кувшин на столе остался цел. Всё остальное было кончено.

Джон не двинулся. Он слышал, как капает вода из рукомойника, ровно, неторопливо, как часы.

Он опустился на колено, коснулся запястья женщины. Тёплое. Ещё тёплое.

«Мама пекла хлеб. Я просыпалась от запаха».

Он опоздал. Не на часы, как собирался сказать себе. На минуты.

— Не стоит, — произнёс мягкий голос.

Джон поднял взгляд.

В центре комнаты, среди мешков и опрокинутых скамеек, стояло кресло. Широкое, с высокой спинкой, обитое тёмной тканью, явно принесённое сюда откуда-то. Его поставили в середину кухни, как трон. В кресле почти лежал человек в такой же чёрной маске. Он развалился, откинув голову на спинку, одну ногу перекинув через подлокотник, другую вытянув вперёд, и лениво вертел пальцами свободной руки. Поза была такой расслабленной, будто он пришёл сюда отдыхать и просто дожидался, когда за ним придут.

За креслом, чуть поодаль, стоял тот, что бежал от двери. Он дышал тяжело и держал руку у пояса.

Он выпрямился и сжал посох. Привычным движением прощупал комнату маной, как делал всегда, прежде чем вступить в драку. Двое. У того, что стоял сзади, слабый ровный свет, как у обычного человека. У сидящего не было ничего. Пустое место в форме человека, словно кто-то вырезал его из мира ножницами.

Это Джону не понравилось.

— Кто вас послал? — спросил он. Голос прозвучал глуше, чем он хотел. — Назовите заказчика, и принцесса Амелия Тейлор гарантирует вам суд.

За креслом тихо хмыкнули. Сидящий не шевельнулся. Только палец на подлокотнике постучал раз, другой, как у человека, которому скучно.

Сидящий не ответил. Слегка склонил голову набок, как человек, слушающий неумелую речь.

— Это сделали вы, — повторил Джон. — Они были просто пекарями.

Молчание. В тишине слышно было только, как капает вода и как трещит остывающий кирпич.

— Хорошо. — Джон поднял посох. — Тогда по-другому.

Воздух в комнате загудел. Мука на столе поднялась тонкой взвесью, огонь в лампе дёрнулся к нему, как к магниту. Красная молния сорвалась с навершия и ударила вперёд, ветвясь по стенам, потолку и полу, по всей комнате сразу, туда, где не спрятаться.

Сидящий лениво поднял руку.

Одно движение, небрежное, как отмахиваются от мухи. Ладонь рубанула воздух.

Джон успел. Он сам не понял, как: тело сработало раньше мысли. Левая рука выбросила вперёд поток маны, правая, с посохом, ушла вперёд следом, и перед ним сомкнулся воздушный щит. Плотный, дрожащий, как стекло, сжатое из самого воздуха, в три слоя, как его учили когда-то и как он делал сотни раз.

Раздался хлопок.

Он ударил так, что мир на мгновение стал белым и беззвучным. Звуковой барьер раскололся, и оглушительная волна пошла по комнате, сметая всё на пути. Красные плети молнии разорвало на клочья и развеяло, как дым под ураганом. Склянки на полках посыпались мелким стеклом, мешки с мукой взорвались белыми облаками.

Щит не выдержал. Он лопнул не сразу, а выгнулся, и Джон увидел, как три слоя прогибаются внутрь, один за другим, и как хрустит между ними его собственная рука. Потом все слои сломались разом. Волна, не потеряв ни капли силы, ударила в него и швырнула через кухню.

Он ещё успел заметить главное: сидящий даже не встал с кресла.

Кирпич лопнул под спиной. Стена проломилась с глухим стоном, и Джон вылетел наружу, в туман, кувыркаясь и ломая то, что попадалось на пути. Мир сделал два оборота, и булыжник принял его спиной и разбитой рукой.

Посох откатился на несколько шагов и звякнул о камень.

Джон лежал, глядя в серое небо, и пытался вдохнуть. Грудь не слушалась, в ушах стоял звон, в глазах плыли красные пятна. Он не сразу понял, что это его собственная молния, развеянная и погасшая, оседает вокруг него искрами.

«Я успел, — думал он, и мысль была вязкой, как мёд. — Я поставил щит. Три слоя. Он даже не заметил».

Он попытался подняться, опёрся на правую руку и закричал. Предплечье согнулось там, где суставов не было, рукав пропитался красным, и пальцы лежали на камне чужие, неживые. Джон отдёрнул руку, прижал к груди и закусил губу, чтобы не звать никого. Он не привык просить о помощи. Но сейчас в пустой улице он впервые за долгое время подумал, что очень хотел бы, чтобы кто-нибудь пришёл.

Мир вокруг сузился до звона в ушах и вкуса крови во рту. А потом, будто его отпустили, улица ожила.

Кто-то закричал над головой, пронзительно, по-женски. Хлопнули ставни, заплакал ребёнок, кто-то выронил ведро, и оно покатилось по мосту, гремя о камни. «Стража! Грабители! Пожар!» — понеслось в разные стороны. Голоса сливались, налезали друг на друга. Никто не подходил близко.

Джон потянулся к мане. Левая ладонь дрогнула, пальцы свело, и с них слетела слабая красная искра. Одна. Больше ничего: сила разбежалась, как вода из разбитого кувшина, и собрать её было нечем.

Из пролома в стене тянуло мукой и пылью. Сквозь неё вышли двое.

Первым шёл тот, что сидел в кресле. Он шёл неторопливо, ступая по битому кирпичу так, будто это был ковёр, руки держал в карманах плаща и смотрел на Джона сверху вниз. Спокойно. Без злости. Как смотрят на разбитую вазу, которую уже не склеить.

За ним, на полшага позади, торопился второй.

— Добей его, — сказал второй негромко, и в голосе его слышалась спешка. — Пока никто не подошёл. Пока они не опомнились.

Сидящий остановился.

Он повернулся не сразу. А когда повернулся, то сделал это так быстро, что Джон не успел увидеть движения. Вынутая из кармана рука сомкнулась на горле второго, прямо поверх чёрной маски, и подняла его на носки. Тот захрипел. Джон ясно услышал голос, тихий, ровный, перекошенный маской до неузнаваемости:

— Не смей. Мне. Приказывать.

Второй дёрнул руками, но не посмел ударить.

— Пойди и сожги пекарню, — сказал сидящий всё так же тихо. — Чтобы от неё ничего не осталось. И не заставляй меня повторять.

Рука разжалась. Второй отшатнулся, схватился за горло и несколько секунд стоял согнувшись. Потом кивнул, коротко, как подчинённый, и скрылся в проломе.

Сидящий снова повернулся к Джону.

Он присел на корточки, осторожно, чтобы не испачкать плащ. Джон видел маску совсем близко: гладкую, холодную, без единой царапины, в которой отражалось его собственное разбитое лицо.

Человек наклонился к его уху и сказал ласково, почти нежно, как говорят с младшим братом, которого нужно уберечь от глупости:

— Не лезь в чужие дела, Герой.

Голос был тихим, ровным и безликим. Чужим для любого, кто мог бы его потом узнать.

Джон смотрел в гладкую маску и не мог найти в ней ничего, за что можно зацепиться. Ни запаха духов, ни дрожи в пальцах, ни знакомой привычки. Даже обращение «Герой» прозвучало как слово, подобранное заранее. Он сохранил его в памяти, как сохранял всё, что собирался разбирать потом.

Человек выпрямился. Джон успел вцепиться левой рукой в его плащ, но пальцы соскользнули с ткани, как с мокрого стекла. Он даже не взглянул вниз.

Из пролома донёсся звон стекла.

Потом мука вспыхнула.

Белое облако в комнате загорелось разом, с глухим хлопком, будто пекарня громко выдохнула. Огонь рванулся по стенам, лизнул потолок, выбил последнее стекло. Балки затрещали. Из пролома пахнуло жаром, и женский голос закричал уже совсем другим криком.

— Там... — Джон перевернулся на левый бок. Правая рука не слушалась, висела чужая и тяжёлая. — Там люди...

Никто не ответил.

Второй выскочил из пролома, прижимая ладонь к горлу, и вместе с сидящим отступил в тень между домами. Туман сомкнулся за ними, как вода за камнем.

Джон пополз. Левой рукой цеплялся за булыжник, подтягивал колени, оставляя красные следы. Пять шагов. Шесть. Жар бил в лицо, кожа на щеках натянулась, волосы затрещали. Он видел сквозь пролом край стола, угол печи, часть пола, залитую оранжевым светом. И тело в переднике, по которому ползла тень.

— Куда лезешь! — закричал кто-то сзади. — Сгоришь, дурак!

Он не обернулся. Там были люди, которых он обещал защитить. Там было единственное, что он мог ещё принести Амелии.

Крыша застонала.

Он не сразу понял, что это за звук. Потом над головой что-то треснуло, и Джон поднял взгляд. Горящая балка, толстая, чёрная, оплетённая огнём, отрывалась от стены. Медленно, почти лениво, как созревший плод. Она накренилась, сорвалась и пошла вниз, прямо на него, поднимая ветер из искр.

«Всё, — подумал Джон очень ясно и спокойно. — Вот и всё».

Он даже не закрыл глаза. Смотрел, как огонь приближается, и думал о том, что так и не сказал Амелии «вернусь».

Мир вздрогнул.

Что-то мелькнуло сбоку, быстрое, как тень от птицы. Раздался глухой удар, от которого загудела мостовая, и жар вдруг отпрянул. Джон моргнул. Балка висела в воздухе в полуметре над его лицом. Её держали две руки, широко расставленные, упёртые в обугленное дерево так, словно это была не горящая махина, а дверь, которую надо придержать.

Потом руки дёрнулись, и балка полетела прочь, в стену соседнего дома, и там рассыпалась снопом искр.

Чьи-то пальцы вцепились ему в плащ, рванули на себя. Джона протащило по камням, как мешок, и бросило в безопасность, на мокрый булыжник, за пределы жара.

— Джон! — Лицо над ним было в саже, глаза широко раскрыты. — Джон, ты живой? Ты как тут оказался?!

Кайл. В обычной светлой рубашке, с растрёпанными волосами, с обожжёнными до красноты ладонями, он стоял на коленях и тряс его за плечи. Выглядел он так, будто сам только что вынырнул из кошмара.

— Кайл...

— Я хлопок услышал! Думал, драка какая-то, побежал, а тут горит! — Он говорил быстро, сбивчиво. — Руку тебе кто?! Кто это сделал?!

Джон смотрел на него.

Он искал в этом лице что угодно: фальшь, расчёт, холодную точку в зрачках. Находил только испуг. Настоящий, мальчишеский, до дрожи в голосе. Кайл тяжело хватал воздух, как человек, который бежал через полгорода, растерянно оглядывался на огонь и на Джона и не знал, куда деть обожжённые ладони. Это же Кайл. Мускулистый, шумный, простодушный.

Это же Кайл.

— Там были люди, — выдавил Джон. — В пекарне.

Кайл обернулся. Огонь пожирал последние стены. Он смотрел на него несколько долгих секунд, и лицо у него стало тяжёлым.

— Никого не спасти, Джон.

— Знаю.

— Не надо было лезть.

Вокруг шумела толпа. Кто-то лил воду из вёдер, кто-то кричал про стражу, женщина плакала навзрыд. Прямая чёрная струя дыма уходила в небо.

— Кто там был? — снова спросил Кайл. — Ты же должен быть в замке.

Джон открыл рот и закрыл его. «Амелия меня послала» могло значить что угодно. «Я искал свидетелей» могло значить ещё больше. Он вспомнил кольцо во внутреннем кармане, тяжёлое и холодное, и впервые за утро промолчал, не потому что нечего сказать, а потому что вдруг не знал, кому можно.

— Потом, — сказал он.

— Конечно. — Кайл подхватил его под колени и спину, легко, как подхватывают ребёнка. — Держись. Я тебя в замок отнесу. К Амелии.

Он пошёл по улице, не оглядываясь на огонь. Джон лежал у него на руках, прижимая к груди сломанную руку, и смотрел на небо, на чёрный дым, на красные искры, которые гасли над крышами одна за другой.

Джон закрыл глаза. Впервые за много лет ему не нужно было ничего решать и никуда идти самому: кто-то сильный нёс его вперёд, ровно и уверенно, как несут усталого ребёнка. Он не знал, что ему делать с этим облегчением. Знал только, что, когда откроет глаза, придётся рассказать Амелии всё и решить, кому в этом рассказе можно верить.

Потом дым, улица и голос Кайла, бормочущий что-то успокаивающее, сжались в одну точку и погасли. Джон потерял сознание.

Глава 30

Глава 30. Что знает Оливия

Капелла ждала у окна.

Она успела переодеться: тёмно-серое платье с высоким воротом, волосы стянуты в тугой узел, ни одной выбившейся пряди. Только руки выдавали её. Она держала их сцепленными перед собой, как держат вещь, которую боятся уронить. Когда Вильт и Касиус вошли, она обернулась и несколько секунд просто смотрела на Вильта, словно проверяя, на месте ли у него всё, что было утром.

— Живот? — спросила она.

— Цел.

— Голова?

— На месте.

— Голос? — Она чуть сузила глаза. — Тот, что у тебя внутри.

— Тоже. — Вильт попытался улыбнуться. — Сегодня говорит больше обычного.

«Я вообще-то молчу, — пробурчал Вожд где-то на краю сознания. — Пока».

Капелла выдохнула. Потом перевела взгляд на Касиуса.

— Что за хлопок?

— Пока не знаю. Дрейн пошёл выяснять. — Касиус прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. — А у героя к тебе разговор.

Вильт бросил на него косой взгляд. Касиус сделал самое невинное лицо, на какое только способен.

— Какой разговор?

Вильт набрал воздуха. Он репетировал это всю дорогу по коридору, но слова разбежались, как мыши.

— Я виделся с Оливией. Мы говорили. И я согласился на её условия.

— Какие?

— Когда Оливия будет приезжать в Фордилос, я буду принадлежать ей.

Тишина.

— Принадлежать, — повторила Капелла очень ровным голосом.

— Да.

— Как мне.

— Так она сказала. — Вильт заставил себя не отводить глаз. — Иногда она будет приезжать, и пока она там, я буду её.

— И что ты будешь делать в эти дни?

— Не знаю. Она не сказала. Но я поставил свои условия: если она захочет чего-то, что мне не подойдёт, я откажусь. Ты узнаёшь заранее, а не потом. Она говорит только правду и расскажет мне всё, что знает про Беллу. — Он замялся. — И ты должна была услышать об этом от меня первой. Я сказал ей, что скажу тебе до того, как это случится.

Капелла отвернулась к окну. Спина её была очень прямой.

— Почему ты согласился?

— Потому что она меня вытащила. Лира могла не прийти. Оливия не обязана была ничего делать. — Он помолчал. — И ещё она одна. Не знаю почему, но это видно.

— Одна, — тихо повторила Капелла. — Принцесса самого закрытого города, у которой в руках половина континента, и она одна.

— Может, я ошибаюсь.

— Нет. — Она провела пальцем по стеклу. — Не ошибаешься. Я знаю Оливию с детства. Она всегда была такой, просто никто не обращал внимания.

Вильт ждал.

Капелла повернулась. В глазах её было что-то усталое и очень честное.

— Я не против того, чтобы ты ей помогал. Не против того, чтобы ты её слушал. Я против того, что ты будешь принадлежать ей хотя бы на время, пока она рядом. — Она помолчала. — Но ты сказал мне сам. До того, как это случилось. Не спрятался, не соврал. Этого я требовала, и ты это выполнил.

— Значит...

— Значит, это решено. — Она шагнула к нему и остановилась очень близко. — Но у меня тоже есть условие. Каждый вечер, пока она в Фордилосе, ты будешь приходить ко мне и говорить, что ты в порядке.

— Она просила, чтобы всё осталось между нами.

— Не всё. Только то, что ты цел. Это не секрет, это факт.

Вильт посмотрел на неё и вдруг понял, что она боится. Не ревнует и не злится. Именно боится, и прячет это за ровным голосом и прямой спиной. Он взял её за руку.

— Вернусь.

— Хорошо.

— Она говорила, что ты будешь страшнее, если узнаешь сама.

— Это правда. — Уголок её губ дрогнул. — Но ты сказал первым, поэтому я сейчас просто очень сердита.

Касиус у двери тихо хмыкнул.

— Принцесса, по сравнению с тем, чего я ожидал, это прошло почти прилично.

— Касиус.

— Молчу.

Дверь распахнулась.

Дрейн влетел в комнату, на ходу сдёргивая перчатку, и остановился, увидев лица. Он отдышался, провёл рукой по влажному лбу, и Капелле хватило одного взгляда.

— Говори.

— Западное крыло закрыто, — доложил Дрейн глухо. — Тейрод. Охрана не пускает никого, даже слуг. Я зашёл с чёрного хода. Там пробоина в стене, коридор разнесён. Люди Амелии говорят, что ночью обрушилась старая кладка. Но кладка новая. — Он помолчал. — И я видел, как выносили тело.

Капелла застыла.

— Чьё?

— Девушки. В белом переднике. Совсем молодой.

Касиус отлепился от двери. Лицо у него стало очень белым.

— Нэя, — сказал он тихо.

— Кто? — спросил Вильт.

— Официантка. Та, что толкнула тебя в камин. — Голос Касиуса стал сухим. — Мы нашли её ночью на крыше. Её увёл Джон. Я сам решил оставить её у Тейрода: думал, там безопаснее, чем у нас. Что Белла ударит сильнее, если мы возьмём её под защиту.

— Ты решил. — Капелла не повысила голоса. — Ты не сказал мне.

— Собирался. Хотел сначала узнать, что скажет свидетельница.

— Сказала?

— Да. Человек в маске, долг родителей казне Варстана, угроза казнью. — Касиус говорил быстро и ровно, как докладывают то, что нужно. — Кайл пришёл за ней в том же коридоре, где её нашёл Джон. Лжёт про старшую служанку. Он не стал бы так рисковать, если бы за этим не стояла Белла.

Капелла молчала долго. Потом повернулась к окну.

— Значит, Белла убила её, пока мы разговаривали.

— Пока я решал, что безопаснее.

— Ты не убивал, Касиус. — Она не обернулась. — Но ты оставил её там. Я не виню тебя. Я сама, наверное, поступила бы так же. Но запомни это.

Касиус промолчал. Он знал, что запомнит.

— Принцесса, — тихо вмешался Дрейн, — это ещё не всё. С северного моста видно дым. Над нижним городом. Густой, чёрный. Кто-то говорил, что горит пекарня.

Капелла хотела ответить.

Но в комнате прозвучал голос, которого здесь не должно было быть.

— Это начало. Не конец.

Касиус вздрогнул так, что ладонь его вспыхнула светом. Дрейн отскочил к стене и схватился за рукоять. Вильт обернулся и почти в то же мгновение понял, что стоит она у самой двери, в трёх шагах, и, судя по всему, стоит здесь уже не первую минуту.

Оливия Белм. Белые волосы, родинка под правым глазом, сложенные руки. Она смотрела на них спокойно, чуть виновато.

«Тихо ходит», — хмыкнул Вожд.

— Как ты вошла? — ровным голосом спросила Капелла. Но Вильт видел, как у неё побелели костяшки пальцев.

— Через дверь. Вы были заняты.

— Оливия...

— Знаю. Я не должна была заходить без стука. — Она склонила голову. — Но у меня мало времени, а то, что я знаю, не терпит. Вильт спросил меня о Белле. Я обещала рассказать всё. И решила, что при тебе, Капелла, это будет честнее.

Касиус погасил свет на ладони. Выглядел он так, будто его второй раз за неделю застали врасплох, и ему это совсем не понравилось.

— Чтобы я потом не говорил, что вы меня не предупреждали, — пробормотал он. — Если сейчас кто-то ещё появится из воздуха, я ухожу в отставку.

— Касиус, — сказала Капелла.

— Всё. Молчу.

Оливия подошла к столу. Села на край стула, на который никто не предложил ей сесть, и сложила руки на коленях.

— Первое, — сказала она. — Король Зено умер не от рук Пепла.

В комнате стало тихо. Вильт почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось, медленно, как большое животное, услышавшее своё имя.

— Откуда ты знаешь? — спросила Капелла.

— Я видела то, что Белла думает, будто никто не видел. Люди, которых обвинили, были подставными. Стража в ту ночь сменилась раньше колокола, и заменил её человек, которого Белла выбрала сама. — Оливия говорила спокойно, без нажима. — Кто именно, скажу позже. Только тебе, Капелла. И не при всех. Это имя нельзя произносить при всех.

«Он знал, кто пришёл, — тихо сказал Вожд, и в его голосе не было обычной насмешки. — Я это чувствовал. В последний миг он не удивился».

Вильт сжал пальцы. Он не стал повторять это вслух.

Капелла не ответила сразу. Она не вздрогнула и не побледнела, только неподвижно смотрела на Оливию, и лицо её стало очень спокойным, как вода перед тем, как замёрзнуть. Вильт видел, как мысль в ней идёт не о короле, которого она никогда не знала, а совсем о другом. «Если Белла смогла убрать короля, — читалось в этом взгляде, — то кого она не тронет?»

Касиус молча шагнул ближе к ней. Не загораживая, просто встал рядом.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что раньше мне бы не поверили. А теперь... — Она посмотрела на Вильта. — Теперь у меня есть человек, которому есть что терять, если я вру.

Вильт промолчал. Это было правдой, и от неё становилось неуютно.

— Второе. Кайл.

Касиус подался вперёд.

— Хлопок.

— Я не знаю, он ли это сделал. — Оливия покачала головой. — Но я знаю, как Белла с ним обращается. Дарит подарки. Гладит по голове. Называет защитником. А потом говорит, что нужно сделать, и он делает. Ломает, пугает, убирает. Для всех он добрый простой парень, который «просто не рассчитал силу». Для неё он оружие, которое ходит и улыбается.

— Он не знает, — медленно сказал Вильт.

— Думаю, нет. Или не хочет знать. Это ничего не меняет: всё, что он ломает, она записывает на свой счёт. — Оливия сложила пальцы. — Если случилось что-то страшное и рядом оказался Кайл, значит, Белла к этому уже подготовилась.

Дрейн присвистнул и сразу замолчал под взглядом Капеллы.

— Третье. Вильт, это про тебя.

Оливия повернулась к нему и впервые за весь разговор говорила только с ним.

— Она хотела тебя убить. Не потому что ты слабый или опасный. Потому что ты показал силу, свойственную Пеплу. А призыв проводила она. Если станет известно, что среди призванных оказался тот, кого называют Апостолом Пепла, то спросят с неё. Не с тебя. С неё. Вот почему тебя пытались убрать тихо. Камин был её рук делом. Официантка была только пальцем.

Вильт почувствовал, как напряглись плечи.

— Значит, всё это...

— Не из-за ненависти. Из-за страха. Белла боится не тебя. Она боится, что кто-нибудь спросит, кто тебя позвал.

Вильт не сразу нашёл голос.

— А теперь?

— Теперь изменилось. — Оливия слегка наклонила голову. — Теперь ты стоишь рядом с Капеллой. Мёртвый герой стал бы мучеником, а мученик собирает голоса. Убивать тебя Белле невыгодно. Поэтому она сделает другое.

Она замолчала. Капелла сжала переплетённые пальцы.

— Говори.

— Она подстроит всё так, чтобы тебя считали злом. Апостолом Пепла, врагом королевства. А если ты зло, то Капелла, которая тебя укрывает, тоже зло. Тогда голоса достанутся ей, как единственной, кто защищал государство. Девушка в крыле Тейрода, пожар в нижнем городе, слухи по тавернам... Всё это будет складываться в один рассказ. Её рассказ.

— Вы скажете, что мы можем ответить? — спросил Дрейн. — Слухи не остановишь мечом.

— Не отвечайте слухами. — Оливия повернулась к нему. — Отвечайте делом. Людям, которые видят, как человек поступает, всё равно, что о нём шепчут. Пока они видят.

— Пока? — переспросил Касиус.

— Пока Белла не решит показать им другое.

Капелла медленно села.

— Белла перестала охотиться за Вильтом, — произнесла она с тихой яростью. — Теперь она охотится за мной.

— За вами обоими. Но так, чтобы никто не заметил, как ловушка закрывается.

Повисла пауза. За окном, над нижним городом, медленно поднималась тонкая чёрная нить дыма.

— Зачем ты это нам говоришь? — наконец спросил Касиус. — Прости, принцесса, но все вокруг ищут, как перерезать друг другу горло, а ты просто приходишь и выкладываешь карты.

Оливия посмотрела на него без обиды.

— Потому что мне не нужны голоса, — сказала она. — Мне нужно, чтобы эта страна пережила месяц голосования.

— Звучит благородно.

— Звучит одиноко. — Она встала. — Но это правда.

Она остановилась у двери и посмотрела на Капеллу. Они смотрели друг на друга долго. Вильт не знал, о чём они молчали, но воздух между ними был плотным.

— Он будет возвращаться к тебе, — тихо сказала Оливия. — Каждый раз.

Капелла не ответила. Но взгляд её на секунду смягчился.

Оливия вышла. Дверь закрылась без звука.

Касиус с минуту смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на Вильта.

— Герой, у тебя в жизни всё слишком хорошо. Меня это настораживает.

— Касиус, — сказала Капелла.

— Всё, я пошёл на кухню. Мне нужен чай и покой.

— Чай подождёт. — Капелла поднялась. Голос её стал собранным, как перед боем. — Дрейн, узнай, что горит в нижнем городе. Касиус, поднимай людей, пусть смотрят за слухами: если в замке заговорят о Вильте, я хочу знать, кто начал. А ты, — она повернулась к Вильту, — не выходишь один. Ни в коридор, ни на двор.

— Понял.

— И Вильт. — Она взяла его за руку. — Что бы они ни придумали, мы не будем оправдываться. Мы будем доказывать.

За окном дым над нижним городом сделался совсем тёмным. Вильт смотрел на него и думал о том, что Оливия говорила правду, а правда оказалась тяжелее любого клинка.

В запертом западном крыле, отведённом Тейроду, в тот час тоже ждали вестей, только никто не называл это ожиданием.

Амелия сидела в своей комнате, рядом с которой коридор всё ещё зиял пробоиной, над той же чистой бумагой, на которой за всё утро не появилось ни строчки. Лампа давно догорела, но она не заметила. Она думала о том, что скоро полдень, а Джон не вернулся. Что он быстр и осторожен. Что она сама велела ему не бросаться в бой. И что слово «успеет» перестало ей нравиться, как только она его произнесла.

Дверь распахнулась без стука.

— Принцесса! — Голос Кайла сорвался, будто он бежал всю дорогу. — Принцесса Амелия, помогите!

Он вошёл, пошатываясь, с Джоном на руках. Рубашка на нём была чёрной от сажи, волосы слиплись, на скулах белели полосы пота. Ладони, которыми он придерживал Джона, покраснели и покрылись пузырями. Правая рука Джона свисала вниз под немыслимым углом, и Амелия увидела это раньше, чем успела встать.

— Лекаря. Немедленно.

Слуга за дверью исчез, как ветром сдуло. Кайл осторожно положил Джона на диван, стараясь не задеть руку, и отступил на шаг. Он дышал тяжело и глядел на Джона так, словно боялся, что тот исчезнет.

— Он без сознания. Я нёс его всю дорогу, но он не приходил в себя. Только что-то бормотал.

— Где ты его нашёл? — спросила Амелия. Голос её был ровным, как шаг по льду.

— В нижнем городе. Там горело, принцесса. Целый дом, до самой крыши. Люди кричали, воду таскали, а я услышал хлопок и побежал, думал, драка. — Кайл провёл рукой по лицу и размазал сажу. — Я смотрю, а там Джон. Внутри, возле стены. Ползёт к огню. И тут балка сорвалась. Я успел, принцесса. Чудом успел.

— Что за дом?

— Не знаю. Там всё сгорело, одни стены остались, не разобрать. Какая-то лавка, наверное. Или склад. — Он покачал головой. — Я не видел вывески.

Амелия молчала. Она подошла к дивану и опустилась на колено рядом с Джоном. Бледный, с обожжёнными бровями, с разбитой рукой, он дышал неглубоко, но ровно. Она коснулась его лба, потом осторожно развернула край плаща и нашла во внутреннем кармане то, что искала: тонкое кольцо с печатью Тейрода. Нетронутое.

Она не отдала его родителям Нэи. Значит, не успел. Или некому было отдавать.

— Показывай руки, — сказала она, не оборачиваясь.

— Это мелочи...

— Показывай.

Кайл послушно вытянул ладони. Вблизи было видно, как глубоко прошёл огонь: красная кожа лопнула, ожоги были свежими. Руки человека, который действительно держал горящее дерево.

— Больно? — спросила она.

— Пока не очень. Сейчас... — Он замялся. — Принцесса, он выживет?

— Лекарь скажет.

— Я не хотел, чтобы он пострадал. Он же свой. — Голос у Кайла дрогнул. — Я не знаю, кто это сделал, но если узнаю... Я их найду.

Она смотрела на него и искала ту точку, где ложь должна была споткнуться. Искала так, как искала бы трещину в стекле. И не находила.

Она знала, что Джон видел силуэт на крыше. Знала, что в ту ночь пробоина в коридоре была слишком чистой для обычного обвала. Знала, что Кайл мог оказаться тем, кто сломал стену, и у неё была мысль, которой она не делилась ни с кем.

Но человек, который хотел бы убрать лишнего свидетеля, не принёс бы его на руках, обгорев сам. Он мог бы просто не успеть. Никто не сказал бы ни слова. Дом горел, люди бегали, а Джон лежал без сознания у обрушившейся стены. Идеальная возможность. Идеальная тишина.

Он выбрал иначе.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— Я просто... — Кайл смутился и опустил взгляд на свои руки. — Любой бы так сделал.

— Не любой, — тихо ответила Амелия. — Иди, пусть тебя осмотрят. Лекарь придёт и к тебе.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась, и в комнате остались только она и Джон.

Амелия долго стояла над ним, не двигаясь. За окном, над нижним городом, тянулся дым, тонкий и чёрный.

«Если он виновен, — думала она, — то он слишком умён. Если невиновен, то я ошиблась и едва не обвинила человека, который только что вытащил моего Джона из огня».

И ей почему-то не стало легче ни от одной из этих мыслей.

Кольцо на ладони ещё хранило тепло его кармана. Амелия сжала пальцы и подошла к столу, к чистому листу бумаги. Она окунула перо в чернила и написала первое слово.

«Нэя».

Потом, чуть ниже:

«Родители».

И ещё ниже, после долгой паузы, так, чтобы никто не смог прочесть через плечо:

«Кайл?»

Глава 31

Глава 31. Вечер после дыма

В спальне Беллы горели только две свечи. Она любила полумрак: в нём лицо оставалось гладким, а голос звучал мягче, чем был на самом деле.

Она лежала на боку, прижавшись к Кайлу всем телом, и целовала его в шею, медленно, от плеча к уху, а ладонью водила по груди, где под кожей ровно и спокойно билось сердце. Покрывало сползло к талии. Они оба были обнажены и не стеснялись этого, как не стесняются люди, давно привыкшие друг к другу. За окном шумел вечерний Мираген, далёкий и ровный, как море.

Она взяла его руку. Повязок на ней уже не было, только розовая, чуть блестящая кожа на месте ожогов.

— Хорошо, что целители Варстана приехали с нами, — сказала она. — Утром на эту руку было страшно смотреть.

Её пальцы медленно переплелись с его пальцами, один за другим.

— Ожог ведь был настоящий, — добавила она тише. — Я думала, тебя невозможно ранить.

— Обычно так и есть. — Кайл усмехнулся и сжал её руку. — Пришлось специально ослабить Небесное полномочие, чтобы огонь смог меня обжечь. Если бы я вынес Джона из пожара без единой царапины, люди бы задумались. А мне нужно, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Было неприятно?

— Терпимо. Зато выглядит правдоподобно.

Он высвободил руку, положил ладонь ей на щёку и поцеловал. Не торопясь, спокойно, как человек, который знает, чего хочет. Потом одним плавным движением перевернулся и навис над ней, опираясь на локти. Белла потянулась к нему, обвивая его шею, и свеча качнулась от её дыхания.

Дальше слова путались с поцелуями.

— Тише, — выдохнула она. — Нежнее.

— Так?

— Да. Так.

Он послушался. Белла прикрыла глаза и некоторое время просто жила в этом ритме, а потом заставила себя заговорить, потому что то, что она хотела сказать, не могло ждать.

— Ты знаешь, что говорят в городе?

— Расскажи.

Он не остановился, но голос его остался спокойным, и ей это понравилось: он умел слушать, даже когда ему было не до слов.

— После бала многие видели, как затягивались раны Вильта. Теперь они складывают одно с другим. Смерть служанки. Обвал в коридоре. Пожар в нижнем городе. — Она сглотнула. — И получается, что он не герой. Что он апостол Пепла. Что он запудрил мозги принцессе Капелле, и та ходит за ним, как за святым. По Мирагену уже ползут слухи.

— А кто их распускает? — спросил Кайл так, будто ему просто любопытно. — Ну, в смысле, кто первый начал?

— Тебе незачем знать. — Белла улыбнулась с закрытыми глазами. — Скажем так: певец на мосту уже сочинил куплет. Писарь в канцелярии «случайно» потерял бумагу, где записано, что Вильт в день пожара был в замке. Таверны любят красивые истории, а мы им их поставляем.

— Здорово придумано.

— Это ты придумал.

— Я? — Кайл усмехнулся. — Я только сжёг дом.

Она тихо рассмеялась, и в этом смехе было удовольствие человека, который держит поводья и точно знает, куда они ведут.

Кайл на секунду замер. Уткнулся лбом в подушку рядом с её головой, выдохнул, потом приподнялся на локтях и посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты рада?

Белла выдохнула стон, откидывая голову на подушку.

— Это всё твоя заслуга.

Он наклонился и поцеловал её, долго, спокойно.

— Я бы в жизни не дошёл до такого сам, — сказал он ей в губы. — Без тебя.

Белла вновь застонала, и ногти её впились ему в спину, а руки обхватили его крепче. Она не отпускала его, но голос её, когда она заговорила снова, прозвучал почти ласково:

— Люк сказал мне, что ты не стал добивать Джона. Мало того, ты поставил его на место, когда он потребовал это сделать.

Кайл прижался к ней сильнее. Слова его прерывались её вздохами, но были ясными:

— Если бы я убил Джона, подозрения Амелии оправдались бы. Насчёт человека в окне. А так, раз я сам принёс его после того, как сломал ему руку, они с Джоном сейчас, наверное, вообще ничего не понимают.

Белла выгнулась, закусив губу, и свеча на столике дрогнула. Кайл на секунду задержал дыхание, потом выдохнул и медленно опустился рядом, тяжело дыша. Простыни хранили тепло. Некоторое время они лежали молча, плечом к плечу.

Белла повернула голову.

— Ты сам до этого догадался?

— Ну... — Кайл смотрел в потолок. — Я боялся тебя подставить. И подумал, что будет, если Джон умрёт. Потом посчитал, как это выглядит со стороны.

Она долго смотрела на него, на профиль, на шрам над бровью, на спокойную линию рта.

«Умён, — подумала она. — Но всё ещё послушен».

Он продумал всё: ожоги, Амелию, Джона, слухи. И пришёл к ней с этим, как приносят хозяину добычу, чтобы услышать «хороший». Умный и послушный стоил дороже глупого и послушного. Нужно было только следить, чтобы он помнил, чья рука его кормит.

Белла подвинулась ближе, обняла его и положила голову ему на плечо.

— Как хорошо, что ты мой, — прошептала она.

— Ага, — сказал Кайл и накрыл её ладонь своей.

Одна из свечей догорела и погасла. Вторая ещё держалась, тонко и упрямо.

Где-то за стенами города, в тавернах и на мостах, слухи уже обрастали подробностями. К утру их будет вдвое больше, к вечеру втрое. Белла слушала, как они растут, почти так же ясно, как слушала дыхание Кайла рядом, и ей казалось, что весь Мираген лежит у неё на ладони, тёплый и послушный.

Позже, когда его дыхание стало ровным, Белла долго лежала без сна, глядя в потолок. «Проверить, — подумала она. — Не сегодня. Но проверить».

Потом закрыла глаза.

А в другом крыле резиденции Мирагена, в покоях, отведённых Капелле, в тот же час начинался совсем другой разговор.

Капелла созвала их вечером в гостиной. Вильт сидел на диване, Касиус стоял у камина, Дрейн у двери. Она ходила от окна к столу и обратно, и в движениях её была та собранность, которая приходила только перед важным решением: ни одного лишнего жеста.

— Предвыборные мероприятия в Мирагене прошли успешно, — сказала она. — Нас услышали, нас запомнили, и нас не успели сломать. Единственное исключение — интриги Беллы.

— Единственное, — повторил Касиус. — Принцесса, у вас удивительный талант называть пожары мелкими неприятностями.

— Касиус.

— Я просто цитирую.

Она остановилась у стола и положила ладони на столешницу.

— Предвыборные мероприятия закончены. Завтра на рассвете все принцессы покидают Мираген и возвращаются в свои города. Мы едем в Фордилос.

Повисла тишина. Вильт приподнялся.

— Все сразу?

— Таков порядок. Дальше голосование идёт в городах, а не здесь. — Капелла помолчала. — К тому же после сегодняшнего утра мне в Мирагене спокойно не будет.

Дрейн шагнул вперёд.

— Принцесса, есть то, что вам нужно знать. Слухи уже пошли. В тавернах нижнего города говорят, что герой Вильт принёс с собой Пепел. Что девушка в крыле Тейрода умерла из-за него. И что пожар сегодняшний тоже его рук дело.

Вильт сжал пальцы.

— Быстро, — тихо сказал Касиус.

— Это ещё не всё, — продолжил Дрейн. — Уличный певец на мосту уже сочинил куплет. Про героя, которого вынесло из пламени, и про тень, что идёт за ним по пятам. Люди слушают и бросают ему медяки.

— Куплет, — повторил Касиус. — Они не теряют времени.

— Оливия предупреждала, — Капелла кивнула, и лицо её стало жёстким. — Мы просто увидели начало на день раньше, чем ожидали. Значит, она не ошиблась.

— А Джон? — спросил Вильт.

Капелла взяла со стола сложенный лист.

— Амелия прислала записку. Джон очнулся. Рука сломана в трёх местах, но он будет жить. Он рассказал ей всё, что смог. — Она развернула бумагу и прочитала вслух: — «Человек в маске. Лица не видел. Одежда скрывала телосложение, голос был другим. Возможно, это Кайл. Но тогда зачем ему было меня спасать?»

В комнате стало очень тихо.

— Там есть ещё одна строка, — сказала Капелла и перевернула лист. — «Дом, из которого его вынесли, был пекарней. Хозяева, родители Нэи, мертвы. Тело девушки остаётся у меня. Больше мне некому ничего объяснять».

Касиус отвернулся к огню. Плечи его на мгновение напряглись.

— Значит, всё-таки успели, — глухо сказал он. — Я оставил её там, чтобы Белла не ударила по нам. А она ударила по ним.

— Касиус, — тихо сказал Вильт.

— Не надо. — Он не обернулся. — Я знаю, что мне скажут. Что нельзя было предугадать. Но я старше вас всех здесь и должен был.

Капелла подошла к нему, постояла рядом и не сказала ничего. Это было лучше любых слов.

Через минуту он выпрямился.

— Умный мальчик. Или очень хитрый человек. Или нам хочется, чтобы так было.

— Мы не знаем, — сказала Капелла. — И не станем решать за других. — Она сложила записку. — Но я прошу всех вас об одном: не оставайтесь с Кайлом наедине. Ни днём, ни ночью. Даже если он принесёт вам пирожки.

— Это самая страшная угроза в моей жизни, — пробормотал Касиус.

Вильт кивнул. Спорить было не с чем. Он сидел, глядя на свои руки, и думал о том, что меньше суток назад его вытаскивали из камина, а теперь о нём поют на мостах. Люди умели не прощать быстро.

Капелла подошла и села рядом. Не напротив, как обычно, а рядом, плечом к плечу, и взяла его за руку, не стесняясь Дрейна и Касиуса.

— Они начали с тебя, потому что ты мой, — сказала она негромко. — Если бы ты был им не нужен, они бы тебя не трогали. Помни это, когда услышишь песню.

— Постараюсь.

— Не старайся. Помни.

Касиус деликатно отвернулся к камину и сделал вид, что очень занят углями. Дрейн закашлялся.

— И ещё. — Капелла выпрямилась. — Когда мы вернёмся, мы начнём то, ради чего пришли. Люди должны увидеть, что мы такое, не то, что о нас шепчут. Слухи можно победить только делом.

— Звучит как речь перед битвой, — заметил Касиус.

— Это она и есть.

Она отпустила их. Дрейн ушёл готовить карету, Касиус, пробурчав что-то про сон и чай, вышел следом. Вильт задержался.

— Вильт.

— Да?

— Иди отдыхать. Завтра длинная дорога.

Она села к бумагам и склонилась над ними, словно разговор закончился. Но когда он дошёл до двери, добавила, не поднимая головы:

— И береги себя. Пожалуйста.

Он кивнул и вышел.

В коридоре его догнал Касиус. Вид у него был усталый, но глаза горели знакомым упрямым огоньком.

— Не раскисай, — сказал он вполголоса. — Песни имеют свойство забываться. Сначала их поют на каждом мосту, потом в двух тавернах, потом никто не помнит слов.

— Утешил.

— Старался. — Касиус потёр шею. — Слушай, у кареты ночью будет стоять двойная охрана, я сам проверю. А утром, перед выездом, загляну к Амелии: узнаю, как Джон. Она тоже уезжает, и ему предстоит дорога. И если встретишь Кайла, держи лицо. Улыбайся, кивай, спрашивай про здоровье. Он теперь герой дня.

— Ты думаешь, это он?

— Я думаю, что человек, который вытаскивает из огня своего товарища, достоин благодарности. — Касиус помолчал. — И внимания. Спокойной ночи, Вильт.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

В своей комнате Вильт долго стоял у окна. Над нижним городом ещё поднимался дым, серый и тонкий, уже не чёрный. Где-то далеко звонил колокол.

«Белла не остановится, — сказал Вожд негромко. — Но и мы тоже».

— Знаю.

Он обернулся и увидел на столе сложенный листок.

Утром этого листка не было. Дверь была заперта. Он подошёл, развернул, и по спине пробежал холодок: аккуратный, ровный почерк.

«Я приеду в Фордилос через неделю после первого голосования и пробуду там, сколько понадобится. Пока я там, ты мой. Предупреди Капеллу сегодня. О.»

Вильт перечитал записку трижды.

«Тихо ходит, — заметил Вожд и впервые за весь день не усмехнулся. — Очень тихо».

За стеной, в соседней комнате, светился огонь: Капелла не спала. Вильт прикинул в уме. Фордилос был городом Капеллы, её домом, её людьми. Условие, которое он принял в Мирагене, казалось далёким. А теперь у него появилась дата, и Оливия собиралась явиться в сердце чужих владений.

«Смелая, — сказал Вожд. — Приехать в чужой дом и потребовать то, что принадлежит хозяйке. Или очень уверена в себе, или очень одинока».

Вильт сжал листок в кулаке.

Он вспомнил слова, которые сказал Капелле утром. «Ты узнаешь заранее. Не потом». Она тогда не повысила голос. Она сказала «решено» и выбрала доверять. А он теперь стоял с запиской, которая ставила это доверие под удар, и знал, что промолчи он хоть до утра, молчание сойдёт за предательство.

«Идёшь?» — спросил Вожд.

— Иду.

«Только не говори сразу. Подожди, пока она допьёт чай».

— Она не пьёт чай.

«Тогда пока поставит чашку».

Вильт криво усмехнулся и открыл дверь. В коридоре горела одна лампа, и свет из-под двери Капеллы лёг на пол узкой золотой полосой. Он шагнул в неё, поднял руку, чтобы постучать, и на секунду замер.

Скажи ей сегодня.

Глава 32

Глава 32. Последний день в Мирагене

Капелла не спала. Он понял это ещё в коридоре, по полосе золотого света под дверью, и постучал не раздумывая, потому что если задержаться хотя бы на секунду, слова снова разбегутся, как мыши.

— Войди.

Она сидела у стола в домашнем платье, без украшений, с распущенными волосами, которые в свете лампы казались почти чёрными. Бумаги лежали аккуратной стопкой, перо стояло в чернильнице. Работать она давно перестала. Просто сидела и ждала.

— Я так и знала, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты всегда стучишься по-особенному, когда несёшь что-то тяжёлое.

— Это не тяжёлое. — Вильт закрыл за собой дверь. — Это записка.

Он положил листок на стол. Капелла взяла его двумя пальцами, развернула и прочитала. Дважды. Лицо её не изменилось, но пальцы, державшие бумагу, побелели.

«Я приеду в Фордилос через неделю после первого голосования и пробуду там, сколько понадобится. Пока я там, ты мой. Предупреди Капеллу сегодня. О.»

— Дверь была заперта? — спросила она.

— Да.

— Значит, пришла, пока ты был на ужине. Или раньше. — Она отложила листок. — Она не любит стучаться.

— Капелла...

— Подожди. — Она подняла ладонь. — Дай я договорю то, что думаю, пока не успела передумать.

Вильт замолчал.

Она встала и подошла к окну. Над нижним городом ещё висел серый дым, но уже тонкий, как нитка. В стекле отражались её лицо и лампа.

— Она приедет в мой город, — сказала Капелла. — В мой дом. К моим людям. Будет ходить по моим коридорам, и пока она там, ты мой, как ты ей и обещал. Она ничего не нарушила. Она всё сделала по правилам, и записка тоже.

— Я мог отказаться.

— Нет. — Она покачала головой. — Не мог. Она вытащила тебя, когда я не успела. Это не долг, но это вес. Он остаётся. — Она повернулась. — Знаешь, что самое неприятное? Мне она тоже понравилась.

Вильт моргнул.

— Что?

— Она честная. Говорит то, что думает, а делает то, что обещала. Это редкость среди нас. — Капелла невесело усмехнулась. — Тем хуже для меня.

Он подошёл и встал рядом. Не обнимая, просто встал плечом к плечу, как они стояли сегодня на диване.

— Я не уйду, — тихо сказал он. — Даже если ей принадлежу.

— Знаю. — Она не отодвинулась. — Но мне нужно, чтобы ты сказал это сам, когда она будет в моём доме. Не мне. Ей.

— Скажу.

— И ещё. — Её голос стал сухим и деловым, как всегда, когда она прятала что-то мягкое. — В моём доме правила мои. Она гостья. Ты её, пока она рядом, но дом мой, и кухня, и охрана, и слуги. Если она захочет что-то изменить, пусть спросит.

— Передам.

— Не надо. Скажу сама.

Она вдруг улыбнулась. Устало, почти нежно.

— Иди спать, Вильт. Завтра длинная дорога.

Он кивнул, но в дверях остановился.

— Капелла?

— Да?

— Спасибо, что не злишься.

— Я злюсь, — призналась она. — Просто красиво.

Он вышел. За дверью, в пустом коридоре, он выдохнул так, будто весь вечер задерживал дыхание.

Утро в Мирагене было серым и торжественным.

Вильт проснулся от песни. Тонкий мужской голос тянул её где-то у моста под окнами, лениво, но удивительно чисто, и слова доносились сквозь стекло:

«Из пламени вынесли, а пламя не жжёт,

и тень за героем по пятам идёт.

Кто принцессе шепчет, кто в ночи молчит?

Не тот ли, кто пеплом за стеной лежит?»

Он лежал, глядя в потолок, и слушал. Песня была простая, из тех, что запоминаются с первого раза и застревают на неделю. Певец дошёл до последнего куплета, ему кто-то бросил монету, и голос оборвался.

В дверь постучали.

— Это не я, — сказал Касиус, заглядывая в комнату. — То есть песня не моя, хотя у меня хороший слух. Одевайся, Вильт. Карета ждёт, а принцесса уже на площади и выглядит так, будто спала три часа и не в духе.

— Она слышала?

— Все слышали. — Касиус помолчал. — Дрейн хотел пойти и... пообщаться с певцом. Принцесса запретила. Сказала, что песню не остановишь, пока не остановишь тех, кто её платит.

Вильт натянул рубашку.

— Ты думаешь, это Белла?

— Я думаю, что певцы у нас обычно голодные и дешёвые, а этот спел как за хорошие деньги. — Касиус хмыкнул. — Пойдём. Ещё предстоит торжественное прощание, где все будут улыбаться друг другу сквозь зубы.

На главной площади перед резиденцией выстроились кареты семи городов. Слуги грузили сундуки, кучера поправляли упряжь, лошади фыркали и били копытами по мокрому камню. Принцессы стояли у ступеней, каждая в своём цвете, и перешёптывались с советниками. Над площадью висел тот неуловимый шум, который бывает в последний день любого большого собрания: все уже думали о дороге, но ещё делали вид, что слушают.

Вильт стоял рядом с Капеллой, чуть позади, как и положено герою её свиты. Касиус нёс какую-то чепуху про усталость и дурные сны, Дрейн проверял упряжь кареты, а Вожд молчал.

— Уважаемые принцессы! — Голос прозвучал звонко и ровно. — Прошу минуту внимания.

На ступени вышла Эран Карт. Короткие тёмно-синие волосы были стянуты ровной лентой, руки сложены перед собой. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, но держалась так, будто ночи без сна для неё всего лишь вопрос порядка.

— Предвыборные мероприятия в Мирагене завершены, — произнесла она. — Каждая из вас показала то, что должна была показать. Каждая услышала то, что должна была услышать. От имени Мирагена и принцессы Риты Вольт благодарю вас за участие и желаю вам благополучно добраться до ваших городов. Месяц голосования начнётся с первого дня после вашего возвращения. Да хранит вас Заповедь.

Она склонила голову. По площади прошёл негромкий одобрительный шум.

— Благодарю, Эран, — раздался спокойный голос.

Все обернулись.

У края площади, возле одной из карет с серебристым гербом Бюральда, стояла Оливия Белм. Белые волосы, родинка под правым глазом, сложенные руки. Несколько принцесс вздрогнули. Касиус дёрнулся так, что едва не схватился за ладонь.

— Я не знал, что она здесь, — прошептал Дрейн.

— Я тоже, — хмуро отозвался Касиус.

Оливия слегка улыбнулась всем сразу и никому в особенности. Потом её взгляд, на одну короткую секунду, нашёл Вильта в толпе. Она не кивнула и не подала знака, просто посмотрела так, как смотрят на человека, с которым уже обо всём условились. Вильт почувствовал, как у него загорелись уши.

— Мираген был прекрасным хозяином, — добавила она. — Особенно в последние сутки.

Рита Вольт, до того молча стоявшая рядом с Эран, перевела на неё взгляд и тут же отвела. Потом коротко повернулась к управительнице.

— Эран.

— Да, принцесса.

— Когда все уедут, займись расследованием. Обвал в западном крыле. Пожар в нижнем городе. Всё, что с этим связано. — Голос Риты был ровным, но под ним слышалась сталь. — Мне не нравится, что это случилось в моём городе.

— Будет сделано.

Принцессы начали расходиться к каретам.

К Капелле подошла Белла Рейдли. Белый костюм, ровная улыбка, ни одной лишней складки. Она остановилась в трёх шагах, ровно на расстоянии вежливости.

— Принцесса Фордменс. — Голос её был тёплым, как мёд. — Позвольте пожелать вам лёгкой дороги.

— Благодарю, принцесса Рейдли.

— Говорят, на южных трактах в последнее время неспокойно. — Белла чуть склонила голову. — Разбойники, слухи. Когда происходит столько событий сразу, дороги не всегда безопасны. Берегите себя и... — взгляд её скользнул к Вильту, — своих людей.

— Мы умеем беречь своих, — ровно ответила Капелла.

— Не сомневаюсь.

Белла улыбнулась ещё раз, всем лицом сразу, и отошла.

Касиус проводил её взглядом.

— Если это было прощание, — сказал он вполголоса, — то я предпочитаю, когда меня просто посылают подальше.

— Это была угроза, — тихо ответила Капелла. — Красиво упакованная.

Следом подошла Амелия. Она остановилась рядом с Капеллой и некоторое время смотрела на площадь, не на неё.

— Береги дорогу, — сказала она наконец. — Белла не любит оставлять недоделанное.

— Ты тоже береги.

— Мы встретимся на голосовании.

— Обязательно.

Они не обнялись и не пожали руки. Просто кивнули друг другу, как люди, которые вдруг поняли, что стоят по одну сторону, и не знают, что с этим делать.

Мимо Вильта прошла Лира Виоллет. Серебряный рог чуть блеснул на солнце. Она не остановилась и не повернула головы, только бросила на ходу:

— Я помню, что ты мне должен, герой. Не расслабляйся.

— Не расслаблюсь, — ответил Вильт.

Уголок её губ дрогнул. Больше она ничего не сказала.

Джон стоял у ступеней в тёмном плаще, правая рука на перевязи, лицо бледнее обычного. Рядом с ним молча, с прямой спиной, стояла Амелия. Она не смотрела на него, а смотрела вперёд, на площадь, как человек, который запоминает каждое лицо.

Кайл вышел из толпы неторопливо, в светлой рубашке нараспашку, с лёгкой улыбкой. Ладони его были чистыми и целыми.

— Привет, — сказал он. — Как ты?

— Жив, — ответил Джон.

Он протянул левую руку.

Кайл взял её. Рукопожатие было крепким, тёплым, настоящим.

— Спасибо, — сказал Джон. — Ты вытащил меня. Я бы там остался.

— Да ладно. — Кайл улыбнулся широко и просто. — Не мог же я не помочь другу в беде.

Джон держал его руку на секунду дольше, чем нужно. Смотрел в лицо, искал в нём то, что искал вчера. Находил только улыбку, чуть смущённую, чуть гордую, и ни тени расчёта.

— Береги руку, — добавил Кайл. — Целители Варстана хорошие. Хочешь, договорюсь?

— Спасибо. У нас свои.

Он разжал пальцы. Кайл кивнул им обоим, Амелии тоже, вежливо и коротко, и пошёл к карете Беллы, где его уже ждали. Белла стояла у дверцы, чуть склонив голову, и смотрела на него с тёплой, ничего не значащей улыбкой.

— Джон, — тихо сказала Амелия.

— Не здесь.

— Не здесь, — согласилась она. — Но скоро.

Вильт наблюдал за ними с другого конца площади и ничего не говорил. Ему казалось, что воздух между этими людьми натянут, как струна, и что одно неверное слово заставит её лопнуть.

— Вильт, — окликнула Капелла. — Карета.

Он сел. Касиус забрался следом, Дрейн занял место снаружи рядом с кучером. Дверца захлопнулась. Колёса тронулись по мокрому камню.

— Итак, — сказал Касиус, откидываясь на подушки. — Что я пропустил за ночь? Только честно. По лицам вижу, что что-то интересное.

Капелла посмотрела на Вильта. Вильт посмотрел на Капеллу.

— Оливия приедет в Фордилос, — сказала она ровно. — После первого голосования. Погостить.

— Погостить, — повторил Касиус.

— На сколько понадобится.

— И пока она там...

— Вильт принадлежит ей, — закончила Капелла. — Так они договорились.

Касиус помолчал.

— Принцесса, я, конечно, не ожидал, что у вас такой широкий круг гостей, — сказал он наконец. — Но если понадобится помощь с размещением, имейте в виду: комната рядом с кухней свободна.

— Касиус.

— Я просто хочу, чтобы всем было удобно.

Вильт не удержался и фыркнул. Капелла отвернулась к окну, и плечи её чуть дрогнули. Напряжение, державшееся с вечера, лопнуло и рассыпалось тихим смехом. Колёса мерно стучали по мостовой.

Потом разговор затих. Капелла закрыла глаза и сама не заметила, как её голова опустилась Вильту на плечо. Касиус сделал вид, что рассматривает потолок кареты, и зашелестел какими-то бумагами, хотя читать их, конечно, не собирался. За окном проплывали последние дома Мирагена, тёмные от ночной сырости, с бельём на верёвках и дымом из труб.

Вильт сидел очень тихо. Он думал, что вчера утром ещё считал себя человеком, которого вытащили из камина, а сегодня его имя поют на мосту. Что Оливия приедет в Фордилос. Что где-то в Мирагене остался Кайл с улыбкой и теплой рукой, которую только что пожал Джон. Что Белла сказала «берегите своих людей», и за этой фразой не было ничего, кроме вежливости, и было всё.

Мысли шли по кругу, как лошади в упряжи, и не приводили никуда. Он поймал себя на том, что считает повороты дороги, как считают шаги перед прыжком в холодную воду, и заставил себя перестать.

Мираген медленно поплыл за окном. Площадь, ступени, серые лица принцесс, фигура Эран Карт, всё ещё стоящая на крыльце, как стойкая тень. Потом улицы, мосты, каналы с тусклой водой. Над нижним городом ещё поднималась тонкая струйка дыма, уже почти невидимая.

Вильт закрыл глаза.

«Мне не нравится эта дорога», — тихо сказал Вожд.

— Почему?

«Не знаю. Просто не нравится. Слишком спокойно».

— Мы же уезжаем. Это хорошо.

«Хорошо, — согласился Вожд. — Пока».

Карета качнулась на повороте и выехала за городские ворота. Впереди, до самого горизонта, тянулась серая дорога в сторону Фордилоса.

Глава 33

Глава 33. Булыжник

На третий день пути дорога вышла к холмам.

Серые мирагенские поля остались позади, и впереди стелилась мягкая, чуть пожелтевшая равнина, перерезанная лентой тракта. Ветер гнал по небу низкие облака, и с каждой милей воздух казался чище. Сержант Дрейн, грузный, усатый, с лицом, похожим на печёное яблоко, всю дорогу ворчал на новобранцев: то строй им не тот, то седло не затянуто, то песня фальшивая. Новобранцы огрызались шёпотом и ехали ровнее. Касиус ещё утром пересел на коня, пробормотав что-то про свежесть и необходимость размять ноги, и теперь ехал рядом с каретой, делая вид, что любуется окрестностями, хотя Вильт отлично знал: он просто давал им побыть вдвоём.

Капелла сидела, прижавшись к Вильту всем боком, и водила пальцем по его ладони. Она давно сняла перчатки, расстегнула воротник и выглядела так, как, наверное, выглядела дома: младше, мягче и почти беззаботно.

— Представляешь, — тихо сказала она. — Ещё день, и мы будем в Фордилосе.

— Представляю.

— Никаких приёмов. Никаких улыбок сквозь зубы. Никого, кто следит, что я говорю и с кем стою. — Она положила голову ему на плечо. — Мой дом. Мой камин. Моя кухня, где никто не варит чай по протоколу.

— Касиус будет жаловаться.

— Касиус всегда жалуется. Это его способ говорить, что ему хорошо. — Она улыбнулась, не открывая глаз. — Наконец-то мы будем в родном Фордилосе без лишних ушей и политических взглядов. Только мы. И те, кого мы выберем.

— Звучит как мечта.

— Это не мечта. — Она приподняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Это план.

Вильт засмеялся. Он взял её лицо в ладони, и она не отстранилась, а потянулась ближе, так что ресницы коснулись его щеки. За окном мерно стучали копыта, скрипела упряжь, кто-то из солдат негромко напевал что-то про дорогу и дом. Пахло нагретой кожей, дорожной пылью и яблоками, которые Капелла утащила из дворцовой кладовой и теперь прятала в корзинке под сиденьем. Один огрызок уже лежал у Вильта на колене. Снаружи Дрейн рявкнул: «Подтянись, голуби!», и кто-то из солдат хохотнул. Мир был тёплым, тихим и очень простым.

— Знаешь, чего я хочу? — спросила она.

— Чего?

— Чтобы так было всегда.

«Вильт».

Голос Вожда прозвучал не в ушах, а где-то под рёбрами, ровно и так холодно, что у Вильта перехватило дыхание.

«Вильт. Уходи отсюда. Сейчас».

Он замер.

— Что?

— Что «что»? — Капелла моргнула.

«Немедленно! Не думай! Вон из кареты, вон, вон!»

Это был не голос, а крик. Таким Вожд не говорил никогда: ни в камине, ни в зале с Лирой, ни перед Оливией. В нём не было ни насмешки, ни расчёта, только чистый, животный ужас.

— Капелла, — выдохнул Вильт. — Надо выйти. Надо... Касиус! КАСИУС!

Она нахмурилась и села.

— Вильт, что с тобой? Что случилось?

— Я не знаю. Вожд говорит...

Мир ударил.

Это не был звук. Сначала мир просто перестал держаться: в ушах лопнуло, в груди стукнуло, как от удара кулаком, и только потом пришёл рёв. Это была волна, пришедшая снизу, из самой земли, и она разорвала карету, как бумагу. Пол вылетел из-под ног. Стены сложились. Вильт успел увидеть лицо Капеллы, округлившиеся глаза, открытый рот, и потом всё смешалось в рёве, в треске, в белом мареве пыли.

Что-то огромное упало совсем рядом.

Он не видел, что именно. Видел только, как дорога в тридцати шагах от кареты вспухла чудовищным горбом, как камень, глыба размером с дом, вошёл в землю и раскрошил её в щебень. Ударная волна пошла кругом. Лошади завизжали, одну с телегой подбросило вверх и швырнуло в кусты. Люди закричали, и крики оборвались так быстро, что стало страшнее. В воздухе повис запах горячего камня, крови и вырванной с корнем травы.

Вильт упал на что-то мягкое и твёрдое одновременно. Над ним навис полупрозрачный купол: мерцающий, золотистый, дрожащий от ударов щепок и камней. По его поверхности бегали трещины, как по льду весной.

— Держитесь за меня! — Голос Касиуса прозвучал рядом, хриплый и жёсткий. — Не двигайтесь, пока не скажу!

Он стоял на одном колене, вытянув руку вперёд. Ладонь его горела ровным светом, и купол над ними, над Капеллой, прижатой к Вильту, и над ним самим, держался из последних сил. Вокруг осыпались доски, спицы, куски обшивки. Пыль медленно садилась.

Потом всё стихло.

Тишина была тяжёлой, как вода. Где-то капало. С разломанной повозки сыпалась мука, и белая взвесь медленно оседала на мёртвых, на живых, на лошадиные бока. Где-то далеко-далеко, будто сквозь вату, кто-то стонал. Касиус опустил руку. Купол погас, как задутая свеча.

— Живы? — спросил он, и голос его дрожал.

— Да, — выдохнула Капелла. Она села, держась за голову, и на щеке у неё алела свежая царапина. — Вильт?

— Цел.

— Дрейн, — сказал Касиус. Лицо у него побелело. — Где Дрейн?

Они поднялись.

Вокруг было то, что раньше называлось караваном. Карета Капеллы лежала на боку, вывернутая, с оторванной стенкой и сломанной осью. Остальные повозки разбросало, как щепки. На дороге лежали люди. Много. Слишком много. Некоторые неподвижно, нелепо вывернув руки и ноги. Некоторые шевелились, пытаясь подняться.

Дрейн лежал у обломков второй повозки. Тёмная лужа расползалась под ним, мундир был разорван от плеча до пояса. Касиус упал рядом на колени.

— Дышит. — Он приложил ладони к груди сержанта, и свет вспыхнул, мягкий, тёплый. — Тяжело, но дышит. Капелла, мне нужны бинты. Любая ткань.

Она метнулась к сундуку, вышвырнутому из кареты, и вернулась с охапкой тряпок. Руки её дрожали, но движения были точными.

Рядом лежал солдат, тот самый, что напевал про дорогу. Шлем с него слетел, глаза были открыты и смотрели в небо с недоумением, будто он всё ещё не допел куплет. Вильт отвернулся.

— Двенадцать, — произнёс кто-то глухо. Молодой солдат с рассечённым лбом стоял, сжимая в кулаке шлем. — Двенадцать наших, господин. Мёртвые. Шесть тяжёлых. Остальные... остальные целы.

Касиус стиснул зубы.

— Ясно. — Он поднял голову и крикнул так, что его услышали все: — Слушать меня! Кто на ногах, ко мне! Тех, кто ходит, на дорогу! Тех, кто не ходит, на плащи, и всех в одно место, вон под тот холм! Не толпитесь, не паникуйте! Помогайте друг другу!

Солдаты зашевелились. Люди хватали раненых, тащили на плащах, укладывали рядами. Кто-то плакал, кто-то молча перевязывал чужие раны. Вильт подхватил под руки двоих и оттащил к склону, стараясь не смотреть на лица.

И тогда воздух сжался.

Он ощутил это раньше, чем понял. Вокруг него будто кто-то выкачал пространство: уши заложило, грудь стиснуло, мир стал плотным, густым, как смола. Обломки кареты, лежавшие рядом, дрогнули. Куски металла, обручи, обрывки обшивки, железные полосы со сломанной оси, сами собой поползли к нему, оплетая ноги, пояс, руки.

— Вильт! — закричала Капелла.

Он не успел ответить. Воздух вокруг него взорвался, и земля ушла из-под ног. Он взмыл вверх, в серое небо, окружённый вихрем железных полос, и мир внизу стремительно уменьшился: карета, холмы, дорога, маленькие фигурки людей.

Он услышал крик Капеллы, тонкий, отчаянный, и потерял сознание от рывка.

Она бежала.

Она не помнила, как вскочила, как перепрыгнула через обломок оси. Просто бежала в ту сторону, куда улетел Вильт, и каждый шаг отдавался в ушах гулом. Касиус схватил её за рукав у подножия холма.

— Стой!

— Пусти!

— Стой, говорю! — Он дёрнул её к себе. — Если ты побежишь вслепую, ты потеряешь и его, и себя! Дыши!

Она задыхалась. В глазах плыли чёрные пятна, руки тряслись.

— Он там. Он там один.

— Знаю. — Голос Касиуса был ровным, но в нём звенела та сталь, которая бывает у людей, держащих себя в тисках. — Я не сказал, что мы не пойдём. Я сказал, что пойдём вместе. Тихо. Смотри.

Сердце билось у неё в горле так громко, что она боялась, как бы его не услышали. Касиус указал вперёд, на гребень холма. Они поднялись, пригибаясь, пока не добрались до верха, и осторожно выглянули.

В ложбине за холмом, среди высокой жёлтой травы, стояли две девушки.

Обе в белых робах до пят, с широкими рукавами, без украшений. Одна русая, с волосами цвета спелой пшеницы, заплетёнными в тугую косу. Глаза у неё были зелёные, ясные, как вода в лесном озере. Она держала Вильта за руку. Он висел в воздухе чуть выше травы, в железном коконе, неподвижный, с закрытыми глазами, и от её ладони, лежавшей на его запястье, тянулись тонкие, почти невидимые нити.

Вторая была брюнеткой. Чёрные как смоль волосы, чёрные глаза, тонкое бледное лицо с острым подбородком. Она стояла чуть сбоку, расслабленно, сложив руки на груди, как человек, которому всё заранее известно.

— Эмеральда, — сказала брюнетка негромко, и голос её разнёсся неожиданно ясно. — Булыжник был лишним. Нас видно за три мили.

— Зато эффективно. — Русая улыбнулась. Улыбка была детской и совсем не вязалась с тем, что она только что сделала. — Не будь занудой, Цырида.

— Я не зануда. Я осторожна.

— Ты скучная.

Капелла рванулась вперёд, но Касиус придержал её.

— Нет, — прошептал он. — Их двое. И они только что сложили на нас гору.

Под ногами девушек зашевелилась тень.

Не от солнца и не от облаков. Тень поползла от их ног, густая, чёрная, как разлитые чернила, и на её краю трава не гнулась, а просто исчезала, и расплылась широким кругом по траве. Они сделали шаг. Тень приняла их, как вода принимает пловцов. Сначала по щиколотки, потом по колени, по пояс. Русая шла вперёд, не отпуская руку Вильта, и тело его скользило следом, погружаясь в чёрное.

— Вильт! — закричала Капелла и всё-таки вырвалась.

Она бежала вниз по склону, и трава хлестала по ногам. Расстояние сокращалось: десять шагов, восемь, пять.

Тень сомкнулась над головой Вильта.

Потом, будто кто-то выдернул пробку, чёрный круг дрогнул, сжался в точку и исчез. На траве осталась только вмятина, круглая, без единой травинки.

Капелла упала на колени там, где только что был край тени.

Ничего. Только ветер и шорох сухих стеблей.

Касиус подошёл молча. Остановился рядом, глядя на пустой круг.

— Белые робы, — сказал он глухо. — Не гвардия, не слуги и не разбойники. Такие не грабят дороги. Такие приходят за одним человеком.

— Они забрали его, — прошептала Капелла.

— Забрали. — Он присел и провёл ладонью над землёй. — Не убили. Не убили, Капелла. Если бы хотели убить, убили бы на месте.

Она подняла голову. Глаза у неё были сухие, горящие, страшные.

— Тогда зачем?

Он не ответил. Подобрал с края вмятины что-то маленькое, блестящее, и поднёс к свету. Крошечный осколок, прозрачный, как слеза, с острыми гранями. Он сверкнул на солнце радужным огнём.

— Алмаз, — сказал Касиус тихо. — Тот булыжник был не просто камнем. Её рук дело: она сжала его, пока он не стал твёрже любого камня. Мы выжили, потому что я успел поставить щит. Но кто бы это ни был, я не встречал такой силы.

Капелла взяла осколок. Он был холодным, и на гранях, если приглядеться, дрожали крохотные отражения неба.

— Мы найдём его, — сказала она.

— Найдём.

— Не «может быть». Найдём.

Касиус посмотрел на неё долго.

— Найдём, — повторил он.

Она встала. Отряхнула колени и выпрямилась так, что на миг в ней не осталось ничего от девушки, которая час назад дремала на плече у Вильта. Теперь это была принцесса Фордилоса.

— Возвращаемся к раненым, — сказала она. — Дрейн первым. Потом лошади, потом дорога. Мы вернёмся в Фордилос, соберём всё, что у нас есть, и начнём искать. Если надо, перевернём страну.

— Принцесса...

— Это не просьба, Касиус.

Он кивнул.

Они пошли вверх по склону, к разбитому каравану, к раненым, к мёртвым.

К закату у подножия холма стоял лагерь. Шесть носилок из плащей и копий, два костра, вода из фляг. Касиус ходил между ранеными, и там, где он останавливался, стоны стихали. Дрейн открыл глаза уже в сумерках.

— Принцесса, — прохрипел он. — Господин Касиус... Простите. Не уберёг.

— Молчи, сержант, — сказал Касиус. — Ты берёг. Это булыжник не уберёг.

— Что с мальчишкой?

Никто не ответил. Дрейн закрыл глаза.

Капелла отозвала Касиуса к краю лагеря. Ночь наползала быстро, и в траве уже стрекотало что-то мирное, неуместное.

— Нужен гонец в Фордилос, — сказала она. — Лучший конь, лучший наездник. Пусть поднимут гарнизон, пусть пришлют повозки и лекарей. Пусть закроют дороги, порты и перевалы. Любой отряд в белых робах задерживать.

— Двое девушек в белых робах, — уточнил Касиус. — Я бы не стал надеяться на дороги. Они ушли через тень. Им дороги не нужны.

— Тогда что нам нужно?

— Следы. — Он присел у костра и достал из-за пазухи осколок. — Такая сила не берётся из ниоткуда. Алмазы из камня, тени вместо дверей. Кто-то о них знает. Кто-то в Ральдории видел белые робы и молчит. Нам нужно найти этого кого-то.

— У нас нет времени на поиски.

— У нас есть Вильт. — Касиус посмотрел на неё. — Они взяли его живым. Значит, он им нужен живым. А пока он нужен, он жив.

Она долго молчала. Потом сжала осколок в кулаке так, что побелели костяшки.

— Если с ним что-нибудь сделают...

— Тогда я лично объясню им, как они ошиблись, — тихо сказал Касиус, и от его улыбки у молодого солдата, подносившего хворост, выпал из рук весь запас.

Гонец ушёл за полночь. Звёзды повисли низко, холодные, и Капелла сидела у костра, не отрывая взгляда от пустого неба над холмом.

А в другом месте, далеко за пределами её взгляда, Вильт открыл глаза.

Первым пришло тепло. Потом запах: тонкий, сладкий, живой. Цветы. Не букет и не духи, а будто он лежал посреди луга в разгар лета. Потолок над ним был высокий, светлый, и по нему бегали солнечные зайчики, отражённые от воды. Где-то негромко журчал фонтан.

Он лежал на низкой кушетке, укрытый тонким пледом. Железа не было. Рубашка была чистая, чужая, из мягкого льна. Руки свободны.

«Вильт, — тихо сказал Вожд. — Не двигайся резко. Здесь нет ни одной стражи, и это хуже, чем если бы была».

Он сел. Голова гудела, во рту стоял вкус меди. Комната оказалась круглой, с белыми стенами и высокими окнами, за которыми качались ветви цветущих деревьев. Посередине стоял огромный круглый стол из тёмного дерева, и вокруг него десять кресел. Высокие спинки, на каждой вырезан свой знак: меч, весы, ключ, закрытая ладонь.

Заняты были три.

В первом кресле, закинув ногу на ногу, сидела Эмеральда. Она грызла яблоко, то самое, подумал Вильт с идиотской ясностью, яблоко, и совсем не выглядела человеком, только что убившим двенадцать солдат. Рядом, прямая как струна, сидела Цырида. Она смотрела на него не мигая, и тень под её креслом лежала чуть гуще, чем должна.

Третьим был мужчина. Лет сорока на вид, худой, с аккуратной бородкой и светлыми глазами, которые будто успели повидать больше, чем положено. Он лениво вертел в пальцах серебряные часы на цепочке, и стрелки на них стояли.

— Он проснулся, — сказал мужчина мягко. — Видите? Я говорил, что рано волноваться.

— Ты вообще ни о чём не волнуешься, Чарльз, — буркнула Цырида.

— Это моя главная добродетель.

Семь кресел пустовали. Пыли на них не было.

— Где остальные? — спросил Вильт. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

— Не пришли, — Эмеральда пожала плечами и откусила яблоко. — Кто занят, кто обижен, кто делает вид, что их тут нет. Не обращай внимания. Садись. Тебе давно оставили место.

Она кивнула на десятое кресло, в самом конце стола. На его спинке был вырезан знак: две ладони, сомкнутые в рукопожатии.

Вильт посмотрел на кресло и почувствовал, как внутри Вожд замер.

«Не садись, — сказал он. — Или сядь. Я не знаю, что хуже».

Глава 34

Глава 34. Круглый стол

Дверь открылась без стука.

Вошёл парень лет двадцати пяти, в чёрной робе до пят, перехваченной простым кожаным поясом. Чёрные волосы падали на лоб неровными прядями, а глаза были красные. Не воспалённые, не злые, а ровного, тёмного, почти рубинового цвета, будто кто-то налил в них вино и забыл о нём. Он остановился на пороге, и в комнате сразу стало тише, хотя фонтан продолжал журчать.

Он посмотрел на Вильта. Долго, не мигая, как смотрят на вещь, которую давно искали и совсем не ожидали увидеть именно здесь.

Потом перевёл взгляд на Цыриду.

— Откуда вы его достали? — спросил он негромко.

Голос у него был спокойный, почти усталый. От этого вопрос прозвучал страшнее, чем если бы он кричал.

Цырида даже не пошевелилась.

— По всему Мирагену пошли слухи об апостоле, — сказала она. — Говорили, что есть человек с Заповедью Единства. Мы решили проверить, правда ли это.

— И?

— По дороге нашли его в карете. Вокруг охрана, принцесса, вооружённые люди. Он, судя по всему, был в плену. Мы его спасли.

Вильт поднялся с кушетки.

— В плену?

— Ну да. — Цырида повернула к нему голову. — Ты же ехал под конвоем.

— Я ехал домой!

— Правда? — Она приподняла бровь. — Надо было сказать.

Вильт сделал три шага и с размаху ударил ладонью по столу. Дерево глухо охнуло, яблочный огрызок в руке у Эмеральды подпрыгнул.

— Как я должен был сказать?! — заорал он. — Вы по мне булыжником ударили! Размером с дом! Двенадцать человек мертвы! Ещё шестеро еле дышат! У меня там... — Голос сорвался. — Там моя женщина осталась, и она, наверное, думает, что я погиб!

Тишина.

Он понял, что делает, только когда ладонь заныла от удара. Колени подрагивали, в ушах стучала кровь. Это была не смелость. Это была злость, такая густая, что на страх просто не осталось места. Но стоило ей схлынуть, как страх вернулся: перед ним сидели люди, способные превратить булыжник в алмаз и стереть караван одним движением.

— Булыжник, — медленно произнесла Цырида, — был идеей Эмеральды. Я ей с самого начала говорила, что не стоит.

Эмеральда выпрямилась так резко, что кресло скрипнуло.

— Не надо меня обвинять! Вообще-то с самого начала идея, что его держат в плену, была твоя! А я всего лишь предложила решение. Мало кого из апостолов можно просто убить камнем. А вдруг он из нашей породы? Вдруг ему ничего не будет?

— То есть ты проверяла на людях, подойдёт ли камень, — сказал Чарльз задумчиво.

— Я не проверяла! Я рассчитала!

— Двенадцать мёртвых, Эмеральда.

— Двенадцать — это потери. Я их не планировала. — Она откусила яблоко и замолчала, хмуро глядя в стол.

Вильт стоял, тяжело дыша, и водил взглядом по лицам. Эмеральда жевала, делая вид, что это не про неё. Цырида смотрела с вежливым отвращением. Чарльз повертел в пальцах свои часы с замершими стрелками.

Из всех, кто сидел здесь, молчали только двое: мужик с часами и парень в чёрной робе. Парень так и стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на Вильта. Не враждебно. С любопытством, к которому примешивалось что-то вроде тоски.

— А вы кто такие вообще? — спросил Вильт.

Чарльз поднял голову.

— В смысле, кто такие? — Он удивлённо моргнул. — Заповедь тебе ничего не сказала?

— Вожд?

Красные глаза в дверях дрогнули.

— Ты ему уже имя дал? — спросил парень.

Вильт даже не повернулся.

— Вожд, что тут происходит? Кто они?

Внутри раздался вздох. Долгий, тяжёлый, как у человека, которому предстоит объяснять очевидное.

«Это апостолы заповедей, — сказал Вожд. — Не рождённые с силой, а избранные. Заповедь сама выбирает тело, которое считает достойным сосудом, и входит в него, когда прежний сосуд умирает. Так было и с тобой. Те, о ком я хотел рассказать, когда придёт время. Время, как видишь, пришло само».

«И ещё, — добавил он тише. — Пока ты за этим столом, они тебя не тронут. Старое правило: апостол не поднимает руку на апостола в зале переговоров. Не вздумай уходить, пока не поймёшь, где выход».

«Я знаю половину из тех, кто сейчас перед тобой, — продолжил Вожд быстро, будто боялся, что не успеет. — Слушай меня, когда я скажу. Любой враг за этим столом стоит целого королевства, а ты только что поднял голос на троих из них. Больше врагов не наживай».

«Ты мог предупредить раньше», — мысленно огрызнулся Вильт.

«Я предупреждаю сейчас».

— Апостолы, — повторил Вильт вслух.

— Вот видишь, — сказала Эмеральда. — Он нас знает.

— Он нас не знает, — поправила Цырида. — Он только что про нас услышал.

Вильт сел. Не потому что хотел, а потому что колени вдруг отказались держать. Кресло с вырезанными ладонями оказалось ровно под ним. Он дёрнулся, но вставать не стал.

Парень отлепился от дверного косяка, подошёл к столу и опустился на место напротив. Спинка его кресла была украшена знаком в виде щита и сердца.

— Меня зовут Юриель, — сказал он. — Первая заповедь, Преданность. Это Эмеральда, вторая, Бесстрастие. — Он кивнул на русую. Та фыркнула в яблоко, потому что бесстрастной в эту минуту не выглядела совсем. — Цырида, четвёртая, Покой. Чарльз, седьмая, Верность. Остальных ты не видишь, они не пришли.

— Почему? — спросил Вильт.

— Потому что мы им не нужны. Или они нам. — Юриель пожал плечами. — Зависит от того, кого спросить.

«Юриель, — сказал Вожд негромко. — Верность без трещин. Не предлагай ему предательства и не делай вид, что ты на его стороне, если это не так. Он чувствует. Эмеральда непредсказуема, но не злопамятна. Цырида злопамятна, но предсказуема. Чарльз помнит всё и никому не рассказывает».

«Они у тебя как карточная колода», — подумал Вильт.

«Я знал их, когда ты ещё не родился».

— А я?

— А ты десятый. Единство. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Самое неудобное место за этим столом. Оно пустует с тех пор, как умер король Зено.

Вильт моргнул. Об этом ему уже говорили белые маски в Фордилосе, но слышать то же самое от апостола оказалось иначе.

— И что это значит? Чем вы вообще занимаетесь?

— Тем, чем должны были всегда, — сказал Юриель. — Не позволять друг другу сойти с ума.

Он откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал, подбирая слова.

— Давным-давно, когда в мире ещё водились твари Бездны, демоны, драконы и полулюди, которые считали людей едой, нас называли апостолами Арстана. Заповеди избирают тело, достойное стать сосудом, когда прежний сосуд умирает, и дают силу, равную частице самого бога. Мы стояли между людьми и тем, что приходило из темноты. Это была наша работа, и мы с ней справлялись.

— Потом заключили мир, — вставил Чарльз. — Между разумными расами и людьми. Красивая история. Договоры, печати, клятвы.

— Потом, — продолжил Юриель, — первый король объединённого народа Вальдрик Артий объявил церковь Арстана недействительной. Зачем богу посредники, если есть король? И потребовал, чтобы мы служили его трону. Охраняли королевство как гвардия.

— Вы отказались, — сказал Вильт.

— Мы не стали подчиняться тем, кого должны были защищать. — Голос Юриеля стал сухим. — Ушли. Забились в глушь, назвали себя культом Пепла, чтобы нас не искали. И забыли, что оставили после себя.

— Что?

— Мир, в котором нет силы, способной сдержать другую силу, — сказала Цырида. Она смотрела мимо него, на окно. — Мы остались. Каждый сам по себе. И у каждого за сто лет появилась своя свита, свои последователи, свои земли. Это перестало быть братством. Это стало десятью маленькими королевствами, у которых в руках сила, способная стереть половину континента.

— Если кто-то сорвётся, — тихо добавил Чарльз, — остановить его будет некому. Он просто возьмёт и сделает. Один человек. Один приступ ярости или скуки.

Вильт посмотрел на Эмеральду. Та сосредоточенно ковыряла огрызок.

— Поэтому раз в год, — сказал Юриель, — мы собираемся здесь. За этим столом. Переговоры. Обмен претензиями, уступки, обещания не лезть друг к другу. Только так мир держится. Десять сил, которые сдерживают друг друга.

— Девять, — поправил Вильт.

— Девять. И в этом проблема. — Юриель положил ладони на стол. — Цырида и Эмеральда давно в союзе. Они вдвоём голосуют одинаково, и ещё один-два человека с ними. Без десятого голоса равновесие хромает. Остальным кажется, что дело идёт к тому, что эти двое станут решать за всех.

— Мы не собираемся, — сказала Эмеральда.

— Вы не собираетесь, — согласился Юриель. — Но выглядит так.

Вильт медленно выдохнул.

— То есть Единство не склеивает вас, а просто лишний ограничитель.

— Именно. Единство не заставляет нас дружить. Оно делает договорённости честнее. Ещё один голос, который невозможно купить, запугать или заставить. — Юриель пожал плечами. — Для остальных девятерых ты неприятная новость. Одним ты нужен как арбитр, другим как угроза.

— Кому как? — спросил Вильт.

— Скоро узнаешь.

Юриель побарабанил пальцами по столу.

— Есть ещё одно обстоятельство, — сказал он. — В последнее время по всей Ральдории ходят слухи о трёх героях. Пришельцы из другого мира, у каждого своя сила, и сила эта растёт быстрее, чем положено. Говорят, один сжимает воздух, как кулак. Другой зовёт молнии. Третий...

Он замолчал, поискав слово.

— Третий, говорят, забирает чужое. Это беспокоит. Для культа они потенциальная угроза. Если герои начнут вмешиваться в наши дела, равновесие рухнет раньше, чем мы успеем сесть за стол.

— Мы пытаемся понять, кто они и чего хотят, — добавил Чарльз. — Пока безуспешно.

— Один из них здесь, — сказала Эмеральда.

Она не повернулась. Просто вытянула руку с огрызком вперёд и ткнула им в Вильта.

Тишина упала мгновенно.

— Что? — спросил Юриель.

— Он герой. — Эмеральда пожала плечами. — Ну или один из них. Я же гуляла по Мирагену, пока там шли все эти предварительные мероприятия. Скучно было. Ходила по рынкам, слушала, о чём болтают. И про него пели. Песни, представляете? В трактирах, на площадях. Про парня, который вылез из ниоткуда и спас принцессу. В песнях он то высокий, то ужасно мрачный, то с чёрными как ночь волосами. Мелодии разные, а имя везде одно.

— Ты знала, — медленно сказала Цырида. — И молчала.

— Ты не спрашивала.

— Я спрашивала, зачем мы его берём!

— А ты слушала только про «слухи об апостоле». — Эмеральда безмятежно откусила яблоко. — Я не люблю повторяться.

Чарльз прикрыл глаза. Часы в его руке дрогнули, и стрелки сдвинулись на деление, будто мир на миг перевёл дух.

Юриель не шевелился. Красные глаза смотрели на Вильта в упор, без гнева, но так цепко, что захотелось втянуть голову в плечи.

— Это правда?

Вильт открыл рот. Закрыл. Попытался придумать, что ответить, и не смог. Любое «да» делало опасным не только его, но и Кайла с Джоном.

«Не говори про остальных, — быстро сказал Вожд. — Ни слова. Ни имён, ни примет».

— Допустим, — выговорил Вильт. — Допустим, я один из них. Что это меняет?

— Всё, — тихо сказал Юриель. — Или ничего. Зависит от того, зачем ты здесь.

— Я не планировал здесь быть.

— Знаю. — Юриель чуть расслабил плечи. — Поэтому разговариваем, а не воюем. Но теперь у меня ещё один вопрос. Где двое других?

— Не скажу.

Цырида вскинула бровь. Эмеральда перестала жевать.

— Почему?

— Потому что они мои друзья, — сказал Вильт. — Вы только что убили двенадцать человек, чтобы меня похитить. Если я отдам вам их имена, что вы сделаете? Пошлёте булыжник и за ними?

— Мы не... — начала Эмеральда.

— Именно так вы бы и сделали.

Эмеральда замолчала. Уши у неё порозовели.

Чарльз вдруг тихо рассмеялся.

— Вот видите, — сказал он остальным. — Я же говорил, что с этим будет интересно.

— Это не смешно, — отрезала Цырида.

— Конечно, нет. Но он только что отказал сразу трём апостолам и не вздрогнул. — Чарльз покрутил часы. — Это дорогого стоит.

Юриель долго смотрел на Вильта, потом кивнул.

— Хорошо. Пока оставим. Но однажды придётся говорить.

— Однажды.

«Ты держишься неплохо, — сказал Вожд. — Но они не лгут и не договаривают. Про свой союз Эмеральда и Цырида говорят неохотно».

«Заметил», — мысленно ответил Вильт.

— Хорошо. Допустим, я десятый. Допустим, вы меня не обманываете. Почему было просто не прислать письмо?

— Письма не работают, — сказала Цырида. — Прежние носители сжигали их, не читая.

— Потому что в них было написано «немедленно явись и подчинись», — вставил Чарльз.

— Потому что так принято, — отозвалась Эмеральда.

— Мы поумнели, — сказал Юриель. — Немного. Теперь сначала берём человека, а потом извиняемся.

— И как успехи?

— Пока ты первый.

Вильт невольно усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но настоящей.

— И сколько вы так «поумнели»? — спросил он.

— Двести лет, — сказала Цырида. — С перерывами.

— Из них сорок я предлагала писать письма, — отозвалась Эмеральда. — Меня не слушали.

— Тебя слушали, — сказал Чарльз. — Потом сожгли письма вместе с гонцом.

— Это был несчастный случай!

— Эмеральда, он дымился ещё неделю.

— Он просто неудачно стоял!

Юриель закрыл глаза, и по его лицу было видно, что он слышит это не в первый раз и, скорее всего, не в сотый. Вильт поймал себя на странной мысли: перед ним сидят существа, способные снести холм, и ругаются они как соседи по коммунальной кухне.

«Не расслабляйся, — сказал Вожд. — Это их способ проверять тебя. Смотри, кто смеётся, а кто нет».

Вильт посмотрел. Смеялись Чарльз и Эмеральда. Цырида морщила нос. Юриель не улыбался, но и не возражал, и именно это почему-то казалось главным.

Именно в этот миг дверь открылась ещё раз.

Первым вошёл высокий худой человек в сером. Лет пятидесяти, лицо будто вытесано из камня: резкие скулы, жёсткая складка у рта, седые виски. На груди висели небольшие весы из тусклого металла, и чаши их едва заметно покачивались, хотя в комнате не было ветра. Глаза он держал полуприкрытыми, и в этом полусне читалась такая усталая строгость, что хотелось встать и отчитаться, даже если ничего не натворил.

За ним, пригнув голову под притолокой, прошёл гигант. Рост под два метра, плечи в два обхвата, кожаная куртка с заплатами, руки как лопаты. Лицо у него было доброе и растерянное. Он вошёл и тут же остановился, оглядываясь, будто ждал, что ему скажут, куда встать.

— Рагель, — произнёс Юриель ровно. — Дюнрайд. Вы рано.

— Мы вовремя, — сказал человек в сером. Голос у него был низкий, без эмоций. — Нам передали, что в зале появился десятый. Мы пришли убедиться.

Он повернул голову и посмотрел на Вильта. Весы на его груди качнулись, и на мгновение Вильту показалось, что каждая из чаш потянулась к нему.

«Рагель, — тихо сказал Вожд. — Справедливость. Неподкупен, не торгуйся с ним и не лги ему даже в мелочи. Скажи правду, даже если она неудобна, и он хотя бы выслушает».

— Это он?

— Это он, — сказала Цырида.

— Подозрительно юн.

— Мне двадцать один, — сказал Вильт.

— Заповеди не выбирают по возрасту. — Рагель сделал шаг к столу. — Но выбирают по вине. Каждый носитель Единства носит свой долг. Я хочу знать, в чём твой.

— Какой долг?

— Твоя заповедь родилась из чьей-то смерти. Единство не приходит просто так. — Рагель смотрел спокойно, без злобы, и от этого было только хуже. — Ты должен предстать перед судом. По обычаю. До того как сядешь за этот стол.

— Рагель, — предостерегающе сказал Чарльз.

— Я не предлагаю казнь. Я предлагаю суд.

— Он только очнулся, — сказал Юриель.

— Справедливость не знает усталости.

Вильт поймал себя на том, что встал.

— Суд за что? — Голос вышел ровнее, чем он ожидал. — Я неделю назад был простым парнем. У меня нет вины перед вами.

— Все виноваты, — сказал Рагель. — Вопрос лишь в мере.

И тут сквозь напряжённую тишину раздался тихий, почти застенчивый голос.

— Простите. А вы мне что-нибудь прикажете?

Все обернулись.

Дюнрайд стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Вильта с надеждой огромного щенка.

— Что? — спросил Вильт.

— Ну. Вы десятый. Если у вас Единство, значит, вы тут главный? Или нет? — Он смущённо потёр шею. — Просто если главного нет, мне как-то не по себе. Я привык, чтобы кто-то говорил, что делать.

— Дюнрайд, — устало сказал Юриель. — Мы это обсуждали.

— Знаю. Но я подумал: вдруг получится? — Он виновато улыбнулся. — Могу принести воды. Или кого-нибудь поймать.

— Не надо никого ловить, — быстро сказал Вильт.

— Хорошо.

— Принеси воды.

— Сейчас! — Гигант просиял и вышел так стремительно, что дверь стукнула о косяк.

Рагель посмотрел ему вслед с лёгким отвращением.

«Дюнрайд, — быстро сказал Вожд. — Послушание. Не приказывай ему зря: исполнит всё, что скажешь, а потом будет плакать. Лучше аккуратно».

— Видишь, с кем приходится сидеть за столом? — сказал он Вильту. — Он подчинится любому, кто скажет «приказываю». Именно поэтому я считаю, что без суда и правил это общество развалится.

— А я считаю, что вы друг друга просто боитесь, — сказал Вильт. Слова вырвались сами. — Вы боитесь друг друга, потому что каждый может всё. И вместо того, чтобы разговаривать, вы строите правила, чтобы не бояться.

Тишина.

Эмеральда медленно подняла голову.

— Он попал, — прошептала она.

Вильт сжал кулак под столом, чтобы никто не увидел, как дрожат пальцы. «Не вздумай останавливаться, — сказал Вожд. — Если замолчишь сейчас, они поймут, что ты блефуешь».

Рагель молчал так долго, что Вильт успел пожалеть о сказанном. Потом весы на его груди дрогнули, чаши выровнялись, и он коротко кивнул.

— Интересно. Один из прежних говорил то же самое. Я тогда не согласился. — Он сел на своё место, прямой, как копьё. — Хорошо. Суд подождёт. Но не вечно.

— Значит, вы мне не враг? — спросил Вильт.

— Я ни друг, ни враг. Я весы. — Рагель сложил руки. — Покажи, что ты стоишь на своей чаше.

Вильт перевёл дыхание.

— Тогда у меня условие, — сказал он. — Нужно оповестить Капеллу, что я жив и всё нормально. Сегодня ночью она думает, что я мёртв. Пока она не узнает, я с вами говорить не буду.

В комнате стало тихо.

— Капелла, — повторил Юриель. Он произнёс имя без выражения, как слово на чужом языке. Красные глаза на мгновение дрогнули и тут же стали прежними. — Кто такая Капелла?

— Принцесса Фордилоса.

Юриель медленно поднялся из кресла.

Он не повысил голос, не сделал резкого движения. Просто встал, и в зале будто стало на несколько градусов холоднее. Красные глаза смотрели на Вильта не мигая.

— Ты ей служишь?

Глава 35

Глава 35. Золотой ошейник

— Я дал ей клятву, — сказал Вильт.

Юриель закрыл глаза. Выдохнул так тяжело, будто нёс этот воздух на плечах с самого входа.

— Я думал, что обладатель Единства не настолько глуп, — проговорил он тихо. — По какой причине ты дал ей клятву?

— Она приютила меня, — сказал Вильт. Голос дрогнул, но он заставил себя договорить. — Кормит. Даёт крышу над головой. Она любит меня. И я люблю её в ответ.

Юриель взял со стола стакан с водой, стоявший у его места, и сделал глоток.

Стекло дрогнуло. Оно потекло в его пальцах, как воск, медленно оплывая каплями на скатерть. Вода выплеснулась и зашипела на столе. Юриель посмотрел на то, что осталось от стакана, и разжал руку. Бесформенный комок упал на дерево и застыл.

Эмеральда впервые за вечер выпрямилась и села как положено. Чарльз, лежавший щекой на столе, медленно поднял голову, спрятал часы в карман и сел ровно.

— Вильт, — негромко сказала Цырида, — настоящий дурак.

— Я слышу, — сказал Вильт.

— Хорошо.

Дверь открылась. Вошёл Дюнрайд с большим графином воды в обеих руках. Он увидел лицо Юриеля, замер, и вся его беззаботность стёрлась без следа. Молча поставил графин на стол, сел на своё кресло, на спинке которого была вырезана цепь, и сложил руки на коленях, как школьник, которого вызвали к директору.

— Ты в самом деле принёс клетку принцессе, — заговорил Юриель. Он остался стоять, и голос его был холодным, ровным. — Ты веришь, что она любит тебя. Ещё и волнуешься за неё.

Вильт ощутил напряжение в воздухе, почти физически, как перед ударом грома. Эмеральда притихла, Чарльз перестал вертеть часы, и даже Рагель поднял голову.

— Она хорошая, — сказал он, и голос предал его, дрогнув на последнем слове.

— Принцесса, — произнёс Юриель, — это человек, отвечающий за город. Важный элемент в политике королевства. Пока забудем про это. Давай поговорим о другом.

Он обошёл стол и остановился за спинкой своего кресла, положив на неё ладони.

— Мужчине не нужна любовь женщины. Эту идею вложили в вас намеренно, чтобы сделать слабыми. Я видел, как строились империи, и не одна. История не помнит тех, кто умолял о любви. Она помнит тех, кто строил. Вальдрик Артий объединил расы, не гоняясь за одобрением, и не дожил до сорока. Я стоял рядом с ним и могу сказать: ему не нужна была ничья нежность, ему нужна была цель.

— Мужчина, который верит, что без любви не может функционировать, отдаёт свою стабильность в чужие руки. А тем, кто зависит от чужого одобрения, всегда управляют. Любовь это золотой ошейник, а не фундамент. Фундамент — самообладание, цель и контроль над собственным разумом. Научись не нуждаться, и привязанность станет выбором, а не цепью. Тогда тобой невозможно манипулировать.

Он наклонился чуть вперёд.

— Для апостола позор быть под чьей-то властью.

Он выпрямился и заговорил тише, но каждое слово падало тяжело.

— И дело не только в чести. Один апостол, вставший на сторону любого государства, переворачивает мировой порядок. Фордилос получит твою клятву, и завтра у других принцесс появятся причины бояться, а у королей причины искать своего апостола. Ты думаешь, что дал обещание одной женщине. Ты дал его всему континенту. Поэтому ты не должен ходить ни под кем. Ты должен принять то, чем стал.

Вильт сидел, вцепившись пальцами в подлокотники. Он пытался найти ответ, но в голове звенело, как после удара.

— Она ни разу не давила на меня, — сказал он наконец. Голос вышел тихим, но твёрдым. — За всё время ни разу. Ничего не требовала против моей воли. Даже не спорила со мной никогда.

Юриель смотрел на него долго.

Потом сел. Тяжело, опираясь на стол, и выдохнул.

Вильт опустил взгляд. Слова застряли где-то под рёбрами, и он вдруг ясно вспомнил карету: яблоки в корзинке, её пальцы на его ладони, «это не мечта, это план». Она смеялась тогда. Или делала вид? Он поспешно прогнал эту мысль, но она вернулась, как заноза, которую не вытащить сразу.

«Не слушай, — сказал Вожд. — Юриель говорит правду о тех, кого знал. Но он не знает её».

В эту секунду дверь открылась ещё раз.

Вошла девушка. Золотые волосы мягкими волнами лежали на плечах, глаза были светло-голубые, ясные, как утреннее небо. На лице играла добрейшая улыбка, в которую хотелось поверить с первого взгляда. Одета она была в светлую белую робу без украшений.

Все в комнате встали. Не поднялись, не вскочили, а именно встали, разом, как поднимаются люди, которым не нужно приказывать дважды. Эмеральда выронила яблоко и не заметила. Чарльз спрятал часы так быстро, что цепочка звякнула. Весы на груди Рагеля замерли, и чаши перестали качаться. Дюнрайд втянул голову в плечи, став вдвое меньше. Цырида побледнела так, что тень под её креслом съёжилась.

Не встали только двое: Юриель, который сидел, глядя в стол, и Вильт, который не понимал, что происходит.

Вильт видел их лица и чувствовал, как по спине ползёт холод. Эти люди только что спокойно обсуждали, как стереть половину континента. А теперь стояли, не дыша, перед девушкой с добрейшей улыбкой.

— Я нечаянно подслушала вашу беседу, молодые господа, — сказала девушка. Голос у неё был тёплый и негромкий.

Она подошла к столу и остановилась напротив Вильта.

— Дорогой апостол Единства, позвольте донести до вас одну истину. Если я скажу вам, что самый опасный манипулятор не тот, кто лжёт вам в лицо, а тот, кто приукрашивает правду. Видите ли, настоящие манипуляторы не спорят. Они медленно соглашаются, искажая итог в свою сторону.

Вильт смотрел на неё и не мог понять, к кому она обращается: к нему, к Юриелю или к себе.

— Прошу, садитесь все, — сказала девушка.

Все сели одновременно, без единого звука. Эмеральда опустилась на самый край кресла. Рагель положил ладони на стол так аккуратно, будто боялся оставить отпечатки. Чарльз смотрел в одну точку и ни разу не моргнул.

— Рагель, — ласково сказала Милиса. — Как твоя спина? Ты вчера жаловался.

— Прекрасно, Милиса.

— Правда? Я так рада. — Она повернулась. — Дюнрайд, дорогой, ты опять не завтракал?

— Завтракал!

— Не лги мне, милый.

— Я... не весь, — выдавил Дюнрайд.

— Вот видишь. — Она улыбнулась. — Съешь потом хлеб.

Никто не засмеялся. Вильт заметил, что Дюнрайд кивнул так серьёзно, будто получил приказ. — Извините, что сразу не представилась. Меня зовут Милиса. Я апостол Сострадания.

Вильт сглотнул.

— Расскажите о ней, — попросила Милиса, опускаясь в свободное кресло между Эмеральдой и Дюнрайдом. Сказала так просто, словно спрашивала о погоде. — О принцессе Капелле. Мне интересно. Какая она?

— Зачем вам? — спросил Вильт.

— Потому что вы любите её. А любить того, кого не знаешь, невозможно. — Она склонила голову, и золотые волосы скользнули по плечу. — Что она ест на завтрак? Чего боится? Что её радует, когда никто не видит?

«Не рассказывай, — резко сказал Вожд. — Ни про вкусы, ни про страхи. Ничего, что можно использовать».

— Она хорошая, — повторил Вильт. — Этого достаточно.

— Конечно. — Милиса улыбнулась, и в улыбке не промелькнуло ни разочарования, ни обиды. — Хорошо, что у вас есть кто-то, о ком можно так говорить. Не у каждого из нас есть.

Эмеральда уставилась в чашку. Чарльз вздохнул почти неслышно. Вильт вдруг ощутил: он сказал мало, а Милиса взяла из его слов больше, чем он собирался дать.

Вожд, молчавший последние минуты, подал голос. Тихо, быстро, без привычной насмешки.

«Вильт. Они правы. Принцессы не просто хотят тебя как мужчину. Ты в их руках важная пешка, обладающая политическим весом. Ты стоишь больше любой армии».

— Что вы предлагаете? — спросил Вильт вслух.

— Для начала, — мягко сказала Милиса, — давайте не будем заставлять принцессу волноваться. Она подняла руку и щёлкнула пальцами. Тихий, почти ласковый звук, и в её ладонях, словно всегда там лежал, оказался белый конверт с сургучной печатью. Милиса протянула его через стол.

— Дорогая Цырида, не могла бы ты передать это письмо принцессе Капелле? Когда она вернётся домой, а не на дороге, среди чужих ушей. Мы приносим в нём извинения за нанесённый ущерб. И сообщаем, что дорогой апостол Единства жив и в полном порядке.

Цырида встала. Взяла конверт двумя пальцами, как берут что-то хрупкое. Не сказав ни слова, не попытавшись возразить, как возражала Эмеральде и Юриелю, шагнула в собственную тень и растворилась в ней, как капля чернил в воде. Ни одного вопроса. Ни одного взгляда.

Вильт даже рта не успел открыть.

«Эта девушка, — сказал Вожд так тихо, что Вильт едва расслышал, — самая опасная личность в этой комнате. Посмотри на них. Они боятся не её силы. Они боятся того, что будет после её слов. Следи за каждым своим».

— Дорогой апостол Единства, — сказала Милиса, и в голосе её не было ничего, кроме заботы, — не могли бы вы представиться ещё раз? Я не расслышала при входе.

«ВИЛЬТ! — рявкнул Вожд так, что в голове зазвенело. — СТОЙ. ПОВТОРЯЙ ЗА МНОЙ».

Вильт встал. Не потому что понял, а потому что тело подчинилось. Положил правую руку на сердце.

— Уважаемые коллеги, — произнёс он ровно, голосом, которого сам от себя не ожидал. — Прошу прощения за невежество и позвольте мне представиться. Я Вильт Варден Сулейман. Апостол Единства. Сто двадцать третье поколение. Возраст двадцать один.

Тишина.

Все, кто сидел за столом, кроме Юриеля и Милисы, открыли глаза. Они, оказывается, сидели с закрытыми. Теперь смотрели на Вильта, и на лицах читалось изумление: резкая смена атмосферы ощущалась почти физически.

Милиса похлопала в ладоши, тихо, как хлопают ребёнку, прочитавшему стихотворение.

— Чудесно, — сказала она. — Теперь, пожалуйста, сядьте.

Вильт сел. Колени подкосились сами. Сердце билось где-то в горле. На стол, будто из воздуха, опустились чашки с горячим чаем, тарелка с мёдом и яблоками, тёплый хлеб. Запах мяты и свежей выпечки заполнил комнату.

Эмеральда осторожно подняла глаза и пододвинула к Вильту чашку.

— Булыжник был моей идеей, — пробормотала она. — Мне жаль.

— Двенадцать человек, — сказал Вильт.

— Знаю.

— Я хочу знать, как их звали. Всех. И ты выслушаешь каждое имя.

Эмеральда помолчала, потом кивнула. Она не улыбалась.

— Цырида скоро вернётся из Фордилоса, — сказала она. — Она принесёт письмо с именами погибших. Я прочту его при тебе.

Чарльз наклонился к Вильту через угол стола, так, чтобы слышали только они двое.

— Ты хорошо держался, — сказал он вполголоса. — Рагель за восемьдесят лет ещё ни разу не откладывал суд. Тебе повезло. Или нет. С ним никогда не поймёшь.

— Чарльз, — спокойно позвала Милиса, не поворачивая головы.

Чарльз выпрямился так быстро, будто его дёрнули за нитку.

— Прошу прощения.

— Ничего страшного. — Она взяла кусок хлеба и разломила пополам. — Вы можете разговаривать. Просто громче.

Больше за столом никто не шептался.

Вильт заметил, как Рагель сжал пальцы на груди, и весы замерли. Заметил, как Эмеральда неподвижно смотрит в чашку. Как Дюнрайд жуёт, не поднимая глаз. Они все были древними, могущественными и страшными, и каждый из них вёл себя как ученик, которого вызвали к доске.

«Видишь теперь? — сказал Вожд. — Вот почему я просил тебя следить за словами. Один неверный ответ, и она не накажет тебя. Она сделает так, что ты сам себя накажешь, и скажешь ей спасибо».

«Ты её знаешь?»

«Лучше, чем хотел бы».

Милиса вдруг повернула голову к Юриелю.

— Юриель, милый. Ты ведь не собирался его пугать?

— Я говорил правду, — ровно ответил он.

— Конечно. Ты всегда говоришь правду. — Её улыбка не изменилась. — Поэтому я так тебя ценю.

Юриель промолчал. Это было единственное «нет» за вечер, и оно ничего не стоило.

Юриель смотрел на Вильта поверх сомкнутых рук. Красные глаза ничего не выражали, и это пугало больше любого гнева.

Милиса сидела напротив, сложив ладони на столе, и слушала, как журчит фонтан, с улыбкой человека, довольного тем, как складывается вечер. Все остальные ели молча, не поднимая глаз. Только Юриель сидел спокойно, и Вильту показалось, что его спокойствие не равнодушие, а привычка к чему-то давно знакомому.

«Он старше, чем кажется, — негромко заметил Вожд. — Намного. Посмотри, как он держит руки: так держат те, кого давно ничто не может задеть».

— Я не сержусь на тебя, — вдруг сказал Юриель. Он смотрел не на Вильта, а на оплавленный комок стекла на столе. — Я сержусь на то, что случилось. Твоя клятва это не частное дело. Любой апостол, поддержавший государство, ломает равновесие, которое мы держим сотни лет. Одна неосторожная клятва, и Рагель потребует равного ответа, Эмеральда потребует своего, а потом придётся делить континент.

— Я не думал об этом, — тихо сказал Вильт.

— Знаю. Поэтому и говорю. — Юриель поднял глаза. — Ты не обязан отказываться от неё. Но ты обязан понять, что отныне каждое твоё слово это уже не слово человека. Это слово Единства.

Вильт молчал. Впервые за вечер он ощутил не страх и не злость, а тяжесть, как будто на плечи легла невидимая ноша.

— Завтра поговорим обо всём остальном, — сказала Милиса. — Сегодня вы гость. Вам приготовили комнату, дорогой апостол Единства. Отдохните. Ночь покажется длинной, но утром вы будете знать больше.

Вильт кивнул. Слова не шли.

Когда остальные уже начали подниматься, Вильт задержался у своего кресла и посмотрел на круглый зал. Мягкий свет, шум фонтана, десять кресел, из которых три были пусты. Он вдруг подумал о Капелле, о яблоках в корзинке, о том, как она сказала «это план». Где-то далеко, под низкими звёздами, она сидела у костра и ждала. Он не знал, станет ли ей легче от письма, но очень хотел, чтобы стало.

«Она ничего у тебя не потребовала, — тихо сказал Вожд. — Вот что страшно».

Глава 36

Глава 36. Письмо из тени

Фордилос встретил их тишиной.

Весть о нападении опередила караван, и вдоль дороги к замку стояли люди: женщины с платками в руках, старики, дети, прижавшиеся к ногам матерей. Никто не кричал. Только когда повозки с ранеными проехали под аркой ворот, откуда-то из толпы вырвался сдавленный всхлип, и тут же стих.

Двенадцать тел привезли отдельно, под чёрными плащами. Капелла проводила их взглядом до самых ступеней и только потом позволила себе уйти внутрь.

К вечеру замок затих. Лекари увели раненых в левое крыло, гарнизон расставили по стенам, а в малой гостиной на втором этаже разожгли камин.

Капелла сидела перед огнём в тяжёлом кресле, подобрав ноги, укрытая шерстяным пледом. Волосы были заплетены наспех, под глазами залегли тени. Она не плакала и не говорила. Просто смотрела на пламя, и в светло-багровых глазах плясали отражения углей.

Рядом, привалившись плечом к каминной полке, стоял Касиус. Рога его чернели на фоне каменной кладки двумя изогнутыми тенями, а в золотых глазах была та усталость, которая бывает у людей, не спавших двое суток. Он вертел в пальцах какую-то безделушку, наверное, старую пуговицу, и молчал.

На соседних креслах сидели двое.

Тира, с поджатыми ушами, сжимала в ладонях чашку, которую давно забыла выпить. Она смотрела в пол, и плечи её вздрагивали, мелко и часто, как у человека, пытающегося не плакать и не справляющегося с этим.

Юли сидел напротив. Подполковник, главнокомандующий всеми силами Фордилоса, прямой, как копьё, в мундире, который не снимал уже вторые сутки. В руке он держал конверт с именами погибших. Двенадцать имён, записанных его собственной рукой. Он открывал его и перечитывал, наверное, в сотый раз.

— Его похитили, — сказала Тира наконец, едва слышно. — Господин Вильт... его правда похитили.

— Да, — ответила Капелла.

— Он... он вернётся? Скажите, что вернётся.

Голос у неё сорвался на последнем слове. Чашка дрогнула, и тёплый чай выплеснулся на колени. Тира даже не заметила.

— Я не знаю, — сказала Капелла. — Правда не знаю.

Тира всхлипнула громче. Закрыла лицо рукавом и сжалась в кресле.

Капелла протянула руку и положила ладонь ей на плечо. Тира судорожно вцепилась в её запястье, как будто искала, за что держаться.

— Он упрямый, — тихо сказала Капелла. — И он обещал, что вернётся. Он всегда выполняет обещания. Просто иногда не так, как мы ждём.

— Это не утешение, — всхлипнула Тира.

— Нет. Это правда.

Касиус хмыкнул у камина, но промолчал.

В этот момент на полу перед камином, прямо между креслами и огнём, что-то изменилось.

Сначала Капелла решила, что это тень от пламени. Свет качнулся, и паркет на секунду потемнел. Потом тёмное пятно стало расти, расползаться, и стало ясно, что тени от огня такими не бывают. Серый, густой круг шириной в человеческий рост расплылся по доскам, будто в пол впустили чернила. Края его дрожали. Из центра тянуло холодом, как из колодца.

Все замерли.

Юли вскочил раньше, чем кто-то успел вдохнуть. Одним шагом оказался перед Капеллой, закрыв её плечом, и в руке его блеснул клинок. Лицо у подполковника стало жёстким, бесстрастным, как у человека, которому вчера уже пришлось хоронить своих.

— Назад, — тихо сказал он. — Ваше высочество, за мной.

Касиус не двинулся с места. Просто разжал пальцы, и безделушка упала на ковёр. Из складок плаща он достал посох. Тёмное дерево, обвитое тонкой золотой нитью, с наконечником, на котором тускло светился камень. Направил его на круг. Свет вспыхнул ровно, по-боевому.

— Если что-то выйдет, — произнёс он, — оно не выйдет целым.

Круг дрогнул.

Из его центра медленно поднялась рука. Изящная, женская, бледная, с длинными тонкими пальцами. Она показалась по запястье, потом по локоть, и ладонь раскрылась, как будто в знак мира. Пустая. Неподвижная.

Затем появилась голова. Чёрные волосы, спокойное лицо, чёрные глаза. Девушка вышла из тени так, как выходят из воды: без спешки, без брызг, не отводя взгляда. Белая роба осталась сухой и чистой.

— Не совершайте ошибку, — сказала Цырида. — За которую можете умереть.

Она не повышала голоса. Просто говорила, и от этого слова лезли под кожу.

Юли не шелохнулся. Касиус задержал посох ещё на секунду, затем медленно опустил. Золотой свет погас. Он отступил на пару шагов назад, к стене, и стоял там, глядя на Цыриду очень внимательно, как смотрят на человека, которого где-то уже видели.

Цырида тоже посмотрела на него. Коротко. Чуть дольше, чем следовало.

Потом перевела взгляд на Юли и подошла к нему. Шаги её были неслышны.

— Отойдите в сторону.

— Нет.

Голос у подполковника был глухой, спокойный. Мышцы под мундиром напряжены так, что на шее проступили жилы.

— Мне нужна принцесса, — сказала Цырида. — Не вы.

— Нет.

— Юли, — тихо сказала Капелла. — Отойди.

Он обернулся. Секунду смотрел на неё. Потом, не опуская клинка, шагнул в сторону. Не расслабившись ни на волос.

Цырида приблизилась к Капелле. Протянула руку и вложила ей в ладонь белый конверт. Холодные пальцы коснулись кожи и сразу отдёрнулись. Она не сказала ни слова. Потом повернулась к Юли и молча протянула ладонь к конверту, который он держал. Подполковник не двинулся. Он перевёл взгляд на Капеллу. Та, помедлив, кивнула. Юли отдал конверт с именами, и Цырида спрятала его в рукав. Лишь ещё раз, коротко, посмотрела на Касиуса и шагнула назад. Тень приняла её, как вода принимает камень. Круг сжался, дрогнул и исчез. Паркет под ногами остался сухим и чистым, будто там никогда ничего не было.

В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как потрескивают угли.

— Что это было, — выдохнула Тира.

— Письмо, — ответила Капелла.

Она встала. Колени дрожали, но она выпрямилась и разорвала конверт. Внутри лежал единственный лист, исписанный ровным, красивым почерком.

«Дорогая принцесса Капелла.

Прошу прощения за причинённые неудобства и за пролитую кровь.

Хотела донести до вас, что Вильт Варден, апостол Единства, жив и в здравии.

Скоро он вернётся к вам.

С уважением,

Альимине. М.»

Капелла прочитала письмо до конца. Потом ещё раз.

Лист задрожал в её пальцах. Она вдруг поняла, что по щекам катятся слёзы. Горячие, быстрые, не от горя. Впервые за двое суток внутри что-то разжалось и вытолкнуло наружу всё, что она держала. Она рассмеялась. Коротко, срывающимся смехом, и тут же спрятала лицо в ладонях.

— Жив, — сказала она, вытирая глаза. — Он жив. Слышите? Вильт жив. Он вернётся.

Тира вскрикнула и тоже заплакала, но теперь по-другому: громко, облегчённо, вцепившись руками в подлокотники кресла и раскачиваясь вперёд-назад.

Касиус прислонился спиной к стене и улыбнулся. Устало, но искренне.

— Вот уж Вильт, — сказал он. — Умудриться быть похищенным апостолами и при этом, судя по письму, ещё и в здравии. Талант.

— Касиус!

— Что? Я радуюсь.

Только Юли не шелохнулся.

Он убрал клинок, но остался стоять, глядя не на письмо, а на конверт в своей руке.

— Это всё понятно, ваше высочество, — произнёс он негромко. — Но мои солдаты, двенадцать доблестных воинов, погибли по приказу этих людей. Это не недоразумение. Это бойня.

Капелла опустила руки. Подняла на него глаза. Красные, мокрые, но твёрдые.

— Всех похоронить с почестями, — сказала она. — В главном зале. С оркестром и знамёнами. Семьям выплатить пособие, как за службу герою. И от моего имени принести им извинения. Лично.

Юли смотрел на неё долго.

— Ваше высочество, вы не обязаны...

— Обязана. — Она произнесла это спокойно, без нажима. — Они умерли, потому что ехали со мной. И я хочу, чтобы каждая семья услышала это от меня, а не от письма.

Подполковник коротко кивнул. Прижал кулак к груди, развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним без хлопка.

В камине вспыхнуло полено. Капелла опустилась обратно в кресло и ещё раз развернула письмо, как будто боялась, что строчки исчезнут.

Тем временем далеко от Фордилоса, за Цытрадом, самым восточным городом Ральдории, лежала Мимозерия.

Ни городов, ни деревень, ни дорог. Люди не заходили туда даже под угрозой смерти: в туманных болотах и выгоревших лесах обитали твари Бездны, о которых рассказывали только шёпотом, и никто из тех, кто пытался пройти хотя бы милю, не возвращался. И всё же в самой глубине этой земли, куда не доходил ни один путник, стоял особняк апостолов.

Белый, трёхэтажный, окружённый садом цветущих вишен, с мраморными коридорами, пахнущими мятой и мёдом, и журчащими фонтанами во внутренних дворах. Ни стражи, ни замков на дверях, и от этого становилось не по себе. Апостолы не боялись порождений Бездны, а те, судя по всему, не рисковали подходить к дому ближе, чем на сотню шагов.

Комнату Вильту выделила Милиса.

Она была просторной и светлой: кровать с белым бельём, стол у окна, кресла, за стеклом сад с цветущими вишнями. Всё чисто, всё на своих местах, и всё слишком мирно, чтобы чувствовать себя спокойно. Вильт сидел у окна в чужой льняной рубашке и смотрел, как падают лепестки. Спать он не мог.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошёл Юриель.

Чёрная роба, красные глаза, спокойное лицо. Он закрыл за собой дверь, прошёл через комнату и сел в кресло напротив, по другую сторону стола. Положил ладони на колени.

— Нам нужно поговорить.

— Я слушаю.

— Вильт. — Юриель говорил ровно. — Я понимаю, что ты любишь свою женщину. Но наши требования просты. Ты должен поклясться перед нами всеми, что не будешь участвовать в политических разборках и не станешь выступать ни за чью сторону.

Вильт отвёл взгляд от окна.

— Я пообещал помочь Капелле в её деле.

— Знаю. И повторю то, что уже говорил. — Голос Юриеля не изменился. — Любовь иллюзия для тех, кто не способен силой взять то, что хочет. Это добровольное рабство. Мы не можем отпустить тебя, пока ты так слаб и настроен помогать принцессе в её политических играх.

— Ты сказал, что я слаб.

— Да.

Вильт вдруг почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее и знакомое. Не злость, а нечто более тяжёлое.

Юриель молча положил руку на стол и слегка надавил. Просто опёр ладонь.

Дерево хрустнуло. Столешница прогнулась, треснула, и рука погрузилась в неё по запястье, как в мокрую глину. Щепки осыпались на пол. Юриель не прикладывал усилий. Он смотрел на Вильта, как смотрят на книгу, которую давно прочитали.

Вильт побледнел.

— Я не такой, как вы, — сказал он быстро, будто боялся передумать. — Я слаб. Я труслив. Я ни на что не способен!

Слова вырвались сами. Он почувствовал, как что-то давнее, липкое поднимается изнутри и захлёстывает: старый, проверенный страх, въевшийся в кости. Побочный эффект Заповеди, которую он носил.

Юриель молча убрал руку. Стряхнул щепки с рукава.

— Какую способность даровала тебе Заповедь?

Вильт сглотнул.

— Я краду способности тех, кто любит меня.

Юриель перевёл взгляд на сломанный стол. Помолчал.

— Ты всё понимаешь наизнанку, Вильт, — произнёс он с холодной, почти отцовской строгостью. — Твоя способность не проклятие и не повод становиться рабом смертной девчонки. Ты говоришь, что забрал силу у той, которая любит тебя. Но скажи мне: где в законах твоего дара написано, что ты должен чувствовать то же самое в ответ?

Вильт замер. Ответа не было.

— Великие правители прошлого знали, — продолжил Юриель, поднимаясь, — что власть держится на умении направлять чужие страсти, оставаясь неприкосновенным самому. Судьба дала тебе редкий инструмент. Твоя сила питается их слепой верностью. Смертные называют это любовью, а на самом деле это безупречный поводок, который они сами надевают себе на шею и отдают конец тебе в руки.

Он шагнул ближе и посмотрел Вильту прямо в глаза.

— Чувства принцессы к тебе готовое оружие. Твой ресурс. Твоя армия. И ты, вместо того чтобы повелевать с холодной головой, сам встаёшь перед ней на колени? Зачем тебе отвечать взаимностью? Взаимность уязвимость. Ты отдаёшь ей контроль над собой, имея над ней абсолютную власть.

Юриель тяжело вздохнул и скрестил руки на груди.

— Я попытаюсь за короткое время научить тебя мыслить так, как подобает апостолу заповеди. Ты вернёшься к своей Капелле. Но не как беспомощный влюблённый, а как тот, кто направляет её руками волю нашего Ордена. Ты будешь брать её силу и делать её шаг в политике своим шагом. Ты будешь брать то, что тебе нужно, оставляя её с иллюзией, будто она делает это ради высших чувств.

В комнате стало очень тихо.

Вожд молчал. Впервые за все эти дни он не вставил ни слова, и это молчание оказалось хуже любого совета. Вильт позвал его мысленно, один раз, потом второй. Ответа не было, будто там, внутри, кто-то слушал так же внимательно, как он сам.

За окном падали лепестки вишен. Где-то далеко журчал фонтан. Вильт сидел, вцепившись в подлокотники, и смотрел на расколотую столешницу, на щепки на полу, на красные глаза напротив. Он вдруг вспомнил карету, корзинку с яблоками, её пальцы на своей ладони и слова: «Это не мечта. Это план».

Он не знал, что ответить. Слова Юриеля были гладкими и логичными, и от этого особенно неприятными: в них не за что было зацепиться, и всё же что-то в них казалось вывернутым наизнанку.

Юриель, не дождавшись ответа, кивнул так, будто получил его.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра начнём.

Дверь закрылась за ним тихо, и только тогда Вильт заметил, что дышит, как после бега.

Глава 37

Глава 37. Уроки Юриеля

Его разбудили до рассвета.

Не стуком, не голосом. Просто открыли окно, и в комнату хлынул холодный воздух, пахнущий росой и вишнёвым цветом. Вильт сел на кровати, моргая, и в проёме увидел тёмный силуэт.

— Одевайся, — сказал Юриель. — У нас сегодня много работы.

— Сколько времени?

— Достаточно, чтобы ты успел пожалеть.

На стуле лежала чёрная одежда без знаков и меч в простых ножнах. Вильт молча оделся. Руки двигались сами, а голова всё ещё не могла сложить вчерашний день в понятную картину: круглый стол, раздавленная столешница, красные глаза, слова про поводок.

Во дворе их ждала Цырида. Бледная, неулыбчивая, в чёрной накидке поверх белой робы. Она глянула на Вильта, потом на Юриеля.

— Только до вечера, — сказала она. — И без лишнего шума.

— Без лишнего, — согласился Юриель.

Она шагнула к стене и положила на неё ладонь. Тень под каменной аркой расплылась широким провалом. Оттуда потянуло сыростью и гнилой листвой.

— Что там? — спросил Вильт.

— Граница, — ответил Юриель. — Идём.

Они вышли на краю леса.

Деревья были серые, низкие, будто выросшие слишком быстро и не успевшие набраться сил. Земля под ногами чавкала. Туман стоял в воздухе плотной пеленой, и сквозь него едва проступали очертания стволов. Далеко-далеко за спиной остались белые стены обители, а впереди лежала земля, о которой люди не говорили вслух.

— Мимозерия? — тихо спросил Вильт.

— Её окраина. Дальше не ходи. Там живут те, с кем даже мы предпочитаем не знакомиться.

Юриель остановился, вынул из ножен свой меч, длинный, тонкий, без украшений, и воткнул в землю перед собой.

— Сегодня ты убьёшь семерых, — сказал он. — Двух зверей. Пятерых людей. Потом пойдём в город.

Вильт не сразу понял, что услышал.

— Что?

— Ты слышал.

— Я не буду убивать людей.

— Будешь.

— Я...

— Тихо.

Юриель поднял руку. Где-то в тумане хрустнула ветка. Потом ещё одна. Потом из серой мглы, низко припав к земле, выскользнула тварь.

Она была размером с волка, но на волка не походила. Кожа обтягивала рёбра, как мокрая тряпка. Вместо морды торчала костяная пасть, усеянная тонкими, как иглы, зубами, а глаза горели тусклым зеленоватым светом. Она не рычала. Она просто шла, переставляя лапы, и от неё тянуло падалью и чем-то сладковатым.

— Бей, — сказал Юриель.

Вильт вытащил меч. Пальцы стали липкими от пота. Он поднял клинок и понял, что ноги не двигаются.

Тварь прыгнула.

Юриель не пошевелился. Не отступил, не помог. Просто наблюдал, скрестив руки, с таким лицом, словно сидел на уроке и проверял, как ученик решит задачу.

Вильт успел рвануться вбок. Клыки лязгнули в двух пальцах от его плеча. Он взмахнул мечом, неловко, наугад, и лезвие прошло по рёбрам твари, оставив длинный чёрный разрез. Та взвизгнула, развернулась и бросилась снова. Вильт упал, откатился, и меч выскользнул из рук.

— Ты боишься, — сказал Юриель ровно. — Это нормально. Страх нужен. Но когда он управляет тобой, ты проигрываешь ещё до первого удара.

— Помоги! — выдохнул Вильт.

— Нет.

Тварь навалилась сверху. Вильт перехватил её лапу, ощутив, как мышцы ходят под кожей, и почувствовал, что руки не выдерживают. Что-то горячее и знакомое поднялось из груди. Сила, чужая, украденная, но давно привычная. Он не стал ей командовать. Просто ударил так, как умел только он: вслепую, но с такой яростью, что тварь отлетела на три шага и осталась лежать.

Он тяжело дышал, глядя на дергающееся тело. Потом услышал хлопок. Юриель аплодировал, медленно, без улыбки.

— Не красиво. Но верно. — Он вынул меч из земли. — Запомни, что ты почувствовал в тот момент. Безоружные пророки гибнут. Вооружённые побеждают. Не нужно быть лучшим. Нужно быть тем, кто остаётся стоять.

Второго зверя Вильт убил уже спокойнее. Руки всё ещё дрожали, но удар лёг ровнее. К полудню он стоял посреди поляны, залитый чужой чёрной кровью, и вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни страха, ни радости. Только усталость и странную, звенящую пустоту.

Юриель молча кивнул и повёл его дальше.

Люди ждали у старого костра.

Пятеро, связанные по рукам и ногам. Грязные, в рваной одежде, с бородатыми, изрезанными шрамами лицами. Один плакал. Другой смотрел в землю. Третий, самый молодой, поднял голову, когда они подошли, и в глазах его была не злоба, а только тупая, привычная обречённость.

— Разбойники, — сказал Юриель. — Нападали на торговцев, шедших из Цытрада. Милиса распорядилась, чтобы они не покинули этот лес.

— Это... казнь?

— Это урок.

Он вложил меч Вильту в руку. Вильт не сразу сомкнул пальцы.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Я не могу. Они связаны. Они ничего не могут мне сделать.

— Именно поэтому, — сказал Юриель. — Потому что ты можешь. Те, кто убивает только в бою, остаются солдатами. Те, кто готов убить в тишине, становятся правителями.

— Я не хочу быть...

— Людей следует либо ласкать, либо уничтожать. — Голос Юриеля был ровным, тихим. — Потому что за малую обиду человек отомстит, а за большую уже не сможет. Ты можешь пощадить этого человека, и он вернётся. Через год, через два. С другим ножом и другими друзьями. Или ты можешь решить вопрос сейчас, и он никогда не станет твоей проблемой.

— Это не одно и то же.

— Нет. — Юриель посмотрел на него в упор. — Но ты выбираешь не между добром и злом. Ты выбираешь, кто ляжет в землю: они или те, кто идёт за тобой. Принцесса Капелла в том числе.

Вильт вздрогнул.

— Ты не имеешь права...

— Имею. Потому что это правда.

Он отступил на шаг, давая Вильту место.

Тот стоял долго. Ветер шевелил траву, где-то в вышине кричала птица, и молодой разбойник смотрел на него и молчал. Не просил пощады. Просто смотрел.

Вильт ударил.

Он не помнил, как именно. Помнил только короткий хруст и то, что тело упало тихо. Меч вылетел из рук. Желудок скрутило, он согнулся пополам, и его вырвало прямо на траву, горько и долго, пока в горле не осталось ничего.

Юриель не говорил ни слова. Он дал ему закончить. Подал флягу с водой. Потом сказал:

— Теперь четверо.

— Я не...

— Теперь четверо, Вильт.

Он убил ещё двоих. Остальных двоих Юриель отпустил, без объяснений, развязав верёвки и подтолкнув к лесу.

— Почему? — прохрипел Вильт.

— Потому что один жив из страха, другой из надежды. — Юриель вытер клинок. — Они будут рассказывать. Ты теперь тот, кого боятся. Но не ненавидят. Это важно. Лучшая крепость не быть ненавистным. Страх держит людей в узде, а ненависть заставляет их искать нож.

Вильт молчал. Руки были красными до локтей, и он смотрел на них так, будто они принадлежали другому человеку.

— Ты помнишь свой первый раз? — спросил он наконец. Голос вышел хриплым.

Юриель на мгновение замер, и на лице его что-то дрогнуло.

— Нет, — сказал он. — Слишком давно. Помню только, что тоже не хотел.

— И что изменилось?

— Ничего. Просто перестал чувствовать. Это не награда, Вильт. Это цена. — Он вложил меч в ножны. — Но ты ещё чувствуешь. Пока чувствуешь, ты можешь выбирать, когда это нужно, а когда нет.

Вильт не понял, утешение это или угроза.

К вечеру они вышли к воротам Цытрада, ближайшего города.

Большой, шумный, пахнущий жареным мясом и дешёвым вином. Улицы запружены людьми, с торговых лотков кричали разносчики, за окнами таверных вывесок смеялись пьяные голоса. После безмолвного леса этот шум оглушал.

— Капюшон, — коротко сказал Юриель у ворот. — Цытрад принадлежит Лире, а тебя тут знают по песням. Не светись.

Вильт натянул капюшон. На стражников у ворот это произвело куда меньшее впечатление, чем он ожидал: те смотрели в сторону.

Юриель остановился у фонтана на площади, прислонился к каменной чаше и скрестил руки.

— Посмотри туда.

Вильт проследил за его взглядом. У лотка с цветами стояла девушка лет двадцати двух, в синем платье, с корзиной в руках. Русые волосы, тёмные глаза, смех, звонкий и лёгкий.

— Подойди к ней.

— Зачем?

— Чтобы научиться.

— Юриель...

— Я не прошу тебя причинять ей вред. — Юриель поднял бровь. — Я прошу тебя познакомиться. Слушай внимательно.

Он наклонился ближе и заговорил тихо, почти ласково.

— Первое. Люди видят не того, кто ты есть, а того, кем ты кажешься. Мало кто чувствует, каков ты на самом деле. Поэтому покажи ей того, кого она хочет увидеть. Это не ложь. Это зеркало.

— Это обман.

— Это искусство. Второе. Добро оказывай малыми порциями, а обиды наноси сразу. Не бросайся в бездну щедрости. Подай цветок, улыбнись, запомни имя. Люди привязываются к тем, от кого ждали зла, а получили добро. Но ещё сильнее они привязываются к тем, кто даёт понемногу, но часто.

Вильт посмотрел на девушку. Она рассмеялась, выбирая букет.

— Третье. Фортуна женщина. Она не любит робких. Тот, кто идёт вперёд, всегда получает больше, чем тот, кто стоит в стороне. Но идти надо спокойно. Без нетерпения.

— А четвёртое?

— Не говори ей правды о себе. Ни одной. Особенно про принцессу. — Юриель выпрямился. — Иди.

Вильт сделал шаг. Потом другой. Ноги были ватными. Он подошёл к лотку, остановился рядом и вдруг осознал, что не знает, что сказать.

— Эти пионы, — сказал он наконец. — Они не пахнут.

Девушка обернулась. Рассмеялась.

— Пионы вообще не пахнут. Вы не отсюда, да?

— Нет. Издалека.

— Заметно. У вас такой вид, будто вас только что выпустили из тюрьмы.

Вильт на секунду замер. Потом, неожиданно для себя, улыбнулся.

— Почти.

Она посмотрела на него внимательнее. В тёмных глазах мелькнул интерес. Он ощутил это как лёгкое покалывание у ключиц, тонкую, тёплую нить, потянувшуюся от неё к нему, и испугался. Это было знакомое чувство. То самое, что приходило, когда кто-то начинал любить его.

Он говорил с ней минут десять. О рынке, о цветах, о том, как в городе странно пахнет. Она смеялась, подала ему веточку розмарина, назвала своё имя. Он запомнил. Когда она ушла, оставив на прощание обещание заглянуть к вечеру, Вильт стоял с розмарином в руке и чувствовал, как нить медленно растворяется в воздухе.

— Неплохо, — сказал Юриель, подходя. — Для первого раза.

— Мне это не понравилось.

— Конечно, нет. Если бы понравилось, я бы начал беспокоиться. — Юриель взял веточку, повертел и бросил в фонтан. — Но ты почувствовал нить?

Вильт молчал.

— Вот так это и работает. Она ещё не любит тебя. Но уже тянется. Ты можешь взять немного. Не силой, не воровством, а намеренно. Как берёт воду тот, кто знает, где колодец. Это и есть правильное использование твоей способности.

— Я не хочу брать у неё ничего.

— Тогда ты глупец, который не умеет пользоваться дарованным.

Они прошли через площадь, мимо смеющихся людей, мимо таверн, откуда пахло жареным луком и пролитым элем. У последнего перекрёстка Вильт обернулся. Девушка в синем платье стояла у фонтана с пустой корзиной и оглядывалась по сторонам. Искала кого-то. Он знал, кого.

— Не оборачивайся, — сказал Юриель. — Пусть ждёт. Пусть решит, что ты не пришёл, потому что не смог. Привязанность должна быть выбором, а не обязанностью. Но ей этого пока знать не нужно.

Вильт отвернулся. Горло стянуло, будто он глотнул чего-то горького. Он был уверен, что она не сделала ничего плохого. И уверен, что сделал плохо именно он.

Тень Цыриды ждала их у каменной арки на окраине, тёмная и спокойная.

У самого входа Юриель вдруг остановился.

— Ты ненавидишь меня.

— Не знаю.

— Правильно. Ненависть нужно беречь. — Он отвернулся. — Не благодари. Я просто использую долг.

— Какой долг?

Юриель не ответил. Шагнул в тень и растворился, и Вильт остался на краю города один, с красными руками и чужим розмарином на ладони, который он успел подобрать из воды и забыл выбросить.

Ночью, в своей комнате, он сидел у окна и смотрел, как лунный свет ложится на цветущие вишни. Сломанная столешница уже была заменена на новую, целую, будто ничего не произошло. Он вымыл руки трижды. Кожа до сих пор казалась липкой.

Из сада тянуло прохладой, и где-то внизу, в коридоре, тихо звенела посуда: слуги в белых робах убирали после ужина, не поднимая глаз и не произнося ни слова. Он спросил одного из них, как давно здесь служат. Тот ответил: «Всегда», и улыбнулся так, что стало ясно: продолжать расспросы не стоит.

Он закрыл глаза и увидел Капеллу. Не в карете, не у камина, а в тот вечер на пороге, когда она впервые назвала его по имени.

«Вожд», — позвал он мысленно.

Тишина.

«Вожд. Ответь. Хоть что-нибудь».

Ни слова.

За окном упал лепесток.

— Первый день прошёл, — сказал Вильт в пустую комнату. Он лёг на кровать, не раздеваясь, и впервые за долгое время испугался не апостолов, не Юриеля и не тварей в лесу.

Он испугался, что научился слишком быстро.

Глава 38

Глава 38. Боль и необходимость

Утром второго дня Вильт проснулся от того, что у него болели руки.

Не мышцы, не кости. Кожа. Он провёл ладонью по запястью и ощутил на ней что-то липкое, хотя накануне вымыл их трижды, до красноты. Он смотрел на свои пальцы и не мог избавиться от ощущения, что в них что-то осталось.

Дверь открылась без стука.

— Вставай, — сказал Юриель. — Сегодня будет легче.

— Легче?

— Для тебя. — Юриель улыбнулся одним уголком рта. — Для меня придётся потрудиться.

Он повёл Вильта по белым коридорам, вниз, к огромному залу с высокими окнами. Это была тренировочная площадка: ровный каменный пол, без украшений, без мебели, без единой опоры. Только на дальней стороне, у стены, сидела на ящике Эмеральда. Босая, в простой белой робе, с огрызком яблока в зубах.

Рядом, привалившись к колонне, стоял Чарльз с часами в руке. Он делал вид, что чистит ногти.

— Доброе утро, десятый, — сказал он.

— Доброе, — ответил Вильт настороженно. — А что здесь...

— Эмеральда, — сказал Юриель.

Девушка соскочила с ящика. Выплюнула огрызок, вытерла ладони о робу и посмотрела на Вильта таким взглядом, каким смотрят на хрупкую вазу, которую придётся уронить.

— Ты уверен? — спросила она тихо.

— Да.

— Он человек.

— Он апостол.

— Он ещё ничего не умеет.

— Поэтому мы и здесь.

Эмеральда вздохнула и вытянула вперёд руку.

Вильт успел только подумать: «Что...»

Воздух вокруг него сжался. Невидимая рука схватила за плечи, оторвала от пола и швырнула. Он пролетел через весь зал, ударился спиной о каменную стену и сполз вниз, хватая ртом воздух. Что-то хрустнуло внутри. Мир на секунду потемнел. Плоть тут же срасталась, и заживать так быстро было почти так же больно, как ломаться.

— Встань, — сказал Юриель.

Вильт встал. Ноги дрожали. Он не понял, как это сделал.

— Ещё, — сказал Юриель.

Эмеральда не двинулась.

— Ещё, — повторил он.

Она бросила. Вильт ударился о колонну, перелетел через неё, упал на пол и покатился, оставляя за собой тёмный след. Он закашлялся. На губах была кровь.

— Встань.

Он встал.

Третий бросок. Четвёртый. Пятый. Эмеральда бросала не сильно, как швыряют кукол, но с той точностью, которая не оставляла шанса увернуться. Каждый раз он падал, каждый раз что-то ломалось, и каждый раз Юриель говорил одно и то же:

— Встань.

Где-то между пятым броском и шестым Вильт на мгновение поднял голову и увидел на галерее над залом тонкую фигуру в светлой робе.

Милиса стояла, облокотившись на перила, и смотрела вниз с мягкой, внимательной улыбкой. Не вмешивалась. Не говорила. Просто смотрела.

Эмеральда увидела её тоже. Лицо у неё побелело. Следующий бросок получился вдвое сильнее, и Вильт врезался в стену так, что из лёгких вышибло весь воздух.

Чарльз перестал чистить ногти и тихо сказал: «Прекрасно. Теперь она будет стараться».

Когда Вильт снова нашёл взглядом галерею, она была пуста.

На седьмом броске сознание ушло.

Он очнулся от холодной воды, плеснутой в лицо. Над ним склонилась Эмеральда с пустым ведром, бледная, с огромными зелёными глазами.

— Ты в порядке? Прости, прости, я не хотела так сильно...

— Не извиняйся, — сказал Юриель. — Ещё раз.

— Юриель!

— Ещё раз.

— Он потерял сознание уже один раз!

— Нужно десять.

Эмеральда обернулась, и Вильт увидел, как у неё дрожат губы.

— Десять?

— Десять.

Она посмотрела на него, потом на Юриеля. Потом спросила, совсем тихо, так, чтобы слышал только тот:

— Он не умрёт?

Юриель помолчал. Красные глаза блеснули.

— У него регенерация, — сказал он. — Если не уничтожить его сразу, он будет восстанавливаться снова и снова. Сломать его до конца у меня не выйдет, как бы я ни старался.

Эмеральда прикусила губу. Потом кивнула, медленно, как человек, принимающий неприятный приказ. Вильт, лежавший на полу, подумал, что видит на её лице то, чего не ожидал: стыд.

Следующие часы слились в одно размытое пятно.

Он помнил удары. Помнил хруст, обжигающий, как раскалённая игла. Помнил, как лёг на холодный камень и услышал голос Юриеля сверху:

— Боль не враг. Боль всего лишь сообщение. Тело кричит, что ему плохо, а ты слышишь и решаешь, что с этим делать. Научись слушать и не отвечать.

— Мне... не...

— Слабый тот, кто верит, что боль его определяет. — Юриель присел рядом на корточки. — Скажи мне, что ты чувствуешь.

— Ничего хорошего.

— Это не ответ.

— Я чувствую... что я... слабый.

— Вот оно. — Юриель кивнул. — Главный враг. Не Эмеральда. Не камень. Не мои слова. Тот голос внутри, который каждый раз шепчет, что ты не способен. Твоя Заповедь питается им, Вильт. Побочный эффект. Слабость, переодетая в смирение.

Вильт закрыл глаза.

— Слушай его. Не спорь. Просто не повинуйся.

Он не знал, как. Тело горело, мышцы дрожали, и слова Юриеля звучали издалека, как слова о чём-то, что не касается его самого. Поднялся на четвереньки, потом на ноги, шатаясь, и услышал за спиной тихий голос Эмеральды:

— Прости.

Мир швырнул его снова.

На восьмой раз Вильт перестал различать, где кончается боль и где начинается он сам. Тело стало чужим, далёким, как вещь, которую держат в руках, не чувствуя веса. Он всё ещё падал, но каждый раз что-то внутри него встречало удар чуть-чуть мягче, чуть-чуть спокойнее. Не потому что болело меньше. А потому что он перестал считать удары.

На девятом он поднялся без команды.

— Ещё, — сказал Вильт.

Эмеральда замерла. В глазах её стояли слёзы.

— Ты уверен?

— Давай.

На десятом броске сознание ушло окончательно, но когда он очнулся, лежа на холодном полу под тёплым пледом, первым, что он услышал, был голос Чарльза, скучающий и негромкий:

— Девять раз и один сам. Редкость, Юриель. Обычно я вижу обратное.

— Он учится.

— Он учится быстро. Это не всегда хорошо.

— Это всегда хорошо.

— Я бы не был так уверен, — сказал Чарльз, и Вильт, не открывая глаз, понял, что тот говорит не о нём, а о ком-то другом, давно ушедшем.

Днём, когда его наконец перенесли на скамью у фонтана, к нему подсел Чарльз. Принёс чашку чая и сел рядом, положив ногу на ногу, как делают люди, которым некуда торопиться.

— Я наблюдал за тобой, — сказал он. — Знаешь, чем ты отличаешься от прежнего носителя Единства?

— Чем?

— Он падал реже. — Чарльз отпил чай. — Но вставал медленнее. Ты падаешь чаще, но встаёшь так, будто каждый раз тебя ждёт кто-то по ту сторону удара.

Вильт промолчал.

— Это хорошо, — сказал Чарльз. — И опасно. Потому что тех, кто ждёт, обычно используют.

— Ты тоже предостерегаешь меня?

— Нет. Я просто думаю вслух. — Он улыбнулся одними глазами. — Это привычка. Очень полезная, когда живёшь долго.

Он допил чай, поставил чашку на край фонтана и ушёл, не прощаясь.

В тот вечер он не мог встать. Плоть восстановилась, ран не осталось ни одной, но вместе с ними ушли и все силы, как вода из вымоченной тряпки. Он лежал и смотрел в потолок, и вдруг понял, что боли тоже нет. Не потому что она прошла, а потому что перестала иметь значение, будто кто-то выключил звук.

Это испугало его сильнее любого удара.

Поздно вечером в дверь поскреблись. Тихо, неуверенно, будто с той стороны стоял кто-то, кто не был уверен, что ему разрешат войти.

— Можно? — спросил голос Эмеральды.

Вильт повернул голову. В дверях, в белой робе, с корзинкой в руках, стояла она, босая, с растрёпанной косой и красными глазами.

— Я принесла яблоки, — сказала она. — Просто... чтобы ты знал. Не для тебя. Для меня. Я не могу есть, когда думаю о том, что сегодня сделала.

— Ты делала то, что тебе сказали.

— Это не оправдание.

— Нет, — согласился Вильт. — Но и не вина.

Она села на край кровати. Поставила корзинку на колени. Некоторое время молчала, перебирая яблоки, потом сказала:

— Цырида вернулась из Фордилоса. Привезла конверт с именами, который ей отдал подполковник Юли. Я попросила разрешения прочесть. — Она подняла глаза. — Я знаю все двенадцать имён.

Вильт приподнялся.

— Эмеральда...

— Тарн. Кейс. Орин. Миро. Брант. Йохан. Лео. Фаби. Дик. Рэн. Сэм. Хельм. — Она произнесла каждое медленно, чётко, не запинаясь, как заученную молитву. — Я повторяю их перед сном. Ты просил запомнить. Я запомнила.

Горло у Вильта сжалось.

— Спасибо.

— Не благодари. — Она вытерла глаза рукавом. — Я бы хотела вернуть их. Но так не бывает.

Она протянула ему яблоко. Он взял. Оно было холодным и сладким, и вкус отозвался чем-то давно забытым. Они сидели молча, и Вильт вдруг подумал, что из всех существ в этом месте именно эта девочка, способная раздавить его как жука, единственная, кто не боится показать, что ей больно.

На третий день Юриель не стал будить его.

Он просто сидел у кровати, в кресле, и ждал. Вильт открыл глаза и увидел красные глаза, смотревшие на него без выражения.

— Сегодня главный день, — сказал Юриель. — Оденься.

Они вышли на рассвете. Небо над Мимозерией было серым и низким, и сад за окнами казался нарисованным. Вильт не позавтракал: еда не лезла, и никто не настаивал. Юриель шёл рядом молча, и только раз, у выхода во двор, обронил: «Не думай. Просто иди».

Цырида открыла тень на этот раз без слов. Прошла сквозь неё первой, и Вильт, шагнув следом, ощутил холод, который сжал грудь, как ладонь.

Они оказались на возвышенности, над долиной, окружённой скалами. Воздух здесь был сухой и горький, пахло железом и пылью, и ни одной птицы в небе. Юриель шёл впереди, не оглядываясь, Вильт следовал за ним, чувствуя, как отваливаются все те «зачем», которые он готовил по дороге. Он хотел спросить. Хотел возразить. Но всё, что у него было, осталось позади, в белых коридорах и на каменном полу тренировочного зала.

У края обрыва Юриель остановился.

Внизу, в каменной чаше, стояла колония. Не город, не тюрьма. Серые бараки, ряд за рядом, обнесённые высокой стеной с башнями. Ни флагов, ни знамён. Только решётки, часовые и ветер, гнавший по двору пыль.

— Колония для осуждённых на смерть, — сказал Юриель. — Сюда свозят тех, чей приговор не решаются привести в исполнение ни в одном из городов. Одни виновны в таких вещах, о которых не говорят. Другие сидят здесь потому, что удобно. Закон не делает скидок.

Вильт молчал. Он смотрел вниз, на крошечные фигурки во дворе, и странное предчувствие давило на горло.

— Зачем мы здесь?

— Ты сегодня убьёшь сто человек.

Ветер стих. Или Вильту показалось.

— Что?

— Сто. Ни одним меньше. — Юриель говорил спокойно, будто называл цену на хлеб. — Среди них есть и мужчины, и женщины. Есть и дети.

— Нет.

— Это не вопрос.

— Нет! — Вильт повернулся к нему. Лицо было белым, голос дрожал. — Это не казнь. Это бойня. Я не сделаю этого. Ты не заставишь меня.

— Я и не буду заставлять. — Юриель посмотрел на него без гнева, почти с жалостью. — Ты сделаешь это сам. Потому что только после этого ты будешь готов.

— К чему?

— К тому, что тебя ждёт.

Он положил ладонь Вильту на плечо, и в этом прикосновении было что-то тяжёлое, как приговор.

— Ты думаешь, что я жесток, — сказал Юриель. — Это не жестокость. Люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необходимость. Я не делаю тебя злым. Я делаю тебя тем, кто может позволить себе быть добрым, не боясь, что его добротой воспользуются.

— Я не могу объяснить тебе, зачем. Не сейчас. Могу сказать лишь, что ты поймёшь после. Если откажешься, ты вернёшься к своей принцессе тем, кто ты есть. Слабым, влюблённым и бесполезным. И рано или поздно её потеряешь. Не из-за меня. Из-за того, что не сумеешь её защитить.

Вильт стоял, не двигаясь. Руки сжимались и разжимались.

Вильт вспомнил карету. Запах яблок, мягкий свет сквозь шторы, голову Капеллы у него на плече. «Это не мечта. Это план». Он тогда ответил: «Звучит как мечта». Теперь, стоя на краю обрыва, он вдруг подумал, что у каждого плана есть цена, и платить её, возможно, придётся не тому, кто его составил.

Ворота колонии медленно раскрылись внизу. Из них вышли люди. Длинной цепью, по двое, по трое, со связанными руками. Мужчины в серых робах. Женщины, прижимавшие к груди узлы. И дети: совсем маленькие, держащиеся за подолы, и постарше, смотревшие вокруг пустыми, не понимающими глазами.

Один из них, мальчик лет шести, поднял голову и посмотрел прямо на вершину холма, будто увидел их.

«Вожд», — подумал Вильт.

Тишина.

«Пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь».

Тишина.

Колонна растянулась по двору, и стало слышно, как далеко-далеко плачет ребёнок, тонко, без надежды, как плачут те, кто давно перестал верить, что кто-то придёт. Ветер донёс этот звук до самой вершины холма, и Вильту показалось, что он слышит его уже не ушами, а где-то глубже, там, где раньше жил голос Вождя.

— Сто, — повторил Юриель и протянул ему меч.

Глава 39

Глава 39. Сто

Меч оказался тяжелее, чем он думал.

Вильт взял его в обе руки, и пальцы всё равно скользили по рукояти, мокрые от пота. Они спустились по каменной тропе вниз, к воротам колонии, которые раскрылись сами, без скрипа, без окрика часовых. Охрана стояла вдоль стены, не шевелясь, и никто не поднял глаз. Здесь явно знали, кто пришёл и зачем.

Юриель вёл его через двор, мимо серых бараков, мимо решёток, из-за которых смотрели чужие лица. Тихие, нечитаемые, как у людей, давно переставших чего-то ждать. Вильт старался не смотреть. Ему казалось, что каждый взгляд оставляет на коже след.

Они подошли к низкому каменному зданию без окон. Широкая железная дверь стояла приоткрытой. За ней был зал: круглый, с утоптанным земляным полом, высокими глухими стенами и единственным узким проходом на противоположной стороне. Пахло сыростью, ржавчиной и чем-то давним, въевшимся в камень.

— Заходи, — сказал Юриель.

Вильт шагнул через порог. Остановился, обернулся.

Юриель остался снаружи. Он стоял у выхода, привалившись плечом к косяку, и смотрел на него спокойно, без улыбки.

— Я не буду отправлять к тебе тех, кто способен сопротивляться, — сказал он. — Это не бой. Это урок. Ты должен научиться делать то, что необходимо, а не побеждать в схватке.

Вильт кивнул. Горло было сухим.

— Дверь я закрою. В ней есть щель. Я буду смотреть.

— Хорошо.

— Не жди, что станет легче.

Тяжёлая створка закрылась. Лязгнул засов. В темноте остался только слабый серый свет, падавший сверху, из узкого отверстия в потолке, и тонкая полоска света в двери, там, где Юриель оставил щель.

Вильт стоял посреди круга, сжимая меч, и слушал собственное дыхание.

Потом открылись внутренние ворота.

Первыми вышли шестеро.

Он сначала даже не понял, что что-то не так. Он ждал связанных, избитых, сломленных людей, таких, как те разбойники в лесу. Но эти шли свободно. Широкоплечие мужчины с тёмными, жёсткими лицами, женщины с коротко остриженными волосами, и у каждого в руках оружие. Мечи. Кинжалы. Один тащил за собой цепь с шипастым шаром, и звенья её чертили борозду в пыли.

— Он обещал, что не будет сопротивляющихся, — прошептал Вильт.

— Он соврал, мальчик. — Один из мужчин улыбнулся, обнажив гнилые зубы. — Нам сказали, что здесь будет интересно.

Они бросились на него сразу.

Вильт никогда не дрался один против шестерых. Он вообще никогда не дрался так, как нужно. Первый клинок прошёл в дюйме от виска, второй полоснул по бедру, и боль вспыхнула горячей искрой. Он поймал её, как учил Юриель. Услышал. Не ответил.

Он ударил. Меч вошёл в чью-то руку, и мужчина закричал, выронив кинжал. Вильт развернулся, пригнулся, пропустил мимо себя цепь и всадил клинок в чей-то живот. Горячее брызнуло на лицо. Он отшатнулся и тут же получил удар в спину: рукоять пришлась между лопаток, и он упал на колено.

«Встань», — сказал в голове голос, и это был голос Юриеля, а не его собственный.

Он встал.

Он не помнил, как убил шестерых. Помнил только, что когда последний упал, в голове было пусто и звонко, а руки двигались сами. Но не успел он перевести дыхание, как внутренние ворота снова раскрылись.

Следующие десять. Следующие двадцать.

Они шли волнами. Каждый раз новые, свирепые, с горящими глазами людей, которым нечего терять. Вооружённые мужчины и женщины, отъявленные, прожжённые, без жалости ни к себе, ни к нему. Это были не жертвы. Вильт понял это очень быстро, когда женщина с шрамом через всё лицо вонзила ему нож в плечо и засмеялась, глядя, как он морщится. Они не были жертвами. Они были тем, чем их называли: осуждёнными.

К шестидесятому он уже не думал. Руки покрылись липкой коркой, одежда стала тяжёлой от крови, чужой и своей. Бедро горело, плечо ныло, но боль была где-то далеко, как шум за стеной. Он стоял на земле, усыпанной телами, и когда в зал вошли следующие, не сразу понял, что что-то изменилось.

Они были другими.

Они шли медленно, сгорбившись, вжимаясь в стену. Худые, бледные, в серых робах, без оружия, без цепей, без злобы. Старики. Женщины с потухшими глазами. Мужчины, которым давно не давали есть. Тридцать человек, и ни у одного не было в руках даже камня.

Вильт опустил меч.

— Нет, — сказал он хрипло.

Люди остановились. Кто-то всхлипнул.

— Нет. Я не буду.

— Вильт, — раздался голос Юриеля через щель. Не громкий. Просто ровный, холодный. — Это тоже часть.

— Они ничего не могут мне сделать!

— Именно поэтому.

— Я не стану...

Что-то свистнуло в воздухе.

Он не успел увидеть. Только ощутил удар в грудь, глухой, тяжёлый, как кулак, а потом резкий холод. Опустил взгляд. Из груди, чуть левее сердца, торчала рукоять ножа. Тёмная кровь потекла по рубашке горячей струёй.

Он хотел вдохнуть, но воздух не пошёл.

— Если не убьёшь их, — произнёс Юриель сквозь щель, и голос его не дрогнул, — ты умрёшь в этой комнате. Так и не увидев свою принцессу.

Вильт упал на колени. Меч выскользнул из пальцев. Мир сузился до серого пятна, до гула в ушах, до тихого, пугающего покоя, который приходит перед обмороком.

Но он был в сознании. Он мог двигаться. Это он вдруг понял с ледяной ясностью: нож задел что-то важное, но не лишил его сил. Плоть уже начинала срастаться. Боль была, но она не имела значения.

— Они все знают, — добавил Юриель. — Я сказал им, что если кто-нибудь убьёт тебя, он выйдет на свободу. Навсегда. Никакого пожизненного. Дверь открыта, Вильт. Они придут.

Тридцать человек, стоявших у стены, переглянулись. Один из стариков сделал шаг вперёд.

Вильт вырвал нож из груди. Бросил на землю. Руки были красными до плеч, и он вдруг понял, что почти не чувствует их. Он сел, привалившись спиной к стене, и стал смотреть, как они подходят. Он не двигался. Не мог. Ему казалось, что внутри что-то сломалось, и всё, что осталось, это усталость, густая, как смола.

Но они не нападали. Они медлили. Кто-то отступил. Кто-то заплакал.

К нему подошла девушка.

Худая, почти прозрачная, в рваной серой робе, с острыми ключицами и огромными глазами. Волосы спутанные, лицо в грязных разводах. Она присела рядом на корточки и осторожно, едва касаясь, положила ладонь ему на плечо.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Не убивай меня. Я не должна здесь быть.

Вильт повернул к ней голову.

— Я попала сюда по ошибке, — тихо сказала девушка. — Меня оговорили. У меня дети. Двое. И муж. Они ждут меня на воле. Они не знают, где я. Пожалуйста. Я никого не убивала.

Её рука дрожала. Слёзы катились по щекам, оставляя светлые дорожки на грязной коже.

Вильт закрыл глаза. Он почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Стыд, злость, жалость, всё смешалось и растеклось по телу. Он вспомнил Капеллу, вспомнил Тиру, вспомнил мальчика в колонне, смотревшего на вершину холма.

— Прости, — прошептал он. — Я не хотел... я...

Девушка нагнулась, подняла нож, лежавший на земле возле его ноги, и обошла его сзади.

Он не успел обернуться.

Лезвие вошло под челюсть, прошло слева направо, и мир захлебнулся хрипом.

Вильт упал на бок. Горячая кровь хлынула потоком. Он пытался закрыть рану руками, но пальцы скользили. Лёгкие жгло, перед глазами поплыли чёрные пятна. Он видел только её лицо, наклонившееся над ним.

Она улыбалась.

Улыбка была широкой, радостной, чужой. Всё беспомощное, дрожащее, жалкое исчезло, будто его стёрли тряпкой. Она облизнула нож, неторопливо, с удовольствием, и в глазах её вспыхнул жадный, мутный голод, который не имел ничего общего с человеческим.

— Дурак, — сказала она нежно. — Надо было сразу меня убить.

Она присела рядом и склонила голову набок, разглядывая его, как мясник разглядывает тушу.

— Дети, муж. Какой ты наивный. — Она засмеялась. — У меня никогда не было мужа. Были дети. Чужие. Те, что гуляли ночью, когда не надо. Знаешь, какое у них мясо? Мягкое. Сладкое. Я так по нему соскучилась.

Вильт хрипел. Он пытался сказать что-то, но из горла вырывались только булькающие звуки.

— Я выйду отсюда. — Она провела ножом по его ключице, нарочито медленно. — Они обещали. Я выйду и доделаю то, что начала. В ближайшей деревне наверняка есть дети.

Она смаковала каждый его вдох. Слушала, как кровь стекает в его лёгкие, и улыбалась. Ей было приятно. Ей нравилось слушать, как человек захлёбывается.

Вильт смотрел на неё, и что-то внутри него разжималось, холодно и ясно.

Он вспомнил слова Юриеля. «Взаимность уязвимость». «Люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необходимость». Вспомнил разбойников в лесу, и то, как легко пощадил бы любого из них, если бы не пришлось выбирать.

Рана на шее перестала кровоточить.

Он почувствовал это не сразу. Сначала просто стало легче дышать. Края разреза сомкнулись, плоть восстановилась. Кровь остановилась. Дыхание выровнялось. Он лежал на чужих телах и слушал собственное сердце, которое билось ровно и тяжело, как молот в пустой кузнице, и ничего не чувствовал, кроме усталости.

Женщина замерла.

— Что?.. — выдохнула она.

Вильт открыл глаза.

Он поднялся. Медленно, тяжело, как поднимается человек после долгого сна. Меч лежал рядом. Он подобрал его одной рукой.

Лицо женщины исказилось. Улыбка слетела, как сорванная маска, и под ней проступил животный, неподдельный ужас. Она отползла назад, цепляясь за землю, и упала на спину.

— Нет! Нет, не надо! Я пошутила! Пожалуйста, пожалуйста, я не... Я не хотела... Не убивай! Я сделаю всё, что хочешь!

Вильт смотрел на неё сверху. Он больше не чувствовал ни стыда, ни жалости. Только ясность, звенящую и холодную.

Он понял, что хотел сказать Юриель.

Не слабых нужно жалеть. Слабость умеет притворяться. Жалость к тому, кто не заслужил её, это не добро, это дверь, которую ты открываешь перед тем, кто убьёт тебя, а потом убьёт других. Доброта, не знающая меры, не доброта, а приглашение.

Он взял женщину за горло.

Она закричала, но крик перешёл в хрип. Он поднял меч и вонзил ей в живот одним коротким, сильным ударом. Лезвие вошло глубоко и вышло через рот, пробив гортань. Она вздрогнула раз, другой и обмякла.

Вильт разжал пальцы. Тело упало на землю.

В зале стояла тишина. Двадцать девять человек у стены смотрели на него, не дыша. Кто-то опустился на колени. Кто-то отвернулся.

Он вытер лезвие о край робы, прошёл через круг и сел на груду тел, спиной к стене, положив меч себе на колени. Усталый, залитый кровью, спокойный.

— Следующий, — сказал он.

За дверью, в щели, на мгновение блеснули красные глаза.

Юриель смотрел на него долго, не мигая. На лице его не было ни торжества, ни жалости. Только тихое, тяжёлое облегчение человека, который слишком долго ждал, чтобы увидеть то, что должно было случиться.

«Наконец-то», — подумал он.

Остальное он помнил смутно.

Дверь распахнулась, и вошли ещё. Потом ещё. Вильт не считал: за него считал Юриель, стоявший по ту сторону щели и повторявший цифры ровным голосом, как человек, читающий молитву. Восемьдесят пять. Девяносто. Девяносто семь. Руки двигались сами, размеренно и тяжело, и когда последний меч звякнул о камень, он не удивился, что эхо отскочило от стен пустым, чужим звуком.

— Сто, — сказал Юриель.

Засов лязгнул. Тяжёлая створка отворилась, и в зал хлынул вечерний свет, красный, как расплавленное железо.

Вильт сидел на земле, среди тел, уже не пытаясь стряхнуть с лица засохшую кровь. Он смотрел на свои руки. На них не осталось ни капли дрожи.

Юриель вошёл, остановился перед ним и несколько секунд молчал. Потом протянул ему флягу.

— Пей.

Вильт выпил. Вода была тёплой и безвкусной.

— Теперь ты готов, — сказал Юриель.

— К чему?

— Узнаешь.

Вильт кивнул. Не спрашивал, не спорил. Он встал, шатаясь, опираясь на меч, и пошёл к выходу, не оглядываясь на тела. У самой двери в голове прошелестел знакомый голос, слабый, как эхо из далёкой комнаты.

«Вильт...»

«Не сейчас», — ответил он про себя. Холодно, без злобы.

Вожд замолчал. Впервые за все эти дни он замолчал не потому, что не хотел отвечать, а потому, что, кажется, не знал, что сказать.

Они вышли во двор, где ветер нёс по земле пыль и запах дыма, и красное небо над колонией показалось Вильту удивительно красивым. Он остановился, глядя на него, и вдруг понял, что давно не смотрел на закаты. Где-то в стороне, у стены, ссутулившись, молча стояли охранники, и никто из них не поднимал глаз.

Юриель шёл рядом, не говоря ни слова. Только когда они поднялись на холм, где ждала Цырида, он тихо произнёс, глядя в сторону:

— Теперь ты знаешь, что умеешь.

— Знаю.

— Хорошо.

И в этом коротком слове было столько усталости, что Вильт на миг почти пожалел его. Почти. Теперь он знал, что это чувство тоже можно отложить на потом, как оружие, которое не пригодится прямо сейчас.

Глава 40

Глава 40. Последний закат

Холм над колонией был голым, ветреным и пах дымом. Внизу, за серой стеной, медленно оседала пыль над двором. Закат расплавил небо над горами в красное, потом в медное, потом в цвет углей, которые ещё не решили, гаснуть им или нет.

Вильт остановился у самого края и смотрел. Юриель и Цырида стояли позади, у старого дуба. Он не оглядывался. Меч, который он нёс всю дорогу, как чужую вещь, висел в опущенной руке, и клинок тихо царапал землю.

Он давно не смотрел на закаты. В приюте окна выходили на кирпичную стену, а потом всегда находились работа, учёба и дорога, в которой некогда поднять голову. Двадцать лет под потолками. А небо, оказывается, умело вот так.

Красиво, подумал он. И сразу следом пришла другая мысль: сколько человек сегодня уже не увидит ни этого неба, ни этого цвета.

Слёзы текли сами, без всхлипов и дрожи, как дождь по стеклу. Он их не вытирал.

В голове было тихо. Вожд молчал с самого выхода из зала. Раньше такая тишина принесла бы облегчение. Теперь она давила: никто не подсказывал, что делать дальше.

Он поднял руки перед собой. Кровь давно засохла и потрескалась, как старая глина. Там, в зале, они не дрожали, и Юриель одобрительно кивнул. Сейчас они тряслись так, что меч выскользнул из пальцев и звякнул о камень.

Ноги ослабли вслед за руками. Колени подогнулись, и Вильт упал в траву.

За спиной шелохнулся воздух. Цырида, не дожидаясь, пока он очнётся, раскрыла под дубом тень: чёрный овал вытянулся и встал стоймя, и в нём задрожали огни каменного коридора. Она шагнула к Вильту и уже открыла рот:

— Вильт, хватит любоваться. Я битый час просидела за стеной, пока ты там возился. Мы и так задержались! Если сейчас не...

— Цырида.

Юриель не повысил голоса. Он только качнул головой.

— Но...

— Не сейчас.

Цырида стиснула зубы. Юриель попросил её дожидаться снаружи, пока Вильт не закончит, и она ждала, час за часом, пока терпение у неё не кончилось. Слова ещё несколько секунд ходили у неё по лицу, потом она сжала пальцы, и проход схлопнулся, как мокрая ткань. Она отвернулась и скрестила руки на груди.

Юриель подошёл к Вильту медленно, чтобы тот слышал каждый шаг. Постоял рядом, глядя туда же, куда глядел Вильт: на тающий край солнца.

— Нам пора, Вильт, — сказал он тихо.

Вильт его не слышал.

В груди поднялось что-то огромное, как волна, которую сдерживают годами и называют «характером». Он вдохнул, и вдох превратился в крик.

Он плакал уже не молча. Он ревел во весь голос, по-детски, с хрипом, захлёбываясь, как плакал бы пятилетний мальчик, у которого отобрали всё сразу. Он упёрся лбом в землю, и земля была холодной и пахла сыростью. Кулак ударил по ней раз, другой, десятый. Пальцы впились в дёрн и рвали траву вместе с кожей, пока под ногтями не стало тёплым и мокрым.

Юриель опустился рядом. Положил ладонь Вильту на спину, между лопаток, и не стал убирать.

— Все Апостолы через это проходят, — сказал он негромко. — Каждый. Выплесни всё, не держи в себе. Сейчас это лучшее решение. Я понимаю, что ты чувствуешь.

Вильт поднял голову. Лицо было мокрым, грязным и страшным.

— Да что ты можешь знать! — крик сорвался и разодрал горло. — Что ты вообще обо мне знаешь?! Теперь я знаю, на что способен? Не нужно мне такого знания! Да, такой уж я человек! У меня нет силы! У меня нет знаний! У меня нет смелости! Я глупый, никчёмный трус, который не смог защитить даже родного брата, мать и отца! Я ничего не могу с этим сделать! Я...

Голос сломался. Он втянул воздух с хрипом.

— Я ненавижу себя. Ненавижу за то, что наивно думал, будто всё хорошо! Ненавижу за то, что сидел в закрытой комнате и ждал, что всё само пройдёт! Ненавижу за то, что всю жизнь винил родного брата во всех несчастьях, а он терпел и молчал!

Он ударил кулаком о землю.

— Лучше бы тогда я умер вместо них! Лучше бы меня вообще не было!

Рука Юриеля на его спине на миг сжалась. Но лицо оставалось спокойным.

— Я слышу тебя, — сказал он. — Говори дальше.

Юриель не спорил и не утешал. Он просто сидел рядом и слушал: каждое слово, каждый хрип, каждую паузу между ними. Цырида медленно обернулась. Она смотрела на сгорбленную спину Вильта, на его разодранные руки, и злость на её лице таяла, как воск. Потом она села на камень спиной к ним и стала смотреть на горы, оставляя ему право на этот крик без свидетелей.

Вильт рвал траву пригоршнями и смотрел на свои руки. Кожа на пальцах висела клочьями. Но ему мерещилось другое: красное, густое, липкое. Не на коже. Под кожей.

— Эти люди, — прошептал он, и шёпот был страшнее крика. — Вся эта кровь... на моих руках! Я помню каждое лицо! Они же у стены стояли, Юриель, просто стояли и смотрели, а я...

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь!

— Знаю, — повторил Юриель тем же тоном. — Говори.

Вильт говорил. Плакал. Замолкал и начинал снова, сбиваясь и повторяя одно и то же, пока слова не потеряли смысл и не остались только звуки. Он не заметил, как небо ушло из красного в густую синеву, как зажглись первые звёзды, как ветер стал холоднее. Солнце давно скрылось за горами, а он всё плакал, и Юриель всё сидел рядом, не отнимая руки.

Через несколько часов голос сел совсем. Вильт опустился лбом на землю, и тело его обмякло. Мир сузился до тёплой ладони на спине и тихого дыхания где-то рядом.

— Цырида, — сказал Юриель в темноту, подхватывая оседающее тело. — Открывай проход. Нам нужно возвращаться.

Это было последнее, что услышал Вильт.

Где-то на самом дне, далеко-далеко, шевельнулся Вожд: «Вильт...» Но тот уже не слышал и этого.

Потом стало тихо. А потом в темноте зазвучал детский плач.

* * *

Глаза открылись, и первое, что я увидел, было лицо отца. Огромные тёплые руки держали меня так бережно, будто я сделан из стекла. Он передал меня маме. Аяла поцеловала меня в лоб и спросила:

— Демир, как мы его назовём?

Отец долго ходил по палате, мял бородку и перебирал имена. К нему подбежал мой старший брат. Ему было пять, он едва доставал отцу до пояса.

— Пап, я хочу, чтобы его звали Вильт!

Отец посмотрел на него, улыбнулся и поднял меня к свету:

— С этого дня тебя зовут Вильт Варден Сулейман!

Так началась моя жизнь. Я был уверен, что самая счастливая на свете.

Дом, где каждый день был праздником

У нас дома каждый день был праздником. То «день блинов без причины», то «день разных носков». Мама пела на кухне и никогда не повышала голос. Если я разбивал чашку, она смеялась: «Значит, будем счастливы», и подметала осколки.

А Алан был лучшим братом на свете. Он учил меня завязывать шнурки, ночью укрывал одеялом, делил со мной шоколад.

— Держи, Вильт. Мне и так хватит.

Отец работал в командировках. Он возвращался с огромным букетом для мамы и коробками игрушек и конфет. На мой пятый день рождения он едва протиснулся с ними в дверь.

— Знаете, зачем я работаю? Только чтобы видеть вас счастливыми, — говорил он, обнимая нас всех сразу.

Я любил его больше всего на свете.

Только одного я тогда не замечал. По вечерам, когда папа возвращался, Алан почему-то всегда включал мне мультики погромче. Или надевал на меня большие наушники и говорил: «Сегодня смотрим кино только для нас двоих, секретный сеанс». Я радовался. Мне казалось, это игра.

Я был слишком маленьким, чтобы понять: в доме, где каждый день праздник, кто-то старательно не даёт мне услышать то, что происходит за стеной.

Школа

Когда мне исполнилось шесть, мама сказала, что осенью я пойду в школу. Я подпрыгнул до потолка. Мы с Аланом вечерами играли в «считалки» и «писалки», и я учился почти без усилий.

— Три яблока, я забрал два. Сколько осталось?

— Одно! И ты вор!

— Правильно, — смеялся он. — Но вором быть не обязательно. Можно просто делиться.

Каждое утро Алан держал меня за руку на переходе и ждал у дверей моего класса, пока я не помашу. Я учился в третьем, он в восьмом, и мне казалось, что он огромный, как гора. Я был уверен, что когда-нибудь дорасту до него.

Иногда я замечал на его руках синяки. Он смеялся: «Футбол». Иногда мама ходила в длинных рукавах даже в жару. Она говорила: «Мне просто холодно, солнышко».

Я верил им обоим. Им было важнее, чтобы я верил.

Последний день

В тот день Алан сказал, что в школу не пойдёт. Он был бледным и молчаливым. Но рюкзак всё равно собрал сам: проверил тетради, положил завтрак, застегнул молнию.

— Хорошего дня, Вильт.

Он смотрел на меня так долго, что мне стало неловко.

— Не торопись домой, — добавил он тихо.

Я кивнул, ничего не поняв.

Нас отпустили раньше. Я бежал домой и радовался. В прихожей стояла обувь мамы, Алана и отца. Отец вернулся! Мне никто не сказал, и я немного обиделся. Сбросил кроссовки и с разбега влетел в гостиную.

И не поверил тому, что увидел.

Отец... был мёртв.

Мама... была мертва.

А Алан сидел на диване весь в крови и говорил по телефону ровным, чужим голосом:

— Да. Адрес верный. Быстрее, пожалуйста.

У меня затряслись ноги. Я упал, меня вырвало. Я не мог кричать, не мог плакать, не мог даже вдохнуть.

Алан обернулся. Лицо его исказилось.

— Чёрт... Чёрт! Чёрт! Ты не должен был так рано вернуться, Вильт!

Он схватил меня на руки, вынес на улицу, поставил на траву и сжал мои плечи.

— Стой здесь. Не смотри. Слышишь? Не смотри!

Он вернулся в дом. Последнее, что я запомнил, это вой сирен и синие огни.

И слова, которых я тогда не разобрал. Они были сказаны мне в спину, когда он меня выносил. Я думал, что мне послышалось.

Приют

Я очнулся в приюте. После увиденного я не мог говорить нормально: изо рта вылетала невнятная каша. Дети быстро нашли мне имя: «Мямля».

— Эй, Мямля, скажи что-нибудь! — смеялись они и толкали меня в стену.

Меня били. Когда я пытался дать отпор, воспитательница ставила меня в угол или запирала в комнате.

— Сам виноват. Научись ладить с людьми.

Мне объяснили всё одной фразой: старший брат убил родителей и сидит в колонии. Больше ничего.

Я возненавидел его. Эта ненависть стала единственным, что у меня осталось. Каждую ночь я лежал и повторял про себя: он убил маму. Он убил папу. Он забрал у меня всё. Я цеплялся за эту мысль, потому что без неё не за что было держаться.

Взрослая жизнь

В восемнадцать меня выпустили из приюта. Я устроился в кафе, но из-за замкнутости не мог разговаривать с гостями, и меня перевели в помощники повара. Я работал столько, сколько позволяло время между учёбой: решил стать психологом. Хотел понять, как человек может сделать такое со своей семьёй.

К моему удивлению, в колледж меня приняли на грант. А ещё каждый семестр на счёт непонятно откуда приходили небольшие деньги: «Благотворительный фонд помощи сиротам». Я не задумывался, откуда они.

В двадцать один я закончил учёбу. Диплом на руках, опыта ноль. Огромный город, в котором никто меня не ждал.

Могила

Раз в месяц я приходил на могилу родителей. В тот день я положил цветы на мамину могилу, и вдруг за спиной раздалось:

— Вильт.

Я обернулся. В десяти шагах стоял Алан. Постаревший, худой, с седыми нитями на висках. Мне было двадцать один, ему двадцать шесть. Выглядел он на сорок.

Внутри меня что-то взорвалось. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ты...

— Я искал тебя два года, — сказал он тихо. — Хотел увидеть. Один раз.

— Зачем ты их убил?! — я сорвался на крик, голос дрожал. — Они же были нашими родителями! Мама любила тебя! Она пела тебе по утрам, а ты...

Алан не стал оправдываться. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего, кроме огромной усталости.

— Да, — сказал он. — Это сделал я.

Он шагнул ближе. Я ударил его по лицу. Он не защищался. Я ударил ещё раз, ещё. Он стоял и принимал каждый удар. Из носа текла кровь, но он не отводил глаз.

— Бей, — шептал он. — Ненавидь меня. Так правильно, Вильт.

Я упал на колени. Рыдал, как ребёнок, которым перестал быть много лет назад.

Алан опустился рядом и осторожно положил что-то мне в руки. Конверт.

— Прочитай позже. Когда будешь готов. Это всё, что я могу тебе оставить. — Голос его дрогнул. — Ты вырос таким сильным, Вильт. Мама бы гордилась.

Он поднялся.

— Запомни меня таким, каким хочешь. Но, пожалуйста, живи.

Он достал пистолет.

— Алан, нет! Алан!

Выстрел. Тело брата упало на мокрую траву.

Я полз к нему, обнимал, трясущимися руками прижимал его голову к груди. Закричал так, как не кричал с детства. И вдруг понял, что мой голос больше не сбивается. Слова выходили ровно, чисто, громко. Я кричал его имя. Но он уже не слышал.

Начался дождь.

Письмо

Под дождём я открыл конверт. Бумага была исписана неровным почерком, чернила местами расплылись.

«Вильт. Если ты читаешь это, значит, я больше не мог ждать и ты наконец ненавидишь меня достаточно сильно, чтобы жить дальше. Хорошо.

Я тебе врал. Я хочу, чтобы ты знал правду, но не сразу. Иначе ты не простил бы себя.

Отец не был в командировках. Он торговал наркотиками и сам их употреблял. Когда он был трезвым, он был лучшим человеком в мире, и ты любил его именно таким. Когда нет, он превращался в зверя. Маму он бил сначала раз в месяц, потом каждую неделю. Она терпела, потому что боялась, что он заберёт нас.

Те наушники и мультики были не игрой. Я просто не хотел, чтобы ты слышал. Праздники придумывали мы с мамой. Каждый день. Чтобы ты думал, что мир добрый. Мама говорила: «Пусть хоть Вильт будет счастлив». Она была сильнее всех нас.

В тот день отец пришёл под сильными наркотиками. Он сказал, что больше не хочет «лишних ртов». Он взял нож. Мама закрыла меня собой. Он ударил её. А потом меня.

Я не помню, как схватил второй нож. Помню только, что должен был сделать так, чтобы ты никогда не стал следующим.

Когда приехала полиция, я мог всё рассказать. Мне сказали бы: самооборона, мальчик, ты не виноват. Но тогда ты узнал бы про отца, про наркотики, про всё. Ты потерял бы не только их, но и память о нём, о нашем доме, о тех счастливых годах. Они были настоящими, Вильт. Хотя бы для тебя.

Поэтому я промолчал. Я взял на себя всё. Пусть лучше ты ненавидишь меня, чем стыдишься отца. Ненависть тяжёлая, но она держит человека на ногах. Стыд ломает.

Деньги, которые приходили тебе на счёт, это я. Все эти годы, с работы. Я не мог быть рядом, но мог платить за твоё будущее.

Я очень хотел обнять тебя и сказать правду. Но не имел права. Прости.

Ты не Мямля. Ты самый смелый человек, которого я знаю. Ты тогда стоял на траве, хотя я приказал не смотреть, и я до сих пор помню твои глаза. Ты не заслужил ни одной секунды этой боли.

Если хочешь, прости меня. Если нет, тоже всё правильно. Только не вини себя. Ты не виноват, что вернулся рано.

Мне очень хотелось, чтобы ты дорос до меня. Ты дорос. Ты давно выше.

Живи за нас всех. Это мой единственный приказ.

Твой брат, Алан».

Я перечитывал письмо снова и снова. Дождь размывал чернила, и я закрывал бумагу собой, как будто мог защитить слова от воды.

Кто-то осторожно положил ладонь мне на плечо. Я не обернулся. Ладонь была тёплой и чужой, но от неё стало чуть легче дышать.

Тогда я вспомнил, что он сказал мне в спину, когда выносил из дома. Те слова, которые я принял за бред. Теперь я услышал их ясно, как будто он стоял рядом:

«Прости, что не успел сделать так, чтобы ты никогда этого не увидел».

Я лежал на мокрой земле рядом с братом и смотрел в небо. Холодные капли смешивались со слезами. Я хотел только одного: чтобы всё это оказалось ошибкой. Чтобы я сейчас проснулся от запаха маминых блинов и крика отца: «День носков разного цвета!»

И вдруг сквозь тучи пробился свет. Яркий, тёплый, слишком настоящий для этого серого неба. Он становился всё сильнее, пока не заполнил собой весь мир.

Дальше был только свет и звук колокола.

* * *

Свет оказался не белым и не слепящим, а тёплым, утренним, с запахом сушёных трав.

Вильт открыл глаза. Над ним был деревянный потолок с тёмными балками. Сквозь тонкие занавески лился рассвет и тихо ложился на одеяло. Он лежал в кровати. Ладони были стянуты свежей розовой кожей: плоть восстановилась, но душевная боль осталась и ныла тупо и глубоко, глубже любой раны.

Рядом на стуле сидела Милиса.

Она сложила ладони на коленях и сидела очень прямо, как человек, который не позволил себе уснуть. Под глазами у неё лежали тени. Увидев, что он очнулся, она мягко улыбнулась.

— Доброе утро, дорогой Вильт.

Он попробовал сесть, но голова закружилась, и он остался лежать.

— Милиса... — голос был хриплым, чужим. — Вы...

— Я переживала за ваше психическое здоровье, — сказала она спокойно. — Поэтому решила лично вас навестить.

— Сколько времени вы уже здесь?

— Если не ошибаюсь, восемь часов.

Вильт моргнул.

— Прошу прощения за навязчивость, — продолжила Милиса и чуть опустила глаза. — Но вы не могли нормально уснуть. Вы метались, бормотали что-то себе под нос и сжимались в комок. Я не могла просто сидеть и смотреть. Мне пришлось принять ваши воспоминания на себя, чтобы вы смогли отдохнуть.

Вильт замер.

— Вы приняли мои воспоминания? — Он медленно повернул голову. — То есть видели мою жизнь?

— К большому сожалению, да. — Она не отвела глаз, и в них не было ни любопытства, ни жалости свысока. Только усталость и вина. — Простите меня за это вторжение. Я хочу, чтобы вы знали: я не искала ничего лишнего и сделала это лишь затем, чтобы вам помочь. Но всё же...

Она встала со стула, села на край кровати и осторожно, будто боялась разбить, обняла его.

— Ваше прошлое крайне удручающее, — тихо сказала она. — Мне безгранично жаль, что вам пришлось через это пройти.

— Как вы это сделали? — спросил Вильт.

— Моя сила искажает будущее, а любое искажение требует платы: дисбаланс отдаёт мне то, чего я пожелаю. — Она говорила мягко, как о чём-то будничном. — Мне достаточно захотеть, чтобы в будущем у меня появилась нужная способность, и мир сам подгоняет себя под моё желание. Этой ночью я захотела увидеть ваши воспоминания.

— И то, откуда я пришёл, вы тоже видели?

— Да. Но что вы призваны из другого мира, мы все поняли ещё на собрании, когда Эмеральда указала на вас. Для нас это не тайна и не повод для тревоги, дорогой Вильт.

Вильт лежал и пытался осознать, что происходит. Почти незнакомый человек видел всё: дом, где каждый день был праздником, наушники и мультики погромче, диван, кровь, приют, могилу. Он ждал, что станет стыдно. Что захочется спрятаться. Но стыда не было. Было другое: будто с плеч сняли ношу, о тяжести которой он давно забыл.

Слёзы потекли по щекам сами. Он поднял руку, ещё розовую от новой кожи, и прижал Милису к себе. Беззвучно, без криков, без рвущейся под пальцами земли. Просто плакал, уткнувшись ей в плечо, пока за окном тихо поднимался рассвет.

Милиса ничего не говорила. Она гладила его по волосам, как когда-то гладила мама.

Впервые за много лет он плакал не потому, что рядом никого не было.

Глава 41

Глава 41. Круглый стол

Утром в доме пахло мятой и мёдом, как всегда. Вильт спустился по белой лестнице, держась за перила не потому что нужно, а потому что ладони ещё помнили землю и вырванную траву. Розовая кожа на пальцах была тонкой и непривычно чувствительной. Он натянул рукава до костяшек и подумал, что так лучше.

Внизу его ждала Цырида. Она стояла, прислонившись плечом к колонне, и ковыряла ногтем мозаику на полу. Увидев его, выпрямилась.

— Завтрак, — сказала она. — Опоздаешь, и Милиса расстроится. Она будет улыбаться и не скажет ни слова, а потом нам всем будет плохо.

— Вчера ты была злее.

— Вчера я полдня сидела под стеной. — Она пошла впереди, не оглядываясь. — Я привыкла к работе без ожидания. Не к этому.

Больше она не сказала ничего, а Вильт не спрашивал.

Круглый зал встретил их тем же мягким светом и журчанием фонтана. Десять кресел вокруг стола, и в семи из них уже сидели. Юриель, в чёрной робе, с красными глазами и кружкой в руке. Эмеральда с русой косой, грызущая яблоко с видом человека, которому всё равно, кто на неё смотрит. Чарльз и его часы со стёртыми стрелками. Рагель, прямой и жёсткий, с весами, висящими на груди неподвижно. Дюнрайд, огромный, чьё кресло с цепью на спинке выглядело слишком маленьким для него. Милиса, золотоволосая, с чашкой чая и улыбкой, у которой, казалось, не было дна.

И ещё один. Вильт остановился на пороге.

Это было то самое кресло, которое всё время пустовало. Теперь в нём сидел худой сутулый человек в сером дорожном плаще. Глубокий капюшон скрывал почти всё лицо, и открытыми оставались лишь подбородок и тонкие губы. Он сидел очень тихо, сложив руки на столе, как человек, привыкший занимать мало места.

На долю секунды у Вильта в голове что-то сдвинулось. Мысли, до этого стройные, вдруг перепутались, как нитки в корзине. Он забыл, куда шёл, и шагнул не в ту сторону.

— Прошу прощения, — сказал человек в капюшоне. Голос у него был тихий и ровный, неожиданно приятный. — Привычка. Я сейчас.

Воздух выровнялся. Мысли встали на места, будто их кто-то аккуратно расставил по полкам. Вильт моргнул.

— Жалипан, — сказал человек и чуть наклонил голову. — Апостол Молчания, третий. Я прибыл ночью, поэтому мы не встречались. Хотел представиться раньше, но не посмел будить вас. Вы выглядели так, будто давно не спали.

— Вильт, — ответил Вильт и сел. — Рад познакомиться.

— Не за что. Не бойтесь. Я умею держать силу в узде. — Он едва заметно улыбнулся. — Иначе мы не смогли бы договориться даже о завтраке. Поверьте, за столько лет я научился разговаривать так, чтобы меня понимали.

«Он говорит правду, — сказал Вожд негромко. — Хотя ты вряд ли оценишь, чего ему это стоит».

Перед Вильтом возникла чашка с чаем, тарелка с хлебом и мёдом. Он взял хлеб, но так и не откусил.

Эмеральда, сидевшая через два кресла, заметила его рукава и ничего не сказала. Только молча придвинула к нему блюдо с мёдом, так, чтобы ему не пришлось тянуться через стол. Это было мелочью, и от этой мелочи Вильту на секунду стало труднее дышать. Он кивнул ей, и она едва заметно кивнула в ответ.

Чарльз повернул свои часы со стёртыми стрелками и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Сегодня тихий день. Я люблю такие. Они редко длятся.

— Не накличь, — буркнул Рагель.

— Я не накликаю. Я просто знаю.

Милиса улыбнулась им обоим, и они оба тут же замолчали.

Милиса отпила глоток и повернулась к Жалипану.

— Дорогой Жалипан, расскажи нам, пожалуйста, как твои дела. Как продвигается сбор последователей? И как поживает твоя свита?

Жалипан поставил чашку на блюдце.

— Вы же знаете, Милиса, я не люблю хорошие новости, потому что они редко бывают правдой. — Он помолчал. — В последнее время желающих вступить в Пепел почти нет. Из старой свиты осталось четверо. Из тех, кто приходил за последний год, остался один. Остальные... не доехали, вернулись или передумали.

Улыбка Милисы не исчезла, но что-то в ней потускнело. Она сложила руки на коленях и опустила глаза.

— Жаль, — тихо сказала она. — Я надеялась, что хоть кто-то придёт. Мы ведь не просим много. Только чтобы людям было к кому прийти.

Вильт заметил, как все вокруг стола стали смотреть в свои тарелки. Даже Рагель отвёл взгляд. Видимо, огорчать Милису было занятием не просто неприятным, а чем-то хуже.

— Простите, — сказал Вильт. Слова вышли ровными, спокойными, и он на секунду удивился этому. — Можно вопрос?

— Конечно, дорогой.

— Почему вы просто не сделаете так, чтобы люди пришли к Пеплу? Вы же можете сказать, что в будущем они захотят вступить. Они захотят, и всё.

Эмеральда перестала жевать. Чарльз тихо, почти беззвучно выдохнул. Милиса подняла голову, и в её глазах не было ни обиды, ни гнева. Только внимание, как у учительницы, которой задали хороший вопрос.

— Потому что это было бы принуждением, — сказала она. — Если человек приходит в Пепел, потому что я так сказала, то это не его выбор, а мой. А я не имею права заставлять кого-либо делать что-либо против его воли. — Она повертела чашку. — Мне легко это сделать. Слишком легко. Поэтому я и не должна.

— Но ведь это для их же блага, — сказал Вильт.

— Для их блага. Для блага мира. Для блага всех. — Милиса улыбнулась чуть печально. — Именно так начинаются все самые страшные вещи, милый. Поверь, я знаю, о чём говорю.

Никто не засмеялся. Дюнрайд кашлянул.

— Я иногда тоже хочу кого-нибудь заставить, — пробормотал он, глядя в тарелку. — Например, чтобы люди переставали драться на улицах. Но потом думаю: а если они будут стоять, как куклы, только потому, что я захотел? Нет. Не могу.

— Это называется совесть, — заметил Чарльз. — Редкая вещь. Береги.

— Это называется глупость, — сказал Рагель. — Но в твоём случае они, кажется, не противоречат друг другу.

Дюнрайд обиженно пододвинул к себе хлеб. Эмеральда фыркнула в яблоко. За столом стало чуть легче, и разговоры потекли сами: о погоде в Цытраде, о том, что в этом году мёд вышел лучше обычного, о подозрительно тихой границе. Апостолы говорили между собой совсем иначе, чем при Вильте в первый вечер. Вильт слушал и вдруг понял: в остальное время года они почти не видят друг друга. Для каждого из десяти это был единственный раз в году, когда можно сидеть за одним столом и говорить с теми, кто тебя понимает.

Он дождался паузы.

— Милиса, Юриель, — сказал он ровно. — Когда я смогу поехать в Варстан?

Разговор оборвался.

— Там Джон и Кайл, — продолжил Вильт. — Они ничего не знают. Они думают, что меня либо украли, либо убили. Я хочу хотя бы сказать им, что жив.

Милиса задумалась. Положила чашку.

— Через неделю, дорогой. Собрание закончится через шесть дней, тогда и поговорим.

— Через шесть дней, — повторил Вильт.

— Собрание длится десять дней, — пояснил Рагель, не глядя на него. — Раз в год. Пока оно не закончено, ни один апостол не покидает Мимозерию. Это правило существует дольше, чем ты живёшь.

— Но Цырида уходила в Фордилос, — сказал Вильт. — Юриель водил меня в Цытрад. Эмеральда выходила...

— Мы не покидали собрание, — перебила его Эмеральда. — Мы отлучались в свободное время между заседаниями. А их у нас много, милый. Заседания идут два-три часа. Остальное время каждый занят чем хочет.

— И вернулись мы к каждому заседанию, — добавила Цырида. — Ты не заметил, потому что тебя там не было.

Юриель, молчавший с начала завтрака, поставил кружку на стол. Впервые за долгое время он сам вступил в общий разговор, и все, кроме Милисы, это заметили.

— И, — сказал он, — ты всё ещё не полноценный апостол. Как носитель заповеди ты признан. Членом круга нет. Ты не имеешь права покидать Мимозерию. Всё, что ты делал за её пределами, ты делал рядом со мной и под моим надзором.

Вильт подался вперёд.

— Что? — Голос вышел тише, чем он хотел. — Я здесь не заключённый. Меня десять раз швыряли о стену, пока я не терял сознание, я убил сто человек по вашему приказу! И вы говорите мне, что я не имею права сделать один шаг за порог?

— Наглый мальчишка. — Рагель наконец поднял глаза. Весы на его груди дрогнули. — Ты хоть знаешь, что нужно сделать, чтобы получить титул апостола?

— Я убил сто человек, — сказал Вильт. Тихо, но так, что все услышали. — Разве этого мало?

Юриель взял кружку и поставил её на стол обратно. Спокойно, будто речь шла о погоде.

— Это только первое испытание, — сказал он.

— Первое.

— Второе: выжить в бою с бедствием Бездны или победить его. Выжить означает продержаться пять минут и остаться на ногах. Победить означает убить.

— Бедствие? — переспросил Вильт. — Что это?

— Позволь мне, — тихо сказал Жалипан. Он сложил пальцы и заговорил так, словно рассказывал старую сказку. — Бедствия рождаются в местах, где скапливается огромное количество нестабильной маны. Там, где мир дрожит, как перегруженная струна. Их семь, и каждое воплощает один из грехов. Гнев, зависть, чревоугодие, лень, похоть, гордыня и алчность.

Он помолчал.

— Они могут принимать облик людей. Убедительный, обманчиво мягкий, иногда даже красивый. Но их истинная форма всегда звериная. Всегда. И никогда одна и та же. Я видел, как алчность выглядела как огромный змей, а потом, через сто лет, как стая крыс. Ей всё равно, как выглядеть.

— Ещё первыми разумными расами, ходившими по пустыням Бездны, были демоны, — добавила Милиса так, будто делилась рецептом пирога. — Они знали бедствия задолго до нас. Но это совсем другая история.

«Слушай внимательно, — сказал Вожд. Голос был непривычно собранным, без обычной насмешки. — Это не легенды. Ты не сможешь шутить с ними».

— И тебе нужно победить хотя бы одного из них, — продолжил Юриель, — чтобы заслужить титул апостола и право идти в любую из четырёх сторон света. Без разрешения, без сопровождения и без чьей-либо просьбы.

— Во все четыре стороны, — повторил Вильт.

Он оглядел стол. Эмеральда с яблоком, Чарльз с часами, Рагель с весами, огромный Дюнрайд, Цырида, которая смотрела на него без выражения, Жалипан под капюшоном. Восемь человек, каждый из которых мог в одиночку перевернуть королевство. И ни один не ушёл.

— Если так, — спросил он, — почему вы ещё не ушли? Вы же все полноценные апостолы. Что вас держит?

Дюнрайд поднял голову.

— Сегодня только четвёртый день собрания, — сказал он просто, как говорят очевидное. — После десятого мы уходим каждый по своим делам. Обычно до следующего года больше не видимся.

— Раз в год, — сказал Вильт.

— Раз в год, — подтвердила Милиса, и голос её чуть потеплел. — Это единственные десять дней, когда мы вместе. Все остальные триста пятьдесят пять каждый из нас сам по себе. Мне нравится думать, что хотя бы за этим столом мы друг другу не чужие.

Эмеральда опустила яблоко. Чарльз отвёл взгляд. Рагель, впервые за утро, не нашёл, что сказать. Вильт вдруг понял, что за всей их силой и страхом стоит нечто очень простое и очень одинокое.

Он медленно положил хлеб на тарелку. Вчера на холме он потерял что-то важное, и это что-то перестало болеть вместе с криком. Осталось другое. Холодное, ровное, сосредоточенное, как лезвие меча в ножнах.

— Хорошо, — сказал он. — Где они?

— Кто? — спросила Милиса.

— Бедствия. Те, которых нужно победить. Где мне найти хотя бы одного?

Рагель хмыкнул, но уже не зло.

— Он спрашивает, где, а не зачем, — заметил он. — Ему не хватает ума испугаться или хватает, чтобы не показывать.

— Это одно и то же, — сказал Чарльз.

Юриель посмотрел на Вильта. В красных глазах впервые за много дней мелькнуло что-то, напоминающее одобрение. Или расчёт. Различить было нельзя.

— Об этом мы поговорим после завтрака, — сказал он. — Ешь. Тебе понадобятся силы.

Вильт взял хлеб и наконец откусил. Мёд был густым и слишком сладким, а чай обжигал губы. Он ел, глядя на стол, на восемь лиц и пустое кресло Астерии, и считал дни. Десять дней. Шесть до конца собрания. Потом Варстан, Джон, Кайл.

И где-то посреди этого, между мёдом и чаем, ему предстояло найти существо, которое родилось из грехов и могло убить его так же легко, как он вчера убивал людей.

За окном шумел сад. Вожд молчал, но Вильт чувствовал, что тот слушает.

Глава 42

Глава 42. Свободное время

После завтрака Юриель встал первым и сказал только одно:

— Я зайду к тебе вечером.

Он вышел, не дожидаясь ответа, и тень его длинной чёрной робы прошла по мозаике и растворилась за дверью. Остальные начали подниматься не сразу. Они переглядывались, потягивались, кто-то зевал, и Вильт вдруг заметил то, чего не видел раньше: когда Юриель ушёл, в зале как будто стало просторнее. Люди за столом перестали держать спины.

— Свободное время, — объяснила Эмеральда, заметив его взгляд. — Заседание вечером. До него делай что хочешь, только из Мимозерии не уходи и не трогай того, что тебе не принадлежит.

Последнее она сказала, глядя через его плечо на Цыриду. Цырида смотрела в потолок с видом невинной овечки. На её лице тускло поблёскали два тонких колечка над уголками губ, прокол в брови и серебряная планка на переносице.

— Я ничего не брала, — сказала она.

— Пока.

— Вот именно.

Вильт на всякий случай проверил карманы, но всё оказалось на месте.

Выйти в сад оказалось проще, чем он думал. За белыми колоннами начиналась широкая дорожка, обсаженная мятой, и от запаха на мгновение закружилась голова. Дорожка вела мимо фонтана к низким аллеям, где между яблонями и кустами жасмина росла такая густая трава, что хотелось лечь прямо в неё. Над садом стоял тихий гул пчёл. Где-то за высокой стеной, там, куда не заходили люди, глухо ухало что-то огромное, и Вильт старался не прислушиваться.

Первым он увидел Рагеля.

Судья сидел на каменной скамье у куста, прямой, как всегда, с весами на груди, и держал на ладони горсть хлебных крошек. На его плече сидела маленькая серая птица. Ещё три прыгали по дорожке, а одна, самая наглая, пыталась клюнуть его за палец. Рагель говорил с ними вполголоса, ровным и сухим тоном, каким зачитывают приговор:

— Ты, в серой, берёшь больше положенного. Это нарушение. Тебя, в жёлтой, я предупреждал. Не вздумай...

Он заметил Вильта и замолчал. Птицы тоже замерли. Некоторое время они смотрели друг на друга: старый апостол Справедливости и двадцатиоднолетний мальчишка, который накануне убил сотню человек.

— Если ты кому-нибудь расскажешь, — медленно произнёс Рагель, — я назначу тебе суд.

— Я никому не скажу.

— Хорошо.

Вильт пошёл дальше. Через несколько шагов за спиной тихо, почти нежно, заговорили:

— Иди сюда, маленькая. Вот так. Не толкайся.

Дальше, в глубине сада, за стеной жасмина стоял открытый навес, а под ним огромный очаг и длинный стол, заваленный овощами. Над очагом возился Дюнрайд. Великан закатал рукава и мешал в котле что-то густое и ароматное с таким сосредоточенным лицом, что хотелось не мешать.

— А, это ты! — обрадовался он, увидев Вильта. — Хочешь помогать? Нужно почистить корнеплоды. Не бойся, нож тупой.

— Ты готовишь на всех?

— Я один из всех люблю это. Остальные только едят и критикуют. — Он вздохнул, и вздох вышел таким, что колыхнулся пар над котлом. — Раньше я готовил на целый батальон. Потом перестал.

— Почему?

— Потому что... — Дюнрайд замолчал. Рука с ложкой замерла.

Вильт, не подумав, быстро шагнул вперёд и взял нож. Металл звякнул о стол, и Дюнрайд дёрнулся так резко, что ложка улетела в котёл. Вся огромная фигура сжалась, глаза на миг стали совсем другими: пустыми и далёкими, глазами человека, которого здесь нет.

— Извини, — сказал Вильт.

— Нет-нет. — Дюнрайд моргнул, вытер лоб тыльной стороной ладони. Улыбка вернулась на лицо, но получилась кривой. — Резкие звуки. Иногда накатывает. Ничего. Бери картошку. Или это называется иначе? Я никак не запомню.

Вильт сел на табурет и стал чистить. Некоторое время они молчали. Потом Дюнрайд тихо сказал:

— Ты ведь убил сегодня... вчера. Сто человек.

Нож остановился.

— Да.

— И как ты теперь?

Вильт посмотрел на очищенную картофелину в руке.

— Не знаю. Пока никак.

— Это нормально, — сказал Дюнрайд серьёзно, как говорят о чём-то очень важном. — Сначала никак. Потом приходит. Если захочешь поговорить, я тут. Только не бросай ничего резко.

— Хорошо.

— А ещё мне нужен лук.

Вильт засмеялся. Впервые за много дней, тихо, коротко, удивлённо. Дюнрайд улыбнулся ему так, будто выиграл что-то большое.

Чарльза он нашёл на крыше беседки. Тот лежал на спине, как кот на солнце, а на груди у него были разложены десятки мелких деталей, пружин и колёсиков, словно кто-то разобрал на части целое небо. В руках у Чарльза был пинцет.

— Не подходи слишком близко, — не открывая глаз, сказал он. — Если я чихну, то могу остановить время на минуту. Это не очень приятно для тех, кто рядом.

— Ты чинишь часы?

— Я их разбираю. Чинить я не умею. — Он повернул голову. — Они давно не показывают время. Я просто хочу узнать, почему.

— И как?

— Пока никак. — Чарльз зевнул. — Но мне нравится процесс. Не нужно никуда торопиться. Люди так редко это понимают.

Вильт хотел спросить ещё что-то, но Чарльз уже закрыл глаза. На его лице было выражение полного покоя, и только у самых висков проступали тонкие морщинки, которых не должно быть у человека сорока лет.

Милису он увидел на веранде. Она сидела в плетёном кресле с клубком золотой шерсти на коленях и вязала что-то длинное и мягкое. В её ухе мелькнула серебряная серёжка, а выше, у самого края, ещё одна. Спицы двигались быстро и бесшумно. Увидев Вильта, она радостно подняла голову.

— Дорогой Вильт! Подержите, пожалуйста.

Он не успел отказаться. Клубок оказался у него на ладонях, и Милиса, продолжая вязать, потянула нить.

— Вы любите путешествовать? — спросила она, как будто они обсуждали рецепт.

— Не знаю. Раньше не доводилось.

— Тогда вам понравится. — Спицы щёлкнули. — Только не все, кто ласков, добры, дорогой. И не все, кто суров, злы. Запомните это, пожалуйста.

Вильт вздрогнул.

— Вы про Юриеля?

— Про всех нас. — Она улыбнулась и повернула петлю. — Он ведёт вас к бедствию сам. Это редкость. Обычно он поручает такие вещи другим.

— Почему?

— Не знаю, — сказала Милиса. Она снова улыбнулась, но на этот раз в улыбке было что-то хрупкое. — Вот этого я как раз не знаю.

Это признание прозвучало страшнее любой угрозы. Вильт тихо отдал ей клубок и ушёл, чувствуя, как по спине медленно ползёт холод.

Жалипана он нашёл почти случайно. Тот сидел на дальней скамье под старой яблоней с раскрытой книгой на коленях и перелистывал страницы медленнее, чем можно было прочитать. Увидев Вильта, он вздрогнул так, будто его застали за чем-то постыдным.

— Прошу прощения. Я мог бы уйти.

— Вы мне не мешаете.

— Вы мне тоже. Но обычно люди... — Он осёкся. — Обычно люди стараются уйти.

Вильт сел на другой конец скамьи.

— Ваша сила, — сказал он. — Тяжело её держать?

— Каждую секунду, — просто ответил Жалипан. — Как задерживать дыхание. Если я расслаблюсь, мысли у всех рядом превращаются в кашу. Однажды я целый год жил в пустыне, чтобы никому не мешать. — Он поправил капюшон. — Вот почему я говорю тихо. Не потому что мне нечего сказать.

— А потому что надо следить.

— Да.

Они посидели молча. Над ними шелестела яблоня, и на страницу книги упал лепесток.

— Если захотите поговорить, — сказал Жалипан, — я рядом. Но, ради всех богов, не обижайтесь, если я вдруг уйду.

— Не обижусь.

Он действительно не обиделся.

Эмеральду он встретил последней. Она сидела на краю фонтана, болтала босыми ногами в воде и подбрасывала в воздух яблоки. Они не падали, а парили вокруг неё, медленно вращаясь, как маленькие планеты. Увидев Вильта, она не удивилась и не улыбнулась. Только чуть подвинулась, освобождая место. В её носу тускло блеснуло тонкое кольцо септума, а на нижней губе по бокам поблёскивали два маленьких колечка, как след змеиного укуса.

— Садись, — сказала она. — Угощайся.

Одно из яблок плавно отплыло от остальных и остановилось перед ним. Вильт взял. Оно оказалось тёплым от солнца и невероятно сладким.

— Я должна перед тобой извиниться, — сказала Эмеральда, глядя на воду. — За вчерашнее. И за позавчерашнее. Десять раз я швыряла тебя о стену, пока ты не терял сознание. Я считала. Это было... неправильно.

— Это же не по твоей воле, — сказал Вильт. — Тебя попросил Юриель.

— Попросил. — Она кивнула и ещё одно яблоко повисло в воздухе. — Но руки были мои. Я могла остановиться. Не остановилась.

Они помолчали. Фонтан тихо журчал.

— Мне жаль тех двенадцати, — сказала Эмеральда совсем другим голосом. Глухо, без обычной лёгкости. — Всех. Мы думали, что тебя держат в плену. Думали, что принцесса Фордилоса забрала Единство, посадила на цепь и не отпустит. Мы не искали правды. Мы просто решили, что должны тебя вытащить. Как можно быстрее.

— Булыжник.

— Булыжник. — Она слабо усмехнулась. — Мне казалось, что это самое простое. Я привыкла, что самое простое работает.

Вильт откусил яблоко и долго жевал, глядя в воду. Потом сказал:

— Сделанного уже не изменить. Они мертвы. Ни ты, ни я этого не вернём.

— Знаю.

— Но самое лучшее, что ты можешь сделать, это помнить их имена.

Эмеральда повернула к нему голову. Глаза у неё были зелёными, как молодая листва, и в них на секунду мелькнуло что-то незащищённое.

— Тарн, — тихо сказала она. — Кейс. Орин. Миро. Брант. Йохан. Лео. Фаби. Дик. Рэн. Сэм. Хельм.

— Ты помнишь.

— Я их выучила так, чтобы не забывать. Каждое утро повторяю. — Она отвела взгляд. — Это... единственное, что у меня получается правильно в последнее время.

Вильт кивнул. Он не знал, что сказать, и поэтому не сказал ничего.

Они просидели у фонтана долго. Эмеральда рассказывала о яблонях, которые сама сажала здесь больше ста лет назад. О том, что первые годы они все не плодоносили и она ругалась на них, а потом они вдруг расцвели, все разом, и она сидела под ними до рассвета. Вильт слушал, жевал яблоко и иногда вставлял короткое слово. Она не спрашивала о Капелле, не спрашивала о Юриеле и не пыталась его утешить. Просто сидела рядом и делилась тем, что у неё было.

Когда солнце сместилось к деревьям, она поднялась.

— Мне пора, — сказала она. — Заседание скоро. Ты тоже не опаздывай.

Она взяла с края фонтана остаток яблок, и они послушно поплыли за ней. На повороте дорожки Эмеральда остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

— Спасибо, что выслушал.

— Спасибо за яблоки.

Она ушла. Вильт долго смотрел ей вслед, и яблоко в его руке уже не казалось таким сладким.

«Хороший человек, — задумчиво заметил Вожд. — С такими людьми мир чаще всего и ломается».

«Что ты имеешь в виду?»

«Ничего. Просто наблюдение».

По дороге к дому Вильт столкнулся с Цыридой. Она шла навстречу, засунув руки в рукава и разглядывая облака, и слишком внимательно смотрела куда угодно, только не на него. Когда они разминулись, Вильт услышал за спиной тихое позвякивание. Он обернулся. Цырида стояла, невинно глядя на небо, а из её рукава торчал конец знакомой кисточки.

— Это моё, — сказал Вильт.

— Правда? — Она моргнула. — А я думала, это ничьё.

— Оно висело на моём мече.

— Меч тоже твой?

— Цырида.

Она вздохнула, как человек, которого оторвали от важного дела, и повернулась.

— Ты не поймёшь, — сказала она. — Это не про вещи. Это про то, что они лежат, а я могу взять. Остальное неважно.

— И что ты с ними делаешь?

— Ничего. Складываю. — Она помолчала и добавила тише: — Не говори Рагелю, что я говорила об этом. Он составит протокол.

Вильт посмотрел на неё и вдруг понял, что ей, как и всем в этом доме, приходится нести что-то своё. Он не стал настаивать.

Вечернее заседание он высидел почти целиком. Круглый зал был залит золотым светом, и разговоры шли негромко, буднично, почти скучно: о дорогах, которые размыло дождями, о торговцах, которые в этом году дали меньше зерна, о двух деревнях на западной границе, которым нужен был не апостол, а обычный лекарь. Милиса вела обсуждение мягко, но каждый раз, когда спор начинал накаляться, просто смотрела на спорящих, и те замолкали. Рагель записывал что-то в тонкую книжку. Чарльз дремал. Эмеральда грызла яблоко и ни разу не посмотрела на Вильта. Юриель сидел, откинувшись на спинку кресла, и слушал, не произнеся ни слова.

Вильт смотрел на них и понимал, что никогда не представлял себе тайный культ вот таким. Не заговорщики в чёрных плащах, не жрецы с кровавыми ножами. Просто несколько уставших людей, которые раз в год собирались за одним столом и делили между собой мир, как делят скатерть после ужина.

И всё же где-то в глубине зала, в тишине между репликами, жила та самая тень, о которой обмолвилась Милиса. Он поймал себя на том, что ищет глазами Юриеля чаще, чем нужно.

К вечеру он вернулся в комнату, и там, на подушке, лежала кисточка от ножен его меча. Он тупо смотрел на неё секунд десять, а потом понял: утром она висела на рукояти. Рядом лежала записка, нацарапанная кривым почерком:

«Вернула. Не понравилась. Ц.».

Вильт тихо засмеялся и сел на кровать. Было почти тепло. Впервые за много недель.

Юриель пришёл на закате. Не постучал, просто открыл дверь и остановился на пороге, как всегда, заполнив собой проём.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — Ты идёшь со мной.

— К бедствию.

— К бедствию гнева.

Вильт встал.

— Я прошу объяснить одно. Вы говорили, что можно выжить и не победить. Продержаться пять минут. Что если я продержусь?

Юриель посмотрел на него долго, и красные глаза ничего не выразили.

— С гневом так не бывает, — наконец сказал он. — Он не уходит, пока кто-нибудь не упал. Ни он, ни ты не остановитесь. Проигравший либо мёртв, либо он. Поэтому ты будешь свободен, только если победишь. Другого исхода нет.

— То есть пять минут...

— Для остальных бедствий. Для гнева нет.

Вильт кивнул. Он хотел спросить и про другое, но слова ещё не сложились, и он решил оставить их до рассвета.

— Спи, — сказал Юриель. — Тебе понадобятся силы.

Дверь закрылась. Вильт лёг на кровать, не раздеваясь. В кармане обнаружилось второе яблоко: Эмеральда, видимо, незаметно подбросила его. Он взял его в ладонь, чувствуя тёплую гладкую кожуру, и закрыл глаза.

Глава 43

Глава 43. Тропа

Вильт проснулся задолго до рассвета. Не от звука и не от света, а от тишины, в которой что-то ждало. Он лежал, глядя в потолок, и считал удары сердца, пока за окном не выцвела темнота.

Чёрная одежда без знаков, которую ему выдали ещё в Цытраде, сидела на нём как вторая кожа. Меч в простых ножнах лежал рядом, и кисточка, которую Цырида вернула накануне, чуть качнулась, когда он взял его в руки. Он затянул пояс и остановился у окна. В саду клубился туман. Над ним, высоко, красным золотом занималось небо.

Юриель ждал во дворе у калитки. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и смотрел на стену, за которой начиналась Мимозерия. В его чёрной робе не было ни пылинки, ни складки, будто он только что вышел из чьих-то рук.

— Ты опоздал на сорок секунд, — сказал он.

— Я не знал, что мы засекаем.

— Мы не засекаем. Просто теперь ты это знаешь.

Он открыл калитку.

За стеной воздух был другим. Тяжёлым, густым и странно сладким, как перегретый мёд. Вильт сделал вдох и почувствовал, как у него на языке остаётся металлический вкус. Земля под ногами была бурой и неровной, трава росла пучками и казалась слишком жёсткой, а деревья стояли редко, кривые и чёрные, как будто их выкручивали руками. Вдалеке над горизонтом дрожала мутная дымка, и Вильт на секунду подумал, что там пожар. Потом понял: это воздух. Это сама мана, которой было слишком много.

— Не отставай, — сказал Юриель. — И не касайся ничего, чего я не касался.

Они пошли.

Первое время Вильт просто смотрел. Он шёл за Юриелем по узкой тропе, которую, судя по всему, не топтал никто, кроме них, и видел странные вещи. Камни, которые слабо светились изнутри. Лужу воды, в которой не отражалось небо. Куст, чьи листья шевелились, хотя ветра не было. Где-то слева, далеко, раздавался протяжный вой, но не волчий и не человеческий, а такой, как если бы кто-то пытался вспомнить мелодию, которую никогда не слышал.

— Что это? — спросил он тихо.

— Сущности Бездны. Те, что слабее бедствий и потому выжили здесь. Они не нападают на тех, кто не бежит и не пахнет страхом. Поэтому никогда не бегай. — Юриель не обернулся. — Это первый урок, на который у нас осталось время.

— А остальные?

— Остальные ты уже выучил.

Вильт не стал спрашивать, какие именно.

Через полчаса Вильт не выдержал молчания.

— Вы часто здесь бываете?

— Давно не бывал.

— А почему?

— Потому что нечего было здесь делать. — Юриель перешагнул через торчащий из земли корень, не опуская взгляда. — Мимозерия не место для прогулок. Здесь не растут цветы, не селятся люди и никто не ищет приключений. Те, кто приходил сюда за славой, не возвращались.

— Но апостолы здесь живут.

— Апостолы выбрали это место потому, что никто не станет искать их здесь. И потому что здесь тихо. — Он помолчал. — Тишина дорогого стоит, когда в голове слишком много лишнего.

Вильт хотел спросить, о чём именно у него в голове слишком много, но решил, что тот не ответит.

«Он сегодня разговорчив, — отметил Вожд. — Для него это почти исповедь. Не торопи».

Они шли дальше. Вильт всё чаще оглядывался на дымку над горизонтом, на дрожащие над землёй линии, на тусклые камни. Мана здесь висела в воздухе, как влажность перед грозой, и у него то и дело щекотало в носу и звенело в ушах.

Прошёл час, потом второй. Вильт перестал считать повороты. Солнце поднялось выше, но свет в Мимозерии был каким-то рассеянным, мутным, без теней. Время от времени Юриель останавливался, склонял голову, будто прислушиваясь, и менял направление. Один раз он повернул так резко, что Вильт чуть не налетел на него, и вовремя заметил тварь, сидевшую на ветке над самой тропой.

Она была похожа на птицу, но слишком большую и слишком худую, с четырьмя глазами по краям лысой головы. Тварь смотрела на них, не мигая. Клюв у неё был тонкий, как игла, и по его кончику медленно стекала чёрная капля.

— Не двигайся, — сказал Юриель очень тихо.

Вильт замер. Тварь склонила голову набок. Потом расправила крылья, и они оказались непропорционально широкими, как рваные паруса. Она сорвалась с ветки без звука и пикировала прямо на него.

Он не успел подумать. Тело двинулось само, быстрее, чем он понял, что происходит: шаг в сторону, разворот, левая рука на рукоять, правая на ножны. Клинок вышел из ножен с тихим свистом, и тварь, пролетев мимо, ударилась о землю и забилась. Вильт стоял над ней с мечом в руке и тяжело дышал. Ловкость Тиры, ночное зрение, сила хищника, всё, что он забрал у тех, кто его любил, работало как отлаженный механизм, и это пугало его больше самой твари.

Он ударил. Один раз, коротко. Тварь затихла.

— Неплохо, — сказал Юриель. — Ты колебался меньше, чем тогда.

— Я не колебался.

— Колебался. Просто тело оказалось быстрее головы. Этим нельзя гордиться.

Вильт молча вытер клинок о траву. На левом предплечье, там, где коготь успел чиркнуть по рукаву, расползалась тонкая красная линия. Он посмотрел на неё, и через пару секунд плоть уже затянулась. Он убрал руку в рукав и пошёл дальше.

— Расскажи мне про гнев, — попросил он.

— Что ты хочешь знать?

— Как он выглядит. Что умеет. Как его убить.

Юриель замедлил шаг, и несколько секунд они шли рядом.

— Как он выглядит, ты узнаешь сам. Его облик меняется. Что умеет... — Он помолчал. — Гнев питается чужим гневом. Любой вспышкой, любой яростью. Чем сильнее ты злишься, тем сильнее он становится. Он не атакует тебя. Он заставляет тебя атаковать себя самого.

— Не понимаю.

— Поймёшь. — Юриель посмотрел на него сбоку, и в красных глазах не было ни тепла, ни насмешки. — Именно поэтому я учил тебя хладнокровию. Не потому что это красиво. Потому что для этого бедствия оно единственное оружие. Любой другой апостол в этой ситуации потерял бы голову. Ты же позавчера убил сто человек и почти ничего не почувствовал.

Вильт остановился.

— Я почувствовал.

— Потом. А в тот момент нет. — Юриель тоже остановился. — Я не хвалю. Я констатирую. Это то, что тебе нужно.

Вильт хотел возразить, но вспомнил холм, слёзы, землю под ногтями. Вспомнил, как вчера впервые за много дней смеялся на кухне у Дюнрайда. И промолчал.

— Идём, — сказал Юриель.

Они остановились на привал на плоском камне у подножия холма. Юриель достал из-за пояса флягу и протянул ему. Вода была холодной и чистой, с лёгким привкусом мяты, и Вильт пил, пока не закололо в зубах.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто пей. — Юриель сел напротив, и Вильт впервые заметил, что тот ничего не ест и не пьёт. — Тебе нужны силы. Мне нет.

— Вам вообще не нужно есть?

— Мне нужно многое. Еда в этот список давно не входит.

Вильт посмотрел на него и вдруг подумал о том, сколько лет этот человек живёт на свете. Три тысячи? Больше? Каково это: знать, что не умрёшь, и всё равно сидеть на камне и смотреть, как ученик пьёт воду?

— Вам не одиноко? — спросил он.

Юриель повернул голову. Красные глаза на миг стали незнакомыми, глубокими, как колодец.

— Это вопрос? — спросил он. — Или упрёк?

— Вопрос.

— Тогда скажу честно: бывает. — Он снова отвернулся. — Но одиночество не причина останавливаться. Оно лишь цена. Чем дольше живёшь, тем больше её платишь.

Вильт не нашёлся, что ответить. Он смотрел на свои руки, на розовую кожу, ещё чувствительную, и думал о Капелле. О том, как она смеялась в карете. О её горячих пальцах, о том, как она сказала «это план». Где она сейчас? Что делает? Ждёт ли?

«Не думай об этом сейчас, — тихо сказал Вожд. — Гнев чувствует всё, что ты чувствуешь. И тоску тоже».

Вильт встряхнул головой и встал.

— Пошли.

— Хорошо, — сказал Юриель. Он тоже поднялся, и на секунду Вильту показалось, что в его голосе промелькнуло что-то вроде одобрения.

К полудню лес поредел. Тропа вывела их на открытое место, где трава была выше пояса и шевелилась волнами, хотя воздух стоял неподвижно. Где-то впереди шумела вода. Вильт чувствовал её запах: свежий, чистый, неожиданный после тягучей сладости Мимозерии.

— Милиса сказала, где искать? — спросил он.

— Милиса сказала, что он будет у ручья. Не более того. — Юриель повернулся вполоборота. — Она не говорит больше, чем нужно. Привыкай.

— Она не сказала, что делать, если...

— Если что?

— Если я не смогу.

Юриель смотрел на него долго.

— Тогда ты умрёшь, — сказал он без выражения. — Это единственный вариант. С гневом нельзя проиграть и выжить. Если ты упал, значит, ты уже не встанешь. Если ты встал, значит, он не жив. Другого исхода нет.

— Вы меня не защитите?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. — Юриель снова пошёл вперёд. — Если я вмешаюсь, ты не получишь титул. И я не получу того, ради чего привёл тебя сюда.

«Вильт, — тихо позвал Вожд. — Дыши».

Он дышал. Медленно, глубоко, как учил Юриель в Цытраде. Воздух был сладким и плотным, и от него слегка кружилась голова.

Пока они шли через высокую траву, Вожд заговорил снова. Тихо, медленно, без привычной насмешки.

«Слушай, пока Юриель молчит. Бедствия умеют делать одно: выглядеть так, как тебе будет труднее всего их ударить. Гнев не станет изображать чудовище. Он будет слабым, беззащитным, плачущим. Он будет таким, что любая рука дрогнет».

«Откуда ты знаешь?»

«Я видел. Давно». Вожд помолчал. «Если увидишь что-то слишком невинное в месте, где невинным взяться неоткуда, значит, это оно».

Вильт ничего не ответил. Он только покрепче сжал рукоять, и ладонь неприятно саднила там, где розовая кожа ещё не привыкла к оружию.

Они вышли к ручью в середине дня.

Это был неширокий поток, прозрачный до самого дна, бежавший меж гладких камней. По берегам росла густая высокая трава, и над ней порхали бабочки, ярко-синие, совсем не похожие на мёртвые краски Мимозерии. Вильт на мгновение подумал, что они ошиблись, что сюда никто не приходил, что бедствие здесь просто не может жить.

А потом услышал плач.

Тихий, неровный, всхлипывающий. Так плачут дети, которые давно устали и уже не надеются, что их услышат.

Юриель остановился. Он не повернул головы и не изменился в лице, но Вильт заметил, как все его мышцы разом стали каменными.

— Вот оно, — сказал он.

Вильт сделал шаг вперёд. В высокой траве у самой воды сидела девочка. Маленькая, лет пяти, в порванном голубом платьице, с растрёпанными каштановыми волосами. Она обхватила колени руками и спрятала в них лицо. Плечи вздрагивали.

— Это ребёнок, — сказал Вильт.

— Нет.

— Ей пять лет, Юриель.

— Ей столько же, сколько этому лесу. — Юриель не двинулся с места. — Смотри.

Девочка подняла голову. Лицо у неё было заплаканным, нос красным, а глаза огромными и тёмными. Она увидела их и испуганно вскрикнула, прижав руки к груди.

— Дяди... — выдохнула она. — Вы... вы меня заберёте домой?

Вильт замер. Меч в руке вдруг показался чужим, лишним, неправильным.

Девочка вытерла лицо рукавом и всхлипнула.

— Я потерялась, — сказала она тонким дрожащим голосом. — Я пошла за бабочкой, а потом не нашла дорогу. Мама сказала, чтобы я не уходила далеко. Я не хотела. Правда не хотела.

У неё дрожали губы. Она смотрела на Вильта снизу вверх, с той отчаянной надеждой, с которой смотрят только дети, и он невольно опустил меч.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Лили.

— Лили. — Голос у него вышел чужим. — Давно ты здесь?

— Не знаю. Долго. — Она шмыгнула носом. — Мне холодно.

Вильт шагнул вперёд. Ещё шаг. Он уже почти присел рядом с ней, когда за спиной раздался тихий голос Юриеля:

— Не подходи.

— Юриель, это ребёнок.

— Я сказал: не подходи.

Девочка заплакала громче и закрыла лицо руками.

«Вильт, — сказал Вожд так тихо, что тот едва расслышал. — Не верь глазам».

Вильт смотрел на маленькое заплаканное лицо и не мог поверить. Вчерашний холод, который он привык называть хладнокровием, вдруг дал трещину, и в эту трещину хлынуло что-то горячее, живое, упрямое. Ему хотелось подойти, взять её на руки, закутать в плащ и унести отсюда как можно дальше.

Он стоял между двух шагов: тем, который сделал бы нормальный человек, и тем, которого требовал Юриель. Меч дрожал в его руке.

Юриель молчал. Он смотрел на девочку так, как смотрят на змею, прикрытую листом.

— Вильт, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Посмотри на неё ещё раз. Внимательнее.

Вильт посмотрел.

И не увидел ничего, кроме ребёнка.

Глава 44

Глава 44. Гнев

— Это ребёнок, — повторил Вильт. Голос сорвался, и он сам удивился, как ему это далось. — Юриель, посмотрите на неё. Ей холодно. Она одна. Вы же видите!

— Вижу.

— Тогда как вы можете...

— Вильт. — Юриель впервые за всё время повернул к нему голову. Красные глаза были абсолютно спокойными. — Отойди на два шага назад.

— Я не...

— Отойди.

Вильт отступил. Не потому что подчинился, а потому что тело снова решило само. Девочка у ручья продолжала всхлипывать, и из-под пальцев, прижатых к лицу, на траву падали крупные прозрачные капли.

Юриель пошёл к ней. Шаг за шагом, не торопясь, и трава расступалась перед ним сама, будто знала, что сопротивляться нет смысла. Девочка подняла голову. Увидела его и замерла, и на секунду в её огромных глазах мелькнуло что-то не детское: холодное, внимательное, очень старое.

Потом она снова заплакала и протянула к нему руки.

— Дядя... пожалуйста...

Юриель остановился перед ней. Помолчал. А потом поднял руку и отвесил ей оплеуху.

Звук был коротким и звонким, как хлопок мокрой тряпкой. Девочку отбросило на траву. Вильт вскрикнул, шагнул вперёд, и в этот момент она засмеялась.

Тихо, почти беззвучно. Лёжа на боку, держась ладонью за щёку, она хихикала, и смех этот был совсем не детским.

— Ой, — сказала она. — Ну вот. Нашли.

Волосы на её голове вспыхнули. Не обгорели, а именно вспыхнули, разом, золотым и багровым, и огонь побежал вниз по телу, превращая платьице в пепел, кожу в раскалённый металл, а кости в нечто совсем другое. Земля под ней почернела и пошла трещинами. Воздух сжался и завыл. Вильт отшатнулся, закрывая лицо рукавом.

Когда он снова открыл глаза, на месте девочки возвышался зверь.

Росомаха. Огромная, огненная, с шерстью из живого пламени, которое вместо дыма источало тяжёлый запах горелого мяса и сухой хвои. Она стояла на четырёх лапах, и её холка поднималась на тридцать пять метров, выше самых высоких деревьев Мимозерии, выше любой башни, которую Вильт видел в жизни. Когти длиной в человеческий рост медленно вонзились в землю, и вокруг них мгновенно потекла расплавленная порода. Круглые, глубоко посаженные глаза горели белым огнём. Над ручьём поднялся пар, вода зашипела и вскипела, и жар ударил в лицо так, что Вильт невольно зажмурился и закрыл голову рукой.

— Ну, — сказал гигантский зверь голосом маленькой девочки. — Давайте играть.

Юриель шагнул назад. Он не спешил, не вынул оружия, не принял стойки. Просто отошёл на сотню шагов, к самому краю поляны, и остановился, сложив руки за спиной.

— Бейся, — сказал он Вильту. — Я буду считать.

Росомаха ударила первой.

Вильт увидел лапу слишком поздно: она просто возникла в воздухе, огромная и раскалённая, и тело само бросило его в сторону. Ловкость Тиры, скорость хищника, ночное зрение, всё сработало, и лапа прошла всего в паре шагов, вспахав землю на десять метров вглубь. Ударная волна подбросила его, как щепку. Он перекатился, вскочил, выхватил меч и ударил в сгиб лапы. Клинок вошёл в огонь как в воздух. Пламя вспыхнуло ярче.

— Не злись, — крикнул Юриель издалека. — Ты злишься. Не злись!

— Я не...

Вторая лапа опустилась на него сверху.

Он не успел даже вскрикнуть. Мир стал красным и плоским, и последним, что он почувствовал, был хруст, с которым то, что было его телом, перестало иметь форму. Потом была темнота. А потом, неизвестно через сколько, он обнаружил, что снова собирается воедино: по капле, по нитям, по клочкам, из мокрого месива, которое осталось в вытоптанной яме. Плоть восстановилась, как всегда, но на этот раз это длилось долго и было невыносимо. Он вскочил. Во рту был вкус крови и дыма.

— Раз! — радостно сказал голос из пламени. — Видишь, дяденька, один.

Он не понял, о чём она, но через минуту понял.

Она считала. Каждый раз, когда он падал и не мог встать сразу, она называла число, как в детской игре. «Два». «Три». «Четыре». Она играла с ним, как играют кошки с пойманной птицей: небрежно, лениво, наслаждаясь. Огонь на её шерсти бурлил всё ярче, и чем больше Вильт злился, тем сильнее он горел.

«Остынь, — требовал Вожд. — Вильт, ты слышишь? Ты кормишь её!»

Он слышал. Но слышать мало, когда тебя швыряет о землю, жжёт, плющит и топчет, а голос ребёнка спокойно считает твои падения. Злость поднималась сама, как рвота. Он рубил, отскакивал, бил снова, и каждая вспышка ярости превращалась в новый язык пламени у зверя на загривке.

— Семь. Восемь. Девять.

Лапа ударила снова. Он только успел увидеть, как небо над ним становится меньше. От Вильта остался красный след на выжженной земле, и несколько секунд никто не мог бы сказать, что это когда-то было человеком. Потом след начал шевелиться. Огненная лапа поднялась над ним для следующего удара.

— Десять! — торжествующе сказала девочка.

Лапа не опустилась.

Юриель оказался рядом так быстро, что Вильт, ещё не успевший собраться, не заметил движения. Просто был воздух, а потом Юриель одним прыжком взлетел на высоту тридцати метров, оказался у самой морды зверя, как у непослушного ребёнка, и ударил кулаком по огромному черепу, один раз, коротко и точно. Росомаха обмякла, как пустой мешок, рухнула набок, и земля вздрогнула от её падения. Пламя на её шерсти опало до тусклых углей.

Юриель повернулся к Вильту. Лицо у него было ровным.

— У тебя есть время, — сказал он. — Пока она в отключке. Восстанавливайся.

— Вы... вы её убили?

— Нет. Это невозможно сделать так. — Он отвернулся. — Ты должен сделать это сам.

Вильт лежал на спине и смотрел в небо. Плоть срасталась, кости вставали на место со влажным хрустом, и он чувствовал, как по телу, жгучими нитями, возвращается способность двигаться. Он не знал, сколько прошло минут. Десять? Двадцать? Юриель сидел на камне чуть поодаль и не смотрел в его сторону. Пальцы, сцепленные на колене, побелели до самых костяшек.

Росомаха зашевелилась.

— Ой, — сказала она сонно. — Ты ещё здесь?

Вильт поднялся.

Это было начало. Он не знал, что это только начало.

Одиннадцатый раз она сожгла ему левую руку до кости, и он смотрел, как мясо нарастает заново, тонкими розовыми нитями, как тянется кожа, как возвращаются ногти. Двенадцатый раз она подбросила его в воздух и поймала лапой, как мячик. Тринадцатый он не помнил вовсе, только горячий ветер в ушах и мерный детский счёт где-то далеко внизу.

К пятнадцатому он понял, что чем сильнее хочет победить, тем легче она его ломает. Он пытался думать о чём-то другом: о яблоках, о мятном чае, о пальцах Капеллы на своей ладони. Но мысли рассыпались, а боль возвращала его обратно, и злость поднималась снова.

«Не борись с ней, — отчаянно твердил Вожд. — Не борись с огнём. Он тебя не знает. Он знает только то, что ты ему даёшь».

«Я не знаю, как не давать!»

«Тогда учись. Быстро».

Они не останавливались ни на минуту. Ночью огонь на шерсти росомахи освещал поляну лучше дня, и Вильт дрался в этом багровом свете, пока не потерял счёт часам. Позже он узнает, что поединок продлится четверо суток. Первые из них стёрлись у него из памяти почти целиком.

Двадцатый раз он запомнил хуже. Только огонь, только боль, только голос, считающий в такт ударам. Меч выпал из пальцев ещё на пятнадцатом, и пришлось драться без него, кулаками, голыми руками, пока она не прижала его к земле лапой, и мир потемнел под тяжестью раскалённой горы. «Девятнадцать». Лапа слегка сдвинулась, и то, что осталось под ней, уже нельзя было назвать человеком. «Двадцать!»

Юриель снова ударил её по голове. Снова она рухнула. Снова Вильт лежал и ждал, пока кости срастутся, а Юриель сидел на камне с лицом, вытесанным из мрамора.

Первые сутки кончились на двадцать шестом. Он не заметил заката, заметил только, что небо над головой стало чёрным, а потом снова серым. Тридцатый раз она подняла его одним когтем и бросила о скалу. От руки не осталось ничего, что можно было бы назвать рукой. Вильт собирался заново, и это занимало всё больше времени.

Юриель сидел на камне и смотрел. Ни одна черта на его лице не двигалась, и со стороны могло показаться, что ему всё равно. Но он считал вместе с ней. Каждый раз, когда лапа опускалась, он вздрагивал вместе с мальчиком. Каждый раз, когда тот вставал, он разжимал и снова сжимал пальцы. Он смотрел на мальчика, который не просил пощады, и вспоминал сотни других глаз, которые видел за три тысячи лет. Он знал: если остановить сейчас, всё придётся начинать сначала. Мальчик не выдержит второго раза. Он не выдержит и этого, но другого пути нет.

Так надо.

Вильт больше не злился. Он не мог. На злость не оставалось сил, и тело превратилось в кусок мяса, который то поднимается, то падает, по инерции, из упрямства. Но росомаха всё равно становилась сильнее. Он не понимал почему. Потом понял: она питалась не только злостью. Она питалась болью. Его собственной, сладкой, густой болью, которая текла из него рекой.

Сороковой раз она накрыла его огнём целиком, и когда пламя отступило, на земле лежали только обугленные кости. Он собирался заново почти час, и глаза у него появились последними. Он слышал, как Вожд кричит где-то далеко, но слова расплывались и теряли смысл. Он шёл вперёд, потому что остановиться значило умереть, и потому что руки сами сжимали пустоту, где должна была быть рукоять.

Пятидесятый раз.

Второй день ушёл, как первый. Если бы кто-то спросил его, сколько он дерётся, он ответил бы: всегда.

В тот день он впервые перестал ощущать себя. Было просто «я», которое бьётся, и «оно», которое бьёт в ответ. Росомаха говорила что-то, ласково, лукаво, но слов он уже не слышал. Только числа. «Сорок восемь». «Сорок девять». «Пятьдесят!»

Юриель встал с камня, подошёл, ударил. Росомаха упала.

Он остановился рядом с Вильтом и посмотрел на него сверху вниз. Вильт лежал на спине, дышал хрипло, и его лицо было одним сплошным ожогом. Кожа восстанавливалась на глазах, но он не чувствовал этого. Он вообще ничего не чувствовал.

Пальцы Юриеля были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели, а на ладонях выступили полумесяцы от ногтей. Он смотрел на мальчика, который был почти мёртв, и думал только об одном: так надо. Так нужно. Иначе нельзя.

Он думал это снова и снова, как заклинание.

— Вставай, — сказал он вслух.

Вильт встал.

Третий рассвет застал его на пятьдесят восьмом. Шестидесятый раз он почти не запомнил. Запомнил только, что перед ударом посмотрел вверх, и голова огромного зверя показалась ему странно красивой: пылающая, золотая, с белыми провалами глаз, похожая на лик какого-то древнего божества. Потом лапа сомкнулась, и красота кончилась.

Юриель вырубил её в шестидесятый. Она рухнула, как всегда, не сразу, а с задержкой, будто сомневалась, стоит ли. Земля вздрогнула. Вильт лежал и собирался заново, и на этот раз он слышал, как стучит внутри что-то чужое: сухо, настойчиво, как по крышке гроба. Сердце? Нет, не его. Её. Огромное сердце росомахи билось где-то в глубине неподвижной туши, и звук разносился по земле.

— Ты слышишь? — спросил Юриель. Он стоял над ним, засунув руки в рукава. — Это единственное, что имеет значение. Не огонь. Не когти. Не голос. Запомни.

— Я... — Вильт закашлялся, и изо рта вытекла чёрная от копоти слюна. — Я не могу к нему подойти.

— Тогда придумай как.

— Вы же... вы можете убить её за секунду.

— Могу. — Юриель не повысил голоса. — Но это не моё бедствие. Если я убью его, то ты останешься тем, кем был вчера. Слабым, добрым и бесполезным. Ты хочешь вернуться к Капелле таким?

Вильт ничего не ответил. Он закрыл глаза, и по вискам медленно сползли две слезы, мгновенно высохшие на ещё горячих щеках.

— Не нужно, — сказал он наконец. — Я встану.

— Знаю, — ответил Юриель. Он отвернулся. Но Вильту показалось, что у того на секунду дрогнула линия плеч.

Росомаха зашевелилась.

— Шестьдесят один! — пропела она. — Какая длинная игра. Как же я люблю играть.

Семидесятый раз он встретил почти спокойно. Он научился угадывать, когда она ударит: не глазами, а кожей, по тому, как меняется воздух, как сгущается жар. Он успевал отскочить, успевал перекатиться, но каждый раз её лапа задевала его чуть сильнее, и то, что она задевала, переставало существовать. Рука. Плечо. Половина лица. Каждый раз он собирался заново, и каждый раз терял что-то ещё: не плоть, а память о том, каково это, иметь тело.

На семидесятом Вожд замолчал. Вильт заметил это не сразу, а когда заметил, не сразу понял, что тишина внутри означает не покой, а что-то куда худшее. Вожд не ушёл. Он просто больше не знал, что сказать. Все советы кончились, все слова исчерпались, и остался только мальчик, бьющийся о раскалённую стену.

— Семьдесят, — пропел голос. — Как красиво. Круглое число.

Юриель вырубил её. Постоял. Посмотрел на Вильта.

— Сколько? — прохрипел Вильт.

— Семьдесят.

— Ещё тридцать?

— Больше. — Юриель не обернулся. — Не считай. Считает она.

Вильт кивнул. Сил на слова не осталось. Он лежал и смотрел на звёзды, которые одна за другой проступали сквозь дым, и думал о том, что мальчик, который в семь лет стоял на траве, хотя ему приказали не смотреть, ни за что не лёг бы сейчас на спину. Он поднялся.

Семьдесят пятый раз. Семьдесят шестой. Семьдесят седьмой. Они слились в одну мутную алую полосу. Вильт больше не различал, где кончается он и начинается огонь. Он падал, вставал, падал снова, и каждый раз голос, считающий его падения, звучал чуть ближе, чуть теснее, пока не стал звучать у него в самой голове.

— Семьдесят восемь. Семьдесят девять. Ты такой упрямый, дяденька. Я никогда не играла так долго.

Он поднялся в семьдесят девятый раз на трёх конечностях, потому что четвёртой не было. Мир плыл. Он видел только тень, огромную, золотую, нависшую над ним, и слышал голос, который почему-то казался ему почти ласковым.

Лапа взметнулась.

— Восемьдесят.

Она опустилась.

Вильт не успел ни вскрикнуть, ни подумать. Просто в одно мгновение он был, а в следующее от него остался красный, мокрый, дымящийся след на выжженной земле, в котором не угадывалось ничего человеческого. Ни костей, ни лица, ни крика. Только фарш, горячий и тихо пульсирующий, как раздавленное сердце.

И над этим, тихо и очень довольно, пропел детский голос:

— Вот так.

Глава 45

Глава 45. Изнутри

Юриель не стал ждать. Он сорвался с места ещё до того, как лапа оторвалась от земли, и в три прыжка пересёк поляну, взлетел вдоль огненного плеча и оказался у самой морды зверя. Росомаха успела повернуть голову, и в белых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Кулак Юриеля врезался ей в висок со звуком, с каким обрушивается скала.

Тридцать пять метров огня рухнули набок, и ударная волна прошла по поляне, вырывая траву с корнями. Ручей захлестнуло паром. Когда пыль улеглась, Юриель стоял на неподвижной туше с опущенной рукой, и на костяшках его пальцев тлели красные искры, которые он не стряхивал.

Он спрыгнул вниз. Подошёл к яме, где лежало то, что осталось от Вильта, и остановился.

— Восстанавливайся, — сказал он в пустоту. — Я подожду.

Сначала ничего не происходило. Потом в красной луже, медленно, неохотно, что-то шевельнулось. Тонкие нити потянулись друг к другу, как корни под землёй, мясо стало собираться в комки, комки в волокна, волокна в мышцы. Белыми прожилками прорастали кости. Это было похоже на рождение: страшное, влажное, нескончаемо долгое. Юриель стоял и смотрел, не отводя глаз, и ни разу не моргнул.

Прошёл час. Может быть, больше. Вильт собрался. Не весь: левая рука заканчивалась чуть ниже локтя, а на лице не хватало части кожи, обнажая мышцы, но сердце билось, лёгкие дышали, и глаза открылись.

— Восемьдесят, — прохрипел он.

— Да.

— Она... сказала «вот так».

— Знаю.

Вильт лежал, глядя в небо. Над поляной медленно занимался четвёртый рассвет, и небо было серым от дыма.

— Юриель, — сказал он тихо. — Почему вы не остановите всё это?

Юриель сел на корточки рядом с ним. Раньше он такого не делал.

— Потому что с гневом нельзя иначе, — ответил он. — Либо ты, либо оно. Я могу лишь дать тебе время встать. И я смотрел на тебя с первой минуты. На каждом ударе ты думал: ещё раз. Ещё один. Так ведёт себя человек, который привык терпеть. Всю жизнь. Тебя научили этому давно, и ты не хочешь признавать, что это тоже сила. — Он помолчал. — Но сила, которой нет выхода, превращается в яд. Мне нужно, чтобы ты вышел из неё живым.

— Это жестоко.

— Да.

— Вы не сомневаетесь?

Юриель смотрел на него долго.

— Каждую секунду, — сказал он.

Больше он не добавил ничего. Он встал и отошёл к камню, а Вильт повернул голову и посмотрел на тушу бедствия, которая уже шевелилась, лениво, сонно, как кошка, которой надоело спать.

— Ой, — сказал голос. — А ты ещё живой. Какой ты молодец.

Вильт сел. Потом встал. Одна рука висела короче другой, но он этого почти не замечал.

— Восемьдесят один, — сказала росомаха. — Давай, дяденька. Нам ещё много играть.

За четыре дня Вильт ни разу не ел и не спал. Тело, которое собирало себя заново сто раз, брало силы откуда-то из пустоты, и только вода, которую Юриель время от времени молча вливал ему в рот из фляги, держала его на этой стороне. Они играли.

Восемьдесят пять. Восемьдесят шесть. Росомаха больше не издевалась: она просто била, спокойно, методично, как человек, выбивающий пыль из ковра. Девяносто. Юриель вырубил её. Вильт собирался заново, и на этот раз у него ушло больше двух часов. Девяносто пять. Девяносто восемь. Он не чувствовал ни рук, ни ног, ни страха. Только узкий, раскалённый, бесконечный коридор, по которому он шёл, потому что идти было некуда больше.

Сотый удар Юриель встретил молча. Он ударил её по голове так, что от поляны осталась воронка. Росомаха рухнула. Он остановился над Вильтом и на этот раз ничего не сказал. Просто смотрел, пока тот восстанавливался.

На сто первый раз он собирался так долго, что успел увидеть, как садится солнце четвёртого дня. Или ему показалось. Время в яме, вытоптанной огненной лапой, текло по-другому: медленно, вязко, с красными провалами между вдохами. Юриель вырубил её на сотом, и кости срастались почти час, а когда Вильт поднялся, росомаха уже снова стояла над ним, и огонь на её шерсти был так же ярок, как в первую минуту.

Она не устала. Она не ослабла. Он видел это совершенно ясно, с той ледяной ясностью, которая приходит, когда злости больше нет. Она была бедствием. Тем, о чём пишут в древних книгах и о чём шёпотом рассказывают у костров. Такие существа не истощаются. Они не проигрывают тем, кто слабее. Им нужен был только он, его боль, его голос, его кровь, и они бы длились сколько угодно.

— Сто один, — пропел голос девочки.

Лапа обрушилась на него. Он собрался. Лапа обрушилась снова.

— Сто два.

Он лежал на спине, глядя на огромную тушу над собой, и впервые за весь день подумал не о том, как увернуться, а о том, что снаружи её не победить. Снаружи она гора. Мясо, огонь, шерсть, когти размером с дом. Любой удар для неё что булавка для слона. Но у горы есть нутро. У любой горы есть то, что делает её живой.

Он вспомнил слова Юриеля: «Ты должен сделать это сам». И слова Вожда, которые теперь молчали.

Вильт повернул голову. Юриель стоял на краю поляны, неподвижный, как статуя. Он ничего не говорил. Только смотрел.

Лапа поднялась в сто третий раз.

Вильт не стал уклоняться.

Когда раскалённая подушка лапы упала на него, он не закрыл голову. Он вцепился в неё руками, зубами, всем, что у него было. Кожа на ладонях мгновенно слезла, как с печёной картошки. Он не обратил внимания. Он вгрызся в горящую плоть.

Это было похоже на то, чтобы грызть раскалённый уголь. Рот наполнился пеплом и кипящим жиром, зубы крошились, дёсны шипели. Он рвал, тянул, рыл, расталкивая локтями мягкое, текучее, живое пламя, и оно расступалось, потому что росомаха не ожидала такого и не успела отдёрнуть лапу. «Что ты делаешь, дяденька? — удивлённо спросил голос. — Так нечестно».

Он полз. Сначала пальцы сгорели до кости, и он продолжал рыть костями. Потом отвалились кисти, и он рыл предплечьями. Потом сгорели локти. Ноги, зажатые снаружи, превратились в уголь и оторвались, когда лапа дёрнулась, пытаясь его стряхнуть, и он остался внутри только туловищем, головой и плечами. Он ввинчивался вперёд зубами и подбородком, и впереди, в глубине, нарастало что-то гулкое, ровное, огромное: пульс.

Плоть, регенерировавшая в ту же секунду, сгорала снова. Он умирал и возвращался, возвращался и умирал, и каждый раз возвращалось чуть меньше.

Юриель на краю поляны шагнул вперёд. Один шаг. Потом остановился. Его сжатые кулаки побелели до такой степени, что на ладонях под ногтями проступила кровь, и он не заметил этого. Только повторял про себя то, что повторял все эти часы: так надо. Так надо. Так надо.

Там, внутри, было как в печи. Жар не просто жёг: он давил, смыкался со всех сторон, проникал в лёгкие, в глаза, в нутро. Слёзы испарялись, не успев скатиться. Кровь закипала в венах. Мясо варилось, и он чувствовал, как оно отваливается кусками, мягкое, как мякоть. Он ослеп и продолжал двигаться на звук пульса. Ничего другого не осталось. Только удары огромного сердца где-то впереди, всё ближе, всё громче, как колокол.

Сознание гасло, возвращалось и гасло снова.

И тогда он нашёл её. Толстую, упругую, огромную трубу, по которой с гулом шла раскалённая, густая, как расплавленный металл, кровь бедствия. Аорта.

Он вгрызся в неё. Зубов не было, и он рвал её челюстью, остатками костей, плечами, всем, что осталось. Стенка поддавалась медленно, с влажным, упругим сопротивлением, и в какой-то момент он перестал понимать, что делает. Просто рвал.

Она лопнула.

Кровь хлынула ему в лицо, в рот, в нутро, заливая всё вокруг, и в тот же миг над ним, далеко-далеко, раздался крик. Тонкий, детский, настоящий крик боли и непонимания.

— Сто... три...

Мир тряхнуло. Земля вздрогнула так, что вода в ручье выплеснулась из берегов. Огромная туша рухнула набок, и огонь, питавший её, потёк вместе с кровью, не останавливаясь, заливая поляну, пока бедствие не перестало дышать.

Вильт потерял сознание.

Юриель оказался у туши раньше, чем она затихла. Он вскочил на упавшую лапу, схватился обеими руками за остывающее пламя и разорвал тушу, как мокрую бумагу, одним движением. Потом спрыгнул вниз, в лужу чёрной кипящей крови, и достал оттуда то, что осталось от Вильта.

Это было туловище и голова. Ни рук, ни ног. Вся поверхность тела обгорела до угольно-чёрной корки, в трещинах которой тлели красные искры. Лицо тоже сгорело, но глаза закрыты, и дыхание, слабое и прерывистое, ещё шло.

Юриель взял его на руки. Мальчик весил как ребёнок.

— Ты победил, — сказал он тихо, хотя тот не мог его слышать. — Ты победил, Вильт. Держись.

Он пошёл обратно.

Они ушли из особняка четыре дня назад. Он шёл быстро, но не бегом. Тропа тянулась мимо мёртвых деревьев, мимо тусклых камней, и тварей Мимозерии не было видно: они чуяли его и расступались заранее. Закат догорал за спиной, и небо над Мимозерией стало тёмно-лиловым. Дым от мёртвого бедствия поднимался столбом, и его, наверное, было видно даже из особняка.

У калитки его ждали.

Она стояла, прислонившись к столбу, в простой серой робе с закатанными рукавами, поверх которой был надет белый передник, испачканный чем-то тёмным и цветным. Невысокая, хрупкая, с белоснежными волосами, заплетёнными в одну длинную косу, перекинутую через плечо. Лицо у неё было молодым и очень бледным, с большими синими, чуть бирюзовыми глазами, в которых не было ни страха, ни любопытства, только внимание. Пальцы тонкие, со светлыми шрамами, похожими на нити.

Астерия.

Она оттолкнулась от столба и шагнула им навстречу. Не вскрикнула, не заахала. Просто посмотрела на то, что нёс Юриель, и лицо её на миг стало совсем белым.

— Я приехала позавчера, — сказала она тихо. — Милиса сказала, что вы вернётесь сегодня. Я ждала.

— Вылечи его, — сказал Юриель. Голос у него был ровный, как всегда, но Астерия, видимо, услышала то, что не слышал никто. — Пока он не умер.

— Положите.

Он осторожно опустил Вильта на траву у калитки. Астерия опустилась на колени рядом, раздвинула обугленные остатки одежды и осторожно, почти нежно, положила обе ладони на то, что осталось от его груди.

Она закрыла глаза.

По её щекам потекли слёзы. Медленно, бесшумно, одна за другой, и капали на чёрную корку, шипя и оставляя светлые следы. Астерия не вздрагивала, не стонала. Только дышала всё глубже, и лицо её становилось всё белее, как будто она забирала на себя не жар, а саму боль, ту самую, которую он терпел все эти часы.

Юриель стоял над ними и смотрел. Руки его висели вдоль тела. Астерия, не открывая глаз, нашла его ладонь и сжала её, и он не отнял руки.

Через несколько минут что-то хрустнуло.

Обугленная корка на груди Вильта вздулась, пошла трещинами и вдруг с влажным, тяжёлым хрустом начала отваливаться кусками, целыми пластами, падая на траву, как черепица с горящей крыши. Под ней, дымясь, показалась чистая, горячая, алая ткань: рёбра, грудина, внутренности, влажные, живые, пульсирующие. Они тут же начали обрастать новой плотью. Волокна тянулись друг к другу, как нити под ловкими пальцами, мышцы ложились слоями, а поверх них, тонкой розовой плёнкой, натягивалась кожа.

Конечностей не было, но у плеч и бёдер уже набухали новые, бугрились, вытягивались, сначала как комочки, потом как розовые, нежные, незавершённые руки и ноги. Лицо проступало из-под сгоревшей маски, чистое, бледное, с закрытыми глазами. Дыхание выровнялось.

Астерия отняла ладони и опустилась на пятки. Лицо у неё было серым от усталости.

— Теперь он справится сам, — сказала она. — Остальное его собственное.

Юриель молча взял с земли у столба сложенную белую простыню, которую Астерия, видимо, принесла заранее, встряхнул её и бросил на Вильта, накрывая его от шеи до ступней. Потом подождал, пока тот откроет глаза.

Вильт открыл их не сразу. Взгляд был мутным, расфокусированным. Он смотрел в тёмно-лиловое небо и не понимал, где он.

— Юриель?

— Встань, — сказал тот. — Иди в свою комнату. Переоденься.

Вильт попытался подняться. Ноги подкосились, но выдержали. Простыня сползла с плеча, и он поймал её дрожащими розовыми пальцами, новыми, ещё не совсем послушными.

Он посмотрел на Астерию. Она улыбнулась ему устало и чуть-чуть печально.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она. Она говорила тихо, слегка запинаясь, как человек, который редко разговаривает с кем-то, кроме пациентов.

— Не знаю. — Вильт посмотрел на свои новые руки. Кожа на них была ещё почти прозрачной, и сквозь неё виднелись тонкие голубые вены. — Странно. Будто... будто меня вернули из долгой командировки.

— Это пройдёт. Через час или два. Потом будет голод. Пожалуйста, поешьте. — Она чуть улыбнулась. — Дюнрайд оставит вам что-нибудь, он всегда оставляет.

— Вы чувствовали, — сказал Вильт. — Мою боль. Я видел, как вы плакали.

— Чувствовала. — Астерия не отвела взгляда. — Это не дар. Это цена. Чтобы лечить, нужно знать, что именно болит. Я не умею знать иначе.

Вильт хотел спросить что-то ещё, но слова кончились, и он только кивнул.

— Я Астерия, — сказала она. — Мы ещё поговорим. Иди отдыхать. Собрание закончится через три дня, и тебе нужно успеть прийти в себя.

Он кивнул. Потом повернулся и пошёл к дому, придерживая простыню, босиком по прохладной траве. За его спиной Юриель и Астерия остались стоять у калитки, и ни один из них не произнёс ни слова.

Глава 46

Глава 46. Круг

Он проснулся от запаха каши.

Не от света и не от боли, а именно от запаха: густого, тёплого, с коричневым сахаром и корицей. Вильт лежал, не открывая глаз, и долго не понимал, что в нём не так. Потом понял: ничего. Просто впервые за четверо суток ему не пахло горелым мясом.

Он открыл глаза.

Утро было ясным. Золотой свет лежал на одеяле, на тёмных балках потолка, на пылинках, лениво плавающих в воздухе. Вильт осторожно пошевелил пальцами. Руки были на месте, обе, розовые и непривычно чувствительные. Ноги тоже. Он сел, и голова не закружилась, только где-то в глубине мышц тянуло, как после долгого бега.

На стуле у кровати сидела Эмеральда.

Она не спала. Сидела, поджав под себя босые ноги, и грызла яблоко, глядя на него с таким видом, будто ждала этого момента ровно столько, сколько понадобилось. Русая коса была перекинута через плечо, под зелёными глазами лежали тени.

— Проснулся, — сказала она. — Я так и знала.

— Ты здесь давно?

— Не особенно. — Она откусила яблоко и посмотрела в сторону. — Ночь. Может, две.

Вильт молчал. Эмеральда прожевала, проглотила, встала со стула, подошла к кровати и без единого слова обхватила его за плечи. Крепко, коротко, как обнимают друга, вернувшегося с войны, и сразу отпустила.

— Я в тебе не сомневалась, — сказала она, поправляя косу. — Ни секунды. Рагель говорил, что на такое способны только идиоты и апостолы Единства.

— Это одно и то же?

— Не знаю. Он не уточнил.

Они посмотрели друг на друга и неожиданно оба усмехнулись. У неё глаза были красными, и она этого не скрывала.

Дверь открылась тихо. Вошёл Дюнрайд.

Он нёс поднос, огромный, заставленный мисками, булочками и графином, но шёл не так, как обычно: не боком и не вразвалку, а медленно, очень осторожно, будто боялся расплескать не молоко, а саму тишину. На пороге он остановился и посмотрел на Вильта.

Это был совсем не тот Дюнрайд, что накануне возился у котла. Лицо его было серым и застывшим, зрачки расширены. Он смотрел на Вильта так, как смотрят на то, что может исчезнуть, если моргнуть.

— Ты дышишь? — спросил он.

— Дышу.

— Покажи руки.

Вильт поднял обе ладони. Дюнрайд подошёл, поставил поднос на тумбочку, взял его запястье большим и указательным пальцами и прижал к пульсу. Долго. Считал беззвучно, шевеля губами.

— Ровно, — выдохнул он. — Хорошо. Живой.

— Дюнрайд...

— Я не умею, когда они уходят и не возвращаются. — Голос его был тихим и ровным, как у человека, который читает заученный текст. — У меня так было. Давно. Я знал одних людей. А потом их не стало. А потом я перестал знакомиться. А потом ты пришёл за стол, и я подумал, ладно, один раз можно. И тебя не было четыре дня.

Он опустил взгляд на свои руки.

— Милиса сказала, что всё будет хорошо. Я знал, что она не ошибается. Но я не спал. Я варил. Руки должны были что-то делать.

Вильт тихо сказал:

— Я здесь.

— Да, — кивнул Дюнрайд. — Здесь.

Он стоял ещё несколько секунд, потом осторожно, как к стеклянной вазе, наклонился и положил свою огромную ладонь Вильту на плечо. Не обнял, просто положил, и держал, чувствуя тепло живого человека. Вильт накрыл её своей рукой.

— Ешь, — сказал Дюнрайд, наконец отпустив. — Пока горячее.

Вильт ел. Каша была густой, сладкой, и на втором глотке у него защипало в горле. Эмеральда сидела на краю кровати и подсовывала то булочку, то яблоко, а Дюнрайд стоял у окна спиной к ним и смотрел в сад, и плечи его были слишком прямыми.

Милиса вошла, когда Вильт доедал вторую миску.

Дверь она открыла без стука и остановилась на пороге. Белая роба, золотые волосы без единой травинки, руки сложены перед собой. Лицо спокойное. Она посмотрела на Вильта, на пустую миску, на двух апостолов у кровати и чуть склонила голову.

— Дорогой Вильт. Я рада, что вы вернулись.

Только это. Но в голосе, ровном и негромком, было что-то такое, чего Вильт не слышал раньше. Не улыбка, не мягкость, а прямота человека, который редко говорит то, что чувствует, и потому каждое слово весит больше.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодарите. — Она подошла и на секунду положила ладонь ему на плечо, там же, где Дюнрайд. Лёгкое, быстрое прикосновение. — За завтраком будет объявление. Прошу вас прийти.

Она ушла так же тихо, как вошла.

— Это для неё очень много, — тихо сказала Эмеральда, когда дверь закрылась. — Поверь.

К завтраку он спустился сам. Ноги слушались хуже обычного, но он шёл один, не опираясь на стены, и когда вошёл в круглый зал, разговоры за столом на секунду стихли.

Все уже сидели. Рагель с весами на груди. Чарльз над разобранными часами. Цырида, положившая ноги на соседний стул. Жалипан в капюшоне, с книгой. Юриель в своём кресле, прямой, как всегда. И рядом с ним женщина, которую Вильт видел только один раз, у калитки, в тёмных сумерках.

Теперь он разглядел её при свете. Серебристо-белые волосы, распущенные по плечам длинными волнами, в одной пряди тонкая тёмная заколка с лиловым камнем. Лицо бледное, тонкое, глаза синие с лёгкой бирюзовой глубиной, как вода в северном озере. Тёмно-фиолетовое платье с золотым узором, похожим на тонкие ветви, сбегало с плеч прозрачными рукавами, и на камнях, вплетённых в узор, играл свет. Она была высокой, почти с Вильта ростом. Сидела, подперев щёку рукой, и смотрела на него так, как смотрят на давно ожидаемое.

— Доброе утро, — сказала Астерия. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Спасибо.

— Хорошо, — повторила она. — Значит, я сделала всё правильно.

Она сказала это не ему и не всем, а скорее себе. Юриель, сидевший рядом, не повернул головы. Но Вильт заметил, как между ними почти нет расстояния. Они не касались друг друга, но сидели так, как сидят люди, которым не нужно прикосновение, чтобы чувствовать другого.

— Вы... — начал Вильт. — То есть вы с Юриелем...

— Супруга, — спокойно сказала Астерия. — Уже очень давно.

Вильт замер с чашкой в руках.

— Не спрашивай как, — прошептала Эмеральда ему на ухо, садясь рядом.

— Я и не собирался.

— И правильно.

Юриель медленно повернул голову.

— Что-то не так?

— Нет, — сказал Вильт. — Просто неожиданно.

— Мне тоже когда-то было неожиданно, — сухо ответил Юриель и отвернулся. Но уголок его рта едва заметно дрогнул.

Чарльз не поднял головы от часов.

— Я заметил, что ты не сдох, — сказал он. — Любопытно. Я ставил против.

— На что?

— На то, что ты продержишься до двадцатого.

— Ты так много ставил?

— Достаточно, чтобы это было интересно. Цырида, я должен тебе яблоко.

— Два, — сказала Цырида, не отрываясь от изучения потолка. — Я ставила на тридцатый.

Рагель отложил книжку.

— Азартные игры на жизнь члена круга противоречат кодексу. Я составил протокол.

— Ты всегда составляешь протокол, — заметил Чарльз.

— Потому что вы всегда нарушаете.

Жалипан тихо перевернул страницу и сказал, не поднимая головы:

— Я рад, что ты жив.

Это были все слова. Но он сказал их так, будто каждое стоило отдельной цены, и Вильт кивнул, не найдя ответа.

Перед ним появилась чашка. Он взял её и вдруг заметил, что ложка, которую он только что положил рядом, исчезла. Он посмотрел на Цыриду. Та с интересом разглядывала собственный рукав.

— Верни.

— Что?

— Ложку.

— Какую?

— Цырида.

Она вздохнула, как человек, которого оторвали от важного дела, и положила ложку на стол. Рядом с ней, к его удивлению, появилась вторая, совершенно такая же.

— Это тоже моё? — спросил он.

— Нет. — Цырида отвернулась. — Это его.

Она кивнула в сторону Рагеля. Судья медленно поднялся, не говоря ни слова, подошёл к ней, протянул руку, и вторая ложка перекочевала из её ладони в его. Рагель вернулся на место. Протокол, видимо, был составлен молча.

— Прошу тишины, — сказала Милиса, ставя чашку на блюдце.

Тишина наступила мгновенно. Она сидела прямо, сложив ладони перед собой, и улыбалась всё той же безупречной улыбкой, но Вильт видел, что глаза её остаются серьёзными.

— Перейдём к главному. — Она окинула взглядом стол. — Вильт Варден Сулейман победил бедствие Бездны. Юриель подтвердил это, а Астерия подтвердила, что он цел. Круг не возражает.

Никто не возражал.

— Тогда объявляю, — Милиса повернулась к Вильту, и голос её стал чуть торжественнее, — что отныне вы, Вильт, полноправный апостол заповеди Единства. Член круга. Равный каждому из присутствующих.

— Равный? — переспросил Вильт.

— Равный, — повторил Юриель негромко. — С правами и последствиями.

Дверь в дальнем конце зала открылась.

Вошли люди. Шестеро, в простых белых робах до пят, с глубокими капюшонами, откинутыми на плечи. Они шли ровным строем, не глядя по сторонам, и несли на вытянутых руках белоснежную ткань. Лица у них были спокойными и немного отстранёнными, как у тех, кто привык служить молча.

— Последователи Пепла, — шепнула Эмеральда. — Те, кто остался.

Они остановились перед Вильтом. Один из них, пожилой, с тихим лицом, опустился на одно колено и протянул свёрнутую робу.

Это была длинная белая роба-пальто из плотной ткани, с высоким воротом, узкими рукавами и разрезом сзади до самых колен, которые при ходьбе расходились, как крылья. На спине, от лопаток до пояса, был вышит герб Церкви заповеди, культа Пепла: высокий узорчатый крест с кольцом в центре, от которого, как трещины, расходились тонкие линии, ветвясь на самих полах. Белым по белому: рисунок проступал только тогда, когда на него падал свет. А на обоих рукавах, от запястья до локтя, шла тонкая гравировка из десяти строк древней вязи, того же белого цвета, которая у каждого апостола, видимо, была своей.

— Апостол Единства, — произнёс пожилой последователь. — Примите.

Вильт посмотрел на неё. Потом на Эмеральду.

— Примерь, — сказала она. — Давай. Все надевали.

Он взял робу. Пальцы дрожали, и ткань была прохладной и очень лёгкой. Двое последователей быстро поднялись, развернули её и накинули ему на плечи. Рукава сами легли по рукам, ворот плотно обнял шею, полы упали до самых щиколоток.

— Повернись, — сказала Эмеральда. Он повернулся, и по залу пробежал тихий выдох: в утреннем свете белый крест на его спине вспыхнул, будто проступил из тумана.

Вильт выпрямился.

Белая роба удивительно шла к его чёрным волосам и серо-голубым глазам. Она не делала его мягче. Наоборот: подчёркивала то, что за последние дни в нём проступило: сдержанность, пустоту и странную спокойную силу человека, который уже видел худшее.

Милиса довольно хлопнула в ладоши.

— Вот так, — сказала она. — Теперь он выглядит подобающе.

Эмеральда одобрительно кивнула. Дюнрайд улыбнулся, неловко и счастливо. Цырида окинула его критическим взглядом и сказала: «Сойдёт». Что, судя по её тону, было очень высокой оценкой.

— Рукава не мешают? — спросил Рагель.

— Нет.

— Тогда хорошо. Помни, что на них написано. Каждый, кто увидит эту вязь или герб на спине, будет знать, кто ты.

— И чего от тебя ожидать, — добавил Чарльз.

Последователи молча поклонились и вышли. Дверь закрылась. Вильт сел, всё ещё чувствуя тяжесть ткани на плечах.

«Красиво, — сказал Вожд. — Пепельный цвет тебе к лицу».

«Ты вернулся».

«Я никуда не уходил. Просто мне нужно было тихо побыть». Пауза. «Ты молодец, Вильт».

Вильт не ответил. Он смотрел в чашку и улыбался одними глазами.

— Итак, — сказал Чарльз, откладывая часы. — Нам послезавтра уезжать. Я считаю, что последний день стоит провести так, чтобы он запомнился до следующего года.

— Чем именно? — спросил Рагель.

— Не знаю. Что-нибудь не по протоколу.

— Исключено.

— Тогда что-нибудь, что не нарушает протокол, но выглядит как нарушение.

— Это возможно, — признал Рагель после паузы.

— Чаепитие в саду, — предложила Милиса. — С мёдом. И с теми яблоками, которые Эмеральда прячет в рукавах.

— Я не прячу.

— Прячешь, дорогая.

— Я готовлю, — вмешался Дюнрайд, оживляясь. — Большой ужин. На всех. Я давно хотел. У меня есть рецепт, там нужно мясо и три вида трав...

— Три вида трав это скучно, — сказала Цырида. — Нужно что-то, что можно украсть.

— Это не еда для кражи!

— Любая еда для кражи, если постараться.

Жалипан тихо усмехнулся, но ничего не сказал. Астерия улыбнулась, глядя на Юриеля, а тот сидел молча, чуть откинувшись на спинку кресла.

— Вильт не пойдёт, — сказал он вдруг.

Разговор оборвался.

— Что? — спросил Вильт.

— Вечером тебя там не будет. — Юриель смотрел на него ровным красным взглядом. — Пусть ты стал апостолом, у меня для тебя есть особое испытание. Личное, от меня.

— Какое?

— Медитация. Закрытая комната, без окон и без света. Двадцать четыре часа. Начнёшь с заката, закончишь завтра на закате. Ты не сможешь ни есть, ни пить, ни разговаривать. Только ты и темнота.

Вильт сжал край стола.

— Зачем?

— Во-первых, это испытание самообладания. Ты умеешь держать себя в бою. Но бой это движение. Тишина требует другого. — Юриель сделал паузу. — А во-вторых, я знаю о твоих психических травмах. Милиса рассказала. Это один из лучших способов лечения. Ты оставишь в темноте всё, что не можешь отпустить при свете.

— То есть вы хотите, чтобы я просидел в темноте целые сутки наедине с самим собой.

— Да.

— И пропустил последний день.

— Да.

За столом стало очень тихо. Эмеральда посмотрела на Юриеля с чем-то, похожим на упрёк, но промолчала. Дюнрайд опустил глаза.

Вильт долго молчал. В голове, глубоко, тихо молчал Вожд, и это молчание не было ни согласием, ни возражением.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Когда?

— Сегодня на закате.

Юриель кивнул. Потом взял чашку, сделал глоток и добавил почти небрежно:

— Не бойся. Темнота это просто темнота. Но в ней живут те, кого ты не хочешь видеть при свете.

Вильт посмотрел на белую робу на своих плечах, на белую вязь на рукавах, и вдруг ощутил, как что-то в груди медленно, тяжело опускается на дно. Он не знал, страх это или предчувствие.

Он знал только одно: через несколько часов он останется один.

Глава 47

Глава 47. Три закона

К закату Юриель пришёл за ним сам.

Вильт ждал в комнате, сидя на кровати в белой робе с белым гербом на спине, и не знал, чем занять руки. Эмеральда заглянула на минуту и молча сунула ему в карман яблоко: «На потом». Потом, когда она уже была у двери, добавила: «Ты справишься». Больше ничего. Ужин, который готовил Дюнрайд, пах так, что дразнил даже через стены. С веранды долетал смех: Эмеральда спорила с кем-то о чае. Всё это было правильным и тёплым, и всё это закончилось, когда дверь открылась без стука и на пороге встал Юриель.

— Пора.

Они шли вниз по лестнице, потом по длинному коридору без окон, потом по ещё одному, и воздух становился всё прохладнее и суше. Белые стены Мимозерии остались позади. Здесь был камень. Тёмный, гладкий, как стёртый водой. Свет давали редкие факелы в железных скобах, и тени от них ложились на пол, как длинные чёрные пальцы.

Вильт смотрел на спину Юриеля, на красный герб, который в полутьме горел как рана, и думал, что этот человек за всё время не сказал ни слова о том, как себя чувствует. Ни о боли, ни о страхе, ни о усталости. Только дела, приказы, уроки. Он вдруг задумался, умеет ли Юриель вообще говорить иначе.

Юриель остановился перед низкой дверью без ручки. Приложил к ней ладонь, и она открылась внутрь, неслышно и тяжело.

— Заходи.

Комната оказалась маленькой. Четыре шага в длину, четыре в ширину. Ни окон, ни щелей, только голые стены, потолок, низкий, как крышка, и одна дверь, через которую они вошли. Посередине стоял простой деревянный стол, а по обе стороны от него по стулу. На столе горела единственная свеча. Больше не было ничего.

Юриель сел. Он сел так, как садятся люди, привыкшие занимать самое важное место за любым столом, и положил руки на дерево.

— Садись.

Вильт опустился на второй стул. Дерево было холодным даже сквозь ткань.

— Что здесь будет? — спросил он. — Двадцать четыре часа в темноте. Вы сказали, что это испытание. Но что именно я должен делать?

— Ничего. — Юриель посмотрел на свечу. — В этом и состоит суть. Ты не должен ничего делать. Ты должен остаться наедине со всем, что в тебе есть, и не убежать.

— А до этого?

— До этого мне нужно сказать тебе кое-что. И показать. — Он повернул голову, и красные глаза в свете свечи казались почти чёрными. — Я хочу, чтобы ты сейчас успокоился. Максимально. Дыши ровно. Не думай ни о чём. И слушай меня внимательно. Каждое слово.

— Я слушаю.

— Нет. Ты ещё думаешь о том, что будет через минуту. Выдохни.

Вильт выдохнул. Закрыл глаза на секунду, открыл. Страх никуда не делся, но стал тише, будто кто-то прикрыл его ладонью.

Юриель сцепил руки на столе. Он смотрел на них очень долго, и Вильт вдруг заметил, что пальцы его сжимаются. Медленно, со всё большей силой, до побелевших костяшек. Что-то хрустнуло. Из-под ногтей на дерево упала тёмная капля, потом ещё одна. Юриель не обратил на это внимания. Он, видимо, сам позволил себе эту рану: уж для него-то боль была вопросом его собственной воли.

— Прошлым носителем заповеди Единства, — произнёс он ровно, — был король Зено Рейдли.

— Я знаю, — сказал Вильт. — Отец принцесс. Правитель Ральдории.

— Да. — Юриель помолчал. — А я Юриель Рейдли. Я его отец.

Тишина. Свеча качнулась.

— Астерия его мать, — добавил он.

Вильт не сразу понял, что слышит. Слова доходили до него по одному, тяжёлые и медленные, как камни, падающие в глубокую воду. Он смотрел на Юриеля, на побелевшие пальцы, на каплю крови, ползущую по столешнице, и в голове складывалось что-то огромное, невероятное, объясняющее тысячу мелочей: взгляд Юриеля на карете, его голос, когда он говорил о принцессах, молчание, в котором было что-то слишком личное.

— Постойте, — сказал он наконец. Голос вышел сиплым. — Значит... получается, вы дед принцесс?

— Да.

— Всех? Всех семи?

— Всех семи.

— И Капеллы.

— И Капеллы. — Юриель не отвёл глаз. — Я знал, что ты любишь одну из них, ещё до того, как ты назвал её имя. Это не случайность. Единство тянется к своим, как вода к низине. Я не вмешивался, когда ты дал ей клятву, потому что не мог. Но и не радовался.

— Вы ни разу не сказали...

— Я ни разу не назвал ни одну из них внучкой вслух. И не назову. Они не знают. Для них я чужак, которого они боятся. Так лучше.

Вильт откинулся на спинку стула. Руки у него дрожали, и он положил их на колени.

— Почему вы говорите это мне?

— Потому что ты носитель Единства. Потому что за тобой теперь та же ноша, что была на нём. — Юриель наклонился чуть вперёд, и голос его стал тихим, почти хриплым. — Зено был воистину великим королём. Лучшим из тех, кого я знал, а я знал многих. Он умел слушать, умел прощать, умел отдавать. Единство делало его тем, кем он был. Но его погубили не глупость и не наивность. Его погубила слепая любовь к собственным дочерям. Амбиции первой из них, Беллы, пожрали его. Он не заметил, потому что не хотел замечать.

Он замолчал. Только дыхание в тесной комнате, и тонкий звук свечи.

— Я не хочу, чтобы это повторилось, — сказал Юриель. — Единство обречено быть источником взаимовыручки: оно связывает людей, делит их боль, делает слабых сильнее. Это великий дар. И великая ловушка. Тот, кто несёт его, всегда окружён теми, кому он нужен. А нужное всегда используют. Ты не должен стать пешкой в чьих-то руках. Ни Беллы, ни Капеллы, ни Милисы. Ничьих.

— Даже ваших?

— Особенно моих.

Вильт сглотнул.

— Что мне делать?

— Смотреть. — Юриель разжал пальцы и протянул ему раскрытую ладонь, окровавленную, спокойную. — Дай мне руку.

Вильт помедлил. Потом протянул правую.

Пальцы Юриеля сомкнулись на его запястье. Они были горячими и сухими, как прокалённая глина.

— Я покажу три вещи, — сказал он. — Это не воспоминания. Это то, что я видел и понял за три тысячи лет. Смотри и не говори.

Свеча погасла.

Темнота обрушилась не сразу. Сначала было мгновение полной пустоты, а потом в ней, как в проявляющейся картине, начали проступать краски.

Он стоял на площади. Большой, мощёной, залитой солнцем, и вокруг толпились люди в простой одежде, смеялись, торговались, пели. В центре на ступенях дворца сидел человек в тёмно-зелёном плаще, немолодой, с добрым круглым лицом, и слушал просителей. К нему подходили, кланялись, говорили. Он кивал, улыбался, подписывал бумаги.

— Это король Орвена, — прошептал голос Юриеля, не изнутри и не снаружи, а просто рядом. — Он любил свой народ и хотел, чтобы его любили в ответ. Он прощал всё. Налоги, воровство, мятежи. Даже когда трое знатных лордов собрали войска и пошли на столицу, он отпустил их, обняв каждого.

Картина сдвинулась. Площадь опустела. Толпы больше не было. Те же ступени, тот же дворец, но теперь на ступенях лежал тот самый человек в тёмно-зелёном, лицом вниз, и по камням под ним растекалась тёмная лужа. Над ним стояли трое лордов. Они смеялись.

— Закон первый. Тот, кто хочет быть любимым всеми, будет предан теми, кого простил. Любовь без страха делает правителя уязвимым. Не бойся быть тем, кого боятся. Бойся быть тем, кого любят слишком безопасно.

Картина растаяла.

Теперь он находился в тесной тёмной комнате, где было слышно только дыхание. Двое людей сидели друг напротив друга за столом. Один был молод, в простой одежде, второй старше, в мундире с золотыми пуговицами. Старший говорил медленно:

— Они собрались сегодня ночью. Двадцать человек. Все, кто был против меня. Я могу казнить их по одному, каждую неделю, показывая другим, что бывает за мятеж.

— И что будет? — спросил молодой.

— Страх. Каждый день. Каждый будет ждать своей очереди. А ждущий становится врагом.

— А если сразу?

Старший улыбнулся.

Картина вспыхнула и сменилась. Ночь, горящий особняк, люди, выводимые из дверей в цепях. А потом утро, и тот же старший стоял на балконе и бросал золото в толпу. И люди кричали ему здравицы.

— Закон второй. Боль наноси единожды и до конца, чтобы она не растянулась на годы. А доброту отмеряй так, чтобы её хватило надолго. Жестокость, растянутая во времени, рождает ненависть. Мягкость, растянутая во времени, рождает привычку к хозяину.

— Это ужасно, — прошептал Вильт.

— Это эффективно. — Голос Юриеля не изменился. — Я не говорю, что это хорошо. Я говорю, что это работает. Ты можешь выбрать не использовать. Но ты должен знать.

— А если ты не хочешь так жить? — спросил Вильт. Он не знал, к кому обращается: к нему или к себе.

— Тогда тебя съедят те, кто не боится. — Юриель не повысил голоса. — Я видел, как это делается. Одни люди хотят править, другие хотят, чтобы ими правили, а между ними стоят те, кто хочет только жить спокойно. И именно их ломают первыми.

— Это не оправдание.

— Нет. Это констатация.

Вильт замолчал. В темноте, в которую картина уже погружалась, он вдруг ясно увидел лица тех людей, что стояли у стены в колонии, и понял, что Юриель привёл его сюда не случайно именно после того дня.

Картина погасла.

Было тихо. Вильт ждал, и сердце его билось медленно, тяжело. Потом из темноты проступил зал. Большой, с высоким потолком, с длинным столом, накрытым на восьмерых. Свечи, тёплый свет, запах жареного мяса и вина. За столом сидел человек.

Он был немолод, но выглядел моложе своих лет. Длинные серебристо-белые волосы падали на плечи, лицо было усталым и очень добрым. Он смотрел на семерых девушек, сидевших вокруг него, и в глазах его не было ничего, кроме нежности. Глаза были красными.

— Это Зено, — сказал голос Юриеля. Тихо, почти без звука.

Вильт замер.

Король поднял бокал. Он говорил что-то, смеялся, обнимал за плечи ближайшую из дочерей, ту, что сидела справа от него. У неё были серебристо-белые волосы и голубые глаза, и она улыбалась ему так тепло, так искренне, что невозможно было заподозрить в этой улыбке что-нибудь другое. Она подняла свой бокал в ответ.

— Закон третий, — тихо сказал Юриель. — Враг никогда не опаснее того, кто стоит за твоей спиной. Враг получает от тебя только то, что ты отдал. Близкий получает всё. Тот, кого ты любишь, не нуждается в ненависти. Ему достаточно твоего доверия.

Король допил вино. Он улыбнулся. Лицо его вдруг изменилось, став осознанным, почти ясным. Он посмотрел куда-то поверх голов девушек, прямо в пустоту, и губы его шевельнулись. Он смотрел на что-то, чего не мог видеть. Вильт не расслышал слов. Но понял, что они были обращены не к дочерям, а к тому, кто стоял за видением.

Картина дрогнула и погасла.

Юриель отпустил его руку.

Вильт сидел, ничего не видя, потому что единственная свеча давно погасла и в комнате не осталось света. Он слышал собственное дыхание. Слышал, как шуршит ткань на плече Юриеля. Слышал, как что-то мокрое капает на пол.

— Он смотрел на вас, — сказал Вильт тихо. — В последний момент.

— Да.

— Что он сказал?

— Это останется между нами. — Голос Юриеля был глухим и очень усталым. — Достаточно того, что ты понял. Не позволяй им сделать с тобой то же самое.

Скрипнул стул. Юриель встал.

— Тебе нужно подумать. Не о том, что я сказал. О том, кем ты хочешь стать, зная это. Я запру тебя здесь на двадцать четыре часа. Никто не придёт. Ты не сможешь выйти. Это не наказание. Это время.

— Юриель.

— Что?

— Вы хотите, чтобы я стал таким же, как вы?

Пауза была долгой.

— Нет, — сказал Юриель. — Я хочу, чтобы ты стал тем, кого не смогут сломать. Остальное решишь сам.

Дверь открылась, впуская на секунду полоску тусклого света и лёгкий сквозняк. Силуэт Юриеля на мгновение чётко обозначился на её фоне, высокий, прямой, с опущенной окровавленной рукой.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок, глухо, как приговор.

Вильт остался один.

В темноте, плотной и абсолютной, он сидел за столом, и впервые за много дней в голове не было ни одной мысли. Только пустота, огромная и тихая. А в этой пустоте, медленно, как свеча на ветру, вспыхнуло одно-единственное лицо: девушка с серебристо-белыми волосами и голубыми глазами, поднимающая бокал.

«Вожд, — позвал он. — Ты слышал?»

Молчание длилось долго.

«Слышал, — наконец сказал Вожд. Голос у него был очень тихим, непривычным. — Всё».

«Ты знал?»

«Не всё. Догадывался. Но... не думал, что он решится сказать».

Вильт закрыл глаза, хотя в темноте это ничего не меняло.

«Что ты думаешь?» — спросил Вильт.

«Я думаю, что он сказал правду. Но не всю». Вожд помолчал. «И я думаю, что тебе сейчас лучше не пытаться решить это за один раз. У тебя есть сутки. Используй их».

Двадцать четыре часа только начинались.

Глава 48

Глава 48. Темнота

Первые часы он просто сидел.

Темнота в запертой комнате не была похожа ни на ночную, ни на ту, что приходит, когда закрываешь глаза. У ночи есть оттенки, у закрытых век есть красные пятна и плывущие искры. Здесь не было ничего. Он поднёс ладонь к лицу и не увидел её. Потрогал глаза пальцами, убеждаясь, что они открыты. Слух постепенно выдумывал звуки: шорох, капель, чьё-то тихое дыхание. Ничего этого не было. Было только его собственное сердце, медленное и тяжёлое, и тонкий свист крови в ушах.

Он положил руки на стол, на тёмное дерево, ещё хранившее тепло недавней беседы, и начал думать.

Сначала мысли шли беспорядочно, как стая птиц, вспугнутая выстрелом. Слова Юриеля, лицо короля Орвена на ступенях, красные глаза Зено, поднятый бокал. Он отгонял их, они возвращались. На втором часу он понял, что бороться бесполезно, и стал думать с самого начала. С того места, откуда всё началось.

Колокол. Холодный дождь на могиле, письмо Алана в руках, мокрая бумага, расплывшиеся чернила. Брат лежал рядом на траве, и Вильт обнимал его, и вдруг понял, что говорит чисто и ровно. Потом свет, потом звон. Потом чёрный камень в Варстане, где ему сообщили, что он герой, и вручили долг, которого он не просил.

Он тогда не понимал, что это значит. Он думал, что его ударили головой, что это сон, что вот-вот зазвенит будильник. Он думал, что самое страшное, что с ним случилось, уже случилось на кладбище. Какой же он был наивный.

Джон смотрел на всё это спокойно, как человек, привыкший принимать решения. Кайл смеялся, потому что не умел иначе. А он сам стоял в стороне и боялся, потому что ничего не умел. Ему сказали, что у него Заповедь Единства, и он сначала решил, что это ошибка. Потом, что насмешка. Потом, когда его заперли в подземелье, понял, что это приговор.

Тира. Она открыла дверь камеры и вывела его в мокрую ночь, ни разу не спросив, зачем это ей. Он помнил её руки: тонкие, горячие, цепкие. Помнил, как они бежали по улицам Варстана и дождь заливал им лицо. Тогда он не знал, что она может быть так отважна. И что он заберёт у неё то, что делало её быстрой, сильной, ночезрячей, и она отдаст это сама, потому что любит.

Любит. Он повторил это слово в темноте, как повторяют незнакомое ругательство. Любит. Вот что давало ему силу. Тира любила его, и он стал ловким. Капелла любила его, и он получил то, что она могла дать. Алан любил его, и это было единственное, что удержало его на этом свете, когда мир разваливался.

Любовь была его оружием. Он не выбирал её. Она просто работала.

К пятому часу желудок начал сводить. Он помнил слова Юриеля: ни еды, ни воды, ни голоса. Но тело не слушалось приказов. Жажда подступала сухим, шершавым языком, и он старался не думать о яблоке, лежавшем в кармане, которое отдала ему Эмеральда. Он не стал его доставать. Это было бы нарушением. Юриель ничего не говорил про карманы, но он знал, что это значит.

Потом были вопросы. Они приходили не сразу и не в порядке. Почему Капелла так легко приняла его? Почему не спросила, откуда он, зачем, кто его призвал? Почему она ни разу не потребовала ничего взамен? Тогда он решил, что она просто добра. Теперь, после слов Юриеля, он задавал себе вопрос, который раньше не посмел бы задать: а если она знала?

Он гнал эту мысль. Он видел её глаза. Видел, как она плакала в карете, как держала его ладонь, как говорила «это не мечта, это план». Но «план» тоже можно сказать искренне. И искренность не отменяет расчёта.

Но мысль не уходила. И чем дольше он сидел в темноте, тем яснее понимал, что она появилась не сегодня. Она давно лежала где-то на дне, как семя, брошенное в сухую землю, и ждала только капли воды.

Семя недоверия. Нет, больше: семя ненависти. К принцессам, которые решали чужие судьбы, не спрашивая согласия. К министрам и королям, к тем, кто улыбался и держал нож за спиной. К политическим тварям, которые превращали людей в фигуры на доске. Он помнил приют. Помнил воспитательницу, которая ставила его в угол и говорила «сам виноват». Помнил, как все взрослые решали за него, что с ним будет, и никто ни разу не спросил, чего хочет он. Тогда он ненавидел только брата. А на самом деле он ненавидел то, что стояло за братом: систему, где одни управляют, а другие терпят.

Теперь эта ненависть получила лицо. Лицо Беллы с серебристо-белыми волосами, поднимающей бокал над отцовским столом. Лицо любой принцессы, которая ласково кладёт руку на плечо.

Он допустил это. Не поверил, но допустил: что Капелла и Оливия ведут себя так нарочно. Что их забота, их нежность, их «это план» лишь способ привязать его к себе и использовать. Он не хотел так думать. Но он больше не мог не допускать.

«Тебя любят, потому что ты нужен, — сказал в его голове голос Юриеля, ровный, красный, без дрожи. — А нужное всегда используют».

Он зажмурился. Потом вспомнил, что зажмуриваться бессмысленно.

К седьмому часу он перестал чувствовать собственное тело. Темнота сомкнулась так плотно, что стало казаться, будто он растворился в ней, как кусок сахара в чае. Остались только мысли, чёткие, без слов, как схемы. И в этих схемах всё вдруг начало складываться.

Он вспомнил колонию. Сто человек. Он помнил не лица, а то, как они стояли у стены и смотрели. Не со страхом. Со странным облегчением, словно ждали этого дня давно. Женщина, которая перерезала ему горло, не злилась. Она хотела выжить. Старик, шагнувший первым, хотел того же. Он убивал не злодеев. Он убивал людей, которые делали то, что сделал бы любой на их месте. И сейчас, в темноте, ему было тяжело не от того, что он их убил, а от того, что он понимал: он сделал бы то же самое.

Юриель знал это. Юриель всё знал. Он нарочно подвёл его к этой стене, чтобы он увидел: между добрым и жестоким человеком разница не в сердце, а в том, что с ними происходит.

Он вспомнил Гнев. Девочку, которая плакала у ручья. Он поверил ей сразу, всем существом, потому что она была беззащитна. И девочка оказалась чудовищем, которое чуть не уничтожило его. Не потому что он был слаб. А потому что он хотел верить.

Хотел верить, что мир добрее, чем он есть. Как верил в детстве, что дома каждый день праздник. Алан умер за эту веру. Мама умерла за неё. А он жил в этой вере двадцать лет и называл её счастьем.

К девятому часу пришла ярость. Короткая, горячая, бессмысленная. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и сидел, дыша сквозь зубы. На кого? На Юриеля, который заставил его убивать? На Беллу, которая погубила собственного отца? На себя? На весь этот мир с его законами, где слабых едят, а сильных боятся?

Он не знал. Ярость прошла так же внезапно, как пришла, оставив после себя пустоту и странное, ледяное спокойствие.

И вот тогда, в этой пустоте, он впервые подумал о том, что Юриель мог быть прав.

Не во всём. Но в главном. Любовь действительно была поводком. Он видел это на примере Зено: человека, который любил слишком безопасно, слишком открыто, слишком слепо. И которого убила собственная дочь. А поводок надевают те, кто любит. Те, кто держит.

Он был носителем Единства. Он брал силу у тех, кто его любил. Тира дала ему скорость. Капелла дала исцеление. Они любили его, и он брал. Разве это не то же самое, о чём говорил Юриель? Он тоже использовал. Не нарочно, не злонамеренно, но использовал. И если он не научится управлять этим, рано или поздно кто-то научится управлять им.

Время тянулось, вязкое, как смола. Он давно потерял ему счёт. Считал только по дыханию, по ударам сердца, по тому, как менялись ощущения: сначала голод, потом слабость, потом лёгкая прозрачность в голове, когда мысли становятся звонкими и холодными, как хрусталь.

Тира была единственным исключением. Он перебирал в темноте её лицо: ушки, которые прижимались, когда она волновалась, быстрые руки, неловкую улыбку, и не находил в ней ни капли расчёта. Она ничего не хотела от него, кроме того, чтобы он был жив. Она не была принцессой, не носила титулов, не играла в большие игры. Он не видел в ней угрозы.

И он любил её. Он давно это знал, но не позволял себе признать: чувство лежало глубоко, придавленное, как цветок под камнем. Он сам придавил его. Потому что рядом с ней он забывал быть осторожным. Он понимал это спокойно, без боли, как понимают очевидное: любовь есть, но он её держит. Пока.

Он думал о Милисе. О том, как она сказала: «Все, кто ласков, добры, и все, кто суров, злы. Не все». Милиса не лгала. Но и не говорила всей правды. Она умела говорить ровно столько, чтобы человек сам достроил остальное. Он вдруг понял, что это тоже форма власти. Самая тонкая.

Он думал об Эмеральде, которая обняла его и сказала «я в тебе не сомневалась». О Дюнрайде, которому он стал нужен, потому что тот боялся потерять. О Чарльзе, делавшем вид, что ему всё равно. Все они были живыми людьми. Но каждый из них, понял он, что-то хотел от него. Не обязательно плохое. Но хотел.

А он? Чего хотел он?

Он хотел защитить Капеллу. Хотел вернуться к Тире. Хотел, чтобы Джон и Кайл остались живы. Хотел, чтобы смерть двенадцати человек не была напрасной. Хотел, чтобы Алан гордился. И всё это он хотел делать тем, кем был: добрым, слабым, нерешительным мальчиком, который всю жизнь терпел.

Он вдруг ясно увидел, что не получится. Что одной доброты мало. Что мир не награждает за верность и не жалеет за слабость. Что Юриель, привёдший его в эту темноту, не был жесток: он был честен. Он показал ему настоящий мир, без прикрас, без снисхождения. И дал выбор.

Вильт мог остаться тем, кем был. И рано или поздно кто-нибудь надел бы на него золотой ошейник. Или мог стать иным.

Не злым. Он не хотел быть злым. Но холодным. Расчётливым. Тем, кто думает на три хода вперёд. Тем, кто не отдаёт ничего просто так. Тем, кто умеет любить так, чтобы эту любовь нельзя было обратить в оружие против него.

«Любовь не слабость, — прошептал он в темноте. — Слабость в том, чтобы позволять ей решать за тебя».

Слова прозвучали странно и немного чуждо. Но он повторил их ещё раз. Потом ещё. Пока они не перестали быть чужими.

Он не стал другим человеком. Он просто закрыл внутри себя одну дверь, ту самую, через которую раньше входили все: доверчивость, надежда, готовность поверить первому, кто улыбнётся. Он не запер её навсегда. Только поставил рядом сторожа.

Дышать стало легче.

«Ну, — сказал Вожд, когда молчание стало слишком долгим. — Ты закончил?»

Вильт улыбнулся в темноте.

«Кажется, да».

«Хорошо. Тогда поговорим».

Он говорил негромко и медленно, как говорят с человеком, который только что вынырнул из глубокой воды.

«Что ты хочешь знать?»

«Что ты знал. Про Зено, про Юриеля, про всё это».

«Не всё. — Вожд помолчал. — Единство хранит память тех, кто нёс его, но обрывками. Как старые письма, которые читаешь через стену. Я знал, что последний носитель умер недавно. Знал, что он был добрым. Но кто он такой, чей сын, не знал. Это не хранится в памяти заповеди. Хранится только то, что он чувствовал».

«А Юриель?»

«Я чувствовал, что он смотрит на тебя иначе, чем на других. Как на что-то, что ему дорого и чего он боится потерять. Раньше не понимал почему. Теперь понимаю».

Вильт кивнул, хотя в темноте это ничего не значило.

«Скажи честно, — сказал Вильт. — Я допускаю, что Капелла и Оливия ведут себя так специально. Чтобы привязать меня. Использовать».

«Допускать правильно, — ответил Вожд. — Не верить без доказательств и не отметать без причины. Это и есть то, чему он тебя учит».

«Но что думаешь ты?»

«Я думаю, что ты уже решил. Просто хочешь услышать это от кого-то ещё».

Вильт промолчал.

«Капелла любит тебя по-настоящему. Я слышал это в тебе с самого начала: её чувство не пахнет расчётом. Но она принцесса. Её жизнь не только её. Она будет делать то, что должна, даже если это против тебя. Это не предательство. Это положение».

«А Оливия?»

«Сложнее. — Вожд помолчал. — В ней есть что-то, чего я не вижу. Она не лжёт тебе, но и не говорит всего. Она чего-то боится. Или ждёт. Я не знаю».

«Иногда мне хочется ненавидеть их всех, — тихо сказал Вильт. — Всех, кто улыбается и держит нож за спиной».

«Это не твоя ненависть. — Голос Вожда был очень ровным. — Она выросла в тебе давно, с приюта: ненависть к тем, кто решает за других. Просто теперь у неё появились лица. Не давай ей решать за тебя. Это тот же поводок, только внутренний».

Вильт вздрогнул.

«Тира?» — спросил он, сам не зная зачем.

«А что Тира?»

«Я не вижу в ней угрозы. Я... — Он запнулся. — Я люблю её. Но это чувство... оно там, под спудом. Я это понимаю».

«Знаю, — мягко сказал Вожд. — Я чувствую то же. Это правильно. Любишь, но держишь. Она самая чистая из них, Вильт. Береги её. Не потому что она слабая, а потому что таких людей почти не бывает».

Вильт долго молчал. Потом тихо спросил:

«Если я стану таким, как он хочет... они всё ещё будут меня любить?»

«Не знаю. — Вожд ответил без паузы. — Но любить будут того, кто будет рядом. А рядом ты сможешь быть только живым».

Вильт кивнул. Это было честно. И почему-то от этой честности стало легче.

Время шло. Он больше не считал его. Он просто сидел, спокойный и ясный, с тёмным пустым желудком и светлой головой, и ждал.

Дверь открылась неожиданно.

Не с грохотом, не с щелчком замка, а тихо, как открывают дверь в комнату спящего ребёнка. Свет, тусклый, золотисто-серый, хлынул внутрь, и Вильт зажмурился, закрыв лицо рукавом. Глаза резало, будто в них насыпали песка.

— Вильт, — раздался тихий женский голос.

Он осторожно опустил руку. В дверном проёме стояла Астерия. Серебристо-белые волосы падали ей на плечи, в синих глазах отражался свет коридорных факелов, а на лице лежало то же внимательное, чуть усталое выражение, что и в день, когда она лечила его у калитки.

— Время прошло, — сказала она. — Двадцать четыре часа. Вам пора выходить. Все вас заждались.

Вильт встал. Ноги затекли, колени подломились, и он схватился за край стола. Астерия не шагнула к нему, только чуть наклонила голову.

— Идите медленно, — сказала она. — Сначала привыкнут глаза.

Он сделал шаг. Потом ещё. Переступил порог и обернулся: маленькая комната с одним столом и двумя стульями была пуста и безмолвна. Свеча, давно погасшая, лежала на боку.

— Вы голодны, — сказала Астерия.

— Очень.

— Дюнрайд сварил что-то. Он не отходил от котла с полудня. — Она слегка улыбнулась. — Я ему сказала, что вы выйдете на закате. Он сварил ещё в полдень.

Вильт тихо засмеялся. Смех вышел хриплым и сухим, но живым.

Он вышел в коридор. Белая роба на плечах была мятой, на спине белел узор, который в этом свете казался почти золотым. Он шёл за Астерией по каменному коридору, и ему казалось, что он поднимается со дна очень глубокого колодца.

— Вильт, — сказала Астерия на лестнице, не оборачиваясь. — Что бы он вам ни сказал, помните одно. Юриель не жесток. Он просто очень много потерял.

Вильт ничего не ответил. Он смотрел на её спину, на серебристо-белые волосы, на тонкие пальцы, державшиеся за перила.

И думал о том, что впервые за много лет понял: ему больше не страшно.

Глава 49

Глава 49. Прощальный ужин

Закат застал его на крыльце.

Вильт стоял, придерживаясь за белую колонну, и смотрел, как над садом медленно гаснет свет. После двадцати четырёх часов темноты даже этот угасающий, мягкий, золотисто-розовый свет казался слишком резким, и глаза слезились. Он не вытирал слёз. Просто стоял и дышал, как человек, которого только что вытащили из воды.

Запах доносился отовсюду. Жареное мясо, травы, свежий хлеб, тёплое вино и что-то сладкое, с корицей и яблоком. Из дома слышался звон посуды, чей-то смех, низкий и густой голос Дюнрайда, что-то объяснявшего про соус. Он стоял и слушал, и в груди разворачивалось странное, почти забытое ощущение: будто он вернулся домой. Хотя дома у него здесь не было.

«Иди, — сказал Вожд. — Они ждут».

Он пошёл.

Круглый зал преобразился. Над столом висели десятки свечей в простых глиняных подсвечниках, а по краям, прямо на мозаике, стояли чаши с водой, в которой плавали лепестки. Длинный стол был накрыт так, как Вильт никогда в жизни не видел: огромное блюдо жареной дичи с травами, запечённые овощи, пироги, сыры, мёд в сотах, графины с красным и белым вином. В центре, на деревянной подставке, красовался исполинский пирог с яблоками и корицей.

— Не смотри так, — буркнул Дюнрайд, стоявший у стола с половником в руках. Фартук на нём был испачкан мукой до ушей. — Я старался. Если не любишь яблоки, скажи сразу, я не обижусь.

— Люблю, — сказал Вильт. — Спасибо.

Дюнрайд просиял и тут же спрятал лицо за ладонью, делая вид, что поправляет фартук.

Все были на местах. Вильт заметил это сразу и понял, что они ждали именно его. Рагель, прямой, с весами на груди и кубком в руке, в котором плескалась вода. Чарльз, развалившийся в кресле, с часами, которые он вертел в пальцах. Цырида, сидевшая боком и разглядывавшая люстру. Жалипан в сером плаще. Милиса во главе стола, спокойная, с чашкой чая. Юриель в чёрном и Астерия рядом с ним. Эмеральда, с яблоком в ладони, подвинувшая ему стул.

— Садитесь, дорогой апостол, — сказала Милиса. Голос её был ровным и почти тёплым. — Мы начнём, когда вы поедите.

— Вы не обязаны меня ждать.

— Обязаны, — сказал Рагель. — Ритуал. Последний ужин собрания всегда начинается тогда, когда за столом собраны все десять.

— Все десять, — тихо подтвердила Астерия. — Впервые за долгое время.

— Я присутствую, — обиженно сказал Дюнрайд. — Просто стою.

— Тогда сядь.

Дюнрайд сел. Стул под ним жалобно скрипнул. Вильт опустился на своё место, и перед ним тут же оказалась тарелка, полная еды, которую он разглядывал несколько секунд, прежде чем взять вилку.

Он ел медленно, как учила Астерия. После долгого голода желудок сжимался, но еда была такой вкусной, что хотелось закрыть глаза. Мясо таяло на языке, хлеб был свежим и тёплым, и вино, красное, терпкое, с лёгкой горчинкой, обжигало горло и разливалось по телу медленным теплом.

Разговоры начались сами собой. Сначала тихо, о еде и погоде, потом всё громче.

— Мясо пересушено, — сообщил Рагель, откусывая кусок.

— Не пересушено! — возмутился Дюнрайд.

— Слегка. На две минуты.

— Ты ешь уже вторую порцию.

— Я не говорил, что оно невкусное. Я сказал, что пересушено.

Чарльз хмыкнул:

— Ты знаешь, что это самая большая похвала из всех, на что способен Рагель?

— Не знаю, — искренне ответил Дюнрайд.

— Теперь знаешь.

Дюнрайд улыбнулся, и все остальные тоже. Впервые Вильт увидел, как Рагель сжал губы, пряча едва заметную усмешку.

Они говорили о делах. Не о тех, что решались на заседаниях, а о мелких, личных, каждодневных. Жалипан рассказывал, как в одном северном городе ему удалось найти двух новых последователей, молодых и усталых, которые пришли потому, что больше им некуда было идти. Милиса слушала, кивая, и в глазах её что-то теплело. Чарльз жаловался на то, что за год ему не удалось починить ни одних часов. Цырида признавалась, что у неё накопилось слишком много ложек. Все смеялись, даже Юриель, хотя его смех был почти неслышен.

Астерия осторожно подлила Вильту вина.

— Вы изменились, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он.

— Меня так часто в последнее время ломали, что что-то должно было измениться.

— Нет. Не поэтому. — Она посмотрела на него, и синие глаза были внимательными. — Вы стали... тише. Внутри. Как человек, который принял решение.

— Принял.

— Какое?

— Не позволять решать за себя.

Астерия молчала долго. Потом сказала:

— Хорошо. Только не потеряйте при этом себя.

— Я постараюсь.

Она улыбнулась грустно и чуть-чуть печально и больше ничего не сказала. Вильт заметил, что Юриель смотрит на них, и взгляд его был непроницаемым.

Когда шум за столом стал громче, Юриель чуть наклонился к нему через угол стола.

— Ты прошёл, — сказал он вполголоса. — Не весь путь. Но то, что нужно было пройти сегодня.

— Я ничего не прошёл. Я просидел сутки в темноте.

— Именно. — Юриель вертел бокал в пальцах. — Многие не выдерживают и десяти часов. Они начинают кричать. Или молиться. Или искать выход, которого нет. Ты сидел.

— Мне нечего было искать.

— Вот поэтому. — Он поставил бокал. — Ты не обязан соглашаться со мной. Но ты услышал. Это важнее.

— Я услышал, — сказал Вильт. — И подумал.

— Что именно?

— Что не хочу умереть так, как умер ваш сын.

Юриель замер. Всего на мгновение, но Вильт успел заметить, как дрогнула линия его плеч. Потом он медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. И больше не добавил ничего.

Когда Дюнрайд принёс пирог, все притихли. Он резал его торжественно, как человек, выполняющий священный ритуал, и раздавал куски по кругу, начиная с Милисы. Вильту достался второй по размеру, и он понял, что это не случайность.

— За Вильта, — вдруг сказала Эмеральда и подняла бокал. — Который не умер. Что нам всем очень приятно.

— За Вильта, — повторил Дюнрайд, торопливо хватаясь за свой.

— За ужин, — добавил Чарльз.

— За следующий год, — сказала Милиса. Она не поднимала голоса, но все замолчали. — Чтобы мы снова собрались все вместе. Всё, что мы можем обещать друг другу.

Бокалы сдвинулись. Вильт пил вместе со всеми и чувствовал, как в груди шевельнулось что-то давно забытое: ощущение, что он находится среди своих. Это было странно. Эти люди могли убить его одним движением. Могли превратить его жизнь в ад. Некоторые уже превращали. Но они сидели за одним столом, смеялись над пересушенным мясом и поднимали бокалы за то, что он не умер.

«Не расслабляйся, — тихо сказал Вожд. — Но можешь запомнить это».

«Запомню».

Милиса дождалась, пока бокалы опустеют, и поставила чашку на блюдце.

— Дорогой Вильт, — сказала она. — Прежде чем вы уедете, есть одно условие.

Все замолкли. Вильт вопросительно посмотрел на неё.

— Вы будете носить эту робу, — она кивнула на его белое пальто с гербом, — всегда. В любой обстановке. На любой встрече. В любом городе.

— Всегда? — переспросил он. — Даже в Фордилосе? Даже...

— Даже там. — Голос Милисы остался мягким, но стал твёрже. — Это не просто одежда. Это знак. Каждый, кто увидит этот герб, поймёт, кто перед ним, и подумает дважды, прежде чем поднять на вас руку. Или протянуть её с неискренним предложением.

— Но это же... — Вильт запнулся. — Это слишком заметно. Я не смогу ничего скрыть.

— Именно. — Она улыбнулась. — Вы не должны ничего скрывать. Вы теперь не тот, кого можно потерять в толпе. Вы тот, кого все видят, и именно поэтому никто не посмеет коснуться без вашего разрешения.

— Это защита, — тихо добавил Рагель. — И клеймо. Одновременно.

— Не стоит бояться, — сказал Чарльз. — Привыкаешь.

— Все привыкают, — подтвердила Цырида. — Кроме меня. Я стараюсь носить поменьше.

Все посмотрели на неё. Она пожала плечами.

— Я ношу. Просто незаметнее.

Вильт посмотрел на белый рукав, на тонкую вязь гравировки, которая ловила свет свечей и вспыхивала, как иней на стекле. Потом на Милису.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду носить.

— Благодарю.

— Рукава не мешают? — на всякий случай спросил Рагель.

— Нет.

— Значит, всё в порядке.

Дюнрайд тем временем осторожно придвинул к нему аккуратный свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Это в дорогу, — сказал он смущённо. — Хлеб, сыр, копчёное мясо. Яблочный пирог тоже, но он будет чёрствым, так что съешь первым.

— Спасибо.

— И ещё... — Дюнрайд помялся. — Если вдруг что. Ну, понимаешь. Просто напиши. Хотя бы одно слово.

— Напишу, — пообещал Вильт. И, к своему удивлению, подумал, что действительно напишет.

Чарльз, не отрываясь от своих часов, швырнул ему через стол что-то маленькое. Вильт поймал на лету. Это были простые карманные часы на цепочке. Стрелки стояли на двенадцати.

— Они тоже не идут, — сказал Чарльз. — Но если вдруг понадобится остановить время, просто разбей. Один раз. Хватит на минуту.

— Это... ты серьёзно?

— Нет. — Чарльз ухмыльнулся. — Просто хотел посмотреть на твоё лицо.

Все засмеялись. Вильт тоже, хотя часы всё-таки убрал в карман. На всякий случай.

Разговор потёк дальше. Они обсуждали, кто куда едет: Чарльз на юг, Рагель на запад, Жалипан на север, к своим последователям. Дюнрайд, смущённо краснея, сказал, что остаётся здесь, потому что ему больше некуда. Милиса молча положила ладонь на его огромную руку, и он замолчал, но улыбнулся.

— А вы? — спросил Вильт у Юриеля.

— Я поеду с Астерией, — ответил тот спокойно. — Нам нужно проверить кое-что в Цытраде.

— Звучит зловеще.

— Это не зловеще. Это скучно.

Астерия тихо рассмеялась. Это был первый раз, когда Вильт слышал, как она смеётся, и звук был таким светлым и неожиданным, что даже Рагель поднял голову.

Ужин затянулся далеко за полночь. Свечи догорали, подсвечники оплывали, мозаика на полу тускнела. Потом, когда разговоры стихли, а вина осталось ровно на донышке, Милиса встала.

— Достаточно, — мягко сказала она. — Завтра рано. Спасибо всем.

Они расходились неохотно, группами. Чарльз тащил на плече Жалипана, который, оказывается, уснул прямо в кресле с книгой. Рагель что-то бормотал про протоколы. Дюнрайд убирал со стола с таким видом, будто это самое важное занятие на свете. Цырида исчезла, оставив после себя только лёгкий сквознячок и вопрос, куда делась тарелка.

Вильт поднялся последним.

— Цырида перенесёт тебя завтра прямо в Фордилос, — сказала Милиса, остановившись у двери. — Вещи собери сегодня.

— Хорошо.

— И, Вильт.

Он обернулся.

— Не отвечайте на каждую улыбку, — сказала она тихо. — Некоторые из них настоящие. Но вы должны уметь отличать.

Он кивнул. Она ушла, оставив за собой лёгкий запах мёда и чая.

В комнате было тихо и темно. Он зажёг свечу и осмотрелся. На кровати лежала чёрная одежда без знаков, меч в простых ножнах с кисточкой, небольшая сумка, выданная Дюнрайдом, и две сложенные рубашки. Остальное, чем он владел за эти месяцы, помещалось в ладонях.

Он начал складывать вещи. Рубашки, чистая одежда, нож. Потом сел на кровать и достал из кармана яблоко. Эмеральда подсунула ему его перед темнотой, и он не съел. Теперь оно слегка помялось, но пахло по-прежнему сладко. Он положил его в сумку.

Свеча трепетала на тумбочке. Он стоял к двери спиной и застёгивал ремень.

Мягкие шаги он услышал слишком поздно. Две тонкие руки обвили его сзади за пояс, прижались щекой к лопаткам, и он замер. От неё пахло яблоками, вином и бессонной ночью.

— Эмеральда, — сказал он негромко.

Она не ответила. Только сильнее сжала руки.

Он медленно повернулся в её объятиях. Она стояла очень близко, подняв к нему лицо, и в свете свечи глаза её казались тёмными, как лес. Русая коса съехала на плечо, губы были чуть приоткрыты, и в свете свечи тускло блестели два маленьких колечка на нижней губе, «змеиный укус». Она не улыбалась.

Потом она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Коротко, сухо, с лёгкой дрожью в губах. Поцелуй продлился ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял: она не шутит. Потом она отстранилась, не отпуская его плеч.

— Я буду ждать следующего года, — сказала она. Голос был ровным, но Вильт слышал, как под ним что-то натянуто, как струна. — Приезжай. Живым.

— Эмеральда...

— Не надо. — Она покачала головой. — Ничего не говори.

Она отпустила его, шагнула назад, к двери, и на пороге обернулась. Улыбнулась. Не той насмешливой, колючей улыбкой, к которой он привык, а другой, почти детской, смущённой.

— Только не забудь про яблоко, — сказала она и ушла.

Дверь закрылась тихо. Вильт стоял посреди комнаты, глядя на неё. Свеча качнулась. Где-то далеко, в глубине дома, ударили часы.

«Ну что ж, — сказал Вожд негромко. — Похоже, у тебя появилась ещё одна причина вернуться».

Вильт ничего не ответил. Он подумал о Капелле, о Тире, о том, что у каждой из них свой кусочек его сердца, и ни один из них нельзя отдать целиком. Решать это сейчас он не собирался. Он молча дотянулся до сумки, достал из неё яблоко и положил на подушку. Потом передумал, снова взял и убрал обратно.

Нужно было спать. Завтра предстояла дорога.

Глава 50

Глава 50. Белая роба

Утро в Мимозерии началось с тишины.

Вильт проснулся рано, ещё до того, как свет добрался до подоконника, и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь. Ни голосов, ни звона посуды, ни тяжёлых шагов Дюнрайда в коридоре. Дом, ещё вчера гудевший, как улей, стал пустым и гулким. Только где-то далеко журчал фонтан.

Он оделся в чёрное, поверх накинул белую робу. Ткань легла на плечи привычной тяжестью. На спине в темноте проступил белый крест, и Вильт на секунду задержался у зеркала. Из стекла на него смотрел человек, которого он не очень хорошо знал: прямой, спокойный, с серо-голубыми глазами, в которых не осталось и следа утренней сонливости. Он поправил ворот и подхватил сумку.

В круглом зале их оказалось четверо.

Милиса сидела за столом с чашкой чая и смотрела в окно. Юриель стоял у колонны, сложив руки за спиной. Астерия расположилась в кресле поодаль, с книгой на коленях. Цырида прислонилась к стене и ковыряла ногтем штукатурку.

Остальные кресла были пусты. Чашки убраны, свечи погашены.

— Они уехали на рассвете, — сказала Милиса, заметив его взгляд. — Рагель на запад, Чарльз на юг, Жалипан на север. Дюнрайд просил передать, что оставил что-то в твоей сумке. Эмеральда... — Она чуть помедлила. — Эмеральда ушла ещё до рассвета. Не прощаясь.

Вильт кивнул. Он не стал спрашивать, почему. Он знал.

Он заглянул в сумку, и там, под свёртком с едой, обнаружился маленький бумажный треугольник. Дюнрайд нацарапал на нём кривыми буквами: «Не забывай есть». Вильт улыбнулся и убрал записку в карман.

— Цырида готова, — сказала Милиса. — Но сначала несколько слов.

Первым подошёл Юриель.

Он остановился в двух шагах и несколько секунд просто смотрел на Вильта. Высокий, прямой, в чёрном пальто с красным гербом на спине, он выглядел точно так же, как в первую их встречу: спокойным и недосягаемым. Но что-то изменилось. Едва заметно, как меняется выражение лица у человека, который закончил трудное дело.

Он протянул руку.

Вильт пожал её. Ладонь Юриеля была сухой и горячей, а хватка крепкой, но не давящей.

— Будь разумен, — сказал Юриель негромко. — В первую очередь разумен. Остальное придёт.

— Постараюсь.

— Не старайся. Будь. — Юриель не отпускал его руки. — И запомни: вне собрания апостолы друг к другу относятся нейтрально. А иногда и враждебно. Не удивляйся этому. И не думай, что те, кто сидел за одним столом с тобой, станут защищать тебя за его пределами.

— Я понял.

— Хорошо. — Он наконец разжал пальцы. — Тогда желаю тебе дожить до следующего собрания.

Это прозвучало так сухо и по-деловому, что Вильт не сразу понял: Юриель пожелал ему удачи. Единственным способом, который знал.

Астерия поднялась из кресла и подошла ближе. Она не стала обниматься, только положила тонкую ладонь ему на предплечье.

— Заботьтесь о внучках, — сказала она тихо. Слово «внучки» она произнесла осторожно, как держат хрупкую вещь. — Обо всех. Они не знают, кто они. Но они наши.

— Я позабочусь, — сказал Вильт.

— И не шалите, — добавила она, и в синих глазах мелькнула улыбка.

— Я стараюсь не шалить.

— Тогда у вас всё получится.

Милиса подошла последней.

Она остановилась перед ним и взяла его обе руки в свои. Её ладони были небольшими, прохладными и очень сильными. Она смотрела ему в лицо ровно, без улыбки, как смотрят на того, кому собираются сказать что-то важное.

— Дорогой Вильт, — сказала она. — Теперь, когда вы апостол, у вас появились обязанности. Не только права. Вы обязаны заботиться о своих последователях и о своей свите.

— У меня нет ни того, ни другого.

— Есть. — Она слабо улыбнулась. — В Фордилосе уже давно живут двое, которые поклоняются вам. Вы встречались с ними. Они приехали, как только почувствовали пробуждение Единства, и всё это время ждут. Они не знают, вернётесь ли вы. Но надеются.

— Я их почти не знаю.

— Узнаете. — Она сжала его руки. — Относитесь к ним внимательно. Последователи это не слуги и не игрушки. Они поверили вам, не зная вас, потому что им это было нужно. Вы им теперь должны.

Вильт молчал. Потом кивнул.

— Я запомню.

— Благодарю. — Милиса отпустила его руки, отступила на шаг и сложила ладони перед собой. — До следующего года.

— До следующего года, — повторил он.

Он повернулся к Цыриде.

Та уже стояла у центра зала, и тень под её ногами расплывалась, густея, как чернила. Постепенно из неё поднялся овал, высокий, в рост человека, чёрный, как провал колодца. Из него тянуло холодом и чем-то неуловимо древним.

— Не отставай, — сказала Цырида. — И не дыши глубоко на той стороне.

— Почему?

— Потому что не стоит.

Вильт перекинул сумку через плечо, поправил робу и шагнул к проходу.

— Вильт, — окликнул Юриель.

Он оглянулся. Юриель стоял неподвижно, красные глаза отражали тусклый свет утра.

— Не умри по глупости.

Это было не пожелание. Это был приказ. Но голос его при этом прозвучал почти мягко.

Вильт кивнул и шагнул в тень.

Холод ударил сразу. Не телесный, а какой-то внутренний, будто сквозь него прошли невидимые ледяные пальцы. Мир исчез. Остался только чёрный глухой коридор без стен и пола, и где-то впереди, едва заметно, светилась тонкая серая полоска. Цырида шла рядом, молча, и он чувствовал её присутствие как лёгкий сквозняк.

— Здесь ничего нельзя трогать, — сказала она наконец. — Если почувствуешь, что кто-то держит тебя за рукав, не оборачивайся.

— А если...

— Не оборачивайся.

Он не оборачивался.

Они шли долго. Или недолго: время здесь не имело смысла. Полоска впереди росла, из серой превращаясь в белую, потом в золотую, потом в слепящий свет.

Он шагнул из тени и оказался на сырой дороге.

Свежий утренний воздух ударил в лицо запахом мокрой земли, дыма и далёких печей. Вильт зажмурился, потом открыл глаза и осмотрелся. Он стоял на окраине большого города. Вдалеке, за линией низких крыш и тёмной каменной стены, поднимались знакомые башни. Над ними на длинных древках трепетали знамёна Фордилоса.

Фордилос.

У него на секунду перехватило дыхание. Здесь всё началось: узкие улицы, по которым вела его Тира, подвал, где его заперли, тренировочный круг, где Юли били его деревянными мечами. Здесь он дал клятву. Здесь жила женщина, которая сказала «это не мечта, это план».

— Дальше сам, — сказала Цырида. Она стояла позади, наполовину в тени, и выглядела так, будто устала даже от этого перехода. — Дойдёшь до ворот. Там тебя узнают.

— Спасибо.

— Не за что. — Она помолчала. — Не потеряй яблоко.

— Что?

— Шутка.

Она шагнула назад, и тень сомкнулась над ней, как вода. Вильт остался один.

Он пошёл пешком.

Дорога вела вдоль низких домиков с мокрыми крышами, мимо огородов и колодцев, у которых толпились женщины с вёдрами. Город просыпался. Лаяли собаки, где-то звякал молот. Первые прохожие замечали его издали и замедляли шаг. Он видел, как они смотрят на белую робу, на герб на спине, и как лица их меняются: любопытство, потом тревога, потом тихий, почти суеверный страх. Женщины прижимали к себе детей, у некоторых дрожали кошачьи и волчьи уши. Мужчины опускали глаза. Какой-то старик на пороге лавки торопливо закрыл ставни.

«Они знают, что это значит, — сказал Вожд. — Культ Пепла вне закона с давних времён. А в таком городе, как этот, белые робы помнят особенно хорошо. Здесь любили не тех, кто их носил».

Вильт молча кивнул. Он вспомнил Тиру. Её голос, ровный, почти не меняющийся, когда она рассказывала о белых масках, пришедших в её дом. Ему стало холодно, и не от утра.

«Она увидит эту робу, — сказал он про себя. — Тира».

«Увидит».

«Я не могу её снять. Милиса сказала».

«Знаю. — Вожд помолчал. — Тебе придётся объяснить. Не оправдываясь».

Он шёл дальше, глядя прямо перед собой. Спина была прямой, шаг ровным. Он вдруг понял, что ему не нужно ничего делать: достаточно просто идти. Люди расступались сами.

Замок вырос из утренней дымки внезапно, большой, тёмный, с острыми башнями и тяжёлыми воротами, у которых, как всегда, стояла стража. Четверо солдат в мундирах с гербом Фордилоса. Они стояли, опираясь на копья, и лениво смотрели на дорогу, пока один из них не заметил приближающуюся фигуру.

Он выпрямился. Присмотрелся. Потом побледнел.

— Белая роба, — сказал он вполголоса. — Герб на спине. Это... это...

— Апостол! — выкрикнул второй и схватился за рог. — Тревога! Апостол Пепла у ворот!

Рог взвыл на всю округу. На стенах замелькали фигуры, залязгало оружие, где-то загремели засовы. Копья опустились, образовав перед Вильтом ощетинившийся ряд. Лица у солдат были белыми, как мел, а руки дрожали.

Вильт остановился. Он не поднял рук и не потянулся к мечу. Просто стоял, спокойно глядя на острия, и ждал.

«Не двигайся, — сказал Вожд. — Показывай, что не боишься. Но и не угрожай».

«Знаю».

Из распахнувшихся внутренних ворот, расталкивая солдат, выскочил высокий человек в мундире. Широкоплечий, с волчьими ушами, прижатыми от напряжения, и мечом в руке. Он нёсся к воротам, на ходу выкрикивая приказы, и вдруг остановился как вкопанный.

Юли.

Подполковник, главнокомандующий всеми силами Фордилоса. Он смотрел на Вильта несколько секунд, не веря глазам, и меч в его руке медленно опустился. Лицо, жёсткое и напряжённое, вдруг разгладилось, и на нём впервые за всё время знакомства проступила неподдельная радость.

— Вильт! — крикнул он так громко, что вздрогнули солдаты. — Отставить! Всем отставить! Опустить оружие!

— Подполковник? — растерянно спросил один из стражников.

— Это свой! Открыть ворота! Живо!

Копья опустились. Ворота заскрипели и поползли в стороны. Юли бросился вперёд, остановился в двух шагах и вдруг, будто опомнившись, вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь.

— Апостол Единства, — сказал он, и голос его дрогнул. — Рад видеть вас живым.

— Юли. — Вильт позволил себе слабую улыбку. — Я тоже рад.

— Вы целы? Принцесса места себе не находит. Письмо из Мимозерии пришло больше недели назад, но это письмо, а не вы. Она не верит бумаге.

— Я цел.

— Хорошо. — Юли быстро выдохнул. — Хорошо. Тогда...

Договорить он не успел.

Из ворот, расталкивая стражу и друг друга, выбежали двое. Оба в длинных белых робах, в гладких белых масках без прорезей для глаз, как в тот день, когда Вильт увидел их впервые. Они бежали, спотыкаясь, и когда оказались в нескольких шагах от Вильта, оба разом рухнули на колени прямо в грязь, уткнувшись лбами в землю.

— Великий Апостол Единства! — выдохнул один срывающимся голосом. — Вы вернулись! Мы ждали! Мы знали, что вы вернётесь!

— Мы молились каждый день, — прошептал второй. — Каждый день. О, великий апостол...

Вильт замер.

Он смотрел на их спины, на дрожащие плечи, на помятые, испачканные дорожной пылью робы, и в груди его поднималось странное, тяжёлое ощущение. Это были те самые люди. Те, чьи маски он когда-то боялся. Те, кого Тира называла убийцами. И сейчас они лежали перед ним в грязи.

«Милиса сказала: они поверили тебе, не зная тебя», — тихо напомнил Вожд.

«Помню».

Он шагнул вперёд и остановился над ними.

— Встаньте, — сказал он негромко.

— Но, великий апостол...

— Встаньте.

Они поднялись, нетвёрдо, цепляясь друг за друга. Маски без глаз смотрели на него в упор, и от этого было не по себе.

— Снимите маски, — сказал Вильт.

Они не двинулись.

— Я хочу видеть, с кем говорю.

Повисла пауза. Потом один, помедлив, поднял руки и стянул маску. Второй сделал то же самое.

Под масками оказались самые обыкновенные лица. Первый, лет сорока, с обветренной кожей и усталыми серыми глазами, второй помоложе, лет тридцати, худой, с тёмными кругами под глазами. Оба были небриты, оба смотрели на него как люди, которые давно не спали.

— Как вас зовут? — спросил Вильт.

— Альдер, великий апостол, — сказал старший. — Альдер, к вашим услугам.

— Маврик, — прошептал младший.

— Альдер. Маврик. — Вильт кивнул. — Запомню. Вы ели?

— Нет, — честно признался Маврик. — Со вчерашнего дня. Нас здесь не очень рады видеть.

Вильт посмотрел на Юли. Тот молча кивнул.

— Накормить обоих, — сказал Вильт. — Дать воды и место для отдыха.

— Будет сделано, апостол, — отчеканил Юли.

— И, Юли.

— Да?

— Не надо козырять. Просто Вильт.

Юли чуть замялся, потом кивнул и опустил руку.

— Хорошо... Вильт. Но на людях придётся.

— Тогда на людях.

Альдер осторожно кашлянул.

— Великий апостол... Позвольте сказать. Мы по-прежнему докладываем подполковнику обо всём, как велела принцесса. Но теперь, когда вы вернулись и обрели титул, мы просим, чтобы вы...

— Я знаю, — перебил Вильт. — Продолжайте докладывать. Мне нечего скрывать. — Он помолчал. — Но больше не стойте на коленях. Ни передо мной, ни перед кем. Вы идёте рядом, а не позади. Понятно?

Они переглянулись. Потом оба кивнули, горячо и молча.

Они двинулись к воротам. Альдер и Маврик с масками в руках шли по обе стороны от него, стараясь не отставать и не наступать на край робы. Стража расступалась молча, не поднимая глаз. Вильт чувствовал на себе десятки взглядов, настороженных, любопытных, враждебных, и шёл ровно, не оглядываясь.

Во дворе замка было шумно и людно. Слуги, солдаты, придворные, все, кто успел услышать рог. Они стояли группами вдоль стен и перешёптывались. Кто-то поспешно уходил в сторону, кто-то, наоборот, придвигался ближе. Вильт скользил по ним глазами, запоминая лица.

— Юли, — сказал он негромко, не поворачивая головы. — Что я должен знать?

— Многое. — Тот понизил голос. — Но сначала главное. Принцесса почти не выходит из личных покоев с тех пор, как пришло письмо. Говорит, что работает. Но я видел, как она смотрит на дорогу. Тира с ней.

— Тира.

— Да. — Юли замялся. — Она просила передать, если вы вернётесь, что... что она будет в западном крыле. И что вы знаете, куда идти.

Вильт остановился под аркой и посмотрел вверх, на тёмные окна дворца. Где-то за одним из них, возможно, уже стояла у стекла женщина с золотыми волосами. Или девушка с поджатыми ушами.

В груди его что-то шевельнулось, холодное и спокойное, и он наконец ощутил то семя, о котором думал в темноте. Оно не проросло. Оно просто ждало.

«Помни, — тихо сказал Вожд. — Допускай. Но не решай заранее».

— Помню, — сказал Вильт вслух.

И пошёл вперёд.

Глава 51

Глава 51. Возвращение

Юли провёл его не через парадный вход, а через боковую галерею, где окна выходили на внутренний двор и в тёмных нишах стояли доспехи. Шаги гулко отдавались от каменных плит. Подполковник шёл впереди, не оборачиваясь, и по тому, как он держал плечи, было видно: ему тоже не по себе.

— Она не знает, что вы здесь, — сказал Юли негромко. — Я не посылал вестового. Решил, что так будет лучше.

— Почему?

— Если бы она узнала заранее, то вышла бы навстречу сама. А принцессе не следует выбегать к воротам, пока вокруг столько глаз. — Он замялся. — Хотя, честно говоря, мне хотелось бы посмотреть, как она это сделает.

Вильт улыбнулся: коротко, тепло, ровно настолько, насколько нужно. Улыбка получилась настоящей на вид, и он отметил про себя, что это стало получаться без усилия. Раньше приходилось думать о каждой мышце лица. Теперь лицо делало то, что ему было велено.

Сто три удара научили его многому. Среди прочего тому, что боль можно отложить, страх положить на полку, а всё, что ты чувствуешь, рассматривать как сведения. Не как приказ. Сведения.

Западное крыло оказалось таким, каким он его запомнил: длинный коридор с гобеленами, высокие двери, тяжёлые ковры, глушащие шаги. У личных покоев принцессы Юли остановился.

— Я постучу и сразу уйду. Это ваш разговор, не мой. — Он помолчал и добавил тише: — Вильт. Она эти дни почти не спала. Говорит, что работает, но я видел, как она сидит у окна. Будьте с ней помягче.

— Конечно, — сказал Вильт. — Я для этого и пришёл.

Он увидел, как в глазах волколюда мелькнуло облегчение. Хорошо. Юли поверил. Юли будет рассказывать другим, что апостол остался прежним, и это пригодится. А ещё подумал: «Будьте помягче» — просьба самого Юли или чужая? Капелла вполне могла сказать ему пару слов заранее. Вильт не знал. И это незнание он записал так же, как записывал всё остальное.

Юли постучал дважды. Из-за двери донёсся ровный, усталый голос:

— Войдите.

Капелла стояла у окна спиной к ним. Утренний свет обрисовывал прямую спину, золотые волосы, собранные в тяжёлый узел, тёмно-фиолетовое платье с высоким воротом. Она не обернулась.

— Юли, если это снова донесение о ценах на зерно, прошу отложить. У меня сегодня нет сил...

— Ваше высочество, — сказал Юли. — Это не донесение.

Капелла повернулась.

Вильт смотрел, как меняется её лицо. Сначала недоумение. Потом узнавание, и оно было таким оголённым, таким неприкрытым, что он, не успев ничего решить, почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Он тут же придержал это. Не заглушил, а придержал, как придерживают собаку на поводке: пусть чувствует, что она рядом, но пусть не рвётся.

Светло-багровые глаза расширились. Губы разошлись, но слов не последовало. Пальцы на подоконнике побелели.

— Вильт, — сказала она наконец, очень тихо, словно боялась спугнуть видение.

— Здравствуйте, принцесса.

Юли закрыл за собой дверь. Они остались вдвоём.

Вильт не стал ждать. Он пересёк комнату в несколько шагов и обнял её. Крепко, обеими руками, прижав её голову к своему плечу, так, как обнимают человека, по которому скучали. Белая ткань робы шуршала под её пальцами.

Она судорожно вдохнула. Потом вцепилась в него, и по тому, как мелко затряслись её плечи, он понял, что она плачет.

— Всё хорошо, — сказал он ей в волосы. — Я здесь. Я вернулся.

Руки его делали всё правильно. Голос звучал мягко. А где-то выше, спокойно, как человек, разглядывающий сцену из ложи, он наблюдал и спрашивал себя: чего стоит эта дрожь? Слёзы. Вцепившиеся пальцы. Бессонные ночи, о которых проговорился Юли. Всё это можно было приготовить заранее. Принцесса, которая плачет в объятиях любимого, получает больше, чем принцесса, которая стоит у окна с прямой спиной. Забота, которую она показывала, была слишком уместной. Любая забота теперь была для него поводом задуматься: зачем?

«Допускай», — сказал Вожд.

И больше ни слова. Он давно усвоил, что Вильт не нуждается в подсказках. Не после того, что с ним сделали.

— Ты жив, — прошептала Капелла, не поднимая лица. — Милиса писала. Но бумага может лгать.

— Не в этот раз.

— Ты изменился.

— Немного. — Он чуть отстранился и посмотрел ей в лицо, большими пальцами стирая слёзы со щёк, как поступил бы тот, прежний Вильт, смущённый и бережный. — Но с тобой... с вами я прежний. Я обещал, что вернусь. Я вернулся.

Фраза была выверена. «С тобой» он поправил на «с вами» намеренно, чтобы она услышала это колебание и растрогалась ещё больше. Она растрогалась. Что-то в нём при этом тихо сжалось, потому что колебание было не совсем игрой. Он отметил и это. Не стал разбирать. Потом.

Капелла отступила на шаг, вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Извини. Это было не по-княжески.

— По-человечески, — мягко сказал Вильт. — А мне это нравится больше.

Он взял её за руку и подвёл к креслу у камина. Усадил, сам сел рядом, сохраняя достаточно близкое расстояние, чтобы она чувствовала тепло, и достаточно далёкое, чтобы она не заметила, что он ничего не отдаёт взамен.

— Что это на тебе? — спросила она, наконец разглядев робу.

— Роба апостола Единства. — Он повернулся боком, потом спиной, давая рассмотреть белый герб. — Мне вручили её при всех. Теперь я должен носить её постоянно. Это условие круга.

Капелла осторожно коснулась рукава. Вязь вспыхнула белым.

— Красиво, — сказала она. — И страшно.

— Многие так говорят.

— Я не про робу.

Она подняла на него взгляд, прямой и незащищённый, и Вильт слегка опустил глаза, будто смутившись. Это было тоже рассчитано. Смущение обезоруживает лучше, чем уверенность.

— Расскажи, — попросила она. — Не всё. Только то, что можешь.

Он рассказал. Выбирая, взвешивая каждое слово. Про собрание, про десять апостолов, про испытание, которое длилось дни. Про то, что бедствие побеждено и теперь он член круга. Про условие Милисы. Он говорил так, как говорит человек, который устал, но рад вернуться, и позволял голосу чуть садиться на сложных местах. Капелла слушала, не перебивая, сжимая его ладонь обеими руками.

О Юриеле он не сказал ни слова. Ни о Зено. Ни о Белле. Ни о том, что именно произошло в темноте, и что он там решил. Она не спросила. Или спросила бы, если бы знала, о чём.

— Тебя били? — тихо произнесла она, когда он закончил.

— Тренировали.

— Это не одно и то же?

— Иногда. — Он улыбнулся уголком рта. — Но результат того стоил.

— Результат — это ты. Живой. — Она сглотнула. — Я так боялась, Вильт. Я писала Милисе три раза. Она отвечала один.

«Три письма. Это то, что она хочет, чтобы я знал», — подумал он. И сжал её пальцы. Смотрел в глаза. Позволил себе выдержать паузу ровно такой длины, какая требовалась.

— Я знаю. Простите, что заставил ждать.

— Тебе не нужно просить прощения.

— Нужно. — Он чуть наклонил голову. — Я клялся вам. Это не изменилось, принцесса. Что бы ни было на мне надето.

Она сморгнула слёзы. Улыбнулась, робко, почти по-детски. И Вильт, глядя на эту улыбку, холодно подумал: она верит. Либо это настоящая любовь, либо мастерская игра, и в обоих случаях ему выгодно, чтобы она верила. Выгодно, и больно. Он принял и то и другое.

В дверь постучали. Очень тихо, робко, дважды.

Капелла вздрогнула.

— Это Тира. Она ждала. Эти дни она каждую ночь приходила сюда и сидела у двери. — В лице мелькнула вина. — Я не знала, как объяснить ей, что тебя нет.

— Пусть войдёт.

— Вильт, она...

— Пусть войдёт, — повторил он мягко.

Капелла помедлила. Потом кивнула:

— Входи.

Дверь приоткрылась.

Она стояла на пороге, не решаясь переступить. Худенькая, остро-угловатая от усталости фигура в тёмном платье, с опущенными плечами и сцепленными перед собой руками. Тёмные волосы растрёпаны, под янтарными глазами залегли тени. Тёмные кошачьи уши были прижаты к голове так плотно, что почти исчезали в волосах. Хвост, всегда живой, всегда выдававший её настроение раньше, чем она успевала что-то сказать, неподвижно висел вдоль платья, плотно обмотанный вокруг лодыжки.

Она не смотрела ему в лицо. Она смотрела на его робу.

Белую. Длинную. С гербом культа, который убил её семью.

Вильт встал.

Он знал, что так будет. Знал с той секунды, как Милиса положила эту ткань ему на руки. Он репетировал разговор всю дорогу через проход Цырида и сейчас, глядя на её плотно прижатые уши, мгновенно отбросил три заготовленные фразы. Каждая из них была умной, и каждая сделала бы только хуже.

— Тира, — сказал он тихо.

Она вздрогнула всем телом. Глаза поднялись к его лицу, и в них отразилось не страх, а хуже: надежда, смешанная с таким ужасом, что у Вильта на миг пересохло в горле. Это было настоящее. Целиком. И он не успел это придержать.

— Вильт?

— Это я.

Тира не двинулась. Пальцы, сцепленные перед ней, дрожали.

— Ты жив, — прошептала она, и голос сломался на середине слова. — Леди сказала... письмо сказало... я не верила. Я каждую ночь приходила и слушала. Думала, может, услышу твои шаги. А слышала только сквозняк.

Она всё ещё не входила. Вильт понял, что она не сможет, пока он не сделает первого шага. Он подошёл к ней сам. Медленно, как подходят к напуганному зверю. Белая ткань шуршала, и при каждом шорохе её уши вздрагивали и прижимались ещё плотнее.

— Не бойся, — сказал он.

Она вздрогнула, будто её окликнули не по имени. Губы сжались, плечи съёжились, пальцы вцепились друг в друга так, что побелели суставы. Взгляд метнулся к гербу на рукаве, к воротнику, мимо, в стену. Она сделала крошечный шаг назад и упёрлась лопатками в косяк.

Потом резко вскинула обе руки и со звонким хлопком шлёпнула себя по щекам.

— Дура, — сказала Тира вслух, громко, зло, самой себе. — Какая же я дура. Ждала, ждала, каждую ночь ждала, а теперь стою и боюсь.

Она тряхнула головой, часто моргая, и вдруг шагнула вперёд, сама. Протянула к нему руки, обе, ладонями вверх, как ребёнок, который просится на руки, и голос у неё сорвался на шёпот:

— Обними меня. Пожалуйста.

Он не заставил её просить дважды. Сделал последний шаг, обнял её, так же крепко, как Капеллу, и почувствовал, как она всем телом обмякает, вжимается лицом ему в грудь, прямо в белую ткань, и плачет, вцепившись в рукав.

— Тише, — сказал Вильт и положил ладонь ей на затылок, прямо между прижатых ушей. — Тише. Я здесь.

Тёмный хвост наконец дрогнул и размотался. Медленно, неуверенно, и кончик слабо обвил его щиколотку, как будто проверяя, настоящая ли она, эта нога.

Пока она плакала, Вильт холодно думал. Роба обязательна. Условие Милисы не обсуждается, а значит, Тира будет видеть белое каждый день. Либо привыкнет. Либо надломится. Первое для него выгодно. Но он не станет принуждать, потому что принуждённая привязанность хрупка. Нужно, чтобы она сама решила, что роба ничего не значит. Нужно, чтобы она сама связала белое с ним, а не с теми, кто убил её семью.

И где-то под этой мыслью, глубоко, на самом дне, он чувствовал то, что не назвал бы расчётом. Любовь никуда не делась. Она просто лежала теперь под замком, и ключ был у него.

Он знал: это правильно. Он знал: так безопаснее. И знал, что так он, наверное, окончательно перестал быть тем, кого она ждала.

— Посмотри на меня, — сказал он, когда её дрожь стихла.

Она подняла лицо. Мокрое, красное, с налипшими на щёки прядями.

— Я здесь, — сказал он. — Ничего не изменилось. Если роба будет тебе мешать, скажи. Я найду способ.

Слова вышли мягкие, тёплые, и в каждом было ровно столько правды, сколько нужно. Он не обещал снять робу. Он обещал найти способ. А способ можно искать долго.

Тира смотрела на него. Потом тихо сказала:

— Ты смотришь по-другому.

Он ожидал этого. Лицо осталось спокойным.

— Как?

— Раньше ты смотрел, как будто извиняешься, что стоишь. — Она всхлипнула. — А теперь смотришь, как будто всё понимаешь.

— Я просто устал, — сказал он, и улыбнулся ей так, как улыбался раньше: чуть виновато, чуть смущённо. — Много всего случилось.

Она поверила. Он увидел, как она поверила, и то, что она поверила, кольнуло сильнее, чем он ожидал.

Потом он наклонился и поцеловал её.

Не коротко и не вежливо: так, как целуют тех, кого ждали. Её губы были солёными от слёз и сначала замерли, не веря, потом дрогнули и ответили. Пальцы на его рукаве сжались. Уши, ещё не успевшие подняться до конца, дёрнулись и встали торчком, а хвост обвился вокруг его ноги так плотно, что Вильт мог бы его почувствовать даже через сапог.

Он целовал её по-настоящему. Ровно в той мере, в какой это можно было назвать настоящим: губами, руками, теплом. Замок на двери в нём не открылся, но то, что лежало за ней, прижалось к дереву с другой стороны, и он ощутил это как далёкий, глухой удар. Он это тоже отметил. И закрыл.

Когда он отстранился, Тира смотрела на него огромными, затуманенными глазами, и дыхание у неё сбилось.

— Это... — прошептала она.

— Это чтобы ты знала, что я вернулся, — сказал он тихо. — И что не уйду.

Он не уточнил, надолго ли. Она не спросила.

Она взяла край белого рукава двумя пальцами. Не за герб. За простую ткань у запястья, там, где билась жила. Постояла так, проверяя, что он настоящий. Одно ухо дрогнуло и приподнялось на волосок.

— От тебя пахнет по-другому, — сказала она. — Дымом, пылью, железом. Но под этим ты. Всё ещё ты.

— Я рад, что ты это чувствуешь.

— Я рада, что ты не умер, — ответила Тира, и в голосе наконец проступило что-то живое, упрямое. — Ты обещал вернуться и тянул шесть дней. Я считала.

— Шесть? Мне казалось, меньше.

— Шесть. — Она шмыгнула носом. — Я считала по утрам.

За его спиной раздался тихий звук, будто кто-то вдохнул и не смог выдохнуть. Вильт обернулся.

Капелла сидела в кресле, выпрямившись так, как её учили с детства, и улыбалась. Улыбка держалась на лице ровно, но глаза не участвовали в ней. Они смотрели на ковёр. Потом на камин. Потом на дверь. Куда угодно, только не на них. Пальцы лежали на подлокотнике, и костяшки были белыми. Одна ладонь незаметно скользнула к груди и прижалась, будто там что-то мешало дышать.

Он видел, как она сглотнула. Видел, как дрогнули губы, прежде чем она заставила их сложиться в правильную форму.

— Я рада, — сказала Капелла. Голос был почти ровным, и это «почти» стоило ей заметных усилий. — Правда, Тира. Ты заслужила. Ты ждала его больше, чем кто-либо.

Тира, всё ещё держась за рукав, робко обернулась:

— Леди... я...

— Не надо, — мягко остановила её Капелла. — Не извиняйся. Не сегодня.

Она поднялась, подошла к окну и встала спиной к ним, глядя на двор. Плечи были прямыми. Спина тоже. Только одна рука, та, что лежала у груди, чуть заметно дрожала.

Вильт смотрел на эту спину и думал: больно. По-настоящему. Или это очень хорошо сыгранная боль, ровно такая, чтобы он её заметил и пожалел. Он не знал. Принцессы учатся этому с детства: страдать красиво, так, чтобы страдание что-то приносило. И всё же он почувствовал, как тот, кто сидел за дверью, снова ударился о дерево. На этот раз сильнее.

«Не сейчас», — сказал он ему.

И не пошёл к ней. Это был холодный расчёт: подойди он сейчас, и боль превратилась бы в награду. Пусть она сама решит, что с ней делать. Потом он найдёт время.

Но когда Капелла наконец повернулась, глаза у неё были сухими, а улыбка прежней, и он, глядя на неё, поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы эта улыбка не была такой хорошей.

Тира всё ещё держалась за его рукав. Второе ухо, наконец, тоже медленно поднялось. Хвост лёгким, неуверенным движением коснулся его сапога, потом ещё раз.

Она оглянулась на Капеллу, на её прямую спину у окна, и по тому, как опустились её уши, Вильт понял: она тоже что-то почувствовала, хоть и не поняла что.

— Я... — Тира вытерла лицо ладонью. — Я пойду. Умоюсь. Я ужасно выгляжу. — Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то робкое и обещающее. — Я буду в своей комнате. Если тебе... если ты захочешь прийти.

— Приду, — сказал Вильт.

Она кивнула, поклонилась Капелле, что-то неразборчиво пробормотала про прощение и выскользнула в боковую дверь. Хвост на прощание мазнул его по колену.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо. В камине треснуло полено. За окном по двору прогремела телега, и на стене сменялся караул. Фордилос жил своей жизнью, не замечая, что человек, который сто три раза должен был умереть, вернулся.

Вильт остался стоять посреди комнаты. На лице у него было ровно то выражение, какое хотелось видеть женщине у окна. А внутри, за тяжёлой дверью, спокойный и внимательный, сидел кто-то, кто всё это время просто смотрел.

Капелла наконец повернулась к нему лицом.

Глава 52

Глава 52. Аудиенция

Капелла смотрела на него несколько секунд, потом улыбнулась, и в улыбке уже не было ни следа того, что он видел минуту назад.

— Она счастлива, — сказала Капелла. — Я давно не видела её такой.

— Я тоже рад, — ответил Вильт. — Принцесса, у меня просьба.

— Конечно. Всё, что в моих силах.

— Я хочу получить у вас аудиенцию. Не для себя. Для двух людей, которых вы видели в Фордилосе. Они сейчас у Юли.

Капелла чуть склонила голову, не сразу поняв.

— Двое в белых масках, — сказал Вильт. — Те, что докладывали Юли о Церкви Пепла. Теперь они без масок. Я приказал им снять.

Лицо Капеллы изменилось. Не страх, а мгновенная, быстрая работа ума, которую он успел заметить за долю секунды, прежде чем она взяла себя в руки.

— Они... твои? — спросила она осторожно. — Ты хочешь сказать, они теперь... подчиняются тебе?

— Да.

— Ты принял их как последователей.

— Как апостол Единства я принял на себя ответственность за тех, кто идёт за мной, — спокойно сказал Вильт. — Они пришли сами. Я не звал. Но раз они пришли, они мои, и за каждого из них отвечаю я. Если они совершат преступление в Фордилосе, спрашивать будут с меня. Я хочу, чтобы вы знали об этом сейчас, а не из доклада потом.

Он говорил ровно, без вызова, с лёгкой, почти извиняющейся интонацией, и внутри холодно следил: как она это примет? Испугается? Обрадуется возможности? Начнёт торговаться?

Капелла молчала долго. Потом сказала:

— Хорошо. Я приму их. Здесь, в малой приёмной. Через полчаса.

Он поблагодарил её и вышел.

Малая приёмная оказалась светлой комнатой с высоким окном и длинным столом, с которого убрали все бумаги. Капелла села в кресло с высокой спинкой, выпрямив спину. Вильт остался стоять чуть сбоку от неё: не за её плечом, как стоят слуги, и не перед ней, как стоят просители. Так, чтобы входящие видели обоих.

Юли привёл двоих и остался у двери.

Они вошли и сразу опустились на колени. Одновременно, без команды. Альдер, сорокалетний, жилистый, с седеющими висками и прямой, как жердь, спиной, склонил голову до самого пола. Маврик, тридцатилетний, темноволосый, чуть выше и шире, повторил его движение, но с запозданием на долю секунды: он смотрел на принцессу, пока не понял, что надо опустить глаза.

— Встаньте, — сказал Вильт.

Они поднялись, но взгляд оставили в пол.

— Ваша светлость, — глухо произнёс Альдер. — Ваше высочество. Благодарим за милость принять нас.

— Это не милость, — мягко сказал Вильт. — Это необходимость. Говорите, что вы хотели сказать. Обоим.

Альдер сглотнул. Бросил быстрый взгляд на Маврика, и тот выступил вперёд.

— Ваша светлость, мы пришли не одни. За городом, в пяти часах пути к северу, в старой каменоломне, есть лагерь. Там живут наши. Те, кто остался от Церкви Пепла после... после того, как её распустили.

— Сколько?

— Около двадцати, ваша светлость.

Вильт кивнул.

— Кто это? Воины? Женщины? Дети?

— Всех понемногу. Бывшие послушники. Двое раненых. Несколько семей. Мы не хотели вас тревожить, пока вы были... не здесь. — Маврик осёкся, потом решился. — Мы ждали вашего возвращения. Мы думали, если вы позволите, они бы хотели перебраться в Фордилос. Под вашу защиту. Работать, жить рядом. Они не опасны. Все, кто был опасен, ушли раньше.

Вильт молчал. Он неторопливо отошёл от стены и сделал несколько шагов по комнате. Походил за их спинами, чтобы они не видели его лица. Повернулся.

— Они знают, что вы здесь?

— Знают, ваша светлость.

— Что они вам велели сказать?

Маврик побледнел. Альдер ответил за него:

— Ничего, ваша светлость. Мы сами решили.

— Кто у них старший?

— Старший — я, ваша светлость, — сказал Альдер. — Поэтому я здесь.

— Они присягали вам или Церкви?

Пауза. Тишина в комнате стала тяжёлой.

— Церкви, — признался Альдер. — Но Церкви больше нет. Остались мы.

Вильт обошёл их с другой стороны. Не торопясь. Остановился рядом с Мавриком, посмотрел ему в лицо. Тот вздрогнул, но взгляд не отвёл.

— Вы понимаете, что я хозяином вам не стану? — сказал Вильт тихо. — Я не обещаю ни золота, ни славы. Я не потерплю воровства, насилия, ничего, что запятнает принцессу, под чьей крышей вы будете жить. И если я скажу вам убить, а вы убьёте, это на мне. Если вы сделаете это без приказа, вы умрёте. Это понятно?

— Понятно, ваша светлость, — выдохнул Маврик.

— Вы согласны?

— Да.

Вильт кивнул и двинулся дальше: мимо стола, мимо кресла, в котором сидела Капелла. Он шёл медленно, как человек, которому нужно подумать вслух, и пока говорил, зашёл ей за спину.

— Принцесса, — сказал он негромко, обращаясь не к последователям, а к ней. — Решение за вами. Это ваш город.

И положил руки ей на плечи.

Она вздрогнула. Он наклонился, обнял её сзади, сомкнув руки на груди поверх мягкой ткани платья, и его ладонь легла на её пальцы, лежавшие на подлокотнике. Накрыла. Сжала.

Капелла издала тихий, короткий звук: не крик, а скорее вздох, сорвавшийся помимо воли. Она не отстранилась. Не шевельнулась вовсе. Он видел, как краска поднималась по её шее, медленно, от воротника к скулам, как порозовели мочки ушей. Дыхание участилось, и грудь под его руками часто поднималась и опускалась. Пальцы под его ладонью чуть дрогнули и сжали подлокотник.

Альдер и Маврик, стоя перед ними, одновременно уставились на стену. Юли у двери стал изучать потолок.

Вильт наклонился ниже, почти касаясь губами её уха.

— Вы не против, принцесса? — прошептал он.

Тёплое дыхание коснулось её кожи, и она судорожно сглотнула. Он ощутил, как у неё перехватило горло.

— Я... — Голос не слушался. Она закашлялась, вернула контроль. — Нет. Не против.

Она была растеряна. Это читалось в каждой линии её тела, в том, как она напряглась и тут же обмякла, как будто не знала, что с ним делать. Тот Вильт, которого она знала, краснел при слове «принцесса». Этот обнимал её на глазах у посторонних и шептал на ухо, и она не понимала, что произошло с человеком, которого она ждала.

Именно этого он и добивался.

«Если ты рада, это хорошо, — холодно думал он. — Если играешь, ты теперь знаешь, что я не мальчик, которым можно управлять. Если ты в смятении, тем лучше: смятый человек ошибается чаще».

— Спасибо, — сказал Вильт тихо, только ей. Потом, чуть громче, так, чтобы слышали все: — Принцесса, прошу вас разрешить им перебраться. Я возьму ответственность на себя. А взамен...

Он сделал паузу, выбирая слова, и добавил почти ласково:

— Взамен я выполню любую вашу просьбу. Любую, которая не касается политики.

Она не ответила. Только прикусила губу, и румянец на её лице стал гуще.

— Разрешаю, — тихо, едва слышно сказала Капелла. — Перебирайтесь. Юли распорядится.

— Благодарю.

Он выпрямился, снял руки с её плеч и отступил на шаг. Она не обернулась. Сидела как статуя, с прямой спиной и пылающими ушами.

— Идёмте, — сказал Вильт последователям.

Они поклонились, не поднимая глаз, и вышли за ним следом. Юли замыкал, и по тому, как он закрывал дверь, ясно было: он слышал всё и предпочёл бы не слышать.

Но Вильт, прежде чем створка сомкнулась, успел заметить, как Капелла наконец закрыла лицо обеими ладонями и отвернулась к окну. Плечи у неё мелко дрожали. Он не мог понять, смеётся она или плачет.

«Любая просьба», — должна была звучать у неё в голове. И он знал, что она будет возвращаться к этой фразе много раз.

Ему это тоже было нужно.

В коридоре Юли нагнал его.

— Вильт. Если мне позволено сказать...

— Вам позволено.

— Это было неосторожно. При последователях.

— Это было намеренно, — спокойно ответил Вильт. — Они должны видеть, что я и принцесса понимаем друг друга. Что за ними присматривают оба. Это дисциплинирует лучше любых приказов.

Юли посмотрел на него долгим взглядом и не нашёл, что возразить.

— Принцесса дала разрешение переселить лагерь в Фордилос, — продолжил Вильт. — Около двадцати человек. Расквартируйте их так, чтобы за ними можно было наблюдать, но чтобы они не чувствовали себя пленными. Раненым нужен лекарь. Семьям отдельные помещения. Мужчин поставьте на работы, не связанные с охраной. Альдер и Маврик будут у вас на связи. Любые жалобы от горожан идут к вам, и к ним, и ко мне. Проследите, чтобы всё прошло гладко.

— Будет сделано, — сказал Юли. — Но, Вильт... мне нужно будет подтверждение от её высочества. Письменное.

— Получите вечером. Я напомню ей.

Он повернулся к Альдеру и Маврику.

— Вы вернётесь в лагерь и привезёте людей. Никакого оружия, кроме того, что необходимо для дороги. Никаких белых масок в городе, никаких символов Церкви. Если кто-то будет против, скажите, что приказал я.

— Да, ваша светлость.

— И ещё. — Вильт на мгновение задержал взгляд на Альдере. — Не называйте меня «ваша светлость» при Тире. И при остальных в замке. Для них я Вильт.

Альдер моргнул.

— Как прикажете... Вильт.

Он услышал в голосе человека не покорность, а что-то похожее на облегчение, и подумал: хорошо. Люди, которые боятся, срываются. Люди, которым оставили видимость близости, служат вернее.

Он оставил их с Юли и пошёл по коридору один.

Комната Тиры находилась на втором этаже, в конце западного крыла, там, где кончался ковёр и начинался простой каменный пол. Он знал дорогу. Помнил даже скрипучую половицу у лестницы, которую раньше обходил, чтобы не будить её.

Теперь он наступил на неё нарочно.

Дверь распахнулась раньше, чем он успел постучать.

Она стояла на пороге, умытая, в чистой тёмной рубашке и свободной юбке, с наспех подколотыми волосами. Уши торчали высоко, хвост нервно ходил из стороны в сторону. Она смотрела на него снизу вверх, и в янтарных глазах плясали огоньки свечи.

— Я слышала, — сказала Тира. — Шаги. На лестнице.

— Я хотел, чтобы ты услышала.

Она покраснела. Шагнула в сторону, пропуская его.

Комната была маленькой: узкая кровать, стол, сундук, окно, выходящее на задний двор. На стене лента, которую он подарил ей давно, висела на гвозде, аккуратно расправленная. Всё остальное принадлежало другому человеку: чистое, строгое, как комната монахини. Только на тумбочке у кровати стоял горшок с чем-то зелёным, и он понял, что это она растила, пока его не было.

Дверь за ним закрылась. Тира прислонилась к ней спиной. Вдохнула.

Он заметил, что она не заперла замок, и тут же понял, что она просто забыла: слишком долго готовилась к другому. Эта мелочь тронула его сильнее, чем весь разговор в приёмной. Он снова отметил это, и снова не позволил себе задержаться на чувстве дольше, чем нужно, чтобы запомнить.

— Я не знаю, что сказать, — призналась она. — Я столько раз представляла, и вот ты здесь, и всё вылетело из головы.

— Тогда не говори.

Он подошёл, и она подняла руки и положила ему на грудь, на белую ткань. Пальцы дрожали, но она не убрала их. Нашла застёжку у воротника. Замерла.

— Можно? — спросила она шёпотом.

Вильт помедлил. Условие Милисы было ясным: носить всегда. Но он понимал также, что условие касалось мира, а не стен одной комнаты, и что нарушение, о котором никто не узнает, не будет нарушением.

И понимал ещё кое-что: если Тира сама снимет с него это белое, она перестанет его бояться. Лучше способа не придумать.

— Можно, — сказал он.

Она расстегнула застёжку. Потом вторую. Скользнула ладонями под воротник, осторожно, как будто боялась обжечься, и стянула робу с его плеч. Белая ткань упала на спинку стула, и Тира смотрела на неё секунду, две. Выдохнула.

— Это просто одежда, — сказала она сама себе. — Просто одежда.

— Да.

Она подняла на него глаза. Улыбнулась, уже без тени страха, и потянулась к нему.

Поцелуй был не таким, как в приёмной: медленным, глубоким, с привкусом её недавних слёз и чего-то горького и сладкого одновременно. Её руки обвили его шею, пальцы зарылись в волосы. Хвост плотно обвил ногу, и когда он подхватил её на руки, она тихо ахнула, а потом засмеялась, коротко, счастливо, уткнувшись лицом ему в плечо.

Свеча на столе качнулась и погасла.

Он усадил её на край кровати. Она не отпустила его шею. Хвост обмотался вокруг его бедра туже, кончик дёргался.

— Тира, — сказал он тихо.

— Не останавливайся, — ответила она сразу. Голос хриплый. — Если остановишься, я начну думать. А думать не хочу.

Он понял. Кивнул, хотя в темноте она почти не видела.

Руки её были холодными, когда она стащила с него рубашку. Потом свои. Тонкая ткань зацепилась за ухо, она тихо выругалась, и это вышло так по-домашнему, что что-то внутри него снова ударилось о дверь. Он не открыл. Просто придержал ладонью её затылок и поцеловал глубже, пока она разбиралась с застёжками юбки.

Когда она осталась только в нижнем белье, он провёл ладонью по её боку. Кожа горячая, рёбра слишком острые. Она похудела сильнее, чем он думал. Тира поймала его руку и прижала к своей груди, будто боялась, что он заметит и отступит.

— Я здесь, — повторил он, уже не ей, а себе.

Она потянула его вниз. Он лёг сверху, опираясь на локти, чтобы не придавить. Хвост выскользнул из-под него и обвил его запястье, потом предплечье, потом снова ногу — будто она сама не решала, куда его деть.

Поцелуи стали мокрыми и неаккуратными. Она дышала ему в рот, коротко, часто, и каждый раз, когда он проводил языком по её шее, под самым ухом, она вздрагивала всем телом и тихо скулила. Не театрально. От настоящего, накопившегося.

Он спустил её бельё вниз. Она приподняла бёдра, помогая, и когда ткань упала на пол, замерла. Смотрела на него в полутьме, уши прижаты, потом медленно расслабились.

— Можно? — спросила она вдруг. Тем же шёпотом, каким спрашивала про робу.

Вильт кивнул. Провёл пальцами между её ног. Она была уже мокрой. Пальцы скользнули легко, и Тира выгнулась, вцепившись в простыню. Хвост дёрнулся так сильно, что чуть не сбил с тумбочки горшок с растением.

Он не торопился. Раздвинул её колени шире, опустился ниже, и когда язык коснулся её, она вскрикнула и тут же зажала себе рот ладонью. Другая рука нашла его волосы и сжала, не отталкивая. Держала.

Он работал языком медленно, потом быстрее, когда она начала двигать бёдрами сама. Слушал, как меняется её дыхание. Когда пальцы вошли в неё, она застонала в ладонь и согнула ноги, пятки упёрлись в матрас. Хвост обмотался вокруг его головы и шеи так туго, что стало трудно дышать, и он не стал его убирать.

Она кончила быстро и резко, почти зло, будто тело само решило, что больше ждать нельзя. Сжалась вокруг его пальцев, задрожала, и он чувствовал, как по её бёдрам пробегают мелкие судороги. Когда отпустил, она ещё несколько секунд лежала с закрытыми глазами и тяжело дышала.

Потом открыла их. В полутьме они казались почти чёрными.

— Иди сюда, — сказала она. Голос уже не дрожал. — Хочу тебя.

Он снял остальное. Когда вошёл в неё, она выдохнула ему в шею и обхватила ногами. Хвост снова обвил его поясницу, кончик подрагивал у самого основания. Двигался он сначала осторожно — она была узкой и всё ещё чувствительной после первого раза, — но Тира сама ускорила темп, упираясь пятками ему в поясницу и шепча что-то бессвязное ему в ухо. Иногда его имя. Иногда просто «ещё».

Он чувствовал, как она снова напрягается. Как внутри становится ещё жарче и теснее. Когда она кончила во второй раз, вцепилась зубами ему в плечо, чтобы не кричать, и он почувствовал, как по коже стекает тонкая струйка крови. Не остановился. Догнал её следом, глубже, чем собирался, и на несколько секунд перестал считать что-либо вообще.

После они лежали на боку. Она спиной к нему, его рука на её животе. Хвост лениво, тяжело лежал поперёк его бедра. Дыхание выравнивалось. За окном кто-то прошёл по двору, и оба замерли, потом одновременно выдохнули.

Тира помолчала, потом тихо сказала:

— Это… был первый раз. У меня.

Он не сразу ответил. Ладонь на её животе чуть сдвинулась.

— У меня тоже.

Она замерла. Уши дрогнули и чуть приподнялись, потом снова легли. Повернула голову, чтобы видеть хотя бы край его лица.

— Правда?

— Правда.

Она выдохнула и прижалась спиной плотнее. Переложила его руку повыше и обняла её обеими своими, прижав ладонь к своей груди. Несколько минут они просто лежали так. Дыхание у неё постепенно становилось ровнее и глубже.

Вильт притянул её ещё ближе, подбородок упёрся ей в макушку. Дверь внутри него осталась приоткрытой. Не настежь. Но он больше не стал её закрывать.

Тира тихо засопела. Хвост обмяк и тяжело лёг ему на ногу. Он закрыл глаза и тоже позволил себе уснуть, держа её в руках. Впервые за долгое время не считая до десяти.

Глава 53

Глава 53. Три закона

Он проснулся оттого, что рядом стало пусто.

Не сразу понял, где находится. Узкая кровать, потолок с трещиной, запах свечного воска и чего-то лёгкого, травяного. Потом вспомнил. Вильт повернул голову: подушка рядом хранила вмятину и несколько тёмных волосков. Тиры не было. На тумбочке осталась остывшая чашка и горшок с зеленью, который вчера чудом уцелел.

Он полежал, считая трещины на потолке. Тело ныло приятно и тупо, плечо саднило там, где она вчера впилась зубами. Он провёл по нему пальцами и нащупал корочку.

«Отметина», — подумал он без особого выражения. Хотя уголок губ всё-таки дёрнулся.

В конце коридора для слуг находилась умывальня: каменная комната с наклонным полом, медным баком под потолком и кранами, из которых хлестала горячая вода. Он помнил, что Тира как-то объясняла, как это работает: бак греется от печи, и если не повернуть вентиль вовремя, окатит кипятком. Вильт повернул вовремя. Стоял под струёй, упираясь лбом в прохладную плитку, и смывал с себя вчерашний день. Пыль теневого прохода, запах чужого дома, чужую кровь, которая, как ему казалось, всё ещё сидела под ногтями.

Мысли были ясными и холодными, как вода, которую он на миг пустил без подогрева.

Вчера он обнимал, целовал, обещал. Капелла краснела, Тира плакала, Юли поверил. Всё сложилось. Он делал это нарочно. Но тело, которое он держал под контролем, ночью само решило иначе, и он не знал, как с этим быть. Он решил пока не знать.

Когда он вернулся, обмотав бёдра полотенцем и вытирая голову другим, дверь комнаты была приоткрыта. Он остановился на пороге.

Тира сидела на краю кровати, спиной к нему, в простой рубашке и юбке. На коленях у неё лежала роба. Белая. Та самая. Она обнимала её обеими руками, прижимала к груди, уткнувшись лицом в ткань, и тёмный хвост медленно, расслабленно качался из стороны в сторону.

Вильт замер. Потом ступил, и половица скрипнула.

Тира вздрогнула и обернулась. Лицо моментально залилось краской, уши пригнулись и тут же выпрямились. Она попыталась спрятать робу за спину, но, поняв, что поздно, сдалась и просто опустила её на колени.

— Я... это... — Она отвернулась, потом опять посмотрела на него. — Я проснулась рано. Тебя будить не хотела. Увидела её на стуле и... — Тира набрала воздуха. — Я думала, меня затрясёт. Думала, возьму в руки, и опять... Но нет.

Она провела ладонью по рукаву. Пальцы больше не дрожали.

— Она пахнет тобой, — сказала Тира почти шёпотом. — Дымом, железом, и ещё тобой. Всё тем же. И я подумала: ну какая же это маска. Это просто твоя одежда. Ты в ней, значит, она не такая. — Она слабо улыбнулась. — Вчера я стояла и боялась, а теперь сижу и нюхаю, как дура.

— Не как дура, — сказал Вильт.

— Как дура, — твёрдо повторила она. — Но мне всё равно.

Она встала, подошла и, не дожидаясь разрешения, развернула робу. Встряхнула, расправляя складки, и приподнялась на цыпочки, пытаясь накинуть её ему на плечи. Не дотянулась. Хвост нервно хлестнул по воздуху.

Вильт, усмехнувшись, чуть присел. Она быстро, немного неловко одёрнула воротник, застегнула одну застёжку, потом вторую, разгладила ткань на груди. Когда закончила, ладони ещё секунду лежали на его груди.

— Вот, — сказала она. — Теперь всё в порядке.

И он вдруг ощутил, что внутри что-то, придержанное накануне, шевельнулось мягко и сильно. Он прикрыл глаза, дождался, пока это пройдёт, и открыл их снова.

Белая роба сидела на нём как положено, и герб на спине, он знал, был виден.

— Письмо, — вспомнил он вслух. — Письменное разрешение от Капеллы на переселение лагеря. Юли ждёт.

— Тогда иди, — сказала Тира. — А у меня дела. Юли просил зайти, ещё письма, ещё... — Она загнула пальцы, потом сбилась. — В общем, много.

— Я помогу.

— Нет! — Она замахала руками так яростно, что хвост задел стол. Покраснела до корней ушей. — То есть... нет. Не надо. Потому что тогда я ничего не сделаю, а Юли ждёт... В общем, иди. Пожалуйста. Я не хочу тебя задерживать.

Она уткнулась взглядом в пол, потом, видимо решившись, подалась вперёд, быстро чмокнула его в губы и тут же отпрянула, ужасно смущённая.

— Это чтобы ты не думал, что я забыла, — пробормотала она.

Вильт улыбнулся. Улыбка получилась почти настоящей.

— Вечером приду.

— Приходи, — выдохнула Тира.

Он вышел, и дверь за ним закрылась. В коридоре он остановился на секунду, послушал, как за ней что-то загремело, и пошёл прочь.

В кабинете Капеллы горели свечи, хотя за окном уже давно стоял день. Шторы были задвинуты. Принцесса сидела за столом, перед ней лежали пустые листы, и перо, которое она держала, давно высохло.

Она не спала. Он понял это сразу, ещё до того, как увидел её лицо: по тому, как она держала плечи, по непричёсанной пряди у виска, по тому, как отрешённо она смотрела в одну точку. Всю ночь она думала об одном.

«Что ей попросить у него? Что-нибудь не политическое».

Вильт постучал. Раз. Дважды.

— Я просила не беспокоить! — резко сказала Капелла и с размаху ударила ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Я же сказала Юли, чтобы... — Она подняла глаза.

И замерла.

Вильт стоял в дверях, в белой робе, с ещё влажными волосами. Он увидел, как менялось её лицо. Раздражение сменилось растерянностью, потом ужасом от собственной резкости, и наконец она густо, до самых ушей, покраснела.

— Это ты, — выдохнула она. Убрала руку со стола, спрятала под столешницу. Выпрямилась. — Я... прости. Я думала, это снова бумаги. — Она кашлянула. — Что тебе... чего ты хочешь?

Он подошёл к столу. Положил на него чистый лист, ровный, без единой строчки.

— Письменное разрешение, принцесса, — сказал он. — На переселение моих людей в Фордилос. Юли сказал, что без него он не может ничего оформить.

Капелла взглянула на лист. На него. Снова на лист.

— Конечно, — сказала она. — Конечно, ты ведь... вчера говорил.

Она взяла другое перо, сухое отложила, обмакнула и принялась писать. Почерк у неё был острый, угловатый, как у человека, привыкшего подписывать приговоры. Он следил за буквами, ожидая подвоха. Подвоха не было. «Разрешаю переселение лагеря... под ответственность апостола Единства... принимаю под покровительство Фордилоса...»

Она поставила подпись, печать, дождалась, пока высохнет чернила. И, не поднимая головы, тихо сказала:

— Вчера ты сказал, что выполнишь любую мою просьбу.

— Любую, не касающуюся политики. Да.

— Я думала об этом всю ночь.

— Я вижу.

Она подняла на него глаза. В светло-багровой глубине плескалось что-то, чего он не мог прочитать: смесь страха, надежды и упрямой решимости.

— Я не хочу ничего большого, — сказала она. — Я перебрала всё. Я могла бы попросить земли, титул, защиту. Но всё это... как будто я покупаю тебя. А я не хочу. — Она сглотнула. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Сегодня. Целый вечер. Не как апостол, не как мой рыцарь, не как человек, которому я должна платить. Просто... чтобы ты сидел напротив и ел со мной ужин. И говорил что-нибудь настоящее. Не про дела. Про себя. А я буду слушать.

Она быстро добавила, пока он не успел ответить:

— И я не хочу, чтобы ты думал, будто я хочу чего-то большего. Только ужин. Только разговор. Потому что я... потому что мне так спокойнее, когда ты здесь. Когда я знаю, что ты жив, что ты в этой комнате, и никто тебя не заберёт.

Она замолчала. Щёки пылали. Пальцы нервно теребили край рукава.

Вильт слушал её и вспоминал собственное правило: любая забота подозрительна. Эта просьба была слишком скромной, слишком искренней, слишком точно рассчитанной на то, чтобы растрогать. Самая дорогая цена прячется за самой маленькой просьбой. Ужин, разговор, «про себя»: принцесса, желающая узнать, кем стал человек, которого она не может купить, не могла придумать ничего умнее.

Он также видел, как дрожат её пальцы. И не мог решить, что из этого настоящее, а что нет. Он понял, что не сможет, и это его не обеспокоило. Это было просто ещё одно сведение.

— Хорошо, — сказал Вильт.

Она вскинула глаза.

— Правда?

— Вечером. После того как разберусь с лагерем.

— Ты... — Капелла осеклась. Улыбнулась, робко, почти по-детски, и тут же прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть улыбку. — Спасибо. Я... скажу кухне. Что-нибудь простое. Без церемоний.

— Как вам угодно.

Он взял разрешение, аккуратно сложил и убрал в рукав. И уже у двери услышал её тихий голос:

— Вильт.

— Да?

— У тебя волосы мокрые. — Пауза. — Ты простудишься.

Он обернулся. Капелла смотрела в стол. Потом, через мгновение, подняла глаза и улыбнулась, ровно, красиво, по-принцесски. И он понял, что она всё поняла: и про душ, и про ночь, и про то, где он был. И что она выбрала не говорить об этом. Это тоже было сведение. Он аккуратно отложил его в сторону.

— Постараюсь не простудиться, — сказал Вильт и вышел.

Юли ждал его во внутреннем дворе, у ворот. Прочитал разрешение дважды, медленно, водя пальцем по строчкам, и аккуратно сунул бумагу за пазуху.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь можно начинать. Только... — Волколюд почесал затылок. — Они уже здесь.

— Кто?

— Все. Вся двадцатка. Пришли на рассвете. Альдер и Маврик привели их к северным воротам, но внутрь я пока не пустил. Они стоят за стеной, на пустыре, и никуда не уходят. Просят вас. Говорят, хотят увидеть прежде, чем войдут в город.

— Всех?

— Всех, — подтвердил Юли. — И женщин, и стариков. Дети тоже есть.

Вильт кивнул.

— Идёмте.

Пустырь за северной стеной оказался широким, вытоптанным полем, где обычно сгоняли скот перед рынком. Сейчас там стояла толпа. Около двадцати человек, нет, больше: Вильт насчитал двадцать три. Сбившиеся в кучу, измученные дорогой, в запылённой одежде, с узлами за спиной. Мужчины держались чуть впереди, женщины и дети позади, и ветер трепал серую, застиранную ткань их плащей.

Они увидели его сразу.

Белая роба на фоне серой толпы, серого поля и серого утра выглядела так, словно была сшита из света. Вильт видел, как по рядам прошла волна: люди замерли, вытянулись, и кто-то у самого края вдруг шумно выдохнул.

Потом они начали опускаться на колени. Сначала несколько человек. Потом ряд. Потом вся толпа, от старейшего до самого маленького, ткнувшись лбами в пыль, один за другим, пока не осталось ни одной стоящей спины. Альдер и Маврик, которых он только сейчас заметил, опустились первыми, на самом краю.

— Ваша светлость, — раздался чей-то надломленный голос. — Ваша светлость, мы благодарим вас! Вы снизошли до нас... До таких, как мы... Вы вспомнили о нас!

— Благодарим! — подхватили другие. — Благодарим вас!

Кто-то плакал. Женщина в первом ряду шептала молитву, раскачиваясь вперёд-назад. Старик с седой бородой, дрожа, протягивал к нему руки, не смея коснуться.

Вильт смотрел на них, и в груди у него поднималось что-то неприятное, тяжёлое, чему он сначала не мог подобрать названия. Потом нашёл. Это было ощущение, что его пытаются сделать кем-то, кем он не был. Те, кто стоит на коленях, не видят человека. Они видят символ. А символ, как он знал по опыту, нетрудно разбить.

Он поднял руку.

Гул стих мгновенно, как отрезанный. Люди замерли, не поднимая голов.

— Встаньте, — сказал Вильт.

Они начали подниматься. Неуверенно, перешёптываясь, поддерживая друг друга. Он стоял и смотрел, как они выпрямляются, и впервые разглядел их по-настоящему.

Женщины. Много, десятка полтора, разного возраста, от совсем юных до седых. Двое держали на руках младенцев. Старики: три или четыре, один на костыле. Дети: он насчитал семерых, и самый младший, мальчишка лет пяти, вцепился обеими руками в юбку матери и смотрел на него огромными глазами. Мужчин в расцвете сил среди них было совсем мало. Те, кто был опасен, ушли раньше, сказал Маврик. Остались те, кто слишком слаб, чтобы воевать.

«Выбросили, — подумал Вильт. — Церковь, которой больше нет, оставила их умирать в каменоломне».

Он обернулся к Юли, потом снова к толпе.

— Слушайте меня, — сказал он негромко, но голос его в наступившей тишине разнёсся далеко. — Я скажу три вещи. Один раз. Запомните их.

Они замерли.

— Первое. В городе вы больше не носите белых роб. Никаких. Белое принадлежит тем, кто носил его раньше, и в Фордилосе оно вызывает страх. Хотите остаться в моей тени, ограничьтесь рубашками и головными уборами. Этого достаточно.

По толпе прокатился шорох. Кто-то кивнул, кто-то растерянно оглянулся на соседа. Одна из женщин непроизвольно коснулась воротника, словно проверяя, не носит ли она запрещённое.

— Второе. Вы не нарушаете законов Фордилоса. Ни воровства, ни драк, ни обмана. Город принимает вас, но город может и выгнать. И если кто-то из вас нарушит закон, отвечать буду я. А я не люблю отвечать за чужие глупости.

Он сделал паузу.

— Третье. Вы больше не падаете на колени. Ни передо мной, ни перед кем-либо ещё. Хотите выразить почтение, поклонитесь стоя. Достаточно. Я не бог и не князь. Я человек, который за вас отвечает. А человеку ни к чему, чтобы перед ним лежали в пыли.

Он замолчал.

Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как ветер шевелит траву у самой стены. Потом кто-то тихо, всхлипнув, сказал:

— Мы поняли, ваша светлость.

И они поклонились. Все, разом, неровно, неумело, но стоя. Прижав ладони к груди.

Вильт кивнул.

— Юли, — сказал он, не оборачиваясь.

— Слушаю.

— Расселите их. По возможности в одном районе. Им будет проще держаться вместе, а вам проще за ними присматривать. Пусть будет что-то на окраине, но не за стеной. Лекарь для раненых и стариков. Тёплая еда сегодня же.

— Принято.

— И ещё. Всем выдайте права гражданина Фордилоса.

Юли замер.

— Всем?

— Всем. Включая детей. Если принцесса сочла возможным принять их под покровительство, значит, они жители города, а не гости. Гость, которого можно выгнать, всегда опасен. Гражданин держится за дом.

Юли помолчал. Потом медленно, как будто взвешивая каждое слово, произнёс:

— Разрешение принцессы касается переселения. Гражданские права она должна утвердить отдельно.

— Она утвердит. Я поговорю с ней сегодня вечером.

— А если нет?

— Тогда, — спокойно сказал Вильт, — я попрошу об этом как о своей любой просьбе.

Юли посмотрел на него долгим взглядом. Потом тихо, почти беззвучно выдохнул, и в этом выдохе было что-то среднее между уважением и опаской.

— Хорошо. Я оформлю временный статус. До подписи принцессы.

— Благодарю.

Толпа начала понемногу шевелиться: люди подхватывали узлы, поднимали детей. Альдер и Маврик уже пошли вдоль рядов, негромко командуя, и Вильт видел, как в движениях их плеч проступает что-то, чего не было вчера. Не страх. Целеустремлённость. Им дали работу.

Он собирался уйти, когда заметил мальчишку.

Тот самый, лет пяти, который прятался в юбке матери. Теперь он стоял один, в нескольких шагах от остальных, и смотрел на Вильта снизу вверх, не отрываясь. Потом сделал крошечный шаг. Другой. Протянул руку и осторожно, двумя пальцами, коснулся подола белой робы. Не герба. Просто ткани.

— Белая, — серьёзно сказал он.

— Белая, — согласился Вильт.

— Она чистая.

— Да.

— А мама говорила, белая бывает злая.

Мать, бледная как мел, бросилась вперёд и подхватила его на руки, шепча извинения. Вильт поднял ладонь.

— Не надо. Всё хорошо.

Он присел на корточки, так, чтобы глаза оказались на одном уровне с мальчишкой. Холодно отметил, что на них смотрят сорок пар глаз, и что это лучшая сцена, какую можно было придумать. И, к собственному неудовольствию, заметил, что ему всё равно приятно.

— Мама права, — сказал он тихо. — Белая бывает злая. Но бывает и нет. Всё зависит от того, кто в ней.

Мальчик серьёзно кивнул, как будто услышал нечто чрезвычайно важное, и спрятал лицо в плечо матери.

Когда Вильт выпрямился, он поймал на себе ещё один взгляд.

Не восхищённый. Не испуганный. Оценивающий.

Мужчина лет сорока пяти, широкоплечий, с обветренным лицом и тёмной щетиной, стоял в стороне от остальных. Он единственный не кланялся. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Вильта так, как смотрят на нового командира, прикидывая, чего он стоит.

Вильт встретился с ним глазами. Тот не отвёл взгляда. Через секунду едва заметно склонил голову, ровно настолько, насколько требовал закон, и снова выпрямился.

— Кто это? — тихо спросил Вильт у подошедшего Альдера.

Альдер проследил его взгляд. Помрачнел.

— Рэйнер, ваша светлость. Был старшим над воинами в нашем лагере. После распада Церкви он удержал людей от того, чтобы разбрестись или... — Он замялся. — Или начать грабить дороги. Он умеет держать порядок.

— Он мне не кланялся.

— Он не из тех, кто кланяется просто так. Но слово держит.

Вильт кивнул, не отводя глаз от неподвижной фигуры.

— Присмотри за ним, — сказал он. — И сегодня вечером пришли его ко мне. Хочу поговорить.

— Будет исполнено.

Он повернулся и пошёл к воротам. За его спиной нарастал гул голосов, шорох шагов, детский плач, чей-то сдавленный смех. Люди входили в город, который собирался стать их домом.

А над замком Фордилоса, в западном крыле, одно окно было распахнуто настежь, и в нём, на фоне занавеси, виднелась стройная фигура, и золотые волосы разметал ветер. Капелла стояла и смотрела на двор, где он только что был. И Вильт, не оборачиваясь, чувствовал на спине её взгляд, как чувствуют тепло от печи.

Вечером его ждали сразу трое: Капелла с ужином, Тира с обещанием и Рэйнер с глазами, которым нечего было прятать.

Он не знал, кто из них опаснее.

Глава 54

Глава 54. Ужин

Рэйнер ждал его во дворе к закату, как и было велено. Стоял у колодца, скрестив руки, и по тому, как он держал плечи, было видно: ждёт давно. Вильт остановился в десяти шагах.

— Мне нужно кое-куда, — сказал он. — Это займёт вечер. Поговорим утром.

— Утром так утром, — ответил Рэйнер. Голос у него оказался низкий, ровный, без подобострастия. — Я никуда не денусь.

— Знаю. Поэтому не тороплюсь.

Рэйнер на мгновение прищурился. Потом коротко, по-солдатски кивнул, не склоняя головы. Вильт отметил это и пошёл дальше.

Капелла накрыла в малой столовой: комнатке на втором этаже, где обычно завтракала, когда не было гостей. Там стоял всего один стол, две свечи в простых подсвечниках, жареная птица, хлеб, миска с тушёными овощами и кувшин вина. Слуг не было. Она отослала всех.

Сама она сменила платье. На ней было простое тёмно-синее, с открытыми плечами и без украшений, золотые волосы свободно падали на спину, не стянутые в узел. Он заметил, что она подвела глаза совсем чуть-чуть, так, чтобы это можно было принять за усталость. Она не хотела, чтобы это выглядело как свидание. И хотела, чтобы это было похоже на свидание. Одновременно.

— Садись, — сказала Капелла, когда он вошёл. — Я не знала, что ты любишь. Попросила то, что получилось у кухни.

— Мне всё подойдёт.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда подходит.

Она улыбнулась уголком губ, и он увидел, как у неё чуть расслабились плечи. Села напротив. Налила вина ему, потом себе.

Первые десять минут они ели почти молча. Вильт заметил, что она ест мало: отламывает кусочки хлеба, подолгу не поднимает вилку. Она наблюдала за ним поверх бокала, пытаясь делать это незаметно. Он делал вид, что не замечает.

— Рэйнер, — вдруг сказала Капелла. — Это тот, который стоял и не кланялся?

— Он самый. Откуда вы знаете?

— Юли рассказал. — Она помолчала. — Он сказал, что ты держался так, будто всю жизнь командовал толпой. Что мальчишка тронул твою одежду и ты ничего не сделал.

— А что я должен был сделать?

— Не знаю. Рявкнуть? Отдёрнуться?

— Зачем?

Капелла пожала плечами, глядя в тарелку.

— Раньше ты бы отдёрнулся. Смутился бы. Сказал бы что-нибудь неловкое.

— Раньше я многого не умел.

Она подняла на него взгляд. Помолчала.

— Хорошо, что ты научился, — сказала она наконец. И было непонятно, всерьёз ли.

Вильт разрезал птицу. Он думал о том, что ей нужно: точка опоры. Неразборчивый, бесформенный восторг от его возвращения уступал место чему-то более сложному. Она пыталась понять, с кем теперь имеет дело, и не знала, как спросить напрямую.

— Спрашивайте, — сказал он.

— О чём?

— О том, что вас интересует. Вы же весь вечер хотите спросить.

Капелла отложила вилку. Выдержала паузу, потом тихо произнесла:

— Милиса написала, что ты прошёл испытание. Что ты победил. Но не сказала как. Что там было?

— Много всего.

— Это не ответ.

— Бедствие. Огромное. Вместо удара оно разворачивалось в тысячи ударов, и каждый был смертельным. Я продержался сто три.

— Сто три. — Она повторила, как будто пробуя слова на вкус. — И ты... выжил.

— Как видите.

— Тебе было страшно?

— Первые десять.

Капелла невольно улыбнулась и тут же посерьёзнела:

— А потом?

— Потом перестал считать, чего боюсь, и начал считать, сколько ещё осталось.

Она молчала. Потом протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тёплыми и чуть влажными. Он не убрал руку. Он посмотрел на её пальцы и подумал: сейчас я мог бы сделать всё что угодно. Обнять её, оттолкнуть, сказать что-нибудь жестокое. И каждый вариант имел бы последствия, которые я могу просчитать. Это странное, пустое, холодное ощущение: не власти, а возможности.

— Расскажи мне про приют, — попросила Капелла. — Про детство. Я ничего о нём не знаю.

Он помедлил. Это был тот самый разговор, которого он ждал, и тот, к которому подготовился: нужна правда. Но не вся. Правда, пригнанная по размеру.

— В приюте была подвальная комната, — сказал Вильт. — Тёмная. Нас запирали туда за провинности. Мне было лет семь, когда меня закрыли первый раз.

Капелла замерла.

— Я не помню, за что. Помню, что дверь была тяжёлая, и снаружи щёлкнул засов. Помню запах: сырость и мыши. — Он говорил ровно, глядя в стол. — Я не умею быть в замкнутом пространстве. Знаете об этом?

— Знаю. Касиус говорил.

— Тогда я нашёл способ. Считать. До десяти. Только до десяти. Если досчитал и ещё жив, значит, можно начать заново. Не думать о стенах, не думать о времени. Просто следующая десятка. Потом ещё.

Он замолчал. Капелла смотрела на него, и в её светло-багровых глазах стояли слёзы.

— Сколько ты просидел?

— Не знаю. Сутки, может, больше. Нас не выпускали, пока не просили прощения. Я не просил.

— Почему?

— Не знал, за что.

Капелла быстро прикрыла рот ладонью. Вильт смотрел на неё и ждал: сейчас она скажет что-нибудь утешающее, и это можно будет записать. Он говорил правду. Но тот ребёнок в подвале казался ему сейчас чужим, как герой книги, которую когда-то читал. Рассказ не стоил ему ничего. Он знал, что это тоже сведение, и к самому себе тоже.

— Мне так жаль, — прошептала она.

— Это было давно.

— Но ты до сих пор считаешь.

— Я до сих пор считаю, — признал он. — Иногда. Но вчера впервые не стал.

Он не собирался говорить это. Слова вышли сами.

Капелла замерла. Потом тихо спросила:

— Почему вчера?

— Потому что было тепло, — ответил он, и тут же понял, что сказал лишнее. Но взять слова назад не мог.

Лицо Капеллы чуть дрогнуло. Она кивнула. Один раз, медленно. Потом отвела взгляд и потянулась за вином.

— Я рада, — сказала она. — Правда.

Голос у неё был ровным. Руки нет.

Они помолчали. Свечи трещали. Где-то за окном прошёл ночной караул, и снова наступила тишина.

— Теперь вы, — сказал Вильт, перехватывая нить разговора. — Расскажите про своё детство. Про отца.

Капелла чуть заметно напряглась.

— Про Зено?

— Про короля.

— Он... — Она задумалась. — Мы виделись редко. Он был занят. Я помню только, что он всегда был очень спокойным. Даже когда гневался, голос не повышал. Просто замолкал, и тогда все понимали, что лучше уйти.

Вильт слушал, не двигаясь. Он знал о Зено то, чего не знала она: родители, три тысячи лет тайны. Знал, что у короля были красные глаза Юриеля и серебряные волосы Астерии. Знал, что его убили. Но она не знала ничего. Ни слова. И рассказывала про «спокойного отца» так, как рассказывают о далёком, красивом, холодном памятнике.

Он аккуратно спрятал эту мысль глубоко и вернул лицо к вежливому выражению.

— А ваши сёстры? — спросил он.

— Мы росли отдельно. Каждая в своём дворце, со своими воспитателями. Встречались на праздниках и советах. — Она усмехнулась без радости. — Знаешь, мы друг друга почти не знаем. Белла стала старшей и сильной, Амелия умной, Рита весёлой. Эльза... не знаю. Лира вечно в долгах и с книгами. А Оливия...

Она замолчала. Опустила взгляд.

— Оливия, — тихо повторил Вильт.

Капелла набрала воздуха.

— Я хотела сказать тебе заранее, чтобы ты не услышал от других. Она написала мне. — Она достала из складок платья свёрнутую бумагу, но не развернула. — Оливия будет здесь завтра. К полудню. Она едет одна, с небольшой охраной.

Вильт молчал. Внутри у него ничего не дрогнуло. Он отметил, что это самое ожидаемое известие из всех возможных, и что от этого оно не стало менее неприятным.

— Вы знаете, зачем?

— Она написала, что хочет увидеть Фордилос. И тебя. — Капелла сглотнула. — Она напомнила про своё условие.

— «Ты мой, пока я в Фордилосе».

— Да. — Голос у Капеллы сел. — Ты помнишь.

— Помню.

— Я не буду мешать. Я дала слово. Я только хотела, чтобы ты... знал.

Он видел, как она держит лицо, как пальцы бумагу сминают. Он видел всё это ясно, в мельчайших подробностях, и не мог понять, что чувствует сам. Возможно, ничего. Возможно, слишком много, придавленное той самой тяжёлой дверью.

— Спасибо, что сказали, — произнёс он спокойно. — Я справлюсь.

— Я знаю, — тихо ответила Капелла. — Ты всегда справляешься. Именно это меня и пугает.

Это было уже второй раз за два дня. Он улыбнулся ей так, как улыбался бы тот, прежний:

— Меня это тоже иногда пугает.

Она рассмеялась, коротко, невольно, и атмосфера между ними чуть разрядилась.

Остаток ужина они говорили обо всём подряд. О том, как Тира научилась печь хлеб и теперь пытается научить кухонных девчонок. О том, что Юли пристрастился к вишнёвому варенью и прячет банки в кабинете. О Дрейне, которого вчера видели сидящим на стене и читающим какую-то толстую книгу, чего никто не мог объяснить. Капелла рассказывала живо, увлечённо, помогая себе руками, и Вильт ловил себя на том, что слушает не как человек, собирающий сведения, а просто слушает. Это длилось минут десять. Потом он заметил, что делает, и снова собрался.

Когда с едой было покончено, а свечи успели оплыть наполовину, он сказал:

— Принцесса, у меня просьба.

— Какая?

— Двадцать три человека на северном пустыре. Юли оформил им временный статус. Я хочу, чтобы они получили гражданство Фордилоса. Все.

Капелла не удивилась. Она, кажется, ждала этого.

— Все? — переспросила она. — Женщины, старики, дети?

— Все.

— Они были Церковью Пепла. Многие из них ходили в белых масках.

— Были. Теперь они люди без дома. Если я не дам им права, они будут гостями. Гостей выгоняют, а изгнанные идут туда, где их примут. Я не хочу, чтобы они пошли к тому, кто примет их хуже.

Она медленно кивнула.

— Это разумно. — Она задумалась. — Я выдам им гражданство. Подпишу завтра утром. Но с условием.

— Каким?

— Ты отвечаешь за каждого. Не «за лагерь», не «за общину». За каждого по отдельности. Если кто-то украдёт, ударит, нарушит закон, отвечать будешь ты. Своим именем. Не передо мной, перед городом.

— Согласен.

— И ещё, — Капелла подняла палец. — Если кто-то из них совершит тяжкое преступление, я заберу гражданство у всех. Не только у виновного.

Он помедлил. Это была жёсткая мера, и он понимал, почему она её поставила: ей нужен рычаг. Любая принцесса потребовала бы то же самое.

— Принимаю, — сказал он.

— Тогда решено. — Она протянула руку через стол, и он пожал её. Кожа у неё была прохладной. Она задержала рукопожатие на секунду дольше, чем нужно.

Потом отпустила, откинулась на спинку стула. Помолчала.

— Это твоя просьба, — сказала Капелла. — Теперь моя.

Он ждал.

— Вчера ты сказал, что выполнишь любую просьбу. Утром я попросила ужин. — Она посмотрела на пустые тарелки. — Но это ведь не считается. Это ты уже согласился дать утром.

— Вы хотите ещё одну.

— Да. — Она нервно сглотнула. — Если можно.

— Можно.

Капелла встала. Обошла стол. Остановилась в двух шагах от него, так близко, что он ощутил запах её духов: лёгкий, пряный, с примесью чего-то тёмного, не цветочного. Свет свечей ложился на её плечи.

Он тоже поднялся, не желая смотреть на неё снизу вверх.

— Я хочу... — Она запнулась. Щёки у неё пылали, но голос, к его удивлению, не дрожал. — Я хочу узнать, как ты целуешь.

Вильт молчал.

— Тиру ты поцеловал при мне, — сказала Капелла тихо. — Я видела. Я стояла в двух шагах и видела, как ты это делал. И мне было больно. Я не буду врать. Но это была не ревность, или не только ревность. Мне просто стало... интересно. Каким ты стал. Что в тебе изменилось.

Она сделала шаг ближе.

— Я не прошу ничего другого. Только одно. Не как мой рыцарь и не как апостол. Как человек, который хочет, чтобы его тоже... чтобы и меня тоже... — Она осеклась и, смутившись собственной речи, быстро закончила: — Поцелуй меня. Как её. Или так, как ты хотел бы.

Она замолчала. Подняла на него глаза.

И он увидел то, чего не мог ни предвидеть, ни обойти: она не играла. Или играла так хорошо, что различить не удавалось. Румянец был настоящим. Губы, слегка приоткрытые, дрожали. Рука, прижатая к груди, комкала ткань платья. Светло-багровые глаза смотрели прямо и жадно, и в их глубине таилось что-то тёмное, голодное, что она всеми силами пыталась скрыть и не могла.

«Любая забота подозрительна», — напомнил он себе.

Но это была не забота. Это было желание. Чистое, физическое, не прикрытое ни расчётом, ни благородством. И оно притягивало его так же, как притягивала Тира накануне, только иначе: острее, опаснее, с привкусом чужого мира и чужих правил.

Он вспомнил Тиру. Комнату на втором этаже. Горшок на тумбочке, ленточку на гвозде. «Приходи», — сказала она утром, и он обещал.

Он вспомнил Оливию. Завтрашний полдень. Условие.

Он вспомнил самого себя, того, кто сидел за запертой дверью и ждал.

Свеча качнулась. Капелла стояла перед ним, не двигаясь, и ждала. Только дыхание у неё стало частым, а пальцы, которыми она сжимала ткань на груди, побелели.

— Вильт, — прошептала она. — Ты обещал.

Он знал, что обещал.