Артем, попаданец 2. Смоленск.

Глава 1. Дорога на Смоленск.

—Ой!

Очередная ветка хлестнула по лицу. Путешествовать без дорог по лесу верхом на лошади — не самая удачная идея. Артем был вынужден спешится. Дорогу, свернувшую в сторону от Днепра, он покинул ещё вчера вечером. А сегодня утром, выпив чаю, он ехал в сторону Киева.

Лето. Жара.

В лесу есть тень, но влажно, душно. И назойливые мухи. А косоворотка, которая давно уже заменила Артёму футболку, пропотела насквозь. И сильно хочется пить.

Воды у него не так чтобы много. А, значит, пора бы уже выбраться на берег Днепра. Тем более, что он где-то рядом. Деревья вокруг стали более чахлыми, а под ногами зачавкала вода. Похоже Артем немного заблудился.

Но Солнце есть, направление показывает. Поэтому Артем, огибая невесть откуда взявшееся болото, свернул вправо, к предполагаемой реке. Вскоре он выбрался на небольшую гриву. И уже по твердой земле бодро зашагал вперед.

Прошло около двух ходовых часов. А кожаные сапоги не трекинговые кроссовки, в которых он год назад ушел в поход. Пора делать привал. Поводья намотал на руку, скинул сапоги. Лошадь немедленно принялась объедать траву вокруг. А Артем лежал на спине, закину руки за голову и шевелил голыми пальцами ног.

Голубое небо, белые облака. Слабый ветерок отгоняет докучливых мух. Хорошо.

К Днепру вышел уже после обеда. После леса – простор. Широкая вода, высокое небо. Вдалеке темнеет противоположный берег.

На следующий день и лес практически закончился. Пошли перелески, одиночный деревья. Тут Артем поехал уже верхом. Иногда не останавливался даже на перекус. Так верхом и жевал. Хотя у него был с собой кремневый карабин и пара пистолей в кобурах, Артем подумывал, что надо бы сделать лук. Чтобы не пугать выстрелом округу. Тех всадников, в острых шапках, что в прошлый раз прогнали их от Киева, он не забыл. Делать лук можно было не торопясь. Запасенная еда пока была. Тем более, что по вечерам он рыбачил, часто питался ухой и жаренной и печеной рыбой.

Дни знойные. Солнце греет. Дождей нет.

Теплый ветер насыщен запахами луговых и степных трав. А иногда запах воды и сырой земли щекочет ноздри. В траве свиристят, жужжат и стрекочут на все лады насекомые. Высоко в небе несколько точек коршунов. Впереди полоса кустов и невысоких деревьев. Это знакомая уже речка Малышка, впадающая в Днепр. Речка небольшая, практически ручей.

Очень удобное место для стоянки. Он останавливался тут в прошлом году, когда только попал в этот мир. Останавливался с Николаем и Петром полтора месяца назад по пути в Киев. Планировал остановиться и сейчас.

Планировал.

К месту стоянки был удобный подход через заросли кустов. Сверху кусты переплетались в арку, а понизу был проход в рост человека. Тропинка, протоптанная зверями. Такой туннель среди непроходимой зелени, выходивший на уютную полянку. Спешившись Артем повел лошадь этим путем.

Полумрак, духота. Артем ведет лошадь на поводу заставляя ее пригибать голову. Долгая поездка по жаре разморила, расслабила, притупила бдительность. Поэтому невысокий человек в легком кафтане и островерхой шапке, который вышел из-за поворота навстречу был для Артема полной неожиданностью. Впрочем, как и Артем для него. Увидев друг друга, они оба встали, замерев в ступоре. Позади каждого стояла лошадь, полностью перегораживая отход.

Артем смотрел в темное плоское лицо с морщинками вокруг глаз, в тонкую нитку губ, в хищные крылья носа. Очень медленно раскосые глаза, сжались в прищуре, а рука потянулась к сабле, висевшей на поясе. Не раздумывая Артем прыгнул вперед, вытянув руки. Лошадь противника дернула головой, поводья, в левой руке степняка дернулись, в результате правая схватила вместо рукояти воздух. А Артем уже держал захват на обоих рукавах. Степняк, несмотря на свой низкий рост, был сильным и ловким. Но самбо он не изучал. А Артем – изучал. Тренировался с пятого класса и до четвертого курса. Тело сработало на автомате. Захват под правую руку, бросок через бедро.

Левая рука фиксирует противника за его правое плечо, правая душит воротом халата.

Для степного жителя такой прием стал неожиданностью. Фатальной неожиданностью. Шапка сбилась на затылок, лицо потемнело, наливаясь кровью, из горла лишь хрип. Левая рука степняка, отпустив поводья, зашарила по сабле, пытаясь вытащить из ножен. Потом заскреблась по спине Артема, потом попыталась упереться в лицо, ослабить хватку. Тело извивалось в тщетных попытках вывернуться, но Артем четко фиксировал противника, прижимая его всем телом и вцепившись в чужой халат, как в самбовскую куртку. Схватка происходила в полной тишине, лишь лошади всхрапывали, глядя на борющихся хозяев. Слышался треск кустов, шорох одежды, позвякивание металла. Минута, две… Противник под Артемом задёргался выгибаясь в последнем издыхании. Наконец затих. Глаза почти закрылись, раздувшийся язык вылез изо рта. Из уголка рта потянулась тонкая слюна. Не отпуская дрожащими руками уже мертвого противника Артем поднял голову и посмотрел вдоль тропинки. Степняк был один. Пока один.

«Он явно не одинок. Поэтому, назад. Тело с собой. Потом где-нибудь избавлюсь. Лошадь тоже с собой»

Мысли короткие, быстрые и до дрожи холодные.

Артем с трудом развернул в узком проходе свою лошадь. Не мешкая поднял тело противника и закинув через лошадиный круп, зафиксировал на седле. Повод от уздечки пофыркивающей лошади степняка привязал к хвосту своего коня. И как можно быстрее покинул место схватки. Когда они выбрались из кустов, Артем сел на низкую степную лощадь и держа в руках поводья от своей, направился назад, вверх по Днепру. По пути он, предварительно обыскав труп и забрав все, что показалось ценным, сбросил тело степняка в большую промоину. До вечера отмахал по степи и по берегу добрый десяток километров.

«По следам все равно найдут. И в Киев тоже надо. Идти надо по другому берегу. Останавливаться только на ночлег. Одвуконь будет быстро. Надо где-то переправиться.»

Солнце уже садилось, когда он увидел остров. Спешившись, распределил груз по лошадям. Разделся. Ветер неприятно тронул разгоряченную кожу. Одежду, свернув тугим тюком, привязал к луке своего седла. Повод степной лошади тоже. Зашел по пояс. Прохладная вода взбодрила, покрыв всего гусиной кожей. Постоял, привыкая. Внутри неприятный мандраж. Кони пофыркивали на воду. Лошадь степняка принялась пить. Подождав пока она утолила жаду, пошел дальше. Вода по грудь, по шею…вот уже и до дна не достать. Течение подхватило и понесло. Проплыв добрую часть пути понял, что промахнулся с расчетами. Окончание острова проплыло мимо тоскливого взгляда Артема метрах в пятидесяти. На остров из-за сноса, он не попадет. Но против течения плыть это глупая затея. До противоположного берега осталось еще примерно столько же, сколько он проплыл. А он уже устал. Сильно устал. Поймал встревоженный взгляд лошади. Уверенности в своих силах это не добавило. Желтая вода плескалась вокруг, небо темнело.

«Нельзя отпускать лошадь, без нее не выплыть». Паническая мысль резанула мозг. Страх, холодной рукой сжал сердце. Артем попытался расслабиться, унять дрожь. Рука вцепилась в подпругу, а он лежал и чувствовал себя Ежиком в тумане, упавшим в реку. Но там был мультик, а тут—суровая жизнь. Или уже смерть? Артем лежал в воде и собирался с силами. Не отпуская подпруги, шевелил руками и ногами, стараясь не мешать лошади.

«Выноси, родимая…» больше мыслей в голове не было. Обе лошади пряли ушами, фыркали, но двигались вперед. Время застыло. Пространство сузилось до мокрой гривы, полоскавшейся в воде. Воды, с журчанием обтекавшей седло. Руки, вцепившейся в подпругу.

На противоположный берег они выбрались из последних сил, уже в сумерках.

Ночевал, не разводив костра. На переправе одежда промокла. Пришлось одеваться в мокрое, согреваться движением. А двигаться совсем не хотелось. Но лошадей надо было расседлать. Откуда взялись на это силы—не понятно. Наскоро пожевав вяленое мясо, заснул тут же, завернувшись в лошадиную попону и положив под голову седло. Не смотря на усталость сон был неглубоким и беспокойным. Снилось пустая квартира в Новосибирске, деревня с Петром и Иваном, Милана с Павлом. Даже смутный образ улыбающейся Лакристы бродил где-то по закоулкам сонного сознания.

Утром проснулся разбитым и не выспавшимся. Тело ломило. Но дело не ждет. Да и степняки где-то рядом. Быстро навьючил лошадей и без остановок поехал до Киева. Уже к ночи переправился на остров, напротив светящегося города. Лошади идти в воду решительно не хотели, убедил только нагайкой. На острове решил сделать дневку, дать отдохнуть лошадям. А сам планировал переправу за серебром, золотом и украшениями, запрятанными в городе. Вечером, когда заходящее Солнце освещало левый берег, ослепляя невольных наблюдателей, Артем с лошадьми переправился в город. В памяти хорошо сохранился путь к схрону с собранными месяц назад сокровищами. Не торопясь, но и не медля, Артем добрался до схрона в темном доме, стоящем посреди островов светящихся пятен. Забрав небольшие, но тяжелые мешки и навьючив их на обе лошади, по берегу встал на обратный путь. Под конец, пришлось обходить по городу завал из выбеленных временем деревьев, перекрывший путь вдоль воды. Когда в сумерках уже вышел из города и думал, что все обошлось, внезапно наткнулся на десяток всадников. Низенькие лохматые лошади, пестрые халаты, островерхие шапки. У каждого пика, сабля, лук и небольшой круглый щит, притороченный с боку. Те тоже обнаружили Артема и с гиканьем и свистом рванулись на полном скаку к нему. Отходить в другое место, кроме города, было некуда. Поэтому Артем, вскочив на свою лошадь и дав шпоры, галопом помчался по темным улицам мертвого города, не отпуская поводья другой .

Сумерки сгущались, но Артему помогало его зрение и все чаще и чаще свечение, исходящее из развалин. Преследователи, лишь на мгновение стушевавшись у границы города, не отставали. Светящихся пятен попадалось все больше и больше. Некоторые в домах, некоторые прямо по дороге. Артем вынужден был снизить скорость сначала до рыси, а потом и вовсе поехал шагом, аккуратно выбирая путь. А преследователи мчались за ним по улице не разбирая дороги, лишь в самых светящихся местах притормаживая и обходя такие места. Впрочем, все равно проезжая прямо через светящиеся пятна. Первыми неладное почувствовали кони преследователей. Они замедлились и, несмотря на понукания, с видимой неохотой заходили в светящиеся места. В конце концов степняки тоже поехали шагом среди светящегося города, нещадно понукая своих лошадей. А Артем продолжал аккуратно выбирать безопасный путь. Расстояние между преследователями и ним оставалось буквально метров 15-20, когда лошадь первого преследователя рухнула на колени и забилась в судорогах. Всадник едва успел спрыгнуть и упасть прямо в ярко светящийся круг. Он немедленно попытался встать, но получилось это неловко и как-то заторможенно. Рядом оказался его товарищ, подавший руку. Но обратно, из этого круга уже не выбрались ни люди, ни вторая лошадь. Оставшиеся преследователи встали. Послышался резкий окрик и ещё двое медленно и с неохотой поехали к Артему, объезжая трупы двух лошадей и слабо шевелящихся людей. Артем и сам был в ловушке. Он стоял в тупике темной земли у угла дома, а вокруг полыхало сине-зеленое холодное пламя. Не зная, что делать, он наблюдал, как гибнут его преследователи. Лошади второй пары преследователей странно задергались, и тогда эти двоя, недолго думая, спрыгнули и побежали обратно. На улице лежало уже четыре лошади и двое неподвижных людей. Опять команда и оставшиеся достали луки. Увидев это Артем забился в последнюю не светящуюся площадку за углом дома. Но для человека и двух лошадей места не хватало. Лошадь степняка, убитого Артемом, наполовину осталась на виду у преследователей. И почти сразу была истыкана пятью стрелами. Жалобно заржав, она дернулась за дом и упала в небольшом светящемся пятне. Под ней растекалась лужа крови. Погарцевав немного на месте и опасаясь ехать к Артему оставшиеся конные преследователи развернулись и поехали назад. Двое пеших пошли было вместе с ними, держась за стремя, но не долго. Сначала один, а потом и второй недвижно упали посреди улицы. Улица была длинной и Артем видел, как на обратном пути сокращалась и эта группа. Сначала упала одна лошадь, потом вторая, потом третья. И их наездники, лишь не на много переживали своих лошадей. И пройдя еще полсотни шагов, тоже ложились на землю. Их уже никто не поднимал и им уже никто не помогал. Видя это, оставшаяся тройка что было сил помчалась из города. Сердце Артема колотилось, он посмотрел на своего коня, освещенного сине-зеленым мертвенным светом и обнял, уткнувшись лбом в его влажную от пота, шею. Его конь мелко дрожал. Подождав еще немного, Артем поднял копье, лежавшее на темной земле и аккуратно достал мешочки с сокровищами с трупа трофейной лошади. Потом, ведя своего коня под уздцы, не торопясь, стал искать обратный безопасный путь. Выходя из города, Артем увидел трупы оставшихся степняков. Последние лежали уже за городом, но, видимо, нахватались заразы настолько сильно, что умерли уже находясь в безопасности.

От пережитого Артема трясло.

Этой ночью он ехал от Киева пока окончательно не устал. На привал встал уже на рассвете на речке Малышке… Последующие несколько дней Артем все время прислушивался к своему организму. Не хватанул ли он убийственной сине-зеленой заразы. Но нет. Ни он, ни его конь не теряли аппетит, не чувствовали болезненной слабости, жара или наоборот, холода. Видимо, все обошлось. Артем впервые поблагодарил бога за свое необычное зрение.

Оно ему помогло выжить.

…

После того, как выехал с проклятых земель, Артем ночевал на постоялых дворах. Старался прибиться к какому-нибудь обозу — разбойнички пошаливали, а у него денег было…

Он усмехнулся своим мыслям. Если считать по старой жизни — под сотню миллионов. А-то и поболее.

Но он не торопился.

Ехал и думал.

Что делать.

Чем заниматься.

Вспомнил советника — «представителя правительства» у Лакристы. Решил было обратиться к нему. Но как его найти? Артем не знал. Значит, не вариант. По крайней мере — не основной вариант.

Вспоминал, что слышал у Лакристы. Терки с литовцами на границе. С поляками. Владимирцы тоже шалят. Нужны ружья. Хорошие ружья — хорошие подряды. А там, где ружья, там и пистолеты.

Пушки? Вздохнул. Такое производство он вряд ли потянет «с нуля». Пока отставил.

Ночами на постоялых дворах читал в телефоне про ружья, пистолеты. Днями думал.

Решил: в Смоленске арендует мастерскую. Сверлильный станок, токарный. Фрезерный придется сделать самому — нужная штука для взаимозаменяемости и стандартизации.

Местные ружья-кремневые, дульнозарядные. Практически достигшие своего совершенства. Батарейный замок почти такой же, как в прошлой жизни Артема, с поправкой на 200-300 лет. Поэтому он решил делать патронные ружья. Патроны с бумажной гильзой. Ружья однозарядные, гладкоствольные. Для начала — два варианта: попроще — заряжание с дула; посложнее — казнозарядное.

Если дело выгорит — возьмётся за штуцера. Нарезы нарезать, пулю изменить с круглой на продолговатую. Всего делов-то.

В раздумьях расправлялись плечи, поднимался азарт. Он уже не постоянно озирающийся и недоуменный новичок в этом мире. Он инженер. Двигатель прогресса. Он готов был показать, чему его научили в ВУЗе.

Глава 2. Первые дни.

От проклятых земель до Смоленска, объезжая Чернигов, ехал без малого месяц.

Начало августа.

Дороги перед городом забиты.

«И тут тоже бывают пробки. Дачный сезон, что-ли?» ухмыльнулся непрошенной мысли Артем.

Дом. Новосибирск. Кто его там ждет? А тоска есть все равно.

Ровно год как он в этом мире.

У ворот на въезде поймал пацана-зазывалу: нужно жилье. Дешевое, простое. Не гостиница и не корчма. И не подселение в жилой дом.

Петляли долго. На улицах шум, гам, толпы народу. Он уже отвык от больших городов.

Двухэтажный дом с полуподвалом и деревянной пристройкой сбоку.

В полуподвале – кухня и жилье для обслуги. В доме две квартиры на этаже. В пристройке -две комнаты. Зато есть свое крыльцо. Прямо на второй этаж.

Снял скромный пансион. Очень скромный.

Комната. Одно окно. Одна кровать. Один стол. Сундук для вещей, тоже один. Зато четыре стула. Удобства на улице. Ночной горшок выносить и мыть самому. Уборка комнаты — отдельная плата. Вечерняя еда на кухне — тоже. Постельное-все свое, но за плату можно взять у хозяйки. Посмотрев на предложенное, решил купить свое. А эту ночь переночевать на голых досках.

А еще при доме был сарай для экипажей и стойла для коней. За отдельную плату, разумеется.

Он сидел на кровати, смотрел на серые стены. Из настежь открытого окна доносился приглушенный гул города, резкие крики, ржание лошадей. Пахло теплом, пылью и немножко навозом.

«Что ж… с чего-то надо начинать».

На следующий день проехал к ювелирам. Сдал украшения, получил звонкую монету. Следующим шагом – банки. Раскидал деньги. Оставил себе только на текущие расходы.

После обеда купил постельное, посуду. Сказал куда доставить. Потом наступил черед одежды. Заказал парадный костюм — типа того, в каком у Лакристы был. И два повседневных. От парадных отличались тёмным цветом штанов и отсутствием вышивки на сюртуках. Прикупил рубашек, платков, исподнее. Не забыл про галстуки и шейные платки.

Прикупил две пары сапог. Шляпу. И трость со шпагой.

Повседневную одежду принесли через день, парадную-в конце недели.

Когда принесли заказанную одежду — пошёл по трактирам и харчевням, где местные «риэлтеры» тусовались.

…

Первая неделя в Смоленске катится к концу.

Артем ищет помещение под мастерскую.

Первой точкой, куда подался Артем, был трактир «Толстый гусь».

Длинный темноватый даже днем зал. Вдоль стен доски со стандартными объявлениями «Куплю, продам, обменяю». Но всё-жилье. Коммерческой недвижимости не было. Второй трактир «У Петровича» стоял буквально в трех домах дальше. Потолки здесь были повыше, да и в зале-посветлее. Такие же доски с объявлениями. Столько же, если не больше, предложений жилья. И уголок с коммерческой недвижимостью. А еще, что интересно, на объявлениях, вместо телефона стоял номер столика, куда, видимо, надо было обращаться. Артем выписал заинтересовавшие его адреса сдаваемого имущества. Тут же у входа свистнул извозчика. Они стояли в очередь у трактира. Ждали клиентов риэлторов, катать по адресам.

Извозчик, мужичок неопределенного возраста, подъехал в мятом армяке, в высокой шапке, волосатый и бородатый. А из-под шапки как из пещеры выглядывали два внимательных глаза с морщинами вокруг и нос картошкой. На козлах сидел прямо, вожжи держал уверенно. Лошадка была неказистая, но бодрая. А коляска, хоть и потертая, но мягкая и не скрипучая. Видать добротно смазана.

— Куда едем, барин? Дома-сараи посмотреть ищем? —он кивнул на список в руке Артёма. —Я правильно понимаю?

Глаз у извозчика оказался намётанным: видно, не впервой возил таких искателей.

— Ищем. Мастерскую. Под всякие работные нужды.

— Под работу — это не хоромы искать. Это на окраины надо, там на разных концах разные работники. Вы, барин, по какому профилю мастерскую ищете?

Артём внутренне усмехнулся. «Какой словоохотливый извозчик, краше иного риэлтора будет». Так-то он таких болтливых не любил, но не в этот раз. В этот раз словоохотливый как раз нужен.

—По разным металлическим делам. Давай сначала на кузнецкую слободу.

—Кузнецкая? Для металлических дел—самая правильная. Только я сразу предупреждаю: там цену на мастерские ломят, мама не горюй.

Коляска катила по мощеной мостовой. Лошадь трусила не быстро, но и не сказать, что медленно. Дорога была хорошей, хотя дома по обочинам постепенно становились поменьше и победнее. Потом пошли сплошные заборы, перемежаемые высокими воротами, из-за которых раздавались визг, скрип, стук и прочие звуки работы по металлу и дереву. Туда-сюда сновали дроги с различными материалами: металлом, деревом, углем.Встречались и с готовым товаром. Лязг металла, крики рабочих, запах угля. Над улицей висел сизый дым из кузниц. Тут ковалось технологическое лидерство Смоленска.

Извозчик остановил лошадь у первого адреса — длинного приземистого сарая с настежь открытыми воротами.

— Вот, барин, ваш адрес. Указано — сдаётся. Только я бы вам не советовал.

— Почему?

— А вы приглядитесь. Сосед слева — кузня Макаровых. У них пять горнов, вон трубы -то как дымят. Вздохнуть невозможно. И молоты день и ночь грохочут, аж земля дрожит. Да и само помещение гляньте: крыша-то вон уже просела, значит течет и балки гнилые. Хозяин, дай бог памяти, уже второй год сдаёт, никто не берёт. Я думаю, он цену ещё скинет. Но поздно будет—крыша провалится, вот увидите. Без большого ремонта дело своё вы тут не наладите.

Артём хмыкнул, кивнул. Напротив адреса поставил пометку.

— Там дальше ещё есть на Кузнечной. Поехали.

— Поехали барин, но и дальше все такое же. Либо грохот, либо дым, либо вода в подполе. Нынче мастерские в цене. Хорошее место не простаивает.

—Давай прокатимся, посмотрим—настоял Артем.

Они поехали дальше. Все оказалось именно так, как сказал извозчик. Либо дорого, либо гнило.

— Теперь давай на Кирпичную. — Приказал Артем.

Кирпичная слобода была тише. Здесь располагались, в основном, кирпичные заводы, гончарные мастерские. Из труб неспешно поднимался дым. Извозчик оживился:

— Тут места неплохие. Кирпичники — народ тихий, не шумят. Но у них своя беда — печи. Если ветер в вашу сторону — будете как в духовке сидеть. Летом — ад. Опять же дым. И пыль от глины везде. Тонкая, как мука, в каждую щель лезет.

Он остановил пролетку у двухэтажного здания с большими окнами.

— Вот, по вашему адресу приехали. Второй этаж сдаётся. Первый — склад готовой продукции хозяина, кирпичника. Окна хорошие, большие. Светло. И места много.

Артем осмотрелся вокруг. Действительно, место хорошее, но на всем, даже на листьях деревьев, лежал тонкий слой красновато-белесой пыли. За легкие рабочих Артем не думал. Но, если такое в подшипники-шестеренки будет сыпать—конец механизмам придет быстро.

Артём задумался. Риск был очевиден. Но помещение действительно было хорошим: просторное, светлое, с крепкими перекрытиями. Он сделал пометку.

— Поехали дальше. Что ещё есть?

Они поехали на западную окраину, к реке. Там, в низине, ютились мастерские победнее — кожевенные, мыловаренные, клееварные. Порыв ветра принес такой запах, что извозчик, не доезжая, развернул лошадь.

— Сюда даже не суйтесь, барин. Тут такая вонь, что одежду потом неделю не отстирать. И народ лихой — вечно драки, кражи. Ночью одному тут лучше не появляться.

Артём вычеркнул целых три адреса.

— А что скажешь про Зареченский конец? Там вроде два объявления было.

Извозчик оживился:

— А вот это разговор! Заречье — место хорошее. Хоть и за рекой, но от центра недалеко и дорога ровная. Там жилые слободки, народ мастеровой, работящий, не особо шалит. Можно работать спокойно. Там два места, вы говорили, я оба знаю. Показать?

— Показывай.

Первое место Артёму понравилось сразу. Просторный сарай с двустворчатыми воротами, в глубине тихой улочки. Рядом — такие же мастерские. Где-то стучал молоток, где-то визжала пила. Улица была живая, но не суетная. Извозчик остановил лошадь, давая Артёму осмотреться.

— Вот этот, с зелёными воротами. Место что надо: и от дороги недалеко, и от соседей не тесно. Двор просторный — телеги могут разворачиваться. Забор, правда, старый, но добротный. Внутри, говорят, печки есть и даже горн.

Артём вышел, прошёлся вдоль забора. Высокий, крепкий. Ворота на мощных кованых петлях. Двор и правда большой. Место было идеальным.

Из калитки вышел хозяин. Средних лет, в дорогом сюртуке, представительный. Улыбнулся широко, но как-то кривовато. Артёма что-то задело.

— Смотрите, смотрите! — повел рукой хозяин. — Отличное место! И цена божеская.

Извозчик хмыкнул, услышав, но тут же осёкся, вспомнив своё место.

Артём почуял неладное. Как-то дёшево для такого помещения. Он спрашивал, хозяин отвечал прямо, глаза не отводил.

— А почему прежние арендаторы съехали?

— Так это... дела у них не пошли. Разорились.

— А что с отоплением? Зимой не холодно?

— Зимой? Да что вы, тепло! Печки хорошие, чугунные, на угле.

— А вода? Есть колодец?

— Колодец... — хозяин немного замялся. — Колодец общий, с соседями. Но вода хорошая. Бывает, правда, пересыхает. Но редко!

Артём переглянулся с извозчиком, что-то его беспокоило. Но место было хорошее. Очень хорошее.

— Я подумаю, — сказал Артём, уже предполагая свое решение. Хозяин рассыпался в любезностях, но в глазах у него читалось разочарование. Видимо, понял, что клиент не клюнул.

Когда отъехали, извозчик обернулся:

— Правильно сделали, барин, что не стали связываться. У него там через полгода цена как бы не вдвое подскочит. И будете платить, потому что переезжать дороже. Он на этом любит ловить. Проныра, каких поискать.

— Я так и понял, что тут дело нечисто. Что за второе место?

— А второе — через улицу. Там вдова сдаёт. Место похуже будет, но зато хозяйка честная.

— Поехали.

Вторая мастерская находилась в конце тихого переулка. Высокий забор. Ворота с калиткой. Рядом с воротами — будка привратника.

Извозчик остановил лошадь, слез с козел, размял ноги.

— Вот это место. Дарья Тимофеевна хозяйка. Вдова бывшего цехового мастера. Муж ещё при прошлом князе на Ратный приказ работал. С тех пор тут и мастерская.

Артём подошёл к воротам. Забор был старый, но не гнилой. Ворота держались прочно.

Из калитки вышла хозяйка. Пожилая, в тёмном платке, с усталым лицом. Но взгляд — прямой, спокойный. Не заискивающий.

— Здравствуйте, барин. Смотреть приехали?

— Здравствуйте. Да, смотрю. Расскажете?

— Отчего не рассказать. Проходите.

Такое же строение типа сарая, но поменьше. Где-то пять на семь саженей, как прикинул Артём.

В одном торце — двустворчатая дверь, в другом—поменьше, одностворчатая. Двор небольшой, не захламлённый. Но при надобности можно почти до реки продлить. В дальнем углу — уборная.

Сарай не молодой, конечно, но стены крепкие, крыша не течёт. Внутри две железные печки для отопления. Есть горн, наковальня. И, даже, токарный станок с ножным приводом стоит.

Окна маленькие, не мытые. В общем, со светом тут было не очень. Пол земляной, утоптанный.

— Муж покойный тут работал. Ружейные части делал, — сказала Дарья Тимофеевна, показывая помещение, — потом, как не стало его, я это помещение сдавала. Деревянные мастерские тут были, портные работали. Даже бондарь. По весне съехал. Если возьмёте — спасибо скажу.

— Цена?

Она назвала. Не дешево, но и не дорого. Но Артёму место понравилось. Не такое козырное как предыдущее, но, похоже, без подвохов.

—А меньше? –попробовал наудачу Артем.

— Нет. Я цену не скину. Цена хорошая. Да и сами понимаете — жить на что-то надо.

—Ну раз не скинете, значит и не подымете, я правильно понял?

Вдова усмехнулась краешком губ.

—Если год не будете съезжать и за строением следить, то я не подыму. А потом все равно продавать буду. Дочку замуж выдавать надо.

—Договорились. Я арендую год, а потом вы мне продадите.

—Дешево не отдам, но и цену ломить не буду. Если устраивает все, значит—договорились.

— Тогда по рукам.

Они ударили по рукам. Дарья Тимофеевна обещала подготовить бумаги к завтрашнему дню. Артём распрощался и вышел.

Уже в коляске, когда отъехали, извозчик обернулся:

— Ну вот, барин. Почти цельный день прокатались, но место нашли.

— А ты, я смотрю, не просто извозчик.

— А я, барин, на всё горазд. И извозчик, и хоромы показать, и присоветовать чего, когда надобно.

Артём усмехнулся. Протянул ему серебряную монету.

— Держи, ты честно заработал.

Извозчик взял монету, подбросил на ладони, спрятал за пазуху.

— Будете ещё по городу кататься — меня ищите. Силантием кличут. Я тут каждый угол знаю. И про людей много чего слышал. Пригодится.

— Пригодится, — согласился Артём. — Вези в пансион. Завтра с утра приедешь ко мне — будем бумаги с вдовой подписывать, по приказам ездить, документы оформлять.

— Ну, ежелив по приказам, то это барин, почетай на весь день.

—Ну, значит, на весь день у тебя работа будет. Заработаешь еще столько же.

—Договорились барин.

Коляска катилась по вечернему Смоленску. Город затихал. Вдалеке звонили к вечерней службе. На кухнях топились печки, по улицам плыл запах съестного. Артём смотрел на проплывающие мимо дома и думал, что первый шаг сделан.

На следующий день Артем катался с Силантием. Сначала площадным дьяком был написан договор аренды и подписан вдовой и Артемом. Потом поместный приказ и ремесленная палата, где договор заверили, а Артема зарегистрировали цеховым мастером по металлическому и деревянному делу.

И вот Артем, после того как получил ключи и показал голове караульной артели, что и как охранять, сидел внутри пока еще пустого сарая, вдыхал запах старого дерева, металла и пыли. Он наблюдал за танцующими пылинками в косых лучах света и обдумывал следующие шаги.

Помещение есть.

Охрана есть.

Регистрация статуса есть.

Нужны станки и инструменты.

Нужны люди.

Нужно сырье и материалы.

Всю вторую неделю этим делам Артем и посвятил.

Он успел купить сверлильный станок и еще один токарный. Три верстака. Комплекты инструментов по металлу и по дереву.

Дал объявления — в два местных листка и в четырёх харчевнях, где собирались рабочие: «Нужны квалифицированные слесари, столяры, деревообработчики и разнорабочие. Кузнец».

В общем, все эти хлопоты—бытовые, производственные и юридические—заняли больше двух недель после приезда. А Силантий исправно Артема возил. Но, конечно, уже не за серебряный в день, а за четвертной. Хотя Артем считал, что и это для обеспечения его поездок много. Но Силантий был ценен своей болтовней и знанием околоделовых сплетен и слухов Смоленска.

Глава 3. Мастерская.

Две недели пролетели как один миг.

На улице шел дождь. Тяжелые капли били по пыли, заглушая гул города. Вода скатывалась в ручейки, а ручейки в пузырящиеся лужи. Жара спала, приятная прохлада остужала разгоряченные мозги. Артем сидел у раскрытого окна, бездумно смотрел в даль, грыз деревянную ручку пера. Перед ним лист с бухгалтерией и список дел, написанный сразу по приезду.

Почти все дела были зачеркнуты. Это хорошо. А вот с бухгалтерией было плохо. Одни расходы. Впрочем, не такие уж и большие. Тем более, что до следующей аренды и первой зарплаты можно было выдохнуть. И купить, наконец, коляску, для поездок. С местом для хранения он уже договорился. Коляску надо универсальную, чтобы зимой легко переставить на полозья.

«Эх, дела, дела…покой нам только снится».

Но Артем сам выбрал эту стезю. А, значит, надо не ныть, не вздыхать, а соответствовать.

И он тут же вздохнул.

…

На следующий день после объявления пошли люди.

За три дня нанял пятерых.

Народ продолжал идти — правда, не так густо, как в начале. Нанял ещё троих на следующей неделе.

В первый рабочий день, утром, выстроив всех пятерых работников Артем сказал:

—Ну что ж, здравствуйте…

Ему вразнобой ответил нестройный хор.

— Орлы, прежде чем работу работать надо подготовить рабочие места. К обеду подтянется строительная артель и заказанный лес. Поэтому нам надо очистить территорию от травы и всякого мусора.

Орлы энтузиазма от такого предложения не показали. Но, худо-бедно к приезду артельщиков территория была прибрана.

С артельным головой Артем прошел во внутрь.

Стоял полумрак, тишина, лишь в косых лучах Солнца танцевали пылинки.

— Надо посмотреть и при необходимости подновить крышу, потом устроить две выгородки: поменьше, для меня и побольше, для рабочих.

Он показал артельному голове, где должны быть выгородки, какой площади, где двери.

— Привлекай к работам рабочих, все равно пока перегородки не построишь, ни станков не поставить, ни верстаков.

На следующий день приехали верстаки, но их пришлось выгружать на улице.

К концу недели внутренние строительные работы были закончены.

Артельщики приступили к постройке сарая для сырья и материалов, потом принялись подновлять забор.

А Артем командовал рабочими, расставляя оборудование:

—Тут будут станки, тут ставьте верстаки. Но сначала мебель ко мне в выгородку и к себе—стол, лавки, кабинки.

В своей выгородке Артем поставил стол, два шкафа и стулья. В выгородке для рабочих-длинный стол, лавки по бокам и кабинки для одежды.

Пока шли ремонтные и строительные работы в мастерской, Артем понял, что нужно решать вопрос с освещением. Летом это было не то, чтобы актуальным, но осенью вопрос встанет ребром.

К окончанию ремонта подоспели и купленные станки. Встал вопрос фундаментов, про которые Артем совсем забыл. Пришлось станки держать во дворе под парусиной, пока не были сооружены правильные фундаменты, благо пол в мастерской был земляной.

…

Август стремительно летел к концу, растворяясь в делах и ежедневных заботах.

Артем сидел вечером в своей комнате в пансионе. Окна открыты. Густо пахло какими-то цветами. Пылью. Нагретым деревом и камнем. Изредка доносился запах из уличного нужника. Тишина. Лишь где-то вдалеке лай собак.

Он смотрел на чертежи. На лист с расчётами. На список дел на завтра.

Горели четыре свечи, но полумрак утомлял даже его зрение.

«Свет. Освещение. Надо делать. Иначе все глаза можно потерять.»

Новый лист лег на чертежную доску. В руках карандаш, линейка, смартфон. Статья о лампе Арганда. Вторая. Третья.

На листе появлялся эскиз лампы. Потом сборочный чертеж. Потом пошли чертежи деталей.

Он устал.

Посмотрел отстраненным взглядом на включенный смартфон. В душе поднималось раздражение:

«Что он тут делает? В этом мире, лишь недавно перешагнувшем границу средневековья и нового времени? Как он сюда попал? Как отсюда выбраться?»

Он с досадой помотал головой.

«Да какая разница. Работать надо. Все равно ничего не изменить».

Дописал, что надо. Погасил свечи.

Завтра будет новый день.

Завтра Артем опять будет двигать прогресс.

….

Чудолампу, так Артем назвал тут лампу Арганда, слесари стали собирать сразу, как только обустроили свои рабочие места. Основным был Григорий. Молчаливый. Седой. Бородатый. Его толстые пальцы, с заусенцами и вечной черной каёмкой под ногтями, удивительно ловко справлялись с тонкой работой. Он поначалу не совсем понимал, что хочет Артем. Все-таки технологические термины и понятия двух миров не шибко-то хорошо совпадали.

Потом, уразумев, что к чему, Григорий принялся за работу.

—Смотри, я тут начертил, кроить будешь так… — растолковывал Артем.

Григорий молча слушал, но многое делал по-своему.

—Да что ж ты делаешь-то? — в сердцах возмущался Артем, глядя на работу Григория.

—Барин ты бы посторонился немного, – одна фраза, но целое ведро презрения к суетливости Артема. —Ты хочешь маленького бочонка из жести для масла. Будет тебе бочонок.

—Надо чтоб масло не текло и не выливалось.

—Не будет.

—Да что ж ты делаешь, идол?!—снова кипятился Артем, — Опять не по чертежу?

—Нешто, барин, — приговаривал Григорий, опять переделывая по-своему, а не по эскизу Артема, — Зато надежно и ловчее делать потом будет.

Так они и переругивались. Напуски, припуски, вот это вот все…Но справились. За три дня.

На четвертый первая лампа уже давала свет. Ее заправили тем, что попалось под руку. Льняным маслом. Горела лампа тускло, как обыкновенная масляная.

Григорий молча покачал головой, но в глазах читалось: «Чудит барин, а толку ноль."

Артем был в шоке и растерянности. Особенно потому, что посмотреть на все это действо с зажиганием собрались рабочие со всей мастерской. Артем хоть и растерялся, но виду не показал. Вечером, у себя в пансионе, он срочно листал смартфон, добирая последние крохи энергии. Он все делал правильно. Оставалось только стеклянную колбу сверху надеть и все будет точь-в-точь как в энциклопедиях. Но колба в виде трубки, заказанная у стеклодувов в трех улицах от его мастерской, будет только завтра.

На следующий день Артем ехал в мастерскую через силу. Так-то он не виноват. Но было мучительно стыдно. Когда приехал уже были доставлены и стеклянные трубки-колбы для ламп. Решил попробовать еще раз. Без сторонних глаз. Зажег лампу, поставил колбу и, о чудо! Лампа засветила. Светила ярко. И практически так же, как керосиновая лампа, свет которой на даче смутно припоминал Артем из своего детства. Свечи и рядом не стояли.

Так вот в чем был секрет… Колба создавала тягу, заставляя масло гореть ярче и сильнее. Энциклопедии об этом говорили как-то вскользь, неакцентированно, если вообще упоминали.

Другим подводным камнем было масло. Первую лампу заправили льняным. Через несколько дней лампа вдруг задымила, закоптила и свет, в прямом смысле, померк. После недолгих расследований было установлено, что виновато льняное масло. Оно полимеризовалось под действием воздуха. И, соответственно, забило фитиль. Который намертво прикипел к металлу. Пришлось разбирать, чистить, смотреть какие растительные масла являются невысыхающими. После экспериментов остановились на рапсовом, как дешёвом и, в то же время, дающим ровный светло-желтый свет.

А ещё Артем добавил простейший рефлектор – вогнутую пластинку полированного металла. Не всегда это было нужно и уместно. Но при необходимости направленного света работало превосходно.

Испытав новинку, Артем организовал всех свободных рабочих делать лампы. За неделю лампы были изготовлены поштучно для его дома, для его рабочего места и для рабочих мест работников в мастерской. Проблемой, сдерживающей выпуск, оказался фитиль. Не сразу получилось его плести определенным образом. Помучались и с материалом, пока подобрали хлопок.

Когда лампы пошли потоком, Артем нанял продавца. Тот бегал по лавкам, предлагал товар, следил за доставкой, оплатой. Ночи удлинялись, дело потихоньку пошло.

Так заработало производственное и конструкторское бюро Артема.

…

Когда он начал конструировать лампу, сама собой организовалась технология его конструкторской работы.

Она была проста: чертежная доска, плотная бумага, хороший чешский или английский графитовый карандаш с металлической линейкой. И 500 Гб энциклопедий, справочников и руководств типа «Сделай сам» и «Своими руками».

Но тут выскочил первый подводный камень. В какой системе измерений ему работать. В метрической, изобретенной в этом мире сто восемьдесят лет назад французскими учеными? Или в русской системе с вершками, пядями и линиями? Или в путанной дюймовой английской? Метрическая система была привычна и удобна. Но мало распространена. Русская система была де-факто бытовым стандартом Смоленска. Но была и популярная английская, так как много чего технического и технологичного завозилось из Европы, где эта система правила бал. Таким образом, хочешь-не хочешь, а пришлось Артему работать в дюймовой системе. Все высокотехнологичные станки, мерительный инструмент, материалы измерялись в дюймовой системе. В общем, производство тяготело. Артема это бесило.

Была еще мелкая заноза: до шестигранных карандашей тут не додумались. А круглые легко скатывались со стола.

И с ластиком тоже были проблемы. Если надо было стереть линию на бумаге использовался хлебный мякиш для бедных или комок каучука для более обеспеченных. Вулканизацию то ли еще не изобрели, то ли она не была распространена… В общем, приходилось использовать натуральный каучук. А в жару он сильно размягчался, им становилось неудобно пользоваться. Поэтому Артем вынужден был попутно «изобрести» еще и ластик. Сырой каучук долго разминал, добавлял молотый тальк (он же мыльный камень, привезенный с Урала), порошковую серу, потом мял. Процесс чем-то напоминал приготовление теста. Получившуюся вязкую массу раскатывал до толщины будущего ластика на жарочных листах. Потом нарезал квадратиками и прямо на этих же листах вулканизировал в печке. Главное, за температурой следить. Примерно через 20 минут уже нарезанный лист вулканизированного каучука вынимался. Получались замечательные ластики. Стоило продавцу Артема, которого звали Фома, предложить такой ластик торговцам писче-бумажными товарами, как к Артему выстроилась очередь желающих получить это простое чудо для продажи. Под это химическое дело Артему пришлось арендовать на окраине дополнительную мастерскую. Так нежданно-негаданно Артем наткнулся на две прибыльные жилы, которые сразу начали поддерживать работу его конструкторского бюро.

В общем, в начале сентября бизнес пошел. Но вовсе не с того и не так, как предполагал Артем.

Впрочем, от изначально задуманного—конструирования и изготовления ружей – Артём не отказывался. Слесарей распределил так: один—на казнозарядное капсюльное ружье, один—на дульнозарядное капсюльное, один на фрезерный станок и один делал лампы Арганда. Ну, то есть, его чудо-лампы. Остальные работали на подхвате у этих четырех.

Работа закипела.

…

Через две недели, когда претендентов на рабочие места практически уже сразу гнали от дверей, пришёл невзрачный человек.

— Хочу устроиться на работу. Я токарь. Могу по металлу, могу—по дереву.

Рабочие хотели уже его выгнать. На вид — оборванец, а не рабочий человек. Но в руках он держал вполне пристойную шляпу, не чета остальной его одежде.

Артем что-то делал во дворе. Решил не мешать, но приглядевшись Артем замер.

— Ты что в руках теребишь?

Человек неловко переложил шляпу из одной руки в другую.

— Это… шляпа.

— Дай-ка сюда.

Взял. Повертел.

Шляпа была выточена из дерева и покрашена. Да так искусно, что с пары шагов не отличить от настоящей. Сатиновой.

— Где взял?

— Сам выточил.

Артем посмотрел на него. Потом на шляпу. Потом опять на него.

— Как звать?

— Иван.

— Приходи завтра к восьми утра. Ты — принят.

Иван оказался на редкость сообразительным и рукастым. Всё схватывал влёт. Многое додумывал сам. Всё в тему. Иван оказался восхитительным токарем. Старый токарный станок раскритиковал в пух и прах. Сказал, что работать на нем невозможно. Надо ремонтировать. Или выкинуть. Новый, купленный Артемом—одобрил. И сверлильный—тоже. Вполне рабочий.

Первой работой, которой занялся Иван был ремонт старого токарного станка. Иван поменял подшипники скольжения чтобы унять радиальное биение шпинделя. Хотел ставить дубовые, деревянные, но Артем настоял на бронзовых.

—Так никто не делает, —заявил Иван. —Если хочешь металлический, ставь чугун.

—Новые станки завода общества Коростеня видел?

—Новые? Станки видел, но там-чугун.

—Они с этой весны бронзу стали ставить. Так, что ставь бронзу и ты, —ответил Артем.

Иван недоверчиво помотал головой, похмыкал.

—Давай-давай, не боись.

—А я и не боюсь

—Ну вот и славно—завершил дискуссию Артем.

Померяли станину, направляющие, здесь все, вроде бы, было в порядке.

К подшипникам скольжения Иван приладил масленки. Маховик, по совету Артема, утяжелили, отбалансировали и вынесли за станину. А внутри, на оси маховика, поставили три ведущих диска разного диаметра. В передней бабке устроили три ведомых диска. Получилось три скорости вращения, регулировать которые можно было просто перекидывая шкив. Еще, по совету Артема, привод устроили через кривошипно-шатунный механизм с коромыслом. Иван подтвердил:

—Да, я такое видел. Это отличная придумка.

Иван отцентрировал шпиндель и заднюю бабку станка. Возился долго. Но результат того стоил. Отремонтированный станок получился самым точным и плавно работающим из всех имеющихся. Следующее, что приладили к этому станку, был набор шестерен в виде гитары, для соединения шпинделя и ходового винта. Это позволило сделать из токарного станка токарно-винторезный. Что, благодаря единому набору шестерен, допустит получать стандартизированный крепеж. Таким образом, при оборудовании этим винторезным приспособлением всех своих токарных станков, что Артем планировал сделать со временем, он добьется стандартной размерности винтов и гаек. Вещь, которая за пределами его мастерской была почти фантастикой. И последнее усовершенствование—это суппорт для резца и капельная подача масла (примитивная замена смазочно-охлаждающей жидкости) в зону резанья.

Когда Иван попробовал, что получилось—вокруг стояли все работники мастерской. Результат впечатлил всех.

Кроме Артема.

«Привод должен быть от паровой машины…, но когда это еще будет. А пока придется работать так.»-Такая мысль бродила у него в голове, когда он смотрел на работу Ивана.

…

Первый фрезерный станок Артем делал с Иваном, точившим нужные детали и с Петром, слесарем сборщиком, работавшим раньше на производстве станков. Иван быстро вник в принцип работы фрезерного станка и подсказал многие практические детали реализации задумки. Со своей стороны Петр тоже не молчал и старательно лез со своими советами. Общими силами из двух нерабочих токарных станков, купленных по цене лома, они примерно за месяц сделали-таки простенький фрезерный станок. Он мог резать пазы, выбирать четверти и, с горем пополам, нарезать зубья на шестернях. Опробовал его, конечно Иван. От некоторых вещей, вроде нарезания зубьев на шестеренках, Иван был в полном восторге. Казалось бы, проблема решена: есть станок—бери и пользуйся. Но черт, как всегда, скрывался в деталях. В данном случае — в режущем инструменте. Фрезах. Которые работали буквально день-два, а иногда и меньше. В этом мире были большущие проблемы с материаловедением. И с изготовлением сталей, хоть немного похожих на инструментальные. Изучив вопрос по энциклопедиям и справочникам Артем стал осознавать колоссальный разрыв между понятной теорией из смартфона и практическими возможностями местной производственной базы. Как решать этот вопрос Артем даже и не представлял.

…

Еще одной несомненной удачей, кроме Ивана, был Семён. Пожилой слесарь-сборщик с ухудшающимся зрением, из-за чего, собственно, его и турнули с предыдущего места работы. Артем, попробовав Семёна в деле и разглядев проблемы со зрением, не постеснялся потратить почти золотой на изготовление очков для него. Когда Семён вновь стал смотреть на мир четко, его благодарность Артему была безграничной. Он выкладывался полностью. Использовал весь свой опыт и знания, проектируя конструкцию и изготовляя замок и затвор казнозарядного ружья по эскизам Артема.

Над дульнозарядным ружьем работал Трофим — тихий, спокойный, не хватающий звезд, но очень добросовестный работник. Ему можно было нарисовать эскиз и спокойно заниматься другими делами, Трофим все добросовестно исполнит. Но если возникала какая-либо проблема или надо было подумать самому, вне рамок прямых обязанностей, тут Трофим впадал в ступор. Кроме того, он всегда стеснялся переспрашивать. Так что работником он был неплохим, но за ним постоянно надо было приглядывать. Иначе вероятность получить что-то абсолютно некудышное и негодное была велика.

…

Работа занимала всё время.

Но по средам — а иногда и по понедельникам — он всегда находил время присутствовать в салоне госпожи Лакристы.

Нанёс визит сразу, как получил местную парадную одежду.

Она обрадовалась.

Или он это так понял.

Её реакции невозможно было не поверить.

— Артем! А я уж думала — вы пропали.

— Дела задержали. Переезжал в Смоленск. — ответил он. — Теперь я тут живу.

—Как прелестно! —Она улыбнулась. — Приходите в среду. Буду всегда рада видеть.

—А по понедельникам?

—Если вам интересно, приходите и по понедельникам. Но, только, чур больше не выступать. Договорились? —Её улыбка светилась лукавством.

—Договорились. Выступать больше не буду. Обещаю.

Так он стал ходить к Лакристе каждую среду. А про понедельники она говорила тему предстоящего салона. Соответственно ей, он иногда ходил и по понедельникам.

Стал завсегдатаем. И без преувеличения — поклонником госпожи Лакристы.

Она проводила с ним много времени. Расспрашивала про науку, инженерию. Удивлялась его придумкам, рассказам о возможностях науки в будущем.

По правде говоря, придумками это не было. Просто он рассказывал, что уже изобрели в его родном мире.

Но для этого мира, мира госпожи Лакристы, это были фантазии.

Она прикрыла рот веером.

— И когда это будет?

— Хотел бы я знать. Но человек – животное упорное. То, что я рассказываю—это мечта многих. Так что я верю, даже уверен, что рано или поздно все это придумают и сделают.

—Ну вот. Я теперь и про вашу веру узнала. А думала, что вы атеист.

—Моя вера не в чудо—тут Артем вспомнил, как он оказался в этом мире и внутренне усмехнулся, — моя вера в разум. В знания человека. И знание законов природы.

—То есть, ваш бог — это разум. Я правильно поняла? —Лакриста лукаво улыбнулась.

—Я не теолог. В тонкостях рассуждений о боге не разбираюсь. Поэтому, можно сказать и так, — Артем даже немного удивился, как она совершенно научный разговор ловко вывернула в разговор о боге.

«Да, в словесной эквилибристике она на высоте. Это невозможно не признать»—констатировал он, трясясь в коляске по дороге домой...

Глава 4. Ружья.

Время шло своим чередом.

К концу сентября месяца перед Артемом лежало по функциональному экземпляру капсюльных ружей из мягкой стали: одного дульнозарядного и двух казнозарядных. Замки у всех были однотипные.

С дульнозарядным ружьем проблем вообще не было — конструкция ружья старая, только замок другой, попроще. И вместо запального отверстия — брандтрубка для капсюля припаяна.

С казнозарядными пришлось повозиться. В итоге казнозарядных ружей получилось не одно, а два. В первом затвор откидывался вбок. Брандтрубка сверху. Во втором патрон вкладывался в камору, которая при открытии приподнималась задней частью вверх. Казенник нажатием вниз закрывался, специальная защелка фиксировала. А дальше, все одинаково: на брандтрубку надевался капсюль и курок бил молоточком по капсюлю.

Испытывали на патронах с уменьшенной навеской пороха. Лишь бы пулю из ствола вытолкнуть.

Всё щёлкало. Всё бабахало. Всё работало.

—Смотри-ка барин, как ладно получилось—пробасил Петр, держа ружье с открывающейся вверх каморой.

—Вот так, раз и все открыто, можно вставлять. —продолжил он, с щелчком открыв камору. Потом со смаком закрыл, зафиксировал защелкой—а как вставил, так все закрыто, все от грязи спрятано, все чистенько, все гладенько. Прямо девочка, а не ружье.

И он загнул совсем уж нецензурное сравнение.

Мужики засмеялись, а Артем лишь усмехнулся, вспомнив как прапорщик Опанасенко матерные загибы выдавал.

Миры разные, а мысли одинаковые. Прямо парадокс.

Попутно оказалось, что замки капсюльных ружей получились проще и дешевле, чем у кремневого ружья. И это при том, что Артем, при конструировании, убрал все пружины и детали внутрь, оставив снаружи только чистую замковую доску и курок. Слесари и остальные работники смотрели на результат. Брали образцы в руки, прикладывались. Щелкали курками, открывали затворы, любовались.

Первые патроны наладил делать рабочих, под грубо сколоченным навесом у ограды. Работали только при свете дня, никаких фонарей. На деревянную основу клали круглую пулю, обернутую кусочком кожи для хорошей обтюрации. Сворачивали из вощеной бумаги гильзу. Вставляли пулю с деревянной основой, завязывали суровой ниткой один конец гильзы. В получившийся стаканчик насыпали зерненный дымный порох (а бездымного-то еще тут не придумали) и туго завязывали другой конец. Навеску пороха, при одинаковом размере патрона, регулировали пыжом из войлока. По ходу дела придумывали приспособления для облегчения изготовления патронов.

Но при конструировании этих ружей самой большой проблемой оказался капсюль. Нет, не его форма стаканчика.-Это была простая штамповка из медного листа. А инициирующий состав.

Для того, чтобы сделать инициирующий состав капсюля требовались бертолетова соль, гремучая ртуть и антимоний — трехсернистая сурьма. Это Артем узнал в своих энциклопедиях и справочниках. Пришлось идти к местным химикам. Объяснять, что нужно, какие вещества. Выяснилось, что в готовом виде нужные вещества даже и не существовали. И химических промышленников в Смоленске было не так чтобы много: меньше десятка и то, если с натяжкой брать. Тем не менее Артем потратил неделю на бесплодные разговоры — его не понимали. Не могли или не хотели.

Плюнув на местных специалистов, он решил все делать сам.

Из энциклопедий знал: для инициирующего состава бертолетова соль и гремучая ртуть — самые опасные. Получить их в его условиях было тяжело.

Для бертолетовой соли требовался электролиз. Пришлось сооружать медно-железную батарею. Потом, когда нашёл цинк, — изготовил медно-цинковую. Помощнее. Из водного раствора калийного удобрения с добавлением калийной щёлочи электролизом и последующим охлаждением и кристаллизацией из раствора получил бертолетову соль. Первый раз дело не пошло. Получилась обыкновенная хлорка. Вещество, в общем-то нужное, но не сейчас. Но стоило чуть более глубоко порыться в вопросе и все решилось просто: нагреванием при электролизе. Процесс занял без малого целый день, но все получилось. Кристаллов выпало немного, чуть больше двадцати граммов, но для изготовления первых капсюлей этого было более, чем достаточно. В процессе изготовления выделялся хлор. Да и продукт был взрывоопасен, хотя его получалось мало. Поэтому, уже после первого опыта, Артем перенес химические эксперименты в свою отдельную химическую мастерскую, стоящую на отшибе. Ту, где изготавливались ластики. А при дальнейшем изготовлении бертолетовой соли выяснилась еще подробность: надо довольно точно следить за уровнем щелочи в растворе. Иначе вместо бертолетовой соли опять выходила хлорка.

Гремучую ртуть сделал из ртути, азотной кислоты и спирта. Сложно. Опасно. Но сделал.

Самым трудным оказался антимоний — из сурьмы и серы. Высокая температура, контроль, риск. Но получилось.

Ингредиенты вышли химически грязноватыми, грубыми. Получалось немного. За один раз-считанные граммы. За месяц – десятки грамм. Но для экспериментов и изготовления первых партий капсюлей хватило. Капсюли работали. А ему больше ничего и не надо было.

С самого начала работы над капсюлями Артем ввел драконовские меры безопасности. Протирание рабочих мест влажной тряпкой не менее одного раза в час. Бертолетову соль и гремучую ртуть хранить только в емкостях с водой. Он знал, что бертолетову соль можно хранить и в сухом виде, но считал, что тут лучше перестараться. Хуже точно не будет.

Артем заставлял работников работать с веществами только во влажном состоянии в защитной кожаной одежде, перчатках и защитных очках. И строго медным или бронзовым инструментом в фарфоровых, медных или бронзовых сосудах. Артем позаботился об освещении и вентиляции рабочих мест. Каждый из трех химических составляющих капсюлей изготовлялся в своих лабораториях – отдельных секциях одного сарая с обвалованными стенами. Внутри, между лабораториями-кирпичные толстые стены. лабораторные столы – боксы с вытяжной трубой. Освещение рабочего места – своими чудолампами, прикрепленными с наружной стороны бокса. Вход строго ограниченного круга лиц.

—Запомни сам и втолкуй своим людям, – наставлял Артем главу охранной артели, — вот мастерская. Туда могут входить я, десятник и работники. Все. Ни дети, ни жены, ни прочие родственники. Остальных, пускаешь только в моем присутствии и по моему особому разрешению. Все понятно?

Тот стоял, вытянувшись перед Артемом, как перед тысяцким. Кивал короткой густой бородой, усмехался про себя, но виду не показывал. Военная закалка сказывалась. Ничего секретного внутри сараев не было, Артем его лично водил. Зачем такие строгости? Но Артем платил и платил хорошо. А, значит, хозяин—барин. «Никого не пускать», значит не будут никого пускать.

Каждый день начинался с повторения правил техники безопасности и оказания первой помощи при отравлениях и взрывных травмах. Поначалу работало совсем немного людей, всего четверо. Десятник и три работника. Через неделю уволил всех четверых. Потом следующих. Принял и уволил, оставив одного работника. И еще раз. Только к концу месяца появился строгий десятник, с редким именем Зиновий. Отставной сержант. В химическом деле не понимал почти ничего, но как руководитель и контролер был выше всяких похвал. Рабочие при нем ходили по струнке, боясь вздохнуть лишний раз. Так Артем отрабатывал правила безопасности, нормы труда. Но и платил за риск не мало. Вдвое больше квалифицированных работников. Так что желающих хватало.

Ему повезло не только с Григорием—опытным слесарем, Иваном — токарем от бога и с Семёном — великолепным оружейником.

Другие слесари: Пётр, который работал над фрезерным станком и Трофим, который собирал дульнозарядное ружье, были неплохими работниками. Но Григорий, Иван и Семён — иное. С ними был опыт и смекалка. Семён рассказывал и показывал про ружья вещи, которые для Артема были незнакомы и неочевидны. Хитрости замков, деталей, пружин.

— Ты, барин, умён, — сказал однажды Семён. — Но твоему уму практики не хватает. Иногда совсем простые вещи не понимаешь.

— Опыт нужная вещь, — согласился Артем.

— Вот. А пока, я—твой опыт. Слушайся меня.

Артем ухмыльнулся. Семен опытный, конечно, человек. Но самомнения у него иногда через край.

…

Вот и октябрь. Осень вступила в свои права. Время от времени по стеклу барабанит мелкий дождь.

В мастерской сухо, тепло. За перегородкой слышно, как стучат, бренчат, иногда ругаются рабочие. Процесс идет.

Перед Артемом двое новеньких рабочих. Рядом сидит десятник Федор. Тоже взят недавно, но уже пообтерся.

Сначала одному объясняет, что он будет лить пули, потом другому, что он будет делать заготовки для капсюлей на штампе. Похоже поняли, дураками не выглядят. Артем сказал:

—Федор, возьми двух этих архаровцев, пускай пробуют. Вечером зайдешь вместе с ними, обсудим, что и как. Все понятно?

—Да—хором кивнули все трое, хотя он обращался только к Федору.

Артем приказал кликнуть слесарей-сборщиков.

Когда все вошли, усевшись на лавки и заполнив его выгородку полностью, Артем обвел их взглядом. Вроде недавно стали вместе работать, буквально пару-тройку месяцев назад, а уже выглядят как команда единомышленников. На сердце потеплело.

—Ну что, мужики, пора и за настоящее дело браться. –он просмотрел на Семена, —На днях оружейную сталь привезли, знаете уже, наверное. Пора делать настоящие ружья. Образцы есть, но сталь твердая, сами понимаете, придется повозится. Заодно проверите каких чертежей не хватает, на следующей неделе чертежник должен начать работать. Загрузим его, чтобы жизнь малиной не казалась, ага?

Он подмигнул, мужики заулыбались в бороды.

—Семён, Трофим, ружья делать по образцу, но в стволах должны быть два нареза. —продолжил Артем.

— Зачем два? — спросил Семён.

—А сколько? —Ответил Артем—Чем больше нарезов, тем больше трудоемкость, тебе ли этого не понимать.

—А еще, — продолжил он, — нужно уменьшить калибр. 3/4 дюйма слишком большой для нарезных ружей. Сделаем ½ дюйма, 5 линий. Испытаем и, возможно, вообще на 4 линии перейдем. И да: помните, как паянная брандтрубка у экспериментального ружья отвалилась? Поэтому сейчас крепить на резьбе. Не забудьте этого. Заряд будет полный, я не хочу, чтобы при выстреле брандтрубка в стрелка угодила. И напоминаю: особое внимание к подгонке зазоров.

Семён чего-то замялся, видимо, хотел возразить, но спорить не стал.

Также обсудили и фрезерный станок:

—Что там у нас по фрезеру? — Артем посмотрел на Петра.

—Работает. Не без греха, конечно, но Иван и пазы точит, и выбрать там что или зубья нарезать, все получается. Одна незадача-фрезы что воск. Мы их закаливаем как можем. Но работают день и уже точить надо, — ответил Петр.

Иван сидел молча, лишь кивал головой, соглашаясь.

—Ну раз работает, пока оставим как есть. Я эту проблему помню. В общем, Семен и Петр, вы будете делать казнозарядки, каждый свою, а Трофим сделает дульнозарядное ружье. Контрольное, так сказать. Иван, точи детали для ружей. Как сделаешь, подойдешь ко мне. Займемся штампом и прессом. И по фрезеру есть пара задумок, надо будет обсудить, — Артем обвел рабочих взглядом, — вопросы есть?

Рабочие помотали головами. Вопросов пока не было. Встали, наладились выходить.

—И не забывайте проверять чертежи и размеры—ещё раз напомнил в спину выходящим Артем.

Вечером Артем, Федор и двое новеньких разбирали их дневную работу. Брак, косяки, не без этого, но дело шло. Артем записал себе подумать о поверочном инструменте. И режущий инструмент. Это была проблема.

…

Как только были изготовлены новые литейные формы для пуль уменьшенного калибра, патронное производство перешло на изготовление патронов с ними. Навеску пороха тоже чуть уменьшили, но патроны делали уже полноценные. Пуля, небольшой войлочный пыж, порох – все это в вощеной бумаге. Никаких деревянных вставок и кожаных оберток пули.

…

На следующий день Артем был на химическом производстве. Построили новый сарай-под патронное производство. Обвалованный почти под крышу, печка-в пристройке. Охранник на входе. Все также: вход строго ограниченного числа работников.

Пришли первые работницы, скручивать и снаряжать патроны. Женщины достаточно молодые, чуть больше 30, но у каждой по трое-четверо детишек и заскорузлые руки в узловатых венах, почти как у старух.

—Работа у вас важная, ответственная и очень опасная, — вещал Артем, — делаете патроны, работаете с порохом.

—Старшей у вас будет Полина, — продолжал Артем, кивнув на сидевшую рядом с ним женщину, которую он сам недавно обучал, — она поможет и расскажет, если что. Не забывайте про спецодежду-передники, нарукавники, головные уборы.

—Каждый день перед работай краткий инструктаж—это он уже обращался непосредственно к Полине—следи за техникой безопасности, чистотой рабочих мест. Я не хочу, чтобы вам руки поотрывало или глаза повыбивало. Вот картинки-напоминалки.

Артем привез с собой только что напечатанные картинки типа комиксов по технике безопасности, с которыми он возился, озадачивая типографского художника нестандартным заказом.

Комиксы нужны, потому что грамотных, среди рабочих, было мало. В основном малограмотные или вообще безграмотные. А с женщинами, в плане грамотности, было ещё хуже.

Такие же комиксы изготовил и для капсюльного производства. Тут вышла почти книжка. Не только о производстве, но и о технике безопасности при работе со взрывчатыми и опасными химическими веществами. И отдельной главой-первая помощь при химическом поражении.

Рабочим на химическом производстве втолковывал:

— Хлор, с которым вы будете работать, жжёт лёгкие. Не сразу. Сначала — кашель, потом — кровь из горла. Через неделю — могила. Поэтому правила — не моя прихоть. Это ваша жизнь.

Рядом стоял Зиновий и зыркал так, что у работников дрожь по коже бегала.

—Зиновий, а тебе следить и карать нерадивых нещадно.

—Будет сделано барин.

—Вот-вот, я не хочу вдовам гробовые выплачивать.

Работники выходили присмурневшими, но повышенная зарплата, грела их душу.

В последних числах октября, в редкое погожее утро, Артем, Трофим, Семен и Петр поехали испытывать свежеизготовленные капсюльные ружья. Взяли пару сотен патронов с капсюлями и порох с пулями для дульнозарядных ружей. Отъехали верст за десять от города, чтобы не пугать людей выстрелами. Испытывать оружие расположились в неприметном овраге. Пока ехали погода испортилась. Небо потемнело, набежали тучи, стал накрапывать дождь. Потом полетели и белые мухи.

Стандартное дульнозарядное кремневое пехотное ружье, калибра ¾ дюйма, взятое для сравнения, заряжалось по старинке: порция пороха, пыж, пуля в тряпочке, прибитая шомполом. Взвел курок, насыпал пороху на полку, прикрыл батареей. Работа не спешная, а когда еще сверху моросит, то и не всегда приводящая к выстрелу.

Дульнозарядное капсюльное, уменьшенного калибра 1/2 дюйма, заряжалось так же медленно, но стреляло бойчее. Непогода ему была не помеха.

У казнозарядных все получалось веселее: взвел курок, открыл затвор, вставил патрон, закрыл, поставил капсюль и можно стрелять. Описывать заряжание может и дольше, зато выполняется сильно быстрее.

Все это наглядно и было проверено на пробах.

Казнозарядки стреляли раза в три-четыре быстрее дульнозарядных. Все присутствующие, хотя и знали, что и как, все равно были впечатлены. А еще, не смотря на промозглую погоду и снег с дождем, у капсюльных ружей все прекрасно работало. Практически без осечек. Некоторое сомнение у рабочих вызывали лишь патроны уменьшенного калибра. Но заметно меньшая отдача и мягкость выстрела по сравнению с крупнокалиберными кремневками покорила всех.

—Кремневки, они, конечно, надежные и привычные, но новичкам не чета—так на вечернем чае выразил общее мнение Семен.

Глава 5. Первые итоги.

Начало ноября.

Снег пытается лечь на землю, но каждый раз стаивает почти до голой черной земли.

Мерзкая осенняя распутица. Немощеные дороги развезло. А мощенных в городе не так, чтобы и много. А за городом и вообще, почитай, нет. Только на кузнецкую сторону и на заречную, до моста.

Постоянно пасмурно.

Но его чудолампы светят отлично. Четыре лампы дают комфортное освещение. Да еще и греют хорошо. Правда постоянно проветривать нужно, а то воздух слишком тяжелый получается.

Воскресенье.

Артем подводит итоги своей почти четырехмесячной жизни в Смоленске.

Конструирование и изготовление опытных экземпляров ружей оказалось много затратней, чем он предполагал. Даже не столько ружей, здесь он почти не ошибся, сколько изготовление капсюлей и патронов.

Ластики продаются хорошо. С наступлением осени пошли продаваться и чудолампы. Фома еле-еле справляется с заказами. Ему требуется помощник, второй приказчик. С этим затягивать не надо. Маржа хороша, но валовая прибыль маловата. Только-только отбивает опытно-конструкторские работы по ружьям и текущие расходы. С другой стороны, основной капитал почти не расходуется. Первоначальные вложения в виде мастерской, оборудования, химического и патронного производства и все. Остальное покрывает текущая прибыль. Можно сказать, что деньги пока есть.

Есть штучные работающие экземпляры ружей. Есть токарные, сверлильные и доделывают уже второй фрезерный станок, улучшенный по опыту эксплуатации первого. Прессы, штампы, верстаки, инструмент…в общем, оборудование тоже есть. Сложился какой-никакой коллектив. Правда, вместо 8-10 изначально планировавшихся на Артема уже работают больше сорока человек.

А вместо одного ружейного участка, получилось целых семь: ружейный (6 человек), станкостроительный (3), химический (7), капсюльный (2), патронный (5), ламповый (6) и ластиковый (3). Конструкторский отдел, где пока один чертежник и отдел сбыта в лице одного приказчика Фомы и 9 охранников.

Надо срочно взять еще одного приказчика-продажника

И надо подумать, а не взять ли двоих извозчиков, что постоянно работают на Артема, в штат. Впрочем, в этом вопросе можно не торопиться.

А еще нужен дьяк или подъячий с помощником, для ведения делопроизводства и бухгалтерии, квалифицированный розмысел по оружейному делу или общему машиностроению , а лучше—два. Еще пара чертежников и химик. Где брать специалиста химика, не было совершенно никаких мыслей.

И надо подумать, а не пора ли обзавестись паровой машиной, а то и двумя.

Надо испытать на надежность и, при необходимости, доработать ружья.

К винтовкам нужно изменить пулю. Круглая совсем никуда не годится. Летит сама по себе даже при нарезах. И надо сделать дополнительные нарезные казнозарядки, отработать камору под продолговатую пулю и тоже их испытать. Все это надо, надо, надо… Завтра, сегодня, а кое-что еще вчера...

Хотя, если оглянуться, сделано уже не мало, но Артем постоянно чувствовал, как время утекает, словно песок сквозь пальцы.

Столько еще нужно сделать.

А тут еще, по случаю своего дня рождения, госпожа Лакриста устраивает бал. Артем приглашен. Но нужен подарок, новый костюм и как минимум полдня времени. Артем злился.

Злился, потому что все это ни миллиметр не приближало Артема к возвращению домой.

С другой стороны, а что «дом»? Родных там нет. А работа гораздо менее насыщенная и интересная чем тут.

Артем задул одну лампу, другую, третью…И вдруг понял, что у него тут совсем не было никаких развлечений. Он уже второй год ни разу не развлекался. Совсем. Значит, бал. Бал будет его развлечением. А еще там наверняка будут женщины. У Артема внизу потяжелело от непрошенных мыслей. Чтобы отогнать их он решил прогуляться. Пройтись по улицам. По мощеным и освещенным улицам. Посмотреть на смоленское чудо, которым так восхищались в Чернигове.

…

Для проверки и испытаний ружей рядом с мастерской устроили испытательный сарай-стрельбище. Буквально за неделю был вырыт котлован глубиною почти в сажень, благо земля еще не промерзла. За вторую неделю был поставлен сарай. Углубленный в землю, с обваловкой, и двумя защищенными местами для стрелков испытателей. Стрельбище всего-то на десять саженей, но Артему и не нужно было тут стрелять далеко. Ему нужно было место, чтобы можно было стрелять долго и часто. И защитить стрелка от поломки и возможного разрыва испытуемого ружья. И быть рядом с мастерской, где можно быстро разобрать и проанализировать поломку. А потом починить или переделать при необходимости.

Пока изготовляли новые нарезные казнозарядки, двое отставных солдат—ветеранов, трудились в качестве стрелков-испытателей. Они от души терзали два первых опытных экземпляра винтовок. И в случае поломки шли к Семену или Трофиму. Разбирали, анализировали, записывали в журнал (строжайшее требование Артема!). Потом ружье чинили и опять звучали выстрелы.

Все это было не зря. Чаще всего ломалась боевая пружина. В кремневых ружьях такой скорострельности не было и она работала нормально, а тут… Семён ругался, переделывал, снова ставил. Играл с формой, креплением, закалкой. В общем, мучался достаточно долго, прежде чем результат стал удовлетворять.

Брандтрубка часто забивалась после пары-тройки десятков выстрелов. Пришлось в принадлежности ввести специальное шило для прочистки.

Медные капсюли при частой стрельбе выходили золотыми, Артем попробовал латунные. Вроде получилось.

И зазоры…Чуть больше — и пороховые газы прорываются наружу, чуть меньше и затвор работает с трудом, а образовывающийся при стрельбе нагар мешает затвору закрываться, приходится ружье чистить.

Так нарабатывался опыт, статистика. То, что приходит только со временем.

…

На женском дне рождения Артем бывал. И не раз.

Но на бал в честь дня рождения ехал впервые.

В доме госпожи Лакристы было светло, как днём.

Артём задержался в дверях бального зала. Свечи. Сотни свечей в хрустальных люстрах. И его чудолампы. Четыре штуки на столе с угощениями. Лакриста купила их раньше, чем он успел подарить. Шустрая женщина, эта поклонница прогресса. Или просто он тупит.

Зеркала умножали свет, гостей, увеличивали пространство.

Кавалеры в сюртуках и мундирах. Дамы в разноцветных платьях. Блеск драгоценностей.

Гул голосов, смех, на балконе ненавязчиво играла музыка. Пахло воском, тяжелыми духами, сапожным кремом. И лёгкой гарью чудоламп.

Он одёрнул новый сюртук — тёмно-синий, почти черный, с серебряной нитью по обшлагам. Такого же цвета брюки со штрипками. Черные туфли. И черный пояс-кушак. Белая рубашка, белоснежный шейный платок и белые лайковые перчатки само собой, тоже присутствовали. Подарок — настольный комплект из двух чудоламп, основанием которых были ассиметричные изящные фигуры в стиле, как Артем надеялся, арт-нуво. Мастер и так содравший три цены за срочность изготовления, долго любовался результатом. Даже попросил разрешение их тиражировать. Артем не разрешил. Впрочем, он не обольщался по поводу своего запрета.

Когда Лакриста развернула объемный сверток, она восхитилась. Не чудолампам, как техническому чуду, а парному основанию под молочным плафоном. Две текучие девичьи фигуры, дышащие грацией: правая с поднятой рукой, тянущейся к свету и левая, опустившая руку к неведомому цветку. Удлинённые и плавные, как струйки дыма, застывшие в металле. Новый вид, новый стиль. Лакристе очень понравилось. Артему было приятно смотреть на произведенный эффект. Теперь оставалось изображать светского человека.

Артем фланировал по залу, пока не пристроился подпирать колонну, с бокалом игристого вина в руках. Стоял, делал вид, что наслаждался вином, здоровался со знакомыми. Постоянно приходилось изощряться в пустопорожней болтовне, изящно именуемой англичанами «small talk»

— Артём!

Лакриста возникла из толпы — бордовое платье с открытыми плечами, нитка жемчуга в волосах, шелковые перчатки до локтя…Рядом с ней шла молодая женщина. Рыжеватые волосы, уложенные в витиеватую прическу, тёмно-зелёное платье, под цвет глаз, чистая белая кожа без рыжих веснушек. Белые длинные перчатки…Сколько ей лет? Артем даже растерялся…так-то он дал бы от 25 до 30. Но тут, ей 30, конечно, не было. Не та индустрия красоты. Зато вполне могло быть лет 20. Лакриста, довольная реакцией Артема на свою спутницу, представила их друг другу:

—Артем, промышленник—она посмотрела на него, потом перевела взгляд на девушку рядом: – Василисса, баронесса.

—Прекрасная? Премудрая? –немедленно отреагировал Артем.

—Пытаюсь, но не всегда получается—не уточняя, ответила она.

К Артему, Василиссе и Лакристе подошла ещё пара.

Ему — лет сорок пять. Подбородок бритый, на голове, сквозь тщательно уложенные волосы, прогладывал длинный белый шрам. Она — гораздо моложе. В глубоком синем, с бриллиантами на шее и холодноватыми серыми глазами.

— Позвольте представить, — Лакриста была в своей стихии: — Егор Синцов, промышленник. Его супруга—Мария.

Мужчины слегка поклонились, дамы чуть присели в книксене.

— Господин Пригожин — тот самый изобретатель чудоламп, — добавила Лакриста.

— Как это у вас получилось? —тут же среагировала Василисса.

— В меру сил воюю с тьмой, — сказал Артём.

—Судя по вашим ластикам—и с грязью—заговорила Мария. Голос—приятное контральто. По позвоночнику Артема пробежали мурашки. Её холодная внешность сразу заиграла новыми гранями.

— Вы делаете большое дело, — продолжила Василисса. Голос у неё был тёплый, но, в отличие от внешности, не такой яркий. — Ваши лампы ... Они замечательные.

«Какая милая заминка. Выверенная, точная.»—Усмехнулся про себя Артем.

— Благодарю.

— И, говорят, вы из Чернигова? — Василисса, чуть склонила голову.

Жест был простой, но выгодно подчеркнул линию шеи. Глаза Артёма наслаждались.

— Я там жил. Теперь здесь.

— И как вам Смоленск? —Это уже Мария. Опять мурашки по телу.

— Шумный. Дорогой. Но интересный.

— Вы находите его интересным? — Василисса повела красивым плечом.

«И плечо интересное, и шея, и лицо…и наверняка все то, что под платьем»—мысли Артема понеслись вскачь.

— Обычно приезжие жалуются на холод и дороговизну. —ровный голос Марии.

Спокойное лицо, холодный взгляд. Ни одной лишней эмоции.

—Впрочем, это не про нас, русских. —Продолжила она.

Дорогое колье, безупречная причёска. Ни одной лишней детали.

«Да…, холодная, гордая, дорогая.»—оценил собеседницу Артем.

— Я думаю, Артем не обычный приезжий. Всего три месяца тут. А у нас уже есть и чудолампы и ластики... Чем еще нас порадуете? —это Лакриста вступила в разговор. Кошка, следящая за мышами.

— Ну, раз этого мало, я постараюсь придумать что-нибудь ещё.

Василисса улыбнулась. Мария внимательно смотрела. Артем крутился с ответами. Лакриста наслаждалась. Лишь один человек присутствовал, отсутствуя. Егор Синцов. Муж Марии. Похоже, на обязанность быть светским человеком ему было наплевать. Или было еще труднее и зануднее, чем Артему.

Лакриста, Егор и Мария отошли.

Артём проводил их взглядом: Лакриста порхала, Мария шла гордо. Егор присутствовал.

— Они непростые, — сказала Василисса, тоже глядя им вслед.

— Вы о ком? Лакристе? Чете Синцовых?

— Обо всех. Салон Лакристы-целый светский паноптикум. Кого тут только не увидишь... Егор, еще недавно первым оружейником Смоленска был. Да и сейчас—один из столпов. А Мария…Юной девице подвести такого интересного вдовца под венец, совсем непростое дело. –Василисса помолчала.

— Но вы, наверное, знаете.

— Нет. Как-то не обращал внимания.

—О? Егор Синцов хорошо разбогател на подрядах для ратного приказа. И внезапно овдовел. Жена у него была тихая, незаметная. Как серая мышка… А буквально через год он женился на Марии. Она тогда совсем молодой девицей была. Первый сезон только в свете блеснула. И сразу такого красавца окрутила.

—С таким-то шрамом и красавец? — Артем усмехнулся, вспоминая про свое лицо.

—Нет, что вы…, тогда этого шрама не было. Это недавно, по прошлой весне…на заводе что-то случилось, ну ему железякой по голове и прилетело. Долго болел, еле на ноги поставили…Только говорят, он сейчас с умом не совсем дружит. Вот Мария и выводит его в свет, мол все хорошо…Но вы же сами видели, что не хорошо.

—Да…есть что-то в нем, такое…— неопределенно покачал головой Артем, — как будто он не совсем здесь находится.

—Вот и я говорю…— Василисса обмахнулась веером и вдруг переменила тему, — Артем, светская жизнь, я вижу, вам совсем не интересна, за чем же вы, тогда, следите?

Вопрос прозвучал почти небрежно, но Артём уловил в нём подвох. Он посмотрел на Василиссу — она выдержала взгляд спокойно, с лёгкой полуулыбкой.

— Я слежу за железками, по большей части, — ответил он, — за работниками… Финансы, станки, все такое…

— А за женщинами?

— За женщинами я не успеваю.

— Жаль.

В разговоре возникла пауза. Оба глотнули вина. Оркестр заиграл менуэт. Несколько пар вышли в центр зала.

— Вы танцуете? — спросила Василисса.

— Нет.

— Совсем?

— Не сумею. Только ноги отдавлю.

— А я бы рискнула.

— Я не умею…—повторил Артем.

— А вы попробуйте. Здесь не страшно ошибаться на людях. Здесь всё равно все смотрят на Лакристу.

Она протянула руку. Белая кожа плеч, белые перчатки до локтя, тонкие пальцы, скромный перстень. Артём взял — и почувствовал тепло. Даже через перчатки. Живое, приятное. Её ладонь легла в его, тихонько пожала.

— Ведите, — шепнула она. — Но не спешите.

Он повёл. Они вышли на свободное место у края зала — не в центр, где кружились опытные пары, а чуть в стороне. Артём положил руку ей на талию — ткань платья была теплой от гибкого тела. Он невольно сглотнул.

— Шаг влево, — прошептала она. — Теперь вправо. Теперь поворот.

Он повернул её — неуклюже, слишком резко. Она чуть споткнулась, он поймал её за локоть.

— Простите.

— Ничего. Продолжайте.

Их глаза встретились. Зелёные, с золотистыми искорками. Ресницы светлые, почти прозрачные на концах. Она улыбалась — не снисходительно, а тепло. Как будто он не наступал сейчас ей на ноги, а делал что-то важное.

— Вы быстро учитесь, — сказала она.

— Вы просто хорошо ведёте.

— Я? Ведёт мужчина.

— Это только в танце так. В жизни – наоборот.

Она чуть прищурилась:

— Вы всегда говорите загадками?

— Только когда волнуюсь.

— А сейчас вы волнуетесь?

— Очень.

— Почему?

—От неумения.

Музыка кончилась. Они остановились. Его рука всё ещё лежала на её талии. Он убрал её — медленнее, чем следовало бы. После танца Василисса слегка раскраснелась — или ему показалось? Она отступила на шаг, оправила платье.

— Ну вот, — сказала она мило улыбаясь. — И совсем не страшно.

— Вам — да. А я, кажется, все-таки наступил вам на ногу.

— Да? А я и не заметила. Но я переживу.

Он проводил Василиссу взглядом, когда она отошла поправить причёску. Зелёное платье облегало верх и пышно расходилось книзу. Рыжеватые волосы были собраны в высокую причёску, открывая шею. Белая кожа, белые перчатки. И эти несколько веснушек на скулах — все-таки есть, но совсем чуть-чуть. Артём поймал себя на мысли, что думает о том, как она выглядит без платья. Мысль была незваная. И некстати. Он поторопился отогнать её почти сразу. Почти.

Но внутри ощутилось давно забытое волнение. Такое, какое бывает, когда рядом симпатичная, интересная, непродажная женщина.

Он тряхнул головой и пошёл за вторым бокалом.

Перед внутренним взором проплыли три лица. Василисса — с мимолетной улыбкой и этим её «жаль». Лакриста — с легкой иронией, всё понимающая, всё видящая. И Мария — холодная, точёная, безупречная. Три женщины. Но насколько же разные!

«Одна точно знает, что делает, — подумал он. — Вторая не показывает, что чувствует. Третья... третья сама не знает, что делает, но делает это лучше всех».

Он усмехнулся в бокал.

— О чем задумались? — внезапно раздался голос Лакристы.

— О делах.

— Ну да, конечно. — Она взяла его под руку. — Идите в зал, Артём. А то будете до утра подпирать колонну и пугать гостей, вдруг она упадет.

— Я не пугаю. Я думаю.

— Да-да, о делах, — улыбнулась она. — Я заметила, как вы думали о делах с Василиссой. Очень увлечённо.

— Вы всё видите.

— Это мой салон, мой бал.

Она улыбнулась еще шире.

— Василисса — интересная дама. Она умна. Не замужем. И вы ей, похоже, понравились.

— Вам показалось.

— Это мой салон. –Напомнила она. Помолчала. — И Мария на вас смотрела. А она не смотрит ни на кого.

— Мария смотрит на всех одинаково. Вежливо, холодно и мимо.

— Вы невнимательны, Артём. Это ваш главный недостаток.

— А какой у меня главный достаток?

— Вы не знаете своих сильных сторон. Это делает вас безопасным.

Она отошла с улыбкой. Только сейчас с загадочной. Артём остался у колонны. В окне напротив падал снег. Снежинки летели вниз. Искрились в ярком свете. Кружились словно в танце. А в голове всё ещё звучал менуэт. И тихий голос Василиссы: «Шаг влево. Теперь вправо. Теперь поворот».

«Надо учиться не только фехтованию, но и танцам.», — подумал он. —«И балы вовсе не такая уж унылая скука».

Только кто бы еще время в сутках прибавил…

Глава 6. Околосветское.

Учителя танцев Артём нашёл через Лакристу.

Спросил человека, знающего этикет, обучающего танцам и умеющего хранить тайну своих клиентов. Артем не хотел, чтобы о нем пошла молва. А о том, что его уже начали обсуждать досужие дамочки, после единственного бала, он был наслышан. Как же, промышленник, одинок, достаточно молод и обеспечен. А то, что своего дома нет, так это дело наживное. На него положила оценивающий глаз не одна мамочка, присматривающая партию своей дочери.

Лакриста присоветовала. Господин Дюваль, бежавший в Кёльн из-за скандала с ученицей в Париже. А из Кёльна через Ригу перебравшийся за длинным рублем в Смоленск. Танцмейстер, автор популярной «Книги хорошего тона». Держал залу на втором этаже доходного дома. После скандала берёг репутацию: учеников брал по рекомендации, лишнего не спрашивал, руки не распускал, брал дорого.

Танцевальный зал, казавшийся огромным из-за отсутствия других учеников и присутствия больших зеркал. За ширмой трио, играющее музыку. В углу скромно сидят две дамы: помоложе и постарше. На обоих платья с высоким подолом, открывающим лодыжки в шелковых чулках и атласные бальные туфли.

— Вы умеете ходить? — спросил Дюваль на первом занятии вместо приветствия.

— Умею.

— Сомневаюсь.

Он поставил Артёма перед зеркалом и велел просто пройтись. Артём прошёлся.

— Вы не ходите. Вы передвигаетесь, — констатировал Дюваль.

— Плечи каменные, шея втянута. Со стороны — человек, который ищет, кого бы ударить.

— Я не ищу.

— Они сами находятся? — Дюваль усмехнулся.

Сам он был среднего роста, но какой-то текучий. Хотя шаг выверенный, осанка безупречная, голова расположена гордо. Говорил вежливо, интересно грассировал. Но каждая фраза врезалась, как напильник.

— Светский человек не марширует. Он ступает. Танцор не дерётся с полом — он с ним договаривается.

Они начали с шага. Не с танца — с обычного шага. Пятка, носок. Потом пауза. Потом поклон. Рядом шла та, что помоложе. Ее рука невесомо лежала на руке Артема. Лежала легко, но дисциплинировала жестко.

— Зачем нам поклон? — удивился Артём.

— Поклон — это первый танец. Им вы говорите даме: я не опасен, я умею, я знаю ...

— У меня нет дамы.

Партнерша молча улыбнулась. А Дюваль усмехнулся:

— Будет. У всех моих учеников рано или поздно появляется дама. Иначе зачем вы пришли?

Артём не нашёлся с ответом.

Занимались три раза в неделю, рано утром, до мастерской. Артём не позволял себе опаздывать. Дюваль не позволял себе хвалить. Партнершей Артема становилась то невесомая молодая дама, то гибкая, та которая постарше. Но они обе были опорой. Заставляли быть собранным. Не позволяли ему расслабится, отвлечься. После каждого занятия Артём уходил мокрым, как после боя, хотя они всего лишь повторяли шаги и развороты.

— Вы злитесь, — заметил Дюваль на очередном занятии.

— Нет.

— Злитесь. У вас скулы белеют, когда вы ошибаетесь. Это хорошо. Злость — топливо. Но в танце она должна гореть внутри, а не снаружи. Дама не должна видеть вашего усилия.

— Дама должна видеть лёгкость?

— Дама должна видеть, что вам с ней легко. Даже если у вас горят ноги и вы считаете шаги, как солдат в походе.

— А если я собьюсь?

— Тогда улыбнитесь. И продолжайте. Ошибку в танце замечают только те, кто в паре. А окружающие не в счёт.

Дюваль учил жёстко, без сантиментов. Спина. Дыхание. Поворот головы. Положение руки. Постепенно Артём перестал бояться собственных ног. Чуть позже научился вести. Не дёргать, не тащить, а вести. Так, чтобы партнёрша сама оказывалась там, где нужно.

— Теперь вы не каменный, — мягко грассируя, сказал Дюваль однажды. — Теперь вы деревянный.

— Это лучше?

— Намного. Из камня вырезать тяжело. Из дерева — проще.

— А что дальше?

— Дальше вы станете воском. Потом водой. Потом — музыкой.

— А потом?

— Потом вы умрёте и оставите после себя красивый кадавр[1]. Если повезёт — дама будет плакать.

Артём рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, без горечи.

— Вы странный человек, господин Дюваль.

— Я танцмейстер. Хотя… это одно и то же, — и он улыбнулся.

…

С фехтованием было проще. Все-таки оружейники и учителя оружия примерно одного поля ягоды..

Артём нашёл залу на окраине, рядом с казармами. Там учил старый немец, которого все звали просто Курт. Без фамилии. Без чинов. Без лишних разговоров.

— Ты уже держал шпагу, — сказал Курт с жестким акцентом, глядя, как Артём встал в стойку.

— Держал.

— Держал это не значит умел. Покажи.

Артём показал.

— Мист[2], — сказал Курт.

Он был выше Артёма на полголовы, несмотря на возраст. Руки длинные, как оглобли. Двигался медленно, нескладно. Но, когда брал шпагу, внезапно становился быстрее, ловчее, опасней, чем можно было от него ожидать.

— Ты кемпфер[3], — продолжил Курт. — У тебя хороший реакция. Плохой техник. Ты со шпага будто мясник. Будто режешь мясо. А шпага — это есть говорильня.

— Я не понимаю.

— Беседа, разговор… —Курт подошел к Артему, легонько стукнул палкой по ноге — Узнаешь. Начнём с ног. Убей ноги — умрёт всё другое.

Они занимались через день, вечером. После работы Артём приезжал в залу, переодевался в старую рубаху и вставал в стойку. Курт , как и Дюваль, гонял его без жалости. Выпады. Защиты. Переводы. Снова выпады. Артём уставал так, что к концу занятия рука не поднималась. Но возвращался снова.

— Почему ты хочешь уметь? — спросил Курт однажды, когда они сидели на лавке после занятия.

— Чтобы не убили.

— Это мало. Убить можно и без шпага. Зачем тебе шпага?

Артём задумался.

— Чтобы быть спокойным.

— Вот. Это гут. Это правильно. Шпага не для напал, подчинил. Шпага — для спокойствие. Человек, который умеет защита себя, меньше бойся, меньше страх. А тот, кто меньше бойся, реже война… драка.

— Ты говоришь, как философ.

— Я старый сольднер[4]. Это много хуже.

Иногда Артёму казалось, что фехтование и танцы это одно и то же. И там и там — шаг, баланс, партнёр, которого нельзя дёргать. Только в танце партнёршу ведут, а в фехтовании противника ловят. Но и там и там нужно чувствовать другого. Предугадывать. Не давить. Не отпускать.

— Ты стал эластишер[5], мягкий — заметил Курт через какое-то время.

Артём усмехнулся.

— А мне говорят, что я слишком жёсткий.

— Кто говорит?

— Танцмейстер.

— Твой танцмейстер умный человек. Жёсткость это опора, это надежно. Но жесткость можно разбить, сломать. Учись быть разный.

— Как это?

— Жёсткий, гибкий, текучий. Но всегда — неумолимый. Делай свой дело. Иди свой цель.

— Это трудно.

Курт усмехнулся:

— А ты думал другой?

Он посмотрел на Артёма из-под кустистых бровей.

— Ты учится танцевать и фехтовать. Это жизнь. Это хорошо. Но бойся.

— Почему?

— Потому что живой—неспокойный. Легко задеть. Заставить выйти из себя. Будь мертвый, но живой. Спокойный. С женщина это плохо. С жизнь это хорошо. С бой это гроссартих[6], большой хорошо.

После занятия Артём неспеша ехал домой. Снег валил сплошной стеной. Возок уютно покачивался, лошадь фыркала, под полозьями поскрипывал снег. Артём смотрел в белую муть и думал о словах Курта.

Он действительно был неспокоен. От Павла. От Миланы. От себя прежнего. Он бросил всё и уехал в Смоленск, не оглянувшись.

Но теперь, когда он учился шагу и выпаду, поклону и защите, ему становилось немного легче. Будто тело, занятое простыми точными движениями, на время отпускало голову.

Вот шаг. Вот поворот. Вот укол.

Вот женщина, которая смотрит с улыбкой.

Вот шпага, которая делает его спокойным.

«Может, я не вернусь домой, — подумал он. — Может, мой дом теперь здесь».

Мысль была неожиданной. И почти не страшной.

Он прикрыл глаза. Снег падал на лицо. Возок покачивался. А в голове всё ещё звучал менуэт. И голос Василиссы:

— Шаг влево. Теперь вправо. Теперь поворот.

…

После бала, Артем, к своему удивлению, перестал брезговать светскими слухами.

Интересовался про Лакристу, про Василиссу, даже про Марию.

С последней было все понятно сразу. Ледяная гордячка. Везде появляется только с мужем. «Не расстается, как с сумочкой»—язвили злые языки—«Или с кошельком». Про Егора Синцова язвить опасались. Как он заработал свои первые деньги истории ходили всякие, но все тёмные. Таких людей лучше не трогать, а то мало ли…Вдруг отвечать за слова придется. Или раскопаешь что-нибудь неожиданное и опасное для жизни. Поэтому и Марию полоскали осторожно. Все больше сожалели, мол окрутила красавца — богатея, а он по голове железякой получил. И теперь, что чемодан без ручки и бросить никак и нести тяжело.

Василисса же была загадочной. Дочь пинского аристократа. 25 лет. Бежала с папенькой из Литвы, из-за его политических взглядов, когда ей не исполнилось и 16. Ну может не бежала, но покидала Литву спешно и впопыхах. О ее матери никто ничего не знал. И если ее литовская жизнь была за семью печатями, то в Смоленске она вела жизнь прозрачную и незаметную. Если можно сказать «незаметную» при ее яркой внешности. Которая в Смоленске расцвела и не думала сникать. Василисса жила почти без нареканий. Да и нарекания были...так, лишь бы прицепиться к человеку. Но балы посещала исправно. Флиртовала осторожно, в рамках дозволенного. Круг общения имела широкий. И как на этом фоне она до сих пор оставалась не замужем, вот это было загадкой. Не дура. Красива. Воспитана. После скоропостижной смерти папеньки не сказать, что была богата, но и бедной тоже не была. К ней сватались. И не раз. Но все мимо…И влюблялись в нее, и стрелялись из-за нее, и травились…Все было. Но светская грязь к ней не липла. В общем, вполне понятная, на первый взгляд, женщина, если копнуть оказывалась весьма занятной штучкой.

Но королевой всего этого была, конечно, Лакриста. Во-первых происхождение. Кто ее родители. Откуда она вообще взялась и как с ней познакомился ее муж, всё это было загадкой. Официальная версия никого не устраивала. Во-вторых замужество, поднявшее ее на самый верх светского общества. В-третьих, смерть мужа. Пожилой человек. Казалось бы, это естественно. Но официальная версия опять же никого не устраивала. В-четвертых, суды о наследстве. Многочисленным родственникам её покойного мужа не досталось ни копейки. И это язвило их посильнее раскаленной кочерги в заднице. В-пятых, интенсивная светская жизнь. Салоны, балы. Неизбежные сопутствующие скандалы, обиды, сплетни. В-шестых молодость, богатство и при всем при этом отсутствие нового мужа. Это, наверное, сплетников уязвляло больше всего.

На госпоже Лакристе великосветские сплетницы и сплетники отрывались по полной. Но ей всё было как с гуся вода. Её популярность от всей накидываемой на неё грязи совсем не страдала. А скорее, даже, повышалась. Ибо госпожа Лакриста была иконой всего подрастающего женского поколения светского Смоленска. Да и среди смоленских (и не только!) женихов была популярным объектом вожделения.

В общем Артем, доселе совсем не касавшийся данной стороны жизни, нежданно-негаданно оказался почти в самом её эпицентре.

За две недели к следующему балу Артем уже научился базовым движения, позициям и уже не так часто оттаптывал ноги партнерше.

Опять суббота, опять бал.

Артем опять в новом костюме: фасон все тот же, но ткань строго черная и вышивки почти нет. Когда смотрел на себя в зеркало, то не мог не одобрить: строгий, подтянутый. И шрама почти не видно.

В этот раз Марии и Егора не было, но Василисса-была. С Артемом танцевала каждый четвертый танец. А иногда-и третий.

Лакриста не преминула заметить:

—Артем вы украли у нас Василиссу.

—Ну почему же? Вон она—танцует не со мной.

—Но вы-то только с ней. Пригласите сейчас же какую -нибудь из дам.

—Я танцевать не умею.

—Пригласите кого-нибудь поопытней: Вон хотя бы Наталью Зайцеву, ее муж как раз за столик сел, сейчас в карты до конца бала играть будет. Или графиню Марину Белецкую. Пока муж набирается, у нее еще полчаса времени точно есть, до того, как его увести. Развлеките ее беседой, дайте бедняжке от семейных забот отдохнуть.

Артем подчинился. Танцевал с пухленькой блондинкой, Натальей Зайцевой, декольте которой практически ничего не скрывало. Потом с привлекательной издалека, но пожухлой вблизи, Мариной Белецкой. Что-то говорил, потел от старания, извинялся за неуклюжесть. А глазами нет-нет, да и искал Василиссу. А пересекшись случайно взглядом смущался. Но вот четвертый танец и Василисса опять в его руках. Гибкая, теплая, улыбающаяся. Василисса щебетала, посверкивала глазами, а Артем таял. И очень, очень старался. Не наступить, правильно повернуться, под музыку шагнуть. И думал «а тут принято дам провожать после бала? Или пригласить на прогулку?Или, вообще, пригласиться в гости?». Он совсем, совсем не знал местного этикета.

Но был господин Дюваль. И он учил не только танцевать.

— Танец заканчивается, — говорил он, когда Артём, мокрый и злой от своей неуклюжести, опускался на лавку. — А этикет остаётся. Вы можете не уметь танцевать. Но если вы не умеете вести себя — вас не спасут ни деньги, ни положение.

Он садил Артема за стол, в комнате этажом ниже. Тут уже стояли приборы, рядом сидела дама из зала. Та, что постарше. Та, что помладше играла роль служанки. Дюваль садился напротив, расправлял манжеты и начинал. Говорил медленно, как будто вдалбливал в голову гвозди.

— За столом не едят. За столом вкушают. Вы не должны набрасываться на еду. Вы должны оказывать ей честь.

— Я ем быстро. Привычка.

— Забудьте. Быстро едят солдаты и слуги. Вы человек с положением. Промышленник. Значит, у вас есть время. Или вы должны делать вид, что есть.

— А если я голоден?

— Запомните навсегда: если вас пригласили на обед, то это никогда про еду. Ешьте до выхода. Или тайком на кухне, если угодно. Но за столом — не спеша. Окружающие должны видеть, что вы умеете владеть не только ножом и вилкой, но и собой.

Он учил его обращаться с приборами. Как держать бокал. Как отламывать хлеб. Как передавать соль. Когда можно начинать есть, а когда следует остановиться.

— Соль не передают из рук в руки, — говорил Дюваль.

— Соль подают. Если у вас попросили солонку, вы ставите её на стол перед тем, кто попросил.

— Почему?

— Потому, что соль — это символ. Передавая её напрямую, вы можете передать ссору.

— Это суеверие.

— Это этикет. А этикет — это суеверия, которые помогают людям не убивать друг друга. В том числе и за столом.

Он учил Артема застольному разговору. Как входить в беседу. Как выходить из неё, не оскорбив. Как отвечать на колкость, не опускаясь до грубости.

— Никогда не спорьте с дамой, — наставлял Дюваль. — Даже если она утверждает, что луна сделана из сыра. Согласитесь. Или промолчите. Спор с дамой — это всегда ваше поражение. Вопрос лишь в том, насколько громким оно будет.

— А если я прав?

— Тем более. Правота — не преимущество. Правота — бремя. Научитесь нести его молча.

Артём морщился. Иногда возражал. Но Дюваль был непреклонен.

— Вы говорите слишком прямо. В свете это порок… С женщинами вы должны не говорить, а вести беседу. Это как танец. Намёк, пауза, взгляд. И улыбка. Никогда не забывайте улыбаться.

— Это всё лицемерие.

— Это свет. Хотите жить в лесу — живите в лесу. Но если вы хотите бывать на балах, извольте научиться не быть откровенным.

Он помолчал и добавил:

— Откровенность — это оружие. Им пользуются редко и только наедине.

Отдельным мучением стали визиты.

— Вы должны наносить визиты. Короткие. Утром или днём. Не задерживаться дольше пятнадцати минут.

— Зачем?

— Чтобы о вас помнили. Чтобы вас ждали. Чтобы вы были вхожи.

Дюваль объяснял, как правильно войти, как поздороваться, куда положить шляпу, как сесть, что сказать, когда встать и как уйти.

— Уходить нужно так, чтобы о вашем отсутствии жалели. Не затягивайте прощание. Встали, поклонились, сказали тёплое слово — и ушли. Дама должна успеть вздохнуть, но не успеть устать.

— А если меня просят остаться?

— Останьтесь. Но не дольше, чем ещё на четверть часа. И только если просьба искренняя. Отличить её от вежливости — тоже часть этикета.

Однажды Артём не выдержал:

— Я чувствую себя дрессированным.

— Отлично, — сказал Дюваль. — Дрессировка — первый признак воспитания.

— Вы издеваетесь.

— Ничуть. Дикий зверь прекрасен, но его не пускают в гостиную. Вас уже пускают. Осталось научиться не кусаться.

Артём ехал в мастерскую. Снег скрипел под полозьями. В голове звучали обрывки наставлений. Поклон. Пауза. Взгляд. Улыбка. Не говорить прямо. Не спорить. Не задерживаться.

На работе, в мастерской, все по-другому. Есть сложности. Но это с металлом. С людьми проще, теплее, откровенней.

В свете—не так. Он чувствовал себя чужим. Но чужим, который учится быть своим. И это, пожалуй, было уже не так уж плохо.

[1] Труп, тело (фр.)

[2] Дрянь, ерунда (нем.)

[3] Воин, боец (нем.)

[4] Здесь-наёмник(нем.)

[5] Эластичный (нем.)

[6] Здесь-прекрасно (нем.)

Глава 7. Смотрины.

Вторая половина ноября.

В мастерских Артема всё было неплохо.

Патроны делались. Слесари доводили второй фрезерный станок, учились работать на нём, отрабатывали технологию.

Но конструирование ружей и патронов старательно тянуло бизнес в минус.

Артем нанял помощника Фоме. Теперь продавцы разделились. Фома занимался лампами, помощник ластиками. Прирост продаж был, но не большой.

Предполагая это Артем нанял двух розмыслов. Одного поставил на ружья, отрабатывать конструкцию, опираясь на статистику испытаний и модифицировать стволы под патроны с продолговатой пулей и нарезы.

А другого поставил конструировать домашний ледник или холодильник на льду.

Для него Артем набросал эскиз:

— Смотри. Железный ящик с двойными стенками со всех сторон. Зазор дюйма 3-4. Между ними—войлок, сухие опилки или торф. Это даст теплоизоляцию. Сделаешь три варианта для сравнения. Внутри ящика, в верхней части, отсек для льда. Холодный воздух будет опускаться вниз, к продуктам. Предусмотри, как и куда будет стекать натаявшая вода. Пока понятно?

Артем взглянул на молодого розмысла.

— Да

— Теперь, далее: дверь, тоже с двойными стенками и утеплителем. Обязательно с манжетой из вулканизированного каучука. Я покажу, как и из чего её сделать. Дверь должна закрываться плотно. Замок в двери должен открываться и снаружи, и изнутри. Дети могут играться, залезть внутрь и не выбраться. Я не хочу, чтобы так случилось.

— Дети? В ледник? — удивился тот.

— Да. Дети. В ледник. —Артем посмотрел на него—Своих еще нет что ли, раз так спрашиваешь?

—Недавно первенец родился—с гордостью ответил розмысел.

—Ну вот, как подрастет—узнаешь, куда он сможет залезть. Или не узнаешь, если все благополучно будет.

Артем замолчал на секунду, потом продолжил:

— Нам нужен кусок льда, которого хватило бы минимум на сутки. Рассчитай размер отсека. Холодильные шкафы сделай трех разных объемов. И предусмотри внутри полки. Все понятно?

Дождавшись ответного кивка, добавил:

—Иди, дерзай. Прежде, чем приступать к изготовлению, чертежи покажешь мне.

А пока розмысел пыхтел, конструируя холодильник, а чертежник вычерчивал его задумки, на берегу Днепра, за городом, по распоряжению Артема было построено льдохранилище и наняты двое рабочих для заготовки речного льда.

Артем надеялся, что летом домашний ледник станет популярным.

…

В городе всё было хуже.

Артем безрезультатно предлагал ратному приказу оценить новые ружья. Он честно бегал по кабинетам. Чиновники, с некоторыми из которых он познакомился на понедельниках у Лакристы, вежливо улыбались, кивали, обещали. Говорили, что такое разрешение дает только голова приказа. Князь Георгий Всеволодович. Старший брат смоленского князя. Но сейчас он в отъезде. И будет он, дай бог, только к рождеству. Вот такой результат.

Про готовящийся в последних числах ноября показ и демонстрацию новых образцов пехотного вооружения Артем узнал случайно, на одной из сред у Лакристы.

Когда в четверг он снова был в ратном приказе и спросил про участие в показе, в ответ получил только вежливую улыбку очередного дьяка и был переадресован в ремесленную палату. В ремесленной палате его заверили, что такими делами занимается приказ большой казны. В приказе большой казны он был послан в ратный приказ.

Круг замкнулся.

В беготне и ожидании в приемных прошел почти день.

Вечером, отчаявшись от безрезультатной возни, голодный и злой Артем сидел в полутемном коридоре ратного приказа, тускло освещаемом масляными светильниками. И уныло размышлял, как быть дальше. Мимо проходил подьячий в годах, с бородкой и носом, покрасневшим то ли от холода, то ли от регулярного употребления алкоголя. Лицо его уже было знакомо Артему, потому что они не раз уже пересекались в различных кабинетах ратного приказа.

—Послушай, милейший,—обратился к подьячему Артем, вертя в руках серебряник.

—Скоро будет показ и демонстрация образцов вооружения, а у меня все еще нет приглашения. Не мог бы ты поспособствовать решению этого вопроса? — серебряник перекочевал в руку подьячего.

—А какое вооружение барин хотел бы продемонстрировать? — Подьячий посмотрел на Артема красными глазами опытного выпивохи. Из его рта отчетливо пахнуло перегаром.

—Ружья. У меня новые пехотные ружья. Две модели.

Подьячий задумчиво завертел серебряную монетку в руках.

Артем вытащил из кармана еще один серебряник.

—Милейший, не это ли ты обронил?

Подъячий радостно ухмыльнулся:

—В этакой темноте вечно что-то затеряется, найти не можешь. — его рука, сделав неуловимое движение завладела монетой.

—Пойдем, барин, порешаем проблему. Авось все и сладится.

«Экий фокусник»-восхитился Артем.

Они зашли в вытянутый кабинет, в котором Артем был еще утром.

— У вас назначено? — спросил у Артема сидевший за конторкой в углу.

—Федор, у барина неотложное дело к дьяку Григорию, он ждет.

Они прошли вдоль стола, где пятеро писцов что-то царапали перьями щурясь при неверном свете свечей. В противоположном торце помещения было две двери, где Артем еще ни разу не был. Они зашли в правую. Там сидело двое. Подьячий подошел к благообразному мужику с окладистой бородой.

—Барину необходимо разрешение на бланке ратного приказа на демонстрацию двух образцов ружей на—он обернулся к Артему—на сколько экземпляров?

—На четыре общим счетом. По два экземпляра на каждый образец. —быстро сориентировался Артем

—Вот. По два экземпляра на каждый образец. —повторил подьячий.

Дьяк, видимо Григорий, вопросительно взглянул на подьячего. Сверкнуло серебро. Второй, сидевший спиной, рылся в бумагах и ничего не заметил. Григорий откуда-то сбоку выудил бланк. Написал требуемое.

—Петька, напомни дату, когда будет демонстрация.

—Двадцать восьмого, сего месяца, — не оборачиваясь ответил сидящий спиной неожиданно писклявым голосом.

—Двадцать восьмое…--повторил дьяк, выводя дату. И расписался. —У Федора поставишь штамп и малую печать. И не забудь пропуска на каждый экземпляр выписать. —Напомнил он подьячему.

—Удачи барин—это он посмотрел уже на Артема.

—Благодарствуем — поклонился подьячий, передав Григорию второй серебряник.

Выйдя от дьяка, подьячий, недолго порывшись в стоящем у стены массивном шкафу, вытащил четыре бумажки размером в осьмушку.

—Название модели и заводской номер каждого экземпляра, пожалуйста—Он посмотрел на Артема.

—Модели: «Пригожин №1» и «Пригожин №2», заводские номера, соответственно-01-0011 и 01-0012 для первой модели и 02-0008 и 02-0009 для второй. —Артем сочинял как по писанному, лихорадочно запоминая, что ружья надо нумеровать и клеймить.

Подьячий сел на свободное место, заполнил пропуска. Потом подошел к конторке Федора, поставил необходимые штампы и печати.

—Васька, обратился он к одному из писарей, за тобой заедет этот господин…—Он взглянул на Артема—Когда барин?

—В субботу утром.

—Вот. В субботу утром. Возьмешь…—он опять посмотрел на Артема—сколько ящиков будет, барин?

—Две укупорки.

—Вот, возьмешь три пломбы и опломбируешь укупорки. А потом бегом в присутствие. У меня для тебя в субботу еще работа будет.

—А почто три-то ?—удивился Васька,—ящика-то два?

—Одну про запас, дубовая твоя голова, а то вдруг сломается чего—цыкнул подьячий.

Потом обернулся к Артему:

—Позвольте, барин, я вас провожу, а то, часом, заплутаете по темноте.

Когда они вышли в коридор и Артем протянул руку за бумагами, подьячий произнес:

—Золотой за радение и по серебрянику за пропуск.

Артем, невольно усмехнулся:

—Ах, да, конечно.

В полутемном коридоре бумаги были обменяны на золото и серебро.

Вот так. Он какую неделю бегал, а решилось все меньше, чем за час. И два золотых круглым счетом, в придачу.

Уже на выходе, прощаясь, подъячий вдруг сказал:

—И это барин…, дьяк Григорий грешен серебролюбием… Чтобы не кормить его маммону, а он любит внезапные проверки оружейников устраивать, надо четко следить чтобы каждый готовый экземпляр был клеймен, учтен в Журнале учета оружия и хранился в надежно запертом месте. Журнал учета оружия, прошнурованный и опечатанный, мы завтра подготовим, чтобы в субботу его можно было забрать. И не надо забывать его заполнять. Это документ строгой отчетности…

…

В субботу Артем привез в мастерскую писаря ратного приказа с пломбами. Были опломбированы два ящика-укупорки с двумя ружьями в каждом. Патроны и капсюли Артем решил везти с собой. Заодно был привезен и заполнен прошнурованный и опечатанный Журнал учета оружия, а рабочие доделывали оружейную комнату для хранения готовых изделий. Писарь получил свой серебряник и ушел довольным.

Двадцать восьмое был понедельник. На стрельбище на демонстрацию Артем решил взять с собой слесаря Семена и стрелка -испытателя Ивана.

Вообще же, решение устроить испытательный участок на территории мастерской было важным и очень нужным. Стрелки-испытатели замордовали доставшиеся им экземпляры до состояния железного хлама. Тем не менее была собрана статистика по надежности отдельных узлов и деталей. Выяснилось, что бумажная гильза при долгой стрельбе засоряет не только ствол, но и брандтрубку. Поэтому в комплект к винтовкам, кроме шомпола, ершиков и протирок ввели специальное шило, для прочистки брандтрубок. Также были сформулированы рекомендации по эксплуатации—чистить ружья строго каждый день, а при интенсивном настреле и дважды в день.

Розмысел, взятый для конструирования ружей, отрабатывал с Семеном конструкцию пружин, их крепления и материал, из которого они были изготовлены, подбирал зазоры. Все это, реализованное в казнозарядных винтовках «Пригожин №1» и «Пригожин №2», позволяло надеяться на существенное повышение надежности оружия.

Розмысел, которого взяли на конструирование бытовой техники успешно создавал домашние ледники разных объемов, один из которых, самый маленький по размерам, скоро должен был встать в комнате Артема в пансионе. Другой предназначался для дома розмысла, третий непосредственно для мастерской. И еще два, которые планировалось изготовить позже, уже были распределены для установки в жилищах двоих работников, согласившихся опытно поэксплуатировать новинку в обмен на еженедельные отчеты.

…

Понедельник. Двадцать восьмое ноября.

Ветрено, сыро, пронизывающий холод.

Шатёр для статичной демонстрации поставили у края стрельбища — толстый брезент, печка внутри. С одной стороны – накрытые столы с закусками и выпивкой. С другой, голые дощатые стенды на которых лежало десять ружей: пять ружей трех разных производителей, два артемовских и еще три кремневых ружья, стоящих на вооружении для сравнения. Казнозарядные и нарезные были только артемовские. Понятно, что капсюльные были тоже только его, остальные –кремневые.Поэтому стенд с его оружием заинтересовал многих. Толпились не только военные, но и представители конкурентов. Вертели ружья в руках, прикладывались, смотрели в дуло. Пытались открывать затворы, но это без пояснений не получалось. А Артем пояснений не давал. Зрителей очень заинтересовали патроны. Бумажные, с маленькой продолговатой и остроносой пулей. Пять патронов и пять капсюлей, выложенных рядом с винтовками, быстро усохли до одного патрона и одного капсюля. Остальные куда-то «потерялись».

Промышленники, скинувшиеся на угощение для военных, не пожалели денег. Зубровка — почти государственно-национальный напиток Смоленского княжества — лилась рекой. Вяленое мясо, копчёности, сало, колбасы. Хлеб.

Вина и сыры стояли нетронутыми. Пустые бутылки из-под зубровки росли батареей.

А на самом стрельбище шла своя суета.

Стреляли четыре стрелка — отряженные от приказа ратных дел. Перед каждым по одному экземпляру ружей, кроме тех, что стоят на вооружении. И всего два артемовских. Он же не знал, что надо было везти по пять экземпляров. Никто ему об этом не сказал. Не предупредил.

…

Стреляли на 25 саженей — примерно 50 метров. С упора. По десять выстрелов. Кремневки давали частые осечки. То порох отсыревал, то ветер затравку сдувал. В минуту, если по два выстрела делали-хорошо. Артемовские ружья дали: «Пригожин №2»-одну осечку, «Пригожин №1»- ни одной. Стрелки сначала не поняли, как стрелять. Иван суетился рядом, показывал, поправлял. Когда военные стрелки распробовали, то пришли в восторг. Мягкая отдача, точная стрельба. Стреляющие из Артемовского ружья успевали по три пачки патронов по 10 штук расстрелять, да ещё и передохнуть, пока стреляющие из кремневки свою серию из 10 выстрелов делали. Когда принесли ростовые мишени, все увидели, что кремневки истыкали дырками всю мишень, а там, где стреляли артемовские—отверстие было одно. В центре. Размером с кулак.

Среди военных пошел гул.

На 50 саженей стреляли артемовские ружья, превосходно сделанное ружье мануфактуры Синцова. И еще одного промышленника, поднабравшегося в шатре зубровки и пьяно требовавшего стрелять только из его оружия. Еще взяли последнюю модель кремневки, ставшей на вооружении. Остальные ружья владельцы со сравнительных стрельб благоразумно сняли.

Опять серия по 10 выстрелов на каждый экземпляр.

Ружье пьяного промышленника дало три попадания, при трех осечках. Военное ружье-четыре попадания, при двух осечках. Ружье Синцова -пять попаданий, тоже при двух осечках. Ружья Артема за то же время опять отстреляли по три пачки. Без осечек. В центре мишени опять дыры с кулак. Но дырки появились и вокруг.

Военные вошли в раж.

Потребовали, хотя первоначально это не предполагалось, стрелять на максимальную дальность стрельбища.

90 саженей. Из промышленников никто свои ружья на соревнования выставлять не стал. Поэтому стреляли из артемовских винтовок и военной кремневки. Серия-десять выстрелов. Военная попала 1 раз. Возможно-два. У самого края мишени была щербина. Артемовские –«Пригожин №1»-восемь раз. «Пригожин №2»-девять. Военная дала две осечки. Пригожинские – ни одной.

Это был фурор.

Все наблюдавшие демонстрацию разделились Военные стояли одной группой. Оттуда шел возбужденный гул, словно от роя рассерженных пчел. Промышленники—другой. Молчали. Лишь пьяненький все не мог успокоится, махал руками, разглагольствовал. Артем стоял вместе с Семеном и Иваном. Отдельно.

Потом к Артему подбежал ординарец:

— В пятницу, второго декабря, в двенадцать часов, явитесь к главе ратного приказа. С собой принести ружья по два каждого вида, патроны и капсюли.

— Будем, — кратко ответил Артем.

При стрельбе он промерз.

Сидел в возке, ждал, пока Семен и Иван заберут ружья.

Его знобило.

…

Уже вечером у Артема поднялась температура.

Он сидел в своей комнате, смотрел на чертежи — и вдруг понял, что не понимает, что на них нарисовано. Закрыл глаза. Открыл. Чертежи не прояснились.

Он кликнул пансионного служку слабым голосом:

— Лекаря. Срочно.

Служка глянул, покачал головой:

—Я к хозяину.

Ушел.

Лекарь пришёл почти ночью. Артем уже бредил — или почти бредил. Комната плыла, свечи двоились. Лекарь что-то бормотал и вроде даже что-то спрашивал.

Артем лежал на кровати свернувшись калачиком. Зубы стучали. Его трясло.

— Раздевайтесь, — голос лекаря дошел до Артема, как сквозь вату.

Артем повиновался.

Лекарь начал водить руками. Артем, даже в полубреду наблюдал: кончики пальцев светились. Температура поднялась над ними, воздух задрожал. По телу Артема прокатились волны умиротворения. Дрожь прошла, мышцы расслабились, выступил обильный пот. А лекарь работал и тоже потел. Через какое-то время он опустил руки, тяжело дыша.

— Простуда. Тяжёлая. Я не справлюсь, — сказал он.

Малость помолчал, потом продолжил:

— Если хотите, завтра утром пришлю другого лекаря. Он поможет. Но дорого.

Артем не хотел. Он вообще сейчас ничего не хотел. Но согласился. С трудом расплатился. И упал на кровать.

— Спасибо, — прошептал Артем скукожившись и накрывшись одеялом в спину уходящему лекарю.

Когда остался один—провалился в темноту.

…

В вторник утром ему полегчало. Немного. Часам к двенадцати снова затрясло. Зуб на зуб не попадал.

Пришёл другой лекарь. Дорогой. Солидный. С помощником.

— Повернитесь на спину. Расслабьтесь.

А Артема корежило. Температура била по мозгам. Трясла тело.

Лекарь, не найдя образов, помолился глядя в окно. Засучил рукава. Поводил руками — опять свечение, опять жар на кончиках пальцев. Но сильнее. Глубже. И он не ограничился горлом и носом. Прошёлся по телу. Особое внимание лимфоузлам. Груди. И, почему-то, животу.

Все. Окончил. Сел на стул мокрой тряпочкой.

Помощник уже суетился. Подал кувшинчик, с чем-то пахучим. Лекарь выпил. Удовлетворенно откинулся. Прикрыл глаза, отдыхая. Потом, не вставая и не глядя на Артема, заговорил:

— Я приду еще два раза. Может три. Сегодня вечером, на ночь. И завтра один или два раза. Помощник останется до вечера. И, возможно, на ночь, я вечером определюсь. Он будет давать питье. Пить все, что дает и когда дает. Даже горькое, не кочевряжится. Мне золотой. Вечером. И помощнику серебряник. Тоже вечером. Если он на ночь останется, то серебряника завтра утром. Сколько я завтра возьму—скажу завтра. Все понятно?

Артем кивнул. Потом, сообразив, что на него никто не смотрел. Сказал голосом:

– Понятно. Пить что дают. Деньги вечером. Остальное завтра.

Голос сиплый, слабый, говорить больно. Но уже можно. Не то, что еще полчаса назад. Или время больше прошло? Он как-то не заметил. Когда лекарь уходил, Артем почти не зафиксировал. Он дремал. А потом и вовсе уснул.

День прошел в полудреме. Помощник лекаря сидел рядом. Периодически будил Артема. Давал питье. Действительно горькое. Скулы сводило так, что Артем аж поперхнулся. Но выпил. Вечером пришел лекарь. После сеанса пришлось вставать, давать деньги. Ноги дрожали, в глазах плыло. Помощник остался на ночь.

Утром Артем проснулся необычайно бодрым, несмотря на то что ночью его будили, давали пить лекарство.

Лекарь пришел в полдень. Посмотрел. Похмыкал. Опять молился. Водил светящимися руками. Отдыхал. Ушел с помощником, предварительно взяв золотой на двоих. Сказал, что придет завтра в полдень. Наказал разводить в кипятке пакетик и пить каждые четыре часа.Еда-вареная курица, бульон. Можно разок кашу. Артем усмехнулся, слушая наставление, кто ж ему тут такое варить будет. Но молчал, кивал головой, мол все понял.

Под вечер дал пансионному служке серебряник, попросил принести вареной курицы с бульоном. Вечером получил.

Съел с аппетитом. И сразу сон. На всю ночь. Утром вчерашней изумительной бодрости не было, но чувствовал себя нормально. Только ослабел сильно. До уборной еле доковылял. А уж обратно-пришлось остановки для отдыха делать. Но дошел. А вскорости и лекарь заявился. Смотрел долго. Лечил мало. Взял еще серебряников. Наказал минимум пару дней пить травку. И усиленно питаться. Так прошла среда. В четверг Артем даже смог до обеда съездить в мастерскую. Дал распоряжения на завтра. Опять позвал Семена и Ивана, стрелка-испытателя, в помощники.

В пятницу – температуры нет, кашля нет. Горло не болит, только легкий насморк. Чувствует себя хорошо, но в теле слабость.

Таблетки так быстро не лечат. Все-таки маги -лекари сильная штука. Удивительная.

Собрался.

Теперь пора к князю.

Глава 8. Аудиенция.

В пятницу, второго декабря, Артём шёл к князю.

Шёл — громко сказано.

Скорее брёл от наемного экипажа до двери приказа, стараясь не поскользнуться на обледенелой мостовой.

После простуды тело было вялым, медленным. Но в душе—возбуждение и эйфория. Аудиенция у головы ратного приказа! Если все пройдет хорошо, то это контракт, производство, завод, наконец…

Семён и Иван тащили за ним четыре винтовки, завёрнутые в промасленную холстину. В кармане у Артёма лежали две пачки патронов по 10 штук полудюймового калибра с продолговатыми остроносыми пулями. И пачка капсюлей.

На входе в приказ их сразу же пропустили, видимо охрана была предупреждена заранее.

На втором этаже-второй пост. Охрана князя. Тут их тщательно обыскали. Охранники — двое рослых молодцов в добротных кафтанах княжеских цветов — ощупали каждого, вывернули карманы, заставили снять сапоги.

— Это что? — спросил старший, кивнув на свёртки.

— Винтовки. На показ князю.

— Ружья?

— Ружья.

Охранник помялся.

—А это? -кивок на две пачки патрон и пачку капсюлей.

—Патроны. Для ружей. Для показа.

Охранник опять замялся. Потом махнул рукой:

— Проходите.

Артём шел по коридору внутренне потешаясь над этим наивным миром. Трое человек. Четыре рабочих скорострельных винтовки. Две пачки патронов. А их обыскали — и пропустили. Логику охраны он понять не мог. Да, честно говоря и не хотел. Его дело — пройти. Но всё же…

В зал, где должен был состоятся осмотр, их запустили без десяти двенадцать. Князя не было. Никого из свиты-тоже. За длинным пустым столом сидел ординарец с постным лицом — молодой парень в тёмно-зелёном кафтане, явно из мелких дворян. Он указал на стол:

— Размещайте экспонаты. Ждите.

Артём разместил. Расчехлил ружья: линейную винтовку с длинным стволом и кавалерийский карабин со стволом покороче типа «Пригожин№1», где казенник откидывается вбок. И две—винтовку и карабин типа «Пригожин№2», где казенник откидывается вверх. Поставил пачку патронов. Рядом – пачку капсюлей. Семен завертел головой, куда девать холстину и матерчатые индивидуальные чехлы, срочно пошитые патронными девушками к показу. Помявшись, сунул под длинный стол, под скатерть, свисавшую до пола.

Ординарец покосился, но ничего не сказал.

Семён и Иван встали у стены. Артём — у стола.

Где-то вдалеке часы пробили полдень.

Они ждали.

Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Артём уже начал скучать.

Первоначальное возбуждение проходило.

А с ним и эйфория от предвкушения.

Зато осталась слабость после болезни. Захотелось присесть.

От нечего делать разложил патроны — аккуратным веером, чтобы сразу было видно: не порох в мешочке, а готовый боеприпас.

Вот и полчаса прошло. Семён, не скрываясь, зевал. Иван, старый солдат, стоял недвижно, как на часах. Артем направился к стулу, который ему приглянулся чтобы присесть.

Ординарец только взглядом проводил.

Сорок минут. Артем начал клевать носом.

Семен крутил головой, видимо тоже приглядывая стул.

Неожиданно высокие двери распахнулись.

— Ваше высочество! — ординарец вытянулся в струнку.

Вошёл князь.

Сонливость с Артема мигом слетела. Он поспешил к столу.

Артём много слышал о старшем из смоленских князей — Георгии Всеволодовиче. Говорили, что ему сорок два года, что он умён, что он реформатор и очень любит женщин. И что он пьёт. Последнее оказалось чистой правдой.

Лицо князя было лицом профессионального алкоголика. Покрасневший нос, мешки под воспалёнными глазами, нездоровая бледность щёк. От него отчётливо шло амбре перегара —похоже, недавно опохмелился.

Но когда он заговорил, все это ушло на второй план. Речь была ясной, вопросы — точными.

— Это они? — князь кивнул на винтовки.

— Да, ваше высочество.

— Показывайте.

Артём взял первую:

— Это пехотный образец. Казнозарядная, капсюльная, нарезная винтовка. Тип «Пригожин №1». Казенник откидывается вбок. Прицельная скорострельность выше стандартного кремневого ружья в три-пять раз. Пуля сохраняет пробивную силу на 500 саженей. Но прицельно лучше стрелять саженей на двести-двести пятьдесят. Зависит от солдата, его выучки. Иван, — кивок в сторону Ивана. Тот четко сделал шаг вперед кивнул головой, отступил назад, — Иван наш стрелок-испытатель. Ветеран. 14 лет в армии. На двести пятьдесят саженей стабильно попадает в ростовую мишень 8 раз из десяти. А иногда и девять. Восемь-десять прицельных выстрелов в минуту. Я, больше любитель. На двести саженей попадаю раз шесть-семь из десяти. Шесть-восемь прицельных выстрелов в минуту. Тоже довольно стабильно.

Артем положил «Пригожин №1» и взял в руки винтовку «Пригожин №2»

—Это пехотная винтовка «Пригожин №2». Также казнозарядная, капсюльная, нарезная. Казенник открывается вверх.

Артем продемонстрировал как открывается, закрывается и фиксируется казенник. Потом он продемонстрировал как вкладывается и извлекается патрон. Встав боком к князю, продемонстрировал полный цикл стрельбы: взведение, открытие, вкладывание патрона, закрытие, укладка капсюля, прицеливание.

Прижавшись щекой к прикладу Артем сказал князю:

—А теперь выстрел.

Он аккуратно снял колпачок капсюля и нажал курок. Щелчок, боек молоточком ударил по пустой брандтрубке.

—Все. Выстрел произведен. —прокомментировал Артем.

Потом взвел, отведя курок, снял фиксатор казенника, открыл, вынул патрон. Патрон вынимался не совсем удобно.

—В винтовке «Пригожин№1» вынимать патрон удобнее, я сейчас продемонстрирую. А винтовка «Пригожин №2» на 50 золотников (~200 грамм) легче.

Он взял «Пригожин№1», взвел, снял фиксатор, открыл казенник вбок, продемонстрировал как входит и выходит патрон из казенника.

—В остальном характеристики винтовок, идентичны. —Заключил показ Артем, держа «Пригожин №1» в руках.

Князь взял карабин «Пригожин №1» в руки. Повертел. Приладился, как при стрельбе. Опять повертел в руках…Попробовал открыть казенник-не получилось.

—Сначала надо взвести—подсказал Артем.

Князь взвел курок. Немного повозившись, открыл казенник. Заглянул в ствол.

— Нарезы?

— Два нареза, правосторонние.

— Дальность?

—У карабина похуже, чем у винтовки. Прицельная —150-175 саженей, триста-триста пятьдесят шагов. Убойная — четыреста саженей. Может чуть больше.

—Длина ствола?

— У винтовок — тридцать дюймов, у карабинов: «Пригожин №1» — двадцать, «Пригожин №2» — восемнадцать. Пробовали ставить пятнадцать дюймов. Бой не сильно хуже, а масса еще на 50 золотников меньше. Но тут, я считаю, надо с кавалеристами разговаривать-испытывать. У нас такой возможности нету.

Князь переглянулся со свитой. Двое военных — тёмники (генералы), судя по нашивкам, — подошли ближе. Один взял винтовку «Пригожин №1», второй — карабин «Пригожин №2. Они заговорили между собой на языке, который Артём не мог опознать: что-то похожее на немецкий, с вкраплениями латыни. Вертели в руках патроны, капсюли.

— Ваше высочество, — негромко произнёс Артём, — можете ознакомится с патронами, капсюлями. При испытаниях-минимум осечек и полное безразличие к погодным условиям. Мы испытывали и стреляли даже тогда, когда сверху из ведра воду лили. Дождь, ветер, снег, мороз—не мешает ничего. Более того, замок получился проще и надежней, чем у стандартной кремневки. А стрельба, благодаря уменьшенному калибру, получается более мягкая и точная.

Про то, что надо быть особо осторожным с брандтрубкой, выступающей из ствола, Артем благоразумно умолчал. Ведь любое повреждение тонкостенной ввернутой трубки сразу приводит к неработоспособности оружия. Как и ее забивание продуктами выстрела и остатками бумажной гильзы. Хотя на это, в комплекте винтовки прилагалось специальное шило-прочищатель.

Князь кивнул.

—Значит, пуля меньше, а дальность и пробиваемость выше?

—Именно так, ваше высочество—подтвердил Артем.

—Интересно, интересно…И скорострельность выше?

—Раза в три—четыре, как минимум. Зависит от выучки солдата… И все выстрелы—прицельные. Если не целясь, то скорострельность достигает 18-20 выстрелов в минуту, мы замеряли. Но это не долго. Ствол сильно греется и быстро загрязняется. Да и дым не дает стрелять.

Тёмники продолжали совещание. Теперь к ним присоединился третий — тысяцкий, полковник по-ихнему, с седыми висками и шрамом через левую бровь. Они говорили, говорили, говорили… Артём откровенно заскучал. Стоять у стола, пока другие обсуждают твою работу на непонятном языке, было... унизительно? Нет. Скорее утомительно.

Наконец князь повернулся к нему.

— Сколько ты можешь выпускать таких ружей?

Артём выдохнул. Вот он, момент.

— Сейчас — штучно. Для массового выпуска нужен завод.

— Завод? У тебя разве нету завода? — брови князя удивленно взлетели вверх.

— Завода нет. Есть мастерская. Для опытных работ. Сорок человек, ваше высочество.

—Вот—князь обернулся к свите—вот, сорок человек с умницей во главе сделали ружье, которому то, что у нас есть в подметки не годится. Причем из казны ни копейки не взял.

Он повернулся к Артему:

—Ты же не брал из казны деньги?

—Ни копейки—заверил его Артем.

—Вот! А мы горы денег зажравшимся оружейным магнатам платим и получаем не понятно что…

Князь опять повертел карабин в руках, подумал…

—Чтобы сделать, скажем, тысячу или две таких ружей, сколько времени понадобится?

—Для двух тысяч ружей нужно от трех до шести месяцев чтобы построить завод и от шести до двенадцати месяцев, чтобы изготовить требуемое количество ружей...

—То есть от девяти месяцев до полутора лет? И построить завод?

—Да, вы правильно поняли…

—А если изготовлять на существующем заводе—то всего полгода?

—Нет…Его все равно нужно будет переоборудовать. Те же три месяца, если не больше. Ведь на пустом месте построить легче и быстрее, чем переделывать существующее производство. И, если вы выдадите дополнительный увеличенный заказ, то существующий завод опять надо будет переоборудовать. И не факт, что можно будет. А новый завод сразу предусматривает возможность существенного увеличения производства без особых затрат. Раза в два-три…, а то и в пять.

Князь помолчал. Потом спросил:

— Цена?

— Опытная винтовка стоит примерно впятеро дороже стандартного кремневого ружья. При массовом выпуске цена упадёт и будет, я думаю, практически сопоставима. Но для этого нужен заказ.

— Какой объём?

— Минимум тысяч пять ружей в год. А лучше –десять. Тогда цена станет... — Артём прикрыл глаза, прикидывая в уме…

—А если тысячу? —перебил его князь.

—Примерно в два — два с половиной раза выше кремневого. – Артем корил себя, почему предварительно не просчитал экономику. С другой стороны, а когда бы он это сделал, он ведь болел. Ему не до расчетов было. Сейчас ему приходилось идти по очень тонкому льду. Он прямо по ходу разговора прикидывал себестоимость и накидывал процентов пятьдесят-семьдесят на ошибку, – может, чуть больше. Или чуть меньше.

— А патрон?

— Патрон с капсюлем сейчас раз в десять дороже выстрела из дульнозарядного кремневого ружья. Ручная работа, мелкие опытные партии для отработки конструкции. При массовом выпуске — будет раза в три дороже. Но наверняка будет возможность цену еще уменьшить.

Князь снова заговорил на незнакомом языке со своими военными. Те закивали. Тысяцкий со шрамом что-то горячо доказывал, размахивая рукой. Один темник усмехался, вставляя короткие реплики. Второй кивал головой. Что-то бубнил басом.

Артём ждал. Сердце колотилось. Он понимал: сделка висит на волоске. Одно неверное слово — и всё. Князь уйдёт, заказа не будет, завод останется мечтой.

Наконец князь повернулся:

— Хорошо. Пятьсот винтовок для войсковых испытаний. Через какое время?

Артём помедлил. Пятьсот — это не тысяча. Но подготовка производства — та же самая.

— Ваше высочество, разница по времени между пятьюстами и тысячей-никакая. А с двумя тысячами — пара месяцев, не более. Основное время — подготовка. Поэтому я предлагаю сразу тысячу.

Князь прищурился:

— К какому сроку?

Артём снова помедлил. В висках стучало. Здесь врать нельзя. Здесь последствия вряд ли будут только финансовые. Здесь — политика.

— К первому сентября следующего года —это самый короткий срок, который возможен при крайнем напряжении сил и благоприятном стечении обстоятельств. Но реальный срок, я думаю, ноябрь или, даже, декабрь.

— Почему?

— Потому что обязательно что-то пойдёт не так, ваше высочество. Всегда что-то идёт не так. Оборудование задерживается, люди болеют, поставщики срывают сроки. А еще всякие не производственные проблемы…Я не хочу обещать то, чего не смогу сделать. Но, если вы сделаете заказ сейчас, я буду держать в голове 1 сентября.

Князь смотрел на него долго. Потом кивнул. Медленно. Понимающе.

— Что ж… — Он пожевал губами. — Хорошо. Тысяча казнозарядных ружей «Пригожин №1» с нарезами к первому октября следующего года. И по тысяче патронов к каждому.

— По триста к 1 сентября — кашлянул Артём. — еще по триста к первому ноября. И ещё по триста — к концу декабря. По тысяче — это миллион патронов. К сентябрю — нереально. Даже шестьсот тысяч — невозможно. Триста-четыреста —это предел.

Князь усмехнулся.

— Да ты из меня верёвки вьёшь, промышленник.

Артём, поджав губы, промолчал.

Князь вздохнул, уже собираясь уходить, но Артём кашлянул:

— Ваше высочество, прошу простить...

— Ну?

— Бюрократия может задушить дело. Я прошу назначить ответственного от вашего ведомства прямо сейчас. И подписать рамочный договор. Конкретное количество, цену и сроки каждой партии мы можем потом в спецификациях—приложениях к договору указывать.

Князь развернулся. Удивлённо посмотрел на Артёма. Потом расплылся в улыбке:

— Ах ты шельмец!

Он обвёл взглядом свиту:

— Вы слышали? Он меня учит, как дела вести!

Свита заулыбалась. Кто-то подобострастно хохотнул. Артём стоял бледный, но прямой.

— Но я тебя понимаю, — сказал князь уже серьёзно, — очень понимаю.

Он распорядился вызвать дьяков. Пока бегали за дьяками, князь оглядел свиту:

— Значит так, — князь ткнул пальцем в тысяцкого со шрамом, — тысяцкий Петров назначается ответственным за заказ от ратного приказа.

Тут спешным шагом, почти бегом зашли двое дьяков.

Пожилой бородатый дьяк и помоложе, с бегающими глазами.

Князь обратился к ним:

— Давайте наш стандартный договор о поставках. Общий объем -- тысяча ружей. Из них "Пригожин №1" - 800, "Пригожин №2" - 100 и карабины тип "Пригожин №1" и тип "Пригожин №2" по 50 штук каждого. Общий объем патронов и капсюлей по 750 штук на ружье. Срок действия всего договора — 20 декабря. В приложении №1 укажите: сто нарезных казнозарядных ружей тип «Пригожин №1» и по сто патронов и капсюлей к каждому. Срок – 15 апреля следующего года. И ещё сто ружей "Пригожин №1" и по сто патронов и капсюлей к каждому к 15 мая укажите в приложении №2. Цена...

Дьяки скрипели перьями. Князь посмотрел на Артёма:

— Цена?

Артём назвал. Князь хмыкнул, как бы про себя:

— Да…, дороговасто….

Потом продолжил, обращаясь к дьякам.

— Ладно, — махнул рукой, — цену слышали… Оплата...

—Оплата: половина от суммы договора в течение десяти дней после подписания договора. — подсказал Артём.

Князь грозно зыркнул.

—Вы таких ружей нигде не возьмете. Они стоят своих денег, вот увидите…—заторопился Артем.

— С оплатой в половину от суммы заказа …—Князь пожевал губу, посмотрел задумчиво в потолок, затем, уже осмысленно, на Артема.—А ты, шельмец, если ещё раз перебьёшь меня — вылетишь отсюда, как пробка из бутылки. Гвардейцы, что на входе, в моей просьбе не откажут, помогут. Понял?

— Понял. Но я не шельмец. Я честный промышленник.

—Все вы так говорите, когда деньги просите. А по итогу...

—Я честный и по итогу буду. На том стою, это мой принцип…

—Твой принцип, говоришь? —Князь ухмыльнулся,—ну-ну.

Он повернулся к свите:

—Дайте, что ли, горло промочить, а-то охрип уже…—и сделал рукой неопределенный жест, щелкнув пальцами.

Потом повернулся к Артему:

—Ты что предпочитаешь: портвейн, мадеру? Или, может, херес?

—Я не употребляю, ваше высочество

—Что, совсем? Ты же вроде не больной…—Он погрозил пальцем, — и не ври мне!

—Я не вру. Совсем не употребляю. По жизни.

Князь посмотрел на него внимательно красными глазами:

—Да, действительно не врешь…— и добавил, повернувшись к свите, — ладно, накапайте, там, мадеры, что-ли… только мне …

Из конца свиты почти мгновенно по рукам поплыл небольшой серебряный кубок в сторону князя. Хлебнув желаемого, князь продолжил:

— Так вот, на чём я остановился? А-да, на оплате… Оплата – треть от суммы всего заказа в течение десяти дней после подписания договора. Остальное равным долями не позднее 15 числа каждого следующего за поставкой месяца, вплоть до окончания действия договора. Всё. Составляйте.

Дьяки заскрипели с удвоенной силой. Тысяцкий Петров подошёл к Артёму:

— Зайди в понедельник в Приказ. Обсудим детали.

— Зайду.

Князь ещё раз обвёл взглядом винтовки, патроны, Артёма. Покачал головой:

— А ты... — он не договорил, махнул рукой, — а, ладно, иди, промышленник.

Интонация была такая, что никто не понял: то ли князь похвалил, то ли осудил. То ли восхитился наглостью Артёма, то ли разгневался.

Артём поклонился. Семён и Иван начали заворачивать винтовки.

— Это оставьте, — сказал тысяцкий Петров, — для досконального ознакомления и изучения.

— Это выставочные образцы, — возразил Артём, — они из опытной партии. Ещё не доведены до ума.

— Оставьте, — повторил Петров, — и патроны тоже. И капсюли.

Артём вздохнул. Четыре винтовки, патроны, даже капсюли — ерунда, если для князя и свиты…, а если они попадут сейчас в руки конкурентов? Но спорить с тысяцким, да ещё после аудиенции у князя, было глупо. Пришлось рискнуть. Тем более, что главную фишку — капсюли, повторить местным будет ой как не просто. Если вообще возможно.

— Хорошо.

Они вышли из дворца. Артём остановился на крыльце. Холодный ветер ударил в лицо. Он вдруг почувствовал, как дрожат колени.

— Семён.

— А?

— У нас получилось?

Семён посмотрел на него. Потом на Ивана. Потом снова на Артёма.

— Получилось, барин. Тысяча ружей. Заводской заказ.

— Заводской, — повторил Артём. — Завод.

Он стоял на крыльце приказа и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Тугая пружина, исполнения заказа.

— Езжайте, — сказал он. — В мастерскую. Без меня.

— Может, отметим? — спросил Семен.

— Да..., там заодно и отметите. Только, чтоб без безобразий! —Артем пригрозил пальцем.

Они спустились с крыльца. Артём поскользнулся — Семён подхватил его под локоть.

— Устал, барин?

— Есть немного.

Он думал о другом. О том, со следующей недели начнется работа. Идти к Петрову. Строить оружейное производство, патронное, капсюльное…Нанимать людей…А меньше, чем через год— сдавать первую партию.

И ещё — о том, что через две недели будет рождественский бал у Лакристы. И там будет Василисса.

«Шаг влево. Теперь вправо. Теперь поворот».

Он усмехнулся.

— Ты чего, барин? — спросил Семён.

— Ничего. Вспомнил кое-что.

Они ушли, он стоял. Ветер гнал по мостовой снежную пыль.

Образцы винтовок есть, контракт подписан. Первая часть задуманного по пути в Смоленск выполнена. Осталось еще две: построить завод и сделать тысячу винтовок и почти миллион патронов.

Глава 9. Завод, которого нет.

Понедельник.

Артем вышел из Ратного приказа как раз к обеду. С тысяцким Петровым кроме, собственно, самих ружей, они обсуждали график поставок. Основной вариант, когда все ружья поставлены к 1 октября. И вариант, когда ружья будут поставлены к 1 сентября.

—Отчего такая спешка? — недоуменно спросил Артем, после очередной настоятельной просьбы поставить все оружие пораньше.

—Понимаешь, — замялся тысяцкий, — это, в общем-то, не тайна, но…трения у нас с владимирцами. Чую я – скоро за стол сядем, чтобы партию расписать. И хотелось бы к этому времени иметь в кармане несколько козырей.

—А как же «Вечный мир» подписанный, сколько там… шесть лет назад, что ли? Насколько я знаю, владимирцы тогда сильно в пользу Смоленска подвинулись.

—Да, тогда – подвинулись. Но, как они считают — в долг. А сейчас вроде как собираются должок взыскать. Так что… Иди, напрягайся. Строй свой завод. Делай ружья. На демонстрации ты сверкнул. Поэтому, я думаю, за тобой сейчас пристально следить будут. И не только у нас, в Смоленске…

На крыльце ратного приказа Артема придавило. Ответственность. Аппетит незаметно испарился. Поэтому, вместо запланированного ресторана, Артем забежал в едальню, где обычно столовались работники приказа, набрал пирожков и на извозчике поехал в мастерскую. Пришло время хорошо подумать куда он ненароком вляпался.

Все последующие дни Артём проектировал завод. Вернее — пытался.

Каждое утро он садился за стол. Сначала в своей каморке при мастерской, но его постоянно дергали и отвлекали по мелким текущим вопросам. Тогда он начал работать в своей комнате в пансионе.

Читал энциклопедии. Думал. И, вроде, в голове начинали бродить какие-то мысли. Но, когда раскладывал листы бумаги, вооружался карандашом и линейкой, то упирался в стену своего незнания.

Завод. Оружейный завод. Это не мастерская, где десяток-другой рабочих делают детали, собирают изделия. Завод—это сотни рабочих. Многие десятки станков. Рабочие посты, Промежуточный контроль. Завод — это потоки сырья, материалов, полуфабрикатов. Промежуточные детали, готовые изделия. Это все надо перемещать, хранить, причем не абы как, а с умом: подвозить, отвозить, складировать...

Найти людей и обучить их? — это понятно.

Найти оборудование и установить его? — это знакомо.

Но как всё это разместить так, чтобы сырье входило с одной стороны, а готовое ружьё выходило с другой? И не просто ружье, а тысяча. И чтобы станков на все хватало, и чтобы ни один не простаивал. И, главное, чтобы контрактные сроки выдерживались...

Он рисовал, рвал, начинал заново. К концу недели перед ним лежала сильно усохшая стопка чистых листов и один-единственный внятный вывод: ничего не выйдет, как минимум без двух людей. Начальника производства. И плановика-экономиста.

Начальник производства — это топ менеджер. Человек, который понимает, как устроен цех, как движутся детали, где поставить станок, где — верстак, а где — место для складирования. Такие люди на дороге не валяются. Их штучное количество. А сильные экономисты — тут не просто в дефиците. По его наблюдению их просто нет. Отсутствуют. Физически. Как вид работников. Ведь ему нужен не просто счетовод, умеющий складывать и вычитать числа. Ему нужен был тот, кто посчитает себестоимость, маржу, накладные расходы, движение денежных средств. Тот, кто скажет: «Артём, вот здесь ты теряешь деньги, а вот здесь-находишь» — и окажется прав.

Ни того, ни другого у него не было.

Артём упёрся в тупик. Что делать? Как жить дальше? Успех — вот он, перед ним. Контракт с князем. Тысяча ружей. Предоплата, которая вот-вот упадёт на счёт... И работающий завод — единственное, что отделяет его от этого успеха. А завода нет.

Время шло. Проблема с каждым днём становилась выше и неприступней. Впервые в жизни перед Артёмом встала задача, которую он не то, что не мог решить — он не знал, даже, как подступится.

И особенно острой эта проблема была из-за близости успеха. Который — вот он — рукой подать. Но близок локоть, да не укусишь.

Мозги закипали. Он понял, что чувствуют обезьяны, которых ловят с помощью кувшина с вкусняшками. Руку засунуть — можно. Руку высунуть — можно. Вкусняшку в кулак взять или выпустить из кулака — можно. Но вытащить руку из кувшина с вкусняшкой в кулаке — нельзя. Никак.

Шок от осознания близости выигрыша и одновременной невозможности этот выигрыш получить рвал Артёма на части.

…

В четверг, после обеда, совсем изведясь, он решил прогуляться. Просто пройтись по улице, проветрить мозги.

Помылся, вызвал цирюльника, привел себя в порядок.

Уже декабрь. А кажется, только недавно приехал, мастерскую выбирал.

На улице промозгло, зябко. По серому небу бегут низкие тучи, готовые вот-вот разродиться снегом. Воздух — холодный, влажный. Он ещё не вымерз и от этого холодит много больше, чем по реальной температуре. Но Артём не замечает. Ни холода, ни пронизывающего ветра, ни влаги, усиливавшей погодные невзгоды.

Он шёл и не думал.

Или думал.

Ломал голову, как решить проблему.

Решил подойти к вопросу формально. Главную проблему — наличие работающего завода — он сформулировал. А как этот завод можно получить? Тремя путями.

Первый: создать, построить. Нужно знание производства, чтобы закупить и правильно расположить станки. Нужна определенная последовательность рабочих мест. Посты контроля. Но спроектировать завод, как показали прошедшие дни, он не смог. Вернее, прикинул — но выходила просто большая мастерская. По его расчетам сделать тысячу ружей и уложиться в срок не получится. Как он тогда, при аудиенции, лихо пообещал к октябрю все сделать. Или даже к сентябрю…Как его так несло? Загадка… А данное тогда слово, не воробей. Вылетело и ныне сидит, наглухо запертое бумажным контрактом.

Глухие мысли, горькие эмоции…

Второй путь: купить. Чтобы купить завод, надо чтобы кто-нибудь продавал завод. А сейчас продают? Оружейные заводы были весьма сладким активом в связи с геополитической обстановкой. Все, у кого они были, держались за них зубами. Но всё равно: попытка-не пытка. Надо зайти в трактир, где тусуются местные риэлторы. Расспросить. Попытать счастья. Это первое… А второе — нужны были деньги. Но если закрыть часть покупки своими средствами, а на остальное взять кредит в банке...

В общем, надо поговорить с риэлторами. И с банкирами.

Третий путь: войти в состав действующего предприятия. Самый неприятный вариант. Найти владельца завода и со своим контрактом, своими идеями и образцами войти в долю. Делиться задумками. Зависеть в стратегических решениях от партнёров. И никакой гарантии, что им не попользуются и не выбросят. Артем усмехнулся, вспомнив Павла.

Теоретически был и четвёртый путь: получить наследство. Но в положении Артёма это было ненаучной фантастикой. Или сказкой. Он даже улыбнулся, представив как местный, ну очень дальний родственник, помирает, а душеприказчики, после долгих розысков, осчастливливают его оружейным заводом…

Незаметно начался снегопад. Он вышел к дороге, которая вела за пределы города. И остановился.

По дороге шествовала похоронная процессия.

Сначала шел поп в полном облачении — махал кадилом, бормотал молитвы. Сизый ладанный дым стелился по снегу. За ним – причт. Шли служки, несли хоругви, иконы. Тёмные лики святых строго глядели куда-то в одну им ведомую даль. Потом по снегу прохрустели колеса чёрного катафалка. Он был запряжен парой вороных, ведомых под уздцы розовощекими здоровяками, пытающимися быть скорбными. Но природа брала свое. Добры молодцы нет-нет, да и стреляли глазами по встречающимся на пути дамам и девицам.

А низкие тучи сыпали мягким белым снегом на эту темную колонну скорбящих или делающих скорбный вид людей, укрывая снегом словно белым саваном

Судя по узнаваемым лицам, хоронили какого-то купца или промышленника. Артём не всматривался. За катафалком шла дама, фигура которой, прямая и строгая, показалась Артему смутно знакомой. Но темная густая вуаль, на черной кокетливой шапочке, скрывала белое лицо, не давая распознать хозяйку. Черная пелерина, чёрное пальто и выглядывающая из под него черная юбка с оборками, дополняла её наряд. Рядом служанка вела за руку девочку в коротком темном пальтишке, тоже с пелериной. Затем шли скорбящие и не очень лица обоего пола и очень разного возраста, включая нескольких детей. Молчаливых, притихших. Но все равно кричаще юных для такого шествия.

За колонной скорбящих людей довольно длинным хвостом растянулись всевозможные санки, возки и, даже, коляски…

А за ними, по притоптанному снегу пошёл Артем. Идти было довольно легко, главное не наступить в лошадиные яблоки, обильно оставляемые четвероногими друзьями человека.

Пока Артём стоял и наблюдал за процессией — он думал, что вот так же сейчас едет на кладбище разбитых надежд его оружейный успех. Только попов, отпевающих его неудачу, не было. А за катафалком шёл он один. Совсем один в этом неудобном, неприятном, не его мире.

К горлу подкатил тоскливый ком. Он полтора года не был дома. Хотя и там был одинок — но всё же...

Артем порывисто вздохнул, огляделся. Горюя над своей бедой и бредя за процессией, он незаметно для себя дошел практически до поворота на кладбище. Но нет, сюда ему пока рановато. Он развернулся и пошёл обратно домой, в пансион. Дорога была утоптана, идти легко. Он взял себя в руки и продолжил рассуждать.

Первое: риэлторы. Завтра же. А вдруг?

Второе: банки.

Третье: спросить мастеровых — они ребята опытные, особенно Семён. Порассуждать, что и как сделать, чтобы тысячу ружей и патронов можно было выпустить к осени.

Он вздохнул. За мыслями об оружейном заводе он совсем забыл о патронном, капсюльном и химическом производстве. Проблемы только множились.

…

Хотя болезнь прошла еще неделю назад, Артем полностью не восстановился. Он устал. Шел медленно, тяжело. Иногда останавливался отдохнуть, перевести дух. Он уже почти дошёл до дома, когда сзади услышал скрип возка. Автоматически посторонился, сверля глазами землю и размышляя о своих проблемах. Вдруг возок, который он пропускал, остановился рядом с ним. Дверь открылась. Из пахнувшего теплом нутра женский голос пригласил:

— Господин Пригожин? Садитесь.

Он продрог. Устал. На душе мерзко и пусто одновременно.

А тут такое предложение, почему бы и не согласиться?

Поэтому, безо всякой задней мысли, он оказался внутри.

В возке сидела женщина в траурной одежде, с тёмной вуалью на лице. Рядом, тоже одетая в траур, сидела девочка лет пяти-шести. Женщина дёрнула за бархатную петлю и возок неспешно поехал дальше.

Женщина подняла вуаль.

Под ней оказалось бледное, худощавое, но гордое лицо с правильными чертами. Под глазами залегли глубокие тени. Глаза — серые, холодноватые — смотрели прямо, без слёз, без истерики. Вдова. Женщина, нежданно-негаданно потерявшая мужа.

Мария. Мария Синцова.

Артем узнал ее.

Тем не менее она сочла необходимым представиться:

—Мария Синцова, жен..—она запнулась, но тут же поправилась, — вдова промышленника Егора Синцова… Нас как-то представляли друг другу, если вы помните.

Артем помнил. Хорошо помнил

—А это моя дочь, Катя. А вы, — я помню, — Артём Пригожин. Тоже промышленник, занимаетесь производством.

— Да.

— Мне муж о вас рассказывал. Перед тем, как... — она опять запнулась, — как его не стало.

Артём кивнул.

— Когда…—она немного помолчала, — когда мы шли мимо, я вас увидела на улице. Вы стояли и как будто были не здесь. Где-то далеко. У вас было такое отсутствующее лицо...

— Задумался, — сказал Артём.

— Я понимаю, — она помолчала. Глянула в окно, — впрочем, времени осталось немного. Мы скоро приедем. Я хочу сделать вам предложение.

— Слушаю.

Мария собралась, но все равно говорила с запинками:

— Мой муж, я у него вторая жена, первая умерла бездетной двенадцать лет назад… —она как-то судорожно вздохнула, приложила платочек к глазам, —так вот, мой муж, в начале прошлого года организовал траст. В качестве активов выступает завод по выпуску стрелкового оружия и сельскохозяйственной техники. А также литейная мастерская при нём.

Она опять помолчала, нервно сжимая платочек в руке…, потом заговорила снова:

—Так вот… В случае своей смерти он назначил управлять активами двух своих младших двоюродных братьев, давно работающих у него. Один должен руководить оружейным делом, Другой — выпуском мирной продукции. Доходы от производства складываются, а потом делятся равными частями: по одной трети — братьям, и одну треть — мне и дочери.

Она перевела дыхание.

— Но. Если я снова выйду замуж, то мой новый супруг может стать управляющим заводом и мастерской. И тогда вся прибыль идёт моей новой семье до того, как дочери не станет двадцать один год. После, при условии её брака, всё имущество, распродаётся и полученные деньги делятся в равных долях между мной и ею. Или, если мы с дочерью так решим, завод останется в нашем общем имуществе, а прибыль будет делиться пополам. Управлять заводом будет лицо, одобренное нами обоими. Это лицо должно подтверждаться нашим взаимным одобрением каждые три года.

Артём слушал, не перебивая.

— Я узнала, — продолжала Мария, — что братья, еще до смерти мужа, когда он приболел, планировали вывести активы из траста и завладеть заводом. Я боюсь, что мой муж так скоропостижно скончался не просто так. Но доказательств у меня никаких нет, только догадки… Впрочем, сейчас я о другом. Если братья сделают задуманное, а сейчас никаких особых препятствий этому нет, тогда я и моя дочь, останемся ни с чем. Я с ними не то, чтобы не лажу… Они меня тихо ненавидят. Поэтому, я не думаю, что они меня пожалеют и хоть что-то оставят.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Я про вас много слышала. И от мужа, и от знакомых, и так… Вас много обсуждают в Смоленске, вы знали? Ваши изобретения, производственные успехи. И проблемы тоже. И вашу нелюдимость. И полное игнорирование женщин... Так что можно сказать, что я с вами заочно знакома. Хотя про меня вы, наверное, ничего не знаете.

Артём молчал.

— В общем, я предлагаю вам фиктивный брак.

Он не дрогнул. Только пальцы чуть сильнее сжали край сиденья.

— И тогда я вас назначу управляющим завода. Вы будете получать плату за свой труд, будете жить в моём доме на полном пансионе. У вас будет выезд, одежда. Доходы от вашей мастерской — я на них не претендую. Но и вы на доходы завода — тоже. В своей личной жизни вы делаете, что хотите, только не слишком откровенно нарушая мораль, чтобы не бросать тень на мою репутацию.

Она замолчала. Возок качнулся на повороте.

— В общем, как только завтра огласят завещания и я вступлю в права наследования, мы с вами венчаемся и я вас назначаю управляющим. Договор об этом, с припиской, что он начинает действовать сразу после нашего венчания, составим в ближайшие дни. Затем, после одобрения архиерея, венчание. Архиерей одобрит—она чуть заметно усмехнулась—в этом я не сомневаюсь.

Артём наконец подал голос:

— А траур?

— А что траур? — она чуть шевельнула уголками губ, — формальностям он не помеха. А так — это моё личное дело. Вас не касаемо.

Повисла тишина. Мария посмотрела в окно, затем дернула за бархатную петлю. Возок проехал ещё немного и остановился.

— Здесь я вас высажу, — сказала Мария. — Мой дом дальше. Третий от церкви Михаила Архангела. Подумайте, господин Пригожин. Но не слишком долго. Братья не будут ждать.

Артём вышел. Возок тронулся и постепенно исчез в снежной пелене. А он так и остался стоять на дороге. Продрогший и с полным бардаком в голове.

Фиктивный брак.

Управляющий.

Действующий оружейный завод.

Вот он — четвёртый путь. Не наследство. Брак. Который свалился на него с неба — вернее, подъехал в траурном возке.

Он стоял и смотрел, как снег, прохожие и редкие проезжие скрывают следы возка Марии.

В голове — ни одной связной мысли.

Мария. Вдова. Катя. Девочка. Завод. Траст. Два брата-акробата, планирующие отжать активы. Фиктивный брак.

«Вы живёте в моём доме на полном пансионе». «Ваши доходы — я на них не претендую». И «Вас это не касаемо».

И где-то на периферии — рождественский бал, Василисса, «Шаг влево. Теперь вправо. Теперь поворот». Рыжеватые волосы, зелёные глаза, белая кожа. И тёплая ладонь в его руке.

Артём стоял, пока холод окончательно не пробрал до костей.

Потом медленно побрел к дому.

Пасмурное небо. Низкие тучи.

И снег, укрывающий белым саваном все вокруг.

Глава 10. Невеселые мысли.

В пансион Артём вернулся затемно. Поел без аппетита — мясо с тушёной капустой, чай. Стемнело. Он лёг спать: сказывалась усталость. Голова тяжёлая, клонило ко сну. Уснул быстро.

И проснулся тоже быстро.

Сколько он спал? Час? Два? Внизу ещё что-то делали люди: шаги, приглушённые голоса, скрип половиц. Значит, ещё вечер. Поздний, но вечер.

Сна — ни в одном глазу.

Наползли мысли.

Проклятые мысли про завод.

Завтра — к риэлторам. Потом — в банки. Деньги понадобятся: хоть на покупку, хоть на постройку. Надо узнать про условия кредита, какими суммами он сможет располагать, под какие проценты, на какой срок. Разговор со слесарями отложил на субботу. Для рабочих суббота здесь — рабочий день. Он усмехнулся про себя: профсоюзов на них нет. И революций не было. А бунты — это так, пощипать белую кость для придания прыти, не более того.

Сон упорно не шёл.

Мысли перескочили на предложение Марии.

«Она сказала — фиктивный брак. А реально — ярмо. Клетка. Тёплая, с едой и прислугой. Но клетка. На всю оставшуюся жизнь».

Он перевернулся на бок. Кровать показалась жёсткой — раньше такого не было. Слишком жёсткой. Слишком узкой.

«С другой стороны — завод. Не мастерская, не сарай с верстаками. Настоящий завод. Работающее производство. Станки, люди... она сказала — есть литейка. И всё это — под рукой. Прямо сейчас».

Он ворочался. Мысли бежали по кругу: риэлторы — банки — слесари — Мария. Риэлторы — банки — слесари — Мария. И ни одного просвета.

И ещё —Василисса. Он запретил себе думать о ней. Но получалось плохо. Первый менуэт в его жизни. Её тёплая ладонь. Гибкая талия.

«Прекрати», — приказал он себе.

Она не послушалась. Зеленые глаза. Легкая улыбка...

Лишь под утро он забылся мимолетным сном. И опять: «Шаг влево. Теперь вправо. Теперь поворот»…, да сколько можно-то!?

Проснулся в утренних сумерках. Не выспался.

Настроение — премерзкое.

И серое небо, продолжающее потихоньку сыпать снегом.

…

В трактир к риэлторам он пришёл к десяти утра. Народу уже было полно. Гул голосов, запах пива и кислой капусты, облака табачного дыма под потолком. Артём нашёл специалистов по коммерческой недвижимости — не много, но такие были. Например, Михей. Прощелыга ещё тот, с бегающими глазками и вечной ухмылкой, но среди риэлторов — уважаемый специалист, профессионал. Говорили, что дольше всех на этом рынке проработал.

— Завод? — Михей аж поперхнулся. — Оружейный?

— Оружейный.

Он засмеялся. Не зло, но обидно — как смеются над ребёнком, спросившим, почём нынче луна.

— Заводы, мил человек, с кондачка не продаются. А оружейные — тем более. Это политика. Внешняя и внутренняя. А мы тут на подтанцовках. Нас про такие товары не спрашивают и в руки подержать не дают.

— Совсем ничего?

— Совсем. Если кто и продаёт — то не через нас. Через приказы. Через князя. Через думных бояр. Там свои люди, свои схемы. А мы тут по мелочи: лавки, склады, мастерские. Оружейный завод — это, мил человек, не мой уровень. И не твой, извини за прямоту.

Артём извинил.

Прямоту оценил.

Тут облом.

…

По банкам он поехал сразу от риэлторов.

Первый банк. Второй. Третий. Везде — одно и то же. Вежливые клерки в тёмных сюртуках. Полированное дерево, медные чернильницы. Тишина, которую любят деньги. Разговор деловой, короткий:

— Какую сумму вы хотели бы получить?

— Кредит на строительство или покупку завода.

— Что в залог?

— Сам завод. То есть — покупаемое или построенное имущество.

Пауза. Вежливая улыбка.

Банкиры — люди воспитанные. У виска пальцем не крутили. Но только из чистого воспитания. Местный рынок финансовых услуг до ипотеки ещё не дорос

— У нас такие операции не практикуются. Залог должен быть из имеющегося имущества. Драгоценности. Денежные металлы. Можно — недвижимость в Смоленске. Или княжеские ценные бумаги.

— У меня нет недвижимости. Только мастерская — но она арендована.

— В таком случае...

Отказ. Везде отказ.

К вечеру у Артёма было стойкое желание напиться. Первый раз за все время пребывания в этом в этом мире. По-настоящему. До беспамятства.

Он устоял.

…

Утром в субботу поехал в мастерскую. Собрал слесарей «на чай». Самовар, баранки, всё как обычно. Расселись. Артём обвёл их взглядом: Семён, Трофим, Пётр, Григорий, Иван. Мужики, с которыми начинал. Хребет его мастерской. Опытные. Рукастые. Верные. Тут же сидели молодые розмыслы. Техническая элита. Перспективный персонал.

— Уважаемые работники, — начал он, — не поможете ли вы мне в деле проектирования завода?

Тишина.

—Барин, а ты нас, случаем, ни с кем не попутал? —пробасил Трофим, отставив чай в сторонку.

Семён откашлялся. Почесал затылок. Переглянулся с Трофимом, с Иваном…

— Барин, — сказал он наконец. — Мы за тебя горой. Ты нам — как отец родной. Но не спрашивай с нас того, чего мы не разумеем. Выше головы мы не прыгнем.

— Ясно.

— Ты не обижайся.

— Я не обижаюсь. Я понимаю…

Артём даже не помрачнел. Не посмурнел. Он и так уже был чёрен донельзя. Он просто встал из-за стола и вышел.

В пансион он вернулся к полудню. Сел у окна. За окном все также падал снег — белый, мелкий, безразличный. Артем долго смотрел в окно, ни о чём не думая. Потом достал лист красивой писчей бумаги с тиснением —купил по осени, официальные письма писать. Обмакнул перо.

И вывел красивым почерком, без ятей и прочих ижиц:

«Уважаемая госпожа Синцова.

Согласен.

Приеду в понедельник, в 12 пополудни.

Артем Пригожин».

Поставил подпись, рука не дрогнула.

Подождал, пока чернила высохнут.

Аккуратно сложил. Неторопливо запечатал. Надписал.

Дал медяк служке:

— Доставишь госпоже Синцовой. Третий дом по улице, за церковью Архангела Михаила.

Тот кивнул, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вот и всё.

Он только что продал себя за завод. Или купил завод ценой себя. С какой стороны посмотреть.

Он вспомнил Лену. Ту, из прошлой жизни. Как она сказала: «Ты настоящий друг». И положила трубку. Вспомнил Милану — её влажные глаза, её шёпот: «Пожалуйста». Вспомнил Василиссу — её рыжеватые волосы, её «Я б рискнула».

«Не судьба», — подумал он.

И сам не понял — горько ему или как. Наверное, никак. Чувства кончились. Остался только завод. Тысяча ружей к октябрю. Контракт с князем. Дело.

Он сидел у окна, пока совсем не стемнело. Бездумно смотрел на улицу. Потом лёг спать. На этот раз — без сновидений.

…

Как Артём провёл воскресенье — никто у него никогда не спрашивал. А сам он никому не рассказывал.

В понедельник, в двенадцать часов пополудни, он стоял перед воротами дома Марии Синцовой.

Худощавый. Лицо немного заострилось. Под глазами — тени. Чисто выбрит. Одет по смоленской моде: приталенная тёмная дублёнка, на голове — каракулевая папаха, на шее — башлык, на ногах тёплые светлые штаны, заправленные в безупречно начищенные сапоги.

«Хорош жених, ничего не скажешь», — подумал он, глядясь в зеркало перед выходом.

Он не волновался. Или волновался, но не замечал. Руки-ноги шевелились, тело делало своё дело. Сознание наблюдало из своего уголка.

Не успел он постучаться, как ворота открыли. Слуга — пожилой, с бакенбардами, в тёмном кафтане — поклонился и посторонился.

Артём вошёл.

Двор оказался просторным — по смоленским понятиям. Высокий забор с калиткой и двустворчатыми воротами. Напротив — конюшня на несколько лошадей и сарай для летней коляски и зимнего возка. Справа — двухэтажный хозяйский дом: первый этаж кирпичный, второй — рубленый. В торце по пять окон вверху и внизу. Сбоку — небольшая лестница и крыльцо. Слева от конюшни вдоль забора тянулись хозяйственные постройки и дом для прислуги.

Двор был мощён камнем, сейчас укрыт почищенным снегом. Ни мусора, ни навоза. Чисто. Богато.

На крыльцо вышла сама Мария.

Чёрное платье. Тёмные густые волосы, уложенные в причёску, перехвачены чёрной шёлковой лентой. На плечах — чёрный кружевной палантин. На этом фоне особенной белизной выделялись кисти рук и строгое лицо. Никаких украшений, кроме обручального кольца на левой руке — старого, ещё от покойного мужа. Или уже нет?

Она приглашающе повела рукой — плавно, без суеты.

Артём взошёл на крыльцо. Не спеша, но и немедля. Мария смотрела на него испытующе — серые глаза, холодноватые, но не враждебные.

— Здравствуй, Артём.

Она сразу перешла на «ты». Он внутренне усмехнулся, но ответил нейтрально:

— Добрый день.

— Проходи.

Он автоматически открыл перед ней дверь. Она вошла первой, он — следом. За ними двинулись две сопровождающие женщины — тоже в траурном. Служанки или приживалки — Артём пока не знал. Но скоро узнает.

В доме пахло теплой сыростью, шерстью, войлоком. Пробивались запахи из кухни, горечь дыма от печек. Присутствовал запах воска от свечей, лампадного масла и ещё чего-то специфичного — может быть сушёных трав или чего-то похожего. Всё чисто, прибрано, но чувствовалось: здесь недавно лежал покойник. Или может это воображение Артема разыгралось.

…

Они поднялись по узкой крутой лестнице на второй этаж. В светлом зале за большим столом уже сидел дьяк с помощником. По бокам комнаты, на стульях, расположились несколько человек — двое мужчин и трое женщин. Все Артёму незнакомые. Свидетели. Послухи, по-местному.

Ему дали бумаги.

Он читал договора внимательно. Медленно. Каждый пункт. Каждую строчку. Брачный договор. Договор о назначении управляющим. Договор-соглашение о порядке вступлении других договоров в силу. Права. Обязанности. Обязательные и существенные условия.

Главное — что у него были озвученные ещё в возке права. И что он становился управляющим завода. Остальное интересовало его мало.

Он подписал. Сначала брачный договор. Потом — договор о назначении. Потом другие бумаги. Перо скрипело, оставляя за собой ровную строчку: «Артем Пригожин, промышленник».

Потом бумаги подписала она. Мария Синцова — пока ещё Синцова. Дьяк аккуратно всё заверил. По экземпляру договоров передал Марии и Артёму. Третий взял себе.

Мария поднялась.

— Венчание через час.

Артём удивился — искренне, не скрывая:

— Сегодня? Через час?

— Да. — Она протянула ему бумагу. — Вот разрешение архиерея.

Артём прочитал. Церковнославянская вязь — разбирать тяжело. Но смысл понятен. Разрешение на второвенчание получено.

«Однако!»

Время поскакало как-то чересчур быстро.

Они вышли из дома. Сели в разные возки — Мария в свой, Артём в нанятый. Церковь Архангела Михаила. Стоит тут же, на улице. Ехать—буквально два дома. Никакой помпы. Никаких гостей.

Внутри храма было малолюдно и холодно. Пахло ладаном и воском. Священник — пожилой, с усталым лицом — ждал их у аналоя.

Всё было просто. Без особых церемоний. Одежду ни Артём, ни Мария не меняли. Второвенчание, ведь. Венцы сбоку, не над головой. Чин торжественный, но какой-то проходной. В рабочем порядке. В рамках чина Мария произнесла покаянную молитву — тихо, ровно, без эмоций. Артём стоял рядом и думал, что никогда не видел местных женщин такими. Мария была собранной. Отстранённой. Как будто она не замуж выходила, а подписывала деловую бумагу.

Чин прошёл быстро: полчаса или около того.

Обет верности дали, кольцами обменялись.

Всё.

Теперь они муж и жена.

В приходские книги внесли запись о венчании. Фамилия Марии стала не Синцова, а Пригожина. Такая же, как у Артёма.

Он посмотрел на неё. А она смотрела на свечу перед иконой. Губы чуть шевелились — не то молитва, не то просто привычка.

«Вот я и женат», — подумал Артём. И сам удивился: никаких чувств. Ни радости, ни горечи, ни страха. Пустота. Тихая, звенящая пустота.

Как будто он только что не женился, а подписал договор аренды. Что, в сущности, было правдой.

…

По приезду из церкви Артёму показали его покои.

Комната на втором этаже. Окно, выходящие во двор. Натопленная изразцовая печь — тёплая, уютная. Стол. Стулья. Платяной шкаф. Сундук для вещей. Пустая книжная полка, на которой сиротливо лежала Библия. Масляный светильник. Два подсвечника на три свечи.

В красном углу — три иконы. Артём опознал только деву Марию с младенцем Иисусом. По бокам — ещё два дядьки с нимбами. «Потом разберусь, что за святые», — отметил он про себя.

В шкафу висел стёганый атласный халат. На полках лежали две рубахи-косоворотки, домашние штаны, нижнее бельё. Внизу стояли домашние туфли. Всё новое. Всё пахло лавандой.

Под кроватью — ночной горшок. На полу — толстый ковёр, не знавший пылесоса. Вот и всё убранство.

«Вот такая у меня персональная камера», — некстати подумал он.

В дверь постучались. Вошла девушка — молоденькая, в тёмном платье и белом переднике.

— Барин, ужин в восемь, в столовой.

— Где это?

— Я приду, покажу.

— А время? Как я узнаю?

Девушка замялась:

— Я приду вовремя. А так — часы с боем есть в зале.

— Хорошо.

Она удалилась. И только когда дверь закрылась, Артём запоздало подумал, что забыл спросить, как её зовут.

Он лежал на кровати, бездумно глядя в потолок. Потолок был чистый, побелённый. Ни трещин, ни пятен. Чужой потолок. Чужая кровать. Чужой дом.

Чужая жена.

За ним пришли ровно без десяти восемь. Слуга — тот самый пожилой, с бакенбардами. Иван, как позже выяснилось.

— Барин, прошу к столу.

Артём поднялся. Одернул домашнюю рубаху. Пошёл за слугой. Тот нёс свечу. В её неверном свете по коридору скакали призрачные тени. Спустились на первый этаж. Прошли немного. Опять поднялись. Второй этаж. Другое крыло.

Здесь всё выглядело более обжитым. Ковры на полу. Картины на стенах — какие-то пейзажи, какие-то тёмные портреты. Артём скользнул по ним взглядом и отвёл глаза. Не его предки.

Столовая была просторной. Длинный стол —на дюжину человек, не меньше. Но сегодня сервированы были только три места: одно на ближнем конце, два других — на дальнем. И два подсвечника на пять свечей.

На ближнем конце—его место. На дальнем—Мария. Сбоку от нее—Катя. Девочка была в тёмном платье, с аккуратно заплетёнными косичками. При виде Артёма она подняла голову и посмотрела на него — серьёзно, без улыбки.

Он сел.

Белая скатерть. У каждого серебряный прибор. Фарфоровая посуда. Тарелка с нарезанным хлебом. Ужин в судках. Перед Артемом запотевший графин с водкой и графин с красным вином. Тарелка с закуской.

— Сбитень и чай подадут чуть позже, — сказала Мария. Она заметила, как Артём изучает стол.

Ужин прошёл в молчании. Только слышно было, как царапают приборы о фарфор. Артём ел, не чувствуя вкуса. Мария — аккуратно, маленькими кусочками. Катя ковырялась в тарелке, но мать бросала на неё короткие взгляды — и девочка послушно отправляла в рот очередной кусок.

Принесли самовар, заварку, сбитень. Артём хотел было попробовать сбитень, но в последний момент передумал и налил себе чаю. Крепкого. Без сахара.

Поели. Дождались, пока Катя допьет чай со сладким. Мария поднялась. Артём встал следом.

— Я устала, — сказала она. — Завтра в десять приедут братья. Надо их известить, что управляющим стал ты. Решение по ним — твоё. Хочешь — увольняй. Хочешь — оставляй. — Она помолчала. — Главное, чтобы в этом доме они больше не появлялись.

— Понятно.

— Я пошла спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дядя Артём, — сказала Катя.

Артём посмотрел на девочку. Серьёзные глаза. Тоненькие косички.

— Спокойной ночи, Катя.

Он повернулся к Марии:

— Как сделать, чтобы меня завтра разбудили в восемь? Чтобы я попил чаю? И чтобы у меня были часы в комнате?

— Часы выберешь сам в часовой лавке. Закажешь — доставят. Об оплате я позабочусь. — Она говорила сухо, по-деловому. — В восемь разбудит Иван. В половине девятого принесут чай с булочками.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Они развернулись спиной друг к другу и вышли в разные двери. Мария — в свои покои. Артём — в коридор, где его уже ждал Иван с зажжённой свечой.

«Иван, — повторил он про себя. — Слугу зовут Иван. Служанку — не знаю. Жену — Мария. Дочь — Катя. Трёх человек запомнил.»

Он усмехнулся.

Потом шёл за слугой по тёмным коридорам и в голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств. Только шорох шагов, скрип половиц, неверный свет свечи.

В своей комнате он разделся, лёг в холодную кровать. Взгляд в верх. Чужой потолок. Чужая кровать. Чужой дом.

А жизнь?

Чужая? Или, все-таки, своя?

Он задул свечу.

«Спокойной ночи, Артем».

Глава 11. Новое время.

Утро. Восемь часов.

С негромким стуком в дверь в комнату вошел Иван.

Поставил кувшин с водой, рядом небольшой тазик для умывания. Душистое мыло. Полотенце.

— Барин, восемь часов. Через полчаса принесут завтрак.

—А бритьё? Приборы для бритья?

—Вы сами или вас побрить?

—Сам.

—Сейчас принесу.

Артём сел на кровати.

Потёр лицо ладонями.

Новый день. Новая жизнь. Усмехнулся.

Едва успел с утренним туалетом, как в дверь постучали снова — на этот раз деликатно, едва слышно. Вошла служанка. Та самая девушка, что вчера приходила насчёт ужина. В руках — поднос: горячий чай, горячие булочки, варенье в розетке, сливочное масло на блюдце.

— Доброе утро, барин.

— Доброе. Как звать-то тебя?

— Марфуша.

— Марфуша, — запомнил Артём. — Приведёшь меня в главный зал без десяти десять. Всё поняла?

— Да, барин.

Она вышла.

Он прилег на кровать, откинулся на подушки. Завтрак в постели. Первый раз в жизни. В прошлой жизни — не считать же больницу? Там не завтрак, там кормёжка. А тут — белая салфетка на подносе, серебряная ложечка, варенье в хрустальной розетке.

«Барин, — подумал он. — Управляющий заводом. Привыкай.»

Он усмехнулся и откусил булочку.

В половине десятого он уже был выбрит, умыт, одет. Вчерашний сюртук. Свежая рубашка. И начищенные не им сапоги.

Ровно без десяти десять в дверь постучал Иван.

— Барин, в зале вас ждут. Извольте пройти.

Артем вздохнул:

— Пойдем, куда ж деваться-то….

Они пошли —коридор, лестница, еще коридор, еще лестница. Теперь уже не темные, освещенные. И люди шмыгают туда-сюда. А вот и зал, где вчера был подписан договор.

В зале уже полно народу.

Мария — во главе стола. Всё в том же чёрном платье. Всё с той же чёрной лентой в волосах. Лицо спокойное, собранное. Дьяк — тот же, что вчера заверял документы. Помощник его — с краю, с пером наготове.

И двое мужчин.

Примерно сорокалетнего возраста. Оба — в добротных кафтанах, но без претензий. Один — бритый. Редкие светлые волосы, зачёсанные набок. У второго — небольшая бородка, усы. И тяжёлый взгляд исподлобья.

Братья Ребровы. Иван и Семён. Управляющие. Пока еще управляющие.

Артём сел напротив дьяка, справа от Марии.

Мария поднялась.

— Ну что ж. Все в сборе. — Она обвела присутствующих взглядом. — Господа, мы собрались сейчас, чтобы исполнить волю моего покойного мужа. Бывшего мужа.

Она чуть запнулась на этом слове, но продолжила ровно:

—Согласно завещанию, если я выйду замуж, я имею право решить вопрос с управляющим заводом. Так вот: я снова вышла замуж. И с сегодняшнего дня я назначаю нового управляющего. Это мой муж — Артём Пригожин.

В зале воцарилась мёртвая тишина.

Сказать, что братья были поражены — ничего не сказать. Они онемели. Буквально. Рты приоткрылись, как у рыбы, выброшенной на берег. Иван пошел красными пятнами. Семён побагровел.

Мария даже не соизволила их познакомить с Артёмом. Она показала своё отношение к ним — и это отношение было предельно ясным. «Вы мне никто».

Тишина угнетала.

Наконец Иван Ребров откашлялся. Голос у него оказался неожиданно тонким — почти писклявым, что странно контрастировало с его массивной фигурой.

— Можно ли... ознакомиться с завещанием?

Мария кивнула дьяку:

— Ознакомьте их.

Дьяк передал лист. Братья склонились над ним почти соприкоснувшись головами. Читали долго. Тщательно. Водя пальцами по строкам. Переглядывались.

Наконец Семён поднял голову. Голос у него был низкий, с хрипотцой:

— И каков же наш текущий статус?

— Я не знаю, — сказала Мария. — Обращайтесь к новому управляющему. Он скажет.

Все посмотрели на Артёма. Он сидел спокойно, даже расслабленно:

— Нас не познакомили.

Иван Ребров встал, выпрямился, рука костяшками пальцев упирается в стол:

— Иван Ребров. Управляющий... — он осёкся. — Бывший управляющий заводом сельскохозяйственного оборудования и литейных мастерских.

— Семён Ребров, — буркнул второй, тоже вставая из-за стола. — Управляющий оружейным заводом. Бывший.

— Вот и познакомились, — сказал Артём и повернулся к Марии: — Мы больше не нужны?

— Нет. Вы свободны. —её голос все такой же спокойный, будничный.

— Ну и отлично. — Он поднялся. — Господа, предлагаю прямо сейчас проехать на завод.

Братья переглянулись. Но вслух ничего не сказали. Собрались. Поклонились Марии — она едва кивнула в ответ. Вышли.

В возке Артём молчал. Братья тоже. Иван Ребров нервно теребил край кафтана. Семён смотрел в окно.

Артём думал о том, как Мария вела себя. Ни одной лишней фразы. Ни одной лишней эмоции. Все быстро, чётко, жёстко.

…

Завод представлял собой территорию, огороженную добротным забором. Два больших цеха — оружейный и сельскохозяйственных машин. Небольшой литейный цех с двумя печами. Складские помещения. Вспомогательные постройки. Всё — не новое, но добротное. Станки, верстаки, рабочие столы. Каменная кладка, мощные стропила, паутина по углам. И мерзкое тусклое освещение сквозь небольшие мутные окна.

Артём обошёл территорию вместе с братьями. Сначала рассказывал и показывал свою епархию Иван, потом Семен. Артем вышагивал молча. Не комментируя. Лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Видно было, что братья дело знают туго, что на земле творится понимают. Как управленцы-вполне себе специалисты. Дернуло же их в игры с не своим имуществом играть. Впрочем, Артем их понимал. Если брать аналогии, то Синцовский завод, по местным меркам, не Газпром, конечно, но на Кировский завод вполне потянет. Как устоять перед искушением отжать такое производство? Вот бес их и попутал…Покуда Артем так размышлял, братья шли чуть позади, переглядывались, но вопросов не задавали.

В заводоуправлении Артем ознакомился со структурой и действующими подразделениями. Рассказывали Иван, Семен и два вызванных дьяка -делопроизводителя. Потом Артем осмотрел помещения.

—Я буду сидеть здесь—он показал на кабинет Семена Реброва.

—А вы—он посмотрел на братьев, –будете располагаться рядом, в кабинете Ивана, вдвоем. Если вас устраивает, можете пока оставаться моими заместителями, Иван — по гражданской продукции. Семён — по оружейной. Зарплата на этот месяц, как у меня. Потом будет зависеть от показателей вашей работы.

—Пока? —переспросил Иван.

— Пока, – подтвердил Артем, — надо присмотреться друг к другу, вдруг мы не сработаемся. Или я ошибся в вашей компетенции. Месяца через два-три решим окончательно. Тогда же и о постоянных рабочих местах для вас поговорим. А пока так, в тесноте, да не в обиде. Иван, до конца дня, пока Семен будет своим переездом заниматься, реши вопрос со столами. Мне в кабинете нужно три стола-со стульями. Один для совещаний-длинный, примерно на дюжину человек. Один для писаря. И один для меня, с двумя тумбами. На сегодня мы расстанемся, а послезавтра, если вы согласны продолжать работу, я жду вас в 10 в моем кабинете. Если не согласны, у вас есть еще полдня, чтобы забрать свои вещи. Что решили?

—Я буду работать—быстро согласился Иван.

—Я тоже хочу работать—добавил Семен.

—Ну и отлично. Послезавтра в 10. Жду.

Артем развернулся и покинул заводоуправление.

Завтра у него уже было расписано.

…

Начал с переезда.

С утра в пансионе Артем собрал пожитки. Набралось почти два мешка вещей. Ничего, вроде, не покупал, а накопилось. Артем даже удивился. А еще бумаги, чертежи, посуда. Его чудолампы. И самое габаритное и тяжелое – холодильник. Присел на кровать в как-то враз опустевшей комнате. Огляделся. Холодно. Пусто. Какой-то мусор на полу. Пыль. Откуда взялись? Когда жил, не замечал за собой такой грязи. Даже уютно было временами, а тут…

Он вздохнул. Накинул шапку, полушубок и в два приема перенес все добро в уже стоявшие внизу санки. Пансионный служка кряхтя помог спустить холодильник.

Лошадь фыркала на легком морозце, из ноздрей шёл пар. Артем уложил поплотнее вещи, перетянул веревкой.

Пансионный служка стоял в душегрейке и треухе на крыльце пансиона, смотрел на Артема, на это добро.

— Барин, а правда, что вы женились? — спросил он.

— Правда, — коротко ответил Артем.

«Господи, откуда он уже знает?» удивление Артема было непередаваемым.

—На вдове, заводчика? На той что давеча мужа схоронила? —деликатностью служка не страдал.

— На ней.

Служка помолчал, потом выдохнул:

— Чудно́. Вы ж не из этих... не из вдовьих охотников.

Артем затянул веревку туже. Этот разговор начал его напрягать

— Жизнь — она такая. Бывает, что выворачивается неожиданным боком. И не спрашивает, твоих хотелок. А ты волен согласиться или нет. Я—согласился.

— Понятно, — служка пожевал губами, — баре, вишь, тоже плачут.

— Бывает и веселее. Но не сейчас.

Вышла хозяйка пансиона.

—Жаль, что так скоропостижно съезжаете. Вы были неплохим постояльцем

—Так бывает, --непонятно к чему повторился Артем.

—С вас еще три серебряника.

—Так я же, вроде, за месяц вперед ещё когда заплатил? – удивился Артем.

—Это за ремонт. Побелку на стене зашоркали, в полу щербины… делать надо.

Артем торговаться не стал:

—Вот,—а сам подумал: «Вход рубль, а выход три. Дешевый пансион, ничего не скажешь», но вслух ничего не сказал.

Артем запрыгнул в санки, взял вожжи. Кинул серебряный служке:

—Спасибо, за помощь, за то, что за лошадью следил. Прощай.

— Счастливо, барин. — служка, поймав монету, поклонился, — и тебе не хворать.

Хозяйка стояла на крыльце молча, поджав губы.

Лошадь тронула. Артем сидел в санках, чувствуя холод.

Дом, где жил — теперь чужой.

Дом, куда ехал — чужой.

Да и весь этот мир—чужой.

В прошлой жизни, он себя чужим, конечно, тоже иногда ощущал, но мир был свой. А тут…

Вздохнул, расправляя вожжи…

—Н-но, красивая!

По пути заехал в часовую лавку. Купил каминные часы с супердолгим заводом, которого хватало аж на целых двое суток.

Мария. Катя. И комната для него. Теперь его дом –третий по улице от церкви Архангела Михаила. Ничего, он привыкнет. Это ему уже было не впервой тут.

Лошадь мерно бежала по снегу. «Вот так и живём», — подумал Артем, утерев перчаткой нечаянную слезу от холодного ветра.

…

После обеда—мастерские.

Когда Артем вошёл, в нос ударило привычной смесью масла, окалины, дерева. Под потолком плавал слой дымки. Мерный шум станков, визг от обработки металла, гул голосов. У станков и верстаков стояли мастеровые. В дальнем конце вокруг Федора собралось нескольких чего-то обсуждающих рабочих. Рядом у верстака Семён с Трофимом склонились над винтовкой. Иван что-то сосредоточенно точил на станке, качая ногой. Артем зашел в свою выгородку, скинул полушубок, повесил на гвоздь. Сел за свой стол, перебрал чертежи, посмотрел бумаги. Ничего срочного. Вышел в мастерскую, окликнул ближайшего работника:

—Иван, перерыв. Кликни людей, чтоб сюда все подошли.

Звяканье откладываемых инструментов, шарканье ног, затихание останавливаемых станков.

Подождал пока рабочие собрались, подтянулись розмыслы. В мастерской воцарилась непривычная тишина. Только в горне тихо шумел огонь. Откашлявшись, начал:

—Народ, у нас появился оружейный завод.

—Как появился? Какой завод? А зачем он нам?—зашумели разом все вокруг.

—Завод оружейный, синцовский, вы наверняка знаете такой. Я, сейчас, там управляющий. Как появился—не важно. А нужен он для выполнения контракта с ратным приказом. К осени нам надо сделать тысячу ружей и почти миллион патронов.

Рабочие объемы и сроки понимали. Кто-то присвистнул, все разом заговорили. Поднялся гомон.

—Тихо, тихо—подняв руку успокоил собравшихся Артем—вас эти сроки и объемы практически не касаются. Ваша работа будет заключаться не в объемах, а в экспериментальных образцах. В отработке технологии. Работа штучная, но подходить надо с умом. Сначала просто сделать. А потом постараться сделать правильно.

Он оглядел собравшихся:

—Здесь мы будем отрабатывать идеи, делать образцы, испытывать – Артем сделал паузу, чтобы они прониклись, потом продолжил: —здесь мы будем делать будущее. Двигать прогресс.

Григорий кивнул, но видно было, что он не до конца уловил разницу.

Семён качнул головой:

— Хозяин—барин. Только нам то что?

—Вам-единичные экземпляры, экспериментальные образцы. Работа многообразная. Постоянно новая. Маленькими партиями на маленьком производстве.

Артем кивнул на верстак с винтовками.

—Сейчас надо доработать винтовки. Технологию нарезки стволов. Патроны. Пули. Фрезерные станки. Делать лампы, ластики. Сейчас вот домашние ледники пойдут.

И продолжил:

— А теперь давайте работать. Мастерская маленькая, работы много. Она важная, поэтому спрашивать буду жестче. За ответственность будет соответствующая доплата. Кто не хочет повышенного спроса тут, может перевестись на завод. Там все стандартно.

Все разошлись. Артем к себе за стол. В руках повертел какие-то счета, заявки.

«Сюда нужен менеджер. А то и два. А так как появился еще и завод, то нужна полноценная кадровая служба».

Дом, завод, мастерская…Новая семья.

…

Вечером Артем оплатил и забрал из мастерской несколько чудоламп, прихватил большую бутыль с рапсовым маслом.

Снег идти перестал еще днем и сейчас дорога была гладкой и комфортной. При свете луны, да еще со зрением Артема дорога была прекрасно видна и без освещения. Видимо у лошадей тоже хорошее ночное зрение, потому что его лошадка бежала по дороге не спотыкаясь и не сомневаясь.

Он приехал как раз к восьмичасовому ужину. Со временем у Марии было строго. Если ужин в восемь, это значит в восемь. Если полдевятого, то еда уже на кухне. Они сидели на разных концах длинного стола. Мария на одном конце, он — на другом. Катя рядом с мамой. Но сегодня что-то изменилось. Тишина не была такой напряжённой. Скорее — задумчивой.

После ужина Артём попросил:

— Задержись на некоторое время. Если не устала.

Мария заинтригованно кивнула. Катя тоже не ушла. Стояла притихшая рядом с Марфушей. Их никто не выгонял.

Артём выставил на стол три новеньких чудолампы. Налил масла, проверил, пока пропитается фитиль. Зажёг одну. Потом вторую. Потом третью. Комната залилась ярким желтоватым светом — непривычно ярким и постоянным, не колеблющимся, после свечей и масляных плошек.

Катя, замерла:

— Ой!

— Нравится? — спросил Артём.

Девочка закивала. Потом начала бегать вокруг стола, смеясь и хлопая в ладоши. Тени от ламп бежали по стенам вслед за ней.

Мария смотрела молча. Потом сказала:

— Я эти лампы, конечно, видела. Но дома, это выглядит по-другому... Дома это впечатляет.

Артем предложил Марии сесть, отодвинув стул. Присел рядом:

— Теперь о деле. У меня есть план. Первое: мы перепрофилируем производство сельскохозяйственных машин в оружейное. Зимой это наиболее безболезненно — спрос на сельхозтехнику минимален. Весной мы уже делаем ружья. И нам за это платят.

Мария слушала, не перебивая. Лишь кивнула Марфуше, мол Катю пора готовить ко сну. Та увела упирающуюся девочку.

— Второе: чтобы делать ружья, нужно закупить недостающее оборудование. Перестроить литейку.

—Это понятно. Продолжай. —лицо Марии было бесстрастно.

Не смотря на хорошее освещение и свое зрение Артем не мог уловить ни одной эмоции на ее лице. «Ей только в покер играть…»—подумал Артем. Но вслух говорил другое:

—Третье: построить отдельный завод по производству патронов и капсюлей, вместе с химическим производством.

— Отдельный?

— Отдельный. И подальше от города. Химия очень взрывоопасна. А патроны—это порох. Если рванёт — чтобы не разнесло всё остальное.

Мария опять кивнула. Потом уточнила:

— А рабочие? Если «подальше», то как они добираться будут?

—А сейчас как?

—По-разному. В основном пешком. А кто с попутными телегами договаривается. И это я про свой говорю. А он достаточно близко к городу стоит. А если завод будет у черта на куличках, то кто ж работать-то туда пойдет?

Артем задумался.

—Да, надо будет порешать вопрос…

Он посмотрел на неё с новым интересом. Он ожидал, что она будет задавать вопросы о деньгах. Или о сроках. Или о том, не разорит ли он её. Но она спросила о рабочих...

— Видимо, придется организовать подвоз. Сделаем специальные повозки, продумаем маршрут, чтобы и других возить. Смены построим так, чтобы не совпадали с другими заводами… — ответил он. —Я подумаю ...

— Поняла. — Она помолчала. — Ещё одно. Братья Ребровы. Ты оставил их заместителями. Почему?

— Потому что они знают производство. Потому что у них связи с поставщиками и заказчиками. Потому что уволить их сейчас — значит получить двух врагов с информацией о заводе. А мне нужны союзники.

— Они нас ненавидят.

— Пусть. Но сейчас работающие на нас они ценнее, чем уволенные.

Мария долго смотрела на него. Потом кивнула — медленно, как будто соглашаясь с собственными мыслями.

— Хорошо. Я поняла.

Она поднялась. Артём встал следом.

— Спокойной ночи, Артём.

— Спокойной ночи, Мария.

Она вышла. Он остался в зале — один, среди трёх ламп, горевших ровным желтоватым светом.

«Дамочка непростая, — повторил он про себя. — Ох, непростая. И откуда у неё это всё? Откуда эти вопросы?»

Он вдруг подумал: а что, если Мария годами сидела рядом с мужем, слушала, впитывала, училась — и теперь, когда его не стало, расправила крылья? И турнет его как Павел турнул?

«Может, и так… Может, и так… Но с другой стороны—мы, ведь, обвенчались…»,— подумал он.

Он задул лампы. Поднялся в свою комнату. Лёг в кровать. Посмотрел на потолок — чужой, но уже не такой чужой, как в первый день. Завтра — снова на завод. Чертежи, расчёты, станки, братья Ребровы. Тысяча ружей к октябрю. Патронный завод. Химический участок.

А ещё — где-то на периферии — мысль о том, что его жена, его, по сути, фиктивная, но вполне законная жена, только что показалась умнее, чем он предполагал. И опаснее? —этого он не знал. Пока не знал…

Он закрыл глаза. Мерно тикали часы. Дом спал.

Глава 12.Реформы I.

В бывшем кабинете Семёна Реброва — теперь кабинете Артёма — он начал с простого вопроса лично братьям:

—Ну так как? Не передумали? Работать будете?

—Да,— кратко ответил Иван.

Семен что-то буркнув утвердительно кивнул головой.

После этого признания покорности Артем организовал совещание с братьями и прочими начальниками:

— Значит так, — сказал он, повесив на доску большой лист бумаги и начав рисовать толстым свинцовым карандашом — Создаём следующую структуру подразделений. Первое и главное: сбыт. Сейчас у нас есть заказы, примерно до конца года. Но что потом будет—вилами по воде писано. А нам нужен четкий и предсказуемый поток заказов. Это и будет главнейшей задачей отдела сбыта. Второе: производство. Мы—завод. Хребет нашего существования –производство. Значит, роль этого подразделения –работать ритмично, экономично, делать всё качественно и в срок. Что бы знать, что и как делать нужно третье: Конструкторско — технологическое бюро. Которое будет разрабатывать нужные конструкции, отрабатывать и следить за технологией производства. Четвертое: отдел снабжения. Для качественной и бесперебойной работы нам нужно сырье и полуфабрикаты. А для правильной работы производства нужен пятый отдел. Это: планово-экономический. Будем планировать и считать экономику. И жестко контролировать все показатели работы.

Далее:

Шестой отдел: бухгалтерия. Платить налоги и прочие платежи, контролировать финансы предприятия и вот это вот все -- это их задача. Седьмой отдел: управление персоналом. У нас достаточно большой завод. Счет персонала идет на сотни людей. Работы тут очень много. Ну и, наконец, восьмой отдел: административно-хозяйственный. Хозяйство у нас большое. Им надо управлять.

Братья слушали. Иван кивал — кажется, он уже смирился с новым положением. Семён хмурился, но молчал. Дьяки же не сильно-то вслушивались в откровения Артема. Новая метла по-новому метет. Знамо дело. А потом все обратно в привычное русло повернет, первый раз, что ли?

Артем смотрел на это болото. Мрачнел. Руки сами собой сжимались в кулаки. «Что ж, господа-хорошие, весна покажет, кто и где гадил.»—мысли у Артема были не то, чтобы приятные или злые. Мысли были самые, что ни на есть, прагматичные. «Что, я просто так с потрохами Марии продался?» и «Тысяча ружей и почти миллион патронов осенью сами по себе не родятся. Будем помогать. И, если понадобится, то и пинками. А, заодно и прогресс двигать»

Первый производственный цех, работавший над уже полученными заказами Артем запланировал оставить за Иваном. Второй, бывший сельскохозяйственный, который нужно было срочно модернизировать под производство артемовской винтовки—решил передать Семену. Рискованно, конечно, но что делать. У Артема просто под рукой никого другого столь же компетентного в производстве не было. На общее руководство своей мастерской Артем запланировал поставить бывшего десятника Федора. Патронное и химическое производство оставил за собой. Как и общее руководство.

…

После совещания, когда уже все стали расходиться Артем остановил Федора и Семена Реброва:

– Федор, ты далеко не уходи, постой в коридоре, подожди немного.

—Хорошо, барин.

Потом Артем обратился к Семену:

—Семен можно тебя на минуточку?

—Да?

—Давай присядем

Артем взял два стула у длинного стола, за один из которых сел сам, а другой предложил Семену. Последние выходившие, те кто присутствовал на собрании, с любопытством оглядывались на Артема и Семена.

Последним выходил Иван, переглянувшийся с братом.

Когда все вышли Семен аккуратно прикрыл дверь, подошел к столу и сел на предложенный стул.

— Семен…, — Артем вдруг замялся, — Семен, я хочу предложить тебе самое главное дело. Руководство новым ружейным цехом. Предварительно этот цех надо организовать.

—Организовать?

—Ну да, распланировать, провести строительные работы, купить оборудование, набрать людей, научить их, контролировать все-и стройку и последующую работу…

Семен нахмурился

– Я цеха не строил…

—Зато ты знаешь, как должен работать оружейный цех. Вот и сделай также, только лучше… Как, потянешь?

Артем испытующе посмотрел на Семена, а у самого внутри все сжалось, а вдруг откажется?

Семен как-то подобрался, сжался:

—Артем…, — он взглянул на Артема, — можно мне так тебя называть?

—Да, конечно

— Артем, после давешнего разговора у Марии ты решил мне довериться?

—А что такого? Неприятности у тебя с Марией не со мной, пока что. Что в моем выборе тебя смутило?

Семен усмехнулся, помолчал.

— Да нет, ничего… в общем, что мне сейчас делать?

—А делать следующее: пока сельскохозяйственный цех дорабатывает, доделывает заказы ты возьми парочку розмыслов и чертежников и сделай чертеж цеха. Даже не чертеж, а схему. Как и какие сейчас стоят станки, расположены рабочие посты. Думаю, дня тебе на это будет достаточно. А потом ты прикинь размещение станков, верстаков и прочих рабочих постов для производства ружей. Покажи мне. Мы обсудим и наметим что дальше делать…

— Хорошо.

– Сколько тебе понадобится времени, чтобы начертить схему нового оружейного цеха?

— Ну…, я думаю, дня за три-четыре справиться...

– Вот и отлично, — повеселел Артем, — через неделю я тебя жду с обоими схемами. Сделаешь раньше—приходи раньше, не чинись. Можешь консультироваться с Иваном, но больше пока никому ничего не рассказывай. И помощникам накажи молчать. Договорились?

—Договорились.

—Ну, иди, выполняй… и попроси Федора зайти, он в коридоре должен быть.

Артем передохнул: первое дело сделано. Теперь Федор. Он был легок на помине, как раз открывал дверь.

—Федор? Проходи, садись.

Федор, мявший в руках шапку, аккуратно прикрыл дверь, словно она хрупкая и присел рядом с Артемом на краешек стула.

—Да, барин.

—Федор… я тут вот, что подумал, — Артем испытующе посмотрел на Федора, — расти тебе надо.

– Зачем расти? У меня вполне нормальный рост. Больше не надо.

—Да ты не понял. Не телом расти, а в должности. Ты ведь десятником уже какой месяц работаешь, верно?

—Третий скоро будет

—Вот. Я и подумал: работаешь ты неплохо, давай мы тебя определим в начальники мастерской. Бывшей мастерской, а сейчас конструкторского бюро и экспериментального завода. Конструкторское бюро тебя будет заботить только с точки зрения обеспечения его работы: оборудование, рабочие, инструменты… Конструированием я буду напрямую заниматься сам. А твое дело – обеспечить работу. Понятно?

—Понятно

—Вот…, а еще экспериментальный завод. Который сейчас лампы делает, опытные ружья станки… Ты же эту работу сейчас хорошо знаешь, верно?

—Верно

—Ну, вот. Будешь продолжать этим заниматься дальше. Тебе все понятно, или какие вопросы есть?

—Да пока никаких, в общем-то…

— Вот и прекрасно. Завтра я приказ выпущу и вступай в новые права… Присмотри себе место, где сидеть будешь…и запланируй в ближайшее время на территории поставить хороший сруб пятистенок для розмыслов. Мое место туда переедет, а ты будешь сидеть в моей выгородке, понятно?

—Да чего уж не понять.

—Вот, поторопись…Дом срубить сколько времени займет?

—Ну, я думаю – месяц

—Месяц, это долго очень долго… Можешь взять не одну бригаду строителей, а несколько. Но, чтоб дом для розмыслов был готов через две недели, а лучше – дней через десять. Справишься?

— Тяжко будет, но я постараюсь.

—Уж постарайся. И сделай. Две недели максимум.

Кабинет опустел. Артем встал, потянулся.

Заварил чай.

«Секретаршу, что ли, завести?» Внезапно возникшая мысль заставила улыбнуться. А что? Сколько он не бывал у местных промышленников, в заводоуправлениях – одни мужики. А он возьмёт уборщиц и секретаршу для представительских нужд заодно. Женщинам тоже надо зарабатывать, копеечку в дом нести. Мысль стоила обдумывания. А еще нормальный туалет. Не нужник на улице, как сейчас, а теплый ватерклозет с канализацией. Сразу какой рынок сантехники откроется. Раковины, унитазы, краны, трубы. То же дело. Но это все потом. Сейчас есть дела поважнее.

…

Плановый отдел. Сюда решил посадить дьяка, сильного в числах и подьячего пободрей, посмышлёней. Хотя тоже растить надо, мышление в правильном направлении выправлять.

Вызвал посыльного пригласить дьяка и подьячего в свой кабинет.

Дьяк — сухой, с редкой бородкой, держался прямо, но видно было, что насторожен. Подьячий — молодой, с живыми глазами, но изрядно робел.

— Садитесь, — Артём указал на стулья. — Буду говорить прямо. Мне нужен плановый отдел. Считать, планировать, контролировать. Вы — его первые работники.

Дьяк чуть склонил голову:

— Счётное дело я знаю. Казённые бумаги веду давно…

— Отлично, — перебил его Артём, — но вы должны не просто складывать приход с расходом. Вы должны понимать, куда уходят деньги, где мы теряем, а где зарабатываем. Каждый станок, каждый работник, каждый пуд железа — должен быть на учёте. И это, посчитанное и учтённое, использовать с умом.

Подьячий несмело спросил:

— А бухгалтерия на что?

— Хороший вопрос. Бухгалтерия считает то, что уже произошло. А вы будете считать то, что будет завтра.

Оба удивлённо переглянулись.

— Как это?

Артём сделал паузу, припоминая занятия по экономике в институте:

— Ну, вот, смотрите. Купили товар за десять монет. Продали за двенадцать. Это прибыль?

— Прибыль, — быстро ответил молодой. — Две монеты.

Старый промолчал.

— А если следующую партию придётся покупать за тринадцать? — спросил Артём.

Молодой замялся.

— Тогда выгода сомнительная, — осторожно сказал дьяк.

— Вот именно. Продали сегодня, а завтра не сможете купить сырьё. Значит, сегодня вы не заработали, а проели будущее. Покажет вам это бухгалтерия? — нет, конечно.

Подьячий нахмурился. Дьяк сидел молча, но видно было, что думал, соображал.

— Вот так. Или ещё пример. Станок стоил сто монет. Мы им не пользуемся. Приходит покупатель, даёт девяносто. У нас прибыль или убыток, если продадим?

— Убыток. Десять монет, — уже менее уверенно сказал молодой.

— Нет. Прибыль.

Оба уставились на Артёма.

— Но как? — вырвалось у обоих.

— Мытари каждый год берут пятнадцать монет с каждого станка, верно? Если станок стоит без дела — мы теряем пятнадцать монет. Если продаём за девяносто — получаем деньги и экономим на налоге. А сэкономленные деньги — заработанные деньги. Получается: девяносто плюс пятнадцать — сто пять. На пять монет больше, чем вложили. Чистая прибыль.

Старый дьяк медленно кивнул, понимая.

— Бухгалтер покажет убыток в десять монет. А на деле — выгода. Вот в этом и разница между счётом прошлого и расчётом будущего.

Подьячий хлопал глазами.

— Мы так не умеем.

— Будем учиться вместе. Главное — стараться и спрашивать. Ошибки прощаю. Равнодушие и враньё — нет.

Дьяк кивнул:

— Это правильно.

— Начнёте с простого: нужна общая роспись. Сколько у нас людей, сколько станков, что тратим на сырьё, что получаем с продаж. Через неделю жду первый отчет. Только цифры и выводы.

— Сделаем. Но потребуется время, чтобы накладные поднять, цифры свести.

— Понятно. Но не растягивайте. Через месяц — другой вы должны знать завод не хуже мастеров.

Артём поднялся.

— Идите. И запомните: ваш отдел — глаза завода. Если глаза не будут видеть, то дело, бредущее в потемках, запросто в яму упасть может.

Будущие плановики-экономисты ушли к себе в раздумьях.

…

После плановиков Артем вызвал главного дьяка по бухгалтерии.

Игнат Савельевич. Пожилой, грузный, с цепкими, но усталыми глазами. Бывалый и тертый, он сразу прихватил толстую тетрадь в кожаной обложке.

«Приготовился, молодец», усмехнулся про себя Артем.

— Присаживайтесь, — Артём кивнул на стул.

Дьяк сел, положил тетрадь перед собой.

— Я так понимаю, вы теперь всё хозяйство завода ведёте, — сказал он негромко. — Меня пока не гоните?

— Не гоню. Вы мне нужны. Бухгалтерия — дело важное. Отныне заведем такой порядок: каждое утро ваш доклад. Коротко. Что пришло, что ушло, что лежит без движения. Каждый день сводка по долгам: что нам должны, что мы должны. Текущие платежи, недоимки. Обязательно должен быть график наших платежей на месяц, а лучше—на три месяца вперед. И график ожидаемого прихода денег на месяц, а лучше – на три.

Игнат Савельевич огладил бороду.

— Это можно. Только имейте в виду: если каждый день меня дёргать, то некогда будет книги сводить.

— Дёргать не будем. Будем работать в плановом режиме. Вам нужен помощник. Возьмите себе толкового писаря из молодых. Пусть помогает, а вы будете смотреть за главным делом.

Дьяк помолчал.

— Толковых мало. Больше любителей штаны протирать.

— Ну это уже вам решать. Спрос с вас. Вам и ответ держать.

Игнат Савельевич хмыкнул.

— Хорошо. Подберу, озадачу…

Он замялся.

— Ну? Что еще?

— Я хотел сказать: так по заводу заведено, что я веду общий учёт, а цеховые дьяки — свой. Иногда цифры расходятся. Надо разобраться.

— Это, конечно, надо. Разбирайтесь. Что не сойдётся — на отдельный лист. Как будет готово—утром доложите.

— Сделаю.

Артём поднялся.

— И ещё. Если видите, что где-то неладное творится, — говорите прямо. Хорошие новости меня радуют, плохие — спасают.

Дьяк тоже встал.

— Тогда у меня для вас первая плохая новость: запас угля на исходе. А деньги на закупку не предусмотрены.

Артём усмехнулся:

— Вот о чем я толковал. Графика платежей нет и вот результат. Завтра займёмся углём. А потом и графиком.

Игнат Савельевич коротко поклонился и вышел.

Дело к обеду. Артем перекусил пирожками. Запил крепким чаем. «Нужна столовая». Простая мысль, а дел за собой тянет на целый обоз. Артем еще заварил себе чая.

Сидел, смотрел на легкий парок над фарфоровой чашкой. Прихлебывал темно-золотистый напиток, вдыхал душистый аромат. И этот терпкий вкус…

С каждым глотком внутри разливалось тепло, росла уверенность.

«Тысяча ружей? Будет тысяча. И миллион патронов тоже будет.»

Глава 13. Реформы II

Длинный коридор. На полу потертый ковер. В воздухе—пыль. В торце кадка с полудохлым фикусом. По бокам кабинеты. Сейчас целью Артема был отдел снабжения. Пока там сидел только один Степан. Невысокий, сутуловатый, с пронырливым взглядом и честным лицом.

— Я сяду? — Артём кивнул на стул. — Разговор будет...

Степан засуетился, убирая какие-то бумаги, накладные.

— Какой разговор барин? Я всегда…

— Не суетись, — усмехнулся Артем перебивая словоохотливого работника, — обскажи, чем занимаешься, что делаешь?

— Закупал, что скажут. Возил, что требовалось. — ответил тот, собравшись.

— Вот. Теперь этим делом будешь ведать по-настоящему. Возьми себе помощника. А лучше – двух.

Артем пытливо глянул на Степана. Тот незамедлительно кивнул.

—Это, как ты понимаешь, не из-за блажи, а потому что дело такое. Нам нужно много железа, угля, леса. Заказы будут расти. Номенклатура расширяется. Огненный припас, войлок, свинец, вощеная бумага… Добавилась химия. А будет еще больше… Если снабжение провалишь — встанет не только завод, встанет наше будущее – конструкторское бюро. И химическая часть тоже встанет. А наши ружья без патронов и капсюлей-просто металлический хлам. Дубина.

Степан выпрямился.

— Понимаю.

— В кассе для тебя будет постоянная сумма, которую ты можешь тратить без согласования. Но каждую неделю — отчёт: что купил, почём, куда пошло. Чтобы я всегда знал и был в курсе событий.

Степан кивнул.

— Будет сделано.

—И остатки. Со временем мы определим, что будет важное и ты всегда будешь отчитываться, а что будет лежать до времени. Но главное—ты должен знать и мне показать, что и в каких количествах потребляет завод за период. Скажем, за неделю. Или за месяц. И будешь отчитываться за потраченные суммы.

Артём исподлобья глянул на него.

— И Степан, не дай бог, если я узнаю, что ты цену завысил или с поставщиком за моей спиной сговорился, — погоню. И сделаю тебе плохо. Веришь?

Взгляд Артема был тяжел. Настолько, что казалось сам воздух в каморке сгустился. Степан опустил глаза:

— Верю.

— Вот. И ещё: я хочу, чтобы ты сегодня же к вечеру разобрался с углем. Он у нас на исходе.

Встали почти одновременно. Выходили в коридор заводоуправления вместе. Сначала Артем, потом Степан.

…

Степан пошел по снабженческим делам, а Артем пошел в комнату, которую он давеча предназначил для административно—хозяйственной части. Когда зашел, то увидел, как тут командовал Онуфрий — степенный, неторопливый мужик, который уже много лет ведал складскими помещениями, двором и обозом завода. Раньше он числился десятником, а теперь Артём решил поднять его выше.

— Здрав будь, Онуфрий. Я зайду?

— Барин, не вгоняй меня в блуд гордыни! Почто спрашиваешь?

Артем неторопливо прикрыл дверь, сел.

— Я тебе уже говорил, что будешь дьяком по административно-хозяйственной части. Двор, склады, конюшни, обоз, печи, заборы — всё твоё. Чтобы строения стояли крепко, охрана блюла, везде было чисто, тепло и ничего не падало на голову.

Онуфрий выслушал, кивнул:

— Так и тщусь. Только сразу говорю: людей не хватает. Двое стариков у меня, да и только. Мне бы молодых, которые бегают, как угорелые.

— Набирай помощников сам. Двух-трёх. Гляди, чтобы не ленивые были.

— Уж не впервой.

— И ещё: ты теперь дьяк. Не десятник. Поэтому и спрашивать будут с тебя, не как с десятника. Будешь проявлять инициативу по делу – похвалю. За недогляд – ответишь. Будешь лениться, ждать приказа—погоню. Мне нужен работник, а не бессловесное нечто, которое пока не пнешь, не пошевелится. Я понятно изъясняюсь?

Онуфрий пожевал губами.

— Это я понимаю. Лишь бы работу делать не мешали.

— Я не буду мешать. Но порядок теперь такой: каждый понедельник — короткий отчёт. Что сделано, что нужно сделать. Понятно?

— Понятно.

— Вечером жду, поговорим про уголь. И проверь все крыши и печи. Все-таки зима на дворе. А еще мне нужен расклад по освещению. Что, где, чем освещается. Расходы на это дело. Про крыши, освещение и печи поговорим завтра. Успеешь подготовится?

Онуфрий поднялся.

— Хорошо, я подготовлюсь. Все расклады дам. А по крышам я сразу скажу: материал нужен.

—Подготовь заявку. Напиши на бумаге, что и чего нужно. Завтра это и обговорим.

Онуфрий хмыкнул:

— Обговорим, чего ж не обговорить…

– Ну давай, занимайся делами. И углем. До вечера, —и Артем отправился к самому важному человеку.

Открыв дверь в другом конце коридора Артем попал почти в самую большую комнату на этаже. Посреди которой пока одиноко стояли два стола заваленные бумагами. Ну это пока. Пока тут не поставят шкафы, про которые задумал Артем. А сейчас за одним из двух столов одиноко сидел тонкий мужик с чудным именем Феофил.

Это был дьяк (Артем его тоже повысил из подьячих), отвечающий за персонал.

Феофил — сутуловатый, жилистый, с быстрыми глазами и вечной привычкой теребить нос. На завод пришел мальчиком-рассыльным. Потом стал помощником писаря, писарем, подьячим по разным поручениям. А теперь Артём решил доверить ему всех работных людей завода. Обязанности обсказал заранее. Дал время на подумать с ответом.

Когда Артем вошел, Феофил сидел как-то боком, будто готовый вскочить. И увидев Артема он не замедлил быстро подняться.

— Здрав будь, Феофил. Обдумал наш разговор?

— И тебе не хворать, барин, — выходя из-за стола, быстро ответил Феофил, — разговор я обдумал. Работа понятная. Это я потяну. Я ж тут с младых ногтей работаю. Всех тут знаю. Кто чем дышит, кто на что способен…

—Это хорошо. Я надеялся на твой положительный ответ, — кивнул в ответ Артем, —на неделе сюда приедут шкафы. И в этих шкафах ты на каждого, слышишь, на каждого работника заведёшь папку. Вот листок, что и какие сведения ты должен будешь собрать.

Артем протянул листок Феофилу.

—Понимаю, что работа большая и не очень быстрая. Но в следующем месяце я должен буду иметь возможность увидеть, при желании, папку на любого работника нашего завода. С информацией. Возьми себе двух писарей в помощники. И начинай трудится.

— И ещё, — продолжил Артём, — присмотри мне толкового писаря. Молодого, но не пустоголового. Чтобы мог писать быстро, соображать с полуслова. И чтобы умел держать язык за зубами. Еще сделай ящик для писем и повесь у проходной. Объяви всем, что туда можно кидать любое письмо, касающееся завода. Читать буду я. Рассмотрю каждое. Но только то, что подписано. Кляузы и пасквили без подписи рассматривать не буду. Как на всех папки заведешь — отчитаешься. Тогда и сделаем выводы, чего ты стоишь. Задание понятно?

—Да, барин.

—Ну вот и отлично, выполняй. Писаря мне пришлешь, как только подходящего человека присмотришь.

Пройдясь по заводоуправлению Артем начал понимать управление какой махиной он на себя взвалил.

…

Вечером прошел первый разбор полетов. Уголь. Осталось мало. Но никто не почесался, не забил в набат, не закупил.

«У каждой проблемы должна быть фамилия, имя и отчество»—эту заповедь одного из лучших менеджеров своего мира Артем помнил. А тут —ответственны все и никто. Это надо было исправлять.

— На складе должен быть минимум месячный запас угля, — он посмотрел на Степана. Тот сразу взвился:

— А деньги? А заявка? А откуда я узнаю?

— По деньгам: пиши заявку на каждый следующий месяц на покупку сырья и материалов. Одна из строчек-уголь. Остатки узнавай у кладовщика как минимум раз в неделю. Вопросы?

— А сколько денег просить?

— Ну, слушай… не выставляй себя таким глупым. Объем потребления на зиму и на лето-тебе кладовщик скажет, чай не первый день работает. Если не сможет сразу сказать — озадачь его посчитать за каждый месяц прошлого года по накладным. Цену угля ты сам знаешь. Еще вопросы?

У Степана вопросов больше не было.

— Ежемесячную покупку угля и других материалов, полуфабрикатов и сырья надо предусмотреть в графике оплат, — взгляд в сторону Игната Савельевича, — а сейчас надо выдать Степану сумму для покупки необходимого угля на месяц.

Тот просто кивнул.

Взгляд опять в сторону Степана:

— Уголь начинай покупать прямо завтра. За неделю чтобы месячный запас на складе образовался.

Больше вопросов ни у кого не было.

Братья Ребровы сидели молча, только глазами по сторонам водили. Раньше такие вопросы решали они. Сейчас просто следили за действом. И не сказать, что ситуация им нравилась.

Следующий день Артем начал с прохода по цехам. Шел, смотрел, запоминал.

Потом разговор с Иваном Ребровым: тут прибрать, там порядок навести, обсудили вопросы по выполнению уже имеющихся заказов.

Потом Семен Ребров: что со схемами? Начали прикидывать как реорганизовать и модернизировать производство.

Потом Игнат Савельевич. Платежи на сегодня, платежи на завтра, остатки в кассе, на счетах.

Потом опять в цех уже с Семеном Ребровым, чтобы посмотреть на местах его выкладки, обсудить, что, где, как…

После обеда мастерская, или патронное производство, или химическая лаборатория…. Задание десятникам, чертежи и эскизы розмыслам, работа мастерам, работникам…

И так каждый день.

…

В технологическое и конструкторское бюро, как только справили новоселье, Артём нанял ещё пятерых парней — молодых, амбициозных, только что со школьной скамьи. Захотел поговорить лично с этими шестнадцатилетними пацанами. Посмотреть, как загораются их глаза. Пока пусть поработают помощниками чертежников. Познакомятся с производством. Потом – чертежи, легкие расчеты. Технология обработки металлов и дерева.

В светлой выгородке, которую Артем устроил в новом здании, пахло свежим деревом. Крепкий новый стол, не скрипучие стулья, две лавки. И божественный запах нового сруба. Пройдет полгода-год и запах выветрится, но сейчас… сейчас Артем наслаждался ароматом.

Оглядев стоящую перед ним стайку нахохлившихся юнцов, Артем вздохнул. Все-таки, розмыслов нового типа ему придется растить самому.

— Ну что ж…, — Артём обвёл всех взглядом, — мне нужны настоящие работники. Те, кто не боится делать руками и думать головой одновременно.

Парни переглянулись. Один, рыжеватый, с исцарапанными пальцами, не выдержал:

— А мы справимся? Мы ж только школу закончили.

— Справитесь, если не будете лениться. Лень — единственное, чего я не прощаю. Ошибки — прощаю. Глупые вопросы — тоже. Но в меру.

Второй, пониже, с живыми глазами, спросил:

— А платить сколько будете?

Артём усмехнулся:

— Пока — вы ученики. И оплата соответствующая. Через полгода, кто себя покажет, — вернемся к этому вопросу. Через год подведем итог ещё раз. Лучшие получат отдельные задачи и отдельные деньги. Но требовать буду строго.

Рыжеватый кивнул:

— Это понятно.

— Тогда первое задание: идите в цех. Найдите десятника Егора Ивановича. Он насчет вас в курсе. Расскажет и покажет мастерскую. Наш экспериментальный завод. Смотрите, слушайте, запоминайте. Потом поставит к делам по своему разумению. Работайте, что скажут. Не стесняйтесь спрашивать, что не поняли. По утрам—не опаздывать. По вечерам—не сбегать раньше времени. В конце недели каждый расскажет мне, что увидел, что понял, чему научился. Прощается все, кроме отсутствия хотения и отсутствия прилежания.

Парни зашевелились.

— Всё, идите. И не бойтесь испачкаться. Сейчас ваша задача понять материал, рабочую работу. Считать и рисовать чертежи будет только тот, кто поймет, как и что делают рабочие.

Проводил глазами, вздохнул.

Люди. Обученные люди. Это проблема.

А ученые—это проблема вдвойне.

…

Недели пролетали как взмах ресниц.

По субботам к вечеру Артём, неспешно ехал к своему новому дому — к дому Марии. А тут все тоже: ужин в молчании. Прощание перед сном. Но в зале было уже не так сумрачно. Постепенно увеличивающееся количество чудоламп работало.

Первое воскресенье для женатого Артема было не совсем обычным. Первый полноценный выходной после приезда в Смоленск. Первый — в новом доме. С новой женой. С новой семьей.

Утром церковь:

— Так надо — Мария была непреклонна.

Потом семейный обед в зале, который днем оказался вполне себе светлым. Лепнины в зале почти не было, но были картины.

—Бывший муж коллекционировал, — пояснила Мария.

Некоторые пейзажи и портрет крестьянки с сыном Артему очень даже понравились.

После обеда — баня. Настоящая, русская, с веником и квасом. Артём парился долго, до изнеможения. Последний раз он так банился ещё в Чернигове. А сейчас с наслаждением смывал с себя заводскую грязь, усталость, бесконечные цифры и чертежи.

Потом нега отдыха с вкуснейшим квасом. Да еще и нескольких сортов на выбор. Артем нежился, смаковал квас, дремал… В комнате тишина. Одиночество. Никто его не дергал, не беспокоил. Кайф, как он есть. Артем и кайфовал.

До ужина.

Там все было стандартно. Сиденье на двух концах длинного стола. Звяканье приборов в тишине.

—Спокойной ночи Артем.

—Спокойной ночи, Мария.

Впрочем, ночь и правда была спокойной. Артем спал до утра как убитый.

Глава 14. Праздники и суета вокруг.

За заботами о перепрофилировании производства Рождество и Новый год подкрались незаметно.

Артём работал как проклятый. Завод, мастерская, чертежи, братья Ребровы, найм рабочих, расчёты по патронному производству, по химическим делам. Дни сливались в один бесконечный марафон. Он просыпался затемно, завтракал в одиночестве, уезжал на завод, возвращался к ужину, изредка говорил с Марией о делах и падал в кровать. Но салоны Лакристы старался не пропускать.

В первый же салон после женитьбы Артем, набравшись решимости, подошел к Лакристе:

—Я…—он смешался.

Лакриста внимательно посмотрела на него своими проницательными глазами.

— Вы чем-то смущены? Хотите рассказать про свою свадьбу?

— Но как? —Удивился в очередной раз Артем, —впрочем, это не важно.

То, что Смоленск — это большая деревня, где все обо всем всегда знают, он уже стал привыкать. И то, что за ним, за его поступками следили—тоже.

—Я хотел сказать…

—Что вы не посетите мой рождественский бал? —Подхватила Лакриста, — это было понятно сразу. Семейный траур. Не до балов, понимаю…

По ее взгляду было не понятно, сочувствует она Артему или слегка глумится, а может просто наслаждается его , такого гордого и недоступного, смущением…

— Да, примерно это я и хотел сказать, предупредить…и что сожалею… — Артем начал путаться в словах и от этого смущаться еще больше.

Но Лакриста не помогала, сполна давая Артему пройти эту дорожку до конца самому.

—И я хотел бы, чтобы вы передали мои извинения…мои сожаления госпоже Василиссе, по поводу моего отсутствия. Если вдруг она… если вдруг ей это будет нужно и это окажется необходимым.

Артем наконец выпутался и сдавленно вздохнул

—Но, если вы позволите, я хотел бы продолжать посещать ваши несравненные салоны по средам и, по возможности, по понедельникам. Вот.

Рука Артема, сжатая в кулак, медленно разжалась.

—Конечно, —Лакриста все также полуулыбалась, —конечно, приходите. Вас никто не гонит и я всегда буду рада вашему присутствию. И да, я передам ваши сожаления госпоже Василиссе. А сейчас, прошу меня извинить, меня ждет Семен Прокопьевич, он давно хотел рассказать про свои суконные мастерские.

—Да, конечно—Артем склонился в поклоне, – я буду вам благодарен.

Лакриста внимательно посмотрела на Артема:

—Я это запомню, — она легонько стукнула сложенным веером по его груди. И серьёзно добавила — теперь вы мой должник.

Что-то в этих словах Артему не понравилось.

…

Время шло. На салонах Лакристы все так же обсуждали новости промышленности. В очередной раз спорили о паровых машинах, станках. Говорили о торговле, производстве, финансах. Редко, но делились слухами о магах и их работах и заботах. Артём слушал, мотал на ус, иногда вставлял реплику. Один раз был в политический понедельник — и пожалел.

Обсуждали неизбежность войны. Либо Польша с Литвой против Смоленска и Владимира. Либо Польша, Литва и Смоленск — против Владимира и каких-то мелких княжеств. Либо все против всех. Говорили горячо, размахивали руками, ссылались на тайные депеши и агентурные донесения.

Какой-то отставной тысяцкий с седыми бакенбардами, по-хозяйски убрал вазу с цветами прямо на пол, а на освободившемся столике разложил карту и стал тыкать толстым пальцем рисуя три варианта коалиций. Лакриста, незаметно подойдя сзади, бросила Артёму:

—Не слушайте его, он ещё в прошлом году предсказывал войну со Швецией

Тысяцкий обиженно поджал губу. Лакриста премило ему улыбнулась:

— Ну не будьте букой—Она легонько стукнула его веером по руке—Не обижайтесь. Ведь было же такое, верно?

—Он улыбнулся, тая под ее взглядом:

—Был грех. Но в политике танцует не один танцор. Партия складывалась на войну, но вытанцевали пока мир.

Все трое рассмеялись. Лакриста — легко, Артем — понимающе, тысяцкий — принужденно.

Но остальные продолжали спорить — уже без карты, зато с удвоенным жаром.

Отойдя от столика Артём присел в углу и помрачнел.

Война — это хорошо для оружейника. Заказы, деньги, прибыль. Война — это плохо для всех остальных. Смерть, разруха, голод. Он не был пацифистом. Но он не хотел войны.

И ещё одно не давало покоя: Смоленск в союзе с Польшей? Против Владимира? Это не укладывалось в голове. Артём мало знал о местной геополитике, но чутьё подсказывало: такой союз — ловушка. Для Смоленска. Для княжества. Для него лично.

Кстати, о деньгах.

Все сроки прошли, а деньги от ратного приказа так и не пришли. Во вторник Артему пришлось ехать, искать тысяцкого Петрова, жаловаться, говорить, что срывается заказ. Заодно показал официальную жалобу, которую накатал в ратный приказ. Понятно, что никто сейчас не прислушался. Но там стояла дата, печать приказа и фамилия регистратора. Таким образом свою задницу, на случай срыва заказа и последующего расследования, Артем прикрывал. Для себя решил, что если деньги до нового года не поступят, в следующий раз он попросит и добьется официального ответа от Петрова.

С тысяцким они разговаривали в пафосном «Эксельсиоре», за обедом. Вот пусть Петров бумагой за бесплатную кормежку и расплачивается. Или сам шевелится начнет. В конце концов он тоже официально ответственный за заказ винтовок.

Петров, видимо, все понял и проникся.

Аудиенция у Князя Георгия Всеволодовича состоялась буквально через день. Князь — всё так же, с красным носом, мешками под глазами и уже под мухой. Но взгляд острый, цепкий — выслушал Артёма молча. Тот рассказал об успехах: доработанный образец ружья, ружейный завод, патронный завод, химическое производство.

Князь выслушал. Хмыкнул:

—Молодец, работаешь. Верю, что стараешься. Жду поставку первой сотни ружей.

— Не будет поставки, ваше высочество. —как-то совсем буднично заявил Артем.

—Это почему же? —удивился князь. Так его давно никто не обламывал.

— Денег нет, ваше высочество. Предоплата не поступила.

Князь нахмурился. Повернулся к Петрову:

— Почему?

—И я, про тоже, ваше высочество. Бумаги все оформлены, заявки подписаны. Строка в бюджете есть, а денег нет.

—Не понял…—как-то даже с обидой недоуменно произнес князь—Ну-ка боярина по финансам сюда. Быстро!

Пока ординарец бегал за боярином, князь о чем-то тихо потолковал с Петровым. Тысяцкий оправдывался, разводил руками, мало что в грудь себя не бил. Лицо князя мрачнело и наливалось кровью.

Пришли двое: боярин, совсем не шаблонно тучный, а подтянутый, лощеный. И дьяк. В очках и с пачкой бумаг в кожаной папке.

Князь, со все еще мрачным и покрасневшим лицом, спокойно и очень вежливо поинтересовался у боярина счетами на оплату. На полковые пушки для гвардии, на строительство восточного пограничного острога и на ружья Артема.

Боярин бодро отрапортовал, что мол все идет по утвержденному его высочеством графику. За более подробным пояснением переадресовал вопрос дьяку.

Дьяк — пожилой, с бегающими глазками — начал что-то бормотать про проведенную оплату пушек, про задержки в сдаче объектов острога. Про загруженность казначейства, про согласования. Про ружья не сказал ни слова. Князь слушал молчал. И опять начал наливался кровью. Когда дьяк почти иссяк, князь поторопил:

—Всё?

Дьяк по второму кругу начал объяснять, что пушки проплачены, объекты не сданы, казначейство загружено…

Князь слушал секунд десять. Потом вдруг резко гаркнул:

— Мо-о-олчать!

Дьяк заткнулся.

— Тысяцкий? — Князь повернулся к Петрову.

Тот развёл руками:

— Я отправлял запрос, ваше высочество. Ответа не было.

— Ответа не было, — повторил князь. Пожевал губами — Ответа не было.

— Милейший, —он обратился к боярину, который, по-видимому, все еще не видел тучи, собиравшиеся над ним, —вас, по просьбе вашего заслуженного дядюшки, сюда зачем поставили?

—Э-э-э…—до него что-то начало доходить

—Вас сюда поставили дело делать, а не по балам каблуки истаптывать. Время уже два часа пополудни, а вы, как мне сказывали, только-только появились в присутствии. При таком радении вопрос о вашем дальнейшем пребывании в должности, может исчерпаться сам собой. Ввиду отсутствия вашего присутствия. Прошу впредь не допускать такого недоразумения. И с утра быть на работе.

Боярин стал покрываться красными пятнами:

—Я…

—На вашем заслуженном дядюшке ваши негоразды тоже могут отразится, он ведь за вас лично ручался. —Князь внимательно рассматривал боярина, как будто в первый раз видел. —Вы этого хотите?

—Но дело же делается! —наконец смог произнести нечто осмысленное боярин.

—Ответ неверный.

Князь повернулся к ординарцу:

—Пригласи завтра к обеду князя Юлаева. Он давно о своем брате хлопотал. Похоже, вопрос с местом решился.

Боярин стоял на вытяжку, белее мела. А сейчас просто рухнул на колени:

—Не губи милостивец. Службу зубами выгрызу. Дай еще один шанс! Последний!

Князь пристально посмотрел на боярина сверху вниз. Потом с усмешкой продолжил, обращаясь к ординарцу:

—Ладно, князя Юлаева можешь не приглашать, но дело на его брата принеси. Надо память освежить. —и продолжил, глядя на боярина—а ты, милейший, чтобы с утра и до вечера тут об отчизне радел. Я все понятно изложил?

И, не дожидаясь ответа, повернулся к дьяку:

— Значит так. Сейчас. Принесешь документы на платеж по ружьям. И документы на острог.

—Не надо ходить, все есть.

Дьяк трясущимися руками залез в папку:

—Это на острог—Он вытащил пачку бумаг, хотел подать князю, потом понял свою ошибку. Полез снова в папку, вытащил еще бумажку—А это на платеж по ружьям Пригожина. Оплата по приложению к договору.

Князь повернулся к все еще стоящему на коленях боярину.

—Чего замер? Работай. Подписывай бумагу.

Тот быстро встал, у дьяка волшебным образом в руках оказалась чернильница и перо. Боярин подписал бумагу на услужливо подставленной папке. Князь, размашисто поставил свою резолюцию: «Оплатить немедля!»

Потом обратился к дьяку:

—Сейчас обсудим острог и потом ты сегодня же в банке добьёшься перевода средств промышленнику.

Он повернулся к Артему:

—Доволен? Можешь быть свободен. А мы о своих делах тут поговорим.

Дьяк угодливо кивнул. Артем с легким поклоном развернулся и вышел. Вроде не его отчитывали, а руки все равно подрагивали.

…

На следующий день был сочельник. Артём этого даже не заметил — он и так днём ел через раз. Зато проверил счёт в банке. Пополнение прошло. Цифры в выписке грели душу больше, чем любой рождественский глинтвейн.

А день, оказывается, был постным. Ужин был не по времени, а поздно вечером, «после первой звезды». Стол был усыпан сеном и соломой — традиция. Обязательная молитва. Ели кутью, рыбу, вареники, пироги и прочее постное, запивали взваром. В Чернигове Артём не припоминал соблюдения поста перед Рождеством. Впрочем, тогда у него были совсем не семейные заботы. А тут — худо-бедно — семья. Жена. Ребёнок.

Катя ковырялась в кутье, вылавливая изюм. Мария сидела прямая, молчаливая, в тёмном платье. Артём смотрел на них — и думал, что ещё полгода назад он был один в пустом пансионе, ел дошик местного разлива и не знал, доживёт ли до весны.

Теперь у него завод. Контракт с князем. Жена. Дочь — пусть и не родная.

«Странно все это», — подумал он. На больше мыслей не хватило. Он так измотался за последнее время…

На Рождество пошли в церковь. «Модную», как оказалось. Об этом позаботилась Мария. Храм был полон: свечи, золото икон, запах ладана, гул голосов. Артём увидел многих знакомых по салону Лакристы. И её тоже. Она стояла в левом приделе, в тёмно-синем платье, с неизменной ниткой жемчуга в волосах. В платочке, который больше открывал, чем скрывал. Заметила Артёма. Легонько кивнула, буквально одними глазами.

Рядом стояла Василиса. Зеленое платье. Рыжеватые волосы. Темная пелерина на плечах.

«Рука. Менуэт. Поворот.»

Внутри Артема аж все заныло. Сердце сжалось. Все имеет свою цену. И завод тоже.

Она словно что-то почувствовала. Оглянулась, увидела Артема, смешалась.

Мария это заметила. Но ничего не сказала.

…

Подарки к празднику. Артём задумался о них еще две недели назад. Кате — куклу. Фарфоровую, с румяным лицом, настоящими волосами и красивым платьем. Руки – ноги двигаются, голова поворачивается. Дорогущая. Но выглядела не хуже, чем куклы из его прошлого мира.

С Марией было сложнее. Он перебирал варианты: книга? У неё целая библиотека, книгами она интересуется. Читает. Но какую книгу он может подарить? Одежда? Это глупо. Он не знал ни моды, ни предпочтений, ни размеров Марии. Украшение? Наверное, это чересчур для фиктивного брака, но он решил рискнуть. Долго выбирал, сомневался.

В конце концов он купил серьги. Небольшие, золотые, с рубинами. Камень был тёмным, почти черным. Но при освещении вспыхивал насыщенным красным. Сильно, страстно. Это завораживало. «Слишком личное вышло», — сказал он себе. Но всё равно купил.

На ужин — это уже стало их традицией: чем бы Артём ни занимался, он всегда присутствовал на ужине, как, впрочем, и Мария с Катей — оба, не сговариваясь, пришли с пакетами.

Артём откашлялся:

— Это тебе, Катя. Поздравляю с рождеством.

Девочка развернула бумагу. Теплое ровное освещение чудоламп создавало эффект живого лица. Катя ахнула. Схватила куклу, прижала к груди.

— Спасибо, дядя Артем!

Глаза ее восторженно блестели.

— А это... — Артём запнулся. — Мария, это вам. То есть, тебе. Счастливого рождества.

Он протянул ей коробочку. Мария открыла. Серьги. Золото. Темные, почти черные камни. Она вытащила одну сережку. При свете чудоламп, создалось впечатление, что у нее в руках загорелась красная капелька. Она смотрела на нее долго. Потом подняла глаза.

— Спасибо, Артём.

Повисла пауза. Потом Мария — неожиданно смутившись — открыла свой пакет.

— А это вам… То есть, тебе.

Письменный прибор. Малахит. Тёмно-зелёный, с прожилками. Два подсвечника. Чернильница. Песочница. Пресс-папье. И ручка — с золотым пером.

Артём взял её в руки. Повертел.

— Ух ты…, красиво выглядит.

— Я знаю. — Она чуть улыбнулась. — Ты много работаешь, пишешь. Теперь у тебя будет достойный прибор. Как ты говорил: «Приятный климат бизнеса».

Они посмотрели друг на друга. И одновременно отвели глаза.

Потом было одаривание прислуги. Мария вручала свёртки — кому отрез ткани, кому мешочек с монетами, кому новый кафтан. Артём стоял рядом. Не при Марии. А рядом с Марией.

Две недели святок до Крещения.

По балам и маскарадам они не ходили — у Марии всё-таки был траур. Но много гуляли. Катались на санках с городских горок. Ходили на ярмарки, смотрели представления, глазели на городскую ёлку. Катя орала, играла и бесилась в полный рост и Артём ей в этом помогал — бегал наперегонки, катал на плечах, покупал леденцы на палочке.

Вечером, возвращаясь, Артём замечал, как краснели щёки у Марии. С голубыми глазами и белой кожей выглядело красиво. А ещё он заметил, что на эти выезды она носила его сережки.

А перед самым Крещением он приказал запрячь санки. И пригласил её покататься. Правил сам. Катя осталась с Марфушей, играла с куклами.

Они выехали за город. Снег скрипел под полозьями. Лошадь шла ровной рысью. Морозец крепчал, но под роскошным медвежьим пологом было тепло. Вокруг — белое безмолвие, еловые лапы под снежными шапками. Над далекими избами столбом подымался дым.

Они сначала молчали, потом говорили о чём-то незначительном. О погоде. О том, что в этом году снег особенно глубокий. О том, что Катя растёт быстро, что нужен учитель. И время летит так, что не заметишь, как придет время выдавать её замуж — Мария сказала это с улыбкой, и Артём вдруг понял, что никогда не видел, как она улыбается.

Потом снова молчали. Сидели под меховым пологом, плечом к плечу. Мороз щипал щёки. Лошадь замедлила шаг.

Когда подъезжали к дому — уже в сумерках, когда в окнах стали зажигаться первые свечи — Артём остановил лошадь прямо посередине малолюдной улицы. Повернулся к Марии.

И поцеловал её. Мягко, ласково, прямо в губы.

Она не ответила. Но и не отвернулась.

Молчание было немного неловким. Но только немного. Потом Артём тронул вожжи. Вот и ворота.

В доме он помог ей снять шубу. Пальцы их встретились на застёжке.

— Скоро ужин, — сказала она, — не опоздай.

— Скоро ужин—ответил он, — не опоздаю.

Пахло хвоей и пирогами. Артем поднялся в свою комнату. Сел на кровать. Потрогал губы, они всё ещё чувствовали холод. Или тепло. Её тепло.

Привычно тикали часы. Окна затянуло инеем. Где-то в доме Катя играла с новой куклой. Время шло своим чередом. Пора переодеваться к ужину.

«Фиктивный брак», — подумал Артём.

И сам себе не поверил.

Глава 15. Сухопарники с драматургией.

После зимних праздников Артём почувствовал себя отдохнувшим. И влез в работу по самое горло.

Мастерская делала чудолампы. Сначала для себя, для своего производства, а потом и на продажу. Они разлетались как горячие пирожки. Без преувеличения, лампы от мастерской Артёма Пригожина стали хитом этой зимы.

Он задумался над производством керосина. Нефти было раз-два и обчёлся — во всем Смоленске едва литров 50 нашел. По расспросам сведущих людей получалось, что нефти почти что и нет. Так, выходы на поверхность в глухих углах вроде Крыма или Предкавказья, куда сейчас не добраться. Оставил этот вопрос на более поздний период.

Фома со вторым приказчиком только успевали удовлетворять заказчиков. Деньги от ламп текли постоянно и уверенно. То же и с ластиками. Не великое производство, но копеечка постоянная. Несмотря на завод, считать каждую копейку Артем не переставал.

Вечером, после ужина, Катю отправили с Марфушей готовится ко сну, а Артем обратился к Марии:

— Сейчас надо будет вкладываться в модернизацию. У тебя средств – только имеющееся имущество и оборотные средства. Брать кредит – очень дорого. Предлагаю следующее: я модернизирую завод на свои средства, потом, когда пойдет прибыль, ты компенсируешь мои вложения из прибыли завода. А как рассчитаемся, ты мне будешь платить долю от прибыли. Плата на мое вложение капитала, так сказать.

Мария испытующе посмотрела на Артема, хмыкнула:

— Делец.

— Есть опыт. Ну так как же?

Она посмотрела на Артема, потом опустив глаза сказала тихо, но внятно:

— Я тебе доверяю.

Артема аж передернуло из-за своей расчетливости. Мерзко, гадливо… Но опыт с Павлом не прошел даром.

Определившись с финансами, Артем приступил к модернизации бывшего завода Синцова. На основное производство он заказал у Степана две паровые машины. Но с дополнением: в крышке котла сделать два отверстия с обечайками, диаметром по два локтя каждое. Одно закрыть глухой крышкой, в другое вставить арматуру для выхода пара.

— Зачем? — спросил Степан, вытирая руки ветошью.

— Для проверки. А при надобности – для ремонта и чистки котла. Накипь, грязь, все такое…

— Кто же котлы чистит? — удивился Степан. — Котёл живёт, пока не потечет.

Артем даже убеждать не стал. Он заказывал. Задача Степана – исполнить правильно.

— Ты забыл, что мне нужны еще поперечные ребра внутри. Поставишь обязательно, не забудь.

Степан пожал плечами. Не важно, что заказчик чудит. Главное, чтобы платил.

А Артем платил.

Ещё одну паровую машину, для экспериментов, Артём заказал у Василия. Тут вообще просто указал: верхняя крышка у котла должна быть съёмной. В крышке — арматура для заполнения водой и для выхода пара.

— Съёмная? — переспросил Василий. — А пар как держать?

— На болтах. С прокладкой. Поставишь свинцовую. Когда котел прогреется, при пробном запуске, тогда затянешь окончательно. Шаг болтов—три дюйма.

—Я в русской системе работаю.

—Ну, значит, подбери в русской системе расстояние.

— На болтах... — Василий почесал затылок. — Столько болтов — это долго делать. Золотыми они тебе выйдут.

– Тогда давай без болтов, просто отверстия для них предусмотри. А болты с гайками я тебе сам отсыплю, когда время придет.

—Договорились.

Пока ладились машины, Артём изобретал манометр. Точнее — не изобретал, а воспроизводил. Трубка Бурдона. Нашёл часовую мастерскую, готовую изготовить саму трубку с фитингом и привод от трубки к стрелке. Шкала — пустая, её Артём калибровал сам с помощью ртутного столба.

Ртутный столб на четыре атмосферы — это около трёх метров высоты. Заказ стеклянной толстостенной трубки такой длины для калибровки – это отдельная песня. Но Артем нашел мастерскую, вроде справились. С другой стороны, от стекла не требовалось идеальной прозрачности и прецизионной точности толщины стенки. Это, конечно, облегчало задачу. Но почти две сажени длины—это, все-таки, почти две сажени. Стеклодувам было сложно. Потом доставка и установка. Пришлось ставить ее в лестничном пролёте заводоуправления. Дьяки шарахались, косились на стеклянную трубку с блестящей тяжёлой жидкостью, крестились.

— Барин, это чего?

— Прибор.

— Для чего?

— Для знания.

Впрочем, простой котёл-«кастрюля» из меди, которые ладили Степан с Василием, был рассчитан на пару атмосфер, вряд ли больше. Медный котёл держит максимум три-четыре, а потом его раздувает как пузырь. Артём это помнил ещё по институтскому курсу сопромата.

Параллельно, тем же стеклодувам, заказал изготовление небольшой колбы с трубкой длинной в пару локтей. Это Артем переизобретал ртутный термометр Фаренгейта. Измерительную шкалу для термометра градуировал на диапазон ноль–двести градусов Цельсия. Градуировал этот термометр Артём тоже сам — по точке замерзания воды и точке кипения. Мастер, гравировавший шкалу и для манометра, и для термометра, молча делал свою работу. Но, видимо, мотал на ус. Когда Артем пришел с эскизами уже механического манометра и термометра часовщики сильно заинтересовались. Артем рассказал и обстоятельно описал то, что он хочет. И получил требуемое. По внешнему виду вышел совершеннейший стимпанк: медный бочонок диаметром с хорошую тарелку, черная изящная стрелка и циферблат цвета слоновой кости под стеклом, которое можно открывать вбок. А в закрытом виде фиксировалось барашком. Снизу у манометра выходил фитинг для трубки, а у термометра фитинга было два: входной и выходной потому, что он измерял температуру проточной жидкости.

С этой часовой мастерской у Артема сложились неплохие деловые отношения. Он им изготовил небольшие фрезерный и токарно-винторезный станки со всеми своими усовершенствованиями, а они стали обеспечивали его манометрами, термометрами и другим мерительным инструментом.

— Иван, — Артем в очередной раз втолковывал мастеру, что и как надо гравировать, — делаешь вот на этой бронзовой пластинке риски—небольшие одинаковые черточки, каждая пятая риска должна быть побольше, а каждая десятая—еще больше. Расстояние между рисками одинаковое. Крайние значения я тебе отметил. Сверху над большими рисками гравируешь вот эти числа.

Артем протянул Ивану бумажку с эскизом медной пластинки.

— На концах пластинки-отверстия под заклепки, — продолжал он, — потом риски зачернишь. Понятно?

— Понятно барин—пробасил Иван.

— И смотри, тут главное—точность и аккуратность.

— Все будет в лучшем виде

— Ну-ну…, забыл, как ты в прошлый раз ошибся?

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — с достоинством ответил Иван.

Заметив краем глаза движение Артем поднял глаза.

В проходе стоял господин Генрих Шварцкопф, хозяин мастерской

— Господин Пригожин, я хотел бы составить приватный беседа.

— Давайте поговорим. Где будем?

— Пройдем,—Шварцкопф сделал приглашающий жест рукой.

Они прошли в полумрак небольшого коридора. За боковой портьерой оказалась неприметная дверь.

— Прошу кабинет,—снова пригласил рукой Шварцкопф.

Комната. Небольшая. Почти вся задрапирована тяжелыми темными тканями. Только одно окно, но и то за занавесью. По углам горят четыре чудо лампы. Артем, увидя их, хмыкнул. Стол с еще одной чудо лампой. Перед ним два кресла.

— Прошу—Шварцкопф пригласил Артема сеть, а сам обошел стол и уселся в крутящееся кресло. На столе, покрытого синим сукном, кроме лампы и письменного прибора из какого-то темного камня с бронзовыми вставками ничего не было.

Артем уселся, устраиваясь поудобней. Вопросительно посмотрел на Шварцкопфа.

— Господин Пригожин, — незамедлительно начал тот—я смотреть с большой интерес на ваш заказ…Я думай этот прибор, много тип прибор, который вы проси делать, имеет спрос. Не сейчас. Но в близко будущее. Я думай прибор для мера дер друк[1] есть интересно. И для мера тепло, для мера дие варме[2].

— Друкмессер[3] унд варммессер[4]? — Артем попытался использовать свои скудные познания в немецком.

— О, я- я! — Радостно закивал головой Шварцкоп, услышав знакомые слова.

— Тогда давайте мы их назовем более технично: мессер фюр друк — манометр и мессер фюр варм – термометр.

— О, да. Дас термометр унд дас манометр,—немец, подняв голову к потолку попробовал новые слова на язык, — интересный прибор есть. И имя шён[5].

— Имя… что?—не понял Артем.

— Шен…э-э крастот…, найн[6], … э-э красот а –с трудом выговорил немец.

— Я думай, — продолжил он, — дас термометр унд дас манометр нужно продуциерн[7] э-э работай…, найн, э-э делай много для фабрики дер Смоленск. Я говорю… э-э прошу— делай вместе.

— Вместе? — Артем отрицательно покачал головой, — вместе не могу.

У меня своих забот полон рот. Иначе зачем бы я к вам пошел.

— О, найн, найн — немец понял, что высказался неправильно — продуцирен, э, делай —мы, изобретай — вы, господин Пригожин. Продавай — вместе… О, найн, продавай — мы, деньги пополам вместе. Ферштейн[8]?..э-э, понимай?

Он уставился на Артема.

— Ах, вот о чем речь…Я буду изобретать новые приборы, а вы делать их и продавать. А прибыль делить, так что ли? — переспросил Артем.

—Я-я, –радостно закивал головой Шварцкопф, соглашаясь с формулировкой Артема, —мы вместе делай гезельшафт[9]… э-э… артель. Мы — станки, работники, деньги. Вы—придумывай, э-э изобретай только для нас. Для наш вместе гезельшафт. Общий артель.

Почувствовав запах прибыли и получив принципиальное согласие Артема Генрих Шварцкопф начал действовать. Пригласил переводчика и дьяка ремесленной палаты и имел с Артемом продолжительный разговор, результатом которого была договоренность о создании совместного акционерного предприятия «Точные приборы», где Артем имел 1/3 акций, право вето и приоритет в обслуживании его заказов в обмен на эксклюзивные права по изготовлению приборов и мерительного инструмента, основанных на его идеях.

Когда измерительные приборы были готовы, примерно тогда же Степан и Василий сделали по машине. Степанову машину сразу определили на первый из общих трансмиссионных приводов в цехе, от которого индивидуальным шкивом приводился в движение каждый станок правой стороны. Артем мог собой гордится. Такого в Смоленске не было ни у кого. Но прогресс не был простым и безоблачным.

…

Артем с Семеном Ребровым, мастерами и розмыслами стояли в цехе и думали, как разместить общий трансмиссионный вал и станки левой стороны под вторую машину Степана, как недалеко от них раздался дикий крик.

Бороду токаря, работавшего на станке, намотало на вал и затянуло почти под вращающийся суппорт. Рабочий орал, заливая станину станка кровью из вырванной бороды. Он упирался из последних сил. Окружающие были в оцепенении. Артем и Ефим – другой токарь – с разных сторон сунули по железяке в передаточный механизм станка и его заклинило. Общий трансмиссионный вал продолжал вращаться. Пока бегали отключать привод паровой машины ремень привода станка от трения сначала задымился, а потом и загорелся. Рабочие срочно пригнали несколько тачек с песком и землей, принесли воды в ведрах. Когда общий трансмиссионный вал остановился потолок уже был затянут чадным черным дымом, сквозь который прорывались языки пламени. Пожар закидали песком, землей и залили водой. Пострадавших, кроме токаря, лишившегося почти всей бороды и изрядного куска кожи на подбородке, не было. Для Артема этот случай стал не звонком, а набатом по трудовой дисциплине и пожарной безопасности. В тот же день было созвано совещание руководителей, по результатам которого сделаны следующие действия:

По технике безопасности-предусмотреть муфты холостого хода на общий трансмиссионный вал и у каждого станка индивидуально.

Все рабочие работают в рабочих комбинезонах и головных уборах. Бороды и волосы должны быть коротко стрижены.

Организована санитарная и пожарная дружины.

В цеху установлены уголки пожарной безопасности с пожарным инструментом, ведрами, ящиком песка, кошмой и бочкой воды.

В заводоуправлении выделена комната для оказания медицинской помощи.

В штат завода введена должность врача-санитара. Это был не маг, но человек, обладающий медицинскими познаниями и умеющий оказывать первую помощь пострадавшему.

Требовалось разработать правила техники безопасности и действий по оказанию первой помощи и борьбы с пожаром.

Тут выяснилась проблема.

Бородатые и волосатые мужики сильно рисковали, работая на станках — намоткой бороды на крутящийся вал. Если на станке с ножным приводом его можно было практически сразу остановить, то тут... В общем, Артём издал приказ по заводу: борода не больше двух пальцев длиной и волосы обязательно стриженные, иначе к станкам не допускать.

Поднялся ропот.

— Барин, это ж против Бога! — возмущался пожилой токарь Еремей. — Борода — образ и подобие!

— Бога, может, и подобие, — отрезал Артём. — А для тебя — повод, который тебя в станок затянет. А потом—чик и все. Хочешь жить без головы — не стриги.

Для четверых умельцев-профессионалов сделали персональное исключение — бороды в чехлах. Вскоре трое из них обрезали бороды сами. Четвёртый — ни в какую. Артём перевёл его на станок с ножным приводом.

— Не буду бриться, — упёрся тот. — Хоть увольняй.

— Увольнять не буду. Просто будешь работать на старом станке.

Параллельно изготовили еще три фрезерных станка. Иван с Петром наладили процесс — теперь фрезеровка шла пусть и не идеально, но серийно. Потребность в подгонке деталей сильно упала. Высвободилось до десятка слесарей, которым тут же нашли работу.

…

Если первую паровую машину Степана поставили «как есть», то вторую паровую машину Степана, вернее котёл, перед применением в производстве Артём сразу же усовершенствовал: на верхнее отверстие вместо заглушки поставил сухопарник. Пар отбирал из него. Тут же присутствовал предохранительный клапан на две с половиной атмосферы и стрелочный манометр. Все паропроводы изолировал толстым слоем войлока. Андрея, молодого парня, которого Артем готовил на розмысла по эксплуатации оборудования Артем учил:

— Без сухопарника в цилиндр из котла может попасть вода. И тогда будет гидроудар. Машину разнесет в дребезги.

Хотя разница в годах была меньше 10 лет Андрей смотрел на Артема как на бога от механики. Мало что не молился. А Артем не замечал этого, просто втолковывал:

— Ты должен следить за оборудованием в цехе и за рабочими. Не только как они чистят и смазывают машину, но и отмечать каждую смену— сколько было потреблено угля, сколько воды, сколько масла. Каждый час должен отмечать давление и температуру в котле. А рабочий должен не только вовремя смазывать машину, но и следить за оборотами вала и чтобы стрелки температуры, давления и уровня воды в котле находились в зеленых секторах. Это важно. Это залог долгой и правильной работы машины. И безопасной эксплуатации.

Машину Василия Артём сделал экспериментальный. На ней он отработал автоматический ограничитель оборотов Уатта и конденсатор. Поставил все, уже отработанное: измерительное стекло для контроля уровня воды, стрелочный манометр, ртутный термометр. Поставил предохранительный клапан. Тщательно отполировал зеркало цилиндра. На каждом фланцевом соединении поставил свинцовые прокладки. Поставил пеньковый уплотнитель между цилиндром и поршнем.

Главной задачей было сделать сам конденсатор и три насоса: циркуляционный насос, который постоянно прокачивал воду по конденсатору из охладительного и по совместительству пожарного пруда, питательный насос, качавший сконденсированную воду обратно в котел и вакуумный насос, создающий разряжение в конденсаторе.

В результате модернизации машина Василия, хоть и была меньше машины Степана, стала примерно вдвое мощнее.

— Воду и уголь она не потребляет, а нюхает. И работает, — говорил механик Андрею, рассказывая про машину. Во время разговора он нет-нет, да и почёсывал непривычно коротко стриженный затылок. — Просто золото, а не машина.

Занимался Артём и общими работами. Построил крытый склад готовой продукции и сырья. переформировал охрану предприятия — организовал охранный периметр с собаками. И охрану техники безопасности. И жестокий контроль всего — от готовой продукции до контроля входящих работников на предмет перегара и внешнего вида.

— Опять пил? — останавил охранник рабочего у проходной.

— Так это... а кто не пьет? Пусти… А выпимши, потому что горе у меня…

—Горе у всех, кто эту землицу ногами топчет. А кто не пьет, тот работает. И деньгу зашибает. Иди проспись, рожа…

—Да я тебя…

—Что за шум, а драки…хмы… похоже драка намечается?—Артем как раз подъехал к воротам и решил вылезти из санок, выяснить причину крика.

—Да вот барин, Гришка выпимши. Не пущщаем по твоему указу.

—Молодец. А где старший по смене?

—Да вот он я,—из уже образовавшейся у ворот небольшой толпы рабочих выдвинулся вперед запыхавшийся десятник, имени которого Артем так и не вспомнил,—ограду обходил по регламенту. А тут слышу крик, вот и прибежал…

—Молодец, что службу блюдешь…что делать намерен?

—Дык это…Гришку—вон, дьяку по кр..крд…, тьфу, работникам записку черкну. А посыльный заодно и в цех забежит десятника там предупредит, что Гришка опять напился.

—Да ты что ирод, творить то собираешься? Барин не верь ему, я как стеклышко …—Пьяно встрял в разговор нарушитель.

Гришка дыхнул на Артема так густо, что Артему показалось, что он сам стопарик опрокинул. Арпем поморщился:

—Уволить.—и отвернулся было, намереваясь направиться к санкам.

—Не увольняй родимец!—Гришка бухнулся на колени—я третьего дня младенчика своего похоронил, баба после родов лежит, болеет, дети какой день не кормлены. Не могу я, душа горит. Первый пацан у меня был. Преставился, я даже покрестить его не успел

И Гришка, небольшой сивый мужик, уже с первой проседью, стянул с головы треух и заплакал навзрыд. Толпа заволновалась, послышались голоса:

—Не увольняй Гришку барин, хороший работник, железо знает. Рукастый. Горе у него. Войди в положение.

—Кто говорит? Выйди на свет.—Артем остановился, развернувшись к толпе лицом.

Вышли трое, один из которых сняв шапку обратился к Артему.

—Гришка—сосед мой. У него четыре девчонки и ни одного пацана. А тут вишь, родился пацан, да и помер сразу. А баба евойная в горячке мечется. А Гришка как младенчика-то захоронил, так сам не свой стал, запил с горя. А работник он неплохой. Десятник его постоянно хвалил…

—Тебя как звать?

—Семеном кличут.

—Значит так, Семен. Дуй в заводоуправление, в кассе спроси Игнатия Савельевича. Скажи, чтоб два серебреника тебе под отчет выдал. Потом сюда. Возьмешь Гришку и пойдешь к нему домой. Пускай твоя баба что-нибудь детишкам его поесть сварит. А сам вызови лекаря, пускай жену его посмотрит.

—Григорий…, Артем посмотрел на пьяного работника, всего в соплях и в слезах. —Да, барин, —Гришка так и не встал с колен…

— Сейчас приведи себя в порядок, умойся, дождись Семена и иди домой. Твою жену вылечат. Но ты чтоб не пил. Совсем. Хотя бы еще раз услышу, что за воротник закладываешь—прогоню прочь. Ясно?

Тот закивал, все еще держа треух в руках.

— Встань с колен…И шапку надень, чай не лето на улице. Завтра, как проспишься, чтоб мытый и бритый на работу явился. Зайдешь в кассу, скажешь, чтоб на тебя долг один сребряник записали. Все понятно?

—Барин…—в порыве пьяной благодарности Гришка попытался приложится к руке Артема и облобызать, — благодарствую барин, век не забуду…

— Вот и не забывай,— Артем брезгливо дернул рукой, не дав поцеловать страждущему. Потом обратился к толпе: – Остальные идите по рабочим местам, время уже…работать давно пора.

Артем сел в санки. На душе было тяжело. Надо подумать про больницу для рабочих и их семей. Посчитать — потянет ли. И про жилье. Казармы для холостых и многоквартирные дома для семейных, социальный найм…А еще про школу. Вечернюю для рабочих, а днем для их детей. Учить грамоте и счету… И построить столовую. Но это чуть позже. А сейчас дела более насущные.

Надо обеспечить производство мерительными инструментами и шаблонами.

Не будет скромностью сказать, что в течение пары месяцев часовая мастерская Генриха Шварцокпфа, а потом и артель «Точный прибор» работали практически только на него. Калибры, скобы, пробки, шаблоны — всё делалось по его чертежам. Он требовал точности до десятой части линии (0,25 мм), и часовщики поначалу бунтовали:

— Это же не часы, зачем такая точность?

— Это инструмент, от которого зависит, попадёт солдат во врага или нет. Точность в производстве, точность в бою. Вопрос жизни и смерти.

Часовщики вздыхали, но делали.

Артём организовал архив, где хранились оригиналы чертежей, технологические карты. И лабораторию контрольно-поверочных инструментов, которая занималась не только производством, но и входящим контролем материалов и сырья от контрагентов. Каждую партию проверяли. Пробовали материал на прочность, на твердость, на разрыв. Нужны были не только прессы, но и точные весы и приборы. Методики измерения. Поверочные образцы…

Еще пару месяцев назад Артем даже представить не мог, сколько всего нужного и потребного вылезет в процессе налаживания массового производства. И он ещё хотел все это предусмотреть и спроектировать самостоятельно. Оглядываясь назад, он удивлялся своей наивности. Но сейчас он был не один. В процессе работы складывалась команда. В которую он принял даже братьев Ребровых.

[1] Давление (нем.)

[2] Температура (нем.)

[3] Измеритель давления (нем.)

[4] Измеритель тепла (нем.)

[5] Красивое (нем.)

[6] Нет (нем.)

[7] Изготовлять (нем.)

[8] Понятно? (нем.)

[9] Общество (нем.)

Глава 16. Взгляды.

Отношения с Марией были неровны.

Артём не мог подобрать другого слова. Именно неровны — как дорога, которую то засыпает снегом, то размывает дождём. Никогда не знаешь, что ждёт за поворотом.

Катя всё больше тянулась к нему. По вечерам, когда он возвращался с завода, она выбегала в коридор, хватала его за руку, тащила показывать рисунок, или новую куклу, или просто рассказать, что видела в окно. Артём, уставший до чёртиков, находил в себе силы улыбаться, кивать, задавать вопросы.

— Дядя Артём, а почему небо синее?

— Потому что свет рассеивается в воздухе.

— А почему рассеивается?

— Потому что воздух состоит из маленьких частиц.

— А почему из частиц?

— Потому что так устроен мир.

— А почему так устроен?

— Катя, мне бы после работы помыться надобно…А потом ужин, встретимся ещё.

Она смеялась и убегала. А он оставался стоять в коридоре, думая, что никогда в жизни не думал, что будет кому-то объяснять, почему небо синее.

По воскресеньям Артём отсыпался. Часов до десяти, иногда до двенадцати. Потом завтракал, одевался и шёл в гостиную. Катя уже ждала его там — с книгой, с игрушками, с нетерпением.

Чтение было ритуалом. Он садился в кресло, Катя забиралась на соседнее, и он читал. Сначала — сказки. Потом — детскую Библию. Потом — книгу о животных, которую специально заказал из типографии. С картинками.

— Это лев, — говорил он. — Живёт в Африке. Очень сильный. Ест антилоп.

— А антилопа — это кто?

— Такая коза с рогами.

— Жалко антилопу.

— Льву тоже надо кушать.

Катя задумывалась. Потом кивала — принимала суровую правду жизни.

Мария обычно сидела у окна. Вышивала. Или вязала. Или просто смотрела на улицу. В их игры и чтения она не вмешивалась. Но Артём чувствовал её присутствие — как фон. Спокойный, ровный, немного холодный.

Иногда он ловил её взгляд. Она не отводила глаз — смотрела прямо, оценивающе. Как будто всё ещё решала, не ошиблась ли с выбором.

На прогулках Мария была ровна и отстранена. Они шли рядом — не под руку, а именно рядом, на расстоянии ладони. Катя бежала впереди, за ней поспевала нянька. Разговаривали о делах завода, о городских новостях, о разных разностях.

В конце прогулки, у дверей дома, он целовал её. В щёку. Или в руку. Она не отстранялась, но и не отвечала. Стояла спокойно, позволяла. Как статуя.

Артёма это начинало разбирать.

Женщин он не видел уже который месяц. Не то чтобы совсем — на заводе работали десятки женщин и он с ними разговаривал ежедневно. Но то было другое. Рабочие отношения. Инструктажи. Проверки. Он не видел в них женщин — только работниц.

А тут — жена. Красивая, молодая, живущая с ним под одной крышей. Которая была ему никем. Фикция. Договор. Золотая клетка, как он сам назвал это в день свадьбы.

Но тело не понимало договоров. Тело хотело тепла. И особенно остро это чувствовалось по ночам, в холодной постели, когда охота спать, но не спится. И согреть некому.

Он не заговаривал с Марией об этом. Она сама установила границы — он их соблюдал. Из уважения. Или просто потому, что не умел переступать через такие вещи.

В карты он не играл. Но несколько пасьянсов Марии показал — научил, как раскладывать, как считать комбинации. Она оценила. Пасьянс был медитативен, успокаивал. Иногда по вечерам, после ужина, он видел, как она сидела в гостиной, раскладывала карты. В одиночестве и тишине.

Однажды в субботу, в конце января, Артём зашёл в гостиную и увидел Марию с несколькими женщинами. Жёны промышленников, чиновников. Пили чай, тихо разговаривали. Увидев его, засмущались. Артём извинился и вышел.

Потом это повторилось. Ещё раз. И ещё. По субботам, у Марии начали собираться знакомые. Женщины с детьми. Детей отправляли в игровую комнату под присмотр няньки, а взрослые сидели в гостиной — чай, вино, разговоры.

Артёма эти сборища поначалу напрягали. Он не умел вести светские беседы, не знал местных сплетен, не интересовался слухами. Но Мария просила его присутствовать — хотя бы иногда. Для статуса. Для приличий.

И он присутствовал.

Однажды, в одну из таких суббот, когда гости уже допили чай и заскучали, Артём предложил сыграть в «Мафию».

— Что это? — спросила Мария.

— Игра. Простая. Нужны карты и ведущий.

Он объяснил правила. Гости слушали с недоверием — слишком необычно. Никто никогда не играл в салонные игры такого рода. Но попробовать согласились.

Артём стал ведущим. Раздал роли. Игра началась.

Первый раунд прошёл сумбурно. Никто не понимал, как обвинять, как защищаться, как вычислять. Но потом — разошлись. Глаза загорелись. Посыпались обвинения, оправдания, догадки. Тихий, скучающий вечер превратился в поле битвы. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то всерьёз обижался.

Когда игра закончилась, гости не хотели расходиться.

— Ещё раз! — требовали они.

Играли до полуночи. Потом ещё раз — через неделю. И ещё.

Через месяц «Мафия» стала главной темой светских разговоров. Кто-то пытался повторить игру у себя, кто-то просил Артёма приехать и объяснить правила, кто-то спорил о стратегиях.

— Вы даже не представляете, что наделали, — сказала Лакриста на одной из сред. — Половина моих гостей теперь играет в эту вашу «Мафию». Вторая половина обижается, что их не позвали.

— Это всего лишь игра.

— Конечно, игра. Но какая. Вы дали им то, чего не хватало. Интригу. Азарт. Возможность обманывать и быть пойманным. Это же почти как настоящая политика.

— Может, поэтому и нравится.

В конце марта он предложил Марии — в полушутку, в полусерьёз:

— А давай проводить игру на деньги.

— Что?

— Взнос за участие. Победитель забирает банк. Или делим на команду победителей.

— Это азартные игры. Они запрещены.

— Это турнир. Спортивное состязание. Плата за участие, призовой фонд. Никакого казино.

Мария задумалась. Потом кивнула — медленно, в размышлении.

— Хорошо, я попробую.

Она стала организатором. Первые турниры проводили у них дома по четвергам — Артём настоял, чтобы не смешивать с субботними «семейными» посиделками.

Деньги крутились немалые. Артём даже не ожидал — сотни сребряников за вечер. Мария брала организационный сбор, вела бухгалтерию, нанимала помощников. Через месяц турниры по «Мафии» стали регулярными. Ещё через месяц о них говорили в других городах.

— Ты представляешь? — сказала Мария однажды вечером, пересчитывая выручку. — Это приносит больше, чем аренда склада.

— Радуйся, пока мода не прошла.

— Она пройдёт?

— Всё проходит. Особенно мода. К лету, когда все разъедутся по имениям, ажиотаж спадёт. Осенью, может, вернётся. А может, и нет. Не строй иллюзии.

Мария посмотрела на него долгим взглядом:

— Ты странный, Артём. Ты придумываешь игры, которые становятся сенсацией, и тут же говоришь, что это временно. Ты строишь заводы и называешь это «делом». Ты женился на мне и не пытаешься...

Она осеклась.

— Не пытаюсь — что?

— Ничего. Забудь.

Он не забыл. Но продолжать не стал. Каждый из них нёс свой крест. И каждый справлялся с ним в одиночку.

В апреле Мария заработала немалую сумму на организации и ведении турниров. Деньги положила в банк, на отдельный счет.

– Кате, на приданое,—так она объяснила..

В одну из апрельских суббот, когда гости разошлись, а Катя уже спала, они сидели в гостиной вдвоём. Горели лампы — три штуки, ровным желтоватым светом. Мария раскладывала пасьянс. Артём читал.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я думала, ты уедешь.

— Куда?

— Не знаю. Обратно. В свой Чернигов. Или дальше. Мне казалось, ты здесь временно.

Артём закрыл книгу, невесело усмехнулся:

— Я здесь навсегда.

— Почему?

— Потому что некуда возвращаться.

Она кивнула. Перевернула карту. Потом подняла глаза:

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Помолчали. Где-то вдалеке пробили часы — одиннадцать.

— Я рада, что ты не уехал, — сказала Мария немного погодя.

Артём не нашёлся что ответить.

…

Наступили производственные будни.

В апреле производство заработало ритмично — настолько ритмично, насколько вообще может работать новое производство. Каждый день Артём лично обходил цеха. Утром — оружейный, после обеда — патронный, или химический, или экспериментальное производство. вечером — отчёты, планы, чертежи. Домой возвращался поздно, но всегда к ужину. Длинный стол. Молчаливая еда. Потом споласкивался и если оставались силы—читал. Или просто падал в кровать и поворочавшись немного засыпал. Утром вставал затемно. Быстрый завтрак и опять на завод.

Он строго требовал с братьев Ребровых, что бы рабочие использовали контрольный и мерительный инструмент. И чтобы на складе этот инструмент всегда был. Шварцкопф, в общем-то, не подводил. Пробки, лекала, штангенциркули поставлял в срок и неплохого качества. Нужно было вбить в головы рабочим, чтобы пользовались, проверяли. Для начала, почти после каждого сборочного поста стоял контролер. Рабочие бухтели. Куча брака росла. Но к концу месяца процент брака стабилизировался. А потом и вовсе стал уменьшаться. Понемногу. Неспешно. Но уменьшаться.

А в мае Артем провёл эксперимент.

Взял десяток ружей валовой выделки — из обоих цехов, разных дней производства. На участке контроля и упаковки приказал слесарям разобрать их, перемешать детали и собрать снова.

Семен Ребров, Иван Ребров, два сменных десятника с финального участка стояли, смотрели.

— Все детали в одну кучу? — уточнил десятник, когда все ружья были разобраны.

— Всё. Затворы, замки, стволы, ложи, пружины. Всё. И винтики перемешайте.

— Они ж собраны каждая к своему...

— Вот и проверим.

Слесари переглянулись. Такого на их памяти не делалось. Ружья всегда собирались индивидуально — детали, при нужде, подгонялась к конкретному экземпляру. Да, последнее время подгонка стала занимать много меньше времени, чем раньше, почитай ее почти и не было, но все же…Стопроцентная взаимозаменяемость шла по разряду производственных баек, фантазией, несбыточной мечтой. А теперь барин требовал взять и перемешать.

Работали при нём. Братья стояли рядом. Чуть поодаль все десятники. Подтянулись и слесари-сборщики финишного этапа. Ну и прочая мобильная заводская братия. Грузчики, контролеры, рабочие упаковщики… Такая себе внезапная и непредвиденная комиссия и театральное представление в одном флаконе. Артём стоял закаменев. Смотрел, как детали перемешиваются в одной куче, потом расходятся по столу. Смотрел, как слесари берут первые попавшиеся пружины, винты, собирают замки, затворы. Вставляют в первые попавшиеся ствольные коробки. Стволы, ложи, фурнитура. Напряжение росло. Слесари работали в полной тишине. Слышалось лишь позвякивание металла, шорох дерева, поскрипывание, редкие удары. Никто не верил, что получится.

И зря.

Вот собрано и отложено в сторону первое ружье. Второе. Третье. Все детали вставали на место. Без доработок напильником, без притирки, без мата. Затруднения были — неразработанные механизмы туго ходили, часто приходилось приложить усилие. Но проблем не было. Все десять ружей были собраны. Все десять щёлкнули курками в холостую. Все десять функционировали.

— Контролер, провести финальную проверку.

Слесари отошли от стола. Теперь за дело принялся контролер. Проверял проходными и непроходными щупами, калибрами. Отверстия, зазоры, функционирование. Все в тишине, без слов. Звуки завода как бы отдалились, стали приглушенными. А тут напряжение. Ожидание.

Последняя винтовка, глухо брякнув, положена на стол. Контролер поднял глаза. Все десять проверку выдержали.

— Отстрелять, — приказал Артём.

В испытательном сарае грохотало полчаса. Потом Иван, стрелок-испытатель, вышел, протирая руки ветошью:

— Отстреляли все десять. По две пачки. Без осечек. Без перекосов. Без прорывов газа. Несколько ружей – туговаты. Были заедания. Но при усилии все работает. Одно—легкое. Но прорывов нет.

Артём ликовал.

Внутри у него что-то разжалось — тугая пружина, сжимавшаяся месяцами. Взаимозаменяемость. Он добился её. Без точной измерительной базы, без нормального материаловедения, без всего того, что считалось обязательным в его родном мире. Добился на коленке, на упорстве, на бесконечных проверках и перепроверках.

— Ну что?—Артем посмотрел на братьев—получилось?

— Ребровы переглянулись, усмехнулись…

—Мы старались—ответил Семен за обоих.

— Ну вот и славно. Запомните этот день. Через месяц повторим.

Он ушёл с завода пораньше. Впервые за много недель. Дома застал Марию в гостиной — она раскладывала пасьянс.

— Ты рано, — сказала она, не поднимая глаз.

— У нас сегодня праздник.

— Какой?

— Я приглашаю тебя в ресторан.

Мария отложила карты. Подняла голову. В серых глазах — удивление.

— В ресторан?

— В «Золотую корону». Нет, в «Эксельсиор».

— Шикуешь?

— Есть повод.

— Какой?

— Расскажу за ужином.

—Мне надо одеться.

—Жду.

Она помолчала. Потом кивнула. Без улыбки, без восторга.

—Я потороплюсь.

Из своей комнаты вышла минут через сорок. Вроде все так же в темном. Но не в черном. Темно-зеленый бархат. Открытые плечи. Соболиный палантин. Колье и серьги. Те самые, что он подарил ей на Рождество. Тонкое золото, темно-красные рубины. На ее белой коже смотрелось великолепно.

Эта деталь сильно легла ему на сердце.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он.

— Спасибо.

Волосы уложены в высокую причёску, несколько прядей спускаются к шее. Черная атласная лента в волосах. Взяла его под руку. Прижалась. Не сильно, но Артем почувствовал.

—Веди.

Они вышли к коляске. Новый бругхам[1], купленный Артемом пару недель назад. Здесь этот тип как-то по-другому назывался, но Артем не запомнил. Коляска скрипнула, запуская их вовнутрь. Ход был мягкий и тихий, насколько это было возможно без резиновых шин. На город опускался вечер.

В «Эксельсиоре» их провели к окну, с видом на подсвеченную фонарями улицу. Зал был почти полон. Местная элита: чиновники, промышленники, военные. Дамы блистали нарядами, сверкали драгоценностями. Не бал, но похоже. Играла негромкая музыка.

Он заказал вино. Закуски. Горячее. Мария смотрела на него с интересом

— Так что мы празднуем? — спросила она, когда принесли вино.

— Взаимозаменяемость.

— Что?

— Сегодня я провёл эксперимент. Разобрал десять ружей, перемешал детали и собрал снова…

— И?

— И все получилось.

Мария взяла бокал. Посмотрела на вино. Потом на Артёма.

— Это важно?

— Это самое важное, в массовом производстве. Стандартизация, взаимозаменяемость. Понимаешь? Раньше каждое ружьё было уникальным. Если что-то ломалось—без слесаря не отремонтировать. А теперь — взял со склада, вставил, работает. Это экономит месяцы ремонта. Это меняет армию.

— Ты говоришь как военный.

— Я говорю как промышленник. Массовое производство основа цивилизации.

Она чуть улыбнулась — впервые за вечер. Они выпили. Разговор потёк легко. О заводе, о турнирах по «Мафии», о планах на лето. Мария рассказала, что хотелось бы снять дачу, загородное имение — проветриться, взять Катю, подальше от городской пыли и духоты. Артём обещал подумать.

— Ты обещаешь подумать уже третий раз, — заметила она.

— Я думаю. Просто медленно.

— Ты не медленно. Ты вообще не об этом думаешь.

— Почему?

— Потому что ты думаешь о производстве… О ружьях. О патронах.

— Почему ты так уверена, про что я думаю?

— Ты говоришь во сне.

Артём поперхнулся вином. Мария спокойно продолжила есть мясо, не глядя на него.

— Марфуша жаловалась, что ты бормочешь по ночам. Я зашла. Ты спал. Беспокойно. Бормотал про ружья. И говорил про прокатный стан. Что-то про валки и температуру. Потом успокоился.

— Да?

Повисла пауза —неловкая, задумчивая. Чтобы разбавить ее, Артём налил ещё вина. Поднял бокал:

— За нас.

— За нас, — эхом отозвалась Мария.

И тут Артем заметил его.

Своего прошлогоднего ночного посетителя. Представителя Владимирского княжества. Шпиона.

Видимо лицо Артема изменилось.

Мария заметила.

— Что с тобой?

Артём на секунду запнулся. В голове пронеслось: «Соврать или сказать правду?» И тут же ответ: «Правду нельзя. Правда убьёт этот вечер».

— Кое-что вспомнил по работе. Завтра обязательно надо будет этим с утра заняться.

— Что именно?

— Поставщик кислоты. Забыл написать письмо. Если не отправить завтра — скоро встанет патронный цех.

Мария смотрела на него долго. Он чувствовал — она не верит. Слишком неестественно прозвучал голос. Но она не стала допытываться. Отвела взгляд. Отпила вина.

И всё.

Настроение с празднично-приподнятого скатилось на нудно-протокольное. Разговор не клеился. Артём пытался шутить — не получалось. Мария отвечала односложно. Вино кончилось. Горячее тоже. Десерт никто почти не тронул.

— Поедем домой, — сказала Мария.

Он не стал возражать.

Перед домом, когда коляска остановилась у ворот, она вдруг повернулась к нему. Взяла обеими руками — в тонких тёмных перчатках — его лицо. И поцеловала.

Сама.

Прямо в губы.

Долго. Чувственно.

Артём растерялся. Это было настолько неожиданно, что он на секунду замер. А когда очнулся, когда обнял её, притянул к себе, когда почувствовал тепло её тела сквозь одежду — ворота стали раскрываться.

Она вывернулась из его объятий.

–Откроешь дверь? Выпустишь даму?

Артем смешался. Но дверь открыл. Вышел, подал руку.

Она, держась за его руку, легко соскочила с коляски. Быстрым шагом ушла в дом. Даже не обернулась.

Артём остался стоять. Сердце колотилось. В голове — сумбур. Что это было? Жест благодарности? Или просто момент, когда она тоже забыла, что их брак — фикция?

— Барин, я коляску поставлю? — голос кучера вернул его в реальность.

— Да, конечно, — Артем закрыл дверь.

Но пошел не в дом, а за коляской.

Он посидел немного в конюшне, глядя, как кучер распрягает лошадь. Рядом суетился конюх. Оба косились на него, но ничего не спрашивали. Артём вздохнул. Пора в дом.

Домашнего ужина, понятно, сегодня не было. Он поднялся в свою комнату. Разделся. Лёг.

И не мог уснуть. Когда все же заснул, ему снились сны. Непристойные. Совсем непристойные. Мария была в главной роли. И Василисса присутствовала. Они переплетались, сменяли друг друга, сливались в одно. Он просыпался в поту, переворачивал подушку, засыпал снова — и снова они приходили.

Утром он наскоро умылся, даже без завтрака уехал на завод. Работа быстро забила все ночные переживания. Станки, чертежи, проверки, разносы, похвалы. К обеду он уже забыл и про Василиссу, и про поцелуй Марии. Почти забыл.

[1] Небольшая закрытая городская коляска для двух-трех, редко больше, человек. Кучер снаружи. Запрягается одной лошадью. Обладает повышенной маневренностью.

Глава 17. Инструмент.

Артём хотел приспособить модернизированную паровую машину Василия к работе на прокатном стане. Стан он начал конструировать и сооружать ещё в апреле, постоянно консультируясь с энциклопедиями, которые накачал перед тем злополучным походом на Обь. В своем кабинете в новом доме розмыслов, который он организовал на площадке бывшей мастерской, а сейчас экспериментальном заводе, он установил себе простую чертежную доску. Рейсшину с пантографом тут, конечно, взять было негде. Поэтому Артем пользовался простой железной линейкой. Вот и сейчас он стоял у своего кульмана в окружении двух розмыслов Степана и Василия.

— Прокатный стан... — Василий чесал затылок, глядя на чертежи. — Так-то идея интересная…но вот результат….Зачем нам нужно столько листов? Это ж сколько металла гонять?

Артем аж задохнулся от такого поверхностного суждения. Он не ожидал такое отсутствие прозорливости. Вот , вроде и сам работников искал и учил их, а тебе такой глупый фортель выкидывают… Тяжела работа учителя. Пришлось взять себя в руки:

— Много куда нужно. Тут же хитрость еще в том, что прокатывать можно не только листы. Можно еще разный фасонный прокат получать: полосы, угольники, тавры, и прочее подобное…А для некоторых работы большое количество листового материала это просто основа существования…Например судостроение. Или строительство различных сооружений. Или производство труб… Вон нам надо было много тонких листов для холодильников. Еле-еле материала на пять штук наскребли. Листы то проковывать-это много времени надо. Да и толщина играет, что не здорово….—Артем выдал тираду, практически не задумываясь.

Правда кое о чем умолчал. Например, о рельсах. Или о материале для патронных гильз…Но и высказанного хватило, чтобы Василий замолчал и надулся. «Ну вот и как таких учить? Как прогресс двигать?» Артем только вздохнул. Немного выручил Степан:

— Идея проката хорошая, здравая. Осталось только реализовать. Мню я проблемы с осевыми подшипниками будут.

— Какими осевыми подшипниками?—поинтересовался Артем

— Ну, валки. Оси валков. Там же нагрузки дикие будут,—пояснил свою мысль Степан.

— Это да, это понятно…--только и смог вздохнуть Артем. Мысль о подшипниках его ела с самого начала.

Заодно Артём начал строительство небольшого перегонного куба для нефти. Первые бочки ожидались примерно через месяц. Керосин, если получится, решит проблему с запахом ламп. И даст новый продукт. И новый рынок.

Но в мае нарисовалась ещё одна проблема. Которая стоила всех его предыдущих трудов.

Специнструмент.

Резцы, пилы, дорны, свёрла, фрезы, метчики — всё, что неплохо работало в его мастерской на небольшом количестве изделий, при крупносерийном производстве оказалось ахиллесовой пятой. Инструмент летел. Его надо было менять чуть ли не каждые два-три-четыре дня.

— Опять фреза, — докладывал Иван. — Третья за неделю.

— Что с ней?

— Кромка села. Уже не режет, а грызёт. Брак идёт.

— Меняйте.

— Меняем. Но инструментальщики не успевают.

По отчетам Игнатия Савельевича и плановиков—экономистов к концу месяца инструмент составлял внушительную статью затрат, грозившую если не съесть всю прибыль, то действенно её уменьшить. Но даже не это было главное. Инструментальное производство просто не успевало вырабатывать такие объёмы. А это грозило прямым уменьшением производительности и, соответственно, срывом сроков исполнения контракта.

Он листал энциклопедии, справочники. А там только про инструментальные спецстали. Формулы он знал. Легирующие добавки: хром, ванадий, вольфрам, молибден. Термообработка: закалка, отпуск. Но как получить эти стали в его условиях?

Никак.

Нет печей с нужной температурой. Нет чистых легирующих. Нет лабораторного контроля. Нет материаловедения. Нет производства.

И тут он вспомнил.

Давнишний спор слесарей. Ещё зимой. Еще в мастерской. Слесарь Семён доказывал какому-то работнику, что самолично видел свинец, превращённый магом земли в золото.

Артём тогда подслушал краем уха. Выяснилось: во-первых, магов было двое — земли и огня. Во-вторых, это были микроскопические вкрапления золота в свинец. В-третьих, видел это не Семён самолично, а его племянник, начинающий маг, два года назад.

Артём тогда подумал: энергетика процесса должна быть запредельной. Чтобы провести трансмутацию свинца в золото, нужен ядерный синтез. С сопутствующими радиационными эффектами. Вряд ли маги могли такое запросто. Что его жизнь в Смоленске и подтвердила — никаких магов, превращающих свинец в золото, он не видел и не слышал.

И он выбросил тогда этот разговор из головы.

А сейчас вдруг подумал: стоп.

Не превращать. Не переплавлять. Легировать.

Смогут ли местные маги земли ввести в сталь нужные добавки? Нужно-то, не тоннами, а граммами. А то и миллиграммами. На режущую поверхность резца, на кромку фрезы, на остриё сверла. Ведь легировать и упрочнять надо не весь инструмент, хотя он и сам по себе небольшой, а лишь тонкий рабочий слой.

Или маги огня — смогут ли они заняться термоупрочнением? Не в печи, не в горне, а направленно — закалка, отпуск, контролируемый нагрев до точной температуры. Без термопар и пирометров. Силой мысли. Или что у них там вместо мысли.

Он сидел в кабинете, крутил в руках сломанную фрезу. Сталь была мягкая. Если бы её поверхность была твёрже хотя бы вдвое — работала бы неделями. Месяцами. А так — дни.

Маги. Чёрт возьми. Маги.

Он никогда не интересовался ими всерьёз. Лекари — да, сталкивался, и они его впечатлили. Но производственная магия? Магия, применимая к металлу? Это была terra incognita. Может, они вообще не работают с железом. Может, у них свои ограничения, свои законы. Может, это стоит бешеных денег.

Но проверить стоило.

Он решил поинтересоваться возможностями магов в ближайшую среду у Лакристы. Благо, среда была уже завтра.

…

В среду в салоне госпожи Лакристы Артём обсудил магию.

Не впрямую, конечно. Он уже научился — здесь не спрашивают в лоб. Здесь плетут кружево из намёков, полувопросов, историй о знакомых знакомых. Он спросил о возможностях магов вообще. О том, как они работают с материалами. О том, были ли прецеденты сотрудничества с промышленниками.

То, что он узнал, было и обнадёживающим, и убивавшим всякие перспективы.

Обнадёживающим — потому что да, маги могут взаимодействовать с материалами с целью улучшения их свойств. Это подтвердили сразу несколько собеседников. Не с чужих слов — сами видели. Один молодой естествоиспытатель, неглупый парень с живыми глазами и вечно взлохмаченными волосами, рассказал, как маг огня на его глазах менял структуру стального прутка.

— Я потом смотрел под микроскопом, — говорил он, размахивая бокалом. — Зерно стало мельче. Гораздо мельче. Как будто сталь перековали раз десять, но за один раз. Я спросил его, как он это делает. А он только ухмыльнулся в ответ.

Но тут же вылезло и второе. Убивавшее перспективы.

Взаимное неприятие. Маги и промышленники терпели друг друга, но и только. Маги не хотели сотрудничать. Видели в промышленниках конкурентов за место под солнцем. За влияние на князя. За бюджет. А промышленники видели в магах никчемных, завистливых и мстительных интриганов. Шла подковерная борьба за умы молодёжи. Зарабатывать долгим и мучительным трудом, утомительным методом проб и ошибок. Или просто пробормотал что то, напрягся и раз! И вот оно…искомый результат. А какие зрелищные фокусы маги показывают: файрболы, молнии, ледяные стрелы или земляные щиты… Промышленники так не умеют.

— Помяните моё слово, — сказал тот самый естествоиспытатель, понизив голос, — рано или поздно маги и промышленники схлестнутся. И я не берусь сказать, кто возьмёт верх. Но не дай бог такая война случится…

— Это вы сейчас серьёзно? — у Артема глаза на лоб полезли, от таких мыслей.

— Абсолютно. Посмотрите на Европу. Там уже было. В Богемии — два года назад. В Швабии было…, лет пять, по-моему, как... Пока мелкие стычки, деньги там не поделили. Или место под солнцем. Обиды, оскорбления…Власти, конечно, не спят. Но тенденции есть… У нас, слава богу такого не было, просто холодный нейтралитет. Но не взаимодействие. И, тем более, не взаимопомощь…

Артём задумался. Война между магами и промышленниками. Этого ещё не хватало. Он представил себе: с одной стороны — люди, повелевающие стихиями. С другой — люди с пушками, винтовками и паровыми машинами. Да, это будет бойня.

Разговор тем временем перешёл на другое. Второй молодой учёный, географ и рудознатец, добавил:

— Впрочем, среди молодых магов есть и незашоренные. Не страдающие излишней неприязнью к естественно-научному подходу. Среди них, возможно и найдется такой, кто нужен. Одна незадача — они не столь сильны в трансмутации материалов, как хотели бы показаться.

— Слабее старших?

— Слабее. Но гибче. Им надо доказывать, что они чего-то стоят. Старшие их зажимают, денег не дают, учеников ... Почести, опять же. Молодым только в армии можно быстро на верх выбраться. И то, только, когда война какая-нибудь. А нынче, как с владимирцами «вечный мир» подписали, какие войны? Так, стычки на границах и то сразу князья гасят… Так что, если предложить молодому магу работу — может такой и найдется. И согласится. Из чувства противоречия.

Артём кивнул. Это уже было что-то. Молодые, злые, амбициозные. Готовые работать с «железками» назло старшим. Да, с такими можно иметь дело.

Вечером ужин прошел в полном молчании. Но Артем этого даже не заметил. Жевал механически. Смотрел невидяще. Все, мысли крутились вокруг услышанного.

Маги. Они могут менять структуру металла. Улучшать свойства. Но не хотят. Или не хотят работать с промышленниками. Или не умеют как следует.

Надо было определиться.

Что конкретно ему нужно от магов?

После ужина, в своей комнате он сел за стол. Достал лист бумаги. Карандаш. И начал писать. Для себя. Сумбурно. Как получится.

Первое: цементация стали. Науглероживание поверхности. Чтобы резец был твёрдым снаружи и вязким внутри. Для этого нужен маг огня — точный нагрев, контроль температуры, выдержка. Без печей. Без пирометров. Одной силой.

Второе: легирование. Внедрение в сталь хрома, вольфрама, молибдена — на микроуровне. Не по всей массе, а только в режущую кромку. Для этого нужен маг земли — тот, кто чувствует материю, кто может двигать атомы. Или что там у них вместо атомов.

Третье: управление карбидной фазой. Образование карбидов вольфрама, молибдена, хрома — мельчайших твёрдых частиц в матрице стали. Это уже высший пилотаж. Нужны оба — и огонь, и земля. Один греет, второй двигает.

Хорошо бы ещё мага воздуха — для защитной атмосферы при цементации. Чтобы не было окалины. Но это необязательно. Без воздуха можно обойтись.

Итог: в первую очередь нужен маг огня. Во вторую — маг земли. В третью — маг воздуха. Три мага. Или хотя бы два. Или хотя бы один — но толковый.

Он посмотрел на список. Потом перечитал. Потом усмехнулся. Мечты. Но других вариантов не было.

В пятницу он отправился в Гильдию магов.

Это было большое здание в старом городе. Высокие стрельчатые окна, тёмный камень, массивные двери с коваными петлями. Над входом — герб Гильдии: щит с четырьмя полями. В каждом своя стихия. Справа и слева геральдические львы. Внизу лента с девизом, на латыни, кажется. Сверху княжеская корона. И все это на фоне плаща мага. «Замысловато. Но резьба красивая» подумал Артем. Ступени. Массивная резная дверь. Мимо проходящие маги или кто там, смотрят на Артема странно, как на неведомую зверушку. Провожают взглядами. Даже неуютно, как-то. Артём поднялся по ступеням, толкнул дверь. Открылось внезапно легко. Как будто- почти ничего не весит. Иллюзия? Да нет, глаза видят размеры, а руки осязают толщину. И даже чувствуют массу…

Внутри пахло пылью и чем-то сладковатым — не то благовония, не то химикаты. Полутёмный холл. За конторкой сидел старик в тёмно-синей мантии. Скучал.

— Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из главных магов, — сказал Артём.

— По какому вопросу? — старик даже не поднял головы.

— По вопросу сотрудничества.

Старик поднял голову. Посмотрел на Артёма. Потом перевел взгляд на его руки — видимо, искал следы магии. Не нашёл. Потом на одежду — оценивал статус.

— Промышленник?

— Да.

— Гильдия не сотрудничает с промышленниками.

— Я хотел бы обсудить это лично. С кем-то, кто принимает решения.

— Принимает решения глава Гильдии. Но он не принимает промышленников.

— А его заместитель?

— Занят.

— А кто-нибудь ещё?

Старик вздохнул. Отложил перо. Сложил руки на животе.

— Молодой человек. Нам ваши предложения не интересны. У нас разные пути.

— Разные пути могут пересекаться.

— Только для того, чтобы разойтись. Вам не сюда. Вам — в Ремесленную палату. Или в какой приказ. А сюда не надо.

Разговор был вежливый. Тон никто не повышал, не спорил, эмоциями не брызгал. Но полное впечатление, что разговаривал со стеной.

Артём постоял ещё минуту. Потом развернулся и вышел. А что ему еще оставалось делать?.

Итак. Гильдия магов его послала. Вежливо, но недвусмысленно. Официальный путь закрыт. Оставался неофициальный. Молодые маги, о которых говорили в салоне. Но как на них выйти? Через Лакристу? Через её знакомых? Через объявления в трактирах — «требуется маг огня, оплата сдельная, индустрия тебя ждет»?

Он ехал на завод и думал.

Думал, думал, думал.

Глава 18. Любовь и инженерия.

А в воскресенье произошло то, что перевернуло его жизнь на земле Смоленщины.

В тот день всё было как обычно.

Артём отсыпался до десяти. Потом завтрак. Потом игры с Катей — она научилась считать до ста и требовала, чтобы он проверял. Он проверял. В середине света она сбивалась, он поправлял. Она сердилась и упрямо начинала заново.

Потом чтение. На этот раз — книга о путешествиях, с картинками. Катя сидела рядом, заглядывала в страницы, тыкала пальцем в диковинных зверей:

— Это кто?

— Верблюд.

— А почему у него горб?

— Чтобы запасать воду.

— А почему воду?

— Потому что живёт в пустыне.

— А почему в пустыне?

Мария сидела у окна с вышивкой. На губах блуждала лёгкая улыбка — не над Катей, а так, сама по себе. Артём заметил. Непонятно почему, но ему стало приятно. Он не стал анализировать почему.

Потом была баня.

Артём ходил первым. Он любил сильный жар — залезал на верхний полок, дышал раскалённым воздухом, чувствовал, как по телу течёт пот. Мышцы расслаблялись, мысли отпускали. Завод, прокатный стан, инструмент — всё отступало куда-то далеко, становилось неважным.

Потом в баню шла Мария с Катей. Потом — прислуга. Так было заведено.

После бани — ужин. При чудо лампах. Восемь штук давали приятный теплый свет. Он сидел за своим концом стола, Мария — за своим. Катя уплетала пирог с вишней. Разговаривали мало, но тишина была уютной. Почти семейной.

— Спокойной ночи, дядя Артём, — сказала Катя.

— Спокойной ночи, Катя.

Он поклонился Марии — лёгкий кивок, обычный ритуал. Она ответила таким же кивком. Они разошлись.

Артём уже даже не вспоминал тот страстный поцелуй у ворот. Неделя прошла — Мария ни разу не коснулась его рукой. Ни разу не задержала взгляд. Мало ли что ей почудилось тогда. Может, вино. Может, луна. Может, просто момент.

Он ушёл в свою комнату. Разделся. Лёг на кровать. После сытного ужина и бани его охватила лёгкая дрёма. Мысли текли медленно, как река в августе. Завод. Прокатный стан. Инструмент. Маги. Керосин...

Он не услышал, как открылась дверь.

Крючок, который он в очередной раз забыл накинуть, висел без дела. Да и крючок тот был — от добрых людей. Любой приличный удар вынес бы его запросто, вместе с петлёй. Сейчас он не мешал вошедшему. Зато потом, когда дверь была уже прикрыта, крючок встал на своё место. Тихо. Без звяка.

Свеча была поставлена на прикроватную тумбочку.

И губы Марии коснулись его губ.

Он дёрнулся от неожиданности. Дрёма слетела мгновенно, как будто её и не было. В неверном свете единственной свечи он увидел её лицо — совсем близко. Волосы распущены, глаза блестят, губы приоткрыты. От неё пахло баней, травами, чем-то тёплым и домашним.

— Т-с-с, — прошептала она. — Молчи.

Она целовала его лицо. Лоб. Щёки. Глаза. Шею. Её руки шарили под его рубашкой — неловко, но настойчиво. Пальцы были холодными, но быстро теплели о его кожу.

Артём наконец очнулся. Перехватил её запястья:

— Мария...

— Я сказала — молчи.

И он замолчал.

В эту ночь он заснул не скоро. Взрыв страсти. Потом отдых. Потом очередной взрыв. Утомившись они лежали рядом, глядя в потолок. Где-то вдалеке пробили часы — три ночи. Или четыре. Он не считал.

— Артём, — вдруг сказала она тихо.

— Что?

— Там, где ты родился... как тебя звали ласково?

Он повернул голову. Она смотрела на него — не холодно, не оценивающе. Просто смотрела. Как женщина на мужчину.

— Меня? — он задумался. — Тёма.

— Тёма... — повторила она, пробуя слово на вкус. — Тёма. Меня мама звала Маша. Но только мама. Больше никто.

— Маша, — сказал он.

Она поцеловала его в грудь. Раз. Другой. Потом с удовлетворённым вздохом обняла его, устроила голову у него на плече и почти мгновенно заснула.

Так он и спал — не один. Впервые за полгода этого странного брака.

Утром он проснулся от того, что рука дико затекла. А затекла она от головы Марии, которая удобно расположилась на ней. Он попробовал пошевелиться — она заворочалась, что-то пробормотала во сне, прижалась крепче.

Он замер. Смотрел на неё спящую. Разметавшиеся по подушке тёмные волосы. Полуоткрытые губы. Тонкие брови. Она была красива — он знал это всегда. Но сейчас, во сне, она была ещё и уязвимой. Как будто сняла доспехи. Как будто доверилась.

Он лежал и думал. Полгода фиктивного брака. Полгода вежливых кивков и холодных поцелуев в щёку. Полгода — и вдруг это. Почему сейчас? Что изменилось?

Может, она просто устала быть одна. Может, ей надоело притворяться. Может, тот поцелуй у ворот был пробой — и она увидела, что он ответил. А может, всё проще: она женщина, он мужчина, и они живут под одной крышей уже полгода. Рано или поздно это должно было случиться.

Или не должно было. Но случилось.

Когда Мария проснулась, он уже не спал. Она открыла глаза, увидела его, и на секунду в них мелькнуло что-то — страх? смущение? радость? Он не успел разобрать. Она села на кровати, придерживая одеяло.

— Уже утро?

— Уже.

— Мне надо идти. Катя скоро проснётся.

— Да.

Она встала. Накинула халат — его халат, забытый на стуле. Замерла у двери. Обернулась:

— Тёма...

— Что?

— Ничего.

И вышла.

Артём остался лежать. Смотрел в потолок. На душе было странно. Как будто он потерял что-то и тут же нашёл. Как будто всё изменилось и ничего не изменилось.

В общем, к лету дела на личном фронте у Артёма пришли к норме. Какой именно норме — он пока не понимал. Но ночи стали теплее. И спал он теперь не один.

Чего не скажешь о производстве.

Нормальных резцов, свёрл, фрез и прочего не было и не предвиделось. Гильдия магов его послала, а неформальные контакты пока не дали результата. Инструмент летел. Запасы таяли. Инструментальщики работали в две смены и всё равно не успевали.

Была проблема с прокатным станом.

Он никак не хотел работать. Вроде простой аппарат — рольганг, клети, валки. Всё это было сделано достаточно быстро. К середине июня у Артёма уже был прототип, выглядевший как прокатный стан на минималках: три клети — вертикальная, реверсивного проката и обрезная.

Но, во-первых, трансмиссия получилась сложной. Несмотря на то, что зубчатые колёса нарезались на фрезере и садились на валы вполне прилично, вся эта механика гремела, вибрировала и норовила рассыпаться.

Во-вторых, клети трескались. Особенно основная рабочая. Два-три дня работы и все. Чугун не выдерживал давления. Пробовали сталь — та выдерживала дольше, но тоже давала трещины.

В-третьих, подшипники валков. Бронзовые вкладыши истирались в пыль за смену. Пробовали заливать баббитом — Артём сам варил состав: олово, свинец, сурьма. Получилось нечто похожее. Баббит держался дольше, но всё равно недостаточно.

— Может, бросить эту затею? — спросил Василий, вытирая пот со лба. — Лист можно и вручную проковать.

— Мы же уже говорили! Вручную — это три листа в день. А нужно триста. Бросать нельзя. Думай.

— Я уже всё передумал. Чугун не держит. Сталь не держит. Баббит не держит. Что ещё пробовать?

— Думай ещё.

Василий вздыхал и уходил. Артём оставался у стана. Смотрел на трещины в клетях. На истёртые подшипники. На покорёженные валки.

Надо было что-то менять. Но что? Более толстые стенки? Другую геометрию? Другой материал? Он перебирал варианты, читал энциклопедии, листал справочники. Но ничего пока не получалось.

Впрочем, неплохо пошло разделение нефти.

К концу июня перегонный куб был закончен. Его поставили на отшибе, подальше от основных цехов — Артём не забывал о технике безопасности. Куб представлял собой медную ёмкость литров на двести, с пароотводной трубой, змеевиком-конденсатором и несколькими приёмными баками для разных фракций.

Вскоре пришли и первые бочки нефти с Кавказа. По цене вышли золотыми: стоимость нефти при закупке составляла от силы одну десятую часть общей стоимости бочек в Смоленске. Всё остальное — транспорт, охрана, пошлины, взятки. Но для экспериментального производства было готово всё.

Залили нефть. Запустили печь. Температуру контролировали по ртутным термометрам, сооружённым Артёмом.

— Сто двадцать градусов! — докладывал рабочий.

— Ждём.

Первые капли пошли при ста сорока. Прозрачная, почти как вода, жидкость с резким запахом.

— Бензин, — сказал Артём. — Сливай в первый бак.

Из каждых ста литров нефти выходило при температуре до ста пятидесяти градусов примерно пятнадцать-семнадцать литров прямогонного бензина. От ста пятидесяти до ста восьмидесяти — примерно пять-семь литров лигроина. От ста восьмидесяти до двухсот тридцати — примерно двенадцать-четырнадцать литров керосина. От двухсот тридцати до трёхсот пятидесяти — примерно пятнадцать-шестнадцать литров дизельного топлива. Остальное, при повышении температуры дальше — а дальше Артёмовы термометры не работали, — упарка, потери и мазут, литров сорок.

Проблема была в том, что Артёму требовался лишь керосин. Куда девать остальное, он решительно не знал.

Бензин пошёл в аптеки и лавки домашних товаров — как обезжиривающее средство. Фома договорился с аптекарями и те брали небольшие партии. Спрос был, но невеликий.

Лигроин Артём решил пока складировать до лучших времён и организации лакокрасочной промышленности. Бочки с лигроином отправились на дальний склад, под замок, с надписью «Огнеопасно».

Дизельное топливо и мазут — вот где была засада. Сорок литров из каждых ста. Куда их? Сливать в Днепр? Жечь в яме?

— Если придумать насос и форсунки, — рассуждал Артём вслух, — то мазут и дизель можно сжигать в топках котлов.

— А что такое дизель? — спросил крутившийся поблизости Степан.

Артем резко замер. Действительно, что такое дизель в мире, где не знают Рудольфа Дизеля? И дизельного двигателя не знают, и топлива для двигателя Дизеля тоже не знают? Вот это вопрос…

Артем поначалу хотел возмутиться, мол почему Степан шатается без дела. Потом, вспомнил, что Василий следит за изготовлением очередной переделки клетей и подшипников прокатного стана. А Степану-то, по сути и заняться, практически нечем. Вот он и крутиться без дела. Подумав так, Артем решил, что с одной стороны любопытство для розмысла—это совсем не порок, а очень даже нужная черта. А с другой: раз Степан этим заинтересовался, то инициатива должна быть наказуема. После затянувшейся паузы, Артем ответил:

— Нефть при нагреве в зависимости от температуры разделяется на фракции, ты их видел. Фракции различаются видом и химическими и физическими свойствами. В принципе я мог бы назвать эти фракции как «А», «Б», «В» и так далее. Но мне приглянулись какие-то более разнообразные названия. Вот я и назвал: бензин, лигроин, керосин…потом разбавил эти «-ины» названием дизельное топливо, мазут… Топливо, как сам ты понимаешь, нужно для отопления. Вот этим и надо заняться. Сложность в том, что чтобы это топливо сгорало лучше всего, его надо не как дрова использовать—кинул в топку и забыл, а распрыскивать с помощью…— Артем запнулся, немного подумал и переформулировал свою мысль: — нет, надо распрыскивать через специальное отверстие, которое назовем «форсунка».

— А что такого специального в этом отверстии, чтобы его назвать своим словом?

Артём объяснил. Степан почесал в затылке.

— То есть вот это масло, мазут и дизель разбрызгивать и поджигать?

— Примерно.

— А оно гореть «на лету» будет?

— Должно.

— Ну, если должно...

Артем рисовал эскиз простейших форсунок. Насос. Привод насоса сделал пока ножной.

—Степан, смотри как все это работать должно: качаем вот этим насосом с ножным приводом мазут. Мазут должен быть разогретым. Предусмотришь жаровню под баком. Теперь мазут после насоса на форсунки по трубкам. Трубки из меди. Диаметр пускай…ну, две линии будет (~5 мм). Потом, форсунки. Вставишь их в стенки топки. Внизу колосники для угля предусмотришь. Пускай будет такое комбинированное отопление: угольно-мазутное. Сначала зажигаем уголь, потом включаем форсунки. Температура горения должна сильно повыситься. Как все заработает, попробуем сделать новый котел. С трубками.

—Зачем?

—Не спеши. Сначала форсунки сделай, чтобы работали. Отладь насос. А потом и о другом поговорим.

—А прокатный стан как же?

—А прокатным станом пускай Василий занимается, –Артем замолк, обдумывая внезапную мысль.

—И да. Сходи на ружейный завод. Найдешь розмысла по паровым машинам. Звать Андрей. Возьмешь его и рабочего, который на котле работает. Поговори с ними, как думаешь топку с форсунками изладить. После разговора доложишься мне, о чем договорились. Понятно? И эскизы подробные чтоб уже готовы были.

Когда первые продукты нефтеперегонки были получены, Артём проследил за изготовлением керосиновых ламп. И мог себя поздравить с результатом. Керосиновые лампы горели ярко, ровно и без такого тяжелого запаха, как его масляные чудо лампы. Первые экземпляры пошли в опытную эксплуатацию к нему домой и в рабочие кабинеты.

Так Артем и крутился.

Что-то выходило, что-то не очень, а что-то…

После очередной неудачи он вздыхал, напрягался и упрямо продолжал двигать прогресс.

Как мог, как умел, как получалось.

И у него что-то получалось.

Глава 19. Жизненные ухабы.

К середине июня было собрано почти половина заказа винтовок и две пятых заказа по патронам. Цифры были неплохие. График выдерживался. Артём должен был радоваться.

Но он не радовался.

Он выдохся.

Это случилось как-то незаметно. Не в один день. Не после какой-то особой неудачи. Просто однажды утром он проснулся — и понял, что не хочет вставать. Не хочет на завод. Не хочет видеть эти треснувшие клети, истёртые подшипники, летящий инструмент. Не хочет решать проблемы, которые множатся быстрее, чем он успевает их решать.

Он лежал и смотрел в потолок. Рядом спала Мария — они теперь спали вместе, это стало привычкой. Её дыхание было ровным, спокойным. Она не знала. Он никому не говорил.

Выгорание.

Это, когда ты делаешь всё правильно, но сил больше нет. Когда каждый день как предыдущий. И следующий будет таким же. Когда успехи не радуют, а только напоминают о том, сколько ещё не сделано.

Он полежал ещё немного.

Надо вставать.

Простые движения. Как вчера, позавчера и месяц назад.

Потому что надо.

Потому что тысяча винтовок к октябрю.

Потому что контракт.

Он ехал в коляске и смотрел на проплывающие мимо улицы.

Лето. Солнце. Пыль. Обычный смоленский день. Всё, как всегда.

Только внутри было пусто.

Он подумал: может, взять выходной? Настоящий выходной. Без завода, без бумаг, без срочных решений. Просто день или два с Марией и Катей. Выехать за город. На реку. Лежать на траве и смотреть в небо. Может, даже, порыбачить. Когда он в последний раз рыбачил? Год назад? Два? Но это все была не рыбалка, это была добыча пропитания. Выживание. А ему надоело выживать. Ему захотелось просто пожить. И зачем только два года назад он согласился и взял отпуск? Зачем поперся в одиночный поход на Обь?

А зачем он стал помогать бизнесу Павла? А эти ружья? Какой черт его дернул лезть в оружейное производство? Выпендрится захотел? Показать лапотным, как надо эффективно убивать себе подобных?

Мысли лезли все чернее и злее.

На завод приехал мрачнее тучи.

Первым выволочку получил охранник. Медленно открывал ворота.

Второй был Семен Ребров. Почему бардак и почему все делается наперекосяк. Должен был быть. Но Артем сдержался. Как и на Игнатия Савельевича, сунувшегося с докладом по финансам. Деньги, деньги, где деньги…

Нет. Все. Хватит.

Артем закрылся в своем кабинете наказав никого не пускать.

Может, поможет. А может, нет.

Сидел, бездумно смотрел перед собой.

Чашка остывшего чая. Стол, заваленный бумагами…

С такой проблемой он еще не встречался…

Из кабинета вышел только к обеду.

Буркнул:

--Я к розмыслам.

На бросившихся к нему со всех сторон просителей посмотрел так, что никто не рискнул подойти.

Залез в поданную коляску и поехал на экспериментальное производство.

А по пути увидел пацанов, сидящих с удочками у речки. И вдруг решил: «а ну все в баню!». Привязал коня к какому-то столбику и спустился к реке. На него заозирались. А он просто уселся на траву не в далеке и стал наблюдать. Смотреть, как пацаны ловят рыбу. Удилища поднимались, вода плескалась, юные рыбаки азартно восклицали. Один карасик, другой …

Река текла по низу, облака неспешно плыли по верху. Вокруг жужжали мухи, стрекотали какие-то насекомые. Лето. Жара. Искупаться бы…

Так и сделал. Поодаль, чтобы не пугать рыбакам рыбу. Искупался в кальсонах. Лег на траву. Подставился под солнце.

И желчь стала уходить. Плавится, таять.

Сжатые мышцы расслабляться, душа-очищаться.

Все. Хватит раскисать. Пора за работу.

…

Взрыв случился в конце июня.

На патронном участке загорелся сарай. Потом бабахнуло так, что земля задрожала. В голубое небо поднялся столб дыма грибообразной формы. Но удивительное дело: взрывом разнесло только одну постройку. Сарай, который загорелся. И этот же взрыв прекратил пожар. И в соседних зданиях даже стекла не вылетели. Нет, понятное дело, что горящие части, головешки, уголья раскидало знатно. И кое-где появились мелкие возгорания. Но их быстро потушил выбежавший на взрыв народ. А ударная волна ушла вверх, ничего сильно не повредив. Потому что сарай, который взорвался, был обвалован по самую крышу. А сарай этот был складом сырья. Он долгое время стоял пустой. Но, практически перед самым пожаром, туда завезли более десятка подвод селитры в мешках. Еще обломками кое-где пробило соседние крыши и разбило стекла. Да работницы напугались. Но, общем-то и все. Всех потерь было—склад сырья. И свежезавезенная селитра.

Княжеские тиуны провели следствие. Пришли к выводу, что загорелась трава. Видимо от нечаянной искры. Или от окурка. От травы загорелось не убранное высохшее сено у сарая. От сена—сам сарай. Сначала стена, потом занялась крыша. А потом бабахнула селитра. Которую буквально за день до этого завезли в мешках. Не подвода. И не две. А больше десятка. Думали про диверсию. Но кто диверсант, кому это нужно –следователи так и не докопались. Попытались обвинить Артема. В мошенничестве, в срыве княжеского заказа. Мол не успевает, решил подстраховаться. Но Артем показал производственные графики, выработку патронов, порохов. Авария, кроме простоя на один день для тушения пожара, влияния на производство не оказала. В течение нескольких дней залатали повреждения соседних зданий и все пошло по-старому.

Лишь меры противопожарной безопасности стали поистине драконовскими—курящим отвели специальные места, где хранились их кисеты, трубки, спички и прочие курительные принадлежности, которые сдавались при входе на завод. За нахождение курительных предметов вне специальных мест первый раз—штраф, второй—увольнение. За курение вне специальных мест-увольнение сразу. За донос о курении в неположенных местах или за ношение курительных принадлежностей на территории завода—премия.

А потом, буквально через пару недель, загорелся сам ружейный завод. Горел склад деревянного сырья. Охранники не мешкали, сразу ударили в пожарную рынду. Работники—добровольцы сбежались тушить пожар. Песок был. Вода в бочке была, правда немного. Противопожарный щит с пожарным инвентарем наличествовал. Минут через десять-пятнадцать прибежала и пожарная дружина. Уже одетая в парусиновые противопожарные робы. Быстро раскатали шланги, подключились к пожарной магистрали. Производство остановили. Паровые машины переключили на пожарные насосы. В течение буквально часа, может чуть больше, пожар был потушен, а пожарные начали проливать тлеющие головёшки злосчастного склада деревянного сырья. Хорошо, что до лакокрасочного склада дело не дошло. А, ведь, он был совсем рядом. Но сработала кирпичная противопожарная стенка, возведенная еще в мае, по настоянию Артема.

Опять следствие.

Тягали Артема, братьев Ребровых. Опять одно из обвинений—неисполнение княжеского заказа. Но нет, с заказом все шло ровно. Производство останавливалось буквально на пару часов. Да и то—не всё.

Артем задумался о постоянном давлении в пожарной магистрали и о пожарных водоемах на всех трех производственных площадках...

Также, в июле, были выстроены противопожарные кирпичные стены между деревянными складами. И сделаны противодымные маски для пожарной дружины. А причиной пожара посчитали халатность с освещением. Больше взрывов и пожаров не было.

…

Идея с холодильниками не взлетела. Была выпущена пробная партия в двадцать штук. Холодильники ржавели, быстро теряли товарный вид, текли. А, главное, отсутствовало нержавеющее покрытие и не было тонкого прокатного листа в нужных объемах. Холодильники получались ну очень массивными. И непомерно дорогими. Также были проблемы с изготовлением каучуковых изолирующих манжет на двери. Проблемы с утеплителем. Вернее—теплоизолятором. Холодильники плохо держали холод. И постоянно требовали льда. А его, пока с речного хранилища по жаре везли, стаивала заметная часть. А к середине августа кончился и лед в льдохранилище. По причине повышенного употребления и быстрого таяния.

…

Середина июля. Артём раздражителен, вял. Ему всё обрыдло, надоело.

Он похудел. Лицо потемнело, осунулось.

Одна отрада — Катя. Артём отдыхал душой рядом с ней. С её детской непосредственностью. Она не спрашивала о заводе, не требовала решений, не ждала, что он скажет что-то умное. Она просто была. Тыкала пальцем в книжку, смеялась, таскала его за руку в сад — смотреть, как распускаются цветы.

— Смотри, дядя Артём! Это роза!

— Вижу.

— А это — ромашка!

— И это вижу.

— А почему ты такой грустный?

— Я не грустный. Я усталый.

— Тогда пойдём спать.

— Ещё день.

— Тогда я тебя обниму. Мама говорит, если обнять — усталость проходит.

Она обнимала его и он чувствовал, как внутри что-то отпускает. На минуту. На две. Пока мысли снова не затягивали в свою воронку.

И страстность Марии. Без неё он вряд ли спал бы ночами.

Она приходила к нему каждый вечер. Или он к ней — теперь уже было всё равно где. Они не говорили о чувствах, не давали обещаний, не строили планов. Просто обнимались и тела говорили сами. Жадно. Молча. Иногда — с исступлением, как будто завтра не наступит. Иногда — нежно, почти сонно.

А потом сон. Хотя бы часа на четыре. А если повезет, то и на шесть.

…

В производстве ламп — затоваривание. Лето. Дни длинные, ночи короткие. Лампы никому не нужны. Ни старые, масляные, ни новые, керосиновые. Склад забит. Фома бегает по городу, предлагает скидки, рассрочки — не берут.

— Барин, может, производство остановить? — спросил он однажды.

— Пойдем, посмотрим, что там на складе

Они вместе стояли в прохладной тени склада, смотрели на стеллажи забитые непроданным товаром.

Вот он. Наглядный памятник его просчёту. Надо было думать о сезонности. Надо было готовиться к летнему спаду. Он не подумал.

И ещё — конкуренты. У его чудо ламп появились двойники. Фома специально купил и принес образец. Цена чуть ниже, чем у Артёма. Светит почти так же. Качество похуже, но покупателю это неважно. Покупатель смотрит на цену. И, главное, что взбесило Артёма, — торговая марка была скопирована с его. С ошибками, коряво. Но узнаваемо.

— Фома, что за дерьмо?

— Барин, это Мишка Бронский. Он ваш повторил.

— Резервуар другой формы. И фитиль чуть иначе крепится. А в остальном — один в один.

Артём выругался. Долго и грязно. Фома стоял и кивал.

— Что делать будем?

— А что мы сделаем? В подворотне прижучим? Пусть подавится. Сосредоточимся на керосиновых — там пока конкурентов нет. А когда появится спрос уроним цены на масляные. Для нас не критично, а конкурентов деньгой накажем.

— А сейчас-то как?

— Осень придет. А сейчас будем работать на склад. По минимуму, чтобы рабочие не разбежались.

…

Резцовый инструмент, требующий частой замены, ел прибыль со страшной скоростью. Артём смотрел на цифры расходов — и не хотел верить своим глазам. Фрезы, сверла, резцы. Стоили дорого. А летели десятками в неделю. Инструментальщики не справлялись. Дело доходило и до простоя станков.

— Мы не боги, барин, — оправдывался мастер инструментального цеха. — Рук не хватает. Стали хорошей нет. Печи старые. Вот и получается.

— Я хочу, чтобы резец работала неделю. А не день.

— Хотите — купите у немцев.

— У немцев они вообще золотые выходят.

— Тогда терпите.

Артём терпел.

…

Нефть перерабатывалась. Это было единственное, что шло по плану. Перегонный куб работал почти без перебоев. Керосин капал в приёмные баки. Бензин продавался в аптеки. Лигроин складировался. Мазут сливался в бочки и ждал своего часа.

Форсуночное питание котлов делалось. Степан собрал первый прототип парового насоса, с форсунками, распыляющий мазут в топке. Ровного облака гудящего пламени не получалось, но топливо горело. И горело хорошо. Жар был — не сравнить ни с дровами, ни с углем. Пар шел такой, что Артем задумался о машине двойного расширения. Мазутная топка и огнетрубный котел с конденсатором запросто позволили бы и двойное расширение и тройное. А это мощь и экономичность. И возможность построить локомобиль. И паровоз.

Артем усмехнулся про себя «Вот так-то. Паровую машину только-только изобрели, а уже можно говорить паровозах. Вот оно, мое движение прогресса наглядно. Пробежим сто лет за десть. Ну или по крайней мере за двадцать пять.»

…

Генералу Петрову доложили: триста винтовок с патронами готовы. Лежат в ящиках-укупорках — промасленная бумага, сухие прокладки, свинцовые пломбы. Как и патроны. Как и капсюли. Первая партия. Треть контракта. Можно забирать.

Артём ждал инспекции. Ждал приёмки. Ждал денег — оставшуюся часть платежа обещали перевести после сдачи.

Но генерал не торопился. Назначал дату — переносил. Опять назначал — опять переносил. Артём злился. Деньги были нужны. Оборотные финансовые средства таяли.

…

Он ехал вечером в мрачном расположении духа.

Коляска катилась по пыльной мостовой. Солнце садилось, красило небо в грязно-красный. Настроение было под цвет — мутное, тяжёлое.

Недалеко от ночлежки, расположенной у старой городской стены, он увидел драку. Бились трое, нет, четверо. Трое против одного. Обычное дело для этого района — Артём не раз уже становился свидетелем происходящего тут. Но обычно бились один на один. Или компания на компанию. Редко, когда двое на одного. А тут — трое.

Одному, судя по всему, досталось крепко. Он лежал на земле, согнувшись и закрыв голову руками. Бравая троица весело, с гиканьем пинала его. Нет, весело пинало двое. А третий так. Изредка ногой невпопад дрыгал. Ему, видно, самому неплохо перепало.

А для лежачего дело принимало совсем скверный поворот.

Убийства Артём не приветствовал.

Он поставил коляску на стояночный тормоз. Своё изобретение, мелкое, но полезное. Подошел к дерущимся. В правой руке держал трость со шпагой внутри. В левом кармане — двухзарядный кремнёвый бульдог. Короткий, толстый, внушительный. Артём всё не мог модернизировать его под казнозарядный нарезной — руки не доходили. Но тут и такой сойдёт.

— Ну полноте, — сказал он громко. — Пинать его. Он так скоро окочурится. Убивцами захотели стать? Кровь на себя принять?

Бородатый, видимо старший, обернулся. Зыркнул недобро:

— Отойди, барин. Не твоё дело.

— Я сказал — хватит. Он своё получил.

В левой руке Артёма оказался бульдог. Он взвёл оба курка. Два ствола смотрели в землю, но готовы были подняться.

— Ты чё, барин. Не лезь не в своё дело.

Теперь уже все трое перестали пинать лежачего и обернулись к Артёму. Тот, что стоял в стороне, начал заходить слева. Медленно. Как будто невзначай.

— Ещё шаг в мою сторону — и я буду стрелять. Я всё ясно сказал?

Повисла тишина. Гнетущая. Тяжёлая. Только постанывания и хрипы лежащего, только тяжёлое дыхание нападавших. Артём считал секунды. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Откуда-то появились еще люди.

Бородач огляделся, сплюнул в пыль кровавой слюной:

— Ладно. Пошли, братва. Авось это дерьмо само сдохнет.

Они ушли, изредка оглядываясь. Артём стоял и смотрел им вслед. Руки дрожали от адреналина. Уроки фехтования он не прекращал — два раза в неделю, с учителем-немцем. Но против троих... нет. Не вытянул бы.

«И пистолет. Обязательно надо сделать нарезной капсюльный пистолет. Многозарядный. С откидным барабаном. Чтобы не взводить курки по минуте. Чтобы выхватил — и стреляешь. Шесть раз. Или восемь».

Мысли плескались в адреналиновом коктейле. Руки дрожали. Он сунул бульдог в карман, подошёл к лежачему. Ногой попытался перевернуть его.

И не поверил своим глазам.

— Петро? Ты тут какими судьбами?

Петро, а это был именно он — глядел на Артёма одним глазом. Второй заплыл от кровоподтёка и превратился в щёлку. Из рассечённой брови текла кровь. Губа разбита. На скуле — огромный синяк.

Он выдохнул, отплёвываясь кровью:

— Барин!

И попытался потерять сознание.

Артём ему не дал.

— Петро! Не спать! Смотри на меня! Не спать!

Он с трудом затащил его в коляску. Не сажал — оставил лежать на полу, между сиденьями, поджав ноги. Схватил вожжи. Погнал к дому.

Дома сразу послал конюха за лекарем — на своей же коляске. Петра выгрузили в конюшне, осторожно положили на сено. Артём сам расстелил попону, сам подложил под голову свёрнутый тулуп. Петро стонал и матерился. Матерился — значит, жив.

Лекарь прибыл где-то через полчаса. Солидный. С помощником. Похожий на того, что лечил Артема зимой.

Стандартное вождение руками по телу Петра. Лекарь работал молча, сосредоточенно. Потом начал перечислять помощнику, под запись:

— Одно ребро сломано. Второе, наверное, тоже. Или трещина. Два ножевых ранения — одно касательное, вдоль бедра. Второе — в бок, но ничего жизненно важного не задето. Лучевая кость на левой руке сломана. Закрытый перелом. Ударные повреждения внутренних органов. Кровоизлияния…, но нет. Не критично. Печень… увеличена. Селезёнка… в норме. Почки...

Он уже приготовился было лечить, но вдруг насторожился. Опять вождение руками.

— А вот ещё. И голове неплохо досталось. Внутренних кровоизлияний и гематом вроде нету, но опасность остаётся. Первые сутки — самые важные.

Он выпрямился. Огляделся.

— А теперь мне надо таз тёплой воды и мыло. И желательно простынку льняную, старую, на перевязку.

Служанка, до этого стоявшая в сторонке и молча наблюдавшая, метнулась на кухню.

Артём посмотрел на вторую, стоявшую столбом:

— Простынь есть? Тащи.

Вторая служанка тоже метнулась вон из конюшни.

Вернулись они уже втроём. Одна несла таз с водой. Вторая — простынь, не такую уж и старую, как определил Артём. Вместе с ними вошла Мария. Молча встала сбоку, прислонившись к столбу. Смотрела.

Помощник лекаря обмыл Петра. Вместе с лекарем они перевязали ножевые раны, наложили какую-то пасту мерзкого зелёного цвета, но густо пахнувшую луговыми травами. Сделали лубок из небольшой дощечки, принесённой конюхом. Зафиксировали руку.

Потом лекарь начал лечить.

Лечил минут пятнадцать. Артём опять увидел, как кончики пальцев лекаря просто светились в полумраке конюшни. И кожа Петра в том месте, где лекарь водил руками, тоже начинала светиться — тускло, но заметно. Свечение было тёплым. Жёлтым. Как от лампы.

После всех действий лекарь отстранился. Поискал глазами, куда бы присесть. На лице выступили крупные капли пота. Помощник резво метнулся за табуреткой, стоявшей в отдалении.

Лекарь сел. Утёрся. Умылся остатками воды из таза, вытерся оставшейся простынёй. Помощник уже поднёс ему фляжку. Лекарь жадно приложился. Виден был только дёргающийся кадык на запрокинутой шее.

Он облегчённо вздохнул. Посидел, собираясь с силами и мыслями. Открыл глаза.

— Жить будет.

Артём выдохнул.

— Ножевые ранения неопасные. Затянутся через день-другой. Переломы — рука заживёт быстро. Через неделю можно будет лубок снимать. С рёбрами сложнее. Пациенту нужен покой. Постельный режим. В туалет ходить только под присмотром кого-нибудь. А лучше в судно, не вставая. Одно ребро через неделю будет целым. А вот второе... надо ещё через день мне прийти. А потом, возможно, еще раз.

Он помолчал.

— Кормить бульонами. Постным мясом. Можно варёную картошку, яйца. Обязательно молоко, творог. Капусту свежую, можно квашеную, но не варёную и не тушёную.

Он посмотрел на Артёма.

— С вас два серебряных.

Артём ничего не сказал. Вынул без звука.

Лекарь продолжил:

— Сейчас его надо аккуратно переложить на что-нибудь твёрдое, типа доски или двух и на кровать. Одежду всю снять. Каждый день осматривать на пролежни. Если что — зовите.

Помолчал.

— Мне через день приходить?

— Да.

Артём распорядился служанкам:

— Принесите покрывало и ещё таз с водой.

Те посмотрели на Марию. Она молча кивнула.

После того как служанки вернулись, Петра аккуратно раздели, обмыли, положили на доски. Артём сказал:

— Несите в мою комнату. На кровать.

Марии негромко сказал:

— С сегодняшнего дня я буду спать вместе с тобой.

Она только кивнула. Так и не сказала ни слова за всё это время.

Лекарь проводил Петра до кровати. Проследил, чтобы нормально уложили. Дал ещё несколько наставлений — что делать, если начнётся жар, если моча пойдёт тёмная, если боль станет резкой. И ушёл со своим помощником.

Артём перебрался к Марии со своими вещами. Велел перенести настольные вещи и деловые бумаги в кабинет умершего мужа Марии, до сих пор стоявший закрытым.

— Ты уверен? — спросила она.

— Да.

— Там... Его вещи. Я не успела разобрать.

— Разберём. Потом.

Кабинет Егора Синцова был просторным. Два окна во двор. Тёмные дубовые панели на стенах. Массивный стол. Книжный шкаф. Кожаное кресло — продавленное, но удобное. На стенах — карты, чертежи, пара портретов. Пахло пылью и старым табаком.

Артём вошёл. Огляделся. Сел в кресло. Провёл ладонью по столу.

— Извини, Егор, — сказал он негромко. — Я не хотел. Но так вышло.

За окном темнело. В доме было тихо.

Он сидел и думал.

Петро. Как он оказался в Смоленске? Почему один? Кто эти трое? Вопросов много.

Надо будет обязательно расспросить. Когда в себя придет и немного очухается.

Артем усмехнулся:

«Петро в Смоленске, ну и дела…»

Глава 20. Магия.

Утром он проснулся оттого, что солнце било в глаза. Марии рядом уже не было — встала, хлопотала по дому. Он полежал ещё немного. Потом встал, умылся, оделся. Поднялся в свою бывшую комнату — проверить Петра.

Тот спал. Дышал ровно. Лицо опухшее, но уже не такое страшное, как вчера. Артём постоял над ним, поправил одеяло. Вышел.

В коридоре столкнулся с Марией.

— Доброе утро.

— Доброе. Как Петро?

— Спит. Вроде нормально.

— Я пришлю Марфушу — пусть посидит с ним.

— Да.

Она посмотрела на него. Потом вдруг шагнула вперёд, обняла. Прижалась. Постояла так несколько секунд. Отпустила.

— Не забудь позавтракать.

— Не забуду.

Он спустился в столовую. Позавтракал как обычно: каша, чай. Теперь одеваться и на завод.

День был обычный. Запах металла, гарь угля, шум станков…Наверху в цехе с мерным гулом крутились два вала центрального привода. Вот она—мощь паровых машин. Вот оно—зримое воплощение прогресса. Десятники быстро ходили, почти бегали, направляя рабочий процесс. Рабочие работали. Все в порядке. Все прибрано. Услада глаз директора.

Зашел на склад готовой продукции. Укупорки с десятком ружей каждая, стояли ровными рядами. Рядом стояли ящики с патронами и капсюлями. Партия, готовая к сдаче в ратный приказ. Скоро будет собрана еще такая же.

На оружейном производстве Артем не задержался. Основные вопросы решены, а с текучкой пускай Ребровы разбираются. Должность у них такая.

Он задумался в какой раз—а не зря ли он их оставил? Но нет, пока за ними никаких неприятностей не замечалось…Смирились? Возможно… Но Артем все равно им до конца не доверял.

Теперь патронное производство, химическое…, а за ними экспериментальный завод.

Все в порядке, все работает. Все в графике…

Без обеда поехал сразу домой. Что там Петро?

…

Поздно пообедав—перекусив на кухне, Артём пошел к Петру.

Впрочем, на второй день можно было бы уже и не особо тревожиться. Петро дремал — лекарь дал травяные таблетки, одна на кружку, заваривать кипятком, давать два раза в день после еды. У Петра ещё и сломаны два зуба — жевать больно, только пить. Марфуша поила его бульоном с ложки. Петро морщился, матерился сквозь зубы, но пил.

К вечеру второго дня Петро почти оклемался. Кожа порозовела, синяки пожелтели, опухоль от побоев сошла. Глаз, закрытый кровоподтёком, приоткрылся — все ещё красный, но живой. Наконец стало можно поговорить.

— Какими судьбами? — спросил Артём.

Петро помолчал. Открытые глаза смотрели в потолок. Потом вздохнул — тяжело, с присвистом, потревоженным ребром.

— Сбежал я, барин. Из Чернигова сбежал. От Павла.

Артём слегка напрягся.

— Что случилось?

— Недостачу нашли. В денежном сундучке, что я от клиентов вёз. Вардан на меня, похоже, наговорил. И подставил.

— Вардан?

— Новый приказчик Павла. Молодой, пройдошливый, чернявый такой. Павел на него не нарадуется. Энергичный, смекалистый… Откуда-то с Кавказа, вроде. Вечером, как я приехал, я ему сундучок-то передал, но без пересчета-описи суммы. А в обед Павел вызвал. Спросил сколько денег я привез. Я ответил. А в сундучке-то столько не было. Обыскали меня, а потом комнату мою, ну и под матрасом половину недостачи нашли. А я ни сном, ни духом. Я и отлучался из комнаты всего ничего—на конюшню заходил, да ребят знакомых—попроведовать, языками почесать…Вот и почесал… Павел потребовал с меня вторую половину недостачи. А откуда у меня? И, главное, доказать свою невинность мне нечем. Хотя сейчас-то я думаю: если бы я действительно деньги взял, зачем мне полную сумму в сундучке говорить было? Но это сейчас…, а тогда-то я сильно растерялся. Меня заперли, чтобы вечером правеж провести. Но заперли-то в сарае, крыша соломенная … Ну, тут я про тебя, барин и вспомнил. Ноги в руки — и в Смоленск... Я поначалу-то думал, вот дурни, даже запереть нормально не смогли. А теперь-то я думаю, не зря меня в сарае Вардан запер. Сделал так, чтобы я легко убежать смог. А теперь-то я и подавно доказать ничего никому не смогу…

— Да, дела…— задумчиво протянул Артем, — Один ушёл? Никого вместе с тобой не обвиняли?

— Никого не обвиняли. На одного меня все вешали…--Петро вздохнул, вспоминая неприятное. Потом продолжил:

— Даже если бы тебя тут не было — мне всё равно в Чернигове житья не стало бы. Даже, если бы отбрехался в этот раз. Подозревали бы постоянно. Могли бы и подставить меня вдругорядь… Да получше бы. Так, чтобы комар носу не подточил... Вот из Чернигова я и подался… А в Смоленске, авось, как-нибудь и устроился.

Он замолчал. Перевёл дух. Артём ждал.

— Больше двух недель шел. К концу совсем поиздержался. Я ведь утёк в том, что на мне было. Гол, как сокол. Питался чем пнридеся, отбросами разными…Даже, веришь, христарадничал, бывало… А тут иду мимо и чую запах мяса жареного. А дорожка-то прямо мимо костерка шла, где мясо на палочках жарилось. И двое в сторонке стоят, о чём-то судачат. И так, знаешь, мне жрать захотелось — натурально чуть слюной не подавился.

Он помолчал. Глотнул воздух.

— Не удержался я. Схватил одну палочку и побег. Убежал бы от тех двух, но на мою беду, из-за угла вывернул третий. Не промах оказался. Поставил мне подножку, я и покатился. Так меня и догнали. А потом бить стали.

— И били.

— И били. И не так обидно бы было, коли я мясо то съел бы. Но нет. Не дали. Побили. Хорошо побили. Одному-то я навалял, он тоже не целый ушёл. Да и с двумя бы, наверное, справился. Но втроём… они меня просто запинали.

Артём помолчал. Потом спросил:

— Милана. Она беременна была?

Петро повернул голову. Здоровый глаз смотрел испытующе.

— А откуда ты, барин, знаешь?

— Не важно, знаю... У неё родился кто?

— Сын. Сергеем окрестили.

Петро смотрел на Артёма. Артём молчал.

— А похоже, верно судачили, что Милана от тебя понесла.

— Не говори ерунды.

— Молчу, барин. Молчу.

Он прикрыл здоровый глаз. Задышал ровнее. Артём посидел ещё немного, потом встал и вышел.

Сын. Сергей. Его сын? Или не его? Милана тогда, в Чернигове, сказала , что от него. Но Милана много чего говорила. Артём помнил её влажные глаза, её шёпот: «Пожалуйста». Помнил, как она пришла к нему в каморку. Помнил её тепло. До сих пор все помнил, хотя что-то и туманом уже подернулось…

Сын. Если его — то у него есть сын. Где-то в Чернигове. Растёт без отца. Будет звать отцом другого. А может, уже зовёт.

Вот и попал в этот мир. «Пришел, увидел, наследил…» Он тряхнул головой, усмехнулся невесело... Нет. Не надо грызть себя. Ребенка двое делают. «Кобель не вскочет, если сучка не захочет» — так собачники еще в прошлой жизни говорили, что-ли…

В ту ночь, после того как Мария, голая, прижалась к нему в сладкой усталости, а он немного отдышался от любовных утех, Артём спросил прямо:

— А если у нас ребёнок случится?

Мария малость помолчала.

— Ну, значит, так Богу угодно будет.

Она усмехнулась. Блеснула глазами в темноте. Прижалась телом.

— А что не так? Не во грехе же живём. Муж и жена. Всё по закону. И людскому, и божьему.

Артём повторил:

— Всё по закону.

Вздохнул. Повернулся на бок. И глядя ей в глаза, поблескивающие в темноте, но для него видимые вполне отчётливо, сказал:

— Люблю я тебя. И Катю люблю.

Мария смешалась. Отвела глаза. Потом прижалась ещё крепче:

— И я тебя. Тоже.

«Но… Да нет. Нормально сказала. Хорошо. От души. Наверное.»

Он лежал и смотрел в потолок. Две женщины. Мария — здесь, сейчас. Тёплая, живая, его. И Милана. Там, в Чернигове. В прошлом. С его возможным сыном.

Судьбы. Женщины. Как все с ними не просто…

Он закрыл глаза. Засыпал долго.

…

На следующий день Артём на работу поехал не с утра, а с обеда. И не на завод, а в трактир, где любили обедать маги—преподаватели Магической академии.

Трактир назывался «У старого дуба» и ничем не отличался от десятков других. Разве что публика была почище. Да магов заходило побольше. Никаких драк, никаких пьяных криков. Тихие разговоры, звон приборов, запах хорошего табака. Можно было бы добавить и про заметный запах волшебства, если такой запах существовал бы…

Артём сел за угловой столик. Заказал кашу с изюмом и небольшую крынку с взваром. Быстро покончил с кашей, а потом стал цедить взвар, время от времени посматривая на входящих.

Наконец дождался.

Это был знакомый маг-преподаватель. Встречались на каком-то приёме — то ли у Лакристы, то ли еще где... Познакомились. Артёму маг понравился. Чисто по-человечески. Артём не помнил, на какой стихии тот специализируется, но это сейчас было неважно.

Он махнул рукой — дескать узнал. Маг — Трофим Синегубый, фамилия редкая, запоминающаяся — улыбнулся, подошёл.

— Не против, если я составлю компанию?

— Не против. А очень даже «за».

Трофим сел. Подозвал полового. Сделал заказ — просто, без изысков. Потом повернулся к Артёму.

— Давно вас не видел. Как завод?

— Работает.

— А вид у вас усталый. Спите мало?

— Случается.

Трофим кивнул. Не стал развивать тему. Артём улыбнулся и спросил:

— Как дела с присмотром за неокрепшими умами, алчущих магических знаний?

Трофим принял тон. Хитро прищурился:

— А что это вдруг так заинтересовало такого выдающегося смоленского промышленника, как вы?

Артём — полушутя, полусерьёзно:

— Ну так. Вдруг чего запретного нароют. Страдать всему обществу. В том числе и мне.

— Да, бывало и такое. Но мы бдим. Для того и приставлены.

Половой принёс заказ. Артём, попивая взвар, дал магу утолить голод. Трофим ел аккуратно, но с аппетитом. Видно было — проголодался.

Когда половой принёс чаю и Трофим, придя в совершеннейшее расположение духа, начал чаёвничать, Артём спросил уже серьёзно:

— Почему маги не сотрудничают с промышленниками?

Трофим пожевал губу. Отставил чашку. Посмотрел на Артёма — теперь без улыбки.

— Потому что это два разных мира. Которые говорят на разных языках. Живут по разным законам. И не доверяют друг другу.

Он опять пожевал губу. Уставился в пространство.

— Понимаешь... ваше дело — нажива. А у нас — здоровье. Жизнь. В самом прямом смысле этого слова.

Он помолчал. Потом подался вперёд:

— Вот ты бы сейчас отдал мне пару лет своей жизни за мешочек с золотом?

Артём помолчал. Трофим продолжил:

— Вот. Молодые, они, может, на такую сделку и пошли бы. Но у них нет знаний. А те, у кого знания есть, уже достаточно взрослые, чтобы не торговать своей жизнью. И чем больше знаний, тем меньше желания торговать своей жизнью. Понимаешь?

Он отпил чаю.

— Исключение тут одно. Лекари.

— Лекари? — переспросил Артём.

— Ты наверняка видел, как они людей лечат. На людей тратятся. Чтобы лечить, они должны подпитываться. Они и подпитываются. От скота. Быков, коров, свиней тех же.

— А люди?

— Ну ты же человечину не ешь? Почему они должны от людей питаться?

Трофим помолчал. Помрачнел.

— Хотя, да. Бывает, что и от людей. Иногда не специально. Иногда — специально. Считается, что из-за такой энергетической подпитки лекари живут долго. Практически, как обыкновенные люди. А иногда и дольше.

— А обыкновенные маги?

— Шестьдесят — шестьдесят пять лет — предел. Потом быстрая деградация. Тех, кто переходят барьер шестидесяти пяти, — единицы.

Он замолчал. Потом сказал — тихо, но жёстко:

— Ты можешь себе представить? Вот ты всесильный. А через пару лет ты даже в туалет сходить только под себя можешь. А голова-то всё понимает. Всё помнит.

Артём молчал.

— Последствия магических экзерсисов — один из начальных курсов магических академий. Всех. Чтобы у магов не было иллюзий о своём могуществе. Природа — она такая. За всё платить надо.

Артём таких вещей не знал. Для него это было потрясением.

— И что? Неужто никто из магов этой темой не занимался? Никто ничего не достиг?

Трофим усмехнулся:

— А что, у вас, учёных, поиском панацеи никто не занимался? Или философского камня? И как успехи?

Артём отвёл глаза. Трофим кивнул — понял.

— Вот так и у нас. Ищем. Пытаемся. Кое-что находим. Но плату не отменяем. Только отодвигаем. Или распределяем. Или переводим на других.

— На других?

— На скот. На добровольцев. На преступников. Всякое бывает. Но это не афишируют.

Трофим допил чай. Поднялся.

— Ладно. Засиделся я. Спасибо за компанию. И за вопросы. Редко кто из ваших спрашивает. Обычно требуют. А ты спросил.

Он кивнул и ушёл. Артём остался сидеть.

Несколько дней после этого обеда он ходил потрясённый.

Так вот она какая, магия-то.

Не всемогущество. Не дар богов. Не тайное знание, возвышающее над смертными. А взаимообмен. Ресурс. Ты платишь временем. Здоровьем. Годами. И чем больше платишь — тем больше можешь. Но в конце концов плата становится неподъёмной. И наступает деградация. Распад. Смерть.

Он вспомнил лекаря, который лечил его зимой. Как тот уставал. Как потел. Как пил из фляжки, восстанавливая силы. Он тратил себя. Отдавал часть своей жизни — чтобы Артём выздоровел. За золото. За обычное золото.

А маг огня, который мог бы упрочнить резец, — сколько он заплатит за это? День? Неделю? Месяц жизни? И сколько золота запросит взамен?

Теперь понятно, почему Гильдия магов не хочет сотрудничать с промышленниками. Промышленнику нужен результат. Быстро. Дёшево. Массово. А магу каждый результат стоит времени жизни. И никто — никто — не хочет платить такую цену за чьи-то резцы.

Разве что молодые. Которые ещё не поняли. Которые думают, что жизнь бесконечна. Которые готовы менять годы на золото, потому что не знают цену годам.

Артём вспомнил слова Трофима: «Молодые, они, может, на такую сделку и пошли бы. Но у них нет знаний».

Замкнутый круг. Молодые не умеют. Старые не хотят. А середина — выгорает.

Он сидел в своём новом кабинете — кабинете Егора Синцова — и смотрел на чертежи. Прокатный стан. Клети. Валки. Подшипники. Всё это можно было бы улучшить магией. Упрочнить. Легировать. Сделать так, чтобы работало.

Но магия — не инструмент. Магия — это люди. Которые не хотят умирать за его станки.

И он их понимал.

Вечером он рассказал Марии. Не всё — только суть. Она слушала, не перебивая. Потом спросила:

— То есть каждый раз, когда маг что-то делает, он умирает?

— Не умирает. Тратит. Как свеча горит. Быстрее или медленнее, но — горит.

— И лекарь, который лечил тебя...

— Да. Он отдал мне часть своей жизни. За золото.

Мария помолчала.

— Поэтому они не женятся на обычных?

— Что?

— Маги. Они редко вступают в брак. И ещё реже — с немагами. Я думала, это спесь. Кастовость. А это, выходит...

— Самозащита, — закончил Артём. — Если любимый человек умрёт от старости, а ты ещё будешь жить... или наоборот... это страшно.

— Да, — сказала она тихо. — Страшно.

Они лежали рядом. Молчали. Каждый думал о своём.

Артём думал о магах. Об их цене. О том, что инструмент, возможно, придётся делать без магии. Самому. Искать другие способы. Другие сплавы. Другие методы закалки. Думать, как в его родном мире решали эти проблемы до изобретения инструментальных сталей. Долго. Дорого. Но решали ведь.

И он решит. Даже если маги не помогут.

Мария думала о другом. О том, что он сказал ночью: «Люблю я тебя. И Катю люблю». Она тогда ответила: «И я тебя. Тоже». Но про себя добавила «наверное». И теперь думала — может, зря добавила? Может, без «наверное»?

Она прижалась к нему крепче. Он обнял её во сне. Так и заснули.

А в кабинете Егора Синцова на столе остались лежать чертежи прокатного стана. И рядом — лист бумаги, на котором Артём писал химические формулы. Легирующие добавки. Хром. Вольфрам. Молибден. Ванадий. И приписка внизу, размашистым почерком:

«Начать с закалки, цементации, тигельной стали»

И чуть ниже.

«Без магии. Сами».

Глава 21. Проходная.

Июль катился к концу.

Петро, как выздоровел, стал телохранителем и личным порученцем Артёма. Должность была неофициальной, но необходимой. Петро носил пистолет — один из первых опытных капсюльных, однозарядный, но уже нарезной, уже пристрелянный. Артём сделал его специально для Петра, когда тот достаточно оклемался, чтобы держать оружие.

— Держи. Если что — стреляй. Но сначала думай.

— Я, барин, всегда сначала думаю. А потом уже стреляю.

— Врёшь.

— Вру. Но всё равно возьму.

Он подержал пистолет. Взвесил в руке. Прицелился в стену. Кивнул — хорошо.

После многих раздумий Артём решил не пытаться объять необъятное. Нужно сосредоточиться на главном.

А главным было производство капсюльных нарезных казнозарядных ружей. Или — как он всё чаще прилюдно называл — винтовок. Соответственно, к ним патроны и капсюли. А капсюли—это химия. И немного электричества.

Следующее главное — нарезные казнозарядные капсюльные пистолеты. Сначала однозарядные, а после маячили и капсюльные револьверы. Артём уже рисовал эскизы: барабан на шесть камор, взведение курка одновременно с поворотом барабана, шомпол под стволом. На предстоящую зиму он подумывал о патронах с металлической гильзой, что позволило бы создать многозарядные винтовки и пистолеты, а также — пулемёты. Но это пока были только мысли. Тут все упиралось в прокат. Без проката патроны с металлической гильзой оставались малосбыточной мечтой.

Ещё одной основной темой были простые, но востребованные лампы. Весенняя затоварка быстро прошла, когда к сбыту подключились оптовые дилеры, которых отобрал Артём. Его чудо лампы. Масляные и керосиновые. Керосиновые тянули за собой переработку нефти, аи нефти было мало. Поэтому керосиновые лампы были в очень небольших количествах.

Изобретать прокатный стан Артём перестал. И модернизировать паровые машины — тоже. Прокатный стан не давал быстрой отдачи ни в технологиях, ни в прибыли. Пока. А потом, конечно, нужен будет для патронов. Вернее, для гильз. И для холодильников. И для стиральных машин. Все это нужно. Но все это—потом. А паровые машины на том уровне, на котором он остановился, его пока удовлетворяли. На остальное был забит большой болт. Хотя руки чесались.

Нет. Одну вещь Артём всё же попытался сделать. Швейную машину.

Он потратил неделю на эскизы. И больше двух на попытку изготовления. Взял за основу конструкцию Зингера — челночный стежок, нижняя шпуля, прижимная лапка. Верхняя часть получилась быстро: игла, нитеводитель, рычаг. А вот нижний узел с челноком и шпулей нуждался в длительной доработке.

— Не работает, — докладывал Иван. — Нитка рвётся.

— Почему?

— Челнок цепляет. Зазор не тот. И шпуля болтается.

— Уменьши зазор.

— Уменьшал. Всё равно цепляет.

Артём сидел над чертежами, пересчитывал допуски. Получалось — для серийного производства нужно было бы выдерживать точность в четверть линии. На фрезерном станке — можно. Но челнок — сложная деталь. Его нужно лить, а потом доводить вручную. Полировать.И так — каждая машина. Штучная работа. Дорого. Долго.

Он отставил идею. Пока.

Прядильные и ткацкие машины Артёма тоже заинтересовали. Но — потом. Всё это потом.

Производство первой партии ружей шло к завершению. Осталось сделать примерно сто восемьдесят винтовок. И патроны. И капсюли. Много патронов. Много капсюлей.

Артём в очередной раз расширил патронное производство. Нанял ещё двадцать женщин. Теперь у него работало больше ста работниц — он встал в один ряд с самыми продвинутыми работодателями для женщин в Смоленске. Детский труд он принципиально не использовал — ни на патронном, ни на основном заводе.

— Барин, а почему детей не берёте? — спросил как-то Феофил, вполне уже справляющийся со своей работой в отделе кадров, — другие берут. Работают дети может и меньше, но выходят сильно дешевле.

— Другие пусть берут. Я не буду.

— Почему?

— Потому, что я не скотина.

Феофил поперхнулся чаем, который он в этот момент пил. Помолчал. Потом кивнул, мол, как скажешь.

Зато Артём уже который раз задумался о школе фабрично-заводского обучения. Промышленные кадры — эта проблема начинала его потихоньку тревожить. Хороших слесарей было мало. Хороших токарей — ещё меньше. Люди учились ремеслу десятилетиями, передавая навыки от отца к сыну. А ему нужно было сейчас. И много.

— Сейчас закончим контракт. Петров нашими ружьями доволен. Князь—тоже. Думаю—будет продолжение заказа. Как только с производством определимся и достроим столовую, сделаем училище, — сказал он Марии.

— Где?

— При заводе. Наберём подростков. Лет с четырнадцати. Будем учить на слесарей, токарей, инструментальщиков. Через год — уже работники. Подмастерья, конечно. Но многое понимающие. Еще год рабочей практики и выйдут вполне полноценные работники. В контракте пропишем обязательную отработку. Три или, там, пять лет. И только потом можно будет уволиться. Если захотят, конечно.

— А кто учить будет?

— Наши мастера. За доплату.

— Они согласятся?

— А куда денутся? А потом училище расширим. Наймем учителей. И будем учить и грамоте. Взрослых работников—по вечерам. А их детей—днем. И сделаем, наконец, госпиталь. Больницу для работников.

— В благотворительность ударится захотел?

— Зачем же «благотворительность»? Зарплата у нас и сейчас хорошая. А с такими плюшками не знаю, кто увольняться захочет. Вот и стимул для работников. А если мы им еще и жилье нормальное в найм сдавать будем…

— Так ты еще и жилье им хочешь построить?

— Ну да. Будем сдавать. Деньги не ломить. Работники за нас тогда горой стоять будут. А их жены –помогать вразумлять нерадивых…

— Вот ты какой хитрец. Через женщин хочешь работниками управлять?

— А почему бы и нет? Ты же с Катей для меня вон какой стимул. Похлеще князя будешь

Артем улыбнулся. И тут же получил влажный поцелуй в щеку и чувствительный удар ладонью пониже спины.

…

Но одна проблема как стояла перед Артёмом в полный рост, так и не была решена. Резцы, фрезы и прочий режущий инструмент.

Нет, за прошедшие полтора месяца после встречи с Трофимом Синегубым Артём получил несколько экспериментальных резцов. С никелем, с молибденом, с хромом, с марганцем. Получил и цементированные резцы, и фрезы. Буквально в единичных количествах.

Да, действительно, проблему высокотвёрдых резцов можно было решить. Решить цементацией с помощью магов огня, а с помощью магов земли — и легированием, и управлением карбидной фазой. Трофим тут очень помог — сам он был магом земли.

Кстати, Артём понял, почему Трофим был Синегубым. Профессиональным заболеванием магов земли являлись вегетососудистые болезни, проявляющиеся в посинении носогубной складки. Трофим не был исключением — его губы отливали синевой, особенно когда он уставал. Артём запомнил это.

В общем, несколько резцов повышенной прочности и твёрдости у Артёма образовались. Но работать с ним на постоянной основе ни один маг не согласился. Трофим помог из уважения — и то дал понять, что это разовая акция. Несколько часов его времени — и всё. Дальше — сами.

Тут ещё замаячила проблема с материалами для легирования. Считанные десятки граммов, необходимые для экспериментов, Артём нашёл. Но и только. Уже сотни граммов, не говоря уж о килограммах, были в этом мире своей собственной отдельной проблемой. Никель привозили из-за границы, в основном от свеев. Хром добывали на Урале, в мизерных количествах. И очистки не было. Молибден — вообще экзотика, его знали только алхимики. И был он отходом золотопромывки. А золотопромывка—это вещь в себе. Не каждый золотодобытчик был готов афишировать свою деятельность.

С твердосплавными резцами Артём допускал работать только самых высококлассных работников. Их нельзя было расходовать на рядовых операциях — только на точной обработке, только на ответственных деталях.

Вопрос этот имел решение. Но этим решением было становление собственной промышленности по производству цветных металлов и отработка технологии легирования, закалки и цементации — как в его, Артема, старом мире. А это попахивало десятилетиями. Если вообще было возможно в этом мире.

Артём смотрел на сломанную фрезу и думал. Может, ну его? Может, забить на твердосплавные резцы? Работать мягкими, менять почаще, заложить расходы в цену?

Но качество. Мягкий резец даёт худшую поверхность. Худшая поверхность — больше брака. Больше брака — дороже ружьё. Опять же скорость обработки металла влияет на объемы выделки продукции. Мягким резцом большую скорость резанья не получить ни при каких обстоятельствах.

Чёртов замкнутый круг.

Он отложил фрезу. Подумал. Достал лист бумаги. Написал: «Легирующие. Поставщики. Найти». И обвёл рамкой. Пора этот вопрос решать. Завтра и начнет.

…

На лето для семьи Артём снял усадьбу на реке Ольшанка. Сначала на пару недель — чтобы вывезти Марию и Катю из пыльного города. А после первых проведённых там с семьёй выходных — и вовсе до конца лета.

Усадьба была небольшая, но уютная. Деревянный дом с мезонином, сад, спускающийся к реке, мостки для купания, лодка.

Тишина. Птицы. Вода. А воздух…— чистый нектар. После заводского шума — рай.

Артём приезжал туда по пятницам вечером. И уезжал в понедельник утром. В субботу и воскресенье он не работал. Совсем. Никаких бумаг. Никаких чертежей. Только семья.

Однажды, во время купания, когда Мария с голыми ступнями сидела на берегу в лёгком платье, а рядом суетились Марфуша, Иван и еще одна служанка, организовывая перекус на расстеленном покрывале. Артём с Катей купались в озере. Сказка — так называла его Катя. А Петро купал лошадей в отдалении.

Вода была тёплой. Солнце — ласковым. Катя хохотала и брызгалась, отбрыкиваясь от Артёма. Он притворялся страшным медведем, рычал, хватал её за ноги, подбрасывал в воду. Она визжала от восторга. Потом вдруг обвила его шею ручками и, глядя ему в глаза чистым громким голосом, заявила:

— Дядя Артём, ты лучший папа, что у меня был. Даже лучше прежнего. Он никогда со мной так не играл.

Артём замер.

На берегу тоже все остолбенели. Мария перестала дышать. Служанка застыла с полотенцем в руках. Иван, раскладывавший приборы, так и остался стоять с вилкой в воздухе.

Артём кривовато усмехнулся. Аккуратно поставил Катю на прибрежный песок.

— Ну... твой папа был хорошим человеком.

— Да. А потом взял и умер. Ты же не умрёшь, как он? Ты будешь играть со мной?

— Да. Буду… Конечно, буду.

Артём смешался и не знал, что сказать. Катя смотрела на него требовательно, как будто ждала клятвы. Он не знал, как давать клятвы шестилетним девочкам.

Мария строгим голосом позвала Катю из воды.

— Я ещё хочу купаться! — топнула она ногой.

— Катя, вылезай.

— Не вылезу! Я буду купаться ещё долго!

Артём подхватил её, хохочущую и повизгивающую, на руки и принёс к Марии. Марфуша тут же обернула Катю полотенцем. На солнце её тёмный вязанный купальный костюм быстро согрелся.

После приступили к трапезе. Ели на покрывале, прямо на траве, по-летнему. Яйца, зелень, холодное мясо, квас. Катя болтала без умолку — про рыб, мальков которых видела в воде, про стрекозу, которая села ей на руку, про то, что она хочет лодку и чтобы папа научил её плавать.

Артём слушал. Кивал. Обещал лодку. Обещал научить.

Потом он лежал на покрывале и читал Кате книжку — сказку про Василису Премудрую. Катя слушала, затаив дыхание. Мария прилегла рядом. Обняла. Поцеловала — прямо при слугах.

Она вообще в последнее время раскрепостилась в поведении на людях. Не стеснялась обнимать и целовать Артёма, брать его под руку на прогулках, поправлять ему воротник, смахивать пылинку с плеча. Всячески демонстрировала окружающим: вот он, мой любящий и любимый муж.

А уж какая она стала в постели... Неопытная, но быстро и страстно откликающаяся на Артёмовы фантазии. Он не просто исполнял супружеский долг. Он ждал вечера. Ждал их уединения. Ждал момента, когда можно будет закрыть дверь, задуть лампу, остаться вдвоём.

После пикника, когда они, уставшие и разомлевшие от солнца, неспешно ехали в усадьбу, Катя безапелляционно заявила:

— Дядя Артём, я буду звать тебя папой. И никто мне не помешает.

И грозно посмотрела на Марию.

Та рассмеялась:

— Зови, зови. Кто ж тебе запретит.

Катя кивнула удовлетворённо. И остаток пути просидела молча, как будто обдумывая важное решение. Артём смотрел на неё и чувствовал — внутри что-то переворачивается. Что-то, чего он не ожидал.

Папа. Он — папа. Не родной. Не по крови. Но — папа.

Вечером, когда Катя уже спала, а они с Марией сидели на веранде и смотрели на закат, он сказал:

— Я не думал, что так будет.

— Как?

— Что она меня... так.

— Она тебя полюбила. Дети — они честные. Если любят — то по-настоящему.

— Я не её отец.

— Ты её отец. Теперь — ты.

Он помолчал. Потом спросил:

— А Егор? Она его забыла?

— Нет. Она его помнит. Но память — это одно. А жизнь — другое. Ты рядом. Ты играешь. Ты читаешь. Ты живой.

— А Егор ….

— Он ушел. И это не твоя вина.

Они замолчали. Солнце садилось, красило небо в оранжевый. Где-то в саду пели птицы. Пахло скошенной травой и речной водой.

— Маша.

— Что?

— Я рад, что ты меня тогда подобрала.

— Я тебя не подбирала. Я тебя наняла. Это другое.

— Другое?

— Да, другое. А теперь — да. Подобрала. И выбрала.

Она улыбнулась. Он взял её за руку. Так и сидели, пока не стемнело.

Счастье. Семейное счастье.

…

Август приближался. Впереди была сдача очередной партии винтовок, патронов и капсюлей. И потом останется еще одна. Заключительная. Задача была сложна. Сроки сжаты. Но Артем почти справился. Правда еще была нервотрепка с деньгами. Но тысяцкий Петров вроде нашел управу на финансовый отдел Ратного приказа. Артем не сомневался, что этой оперативности сильно способствовали мешочки с золотом, которые Петров получал от Артема после очередного платежа.

А потом — зима. Револьверы. Прокатный стан. Металлическая гильза. Пулемёты. Нефть. Керосин. Школа. Больница. Паровые машины. Новые станки. Новые люди.

И братья Ребровы. Он решит и эту проблему. Просто не сейчас.

А сейчас — спать. Завтра на завод. Завтра — новый день.

Артём встал из-за стола. Задул лампу. Пошёл в спальню. Мария уже спала. Он разделся, лёг рядом, обнял её. Она что-то пробормотала во сне, прижалась крепче.

Он закрыл глаза.

Папа. Теперь он — папа.

Это было странно. Но приятно.

Очень приятно.

Глава 22. Оружие и политика.

В начале августа куратор проекта, тысяцкий Петров созвал совещание.

Совещание было секретным. Никаких посторонних, только для своих, военных. И Артем, как производитель. Присутствовали чины Ратного приказа и непосредственно офицеры подразделений, оснащённых новыми ружьями. Секретными ружьями.

Собрались в зале Ратного приказа, в котором Артем прошлой зимой демонстрировал князю свои винтовки. Окна задёрнуты шторами. У входа — охрана. На столе —опять его винтовки, карабины, патроны и капсюли. Одна винтовка разобрана на части. Лежит на куске брезента, как труп в прозекторской. Рядом несколько патронов и капсюлей. Офицеры сидели вдоль длинного стола. Тысяцкий Петров — во главе. Артём — сбоку, с блокнотом.

Кстати, блокнот — скреплённая сверху стопка бумаги формата «в осьмушку», примерно А5, на твёрдой основе и с обложкой — тоже был изобретением Артёма в этом мире. Он уже привык, что такие мелочи приживались быстрее, чем паровые машины.

Петров открыл совещание без предисловий:

— Господа, у нас три месяца полноценной войсковой эксплуатации новых ружей. Докладывайте.

Первым взял слово сотник с седыми висками — командир подразделения, который получил первые сто винтовок ещё в мае.

— По скорострельности — превосходно. По сравнению с кремневыми — в три-четыре раза быстрее. По точности — на ста саженях пули ложатся в круг размером с тарелку. Кремневки на этой дистанции — в рост человека, и то если повезёт.

— Осечки? — спросил Петров.

— Минимальное количество. Единицы на сотни выстрелов. У кремневок — десятки. Да вы и сами про кремневки знаете. В дождь из кремневок стрелять практически нельзя. А из этих — можно. А еще—задержка выстрела. У кремневки нажмешь курок и ждешь, пока там все загорится. А тут-нажал и сразу выстрел. Разница больше, чем между кремневками и фитильными ружьями, если кто стрелял.

— Недостатки?

Сотник вздохнул:

— Чистка. Разборка. Солдаты боятся. Механизм сложный, деталей много. В полевых условиях, в грязи, под дождём — разобрать, прочистить, собрать обратно. У кремневки — шомпол, тряпка, готово. Тут — целая процедура. И брандтрубка забивается. Шило для прочистки есть, но его теряют.

Артём записал в блокноте: «Чистка. Брандтрубка. Инструкция для солдат — упрощённая, с картинками. Шило — запасное в прикладе».

Второй офицер — помоложе, добавил:

— Ложи хрупкие. Два приклада треснули на учениях. А брандтрубку сломать—плевое дело. И заменить в поле— это нереально.

Артём записал: «Приклад. Усилить шейку. Другое дерево? Пропитка? Брандтрубка. Облегчить оперативную замену»

Третий:

— Патроны. Бумага отсыревает. И готово, не лезет в казённик. Или разбухает. Нужна защита от влаги.

Артём записал: «Упаковка. Вощение. Или металлическая гильза».

Четвёртый:

— Капсюли мелкие. Не наденешь на брандтрубку. Боюсь представить, что будет зимой, на морозе.

Запись: «Капсюль. Возможно увеличить бортик? Конструкция брандтрубки — подумать».

Высказывали ещё много — мелкого, но важного. Прицельная планка бликует. Штык крепится ненадёжно. Ремень узкий, режет плечо. Антабки плохо крутятся.

Писарь тщательно фиксировал всё в протоколе. Артём делал пометки в блокноте — быстро, карандашом, не поднимая головы.

Но, в общем и целом, новинка военным понравилась. Меньший вес. Мягкий выстрел. Скорострельность. Точность. Дальнобойность. И независимость от погоды: дождь, ветер—все нипочем.

— Господа, — подытожил Петров, — я в армии тридцать лет. Такого оружия не видел. Это не ружьё. Это инструмент победы.

Офицеры закивали. Начали обсуждать тактические возможности. Скорый фланговый огонь и последствия для врага. Дальняя и точная стрельба. Стрельба в сложных условиях. Очень хвалили, что капсюльные винтовки не так слепят при выстреле, как кремневые. Особенно в темное время суток. Говорили, что тридцать зарядов в носимом запасе солдата—это очень мало. Надо, как минимум, пятьдесят. А лучше, вообще, сто. Сразу же посыпались возражения, что, мол, солдат не мул, таскать столько тяжести. Ему еще походы ходить надо. Услышав эту перепалку, Артем хмыкнул про себя: «Патронов бывает очень мало или мало, но уже не унести. Армия она везде армия.»

Совещание шло своим чередом, а Артём перечитывал записи, делал пометки на полях, прикидывал, что можно исправить быстро, а что потребует времени. Про патроны и капсюли—он уже давно понимал, что по триста зарядов на ружье это очень мало. Что надо вкладываться в патронное производство. Потому, что заряды нужны не только для поставки непосредственно в войска, но и для закладки в склады, на случай военного времени.

После совещания генерал Петров отвёл его в сторону:

— Успеешь к первому октября все сделать?

— Мы так разогнались, что я, пожалуй, винтовки и к первому сентября смогу все сделать. А с патронами и капсюлями не все так радужно. Но мы стараемся. Из графика точно не выбьемся.

— Смотри. Это вопрос государственной важности.

— Всего один месяц разницы. Зачем такая спешка?

—Ты пойми: мало сделать винтовки. Стрельбе из них ещё и научить надо. Это, что для тебя-первое сентября—и ты все сделал. А для нас, это дай бог к первому ноября солдаты стрелять научаться. Так что давай. И патроны. Побольше патронов. Максимально большое количество.

Они помолчали, думая каждый о своем.

— И ещё. — Петров вдруг понизил голос. — Готовь заготовки. Ещё на пару-тройку тысяч ружей. И думай, как обеспечить производство хотя бы по тысяче патронов на ружье.

Артём посмотрел на него.

— Заготовки — это замороженный оборотный капитал. Мне нужны деньги.

— Деньги будут.

— Когда?

— Я работаю. Князь—в курсе. Не думаю, что будут задержки.

— Вы уже «не думали». В прошлый раз.

Петров помолчал. Потом добавил:

— Я обещаю.

— Я запомнил.

Артём вышел из приказа. Финансы трещали. Заработок, в общем, выходил неплохой, но только после полной оплаты контракта. А до неё ещё дожить надо. Если бы с твердосплавными резцами всё решилось — хватило бы и того, что уже есть. А так — каждая замена инструмента съедала копейки, которые превращались в рубли. И не прибыли, а убыли.

Возвращаясь на завод, он прикидывал: какие детали можно безболезненно начать заготавливать уже сейчас? Стволы — дорого. Сталь, сверловка, нарезы — каждая заготовка стоит немалых денег. Затворы — проще, но тоже сталь, тоже фрезы. Ложи — дёшево. Шомпола — дёшево. Антабки, спусковые скобы, мелкая фурнитура — копейки.

К сожалению, то, что было дёшево, составляло меньшую часть необходимого. Но они были, и их тоже надо было делать. И патроны с капсюлями. Пожалуй, это производство сейчас надо развивать в первую очередь. Артём отдал соответствующие распоряжения.

Август. В правительственных приказах наступил месяц тишины. Чиновные начальники разъехались по отпускам. Мелкие сошки, тянущие всю приказную работу, тоже расслабились и обленились. Никто никого не торопил, никто не требовал отчётов. Война? Какая война? Лето, жара, дача.

В двадцатых числах августа заказ по ружьям был полностью выполнен.

Тысяча винтовок. Последняя партия из сотни ружей лежала ровными рядами. В ящиках—укупорках, промасленные, упакованные. Патронов и капсюлей выходило чуть больше оговоренного контрактом минимума. За оставшееся время патронов, конечно, наделают, но не так чтобы много. В общем, рутина.

Производственные дела заедали.

В конструкторском бюро сделали несколько нарезных пистолетов. Делали под винтовочный патрон — тот же, что шёл к винтовкам Пригожина. Штука получилась избыточная. При выстреле руку дёргало так, что испытатели роняли оружие.

— Чуть руку не отрывает, — доложил Иван. Солдат старый, опытный. Говорил нейтрально, но сейчас потирал запястье. — Правда убойность — мама не горюй.

— Что с точностью?

— На десяти саженях — в яблочко. На двадцати — в ладонь. Дальше , конечно, хуже.

— А если с прикладом?

— Чего?

Артём приказал сделать к пяти новым пистолетам деревянную кобуру, которую можно пристегнуть к рукояти в виде приклада. Получился небольшой карабин. Испытали — другое дело. С упором в плечо отдача терпимая, точность до пятидесяти саженей выросла. Так и оставили.

Но Артём понимал: это костыль. Патрон для пистолета надо уменьшать. Сделали просто — уменьшили навеску пороха, увеличив войлочную вставку между пулей и порохом. По габаритам и калибру получилось, как у винтовки. А по силе выстрела и, соответственно, отдаче — меньше.

А ещё Артём придумал спецсверло для пистолетных стволов. Чтобы конец сверла был не на конус, а как ласточкин хвост. И нарезы таким сверлом делать на глубину буквально в два пальца со стороны дульного среза.

—Нарезы в стволе на дюйм – другой и все? — не верили своим глазам слесари.

—Этого, чтобы пуля стабилизировалась на выходе, хватит. Для пистолетов большой дистанции стрельбы не надо. Зато и много сверлить тоже не надо.

Сделанный таким образом ствол испытали с новым патроном. На десяти саженях побивало три сосновых доски в палец толщиной. На пятнадцати — две. И отдача — мягкая, небольшая.

— Работает, — резюмировал Артём, — запускаем в малую серию.

Так он и мотался между заводом и дачей. Пятница — туда. Понедельник — обратно. За общественно-политической жизнью совсем не следил. Газет не читал. Слухов не слушал.

А надо было бы.

…

Первого сентября Артём подписывал с тысяцким Петровым акт приёма-передачи последней партии винтовок. Сто штук с комплектом патронов и капсюлей. Всё чинно, всё по протоколу. Петров был в мундире. Артём — в строгом сюртуке.

День был по-летнему солнечный, жаркий.

Артем потел. Посмотрел на Петрова—тому тоже было не сладко. Постоянно платком утирался. Наконец бумаги подписали. Обменялись рукопожатиями.

— Поздравляю, — сказал Петров.

— Взаимно.

— Деньги переведут в течение недели.

— Жду.

Петров помолчал. Потом оглянулся и добавил — негромко, буднично, как о погоде:

— А вы знаете, что сегодня ночью мы выступили?

— В каком смысле?

— В прямом. Польша в союзе с Литвой. И мы с ними. Против Владимиро-Суздальского княжества.

Артём замер.

— Это… война?

— Война. Ваши ружья, Артём, уже в деле. Сегодня первые батальоны перешли границу.

Вот так. Ни объявления, ни манифеста, ни барабанного боя на площади. Просто — перешли границу. Просто — война.

Артём ехал домой и смотрел на город. Город жил как обычно. Торговцы торговали. Извозчики везли. Женщины шли с рынка с корзинами. Дети играли в пыли. Никто не знал. А где-то там, далеко — война. А здесь — мир. Пока.

Дома он рассказал Марии.

— Война? — она побледнела. — С Владимиром?

— Да. Польша, Литва, Смоленск. Коалиция.

—А как же «вечный мир»? Договор же подписывали. Братьями называли. Я же помню…

—Ты меня спрашиваешь?

— А ты?

— А что «я»? Сегодня последнюю партию ружей сдали. Контракт в части ружей—закрыли. Остались только патроны и капсюли. Но и их, думаю, закроем досрочно. Пара месяцев максимум. А то и быстрее.

Мария выдохнула. Потом сказала:

— Владимир—не рядовое княжество. Прошлый раз лет восемь бодались с перерывами…Зачем опять?

— Высокая политика. Князья нам не докладывают...

Она кивнула. Подошла. Обняла. Прижалась.

— Ты только не лезь никуда.

— А я-то причем? Я только ружья делаю.

— Вот и делай. И не лезь.

Вечером он сидел в кабинете. Смотрел на свежекупленную карту. Вот Смоленск. Вот граница. Вот Владимиро—Суздальские земли. Теперь — театр военных действий.

Его винтовки там. Его патроны. Его капсюли. Всё, что он делал последнее время, — теперь стреляет. Убивает. Или защищает. Это с какой стороны посмотреть.

Он вспомнил слова Петрова: «Я в армии тридцать лет. Такого оружия не видел». Наверное, теперь у Смоленска преимущество. Внезапность. Новое оружие. Коалиция. Если ударят быстро, если используют с толком, если...

Он одёрнул себя. Это не его дело. Его дело — завод. Производство. Винтовки. Патроны. Новые заказы. Теперь они точно будут.

В дверь постучали. Вошла Мария.

— Ты не спишь?

— Думаю.

— О войне?

— О войне. О заказах. О заводе. Думаю, что теперь будет много работы.

— Это хорошо.

— Для бизнеса — да. Для людей …— он вздохнул,— для людей— нет.

Она села рядом. Взяла его за руку.

— Ты странный, Тёма. Ты делаешь оружие, но не хочешь войны.

— Я делаю оружие, чтобы война не начиналась. Или кончилась быстрее. Чтобы те, у кого лучше оружие, быстрее победили. И чтобы те, кто остался жив, вернулись домой.

Она поцеловала его в висок. Встала.

— Идём спать. Завтра будет новый день.

— Да. Новый день. Это точно...

Они пошли в спальню. Артём лёг. Закрыл глаза. Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного: война. Его оружие. Его ответственность. Как себя покажут его изделия? Тысяча скорострельных и дальнобойных винтовок — это сила. Как эту силу используют смоленские князья и генералы? Он вспомнил прошлую жизнь. Сирию. Рассказы о Грузии, Чечне. Присоединение Крыма. С Украиной тоже мир был. Пока Донбасс не восстал. Там война. Тут война. Только тут еще и его ружья. Те, в которые он вложил столько труда и знаний. Стараясь сделать скорострельней. Точней. Дальнобойней… И смертоносней.

Он перевернулся на другой бок.

Время покажет, что будет.

А теперь — спать.

Но сон не шел.

Так и провертелся почти до утра…

…

Первый понедельничный салон госпожи Лакристы — тот, где обсуждалась политика, — был подобен вулкану. Туда рвались все. Попали очень немногие. Артёму повезло.

Когда он пришёл, в салоне буквально яблоку некуда было упасть. Столько народу на салонах он ещё не видел. Посетители стояли по всему залу плотными кучками. Слуги с подносами протискивались бочком, рискуя опрокинуть бокалы на чужие парики.

Главная и единственная тема — война.

Войну Владимиро-Суздальского княжества с коалицией Польши, Литвы и Смоленска в обществе восприняли настороженно. Главным образом по двум причинам.

Первая причина: на памяти многих присутствующих Владимир не раз и не два бил и польские, и литовские войска — и вместе, и по раздельности. Смоленские – тоже бил. Не зря же был заключен «Вечный мир». Боевые маги Владимира — сильные, умелые и самоотверженные — это соль земли русской. Их боялись. Реально. Без дураков, без светского жеманства — боялись до дрожи в коленях.

— Вы помните кампанию семьдесят восьмого? — говорил седой тысяцкий в отставке, потрясая бокалом, — а я помню. Я там был. Они нас просто смяли. Маги земли разверзли почву под батареей. И наши пушки — тю-тю. Вместе с расчетами. Маги огня сожгли обоз. Знаете, как воняют горы горелого мяса? И не только конского? А я знаю. Я там был. А потом мы отступали три дня без воды и хлеба. Я до сих пор просыпаюсь в холодном поту и с запахом жаренного в носу.

— Говорят, у них новая школа, — вставил кто-то. — Боевое слаживание. Маги работают в связках, прикрывают друг друга, координируются с пехотой.

— Вот именно. А у нас что? Разрозненные выпускники Академии, которые не могут договориться, кто главный.

Вторая причина: всё-таки выступать Смоленску в союзе с Польшей и Литвой, да ещё против русских... Это сильно пованивало. В армии шло чуть ли не брожение. Офицеры подавали рапорты о переводе. Солдаты роптали. Многие не понимали, почему они должны воевать за католиков против православных братьев.

— Это предательство, — тихо, но отчётливо сказал кто-то в углу. — Чистое предательство. Князь продался полякам.

На него зашикали. Но не переубедили.

Поэтому, видимо, на войну от Смоленска отправился корпус всего в две тысячи человек. Из которых штыков — то есть непосредственно воинов первой линии — было чуть более тысячи. И которые, как шептались по углам, были вооружены новыми ружьями, изобретёнными самим князем... главой Ратного приказа.

Впрочем, в то, что князь — изобретатель, в салоне Лакристы мало кто верил. Все знали привычку князя закладывать за воротник и волочиться за юбками. Вкупе с руководством Ратным приказом у него просто времени не было на изобретения.

Про новые секретные ружья говорили разное. Начиная с того, что это никчёмное дерьмо по цене золота, продукт повального казнокрадства и воровства, которое может выстрелить один раз и взорваться. И до фантастических домыслов, что ружья метали молнии каждые десять секунд и убивали на дальности горизонта.

Артём, слушая подобный бред, ухмылялся. Хотя по средней скорострельности почти не наврали. Почти.

В общем, в салоне сошлись на том, что война будет затяжная. И сколько смоленцев вернётся с неё домой — бог весть. Всем известна была привычка поляков ставить союзные русские полки в самое пекло.

Причину войны особо не обсуждали, хотя она сама по себе была примечательна. Не территориальная проблема. Не торговый спор. Скандальный развод третьего князя Владимирского со своей женой — польской принцессой. И высылка и её, и её двора, состоявшего сплошь из поляков и немцев, за пределы Великого княжества Владимиро-Суздальского. Причём, как уверяли дьяки из Посольского приказа, высылка была произведена корректно и обставлена всяческими уверениями в почтении.

— Корректно, — фыркал толстый купец, — а принцесса вернулась к папе и сказала: «Меня обидели». А папа у неё — король. А у короля — армия.

Более же всего обсуждали и осуждали идиотское, по общему мнению, решение князя смоленского стать открытым союзником поляков. Причём союзником католиков против православных. Да еще и русских.

— Это политическое самоубийство, — говорил тот самый естествоиспытатель, с которым Артём общался весной. — Даже если мы выиграем — мы проиграем. Владимирцы нам этого не забудут никогда.

Артёма поразила госпожа Лакриста. Вернее, её кипучая деятельность. Она просто металась между различными группками, постоянно щебеча и улыбаясь направо и налево, в сопровождении различных лиц. Артёма она заметила, но удостоила только кивком головы. Не до него. Война.

В среду салон был не столь полон, как в понедельник, но всё равно народу хватало. И обсуждали уже не столько политику, сколько экономическое и военно-техническое состояние противников.

Про ружья Артёма дичи, как в понедельник, почти не несли. Оптимизм, если и был, то был сдержанным. Говорили о литовской артиллерии — неплохой, но уступающей владимирской. О польской коннице — лучшей в мире, но уязвимой для магов. О смоленской пехоте — стойкой, но малой количеством. Впрочем, общий вердикт был тем же, что и в понедельник: долгая затяжная война с неясным исходом.

Глава 23.Война.

А через неделю в салоне Лакристы обсуждали первую крупную битву.

Битву у Ржева.

Удивляла легкая победа войск коалиции. Удивляла беспомощность владимиро-суздальских магов. Бестолковость владимирских войск. Их невероятные потери. И минимальные потери смоленского корпуса.

— Говорят, маги просто не вышли на поле, — рассказывал офицер, только что вернувшийся из-под Ржева. — Стояли в резерве. Ждали приказа. А приказ так и не поступил.

— Почему?

— Никто не знает. Может, предательство. Может, разногласия в штабе. А может, их просто переиграли польские маги. Говорят, там была битва на ментальном уровне. Мы не видели. Только слышали отзвуки. А потом только собирали трупы. И у всех дырки во лбу.

Хвалили литовскую артиллерию — подавила владимирские батареи. Польских конников — обошли с фланга и смяли резервы. И действия смоленских стрельцов — они прикрывали центр и не дали владимирцам перестроиться.

— Наши-то стрельцы открыли такую пальбу молодецкую, что все дымом затянуло. Будто артиллерия стреляла. Владимирцы-то поначалу крепились. А потом не выдержали и побежали. И не мудрено. Там столько трупов было…И дырки у всех во лбу, как у магов. Поляки колданули, не иначе.

На точный и дальний бой новых ружей внимания никто не обратил. Потери магов и панику среди солдат после смерти офицеров списали на отличные боевые качества войск польско-литовской коалиции.

Артём слушал. Запоминал. Не комментировал.

А потом на него навалились производственные будни.

И внимание высоких политиков и чиновников.

Властям Смоленска срочно захотелось его ружей. И побольше.

Уже через неделю после Ржева в заводоуправление явился дьяк из Ратного приказа вместе с тысяцким Петровым. Приехали на карете, вместе с двумя писцами и десятком драгунов в качестве охраны.

— Князь желает знать, сколько винтовок вы можете поставить до Рождества.

— Если работать круглосуточно, то восемь сотен. Возможно—тысячу.

— Цена?

— Та же. Но деньги вперед.

— А если две тысячи?

— Две тысячи будут к концу зимы.

Дьяк записал. А потом скомандовал помощникам:

—Выгружайте.

—Все?

—Все.

Рядом стоял ухмыляющийся, как сытый кот, Петров. Смотрел хитрыми глазами на Артема:

—Не ожидал?

—Чего?

—Золота, — и прищурив глаз Петров добавил со значением, — я пробил. Подписывай договор.

Бумаги подписывали в заводоуправлении, в кабинете Артема. Полторы тысячи винтовок до конца февраля. И триста карабинов. А еще миллион патронов. И капсюли. Условия поставки—равными партиями каждые три недели. Оплата частями, через десять дней после каждой поставки. Потом вызванный из бухгалтерии Игнат Савельевич принимал по описи и пересчитывал выгруженные ящики с золотом. Это была предоплата – треть от общей суммы контракта.

Тяжелые ящики с пересчитанным золотом задвинули под длинный стол. Игнат Савельевич сидел у стены ошалев от полученной суммы. Столько наличного золота он еще ни разу за свою многолетнюю карьеру не видел. Тысяцкий Петров пристроился рядом.

— Успеете? —деловито поинтересовался дьяк, складывая договора и акты о приемке—передачи денежных средств в затертый кожаный портфель.

— Успею, — немного изумленный от настолько оперативно полученного контракта и оплаты ответил Артем.

Когда вся делегация вышла и Артем остался один в кабинете, тысяцкий Петров, уже стоя в дверях, обернулся. И посмотрев на Артема полувопросительно-полуутвердительно, обронил:

—Я завтра с инспекцией наведаюсь. Заодно и текущие дела порешаем. График поставок утвердим и все такое прочее…—и аккуратно прикрыв за собой дверь вышел.

А Артем остался в оглушающей тишине, дожидаясь двух вызванных охранников.

Надо же кому-то золото охранять, пока банковская инкассация не приедет.

…

А ещё через несколько дней появился литовский посланник. Высокий, сухой, с длинными усами и вежливой улыбкой. Его сопровождал Петров с каким-то незнакомым сотником.

— Господин Пригожин, мы наслышаны о ваших ружьях. Корона хотела бы приобрести партию.

— Образцы? Без письменного разрешения ратного приказа не могу.

—О, ньет, —с небольшим прибалтийским акцентом продолжил литовец, —с образцами мы уже ознакомились. Спасьибо уважаемым союзникам.

Легкий кивок головой в сторону сидевшего рядом Петрова.

—И бумаги у нас в порьядке, —он опять посмотрел на тысяцкого—господин Петров, покажите, если вас не затруднит.

Петров, в свою очередь, взглянул на сотника. Тот, раскрыв портфель, вынул лист бумаги и сделав три уставных шага положил документ на стол перед Артемом. Потом четко развернулся и опять встал у двери, почти слившись со стеной. А литовец и Петров сидели напротив Артема с непроницаемыми лицами, ждали пока он ознакомиться с разрешением.

Официальная бумага была. Представитель ратного приказа—тоже. Хотя Артему и не нравилась ситуация, благовидно отказать он никак не мог.

—Какое количество вас интересует?

—Для начала тысяча ружей. С патронами. И с.. —легкая заминка—с капсьюль?

Он посмотрел на Артема, ожидая реакции, насколько понятно он выразился.

— Производство, в данный момент, загружено. Ваш заказ возможно выполнить не раньше конца весны следующего года.

—Так долго? — неприятно удивился литвин. Потом, подумав, он вдруг хитро прищурился—А что можьет ускорить выполнение? Немного повышенная цена?

—Ничего не может. Даже повышенная цена — твердо ответил Артем.

—Совсем?

—Совсем.

—Жаль, очень жаль…—литовец, немного поерзал в кресле, –хорошьо. Мы согласны. Тысячьа ружей к 31 мая. И по пятьсот патронов к каждому.

—По триста.

—Господин Пригожин, почему вы такой неуступчивый?

—Это не от меня зависит

—А от кого же?

—Станки. Работники. Потребности нашей армии… По пятьсот я смогу обеспечить к следующей осени, не раньше. И то только потому, что вы – наши союзники.

—Поньятно... Тогда договорились: тысячьа ружей к 31 мая. И по триста патронов и капсьюлей к ним.

—Предоплата—треть суммы контракта. В течение месяца, начиная с сегодняшнего дня. Еще треть через десять дней после первой поставки. И последняя треть перед отгрузкой последней партии. Отгрузка частями по две сотни ружей. С патронами и капсюлями для каждого.

Договор был подписан в тот же день. Цена ружей и патронов для Литвы была ровно в два раза выше, чем для армии Смоленска.

Следствием всего этого было то, что денег на полную модернизацию второго цеха ружейного производства, на паровые машины для него и для новых станков наконец-то хватало. Как и на расширение патронного и капсюльного участков. Хотя какие это участки? Это уже организовывались полноценные заводы. И на школу, на больницу денег тоже хватало. А рядом с заводом уже была построена столовая, в которой, по сходной цене, стали питаться не только свои рабочие, но и работники окрестных производств. Заходил туда иногда и сам Артем. И покушать, и оценить пищу, цены, порядок. А заведующей этой столовой стала жена Онуфрия, начальника административно-хозяйственной службы. Узнав это Артем, почему-то, совсем не удивился. Но Онуфрию жестко высказал:

—Кто начальник столовой—мне не важно. Но не дай бог рабочие после столовских обедов животом станут маяться. Или цены станут неподъёмные. Покараю строго.

Возражений от Онуфрия не последовало. На том и разошлись.

…

А война шла своим чередом.

В начале октября произошло второе сражение — генеральное. Его никто из соперников не планировал. Всё-таки осень, вот-вот начнётся распутица, которая совершенно не даст возможности передвигаться. Однако две армии сошлись у Серпухова.

Армия Владимира собирала силы, медленно двигаясь на север. Армия польско-литовской коалиции шла на юго-восток получать припасы, шедшие через Смоленск. Погода благоприятствовала. Первые дожди прошли давно, почва подсохла, стояли солнечные сухие дни с густыми ночными и утренними туманами. Вот в такой туман владимирцы, пользуясь своим численным превосходством, решились напасть на войско коалиции.

Проблема была в том, что польско-литовские-смоленские войска, хоть и были меньшей численности, состояли из закалённых ветеранов, побывавших не в одной крупной битве. А у владимирцев — наоборот: почти половина состояла из малообученных и плохо слаженных рекрутов и резервистов, хотя и горевших боевым духом и храбростью.

Когда туман рассеялся, войско владимирцев оказалось как на ладони перед компактными рядами коалиции. И тут ружья Артёма второй раз сказали своё решающее слово.

С их помощью смоленцы просто выбили сначала магов, а потом и офицеров-владимирцев на поле боя. Потери самих смоленцев, ввиду незначительности их войска, были исчезающе малыми, зато вклад в победу — большим, если не решающим. В общем, ружья Артёма произвели впечатление на поле боя.

Но Артёму лавры победителя были горьки.

Поляки раскатали в блин войска Владимиро-Суздальского княжества. И это было печально. Армия Владимира перестала существовать. Государство рухнуло в пучину краха. Род великих князей владимирских практически пересёкся. Вместо большой, хотя и не дружной семьи, осталось всего четверо претендентов. Из которых один—бездетный престарелый князь—правил, другой был с детства не в себе, третий совсем маленький, а четвертый где-то безвестно сгинул. Остальные мужчины княжеской крови по прямой линии полегли в битвах у Ржева и Серпухова. Таким образом, дееспособных прямых наследников не осталось. Начались внутренние разборки. На территории от Смоленска до Урала воцарился хаос гражданской войны и междоусобицы. Беженцы заполонили Смоленск, Новгород и мелкие русские княжества.

…

Через две недели после Серпуховской бойни Артема вызвали в ратный приказ.

Разговор с князем произошел в небольшом кабинете. Из других лиц присутствовал только тысяцкий Петров, темник с запоминающейся фамилией Коряга и писарь—стенографист.

Разговор был вроде дружелюбный, но немного напряженный.

—Вы выполнили свое неофициальное прошлогоднее обещание. Поставили ружья к первому сентября. Я это оценил,—сказал князь, дыхнув таким перегаром, что даже сидящий через стол Артем хорошо это почувствовал.

—Мы пришли к выводу, что смоленской армии необходимо перевооружение, —продолжил глава приказа, сразу взяв быка за рога.

—И значительная часть—это стрелковое оружие. Ваши ружья и карабины. По нашим прикидкам нам надо получить примерно по 10 000 ружей и 2000 карабинов в следующие пять или шесть лет. По результатам компании мы также считаем необходимым иметь мобилизационный запас по две-три тысяче патронов на каждое ружье. С производством ещё как минимум по 1000 патронов на ружье в год для текущих нужд. Когда вы сможете выйти на такие темпы производства?

—С учетом выполнения текущих заказов, я думаю, со следующего лета сможем. Более точно сказать я смогу после детальных расчетов. На следующей неделе, наверное.

—А конкретней?

—В следующую среду или четверг, я думаю.

—Хорошо…, теперь по финансам: деньги по текущим заказам дошли? Задолженность перед вами Ратный приказ имеет?

—Нет. Все оплаты идут в срок, спасибо тысяцкому Петрову.

—Готовьте свои расчеты. И я хочу получать ружья и, главное, патроны по цене ниже существующей. Объемы я вам уже озвучил. Прошу подготовить ваши предложения и по этому пункту. Жду вас во вторник к десяти часам, здесь же.

Тут писарь тенью метнулся к князю и что-то тихо и быстро зашептал. Князь сначала снисходительно слушал, потом его брови нахмурились.

— Черт, как же я запамятовал-то—негромко выругался он и стукнул кулаком по столу.

Писарь, окончив шептать стал у князя за спиной. А тот, побарабанив пальцами по полированной столешнице, снова обратился к Артему:

— Нет. Не к десяти и не во-вторник. Вернее, к десяти, но не во-вторник, а в среду, да. Вы же к этому дню хотели? Пускай так и будет.

…

Следующие дни Артем просидел в планово-экономическом отделе. Вместе с плановиками и братьями Ребровыми.

—Нам надо выйти на производство 12 000 ружей в год. По тысяче в месяц…

—В месяц?—ахнули присутствующие разом

—Да, в месяц. И мы сможем. Должны смочь. Я примерно прикинул.

Артем обвел взглядом присутствующих

—А еще нам нужно снизить цену. И ружей, и патронов. Как конкретно поднять производительность и насколько мы сможем подвинуться в цене я и хочу услышать от вас… Ваши предложения?

Они долго рядили. Сначала было полное неприятие. Дьяк и писари-экономисты пытались доказать, что цену опустить никак нельзя. Ребровы в два голоса заявляли, что тысячу ружей в месяц делать невозможно. В первый день ни о чем не договорились. Второй день тоже начали со споров. Но к обеду Иван Ребров вдруг заявил:

—А если сильно подумать, то тысячу за месяц все-таки изладить можно.

Семен воззрился на него широко открытыми глазами:

—Но как?

—Как господин Пригожин сказал, — кивок в сторону Артема, — это круглосуточная работа. Это первое. А второе: я тут ночью прикинул, наше самое узкое место — это сверлильный участок.

Он прокашлялся в кулак и продолжил:

— Господин Пригожин, —опять кивок в сторону Артема, — как-то говорил, что можно сделать револьверные станки. Я после этого долго думал над конструкцией. И у меня получилось вот такое: на сверловку и дорнирование трех стволов разом.

Он разложил лист с уже набросанным эскизом на столе. И любовно разгладив продолжил:

— Вот. От ножного привода такая штука не заработает. А от водяного колеса —вполне. У нас водяного колеса нет. Зато есть паровая машина. Но нужно испытать насколько мощности хватит. На три ствола, или пять-шесть, или более.

Артем с всевозрастающим удивлением смотрел на Ивана Реброва. «Ну дает…И инженерный подход есть, и управленческий, и аналитичный ум присутствует…»

Семен покачал головой:

—все это неплохо звучит и правильно , да. Но нам придется строить еще один цех для сборки. И размерами он будет как два наших старых цеха. И народу соответственно…А где взять столько квалифицированных слесарей?

—Цех придется строить, да. А внутрь мы конвейер поставим.—неожиданно вмешался Артем.

—Чего? — опять разом воскликнули присутствующие.

—Конвейер. Движущаяся лента, по которой передвигается собираемое изделие. А по бокам верстаки сборщиков. И каждый сборщик делает только одну маленькую операцию. Таким образом нам не нужен будет квалифицированный персонал. А конвейеров поставим два: один на сборку замков, а другой на сборку ружья в целом.

Начались споры: сможем —не сможем. Успеем—не успеем. Артем недолго глядел на это. А потом сказал просто:

—Сейчас вызовем технологов, они нам распишут операции по сборке. Потом каждый из вас пойдет в цех и встанет с часами за спиной слесаря сборщика. И запишет в секундах сколько будут выполняться те или иные операции. Вечером эти цифры сведем и усредним. Тогда и поймем, что и как.

На том и порешили. Правда за часами с секундной стрелкой пришлось оперативно съездить в город. На заводе таких часов не нашлось. На следующий день хронометрирование операций провели и на патронном заводе. В субботу составили план по повышению объема выпуска продукции. И прикинули план нового сборочного цеха и модернизации старых. А в понедельник посчитали экономику. Во вторник все было готово. Обоснование повышения объема производства ружей и патронов. Примерный бюджет, график модернизации производства и потребность в работниках. Отпускную цену ружья можно было снизить на треть, цену патрона в два раза. Норма прибыли оставалась той же. А учитывая повышения объема выпуска получалось, что валовая прибыль вырастала в десять раз…

Осталось только определится с источниками финансирования расширения производства.

И изготовить револьверные станки и конвейер.

И испытать все это в деле.

И права на ошибку, как с прокатным станом, тут уже не было.

Глава 24. Темная осень.

В среду Артем, вместе с помощником и ворохом бумаг предстал пред светлы очи князя.

Георгий Всеволодович разговаривал не долго:

—Принес выкладки?

Артем выложил бумаги на стол.

— Молодец. Рассказывай, чего надумал?

—12 000 ружей в год, тысяча в месяц—будем делать. Не останавливая текущее производство, сможем выйти на такие объемы через шесть—восемь месяцев. Четыре на строительство и модернизацию оборудования, еще два на обучение персонала и обкатку процесса производства. И еще два—резервные.

—А цена на ружья?

—Цену тоже сможем опустить. На треть. И ружей, и патронов.

—На треть? —нахмурился князь, но видно было, что ему понравилось, —а что так мало? Ты в прошлом году обещал больше цену опустить.

—Это были предварительные прикидки. По патронам я немного ошибся. Цену на них сильно опустить не получилось. Зато по винтовкам выходит, что для казны они будут стоить практически, как кремневое гладкоствольное ружье лучшей выделки сейчас.

Князь довольно ухмыльнулся. Но потом снова нахмурился:

—Но этот финт будет не за просто так, верно?

—Верно. Мне нужно будет финансирование на модернизацию.

—Деньги дарить не буду, только кредит.

Артем притворно вздохнул:

—Жаль. А я надеялся на безвозмездную ссуду…А кредит, какие условия?

—Кредит выдадут банки. Под гарантии правительства.

—Банки? Они же проценты заломят такие, что я ни в жизнь при таких низких ценах на ружья, как я предложил, не расплачусь…—вполне натурально возмутился Артем.

—А с какими процентами ты расплатишься? — Спросил князь.

—Если не больше десяти процентов в год, —твердо ответил Артем, — и кредит не меньше, чем на пару лет…

Князь, довольный что прогнул промышленника на банковский кредит и, что из казны на модернизацию не уйдет ни копейки, ухмыльнулся:

—Мы поговорим. Будут тебе такие условия—и чувствовалось, что князь уже прикидывает, какую сумму он слупит с банков, за возможность прокредитовать такую масштабную программу.

А Артем внутренне усмехался: такие условия для него были все равно, что деньги бесплатно получить. Но вслух, с кислой миной проговорил:

—Договорились…, только деньги вперед.

…

После разговора с князем плотину словно прорвало.

С конца октября к Артему зачастили посланцы со всех сторон.

После литовцев были поляки. Тоже в сопровождении Петрова. И тоже с разрешительной бумагой от ратного приказа. Просили две тысячи ружей. Сошлись на полутора. Выполнение этого контракта Артем отодвинул к следующей осени. Не с первого раза, но и этот контракт был подписан. Причем, предоплата была уже пятьдесят процентов, а цена такая же, как у литовцев.

Потом потянулись делегации от Новгорода, Чернигова, венгров, шведов…Немецкие княжества, голландцы, даже англичане засылали своих людей.

Под таким напором и под обещания Артема не ущемлять заявки Смоленска ратный приказ выдал Артему разрешение на экспортные поставки. Артем четко понимал: без Петрова и нескольких увесистых мешочков с золотом такую бумагу получить было вряд ли возможно. Контракты заключались на два, на три и, даже, на четыре года вперед. Где по тысяче, где по две, где по три тысячи ружей, а со шведами заключили сразу на пять тысяч. И соответствующее количество патронов.

…

В общем, с финансовой точки зрения война обернулась для Артёма и Марии приличной и увесистой тучкой, обильно посыпавшей золотом предприятие. По итогам, уже к концу сентября уверенно вышли к рекордным показателям. Столько и с такой прибылью предприятие промышленника Синцова, а теперь Пригожина, ещё ни разу не торговало. Да и ни одно предприятие Смоленска тоже.

Но Артём старался быть осторожным в тратах. Очень старался. Финансовый контроль был поставлен во главу угла. Деньги были. И много. Впервые для него это перестало быть лимитирующим фактором. Но он помнил: что легко пришло, легко и уйдёт.

Но беда зашла с другой стороны.

Первые звоночки появились уже в октябре.

К Артёму начали проявлять интерес различные «партнёры», пытавшиеся войти в дело или вовсе предлагая перекупить его производство. Суммы, в общем-то, сулили смешные. Но смешные по итогам сентября. Если бы такие суммы Артёму предложили ещё весной — он продал бы завод практически не раздумывая.

— Господин Пригожин, мы предлагаем вам круглую сумму, — говорил холёный господин с перстнем на пальце. — Это очень щедрое предложение. Ни один завод в Смоленске так не оценивался.

— Благодарю, — отвечал Артём. — Но я не продаю.

— А если я еще треть добавлю?

— Не интересует.

— Вы пожалеете.

— Возможно.

Господин уходил. На его месте появлялся другой. Третий. Четвёртый. Артём отказывал всем.

В ноябре против него началась травля в обществе.

Продажные писаки, а по-другому их назвать было никак потому, что писали заведомую ложь, его обвиняли в продаже новых ружей и сотрудничестве с поляками и литовцами. В нарушении секретности. В подрыве обороноспособности Смоленского княжества. Во взятничестве. И, даже, в чрезмерной эксплуатации рабочих. Это так обвиняли предприятие Артема, у которого не работало ни одного ребенка, а зарплата рабочих была в полтора раза выше, чем у соседей. Появились факты саботажа. Предотвращали поджоги. Рабочих подбивали на забастовки, стачки и, даже, бунт. Но видя, как была построена столовая, видя строительство школы, больницы и начавшееся формироваться списки на социальное жилье и стройку этого жилья, подстрекателей ловили и били зачастую сами работники.

…

На завод зачастили проверяющие комиссии. Одна за другой. Пожарная безопасность. Налоговая инспекция. Контроль качества от промысловой палаты и ратного приказа. Санитарная комиссия. Даже приходила комиссия по нравственности — проверяли, не развращают ли работниц на патронном производстве.

Артём принципиально не давал никому денег. Хотя некоторые проверяльщики просили почти открыто.

— Господин Пригожин, — говорил пухлый дьяк с масляными глазами, — мы можем решить все вопросы полюбовно.

— Какие именно вопросы?

— Ну, скажем, вот этот акт о нарушении... он может исчезнуть. За некоторое вознаграждение.

— Акт останется. Нарушения я устраню. Вознаграждения не будет.

Дьяк менялся в лице. Уходил. Акт не исчезал.

Кроме брезгливости, Артём ещё и осторожничал. Мзда — хороший предлог обвинить его в коррупции и продажности. А он не собирался давать такой предлог.

На Артёма было совершено два нападения.

Первое можно было списать на пьяную драку у ночлежки — почти на том же месте, где он нашёл Петра. Трое с дубинами. Артём отбился тростью со шпагой. Петро выстрелом в ногу успокоил самого буйного. Остальные убежали.

А вот во второй раз, было хуже. Вечером, почти уже по темну, Артем и Петро неспешно возвращались с патронного завода домой. На повороте у пустыря коляску остановил выскочивший из-за деревьев и повисший на поводьях невысокий парень. Вслед за ним из тени вышли семеро в темных одеждах. У каждого в руках поблескивала сабля или тесак. Перед тем как начать махать холодным оружием, некто, в приличной одежде и с развязными манерами, прямым текстом предложил:

— Барин, поделись с уважаемыми людьми собственностью. В деньгах тебя не обидят. И живи спокойно.

— А если не поделюсь?

— Тогда не обессудь.

Артём с Петром встали спина к спине. Их технично оттерли от коляски. Шансов отбиться не было. Но тут из-за поворота на рысях выскочило два десятка драгун. Увидев на обочине коляску и рядом почти десяток вооруженных людей, офицер заинтересовался таким собранием. Прозвучала команда и драгуны обступили подозрительную компанию.

—Эй, вы чего делаете? — от драгун отделилось пятеро, во главе с офицером—А ну, опустите оружие!

Под дулами драгунских пистолетов нападавшие на Артема растерялись, а их главный вполголоса выматерился.

Артем обернулся к офицеру:

—Я Артем Пригожин, промышленник. Возвращаюсь домой. А эти…—Артем обвел взглядом нападавших—эти судари помимо нашего желания решили продемонстрировать нам свои умения в фехтовании. С вашего разрешения, офицер, мы продолжим свой путь.

Офицер не возражал.

Артем и Петро вскочили в коляску и, чуть не сбив одного из нападавших, быстро уехали с места разборок. Остальные в это время общалась с драгунами, доказывая свои права на ношение оружия в черте города. Доказали. Но Артёма рядом уже не было.

После этого инцидента Артём нанял собственную охрану. Четверо конных, бывших военных, стали постоянно сопровождать его во всех поездках. Неудобно, конечно. Но жизнь дороже. И ответственность перед семьей. Артем стал ощущать, что он живет не один. Мария. Катя. Семья, жена. Душа, заледеневшая еще в Новосибирске, постепенно оттаивала. Уже не только и не столько работа занимала мысли Артема. Но еще и чувства, когда он приходил домой, обнимая дочурку. И ночи с Марией. Ему было, зачем спешить после работы домой.

Со временем толки стали стихать. Частью за отсутствием достаточных оснований, частью благодаря Марии, блиставшей на своём турнире по «Мафии». Госпожа Лакриста, видимо, тоже приложила руку — в салонах перестали перемывать Артёму кости с прежним усердием.

Золотой куш, который он наконец сорвал, грел душу. Такими темпами он выходил в ряды первых промышленников Смоленска уже в недалеком будущем. А там можно было подумать и о собственном банке, финансово—промышленной группе…

Но все рухнуло, когда в конце ноября, в тёмный холодный вечер, уже почти ночью, в дом к Артёму вломилась хорошо вооружённая и подготовленная команда Земского приказа.

Собаку, храбро кинувшуюся защищать хозяйский двор, без лишних слов закололи. Привратника побили — показалось, что он не слишком спешит открывать двери. Тяжёлые сапоги затопали по лестнице. Крики. Женский визг. Звон металла. Треск дерева.

Полуодетый Артём и Мария вскочили на шум. В комнату ворвались люди в чёрном — форма Земского приказа, сыскной полиции этого мира.

— Артём Пригожин, промышленник! — выкрикнул старший, размахивая бумагой. — Указ главы Земского приказа! Высочайшее повеление взять тебя в железо. Також как и грамоты и прочие бумаги, касаемые военного производства.

Артём взял бумагу. Пробежал глазами. Подпись. Печать. Вроде настоящие.

— На каком основании?

— Основание узнаешь в приказе. А пока — собирайся.

— Я требую адвоката.

— Требуй. В приказе.

Мария стояла в стороне кутаясь в темную шаль, бледная, как полотно. Губы сжаты в тонкую линию. Она не кричала. Не плакала. Просто смотрела, как чужие люди шарят по дому, вытаскивают бумаги из кабинета, роются в шкафах, сундуках, ящиках.

Всю ночь шёл обыск. Выносили всё: папки, чертежи, записи, личную переписку. Даже Катины рисунки. Один из стражников сгрёб их со стола, не глядя, сунул в мешок.

— Это детские рисунки, — сказала Мария ледяным голосом.

— Все бумаги, что в доме, подлежат изъятию, — ответил стражник, не оборачиваясь.

Артём оделся. Стоял молча. В разоренных комнатах, с распахнутыми настежь окнами, гулял ветер и роились снежинки. Под утро, когда обыск закончился, его увели.

На Марии лица не было. Она стояла в коридоре, кутаясь в шаль, и смотрела, как муж уходит в промозглую темноту в окружении вооружённых людей. Катя, держась за мамину юбку, плакала:

— Папа, не уходи! Ты же обещал!

Артём обернулся на пороге. Посмотрел на дочь. На жену.

— Я вернусь. Обещаю.

— Ты уже обещал! — крикнула Катя. — Ты обещал играть со мной!

— И буду. Обязательно буду.

Его вывели во двор. Снег с дождем хлестал по лицу. У ворот стояла крытая повозка — без окон, с массивной дверью на засове. Его втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Повозка тронулась.

Артём сидел в темноте. В голове чугунными ядрами ворочались мысли. Кто? За что? Почему сейчас? Земский приказ — это не Ратный. Земский приказ — это сыск, дознание, репрессии. Если они взялись за него — это не здорово. Он не делал ничего противозаконного. Значит тут чисто коммерческий интерес.

Он не знал только одного: кто заказчик.

Кому он перешёл дорогу? Конкуренты? Братья Ребровы? Или те, кому не дал взятку, кого не пустил в долю, кому не продал завод?

А, может, тут есть политика? Поляки? Или литовцы? Или, может, владимирцы через своих людей в Смоленске решили так отомстить?

Повозка тряслась на ухабах. Холодно, сыро. А снег укрывал город. Где-то впереди ждал Земский приказ. Дознание. Допрос.

Наконец повозка остановилась. Засов лязгнул. Дверь открылась. В лицо ударил свет масляных фонарей. Тусклых, но после поездки в полной темноте они казались прожекторами.

— Выходи, промышленник.

Артём вышел. Снег и дождь кончились. Над головой висело черное ноябрьское небо, по которому неслись серые тучи. Из-за выпавшего снега посветлело. Впереди темнело здание Земского приказа. Окна есть, но в них-ни огонька. А белый снег, лежавший вокруг, казалось, совсем не тронул это мрачное здание.

Невысокое крыльцо, слабо освещенное качающимся масляным фонарем. Охранник сбоку. И чёрный проход в глубину.

Он шагнул вперёд.

Дверь с лязгом захлопнулась за его спиной.