Артефакторы: Лёха

Пролог

Лёшка пришёл в себя на траве. Она была мягкая, будто плюшевая, и пахла странно — как будто кто-то рассыпал корицу прямо по лугу и чуть присыпал коричневым сахаром. Он лежал и медленно приходил в себя, он не сразу понял, что вообще происходит. Просто чувствовал: под спиной не жёстко, и это явно был не пол в мастерской, словно земля тихонько дышит. Будто у неё внутри есть своё сердце, и оно бьётся где-то глубоко, и этот ритм отдаётся у него в висках, в груди, даже в пальцах. На секунду он вообще забыл, кто он и где. Просто лежал и слушал, как трава чуть шевелится, ветер трогает лицо, а солнце припекают кожу.

В голове всё смешалось. Мастерская, запах канифоли и горячего металла, кружка с остывшим чаем, Борман, свернувшийся на подоконнике. Вера у верстака — улыбается. И потом вспышка. Белая, слепящая, будто кто-то щёлкнул выключателем и стёр всё, что было до неё. А после — это небо, солнце, которые висит и не двигается, будто время тут застыло и ждёт, пока он наконец очнётся.

— Живой? — раздался голос сверху. Низкий, с хрипотцой, как будто человек много кричал или просто всю жизнь курил. Лёшка открыл глаза, и мир поплыл, он расплывчато увидел фиолетовое небо, высокую траву и два солнца. Сначала ему показалось, что перед глазами двоится, он снова закрыл глаза, но когда открыл, два солна не слились в одно, а все также висели в небе раздельно. А над ним кто-то склонился. Это явно был не человек. Ну, как сказать, вроде и человек — руки, ноги, голова, — но вот кожа цвета старой бронзы, будто её отлили из металла, а потом дали пожить лет сто. Под кожей что-то мерцало, двигалось, будто там течёт расплавленное золото. Глаза чёрные, без зрачков, без белков — как океан в самую тёмную ночь. На плече у него сидела ящерка с перепончатыми крыльями, переливалась всеми цветами, как бензиновая лужица, и тихонько дышала огнём — искры вылетали, как от бенгальского огня, только пахли серой и жареным мясом.

Лёшка попытался приподняться на локтях, но голова так закружилась, что всё перевернулось: трава стала небом, небо — травой, солнца закружились в бешеном хороводе. Он рухнул обратно, беспомощный, в этот момент он очень напоминал жука, который перевернулся на спину и не может встать. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался только хрип.

— Ты долго лежал, — сказал бронзовый, наклоняясь ближе. Лёшка заметил, как кожа у него на скулах чуть подрагивает, будто под ней течёт что-то горячее. — Твое тело привыкает к новому миру. У нас в Аркаде всё иначе — и воздух, и вода, и даже сила тяжести. Первые дни будешь чувствовать себя как после сильной простуды. Потом привыкнешь.

— Где я? — выдавил Лёшка. Голос звучал чужим, будто он разучился говорить. — Что это за место? Где Питер? Где мои друзья?

— Питер там, откуда ты пришёл, — спокойно ответил тот. — Ты упал через Грань, через разрыв между мирами. Такое бывает, когда магия истончается или когда случается что-то сильное — вспышка, взрыв, смерть. Не знаю, что у тебя там было, но ты здесь. В Аркаде.

— В Аркаде? — Лёшка пытался удержать слова, но они будто выскальзывали. — Это что, какой-то город?

— Это целый мир, — сказал незнакомец. — Мир магии и меча. Без интернета, без электричества. Зато с гоблинами, которые любят закусывать чужаками. Меня зовут Ник. Наполовину эльф, наполовину человек. Проводник. Моя работа — встречать таких, как ты, и не давать им сразу попасть на ужин к гоблинам.

Лёшка лежал, смотрел на фиолетовое небо и пытался уложить это в голове. Другой мир. Магия. Гоблины. Звучало как книжка, которую Пашка прятал под учебник истории. Только вот приходило осознание, что сейчас это не книжка. Трава пахла по-настоящему, воздух был густым и сладким, а солнце припекало так, что кожа уже начинала гореть.

— Я не могу тут оставаться, — сказал он, и в голосе прозвучала не паника, а просто усталость — такая, когда сил нет даже злиться. — Мне надо домой. У меня там друзья, родные. Мы были вместе, когда вспышка случилась. Вера, Пашка, Лена. Я должен их найти.

— Сейчас ты домой не вернёшься, — Ник говорил ровно, без жалости, но и без жестокости. — Может, вообще никогда. Чтобы вернуться, нужно очень постараться научиться работать с огнём. Настоящим огнём. Не тем, что в печи, а тем, что внутри тебя.

— У меня нет никакого огня, — Лёшка даже усмехнулся, сам не зная зачем. — Я просто ювелир. Делаю эмали, работаю со стеклом и металлами. Я не маг.

— Нет парень, ты не просто ювелир, — в голосе Ника мелькнула лёгкая усмешка. — Ты артефактор. Ты делаешь вещи, которые обретают и хранят свет. У вас это ремесло, у нас — магия. Ты просто не знал, что умеешь.

Ник опустился на колено рядом, и Лёшка почувствовал жар, который от него шёл — как от печки, которая только-только начала остывать.

— Посмотри на руки, — сказал Ник. — Не обращай внимание на шрамы. Присмотрись на то, что между пальцами.

Лёшка поднял руки. Они дрожали мелкой дрожью, будто он долго держал что-то тяжёлое. Кожа была в мозолях и царапинах, привычных, незаметных. А между большим и указательным пальцем пульсировало что-то голубоватое, слабое, как свет, пробивающийся сквозь плотную ткань.

— Что это? — изумленно спросил он, и голос дрогнул.

— это твоя искра, — сказал Ник. — У тебя внутри есть огонь, ты просто его никогда не замечал. Ты ведь замечал, что чувствуешь металл, знаешь, когда он готов, когда его можно гнуть. Здесь это и есть магия — только не с металлом, а с реальностью.

Лёшка смотрел на эту голубую искорку и думал про ту звёздочку, которую сделал в пятом классе. Про то, как Вера сказала: «Красиво. Дай посмотреть». Про мастерскую, про паяльник, про то, как он всё это знал и умел. А здесь он не знал ничего.

— Я должен найти их, — твёрдо сказал он. — Веру, Пашку, Лену. Мы были вместе. Они ведь тоже могли попасть в другие миры.

— Действительно они в других мирах, — задумчиво ответил Ник, и в его голосе появилась осторожность. — Один в Тар‑Андоре, один в Эрте, один в Пустоте.

— В Пустоте? — у Лёшки внутри всё сжалось. — Кто?

— Тот, что в очках, — все так же глядя в пустоту, ответил Ник. — Не знаю имени. Но чувствую его. Он там. Ждёт.

Лёшка закрыл глаза. Перед глазами встал Пашка: он всегда боялся темноты, спал с включённым светом. А теперь он где-то в белом свете, в тишине, один.

— Как его вытащить? — спросил Лёшка, глядя Нику прямо в глаза.

— Научись работать с огнём, — сказал Ник. — Стань сильнее. Только тогда сможешь открыть дверь в Пустоту.

— Научи меня, — В Лёшкином голосе не было просьбы — скорее требование. — Я сделаю всё, что нужно. Только научи.

Ник долго смотрел на него. Потом посадил ящерку на ладонь. Та зашипела, выпустила струйку дыма и уставилась на Лёшку с таким видом, будто решала, стоит ли его вообще считать за человека.

— Будешь работать с гномами, — наконец сказал Ник. — В Тар‑Даре есть мастерская. Они научат тебя работать с металлами, которые не остывают. С мифрилом, с тамерием. Ты будешь делать амулеты, которые хранят свет. Когда научишься — сможешь открыть дверь в Пустоту.

— А ты? — спросил Лёшка. — Пойдёшь со мной?

— Нет, — ответил Ник без сожаления. — У меня свои дела. Провожу до города, а дальше сам. Гномы помогут, если докажешь, что умеешь работать.

— Как я это докажу?

— Покажешь, как делаешь эмали, — пожал плечами Ник. — Гномы умеют работать с металлами, со всеми, но вот с эмалью у них проблемы. А ты умеешь умеешь работать с ней. Твои руки помнят тепло. Для них этого хватит. Остальное покажут.

Он поднялся, отряхнул колени, поднёс пальцы к губам и свистнул — резко, пронзительно. Из‑за холма выбежал конь, но какой то он был не правильный: с серебряной гривой, светящимися жёлтыми глазами и двумя рогами — золотым и серебряным, переплетёнными, как старые корни.

- Это Кто? - Лёшка смотрел на неведомое чудо ошарашено.

— Бигорн. Наш воздушный транспорт. —хмыкнул Ник. — Садись давай, а то до города три дня пути.

— Мы полетим? — спросил Лёшка, глядя на мощные ноги бигорна, на его горящую гриву.

— Полетим, — кивнул Ник. — Боишься высоты?

— Боюсь потерять друзей и дом. — уже успокоившись, ответил Лёшка. — Высота — это ерунда.

Ник усмехнулся — коротко, криво, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Может, ты и неплохой парень, — пробормотал он. — Когда перестанешь быть таким упрямым.

Лёшка неуклюже сел на бигорна. Круп был горячий, как русская печка, от бигорна пахло сухой травой и мёдом. Грива оказалась жёсткой, колючей, как проволока. Бигорн тронулся и трава зашумела под копытами, а два неподвижных солнца освещали дорогу.

Ник сидел позади, его тяжёлые руки лежали у Лёшки на плечах. В этот момент Лёшка думал о Вере, Пашке, Лене, о Бормане на подоконнике. О том, что они где-то там, смотрят на чужие небеса и не знают, вернутся ли домой. Но он знал: он вернётся. Во чтобы то не стало, он найдёт их.

— Спасибо, что не бросил, — тихо сказал он Нику, когда они проезжали мимо старого дуба, который светился изнутри зелёным светом, будто в него вставили большую лампу.

— Не думай, что я добрый, — ответил Ник. — Мне нужен сильный союзник и ты можешь им стать. Или можешь умереть. Решать тебе.

Лёшка ничего не ответил. Он смотрел вперёд, на горы, на траву, на два солнца, и чувствовал, как между пальцами пульсирует искра — слабая, голубая, но настоящая. И знал: это не просто искра. Это связь. С домом. С друзьями. С тем, ради чего он должен стать сильнее.

— Я вернусь, — прошептал он. — Найду вас всех. Я обещаю...

Глава 1

Дорогие читатели, Мы с моей Музякой дико извиняемся, пропустили главу. А еще что так долго и так медленно пишем, ну да вроде и помогает на Иван Иваныч, но основной текст мы пишем сами, и чего то у нас он идет тяжелее чем первая книга.

Город вынырнул из‑за холма внезапно — будто кто‑то просто отодвинул занавес из деревьев, и вот он, Тар‑Дар.

Ещё минуту назад под брюхом бигорна проплывал лес — тёмно‑зелёный, почти чёрный, с редкими вспышками светящихся деревьев. Ветер бил в лицо, пах травой и мёдом — это от гривы, она у бигорна пахла именно так. Лёшка уже почти привык к этому запаху. Почти перестал цепляться за жёсткую шерсть так, будто от неё зависела его жизнь. Почти. А потом бигорн заложил крутой вираж, обогнул скалистый выступ — и Лёшка увидел город.

Город будто врос в гору. Дома, башни, стены — всё серое, массивное, с острыми крышами. Черепица на них блестела на солнце, как рыбья чешуя. Над крышами поднимались дымы — десятки, может, сотни. Они не расползались в стороны, а тянулись вверх ровными столбами, будто кто‑то натянул невидимые нити и привязал к ним дым. Два солнца висели над городом — одно чуть выше, второе чуть ниже. Из‑за этого тени на улицах двоились, перекрещивались, и узор получался такой, что если чуть наклонить голову, он будто смещался.

Бигорн начал снижаться. Лёшка почувствовал, как ухнуло в животе — точно так бывает, когда на качелях летишь вниз, только тут качели были размером с лошадь, да ещё и с рогами, переплетёнными, как старые корни. Он невольно вцепился в гриву сильнее. Сзади хмыкнул Ник:

— Не дёргай. Он этого не любит.

— А что он любит? — спросил Лёшка, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно дрожал.

— Тишину. И сушёные яблоки. Но яблок у меня нет, так что придётся терпеть.

Бигорн коснулся земли мягко, почти бесшумно — только трава зашуршала под копытами, и ветер, который гнал пыль вдоль дороги, на секунду стих. Они приземлились у городских ворот. Ворота были огромные — раза в три выше самого высокого гнома, которого Лёшка видел в жизни. Правда, гномов он раньше видел только на картинках, так что сравнение было так себе. Но ворота были большие — это он понял точно.

Из‑за ворот вышел стражник. Настоящий гном. Низкий, коренастый, с бородой, заплетённой в три косы: одна толстая, центральная, и две потоньше по бокам. Борода была серая, но не от старости, а будто от природы — такой цвет бывает у камня, который долго лежал в реке. На гноме был кожаный фартук, усиленный металлическими пластинами, а на поясе висел молот — не боевой, а скорее рабочий, с длинной рукоятью и следами окалины на бойке.

Ник спрыгнул с бигорна легко, будто всю жизнь только этим и занимался. Лёшка слез медленнее: сначала одну ногу перекинул, потом вторую, чуть не зацепился за какую‑то пряжку на упряжи, но в итоге всё‑таки оказался на земле. Ноги затекли. Он постоял, переминаясь с пятки на носок, пока Ник о чём‑то говорил со стражником.

Разговор шёл на языке, которого Лёшка не понимал. Несколько раз мелькнуло слово «артефактор». Стражник посмотрел на Лёшку — взгляд был не враждебный, но оценивающий, как смотрят на вещь, которую принесли в ломбард и думают, сколько за неё дать. Потом он кивнул и махнул рукой: проходите.

— Всё? — спросил Лёшка.

— Всё, — сказал Ник. — Дальше пешком. Бигорну в городе не место — он пугает детей и опрокидывает лотки. Идём.

Они вошли в ворота, и Тар‑Дар обрушился на Лёшку всем сразу.

В Питере звуки были другими: машины, ветер, обрывки разговоров, метро под ногами. Здесь звук был плотнее, будто его насыпали горкой, и он давил на уши. Молоты стучали в кузницах — бум, бум, бум, — и каждый удар отдавался где‑то в груди. Где‑то визжало железо — похоже, точили клинок. Скрипели колёса телег, гружённых рудой. Голоса гномов звучали низко и глухо, как будто каждый носил в горле маленький барабан. Пахло углём, горячим металлом и чем‑то кисловатым — то ли квашней, то ли элем. А может, и тем и другим сразу.

Улица была узкая, мощёная камнем — не булыжником, а ровными плитами, подогнанными так плотно, что между ними не торчало ни травинки. Вдоль домов тянулись желоба с водой: она текла быстро, прозрачная, и в ней плавали мелкие искры, будто кто‑то раскрошил свет и бросил в ручей. Лёшка наклонился посмотреть и чуть не столкнулся с гномом, который толкал перед собой тележку, гружённую какими‑то тёмными слитками. Гном заорал на него — коротко, отрывисто, — и Лёшка отскочил, едва не влетев спиной в лоток с керамикой.

— Осторожнее, — сказал Ник, даже не обернувшись. — Тут не любят, когда путаются под ногами.

— Я уже понял, — буркнул Лёшка и потёр плечо, которым всё‑таки задел край лотка.

Они пошли дальше. Лёшка глазел по сторонам и чувствовал себя, честно говоря, полным идиотом. Всё было другое. Не просто незнакомое, а какое‑то неправильное, как будто он попал на съёмочную площадку очень дорогого фэнтези‑фильма, только тут всё было по‑настоящему. Воздух был густым и тёплым, с привкусом металла на языке — не противным, а скорее странным, как если лизнуть старую монету. Два солнца светили в спину, тени на мостовой двоились, и от этого всё казалось чуть размытым, будто картинка немного не в фокусе.

Он думал о том, что где‑то там, за этими горами, за этим небом, за гранью между мирами, Пашка сидит в белом свете и не знает, придёт ли кто‑нибудь. И Вера. И Лена. От этих мыслей внутри всё сжималось в холодный комок, который не таял даже от тепла двух солнц. Но он шёл. Потому что стоять на месте было нельзя. Просто нельзя, и всё.

Мастерская Торбьорна нашлась на окраине. Если про «окраину» можно так сказать: город был врезан в гору, и его края размывались, перетекали в штольни, в технические постройки, в склады. Мастерская стояла чуть на отшибе — приземистое здание с каменными стенами и высокой трубой, из которой поднимался сизый дым. Над дверью висела вывеска — что‑то на гномьем, с рунами, которые Лёшка не мог прочитать, но догадывался, что это, скорее всего, имя владельца и род деятельности. Под вывеской был прибит небольшой металлический значок — перекрещённые молот и щипцы.

Ник остановился у двери, прислушался. Изнутри доносился ритмичный стук — не такой громкий, как в центральных кузницах, но ровный, спокойный, как сердцебиение.

— Он здесь, — сказал Ник и толкнул дверь.

Внутри было жарко. Не так, чтобы невозможно дышать, но жарко — как в бане, когда только зашёл и ещё не привык. В углу гудела печь — не обычная, а какая‑то странная, сложенная из тёмного камня, с синим пламенем, которое танцевало за стеклом. Вдоль стен стояли верстаки, заваленные инструментами, заготовками, кусками металла. На полках лежали слитки — серебристые, тёмные, красноватые, — и от каждого шёл свой запах, свой едва уловимый оттенок тепла.

За центральным верстаком стоял гном.

Он был старше стражника у ворот — это чувствовалось не столько по морщинам, сколько по тому, как он стоял, как держал плечи, как смотрел. Не сутулился, но и не выпрямлялся специально. Просто стоял — и было в этом что‑то такое, от чего хотелось замереть и не шуметь. Борода у него была седая, заплетённая в одну тугую косу, перехваченную кожаным шнурком. Руки — большие, с узловатыми пальцами и сеткой старых шрамов, которые белели на коже, как трещины на камне. Ожоги, порезы, следы от кислоты — всё это читалось по его рукам, как по карте.

Когда они вошли, он даже не поднял головы. Просто продолжал работать — зачищал какую‑то пластину, водя по ней инструментом, похожим на надфиль, только с широким лезвием. Звук был мерный, скрипучий, и под этот звук почему‑то хотелось говорить шёпотом.

Ник кашлянул.

Торбьорн остановился. Положил инструмент на верстак — медленно, аккуратно. Поднял голову. И посмотрел на Лёшку.

Взгляд у него был серый, как речная галька. Никакой враждебности, но и никакой радости. Просто смотрел и молчал. Лёшке стало не по себе — как будто его просвечивают насквозь и видят всё, что он пытается спрятать.

— Кого ты привёл? — спросил Торбьорн. Голос у него оказался низкий, с лёгкой хрипотцой — не от болезни, а от долгого молчания. Таким голосом говорят люди, которые привыкли разговаривать редко и по делу.

— Упавшего, — ответил Ник и прислонился плечом к дверному косяку. — Нашёл в поле у восточной Гряды. Искра есть. Чувствует металл. Говорит, что артефактор.

— Говорит? — Торбьорн чуть прищурился. — А ты проверил?

— Ты сам проверь. Моё дело — доставить.

Повисла пауза. Торбьорн вытер руки о фартук — серый от времени и пятен, — и сделал шаг к Лёшке. Он был ниже его на голову, но Лёшке отчего‑то показалось, что он смотрит на него снизу вверх. Может, дело было в том, как гном держался. Или в том, что Лёшка сам чувствовал себя не в своей тарелке.

— Руку дай, — сказал Торбьорн.

Лёшка протянул ладонь. Гном взял её — не грубо, но крепко, как берут инструмент, который нужно осмотреть. Перевернул ладонью вверх. Провёл пальцем по мозолям, по царапинам, по той самой точке между большим и указательным, где пульсировала голубая искра.

Искра вспыхнула — сама собой, без всякого усилия со стороны Лёшки. Просто от прикосновения.

Торбьорн замер.

Он смотрел на голубой огонёк, который дрожал между пальцами, как маленький язык пламени, и молчал. Потом отпустил руку и шагнул назад. Лицо его не изменилось, но что‑то в глазах мелькнуло — не удивление, а скорее интерес. Как у механика, который увидел необычный механизм и хочет понять, как он работает.

— Артефактор, — повторил он уже не вопросительно, а утвердительно. — Ладно. Посмотрим, на что ты годен.

Он подошёл к одному из верстаков, взял с полки небольшой кусок металла — тёмно‑рыжий, с матовой поверхностью, — и положил перед Лёшкой.

— Медь. Простая. Никакой магии. Просто почувствуй.

— Как это — почувствуй? — Лёшка смотрел на кусок меди и не понимал, что от него хотят.

— Как умеешь. Ты же говоришь, что артефактор. Значит, должен чувствовать. Закрой глаза, положи руку, слушай.

Лёшка хотел сказать, что он ничего не умеет, что он вообще не понимает, как здесь оказался, и что он просто ювелир, а не маг. Но вместо этого он положил ладонь на медь и закрыл глаза.

Сначала ничего не было. Просто холодный металл под пальцами. Он стоял и ждал, и уже собирался открыть глаза и сказать: «Ничего не чувствую». Но тут он вспомнил кое‑что. Мастерскую в Питере. Паяльник в руке. Запах канифоли. Как он работал с серебром и всегда знал, когда металл нагрелся до нужной температуры — не по термометру, а по какому‑то внутреннему чутью.

Он попробовал снова — не давить, не напрягаться, а просто расслабиться, как он расслаблялся перед работой. И где‑то глубоко внутри, в груди, что‑то отозвалось. Слабое тепло. Оно стекло вниз по руке, к ладони, к пальцам, и металл вдруг стал… другим. Он не нагрелся физически, но Лёшка почувствовал его — не как предмет, а как что‑то живое. Медь гудела. Низко, мягко, как далёкий колокол, который задели краем ладони.

Он открыл глаза. Медь лежала на верстаке, но теперь между ней и его ладонью дрожал тонкий голубой свет — как нить, которая связала их вместе.

Торбьорн смотрел на это молча. Потом хмыкнул — коротко, но уже без прежнего скепсиса.

— Ладно, — сказал он. — Останешься. Пока.

— Пока? — переспросил Лёшка.

— Пока не передумаю. Учеников у меня не было давно. Последний… — он осёкся, не договорил. Махнул рукой: — Неважно. Есть хочешь?

Лёшка только сейчас понял, что голоден. Последний раз он ел вчера — Ник дал ему сушёного мяса и лепёшку, когда они остановились на ночлег. С тех пор прошло, наверное, часов десять. Или больше. В этом мире время текло странно — два солнца не давали ориентироваться, они висели в небе почти неподвижно, как будто застыли.

— Хочу, — сказал он честно.

— Тогда идём. Только руки вымой. Вон там, в углу, бочка с водой.

Лёшка подошёл к бочке. Вода была холодная, пахла железом, но мылилась странно — не так, как дома, а как будто в ней была растворена зола. Он отмыл руки, вытер их о штаны — чистого полотенца не нашлось, — и пошёл за Торбьорном в соседнюю комнату.

Это была кухня. Маленькая, с низким потолком и очагом, над которым висел чёрный котелок. От котелка поднимался пар, пахло мясом и травами. У очага на низкой скамейке сидел молодой гном. Он был заметно младше Торбьорна — борода ещё не седая, а рыжая, заплетённая в несколько косичек, — и носил на голове вязаную шапку с помпоном. Шапка была ярко‑зелёная, и помпон болтался при каждом движении. На фоне сурового каменного интерьера это смотрелось… нелепо, как бантик на танке.

Молодой гном поднял голову, увидел Лёшку — и его лицо расплылось в улыбке.

— О! — сказал он и чуть не вскочил со скамейки. — Чужеземец! Настоящий! Я думал, старик шутит, когда сказал, что кого‑то приведёт. Ты и правда упал? Через Грань? Это же редкость! Раз в сто лет, не меньше! А ты умеешь работать с металлом? Я слышал, дядя сказал, у тебя искра. Это правда? Покажешь?

Он говорил быстро, перескакивая с одного на другое, и Лёшка не успевал вставить ни слова. Он просто стоял и смотрел на этого рыжего гнома в нелепой шапке и чувствовал, как внутри разливается что‑то тёплое — не от искры, а от того, что кто‑то смотрит на него не как на чужака, а как на чудо.

— Брок! — рявкнул Торбьорн от двери. — Дай ему поесть сначала. Потом будешь приставать.

— Я не пристаю, я знакомлюсь, — возразил Брок, но послушно сел обратно на скамейку. — Садись давай, — сказал он Лёшке и похлопал по скамейке рядом с собой. — Суп ещё горячий. Дядя варит его с утра, он к вечеру только вкуснее становится. У нас так принято — варить один раз в день, а потом есть, пока не кончится.

Лёшка сел. Торбьорн поставил перед ним деревянную миску с супом и ломоть хлеба. Хлеб был тёмный, грубый, с вкраплениями каких‑то зёрен, но пах так, что у Лёшки засосало под ложечкой. Он взял ложку — деревянную, с длинной ручкой, — и начал есть. Суп был густой, с кусками мяса, с какими‑то кореньями, которые таяли на языке, и с привкусом трав, которые Лёшка не мог опознать. Он съел половину миски, прежде чем сообразил, что ест слишком быстро.

— Вкусно? — спросил Брок, который наблюдал за ним с откровенным любопытством.

— Очень, — честно сказал Лёшка. — Я не ел нормальной еды с тех пор, как… ну, с тех пор, как сюда попал.

— А что ты ел?

— Сушёное мясо. Лепёшки. Воду.

— Это не еда, — авторитетно заявил Брок. — Это перекус. Дядя говорит, что настоящий мастер должен есть горячее хотя бы раз в день. Иначе руки трясутся и металл не слушается.

— Твой дядя много чего говорит, — проворчал Торбьорн, садясь напротив. — Жаль, ты слушаешь через раз.

— Я слушаю! Просто не всегда согласен.

— Вот именно.

Лёшка слушал их перепалку и чувствовал, как внутри что‑то потихоньку расслабляется. Не то чтобы ему стало хорошо — до «хорошо» было ещё далеко, — но напряжение, которое держало его с того самого момента, как он очнулся в поле, немного отпустило. Может, дело было в еде. Может, в тепле очага. А может, в том, что эти двое, Торбьорн и Брок, напоминали ему мастерскую в Питере, где они с Пашкой и Верой могли спорить часами о какой‑нибудь ерунде, и это было частью работы.

Он вдруг представил, как Пашка сейчас сидит где‑то в белом свете и тоже, может быть, ест что‑то. Или не ест. И от этой мысли суп перестал казаться таким вкусным. Лёшка отложил ложку.

— Я должен найти их, — сказал он, глядя в миску. — Моих друзей. Они тоже упали, как я. Но в другие миры.

Брок перестал улыбаться. Торбьорн посмотрел на Лёшку долгим взглядом, потом встал, подошёл к полке и достал оттуда какой‑то старый свиток.

— Ник сказал мне, — сказал он, разворачивая свиток на столе. — Про друзей твоих. Про Пустоту. И про то, что ты хочешь их вытащить.

— Да, — твёрдо сказал Лёшка. — Я должен это сделать.

— Должен, — повторил Торбьорн и хмыкнул, будто слово это было тяжёлым, как слиток свинца. — Только «должен» тут мало значит. Тут сила нужна. И умение. А у тебя пока ни того, ни другого.

Он постучал пальцем по свитку — бумага была старая, по краям потемнела, а в местах сгибов почти рассыпалась.

— Тут старые карты. Мой дед их составлял. Он искал места, где миры соприкасаются, — «окна стыковки», так это называли древние. Говорят, через такие окна можно пройти в другие миры. Но для этого нужен ключ.

— Какой ключ? — Лёшка подался вперёд, чуть не опрокинув миску.

Торбьорн посмотрел на него, прищурился, будто прикидывал, сколько правды можно вывалить на парня, который и так держится из последних сил.

— Твоя искра. Это и есть ключ. Она — связь с твоим родным миром. Она всегда тянет домой. Если научишься её слушать, она сама покажет дорогу. Но это не как по улице идти. Это как пытаться услышать шёпот в кузне, когда молоты бьют без остановки. Надо сначала научиться тишину внутри себя держать.

Лёшка сжал кулак, потом разжал. Искра под кожей слабо пульсировала, будто не понимала, чего от неё хотят.

— Я научусь, — сказал он твёрдо.

Брок, до этого сидевший тихо, вдруг подскочил на скамейке, так что шапка с помпоном съехала ему на лоб.

— Я пойду с ним! — выпалил он. — Я знаю карты! Ну, не все, но половину точно! Я все книги про храмы читал, каждую строчку. Я могу быть проводником!

Торбьорн медленно поднял взгляд на племянника.

— Ты? — голос у него был спокойный, но от этого становилось только страшнее. — Ты дальше рыночной площади ни разу не выходил. Последний раз, когда я тебя в штольни взял, ты три часа искал выход, хотя он был в двух шагах.

— Вот и повод выйти! — Брок не сдавался. — Дядя, ну пожалуйста! Я всю жизнь в этой мастерской просидел, молот в руках держал, а настоящего пути не видел. Я хочу увидеть мир! И я хочу помочь. Он же один не дойдёт — он даже языка толком не знает, тропу не найдёт, его первый же гоблин утащит в кусты!

Лёшка хотел было возразить, что он не настолько беспомощен, но прикусил язык. Брок, в общем‑то, был прав. Он не знал ничего: ни языка, ни карты, ни того, какие тут вообще водятся опасности. Соваться одному в горы было бы чистым безумием.

— Я буду осторожен, — уже спокойнее сказал Брок. — Буду слушаться. Не полезу на рожон. Обещаю.

Торбьорн молчал долго. Так долго, что Лёшка успел заметить, как в очаге треснуло полено и вверх метнулся сноп искр. Гном смотрел на свиток, постукивал по нему пальцем, будто считал невидимые строчки. Потом вздохнул — тяжело, как вздыхают люди, которые знают, что сейчас придётся согласиться с чем‑то, что им совсем не нравится.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пойдёте вместе. Но сначала — хотя бы неделя тренировок. Я не отпущу вас в горы, пока ты, — он ткнул пальцем в Лёшку, — не научишься чувствовать металл осознанно. А не вот это всё, что ты сейчас показал, — случайность, а не работа.

— Согласен, — быстро сказал Лёшка. — Учите. Я всё сделаю.

Торбьорн кивнул, будто этим коротким движением закрыл тему.

— Тогда завтра с утра начнём. Сначала с простого: научишься отличать медь от латуни по звуку, потом по теплу, потом по тому, как она отзывается, если провести пальцем. Это база. Без неё в горы соваться — только время терять.

Брок расплылся в улыбке, но тут же постарался сделать лицо серьёзным.

— Я помогу, — пообещал он. — Покажу, где тут что. Расскажу, кто в городе чего стоит. Тут ведь не только гномы живут… Есть ещё те, кто не любит чужаков. Особенно тех, у кого искра светится.

Лёшка вздрогнул.

— Кто?

— Да всякие, — Брок махнул рукой, но взгляд у него стал осторожнее. — Не будем сейчас про них. Завтра расскажу. А сейчас тебе спать надо. День тяжёлый был.

Торбьорн встал, собрал свиток и убрал его обратно на полку, в железный футляр, который щёлкнул, как замок.

— Каморка там, — он мотнул головой в сторону узкой двери в углу. — Кровать, стол, свеча. Воды в кувшине. Утром не опаздывай.

Лёшка поднялся, ноги всё ещё были ватными. Он кивнул, хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Вместо этого просто ещё раз кивнул и пошёл к двери.

В каморке было темно и прохладно. Окна не было, только узкая щель под потолком, через которую тянуло ночной свежестью. Лёшка сел на кровать, вытянул ноги. В комнате пахло камнем и сухой травой, которой была набита подушка. Он посидел так немного, прислушиваясь к тишине. Из‑за стены доносился приглушённый стук — Торбьорн что‑то доделывал перед сном. Звук был ровный, спокойный, и от него становилось чуть легче.

Он думал о Питере. О мастерской на канале Грибоедова, где пахло канифолью и старыми книгами. О Бормане, который всегда спал на подоконнике, свесив хвост, и делал вид, что ему всё равно, хотя на самом деле всегда ждал, когда Лёшка вернётся. О Вере, которая умела улыбаться так, что даже самый хреновый день вдруг становился чуточку легче. О Пашке, который боялся темноты и спал с включённым светом — и вот теперь он в Пустоте, в белом свете, который, может быть, ещё хуже темноты. О Лене, которая всегда рисовала в своём блокноте немыслимые узоры и говорила, что это просто каракули, хотя на самом деле это были карты её собственного внутреннего мира.

Где они сейчас? Что видят? Думают ли о нём?

Он сжал кулак и посмотрел на точку между большим и указательным пальцем. Там пульсировала искра — голубая, слабая, но настоящая. Она была как обещание. Как напоминание. Как крошечный маяк, который говорил: «Ты здесь. Ты жив. Ты можешь идти дальше».

В дверь тихонько постучали.

— Да? — сказал Лёшка и поднял голову.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Брока — с помпоном на шапке, который теперь съехал набок.

— Не спишь?

— Пока нет.

Брок зашёл и присел на край стола. Помолчал, поболтал ногами, потом сказал:

— Я рад, что ты здесь. Ну, не то чтобы рад, что ты упал и всё такое. Это ужасно, наверное. Но я рад, что ты появился.

— Почему? — спросил Лёшка.

Брок пожал плечами, потрогал помпон, будто хотел его поправить, но потом просто оставил как есть.

— Потому что теперь у меня есть цель. Настоящая. Не просто ковать металл и чинить старые замки, а идти куда‑то. Помогать кому‑то. Понимаешь?

Лёшка кивнул. Он понимал. У него теперь тоже была цель — не просто выжить, а найти своих.

— Найти друзей? — уточнил Брок.

— Да. Найти друзей. И вернуться домой.

Брок помолчал ещё немного, потом улыбнулся.

— Тогда завтра начнём. Дядя сказал, сначала тренировки, но я думаю, ты быстро научишься. Ты способный. Я видел, как ты медь зажёг. Это не каждому дано.

— Спасибо, — тихо сказал Лёшка. И ему вдруг стало тепло — не от искры, а от того, что кто‑то в него верил. Верил не потому, что должен, а просто так.

Брок спрыгнул со стола и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Слушай, а этот твой кот… Борман, да? Ты его правда слышал?

Лёшка замер. Он не говорил Броку про Бормана. Не успел.

— Откуда ты знаешь про Бормана?

Брок смутился, снова потрогал помпон.

— Я не знаю. Просто, когда ты зажёг медь, мне показалось… в общем, я услышал что‑то. Похожее на мурлыканье. И почему‑то сразу подумал — кот.

Лёшка долго смотрел на него. Потом улыбнулся — впервые за весь день по‑настоящему.

— Да, — сказал он. — Это Борман. Мой кот. Он идёт за мной.

— Через миры? — Брок вытаращил глаза.

— Через миры.

Брок хмыкнул, покачал головой и пробормотал что‑то вроде «ну и дела». А потом ушёл, прикрыв за собой дверь.

Лёшка снова остался один. Но теперь одиночество не было таким давящим. Он лёг на кровать, положил ладонь на грудь — туда, где под рёбрами будто гудело что‑то своё, родное, — и закрыл глаза.

В голове всё ещё шумело от событий дня: улицы Тар‑Дара, стук молотов, лицо Торбьорна, когда тот увидел искру, суп, хлеб, Брок в дурацкой шапке, который сказал, что пойдёт с ним в горы. Всё это было странно. Неправильно. И вместе с тем — правильно, как будто так и должно было быть.

Он не знал, правильно ли он поступает. Не знал, хватит ли у него сил. Не знал, найдут ли они храм или заблудятся в горах. Но он знал одно: он сделает всё, что сможет.

И когда он засыпал, ему показалось, что где‑то далеко — не здесь, не в этой комнате, а где‑то на границе слышимости — раздалось тихое, мягкое мурлыканье. Как будто большой пушистый кот устроился у него в ногах и тихо пел свою бесконечную кошачью песню.

«Я здесь, — подумал Лёшка, проваливаясь в сон. — Я тебя слышу. И я иду».

Утром его разбудил резкий стук в дверь. Лёшка подскочил, не сразу сообразив, где он. В каморке было ещё темно, только в щель под потолком пробивалась узкая полоска серого света.

— Вставай! — голос Брока звучал бодро и слишком громко для такого раннего часа. — Дядя говорит, время не ждёт. Сегодня начнём с меди. Потом латунь. Потом бронза. Потом… ну, посмотрим.

Лёшка сел, провёл ладонями по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна.

— Сейчас, — пробормотал он. — Сейчас.

Через пять минут он вышел в мастерскую. Там уже было светло от печи, пламя в ней горело ровно, синеватым светом. Торбьорн стоял у верстака и раскладывал на столе куски металла — ровные, аккуратные, каждый с маленькой меткой.

— Держи, — он протянул Лёшке кусок меди, плоский, как пластинка. — Положи на ладонь. Закрой глаза. Не думай ни о чём. Просто чувствуй.

Лёшка взял металл. Он был холодный, тяжёлый, с чуть шершавой поверхностью. Он закрыл глаза, попытался расслабиться, как вчера, и снова прислушался к тому тихому гулу внутри.

Сначала ничего не было. Только холод и тяжесть. Потом где‑то глубоко в груди что‑то шевельнулось, будто кто‑то тронул невидимую струну. Металл отозвался — не звуком, а теплом, которое шло не снаружи, а изнутри самого куска. Лёшка не мог объяснить это словами, но он вдруг понял: вот она, медь. Простая, упрямая, немного ворчливая, как старый сосед, который всё время бурчит, но первым приходит на помощь.

— Чувствуешь? — голос Торбьорна прозвучал совсем рядом.

— Да, — выдохнул Лёшка. — Чувствую.

— Хорошо, — коротко сказал гном. — Теперь открой глаза и скажи, какая она. Не про цвет и не про форму. Про то, какая она внутри.

Лёшка посмотрел на пластинку.

— Она… спокойная. Но упрямая. Как будто знает, что она медь, и не хочет быть ничем другим.

Торбьорн чуть приподнял бровь — не насмешливо, а скорее удивлённо.

— Неплохо, — признал он. — Для первого раза неплохо. Значит, есть шанс, что из тебя выйдет толк.

Брок, стоявший рядом, расплылся в широкой улыбке.

— Я же говорил! — шепнул он Лёшке. — Ты способный!

Лёшка улыбнулся в ответ, и впервые за долгое время ему показалось, что, может быть, всё получится. Что он действительно сможет научиться, сможет дойти до храма, сможет найти друзей и вернуть их домой.

День начался.

Глава 2

Утро началось с того, что кто-то гремел посудой.

Лёшка проснулся не сразу. Сначала ему снился Питер — серый, мокрый, с запахом мокрого асфальта и кофе из ларька на углу. Во сне он шёл по набережной, и рядом шёл Пашка, что-то рассказывал про новую книгу, размахивал руками, чуть не задел прохожего. Вера смеялась. Лена рисовала в блокноте на ходу. И Борман сидел на парапете и смотрел на них с выражением бесконечного кошачьего превосходства. Хороший был сон. Тёплый.

А потом — грохот. Как будто кто-то уронил на пол целый ящик железок.

Лёшка открыл глаза и уставился в низкий каменный потолок. По потолку шла трещина — тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Он проследил её взглядом до угла, потом до другого угла, потом вздохнул и сел на кровати.

Это был не Питер.

За стеной снова что-то упало. На этот раз — что-то мелкое, рассыпалось с таким звуком, будто просыпали горсть гвоздей. И голос Торбьорна — низкий, с хрипотцой, — пророкотал что-то неразборчивое, но явно ругательное. Лёшка не знал гномьего, но интонацию распознал безошибочно. Так ругаются, когда ищешь нужную вещь уже полчаса, а она как сквозь землю провалилась.

Он потёр лицо. Кожа была шершавая, с налётом вчерашней пыли. Надо бы умыться. В углу каморки стоял кувшин с водой — Торбьорн вчера показал, — и Лёшка, поёживаясь от утренней прохлады, плеснул воду в медный таз. Вода была холоднющей, пахла железом, но бодрила получше любого кофе. Хотя от кофе он бы сейчас не отказался. Гномы кофе не пьют? Надо спросить. Может, у них тут есть что-то похожее.

Он натянул куртку. Она всё ещё пахла дымом и дорожной пылью, и где-то глубоко, если принюхаться, — той самой травой с поля, куда он упал. Корица и сахар. Странное сочетание. Он уже не помнил точно, был ли этот запах на самом деле или ему просто показалось с перепугу. Сознание в тот момент работало с перебоями, так что всё могло смешаться: реальность, шок, остатки сна.

За дверью грохнуло снова. На этот раз — точно ящик с инструментами. Лёшка вздохнул и вышел в коридор.

Мастерская встретила его привычным уже жаром. Печь гудела — тот самый низкий, утробный звук, который он слышал вчера и который, кажется, вообще никогда не замолкал. Синее пламя за стеклом танцевало ровно, без искр, без треска — как будто горело не дерево, а что-то другое. Что именно — Лёшка пока не разобрался. Может, газ. Может, магия. Может, и то и другое.

Торбьорн стоял у верстака и рылся в куче металлического хлама. Вид у него был мрачный. Борода чуть растрёпана, на лбу — полоса сажи.

— Доброе утро, — сказал Лёшка.

— Утро, — буркнул Торбьорн, не оборачиваясь. — Ключ потерял. От нижнего ящика. Там тиски для тонкой работы, нужны сегодня, а ключ — как сквозь землю.

— Может, я помогу поискать?

— Сам найду. Ты иди на кухню. Брок уже завтрак сварганил. Ешь давай, потом работать будем.

Лёшка не стал спорить. Он уже понял: когда Торбьорн в таком настроении, лучше не мельтешить под рукой. Переждёт — и сам отойдёт. Как Пашка, честное слово. Тот тоже, когда терял какую-нибудь деталь, мог полдня ходить злой на весь мир, а потом находил её в собственном кармане и делал вид, что ничего не было.

Кухня была маленькая, но уютная. Очаг уже горел, над ним висел котелок, и от котелка шёл пар, пахнущий травами и чем-то мясным. Брок стоял у стола и нарезал хлеб — тот самый, тёмный, с зёрнышками, который Лёшка вчера ел за супом. Нож у Брока был маленький, с кривой рукояткой, и он управлялся с ним ловко, несмотря на то что пальцы у него были короткие и толстые — гномьи пальцы, приспособленные скорее для молота, чем для ножа. Но резал он ровно, аккуратно, и ломти ложились на доску один к одному.

— О, проснулся! — Брок обернулся и улыбнулся. — Садись. Каша ещё горячая. Дядя сегодня рано встал, сказал, что хочет успеть до обеда разобраться с тисками, а пока суд да дело, велел тебя покормить.

Лёшка сел на лавку. Лавка скрипнула — старая, деревянная, с вытертыми до блеска краями. Он провёл по ней ладонью и подумал: сколько гномов сидело на этом месте до него? Может, ученики. Может, заказчики. Может, тот самый ученик Торбьорна, который погиб. От этой мысли стало немного не по себе.

— Что за ученик у него был? — спросил Лёшка, принимая миску с кашей. — Торбьорн вчера сказал, что давно не брал учеников.

Брок замер. Нож завис над ломтём хлеба.

— Это… сложная тема, — сказал он и положил нож на стол. — Дядя не любит о нём говорить. Вообще не говорит. Я только от мамы слышал — она его сестра. В общем, лет двадцать назад у Торбьорна был ученик. Человек, как ты. Тоже артефактор. Способный, говорят. Очень способный. Он работал с мифрилом так, как никто из гномов не умел. Даже дядя удивлялся.

— И что случилось?

Брок помялся. Поправил шапку — она сегодня была та же, зелёная с помпоном, и помпон дрожал, как будто тоже нервничал.

— Он погиб. Пытался открыть окно в другой мир. Самостоятельно, без подготовки. Дядя говорил ему — не спеши, научись сначала контролировать искру, а он не послушал. Думал, что уже всё умеет. А искра… она как огонь. Если не умеешь с ней обращаться, она тебя сжигает. Не в смысле — насмерть, хотя тоже может, а в смысле — изнутри. С ума сходят. Или просто исчезают. Он исчез.

Лёшка молчал. Есть вдруг расхотелось, но он заставил себя взять ложку. Каша была густая, с мёдом и ягодами — вкусная, на самом деле. Но теперь он жевал механически, думая о том, что рассказал Брок.

— Я не спешу, — сказал он наконец. — Я понимаю, что ничего не умею.

— Это хорошо, — кивнул Брок. — Дядя говорит, что самый опасный ученик — тот, который думает, что уже всё знает. А ты не такой. Ты осторожный. Ты сначала думаешь, потом делаешь.

— Ты меня всего день знаешь.

— Ну и что? Я людей хорошо чувствую. У гномов это врождённое. Мы по металлу определяем, что за мастер его ковал. По вещи видим характер. А ты — как хорошая заготовка. Без трещин внутри. Это редкость.

Лёшка не знал, что на это ответить. «Спасибо»? «Я постараюсь не треснуть»? Вместо этого он просто кивнул и доел кашу.

Брок убрал со стола, сполоснул миски в бочке с водой. Лёшка заметил, что моет он тщательно, не торопясь — не как человек, который хочет поскорее отделаться от обязанности, а как мастер, который привык делать всё на совесть. Даже посуду.

— Ты давно у дяди работаешь? — спросил Лёшка.

— Лет пять уже. С тех пор как отец погиб. Мы с мамой переехали сюда из восточного посёлка. Там шахта была, обвал случился. Отец был горным мастером, он остался, чтобы вывести людей. Всех вывел, а сам… — Брок пожал плечами. — В общем, дядя нас забрал. Мама работает в городе, в пекарне, а я тут. Учусь. Помогаю.

Он говорил об этом спокойно, без надрыва — просто как о факте. Но Лёшка услышал, как голос у него чуть-чуть изменился на слове «отец». Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Так меняется нота, когда по струне проводят пальцем — не ударяют, а именно проводят, легко.

— Мой отец тоже погиб, — сказал Лёшка. — Давно. Я тогда ещё в школе учился.

Брок поднял голову. Они встретились взглядами — и между ними протянулась та самая нить понимания, которая не требует слов. Просто два человека, которые потеряли отцов и научились жить дальше. Не потому, что хотели, а потому, что надо.

— Ладно, — сказал Брок, встряхиваясь. — Хватит о грустном. Пошли в мастерскую, а то дядя нас ждёт. Если опоздаем, будет ворчать до обеда.

Торбьорн действительно ждал. Ключ он, судя по всему, нашёл — тиски стояли на верстаке, разобранные, и он как раз заканчивал их чистить. На Лёшку и Брока он глянул мельком и кивнул на дальний конец верстака, где лежали четыре пластины.

— Садись. Вчера ты показал, что можешь зажечь медь. Это случайность. Сегодня будем учиться делать это осознанно. Слушать металл. Не просто ждать, пока он отзовётся, а звать его. Понимать, что он тебе говорит.

Лёшка сел. Пластины были разные — он это понял сразу, ещё до того, как Торбьорн начал объяснять. Одна тёмная, с синеватым отливом. Вторая серебристая, с радужными разводами на поверхности. Третья матово-жёлтая. Четвёртая — серая, невзрачная, как кусок кровельного железа.

— Четыре металла, — сказал Торбьорн. — Сталь с титаном, мифрил, медь и свинец. У каждого свой голос. У каждого свой характер. Твоя задача — услышать их. Не искрой, не магией — сначала просто ушами.

— Ушами? — Лёшка непонимающе посмотрел на него.

— Именно. Металл говорит. Не словами, но звуками. Когда ты бьёшь по нему молотком, он звенит. Когда трёшь — скрипит. Когда греешь — потрескивает. Всё это — его голос. Научись слышать его снаружи, а потом уже — изнутри.

Он взял молоток — маленький, с узким бойком, — и постучал по каждой пластине по очереди.

Сталь отозвалась низким, долгим гулом — как колокол где-то далеко. Мифрил зазвенел высоко и чисто, как хрустальный бокал. Медь загудела мягко, почти уютно — как пчела на летнем лугу. А свинец… свинец просто глухо стукнул и замолчал, как будто ему вообще не хотелось разговаривать.

— Слышишь разницу?

— Слышу, — сказал Лёшка. — Сталь низкая, мифрил высокий, медь средняя, свинец молчит.

— Хорошо. Теперь закрой глаза. Я буду стучать снова. Ты попробуй угадать, по какой пластине я ударил.

Лёшка закрыл глаза. Сначала было трудно — он всё время пытался подглядеть, хотя и понимал, что это глупо. Потом расслабился и просто слушал.

Торбьорн стучал в разном порядке. Раз, ещё раз, ещё. Лёшка угадывал — сначала через раз, потом всё чаще и чаще. К концу десятого круга он уже не ошибался: сталь была тяжёлой и долгой, мифрил — острым и коротким, медь — тёплой и мягкой, свинец — глухим и мёртвым.

— Молодец, — сказал Торбьорн, и Лёшка открыл глаза. — У тебя хороший слух. Теперь второе: попробуй почувствовать их без стука. Просто положи руку и слушай. Не ушами — искрой.

Вот тут начались сложности.

Вчера у него получилось с медью — почти случайно, на волне воспоминаний о мастерской. Сегодня он пытался повторить то же самое и не мог. Медь лежала под ладонью холодная и безмолвная. Он давил, напрягался, пытался «вызвать» искру — но ничего не происходило. Только ладонь вспотела.

— Не дави, — сказал Торбьорн. — Искра не включается по приказу. Она откликается на чувства. На воспоминания. На что-то настоящее. Ты вчера о чём думал, когда медь зажёг?

Лёшка задумался. О чём он думал? О мастерской. О паяльнике. О том, как Вера сказала: «Красиво. Дай посмотреть». О том, как Пашка спорил с ним до хрипоты о каком-то эскизе, а потом оказывалось, что Пашка был прав. О том, как Лена однажды принесла им всем по кружке чая, и чай был обжигающе-горячим, и пар поднимался к потолку, и они сидели и просто молчали, и это было самое лучшее молчание в его жизни.

Он снова положил руку на медь. И вспомнил всё это. Не специально — оно само всплыло, как старая фотография, которую случайно нашёл в книге.

Медь дрогнула.

Не зазвенела, не засветилась — просто стала чуть теплее. Как будто кто-то дунул на ладонь.

— Есть, — сказал Торбьорн. — Видишь? Ты её не заставляешь. Ты её приглашаешь. Она откликается на то, что для тебя важно. На связь. На любовь. На дружбу.

— Металл чувствует эмоции? — Лёшка поднял голову.

— Металл чувствует связь, — поправил Торбьорн. — Когда ты создаёшь вещь, ты вкладываешь в неё частицу себя. Свои мысли, свои чувства, свою искру. Поэтому артефакты и работают — они связаны с тем, кто их сделал. А если мастер вложил в работу настоящую любовь или настоящее горе, артефакт может жить веками. Как тот амулет, что я тебе показывал — дедов, для бабушки. Он до сих пор хранит отпечаток его искры, хотя деда нет в живых уже сорок лет.

Лёшка посмотрел на свои руки. Мозоли, царапины, след от вчерашнего ожога — он не заметил, когда обжёгся, наверное, когда держал паяльник. Руки ювелира. Руки мастера. Только теперь он понимал, что это значит — по-настоящему. Не просто делать красивые вещи. Оставлять в них часть себя.

— Давай дальше, — сказал Торбьорн. — Теперь мифрил.

С мифрилом оказалось сложнее. Он был холодным — не физически, а как-то иначе. Лёшка держал на нём руку и чувствовал: этот металл не хочет открываться. Не то чтобы он был враждебным — скорее осторожным. Как дикий зверь, который наблюдает из-за деревьев и не подходит близко.

— Мифрил — самый капризный, — пояснил Торбьорн. — Он требует уважения. Не пытайся его подчинить. Просто будь рядом. Жди.

Лёшка ждал. Рука затекла. В висках начинало стучать — от напряжения, от жары, от того, что он слишком старался.

И вдруг — тихий звон. Высокий, чистый, как будто где-то далеко уронили хрустальную каплю.

Мифрил засветился. Не так, как медь — не тёплым светом, а холодным, серебристым. Как свет далёкой звезды.

— Хорошо, — сказал Торбьорн. — Очень хорошо. Ты слышишь его без усилия. Это редкость.

Лёшка выдохнул. Он не заметил, что всё это время задерживал дыхание.

— Теперь свинец, — сказал Торбьорн.

Со свинцом ничего не вышло. Вообще. Пластина лежала под рукой и молчала, как камень. Лёшка пробовал и так и эдак — ничего. Ни тепла, ни вибрации, ни отклика. Только глухая, мёртвая тишина.

— Не мучайся, — сказал Торбьорн через пару минут. — Свинец не проводит искру. Он её гасит. Это его свойство, а не твоя ошибка. Такие пластины используют для защиты от магии: если хочешь, чтобы никто не подслушал твои мысли или не прочитал твой амулет, кладёшь его в свинцовую шкатулку. Полезная вещь, но для нашего дела бесполезная.

Лёшка убрал руку. Ладонь была холодная — свинец будто высосал из неё всё тепло.

— Теперь последнее упражнение, — сказал Торбьорн. — Я положу перед тобой две пластины: медь и мифрил. Твоя задача — настроить их друг на друга. Чтобы они звучали в унисон.

— Как это?

— Как музыкант настраивает инструменты. Ты берёшь один тон и подтягиваешь к нему второй. Только здесь ты работаешь не с колками, а с искрой. Бери медь — она проще, — и подстраивай её под мифрил. Чувствуй, как она меняется.

Лёшка положил руки на обе пластины и закрыл глаза.

Это было странное ощущение — как будто у него в руках оказались два музыкальных инструмента, и он пытался сыграть на них одну мелодию. Медь гудела низко и мягко. Мифрил звенел высоко и остро. Вместе они создавали диссонанс — не противный, но какой-то… незаконченный. Как аккорд, в котором одна нота фальшивит.

Он попытался «подтолкнуть» медь вверх. Сначала ничего не получалось — гул оставался прежним, низким, упрямым. Но Лёшка не давил. Он просто представлял, как звук поднимается, как тепло течёт из его груди в ладонь, а из ладони — в металл. Он думал о том, как настраивал гитару в школьные годы — давно, в другой жизни. Там тоже нужно было крутить колки медленно, по чуть-чуть, слушая, как меняется тон.

Медь начала поддаваться. Гул становился выше, чище. И где-то на границе слышимости он коснулся тона мифрила — и тот отозвался, как будто его позвали по имени.

Раздался тихий, мелодичный звон. И обе пластины засветились — медь тёплым золотистым, мифрил холодным серебристым. Свет переплёлся, смешался, создал что-то новое — не золото и не серебро, а странный, переливающийся оттенок, похожий на рассвет над заснеженным полем.

— Достаточно, — сказал Торбьорн, и Лёшка открыл глаза.

Он чувствовал себя выжатым. Не физически — физически он просто сидел на месте, — а как-то иначе. Будто из него выкачали воздух, а взамен залили тёплую воду. В голове шумело. Искра на ладони пульсировала сильнее обычного — как сердце после пробежки.

— Молодец, — сказал Торбьорн. Теперь его голос звучал иначе — не мягче, но как-то… уважительнее? — Ты сделал за утро то, на что у некоторых учеников уходят недели.

— Правда?

— Я не люблю хвалить просто так. Если говорю — значит, правда. У тебя талант. Но талант без работы — это пустой звук. Запомни это.

— Я запомню, — сказал Лёшка. И ему показалось, что Торбьорн чуть заметно улыбнулся. Самую малость, краешком рта. Но, может, просто показалось — тени от печи плясали по стенам, и разобрать выражение лица было трудно.

— На сегодня хватит, — сказал Торбьорн, вытирая руки о фартук. — Иди прогуляйся. Город посмотри. Брок тебя проводит. А мне нужно закончить с тисками.

Брок, который всё это время тихо сидел в углу и что-то подпиливал, тут же вскочил.

— Я покажу ему рынок! И верхние ярусы! И старую кузницу!

— Рынок и старую кузницу, — твёрдо сказал Торбьорн. — Верхние ярусы — завтра. Ему нужно отдыхать, а не носиться по лестницам.

— Ладно, — Брок вздохнул, но тут же снова заулыбался. — Тогда пошли! Ты такого не видел!

На улице было тепло. Два солнца поднялись выше и теперь светили почти отвесно, так что тени стали короткими и резкими. Воздух пах углём и нагретым камнем, но не так сильно, как вчера — может, ветер дул в другую сторону, а может, Лёшка просто начал привыкать.

Брок шагал впереди и без умолку болтал. Он рассказывал про город — про то, что Тар-Дар построили пятьсот лет назад на месте старой шахты, что самые глубокие тоннели уходят под гору на несколько километров, что там добывают тамерий и мифрил, и что раз в год, в праздник Первого Огня, гномы зажигают в главном зале огромную печь и всю ночь поют песни. Лёшка слушал вполуха и глазел по сторонам.

Город был устроен хитро. Улицы шли не прямо, а как-то ступенчато, поднимаясь вверх по склону горы. Кое-где между домами были перекинуты мостики — каменные, с низкими перилами, по которым гномы сновали туда-сюда с корзинами и инструментами. Из каждой второй двери доносился стук молота или скрежет металла. Тар-Дар был похож на один огромный механизм, в котором каждая деталь работала на своём месте.

— А вон там, — Брок показал на приземистое здание с круглой крышей, — наша библиотека. Самая большая в горах. Там хранятся карты всех известных миров. Ну, тех, о которых мы знаем. Я там все книги про храм прочитал. Поэтому и сказал дяде, что могу быть проводником.

— Ты правда всё прочитал?

— Ну… почти. Там есть пара свитков на древнегномьем, их я не осилил. Но всё остальное — да. Я вообще люблю читать. Дядя говорит, что это пустая трата времени, но я так не считаю. Как можно узнать о мире, если не читать?

Они свернули за угол и вышли на рыночную площадь.

Вот тут Лёшка по-настоящему замер.

Рынок в Тар-Даре был не просто местом торговли. Это был отдельный мир. Десятки, может, сотни лотков тянулись рядами, и над каждым колыхался тент — цветной, полосатый, с бахромой. Пахло специями, кожей, горячим хлебом и чем-то сладким, похожим на карамель. Кричали зазывалы — одни на гномьем, другие на странном, певучем языке, которого Лёшка не знал. Мелькали фигуры — гномы, в основном, но встречались и другие. Высокие, светловолосые эльфы с надменными лицами. Коренастые орки в кожаных доспехах, которые торговали шкурами. Маленькие, юркие существа с большими ушами — Брок сказал, что это гремлины, и что лучше у них ничего не покупать, потому что их товары разваливаются на следующий день.

— Гремлины — мастера иллюзий, — пояснил Брок, понизив голос. — Они могут сделать так, что ржавая железка будет выглядеть как мифриловый клинок. На день. А потом — раз, и всё, у тебя в руках просто кусок хлама.

Лёшка кивнул и обошёл гремлинский лоток стороной. Гремлин — маленький, сморщенный, с хитрыми глазками — посмотрел на него с обидой и что-то прошамкал на своём языке.

Они шли мимо рядов с инструментами, мимо прилавков с едой, мимо лавки, где продавали амулеты. Лёшка задержался у этой лавки. Амулеты были разные — серебряные, медные, с камнями и без. Некоторые светились, некоторые просто висели на нитках. Продавец — старый гном с морщинистым лицом — заметил его интерес и тут же начал нахваливать товар.

— Защитные! Поисковые! Любовные! — он потряс связкой амулетов перед носом у Лёшки. — Вот этот — от гоблинов. Вот этот — чтобы не заблудиться в горах. А вот этот — чтобы девушка любила. Берёшь?

— Спасибо, — сказал Лёшка. — Я сам делаю.

Гном прищурился, оглядел его с головы до ног и вдруг расплылся в улыбке.

— Артефактор! — сказал он. — Ну, тогда извини. Конкуренту не продаю. Традиция.

И он тут же потерял к Лёшке интерес и повернулся к другому покупателю — высокому эльфу в зелёном плаще.

— Ты ему польстил, — шепнул Брок. — Назвать себя артефактором на рынке — это всё равно что сказать, что ты мастер. Теперь о тебе будут говорить.

— Это плохо?

— Это по-разному. Уважать будут точно. Но и завидовать тоже.

Лёшка хмыкнул. К такому он был не готов. Дома он был просто ювелиром. Никто ему не завидовал, разве что Пашка иногда, когда у него получалась особенно удачная эмаль. Но Пашкина зависть была какая-то тёплая, дружеская — без желания навредить. А здесь, в чужом мире, неизвестно, чего ждать.

Они прошли ещё немного, и Лёшка заметил ещё одну лавку. Она стояла в стороне от основных рядов, как будто её хозяин не хотел привлекать лишнего внимания. На прилавке лежали старые вещи — не новые, как у других торговцев, а именно старые, с потёртостями, с царапинами, с историей. Книги в кожаных переплётах. Подсвечники с остатками воска. Чей-то портрет в овальной рамке. И — металлическая пластина, тёмная, с едва заметным узором по краю.

Лёшка остановился. Что-то в этой пластине его зацепило. Не искра — искра молчала. А что-то другое. Какое-то странное чувство: «посмотри на меня».

— Сколько стоит? — спросил он у продавца — невысокого, сутулого гнома в выцветшей рубахе.

Продавец глянул на пластину, потом на Лёшку, потом снова на пластину.

— Двадцать медяков. Это тамерий. Очень старый. С развалин на севере привезли.

— Тамерий? — Лёшка взял пластину в руки. Она была тяжёлая — тяжелее, чем можно было ожидать от такого размера. И холодная. Но холод был не мёртвый, как у свинца, а какой-то… спящий. Как будто пластина ждала, когда её разбудят.

— Тамерий — редкий металл, — зашептал Брок. — Он хранит воспоминания. Не отпечатки искры, как мифрил, а именно воспоминания. Картины, звуки, запахи. Если его правильно активировать, можно увидеть то, что видел предыдущий владелец. Но это сложно. Очень сложно. Дядя говорит, что тамерий — металл для опытных мастеров.

— Сколько у нас денег? — спросил Лёшка.

— Торбьорн дал немного. Но двадцать медяков — это прилично. Ты уверен?

Лёшка посмотрел на пластину. Узор по краю напоминал что-то знакомое — не конкретный рисунок, а стиль. Такие узоры были на старых картах в его мастерской. Или ему показалось? Он не знал. Но что-то внутри настойчиво шептало: «Купи».

— Уверен, — сказал он.

Брок вздохнул, но спорить не стал. Отсчитал медяки, и они пошли дальше, а пластина оттягивала Лёшке карман. Он чувствовал её даже сквозь куртку — не вес, а присутствие. Как будто в кармане лежал не кусок металла, а чьё-то нерассказанное воспоминание.

В старую кузницу они пришли ближе к вечеру.

Она стояла за восточной стеной, почти у самого обрыва. Давно заброшенная — крыша местами провалилась, окна заколочены, дверь висела на одной петле. Но внутри было сухо и тихо. Только ветер гулял в щелях и приносил запах горных трав.

— Раньше здесь работал старый Гарм, — сказал Брок, переступая через обломок балки. — Он был лучшим оружейником в городе. Говорят, его клинки сами выбирали хозяина. А потом он умер, и кузница опустела. Никто не захотел занимать его место — говорят, призрак Гарма до сих пор здесь ходит и проверяет, не испортил ли кто его инструменты.

— Ты веришь в призраков? — спросил Лёшка.

Брок замялся.

— Я верю в то, что сильные мастера оставляют после себя след. Не в смысле — привидения и простыни, а в смысле — их дух всё ещё здесь. Их мастерство. Их искра. Может, это и называют призраками.

Лёшка подошёл к старому верстаку. Дерево рассохлось, кое-где пошло трещинами. Он провёл по нему ладонью и вдруг почувствовал — слабое, едва уловимое тепло. Не от печки — печка давно остыла. От самого верстака. От дерева.

— Ты чувствуешь? — спросил он Брока.

— Что?

— Тепло. Слабое. Будто здесь кто-то работал.

Брок подошёл, положил руку на верстак. Пожал плечами.

— Я ничего не чувствую. Но я и не артефактор. Может, это Гарм.

Лёшка постоял ещё немного, прислушиваясь. Тепло было не угрожающим. Скорее приветственным. Как будто старый мастер здоровался с молодым — через время, через смерть, через саму ткань реальности. «Работай, — говорило тепло. — Не бойся. Я здесь».

— Здесь хорошо, — сказал Лёшка. — Тихо. Никто не мешает.

— Дядя говорил, что ты можешь работать в его мастерской.

— У него тоже хорошо. Но там… не знаю. Там я всё время чувствую себя учеником. А здесь — просто мастером. Как дома.

Брок кивнул.

— Понимаю. Я тоже иногда прихожу сюда, когда хочется побыть одному. Тут даже воздух другой. Более старый, что ли.

Они посидели на обломках старой печи. Солнца клонились к закату, и небо над горами окрасилось в фиолетовый — тот самый оттенок, который Лёшка видел, когда только очнулся в этом мире. Теперь он знал, что это нормально. Что это просто цвет местного неба, а не галлюцинация.

— Брок, — сказал он, глядя на горы. — А ты когда-нибудь думал, почему мы здесь?

— В смысле — в этой кузнице?

— Нет. Вообще. Почему я попал именно в этот мир. Почему ты живёшь именно здесь. Почему мы встретились.

Брок задумался. Потом снял шапку, почесал затылок и снова надел.

— Дядя говорит, что случайностей не бывает. Что всё связано. Что каждая вещь, которую делает мастер, — это часть большой мозаики. Может, мы тоже часть мозаики? Только не сделанные, а живые. И наша встреча была нужна зачем-то.

— Зачем?

— Не знаю. Может, чтобы ты научился работать с металлом. Может, чтобы я наконец вышел за пределы города. Может, чтобы мы вместе нашли твоих друзей. А может, всё сразу.

Лёшка посмотрел на свои руки. Искра пульсировала — ровно, спокойно, как метроном. Она не давала ответов. Но она говорила: «Ты жив. Ты здесь. Ты можешь идти дальше».

Вечером, когда они вернулись в мастерскую, Торбьорн сидел у печки и что-то читал. Увидев их, он отложил книгу и кивнул на стол — там уже стоял ужин. Суп, хлеб, кувшин с водой.

— Ну что, посмотрел город? — спросил он у Лёшки.

— Посмотрел. Рынок, старую кузницу. Купил пластину тамерия.

Торбьорн поднял бровь.

— Тамерий? Покажи.

Лёшка достал пластину из кармана. Торбьорн взял её, повертел в руках, поднёс к свету.

— Старая. Очень старая. Северная работа, это точно. Тут руны почти стёрлись. Интересно, что ты с ней будешь делать.

— Пока не знаю. Просто почувствовал, что надо купить.

— Хороший инстинкт, — сказал Торбьорн и вернул пластину. — Слушай его. Он тебя не обманет.

За ужином Брок снова болтал — про рынок, про гремлинов, про то, как Лёшка назвал себя артефактором. Торбьорн слушал и хмыкал. А Лёшка смотрел на них и думал: странно. Ещё вчера он был чужим в этом мире. А сегодня — у него есть учитель, друг и пластина тамерия в кармане. И хотя до дома всё ещё далеко, до Пашки — ещё дальше, а Борман где-то бежит по межмирью — он чувствовал, что идёт в правильном направлении.

Поздно вечером, лёжа в постели, он снова взял пластину в руки.

В темноте каморки, при слабом свете свечи, узор на тамерии казался живым. Линии переплетались, создавали какой-то осмысленный рисунок — не просто орнамент, а что-то вроде карты. Или это воображение разыгралось? Лёшка не был уверен.

Он закрыл глаза и попытался настроиться на металл. Искра отозвалась слабо — тамерий не был похож на медь или мифрил. Он не гудел и не звенел. Он… молчал. Но это было не мёртвое молчание свинца. Это было молчание человека, который знает секрет, но не готов им поделиться.

«Ладно, — подумал Лёшка. — Я подожду».

Он убрал пластину под подушку, задул свечу и закрыл глаза.

И уже засыпая, услышал это снова. Тихое, далёкое мурлыканье. Как будто где-то на границе миров большой пушистый кот устроился спать — и его мурчание просачивалось сквозь реальность, как вода сквозь старую ткань.

«Я здесь, — подумал Лёшка. — Я тебя слышу. И я иду».

Глава 3

Сборы начались на рассвете.

Торбьорн разбудил их сам — просто постучал в дверь каморки и сказал: «Вставайте, завтрак готов». Голос у него был такой, будто он уже часа три как на ногах и успел переделать кучу дел. Лёшка потом узнал, что так оно и было: старый гном вставал затемно, растапливал печь, проверял заготовки и только потом шёл будить остальных. Привычка, говорил он. За сорок лет в кузнице привыкаешь просыпаться раньше солнца. Даже если солнц два и они не очень-то спешат вставать.

Лёшка умылся ледяной водой из кувшина. Вода пахла железом — наверное, из-за труб, проложенных где-то в толще горы, — и от неё сразу продирало глаза. Он фыркнул, растёр лицо ладонями и почувствовал себя почти человеком. Почти. Всё равно внутри сидело странное ощущение — как будто он забыл что-то важное и теперь мучительно вспоминает. Это ощущение не покидало его с того самого момента, как он очнулся в поле. Может, так и должно быть, когда твоих друзей разбросало по разным мирам.

Он натянул куртку и вышел на кухню. Там уже сидел Брок — взъерошенный, с помятой шапкой на голове, но при этом бодрый и возбуждённый, как ребёнок перед дальней поездкой. Он что-то быстро жевал и одновременно пытался запихнуть в свой рюкзак ещё пару свёртков с едой. Рюкзак был старый, кожаный, с медными пряжками, и одна пряжка всё время расстёгивалась. Брок застёгивал её, она снова открывалась, он чертыхался сквозь зубы и застёгивал опять.

— Ты всю кухню с собой хочешь взять? — спросил Лёшка, садясь напротив.

— Нет, только половину, — ответил Брок с набитым ртом. Крошки посыпались на стол. — Дядя сказал, что до храма три дня пути. А по горам может быть и четыре. Надо брать с запасом.

— Три дня — это если не заблудитесь, — проворчал Торбьорн, ставя на стол миску с кашей. — А заблудиться там проще простого. Тропы старые, карты старые, а Брок у нас великий знаток книг, но вот по горам он никогда не ходил.

— Ну и что? — Брок насупился. — Карты я читать умею. И вообще, у меня чутьё хорошее.

— Чутьё у тебя хорошее, — согласился Торбьорн. — Только чутьё без опыта — это как молот без рукояти. Вроде и железка есть, а ударить нечем. Поэтому, — он повернулся к Лёшке, — слушай внимательно. Я дам вам карту. Она старая, но верная. Мой дед по ней ходил. И ещё дам вот это.

Он положил на стол небольшой кожаный мешочек. Лёшка взял его, развязал. Внутри были какие-то сушёные травы и мелкий сероватый порошок. Пахло горько и немного пряно — как аптека, только аптека из позапрошлого века.

— Порошок из корня тамериума, — пояснил Торбьорн. — Если будет плохо с дыханием или если почувствуешь, что магия давит, съешь щепотку. Помогает. Не чудо, но легче станет. В горах воздух другой. Не такой, как здесь. Там магия гуще, она может давить на грудь, вызывать головную боль, путать мысли. Особенно у тех, кто не привык. А ты не привык.

— Спасибо, — сказал Лёшка и спрятал мешочек во внутренний карман куртки.

— И ещё, — Торбьорн вытащил из-за пояса нож. — Держи. Тамерий. Не самый лучший сплав, но хороший. Не ржавеет, не тупится. И ещё… он немного чувствует магию. Если рядом будет что-то сильное, лезвие станет тёплым.

Лёшка взял нож. Рукоять была тёмная, чуть шероховатая, с выжженным узором — простым, геометрическим, как будто кто-то вырезал его наспех между делом. Лезвие мерцало в свете очага — не ярко, а так, едва заметно, словно металл впитывал свет и отдавал его обратно, но уже другого оттенка. Лёшка повертел нож в руках. Тяжёлый. Или это просто с непривычки.

— Я не очень умею обращаться с ножом, — честно сказал он.

— Научишься, — отрезал Торбьорн. — Лучше иметь и не уметь, чем уметь, но не иметь. В горах водятся гоблины. Они не очень опасны поодиночке, но стаей могут напасть. Нож их не убьёт, но отпугнуть поможет. Гоблины не любят тамерий — он для них слишком ярко пахнет. В смысле магии ярко. Ты, может, и не чувствуешь, а они чувствуют.

Лёшка сунул нож за пояс. Сидел он там неудобно, рукоять упиралась в бок. Он поправил, потом ещё раз поправил. Потом вытащил и переложил в карман куртки — так было лучше.

— Ничего, привыкнешь, — сказал Брок, наблюдая за этими манипуляциями с лёгкой улыбкой. — Я свой первый нож тоже сначала везде цеплял. Один раз чуть штаны не порвал. Дядя ржал полдня.

— Я не ржал, — буркнул Торбьорн. — Я выражал озабоченность твоей неловкостью в громкой форме.

— Ну да, ну да.

Через час они вышли за ворота Тар-Дара.

Утро было прохладным. От земли поднимался лёгкий туман, и трава была мокрой от росы. Лёшка шагал и чувствовал, как холод просачивается сквозь подошвы ботинок — не сильно, но ощутимо. Ботинки у него были свои, питерские, купленные года два назад на распродаже. Тогда он думал, что это хорошие ботинки. Сейчас он понимал, что для горных походов они не годятся совершенно. Подошва скользила на мокрых камнях, а шнурки всё время развязывались. Надо будет где-то раздобыть нормальную обувь. Если он тут надолго. А он, кажется, тут надолго.

За воротами дорога раздваивалась. Одна уходила вниз, в долину, где виднелись поля и какие-то хозяйственные постройки. Вторая поднималась вверх, в лес, и именно туда Брок уверенно повернул.

— Нам туда, — сказал он, сверившись с картой. — Сначала через лес, потом через холмы, а к вечеру должны выйти к подножию гор.

Лес начинался почти сразу за городской стеной. Сначала это были просто редкие деревья — высокие, с тёмной корой и странными синеватыми листьями. Но чем дальше они шли, тем гуще становился лес. Деревья смыкались над головой, и свет двух солнц пробивался сквозь листву пятнами — золотыми и алыми, как будто кто-то рассыпал по земле монеты двух разных стран. Лёшка поймал себя на том, что старается наступать на золотые пятна и обходить алые. Глупость, конечно. Но ноги сами выбирали дорогу.

Идти было легко. Тропа была утоптанной — видно, что здесь ходили, и часто. Но Брок сказал, что это только первые несколько часов, а дальше начнётся настоящая глушь.

— Раньше здесь был торговый путь, — объяснял он на ходу. — Гномы возили руду из гор в город. Но потом нашли более короткий маршрут через тоннели, и старая дорога заросла. Сейчас по ней ходят только охотники и пастухи. Ну и такие сумасшедшие, как мы.

— Мы сумасшедшие?

— А кто ещё попрётся в горы искать древний храм, про который никто точно не знает, существует ли он вообще? — Брок усмехнулся. — По-моему, это определение сумасшествия.

— Ну, тогда ты тоже сумасшедший. Ты же сам вызвался.

— А я и не спорю.

Они прошли ещё немного, и Брок вдруг начал насвистывать какой-то мотив — простой, ритмичный, похожий на марш. Лёшка прислушался. Мотив был незамысловатый, но цеплялся.

— Что это?

— Гномья походная. Её ещё в караванах поют, когда идут через перевалы. У нас её все знают. Хочешь, слова скажу?

— Ну давай.

Брок прокашлялся и запел — негромко, чуть фальшиво, но с чувством:

— «Идём мы в гору, идём мы в гору, / Стучат кирки о камень-породу, / А дома ждёт нас кружка эля / И тёплый очаг в конце недели».

— Это всё?

— Там ещё много куплетов, но я помню только первый. Там дальше про то, как один гном упал в расщелину и его спасали всем караваном. Хорошая песня, только грустная в середине. Но в конце всё нормально, он выжил и даже нашёл в расщелине золотую жилу.

— Повезло.

— Ага. Только он потом потратил всё золото на выпивку и проиграл остатки в карты. Так что не очень повезло.

Лёшка хмыкнул. У гномов, похоже, и в легендах всё было практично: нашёл сокровище — молодец, потратил впустую — дурак.

Часа через два лес начал меняться.

Лёшка заметил это не сразу. Сначала просто стало тише — перестали петь птицы. Потом воздух стал гуще, как будто в нём прибавилось влаги, хотя ручьёв поблизости не было. А потом тропа вдруг начала виться — не прямо, а какими-то странными петлями, будто её прокладывали специально так, чтобы запутать.

— Тропа поёт, — тихо сказал Брок.

— Что?

— Поёт. Прислушайся.

Лёшка остановился. Сначала он ничего не слышал — только ветер в листьях. Но потом, где-то на границе слышимости, прорезался звук. Низкий, едва уловимый гул, похожий на звон струны, которую тронули и отпустили. Звук шёл не снаружи, а будто изнутри земли — вибрировал в костях, отдавался в зубах. Не больно, но неприятно, как будто рядом работал огромный трансформатор.

— Что это, чёрт возьми?

— Тропа, — повторил Брок. — Она здесь живая. Так говорят. Не в смысле — ходит и разговаривает, а в смысле — откликается. Если ты спокоен, она ведёт прямо. Если боишься — начинает петлять. Если злишься — может вообще завести в болото.

— И что делать?

— Идти спокойно. Не дёргаться. Думать о чём-нибудь хорошем.

— Легко сказать.

— А ты попробуй.

Лёшка попытался. Думал о Питере. О мастерской. О том, как они с Пашкой однажды красили потолок и Пашка упал со стремянки прямо в ведро с краской. Краска была белая, и Пашка потом ходил весь в белых разводах и ругался, а Вера смеялась так, что у неё слёзы текли. Лена потом весь вечер рисовала эту сцену в своём блокноте — быстрыми, точными штрихами, схватывая самую суть. И Борман сидел на подоконнике и смотрел на них с видом единственного разумного существа в радиусе километра.

Гул стал тише. Тропа выпрямилась.

— Вот, — сказал Брок с явным облегчением. — Работает.

— И правда.

— Что ты вспомнил?

— Как Пашка упал в ведро с краской.

Брок засмеялся — коротко, но искренне.

— Хорошее воспоминание. Жалко, что я не видел.

— Я тебе как-нибудь нарисую.

— Ты умеешь рисовать?

— Нет. Но могу попробовать.

Они пошли дальше. Лес становился всё более странным. Деревья здесь были толще, кора отливала серебром — не как у берёзы, а по-другому, металлически, — а корни выползали на тропу, как толстые змеи. Пару раз Лёшка спотыкался об эти корни, и Брок ловил его за плечо. В третий раз Лёшка сам перепрыгнул. Получилось не очень изящно, он чуть не влетел лицом в ствол, но хотя бы устоял на ногах.

— Тут что, все растения с ума сошли? — спросил он, отряхивая колени.

— Это из-за магии, — сказал Брок. — Чем ближе к горам, тем её больше. Она на всё влияет. На деревья, на траву, на зверей. Даже на погоду.

— На погоду?

— Ну да. Видишь, туман вон там собирается? — Он показал в сторону гор. — Он не просто так. Он висит над одним местом и не движется. У нас такое называют «стоячий туман». В него лучше не заходить.

— Почему?

— Потому что в стоячем тумане время идёт по-другому. Можно зайти на пять минут, а выйти через пять дней. Или наоборот — зайти на пять дней, а выйти через пять минут, но постаревшим на эти пять дней. Никто толком не знает, как это работает, но все стараются обходить.

Лёшка посмотрел на туман. Он висел над дальним склоном — плотный, белёсый, действительно неподвижный, как будто нарисованный. Ветра не было, а он не расползался. Жутковатое зрелище.

— Обойдём, — сказал Лёшка.

— Обойдём, — согласился Брок.

К полудню они вышли к ручью. Остановились передохнуть, сняли рюкзаки, умылись. Вода была ледяная, пахла талым снегом и чем-то металлическим — наверное, из-за породы, по которой текла. Лёшка напился, сидя на корточках и зачерпывая воду ладонями. Зубы заломило от холода. Брок вытащил из рюкзака лепёшки и вяленое мясо. Мясо было жёсткое, как подошва, и Лёшка жевал его долго, прежде чем проглотить.

— Дядя сказал, что надо есть каждые четыре часа, даже если не хочется, — сказал Брок, с аппетитом уплетая свою порцию. — В горах силы уходят быстрее, чем кажется.

— Я уже понял. У меня ноги гудят.

— Это только начало. К вечеру будет хуже.

— Ты умеешь подбодрить.

— Я реалист.

Лёшка хмыкнул и откусил ещё кусок. Действительно, после еды стало немного легче. Или это просто самовнушение. Торбьорн говорил, что в горах главное — не останавливаться надолго и не давать себе расклеиваться. «Тело слушается голову, — говорил он. — Если голова решила, что устала, тело тоже устанет. А если голова занята делом, тело будет работать».

— Брок, а ты вообще часто из города выходишь? — спросил Лёшка, когда они снова двинулись в путь.

— Редко, — признался гном, перешагивая через очередной корень. — Я больше по книгам. У меня в мастерской целая полка — карты, путевые заметки, старые легенды. Дядя говорит, что это бесполезное чтение, но мне нравится. Я всегда хотел куда-нибудь пойти. Просто повода не было.

— А теперь появился?

— Ну да. Ты появился. — Брок на секунду обернулся и улыбнулся. — Знаешь, когда дядя сказал, что у него будет ученик-человек, я сначала не поверил. Думал, шутит. А потом увидел тебя и понял — нет, не шутит. Ты был такой… потерянный. И упрямый. Я подумал: вот человек, которому нужна помощь. И я могу помочь.

— Спасибо, — сказал Лёшка. Ему вдруг стало неловко. Он не привык, когда ему говорили такие вещи. В Питере все были скорее ироничными, и любое проявление искренности обычно маскировалось шуткой. Если бы Пашка сказал что-то подобное, он бы тут же добавил: «Но ты всё равно дурак». А Брок говорил прямо, без подколок. От этого было странно — как будто попал в другую культуру. Что, собственно, и произошло.

— Не за что, — сказал Брок. — Ты бы тоже мне помог.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. Я же говорю — чутьё.

После обеда лес начал редеть, уступая место каменистым холмам. Здесь было ветрено. Ветер дул с гор — сухой, холодный, пахнущий снегом и камнем. Лёшка натянул капюшон и пожалел, что куртка у него не очень тёплая. В Питере он привык к сырости — она пробирала медленно, исподтишка. А здесь холод был другим — резким, колючим, как будто его специально заточили. Он пробирался под куртку, за воротник, в рукава.

Тропа петляла между валунами. Камни были покрыты серым мхом, который при прикосновении рассыпался в пыль. Кое-где на валунах виднелись какие-то рисунки — не руны, а скорее просто царапины. Лёшка провёл по одной из них пальцем. Царапина была глубокая, с тремя параллельными бороздами.

— Может, метки, — сказал Брок, заметив его интерес. — А может, следы когтей. В этих местах водятся горные василиски. Они любят точить когти о камни.

— Василиски — это такие ящерицы, от взгляда которых каменеешь?

— Ну да. Только они не очень большие. С собаку размером. И взгляд у них не смертельный, а парализующий. На пару часов. Но за эти пару часов ты вполне можешь замёрзнуть насмерть или стать чьим-нибудь ужином. Так что лучше с ними не встречаться.

— А как с ними встречаться, если что?

— Не смотреть в глаза. И громко кричать. Они пугаются громких звуков. У них слух чувствительный.

— То есть если я увижу василиска, мне надо зажмуриться и орать?

— Примерно так. Выглядит глупо, но работает.

— Надеюсь, не придётся проверять.

Они поднимались всё выше. Тропа стала круче, и Лёшка начал задыхаться. Воздух здесь действительно был другой — разреженный, сухой, с каким-то странным привкусом, как будто его разбавили чем-то невидимым. Он вспомнил про порошок, который дал Торбьорн, достал мешочек и съел щепотку. На вкус было горько, как молотый корень хрена, только хуже. Лёшка сморщился и чуть не выплюнул, но проглотил. Через минуту дышать стало легче. Не намного, но ощутимо.

— Работает, — сказал он.

— Я же говорил. Дядя плохого не посоветует. — Брок тоже взял щепотку, хотя, кажется, не особо нуждался. Просто за компанию.

Ближе к вечеру они вышли к подножию гор. Точнее, к тому месту, где холмы переходили в настоящие скалы — серые, с белыми прожилками, похожими на замёрзшие молнии. Солнца клонились к закату, и тени удлинились, поползли по склону, как тёмные языки. Лёшка никогда раньше не видел заката с двумя солнцами. Одно садилось чуть быстрее, второе отставало, и небо окрашивалось странно — не равномерно, а полосами: алая, золотая, фиолетовая, снова алая. Красиво, но непривычно.

— Здесь заночуем, — сказал Брок, указывая на небольшую впадину в скале. — Тут ветра меньше. И костёр можно развести, я видел сухие ветки у подножия.

Они натаскали веток — благо на границе леса их ещё хватало, — и Брок развёл костёр. Не с первого раза: трут был влажноват, искры гасли, Брок ругался сквозь зубы на гномьем. Лёшка не понимал слов, но интонация была универсальной. С третьей попытки огонь занялся — неровный, дымный, но тёплый. Лёшка сидел у костра, протянув к нему замёрзшие руки, и чувствовал, как усталость наваливается на плечи — тяжёлая, густая, почти физическая.

Брок достал котелок, набрал воды из ручья, который тёк неподалёку, и повесил над огнём. Бросил туда каких-то трав, горсть сушёного мяса, посолил крупной серой солью из мешочка. Через полчаса получился суп — не такой вкусный, как у Торбьорна, но в походе и такой был за счастье. Лёшка хлебал его, обжигая язык, и чувствовал, как тепло разливается по всему телу.

— Знаешь, — сказал Брок, помешивая свою порцию ложкой, — я когда читал про путешествия, всегда думал, что это как-то… веселее. Что идёшь и поёшь песни, и вокруг красивые виды, и приключения на каждом шагу. А на самом деле — просто идёшь. Ноги болят, спина затекла, холодно. И приключения — это когда что-то идёт не так.

— Ну да, — согласился Лёшка. — Так всегда. В книжках про скучные части не пишут. Только про интересные. А скучные занимают девяносто процентов времени.

— Получается, мы сейчас в скучной части?

— Получается.

— А когда начнётся интересная?

Лёшка задумался. Потом сказал:

— Обычно она начинается неожиданно. Так что лучше не торопить.

Ночь в горах наступила быстро. Не так, как в городе — постепенно, с сумерками. Здесь солнца просто ушли за вершины, и сразу стало темно, как будто кто-то выключил свет. Звёзды высыпали разом — яркие, крупные, совершенно незнакомые. Лёшка искал глазами что-то похожее на Большую Медведицу, на Кассиопею — ничего. Только чужие узоры, чужие огни.

Брок завернулся в свой шерстяной плащ и почти сразу засопел. Лёшка лежал у костра и смотрел в небо. Спать не хотелось, хотя тело ныло от усталости. Он думал о Пашке. Интересно, видит ли Пашка звёзды? Или там, в Пустоте, вообще нет неба? Что это вообще такое — Пустота? Пространство без стен и потолка, залитое белым светом? Или что-то другое, чего он даже представить не может?

Он повернулся на бок и закрыл глаза. Костёр потрескивал. Ветер шумел в скалах. И где-то далеко-далеко, на самой границе восприятия, ему почудился знакомый звук — тихое, мерное мурлыканье. Как будто большой кот устроился где-то рядом и завёл свою бесконечную песню.

Лёшка улыбнулся в темноте.

— И ты здесь, — прошептал он. — Ну, хоть кто-то не теряется.

И с этой мыслью заснул.

Утро началось с тумана.

Он наполз откуда-то с гор — густой, белый, почти осязаемый. В пяти шагах уже ничего не было видно. Ветки кустов, камни, даже собственные руки казались размытыми, как будто смотришь сквозь грязное стекло. Лёшка проснулся оттого, что туман осел на лице холодными каплями. Он сел, потёр глаза. Брок уже возился у костра — подбрасывал ветки, пытался раздуть огонь. Костерок получился слабенький, дымный, но хоть какой-то.

— Это надолго? — спросил Лёшка, кутаясь в куртку.

— Не знаю, — ответил Брок. — Горный туман — он непредсказуемый. Может рассеяться через час, а может висеть весь день. Но нам надо идти. Если будем ждать, потеряем время. А время в горах — штука дорогая.

— А если заблудимся?

— Не заблудимся. У меня карта и нюх.

— Нюх?

— На магию. Храм фонит сильно, я его уже чувствую. Так что направление я примерно знаю. Главное — идти осторожно и не сворачивать в сторону.

Они быстро позавтракали остатками вчерашнего супа, собрали вещи и двинулись дальше. В тумане идти было неуютно. Все звуки стали глухими, приглушёнными, и собственные шаги казались слишком громкими. Лёшка то и дело оглядывался — не то чтобы он боялся, просто было неуютно, как будто кто-то смотрит в спину. Он даже пару раз проверил нож в кармане. Холодный. Значит, никого поблизости нет. Или есть, но без магии.

Брок шёл впереди и ориентировался по каким-то одному ему ведомым приметам — то камень с трещиной в форме буквы «V», то изогнутый куст, то выступающий из скалы корень. Пару раз Лёшке казалось, что они заблудились, но Брок уверенно шагал вперёд и не сомневался.

— Как ты вообще что-то видишь? — спросил Лёшка, в очередной раз чуть не налетев на валун.

— Я не столько вижу, сколько чувствую. В горах у меня обоняние обостряется. И карта в голове работает. Я ещё в мастерской запомнил все повороты.

— Все?

— Ну, почти все. Девяносто процентов. Может, восемьдесят.

— Это обнадёживает.

— А ты что хотел? — Брок обернулся и ухмыльнулся. — Я же не профессиональный проводник. Я библиотекарь с молотком.

Часа через два туман начал редеть. Сначала в нём появились просветы — как будто кто-то прорезал в белой вате дыры. Потом проступили скалы — серые, мокрые, с тёмными потёками влаги. А ещё через полчаса туман рассеялся совсем, и Лёшка увидел, что они уже в горах. Не у подножия, а прямо в горах. Вокруг высились каменные стены, уходящие вверх так далеко, что верхушек не было видно. Тропа вилась по краю ущелья — узкая, с одной стороны скала, с другой обрыв. Внизу что-то шумело — наверное, река, но разглядеть её не получалось, слишком глубоко.

— Осторожнее здесь, — сказал Брок и пошёл медленнее. — Камни скользкие. Если поскользнёшься — лететь долго.

Лёшка кивнул и прижался ближе к скале. Высоты он в целом не боялся, но и проверять свою смелость на практике не хотелось. Одно дело — смотреть вниз с балкона, и совсем другое — идти по карнизу шириной в полметра над пропастью.

Они прошли по карнизу минут двадцать. Карниз то сужался так, что приходилось идти боком, прижимаясь спиной к скале, то расширялся до пары метров, и тогда можно было перевести дух. В одном месте Брок остановился и показал на стену. Там была высечена надпись — старые, полустёртые руны, вырезанные прямо в камне.

— Что здесь написано?

Брок прищурился, провёл пальцем по камню, счищая мох.

— «Не ходи туда, где тени сгущаются». Предупреждение.

— От кого?

— От тех, кто здесь был до нас. Может, от гномов. Может, от кого-то ещё. Тут раньше проходил торговый путь, я же говорил. Путники оставляли метки, чтобы предупредить тех, кто пойдёт следом. Типа дорожных знаков, только словами.

— Думаешь, нам надо повернуть?

Брок покачал головой.

— Нет. Предупреждение старое. Ему лет сто, не меньше. За это время всё могло измениться. Но надо быть внимательнее.

Они пошли дальше. Лёшка то и дело поглядывал по сторонам. Скалы, камни, серый мох — всё казалось одинаковым. Но через какое-то время он заметил, что тени на камнях действительно ведут себя странно. Они двигались не так, как должны были. Два солнца светили с одной стороны, но тени почему-то ложились в разные — как будто у каждого камня был свой собственный источник света.

— Брок, ты видишь?

— Вижу. Это магия. Мы уже близко к храму.

Ещё через час они вышли к ущелью. Оно было узкое, тёмное, и ветер выл в нём так, что закладывало уши. Где-то там, в глубине, должен был находиться вход в храм. Так говорила карта.

— Нам туда, — сказал Брок, и голос его прозвучал тихо, но уверенно.

Лёшка посмотрел в темноту ущелья. Оттуда тянуло холодом и чем-то ещё — не запахом, а скорее ощущением. Как будто в темноте кто-то стоял и смотрел на него. Не враждебно, но пристально. И ждал.

— Ты готов? — спросил Брок.

Лёшка хотел сказать «нет». Но вместо этого просто кивнул.

И они шагнули в темноту.

Внутри ущелья было тихо — так тихо, что Лёшка слышал собственное сердцебиение. Ветер остался снаружи, и здесь стояла неестественная, почти вакуумная тишина. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Темнота была не кромешная — сверху пробивался слабый свет, — но глаза привыкали медленно. Лёшка достал из кармана пластину мифрила. Она слабо светилась, давая ровно столько света, чтобы видеть ближайшие пару метров.

Стены ущелья были покрыты узорами. Не руны, не рисунки — просто линии, плавные, перетекающие друг в друга, как вода. Они слабо мерцали в свете мифрила, и от этого казалось, что стены дышат.

— Красиво, — прошептал Брок.

— Ага.

Они шли медленно, осторожно ступая по неровному полу, усыпанному мелкими камнями. Камни хрустели под ногами, и этот хруст эхом разлетался по ущелью. Лёшка старался идти тише, но получалось не очень.

Ущелье начало расширяться. Стены расступились, и перед ними открылся зал — огромный, с высоким сводом, теряющимся в темноте. В центре зала стояло зеркало.

Оно было выше человеческого роста, в массивной каменной раме, украшенной всё теми же плавными узорами. Поверхность зеркала была тёмной, как ночное небо, и в ней плавали звёзды — не отражения, а настоящие, живые, мерцающие. Они двигались медленно, по каким-то своим орбитам, и от этого зеркало казалось окном в другую вселенную.

— Зеркало Миров, — выдохнул Брок.

Лёшка сделал шаг к нему. Мифрил в его руке запульсировал сильнее.

— Подойди, — раздался голос.

Лёшка вздрогнул и обернулся. Из тени вышел старик. Высокий, худой, в длинном плаще, расшитом узорами, похожими на созвездия. В руке он держал посох с кристаллом на вершине, и кристалл светился тем же голубым светом, что и искра на ладони Лёшки. Лицо у старика было морщинистое, но глаза — ясные, молодые, цепкие. Он смотрел на Лёшку так, как будто знал его давно и теперь просто дождался.

— Ты пришёл за друзьями, — сказал старик. Это был не вопрос.

— Да, — ответил Лёшка. Голос его прозвучал громче, чем он ожидал, и эхо разнесло его по залу — «да-да-да».

— Тогда смотри.

Старик подошёл к зеркалу и провёл ладонью по его поверхности. Звёзды в зеркале дрогнули и начали складываться в узор. Лёшка подошёл ближе.

Сначала он увидел просто свет — белый, яркий, заполняющий всё. Потом свет расступился, и он увидел комнату. Белую, без окон, без дверей. В комнате сидел Пашка.

Он был живой. Это Лёшка понял сразу — Пашка дышал, моргал, крутил в пальцах какой-то браслет. Он выглядел уставшим, но не испуганным. Скорее скучающим. Как человек, который уже несколько часов ждёт автобус и начинает злиться. Пашка поднял голову, посмотрел прямо в зеркало — и Лёшке показалось, что он смотрит прямо на него. Пашка ничего не сказал, просто слегка кивнул, как будто говорил: «Ну наконец-то. Я уж думал, ты не придёшь». И улыбнулся.

Видение длилось ещё несколько секунд, а потом звёзды в зеркале снова пришли в движение, и картинка исчезла.

Лёшка стоял и молчал. Внутри у него всё дрожало. Не от страха — от облегчения. Пашка был жив. Это было главное. Остальное — как-нибудь решим.

— Он жив, — сказал старик. — И ждёт тебя. Но путь к нему долгий. Зеркало показало тебе правду, но дорогу ты должен найти сам.

— Как? — спросил Лёшка. — Как мне его найти?

Старик протянул ему посох.

— Держи. Он поможет тебе удержать нить.

Лёшка взял посох. Тот был лёгким, почти невесомым, но внутри чувствовалась какая-то спокойная сила.

— А мне? — спросил Брок, выступая вперёд.

Старик посмотрел на него и улыбнулся.

— Тебе — вот. — Он протянул Броку маленький прозрачный кристалл, похожий на каплю воды. — Это слеза мира. Она покажет правду, когда всё вокруг начнёт врать. Береги её.

Брок взял кристалл дрожащими пальцами и спрятал в карман куртки.

— Я не подведу, — сказал он. И добавил тише: — Надеюсь.

Обратный путь показался Лёшке короче. Может, потому что он уже знал дорогу. Может, потому что в руке был посох, и идти с ним было легче. А может, просто потому, что внутри что-то отпустило. Пашка был жив. Это знание грело лучше любого костра.

Когда они спускались с холмов и впереди показался лес, Брок вдруг остановился.

— Слышишь? — спросил он.

Лёшка прислушался. Сначала — ничего. Ветер, птицы, шум деревьев. Но потом, где-то на границе восприятия — тихое, ритмичное мурлыканье.

— Это твой кот? — спросил Брок.

— Похоже на то, — сказал Лёшка.

— Он что, правда идёт за тобой?

— Похоже на то, — повторил Лёшка.

Брок покачал головой и больше ничего не сказал. Но по его лицу было видно, что он впечатлён.

Они вошли в лес и двинулись по тропе в сторону Тар-Дара. Идти оставалось ещё долго, но Лёшка чувствовал себя на удивление спокойно. Просто шёл и думал о том, что завтра снова будет тренироваться. И послезавтра. И через неделю. Пока не получится.

Глава 4

Возвращение в Тар-Дар вышло смазанным.

Лёшка плохо запомнил последний отрезок пути. Ноги шли сами, голова была занята другим. Он прокручивал в мыслях то, что увидел в зеркале: Пашка, белая комната, этот его кивок. Не испуганный, не жалобный — а такой, будто он ждал автобус, который опаздывал на десять минут. «Ну наконец-то. Я уж думал, ты не придёшь». Лёшка усмехнулся про себя. Пашка даже в Пустоте оставался Пашкой. Удивительное свойство характера — ничего не может с собой поделать, даже когда реальность вокруг рассыпается.

Лес кончился, начались поля. Трава здесь была низкая, прибитая ветром, и пахла иначе, чем у города — суше, резче. Потом показались городские стены — серые, массивные, с теми же двойными тенями от двух солнц. У ворот стоял тот же стражник, что и в первый день, и он так же молча кивнул, пропуская их. Лёшка кивнул в ответ. За эти несколько дней он, кажется, научился понимать гномий этикет: чем меньше слов, тем лучше. Слова тратятся на дело, а не на пустую вежливость. В этом было что-то правильное. В Питере люди часто говорили слишком много и ни о чём, и Лёшка сам этим грешил. А здесь каждое слово имело вес.

Они прошли через те же улицы, что и несколько дней назад. Стук молотов, скрежет металла, запах угля — всё это уже казалось почти привычным. Лёшка поймал себя на мысли, что начинает узнавать отдельные дома: вот здесь была булочная, где Брок покупал хлеб, вот здесь — лавка с инструментами, а вот здесь они сворачивали к мастерской. Он даже помнил, что на углу лежит большой валун, который гномы не стали убирать при постройке, а просто вписали в стену. Зачем убирать то, что и так на своём месте?

Мастерская встретила их привычным гулом печи и запахом окалины. Торбьорн сидел за верстаком и что-то зачищал — мелкой шкуркой, размеренно, без суеты. Он поднял голову, когда они вошли, и оглядел их с ног до головы. Лёшка вдруг понял, как они, должно быть, выглядят: пыльные, уставшие, с обветренными лицами. Брок вообще был похож на чучело — шапка съехала набок, из неё торчали какие-то травинки, а на носу красовалась царапина, которую он сам не заметил. Он её заработал, когда споткнулся о корень на обратном пути, но Лёшке не сказал — просто встал, отряхнулся и пошёл дальше.

— Живые, — констатировал Торбьорн. — Уже неплохо. Я уж решил, вас тролли съели.

— Не дождутся, — буркнул Брок и скинул рюкзак на пол. Рюкзак упал с глухим стуком, и из него выкатилась смятая лепёшка. Брок подобрал её, отряхнул и сунул обратно.

— Сомневался, — спокойно ответил Торбьорн. — Тропа старая, карта старая, а вы оба — не горные ходоки. Так что да, сомневался. Но раз живы, значит, не всё так плохо.

Он отложил шкурку и повернулся к ним полностью. Взгляд у него был внимательный, цепкий — как у врача, который осматривает пациента и решает, нужна ли операция.

— Рассказывайте. Только по порядку. Брок, ты можешь помолчать первые пять минут? Пусть Лёшка скажет.

Брок хотел возразить, но передумал. Просто кивнул и сел на лавку. Лёшка начал рассказывать — медленно, стараясь не упустить деталей. Про поющую тропу он рассказал сбивчиво, потому что сам не до конца понимал, что это было. Про туман, про карниз над пропастью, про надпись на стене — «Не ходи туда, где тени сгущаются». Про храм и зеркало.

Когда он дошёл до зеркала, Торбьорн подался вперёд.

— Значит, Хранитель ещё там, — сказал он, когда Лёшка закончил. — Я думал, это просто легенда. Дед рассказывал, что видел его, но дед любил приврать. Особенно когда выпьет. А он выпивал часто. Но ты видел его. Своими глазами.

— Он дал мне посох, — сказал Лёшка и показал на посох, прислонённый к стене.

Торбьорн подошёл ближе. Посмотрел на посох, но не прикоснулся. Кристалл на вершине мерцал ровным голубым светом — не ярким, но заметным даже при свете печи.

— Посох Хранителя, — пробормотал он. — Никогда не думал, что увижу его своими глазами. Мой дед бы удавился от зависти.

— Он что, правда такой ценный?

— Ценный — не то слово. Это не вещь. Это инструмент. Он помогает удерживать связь. Не просто искру — связь между мирами. Если ты держишь его, ты можешь чувствовать то, что обычно не чувствуешь. — Торбьорн наконец отвернулся от посоха и сел на своё место. — Хранитель не дал бы его просто так. Значит, он увидел в тебе что-то.

— Что?

— Не знаю. Может, твоё упрямство. Может, твою искру. Может, то, что ты не бросил друзей. Хранители вообще редко объясняют свои решения. Они просто делают то, что считают нужным.

Лёшка хотел спросить ещё что-то, но Торбьорн уже сменил тему.

— Ладно. С храмом разобрались. Теперь будем разбираться с твоими руками.

— А что с ними не так?

— В том-то и дело, что всё так. Слишком так. — Торбьорн потёр переносицу. — Ты зажёг мифрил с первой попытки. Ты настроил медь под мифрил за пару часов. Ты услышал тропу, хотя люди вообще её редко слышат — для этого нужна чувствительность к магии, которая у людей обычно на нуле. Нормальный ученик возится с этим месяц. Ты — два дня.

— Тебе жалко, что ли? — хмыкнул Брок.

— Мне не жалко. Мне тревожно. — Торбьорн достал с полки старый свиток и развернул его на столе. — Талант — это хорошо. Но талант без понимания опасен. Ты можешь сделать то, чего сам не ожидаешь. И последствия могут быть такие, что мало не покажется. Я уже видел это. И не хочу видеть снова.

Лёшка вспомнил пластину тамерия, которую купил на рынке. Она до сих пор лежала у него под подушкой, и он про неё почти забыл за время похода. Теперь он снова о ней подумал. Может, Торбьорн прав. Может, он действительно может натворить дел, просто не зная, как это работает.

— Я хочу научиться, — сказал он. — Не просто зажигать металл, а понимать, что я делаю. Чтобы не навредить.

— Вот это правильные слова. — Торбьорн постучал пальцем по свитку. — Тогда начнём прямо сейчас. Умойтесь, поешьте — и за верстак.

Следующие несколько дней слились для Лёшки в один бесконечный урок.

Торбьорн гонял его без жалости. Не то чтобы он был жестоким — просто он считал, что время терять нельзя. «Ты не гном, — говорил он каждое утро, когда Лёшка, ещё сонный, садился за верстак. — Гном может учиться годами, у него жизнь длинная. А у тебя сколько? Лет пятьдесят-шестьдесят, если повезёт? Вот и не будем размусоливать».

Они начинали с утра, сразу после завтрака. Завтраки у Торбьорна были плотные: каша, хлеб, иногда яйца — не куриные, а каких-то местных птиц, крупнее и с зеленоватой скорлупой. Брок говорил, что это яйца горных куропаток и что они очень полезные. Лёшка не спорил. Яйца были вкусные, хоть и странные на вид.

После завтрака Торбьорн раскладывал на верстаке пластины, и начиналась работа. Сначала — просто слушать. Лёшка клал руку на металл и пытался уловить его «голос». Медь гудела низко и мягко, как виолончель. Сталь с титаном — тяжело, басовито, с долгим эхом. Мифрил звенел высоко и чисто, как хрусталь. Свинец молчал.

— Свинец не проводник, — объяснял Торбьорн. — Он не проводит искру, а гасит её. Если хочешь что-то спрятать от магии — клади в свинцовую шкатулку. Никто не прочитает. Никто не найдёт.

— Полезная вещь.

— Полезная, но скучная. От свинца никакой отдачи. Ты к нему обращаешься — а он молчит, как пень. Некоторые мастера этого не выносят. Мой дед, например, терпеть не мог работать со свинцом. Говорил, что это всё равно что разговаривать с покойником. Ты ему слово — он тебе ничего.

Лёшка попробовал свинец ещё раз. Действительно — тишина. Не просто отсутствие звука, а какая-то глухая, мёртвая тишина, от которой становилось не по себе. Он быстро убрал руку.

После «слушания» шла настройка. Торбьорн брал две пластины и просил Лёшку подстроить их друг под друга. Это было похоже на настройку музыкальных инструментов, только вместо колков — искра. Лёшка держал руки на двух металлах одновременно и пытался «подвинуть» один тон, чтобы он совпал с другим. Получалось не сразу. Медь с мифрилом ещё кое-как — низкий гул поднимался, становился выше, тоньше, и в какой-то момент раздавался тихий мелодичный звон, означавший, что пластины синхронизировались. А вот сталь с медью не давались долго. Сталь гудела слишком низко, медь — слишком высоко, и между ними оставался зазор, который никак не заполнялся. Лёшка пыхтел, потел, ругался сквозь зубы. Один раз он даже стукнул кулаком по верстаку, и пластины подпрыгнули.

— Не дави, — говорил Торбьорн, даже не повышая голоса. — Ты не кузнец, ты настройщик. Ты не можешь ударить молотком по звуку, чтобы он стал другим. Ты можешь только чуть-чуть подтолкнуть. Искра — это не молот. Это даже не знаю, как тебе объяснить. Это как дыхание. Ты же не орёшь на того, с кем разговариваешь? Вот и с металлом так же.

— А если он не слушается?

— Значит, ты слишком орёшь. Перестань орать — и он перестанет огрызаться.

Лёшка пытался дышать ровнее, расслабляться, не давить. И постепенно, день за днём, у него начало получаться. Не всегда, но всё чаще. Сталь с медью наконец синхронизировались — правда, звук получился странный, немного дребезжащий, но Торбьорн сказал, что для первого раза сойдёт. Торбьорн вообще хвалил редко — один раз за два дня, не чаще, — но когда хвалил, это было весомо.

— Хорошо, — говорил он и кивал. И Лёшка понимал, что это «хорошо» стоит больше, чем чужие восторженные речи. У Торбьорна была система: если он сказал «хорошо» — значит, действительно хорошо. Если сказал «сойдёт» — значит, нормально, но могло быть лучше. Если сказал «переделывай» — значит, полный брак. Переделывать приходилось часто.

Брок в эти дни тоже не сидел без дела. Он помогал Торбьорну по мастерской: подносил заготовки, чистил инструменты, раздувал меха. Меха у Торбьорна были старые, кожаные, и Брок каждый раз с ними ругался — они скрипели и норовили сложиться не в ту сторону. И одновременно он пытался учиться у Лёшки. Вернее, повторять за ним. У гномов искра была устроена иначе — не такая гибкая, не такая «музыкальная», как говорил Торбьорн. Гномья искра хорошо работала с камнем и металлом для простых задач: нагрев, охлаждение, закалка. Но для тонкой настройки, для работы с эмалями и амулетами она не годилась. Броку это было обидно.

— Почему у тебя получается, а у меня нет? — спрашивал он, в очередной раз безуспешно пытаясь зажечь медную пластину. Он держал её перед собой, как будто она была врагом, которого надо победить, и от напряжения у него даже костяшки побелели.

— Потому что ты гном, — отвечал Торбьорн, не отрываясь от работы. — У тебя другие способности. Ты можешь ковать мифрил без единой трещины с первого удара — Лёшка так не сможет. А он может настроить два металла в унисон — ты так не сможешь. У каждого свой талант. Своя искра.

— Это нечестно.

— Это жизнь.

Брок вздыхал и шёл чистить инструменты. Но через полчаса снова возвращался, брал пластину и пробовал опять. Упрямства ему было не занимать. Лёшка смотрел на него и вспоминал Пашку — тот тоже не умел сдаваться, даже когда всё шло наперекосяк. Однажды Пашка потратил три дня на то, чтобы починить старый бабушкин будильник, который никто не мог починить уже лет десять. Все говорили — выбрось. А Пашка сидел с пинцетом и лупой, разбирал и собирал, разбирал и собирал. На третий день будильник пошёл. И тикал так громко, что Борман на него шипел. Но Пашка был счастлив. Брок, кажется, был из той же породы.

На третий день после возвращения Лёшка вспомнил про пластину тамерия.

Он достал её утром, когда Торбьорн ещё возился с печью — она что-то барахлила, и он чистил горелку, тихо ругаясь на гномьем. Пластина была тёмная, с едва заметным узором по краю. При дневном свете узор был виден лучше, чем при свечах: тонкие линии, переплетающиеся в сложный орнамент. Не просто украшение — что-то осмысленное. Может, карта. Может, заклинание. Может, и то и другое.

— Что это? — спросил Брок, заглядывая через плечо. От него пахло углём и хлебом — он только что вернулся из булочной.

— Тамерий. Я купил его на рынке, помнишь?

— А, та самая пластина. За двадцать медяков, которые ты у меня занял.

— Я отдам.

— Я помню. — Брок ухмыльнулся. — С процентами.

— С какими ещё процентами?

— С ученическими. Будешь должен мне одну настройку металла, когда научишься.

— Договорились.

Подошёл Торбьорн. Увидел пластину и хмыкнул. Вытер руки о фартук и взял её в руки — осторожно, как берут хрупкую вещь.

— Тамерий. Старый. Очень старый. Северная работа, это точно. Руны почти стёрлись, но вот здесь, видишь, остался фрагмент. Это символ памяти. И вот здесь — символ поиска. Кто-то искал кого-то. Или что-то.

— Предыдущий владелец — кто он?

— Не знаю. Может, человек. Может, эльф. Гномы редко используют такие узоры — у нас они проще, грубее. А это тонкая работа. Очень тонкая.

Лёшка смотрел на пластину. С одной стороны, ему было любопытно. С другой — слова Торбьорна о том, что можно увидеть что-то неприятное, заставили его задуматься. Он и так последние дни спал не очень хорошо: снился Пашка в белой комнате, снилась тропа, которая пела, снился туман, который полз по скалам. Один раз приснилось, что он идёт по карнизу, а карниз сужается до толщины пальца, и он не может пошевелиться. Проснулся в холодном поту. Добавлять к этому чужие воспоминания не очень хотелось.

— Я пока не буду, — решил он. — Пусть полежит. Когда буду готов — попробую.

— Правильно, — одобрил Торбьорн и вернул пластину. — С тамерием спешить нельзя. Он как старый свиток: откроешь не вовремя — и всё рассыплется в пыль. Или, что хуже, увидишь то, к чему не готов. А такое тоже бывает. Мой дед однажды активировал тамерий, который нашёл в развалинах на севере, и потом неделю не мог спать. Говорил, что видел битву. Не просто видел — чувствовал. Запах крови, крики, холод стали. Такое не забывается.

Лёшка убрал пластину обратно под подушку. Она оттягивала руку — тяжёлая, холодная. И хранила чью-то тайну.

К концу недели Торбьорн объявил, что пора переходить к следующему этапу.

— Ты научился слушать металл и настраивать его, — сказал он за завтраком, намазывая на хлеб что-то похожее на мёд, только тёмное и с горьковатым привкусом. — Теперь попробуем создать что-то полезное. Маяк.

— Маяк?

— Поисковый амулет. Он ловит вибрации искры и усиливает их. Если у тебя есть отпечаток чьей-то искры, маяк поможет найти этого человека. Или хотя бы понять, в каком направлении искать.

Лёшка сразу подумал о Пашке. Отпечатка его искры у него не было — и быть не могло, они никогда не работали с магией до всего этого. Но, может быть, маяк можно настроить как-то иначе? Через воспоминания, через связь, через что-то ещё, чего он пока не понимал?

— Из чего его делать?

— Из меди. Медь — хороший резонатор, послушный и дешёвый. Испортишь — не жалко. Мифрил дорогой, а ты пока ученик. Ученикам мифрил не доверяют. Это правило.

— А ты мне?

— Я тебе доверяю. А мифрил — нет. Он капризный. Сначала докажи, что умеешь, потом получишь мифрил. Это не наказание. Это техника безопасности.

Лёшка взял медную пластину — ту самую, с которой тренировался в первые дни. Она уже была чуть тёплой, как старая вещь, к которой привыкла рука. Металл помнил его прикосновения. Торбьорн дал ему инструменты: резец, маленький паяльник, моток тонкой проволоки и флюс в глиняной баночке. Баночка была старая, с трещиной, и флюс из неё немного подтекал.

— Сначала — узор. Он должен быть замкнутым. Не просто линии, а круг. Или спираль. Или что-то ещё, что ты сам придумаешь. Главное — чтобы искра могла бегать по узору, а не утыкалась в тупик. Если она уткнётся в тупик, маяк работать не будет. Или будет, но неправильно.

Лёшка сел за верстак и начал рисовать. Сначала на бумаге — Торбьорн дал ему кусок плотной желтоватой бумаги и угольный карандаш. Бумага была шершавая, карандаш крошился. Лёшка чертил круги, спирали, пересекающиеся линии. Вспоминал схемы, которые видел в свитках Торбьорна. Вспоминал свои эскизы из мастерской в Питере — там он рисовал узоры для эмалей, плавные и симметричные. Может, использовать что-то из того опыта? Эмаль — это ведь тоже работа со слоями, с цветом, с температурой. Не магия, но что-то близкое.

Он попробовал нарисовать спираль, которая расходилась из центра, как водяные круги от брошенного камня. Стер. Попробовал другую — с ответвлениями, как дерево. Тоже стёр. Третья — простая, восемь витков, равномерно расширяющихся к краю, — показалась правильной. Не слишком сложно, не слишком просто. Торбьорн посмотрел на эскиз и кивнул.

— Сойдёт. Теперь переноси на медь.

Резцом по меди работать оказалось непривычно. Металл был мягкий, резец скользил, линия получалась кривой. Лёшка стирал и начинал заново, стирал и начинал. Руки дрожали — то ли от напряжения, то ли от того, что он слишком старался. Брок сидел рядом и молча смотрел, иногда подавая нужный инструмент. Он уже понял, что в такие моменты советы не нужны — только тишина и поддержка. И ещё он иногда пододвигал к Лёшке кружку с водой, потому что тот забывал пить.

К вечеру узор был готов. Выглядел он не идеально — пара линий всё-таки ушла в сторону, а один виток получился чуть уже остальных, — но в целом было видно, что это спираль, а не просто царапины. Лёшка выдохнул и отложил резец. Пальцы болели.

— Теперь проволока, — сказал Торбьорн. — Припаяй её по контуру. Это будет антенна.

— Антенна?

— Ну, или как там у вас называется. То, что ловит сигнал. Проволока должна быть припаяна ровно, без комков. Если будут комки, сигнал будет искажаться. Представь, что ты слушаешь радио, а в динамике что-то хрипит. Вот комки — это хрип.

Пайка далась ещё труднее, чем резьба. Проволока была тонкая, как волос, и всё время норовила ускользнуть из-под пальцев. Припой ложился комками, паяльник нагревался неравномерно, флюс шипел и плевался. Лёшка обжёг палец — несильно, но обидно, прямо на сгибе, где кожа самая чувствительная. Брок принёс холодной воды в миске, и Лёшка подержал руку, ругаясь шёпотом. Вода была ледяная, от неё ломило пальцы, но боль постепенно утихала.

— Ничего, — сказал Брок. — У меня первый раз вообще проволока расплавилась. Я её перегрел, и она просто потекла, как воск. Дядя потом сказал, что это потому, что я слишком сильно на неё злился. Искра через злость даёт слишком много жара.

Лёшка вспомнил, как Торбьорн говорил про то, что искра откликается на чувства. Может, он и правда слишком напрягался? Он выдохнул, сосчитал до десяти — Пашка всегда говорил, что это помогает, хотя сам никогда не мог досчитать до конца, — и снова взялся за паяльник. На этот раз — спокойнее. Без злости. Без спешки. Просто делал то, что нужно.

Получилось лучше. Не идеально — пара комков всё-таки осталась, — но лучше. Проволока легла по контуру, и припой держал её крепко.

К ночи маяк был готов. Выглядел он, честно говоря, не очень. Кривоватая спираль, пара комков припоя, проволока в одном месте топорщилась, как антенна у старого телевизора. Но когда Лёшка взял его в руки и закрыл глаза, пластина запела. Тихо, слабо, но пела. И это была мелодия — с обертонами, с отзвуками, с каким-то эхом, которое уходило вглубь металла и возвращалось обратно.

— Работает? — спросил Брок.

— Вроде да.

— Проверим завтра, — сказал Торбьорн. — Для проверки нужен чужой отпечаток. У меня есть старые амулеты. А пока иди спать. Завтра будет трудный день.

Утром началась проверка маяка.

Торбьорн принёс шкатулку. Она была деревянная, обитая медными полосками, и крышка открывалась с лёгким скрипом. Внутри лежали старые амулеты — тёмные от времени, с мутными камнями. Лёшка сразу почувствовал, что они не пустые. В каждом теплился слабый огонёк — отпечаток чьей-то искры. Даже не огонёк — скорее уголёк, который ещё не погас, но уже почти.

— Это амулеты моих родичей, — сказал Торбьорн. — Отца, матери, деда. В каждом остался след. Слабый, но ещё живой. Твоя задача — поймать один из этих следов и настроить на него маяк.

— Какой именно?

— Любой. Самый громкий. Или самый тихий. Без разницы. Главное — чтобы получилось.

Лёшка взял первый амулет. Круглый, с тёмно-синим камнем в центре. Подержал в руке. Ничего. Второй — продолговатый, похожий на каплю. Тоже ничего. Третий — квадратный, с выгравированной руной, — вдруг отозвался. Слабо, едва заметно, как комар на границе слышимости. Лёшка сосредоточился на этом ощущении, попытался удержать его. Комар то появлялся, то исчезал. Он напрягся — комар пропал совсем. Выругался про себя и начал заново.

— Не дави, — напомнил Торбьорн. — Ты не ловишь, ты приглашаешь. Как гостя. Если гость не хочет заходить — не затаскивай силой. Будет только хуже. Он закроется, и ты вообще ничего не услышишь.

Лёшка выдохнул и попробовал иначе. Просто держал амулет и ждал. Ничего не делал. Думал о чём-то отвлечённом — о том, как Брок сегодня утром пролил молоко и ругался, вытирая стол. О том, как пахнет печь в мастерской. О том, что у Торбьорна на левом рукаве дырка, которую он не замечает. И через минуту комар вернулся. Теперь он был громче, отчётливее. Лёшка осторожно, как учат подкрадываться к пугливому зверю, направил на него маяк. Спираль на пластине засветилась — слабо, но заметно, голубым мерцающим светом.

— Есть, — тихо сказал Брок.

Маяк поймал сигнал и держал его. Свет пульсировал ровно, в такт чужой искре. Лёшка чувствовал эту искру — она была старая, тёплая, с оттенком чего-то древесного. Может, смолы. Может, старой сосны. И в ней была забота — глубокая, спокойная, без суеты. Такую заботу чувствуешь от человека, который прожил долгую жизнь, вырастил детей, посадил деревья и теперь смотрит на внуков с тихой радостью.

— Это дед, — сказал Торбьорн, и голос его изменился — стал мягче, глуше. — Ты поймал деда.

Лёшка открыл глаза. Спираль на маяке всё ещё светилась.

— Он был хорошим человеком? — спросил он.

— Гномом, — поправил Торбьорн с лёгкой усмешкой. — И да. Хорошим. Лучшим мастером в Тар-Даре. Он сделал этот амулет для бабушки, когда уходил в горы. Хотел, чтобы она чувствовала, что он жив.

— И она чувствовала?

— Она говорила, что да. Что амулет теплел, когда дед думал о ней. А дед потом говорил, что амулет врал. Он думал о ней постоянно, а теплел амулет только иногда. Но бабушка всё равно носила его до самой смерти. Говорила, что даже если амулет врёт, ей всё равно приятно. — Торбьорн помолчал. — Они были хорошей парой. Сорок лет вместе. Представляешь?

Лёшка кивнул. Сорок лет — это было больше, чем он вообще прожил на свете. У его родителей не получилось и десяти. Может, поэтому он так ценил друзей. Потому что они заменяли ему семью. Пашка, Вера, Лена — они были ближе, чем кто-либо. И потерять их было нельзя.

— Хватит на сегодня, — сказал Торбьорн и встал. — Ты хорошо поработал. Иди прогуляйся, проветри голову.

Лёшка вышел на улицу.

Вечер был тихий. Два солнца уже сели, и небо окрасилось в тот самый фиолетовый оттенок, который Лёшка видел, когда только очнулся в этом мире. Теперь он к нему почти привык. Почти. Иногда он всё ещё ловил себя на мысли, что ждёт, когда небо станет нормальным — синим или серым, как в Питере. Но оно оставалось фиолетовым, и звёзды на нём были чужие.

Он пошёл по улице, сам не зная куда. Ноги сами принесли его к старой кузнице за восточной стеной. Там было тихо. Ветер гулял в разбитом окне, и где-то в углу что-то позвякивало — наверное, кусок жести, забытый прежним хозяином. Лёшка уже привык к этому звуку. Он даже находил его успокаивающим.

Он сел на перевёрнутый ящик — своё законное место, — достал маяк и повертел его в руках. Кривая работа. Первый блин комом. Но он работал. Он действительно поймал чужую искру — старую, полустёртую, но настоящую.

И тут ему в голову пришла мысль.

А что, если маяк можно настроить не на отпечаток, а на что-то другое? На связь. На воспоминание. Не на то, что осталось в металле, а на то, что осталось в нём самом? Он же чувствует Пашку. Не искру Пашки — он никогда её не видел и не знает, какая она, — а самого Пашку. Его привычку поправлять очки указательным пальцем, сдвигая их на переносицу. Его голос, когда он читает вслух какие-нибудь дурацкие факты из интернета. Его дурацкие браслеты, которые он плетёт из всего, что попадается под руку. Может, этого достаточно?

Он закрыл глаза и попробовал.

Не искру искать. Просто вспомнить. Вот Пашка сидит за столом в мастерской и спорит с ним о каком-то эскизе, размахивая карандашом. Вот он поправляет очки, и на стекле остаётся след от пальца. Вот он смеётся — коротко, отрывисто, как будто сам стесняется своего смеха. Вот он сидит в белой комнате и кивает: «Ну наконец-то. Я уж думал, ты не придёшь».

Маяк дрогнул.

Не засветился — просто стал теплее. И Лёшка вдруг почувствовал что-то. Не картинку, не звук — а именно чувство. Что Пашка там. Что он ждёт. Что ему, может быть, страшно — он всегда боялся одиночества, — но он держится. Пашка вообще умел держаться, когда надо. За всей его рассеянностью и дурацкими шутками скрывался стальной стержень, о котором мало кто знал.

Лёшка открыл глаза. Маяк лежал на ладони и тихо пульсировал теплом.

— Работает, — прошептал он.

Он не знал, насколько это точно. Может, просто самовнушение. Может, маяк просто нагрелся от руки. Но ему было всё равно. Впервые за долгое время он чувствовал, что делает что-то правильное. Не просто учится, не просто готовится — а реально двигается к цели. Как будто раньше он стоял на месте, а теперь сделал первый шаг.

Он посидел ещё немного, слушая ветер и думая о своём. Потом встал, спрятал маяк в карман и пошёл обратно в мастерскую.

Завтра предстоял новый день. И мифрил.

Утро началось с того, что Торбьорн выложил на верстак пластину мифрила.

Она была красивая — серебристая, с радужными разводами, которые переливались в свете печи. Лёшка уже видел мифрил раньше, но тогда он просто держал его в руках и пытался услышать. Сейчас ему предстояло с ним работать. По-настоящему.

— Мифрил — лучший проводник, — сказал Торбьорн, встав напротив. — Он усиливает искру в несколько раз. Если медь просто передаёт сигнал, то мифрил его умножает. Поэтому из него делают усилители. Но он капризный. Если ошибиться с настройкой, он либо не заработает, либо сожжёт тебе руку.

— В прямом смысле сожжёт? — Лёшка вспомнил, что уже спрашивал об этом, но хотел уточнить.

— В прямом. Был у меня один ученик, который переоценил свои силы. — Торбьорн помрачнел. — Он пытался сделать усилитель из мифрила без подготовки. Торопился. Хотел побыстрее доказать, что он лучший. Искра вышла из-под контроля, и он получил ожог. Не смертельный, но рука потом полгода не работала. Так что, если я говорю «осторожно», я имею в виду именно «осторожно». Никакой самодеятельности.

Лёшка посмотрел на свои руки. Мозоли, царапины, след от недавнего ожога — паяльник соскользнул. Руки ювелира. Руки, которые привыкли к тонкой работе, к эмали, к серебру. Терять их он не хотел. Даже на полгода.

— Я буду осторожен, — сказал он.

— Хорошо. Тогда начнём с простого. Не делай пока никаких узоров. Просто положи руку на пластину и попробуй её зажечь. Как медь. Но медленнее. Мифрил не любит спешки.

Лёшка положил ладонь на пластину. Мифрил был холодный — не просто прохладный, а именно холодный, как лёд. Он закрыл глаза и попытался настроиться. Медь отзывалась на тепло воспоминаний — на Пашку, на Веру, на мастерскую. Мифрил требовал чего-то другого. Чего — Лёшка пока не понимал.

Он попробовал вспомнить что-то хорошее. Ничего. Попробовал вспомнить что-то грустное — тоже ничего. Мифрил лежал под рукой и молчал, как свинец, только свинец был тёплым от руки, а этот оставался холодным.

— Не получается, — сказал он, открывая глаза.

— Потому что ты пытаешься его заставить. — Торбьорн подошёл ближе. — Мифрил не медь. Ему не нужны твои воспоминания. Ему нужно твоё намерение. Чёткое, ясное, без сомнений. Ты должен знать, чего хочешь. Не надеяться, не мечтать — знать. Как будто это уже случилось.

Лёшка снова закрыл глаза. Намерение. Чего он хотел? Он хотел найти Пашку. Не когда-нибудь, не в будущем — сейчас. Он представил, что уже нашёл его. Что Пашка сидит рядом, крутит свои браслеты и говорит: «Ну ты и долго».

Мифрил потеплел.

Не засветился — просто перестал быть ледяным. Лёшка почувствовал, как по пластине пробежала дрожь — едва заметная, как пульс.

— Есть, — сказал Торбьорн. — Теперь держи. Не усиливай, просто держи.

Лёшка держал. Это было похоже на то, как держишь в руке птицу — не сжимаешь, чтобы не раздавить, но и не отпускаешь, чтобы не улетела. Мышцы напряглись, хотя он старался оставаться расслабленным.

— Хорошо, — сказал Торбьорн через минуту. — Теперь медленно убери руку.

Лёшка убрал. Пластина продолжала светиться — слабо, но самостоятельно. Несколько секунд. Потом погасла.

— Ты удержал искру без контакта. Это уже уровень. — Торбьорн посмотрел на Лёшку с тем же выражением, что и в первый день: смесь удивления и настороженности. — Не уровень мастера, но уровень хорошего подмастерья. За неделю. Я не знаю, радоваться мне или беспокоиться.

— Радоваться, — сказал Брок из своего угла. — Определённо радоваться.

— Посмотрим. — Торбьорн убрал мифрил на полку. — На сегодня хватит. Завтра попробуем сделать из него усилитель. Но сначала — теория. Ты должен понять, как он работает. Не просто чувствовать, а именно понимать. Иначе рано или поздно ошибишься.

Вечером, после ужина, Торбьорн усадил Лёшку за стол и развернул перед ним старый свиток. Тот самый, дедов.

— Смотри, — сказал он, водя пальцем по схеме. — Это карта слоёв. Миры — они как страницы в книге. Лежат рядом, но не соприкасаются. Иногда, в местах, где магия истончается, между ними появляются окна. Через них можно пройти. Или хотя бы заглянуть.

— Как Зеркало Миров?

— Зеркало — это особый случай. Оно показывает не один мир, а сразу все. Но это пассивный просмотр. Ты видишь, но не можешь взаимодействовать. А окно — это активный проход. Если его открыть, можно пройти насквозь. Или вытащить кого-то оттуда.

Лёшка вспомнил Пашку в белой комнате. Вот бы открыть такое окно. Просто протянуть руку и вытащить его.

— Для этого нужен ключ, — продолжал Торбьорн. — Твоя искра. Она связана с твоим родным миром и всегда хочет домой. Если ты научишься направлять её осознанно, она может открыть окно.

— А усилитель?

— Усилитель делает сигнал громче. Искра — это тихий шёпот. Мифриловый усилитель превращает его в крик. Такой, который может пробиться через границу миров.

— И что для этого нужно?

— Для начала — понять, как работает резонанс. — Торбьорн перевернул свиток. На обороте была другая схема: круги, стрелки, какие-то формулы на гномьем. — Вот, смотри. Когда две искры настроены в унисон, они усиливают друг друга. Это как два камертона: ударь один — второй зазвучит сам. Но если они расстроены, они гасят друг друга. Поэтому маяк и усилитель должны быть идеально согласованы.

— Как meдь и мифрил?

— Именно. Ты уже умеешь их настраивать. Теперь нужно сделать то же самое, но на другом уровне. Не просто чтобы они звенели вместе, а чтобы они передавали друг другу энергию без потерь.

Лёшка смотрел на схему и пытался запомнить. Линии, круги, стрелки — всё это напоминало чертежи, которые он делал для своих эмалей. Только там была температура и время обжига, а здесь — магия. Но принцип, кажется, был похож. Везде нужен баланс. Везде нужно чутьё.

На следующее утро Лёшка приступил к изготовлению усилителя.

Торбьорн выдал ему небольшую мифриловую пластину — старую, с царапинами, явно бывшую в употреблении. «Учебная, — пояснил он. — Испортишь — не страшно». Но Лёшка понимал, что даже учебная мифриловая пластина стоит немало. И что Торбьорн рискует, доверяя её ученику.

Он начал с узора. Для усилителя узор должен был быть сложнее, чем для маяка, — не просто спираль, а система концентрических кругов с перемычками. Лёшка рисовал его три часа. Рука уставала, приходилось делать перерывы, разминать пальцы. Брок принёс ему чай — какой-то местный, из горных трав, горьковатый, но бодрящий. Лёшка выпил кружку, потом вторую, и снова взялся за резец.

Когда узор был готов, Торбьорн осмотрел его и остался доволен.

— Ровно. Чисто. Теперь проволока.

Проволока для усилителя должна была быть тоньше, чем для маяка. Почти невидимая — тоньше человеческого волоса. Лёшка работал с ней два часа, затаив дыхание. Паяльник в руке дрожал. Один раз он всё-таки порвал проволоку, и пришлось начинать заново. Но со второго раза получилось.

К вечеру усилитель был готов. Лёшка соединил его с маяком — две пластины легли рядом, и спираль на медной засветилась в ответ на мифриловую.

— Проверяем, — сказал Торбьорн и положил перед Лёшкой тот самый дедов амулет.

Лёшка взял амулет в одну руку, а маяк с усилителем — в другую. Закрыл глаза. И почти сразу почувствовал разницу. Если раньше сигнал был тихим, как шёпот, то теперь он звучал громко, ясно, отчётливо. Искра деда пульсировала в амулете, и усилитель подхватывал её, делал ярче, громче.

— Работает, — сказал Лёшка.

— Громко?

— Очень.

— Тогда выключай. Не надо тревожить деда лишний раз.

Лёшка убрал руку, и свет погас. Но внутри у него осталось странное чувство — как будто он только что разговаривал с кем-то через огромное расстояние. Как будто его услышали. Он не знал, правда ли это, но усталость от работы смешалась с тихой радостью. Что-то получалось.

В тот же вечер Лёшка снова пошёл в старую кузницу.

Он взял с собой тамерий. Пластина лежала в кармане и холодила бедро даже через ткань. Он сел на свой ящик, положил пластину на колени и долго смотрел на неё. В свете одинокой свечи, которую он зажёг и поставил на верстак, узор на тамерии казался объёмным — линии выступали над поверхностью, хотя на ощупь пластина была гладкой. Игра света.

— Ладно, — сказал он вслух. — Давай посмотрим, что ты прячешь.

Он положил руку на пластину и закрыл глаза.

На этот раз он не ждал, пока тамерий отзовётся сам. Он позвал его — так же, как звал мифрил. С намерением. С чётким пониманием того, что он хочет увидеть.

И тамерий ответил.

Это было не похоже на работу с мифрилом или медью. Те металлы просто гудели или звенели. Тамерий — обрушился. Как будто кто-то открыл дверь в чужую память, и оттуда хлынул поток.

Сначала — холод. Резкий, пронизывающий, такой, от которого перехватывает дыхание. Лёшка почувствовал снег под ногами и ветер, который бил в лицо ледяной крупой. Потом — голос. Тот самый, низкий, хрипловатый. «Она должна работать. Должна». И руки — большие, в шрамах, — которые держали эту самую пластину. Руки дрожали. От холода или от страха — непонятно.

Потом — лицо. Мужчина. Человек, не гном. Волосы тёмные, с проседью, лицо обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз. Одет в тяжёлый плащ, на плечах — снег. Он стоял на вершине горы, у какого-то алтаря или камня, и в руке у него была не только пластина — ещё и посох. Похожий на тот, что дал Лёшке Хранитель. Только старше, грубее, с трещиной.

Мужчина говорил что-то ещё, но слов было не разобрать — только обрывки. «…открыть…», «…вернуться…», «…не могу без неё». И отчаяние. Глухое, тяжёлое, как камень. Такое отчаяние бывает, когда теряешь самое дорогое и понимаешь, что уже ничего не исправить.

Лёшка попытался увидеть больше, но картинка начала рассыпаться. Снег, ветер, лицо — всё смешалось и погасло. Осталась только тишина и холод в пальцах.

Он открыл глаза. Сердце колотилось. Руки дрожали. Пластина лежала на коленях — холодная и молчаливая.

— Кто ты? — спросил Лёшка, хотя знал, что ответа не будет.

Тамерий молчал.

Он посидел ещё немного, пытаясь успокоиться. Потом встал, спрятал пластину в карман и пошёл обратно. В голове крутились мысли. Кто этот человек? Почему у него был посох, похожий на посох Хранителя? И кого он пытался вернуть?

Когда он пришёл в мастерскую, Торбьорн сидел у печи и читал. Он поднял голову и сразу всё понял по лицу Лёшки.

— Тамерий?

— Да.

— Увидел что-то?

— Человека. На горе. У него был посох. Как у меня. Только сломанный. И он пытался кого-то вернуть. Кого-то потерял.

Торбьорн долго молчал. Потом сказал:

— Это был ищущий. Как ты. Только у него не получилось.

— Почему?

— Не знаю. Может, не хватило сил. Может, не хватило времени. Может, он ошибся в расчётах. Тамерий не показывает причины. Только следствия.

Лёшка сел на лавку. Внутри было странное чувство — смесь страха и решимости. Он увидел человека, который пытался сделать то же, что и он, и потерпел неудачу. Это могло бы его остановить. Но вместо этого ему захотелось понять: в чём была ошибка? И как её избежать?

— Я не хочу повторить его путь, — сказал он.

— Вот и не повторяй. — Торбьорн закрыл книгу. — Учись. Тренируйся. Не спеши. И когда придёт время, ты будешь готов.

На следующий день Лёшка попросил у Торбьорна разрешения поработать с мифрилом ещё раз.

— Усилитель ты уже сделал, — сказал Торбьорн. — Что тебе ещё нужно?

— Я хочу сделать амулет. Не для поиска — для связи. Чтобы не просто знать, что Пашка там, а чтобы он знал, что я здесь. Двусторонняя связь.

Торбьорн почесал бороду.

— Это сложнее. Усилитель просто делает сигнал громче. А двусторонняя связь — это два усилителя, настроенные друг на друга. У тебя нет второго усилителя. И ты не знаешь, есть ли у Пашки искра и может ли он её использовать.

— Но можно попробовать. Хотя бы с моей стороны.

— Можно. Только это займёт время. И тебе понадобится помощь. — Торбьорн повернулся к Броку. — Ты хотел быть полезным? Будешь вторым оператором.

Брок аж подпрыгнул на месте.

— Правда? Я буду работать с мифрилом?

— Нет. Ты будешь держать маяк и пытаться поймать сигнал от Лёшкиного амулета. Если поймаешь — значит, двусторонняя связь работает. Если нет — значит, будем думать дальше.

Работа заняла почти неделю.

Лёшка сделал амулет — небольшой, круглый, с тем же спиральным узором, что и на маяке, только тоньше и аккуратнее. Рука уже набилась, и резец шёл ровнее. Проволоку он припаял с первого раза — без комков, ровно по контуру. Торбьорн посмотрел и сказал: «Хорошо». Всего одно слово, но Лёшка уже знал ему цену.

Потом они с Броком тренировались. Брок держал маяк, Лёшка — амулет. Они сидели в разных углах мастерской и пытались «услышать» друг друга. Сначала ничего не получалось — сигнал был, но слабый, как сквозь вату. Лёшка менял настройки, перепаивал проволоку, даже один раз полностью переделал узор. На третий день Брок сказал: «Я что-то чувствую. Как будто ты меня зовёшь. Без слов, но зовёшь».

— Что именно ты чувствуешь?

— Не знаю. Как будто кто-то думает обо мне. Тепло такое.

— Это я думаю о тебе, — сказал Лёшка. — Потому что ты держишь маяк.

— А, ну тогда работает.

К концу недели они добились стабильной связи. Брок с маяком в руках мог сказать, в каком настроении Лёшка, даже если тот молчал. А Лёшка, держа амулет, мог «позвать» Брока — и тот чувствовал этот зов, как лёгкое тепло в ладони.

— Это всё хорошо, — сказал Торбьорн, наблюдая за ними. — Но это в одной комнате. Настоящее испытание — связь на расстоянии. Когда между вами будут километры.

— И как это проверить?

— Завтра пойдёте в город. Брок с маяком останется у ворот. Лёшка с амулетом пойдёт к старой кузнице. И попробуете.

На следующий день они провели эксперимент.

Брок стоял у ворот Тар-Дара и держал маяк. Лёшка ушёл к старой кузнице — это было минут пятнадцать быстрым шагом. Он сел на свой ящик, достал амулет и закрыл глаза.

— Брок, — позвал он мысленно. — Ты меня слышишь?

Ничего. Тишина.

Он попробовал снова. Настроился на ту самую волну, которую они нашли за неделю тренировок. Представил Брока — его дурацкую шапку, его манеру чесать затылок, когда он нервничает. И позвал снова.

И вдруг — слабый, едва заметный отклик. Как будто кто-то коснулся его плеча.

Лёшка улыбнулся. Работает. Не идеально, не так громко, как в мастерской, но работает.

Когда он вернулся к воротам, Брок сиял.

— Я почувствовал! — закричал он, ещё издалека. — Как будто ты меня позвал! Я даже обернулся, думал, ты сзади стоишь!

— Я стоял в кузнице.

— Значит, работает!

Вечером они сидели в мастерской и пили чай. Торбьорн молча слушал их разговор и иногда хмыкал.

— Значит, связь на расстоянии есть, — подытожил он. — Хорошо. Теперь следующий шаг — связь через границу миров. Но это уже совсем другой уровень. Тебе пока рано.

— Когда будет не рано?

— Когда твоя искра станет сильнее. Когда ты научишься не просто звать, а держать контакт долго. Сейчас ты можешь позвать на пару секунд. Для связи через границу нужны минуты. А для открытия окна — часы.

— Я буду тренироваться.

— Я знаю. — Торбьорн отхлебнул чай. — Поэтому ты ещё здесь.

Ночью Лёшка лежал в своей каморке и смотрел в потолок. Мысли крутились вокруг одного: человек из тамериевой пластины. Кем он был? Почему у него не получилось? И что он пытался сделать — открыть окно? Или что-то ещё?

Тамерий лежал под подушкой. Лёшка достал его и повертел в руках. Узор слабо мерцал в темноте — или это просто свет из окна падал? Он не был уверен.

— Кто ты? — снова спросил он шёпотом.

Тамерий молчал. Но теперь Лёшке казалось, что это молчание — не отказ. Это ожидание. Как будто пластина ждала, когда он будет готов.

Он убрал её обратно и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новая тренировка.

А где-то далеко, за границами миров, Борман шёл по тонкой нити, и его мурлыканье разносилось по межмирью, как тихий маяк. Он не знал, куда идёт. Но он знал, что Лёшка где-то там. И этого было достаточно.

Глава 5

Утром Лёшка проснулся от того, что Брок тряс его за плечо. Не просто тряс, а именно тряс — с энтузиазмом человека, у которого случилось что-то очень важное и он не может ждать ни минуты.

— Вставай! Ярмарка! Сегодня!

Лёшка открыл глаза. За окном едва светало. Два солнца ещё не показались из-за гор, и небо было того странного серо-фиолетового оттенка, который он до сих пор не мог толком описать словами. Вроде и красиво, а вроде и неправильно. Как будто смотришь на мир через цветное стекло и никак не можешь вспомнить, куда делся нормальный свет. Он потёр глаза и сел на кровати. Одеяло сползло на пол — он подобрал его и кое-как сложил.

— Какая ярмарка? — спросил он, пытаясь сообразить, где находится. Сон ещё не отпустил, и комната плыла перед глазами. Приснилось что-то про Питер, про дождь и про Бормана, который сидел на подоконнике и смотрел на него с укоризной. Как будто кот был недоволен, что Лёшка так долго не возвращается.

— Ежегодная! — Брок аж подпрыгивал на месте. Помпон на его шапке болтался, как маятник. Лёшка впервые заметил, что шапка у Брока не просто зелёная, а с какими-то вышитыми узорами — мелкими, почти незаметными, в тон. — Со всех земель торговцы съезжаются. Эльфы, орки, гремлины — все! Дядя сказал, что мы можем идти. У нас выходной. Представляешь? Выходной! Первый за месяц!

Лёшка сел и потёр лицо. Выходной — это было хорошо. За последнюю неделю он столько работал с металлом, что пальцы до сих пор побаливали. Особенно после вчерашней тренировки с мифрилом — Торбьорн заставил его держать контакт с пластиной целых пять минут, и под конец рука дрожала так, что он едва не уронил амулет. Но выдержал. Торбьорн сказал «сойдёт», и это было почти как медаль. Лёшка смотрел на свои руки и думал, что они изменились за эти недели. Мозолей стало больше, царапин тоже. Один ноготь посинел после того, как он уронил на него слиток меди. Но руки стали крепче. Увереннее. Как будто они наконец нашли себе дело по душе.

— Ладно, — сказал он. — Дай хоть умыться.

Умывался он ледяной водой из кувшина, как обычно. Вода пахла железом, но он уже привык. За эти недели он привык ко многому: к запаху окалины, который въедался в одежду и не выветривался даже после стирки; к гулу печи, который стал фоном, как шум машин за окном в питерской квартире; к тому, что хлеб здесь тёмный и пахнет травами; к тому, что Брок постоянно болтает, а Торбьорн постоянно ворчит. И к тому, что небо фиолетовое. К этому он, пожалуй, привык в последнюю очередь. Иногда он всё ещё ловил себя на мысли, что ждёт дождя — такого, как в Питере, мелкого, противного, который зарядит на неделю. Но здесь дожди были другие: редкие, сильные, как будто кто-то опрокидывал ведро с водой и тут же убирал. И после них воздух пах озоном и мокрым камнем.

Торбьорн уже сидел на кухне и завтракал. Он всегда вставал раньше всех — привычка, говорил он, от которой уже не избавиться. Увидев Лёшку, он хмыкнул и кивнул на стол — там стояла миска с кашей и ломоть хлеба. Каша была пшённая, с тыквой, и от неё шёл пар.

— Ешь. На ярмарке еда дорогая. Брок в прошлом году спустил все деньги на какие-то сладости и потом неделю занимал у меня на хлеб. До сих пор не отдал, между прочим.

— Я отдам! — возмутился Брок, усаживаясь напротив. — Вот с первой зарплаты и отдам.

— Ты уже год как работаешь. Где твоя зарплата?

— Я же говорил, это были не просто сладости. Это были засахаренные орехи из Эльфийских Лесов. Они так пахли! Я не мог устоять. Они пахли корицей и мёдом и ещё чем-то — я даже не знаю, чем. Может, магией.

— Магией там и не пахло, — проворчал Торбьорн. — Только твоей глупостью. В этом году деньги будут у Лёшки. Ты, — он ткнул пальцем в Брока, — только показываешь дорогу. Покупает он.

— А если я что-то захочу? — обиженно спросил Брок.

— Попросишь. И он решит, стоит оно того или нет.

— Это нечестно.

— Это справедливо. В прошлом году ты проел месячный бюджет на орехи. Месячный, Брок. Орехи. Я потом неделю считал, на чём экономить, чтобы свести концы с концами. Ты хоть помнишь об этом?

Брок вздохнул и ничего не ответил. Видимо, помнил.

Лёшка слушал их перепалку и улыбался. Это напоминало ему мастерскую в Питере, где они с Пашкой могли спорить часами о какой-нибудь ерунде — например, о том, какой припой лучше, или о том, кто забыл закрыть банку с флюсом. Пашка всегда забывал. И всегда утверждал, что закрывал. И банка стояла открытая, и флюс высыхал, и Лёшка ругался, а Пашка говорил: «Я точно закрывал, это Борман открыл». Хотя Борман был кот и банку с флюсом не трогал никогда. Ему было неинтересно. Он предпочитал спать на подоконнике и делать вид, что всё происходящее в мастерской — ниже его достоинства.

От мысли о Бормане внутри потеплело. Он всё ещё слышал его иногда — тихое мурлыканье на границе восприятия. Не каждую ночь, но часто. Особенно когда засыпал. Может, это было просто воображение, но Лёшка предпочитал думать, что кот действительно где-то рядом. В каком-то смысле.

Через полчаса они вышли из мастерской. Утро было прохладное, но обещало стать тёплым — два солнца уже поднимались над горами, и их свет заливал улицы золотом. Лёшка поправил куртку. Деньги Торбьорн выдал ему в маленьком кожаном мешочке — несколько серебряных монет и горсть медяков. По местным меркам — не состояние, но и не мелочь. На ярмарку хватит. Лёшка затянул мешочек и убрал его во внутренний карман, поближе к телу. На всякий случай. В толпе, как он знал по питерскому опыту, карманники работают лучше всего. Даже в гномьем городе.

— Только не трать всё сразу, — сказал Торбьорн на прощание. Он стоял в дверях мастерской, скрестив руки на груди, и смотрел на них, как капитан смотрит на матросов, уходящих в увольнение: с надеждой, что не опозорят, и с уверенностью, что опозорят обязательно. — И смотри, чтобы Брок не влез в неприятности. Он умеет.

— Я не умею, — возразил Брок. — Неприятности сами меня находят. Это разные вещи.

— Вот именно.

Город преобразился. Обычно улицы Тар-Дара были суровыми и деловитыми: гномы шли по делам, стучали молоты, скрипели телеги, гружённые рудой. Сегодня всё было иначе. Главная площадь и прилегающие к ней улицы превратились в огромный рынок под открытым небом. Повсюду стояли лотки, прилавки, шатры. Над ними колыхались тенты — красные, синие, жёлтые, полосатые. Ветер трепал их края, и казалось, что площадь дышит, как живое существо. Лёшка даже остановился на секунду, чтобы просто посмотреть. Такого он не видел никогда. В Питере были рынки, но они были другие — более упорядоченные, что ли. А здесь царил организованный хаос, и в этом хаосе было что-то завораживающее.

Пахло всем сразу: специями, жареным мясом, свежим хлебом, кожей, какой-то сладкой выпечкой. Запахи смешивались, накладывались друг на друга, и Лёшка даже зажмурился на секунду, пытаясь разобрать их. В Питере на рынках пахло иначе — больше овощами, меньше пряностями. Здесь специи были повсюду: горками лежали на прилавках, свисали связками с балок, пересыпались в мешках. Куркума, паприка, что-то тёмно-красное, что-то зелёное, похожее на сушёный укроп, но с другим запахом — более резким, почти аптечным. Лёшка чихнул.

— Это шафран, — сказал Брок, кивая на оранжевые нити в корзинке у торговца. — Очень дорогой. Его из Эльфийских Лесов привозят. Одна щепотка стоит как хороший нож.

— И зачем он нужен?

— В суп добавлять. Или в чай. Говорят, он продлевает жизнь. Но дядя говорит, что это ерунда. Просто вкусно.

Они пошли дальше. Брок тащил Лёшку сквозь толпу, и Лёшка едва успевал смотреть по сторонам. Толпа была пёстрая. Гномы — в основном местные, но были и приезжие, из других городов, одетые иначе: у местных фартуки были кожаные, а у приезжих — суконные, с вышивкой. Один гном, судя по гербу на груди, был из какого-то восточного клана — его фартук был расшит серебряными нитями, и он шёл, гордо задрав подбородок.

Эльфы — высокие, светловолосые, в зелёных и серебряных одеждах — держались особняком. Они не смешивались с толпой, а стояли у своих лотков с таким видом, будто делали всем одолжение. Их товары были изящными: резные шкатулки, тонкие ткани, украшения, которые выглядели так, будто их сделали не руками, а вырастили из цветов. Лёшка засмотрелся на одну брошь — серебряную, в виде листа, с каплей росы из какого-то прозрачного камня. Эльфийка за прилавком заметила его взгляд и чуть приподняла бровь. Лёшка отвёл глаза. Ему показалось, что она смотрит на него как на забавное, но не очень умное животное.

— Эльфы не любят, когда на их вещи смотрят, но не покупают, — шепнул Брок. — Они считают, что это неуважение. Типа, ты их искусство оценил недостаточно высоко.

— А если вещь просто дорогая?

— Тогда надо сказать: «Это прекрасно, но я недостоин». И вежливо уйти. Иначе обидятся. А обиженный эльф — это хуже, чем обиженный гном. Гном обидится и через час забудет. Эльф запомнит на сто лет.

Орки — коренастые, с сероватой кожей и мощными челюстями — торговали шкурами и оружием. Лёшка впервые видел орков так близко. Они оказались не такими страшными, как он представлял. Здоровенные, да. Но двигались они спокойно, без агрессии, и разговаривали низкими, рокочущими голосами. Один из них, с клыком, торчащим из нижней челюсти, сидел за прилавком и мирно вязал что-то из толстой серой шерсти. Спицы в его лапищах смотрелись как зубочистки. Лёшка засмотрелся и чуть не врезался в тележку с глиняной посудой. Тележка закачалась, горшки звякнули, и гном-продавец что-то сердито крикнул ему вслед.

— Осторожнее, — сказал Брок, дёргая его за рукав. — Тут всегда так: зазеваешься — и либо тебя собьют, либо ты что-нибудь уронишь, либо купишь не то. А с гремлинами лучше вообще не разговаривать. Они тебе такую ерунду впарят, что сам не заметишь.

— Почему?

— Потому что у них магия иллюзий. Могут сделать так, что ржавая железка выглядит как мифриловый клинок. На день. А потом — раз, и всё, у тебя в руках просто кусок хлама. Дядя однажды купил у гремлина амулет от головной боли. Носил его неделю, хвалился, что помогает. А потом амулет превратился в пуговицу. Обычную костяную пуговицу. Дядя так орал, что я думал, стены рухнут. Соседи прибежали, думали — пожар.

— А пуговица хоть красивая была?

— Обычная. Серая, с четырьмя дырками.

Лёшка хмыкнул и обошёл гремлинский лоток стороной. Гремлин — мелкий, сморщенный, с хитрющими глазами навыкате — посмотрел на него с обидой и что-то прошамкал. Кажется, ругательство. Но Лёшка не обернулся. Он уже знал, что с гремлинами лучше не связываться. Торбьорн рассказывал, что они могут не только иллюзии накладывать, но и проклятия. Мелкие, правда — типа, молоко будет скисать или шнурки развязываться. Но всё равно неприятно.

Они прошли мимо рядов с инструментами. Брок завис у лотка, где продавались резцы и молотки. Он долго перебирал их, цокал языком, качал головой. Лёшка терпеливо ждал. Он уже понял: когда Брок выбирает инструмент, это надолго. Тут не поторопишь.

Продавец — старый гном с бельмом на глазу — наблюдал за Броком с лёгкой усмешкой. Он сидел на низком табурете и курил трубку. Дым пах вишней.

— Этот молоток — работа Двалина из Северного Предела, — сказал он, кивая на небольшой молот с узорной рукоятью. Молот был аккуратный, с бойком из тёмного металла и рукоятью, обмотанной кожей. — Лучшая сталь, закалка тройная. Таким молотом мой дед ещё работал. И ничего, до сих пор как новый. Видишь, ни царапины. А ведь ему лет восемьдесят, не меньше.

— А почему продаёшь? — подозрительно спросил Брок. Он уже держал молоток в руке и взвешивал его.

— Потому что сам я уже не кую. Руки не те. — Гном вытянул перед собой руки — узловатые, с распухшими суставами. — Артрит. А молоток хороший. Ему нужен мастер, а не старик, который только и может, что сидеть на ярмарке и торговать.

Брок повертел молоток ещё. Примерился. Сделал пару движений, как будто бил по наковальне. Было видно, что он очень хочет его купить. Но потом вздохнул и положил обратно. Осторожно, почти нежно.

— Дороговато, — сказал он.

— Для хорошего мастера — в самый раз, — ответил продавец.

Брок ещё раз вздохнул и отошёл. Лёшка заметил, что он оглянулся на молоток раза три, пока они шли дальше.

— Почему не купил? — спросил Лёшка. — У тебя же есть деньги.

— Есть. Но дядя сказал, что хороший мастер должен сначала заработать на инструмент, а потом купить. Если я куплю молоток сейчас, на готовые деньги, это будет неправильно. Как будто я его не заслужил. Понимаешь?

— Понимаю.

Лёшка уважал это. У него самого в Питере был паяльник, который он купил на первую зарплату. До этого работал старым, почти развалившимся — он грелся неравномерно, и рукоятка болталась, — и когда наконец взял в руки новый, почувствовал, что это его инструмент. Не чей-то, не с чужого плеча — его. Так что Брока он понимал. Хотя, если честно, ему хотелось сказать: «Да купи ты этот молоток, потом заработаешь». Но он промолчал. Это было не его дело.

Они прошли дальше, мимо рядов с одеждой и тканями. Здесь было меньше народу — ткани покупали в основном женщины-гномки, и они не толпились, а чинно ходили от лотка к лотку, щупали материю, обсуждали что-то вполголоса. Потом начались ряды с едой, и вот тут Брок не удержался.

— Орехи! — сказал он и ринулся к знакомому лотку.

Продавец — тот же гном, что и в прошлом году, — узнал Брока и расплылся в улыбке.

— А, мой лучший покупатель! В прошлом году ты взял у меня три горсти. В этом году сколько?

— Одну, — сказал Лёшка, прежде чем Брок успел открыть рот. — И хватит.

— Две, — быстро сказал Брок. — Одну мне, одну тебе.

Лёшка вздохнул и отсчитал медяки. Орехи и правда пахли потрясающе — корицей, мёдом и чем-то ещё, неуловимым. Может, ванилью. Может, чем-то местным, чему не было названия. Он взял один и отправил в рот. Орех был хрустящий, сладкий, с лёгкой горчинкой. Совсем не похож на те, что он ел дома. Дома были просто орехи в сахаре. А здесь — целая симфония вкуса.

— В прошлом году я съел таких три горсти, — сказал Брок, жуя. — И потом у меня болел живот. Но оно того стоило.

— Три горсти? Торбьорн говорил, ты проел месячный бюджет.

— Он преувеличивает. Это был недельный бюджет. Максимум — двухнедельный.

— Ага.

Они жевали орехи и шли дальше. За лотками с едой начинались ряды с амулетами и магическими безделушками. Вот тут Лёшка задержался серьёзно. Он переходил от лотка к лотку, разглядывал товар. Амулеты были разные: защитные, поисковые, любовные, лечебные. Некоторые светились, некоторые просто висели на нитках и выглядели как обычные побрякушки. Лёшка брал их в руки, прислушивался к искре. Большинство были пустышками — просто куски металла с красивым узором, без всякой магии. Но попадались и настоящие. Один амулет — медный, с руной защиты — даже отозвался на его прикосновение: слабо, но ощутимо. Как будто внутри него что-то спало и на секунду приоткрыло глаз.

Продавец заметил его интерес. Это был тот самый гном с бельмом на глазу, у которого они только что смотрели молоток. Видимо, он торговал и инструментами, и амулетами — ассортимент у него был широкий.

— Артефактор? — спросил он.

— Ученик, — сказал Лёшка.

— Ученик, который слышит руну защиты. Ну-ну. — Гном хмыкнул и выбил трубку о край прилавка. — У Торбьорна, значит, учишься. Я слышал о тебе. Говорят, ты зажёг мифрил с первой попытки.

— Слухи, — сказал Лёшка. Ему стало немного неловко. Он не любил, когда о нём говорили. Тем более — когда преувеличивали.

— У нас в Тар-Даре слухи просто так не ходят. Если говорят — значит, было за что. — Гном наклонился ближе и понизил голос: — Ты карты ищешь? Или окна?

Лёшка напрягся.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что вижу. У тебя глаза ищущего. Я таких повидал. Они все смотрят не на то, что перед ними, а куда-то дальше. Как будто пытаются разглядеть что-то за горизонтом. Ты сейчас стоишь здесь, у моего лотка, а на самом деле ты где-то далеко. Я прав?

Лёшка не ответил. Но гном и не ждал ответа. Он порылся в своих вещах — за прилавком стоял большой сундук, обитый медными полосами, — и достал старый свиток. Бумага была пожелтевшая, с пятнами от воды и воска.

— Вот. Держи. Карта. Старая, ещё дедовская. Он по ней ходил, когда был молодым. Тут отмечены места, где, говорят, есть проходы между мирами. Я не знаю, работает ли это сейчас. Может, всё уже закрыто. Но тебе, может, пригодится.

Лёшка взял свиток и осторожно развернул. Карта была подробная: горы, реки, леса — и три отметки. Одна в Эльфийских Лесах, одна в Пустошах, одна в Запретных Горах. Одна из них — в горах — совпадала с тем местом, где они нашли храм и Зеркало Миров. Лёшка провёл по ней пальцем. Символ был тот же: круг с точкой в центре.

— Сколько? — спросил он.

— Для тебя — два серебряных. Просто так.

Лёшка отсчитал монеты. Гном спрятал их в карман фартука и кивнул.

— Удачи, ищущий. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. И не потеряешь то, что уже имеешь.

Лёшка не совсем понял, что он имел в виду, но переспрашивать не стал. Спрятал карту во внутренний карман и пошёл дальше.

Они с Броком прошли ещё немного, и тут со стороны площади донёсся рёв толпы. Не гневный — скорее восторженный. Кто-то кричал, кто-то хлопал, слышался скрежет металла. Звук был такой, будто там что-то разбирали на части и одновременно собирали обратно.

— Гонки, — сказал Брок и оживился. — Это гонки на самоходках! Пошли посмотрим, это самое интересное на всей ярмарке!

Они протиснулись сквозь толпу к краю площади. Там было огорожено что-то вроде трека — круговая трасса, обозначенная верёвками и флажками. Флажки были яркие, треугольные, и ветер трепал их так, что они щёлкали, как маленькие кнуты. По трассе носились самоходные тележки. Они были маленькие, открытые, на трёх или четырёх колёсах, и двигались без лошадей — видимо, на какой-то магической или механической тяге. От них шёл дым, пар, иногда вылетали искры. Зрители орали, свистели, подбадривали участников. Какая-то гномка рядом с Лёшкой кричала так громко, что у него закладывало ухо.

— Что это? — спросил Лёшка, перекрикивая шум.

— Гонки на самоходках. Их гремлины придумали, но участвуют все, у кого есть тележка. Главное — чтобы двигалась без лошади. У кого быстрее — тот и победил. Приз — двадцать серебряных монет и бочка эля. В том году победил орк на паровой телеге, она у него взорвалась прямо после финиша. Он вылетел в бочку с водой, все ржали. Орк тоже ржал, хотя у него бровей не было потом месяц. Хорошие были гонки.

На треке как раз заканчивался очередной заезд. Три тележки неслись к финишу. Одна — деревянная, с паровым котлом, — пыхтела и плевалась паром. Вторая — металлическая, с каким-то хитрым механизмом, — стреляла искрами из-под колёс. Третья была самая странная: маленькая, юркая, с дымящей трубой, из которой валил густой чёрный дым. Она обошла всех на последнем повороте и первой пересекла финишную черту.

Из тележки вылез гоблин. Низкий, суетливый, с длинным носом и дёргающейся головой. Он был весь перемазан сажей, но сиял от гордости. Его уши, большие и заострённые, торчали в стороны, и от этого он был похож на летучую мышь, которую измазали в масле.

— Гриззл! — объявил кто-то из толпы. — Победитель!

Гриззл поклонился. Точнее, дёрнулся — это было больше похоже на спазм, чем на поклон. Зрители хлопали. Кто-то бросил ему медяк, и он ловко поймал его на лету, не глядя.

Брок нахмурился.

— Ты его знаешь? — спросил Лёшка.

— Знаю. Это Гриззл. Механик из Пустошей. Говорят, он делает самые быстрые тележки в округе. Но ещё говорят, что он жулик. Дядя с ним как-то работал — он заказал у Гриззла деталь для мехов, а тот прислал бракованную. Денег не вернул, сказал, что деталь была нормальная, пока дядя её не испортил. Хотя она треснула в первый же день. Треснула, представляешь? А Гриззл сказал, что это дядя виноват, что он неправильно установил.

Тем временем Гриззл залез обратно в свою тележку и подъехал к краю трека, где толпа была пореже. Он явно кого-то высматривал. Лёшка заметил, как его взгляд скользнул по толпе и остановился на них. Гриззл уставился прямо на Лёшку.

— А это кто? — спросил он, кивая в сторону Лёшки. Голос у него был резкий, скрипучий, как несмазанная петля. Казалось, что он не говорит, а скребёт металлом по металлу.

— Мой друг, — сказал Брок. — Не твоё дело.

— Друг? — Гриззл осклабился, показав мелкие острые зубы. — А я слышал, у Торбьорна новый ученик. Человек. Артефактор. Это ты?

— Я, — сказал Лёшка. Ему не хотелось разговаривать с этим гоблином, но и прятаться за спину Брока он не собирался.

— Артефактор, значит. — Гриззл сплюнул на землю. Слюна была чёрная от сажи. — Ну-ну. У нас тут своих механиков хватает. Не нужны нам чужаки, которые думают, что они лучше всех.

— Я не думаю, что я лучше всех.

— Правильно. Потому что это не так. — Гриззл снова дёрнул головой. У него был тик — Лёшка заметил это ещё в начале разговора. — Ладно, я спешу. У меня ещё два заезда. Но ты, артефактор, смотри под ноги. А то споткнёшься.

И он уехал, оставляя за собой шлейф чёрного дыма. Дым был едкий, пах горелым маслом и чем-то химическим. Лёшка закашлялся. Брок помахал рукой перед лицом, разгоняя дым.

— Не обращай внимания, — сказал он. — Он всегда такой. Злится, что его никто не воспринимает всерьёз.

— А почему не воспринимают?

— Потому что он жулик. И потому что его тележки вечно ломаются. Он выигрывает гонки, а на следующий день тележка уже не едет. Он кричит, что это конкуренты испортили, но все знают: он сам экономит на деталях. Ставит дешёвые, а они не выдерживают. Это как построить дом из гнилых досок, а потом жаловаться, что крыша упала.

Они ещё немного посмотрели гонки. Следующий заезд был ещё зрелищнее. Четыре тележки — одна паровая, одна пружинная, одна на какой-то алхимической тяге (она шипела и плевалась зелёной жидкостью) и одна, самая странная, — на педалях, как велосипед. Педальная пришла последней, но зрители всё равно хлопали — видимо, из уважения к оригинальности. Потом был ещё один заезд с участием Гриззла. На этот раз его тележка не выдержала. На втором круге из-под капота повалил дым, потом вырвался язык пламени, и тележка встала как вкопанная. Гриззл выскочил из неё и начал пинать колесо. Толпа засмеялась. Кто-то крикнул: «Опять экономил?» Гриззл зарычал и погрозил кулаком в сторону зрителей. Лёшка даже немного посочувствовал ему. Чуть-чуть. Потому что, судя по всему, Брок был прав: техника у гоблина работала через раз, а винил он в этом кого угодно, кроме себя.

Потом они пошли дальше. Ближе к обеду Брок заявил, что умирает с голоду, и они купили по лепёшке с мясом у орка-продавца. Орк был здоровенный, с руками как окорока, но двигался ловко. Он готовил прямо на месте: жарил тонкие куски мяса на железном листе, заворачивал в лепёшку, добавлял зелень и какой-то острый соус из глиняного горшка. Соус был тёмно-красный, почти чёрный, и пах так, что у Лёшки защипало в носу ещё до того, как он откусил.

— Осторожно, — предупредил орк низким рокочущим голосом. — Очень острый. Не каждый человек выдерживает.

— А гномы выдерживают? — спросил Брок.

— Гномы — да. У них желудки лужёные.

Брок засмеялся, но когда откусил, смех быстро прекратился. Он замер с набитым ртом, глаза его расширились, и он начал судорожно искать флягу с водой. Лёшка тоже откусил и чуть не задохнулся. Соус был ядрёный, как жидкий огонь. Он обжёг язык, нёбо, горло — всё сразу. На глазах выступили слёзы.

— Я же предупреждал, — сказал орк и ухмыльнулся.

Лёшка доел лепёшку, запил водой из фляги и решил, что оркская кухня — это, пожалуй, слишком. Хотя мясо было вкусное. Если бы не соус, было бы отлично. Но соус перебивал всё. Брок сказал, что это оркский перец, к нему надо привыкнуть, и что его добавляют не для вкуса, а для того, чтобы согреться в холод. Лёшка подумал, что если съесть такое зимой, можно ходить без куртки.

Восстановив дыхание, они двинулись дальше. Брок хотел посмотреть на эльфийские ткани, а Лёшке было любопытно всё. Он никогда не был на таких ярмарках. В Питере он ходил на блошиные рынки, но там было совсем другое: старые книги, пластинки, советские значки. А здесь — живая торговля, где каждая вещь была сделана руками, а не на фабрике. Даже самая простая ложка была с узором. Даже самая дешёвая миска — с орнаментом.

Проходя мимо одного из прилавков, Лёшка заметил высокого эльфа в тёмно-синем плаще. Эльф стоял чуть в стороне от толпы и разглядывал какой-то амулет — держал его на ладони, как будто взвешивал не вес, а качество. Его лицо показалось Лёшке смутно знакомым. Где-то он его уже видел.

— Брок, — позвал он, дёрнув гнома за рукав. — Посмотри. Это не тот эльф, который…

Брок обернулся и проследил за его взглядом.

— Не знаю. А ты его где видел?

— Не помню. Может, у ворот, когда мы вернулись из храма?

— Может. Эльфов тут много, все на одно лицо.

— Ну да.

Лёшка хотел ещё что-то сказать, но эльф вдруг поднял голову, встретился с ним взглядом — и отвёл глаза. Быстро, почти незаметно. Но Лёшка заметил. Ему стало не по себе. Что-то в этом взгляде было. Не враждебное, но… оценивающее. Как будто эльф его узнал и не хотел этого показывать.

— Ладно, пойдём, — сказал он и потянул Брока дальше. Но ещё пару раз оглянулся. Эльф уже ушёл.

После обеда Брок захотел посмотреть на музыкальные инструменты. Они наткнулись на лоток, где продавались флейты, свирели, маленькие барабаны и что-то вроде губной гармошки, только круглой. Продавец — эльф с длинными светлыми волосами, заплетёнными в косу, — сидел на складном стуле и наигрывал на флейте. Мелодия была простая, но приятная. Брок засмотрелся на маленькую костяную флейту с резьбой.

— Попробуй, — сказал эльф и протянул флейту ему.

Брок взял её неуверенно. Поднёс к губам, дунул. Раздался свист — резкий, пронзительный. Эльф поморщился, но вежливо промолчал. Брок попробовал ещё раз. Снова свист.

— Я не умею, — сказал он и хотел положить флейту обратно.

— Никто не умеет с первого раза. — Эльф взял у него флейту и показал, как правильно держать пальцы. — Вот так. И дуть мягче. Не как в трубу, а как на одуванчик.

Брок попробовал снова. На этот раз получился звук — не мелодия, но хотя бы не свист. Он просиял.

— Сколько?

— Три медяка.

Брок посмотрел на Лёшку. Лёшка вздохнул и полез за кошельком. Он помнил слова Торбьорна про то, что Брок не умеет тратить деньги, но флейта стоила недорого. И Броку явно хотелось.

— Бери, — сказал он.

Брок заплатил — на этот раз сам, из своих денег, которые ему дала мама на ярмарку, — и спрятал флейту в карман куртки. Всю обратную дорогу до мастерской он периодически трогал её через ткань, проверяя, на месте ли. И ещё пару раз доставал и пытался дуть, но получался только свист.

Вечером Лёшка сидел в своей каморке и изучал карту. Свеча горела на столе, и тени плясали по стенам. Карта была старая, бумага по краям крошилась. Он старался обращаться с ней осторожно. Три отметки. Одна — храм, это он уже знал. Две другие — Эльфийские Леса и Пустоши. Леса были ближе. Если верить карте, идти туда дня три-четыре.

Дверь скрипнула. Вошёл Торбьорн. Он увидел карту и хмыкнул.

— Купил всё-таки. У старого Кирда?

— У гнома с бельмом на глазу. Не знаю, как его зовут.

— Это Кирд. Он раньше был картографом. Ходил по горам, составлял карты. Лучшие карты в Тар-Даре были его работы. Потом ослеп на один глаз — несчастный случай в шахте, обвал, — и ушёл на покой. Но карты у него до сих пор хорошие. Если он продал тебе эту, значит, она настоящая. Кирд не стал бы продавать подделку. У него репутация.

— Тут три отметки. Одна — храм. Две другие — Эльфийские Леса и Пустоши.

Торбьорн сел на край кровати и посмотрел на карту. Кровать скрипнула под его весом.

— Про Леса я слышал. Говорят, там есть озеро, которое показывает другие миры. Как зеркало, только жидкое. Вода в нём неподвижная, как стекло, и если долго смотреть, можно увидеть то, что находится за гранью. Но эльфы не любят чужаков. Они могут и не пустить. Особенно если ты им не понравишься. А ты им, скорее всего, не понравишься.

— Почему?

— Потому что ты человек. Эльфы считают людей грубыми и недолговечными. Как мотыльки, говорят они. Живёте мало, шумите много.

— А гномов они как считают?

— Гномов они считают упрямыми и приземлёнными. Но с гномами у них хотя бы торговля налажена. А людей они просто не понимают. Так что если пойдёшь в Леса, будь готов к тому, что тебя встретят без радости.

— А Пустоши?

— Пустоши — это плохое место. Там живут гоблины, гремлины и всякий сброд. У них там подземный город, рынок, на котором торгуют чем попало. Я бы туда не совался без серьёзной причины. И без оружия. Хотя с оружием — тоже не советую. Там свои законы, и они не писаны.

— Но если там есть окно?

— Если там есть окно, то его наверняка уже кто-то нашёл. И использует. И вряд ли этот кто-то захочет делиться. — Торбьорн помолчал. — Но я тебя отговаривать не буду. Ты взрослый. Сам решай.

Лёшка свернул карту и спрятал. Он понимал, что Торбьорн прав: в одиночку соваться в Леса или в Пустоши было бы глупо. Но и сидеть на месте он больше не мог. Пашка ждал. Где-то там, на своём корабле. Вера сражалась в Тар-Андоре. Лена рисовала в Эрте. И Борман — где-то за гранью слышимости — мурлыкал свою бесконечную песню.

Той же ночью Лёшка снова проснулся от звука.

Сначала он подумал, что это Борман — мурлыканье, тихое, ритмичное. Но звук был другой. Шорох. Кто-то ходил по мастерской. Осторожно, но не бесшумно. Лёшка услышал, как скрипнула половица — та самая, которая всегда скрипела у верстака, — и сразу понял: чужой.

Он встал, стараясь не шуметь, и вышел в коридор. Пол был холодный, и он пожалел, что не надел ботинки. Дверь в мастерскую была приоткрыта. Изнутри доносился слабый свет — не от печи, а какой-то другой, холодный, голубоватый. Лёшка заглянул в щель.

У верстака стоял Гриззл.

Он рылся в инструментах, быстро и бесшумно. В одной руке у него был маленький светящийся камень — он держал его, как фонарь. В другой — какой-то амулет. Лёшка присмотрелся. Это был его первый маяк. Тот самый, кривой, с комками припоя, который он сделал неделю назад. Гриззл явно искал именно его — потому что теперь, найдя, он быстро сунул его в карман и потянулся к окну.

— Эй! — крикнул Лёшка и толкнул дверь.

Гриззл вздрогнул, выронил камень, который покатился по полу и закатился под верстак, и резко обернулся. Его лицо исказилось — не то от страха, не то от злости. В темноте его глаза блестели, как у крысы.

— Ты! — прошипел он. — Всё из-за тебя!

— Что из-за меня?

— Тележка! Она сломалась, потому что твой учитель дал мне бракованную деталь! А теперь ты ещё и на гонках меня опозорил! Все видели, как я проиграл! Все смеялись! И всё из-за тебя!

— Я тебя не позорил. Ты сам проиграл. И Торбьорн дал тебе нормальную деталь. Ты её испортил.

Гриззл зарычал и бросился к окну. Лёшка попытался его схватить, но гоблин оказался на удивление вёртким — он выскользнул из рук, как угорь. Лёшка успел ухватить его за шиворот, но ткань была скользкая от масла, и Гриззл вырвался, оставив в руке Лёшки только обрывок воротника. Гоблин перемахнул через подоконник, спрыгнул на улицу и растворился в темноте. Только слышно было, как затихает топот его ног.

Лёшка стоял у окна и тяжело дышал. Сердце колотилось. Он посмотрел на верстак — Гриззл явно что-то искал. Но что? Инструменты все на месте. Амулеты тоже. Кроме одного.

Он не сразу понял, какого именно. А потом увидел: на верстаке не хватало его первого маяка. Того самого, кривого, с комками припоя. Гриззл унёс его.

На шум прибежал Брок, за ним — Торбьорн с молотом в руке. Торбьорн был в ночной рубахе, но молот держал так, будто всю жизнь только и делал, что воевал. Увидев открытое окно и Лёшку с обрывком воротника в руке, он всё понял без слов.

— Кто?

— Гриззл. Тот гоблин с гонок.

— Что взял?

— Маяк. Мой первый.

Торбьорн выругался на гномьем. Потом подошёл к окну, осмотрел подоконник. Провёл пальцем по царапине, которую оставил гоблин.

— Я его знаю. Мелкий жулик. Но теперь у него есть твой маяк. А в маяке — отпечаток твоей искры.

— Что он может с ним сделать?

— Если знает как — отследить тебя. Или заглушить твою искру, когда ты будешь работать. Или… — Торбьорн осёкся. — Или продать тому, кто знает, как это использовать.

Лёшка вспомнил эльфа в синем плаще на ярмарке. И его взгляд — узнающий, оценивающий. Может, просто совпадение. А может, и нет.

— Будем запирать мастерскую на второй засов, — сказал Торбьорн. — Надо было давно это сделать. Да всё руки не доходили.

Он ушёл, бормоча что-то про беспечность и про то, что в его годы уже поздно меняться, но всё равно приходится. Брок стоял рядом с Лёшкой и мял в руках флейту. Вид у него был встревоженный.

— Как думаешь, зачем ему маяк? — спросил он.

— Не знаю. Но мне это не нравится.

— Мне тоже. — Брок помолчал. — Может, не будем ждать? Может, пойдём в Леса завтра?

Лёшка посмотрел на карту, которая лежала на столе в его каморке. Эльфийские Леса были ближе всего. Если там действительно есть озеро, которое показывает другие миры, — это шанс.

— Завтра, — сказал он. — Пойдём завтра.

Брок кивнул и пошёл к себе. А Лёшка ещё долго сидел у окна и смотрел в темноту. Где-то там, за стенами Тар-Дара, Гриззл уносил его маяк. И где-то ещё дальше, за границами миров, Пашка ждал. И Вера. И Лена. И Борман — он чувствовал это — шёл по межмирью, приближаясь с каждым днём. Оставалось только дойти.

Глава 6

Идея пришла Броку в голову на следующее утро, за завтраком.

Лёшка только-только проснулся и ещё толком не соображал — в голове было мутно, как после долгого сна, хотя спал он часов восемь, не меньше. Просто сон был тяжёлый, с обрывками каких-то бессвязных сюжетов: то он бежал по лесу за Борманом, то сидел в белой комнате с Пашкой и они спорили о чём-то, то Торбьорн показывал ему карту, которая горела в руках и не сгорала. Проснулся он с ощущением, что всю ночь таскал мешки с камнями. И ещё почему-то болела шея — наверное, неудачно повернулся во сне.

Брок же, наоборот, сиял. Он уже успел умыться, причесаться и надеть свою неизменную зелёную шапку. Помпон на ней сегодня был какой-то особенно пушистый — может, Брок его расчесал, кто знает. Вид у гнома был такой, будто он только что придумал что-то гениальное и теперь едва сдерживается, чтобы не выпалить это прямо сейчас. Он даже кашу ел быстрее обычного — ложка мелькала, как поршень. Каша была рисовая, с изюмом, и изюм прилипал к ложке, но Брока это не смущало.

— Слушай, — сказал он, прожевав и отложив ложку. — Я тут подумал. На ярмарке сегодня финальный день. И будут гонки на бигорнах. Для новичков. Приз — двадцать серебряных и право задать вопрос городскому совету.

— И что? — Лёшка потянулся за хлебом. Хлеб был вчерашний, чуть зачерствевший, но всё равно вкусный. Он макнул его в остатки каши и откусил.

— Как это — что? — Брок аж подпрыгнул на лавке. Лавка скрипнула, и Торбьорн, сидевший напротив, неодобрительно посмотрел на племянника. — Ты можешь участвовать! Ты же человек, у тебя рост подходящий. Бигорны любят высоких наездников. А если выиграем приз, мы сможем спросить у совета про окна. Вдруг они знают больше, чем говорят? Вдруг у них есть карты или старые записи? Может, они вообще знают, как открыть проход без посоха?

— Я никогда не ездил на бигорне. Один раз только, с Ником. И то я просто сидел сзади и держался за него, чтобы не упасть. Это было недолго и довольно страшно.

— Научишься. Там главное — не дёргать и не орать. Бигорны этого не любят. Они как кошки, только с крыльями.

— Кошки с крыльями — это, вообще-то, довольно страшно звучит.

— Ну, они не мяукают. И не царапаются. В основном. Только если их сильно разозлить.

Лёшка хотел возразить, что его познания в верховой езде заканчиваются на детском пони в парке аттракционов, но тут в кухню вошёл Торбьорн с чашкой чая. Он, судя по лицу, уже слышал разговор из-за двери — у него был такой вид, будто он всё обдумал и принял решение. Подошёл к столу, сел и придвинул к себе сахарницу — глиняную, с отбитым краем.

— Брок дело говорит, — неожиданно сказал он, насыпая сахар в чай. — Гонки — это не просто развлечение. Городской совет действительно отвечает на вопросы победителей. И вопросы могут быть любыми. Хоть про окна, хоть про карты, хоть про старые легенды. Если повезёт, можно узнать что-то полезное. Старейшины не любят делиться знаниями, но перед победителем гонок у них есть обязательство. Традиция.

— Но я не умею, — повторил Лёшка. — Я правда никогда этим не занимался.

— Научим. У меня есть старый друг, Двалин. Он держит конюшню у восточных ворот. Бигорны у него смирные, для новичков в самый раз. Он их тренирует, как никто в Тар-Даре. Если договориться, он даст одного на тренировку. За пару медяков. Может, за три.

— За пару медяков он даст только постоять рядом с бигорном, — хмыкнул Брок. — И то недолго. А чтобы ездить, нужно больше. Я слышал, он за урок берёт пять.

— Значит, заплатим пять. У нас ещё остались деньги с ярмарки?

Лёшка вспомнил про кошелёк. После вчерашних трат — орехи, лепёшки, карта — там оставалось примерно половина. На тренировку хватит. Если не объедаться орехами и не покупать лишнего.

— Ладно, — сказал он и допил чай. — Попробуем. Хуже не будет.

— Вот это правильный настрой, — одобрил Торбьорн. — Хуже не будет. Наверное.

Конюшня Двалина находилась у восточных ворот, сразу за городской стеной. Это было приземистое каменное здание с широкими воротами и выгулом, огороженным низким забором из тёмного дерева. Забор был старый, кое-где покосившийся, и на столбах сидели какие-то мелкие птицы — серые, с длинными хвостами. Пахло сеном, кожей и чем-то сладковатым — наверное, тем самым сушёным яблоком, которым кормили бигорнов. Лёшка вспомнил, как Ник говорил, что бигорны любят яблоки. И тишину.

Двалин оказался гномом примерно того же возраста, что и Торбьорн — седой, кряжистый, с руками, похожими на две лопаты. Он носил кожаный жилет поверх рубахи, а на голове — широкополую шляпу, которая делала его похожим на гриб. Шляпа была старая, с потёртыми краями и следами дождя. Увидев гостей, он отложил вилы, которыми ворошил сено, и подошёл к воротам, вытирая руки о фартук.

— Торбьорн! — прогудел он. Голос у него был низкий, как из бочки. — Сто лет тебя не видел. Всё в своей кузне сидишь? Уголь, поди, уже в ушах?

— Работаю, — сказал Торбьорн и пожал ему руку. Рукопожатие вышло крепкое, мужское. — А ты, я смотрю, всё с бигорнами возишься.

— А что ещё делать? Бигорны — они как дети. За ними глаз да глаз. Чуть недосмотрел — и уже кто-то сбежал или что-то сломал. В прошлом месяце молодой жеребец выбил копытом дверь стойла. Новую пришлось ставить. — Двалин повернулся к Лёшке и Броку. — А это кто? Твой ученик, про которого весь город говорит? И племянник? Тот самый, что проел все деньги на орехи?

— Я не проел, — буркнул Брок. — Я инвестировал в удовольствие.

— Инвестировал, значит. — Двалин усмехнулся. — Ну, ладно. Им, я так понимаю, нужен бигорн? На гонки? Для новичков?

— Да, — сказал Лёшка. — Хочу попробовать.

Двалин оглядел его с головы до ног. Взгляд у него был оценивающий — как у тренера, который прикидывает, стоит ли брать новичка в команду или лучше сразу сказать «нет» и не тратить время. Он обошёл Лёшку кругом, посмотрел на его руки, на плечи, даже на ботинки.

— Человек, значит. На бигорне ездил когда-нибудь?

— Один раз. Сидел сзади.

— Ясно. — Двалин почесал затылок. — Ну, для новичка главное — не бояться. Бигорн чувствует страх. Если наездник боится, бигорн тоже начинает нервничать. А нервный бигорн — это плохо. Он может взлететь без команды. Или, наоборот, лечь на землю и не двигаться. Как упрямый осёл, только с крыльями. И рогами. И характером.

— Я постараюсь не бояться.

— Постарайся. — Двалин махнул рукой. — Идём, покажу тебе Сизого. Он у меня самый спокойный. Уже в возрасте, на гонках не первый год. Если с ним не получится — значит, ни с кем не получится. Он вообще универсальный: и новичка выдержит, и опытного не подведёт.

Они прошли в конюшню. Внутри было чище, чем ожидал Лёшка — никакой грязи, только свежая солома на полу. Вдоль стен стояли стойла, и в каждом был бигорн. Они были разные: большие и поменьше, тёмные и светлые, с серебряными гривами и с золотыми. Некоторые дремали, положив голову на перегородку. Некоторые смотрели на вошедших с любопытством. Один — совсем молодой, с ярко-рыжей гривой — потянулся к Лёшке мордой и обнюхал его куртку. Из ноздрей у него вылетели крошечные искры, и Лёшка почувствовал запах серы.

— Это Огонёк, — сказал Двалин, потрепав рыжего по холке. — Молодой ещё, горячий. На гонках может рвануть так, что не удержишь. В прошлом году я выставил его на скачки, так он умудрился обогнать всех, а потом взлететь и улететь куда-то за горы. Вернулся через два дня, грязный и довольный. Тебе не подойдёт. Слишком непредсказуемый.

Сизый стоял в дальнем стойле, у самого окна. Он был крупнее остальных, с гривой стального цвета и спокойными жёлтыми глазами. Рога у него были прямые, без завитков, и выглядел он так, будто всё на свете уже видел и ничему не удивляется. Когда Лёшка подошёл, бигорн повернул голову и посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом. Потом фыркнул и снова уставился в стену. На стене была трещина, и, кажется, Сизого она интересовала больше, чем новый наездник.

— Ты ему понравился, — сказал Двалин.

— С чего вы взяли?

— Он не плюнул. Сизый, если ему кто не нравится, плюётся. Причём прицельно. Одного эльфа как-то оплевал с ног до головы. Эльф потом неделю жаловался городскому совету. Говорил, что это оскорбление его народа. А Сизый даже не чихнул в твою сторону. Значит, уважает. Или просто лень. В его возрасте уже всё лень.

Лёшка протянул руку и осторожно погладил бигорна по шее. Шерсть была жёсткая, но тёплая. Сизый скосил на него глаз и снова фыркнул — на этот раз тише, почти дружелюбно. От него пахло сеном и чем-то похожим на корицу. Как от всех бигорнов, наверное. Может, это был их естественный запах.

— Ладно, — сказал Двалин. — Выводи его во двор. Будем учиться. Времени мало, так что работаем быстро.

Тренировка оказалась не такой простой, как обещал Двалин.

Сначала всё шло нормально. Лёшка залез на Сизого — для этого пришлось использовать специальную подставку, потому что бигорн был выше обычной лошади, — и взялся за поводья. Двалин объяснил, как управлять: поводьями задаёшь направление, а чтобы взлететь, нужно легко сжать бока пятками. Чтобы снизиться — потянуть поводья на себя и чуть наклониться вперёд. Теоретически всё было понятно. Лёшка даже удивился: звучало несложно.

Но теория — это одно, а практика — совсем другое.

Сизый пошёл шагом. Лёшка держался в седле — не очень уверенно, но держался. Спина у него была прямая, как палка, и Двалин крикнул: «Расслабься, ты не на табуретке сидишь! Ты на живом существе, оно чувствует каждую твою мышцу!» Лёшка попытался расслабиться, но тогда его начало болтать из стороны в сторону. Он вцепился в поводья и чуть не дёрнул их на себя.

— Не дёргай! — заорал Двалин. — Он подумает, что ты хочешь остановиться! А ты не хочешь!

— А я хочу?

— Нет! Ты хочешь ехать вперёд! Ты вообще чего хочешь?

— Я уже сам не знаю!

— Тогда почему он встал?

Сизый действительно встал. И начал чесаться задней ногой, как собака. Лёшка чуть не слетел с седла, но удержался, вцепившись в гриву. Бигорн перестал чесаться и повернул голову, чтобы посмотреть на наездника. В его взгляде читалось что-то вроде: «Ты ещё здесь? Серьёзно?»

Брок сидел на заборе и смеялся. Точнее, пытался не смеяться, но у него плохо получалось. Он зажимал рот рукой, но плечи тряслись. Даже птицы на столбах забора, кажется, смотрели на Лёшку с насмешкой.

— Очень смешно, — сказал Лёшка. — Сам попробуй.

— Я не человек, — ответил Брок, вытирая слёзы. — Гномам на бигорнах ездить неудобно. У нас ноги короткие. Мы больше по части телег. Или пони. Пони — это наш масштаб.

Двалин вздохнул и подошёл ближе. Он взял Сизого под уздцы и заставил стоять смирно.

— Слушай, парень. Ты слишком напряжён. Бигорн — не механизм. Он чувствует твоё состояние. Если ты как натянутая струна, он тоже будет нервничать. Попробуй просто сесть и подышать. Никуда не ехать. Просто посидеть. Почувствовать его.

Лёшка попробовал. Выдохнул. Расслабил плечи. Закрыл на секунду глаза и представил, что он просто сидит на стуле. Только стул тёплый и дышит. Сизый перестал переступать с ноги на ногу и замер. Стало тихо. Только ветер шелестел в траве, и где-то вдалеке стучал молот — наверное, в одной из кузниц у ворот.

— Вот, — сказал Двалин почти шёпотом. — Уже лучше. Теперь попробуй шагом. Без команды. Просто подумай, что хочешь ехать вперёд. Представь это. Он почувствует.

Лёшка подумал. Представил, как они едут по полю — плавно, спокойно. Сизый пошёл. Медленно, но пошёл. Лёшка чуть не засмеялся от радости, но сдержался.

— Получается, — прошептал он, боясь спугнуть удачу.

— Не говори вслух, — так же шёпотом ответил Двалин. — Просто продолжай. Ты на правильном пути.

Они тренировались часа два. Лёшка учился поворачивать — сначала плавно, потом резче. Учился останавливаться — Сизый тормозил неохотно, видимо, считал, что если уж пошёл, то надо идти до конца. Учился снова трогаться. Один раз Сизый всё-таки взлетел — неожиданно, без команды. Просто расправил крылья и поднялся метров на пять. Лёшка чуть не заорал, но вспомнил совет Двалина: «Не дёргай и не ори». Сжал зубы, потянул поводья на себя, и бигорн плавно опустился обратно. Приземлился мягко, почти невесомо. Двалин одобрительно кивнул.

К концу тренировки Лёшка чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку. Болело всё: ноги, спина, руки, даже шея. Но он мог сидеть в седле и не падать. И Сизый его слушался. По крайней мере, иногда. Когда хотел.

— Для первого раза неплохо, — сказал Двалин, когда Лёшка наконец спешился. Ноги у него подогнулись, и он чуть не упал, но Брок подхватил его под локоть. — Завтра ещё потренируемся. Утром, пока не жарко. Послезавтра — гонки.

— Я не готов.

— Никто не готов к своим первым гонкам. В этом и смысл. Если бы все были готовы, это были бы не гонки, а парад.

Вечером Лёшка сидел в старой кузнице и разминал затёкшие плечи. Мышцы ныли, и он то и дело морщился, когда делал неловкое движение. Брок был рядом — он принёс ужин из дома: хлеб, сыр, холодное мясо и кувшин воды. Лёшка сказал, что не дойдёт до мастерской, слишком устал, и Брок просто притащил еду сюда. Молча поставил на верстак и сел рядом.

— Знаешь, — сказал Брок, жуя хлеб, — я думал, будет хуже. Ты хотя бы не упал. Я, когда первый раз на пони сел, сразу свалился. Прямо в лужу. Дядя потом неделю вспоминал.

— Один раз чуть не упал.

— Но не упал же.

— И то хлеб.

Они помолчали. Ветер шумел в разбитом окне. Свеча, которую зажёг Брок, тихо потрескивала, и тени на стенах танцевали. Где-то далеко, на границе слышимости, Лёшке снова почудилось мурлыканье. Он уже не вздрагивал от этого звука. Просто отмечал про себя: Борман где-то рядом. Идёт. Не сдаётся.

— Слушай, — сказал Брок, отламывая ещё кусок хлеба. — Я тут подумал. Если ты выиграешь гонки, это будет не только вопрос совету. Это будет ещё и репутация. Все увидят, что ты не просто ученик Торбьорна, а что-то сам умеешь. Гриззлу это не понравится, конечно, но всем остальным — понравится. Тебя начнут уважать. Приглашать на другие гонки. Может, даже эльфы перестанут смотреть на тебя как на пустое место.

— А если не выиграю?

— Ну, не выиграешь — тоже не страшно. Главное — участвовать. Так дядя говорит. Он вообще считает, что участие важнее победы. Хотя сам в молодости, говорят, ни одной гонки не проиграл.

— Так он участвовал в гонках?

— Да, на бигорнах. Только он не рассказывает об этом. Стесняется, наверное.

Лёшка попытался представить Торбьорна верхом на бигорне. Получалось плохо. Слишком уж тот был приземлённым, вросшим в свою мастерскую.

На следующее утро они снова пошли к Двалину. Солнце только встало, трава была мокрой от росы, и Лёшка промочил ботинки, пока шёл через поле. У конюшни их уже ждали. Двалин вывел Сизого, осёдланного и готового к работе. Вид у бигорна был бодрый — видимо, ночной отдых пошёл ему на пользу.

Вторая тренировка прошла лучше. Значительно лучше. Лёшка уже не цеплялся за гриву мёртвой хваткой, а сидел в седле почти свободно. Двалин заставлял его делать упражнения: наклоняться вперёд, назад, в стороны — чтобы привыкнуть к балансу. Потом они отрабатывали повороты. Сизый слушался охотнее, чем вчера, — то ли привык к Лёшке, то ли просто был в хорошем настроении.

Потом Двалин сказал:

— Теперь взлёт. Осознанный. Не жди, пока он сам решит. Командуй.

Лёшка сжал бока пятками — легонько, как учили. Сизый расправил крылья. Они были огромные — в размахе метров пять, не меньше, — и полупрозрачные, как у стрекозы, только плотнее. Бигорн оттолкнулся от земли и взмыл вверх. На этот раз без рывка, плавно. Лёшка почувствовал, как ухнуло в животе, но не испугался.

Они поднялись метров на десять, сделали круг над выгулом, потом второй. Ветер бил в лицо, и Лёшка вдруг понял, что улыбается. Это было не страшно. Это было здорово. Как на качелях, только в сто раз круче.

— Теперь снижайся, — крикнул Двалин снизу. — Плавно!

Лёшка потянул поводья на себя. Сизый начал снижаться — медленно, аккуратно. Приземлился мягко, только копыта чуть скрипнули по камням.

— Нормально, — сказал Двалин. — Для двух дней очень даже нормально. Завтра можешь участвовать. Только помни: на гонках всё быстрее. И другие участники не будут уступать тебе дорогу. Держись уверенно, не дёргайся и не смотри по сторонам. Смотри только вперёд.

— Понял.

— И ещё. Сизый — умный бигорн. Если ты растеряешься, он сам примет решение. Доверяй ему. Иногда он знает лучше тебя.

— Я запомню.

Вечером Лёшка снова сидел в старой кузнице. На этот раз один — Брок ушёл помогать Торбьорну с каким-то срочным заказом. Лёшка просто сидел и думал. О завтрашнем дне. О том, что будет, если он проиграет. Или если выиграет. И о том, что вопрос городскому совету — это не просто формальность. Это шанс. Может быть, единственный.

Он достал карту Кирда и развернул её на верстаке. Три отметки. Храм, Леса, Пустоши. Храм он уже нашёл. Леса — ближайшая цель. Что там? Озеро? Окно? И кто его охраняет?

Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Он свернул карту и убрал обратно. Завтра. Всё завтра.

День гонок начался с дождя.

Лёшка проснулся от шума капель по крыше. Сначала он подумал, что это снова Брок гремит посудой на кухне — тот иногда ронял миски, и звук был похож. Но потом услышал ровный, монотонный шум и понял: дождь. Настоящий, сильный, горный. Он встал и подошёл к окну. По стеклу текли струи, и улица за окном была серой и размытой. В такую погоду хорошо сидеть дома с чашкой чая, а не участвовать в гонках.

— Дождь — это плохо? — спросил он у Торбьорна, когда вышел на кухню.

— Для гонок — не очень, — ответил тот, помешивая кашу. — Трасса становится скользкой. Видимость хуже. Но правила не меняются. Гонки всё равно будут, если дождь не перейдёт в ливень. Двалин своих бигорнов в любую погоду гоняет, они привычные. Сизый вообще не боится воды.

— А новички?

— Новичкам сложнее. Но ты уже два дня тренировался. Справишься. Дождь — это просто вода. Она мокрая, но не опасная.

Брок был мрачнее обычного. Он сидел за столом и ковырял ложкой в тарелке, почти не ел. Шапка съехала набок, помпон болтался где-то у уха, но он её не поправлял.

— Ты чего? — спросил Лёшка.

— Думаю. Вдруг этот Гриззл опять что-нибудь устроит? Он злопамятный. После того, как ты его застукал ночью в мастерской, он точно захочет отомстить. Я его знаю. Он не успокоится, пока не сделает какую-нибудь гадость.

— Что он может сделать на гонках? Там полно народу, стража, судьи. Это не тёмная мастерская.

— Не знаю. Но он механик. Может, какую-нибудь пакость подготовил. Например, глушилку для бигорнов. Или ещё что.

— Не нагнетай, — сказал Торбьорн, ставя перед Лёшкой тарелку. — Гриззл — жулик, но не дурак. На гонках полно народу, за порядком следит городская стража. Если он что-то выкинет при всех, его просто выгонят с ярмарки. Или вообще из города. Он не станет так рисковать.

Брок кивнул, но по его лицу было видно, что он не успокоился. Весь завтрак он молчал, а потом ушёл в свою комнату и вернулся с флейтой в кармане — видимо, она его успокаивала.

К полудню дождь прекратился. Небо осталось серым, но трасса, которую устроили на поле за восточными воротами, уже подсыхала. Ветер разогнал тучи, и даже выглянуло одно из солнц — ненадолго, но всё же. Это была та же трасса, что и для самоходок, только расширенная — для бигорнов нужно было больше места. Флажки заменили на более высокие шесты, чтобы бигорны не задевали их крыльями. Вдоль трассы собралась толпа — не меньше, чем вчера. Лёшка услышал, как кто-то кричал, делая ставки, и ему стало не по себе. На него ставили? Или против?

— Не думай об этом, — сказал Брок, заметив его взгляд. — Ставки — это просто шум. Ты просто лети.

Двалин ждал их у входа на трассу. Сизый стоял рядом, уже осёдланный. Его грива была заплетена в мелкие косички — Двалин сказал, что это для скорости, чтобы ветер не путал. Выглядел бигорн великолепно: стальной отлив шерсти блестел даже в пасмурную погоду, а глаза горели тем самым жёлтым огнём, который Лёшка видел у всех бигорнов. Казалось, он понимает, что сегодня важный день.

— Ну что, готов? — спросил Двалин.

— Почти, — сказал Лёшка. — А сколько всего участников?

— Шестеро. Ты, два гнома, один орк и два эльфа. Эльфы, кстати, сильные соперники. Они с бигорнами с детства обращаются. Но у них бигорны молодые, горячие — могут не справиться с нервами. А Сизый — старый боец. Он знает, что делать. И ему всё равно, кто там на старте — эльфы, орки или драконы.

Лёшка погладил Сизого по шее. Бигорн фыркнул и мотнул головой — не от нетерпения, а скорее от понимания. Мол, не волнуйся, парень, прорвёмся.

Он залез в седло. На этот раз без подставки — сам. Получилось не очень изящно, но получилось. Двалин поправил ему стремена — одно было длиннее другого — и хлопнул по ноге.

— Правила простые: три круга по трассе. Взлетать можно, но только на втором и третьем круге. На первом все идут по земле. Кто первый пересёк финиш — тот и победил. Никаких столкновений, никаких ударов. Если бигорн заденет другого — дисквалификация. Всё понял?

— Понял.

— Тогда иди к старту. Я буду на трибуне. И помни: дыши. Это главное.

Лёшка направил Сизого к стартовой линии. Остальные участники уже выстроились. Два гнома — на невысоких, коренастых бигорнах с короткими гривами. Их бигорны были похожи на танки: мощные, приземистые, с широкими копытами. Орк — на огромном, чёрном, как ночь, бигорне, который рыл землю копытом и раздувал ноздри. Чёрный бигорн был выше Сизого на полголовы и выглядел так, будто мог перекусить соперника пополам. Но орк сидел на нём спокойно, даже лениво.

Два эльфа — на изящных, светлых бигорнах с серебряными гривами. Эльфы сидели в сёдлах так, будто родились в них — прямые, спокойные, с лёгкими улыбками. Один из них, тот, что помоложе, с тёмными волосами до плеч, посмотрел на Лёшку с интересом. Второй — постарше, с холодными серыми глазами и длинным шрамом через бровь — даже не повернул головы.

Молодой эльф неожиданно подъехал ближе.

— Ты человек, — сказал он. Это был не вопрос. Голос у него был мелодичный, но без тепла. — Я слышал, ты ученик Торбьорна. Артефактор.

— Да, — сказал Лёшка. — А ты?

— Я Таэлин. А это мой брат, Каэл. — Он кивнул на второго эльфа. — Мы из Лесов. Участвуем в гонках каждый год. Но человека видим впервые. Обычно люди не рискуют садиться на бигорнов.

— Я не обычный человек.

— Вижу. — Таэлин чуть улыбнулся. — Что ж, удачи тебе. Надеюсь, ты не упадёшь на первом же повороте. Будет скучно, если гонка закончится слишком быстро.

— Постараюсь не упасть.

Таэлин кивнул и отъехал. Каэл по-прежнему не смотрел на Лёшку. Его бигорн переступал с ноги на ногу, и от него шёл лёгкий пар — видимо, он уже разогрелся перед стартом.

Судья — старый гном с флажком в руке и бронзовым свистком на шее — поднял руку. Толпа затихла. Лёшка услышал, как Брок крикнул что-то с трибуны — кажется, «Давай, Лёшка, жми!» — но слов толком не разобрал. Сердце колотилось где-то в горле. Вспомнился Пашка — как тот говорил перед экзаменами: «Главное — не думать, что будет, если не получится. Просто делай». Хороший совет. Жалко, что Пашка сейчас не здесь.

Флажок упал.

Сизый рванул с места.

Первый круг прошёл спокойно. Сизый шёл ровно, не дёргался, держался в середине группы. Впереди неслись эльфы — их бигорны были быстрее на старте, но Двалин говорил, что они быстро выдыхаются. Орк на чёрном бигорне держался рядом с Лёшкой, дышал тяжело, и его бигорн время от времени косился на Сизого. Гномы отставали — их бигорны были мощные, но не такие резвые, и на поворотах они теряли скорость.

На втором круге начался подъём. Участники взлетели — кто выше, кто ниже. Сизый поднялся плавно, без рывка, и Лёшка чуть не вскрикнул от восторга. Ветер бил в лицо, трасса внизу превратилась в ленту, а толпа — в цветное пятно. Это было совсем не похоже на тренировку. Это было… здорово. По-настоящему здорово. Как будто он летел сам, без бигорна.

Он обошёл гномов на подъёме. Один из них что-то крикнул ему вслед — не злое, скорее одобрительное. Потом — орка, который слишком резко взял вверх и потерял скорость. Его чёрный бигорн заржал и начал снижаться, чтобы отдышаться. Оставались только эльфы. Они шли впереди, крыло к крылу, и их бигорны были быстры. Но Лёшка заметил, что они начали уставать — дыхание сбивалось, движения стали менее плавными, серебряные гривы растрепались. Сизый же шёл как заведённый, ровно и мощно. Как машина. Как старый спортсмен, который знает, как распределять силы.

На третьем круге Лёшка решился. Он наклонился вперёд, сжал бока пятками — и Сизый рванул. Так, как не рвал на тренировках. Видимо, берёг силы для настоящего дела. Они обошли Таэлина на вираже — молодой эльф даже не успел среагировать, только повернул голову и удивлённо раскрыл глаза. Потом — Каэла на прямой. Тот дернул поводья, пытаясь ускориться, но его бигорн уже выдохся.

Финишная черта приближалась. Толпа орала. Брок что-то кричал и размахивал шапкой — Лёшка краем глаза заметил, как зелёный помпон мелькает в воздухе. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Первое место было совсем близко.

И тут Лёшка увидел Гриззла.

Гоблин стоял у края трассы, прямо перед финишной прямой. Как он там оказался — непонятно. Трасса была огорожена, рядом стояли стражники. Но Гриззл как-то пробрался. В руках у него был какой-то предмет — маленький, блестящий, похожий на зеркальце или линзу. Лёшка не успел разглядеть, что это. Гриззл нажал на что-то — и прямо перед Сизым вспыхнул яркий свет. Не огонь — просто ослепительная вспышка, как от магния.

Сизый шарахнулся в сторону. Лёшка чуть не вылетел из седла, но удержался — руки сами вцепились в поводья, ноги сжали бока бигорна. Бигорн заржал, забил крыльями, теряя высоту. На секунду Лёшке показалось, что они сейчас рухнут прямо на толпу. Он увидел, как люди внизу начали разбегаться. Кто-то закричал. Но Сизый выровнялся. Сам. Без команды. Как старый боец, который знает, что делать, даже когда всё идёт не по плану.

Финишную черту они пересекли вторыми. Первым пришёл Каэл — сероглазый эльф даже не обернулся, просто поднял руку, приветствуя трибуны.

Лёшка спрыгнул с седла. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё дрожало. Он нашёл глазами то место, где стоял Гриззл, — но гоблина уже не было. Только примятая трава и запах горелого. Рядом стоял стражник и растерянно оглядывался по сторонам.

Подбежал Брок, за ним — Двалин и Торбьорн. Брок был красный и запыхавшийся, шапка сбилась на затылок.

— Ты видел? — спросил Лёшка, ещё не отдышавшись. — Гриззл. Он что-то бросил. Вспышка. Сизый чуть не упал.

— Я видел, — мрачно сказал Торбьорн. Он был спокоен внешне, но желваки на скулах ходили. — Но доказательств нет. Он уже сбежал. Я видел, как он метнулся в толпу и исчез.

— Вот гад, — выдохнул Брок. — Я же говорил! Я же говорил, что он что-то устроит! Надо было его ещё ночью скрутить и сдать страже!

— Без доказательств стража бы его не задержала, — сказал Торбьорн. — А теперь тем более.

К ним подошёл стражник — тот самый гном, что стоял у ворот в первый день. Вид у него был смущённый.

— Я видел гоблина, — сказал он, потирая затылок. — Но не понял, что он сделал. Думал, просто зевака. А потом — вспышка. Он как сквозь землю провалился. Мы обыщем рынок, но… — он развёл руками, — вы сами знаете, как тут многолюдно.

— Знаем, — сказал Торбьорн. — Но если увидите его ещё раз — сообщите мне. Я с ним сам разберусь.

Стражник кивнул и отошёл. Вид у него был виноватый.

— Второе место — тоже место, — сказал Двалин, похлопав Сизого по шее. Бигорн фыркнул и мотнул головой — кажется, он был недоволен результатом. — Для первого раза это отлично. Ты молодец. И Сизый молодец. Если бы не вспышка, вы бы пришли первыми. Я в этом уверен.

— Я тоже, — сказал Лёшка.

К ним подошёл Таэлин. Молодой эльф выглядел взволнованным — для эльфа это было редкостью.

— Я видел гоблина, — сказал он. — Со стартовой позиции было видно. У него была какая-то линза. Магическая. Такие используют для сигнальных фонарей в Лесах, но он настроил её на максимальную вспышку. Это могло ослепить бигорна. Твой — молодец, что не упал. Мой бы точно рухнул.

— Спасибо, — сказал Лёшка. — Ты не знаешь, где его можно найти?

— Гоблина? Нет. Но я знаю, кто может знать. На рынке есть торговец, старый гремлин по имени Скрип. Он скупает краденые артефакты. Гриззл часто с ним работает. Если Гриззл где-то прячется, Скрип может знать.

— Спасибо, — повторил Лёшка. — Это полезно.

Таэлин кивнул и отошёл. Каэл стоял поодаль, держал своего бигорна под уздцы и смотрел на Лёшку. В его серых глазах что-то мелькнуло — не враждебность, а скорее оценка. Как будто он впервые увидел человека, который заслуживает внимания.

Вечером они сидели в мастерской и обсуждали прошедший день. Брок всё ещё кипятился и порывался немедленно идти на рынок искать Скрипа. Торбьорн остудил его пыл, сказав, что ночью рынок закрыт и гремлина там всё равно нет.

Лёшка сидел у печи и думал. Гриззл не просто хотел насолить. Он проверял. Искал слабое место. И если он продолжит в том же духе, следующая его выходка может закончиться хуже, чем просто проигрыш в гонках. Он уже украл маяк. Теперь попытался сбить бигорна. Что дальше?

Он вспомнил эльфа в синем плаще на ярмарке. Тот странный взгляд. Может, это просто совпадение. А может, Гриззл работает не один. Может, за ним кто-то стоит.

— Нам надо уходить в Леса как можно скорее, — сказал он. — Пока он не придумал что-то ещё. И пока мы не выяснили, на кого он работает.

Торбьорн кивнул.

— Собирайтесь. Послезавтра на рассвете. Я подготовлю припасы.

Брок тут же начал перебирать свои вещи. Флейта, которую он купил на ярмарке, лежала на видном месте — он, кажется, уже пытался на ней играть, потому что она была чуть влажная от слюны. Брок заметил, что Лёшка смотрит на флейту, и смущённо убрал её в карман.

Лёшка достал карту Кирда и разложил её на столе. Эльфийские Леса. Озеро. Окно. Если всё получится, он сможет увидеть Веру. Или Лену. Или даже Пашку. Хотя бы на секунду.

Он провёл пальцем по маршруту. Три-четыре дня пути. Может, быстрее, если повезёт с погодой. А потом — неизвестность. Эльфы не любят чужаков. Но Таэлин, кажется, не был враждебным. Может, это хороший знак.

Он свернул карту и убрал в карман. Завтра — последний день подготовки. А послезавтра — в путь.

Ночью он лежал в своей каморке и смотрел в потолок. Где-то далеко, на границе слышимости, снова раздалось мурлыканье. Теперь он был уверен: это не воображение. Борман шёл. Борман приближался.

И это придавало сил.

Глава 7

После гонок прошло три дня, а Лёшка всё ещё прокручивал в голове тот момент. Вспышка. Сизый шарахается. Земля летит навстречу. И непонятное чувство — даже не страх, а скорее злость на себя за то, что не ожидал. Гриззл ведь уже показал себя. Надо было быть готовым. Надо было смотреть по сторонам, а не только на финишную черту.

Торбьорн сказал не зацикливаться. «Гоблин — это мелочь, — говорил он, помешивая свой вечный чай. Чай он пил из большой глиняной кружки с отбитой ручкой, и эта кружка была, кажется, старше самого Лёшки. — Мелочь, которая хочет казаться большой. Такие либо сами пропадают, либо получают по заслугам. Главное — не дать им залезть тебе в голову. В голове должно быть свободно для работы». Лёшка кивал, но всё равно прокручивал. Наверное, это была особенность его характера: он долго пережёвывал неудачи, прежде чем отпустить. Пашка в таких случаях говорил: «Ты как собака с костью. Брось, она уже невкусная». А Вера добавляла: «Лучше возьми новую кость».

В мастерской было тихо. Торбьорн ушёл к заказчику — какому-то старому гному по имени Дорин, который хотел амулет для внучки, — и вернуться обещал только к вечеру. Лёшка знал таких заказчиков: они всегда долго объясняют, что им нужно, ещё дольше торгуются и в конце концов соглашаются на то, что мастер предложил с самого начала. Торбьорн рассказывал, что Дорин уже три раза менял пожелания: сначала хотел амулет от сглаза, потом — на удачу, а теперь — чтобы внучка замуж вышла. Торбьорн на это сказал, что амулеты не женят, но Дорин не верил.

Брок возился в углу, пытаясь наладить старые меха, которые вчера начали подтравливать воздух. Он пыхтел, ругался шёпотом и время от времени стучал по клапану молотком. Молоток был маленький, деревянный, и стук получался глухой, как будто кто-то бил по подушке. Меха были старые, кожаные, и одна складка прохудилась — Брок пытался залатать её куском сыромятной кожи, но получалось плохо. Кожа не хотела приклеиваться, и Брок уже три раза переделывал заплатку.

— Может, проще новые меха купить? — спросил Лёшка, не оборачиваясь.

— Дядя говорит, что новые стоят как полмастерской. А эти ещё послужат. Просто надо подойти с умом.

— И как, получается с умом?

— Пока нет. Но я работаю над этим.

Лёшка сидел у верстака и вертел в руках тамерий. Пластина была холодная, как всегда. Он доставал её время от времени — просто подержать, почувствовать вес, вглядеться в полустёртый узор. Это стало почти привычкой. Иногда ему казалось, что узор меняется. Что линии складываются в другие фигуры, когда он долго смотрит. Может, это была игра света. А может, тамерий пытался что-то сказать. Торбьорн говорил, что тамерий — не просто металл. Он как старый свиток: текст есть, но прочитать его может не каждый.

— Опять смотришь? — спросил Брок, отрываясь от мехов. Лицо у него было перепачкано сажей, и он вытер лоб рукавом, оставив ещё более грязный след. Теперь он был похож на енота.

— Смотрю.

— И что ты там видишь?

— Пока ничего. Но чувствую — там что-то есть. Как будто пластина ждёт.

— Чего?

— Не знаю. Может, чтобы я был готов. Как в той книжке, которую ты читал, — про меч, который ждал своего героя.

— Я такой не читал.

— Значит, прочитай.

Лёшка отложил пластину и потянулся. Позвоночник хрустнул — он слишком долго сидел в одной позе. За окном начало темнеть. Два солнца клонились к закату, и небо окрасилось в привычный фиолетовый. Где-то далеко громыхнуло — кажется, над горами собиралась гроза. В Аркаде грозы были редкие, но мощные: молнии били не в землю, а куда-то вверх, в небо, как будто земля и небо менялись местами.

— Слушай, Брок, — сказал Лёшка, не оборачиваясь. — А ты не знаешь, почему Торбьорн не говорит о своём прошлом ученике? Ну, о том, который исчез. Я уже неделю хочу спросить, но всё как-то момент не подходящий.

Брок перестал стучать и повернулся. Вид у него стал осторожный — как у человека, который знает, что сейчас зайдёт на минное поле.

— Знаю. Но это не моя тайна. Дядя сам должен рассказать. Если захочет. А он захочет, только если будет уверен, что ты готов это услышать.

— А если не захочет?

— Тогда не расскажет. Ты его знаешь — он как камень. Если решил молчать, никакими клещами не вытащишь. Я однажды пытался. Мне тогда было лет двенадцать, я был глупый и настырный. Так он на меня так посмотрел, что я неделю боялся лишний раз рот открыть. А ты знаешь, что меня трудно заткнуть.

Лёшка вздохнул и снова взял пластину. Он уже понял, что Торбьорн не из тех, кто делится переживаниями. Но что-то в этой истории его цепляло. Предыдущий ученик был человеком. Тоже артефактором. Тоже искал окна. И исчез. Это не могло быть совпадением. Три совпадения подряд — это уже закономерность.

За обедом — ели холодное мясо с хлебом, потому что Торбьорна не было и готовить было некому, — Лёшка снова попытался завести разговор. Они сидели вдвоём в пустой кухне. Брок разложил на столе свои инструменты — он заодно решил почистить флейту, которую купил на ярмарке, и теперь аккуратно протирал её тряпочкой.

— А что за ученик был? — спросил Лёшка как бы между делом, отрезая кусок мяса. — Хоть что-то ты знаешь? Ты же здесь вырос, ты должен был его видеть.

Брок проглотил, запил водой из кружки и помолчал. Потом отложил флейту и вытер руки о штаны.

— Его звали Рем, — сказал он наконец. — Или Ремус. Я точно не помню, я тогда ещё маленький был. Мне, наверное, лет семь исполнилось. Он пришёл в Тар-Дар лет пятнадцать назад. Может, шестнадцать. Такой же, как ты, — упавший. Только он был не из Питера. Он был откуда-то с юга. Из мира, где всегда лето. Он рассказывал про море, про белый песок, про города, построенные на воде. Говорил, что у них дома стояли прямо в море, на сваях, и люди плавали по улицам на лодках. Я слушал, открыв рот. Мне тогда было очень интересно — я дальше Тар-Дара нигде не был, а тут человек из другого мира.

— И что с ним случилось?

— Он учился у дяди. Года два, наверное. Был способный — может, даже способнее тебя. Дядя его хвалил. Не часто, но хвалил. Иногда даже при мне. А дядя при мне редко кого хвалит, ты знаешь. Рем мог зажечь мифрил с закрытыми глазами. Мог настроить три пластины одновременно. Мог работать с эмалью — у него были очень красивые цвета, такие яркие, что глаза резало. А потом Рем нашёл тамерий. Как ты. Только не на рынке — он сам нашёл его, в старых шахтах за городом. Пришёл оттуда грязный, уставший, но счастливый. Говорил, что это судьба.

Брок замолчал и отодвинул тарелку. Есть ему явно расхотелось.

— Однажды он активировал пластину и увидел что-то. Что именно — он никому не рассказывал. Даже дяде. Но после этого стал сам не свой. Перестал есть нормально, перестал спать. Всё время сидел в старой кузнице и что-то делал. Дядя приходил к нему, уговаривал — Рем, отдохни, выспись, потом продолжишь. А он не слушал. Он был упрямый. Очень. Как ты, только в десять раз хуже. Ты хотя бы ешь и спишь. А он забывал. Представляешь? Забывал поесть. Я ему носил хлеб и сыр, а он даже не притрагивался.

— И что потом?

— А потом он просто исчез. В один день. Мы пришли в кузницу — а там никого. Только запах гари и эта пластина на верстаке. Холодная. Он пытался открыть окно. Сам, без посоха, без подготовки. И у него не получилось. Дядя говорил, что при такой перегрузке искра могла просто выжечь его изнутри. Или выбросить куда-то — в другой мир, в межмирье, кто знает.

Брок снова взял кружку и сделал глоток. Рука у него чуть дрожала. Лёшка заметил это, но ничего не сказал.

— Дядя потом неделю молчал. Вообще. Ни слова. Я думал, он заболел. Мама говорила — не трогай его, ему нужно время. А он просто не знал, что сказать. Он считал, что это его вина. Что он не уберёг. Не научил. Не предупредил. Он до сих пор так считает. Поэтому он с тобой такой осторожный. Поэтому не даёт работать с мифрилом без присмотра. Поэтому каждый раз смотрит на тебя так, будто ты сейчас исчезнешь.

Лёшка сидел и переваривал услышанное. Теперь многое становилось на свои места. Почему Торбьорн так напрягается, когда он берёт в руки мифрил. Почему постоянно твердит про осторожность. Почему в его глазах иногда мелькает что-то, похожее на страх. Не за себя — за него, за Лёшку.

— А та пластина? — спросил он. — Та, что осталась от Рема?

— Дядя её спрятал. Не знаю куда. Может, в подвале. Может, вообще выбросил. Я не спрашивал. Эта тема в доме запретная. Мама знает, но никогда не говорит. Даже когда выпьет лишнего на празднике. А она обычно болтливая, когда выпьет. Один раз я попробовал спросить — она так на меня посмотрела, что я сразу заткнулся. У них с дядей это общая боль.

Лёшка кивнул. Теперь он понимал. И ему стало одновременно и легче, и тяжелее. Легче — потому что теперь он знал причину. Тяжелее — потому что эта причина была страшной. И ещё потому, что он видел в Реме себя. Та же пластина тамерия. То же желание открыть окно. Та же неспособность ждать.

Вечером, когда Брок ушёл к себе — он сказал, что хочет ещё попрактиковаться на флейте, пока дядя не вернулся и не начал ругаться на шум, — Лёшка долго сидел в своей каморке и думал. Пластина тамерия лежала перед ним на столе. Он смотрел на неё и вспоминал своё первое видение: гора, снег, человек с посохом. Орвин. Он пытался сделать то же, что и Рем. И у него не получилось.

Два человека. Две неудачи. И оба — артефакторы.

Лёшка взял пластину в руки. Она была холодная, как обычно. Но сегодня он чувствовал её иначе. Как будто она ждала. Как будто внутри неё что-то спало и готовилось проснуться. Может, это просто нервы. А может, тамерий действительно реагировал на его состояние.

Он закрыл глаза и попытался настроиться. Не давить, не требовать. Просто быть рядом. Как с мифрилом в первый раз. Просто сидеть и слушать.

Ничего.

Он попробовал снова. Вспомнил всё, чему учил Торбьорн. Расслабиться. Дышать ровно. Слушать не ушами — искрой. Искра в груди тихо пульсировала, как сердце. Он направил её в ладонь, в пальцы, в пластину.

И вдруг — толчок.

Это было не похоже на видение. Скорее на обрывок чужого сна. Короткий, смазанный, как изображение в старом телевизоре. Он увидел мастерскую. Не эту — другую, больше, светлее. Высокие окна, белые стены, много света. За верстаком стоял человек. Молодой, светловолосый, с уставшими глазами. Он держал в руках мифриловую пластину и что-то шептал. Лёшка не слышал слов, но чувствовал отчаяние. Густое, тяжёлое, как патока. Отчаяние человека, который поставил всё на одну карту и уже знает, что проиграл.

Потом — вспышка. И тишина.

Видение погасло. Лёшка открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Пластина лежала на ладони и была тёплой — впервые за всё время. Не горячей, а именно тёплой, как будто только что из печи.

Он понял, что только что видел Рема.

Не Орвина — того он уже видел раньше, на горе, со сломанным посохом. А именно Рема. В его мастерской. В его последний день.

Утром он решился. Дождался, пока Торбьорн вернётся из кузни — тот уходил рано, проверить заготовки, и вернулся около восьми с мешочком свежих булочек от пекаря, — и подошёл к нему.

— Можно вопрос?

Торбьорн поднял голову. Он как раз наливал себе чай, и пар от кружки поднимался к потолку.

— Валяй.

— Я хочу попробовать активировать тамерий. По-настоящему. Не просто подержать в руках, а войти в видение. Как я делал с Орвином. Но глубже.

Торбьорн поставил кружку. Лицо его не изменилось, но Лёшка заметил, как пальцы чуть сильнее сжали ручку. Побелели костяшки.

— Зачем? Ты уже видел Орвина. Этого достаточно, чтобы понять, что бывает, если поторопиться.

— Я видел кое-что вчера. Мельком. Мне кажется, пластина хранит воспоминания не только Орвина, но и Рема. Твоего прошлого ученика.

В мастерской стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивает печь и как Брок, который возился в углу с флейтой, перестал дышать. Он замер с флейтой у губ и смотрел на них широко раскрытыми глазами.

— Кто тебе рассказал про Рема? — спросил Торбьорн. Голос у него был ровный, но Лёшка услышал в нём что-то новое. Боль. Старую, запрятанную глубоко, как заноза, которую не смогли вытащить.

— Брок. Я спросил — он ответил. Не ругай его. Он не виноват.

Торбьорн повернулся к племяннику. Брок вжал голову в плечи и приготовился к выволочке. Но Торбьорн только вздохнул.

— Я не ругаю, — сказал он. — Рано или поздно ты бы всё равно узнал. Может, и к лучшему, что сейчас. Я сам должен был рассказать. Просто не знал как.

Он сел на лавку, тяжело, как садятся старики, хотя стариком не был. Просто груз прожитых лет иногда давил на плечи сильнее обычного.

— Рем был хорошим учеником. Лучшим. Он схватывал всё на лету. Через месяц работы он делал то, на что у других уходили годы. Я гордился им. Хотя и не говорил этого вслух. Думал, ещё успею. Всегда думал, что успею сказать. А потом он нашёл тамерий. Такую же пластину, как у тебя. И начал копать. Я предупреждал его. Говорил: не спеши, это опасно, тамерий — не игрушка. А он… — Торбьорн махнул рукой. — Ты знаешь, чем это кончилось. Брок тебе, видимо, уже всё рассказал.

— Не всё. Только то, что Рем исчез. Что он пытался открыть окно и у него не получилось.

— Этого достаточно. Остальное — детали.

— Для меня важны детали. Я хочу понять, в чём была его ошибка. Чтобы не повторить.

Торбьорн долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к старому сундуку в углу мастерской — тому самому, обитому медными полосами, — и достал оттуда шкатулку. Маленькую, деревянную, с медными уголками. Уголки позеленели от времени. Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежала пластина тамерия — почти такая же, как у Лёшки, только более тёмная и с другим узором. Узор был резче, жёстче — геометрические линии, пересекающиеся под прямыми углами. Никаких плавных изгибов, только углы.

— Это пластина Рема, — сказал Торбьорн. — Я сохранил её. Думал, может, когда-нибудь пойму, что пошло не так. Но так и не понял. Пятнадцать лет она лежит в этом сундуке, и я ни разу не смог заставить себя к ней прикоснуться. Может, у тебя получится.

Лёшка взял пластину в руки. Она была холоднее, чем его. И тяжелее. Или это только казалось. Металл был тёмный, почти чёрный по краям, и от него шёл слабый запах — не то гари, не то озона. Запах старой беды.

— Я попробую. Но не здесь. В старой кузнице. Там спокойнее. И там никто не помешает.

— Я пойду с тобой, — сказал Торбьорн. — Хватит с меня учеников, которые работают в одиночку. Один раз я это уже проспал. Второго раза не будет.

Они собрались быстро. Торбьорн взял посох Хранителя — на всякий случай, — а Лёшка захватил свою пластину и пластину Рема. Брок хотел пойти с ними, но Торбьорн сказал: «Ты останешься. Если что-то пойдёт не так, ты знаешь, что делать». Брок кивнул, хотя было видно, что ему не по себе. Он проводил их до двери и долго стоял на пороге, глядя вслед.

В старой кузнице было холодно. Ветер задувал в разбитое окно, и где-то в углу позвякивал всё тот же кусок жести — старый знакомый. Лёшка уже привык к этому звуку. Он даже находил его успокаивающим — что-то постоянное в меняющемся мире.

Он сел на свой привычный ящик. Ящик скрипнул под ним — доски рассохлись и давно просили замены. Положил обе пластины перед собой — свою и Рема. Они лежали рядом, и было видно, какие они разные. Одна — с плавным узором, как вода. Другая — с резким, как сломанные ветки.

Торбьорн встал у него за спиной.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — не теряй связь с реальностью. Помни, где ты. Держись за что-то настоящее. Это самое важное правило при работе с тамерием.

— За что?

— За что угодно. За голос. За холод. За запах. Что угодно, что вернёт тебя обратно. Тамерий затягивает, как трясина. Если уйдёшь в видение слишком глубоко, можешь не вернуться. Рем, я думаю, именно это и случилось. Он ушёл так глубоко, что потерял дорогу назад.

Лёшка кивнул. Закрыл глаза. Положил руки на пластины — левую на свою, правую на пластину Рема. Металл был холодный, и он чувствовал, как холод поднимается по пальцам к запястьям.

И мир исчез.

Сначала была темнота. Полная, абсолютная, как будто он нырнул в глубокую воду и ещё не достиг дна. Потом — свет. Резкий, яркий, как от сотни свечей. Лёшка зажмурился, хотя и так сидел с закрытыми глазами. В висках застучало.

Когда свет немного утих, он увидел мастерскую.

Она была не похожа на мастерскую Торбьорна. Большая, с высоким потолком и огромными окнами, через которые лился солнечный свет — яркий, белый, как в южных широтах. Стены были выкрашены в светлый цвет, и от этого комната казалась ещё больше. На подоконниках стояли горшки с какими-то растениями — не то цветами, не то пряными травами. Пахло нагретым деревом и чем-то сладким — может, смолой.

За верстаком стоял Рем.

Он был молодой — может, лет двадцать пять, не больше. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и прилипли к влажному лбу. Рукава рубахи закатаны до локтей, и были видны руки — сильные, с длинными пальцами, типичные руки ювелира. Он работал с мифрилом — пластина светилась в его руках мягким серебристым светом, и он что-то нашёптывал, как будто уговаривал металл слушаться. Со стороны это выглядело почти как молитва.

Лёшка попытался рассмотреть, что именно он делает. Узор на пластине был сложный — не спираль, не круги, а что-то вроде сети, с множеством пересечений и узлов. Такой узор Лёшка никогда не видел. Он был чужим. Не гномьим, не эльфийским — каким-то третьим, незнакомым. Может, из родного мира Рема. Может, он сам его придумал.

Рем работал долго. Час, может, два. Время в видении текло странно — то ускорялось, то замедлялось, как будто кто-то крутил ручку настройки. Потом он отложил мифрил и достал другую пластину. Тамерий. Свой тамерий — тот самый, с резким угловатым узором.

Он положил его рядом с мифрилом и начал настраивать. Так же, как учил Лёшку Торбьорн — две пластины, два металла, нужно свести их в унисон. Но Рем делал это иначе. Он не просто настраивал — он вливал в тамерий искру. Много искры. Слишком много. Лёшка видел, как голубой свет стекал с его пальцев и впитывался в металл, как вода в сухую землю.

— Остановись, — прошептал Лёшка, хотя знал, что Рем его не услышит. — Остановись, нельзя столько.

Рем не слышал. Он продолжал. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах уже горел тот самый огонь — огонь одержимости. Такой же Лёшка видел у себя в зеркале после долгих часов работы. Только у Рема он был ярче. Горячее. Опаснее.

Пластины засветились. Сначала — ровным голубым светом. Потом свет стал ярче, резче, и в воздухе что-то затрещало. Как будто рвалась ткань. Лёшка почувствовал запах озона — резкий, как после грозы.

Рем засмеялся. Не радостно — нервно, как смеются люди, которые слишком долго шли к цели и уже не верят, что дойдут. Это был смех на грани истерики. Лёшка слышал такой смех однажды — у Пашки, когда тот трое суток не спал перед защитой диплома. Только у Пашки он был тише.

А потом раздался треск.

И всё погасло.

Лёшка открыл глаза. Он сидел на полу старой кузницы. Ящик валялся рядом, опрокинутый. Торбьорн стоял на коленях и держал его за плечи. Лицо у старого гнома было белое как мел.

— Ты вернулся, — сказал он. Голос у него был хриплый, как будто он кричал и сорвал горло. — Ты вернулся. Я думал, всё. Думал, опять.

— Я видел его. — Лёшка облизал пересохшие губы. Во рту был привкус металла. — Видел Рема. В его мастерской. Он работал с мифрилом и тамерием.

— Что он делал?

— Настраивал их вместе. Хотел открыть окно. Но он влил слишком много искры. Всю, что у него была. Она вышла из-под контроля. Я видел, как это случилось. Видел вспышку.

Торбьорн долго молчал. Потом сел на пол рядом с Лёшкой и потёр лицо руками. Руки у него дрожали — Лёшка впервые видел, чтобы у Торбьорна дрожали руки.

— Я знал, — сказал он наконец. — Знал, что он поторопился. Но не знал, как именно. Тамерий и мифрил вместе — это безумие. Они усиливают друг друга, но если переборщить, искра идёт вразнос. Как пожар в кузнице: сначала горит ровно, потом вспыхивает — и всё, поздно тушить. Я ему говорил. А он не слушал.

— Почему он это сделал?

— Потому что хотел быстрее. Как и ты. — Торбьорн посмотрел на Лёшку долгим, изучающим взглядом. — Вы похожи. Оба упрямые. Оба талантливые. Оба не умеете ждать. Разница только в том, что ты пока слушаешь меня. А он перестал. Он думал, что уже всё знает. Что я просто старый перестраховщик, который зря тормозит. А я не тормозил. Я просто видел, к чему всё идёт.

— Я не перестану, — сказал Лёшка. — Слушать. Я не перестану.

— Знаю. Потому и помогаю.

Они вернулись в мастерскую. Торбьорн шёл медленно, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Лёшка тоже чувствовал себя выжатым — видение забрало почти все силы, и ноги подкашивались. Брок встретил их на пороге — он, оказывается, всё это время стоял у двери и ждал. Увидев Лёшку, он выдохнул с облегчением. Вид у него был такой, будто он сам не спал неделю.

— Ну что? Ты жив? Выглядишь не очень.

— Жить буду, — сказал Лёшка. — И знаю теперь, чего нельзя делать. Это уже кое-что.

— Чего именно?

— Нельзя соединять мифрил и тамерий напрямую. И нельзя вливать в тамерий слишком много искры. Это как бензин в костёр — сначала горит, потом взрывается.

— Бензин? — переспросил Брок.

— Горючая жидкость. Из моего мира.

— А, понятно. У нас такой нет. У нас есть масло, оно тоже горит, если сильно нагреть.

Вечером Лёшка снова сидел над пластинами. Своей и Рема. Два тамерия лежали рядом на верстаке. Они были разные: один — с плавным узором, второй — с резким. Но оба хранили воспоминания. Оба были частью чьей-то истории.

Брок сидел рядом и пытался играть на флейте. Получалось уже почти сносно — он выучил простую мелодию, что-то вроде колыбельной. Торбьорн дремал в кресле у печи. В мастерской было тепло и тихо.

Лёшка думал. Рем пытался соединить мифрил и тамерий напрямую. Это была ошибка — так сказал Торбьорн. Прямое соединение даёт слишком большую нагрузку на искру, и она не выдерживает. Но что, если не соединять, а разделить? Настроить их по отдельности, а потом использовать вместе, но не сливая? Как два отдельных контура, которые работают на один выход, но не касаются друг друга?

Он взял лист бумаги и начал чертить. Карандаш скрипел по бумаге, и этот звук смешивался с флейтой Брока в странную, но не противную мелодию. Схема получалась сложная: два контура, два резонатора, но один выход. Как двухтактный двигатель — цилиндры работают по очереди, а колёса крутятся вместе. Может, так получится избежать перегрузки? Может, Рем просто не додумался до этого? Или додумался, но не успел проверить?

Торбьорн подошёл — он проснулся и теперь стоял у Лёшки за спиной, разглядывая чертёж. Долго молчал, потом взял карандаш и что-то подправил в одном из контуров.

— Интересно, — сказал он. — Ты думаешь, это сработает?

— Не знаю. Но попробовать можно. Если разделить контуры, нагрузка будет меньше. Искра не пойдёт вразнос.

— Пробуй. Только на этот раз — с моим присмотром. И на малой мощности. Никаких полных включений, пока не убедимся, что схема стабильна. Я не хочу снова сидеть на полу и думать, что ты не вернёшься.

— Договорились.

Торбьорн ещё раз посмотрел на чертёж и покачал головой.

— Знаешь, что бы сказал Рем, если бы увидел эту схему?

— Что?

— «Почему я до этого не додумался?» — Торбьорн усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Он был умный. Очень умный. Но иногда самый умный человек не видит простого решения, потому что ищет сложное. А ты ищешь простое. Это хорошо. Это правильно.

Ночью Лёшка лежал в постели и думал о Реме. О том, как он смеялся перед вспышкой. Нервный смех человека, который слишком долго шёл к цели и уже не верил, что дойдёт. Или, наоборот, верил слишком сильно — и эта вера его ослепила.

Лёшка понимал его. Он и сам иногда чувствовал такое — когда тренировки казались бесконечными, когда успехи были слишком маленькими, а цель — слишком далёкой. Но была разница. Рем был один. У него не было Брока, который приносил бы ему еду и напоминал, что надо поспать. Не было Торбьорна, который стоял бы за спиной и говорил: «Не спеши». Не было Пашки, который ждал на корабле. Не было Веры и Лены.

И не было Бормана, который шёл по межмирью и мурлыкал свою бесконечную песню.

Лёшка закрыл глаза. Где-то далеко, на границе слышимости, снова раздалось это мурлыканье. Теперь он был уверен: это не воображение. Борман действительно где-то рядом. Может быть, ближе, чем кажется.

Утром он проснулся с твёрдым намерением попробовать новую схему. Но сначала — завтрак. Торбьорн сегодня расстарался и сделал омлет из яиц горных куропаток, с зеленью и крупной серой солью. Омлет получился пышный, золотистый, и пах он так, что у Лёшки засосало под ложечкой ещё до того, как он сел за стол.

Брок уплетал за обе щеки и одновременно пытался наигрывать на флейте что-то похожее на гамму. Получалось уже не так противно, как в первые дни, — по крайней мере, стёкла не дребезжали. Торбьорн даже не сделал замечания, а это было высшей формой одобрения.

— Сегодня пробуем раздельную настройку, — сказал Лёшка, когда они закончили есть.

— Я помогу, — тут же вызвался Брок. — Буду держать приборы. Или записывать. Или просто молчать и не мешать. Я умею молчать, честно.

— Молчать и не мешать — это идеально, — сказал Торбьорн.

В мастерской они расставили всё по местам. Две пластины тамерия — Лёшкина и Рема — лежали на верстаке, разделённые деревянной линейкой, как будто линейка могла помешать им взаимодействовать. Рядом — мифриловый усилитель, который Лёшка сделал неделю назад. И посох Хранителя, прислонённый к стене, на всякий случай. Торбьорн сказал, что посох может стабилизировать поле, если что-то пойдёт не так. Лёшка надеялся, что не понадобится.

Брок сел в углу, стараясь действительно молчать и не мешать. Он даже флейту отложил в сторону, чтобы не было соблазна.

Лёшка сел за верстак и положил руки на пластины. Левая — на свою, правая — на пластину Рема. Торбьорн встал у него за спиной. Молча.

— Начинай, — сказал он. — Медленно. Без спешки. Помни про Рема.

Лёшка закрыл глаза. Настроился сначала на свою пластину. Её вибрация была уже знакомой — слабая, но ровная, как пульс здорового человека. Потом — на пластину Рема. Та отозвалась иначе: резче, жёстче, с каким-то дребезжанием. Как будто пластина помнила не только Рема, но и его ошибку. Как будто внутри неё до сих пор что-то дрожало.

Он начал поднимать мощность. Медленно, по чуть-чуть. Искра текла из его ладоней в металл, и пластины начали светиться — каждая своим светом. Своя — голубым, как обычно. Рема — зеленоватым, холодным, как болотный огонь.

— Держи ровно, — сказал Торбьорн. — Не ускоряйся.

Лёшка держал. Это было трудно — две пластины требовали разного подхода, и удерживать их одновременно было всё равно что пытаться гладить кота и собаку разными руками. Кот мурлычет и хочет, чтобы его гладили медленно, а собака вертится и требует скорости. Но Лёшка держал. Руки начали дрожать от напряжения, но он держал.

Потом он начал подключать усилитель — осторожно, на минимальной мощности. Мифрил зазвенел — высоко и чисто, как всегда. И тут что-то пошло не так.

Зелёный свет от пластины Рема стал ярче. Не постепенно — рывком. Слишком ярче. Он начал пульсировать — не ровно, а с перебоями, как больное сердце, которое то замирает, то бьётся слишком быстро. Лёшка попытался снизить мощность, но пластина не слушалась. Она втягивала искру сама, как насос. Как будто внутри неё была пустота, которая хотела заполниться.

— Выключай! — крикнул Торбьорн.

Лёшка попытался убрать руки, но не смог. Пластина держала его. Между ладонями и металлом пробегали голубые искры, и воздух в мастерской стал плотным, как перед грозой. Запахло озоном.

Торбьорн схватил посох и с размаху ударил им по верстаку. Раздался гул — низкий, мощный, от которого заложило уши. Пластины вздрогнули, как живые, и погасли. Лёшка отшатнулся и упал бы со стула, если бы Брок не подхватил его сзади. Гном был на удивление сильным для своего роста.

Несколько секунд все молчали. Слышно было только тяжёлое дыхание Лёшки и потрескивание печи. Потом Торбьорн сказал:

— Пластина Рема испорчена. Она впитала его ошибку и теперь реагирует на любую попытку настройки. Это как эхо — звука уже нет, а отражение осталось. Её нельзя использовать в работе. По крайней мере, пока.

— Жалко, — сказал Лёшка, потирая ладони. Они были красные, как после долгой работы с горячим металлом. Кожа горела, и он подумал, что надо будет попросить у Торбьорна мазь от ожогов.

— Не жалко. Это опыт. Теперь ты знаешь, что бывает, если поторопиться. И знаешь, что такое пластина с памятью ошибки. Это ценные знания. За них многие мастера отдали бы год работы.

— Знания, от которых болят руки.

— Все настоящие знания болят. — Торбьорн поставил посох обратно к стене. — Иначе это не знания, а просто слова из книжки.

Лёшка кивнул. Он действительно знал. И теперь ещё лучше понимал, почему Торбьорн так осторожен. Это был не просто характер. Это был опыт. Опыт потери.

Вечером он снова сидел в старой кузнице. Один. Пластина Рема лежала перед ним — холодная, тёмная, молчаливая. Он не пытался её активировать. Просто смотрел. Думал.

Рем был талантливее его. Рем работал с мифрилом через месяц после начала обучения. Рем мог бы стать великим артефактором. Но он поторопился. И исчез. Оставил после себя только пластину, которая до сих пор дрожит от его ошибки.

Лёшка не хотел исчезать. Он хотел найти друзей и вернуться домой. И для этого нужно было не торопиться. Как бы ни хотелось обратного.

Он убрал пластину Рема в карман — не для работы, просто чтобы помнить. Потом встал и пошёл обратно в мастерскую. В кармане лежали две пластины: одна — его, другая — Рема. Одна — надежда, другая — предупреждение.

На полпути он остановился и посмотрел на небо. Два солнца уже сели, и небо стало фиолетовым, как всегда. Но сегодня на нём были звёзды. Яркие, незнакомые, чужие. И где-то там, за этими звёздами, был Пашка. Был его корабль. Была дорога, которую Лёшка ещё не прошёл.

Он вздохнул и пошёл дальше. Завтра будет новый день. И новая попытка. Но уже без чужих ошибок. Со своими собственными — но это уже другое. Свои ошибки хотя бы можно исправить.

У двери мастерской его ждал Брок. Он сидел на ступеньке и вертел в руках флейту.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего. Просто смотрел на звёзды.

— Красивые сегодня.

— Ага.

Они посидели молча. Потом Брок сказал:

— Знаешь, я рад, что ты не Рем. Ты другой. Ты слушаешь.

Лёшка ничего не ответил. Просто кивнул. И они пошли в дом.

Глава 8

После случая с пластиной Рема Лёшка стал спать чутко.

Не то чтобы он специально прислушивался к каждому шороху. Просто организм сам перестроился. Раньше он мог уснуть под стук молота или под треск печи — Торбьорн иногда работал допоздна, и этот звук даже успокаивал. А теперь просыпался от малейшего скрипа. Брок говорил, что это нормально. «Ты теперь как гном, — сказал он однажды за завтраком, накладывая себе кашу. — Мы все так спим. Потому что никогда не знаешь, кто захочет залезть в мастерскую ночью. Конкуренты, воры, гремлины. Один раз к дяде пытался залезть бывший ученик. Обиделся, что его выгнали. Разбил окно, хотел украсть инструменты. Дядя его поймал и держал за шкирку, пока стража не пришла. С тех пор я сплю вполглаза». Лёшка не считал это комплиментом, но и не спорил.

В ту ночь он проснулся около двух. Часов у него не было — он вообще потерял счёт времени с тех пор, как попал в Аркаду, — но он уже научился определять время по тому, как светят звёзды в щель под потолком. Если свет падал на левый угол — глубокая ночь. Если на правый — близился рассвет. Сейчас свет падал на левый угол.

Разбудил его не звук, а ощущение. Что-то изменилось в воздухе. Он стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. И пахло иначе — не углём и окалиной, а чем-то кисловатым. Так пахнет старая медь, которую долго не чистили. И ещё — едва заметный запах масла. Машинного масла, которым смазывают шестерёнки. Лёшка знал этот запах по мастерской в Питере, когда они с Пашкой чинили старый бормашину.

Он сел на кровати и прислушался.

Тишина. Но неправильная. Обычно в мастерской что-то шуршало, потрескивало, вздыхало — печь никогда не затухала полностью, и по трубам время от времени пробегал ветер. Сейчас было тихо, как в погребе. Даже сверчок, который жил где-то в углу и трещал каждую ночь, замолчал. Сверчки вообще чувствуют опасность — это Лёшка знал ещё с детства. Если сверчок молчит, значит, рядом кто-то чужой.

Он сунул ноги в ботинки — те самые, питерские, которые уже порядком износились и просили замены, — накинул куртку и вышел в коридор. Пол был холодный, и он ступал осторожно, стараясь не шуметь. У Брока он научился ходить почти бесшумно. Гномы вообще умеют передвигаться тихо, несмотря на свой вес и сапоги. Брок говорил, что это врождённое. «Мы живём в горах, — объяснял он. — Там каждый неосторожный шаг может вызвать обвал. Вот и научились».

Дверь в мастерскую была приоткрыта.

Он точно помнил, что Торбьорн запирал её на оба засова. После прошлого визита Гриззла это стало правилом: вечером мастер запирал дверь, проверял окна и только потом шёл спать. Лёшка сам видел, как он это делал, стоял рядом и держал свечу. Оба засова были задвинуты. Торбьорн ещё дёрнул дверь для проверки и сказал: «Порядок». А теперь дверь стояла приоткрытой, и из щели пробивался слабый свет — не от печи, а какой-то другой, холодный, голубоватый. Как в тот раз.

Лёшка прижался к стене и заглянул в щель.

В мастерской было трое. Не один, как в прошлый раз, а трое. Это он понял сразу, хотя видел только спины и тени.

Гриззл стоял у верстака. Эту фигуру Лёшка узнал бы из тысячи — тощий, сутулый, с длинным носом и дёргающейся головой. Он рылся в инструментах, быстро и сосредоточенно, и тихо ругался сквозь зубы. Кажется, он искал что-то конкретное и не мог найти. Его руки перебирали амулеты, откладывали в сторону, хватали новые. Он явно нервничал.

Рядом с ним стоял высокий человек в тёмном плаще с капюшоном. Лица не было видно, только руки — длинные, бледные, с тонкими пальцами. Эти пальцы держали светящийся камень, который и давал тот самый холодный голубой свет. Пальцы были совершенно неподвижны, как у статуи. Камень висел в воздухе, и свет от него был ровный, без дрожи. Это говорило о хорошей выдержке — или о том, что владелец камня вообще не волновался.

Третий стоял у двери. Лёшка видел только его силуэт. Коренастый, широкоплечий, с чем-то тяжёлым в руке. То ли дубинка, то ли короткий меч. Силуэт был неподвижен, как скала. Так стоят люди, которые привыкли к дракам и знают, что их работа — не думать, а слушать команды.

— Где она? — спросил высокий. Голос у него был низкий, спокойный, почти ленивый. Так говорят люди, которые привыкли отдавать приказы и знают, что им подчинятся. Он не повышал тона, но каждое слово звучало весомо, как удар молота по наковальне.

— Должна быть здесь, — прошипел Гриззл. — Он всегда держит её на верстаке. Я видел. Такая тёмная, с узором. Он с ней работает каждый вечер.

— Ты ошибся. Её здесь нет.

— Значит, он её спрятал. Может, в сундуке. Или в подвале. Я проверю.

— У нас нет времени. Бери что есть и уходим.

— Но Магистр сказал — тамерий! — Гриззл повысил голос, и высокий резко обернулся к нему. Гоблин сразу осёкся и съёжился.

— Я знаю, что сказал Магистр, — всё так же спокойно произнёс высокий. — И я знаю, что мы здесь делаем. Не надо мне напоминать.

Лёшка замер. Тамерий. Они искали тамерий. Его пластину. Или пластину Рема. Или обе. Значит, Гриззл уже рассказал им про пластины. И про посох. И про всё остальное. Что ещё он успел разболтать?

Он попятился и наткнулся на кого-то.

Брок.

Гном стоял за его спиной, тоже в ночной рубахе, и держал в руке флейту. Видимо, схватил первое, что попалось под руку. Вид у него был испуганный, но решительный — такой, как у человека, который боится, но готов действовать. Он молча кивнул Лёшке и сжал флейту, как дубинку. Флейта была костяная, тонкая — много ей не навоюешь, но Броку, кажется, было всё равно.

— Там трое, — прошептал Лёшка, наклонившись к самому уху гнома. — Гриззл и двое с ним. Один высокий, в плаще. Второй — короткий, широкий, с дубинкой. Они ищут тамерий.

— Тамерий? Откуда они знают про тамерий?

— Гриззл рассказал. Он уже здесь был.

— Что делать?

Лёшка подумал. Будить Торбьорна? Пока добежишь до его комнаты, пока разбудишь — эти трое уже уйдут. И унесут с собой всё, что захотят. Или, что хуже, заметят их и нападут первыми. Внезапность была на их стороне. Пока.

— Возьми молот, — сказал он Броку. — Тихо. Я отвлеку их разговором. Ты бей по двери. Громко. Пусть думают, что нас много.

— А если не получится?

— Тогда беги за Торбьорном. Кричи что есть сил. Он спит чутко.

— Как гном?

— Как гном.

Брок кивнул и исчез в темноте — неслышно, как умеют только гномы. Лёшка выдохнул, сосчитал до трёх и толкнул дверь.

— Опять ты, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Получилось не очень, но достаточно громко.

Гриззл вздрогнул и обернулся. В его руке Лёшка увидел свой второй маяк — тот самый, с усилителем, который он сделал неделю назад. Гоблин явно не ожидал, что его застукают дважды. Его глаза забегали по сторонам — он прикидывал, как быстро сможет добраться до окна. Судя по тому, как он дёрнулся, план побега у него был готов заранее.

— Хватай его, — сказал высокий. Он даже не обернулся. Просто отдал команду и продолжал стоять, как стоял.

Короткий наёмник двинулся к Лёшке. Он действительно был широкий, как шкаф, и двигался быстро, несмотря на свой вес. В руке у него была дубинка — обмотанная кожей, с металлическим набалдашником. Пол качнулся под его шагами. Лёшка попятился, лихорадочно соображая, что делать. Бежать? Драться? Чем? Молотка под рукой не было. Он схватил с верстака первое, что попалось — это оказался резец с длинной ручкой. Не бог весть что, но хоть что-то.

И тут Брок ударил молотом по двери.

Звук получился такой, будто рухнула половина мастерской. Оглушительный грохот прокатился по коридору и отозвался эхом где-то в глубине дома. Наёмник на секунду замер, обернулся на звук — и этого хватило. Лёшка не стал ждать. Он схватил с верстака молоток для чеканки — небольшой, но тяжёлый, с узким бойком — и швырнул в Гриззла. Молоток попал гоблину в плечо. Гриззл взвизгнул тонко, по-поросячьи, и выронил маяк. Маяк покатился по полу и закатился под верстак, в груду металлической стружки.

— Уходим! — крикнул высокий. В его голосе впервые появились эмоции — раздражение и, кажется, тревога.

Наёмник рванул к окну, но Лёшка успел схватить его за плащ. Плащ был скользкий, холодный на ощупь — не ткань, а что-то другое, похожее на тонкую кожу или на очень плотный шёлк. Лёшка вцепился в него, но пальцы соскальзывали. Наёмник развернулся и замахнулся дубинкой. Лёшка пригнулся — дубинка просвистела над головой и врезалась в стену, оставив глубокую выбоину в камне. Посыпалась штукатурка, мелкие осколки брызнули в стороны. Брок снова ударил молотом — на этот раз по полу, и грохот разнёсся по всему дому. Где-то на улице залаяла собака.

Гриззл уже сидел на подоконнике, свесив ноги наружу. Высокий стоял рядом и помогал ему спуститься — одной рукой держал его за шиворот, другой упирался в раму. Двигался он быстро, но без суеты, как человек, который делал это много раз.

— Маяк! — крикнул Гриззл, оглядываясь. — Маяк остался!

— Бросай! — приказал высокий.

Наёмник бросил дубинку — просто швырнул её в Лёшку и прыгнул к окну. Лёшка едва успел увернуться. Дубинка упала на пол с глухим стуком и откатилась к стене. Через секунду все трое были на улице. Лёшка бросился к окну, но увидел только три тени, которые быстро удалялись по переулку в сторону городской стены. Тени мелькнули у старого дуба и исчезли за поворотом. Только топот ног ещё слышался несколько секунд, а потом и он стих.

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Вошёл Торбьорн с молотом в руке — на этот раз боевым, не рабочим. Молот был старый, с длинной рукоятью, обмотанной потрескавшейся кожей, и бойком, покрытым рунами. Руны слабо светились в темноте красноватым светом. Лёшка никогда не видел этот молот раньше. Видимо, Торбьорн доставал его только в крайнем случае.

— Кто? — спросил он. Голос был низкий, хриплый со сна, но спокойный. Он не выглядел испуганным. Скорее раздражённым. Как человек, которого разбудили среди ночи по глупой причине.

— Гриззл, — сказал Лёшка, всё ещё пытаясь отдышаться. — И двое с ним. Высокий в плаще и короткий наёмник с дубинкой.

— Высокий? Как выглядел?

— Лица не видел. Капюшон. Но руки бледные, длинные пальцы, как у пианиста. Голос спокойный, ровный. Как будто он тут хозяин. Он говорил про тамерий. И про Магистра.

Торбьорн нахмурился. Он подошёл к окну, осмотрел подоконник — нет ли следов, — потом наклонился и поднял что-то с пола. Маленький металлический предмет.

— Это эльфийская работа, — сказал он, разглядывая находку. — Видишь узор? Лист дуба и три звезды. Такой знак носят только те, кто служит в Доме Теней.

— Что это за Дом?

— Эльфийская разведка. Официально они охраняют границы Лесов от чужаков и следят за порядком. Неофициально — собирают информацию, следят за артефакторами, ищут окна между мирами. И иногда крадут чужие разработки. Я думал, это слухи. Ну, знаешь, байки, которыми пугают молодых мастеров. Не ходи в Леса, а то эльфы украдут твои секреты. А теперь, похоже, это правда.

Лёшка вспомнил эльфа в синем плаще на ярмарке. Тот самый взгляд — узнающий, оценивающий. Эльф смотрел на него секунды три, не больше, а потом отвёл глаза и растворился в толпе. Тогда Лёшка подумал, что это простое любопытство. Мало ли, человек на ярмарке — редкость. Но теперь всё складывалось иначе.

— На ярмарке был эльф, — сказал он. — В синем плаще. Он смотрел на меня. Я ещё подумал — странно, чего ему надо. А потом он исчез, и я забыл.

— Синий плащ — это цвет Дома Теней, — сказал Торбьорн. — Значит, они следили за тобой. Возможно, с того самого дня, как ты пришёл в город. Возможно, даже с храма. Если Хранитель дал тебе посох, это не могло пройти незамеченным. Такие вещи чувствуются за много лиг.

— Зачем я им? Что им от меня нужно?

— Ты артефактор. Человек-артефактор — это вообще редкость, почти легенда. А человек-артефактор с посохом Хранителя — это уникум. Такого не было уже несколько сотен лет. Ты можешь то, чего не могут эльфы. И они хотят это использовать. Или хотя бы не дать использовать тебе. Понимаешь? Ты для них — инструмент. Или угроза. В зависимости от того, что решит их начальство.

Брок всё ещё стоял с молотом в одной руке и флейтой в другой. Вид у него был взъерошенный и слегка ошарашенный. Шапка съехала на одно ухо, помпон болтался где-то у плеча. Ночная рубаха была перепачкана сажей — видимо, он испачкался, пока пробирался в темноте.

— Я думал, эльфы — хорошие, — сказал он растерянно. — Ну, не все, но в основном. Они же союзники. На ярмарке они торгуют, улыбаются, флейты продают.

— Эльфы — не хорошие и не плохие, — сказал Торбьорн. — Они — политики. У них свои интересы. И если для их интересов нужно украсть маяк у артефактора, они украдут. Если нужно нанять гоблина, чтобы он сделал грязную работу, — наймут. Если нужно убить — убьют. Дом Теней именно этим и занимается. Они не воины и не торговцы. Они тени. Их никто не видит, пока они сами не захотят показаться.

— А Гриззл? Он теперь работает на эльфов?

— Похоже на то. Мелкий жулик, который хочет выслужиться перед большими хозяевами. Таких, как он, используют для чёрной работы. Он думает, что станет важным, получит место при дворе или хотя бы мешок золота, а на самом деле он просто инструмент. Одноразовый. Когда он перестанет быть полезен, его выбросят. Или уберут, чтобы не болтал лишнего.

Лёшка подобрал маяк. Тот был цел, только чуть поцарапан с одного края — видимо, ударился о ножку верстака, когда падал. Он вытер его о рукав и положил на место. Потом подошёл к окну и выглянул наружу.

Переулок был пуст. Только ветер гонял пыль по мостовой да где-то вдалеке лаяла собака — та самая, что проснулась от шума. Обычная ночь в Тар-Даре. Тихая, спокойная. Только теперь всё изменилось. За ними следили. И те, кто следил, были готовы нанять гоблина, вломиться в мастерскую ночью и украсть амулеты. Это был уже не просто интерес. Это была охота.

— Что будем делать? — спросил Лёшка.

Торбьорн потёр переносицу — жест, который Лёшка уже хорошо знал. Он означал, что мастер обдумывает варианты и ни один ему не нравится.

— Для начала — усилим защиту. У меня есть старый амулет. Он создаёт барьер вокруг дома. Раньше я его не использовал — слишком много энергии жрёт, да и повода не было. Но теперь, похоже, придётся.

Он подошёл к сундуку — тому самому, где хранилась пластина Рема, — и достал оттуда амулет. Большой, размером с ладонь, с крупным мутным камнем в центре. Камень был тёмно-синий, почти чёрный, и внутри него что-то медленно двигалось, как дым в закрытой банке. Торбьорн держал его осторожно, двумя руками.

— Это амулет моего отца. Он делал его для защиты от воров, ещё когда мы жили в восточном посёлке. Там было неспокойно — шахты привлекали всякий сброд. Амулет активируется просто: кладёшь руку и даёшь искру. Но расход большой. Одного заряда хватает на ночь, не больше. К утру он выдыхается.

— А днём?

— Днём мы и так здесь. Днём они не полезут. Слишком много свидетелей. Тар-Дар — не то место, где можно грабить мастерские среди бела дня. Соседи мигом вызовут стражу. У нас тут с этим строго.

Торбьорн положил амулет на стол и положил на него ладонь. Камень засветился ровным синим светом, и по стенам пробежала дрожь — лёгкая, едва заметная, как будто дом вздохнул. Лёшка почувствовал, как воздух стал плотнее, и в ушах появился тихий звон. Потом всё успокоилось.

— Теперь никто не войдёт, пока амулет работает. По крайней мере, не через дверь или окно.

— А через крышу? — спросил Брок.

— Через крышу тоже. Барьер накрывает весь дом. Как купол. Как шапка, только невидимая.

Брок с сомнением посмотрел на потолок. Потом на амулет. Потом снова на потолок.

— А если они проберутся через подвал?

— Через подвал они могут попробовать, — признал Торбьорн. — Но там у меня стоит стальная дверь с тремя замками. И ещё один амулет, поменьше, но тоже рабочий. Я его поставил после первого раза, когда Гриззл залез. Забыл тебе сказать.

— Ты много чего забываешь мне сказать, — проворчал Брок.

— Я не забываю. Я экономлю информацию. Всему своё время. Будешь знать слишком много — будешь плохо спать.

— Я и так плохо сплю.

— Значит, уже знаешь достаточно.

Лёшка стоял у верстака и смотрел на маяк. Гриззл охотился именно за ним — это было ясно. Зачем гоблину понадобился его усилитель? Чтобы продать эльфам? Или чтобы использовать самому? И что ещё важнее — что нужно эльфу из Дома Теней? Зачем им тамерий?

Он вспомнил Таэлина. Молодой эльф с гонок, который подошёл к нему перед стартом и сказал: «Я слышал, ты артефактор». Тогда это звучало как простое любопытство. Теперь — как разведка. И его совет найти Скрипа — это была помощь или ловушка? Может, Таэлин специально направил их к гремлину, чтобы отвлечь от настоящего следа?

Вопросов было больше, чем ответов. И это Лёшке категорически не нравилось. Он привык к определённости. В мастерской всегда было понятно: вот металл, вот инструмент, вот задача. А здесь — тени, намёки, двойное дно.

— Завтра надо найти Скрипа, — сказал он. — Гремлина, про которого говорил Таэлин. Если он скупает краденые артефакты, он может знать, кому Гриззл их продаёт. Или хотя бы куда он ходит.

— Это опасно, — сказал Торбьорн. — Если Таэлин работает на Дом Теней, его наводка может быть ловушкой. Скрип может ждать нас. Или того хуже — он может сам работать на эльфов.

— Может. Но других зацепок у нас нет. Гриззл где-то прячется. Эльф в плаще растворился, как будто его и не было. Если мы будем просто сидеть и ждать, они придут снова. И в следующий раз их будет не трое, а больше. Они подготовятся. Принесут инструменты для взлома. Или магические отмычки. Или просто выломают дверь.

Торбьорн долго молчал. Было видно, что он прокручивает в голове варианты, и все они ему не нравятся. Наконец он кивнул.

— Ладно. Но пойдёте не одни. Я с вами. Хватит уже отсиживаться в мастерской, пока другие разбираются с моими учениками.

— Ты же говорил, что старый для таких дел, — напомнил Брок.

— Я говорил, что старый. Я не говорил, что бесполезный. Разница есть. Старый — это значит опытный. А опытный — это значит, я знаю все ходы на рынке и половину местных жуликов в лицо.

На том и порешили. Утром — на рынок, искать Скрипа. А пока — спать. Хотя какой уж тут сон.

Лёшка вернулся в свою каморку, но заснуть не смог. Он лежал и смотрел в потолок, на знакомую трещину, которая шла из угла в угол. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка.

Магистр. Это имя Скрип произнёс со страхом. Магистр ждёт. Магистр сказал. Кто он такой? Почему Торбьорн так напрягся, услышав это имя?

И эльфы. Дом Теней. Если они охотятся за посохом, значит, посох действительно может то, о чём говорил Хранитель. Открывать окна между мирами. И если Магистр хочет получить посох, значит, он тоже хочет открывать окна. Но зачем?

Лёшка вспомнил слова Торбьорна: «Он хочет объединить все миры в один». Звучало как безумие. Но безумцы, как известно, самые опасные. Потому что их нельзя переубедить.

Утро началось с того, что амулет погас.

Лёшка проснулся и сразу почувствовал разницу. Воздух стал обычным — не плотным, не звенящим. Значит, барьер спал. Он выглянул в окно. Солнца уже поднялись над горами, и улица была залита привычным золотисто-алым светом. Всё как обычно: гномы шли по делам, стучали молоты, скрипели телеги. Соседский мальчишка бежал с корзиной булочек. Как будто ночью ничего не случилось.

На кухне Торбьорн уже завтракал. Вид у него был уставший — под глазами залегли тени, и двигался он медленнее обычного. Видимо, тоже не спал. Брок сидел рядом и молча ковырял кашу. Его флейта лежала на столе, и он к ней даже не притронулся, что было редкостью.

— Вы как? — спросил Лёшка, садясь за стол.

— Нормально, — сказал Брок. — Только спал плохо. Всё время казалось, что кто-то ходит по крыше. Я три раза вставал и проверял. Никого.

— Это ветер, — сказал Торбьорн. — Я тоже проверял. Амулет работал всю ночь, никто не пытался войти. Я поставил метку у двери — она не сдвинулась. Но это не значит, что они не вернутся. Поэтому давайте быстро позавтракаем и пойдём на рынок. Чем раньше найдём Скрипа, тем быстрее поймём, с кем имеем дело.

Рынок в утренние часы был не таким шумным, как днём. Торговцы только раскладывали товар: одни выставляли на прилавки корзины с овощами, другие развешивали связки сушёных трав, третьи протирали амулеты от пыли тряпочками. Пахло свежим хлебом — пекарь уже работал, и из его лотка поднимался пар. Утро было прохладное, и Лёшка поёжился в своей куртке. Надо было надеть что-то потеплее. Или попросить у Торбьорна запасной шарф.

— Где найти этого Скрипа? — спросил он.

— В нижних рядах, — сказал Брок, зевая. — Гремлины всегда торгуют в самом конце рынка, где аренда дешевле. У них там свой угол, почти под стеной. Туда обычные покупатели не ходят. Только те, кто знает, что ищет.

Они прошли через весь рынок, мимо знакомых уже лотков. У лотка с орехами Брок на секунду замедлился — видимо, рефлекс, — но Торбьорн взял его за плечо и мягко, но настойчиво развернул в нужную сторону.

— Никаких орехов. Мы по делу.

— Я просто посмотрел.

— Смотри дальше. Вперёд.

Нижние ряды действительно были другими. Здесь тенты были старее, некоторые в заплатах. Товар — сомнительнее. Продавали всё: от ржавых гвоздей до амулетов, которые явно были крадеными. У одного лотка Лёшка заметил амулет, очень похожий на его собственный — первый, кривой, с комками припоя. Тот самый, который украл Гриззл в прошлый раз. Он подошёл ближе. Сомнений не было — это был его маяк. Узор, кривая спираль, даже царапина на левом краю, которую он сам поставил, когда учился работать резцом.

— Откуда это у вас? — спросил он у продавца.

Продавцом оказался мелкий гремлин с бегающими глазами и ушами, которые всё время шевелились, как локаторы. Одет он был в жилетку, расшитую монетами — не настоящими, а жестяными, для форса. Пальцы у него были длинные, цепкие, и они всё время что-то перебирали: край прилавка, пуговицу, медяк.

Гремлин засуетился, заметив, что трое посетителей смотрят на него без улыбок.

— Купил. Вчера. У гоблина. Он сказал, его. Я не знал, что краденое. Я честный торговец! У меня лицензия есть. Где-то была.

— Ты Скрип?

Гремлин замер. Глаза его забегали ещё быстрее. Он явно прикидывал, можно ли сбежать — нырнуть под прилавок и удрать через задний ход. Но Торбьорн уже стоял у него за спиной и перекрывал путь к отступлению.

— Допустим, — сказал гремлин осторожно. — А что? Кто вы такие? Стражники? Вы не похожи на стражников. У стражников форма. И они не ходят с молотами.

— Мы хуже, — сказал Торбьорн. — Мы хозяева этого маяка.

Скрип сглотнул. Кадык у него дёрнулся.

— Я не знал, — повторил он. — Я купил за десять медяков. Хотел перепродать за двадцать. Это бизнес. Ничего личного. Я не спрашиваю, откуда товар. Если спрашивать — никто не будет продавать. А если никто не будет продавать — я разорюсь.

— Когда гоблин приходил? — спросил Лёшка.

— Вчера. Перед закрытием рынка. Он был не один. С ним был высокий эльф в капюшоне. Они о чём-то говорили. Я не подслушивал. Честно.

— А всё-таки?

Скрип замялся, покрутил пуговицу на жилете.

— Ладно, подслушал. Чуть-чуть. Самым краешком уха. Эльф сказал, что нужен усилитель. И тамерий. Он сказал: «Магистр недоволен». Или «Магистр ждёт» — я не расслышал точно, они говорили тихо. Гоблин сказал, что достанет и посох тоже. Просто нужно время. Ещё пара дней, сказал он. Эльф ответил: «У тебя нет пары дней». И они ушли.

Лёшка переглянулся с Торбьорном. Магистр. Опять. И теперь уже не просто имя — теперь ясно, что он чем-то недоволен. Значит, у него есть план. И этот план требует посоха, тамерия и усилителя. Как раз того, что Лёшка сделал на прошлой неделе.

— Что ещё ты слышал? — спросил Торбьорн.

— Больше ничего. Клянусь. Я спрятал маяк под прилавок и сделал вид, что меня нет. Я не хочу проблем. Забирайте маяк и уходите. Пожалуйста. Я даже денег не попрошу. Просто уйдите, и мы забудем друг друга.

Лёшка взял маяк. Тот самый, первый, кривой, с комками припоя. Он повертел его в руках. Надо же, Гриззл продал его за десять медяков. Даже обидно немного. Он убрал маяк в карман.

— Если увидишь Гриззла снова, — сказал он, — передай ему кое-что.

— Я не хочу его видеть, — быстро сказал Скрип. — Он приносит только проблемы. От него одни неприятности. И от эльфа тоже. У меня и так бизнес еле держится.

— И всё-таки. Передай, что я его ищу. И что в следующий раз он не уйдёт так легко.

Скрип кивнул, хотя по его глазам было видно, что он не собирается ничего передавать. Он вообще собирался забыть этот разговор как можно быстрее. Запереть лавку, выпить чаю и сделать вид, что ничего не было.

Они отошли от лотка и остановились у стены, где было меньше народу и никто не мог подслушать. Торбьорн был мрачнее тучи.

— Магистр, — сказал он. — Это очень плохо. Очень.

— Ты знаешь, кто это? — спросил Лёшка. — Ты уже говорил, но объясни подробнее.

— Старая легенда. Ещё мой дед рассказывал. Говорят, он был магом ещё до того, как гномы пришли в эти горы. А мы пришли сюда больше тысячи лет назад. Он изучал границы миров и научился их открывать. Не так, как ты — точечно, аккуратно. А грубо, наотмашь. Он хотел объединить все миры в один. Ему казалось, что это сделает вселенную лучше. Но что-то пошло не так. Случилась катастрофа. Часть Аркады просто исчезла — буквально провалилась в никуда. Магистр тоже исчез. Думали, что умер. Но, похоже, нет. Похоже, он просто ждал. Ждал, когда появится кто-то, кто сможет ему помочь.

— И что ему нужно сейчас?

— То же, что и тебе. Окна. Только он хочет не просто их открыть. Он хочет их разорвать. Сделать так, чтобы все миры слились в один. Он считает, что это решит все проблемы. Что не будет больше границ, не будет Пустоты, не будет потерянных друзей. Но он ошибается. Миры живут по разным законам. Если их слить, они начнут разрушать друг друга. Это как смешать масло и воду — они не сольются, а просто перемешаются в нестабильную массу.

— Зачем ему мой посох?

— Посох Хранителя — это ключ. С его помощью можно открыть окно без риска, точечно и аккуратно. Магистр хочет получить этот ключ. Если он его получит, он сможет начать свой ритуал. И в этот раз его никто не остановит. Потому что все, кто мог его остановить, давно умерли.

Брок слушал с открытым ртом. Потом сказал:

— Получается, за нами охотится древний маг, который старше нашей цивилизации и который хочет разрушить реальность?

— Получается, так.

— И мы втроём должны его остановить?

— Получается, так, — повторил Торбьорн.

Брок помолчал. Потом вздохнул.

— Ладно. Но я хотя бы возьму с собой флейту.

— Зачем?

— Если умирать — так с музыкой.

— Никто не будет умирать, — сказал Лёшка. — Мы просто найдём его раньше, чем он найдёт нас.

— Ты оптимист, — сказал Брок.

— Я реалист. Мы уже дважды его переиграли. Переиграем и в третий раз.

Они вернулись в мастерскую молча. Каждый думал о своём. Лёшка — о посохе, который стоял у его кровати. Брок — о том, как теперь жить, если за каждым углом может прятаться эльфийский шпион. Торбьорн — о старых легендах, которые вдруг стали реальностью, и о том, что его дед, оказывается, был прав.

Дома Торбьорн первым делом проверил амулет. Тот был цел, но камень внутри потускнел — видимо, одной ночи хватило, чтобы почти полностью истощить его заряд.

— Нужно подзарядить, — сказал он. — Это займёт дня два, не меньше. Амулет старый, он медленно впитывает искру. Всё это время мы без защиты.

— Может, усилить дверь? — предложил Брок. — У меня в подвале есть стальной лист. Я давно хотел его куда-нибудь применить. Можно прикрутить изнутри. Будет дополнительная преграда.

— Прикручивай. Лишним не будет.

— И окна можно закрыть ставнями. У нас есть ставни?

— Есть. На складе, за печью. Я их снял лет десять назад, когда перекладывал стену. Надо только петли смазать.

Остаток дня прошёл в работе. Брок возился с дверью: сверлил отверстия, забивал болты, ругался, когда сверло соскальзывало. Стальной лист оказался тяжелее, чем он думал, и он дважды ронял его себе на ногу. К вечеру дверь была усилена — теперь она выглядела так, будто могла выдержать таран. Торбьорн колдовал над амулетом, пытаясь ускорить зарядку с помощью дополнительных кристаллов, которые он достал из старых запасов. Лёшка сидел у верстака и чинил свой старый маяк. Он был почти восстановлен — только одна царапина на корпусе напоминала о том, что его украли, а потом вернули.

Он работал молча, сосредоточенно, и мысли в голове крутились одна за другой.

Магистр. Древний маг, который старше гномьей цивилизации. Дом Теней — эльфийская разведка, которая следит за артефакторами. Гриззл — мелкий жулик, который хочет выслужиться перед большими хозяевами. И посох — ключ, который все хотят получить.

В этой цепочке не хватало одного звена. Как Магистр связан с Домом Теней? Они работают вместе? Или Дом Теней сам по себе, а Магистр — сам по себе? Или они конкурируют?

— Торбьорн, — позвал он. — А Дом Теней — они могут работать на Магистра?

Торбьорн отложил амулет и кристаллы.

— Не знаю. В легендах про Магистра ничего не говорится об эльфах. Он действовал один. Но это было тысячу лет назад. За это время многое могло измениться. Может, он нашёл союзников. Может, подчинил их себе. А может, наоборот — они хотят использовать его знания в своих целях. Эльфы никогда ничего не делают просто так. Если они ищут посох, значит, у них есть на него планы. И эти планы вряд ли совпадают с нашими.

— Нужно найти Таэлина, — сказал Лёшка. — Он может знать больше, чем говорит.

— Или он может завести нас в ловушку.

— Или так. Но других ниточек у нас нет. Скрип больше ничего не знает. Гриззл прячется. Эльф в плаще исчез. Таэлин — единственный, кто хоть как-то с нами говорил.

Торбьорн подумал.

— Завтра, — сказал он. — Завтра попробуем его найти. А пока — давайте поужинаем. Я голодный как стая волков.

Вечером Лёшка сидел в старой кузнице. Один. Пластина тамерия лежала в кармане, но он не доставал её. Не сегодня. Сегодня ему нужно было просто подумать. Без видений, без чужой памяти, без голосов из прошлого.

Магистр. Дом Теней. Гриззл. Посох. Всё это складывалось в картину, которая Лёшке очень не нравилась. За ним охотились. За его посохом. За его знаниями. И те, кто охотился, были готовы на всё. Ночное проникновение — это только начало. Дальше будет хуже.

Он знал, что Торбьорн прав. Нужно уходить в Леса. Чем дольше они сидят в Тар-Даре, тем больше шансов, что Гриззл или эльфы найдут способ обойти защиту. Посох нужен Магистру. И Лёшка не собирался его отдавать. Ни Магистру, ни эльфам, ни кому-либо ещё.

Но перед уходом нужно было сделать ещё кое-что.

Он достал из кармана старый маяк — тот самый, первый, кривой, который побывал в руках Гриззла, а потом вернулся. Повертел в руках. Потом положил его на верстак и достал инструменты.

Если Гриззл и эльфы охотятся за его амулетами, он сделает так, чтобы следующий украденный амулет привёл их не к нему, а в ловушку. Маяк-обманку. Внешне — обычный усилитель. А внутри — помехи. Глушилка. Если его активировать без правильного ключа, он не усилит сигнал, а создаст такой шум, что все поисковые амулеты в радиусе пары километров сойдут с ума.

Он работал до полуночи. Руки двигались сами — нарезка, пайка, настройка. Он уже не думал о каждом движении, как в первые дни. Теперь это была просто работа. Привычная, почти родная. Запах флюса, жар паяльника, тихий звон металла. Всё как дома. Только вместо Пашки, который сидел бы рядом и спорил о температуре припоя, здесь были только тишина и треск свечи.

К тому моменту, как свеча догорела до основания и начала чадить, амулет был готов. Внешне он ничем не отличался от обычного маяка. Та же спираль, та же проволока по контуру, те же комки припоя. Но внутри была хитрость. Маленькая петелька обратной связи, которая превращала усилитель в генератор помех. Достаточно было подать на него искру без предварительной настройки — и всё, маяк начинал выдавать сплошной шум.

Лёшка убрал амулет в карман. Теперь у него был козырь. Небольшой, но козырь.

Он вышел из кузницы и направился к дому. Ночь была тихая, звёздная. Два солнца давно сели, и небо было фиолетовым, как всегда. Но сегодня оно казалось не просто красивым — оно казалось тяжёлым. Как будто что-то надвигалось. Как будто там, за горами, кто-то смотрел в его сторону и ждал.

На пороге мастерской его ждал Брок. Он сидел на ступеньке, завернувшись в шерстяной плащ, и смотрел на звёзды. Рядом лежала флейта. Увидев Лёшку, он подвинулся, освобождая место.

— Не спится? — спросил Лёшка, садясь рядом.

— Не спится. Думаю.

— О чём?

— О том, что будет дальше. Мы уйдём в Леса. Найдём озеро. Может, увидим твоих друзей. А потом — что? Вернёмся? Или пойдём дальше, в Пустоши, искать второе окно?

— Не знаю, — честно сказал Лёшка. — Пока — Леса. А дальше видно будет. Сначала надо уйти от погони. Понять, кто за нами охотится и насколько серьёзно. А потом уже решать.

— А если Магистр нас найдёт раньше?

— Не найдёт. Мы уйдём тихо, на рассвете. Торбьорн знает старые тропы, которые не отмечены на картах. Эльфы о них не знают. Гриззл — тем более.

Брок кивнул. Потом взял флейту и тихо заиграл — ту самую простую мелодию, которую выучил за последние дни. В ночной тишине она звучала мягко и немного грустно.

Лёшка стоял и слушал. Он думал о том, что завтра они уйдут. Что впереди — неизвестность. Что где-то там, за горами и лесами, Магистр ждёт своего часа. И что эльфы из Дома Теней наверняка уже знают о ночном провале и готовят новый план.

Но сейчас, в эту минуту, всё было спокойно. Брок играл на флейте. Звёзды светили. Ветер шевелил траву у порога. И где-то далеко, на границе слышимости, раздалось тихое мурлыканье. Борман был где-то рядом. Может быть, ближе, чем вчера. Может быть, завтра он будет ещё ближе.

— Спокойной ночи, — сказал Лёшка, поднимаясь.

— Спокойной, — ответил Брок, не отрываясь от флейты.

Лёшка зашёл в дом и закрыл дверь. Засовы были задвинуты. Амулет заряжался в углу, и камень внутри него уже чуть заметно светился. Всё было на месте. Завтра — новый день. И новая дорога.

Он лёг в постель и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились мысли — про Магистра, про эльфов, про посох. Но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Спокойствие. Странное, неожиданное. Как будто он принял решение и теперь осталось только его выполнить.

Завтра на рассвете они уходят в Эльфийские Леса. И кто бы ни охотился за ними — он их не догонит.

Глава 9

Утро началось с того, что Торбьорн уронил сковородку.

Лёшка проснулся от резкого железного грохота, который разнесся по всему дому с каким-то особенно неприятным, вибрирующим дребезжанием — именно так падает тяжелая чугунная посудина на каменный пол, когда она срывается с крюка или выскальзывает из мокрых рук. С кухни тут же донесся приглушенный, но от этого не менее выразительный голос Торбьорна: старый гном явно ругался, хотя и старался делать это как можно тише, чтобы никого не разбудить раньше времени, но у него это получалось из рук вон плохо, потому что гномы вообще не умеют ругаться вполголоса — их голоса от природы поставлены так, чтобы перекрывать звон молота о наковальню, и даже шепот у них звучит как обычный разговор на повышенных тонах. Лёшка за эти недели уже успел привыкнуть к этой особенности гномьей анатомии, но сегодня утренняя ругань звучала особенно громко, будто Торбьорн нарочно вложил в нее всю досаду, накопившуюся за последние дни.

Он сел на кровати, с усилием протер глаза и несколько раз моргнул, чтобы разогнать остатки сна. За крошечным оконцем его каморки только начинало светать — одно из двух солнц уже показалось из-за горной гряды, бросив на полосу утреннего неба тусклый оранжевый отсвет, а второе все еще пряталось за острой вершиной, поэтому свет лился неровный и какой-то половинчатый, отчего тени на деревянном полу казались длинными и размытыми, будто их нарисовали неаккуратной кистью. Лёшка посидел немного неподвижно, привыкая к бодрствованию и собираясь с мыслями, потом скинул ноги с кровати и сунул их в свои старые питерские ботинки — те самые, которые уже дышали на ладан и требовали немедленной починки, но других у него все равно не было, — после чего вышел на кухню, где и разворачивалась утренняя драма.

Торбьорн стоял у печи и пытался одновременно поднять с пола злополучную сковороду, которую он уронил минуту назад, и помешать кашу в котле, чтобы она не пригорела, но справлялся с этой двойной задачей из рук вон плохо, потому что сковорода оказалась тяжелой и норовила выскользнуть обратно на пол, а каша тем временем начинала издавать характерный запах горелого молока, смешивающийся с медным привкусом разогретого чугуна. На плите что-то сердито шипело и булькало, и это шипение сливалось с ворчливым бормотанием Торбьорна в какую-то странную утреннюю симфонию — все вместе напоминало звуки кузницы, только более хаотичные и менее ритмичные, потому что старый гном сегодня явно был не в своей тарелке и не мог сосредоточиться на простых бытовых делах.

— Помочь? — спросил Лёшка, останавливаясь в дверном проеме и наблюдая за этой борьбой человека с посудой.

— Не надо, я сам справлюсь, — проворчал Торбьорн, наконец-то поднимая сковороду и с грохотом водружая ее на стол, отчего по кухне снова прокатился звон, способный разбудить даже мертвого. — Старый я стал, совсем руки уже не те, что раньше. В молодости я мог удерживать молот и раскаленную заготовку одновременно одной рукой, а теперь чугунную сковороду уронить — это, пожалуйста, с легкостью. Стыдоба, а не мастер.

Брок уже сидел за столом, но выглядел при этом так, будто он только что выполз из своей комнаты и еще не до конца осознает, что находится на кухне, а не в собственной кровати — он подпер голову рукой и медленно, с огромным усилием моргал, глядя в одну неподвижную точку на противоположной стене, где висела связка сушеных трав. Шапка его сползла на затылок и держалась там буквально на честном слове, грозя в любой момент соскользнуть окончательно, а перед ним стояла нетронутая кружка с чаем, который по своему темному цвету уже давно остыл и успел покрыться тонкой пленкой на поверхности. Флейта лежала рядом, но он даже не притрагивался к ней, что для Брока было нехарактерно — обычно он начинал наигрывать что-то сразу же, как только садился за стол, даже если еще не проснулся до конца.

— Ты вообще спал сегодня ночью? — спросил Лёшка, усаживаясь напротив него и забирая кружку с остывшим чаем, чтобы налить себе горячего из стоящего на плите чайника.

— Немного, часа три, может быть, от силы, — ответил Брок сиплым голосом, который звучал так, будто он не разговаривал всю ночь и теперь его связки отказывались работать нормально. — Всю ночь мне казалось, что кто-то скребется в окно, и я вставал несколько раз, подходил проверять, но каждый раз там никого не оказывалось — просто ветер, наверное, или мыши, или у меня уже нервы шалят после всего, что случилось.

— Скорее всего, нервы, — заметил Торбьорн, ставя на стол тарелку с кашей, которая выглядела неаппетитно и имела явные комки непроварившейся крупы, но пахла при этом достаточно сносно, чтобы можно было ее съесть без отвращения. — После того, что случилось позавчера, это совершенно нормальная реакция, я и сам после первого взлома неделю спал с молотом под подушкой и до сих пор иногда кладу его туда по старой привычке, когда чувствую тревогу.

Брок взял ложку, но есть так и не начал — он просто водил ею по тарелке, размешивая масло, которое уже успело растаять и образовать на поверхности каши мутноватые желтые разводы, и при этом смотрел куда-то в сторону с отсутствующим выражением лица, будто его мысли были заняты чем-то совсем другим. Лёшка заметил, что руки у Брока слегка подрагивают, хотя тот старательно делал вид, что с ним все в порядке, и это дрожание выдавало его внутреннее напряжение лучше любых слов.

— Я вчера в булочной видел эльфа, — сказал Брок после долгой паузы, откладывая ложку и поворачиваясь к Лёшке с выражением, в котором смешивались страх и недоумение. — Высокий такой, в длинном плаще с капюшоном, я чуть флейту из рук не выронил, когда увидел его, просто замер посреди улицы и не мог пошевелиться. А он оказался обычным эльфом-пекарем с соседней улицы, я его раньше сто раз видел в той же булочной, но в тот момент у меня прямо сердце упало и я готов был бежать без оглядки.

— Это пройдет, когда ты поймешь, что не каждый эльф в этом городе — шпион Дома Теней и охотится за твоей флейтой, — сказал Торбьорн с усмешкой, но усмешка вышла невеселой и даже немного горькой. — Только каждый третий, так что расслабляться точно не стоит.

— Это шутка такая или ты серьезно? — спросил Брок, и в голосе его звучала отчаянная надежда на то, что старый гном пошутил.

— Конечно шутка, — ответил Торбьорн, и на секунду его лицо стало серьезным, прежде чем он добавил: — Каждый четвертый.

Брок хмыкнул и попытался улыбнуться, но было отчетливо видно, что ему совсем не смешно — после того как в твою мастерскую среди ночи вламываются трое вооруженных эльфов и ты едва успеваешь спрятаться за верстаком, начинаешь видеть угрозу повсюду, даже в самых обычных вещах и в лицах людей, которых знаешь много лет. Эта навязчивая подозрительность оказалась одним из самых неприятных последствий той ночи, и Лёшка прекрасно понимал, что сейчас чувствует его друг.

Позавтракали они быстро, почти не разговаривая — каша, хоть и была с комками и слегка подгоревшая, все же утолила голод, а горячий чай помог окончательно проснуться и прогнать остатки сонливости. Торбьорн отодвинул свою пустую кружку в сторону с таким решительным жестом, будто собирался начать важный разговор, и обвел их обоих долгим взглядом, от которого Лёшке стало как-то не по себе.

— У меня есть кое-что, что я должен вам сказать, — начал он, и в голосе его появились нотки, которые Лёшка уже научился распознавать за эти недели — это был голос человека, готовящегося к долгому и малоприятному объяснению. Лёшка и Брок переглянулись, потому что когда Торбьорн начинал разговор с таких слов, это обычно означало, что сейчас начнется длинная лекция о правилах безопасности, о том, почему нельзя делать то или иное, или о чем-то еще, что неизбежно омрачит настроение на весь остаток дня.

— После того, что случилось несколько дней назад, я много думал, — продолжил он, помешивая чай ложкой, которая противно скребла по дну кружки, издавая звук, от которого у Лёшки начинало дергаться веко. — Я думал о Реме, о том, что случилось с ним в тот день, когда он полез в окно и не вернулся, я думал о Гриззле и о том, что он уже успел натворить за это время, я думал об эльфах из Дома Теней, которые нашли нас даже здесь, в Тар-Даре, и о Магистре, который стоит за всем этим и который, будь он неладен, до сих пор сидит в своих горах и плетет сети. И я пришел к выводу, что моя первоначальная идея оставить вас здесь, учить дальше и сделать из тебя настоящего мастера, была ошибкой.

— Почему? — спросил Лёшка, чувствуя, как в груди начинает разрастаться холодное и липкое чувство тревоги, которое он никак не мог подавить.

— Потому что времени больше нет, Лёшка, — сказал Торбьорн, и голос его вдруг стал совсем тихим, почти шепотом, но в этой тишине было больше убедительности, чем в любых криках. — Ты уже не просто ученик, который учится мастерству и постигает азы работы с тамерием — ты стал целью, и за тобой охотятся с каждым днем все более настойчиво. Чем дольше ты сидишь в Тар-Даре, тем больше шансов, что они до тебя доберутся — в прошлый раз их было трое, но в следующий раз может оказаться десять, или они придумают что-то более умное, чем просто влезть в окно по веревке, они могут подкупить кого-то из местных, чтобы тебя выследили, или устроить пожар, чтобы выкурить вас наружу, где вы будете беззащитны. Я слишком хорошо знаю, как работает Дом Теней, они не останавливаются и не отступают, они будут идти по следу до конца.

Торбьорн замолчал на мгновение, собираясь с мыслями, и Лёшка заметил, как его пальцы слегка дрожат, сжимая край кружки, хотя лицо оставалось спокойным и серьезным.

— Ты уже многому научился за это время, — продолжил он, глядя на Лёшку в упор. — Ты уже умеешь слушать металл и понимать, о чем он говорит, ты можешь делать маяки и усилители, которые работают на расстоянии, ты научился обращаться с тамерием, хоть и делаешь это с предельной осторожностью, и посох Хранителя у тебя в руках, что само по себе говорит о многом. Ты готов идти дальше, не как полноценный мастер, конечно, но как ученик, который уже знает достаточно, чтобы не пропасть в дороге. И оставаться здесь сейчас значит терять время, которого у твоего друга Пашки может оказаться слишком мало, если ты не доберешься до него вовремя.

Лёшка молчал, чувствуя, как в горле встает тугой ком, который мешает говорить и даже дышать, потому что одно дело — думать о том, что рано или поздно придет время уходить, и совсем другое — слышать это от Торбьорна, от того человека, который стал ему почти вторым отцом за эти короткие, но невероятно насыщенные недели. Этот старый гном научил его слышать голос металла, он стоял рядом, когда Лёшка впервые попробовал свои силы с тамерием и чуть не сжег себе ладони, он рассказывал о Реме и о Магистре, делясь тем, что знал и что обычно держал при себе, он ворчал, ругался, поправлял очки и ставил на стол тарелки с едой каждое утро — и все это стало частью жизни, к которой Лёшка привык, как привыкают к дому, даже если не жили в нем так уж долго.

— Я вас не гоню, не подумайте такого, — продолжил Торбьорн, и голос его стал мягче, хотя он явно старался сохранять деловой тон. — Я просто говорю, что пришло время уходить. Вы уже собирались в путь после гонок, но тот ночной визит спутал все карты, и теперь тянуть дальше просто нельзя — карта у тебя есть, посох у тебя есть, Брок знает дорогу, по крайней мере, начало пути, а дальше вы уже разберетесь сами, у меня нет сомнений в этом.

— А ты? — спросил Брок, и голос его дрогнул так заметно, что он сам, кажется, не ожидал от себя такой слабости — он тут же отвел глаза в сторону и уставился в свою пустую тарелку, чтобы скрыть волнение.

— А я останусь здесь, кто-то должен присматривать за мастерской и за амулетом, который держит барьер, — ответил Торбьорн, и в его голосе было столько решимости, что Лёшка понял: спорить с ним бесполезно, он уже все решил и не отступит от своего решения. — Если я уйду вместе с вами, барьер некому будет заряжать, а без него сюда сможет залезть кто угодно и вынести все, над чем мы работали последнее время, — все твои маяки, Лёшка, все записи и чертежи, даже пластину Рема, которую я храню в подвале, и все меха, которые Брок успел починить для соседей.

— Но как же мы справимся без твоей помощи, дядя? — спросил Брок, поднимая глаза, и в них читалась такая смесь страха и отчаяния, что Лёшке стало больно на это смотреть.

— Справитесь, у меня нет в этом сомнений, — твердо ответил Торбьорн, глядя на племянника с той особенной теплотой, которая появлялась у него только в моменты редкой откровенности. — Ты, Брок, всегда хотел приключений и рассказов о дальних странствиях, вот они, пожалуйста, теперь ты можешь перестать читать книжки и начать жить ими на самом деле. А ты, Лёшка, хотел найти друзей и понять, кто ты в этом мире — вот твой шанс доказать себе и другим, на что ты способен. Я научил вас всему, что мог, передал все знания, которые у меня были, остальное вы узнаете в дороге, потому что дорога — лучший учитель, она не прощает ошибок, но дает бесценный опыт, поверьте старому гному, который прошел не одну сотню миль и знает, о чем говорит.

Повисла длинная и тяжелая пауза, в которой было слышно только тихое потрескивание дров в печи да далекий утренний шум просыпающегося города за окном. Лёшка смотрел в свою миску, где остатки остывшей каши уже успели покрыться тонкой пленкой, и машинально водил по ней ложкой, хотя есть совсем не хотелось и он просто не знал, куда деть руки и куда смотреть, чтобы не встречаться взглядом с Торбьорном.

С одной стороны, он действительно был готов к этому разговору, он чувствовал это еще несколько дней назад — мастерская становилась ему мала, его тянуло вперед, за горизонт, к новым землям и новым встречам, потому что каждая лишняя неделя, проведенная здесь, в безопасности и тепле, была неделей, которую его друг Пашка проводил в одиночестве на своем корабле в неизвестности. С другой стороны, мысль о том, что он оставит Торбьорна одного в этой мастерской, засела где-то под ребрами колючим комком, который никак не хотел рассасываться — Лёшка прекрасно понимал, что старый гном не нуждается в компании и вполне способен прожить в одиночестве столько, сколько ему понадобится, но он привык к его присутствию, к его ворчанию по утрам, к его редким, оттого еще более ценным похвалам, к тому, как он поправляет очки на носу, когда читает старые свитки. Ко всему этому он привык, как привыкают к дому, в котором прожили не так уж долго, но который успел стать родным.

— Когда нам выходить в путь? — спросил он наконец, поднимая глаза на Торбьорна и стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри все дрожало от напряжения.

— Завтра на рассвете, не позже, — ответил Торбьорн, кивая с явным облегчением от того, что Лёшка не стал спорить и откладывать неизбежное. — Сегодня вы соберете все необходимое, я дам вам припасов на неделю пути, а еще у меня есть для вас карта — не та старая, что ты купил у Кирда на рынке, которая уже дедовских времен и на которой половина дорог нанесена неверно, а моя собственная, я ее рисовал лет тридцать назад, когда ходил в Леса в последний раз, и на ней отмечены все тропы, какие я только знаю. Кирд хороший картограф, но его карта устарела, а моя — свежее и точнее, потому что я ходил по этим местам своими ногами.

— Ты ходил в Леса? — Брок аж подскочил на лавке от неожиданности, чуть не опрокинув кружку, и уставился на дядю с таким выражением, будто тот сообщил ему, что всю жизнь был эльфом в маскировке. — Ты никогда не рассказывал мне об этом, ни разу за все годы!

— Ты никогда не спрашивал, — пожал плечами Торбьорн с таким видом, будто это было самое очевидное объяснение в мире.

— Я спрашивал, дядя! Я спрашивал тебя об этом раз десять, если не больше, и каждый раз ты говорил, что это не мое дело, что я слишком молод для таких рассказов и что подобные вещи надо заслужить, а не выпрашивать по капризу!

— Значит, теперь ты их заслужил, — ответил Торбьорн, и голос его звучал спокойно и твердо, как у человека, который не собирается вступать в долгие пререкания. — Времена меняются, и то, что вчера казалось тебе недоступным, сегодня становится твоим по праву.

Брок хотел было возразить что-то еще, наверняка собирался обвинить дядю в несправедливости или в том, что его держали в неведении все эти годы, но потом передумал, махнул рукой и взял свою флейту, начав вертеть ее в пальцах с такой скоростью, что она почти выскользнула из рук — это была его привычная реакция на сильное волнение, когда он не мог найти слов для выражения эмоций и просто крутил инструмент, чтобы успокоиться.

После завтрака они разошлись по делам, и в доме повисла та особенная суета, которая предшествует долгой разлуке. Торбьорн ушел в подвал, чтобы проверить запасы провизии и собрать все необходимое для их путешествия, он возился там с мешками и банками, и снизу доносился звон металлической посуды и его приглушенное бормотание, в котором угадывались ругательства и советы самому себе. Брок отправился в свою комнату перебирать вещи, и оттуда то и дело доносилось его шумное дыхание и стук, с которым он вываливал содержимое рюкзака на пол, а потом снова утрамбовывал обратно. А Лёшка пошел в старую кузницу — ему нужно было закончить одну важную работу перед уходом, ту самую, которую он откладывал несколько дней из-за нехватки времени и концентрации.

В кузнице было тихо и сумрачно, как всегда — ветер свободно гулял в разбитом окне, которое так и не починили, и оттуда доносился шум улицы, а жесть в углу позвякивала при каждом порыве, создавая тот привычный фон, который Лёшка уже почти не замечал. Он сел на свой ящик, на котором обычно сидел во время работы, и разложил перед собой инструменты — маленький маяк-ловушка лежал на верстаке почти готовый, не хватало только последней, самой хитрой детали, которая должна была сделать эту вещь не просто работающим прибором, а настоящим оружием в их борьбе.

Эта последняя деталь представляла собой крошечную мифриловую петельку, которая должна была замкнуть контур обратной связи, и работа над ней требовала не только мастерства, но и предельной аккуратности, потому что проволока была тоньше человеческого волоса, и припаять ее нужно было так, чтобы она ни в коем случае не касалась основного контура — при малейшем соприкосновении могло произойти короткое замыкание, и ловушка превратилась бы в бесполезный кусок металла, который бы больше не мог выполнять свою функцию. Если припаять слишком слабо, петелька могла отвалиться в дороге при первом же толчке, а если переусердствовать, то расплавилась бы тонкая изоляция, и вся работа пошла бы насмарку. Лёшка потел над этой задачей, ругался шепотом, один раз обжег палец о кончик паяльника и тут же сунул его в рот, чтобы унять боль, и все это было частью привычного ритуала, к которому он уже давно привык.

Через час работы амулет был готов, и Лёшка положил его на верстак, рассматривая со всех сторон — снаружи он ничем не отличался от обычного маяка, те же медные кольца, та же тонкая проволока по краю, тот же скромный внешний вид, который не привлекал внимания. Но внутри была скрыта настоящая хитрость: если активировать этот амулет без предварительной настройки на конкретную искру, он не усиливал сигнал, как обычный маяк, а создавал мощную помеху, которая могла вывести из строя все поисковые амулеты в радиусе нескольких километров или заставить их выдавать ложные цели, сбивая с толку тех, кто пытался бы их использовать. Лёшка убрал его в отдельный карман, подальше от остальных амулетов, чтобы в спешке не перепутать — мало ли что может случиться в дороге, достанешь не тот амулет, активируешь его по привычке, и останешься без связи в самый неподходящий момент, а этого допустить было никак нельзя.

Он посидел еще немного на своем ящике, глядя на верстак, на котором провел столько часов за эти недели, и почувствовал, как внутри разрастается странная, горьковатая тоска. На этом верстаке он сделал свой первый маяк, который светился и звучал в ответ на его голос, здесь он впервые услышал голос меди, который шептал ему о том, что металл живой и чувствует прикосновения, здесь он сидел после своего видения об Орвине, пытаясь понять, что делать дальше и куда идти. Старая кузница стала для него чем-то вроде убежища, местом, где можно было побыть одному, подумать о своих делах и ни о чем не беспокоиться, и мысль о том, что он оставляет это место, возможно, навсегда, вызывала у него странную грусть.

Он с удивлением понял, что будет скучать по этому месту — по скрипу рассохшихся досок пола, по звону жести в углу, который создавал вечную музыкальную подложку, по тому особенному свету, который падал через разбитое окно и рисовал на стенах причудливые узоры. Странно было скучать по заброшенной кузнице, которая не была ему родной в обычном понимании этого слова, но он скучал, и от этого чувства никуда нельзя было деться.

Днем он вернулся в мастерскую и застал Брока за странным занятием — гном сидел на полу посреди своей комнаты, окруженный огромной кучей самых разных вещей, и вид у него был такой, будто он пытался решить сложнейшую математическую задачу, которая не поддавалась никакому логическому объяснению. Перед ним в живописном беспорядке лежали: молоток с короткой рукоятью, две книги в потрепанных переплетах, его неизменная флейта, три пары носков разной степени изношенности, запасная рубаха, мешочек с сушеными яблоками, моток веревки, огниво с кремнем, компас, подаренный Торбьорном, и какой-то странный сверток, замотанный в грязную тряпку, содержимое которого Лёшка не мог угадать. Рюкзак лежал рядом уже наполовину заполненный, но Брок явно не был уверен, что взял все нужное, поэтому продолжал перебирать свои сокровища снова и снова.

— Ты куда собрался, на войну с целым королевством? — спросил Лёшка, останавливаясь в дверях и с сомнением разглядывая гору вещей, которая явно не помещалась ни в один рюкзак.

— Нет, в Леса, это совершенно другое, — серьезно ответил Брок, поднимая на него глаза с выражением крайней сосредоточенности. — И все это самое необходимое, я проверял по списку, который составил еще вчера вечером, чтобы ничего не забыть и не остаться без важных вещей в самый неподходящий момент.

— И что это за список? — полюбопытствовал Лёшка, присаживаясь на корточки рядом с другом и заглядывая в его бумажки.

— Я его написал на двух страницах, чтобы все поместилось, хочешь посмотреть, чтобы убедиться, что я ничего не упустил? — Брок протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный мелким, но аккуратным почерком.

— Да нет, спасибо, я тебе верю, — сказал Лёшка, отмахиваясь от бумажки и указывая на книги. — Но зачем тебе две книги в дорогу, они же тяжелые и места много занимают, а мы будем идти пешком несколько дней.

— Одна книга называется «Съедобные и несъедобные травы и грибы Аркады», — пояснил Брок, серьезно глядя на Лёшку, — на случай, если нам придется определять, какие ягоды можно есть в лесу, а от каких лучше держаться подальше, чтобы не отравиться. А вторая — про старые эльфийские легенды, там есть целая глава, посвященная озерам, и она может нам очень пригодиться, если эльфы будут задавать вопросы, на которые мы не знаем ответов. Я взял ее в городской библиотеке еще в прошлом году, но так и не вернул, честно говоря, забыл, а теперь она может оказаться полезна.

— А молоток зачем? — спросил Лёшка, указывая на короткую рукоять, торчащую из кучи вещей.

— От гоблинов, они хоть и маленькие, но кусаются больно и могут напасть неожиданно, — ответил Брок с такой серьезностью, что Лёшка невольно улыбнулся. — Если что, можно ударить по голове, и они отстанут на некоторое время, чтобы мы успели убежать.

— А веревка? — не унимался Лёшка, показывая на моток, который выглядел достаточно старым, но еще крепким.

— Веревка всегда пригождается в походе, это аксиома, — убежденно заявил Брок. — Вдруг нам придется спускаться в овраг, или переправляться через реку, или связывать что-то тяжелое, чтобы не тащить в руках, а то и кого-нибудь связать, если он окажется опасным и будет мешать идти дальше.

— А это что? — Лёшка кивнул на таинственный сверток в грязной тряпке, который Брок явно старался держать отдельно от остальных вещей.

Брок вдруг замялся, отвел глаза в сторону, и на его щеках появился слабый румянец смущения, что для гнома было редкостью — обычно они не стеснялись своих вещей и привычек. Он помедлил немного, потом развернул тряпку, и внутри оказалась маленькая деревянная фигурка, грубо вырезанная из куска сосновой коры, изображающая бигорна с одним рогом — второй, видимо, отломился много лет назад и был потерян где-то в детстве.

— Это моя старая вещь, с детства, — сказал Брок тихо, не поднимая глаз на Лёшку, и голос его звучал немного смущенно, как будто он признавался в чем-то постыдном. — Отец вырезал ее для меня, когда я был совсем маленьким, и я всегда беру ее с собой, когда ложусь спать, она лежит рядом на столике, чтобы мне было спокойнее и снились хорошие сны. Только ты не говори дяде, ладно? Он считает меня уже взрослым гномом, а взрослые гномы не должны спать с игрушками, это считается признаком слабости и инфантильности.

— Я не скажу, не волнуйся, — ответил Лёшка, и в голосе его не было ни капли насмешки, только искреннее понимание. — У меня тоже была такая вещь в детстве, маленький самолетик из дерева, мама подарила его на день рождения, и я носил его с собой до самого восьмого класса, пока Пашка случайно не наступил на него и не сломал крыло. Он потом сидел и клеил его почти два часа, но пропеллер все равно отваливался, и больше самолетик не летал.

Брок улыбнулся, услышав эту историю, и его лицо сразу стало более расслабленным и уверенным — он аккуратно завернул фигурку обратно в тряпку, бережно положил ее на самый верх рюкзака, чтобы она не помялась от тяжелых вещей, а потом решительно отодвинул одну из книг, ту самую, про съедобные травы, в сторону и убрал ее на полку.

— Знаешь, про травы мы можем и у эльфов спросить, если что, они должны хорошо знать местную флору, — сказал он, поправляя лямки рюкзака и проверяя застежки. — А легенды нам пригодятся больше, это я точно знаю.

Лёшка присел на край кровати, которая скрипнула под его весом, и посмотрел на разложенные вещи, оценивая их количество и необходимость в дороге, прикидывая, что можно оставить, а что действительно может пригодиться в пути.

— А флейта тебе точно нужна? — спросил он, кивая на инструмент, который лежал рядом с рюкзаком и явно ждал своего часа.

— А ты свой посох берешь с собой? — парировал Брок с хитрым прищуром.

— Беру, конечно, это моя главная вещь и защита в дороге.

— А я беру флейту, — твердо ответил Брок, и в его голосе была непоколебимая уверенность. — У каждого из нас есть свой инструмент, который помогает в трудную минуту. Твой посох открывает окна между мирами, моя флейта поднимает настроение и помогает отгонять страхи. Что из этого важнее — я даже не знаю, но без флейты я в дорогу не пойду, это уже решено и обсуждать нечего.

Лёшка не нашел что возразить на это заявление, потому что Брок с его флейтой за эти недели стал чем-то вроде местной достопримечательности — соседи привыкли к тому, что по вечерам из мастерской доносится тихое пение, иногда не очень чистое и сбивающееся с ритма, но всегда старательное и от души, и многие уже не представляли вечер без этих звуков. Однажды к ним даже зашла старая гномка по имени Мара, которая жила через два дома, и сказала, что Брок играет «почти как ее внук» — это был сомнительный комплимент, потому что ее внуку было всего четыре года и он только-только начал осваивать инструмент, но Брок все равно обрадовался похвале и потом играл с особым усердием целую неделю.

К обеду они оба наконец собрались, и Брок утрамбовал свой рюкзак с такой силой и усердием, что он стал похож на небольшой бочонок, туго набитый доверху, но при этом все застежки и замки закрылись без проблем, что говорило о его немалом опыте в сборах. Молоток торчал рукоятью наружу через специальную петлю, флейта покоилась в боковом кармане, откуда ее можно было быстро достать в случае необходимости, а книжка про эльфийские легенды была аккуратно уложена под клапаном, чтобы не промокнуть, если пойдет дождь. Лёшка в последний раз проверил свои амулеты: маяк, усилитель и ловушка лежали в разных карманах и были надежно отделены друг от друга, чтобы в суматохе не перепутать, а посох стоял у двери, и кристалл на его вершине тихо мерцал в утреннем полумраке, посылая слабые импульсы тепла и света.

— Кажется, все готово, — сказал Лёшка, оглядывая свои вещи и чувствуя, как внутри нарастает волнение перед долгой дорогой.

— Кажется, да, — согласился Брок, поднимая свой тяжелый рюкзак и с кряхтением надевая его на плечи.

Вечером они сидели на кухне втроем и ужинали — Торбьорн специально приготовил мясо с овощами, зажаренное в большой чугунной сковороде с добавлением пряных трав, на прощанье, как он сказал, хотя обычно он не делал таких церемоний и кормил их просто и без изысков. Мясо оказалось немного жестковатым, потому что он явно пережарил его в суете и волнении, но соус был настолько вкусным, с чесноком и какими-то незнакомыми ароматными травами, что Лёшка с удовольствием съел свою порцию и даже попросил добавки. Ели они в основном молча, каждый думал о своем — Лёшка о предстоящей дороге и о том, что ждет их впереди, Брок о том, не забыл ли он какую-нибудь важную мелочь, о которой вспомнит только в пути, а Торбьорн явно обдумывал свои напутственные слова, которые хотел сказать им перед уходом.

После ужина Торбьорн отодвинул пустую тарелку в сторону, вытер губы платком и посмотрел на них обоих долгим, серьезным взглядом, который говорил о том, что сейчас последует важный разговор.

— У меня есть еще кое-что для вас, — сказал он, вставая из-за стола с заметным усилием — старые кости давали о себе знать после долгого дня у плиты и в подвале. — Я хотел отдать это позже, но раз уж вы уходите завтра на рассвете, берите сейчас, чтобы не забыть и не оставить в спешке.

Он вышел из кухни и через минуту вернулся с двумя предметами в руках — первым был небольшой кожаный мешочек на завязке, который явно хранил в себе что-то очень важное и легкое, а вторым оказался старый походный компас на медной цепочке с потемневшим стеклом и стрелкой, которая странно колебалась и указывала не на север, как следовало ожидать от обычного компаса, а куда-то в сторону кухонного окна, словно там находился источник, притягивающий ее внимание.

— В этом мешочке лежит порошок тамериума, — пояснил Торбьорн, протягивая мешочек Лёшке, и тот почувствовал сквозь кожу слабое тепло, исходящее от содержимого. — Я уже давал тебе такой же, когда вы отправлялись в храм, помнишь? Если тебе станет трудно дышать от плотной магии или если она начнет давить на сознание, съешь щепотку, только не больше, это помогает справиться с влиянием чуждой энергии. В Эльфийских Лесах воздух гораздо плотнее, чем здесь, магия там буквально витает в воздухе и оседает на листьях, она может давить на неподготовленного человека, поэтому этот порошок может спасти тебе жизнь в самый критический момент.

— А что это за компас? — спросил Лёшка, беря в руки старый прибор и рассматривая его с интересом — стрелка все еще показывала в сторону окна, несмотря на то, что он повернулся на месте.

— Это не просто компас, он не показывает на север, как обычные приборы, — ответил Торбьорн, и в его голосе появилась нотка гордости за эту вещь, которую он сделал своими руками много лет назад. — Его стрелка всегда указывает на ближайший источник магии, это очень полезно в Лесах, где обычные ориентиры часто не работают из-за густой растительности и странной топографии. Если вы будете искать озеро, просто следуйте за стрелкой, и она приведет вас прямо к цели — я сам пользовался этим компасом тридцать лет назад, когда ходил в те края, и он ни разу меня не подвел, даже когда все остальные приборы отказывались работать.

Лёшка повертел компас в руках, и стрелка послушно повернулась вместе с ним, снова зафиксировавшись в одном и том же направлении — значит, механизм действительно работал и не был сломан, как можно было бы предположить по его старому и поношенному виду. Он чувствовал через пальцы слабую вибрацию, исходящую от прибора, будто внутри него билось крошечное сердце, которое жило своей собственной жизнью и знало, куда нужно идти.

— Спасибо тебе большое, — сказал он, поднимая глаза на Торбьорна, и голос его звучал искренне и благодарно.

— Не за что благодарить, это старые вещи, которые я почти не использую, — отмахнулся Торбьорн, делая вид, что его слова не имеют большого значения, хотя Лёшка видел, как он прячет улыбку в седых усах. — Пусть лучше они будут у тебя и приносят пользу, чем лежат в сундуке и покрываются пылью, потому что вещи должны работать, как инструменты, как амулеты, как мы сами, а если вещь лежит без дела, она перестает быть живой и начинает умирать, теряя свою силу и предназначение.

Брок взял компас из рук Лёшки и начал крутить его с любопытством ребенка, рассматривая каждую царапину на старом корпусе и следя за тем, как стрелка послушно поворачивается вслед за движением его руки, всегда возвращаясь в одно и то же положение.

— А что будет, если вокруг будет много источников магии? — спросил он, поднимая глаза на дядю с искренним интересом. — На какой из них покажет стрелка, если их будет сразу два или три поблизости?

— На самый сильный из них, — ответил Торбьорн, и в его голосе звучала уверенность знающего человека. — Поэтому в Лесах он, скорее всего, приведет вас прямо к озеру, потому что озеро — это очень мощный источник магии, мощнее любых других, которые могут встретиться вам по пути. Когда я шел туда тридцать лет назад, стрелка просто легла на бок и перестала двигаться, когда я приблизился к озеру вплотную — она была настолько перегружена магией, что я даже подумал, что компас сломался и пришел в негодность. Но нет, он просто показывал, что мы достигли цели, и дальше идти уже некуда.

— И ты видел его? Озеро, я имею в виду? — спросил Брок, и в его голосе зазвучали нотки почтительного восхищения, как у человека, который готовится услышать великую историю.

Торбьорн отодвинул свою тарелку в сторону, откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом, и на его лице появилось то особенное выражение, которое появляется у старых людей, когда они собираются рассказать о чем-то, что произошло с ними в далекой молодости и навсегда осталось в памяти. Брок тут же подался вперед, как ребенок перед сказкой, даже флейту отложил в сторону, чтобы ничто не отвлекало его от рассказа, а Лёшка тоже приготовился слушать, потому что старый гном крайне редко делился воспоминаниями о своей жизни и обычно уходил от подобных разговоров, ссылаясь на усталость или занятость.

— Видел, но не подходил близко, — начал Торбьорн, и голос его стал немного глубже, будто он возвращался в те далекие годы. — Это было тридцать лет назад, я тогда был намного моложе, глупее и самоувереннее, чем сейчас, и думал, что мне все по плечу и я способен справиться с любыми препятствиями. Я пошел в Леса один, без карты, без провизии, с одним только этим компасом и старым мечом, который мне достался от отца, и хотел доказать себе, что я сильный и ничего не боюсь. Ну, вы же знаете, как бывает в молодости — хочется приключений, хочется проверить себя на прочность, и кажется, что весь мир открыт перед тобой и нет ничего невозможного.

— И что же случилось там? — спросил Брок, затаив дыхание и боясь пропустить хоть слово из этого рассказа.

— Ничего хорошего, если честно, — ответил Торбьорн, качая головой с видом человека, который до сих пор помнит те события с сожалением. — Три дня я блуждал по лесу, не зная, куда иду и что меня ждет впереди, компас упорно вел меня куда-то, но я не понимал, куда именно и сколько еще идти, вокруг была только густая чаща и странные звуки, которых я никогда раньше не слышал. На третий день я наконец вышел к озеру, и оно было невероятно красивым — вода стояла как стекло, абсолютно неподвижная и прозрачная, и в ней отражались звезды, хотя на самом деле было утро и неба не было видно из-за густых крон деревьев, но звезды были там, я видел их собственными глазами и до сих пор не могу объяснить, как такое возможно.

— А что было дальше? — спросил Лёшка, чувствуя, как его захватывает рассказ.

— А дальше я увидел эльфов, — продолжил Торбьорн, и голос его стал еще тише, будто он боялся, что его могут услышать даже здесь, спустя тридцать лет. — Двое, с длинными луками в руках, стояли на противоположном берегу и смотрели на меня в упор, не двигаясь и не произнося ни слова, и взгляды их были настолько пронзительными и холодными, что я сразу понял — еще один шаг, и стрела окажется в моем горле. Я не стал проверять, насколько серьезны были их намерения, просто развернулся и ушел, и это было правильное решение, потому что позже я узнал, что озеро для них — святыня, куда пускают только тех, кто доказал свою чистоту и достоинство.

— Но как можно доказать это? — спросил Брок, и в его голосе звучало искреннее любопытство.

— По-разному, — ответил Торбьорн, пожимая плечами. — Кому-то нужно сделать красивую вещь, которая будет достойна их внимания, кому-то — пройти испытание на смелость или мудрость, кому-то — просто подождать, пока они не признают тебя достойным. Эльфы вообще странные создания, у них нет единого правила, каждый раз они придумывают что-то новое и неожиданное, и предсказать их решение практически невозможно. Но одно я знаю точно: если ты придешь к ним с добрыми намерениями и открытым сердцем, они это почувствуют, а если с плохими — тоже почувствуют, и тогда лучше тебе не встречаться с ними вовсе. Они чуют ложь, как гончая чует зайца, и не прощают обмана.

— А ты бы хотел вернуться туда сейчас, спустя столько лет? — спросил Брок с надеждой в голосе. — Ну, чтобы увидеть озеро еще раз и, может быть, даже подойти к нему поближе?

Торбьорн задумался на мгновение, потом покачал головой с выражением спокойной уверенности на лице.

— Нет, мое время уже прошло, и я не хочу возвращаться в те места, — ответил он твердо. — Я тогда искал приключений и хотел доказать себе что-то, а теперь мне достаточно мастерской и тех дел, которые я могу делать своими руками здесь, в безопасности. Но я рад, что вы идете туда, рад, что вы увидите то, что видел я, и, возможно, даже то, чего я не видел, потому что ты, Лёшка, не просто путник или искатель приключений — у тебя есть посох Хранителя, и эльфы это обязательно поймут и оценят, и может быть, они позволят тебе приблизиться к озеру так, как мне не позволили когда-то.

— А если они не пустят нас? — спросил Лёшка, чувствуя, как внутри зашевелился червячок сомнения.

— Тогда возвращайтесь обратно, не лезьте на рожон и не рискуйте понапрасну, — строго ответил Торбьорн, глядя на них обоих с той особенной серьезностью, которая появлялась у него только в самые важные моменты. — Лучше вернуться и попробовать найти другой путь, чем не вернуться вообще — это я вам как старый гном говорю, который один раз уже полез на рожон и до сих пор помнит, как свистели эльфийские стрелы над его головой и как холодно становилось в груди от одной мысли, что он может не увидеть родного дома.

После ужина Брок ушел к себе в комнату, чтобы в пятый раз перебрать свой рюкзак и убедиться, что он ничего не забыл — Лёшка слышал через тонкую стену его бормотание и шуршание вещей, которые он то выкладывал, то снова укладывал обратно. Торбьорн остался на кухне, и Лёшка тоже задержался, не желая уходить в свою каморку и оставлять старого гнома одного в такую ночь.

Они сидели молча, глядя, как догорает в печи огонь, и слушая, как за окном шумит ветер, пробираясь сквозь щели в ставнях. Торбьорн пил свой вечный чай из кружки с отбитой ручкой, которую он отказывался менять, несмотря на все уговоры, и его лицо в свете очага казалось особенно спокойным и умиротворенным.

— Волнуешься? — спросил Лёшка, нарушая тишину.

— Немного, — признался Торбьорн после долгой паузы, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. — Не за себя, за вас. Я уже старый, мне бояться нечего, я прожил свою жизнь, сделал все, что мог, построил дом, посадил дерево, не вырастил собственного сына, но зато вырастил племянника, и это уже неплохой результат для старого гнома. А вы — другое дело, вы молоды, у вас все впереди, и я хочу, чтобы вы прошли этот путь и вернулись целыми и невредимыми, чтобы у вас была возможность прожить долгую и счастливую жизнь, полную приключений и открытий.

— Мы справимся, не волнуйся, — сказал Лёшка с уверенностью, которую он не совсем чувствовал, но хотел показать, что не боится предстоящего пути.

— Я знаю, потому и отпускаю вас, — ответил Торбьорн, и на его лице появилось выражение легкой грусти. — Рема я не отпускал вовремя, я держал его до последнего, говорил, что он еще не готов, еще слишком молод и неопытен, и это было моей ошибкой, потому что он поторопился и полез в окно один, не дождавшись меня. Может быть, если бы я дал ему больше свободы и доверия, он бы не оказался там, где оказался, но теперь уже невозможно узнать это наверняка.

Он помолчал, глядя на огонь, и Лёшка видел, как в его глазах отражаются языки пламени, делая их особенно живыми и теплыми.

— Ты не Рем, — сказал он наконец, поворачиваясь к Лёшке и глядя на него в упор. — Ты совсем другой, ты умеешь слушать и слышать, что тебе говорят, и у тебя есть Брок рядом, и у тебя есть посох Хранителя, и у тебя есть друзья, которые ждут тебя за горами. Не теряй их, это самое важное из всего, что у тебя есть — не посох, не амулеты, не карты, а те люди, которые готовы идти с тобой до конца, несмотря на все опасности и преграды.

— Я не потеряю их, обещаю, — сказал Лёшка, чувствуя, как ком в горле становится больше и мешает говорить.

— Вот и хорошо, — Торбьорн допил остатки чая, который уже давно остыл, и встал из-за стола с заметным усилием. — Тогда иди спать, завтра нужно вставать очень рано, я разбужу вас на рассвете, чтобы вы не проспали и не задержались в пути из-за собственной лени.

Ночью Лёшка снова долго не мог уснуть — он лежал в своей каморке на узкой кровати, которая скрипела при каждом движении, и смотрел в потолок, где все та же трещина пересекала доски от угла до угла, образуя странный узор, который он уже выучил наизусть за эти недели. Каждый изгиб этой трещины был ему знаком, как старая карта, по которой он мысленно путешествовал, пытаясь успокоиться и прогнать тревожные мысли, кружащиеся в голове.

Он думал о завтрашнем дне, о том, что они уйдут на рассвете и оставят Тар-Дар позади, что Торбьорн останется один в своей мастерской и будет варить кашу на завтрак для себя одного, что впереди их ждут Эльфийские Леса с их густой магией и загадочными обитателями, а за ними — озеро, которое хранит тайны веков, и еще дальше — Пустоши, а за Пустошами — Запретные Горы, где в своей крепости прячется Магистр и плетет свои темные заговоры. Мысли эти были тяжелыми и давили на сознание, не давая ему расслабиться и забыться сном.

Он достал из-под подушки пластину тамерия, которую носил с собой уже несколько недель — она была холодной на ощупь, как всегда, но сегодня, в темноте его каморки, ему показалось, что в ней произошли какие-то едва заметные изменения, будто она стала чуть легче, или это просто его пальцы привыкли к ее весу и перестали замечать его. Он провел пальцем по тонкому узору, выгравированному на поверхности пластины, и почувствовал, как узор слабо мерцает в ответ на его прикосновение, испуская едва заметное тепло, которое разливалось по руке и поднималось выше, к плечу. Подержав пластину в ладони еще немного, он аккуратно убрал ее обратно под подушку и повернулся на другой бок, пытаясь найти удобное положение, в котором можно было бы уснуть.

В дверь его каморки тихо постучали — даже не постучали, а скорее поскреблись с той осторожной настойчивостью, которая говорила о том, что человек за дверью не хочет будить никого, кроме него.

— Не спишь еще? — раздался приглушенный голос Брока, в котором слышалась тревога и некоторая неуверенность.

— Заходи, не заперто, — ответил Лёшка, садясь на кровати и щурясь от света масляной лампы, которую Брок держал в руке.

Брок вошел, тихо прикрыл за собой дверь и сел на край кровати, прямо на одеяло, свесив ноги вниз и глядя в пол с выражением человека, который собирается сказать что-то важное, но не знает, как начать. Лёшка заметил, что он был без своей неизменной шапки — впервые за долгое время он видел его без нее, и волосы у него оказались рыжими и торчали в разные стороны, как пух одуванчика, который разлетелся от порыва ветра. Видимо, Брок никогда не расчесывал их или шапка так приминала их за долгие годы, что без нее они теряли всякую форму и начинали жить своей жизнью.

— Я тут подумал, пока собирался и перекладывал вещи в рюкзаке, — начал Брок, все еще не поднимая глаз от пола, и голос его звучал тихо и серьезно. — Мы завтра уходим в путь, а я так и не сказал тебе одну важную вещь, которую хотел сказать уже давно, но все откладывал.

— Что же это за вещь такая? — спросил Лёшка, чувствуя, как внутри поднимается легкое напряжение.

— Спасибо, — просто ответил Брок, наконец поднимая глаза и глядя на Лёшку с искренней благодарностью, которую было невозможно не заметить. — Спасибо за то, что взял меня с собой в тот самый первый день, когда мы только встретились в мастерской. Я же тогда сам напросился, помнишь? Я сказал: «Я пойду с тобой, я знаю карты, я читал книги», и я действительно думал, что это будет веселое приключение, как в книжках, которые я читал в детстве, где герои идут по дороге, поют песни и спасают мир от зла. А оказалось, что все совсем по-другому — страшно, и холодно, и голодно, и гоблины, и эти эльфы в капюшонах, которые смотрят на тебя так, будто ты уже покойник, и Магистр, о котором даже дядя говорит только шепотом и с оглядкой, как будто тот может услышать его даже через стены.

— Ты жалеешь, что пошел тогда со мной? — спросил Лёшка, и в его голосе не было осуждения, только искреннее любопытство.

— Нет, ни капли, — ответил Брок, и голос его стал твердым и уверенным, без тени сомнения. — Потому что если бы я остался тогда в мастерской, я бы всю свою жизнь просидел там за верстаком и гадал, что же находится там, за горами, какие тайны скрывают Леса и почему о них так редко говорят в городе. А теперь я знаю, и мне это нравится, даже когда страшно, особенно когда страшно, потому что это настоящее, это не книжка и не карта, нарисованная старым картографом, это жизнь, которой я живу здесь и сейчас.

Он помолчал немного, потом добавил, глядя Лёшке прямо в глаза:

— И еще потому, что ты стал моим другом, а друзей не бросают в беде, это у гномов в крови. У нас если кто-то бросил друга в трудной ситуации, с ним потом никто не разговаривает, даже в булочной не обслуживают, и это считается самым страшным позором, который только можно представить.

Лёшка не знал, что ответить на это признание — он никогда не умел говорить такие важные вещи словами, ему было проще выражать свои чувства через дела, через работу, через молчаливое присутствие рядом. Пашка однажды сказал ему: «Ты эмоционально неповоротливый, как тяжелый танк, тебе проще что-то сделать, чем сказать», и, наверное, он был прав, но сейчас, глядя на Брока, Лёшка чувствовал, что должен ответить на его слова чем-то не менее важным.

— Ты тоже мой друг, — сказал он наконец, и голос его прозвучал хрипловато, но искренне. — И я рад, что ты идешь со мной, иначе было бы намного сложнее и страшнее.

Брок улыбнулся, и его улыбка была такой же широкой и искренней, как в первый день их знакомства, когда он стоял на пороге мастерской и предлагал свою помощь в путешествии. Он встал с кровати, поправил сползшую на затылок шапку и пошел к двери, но на пороге остановился и обернулся.

— Тогда до завтра, — сказал он с той же улыбкой. — И не вздумай проспать, если ты проспишь наш отход, я буду играть на флейте прямо у тебя под дверью, пока ты не проснешься и не вылезешь из комнаты.

— Это угроза или обещание? — спросил Лёшка, чувствуя, как на душе становится легче.

— Это обещание, и я всегда держу свои обещания, — ответил Брок, прикрывая за собой дверь.

Лёшка снова лег, повернулся на бок и закрыл глаза, и на этот раз мысли в его голове стали спокойнее и размереннее, будто разговор с Броком развеял ту тень тревоги, которая висела над ним все последние дни. Он думал о завтрашнем дне, о том, что они уйдут на рассвете и оставят Тар-Дар позади, что впереди их ждет неизвестность, что Торбьорн будет ждать их возвращения и смотреть в сторону восточных ворот, прислушиваясь к шагам на дороге. Он думал о Пашке, который ждет его на своем корабле где-то в неизведанных краях, и о Вере, которая осталась в Тар-Андоре и, наверное, уже успела соскучиться по их вечерним разговорам у камина, и о Лене, которая работает в Эрте над своими странными изобретениями, и о Бормане, который идет по их следу в межмирье, и его мурлыканье становится все громче с каждым днем, приближаясь к ним из невидимых пространств.

Он заснул быстрее, чем ожидал, и ему ничего не снилось — только ровная темнота и тишина, в которой не было ни тревог, ни сомнений.

Утром его разбудил не грохот упавшей сковородки, как обычно, а тихий, но настойчивый стук в дверь — Торбьорн сдержал свое обещание и пришел разбудить их вовремя, не дав проспать и не оставив шанса на лишнюю минуту отдыха. За окном еще только начинало светать, и небо было серым и низким, одно из двух солнц еще пряталось за горизонтом, а второе только-только показало край своего диска из-за горной гряды, окрасив утреннее небо в бледный, невыразительный цвет, как будто солнце тоже не выспалось и не хотело просыпаться вместе со всеми.

— Пора вставать, — сказал Торбьорн, открывая дверь и заглядывая в каморку с выражением деловой собранности, которое появилось у него с первыми лучами рассвета.

Они собрались быстро и без лишней суеты — Брок надел свою шапку, которая сегодня почему-то сидела ровно, а не сползала набок, и помпон на ней торчал вверх, как маленькая антенна, улавливающая утренние сигналы. Его рюкзак, несмотря на все попытки утрамбовать его с вечера, все еще выглядел переполненным, и из него торчала рукоять молотка и уголок книжки про эльфийские легенды, но застежки держались крепко, и ничто не грозило вывалиться наружу при первом же шаге. Лёшка в последний раз проверил свои амулеты — маяк, усилитель и ловушка лежали в разных карманах, надежно изолированные друг от друга, и он мысленно пересчитал их, чтобы убедиться, что ни один не остался на верстаке или под подушкой. Посох он взял в правую руку, и кристалл на его вершине слабо засветился в утреннем полумраке, приветствуя новый день и новый путь.

Торбьорн стоял на пороге мастерской, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на них с выражением, в котором смешивались гордость, тревога и легкая грусть расставания. Вид у него был спокойным и сосредоточенным, но Лёшка заметил, что он чуть дольше обычного поправляет очки на носу и что руки его сложены на груди, а не сунуты в карманы фартука, как он делал обычно, когда не хотел показывать свое волнение.

— Значит, слушайте меня внимательно, — сказал он, и голос его звучал деловым и четким, без лишней эмоциональности. — Идите по старой тропе через лес, той самой, по которой вы ходили в храм в прошлый раз, и ни в коем случае не сворачивайте на развилке, которая будет примерно через час пути — там одна дорога ведет в болото, а болото в это время года особенно коварное и неприятное, я сам однажды чуть не утонул там, когда был молодым и невнимательным. К вечеру вы доберетесь до холмов и сможете заночевать там, а на второй день выйдете к границе Эльфийских Лесов, и дальше уже будете идти самостоятельно, без моей помощи и подсказок.

— А что делать, когда мы встретим эльфов на границе? — спросил Брок, и в его голосе звучало заметное напряжение.

— Эльфы заметят вас раньше, чем вы их, будьте в этом уверены, — ответил Торбьорн, глядя на племянника с серьезностью, которая не оставляла сомнений в важности его слов. — Не делайте резких движений, не хватайтесь за оружие, даже если вам покажется, что они собираются напасть, говорите спокойно и вежливо, потому что они ценят уважение и учтивость, и никогда не врите им, потому что они чувствуют ложь на расстоянии, как мы чувствуем запах горячего металла.

— А если они нас не пустят, что тогда делать? — спросил Лёшка, чувствуя, как внутри снова зашевелилась тревога.

— Тогда разворачивайтесь и возвращайтесь, не лезьте на рожон и не рискуйте понапрасну, — твердо ответил Торбьорн, и в его голосе снова появилась та строгость, которая не допускала возражений. — Лучше вернуться и попробовать другой путь, чем не вернуться вообще, и я повторяю это в последний раз, чтобы вы хорошо запомнили и не делали глупостей, о которых будете жалеть потом.

Торбьорн помолчал мгновение, потом шагнул вперед, подошел к Лёшке и положил свою тяжелую, мозолистую руку ему на плечо — жест был мягким и теплым, несмотря на шершавость пальцев, и в нем чувствовалась та особая забота, которую старый гном редко показывал открыто.

— Береги посох Хранителя, он теперь твой и будет служить тебе верой и правдой, если ты будешь обращаться с ним с уважением, — сказал он тихо, глядя Лёшке в глаза. — И береги себя, и береги этого оболтуса, — он кивнул в сторону Брока, который стоял с обиженным выражением лица, — потому что он, конечно, уже взрослый гном и умеет за себя постоять, но иногда ведет себя как ребенок, особенно когда видит на рынке орехи и не может пройти мимо.

— Я не оболтус, дядя, — проворчал Брок, надувая губы, хотя в голосе его не было обиды, только легкое раздражение от того, что его снова называют этим словом.

— Конечно, нет, — согласился Торбьорн, и в голосе его прозвучала едва заметная улыбка. — Ты — подающий надежды молодой мастер, который проел недельный бюджет своей семьи на орехи, и это уже достижение, о котором можно рассказывать внукам.

— Это было всего один раз, и я не проедал бюджет, я просто купил немного больше, чем планировал, потому что был хороший урожай и продавец давал скидку, — защищался Брок, но его щеки порозовели от смущения.

— Два раза, но второй я тебе не засчитал из уважения к памяти твоей матери, которая всегда говорила, что ты у нее самый талантливый и хозяйственный гном, — ответил Торбьорн, и в его голосе зазвучали теплые нотки воспоминания.

Лёшка улыбнулся, слушая этот разговор, и вдруг почувствовал, как внутри разливается тепло, несмотря на утренний холод и пронизывающий ветер, который дул с гор, принося запах снега и хвои. Он стоял на пороге мастерской, которая стала ему почти домом за эти недели, и понимал, что будет скучать по всему этому — по Торбьорну с его вечными наставлениями и ворчанием, по печи, которая гудела по вечерам, по запаху окалины и раскаленного металла, по Броку, который больше не будет сидеть в углу и чинить соседские меха, напевая свои веселые гномьи песенки.

— Спасибо тебе за все, — сказал он, глядя на Торбьорна, и голос его прозвучал хрипловато от нахлынувших чувств.

— Не за что, — ответил старый гном, отворачиваясь к верстаку и делая вид, что поправляет инструменты, которые и так лежали в идеальном порядке. — Идите уже, а то я передумаю и запру вас в подвале до следующей весны, чтобы вы никуда не ушли и остались здесь работать до старости.

Они вышли на улицу, и утро встретило их прохладным, чистым воздухом, в котором еще чувствовался ночной холод, но уже пробивалось тепло грядущего дня. Два солнца уже поднялись над горами, и их золотистый свет заливал улицу, делая тени длинными и четкими, а воздух прозрачным и звонким — в такую погоду дорога казалась легкой и приятной, идти было не жарко, не холодно и не мокро от дождя, и это было самое лучшее, что можно было пожелать перед долгим путешествием.

— Ну что, ты готов? — спросил Брок, поправляя лямку рюкзака, которая немного натирала плечо, и проверяя, на месте ли его флейта и молоток.

— Готов, — ответил Лёшка, сжимая в руке посох и чувствуя, как кристалл на его вершине начинает тихо вибрировать, предвкушая дорогу.

— Тогда пошли, — сказал Брок, и они двинулись в путь.

Они шли через город, проходя мимо знакомых улиц, где каждый камень и каждый дом были им знакомы до мельчайших подробностей, мимо кузниц, из которых уже доносился утренний стук молотов и звон наковален, предвещая начало нового рабочего дня, мимо рынка, который только начинал просыпаться, когда торговцы раскладывали свой товар на прилавках и первые покупатели уже торговались из-за цены на свежую рыбу и овощи. Они прошли через восточные ворота, у которых стоял все тот же стражник, что и в их первый выход из города, и он узнал Лёшку, молча кивнув ему в знак приветствия, на что Лёшка ответил таким же коротким кивком, и они покинули Тар-Дар, оставляя его за спиной.

За воротами начиналась дорога — старая тропа, которая вела через лес к холмам, а от холмов к Эльфийским Лесам, та самая тропа, по которой они уже шли однажды, когда отправлялись в храм за посохом Хранителя. Только тогда они шли в одном направлении, а теперь направление было другим, и это символическое изменение говорило о том, что они вступают в новую главу своей жизни, оставляя позади старые страхи и сомнения.

— Знаешь, — сказал Брок, когда городские стены скрылись за поворотом и вокруг остался только лес, — я все время думаю о Магистре, о том, что он действительно существует, что он не просто выдумка старых мастеров и не страшилка для молодых учеников. Он где-то там, за Лесами, за Пустошами, в своих горах, сидит и ждет, и, может быть, прямо сейчас он смотрит в нашу сторону через свои темные стекла и видит нас, идущих по этой дороге.

— И что же в этом страшного? — спросил Лёшка, хотя внутри у него тоже было неспокойно от этой мысли.

— Раньше это была просто легенда, — ответил Брок, качая головой. — Ну, знаешь, такие истории рассказывают в трактирах пьяным путникам или старшие мастера пугают младших: «Не ходите в Запретные Горы, там живет злой Магистр, который похищает талантливых мастеров и забирает их силу». А теперь я знаю, что он настоящий, что все эти истории имели под собой реальную основу, и от этого становится немного не по себе и как-то тревожно на душе, даже несмотря на то, что у меня есть флейта и верный друг рядом.

— Мне тоже немного страшно, — признался Лёшка, и в голосе его не было стыда за это признание. — Но мы должны идти, потому что там, впереди, ждут те, кто нам дорог, и мы не можем остановиться сейчас, когда уже прошли так много.

Лес начинался сразу за полем, и они шагнули под сень синеватых деревьев, листья которых странно поблескивали в утреннем свете, отбрасывая на землю причудливые тени, похожие на кружевные узоры. Трава под ногами была мягкой и пахла корицей — тот самый запах, который Лёшка запомнил с первого дня в Аркаде и который теперь ассоциировался у него с этим миром, с его странной красотой и непредсказуемостью. Теперь он знал этот запах, не боялся его, он был просто запахом, запахом леса, который говорил ему, что он идет правильной дорогой.

— Брок, — сказал он, когда они прошли уже достаточно глубоко в лес, и голос его был задумчивым и тихим. — Ты помнишь, что говорил тогда, в самый первый день нашего знакомства? Что случайностей не бывает, что все в этом мире связано между собой невидимыми нитями и что у всего есть свой смысл, даже если мы его не видим сразу?

— Конечно помню, я и сейчас так думаю, — ответил Брок, шагая рядом и внимательно глядя на дорогу, чтобы не споткнуться о корни, выступающие на поверхности.

— Тогда скажи мне, зачем мы встретились, именно мы с тобой? — спросил Лёшка, глядя прямо перед собой, туда, где дорога уходила в лесную чащу. — Не случайно же мы оказались в одной мастерской в одно и то же время, в одном городе, на одной дороге. Наверняка есть какая-то причина, по которой мы встретились, и я хочу понять, какая именно.

Брок задумался, и на его лице появилось то выражение глубокой сосредоточенности, которое появлялось у него всегда, когда он пытался найти ответ на сложный вопрос. Он вообще любил копаться в причинах и следствиях, искать скрытые смыслы там, где другие видели только случайность, и Лёшка уже знал эту его особенность и относился к ней с уважением.

— Может быть, для того, чтобы я перестал бояться, — сказал он наконец, и голос его звучал уверенно, как у человека, который пришел к этому выводу после долгих размышлений. — Чтобы я понял, что за стенами мастерской есть целый мир, который ждет меня, и что я могу быть не просто чиновником мехов, а кем-то большим. А для тебя — чтобы ты перестал быть один в этом мире и понял, что даже в чужом мире можно найти друга, который пойдет с тобой до конца. Или наоборот, может быть, все совсем не так, и у этого есть какой-то другой смысл, который мы узнаем только когда дойдем до конца пути и увидим все своими глазами.

— Может, и так, — согласился Лёшка, чувствуя, как слова Брока отзываются в нем каким-то теплом и уверенностью.

— А может, мы никогда не узнаем этого наверняка, — добавил Брок, пожимая плечами. — Но это не так уж важно, потому что самое главное — это то, что мы идем вместе, и что мы есть друг у друга, и что бы ни случилось впереди, мы справимся, потому что мы не одни.

Дорога уходила дальше в лес, и конца ей не было видно — деревья смыкались над головой густым пологом, сквозь который с трудом пробивался свет двух солнц, превращаясь в мелкие золотые пятна на земле. В воздухе пахло хвоей, мхом и еще чем-то неуловимым, что было присуще только этому лесу, и где-то высоко над головой пела птица — простую, незатейливую трель, которая разливалась по лесу и делала его менее пугающим. И тихо-тихо, на самой границе слышимости, в том пространстве между звуками, где начинается шепот мироздания, раздавалось знакомое мурлыканье, которое становилось все отчетливее с каждым их шагом.

Лёшка покрепче перехватил посох, чувствуя, как кристалл на его вершине вибрирует в такт этому звуку, и прибавил шаг, чтобы не отставать от Брока, который шел впереди и насвистывал что-то под нос — кажется, ту самую старую гномью походную песню, которую он пел еще в первый их поход к храму. Впереди был лес, а за лесом — холмы, и за холмами — Эльфийские Леса, и за ними — озеро, хранящее древние тайны, и дальше — неизвестность, полная опасностей и открытий. И где-то там, за всеми этими землями, ждали те, кто верил в них и ждал их возвращения.

Лёшка шагнул вперед, догоняя Брока, и почувствовал, как где-то внутри, в самой глубине его существа, загорается маленький огонек надежды, который освещал путь и давал силы идти дальше, несмотря на усталость и страх. Он шел по этой дороге не один, и это было самое важное, что могло быть в этот момент.

Глава 10

Дорога до самых Эльфийских Лесов отняла у них три полных дня, и каждый из этих дней запомнился Лёшке по-своему, оставив в его душе отпечаток, который не сотрется даже спустя много лет, потому что путешествие оказалось не просто перемещением в пространстве, а настоящим путешествием внутрь себя, где каждый шаг приближал его не только к цели, но и к пониманию того, кто он есть на самом деле и зачем он вообще отправился в этот опасный и полный неизвестности путь.

Первый день прошел на удивление спокойно и даже как-то буднично, словно они просто вышли на утреннюю прогулку по знакомым местам, а не отправлялись в долгое и полное опасностей путешествие к загадочному озеру, о котором ходили легенды среди старых мастеров. Они шли по той самой тропе, которую уже успели изучить вдоль и поперек во время своего первого похода к храму, но теперь на развилке свернули в совершенно другую сторону, туда, где дорога уходила в холмистую местность, поросшую диким кустарником и высокой, по пояс, травой, которая мелодично шуршала при каждом движении. Торбьорн предупреждал их про коварное болото, которое подстерегало неосторожных путников на этом участке пути, и они действительно нашли его указатели, но благодаря внимательности Брока и его умению читать карту благополучно обошли опасную трясину стороной, хотя пару раз Лёшке казалось, что он слышит, как под ногами хлюпает вода, и это заставляло его сердце биться чаще. Брок то и дело сверялся с картой, которую дал им дядя, и иногда доставал из кармана старый компас, чтобы убедиться, что они не сбились с правильного направления, и каждый раз, когда он смотрел на стрелку, она неизменно указывала на северо-запад, туда, где на карте были обозначены Эльфийские Леса с их густой растительностью и древней магией. Лёшка шагал рядом, опираясь на посох Хранителя, который уже давно перестал быть для него просто оружием или инструментом и стал частью его самого, его продолжением, его верным спутником в этом мире, и он даже не замечал, как перекладывает его из одной руки в другую, как его пальцы привычно поправляют кристалл на вершине, как он машинально постукивает набалдашником по земле в такт своим шагам, создавая едва слышный ритмичный звук, который успокаивал его и помогал сосредоточиться на дороге.

Погода в этот день стояла на удивление хорошая, словно сама природа решила побаловать путников и дать им возможность насладиться путешествием, потому что два солнца грели ровно настолько, чтобы было тепло, но не жарко, а ветер, дующий с гор, приносил с собой освежающую прохладу и удивительный аромат, в котором смешивались запахи тающего снега, дикой травы и нагретой солнцем земли. Лёшка чувствовал себя почти спокойно, и это спокойствие было таким непривычным после всех событий последних дней, после ночного нападения эльфов из Дома Теней и после напряженного разговора с Торбьорном о необходимости срочного отбытия из Тар-Дара, что он даже начал сомневаться, действительно ли все это случилось или ему просто приснилось в долгой и тревожной ночи. Он, конечно, не забыл ни про Магистра, который где-то в Запретных Горах плел свои темные заговоры, ни про эльфов, которые охотились за ним и его знаниями, ни про Гриззла, который предал их и теперь, наверное, скрывался где-то в тени, выжидая удобного момента для нового удара, но здесь, на открытой дороге, под чистым небом и в окружении зеленых холмов, все эти проблемы казались такими далекими и незначительными, словно расстояние между ними и Тар-Даром ослабляло хватку врагов и давало им передышку.

— Ты о чем сейчас думаешь? — спросил Брок, когда они остановились на небольшом привале у подножия холма, чтобы перекусить и дать отдых натруженным ногам, и он достал из своего рюкзака лепешку и кусок вяленого мяса, которые дал им Торбьорн перед уходом.

— Я думаю о том, что идти по дороге почему-то намного легче, чем сидеть в мастерской и ждать, когда что-то случится, — ответил Лёшка, разворачивая свою лепешку и откусывая небольшой кусочек, который показался ему на удивление вкусным, хотя он и был уже немного черствым и пах дорожной пылью. — Когда сидишь в мастерской и ждешь, каждый миг кажется, что ты что-то упускаешь, что-то важное проходит мимо тебя, пока ты просто сидишь на месте и занимаешься привычными делами, а когда идешь, ты просто делаешь то, что должен, и этого оказывается достаточно, чтобы чувствовать себя спокойным и собранным.

— Это ты очень правильно сказал, — заметил Брок, с удовольствием жуя свой хлеб и запивая его водой из фляги, которую он бережно носил с собой в специальном кармане рюкзака. — Дядя часто говорит мне примерно то же самое, он утверждает, что движение является лучшим лекарством от тревоги и беспокойства, правда, он имеет в виду, конечно, не ходьбу по дорогам, а работу в кузнице, он говорит, что если ты волнуешься или не можешь найти решение проблемы, нужно просто подойти к наковальне и начать ковать что-нибудь, и волнение обязательно уйдет, потому что руки и мысли заняты делом. Но, знаешь, мне кажется, что для дороги это тоже работает, потому что когда ты сосредоточен на том, чтобы не споткнуться о корень и не сбиться с пути, у тебя просто не остается времени и сил на то, чтобы переживать о всякой ерунде, которая только мешает жить.

Они прошли еще некоторое время, и тропа начала петлять между холмами, которые становились все выше и круче по мере их продвижения, и иногда, когда они взбирались на очередную вершину, перед ними открывался потрясающий вид на просторную долину, где внизу, на дне, блестела на солнце извилистая река, вода в которой казалась серебряной из-за отражения двух солнц, а за ней темнел густой лес, который пока еще выглядел самым обычным, без всяких признаков эльфийской магии и древних чар. Лёшка смотрел на этот лес и пытался представить, что же ждет их впереди, какие испытания приготовили им эльфы, которые охраняли свои земли столетиями, каким будет озеро, которое видел своими глазами Торбьорн тридцать лет назад и о котором рассказывал с таким смешанным чувством восхищения и страха, и хватит ли у него, Лёшки, сил и мудрости, чтобы пройти это испытание и не сломаться под его тяжестью.

— Брок, а ты когда-нибудь раньше общался с эльфами до того, как мы отправились в это путешествие? — спросил он, когда они снова вышли на ровную дорогу, и голос его звучал задумчиво и немного напряженно.

— Пару раз, на ярмарке в Тар-Даре, когда они приезжали продавать свои товары, — ответил Брок, и в его голосе послышались нотки неуверенности и даже некоторой робости. — Они всегда были очень вежливыми, но при этом держались так, словно ты для них являешься пустым местом, ну, знаешь, как будто они смотрят прямо сквозь тебя, и это чувство всегда было довольно неприятным, потому что ты понимаешь, что для них ты существо второго сорта, недостойное даже того, чтобы на тебя тратили время и внимание. Но я слышал от более опытных путешественников, что если тебе удается им понравиться и проявить себя с лучшей стороны, то они становятся не то чтобы дружелюбными, но хотя бы перестают смотреть на тебя как на грязь под своими ногами, у них вообще все очень сложно устроено с человеческими отношениями, они живут по своим правилам и не считают нужным подстраиваться под чужаков.

— А старейшина, о котором говорил Торбьорн? — переспросил Лёшка, вспоминая слова старого гнома о том, что старейшина эльфов, несмотря на свою древность и гордость, обладает справедливым характером и способен оценить искренность и добрые намерения чужака. — Ты что-нибудь слышал о нем, каков он на самом деле?

— Про старейшину я почти ничего не знаю, — признался Брок, пожимая плечами и поправляя свою шапку, которая слегка сползла набок от быстрой ходьбы. — Дядя с ним никогда лично не встречался и знает о нем только по рассказам других путешественников и купцов, которые иногда бывают в Лесах. Говорят, что он живет на свете уже больше трехсот лет, и что он видел такие времена, которые даже старые хроники не упоминают, и что к нему нужно подходить только с искренним уважением и без всяких фокусов, потому что он сразу чувствует фальшь и не прощает обмана.

— А я и не собирался делать никаких фокусов, — ответил Лёшка, и в голосе его прозвучала твердая уверенность, хотя на самом деле внутри него росло сомнение, которое грызло его изнутри, потому что он не знал, что именно он должен сказать или сделать, чтобы заслужить доверие этих гордых и замкнутых созданий.

— Вот и правильно, не делай, — одобрительно кивнул Брок, и они снова замолчали, потому что каждый из них ушел в свои мысли и переживания, которые были слишком личными, чтобы делиться ими даже с самым близким другом.

К вечеру первого дня они вышли к небольшому, но очень живописному ручью, вода в котором была чистой и холодной, и решили разбить лагерь прямо на пологом берегу, где было достаточно сухих веток для костра и ровная площадка, чтобы постелить плащи и устроиться на ночлег. Брок долго возился с огнивом и трутом, пытаясь разжечь огонь, и это удалось ему только с третьей попытки, потому что ветер постоянно задувал искры в сторону и не давал пламени разгореться, но наконец ему удалось заставить огонь заняться, и он довольно улыбнулся, глядя на танцующие языки пламени, которые освещали его лицо теплым золотистым светом. Лёшка набрал воды в небольшой походный котелок и повесил его над костром на специально сделанную из веток подставку, и пока вода медленно закипала, он сидел на большом гладком камне у самой воды, глядя на небо, которое уже начало приобретать свой привычный фиолетовый оттенок с приближением ночи, и думал о том, как невероятно много звезд появляется на этом небе, и почему их так мало видно с Земли.

— Скажи честно, ты скучаешь по дому, по мастерской, по дяде? — спросил Брок, помешивая суп в котелке длинной деревянной ложкой, которую он вырезал еще на первом привале, и запах трав и овощей начал распространяться по всему лагерю, вызывая у Лёшки приятный голод.

— Немного скучаю, — признался Лёшка, чувствуя, как теплая волна грусти накрывает его при этих словах, и он внезапно остро ощутил, как сильно привязался к этому дому за те недели, что провел в нем, к ворчливому, но заботливому Торбьорну, к его вечным наставлениям и редким моментам теплоты, которые он так редко показывал. — Но я знаю, что это правильное решение, что мы должны идти вперед и не оглядываться назад, потому что нас ждут те, кто нуждается в нашей помощи. А ты?

— Тоже скучаю, — ответил Брок с грустной улыбкой, и его глаза на мгновение стали влажными, хотя он тут же отвел их в сторону, чтобы скрыть свою слабость. — Но дядя сам отправил нас в это путешествие, и он мудрый, он понимает, что иногда нужно расставаться с тем, что тебе дорого, чтобы найти что-то еще более важное. Он вообще умеет видеть вещи, которые другим кажутся невидимыми, я только сейчас, взрослея, начал понимать, насколько он на самом деле был прав во всем, что говорил мне в детстве.

Они снова замолчали, и в тишине было слышно только потрескивание огня в костре и тихое журчание ручья, который катил свои воды куда-то вдаль, в ночную тьму. Суп закипел, и Брок добавил в него соль и щепотку сушеных трав, отчего его запах стал еще более аппетитным и насыщенным, напоминающим о домашней кухне, о которой они оба сейчас мечтали больше всего на свете. Лёшка достал из своего рюкзака лепешки, которые Торбьорн собрал для них с такой заботой и щедростью, и хотя они уже успели зачерстветь и стали жесткими, с горячим супом они шли просто отлично, и есть их было одно удовольствие.

А после ужина Брок, как обычно, взял свою флейту и начал тихо наигрывать ту самую простую, но такую родную мелодию, которую он выучил за последние недели, и на этот раз она прозвучала почти чисто, почти без фальши, словно его пальцы наконец запомнили правильную последовательность нот и могли воспроизводить ее без ошибок. Лёшка закрыл глаза и слушал, как музыка вплетается в звуки ночного леса, в шелест листьев и тихий плеск воды, и чувствовал, как все его тревоги и страхи понемногу отступают, уступая место глубокому и спокойному умиротворению.

Ночью он долго не мог уснуть, лежа на своем плаще и глядя на звездное небо сквозь редкие просветы в кронах деревьев, и мысли его метались с одной темы на другую, как испуганные птицы в клетке. Он думал о Пашке, о Вере, о Лене, о том, что они сейчас делают в своих мирах, видят ли они то же самое небо, что и он, и снятся ли им те же сны, или их пути давно разошлись настолько, что они потеряли друг друга и больше никогда не встретятся в этой бесконечной вселенной, полной чудес и опасностей.

Второй день пути оказался намного более трудным и утомительным, потому что местность вокруг начала резко меняться, становясь все более холмистой и пересеченной, и тропа постоянно петляла между огромными валунами, которые были разбросаны здесь каким-то древним катаклизмом, и подниматься на очередную вершину, чтобы потом спуститься в глубокий овраг, было настолько утомительно, что Лёшка начал чувствовать, как ноги его наливаются свинцовой тяжестью и отказываются слушаться. Он несколько раз спотыкался о корни деревьев, которые толстыми змеями выползали на поверхность и цеплялись за его ботинки, и один раз, когда он оступился на крутом склоне, он едва не слетел вниз, в глубокий и темный овраг, на дне которого журчала какая-то невидимая вода, и только быстрая реакция Брока, который схватил его за лямку рюкзака и резко дернул назад, спасла его от падения. Рюкзак жалобно затрещал под тяжестью его тела, но выдержал, хотя Лёшка услышал, как внутри что-то сместилось и звякнуло, но он не стал проверять, что именно упало, потому что в этот момент ему было важнее всего просто перевести дух и успокоить бешено колотящееся сердце.

— Будь же ты, наконец, осторожнее, черт бы тебя побрал! — выдохнул Брок, помогая ему подняться и отряхивая его одежду от налипшей земли и листьев, и в его голосе слышалась искренняя тревога и страх за друга. — Здесь после дождей земля становится очень рыхлой и неустойчивой, и можно запросто улететь вниз, если не следить за каждым своим шагом, особенно на таких крутых склонах, где камни так и норовят выскользнуть из-под ног.

— Спасибо тебе, я даже не знаю, что бы я делал без тебя, — сказал Лёшка, чувствуя, как его руки все еще дрожат от пережитого напряжения, и он с благодарностью сжал плечо Брока, который в этот момент был для него не просто другом, а настоящим спасителем, готовым прийти на помощь в любой ситуации.

— Не за что, — отмахнулся Брок, хотя было видно, что его тоже немного трясет от пережитого волнения. — Если ты сломаешь себе ногу или голову, мне придется тащить тебя на себе до самого ближайшего жилья, а ты, между прочим, довольно тяжелый для человека, так что давай-ка будем внимательнее и не будем проверять судьбу на прочность.

— Я не такой уж и тяжелый, — обиженно возразил Лёшка, хотя прекрасно знал, что Брок прав, и что он действительно набрал вес за последние недели, потому что Торбьорн кормил их очень сытно и обильно, считая, что хороший мастер должен есть столько, сколько нужно для восстановления сил.

— Для гнома, может, и не тяжелый, но для меня — более чем, — усмехнулся Брок, и они оба рассмеялись, разряжая тяжелую атмосферу, которая образовалась после этого опасного происшествия.

К полудню второго дня они наконец вышли к долгожданной границе Эльфийских Лесов, и здесь, на этом рубеже, пейзаж перед ними изменился настолько кардинально и неожиданно, что Лёшка даже остановился на несколько мгновений, чтобы просто переварить увиденное и понять, не мерещится ли ему все это в утомленном долгой дорогой мозгу. Сначала это были просто деревья, но не такие, как в обычных лесах Аркады, а совершенно особенные, с высокой, сияющей серебром корой, которая переливалась на солнце всеми оттенками жемчуга, и с синеватыми листьями, которые слегка шевелились даже при полном безветрии, словно внутри них жила какая-то своя, тайная жизнь. Но чем дальше они углублялись в этот необычный лес, тем более странными и величественными становились деревья, их стволы уходили в небо на десятки метров, а кроны смыкались над головой так плотно, что внизу, под этим живым покрывалом, царил почти полный сумрак, и только редкие лучи света пробивались сквозь листву, освещая влажную землю отдельными золотистыми пятнами.

Кора деревьев светилась слабым, но отчетливым мерцанием, словно внутри каждой сосны или дуба горела маленькая свеча, и этот рассеянный свет создавал в лесу такую удивительную атмосферу, что Лёшка невольно замедлил шаг, чтобы получше рассмотреть все вокруг и запомнить эту красоту, которую он никогда раньше не видел и, возможно, больше никогда не увидит в своей жизни. Воздух здесь был гуще, чем на равнине, и пах он не хвоей и не сухими листьями, как в обычных лесах, а чем-то сладковатым и терпким одновременно, напоминающим запах меда, смешанного с влажной землей и еще каким-то неуловимым ароматом, который невозможно было описать словами, но который проникал в легкие и вызывал легкое головокружение.

И была еще одна вещь, которая поразила Лёшку больше всего, — это невероятная, почти осязаемая тишина, которая стояла в этом лесу, не нарушаемая ни криками птиц, ни шорохом мелких зверьков, ни даже шелестом ветра в листве. В обычном лесу всегда есть какой-то фоновый шум, жизнь бурлит вокруг, птицы перекликаются друг с другом, ветки хрустят под ногами зверей, а здесь было тихо, как в огромной библиотеке, где все замерли и боятся нарушить вековой покой. Только иногда, когда ветер проходил по верхушкам деревьев, они издавали низкий, глубокий гул, похожий на звук церковного органа, который нарастал постепенно, заполнял все пространство, а потом так же плавно умирал, снова погружая лес в безмолвие.

Лёшка остановился на мгновение, чтобы прислушаться к этому удивительному звуку, и почувствовал, как по его спине пробегают мурашки, потому что в этом гуле было что-то древнее и могущественное, что не поддавалось человеческому пониманию.

— Красиво здесь, правда? — прошептал Брок, который тоже стоял неподвижно, подняв голову к небу и слушая музыку леса, и в его голосе слышалось благоговение перед тем, что он видел и слышал.

— Очень красиво, — согласился Лёшка, но потом помедлил и добавил, чувствуя, как внутри него зашевелилась тревога, смешанная с любопытством. — И в то же время жутковато, потому что все здесь слишком необычно, слишком идеально, как будто это не настоящий лес, а чья-то тщательно продуманная иллюзия, созданная для того, чтобы обмануть путников.

— Эльфы не терпят шума и суеты, — пояснил Брок, который успел прочитать в своей книжке множество интересных фактов об эльфийских обычаях и образе жизни. — Говорят, они специально высаживали такие деревья на протяжении сотен лет, чтобы их кроны заглушали все посторонние звуки и создавали ту самую идеальную тишину, в которой они могут медитировать, думать или заниматься своими тайными делами, которые мы, смертные, никогда не сможем понять до конца.

— И откуда ты знаешь все эти тонкости и детали их жизни? — спросил Лёшка с искренним любопытством, потому что Брок в последние дни казался ему ходячей энциклопедией по эльфийской культуре.

— Из той самой книги про эльфийские легенды, которую я взял с собой, — ответил Брок, похлопывая себя по рюкзаку с гордостью человека, который не зря таскал тяжелый том через пол-Аркады. — Там целая глава посвящена их быту и обычаям, и хотя она написана довольно сухим научным языком, в ней много интересных подробностей, которые могут нам пригодиться в общении с ними.

Они двинулись дальше, и лес становился все более загадочным и необычным, потому что на ветках деревьев начали появляться светящиеся шары, которые висели на тонких, почти невидимых нитях и испускали мягкий зеленоватый свет, создавая вокруг себя ореол, в котором все предметы казались призрачными и нереальными. Эти шары могли быть либо какими-то необычными плодами, о которых Брок ничего не говорил, либо светящимися насекомыми, которые застыли в неподвижности и ждали ночи, чтобы начать свое танец в темноте, либо просто сгустками магии, которые эльфы оставляли в лесу для освещения ночных дорог, и в этом мягком, рассеянном свете лица Лёшки и Брока казались бледными и призрачными, как у духов, которые бродят между мирами.

В одном месте они наткнулись на большое дерево, ствол которого был плотно обвит тонкими серебристыми нитями, которые блестели на свету, как паутина после дождя, и Лёшка уже собирался протянуть руку, чтобы потрогать их и понять, из чего они сделаны, но Брок резко перехватил его запястье и отдернул его назад с такой силой, что Лёшка чуть не потерял равновесие.

— Не смей трогать это! — прошипел Брок, и в его голосе прозвучала такая тревога, что Лёшка понял — он не шутит и не преувеличивает опасность. — Это эльфийский шелк, они используют его для сигнализации и для защиты своих границ. Если ты хотя бы чуть-чуть заденешь эту нить, они сразу узнают, что кто-то прошел здесь, и придут проверить, кто именно нарушил их покой. Это ловушка, конечно, но вежливая, они не будут сразу стрелять в тебя, они просто придут, остановят тебя и спросят, что ты делаешь в их лесу, но от этого ничуть не легче, потому что объяснять им свои намерения придется долго и убедительно.

— Очень культурная ловушка, ничего не скажешь, — хмыкнул Лёшка, обходя дерево стороной и чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее от осознания того, что за ними следят с того самого момента, как они переступили невидимую границу эльфийских владений.

К вечеру второго дня они вышли на небольшую поляну, где росли удивительные цветы с полупрозрачными лепестками, которые светились изнутри мягким голубоватым светом, и решили устроить там привал, потому что ноги уже гудели от усталости, а глаза слипались от долгой ходьбы в полумраке. Брок снова развел костер, но дрова здесь были влажными и дымили так сильно, что дым был едким и щипал глаза, оставляя во рту странный сладковатый привкус, который, по словам Брока, был вызван особыми смолами, которые выделяли эльфийские деревья для защиты от вредителей. Лёшка сидел на мягком мху, завернувшись в свой походный плащ, и напряженно всматривался в темноту между деревьями, потому что ему постоянно казалось, что кто-то наблюдает за ними из-за стволов, чьи-то глаза изучают их, оценивают, решают, представляют ли они опасность или просто заблудившиеся путники, которые не знают, как выбраться из этого зачарованного леса.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросил он тихо, почти шепотом, боясь спугнуть невидимых зрителей, которые скрывались в тени.

— Что именно? — переспросил Брок, который как раз заканчивал развешивать свои носки рядом с костром, чтобы они немного подсохли от вечерней влаги.

— Что за нами кто-то наблюдает, — ответил Лёшка, и в его голосе слышалось напряжение, которое он старался подавить, но оно вырывалось наружу, дрожью в пальцах и прерывистым дыханием.

Брок оглянулся по сторонам, внимательно осматривая каждое дерево и каждый куст, потом пожал плечами и вернулся к своим носкам, на лице его не было ни тени страха или тревоги.

— Я ничего не вижу и не слышу, — сказал он спокойно, — но я и не эльф, у меня нет такого острого зрения и слуха. Скорее всего, они уже давно здесь и просто наблюдают за нами, не желая показываться раньше времени. У них такая привычка — сначала посмотреть, изучить, понять, кто перед ними, и только потом решать, как с этим чужим поступить. Как у кошек, честное слово, они могут часами сидеть в засаде и просто пялиться на тебя, прежде чем сделать хоть один шаг в твою сторону.

— И что же нам теперь делать в этой ситуации? — спросил Лёшка, чувствуя себя маленьким и беззащитным в этом огромном лесу, где каждый куст мог оказаться засадой, а каждый звук — сигналом к атаке.

— Просто ждать и ничего не предпринимать, — ответил Брок с уверенностью, которая казалась непоколебимой. — Если они захотят нас прогнать или наказать за вторжение, они сделают это быстро и эффективно, у них есть для этого все возможности и средства. Если же они захотят поговорить с нами, то они обязательно выйдут из укрытия и сами начнут разговор. Мы же не враги, мы не пришли воевать или красть, мы просто ищем озеро, и если мы будем вести себя спокойно и уважительно, у нас есть все шансы добиться того, чего мы хотим.

— Ты кажешься мне слишком спокойным, — заметил Лёшка, вглядываясь в лицо друга, чтобы понять, действительно ли тот так уверен в своей правоте или просто пытается скрыть собственный страх за маской безразличия.

— Я просто реалист, — усмехнулся Брок, — и я понимаю, что волноваться в данной ситуации бесполезно, это только изматывает нервы и не приносит никакой пользы. Либо у нас все получится и мы сможем пройти к озеру, либо не получится, но в любом случае нас не убьют на месте, потому что эльфы не любят убивать без необходимости, они слишком гордые и слишком уверенные в своем превосходстве для этого. Они скорее предложат нам уйти, чем пустят в ход оружие.

На третий день они углубились в Леса настолько далеко, что окончательно потеряли всякое ощущение направления, и тропа под их ногами исчезла, превратившись в сплошной ковер из мягкого мха и переплетенных корней, по которому нужно было ступать с особой осторожностью, чтобы не споткнуться и не упасть. Теперь они шли, ориентируясь только на старый компас, который дал им Торбьорн, и Лёшка с надеждой смотрел на его стрелку, которая уверенно указывала в одну сторону, не колеблясь и не сбиваясь с курса, словно чувствовала ту самую могучую магию, которая была спрятана в сердце этих древних лесов. Мох под ногами был настолько мягким и упругим, что создавал ощущение, будто идешь по плотному ковру, и это было приятно, но корни деревьев то и дело выскальзывали из-под подошв, заставляя Лёшку постоянно смотреть вниз и в очередной раз спотыкаться, потому что он не мог привыкнуть к их коварству.

За эти два дня они миновали несколько полян, на которых в изобилии росли те самые цветы с полупрозрачными лепестками, которые Брок назвал ночными лилиями, и Лёшка заметил, что эти цветы полностью раскрываются только в темноте, когда их лепестки начинают светиться ярко-голубым светом, похожим на свет далеких звезд. Он хотел сорвать один из них, чтобы рассмотреть поближе и, может быть, сохранить на память, но Брок снова остановил его, схватив за руку и строго покачав головой.

— Даже не думай об этом, — предупредил он, и в его голосе слышалась та же тревога, что и у серебристой паутины. — Эльфы считают эти цветы священными, они растут только в тех местах, где магия особенно сильна, и их запрещено срывать даже самим эльфам, не то что каким-то чужакам, которые только что переступили порог их леса. Если ты сорвешь хотя бы один лепесток, они это почувствуют и никогда не пустят нас к озеру, а скорее всего, просто вышвырнут из своих владений, и нам придется начинать все сначала, если мы вообще сможем когда-нибудь снова приблизиться к их границам.

— Откуда же ты знаешь все эти тонкости и правила их жизни? — снова спросил Лёшка, который уже начал уставать от постоянных запретов и ограничений, но понимал, что Брок говорит дело и лучше не рисковать, нарываясь на неприятности.

— Из книги, я же тебе уже говорил, — терпеливо повторил Брок, слегка раздраженный тем, что его слова не воспринимаются всерьез. — «Легенды и обычаи эльфийских народов», глава четвертая, «Флора и фауна Эльфийских Лесов», там даже есть картинки с изображением этих цветов и подробное описание того, почему их нельзя трогать и что будет с тем, кто ослушается запрета.

— Ты, кажется, выучил эту книгу чуть ли не наизусть, — заметил Лёшка с легкой улыбкой, которую он не мог сдержать, глядя на своего друга, который с таким энтузиазмом цитировал научные труды.

— Почти, — признался Брок, и в его голосе послышалась гордость, смешанная со смущением. — Мне было очень интересно, потому что я никогда не думал, что когда-нибудь попаду в эти самые Леса своими ногами, а не буду просто читать о них в книгах. А теперь я здесь, и все эти знания, которые я считал просто занимательной информацией, оказываются очень даже полезными и помогают нам избегать ошибок.

К полудню третьего дня, когда они уже начали всерьез уставать и сомневаться в правильности выбранного пути, они неожиданно вышли к эльфийскому поселению, которое возникло перед ними настолько внезапно, что Лёшка на мгновение замер, пытаясь понять, не снится ли ему все это или он действительно видит перед собой живой, дышащий эльфийский город, вплетенный в кроны деревьев так искусно, что его почти невозможно было заметить со стороны, если не знать, куда смотреть. Это была огромная поляна, но не дикая и неухоженная, как те, что встречались им на пути, а удивительно обжитая и гармоничная, где каждый элемент ландшафта был продуман и вписан в общую композицию так естественно, что казалось, будто все это выросло здесь само собой, без участия рук разумных существ. Дома на деревьях были не грубыми и примитивными хижинами, а настоящими произведениями искусства, изящными и совершенными, вписанными в кроны так, что они почти сливались с ветвями и листвой, и только присмотревшись повнимательнее, можно было заметить их очертания. Стены были сделаны из живого дерева, гладкие и теплые на ощупь, как будто они выросли именно в этой форме и никогда не знали прикосновения пилы или топора, а окна, лишенные стекол, были закрыты деревянными ставнями, украшенными тончайшей резьбой, которая изображала сцены из эльфийской жизни, древние битвы и охоты на мифических зверей.

Между домами были натянуты легкие и изящные мостики, сплетенные из гибких веток и лиан, которые слегка покачивались под ногами тех, кто по ним ходил, создавая приятное ощущение парения в воздухе, и по этим мостикам бесшумно передвигались эльфы — высокие, тонкие, светловолосые создания, одетые в одежды зеленых и серебряных тонов, которые струились при каждом их движении, как вода в горном ручье. Все это выглядело настолько нереально и красиво, что Лёшка на мгновение забыл о том, что он человек, что он чужак в этом мире, и просто стоял и смотрел, открыв рот, как ребенок, который впервые увидел праздничную иллюминацию.

У ближайшего к ним огромного дуба стояли двое стражников, и Лёшка заметил их далеко не сразу, потому что они стояли так неподвижно и так органично вписывались в окружающий пейзаж, что почти сливались со стволами деревьев, становясь частью этого живого леса. Это были высокие и стройные эльфы с длинными луками за спиной, в плащах, которые удивительным образом меняли свой цвет в зависимости от освещения, переливаясь от темно-зеленого к серебристому и обратно, делая их практически невидимыми в тени листвы. Один из них был совсем молодым, почти юношей, с длинными светлыми волосами, собранными в высокий хвост, и его лицо еще не утратило мягкости и юношеской округлости, хотя выражение его было серьезным и настороженным. Второй был намного старше, с короткой стрижкой и глубоким шрамом на подбородке, который придавал его лицу суровое и даже жестокое выражение, и его глаза, холодные и проницательные, смотрели на чужаков с откровенным недоверием, готовые в любой момент надеть стрелу на тетиву.

— Стойте и не двигайтесь с места, — сказал старший из них, и его голос, хотя и звучал спокойно и даже вежливо, был тверд и не терпел возражений, в нем чувствовалась та стальная уверенность, которая свойственна только тем, кто привык отдавать приказы и требовать их немедленного выполнения. — Кто вы такие и что вам нужно в наших владениях?

— Мы пришли с миром, — быстро ответил Лёшка, поднимая руки вверх, чтобы показать, что он не держит в них оружия, хотя его нож все еще был спрятан за поясом, а в карманах лежали амулеты, о которых эльфам знать было совершенно не обязательно. — Меня зовут Лёшка, а это мой друг и спутник Брок, мы прибыли из Тар-Дара, и мы ищем озеро, которое, как говорят, может показывать другие миры и людей, которые в них оказались.

— Мы знаем, кто вы и откуда вы пришли, — неожиданно вмешался молодой стражник, и его звонкий, почти мальчишеский голос прозвучал в тишине леса неожиданно отчетливо и ясно. — За вами наблюдают уже два дня, с того самого момента, как вы пересекли границу наших владений и ступили на священную землю Эльфийских Лесов.

Брок тихо хмыкнул и покосился на Лёшку с выражением, в котором читалась смесь торжества и легкого раздражения, как будто он хотел сказать: «А я тебе что говорил? Я же предупреждал тебя, что за нами следят, но ты мне не верил и считал, что мне просто мерещится от усталости».

— И зачем же вы пришли к нам, к нашему озеру, которое для нас является святыней? — спросил старший стражник, и его взгляд стал еще более пронзительным и изучающим, словно он пытался заглянуть в самую душу Лёшки и понять, что тот на самом деле ищет в этом лесу.

— Я ищу своих друзей, которые, как и я, попали в этот мир из другого, и я хочу увидеть их, хотя бы на одно мгновение, чтобы просто убедиться в том, что они живы и что с ними все в порядке, — ответил Лёшка, и в его голосе прозвучала такая искренняя тоска и отчаяние, что даже каменное лицо старшего стражника слегка смягчилось, хотя он по-прежнему не спускал с Лёшки настороженного взгляда.

Эльфы переглянулись между собой, и между ними произошел какой-то безмолвный обмен информацией, который Лёшка не мог ни понять, ни прочитать, потому что он не знал эльфийского языка и не умел улавливать эти тонкие изменения в выражении лиц. Он видел только, как старший стражник чуть прищурился, а молодой едва заметно кивнул в ответ, после чего старший что-то быстро сказал на своем певучем языке, который звучал как переливчатый ручеек, и молодой кивнул еще раз, а потом, не говоря ни слова, просто шагнул в сторону и бесшумно растворился в зелени, словно его никогда здесь и не было.

— Вы будете ждать здесь, — сказал старший стражник, и его голос снова стал холодным и официальным, лишенным всяких эмоций. — Я отправил гонца к старейшине, он решит, заслуживаете ли вы права увидеть наше озеро и получить то, что ищете. А пока вы будете ждать его решения, не делайте никаких резких движений и не пытайтесь проникнуть в священные места, иначе мы будем вынуждены применить силу, и тогда ваше путешествие закончится здесь, прямо у ворот нашего поселения.

Им пришлось ждать очень долго, почти два часа, которые показались Лёшке бесконечными, потому что он сидел на поваленном дереве у края поляны, чувствуя на себе взгляды проходящих мимо эльфов, и каждый из этих взглядов был полон любопытства, презрения или откровенной враждебности. Дерево, на котором они сидели, было старым, покрытым толстым слоем мха, но еще достаточно крепким, чтобы выдержать их вес, и Лёшка сидел на нем, нервно сжимая в руках посох и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Мимо них проходили эльфы, одни смотрели с любопытством, другие с откровенным презрением, и это были не просто взрослые, но и дети, которые, казалось, с ранних лет усвоили, что чужаки — это грязь, которую нужно избегать и презирать. Одна эльфийка с длинными серебристыми волосами, одетая в струящееся зеленое платье, которое при каждом ее движении переливалось и переливалось, как вода в ручье, остановилась прямо перед ними и долго разглядывала Лёшку с таким выражением лица, будто увидела что-то мерзкое и отвратительное на своей идеально чистой обуви. Она что-то сказала стражнику на эльфийском, быстро и резко, и в ее голосе слышалось такое пренебрежение, что Лёшке стало не по себе, хотя он не понимал ни слова из того, что она сказала. Она закончила свою короткую речь и пошла дальше, даже не удостоив их вторым взглядом, и Лёшка почувствовал, как его лицо заливается краской от унижения, хотя он и не понимал, что именно вызвало эту реакцию.

— Что она сказала, ты не понял ни слова? — спросил он у Брока тихо, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

— Я разобрал только два слова — «человек» и «гном», — ответил Брок, и в его голосе слышалось напряжение, смешанное с обидой. — Остальное было слишком быстрым и на местном диалекте, который я не очень хорошо понимаю. Но интонация была совершенно очевидной — она предлагала либо вышвырнуть нас отсюда немедленно, либо вообще не пускать в поселение, считая, что мы недостойны даже того, чтобы смотреть на их священные места.

— Может быть, именно так и было, — согласился Лёшка, чувствуя горечь от этого осознания. — Но стражник ее не послушал, и это, наверное, хороший знак, он все-таки оставил нас здесь ждать решения старейшины, а не выгнал прямо сейчас, как советовала эта женщина.

Время тянулось медленно и мучительно, и Лёшка, чтобы чем-то занять себя и не думать о том, что может пойти не так, начал наблюдать за жизнью эльфийского поселения, пытаясь понять, как все здесь устроено и по каким законам они живут. Он заметил, что все здесь подчинено какому-то медленному, плавному ритму, который казался почти гипнотическим, никто не спешил и не суетился, эльфы двигались плавно и бесшумно, как вода, текущая по руслу, и даже их дети не бегали и не шумели, а скорее скользили между деревьями, как тени, почти не касаясь земли.

Брок, чтобы успокоить нервы и не сидеть без дела, достал из своего рюкзака ту самую потрепанную книгу про эльфийские легенды и начал читать ее, водя пальцем по строчкам, и Лёшка, которому надоело смотреть на проплывающих мимо эльфов, заглянул ему через плечо и прочитал несколько строк о том, что озеро в эльфийской культуре называется Глазом Мира, что оно никогда не врет и показывает не прошлое и не будущее, а настоящее, то, что происходит прямо сейчас в этом мире и в параллельных реальностях.

— Значит, если мои друзья живы, я обязательно увижу их в озере? — спросил Лёшка, и в его голосе слышалась почти детская надежда, смешанная со страхом перед возможным разочарованием.

— Да, если они живы, ты обязательно их увидишь, — подтвердил Брок, не поднимая головы от книги. — Но будь осторожен, потому что озеро может показать тебе не только то, что ты хочешь увидеть, но и то, что тебе нужно увидеть, даже если ты сам этого не желаешь и не готов к этой правде. Оно может показать тебе правду о тебе самом или о твоих друзьях, такую правду, которую ты не хотел бы знать, но которая может изменить все твое представление о мире и о людях, которых ты считал близкими.

Наконец, когда Лёшка уже начал терять всякую надежду на то, что его вообще удостоят аудиенцией, молодой стражник вернулся, и с ним пришел старейшина, который шел медленно и величаво, опираясь на свой посох из белого дерева с зеленым кристаллом на вершине, который излучал такой же мягкий свет, как и деревья вокруг. Это был высокий, статный эльф с длинными белыми волосами, которые были заплетены в сложную косу, украшенную серебряными нитями, и его лицо было одновременно и молодым, и древним — на нем не было ни одной морщины, но в его глазах читалась такая глубина прожитых лет, что Лёшке стало не по себе. Он смотрел на них с той проницательностью, которая позволяла видеть не только внешнюю оболочку, но и суть человека, его мысли и намерения, и этот взгляд прожигал насквозь, лишая всякой возможности солгать или скрыть что-то.

— Ты — артефактор, — сказал старейшина, и это был не вопрос, а констатация факта, который он прочитал в ауре Лёшки с той же легкостью, с какой обычный человек читает заголовок газеты. — И у тебя с собой посох Хранителя, который я не видел уже более двухсот лет, с тех пор как последний его владелец покинул наши земли и отправился в Запретные Горы, где его следы затерялись навсегда.

— Да, это посох Хранителя, — подтвердил Лёшка, чувствуя, как его голос дрожит от волнения, и он протянул посох старейшине, который взял его с той же осторожностью, с которой можно было бы взять хрупкую и бесценную реликвию.

Старейшина провел своей длинной и тонкой рукой по поверхности посоха, его пальцы, с безупречными ногтями, скользили по дереву, словно читая невидимые письмена, вписанные в саму структуру материала, а когда он коснулся кристалла, тот на мгновение вспыхнул ярче, как будто узнал древнюю руку и приветствовал ее своим светом.

— Настоящий, — сказал старейшина, возвращая посох Лёшке с легким поклоном, в котором читалось признание его права владеть этим могущественным артефактом. — Последний раз я видел такой посох в руках человека по имени Орвин, который тоже пришел к нам в поисках своих друзей, искал их в этом мире и за его пределами, и тоже смотрел в наше озеро, надеясь найти ответы на свои вопросы.

Лёшка вздрогнул всем телом, когда услышал это имя — Орвин, тот самый человек из его видения, который стоял на горе со сломанным посохом и смотрел вдаль, как будто искал что-то, что нельзя было найти в этом мире. Значит, этот Орвин действительно существовал, он действительно проходил через эти же места, смотрел в то же озеро, которое искал сейчас Лёшка, и что-то увидел там, что заставило его отправиться в горы, из которых он уже не вернулся.

— Что с ним стало? — спросил Лёшка, и в его голосе слышалась такая жажда знаний, что старейшина чуть заметно улыбнулся, оценив его искренность и смелость.

— Я не знаю, что случилось с ним после того, как он покинул наше поселение, — ответил старейшина, и в его голосе слышалась легкая печаль, как будто он вспоминал что-то очень далекое и очень личное. — Он ушел в горы на рассвете, сразу после того, как посмотрел в озеро, и больше никто его не видел. Но перед уходом он сказал только одну фразу: «Я увидел правду, и теперь я должен следовать за ней», и ушел, даже не попрощавшись с нами. Что он увидел в воде — он не рассказал никому, и это осталось его тайной, которую он унес с собой в те места, куда нет пути ни одному смертному.

Лёшка переглянулся с Броком, который стоял рядом и молча слушал этот разговор, и в глазах его друга он прочитал те же мысли, что крутились в его собственной голове: Орвин был здесь, он прошел тот же путь, он смотрел в то же озеро, и что-то увидел там — и это «что-то» заставило его пойти в горы и никогда не вернуться.

— Ты не первый, кто приходит к нам в поисках ответов, — продолжил старейшина, прерывая его размышления, — и ты, скорее всего, не будешь последним, потому что людям всегда нужно знать, что находится по ту сторону, они не могут жить в неведении и всегда стремятся заглянуть за горизонт. Но озеро не открывается каждому, оно показывает правду только тем, кто сумел заслужить это право, кто прошел испытания и доказал, что готов принять ту истину, которую оно может открыть перед ним.

— И как же мне заслужить это право? — спросил Лёшка, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее в предвкушении того, что он сможет наконец увидеть своих друзей.

— По-разному, — ответил старейшина, и его взгляд стал еще более проницательным и серьезным. — Иногда нужно просто подождать, иногда нужно сделать что-то такое, что докажет твои намерения и покажет твою чистоту. Ты работаешь с металлом, ты создаешь вещи, которые могут быть красивыми и полезными. Сделай такую вещь, которая понравится лесу, которая будет гармонична и прекрасна. Не магическую, не сложную, просто красивую. Если лес ее примет, озеро откроется перед тобой.

— А что значит «лес примет»? — переспросил Лёшка, чувствуя, как растерянность овладевает им, потому что он не совсем понимал, что конкретно требуется от него в этом загадочном задании.

— Лес — это не просто деревья, это живое существо, которое чувствует гармонию и дисгармонию, — терпеливо пояснил старейшина, и в его голосе появились нотки учителя, терпеливо объясняющего урок нерадивому ученику. — Если ты создашь что-то, что будет в гармонии с этим миром, что будет естественно и красиво, лес примет это, и тогда озеро откроется перед тобой. Если же твоя работа будет грубой и негармоничной, озеро останется закрытым, и ты не увидишь ничего, кроме отражения собственного разочарования.

Лёшка переглянулся с Броком, чувствуя, как внутри него просыпается азарт и желание доказать, что он действительно способен сделать что-то красивое, что его руки помнят не только кузнечные молоты и паяльники, но и тонкую работу с эмалью и камнями, которую он так любил в своей прежней жизни в Питере.

— Мне нужны материалы, — сказал он, поднимаясь с бревна и чувствуя, как его ноги слегка затекли от долгого сидения на одном месте.

— Ты найдешь все необходимое у ручья за нашим поселением, — ответил старейшина, указывая длинным пальцем в направлении, где слышалось журчание воды. — Там есть камни, глина, ветки, все, что может пригодиться тебе для твоей работы. Но помни — не трогай металл, не вырывай из земли то, что должно оставаться в ней, не нарушай гармонию леса своим вмешательством. Только то, что лежит на поверхности, только то, что уже отделено от земли.

Лёшка кивнул и уже собирался идти к ручью, как старейшина поднял руку, останавливая и его, и Брока, который уже сделал шаг за ним.

— Твой друг останется здесь, — сказал старейшина, глядя на Брока, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений. — Ты должен сделать эту вещь один, без чужой помощи и подсказок. Это твое испытание, и только ты должен пройти его от начала до конца, чтобы озеро приняло тебя и твою работу.

Брок хотел что-то возразить, Лёшка видел, как он открыл рот и уже набрал воздуха, готовый разразиться возмущенной речью о том, что он не собирается бросать друга в трудную минуту, что они должны быть вместе и поддерживать друг друга, но он вдруг передумал, что-то промелькнуло в его глазах, и он просто кивнул, принимая это условие без лишних споров, и сел обратно на поваленное дерево, всем своим видом показывая, что он согласен ждать и не мешать.

— Я подожду тебя здесь, — сказал он Лёшке, и в его голосе слышалась твердая уверенность, которая не оставляла места сомнениям. — Ты можешь сделать это, я знаю, что ты умеешь делать красивые вещи. Просто доверься своим рукам, и все получится.

Лёшка пошел один к ручью, чувствуя, как на его плечи ложится тяжесть ответственности, и каждый шаг давался ему с трудом, потому что он не знал, что именно он должен сделать, какую вещь нужно создать, чтобы она понравилась этому лесу. Он шел по тропинке, которая вела к воде, и вокруг него снова смыкались деревья, загораживая свет и создавая ту особенную атмосферу тайны и сосредоточенности, которая была присуща только этому месту.

У ручья было невероятно тихо и спокойно, и вода текла медленно, почти бесшумно, отражая в своей глади ветви деревьев, которые склонялись к самой воде, и кусочки яркого неба, видневшиеся сквозь редкие просветы в кронах. На берегу росли мелкие голубые цветы, абсолютно лишенные запаха, и пахло здесь влажной землей и тем же сладковатым ароматом, который Лёшка чувствовал во всем этом лесу с момента, как переступил его границы.

Он сел на большой гладкий камень у самой воды и задумался, глядя на свое отражение в ручье, которое колыхалось и искажалось от легкого течения. Что же ему сделать? В Питере, в своей старой жизни, он любил делать эмали — маленькие серебряные подвески, украшенные яркими цветными вставками, которые переливались на свету и радовали глаз. Но здесь не было серебра, не было эмали, не было паяльника и других привычных инструментов, только камни, глина, гибкие ветки и вода, которую можно было использовать для размягчения материала.

Он начал перебирать камни в ручье, и вода в нем была настолько ледяной, что его пальцы замерзли уже через минуту, но он не обращал на это внимания, сосредоточившись на поиске подходящих материалов. Камни лежали на дне, гладкие и обточенные веками воды, и среди них были серые, зеленоватые и даже один красивый камень с необычным голубоватым отливом, который напоминал ему цвет неба над его родным Питером в ясный день, когда небо было чистым и прозрачным, и он вспомнил, как они с друзьями гуляли по набережной Невы и обсуждали свои планы на будущее. Он взял этот камень и повертел его в руках, чувствуя, как от него исходит спокойная энергия, и отложил его в сторону, чтобы использовать в своей работе, а потом нашел еще несколько поменьше, но такого же голубоватого оттенка, чтобы создать целую композицию.

Потом он набрал глины на берегу, которая была мягкой и податливой, серо-коричневого цвета, без комков и примесей, и размял ее в руках, чувствуя, как она поддается его пальцам и начинает принимать нужную форму. Руки его вспоминали то, чему он научился за годы работы в мастерской, но это была не магия, а просто ремесло, просто умение чувствовать материал и работать с ним так, чтобы он подчинялся твоей воле и принимал ту форму, которую ты хочешь ему придать.

Он работал и думал о Питере, о своей маленькой мастерской на канале Грибоедова, где пахло канифолью и старыми книгами, и Борман спал на подоконнике, иногда лениво приоткрывая один глаз, когда Лёшка слишком громко стучал молотком. Он думал о Пашке, который вечно спорил с ним о температуре припоя и уверял, что он слишком сильно греет металл, и о Вере, которая приходила после работы, садилась в угол и просто смотрела, как он работает, говоря, что это ее успокаивает после трудного дня. Он думал о Лене, которая однажды нарисовала его портрет за работой и подарила рисунок на день рождения, и этот рисунок до сих пор висел у него в мастерской, хотя сейчас, когда он находился так далеко, он не знал, что случилось с этой мастерской и осталась ли она вообще цела после всех этих событий.

Из глины он начал лепить основу — круглую, с небольшим углублением в центре, и хотя он старался сделать ее как можно более ровной и симметричной, руки его дрожали от волнения и холода, и край получился чуть волнистым и неровным. Но, может быть, в этом была своя прелесть, потому что лес не любил идеальной правильности, он ценил естественность и органичность, и эта небольшая асимметрия делала работу более живой и настоящей. В углубление он уложил тот самый голубой камень, который нашел первым, а вокруг выложил мелкие камешки в виде лучей, расходящихся от центра, и хотя они легли не совсем симметрично, потому что камни были разного размера и формы, это добавляло работе особый шарм, делало ее более свободной и естественной. Он взял несколько тонких ивовых прутьев, растущих у самого ручья, согнул их в кольцо и обвил вокруг глиняной основы, чтобы укрепить конструкцию и придать ей законченный вид.

Получилось что-то вроде кулона или небольшого нательного украшения, простого и даже немного грубоватого, совсем не похожего на изысканные эльфийские украшения, которые выглядели так, будто выросли сами собой на ветках деревьев. В этом кулоне была видна рука человека, неидеальная, но старательная, и в нем была та искренность, которую нельзя подделать или сымитировать. Лёшка чувствовал, что вложил в эту работу что-то от себя, может быть, свою тоску по дому, может быть, свою надежду на то, что он снова увидит своих друзей, и это ощущение наполняло его теплом, несмотря на холодный ветер, который начал подниматься с наступлением вечера.

Когда он закончил, оба солнца уже клонились к закату, и их свет, проходя сквозь плотный полог листвы, окрашивал все вокруг в золотисто-оранжевые тона, делая лес еще более волшебным и нереальным. Он поднялся с колен, чувствуя, как затекли ноги и спина от долгого сидения в одной позе, и пошел обратно к поляне, сжимая в ладони свое творение, словно маленького живого зверька, которого нужно было показать старейшине и получить его одобрение.

Старейшина ждал его на том же месте, в окружении нескольких эльфов, которые, видимо, уже прослышали о чужаках и собрались посмотреть, что же из этого выйдет. Лёшка насчитал не меньше двадцати зрителей, включая детей, которые сидели на ветках и свешивали вниз свои стройные ноги, с любопытством разглядывая человека, который осмелился нарушить их покой.

Он подошел к старейшине и протянул ему свой кулон, чувствуя, как его сердце бьется где-то в горле, а руки слегка дрожат от волнения и неизвестности. Старейшина взял кулон с той же осторожностью, с какой берут хрупкую реликвию, и поднес его к глазам, рассматривая со всех сторон, поворачивая так и эдак, чтобы поймать лучи заходящего солнца, которые играли на поверхности глины и камней, создавая игру света и тени.

На поляне воцарилась полная тишина, даже дети перестали болтать ногами и затаили дыхание, ожидая решения. Лёшка стоял и ждал, чувствуя, как каждая секунда этой тишины становится бесконечностью, и он уже начал сомневаться в том, что его работа достаточно хороша, что она понравится лесу и будет признана достойной. Может быть, она слишком простая, слишком человеческая, слишком несовершенная для этих вечных созданий, которые привыкли к красоте, рожденной веками и магией.

Старейшина провел своим длинным пальцем по гладкой поверхности голубого камня, потом по глине и по ивовому кольцу, и на его древнем лице появилось выражение, которое Лёшка не мог прочитать — то ли одобрения, то ли легкого удивления, то ли еще чего-то, что было скрыто от его понимания. Наконец старейшина поднял голову и посмотрел на Лёшку долгим и проницательным взглядом, который, казалось, проникал в самую глубину его души.

— Лес принимает, — произнес он, и его голос прозвучал громко и ясно, чтобы все собравшиеся могли слышать его слова. — Ты прошел свое испытание, ты доказал, что твои руки могут создавать красоту и гармонию, и теперь озеро откроется перед тобой, и ты сможешь увидеть то, что ищешь.

По толпе эльфов пронесся легкий шум, который был то ли одобрительным, то ли удивленным, потому что не каждый чужак мог пройти это простое на первый взгляд, но такое сложное испытание. Молодой стражник, который встречал их у входа, улыбнулся, и Лёшка заметил эту улыбку, которая была первой доброй эмоцией, проявленной эльфами за все время их пребывания в этом поселении.

— Ты можешь идти к озеру, — сказал старейшина, возвращая кулон Лёшке с легким поклоном. — Но не сейчас, сейчас уже слишком поздно, и ночью озеро спит, как и лес, и оно не показывает снов, которые могут быть искаженными и неясными. Приходи завтра на рассвете, когда первое солнце только начнет подниматься над горизонтом, и тогда ты увидишь то, что должен увидеть.

Лёшка выдохнул с облегчением, и в этот момент он понял, что все это время, пока он ждал решения, он вообще не дышал, задерживая воздух в легких от напряжения и страха. Он посмотрел на свой кулон, который теперь казался ему не просто куском глины и камней, а чем-то важным и значимым, вещью, которая помогла ему пройти этот путь и получить доступ к тому, что он искал.

— Спасибо, — сказал он, и в этом коротком слове было все, что он чувствовал в этот момент: и благодарность, и облегчение, и надежда на то, что завтрашний день принесет ему ответы на все его вопросы.

— Не благодари меня, — ответил старейшина, и в его голосе слышалась легкая улыбка, хотя его лицо оставалось таким же непроницаемым и древним. — Ты сам заслужил это право своей работой и своими намерениями, я только указал тебе путь, а пройти его ты должен был сам.

Эльфы начали расходиться, потому что представление закончилось, и на поляне снова стало пусто и тихо, остались только Лёшка, Брок и тот же стражник, который теперь смотрел на них с менее враждебным выражением лица, чем в начале их встречи.

— Ну что, у нас получилось, — сказал Брок, подходя к Лёшке и похлопывая его по плечу с такой гордостью, как будто это он сам создал этот кулон и прошел испытание. — Я знал, что у тебя все получится, я был уверен в этом с самого начала, потому что ты умеешь делать красивые вещи, я помню твой первый маяк, он был немного кривой, но он работал, а этот кулон — он действительно красивый, и я бы с удовольствием носил его, если бы он не был создан специально для леса.

— Ты и свою шапку носишь, — усмехнулся Лёшка, чувствуя, как напряжение уходит из его тела, и на его месте появляется легкость и чувство выполненного долга. — У тебя, можно сказать, своеобразный вкус, который не всегда совпадает с общепринятыми стандартами красоты.

— Моя шапка — это классика, которая проверена временем и поколениями гномов, — с достоинством ответил Брок, поправляя свое головное убор с тем же важным видом, с каким сенатор поправляет свою тогу. — А твой кулон — это искусство, это две совершенно разные категории, которые не стоит путать и сравнивать между собой.

Ночью Лёшка снова не мог уснуть, хотя эльфы предоставили им удобную комнату в одном из деревьев, где вместо кроватей был мягкий мох, удивительно удобный и теплый, и даже дали им легкие одеяла из тонкой ткани, которая, казалось, была соткана из воздуха и лунного света. Он лежал на этом удивительном ложе, глядя в потолок, который был гладким и светящимся, как перламутр, и думал о завтрашнем дне, о том, что он увидит в озере, о том, как Лена и Вера живут в своих мирах и чувствуют ли они его присутствие, хоть и на расстоянии, и о том, как сильно он по ним скучает.

Брок, как всегда, пришел к нему, хотя у него была своя комната, и лежал рядом, тихо посапывая, потому что он всегда мог заснуть в любой обстановке, независимо от того, насколько она была чужой и необычной. Лёшка смотрел на своего друга и чувствовал благодарность за то, что тот есть рядом, что он не оставил его в трудную минуту и прошел с ним этот путь от начала и до конца, несмотря на все страхи и сомнения.

Утром их разбудил тот самый молодой стражник, который уже успел стать для них почти знакомым лицом в этом незнакомом мире, и на этот раз он улыбался им по-настоящему, без той настороженности и холодности, которая была в его взгляде вчера.

— Старейшина ждет вас, — сказал он, и его голос звучал доброжелательно и даже дружелюбно. — Озеро уже готово принять вас, и оно ждет вашего прихода, чтобы показать вам то, что вы ищете.

Они собрались быстро и без лишних слов, потому что оба чувствовали, как волнение нарастает в груди с каждой секундой, и каждое мгновение промедления казалось им вечностью. Лёшка проверил свои амулеты, взял посох, который сегодня горел ярче, чем обычно, как будто он тоже чувствовал приближение важного события, и вместе с Броком вышел из комнаты, чтобы следовать за стражником к озеру.

Старейшина ждал их на краю леса, у того места, где деревья расступались, открывая вид на гладкую, как стекло, поверхность воды, и рядом с ним стояли двое стражников, таких же неподвижных и сосредоточенных, как и в первый день их встречи.

— Я провожу вас к озеру, — сказал старейшина, поворачиваясь и шагая вглубь леса, и они последовали за ним, не задавая лишних вопросов и не нарушая священной тишины этого места.

Дорога до озера заняла около получаса, и все это время они шли молча, чувствуя, как воздух становится все плотнее и тяжелее, а запах сладких трав и древней магии становится все более насыщенным и осязаемым. Лёшка чувствовал, как волосы на его руках встают дыбом от статического электричества, которое витало в воздухе, а компас в его кармане начал дрожать и крутиться, как бешеный, не в силах выбрать направление, потому что магия здесь была настолько сильной, что она подавляла все другие источники.

И наконец они вышли на берег.

Озеро было именно таким, как описывал его Торбьорн в своих рассказах — неподвижным, как стекло, прозрачным до самого дна, и в его глубине отражались звезды, хотя небо было светлым и ясным, и на нем не было видно ни одной звезды, кроме двух солнц, которые только начали свой путь по небосводу. Эти звезды были незнакомыми, не теми, что сияли над Аркадой, а какими-то другими, из других миров, и они медленно плыли по воде, хотя сама вода оставалась совершенно неподвижной, создавая иллюзию того, что перед тобой не озеро, а портал в другую вселенную, где время течет по своим законам и подчиняется своим правилам.

— Подойди, — сказал старейшина, и его голос был мягким, как шепот ветра в листве. — Смотри в воду и не отводи взгляд. Озеро само покажет тебе то, что ты хочешь увидеть, и ты не должен просить или торопить его, просто смотри и жди, когда оно откроет перед тобой свои тайны.

Лёшка подошел к самой воде, опустился на колени, чувствуя, как влажная земля давит на его колени, и коснулся поверхности воды кончиками пальцев. Вода была холодной, как лед, но это прикосновение вызвало у него не дрожь, а странное чувство спокойствия и умиротворения, как будто озеро приветствовало его и говорило, что оно готово показать ему то, что он ищет. По поверхности пробежали медленные круги, которые разошлись во все стороны, и Лёшка смотрел, как они расходятся, не отводя глаз, и ждал, что будет дальше.

А потом он увидел свет. Яркий, золотой, заливающий все вокруг, такой яркий, что он зажмурился, хотя знал, что должен смотреть не отрываясь. Свет пульсировал, как живое сердце, наполняя все пространство своим теплом и сиянием, а потом он рассеялся, и перед его глазами начала проступать картинка, четкая и ясная, как будто он смотрел на нее через чистое стекло.

Это была комната, большая и светлая, залитая земным солнцем, которого он так давно не видел, и у него на мгновение перехватило дыхание от тоски по этому теплому, желтому свету, который так отличался от холодного сияния аркадских светил. Вдоль стен стояли мольберты, заставленные холстами, на полу валялись тюбики с красками и кисти в банках, и пахло здесь маслом и скипидаром, запахами, которые он помнил с детства, потому что его мать тоже любила рисовать, и в их доме всегда пахло красками.

За одним из мольбертов стояла Лена.

Она была жива, и он понял это сразу, потому что видел, как она дышит, как ее грудь поднимается и опускается, как она хмурится, оценивая свою работу, как ее рука делает быстрые и точные мазки, создавая на холсте что-то большое и яркое, полное цвета и жизни. На ней была странная одежда, похожая на тунику, подпоясанную кожаным ремешком, и мягкие тканевые штаны, и ее волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди, как это всегда бывало, когда она была увлечена работой. Она выглядела старше, чем в Питере, более серьезной и сосредоточенной, и в ее глазах не было той рассеянной мечтательности, которая была свойственна ей раньше, а была твердая уверенность человека, нашедшего свое место в этом мире и свое предназначение.

Она рисовала, и Лёшка не видел, что именно она создает, потому что его взгляд был прикован к ее лицу, к ее глазам, которые горели огнем вдохновения, к ее улыбке, которая появилась на ее губах, когда она отступила на шаг и оценила результат своей работы. Она была счастлива, Лёшка чувствовал это, и это чувство счастья передавалось ему через озеро, наполняя его сердце теплом и радостью.

— Лена, — прошептал он, не в силах сдержать своих эмоций, и хотя она не могла его услышать, он видел, как она остановилась на мгновение, отложила кисть и посмотрела прямо перед собой, туда, где он сидел на коленях у озера. Она улыбнулась, едва заметно, уголками губ, и кивнула ему, как будто говорила: «Я знаю, что ты здесь, я жду тебя, все будет хорошо».

Видение длилось всего несколько секунд, но для Лёшки эти секунды стали вечностью, потому что он наконец увидел свою подругу, убедился в том, что она жива, здорова и счастлива, и это было важнее любых слов и обещаний. Потом вода снова стала просто водой, и звезды в ее глубине медленно вернулись на свои места, но в душе Лёшки остался тот теплый свет, который он увидел в глазах Лены.

— Она в Эрте, — сказал старейшина, который, как и обещал, видел то же видение, что и Лёшка. — Мир художников и мечтателей, мир, где творчество является главной ценностью и смыслом жизни. Ей там хорошо, она нашла свое место, она ждет тебя, но она не страдает и не нуждается в твоей немедленной помощи.

Лёшка кивнул, не в силах говорить, потому что в горле у него стоял ком, и он боялся, что если откроет рот, то разрыдается, и все увидят его слабость. Он чувствовал огромное облегчение, как будто с его плеч сняли тяжелый мешок с камнями, который он тащил на себе все эти недели, и теперь он мог вздохнуть полной грудью и продолжить свой путь с новыми силами и новой надеждой.

Но озеро еще не закончило свое представление, и через несколько мгновений вода снова дрогнула, и перед ним возникла Вера. Она стояла на высокой каменной стене, сложенной из огромных серых блоков, и вокруг нее бушевал сильный ветер, который трепал ее короткие волосы и развевал ее плащ, и надвигалась песчаная буря, огромная и коричневая, как стена, которая закрывала половину неба и несла с собой смерть и разрушение.

Она что-то кричала, но Лёшка не слышал ее голоса, только видел, как она поворачивается, отдает приказы людям, которые стояли на стене рядом с ней, показывая рукой в сторону надвигающейся бури и объясняя, что нужно делать. Одета она была в легкую броню, из кожи и металла, которая плотно сидела на ней и подчеркивала каждое ее движение, и на ее плече был наплечник с каким-то гербом, а в руке она держала короткий широкий меч, который был явно привычен и удобен для нее, и она держала его так, как будто он был продолжением ее руки.

Вокруг нее были люди, мужчины и женщины, одетые так же, как она, в легкую броню, с оружием в руках, и они слушались ее, выполняли ее приказы, занимали позиции на стене и готовились к схватке с надвигающейся стихией. Вера командовала, и в ее голосе, который Лёшка не слышал, но чувствовал всем своим существом, была сталь, непоколебимая уверенность и сила, которая могла двигать горы.

Лёшка смотрел на нее и чувствовал гордость, странное и новое для него чувство, потому что он гордился ею, как гордятся близким человеком, который достиг того, что казалось невозможным. Она всегда была лидером, даже в их мастерской, когда они спорили о чем-то, она обычно ставила точку в споре, когда нужно было решить, куда идти вечером, она решала за всех, когда Пашка паниковал, что у него ничего не получается, она брала его за плечи и говорила: «Соберись, ты можешь это сделать». И Пашка собирался. И здесь она осталась собой, не потерялась, не сломалась, не сдалась под напором обстоятельств, а собралась и стала командиром, лидером, человеком, которому другие готовы доверять свои жизни.

Видение погасло так же внезапно, как и появилось, и Лёшка остался сидеть на коленях у воды, чувствуя, как его тело дрожит от пережитых эмоций.

— Она в Тар-Андоре, — сказал старейшина, и в его голосе слышалось уважение, смешанное с легкой тревогой. — Мир бурь и крепостей, мир, где выживает только сильнейший. Ей там трудно, но она справляется, потому что она сильная и не сдается перед лицом опасности.

Лёшка кивнул, не в силах говорить, потому что его переполняли чувства, которые невозможно было выразить словами. Он видел двух своих друзей, знал, что они живы, и это было главное. Оставался третий, самый далекий и самый недоступный — Пашка, который был где-то там, на своем корабле, и озеро не смогло его показать, потому что он был либо слишком далеко, либо защищен сильной магией, которая скрывала его от посторонних глаз.

— Что будешь делать дальше? — спросил старейшина, и этот вопрос прозвучал как призыв к действию, как вызов, который нужно было принять.

— Я пойду искать Пашку, — ответил Лёшка, поднимаясь с колен и чувствуя, как его ноги затекли от долгого сидения. — Я уже видел двух своих друзей, теперь мне нужно найти третьего, и я не остановлюсь, пока не найду его.

Они попрощались со старейшиной, который кивнул им на прощание и исчез в глубине леса, и направились обратно, на юг, в сторону Пустошей, где на карте Кирда было отмечено второе окно, которое могло показать им то, что они искали. И хотя Лёшка не знал, что именно он найдет там, он был полон решимости идти вперед, потому что теперь он знал точно, что двое из троих его друзей живы и здоровы, и это давало ему силы и надежду на то, что он сможет найти и третьего.

Глава 11

До Приграничного добрались к вечеру следующего дня.

Деревня оказалась именно такой, как описывал Брок, — небольшой, но живой. Десятка три домов, выстроившихся вдоль единственной улицы, которая на въезде плавно переходила в тракт, а на выезде снова превращалась в просёлочную дорогу. Дома были в основном гномьей постройки — приземистые, каменные, с низкими крышами, — но попадались и человеческие: деревянные срубы с резными ставнями. На одном из них висела выцветшая вывеска «Сапожник», и из открытой двери пахло кожей и варом. Где-то лаяла собака. Из кузницы доносился мерный стук молота, и этот звук был Лёшке почти родным. Он напомнил ему Тар-Дар, мастерскую Торбьорна, утренние часы, когда печь только разгоралась и воздух ещё не успевал прогреться.

Постоялый двор стоял в центре, у колодца. Двухэтажное здание с вывеской, на которой был изображён бигорн, спящий под деревом. Краска облупилась, но название читалось: «Сонный бигорн». В окнах горел свет, и оттуда пахло чем-то вкусным — то ли жареным мясом, то ли печёным хлебом, а может, и тем и другим сразу. У Лёшки сразу засосало под ложечкой. Они с Броком ели всухомятку последние два дня — лепёшки, сыр, вяленое мясо, — и горячая еда сейчас казалась пределом мечтаний.

Внутри было тепло и шумно. За длинным столом сидели гномы и люди — вперемешку, что для Аркады было редкостью. Обычно расы держались особняком, но здесь, на границе, видимо, привыкли жить вместе. Пахло элем, дымом от очага и тем самым жареным мясом. Трактирщик — немолодой гном с засученными рукавами, из-под которых виднелись татуировки на предплечьях, — протирал кружки за стойкой и что-то напевал под нос. Мелодия была простая, ритмичная, похожая на ту гномью походную, которую Брок пел в лесу. Увидев новых посетителей, трактирщик отложил тряпку и упёр руки в бока.

— Комнату? — спросил он без лишних церемоний.

— Две кровати, если можно, — сказал Лёшка.

— Можно. Три медяка за ночь. Ужин включён. Завтрак отдельно. Вода горячая есть, но за неё тоже отдельно. Медяк за ведро. И ещё медяк, если хотите, чтобы я никому не говорил, что вы здесь останавливались.

— А зачем нам это? — спросил Брок.

— Не знаю. Но некоторые просят. Путники разные бывают. Одни хотят, чтобы их запомнили. Другие — чтобы забыли. Я и тем и другим услужаю.

Лёшка отсчитал три медяка. Трактирщик ссыпал их в карман фартука, звякнув мелочью, и махнул рукой в сторону лестницы.

— Вторая дверь налево. Ужин через полчаса. Опоздаете — останетесь без горячего. У меня правило: кто не пришёл вовремя, тот ест холодное.

Они поднялись в комнату. Маленькая, с двумя кроватями, столом и окном, выходящим на задний двор. На подоконнике стоял глиняный горшок с каким-то растением — не то герань, не то местный аналог. Листья были мясистые, с красноватыми прожилками. Брок скинул рюкзак и рухнул на кровать, раскинув руки. Кровать скрипнула, но выдержала.

— Цивилизация, — сказал он. — Кровать. Окно. Ужин. Я почти счастлив.

— Почти?

— Полное счастье будет, когда мы найдём твоего Пашку и вернёмся в Тар-Дар. А пока — почти.

Лёшка сел на свою кровать и стянул ботинки. Ноги гудели. Три дня пути — это не так уж много для опытного ходока, но он всё ещё не привык к долгим переходам. В Питере он ходил пешком от метро до мастерской, и это было максимум полчаса. Здесь расстояния измерялись днями, а не остановками транспорта. Он потёр ступни и подумал, что надо бы купить новые ботинки при первой возможности. Эти уже дышали на ладан.

За ужином они сидели в общем зале, хлебали мясную похлёбку и слушали разговоры. Похлёбка была густая, с кореньями и кусками мяса, и Лёшка съел две порции, прежде чем понял, что наелся. Народу в зале было человек пятнадцать. Гномы обсуждали цены на руду — где-то в северных шахтах нашли новую жилу, и теперь все спорили, упадёт цена или вырастет. Спорили громко, размахивая ложками, но без злобы — просто гномы так общаются. Люди, судя по одежде, были торговцами или наёмниками — они говорили о дорогах, о том, что на южном тракте видели гоблинов, и что лучше ехать в обход.

Лёшка прислушивался к разговорам без особого интереса. Но одно слово заставило его насторожиться.

— Магистр, — сказал кто-то за соседним столом.

Он повернулся. Говорил высокий человек в потёртом плаще, с лицом, обветренным до кирпичного цвета. Перед ним стояла кружка с элем, и он явно был не первой свежести. Его собеседник — гном с седой бородой — слушал, наклонившись вперёд. Гном был старый, с выцветшими глазами, но взгляд у него был цепкий.

— Говорю тебе, — продолжал человек, понизив голос, — в Пустошах что-то происходит. Караваны пропадают. Люди уходят и не возвращаются. А те, кто возвращается, рассказывают странное. Будто кто-то ищет артефакторов. Людей с искрой. Хватают прямо на дорогах и увозят в горы.

— Кто хватает? — спросил гном. Он не выглядел удивлённым — скорее мрачным. Как человек, который слышал это уже не в первый раз.

— Его люди. Магистра. У них плащи с капюшонами. Лиц не видно. Но говорят, они работают на кого-то большого. Очень большого.

Лёшка замер с ложкой в руке. Брок тоже перестал есть и напрягся. Под столом он легонько пнул Лёшку в ногу — мол, слышишь?

— Может, врёт, — прошептал он. — Пьяный же.

— Может, — так же тихо ответил Лёшка. — А может, и нет. В прошлый раз, когда нам говорили про Магистра, это оказалось правдой.

Они дослушали разговор до конца. Человек ещё что-то рассказывал про Пустоши — про то, что там видели чёрные фигуры на горизонте, про то, что по ночам слышен странный гул, похожий на пение. Гном качал головой и говорил, что это всё байки и что его дед рассказывал те же истории пятьдесят лет назад. Но человек стоял на своём: «Я сам видел. Своими глазами. Фигуры стояли на холме и смотрели на караван. Мы развернулись и уехали. А на следующий день узнали, что другой караван, который шёл за нами, пропал».

Когда они вернулись в комнату, Брок закрыл дверь на засов и сел на кровать.

— Думаешь, это правда? — спросил он. — Ну, про фигуры и пропавшие караваны?

— Не знаю. Но звучит похоже на то, что мы слышали от Скрипа. Магистр. Люди в плащах. Пустоши. Слишком много совпадений.

— Если они хватают артефакторов, нам надо быть осторожнее. Мы как раз туда идём. А ты — артефактор. Ходячий артефактор с посохом и амулетами.

— Нам и так надо быть осторожнее. У нас посох. У нас амулеты. Мы — ходячая мишень. Я это уже понял.

Брок вздохнул и начал перебирать свои вещи. Лёшка сел у окна и долго смотрел на улицу. Смеркалось. Зажигались огни в окнах. Где-то мычала корова — протяжно, с подвыванием. Всё было мирно, обыденно. Но где-то там, за горизонтом, Пустоши ждали. И, возможно, не только они.

Утром Лёшка проснулся первым. Брок ещё спал, завернувшись в одеяло так, что торчал только помпон его шапки. Лёшка оделся и спустился в общий зал. Трактирщик уже был на ногах — он раскладывал на столе тарелки для завтрака. Увидев Лёшку, он хмыкнул.

— Рано встаёшь. Это хорошо. В дороге пригодится. Завтрак через десять минут. Каша, яйца, хлеб. Чай или эль?

— Чай.

— Правильный выбор. Эль с утра — это для тех, кому некуда идти.

Лёшка сел за стол и стал ждать. Через несколько минут сверху спустился Брок — взъерошенный, с шапкой набекрень. Он плюхнулся на лавку и зевнул.

— Мне приснилось, что мы нашли окно, — сказал он. — И там был Пашка. Он сидел и чинил какую-то штуку. Увидел нас и сказал: «Чего так долго?» А потом я проснулся.

— Хороший сон.

— Обидный. Потому что это был просто сон.

После завтрака они пополнили запасы на местном рынке. Рынок в Приграничном был маленький — всего-то с десяток лотков, — но всё необходимое там было: хлеб, вяленое мясо, сушёные фрукты, сыр. Брок купил мешочек сушёных яблок и тут же съел горсть, пока Лёшка расплачивался за хлеб. Продавщица — пожилая женщина с добрым лицом и руками, испачканными мукой, — посмотрела на них с любопытством.

— Далеко идёте? — спросила она, заворачивая сыр в тряпицу.

— В Пустоши, — сказал Лёшка.

Женщина перестала улыбаться. Руки её замерли на полпути.

— Не советую, — сказала она. — Там сейчас неспокойно. Говорят, люди пропадают. Караваны разворачиваются на полпути. Мой племянник — он торговец, возит ткани из Тар-Дара — три дня назад вернулся оттуда. Сказал, что видел на дороге чёрные фигуры. Просто стояли и смотрели. Он не стал ждать, развернулся и уехал. И правильно сделал. Говорит, у него до сих пор руки дрожат, когда вспоминает.

— Что за фигуры?

— Не знаю. Он не разглядел. Сказал, высокие, в плащах. И двигаются странно. Не как обычные люди. Как тени. И тихо — ни звука. Просто стоят и смотрят. Он говорит, это было страшнее, чем если бы они напали.

Лёшка и Брок переглянулись. Значит, слухи были не просто слухами. Третий человек за два дня рассказывал одно и то же.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Лёшка.

— Пожалуйста. Только вы всё равно не послушаете, да? Молодые никогда не слушают. Я своему племяннику тоже говорила — не езди в Пустоши. А он всё равно поехал. И вот результат.

— Мы осторожно.

— Все так говорят. — Она вздохнула и протянула ему свёрток с сыром. — Держите. Сыр хороший, козий. Муж делал. Ешьте на здоровье. И возвращайтесь целыми.

Они вышли за ворота Приграничного, когда солнце уже поднялось над холмами. Дорога уходила на юг, в сторону Пустошей. Местность здесь была другая — не леса и не горы, а холмистая равнина, поросшая жёсткой травой. Трава была высокая, по пояс, и ветер гнал по ней волны, как по воде. Кое-где торчали валуны, оставшиеся, наверное, с ледникового периода, — серые, замшелые, похожие на спины спящих животных. Ветер дул постоянно, сухой и тёплый, и нёс с собой запах пыли и полыни.

— Знаешь, — сказал Брок, поправляя лямку рюкзака, — мне не нравится всё это. Магистр, люди в плащах, пропавшие караваны. Как будто мы идём прямо в пасть зверю. Добровольно. С песней.

— Может, так и есть. Но у нас нет выбора.

— Выбор всегда есть. Мы могли бы вернуться в Тар-Дар, рассказать дяде, попросить помощи. Может, он знает кого-нибудь, кто может нас сопроводить. Наёмников, например. Или стражу из города. Или того же Двалина с его бигорнами.

— Пока мы будем возвращаться и искать помощь, Пашка будет ждать. И Гриззл может снова залезть в мастерскую. И эльфы из Дома Теней что-нибудь придумают. Мы не можем терять время. Каждый день на счету.

Брок вздохнул.

— Понимаю. Но всё равно тревожно. Вот тут, — он постучал себя по груди, — что-то сжимается. Как будто предчувствие.

— У меня тоже. Но я стараюсь не думать об этом.

— Получается?

— Не очень.

Они прошли ещё около часа. Дорога стала хуже — колеи, ямы, камни. Видно было, что здесь давно не ездили телеги. Трава росла прямо на обочине, и кое-где дорогу пересекали звериные тропы — узкие, утоптанные. Брок достал компас, который дал Торбьорн, и сверился с картой.

— Если верить карте, к вечеру должны дойти до старого карьера. Там можно заночевать. Завтра будем в Пустошах.

— Что за карьер?

— Гномы добывали там камень. Давно, лет пятьдесят назад. Сейчас заброшен. Но там должны быть пещеры — можно укрыться от ветра. И вода там, кажется, есть. Родник.

К вечеру они действительно вышли к карьеру. Это была огромная яма в земле, заросшая по краям кустарником. Кустарник был колючий, с мелкими сизыми ягодами — Брок сказал, что они несъедобные, и Лёшка не стал проверять. На дне карьера блестела вода — небольшое озеро, образовавшееся от родника. Вода была неподвижная, тёмная, и в ней отражалось фиолетовое небо. Вокруг стояли остатки построек: каменные стены без крыш, ржавые вагонетки на рельсах, кучи щебня. Всё это выглядело заброшенным и немного жутковатым. Как будто люди ушли отсюда в спешке и не вернулись.

Они нашли пещеру — одну из тех, что гномы вырубили для хранения инструментов. Внутри было сухо и относительно чисто, только в углу лежала куча старых мешков, рассыпавшихся от времени. Брок развёл костёр у входа, и они поужинали хлебом с сыром. Впервые за несколько дней у них была горячая вода — Лёшка вскипятил её в котелке и заварил какие-то травы, которые дал Торбьорн. Получилось что-то вроде чая — горьковатого, но бодрящего, с привкусом мяты и ещё чего-то незнакомого.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил Брок, помешивая веткой угли.

— О чём?

— О том, что мы уже довольно далеко от дома. И с каждым днём всё дальше. А я никогда не был так далеко от Тар-Дара. Максимум — на ярмарке в соседнем городе. И то с дядей, который следил, чтобы я не потерялся. А теперь я здесь. В заброшенном карьере. По дороге в Пустоши. С человеком из другого мира. И с посохом, за которым охотится древний маг. Если бы мне кто-то рассказал такое год назад, я бы не поверил.

— Страшно?

— Немного. Но интересно. Как будто я наконец-то живу по-настоящему. Не читаю про приключения, а участвую в них. Это разное. Очень разное. В книжках приключения — это когда всё время что-то происходит. А в жизни — когда ты идёшь и идёшь, и ничего не происходит, а потом внезапно — раз, и всё.

Лёшка кивнул. Он понимал, о чём говорит Брок. В Питере он тоже жил спокойно, размеренно. Мастерская, заказы, друзья, вечерние посиделки с чаем и спорами о том, какой припой лучше. А теперь — другой мир, погони, загадки, магия. Всё перевернулось. И он тоже чувствовал, что живёт по-настоящему. Может, впервые в жизни.

Ночью его разбудил шум.

Сначала он подумал, что это ветер. В пещере гуляли сквозняки, и они иногда издавали странные звуки — то ли свист, то ли вой. Но этот звук был другим. Ритмичным. Как будто кто-то шёл по камням. Осторожно, но не крадучись — так ходят те, кто не хочет шуметь, но и не прячется специально.

Лёшка сел и прислушался. Брок спал рядом, завернувшись в плащ, и тихо посапывал. Флейта лежала у него под рукой. Костер почти догорел, только угли ещё тлели, отбрасывая слабый красноватый свет на стены пещеры. Свет дрожал, и тени на стенах двигались.

Шаги приближались. Лёшка потянулся к посоху и сжал его. Кристалл слабо засветился, как будто почувствовал его напряжение. Света было немного, но достаточно, чтобы осветить вход в пещеру.

На фоне входа, подсвеченный углями, появился силуэт. Высокий, в плаще с капюшоном. Лёшка напрягся, готовясь активировать амулет. Сердце заколотилось. Он уже прикинул, как будет будить Брока и хватать посох.

Но тут фигура откинула капюшон.

— Не бойся, — сказал знакомый голос. — Это я.

Ник.

Лёшка выдохнул и опустил посох. Кристалл погас.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он, всё ещё не веря своим глазам.

— Мимо проходил. — Ник усмехнулся и сел у костра, протянув руки к углям. — Шучу. Следил за вами от самого Тар-Дара. Торбьорн попросил. Сказал, что вы двое вляпаетесь в неприятности, и лучше, чтобы кто-то присматривал. Я сначала отказывался — у меня своих дел хватает. Но он был очень настойчив.

— И ты не мог сказать раньше?

— А зачем? Вы шли нормально. Не терялись, не падали в овраги, не нарывались на гоблинов. Я решил — пусть идут сами. Зачем им знать, что за ними хвост? Но теперь, — он посмотрел на них серьёзно, — теперь я решил выйти.

— Почему?

— Потому что дальше — Пустоши. А в Пустошах сейчас неспокойно. Я слышал те же разговоры, что и вы. Люди в плащах, пропавшие караваны, Магистр. В одиночку туда лучше не соваться. Даже с посохом. Особенно с посохом.

Брок проснулся от голосов и сел, протирая глаза. Увидев Ника, он замер.

— Ник? — он уставился на эльфа. — Ты откуда? С неба упал?

— С неба свалился, — подтвердил Ник. — Спи дальше.

— Нет уж. Раз уж ты здесь — рассказывай. Что ты вообще тут делаешь? Ты же сказал тогда, у храма, что у тебя свои дела.

Ник вздохнул и устроился поудобнее. Он достал из-за пазухи флягу, отхлебнул и протянул Лёшке. Тот покачал головой.

— Значит, так, — начал Ник. — Я работаю на Торбьорна уже давно. Не как ученик — как проводник. Он мне когда-то помог, я ему помогаю. Долг платежом красен. Когда ты появился, он попросил меня присматривать. Я следил за вами в храме, на ярмарке, на гонках. Знал про Гриззла, про эльфов из Дома Теней, про Магистра. Но не вмешивался. До сих пор.

— А сейчас что изменилось?

— Дом Теней активизировался. Они ищут посох. И они знают, что ты идёшь в Пустоши. У них там свои люди. Так что в Пустошах вас будут ждать.

— Кто именно?

— Не знаю точно. Но могу предположить — Таэлин.

Лёшка вспомнил молодого эльфа с гонок. Тот казался дружелюбным. Даже помог им, рассказав про Скрипа. Неужели он работал на Дом Теней всё это время? Или его использовали?

— Ты уверен?

— Не до конца. Но Таэлин — не простой гонщик. Он из Дома Теней. Его брат, Каэл, тоже. Они оба служат Магистру. Или, точнее, служат тому, кто служит Магистру. Там сложная иерархия, я сам не до конца понимаю. Но факт в том, что они охотятся за посохом.

— Тогда зачем Таэлин помог нам? Рассказал про Скрипа?

— Может, хотел втереться в доверие. Может, выполнял чей-то приказ. А может, он не полностью на их стороне. Таэлин молод. Он мог ещё не определиться. Такое бывает даже среди эльфов. Особенно среди молодых. Я сам в его возрасте сомневался, на чьей я стороне.

— А на чьей ты сейчас? — спросил Брок.

— На своей. И на стороне тех, кто платит. А сейчас мне платит Торбьорн. Так что я с вами.

Брок слушал с открытым ртом. Потом сказал:

— Мне не нравится это. Совсем не нравится. Мы идём в Пустоши, а там нас ждут эльфы-шпионы, которые хотят украсть посох. Отличный план. Просто замечательный. Надо было сидеть дома и чинить меха.

— Мы можем повернуть назад, — сказал Ник. — Это вариант. Прямо сейчас собраться и уйти. К утру будем в Приграничном.

— Нет, — сказал Лёшка. — Мы не повернём. Мы уже слишком далеко зашли. И где-то там, в Пустошах, есть окно. Второе окно. Я должен его найти.

— Зачем? Ты уже видел Лену и Веру. Они в порядке. Пашку озеро не показало.

— Именно поэтому. Озеро не показало Пашку, значит, с ним что-то не так. Или он слишком далеко. Или защищён. Я должен узнать, что с ним. Окно в Пустошах — мой единственный шанс.

Ник долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Ладно. Тогда я иду с вами. Один вы не справитесь.

— А ты справишься?

— Я проводник. Это моя работа. Я вожу людей через Пустоши уже лет десять. — Он усмехнулся. — Кроме того, я обещал Торбьорну присмотреть за вами. Не могу же я нарушить обещание. Он мне этого не простит. А Торбьорн злопамятный.

— Это точно, — подтвердил Брок. — Он мне до сих пор вспоминает те орехи.

Утром они двинулись втроём. Ник шёл впереди, легко и бесшумно, как все эльфы. Брок — за ним, постоянно сверяясь с картой и компасом. Лёшка замыкал, опираясь на посох.

Пустоши начались сразу за карьером. Местность стала ещё более суровой: каменистая равнина, поросшая колючим кустарником. Кустарник был низкий, жёсткий, и его ветки цеплялись за одежду. Ветра почти не было, и воздух казался неподвижным, как в духовке. Пахло сухой землёй и чем-то горьковатым — то ли полынью, то ли какой-то местной травой. Никаких деревьев, только изредка попадались низкорослые кусты с мелкими листьями. Небо было белёсым, как будто выцветшим, и оба солнца висели в нём, не давая теней.

— Красиво, — сказал Брок без энтузиазма. — В пугающем смысле.

— Пустоши всегда такие, — сказал Ник. — Здесь мало кто живёт. Только гоблины, гремлины и те, кто прячется от закона. Обычные люди сюда не ходят. Слишком сурово. Слишком опасно. Слишком жарко днём и слишком холодно ночью. И вода здесь плохая — солёная.

— А ты здесь был?

— Пару раз. Проводил караваны. Не самое приятное место. Один раз мы попали в песчаную бурю. Три дня сидели в пещере, ждали, пока уляжется. Чуть не съели друг друга от скуки.

К полудню они вышли к развалинам. Это были остатки какой-то древней постройки — не гномьей и не эльфийской. Камни были тёмные, почти чёрные, и на них виднелись полустёртые руны. Лёшка провёл по ним пальцем. Камень был шершавый и тёплый от солнца. Руны были незнакомые — не те, что он видел в книгах Торбьорна.

— Что это? — спросил он.

— Старая застава, — сказал Ник. — Ещё до гномов здесь жили люди. Они строили крепости вдоль границы Пустошей. Теперь от них почти ничего не осталось. Только эти камни.

— Почему они ушли?

— Никто не знает. Может, война. Может, магия. Может, что-то другое. Легенды говорят, что они пытались сдержать что-то, что шло из Пустошей. И не сдержали.

Лёшка оглядел руины. Ему стало не по себе. Камни хранили какую-то старую тревогу, и искра в груди отзывалась на неё слабой дрожью. Посох в руке потеплел. Кристалл на вершине засветился, хотя Лёшка его не активировал. Он просто засветился сам, как будто почувствовал что-то.

— Твой посох реагирует, — заметил Ник. — Значит, здесь есть магия. Старая. Остаточная. Но лучше не задерживаться.

— Почему?

— Потому что остаточная магия — она как эхо. Неопасная, но может привлечь внимание. А нам сейчас не нужно лишнее внимание.

Они ускорили шаг и вскоре оставили развалины позади. Лёшка ещё раз оглянулся. Чёрные камни молчали. Но ему показалось, что они смотрят ему вслед.

К вечеру они достигли цели.

Вход в подземный город был скрыт в скалах — узкая расщелина, которая вела вниз, в темноту. У входа стояли двое гоблинов-стражников с кривыми копьями и ржавыми нагрудниками. Один из них ковырял в зубах щепкой. Увидев путников, они насторожились, выпрямились, перехватили копья. Но Ник что-то сказал им на гоблинском — быстро, отрывисто, с какими-то щёлкающими звуками. Стражники переглянулись, один хмыкнул, и оба расступились.

— Что ты им сказал? — спросил Лёшка.

— Что вы со мной. Меня здесь знают. Я здесь бывал.

— Откуда?

— Работа такая. Проводник должен знать всех. И гоблинов, и гремлинов, и орков. Иначе не выживешь.

Они спустились по длинному туннелю. Стены были грубо вырублены, кое-где подпёрты деревянными балками. Пахло сыростью и дымом факелов. Туннель привёл их в огромную пещеру — такую большую, что дальний конец терялся в темноте.

Это и был гоблинский рынок.

Повсюду горели факелы, воткнутые в трещины в стенах, и их дым поднимался к сводам, образуя серую пелену под потолком. Пахло всем сразу: жареным мясом, пряностями, дымом, элем и чем-то кисловатым — то ли потом, то ли какой-то местной едой. Сновали гоблины — низкие, суетливые, с длинными носами и острыми ушами. Гремлины — ещё мельче, с бегающими глазами, — зазывали покупателей к своим лоткам. Орки — огромные, молчаливые — торговали шкурами и оружием. Где-то в углу играла музыка — гремлин пиликал на чём-то похожем на скрипку, и звук был такой, будто кошке наступили на хвост, но никто не обращал внимания.

— Держитесь рядом, — сказал Ник. — Здесь безопасно, только если у тебя есть деньги или друзья. У нас есть и то и другое, но лучше не проверять. Здесь могут украсть что угодно. Даже посох. Особенно посох.

— А ты можешь украсть посох? — спросил Брок.

— Могу. Но не буду. Я на вашей стороне, забыл?

Они прошли через рынок, мимо бесконечных лотков. Чего здесь только не продавали: от ржавых гвоздей до амулетов, которые выглядели как настоящие, но Лёшка чувствовал — пустые. Гремлины зазывали покупателей, гоблины торговались, орки молча раскладывали шкуры. Один раз Брок чуть не наступил на хвост какой-то мелкой ящерице, и та зашипела на него, выпустив струйку дыма. Брок отскочил и чуть не сбил лоток с глиняной посудой. Гремлин-продавец заорал на него, размахивая руками.

— Осторожнее, — сказал Ник, утягивая Брока в сторону. — Это песчаный василиск. Не смертельный, но укус болезненный. И хозяин ящерицы тоже не смертельный, но очень громкий.

— А здесь всё не смертельное, но болезненное?

— В основном да. Смертельное — за дополнительную плату.

Они прошли ещё немного, и тут Брок остановился как вкопанный. Лёшка проследил за его взглядом. У одного из лотков стоял Гриззл.

Гоблин был занят — он спорил с гремлином-торговцем, размахивая какой-то деталью. Деталь была похожа на шестерёнку, только кривую. Гриззл тыкал в неё пальцем и что-то доказывал, а гремлин мотал головой и отпихивал его руку. Похоже, сделка не удалась.

— Гриззл, — прошептал Брок.

— Вижу, — так же тихо ответил Лёшка.

— Что будем делать?

— Поговорим.

— Прямо здесь? На рынке? Тут полно народу.

— Здесь он не убежит. Тут некуда бежать.

Лёшка решительно направился к лотку. Брок и Ник двинулись за ним — Брок сжал в руке флейту, видимо, от волнения, а Ник положил ладонь на рукоять ножа, но не вытащил.

Гриззл заметил их в последний момент. Он обернулся, увидел Лёшку — и его лицо вытянулось. Глаза забегали, уши прижались к голове. Он дёрнулся, явно собираясь бежать, но Ник уже стоял у него за спиной.

— Даже не думай, — сказал Ник.

— Я ничего не делал! — взвизгнул Гриззл. — Я просто покупаю деталь! Имею право!

— Ты вломился в мою мастерскую, — сказал Лёшка спокойно. — Дважды. Украл маяк. Привёл наёмников. А теперь говоришь, что ничего не делал?

— Это не я! То есть я, но меня заставили! Они сказали — если не поможешь, убьют! Я не хотел! Я вообще мирный механик, я просто чиню тележки!

— Кто «они»?

Гриззл затравленно огляделся. Вокруг начали собираться зеваки — гоблины и гремлины останавливались и смотрели на бесплатное представление. Кто-то даже достал сушёные орехи и жевал, наблюдая.

— Здесь не могу, — сказал Гриззл, понизив голос. — Слишком много ушей. Тут половина рынка на них работает. Отойдём.

Ник взял его за плечо и отвёл в ближайший проулок между лотками. Проулок был узкий, тёмный, пахло отбросами и дымом. Но чужих ушей здесь не было.

— Говори, — сказал Лёшка.

Гриззл сглотнул. Было видно, что ему очень не хочется говорить. Но выбора у него не было — трое против одного, и один из них эльф-проводник с ножом.

— Меня наняли, — сказал он. — Ещё месяц назад. Пришли двое — эльф в синем плаще и человек с бледным лицом. Сказали, что в Тар-Даре появился артефактор. Человек. С искрой. Им нужно было узнать, что он умеет. Я должен был следить за тобой и докладывать. А потом они попросили украсть маяк. Любой. Чтобы изучить.

— Кто они? Дом Теней?

— Не знаю. Эльф был из Дома Теней, это точно. У него значок был — лист дуба. Но человек… он был другой. От него магией пахло. Старой магией. Как от старых развалин. Он говорил мало, только приказы отдавал. И глаза у него были странные. Как будто он смотрит сквозь тебя.

Лёшка переглянулся с Ником. Тот едва заметно кивнул — мол, похоже на правду.

— Зачем им маяк?

— Не знаю. Они не объясняли. Сказали — принеси, заплатим. Они хорошо платили. Очень хорошо. Я думал, это просто артефакт. Откуда я знал, что всё так серьёзно? Я не хотел никому вредить! Я просто хотел заработать! У меня долги! И тележка сломана!

— А в прошлый раз? Когда вы вломились в мастерскую?

— Тогда они уже требовали посох. Сказали, что Магистр недоволен. Что я слишком долго тяну. И дали мне наёмника — того короткого, с дубинкой. И приказали принести посох и тамерий. Но у нас не получилось. — Гриззл потёр плечо, куда попал молоток. — И теперь они меня ищут. Хотят наказать. Я прячусь здесь, на рынке. Думал, пережду. Но они везде.

Лёшка смотрел на гоблина и испытывал странную смесь чувств. С одной стороны, Гриззл был виноват. Он воровал, он шпионил, он привёл наёмников. С другой — он был просто пешкой. Испуганной, жалкой пешкой, которую использовали и выбросили.

— Что ты знаешь об окне? — спросил Лёшка.

— О каком окне?

— О том, что в Пустошах. Проход между мирами.

Гриззл замер. Потом медленно кивнул.

— Знаю. Оно в старых шахтах, под рынком. Глубоко. Его нашёл Мазг. Он никого туда не пускает. Говорит, окно открывается раз в месяц, и то ненадолго. И показывает что-то странное. Не другие миры, а… что-то ещё.

— Что именно?

— Не знаю. Те, кто видел, не рассказывают. Но говорят, что это не похоже на обычное окно. Как будто смотришь не в пространство, а во время.

Лёшка и Брок переглянулись. Время. Пашка был на корабле в будущем. Может, это окно покажет не другой мир, а другое время. Может, именно это им и нужно.

— Ты можешь провести нас к Мазгу? — спросил Лёшка.

Гриззл замотал головой.

— Нет! Я к нему не пойду! Он меня убьёт! Я ему должен денег!

— За что?

— За детали. Я взял у него в долг, а отдать не смог. И теперь он меня ищет. Если я приду — он меня скормит василискам.

— Тогда просто расскажи, как к нему пройти.

Гриззл задумался. Потом вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Всё равно терять нечего. Идите в центр рынка, там увидите большой шатёр из красной кожи. Это его резиденция. У входа стоят два орка. Скажете, что у вас дело к Мазгу. Если повезёт — он вас примет. Если нет — не советую настаивать.

— Спасибо.

— Не за что. — Гриззл помялся. — Слушай, артефактор. Я понимаю, что виноват. Но я не хотел, чтобы так вышло. Я просто хотел заработать. Если сможешь — замолви за меня слово перед Мазгом. Чтобы он долг простил. Или хотя бы отсрочил.

— Посмотрим.

— Я понимаю. — Гриззл вздохнул. — Ладно, я пойду. Если меня увидят с вами — мне конец. Удачи. И осторожнее. Мазг — он хитрый. Очень хитрый. И Магистр — он не шутит. Он реально хочет твой посох.

Гриззл исчез в толпе так же быстро, как и появился. Лёшка, Брок и Ник остались в проулке.

— Ну что, идём к Мазгу? — спросил Ник.

— Идём. Только сначала найдём постоялый двор. Я хочу оставить вещи. И поесть.

— Разумно. Мазг любит, когда к нему приходят на сытый желудок. Голодные просители его раздражают.

Они нашли постоялый двор — низкое каменное здание, прилепившееся к стене пещеры. Над входом висела вывеска с надписью на гоблинском. Буквы были кривые, вырезанные ножом. Внутри было темно и дымно — свет давали только несколько масляных ламп, и их пламя коптило. Хозяин — старый гоблин с морщинистым лицом и одним ухом — выделил им комнату. Маленькую, без окон, с тремя кроватями.

Они оставили вещи и поели в общем зале. Еда была простая — суп из каких-то кореньев и жёсткое мясо, — но горячая. Лёшка ел и думал о том, что рассказал Гриззл. Окно показывает время. Это объясняло, почему эльфийское озеро не смогло показать Пашку. Оно показывало миры, а Пашка был в другом времени. А это окно — другое. Оно показывало не куда, а когда.

После ужина они подошли к красному шатру. У входа стояли два орка — огромные, с тяжёлыми топорами. Орки смотрели на путников без враждебности, но и без приветливости. Как на мебель.

— У нас дело к Мазгу, — сказал Ник.

Орк моргнул. Потом отодвинул полог шатра и что-то прорычал внутрь.

— Ждите, — сказал он.

Они ждали минут десять. Потом полог откинулся, и орк махнул рукой — заходите.

Внутри шатра было темно и душно. Пахло благовониями — сладкими, приторными, — и чем-то ещё, похожим на мокрую шерсть. На подушках, разложенных прямо на полу, сидел Мазг. Он был именно таким, каким его описывал Гриззл: толстый, лысый, с золотыми зубами и хитрыми глазками. Одет он был в шёлковый халат, расшитый драконами, и на каждом пальце у него было по перстню.

Вокруг него сидели гоблины-прислужники — они обмахивали барона опахалами и подносили ему какие-то сладости. Увидев гостей, Мазг улыбнулся. Золотые зубы блеснули в свете масляных ламп.

— Проводник Ник! — сказал он. — Давно не виделись. И кого ты привёл? Человека? Гнома? Интересная компания. Очень интересная.

— Это Лёшка, — сказал Ник. — Артефактор. И его друг Брок.

— Артефактор! — Мазг подался вперёд. — С посохом Хранителя! Я слышал о тебе. Много слышал. Говорят, ты умеешь слушать металл. Говорят, ты видел Зеркало Миров. Говорят, сам Магистр тобой интересуется. Садись, артефактор. Выпей чаю. Расскажи, зачем пришёл.

Лёшка сел на подушку. Брок и Ник остались стоять у входа.

— Я ищу окно, — сказал Лёшка. — Проход между мирами. Мне сказали, оно здесь.

Мазг прищурился.

— Кто сказал?

— Гриззл.

— А, этот… — Мазг махнул рукой. — Должен мне денег. Но это неважно. Окно действительно здесь. В старых шахтах. Оно открывается раз в месяц. Но я не пускаю к нему просто так.

— Что тебе нужно?

— Амулет. Такой, чтобы врал. Чтобы показывал не то, что есть, а то, что я хочу показать. Иллюзорный амулет. Сможешь сделать?

Лёшка задумался. Иллюзорный амулет — это сложно. Но возможно. Он уже делал кое-что похожее — маяк-ловушку, который создавал помехи. Это был тот же принцип, только наоборот. Вместо того чтобы глушить сигнал, нужно создать ложный.

— Смогу, — сказал он. — Но мне нужны материалы. Мифрил, медь и что-то, что будет держать иллюзию. Например, эльфийский хрусталь.

Мазг усмехнулся.

— Материалы будут. Завтра получишь. Сделаешь амулет — получишь доступ к окну. Не сделаешь — уйдёшь ни с чем. Идёт?

Лёшка кивнул.

— Идёт.

Ночью они вернулись в свою комнату. Брок сразу рухнул на кровать, а Ник сел у двери и снова начал точить нож. Этот звук уже стал привычным.

— Ты сможешь сделать такой амулет? — спросил Брок.

— Должен. Другого выхода нет.

— А если не получится?

— Получится. Я уже делал кое-что похожее. Маяк-ловушку. Тот же принцип.

Брок кивнул и закрыл глаза. Через минуту он уже спал. Лёшка лежал и слушал, как где-то капает вода, как скрипит точильный камень, как вдалеке затихает шум рынка. Завтра он начнёт работу. А пока можно было просто лежать и думать о том, что Пашка где-то там, в будущем, и ждёт. И что окно, возможно, покажет его. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду.

Глава 12

Утром Лёшка проснулся от того, что кто-то скрёбся в дверь.

Сначала он подумал, что это крыса. На гоблинском рынке крысы были обычным делом — Брок рассказывал, что они здесь размером с кошку и наглые, как трактирщики. Одну такую они видели вчера, когда шли по рынку: она сидела на лотке с сушёной рыбой и смотрела на прохожих так, будто это они здесь гости, а она хозяйка. Но скрежет был ритмичный, настойчивый — так скребутся не животные, а люди. Или не люди. Кто-то хотел, чтобы ему открыли.

Лёшка сел на кровати и потёр глаза. В комнате было темно — масляная лампа погасла, а факелы с улицы почти не давали света. Брок ещё спал, завернувшись в одеяло так, что торчал только рыжий затылок. Ник сидел у двери, но уже не точил нож — он просто сидел, скрестив ноги, и смотрел на дверь. В руке у него был тот самый нож. Лезвие слабо блестело в полумраке.

— Открывай, — сказал он. — Это от Мазга. Я чую. У них, у посыльных, особый запах — как мокрые тряпки и дешёвое масло.

Лёшка встал и отодвинул засов. Дверь со скрипом открылась. За порогом стоял гоблин — мелкий, сутулый, с большими ушами и бегающими глазами. Одет он был в ливрею — грязноватую, но когда-то, видимо, красную, с золотыми пуговицами, половина которых отсутствовала, — и держал в руках деревянный ящик. Ящик был небольшой, но, судя по тому, как гоблин его держал, прижимая к груди обеими руками, тяжёлый.

— От Мазга, — пискнул он и буквально впихнул ящик Лёшке в руки. — Там всё, что просили. Мифрил, медь, хрусталь. Велено передать, что сроку двое суток. Если через двое суток амулет не будет готов — сделку аннулирует. И тогда он вас не примет. Вообще. Никогда. И ещё велел передать, чтобы вы не вздумали сбежать с материалами. Он говорил, что знает, где вы живёте. В смысле, в Тар-Даре. В мастерской Торбьорна. Сказал, что если что — пришлёт орков.

Гоблин развернулся и исчез в темноте коридора прежде, чем Лёшка успел что-то ответить. Только топот маленьких ног прошелестел по камням и стих.

Лёшка закрыл дверь и поставил ящик на стол. Брок к тому времени уже проснулся и теперь сидел на кровати, протирая глаза и пытаясь понять, что происходит. Шапка у него сползла на лицо, помпон болтался где-то у подбородка.

— Что это? — спросил он хриплым со сна голосом.

— Материалы от Мазга. Для амулета.

— Уже утро?

— Утро.

— А почему так темно?

— Потому что мы под землёй. Здесь всегда темно.

Лёшка открыл крышку. Внутри, на слое соломы, которая пахла пылью и чем-то сладковатым, лежали три предмета. Первый — пластина мифрила. Настоящего, чистого, с радужными разводами. Лёшка взял её в руки и сразу почувствовал знакомый холод и лёгкую дрожь — металл отзывался на искру, как камертон на звук. Пластина была примерно того же размера, что и его учебная, но качеством выше. Мазг действительно не поскупился. Второй — моток тонкой медной проволоки. Третий — небольшой кристалл эльфийского хрусталя. Он был мутный, с трещинкой внутри, но для иллюзорного амулета это было даже лучше — трещинка будет рассеивать свет и создавать дополнительный объём иллюзии.

— Ничего себе, — сказал Брок, заглядывая в ящик через плечо Лёшки. — Мазг расщедрился. Это же настоящий мифрил. Не учебный.

— Ему нужен хороший амулет. На плохом он бы не стал экономить. Мазг — делец, а дельцы знают, что хороший инструмент окупается.

— Двое суток. Успеешь?

— Должен.

Лёшка достал инструменты из своего рюкзака. Паяльник, флюс в глиняной баночке, резец, надфиль — всё, что он взял с собой из Тар-Дара. Разложил на столе. Комнатка была маленькая, света от лампы едва хватало, но выбирать не приходилось. Он придвинул стол ближе к лампе и зажёг её заново. Пламя вспыхнуло, закоптило потолок, и в комнате запахло горелым маслом.

Брок сел на свою кровать, подобрав ноги. Ник подошёл и посмотрел на кристалл. Взял его двумя пальцами, поднёс к свету, прищурился.

— Ты раньше делал иллюзорные амулеты? — спросил он.

— Нет. Но делал кое-что похожее. Маяк-ловушку. Там принцип тот же — нужно обмануть сигнал. Создать ложное эхо.

— А здесь нужно обмануть не сигнал, а взгляд. Это сложнее. Сигнал — он прямой, как стрела. А взгляд — он цепляется за детали. Если хоть одна деталь не совпадёт, иллюзия развалится.

— Знаю. Поэтому и говорю — сложнее.

— Если что — я могу помочь с калибровкой. Я эльф, мы немного понимаем в иллюзиях. Не то чтобы я мастер, но основы знаю. В Лесах этому учат детей.

Лёшка поднял голову.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Но только с настройкой. Основную работу делай сам. Мазг хочет амулет, сделанный человеком-артефактором. Если я вмешаюсь в процесс, он может почувствовать эльфийскую магию. У него на это нюх.

— Тогда просто подсказывай.

— Договорились.

Лёшка начал с узора. Для иллюзорного амулета нужен был замкнутый контур, но не спираль, как для маяка, а что-то более сложное — петля, которая возвращает сигнал обратно, создавая ложное эхо. Он сидел над чертежом часа полтора. Бумага была плохая, купленная ещё в Приграничном, карандаш крошился, и графит оставлял серые следы на пальцах. Но в конце концов схема получилась: два перекрещивающихся кольца, в центре — кристалл, по краям — медная оплётка для заземления. Выглядело как восьмёрка, вписанная в круг.

Брок заглянул через плечо.

— Красиво. Похоже на эльфийский орнамент. Только проще.

— Я не эльф. У меня попроще.

Ник посмотрел на чертёж и кивнул.

— Похоже на правду. Только оплётку сделай двойную. Иначе иллюзия будет нестабильной — продержится час и развеется. А Мазгу наверняка нужно на дольше.

— Двойную?

— Да. Одна петля создаёт иллюзию, вторая её держит. Как якорь. Эльфы так делают амулеты для маскировки. Без якоря иллюзия плывёт, как отражение в воде.

— Откуда ты знаешь?

— Я же говорю — мы немного понимаем в этом. Я, может, и не артефактор, но основы знаю. У нас в Лесах этому учат детей. Это как у гномов — все умеют ковать, даже если не кузнецы. А у эльфов все умеют иллюзии. Даже если не маги.

Лёшка внёс поправку в чертёж. Двойная оплётка усложняла работу — придётся паять две параллельные нити, не допуская их соприкосновения. Но выхода не было. Он хотел сделать амулет, который не развалится через час после того, как Мазг его получит.

Он взял резец и начал переносить узор на мифрил. Металл был твёрже меди, и резец шёл с трудом, оставляя тонкую серебристую стружку. Рука быстро устала. Он делал перерывы каждые полчаса, разминал пальцы, пил воду из фляги. Брок сидел рядом и молча смотрел. Он уже понял, что в такие моменты советы не нужны — только тишина и поддержка. Иногда он выходил и приносил еду — лепёшки и сушёное мясо, — и Лёшка ел, не отрываясь от работы.

К полудню зашёл Гриззл.

Лёшка не ожидал его увидеть. Гоблин проскользнул в дверь, как тень, и замер у порога. Выглядел он ещё хуже, чем вчера: под глазом наливался синяк, рубаха была порвана на плече. Он тяжело дышал, как будто за ним гнались.

— Ты? — Брок вскочил с кровати. — Что тебе нужно?

— Тихо, — прошипел Гриззл. — Я не к тебе. Я к нему. — Он кивнул на Лёшку. — Можно?

Лёшка отложил резец и повернулся к нему.

— Заходи. Только быстро. Я работаю.

Гриззл вошёл и прикрыл за собой дверь. Прислонился к стене, переводя дух.

— Меня ищут, — сказал он. — Люди Магистра. Они знают, что я здесь. Кто-то донёс. Может, трактирщик, может, ещё кто. Я еле ушёл. Они ждали меня у лотка с рыбой. Я через задний ход, через помойку — вот, — он показал на порванную рубаху. — Зацепился за гвоздь.

— Что ты хочешь от меня?

— Помощи. Я знаю, что виноват. Знаю, что подвёл вас. Но я могу быть полезен. Я знаю кое-что про окно. То, чего Мазг вам не скажет.

Лёшка переглянулся с Ником. Тот едва заметно кивнул — мол, слушай.

— Что именно?

— Окно — оно не просто показывает время. Оно может открыться. Не само — если его заставить. Я слышал, как Мазг говорил об этом с тем эльфом из Дома Теней. Они обсуждали, что окно можно активировать с помощью артефакта. Какого-то старого ключа. Но у Мазга его нет. И он не знает, где он.

— А ты знаешь?

— Нет. Но я знаю, кто знает. — Гриззл понизил голос до шёпота. — Здесь, на рынке, есть один старый гремлин. Его зовут Зух. Он торгует старыми картами и артефактами. Если кто и знает про ключ — так это он. Но он не разговаривает просто так. Ему нужно что-то взамен.

— Что?

— Не знаю. Но у тебя есть амулеты. Ты можешь предложить ему обмен. Артефакт на информацию. Гремлины это любят.

Лёшка задумался. Гремлин Зух. Ещё один след. Если он правда знает про ключ, это может быть тем самым недостающим звеном. Может, ключ — это то, что поможет открыть окно насовсем. Не просто заглянуть на минуту, а пройти.

— Ладно, — сказал он. — Я найду этого Зуха. Но ты пойдёшь со мной.

— Нет! — Гриззл замахал руками. — Меня ищут! Если я выйду на рынок, меня схватят!

— Тогда жди здесь. Брок и Ник останутся с тобой. А я схожу один.

— Один? — Брок встал. — Нет, так не пойдёт. Я с тобой.

— Ты нужен здесь. Присмотри за Гриззлом. Если он опять сбежит, мы больше ничего не узнаем.

Брок хотел возразить, но осёкся. Посмотрел на Гриззла, потом на Лёшку. Вздохнул.

— Ладно. Но если через час не вернёшься, я иду искать.

— Договорились.

Лёшка вышел в коридор и направился к рынку. Гриззл объяснил, где искать Зуха: в самом дальнем углу, у старого колодца, где торгуют самые бедные гремлины. «У него лоток с картами. Увидишь — не ошибёшься. Там всё завалено свитками, как будто он никогда ничего не продаёт».

Рынок в это время был в разгаре. Толпа гудела, факелы чадили, гремлины зазывали покупателей, гоблины торговались, орки молча раскладывали товар. Лёшка пробрался через ряды, уворачиваясь от локтей и хвостов. Один раз его чуть не сбил гоблин с тележкой, гружённой какими-то железками. Железки загремели, гоблин выругался, но Лёшка уже шёл дальше.

Колодец был в самом конце пещеры, где факелы горели реже. Здесь было темнее и тише. Лоток Зуха действительно был завален свитками. Сам гремлин сидел на перевёрнутом ящике и перебирал какую-то старую карту. Он был старый — даже по меркам гремлинов, — с морщинистым лицом и длинными пальцами, которые двигались медленно, но точно. На носу у него сидели очки с одним стеклом. Второго стекла не было.

— Зух? — спросил Лёшка.

Гремлин поднял голову. Очки блеснули в свете факела.

— Допустим. А ты кто?

— Меня зовут Лёшка. Я артефактор. Мне нужна информация.

— Всем нужна информация. — Зух отложил карту. — Но просто так я её не даю. Что предложишь?

Лёшка достал из кармана маяк — не ловушку, а простой, рабочий, который он сделал ещё в Тар-Даре.

— Это поисковый маяк. Настроен на искру владельца. Можешь использовать для торговли — или для защиты. Если кто-то подойдёт близко, маяк завибрирует.

Зух взял маяк, повертел в руках. Поднёс к свету. Хмыкнул.

— Хорошая работа. Видно, что не гремлин делал. У гремлинов всё кривое. А это ровное. Ладно, спрашивай.

— Я ищу ключ. Говорят, он может активировать окно в старых шахтах.

Зух замер. Потом медленно снял очки и протёр их краем рубахи.

— Ключ, — повторил он. — Кто тебе сказал про ключ?

— Гриззл.

— А, этот… — Зух поморщился. — Болтун. Но на этот раз он не соврал. Ключ существует. Вернее, существовал. Его сделали давно, ещё до того, как гномы ушли из этих шахт. Ключ мог открыть окно насовсем. Не просто заглянуть — пройти.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Но я знаю, где его искать. — Зух наклонился ближе. — В старых шахтах есть зал. Зал Хранителей. Там гномы хранили самые ценные артефакты. Если ключ где-то и есть, то там. Но туда никто не ходит. Говорят, зал охраняется. Не людьми — магией. Старой, гномьей. Те, кто пытался войти, не возвращались.

— Как туда попасть?

— Есть карта. — Зух порылся в свитках и достал один, самый потрёпанный. — Вот. Это план старых шахт. Зал Хранителей отмечен крестом. Но я предупреждаю: просто так ты туда не войдёшь. Нужна гномья искра. Или что-то, что её заменит.

Лёшка взял карту. Она была старая, бумага крошилась по краям, но план был виден чётко. Он узнал вход в шахты, основной тоннель, развилку и зал в самом конце.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Ты заплатил. — Зух спрятал маяк в карман. — И удачи. Если найдёшь ключ — возвращайся. Я расскажу тебе, как им пользоваться. Бесплатно. Мне просто интересно, получится ли у тебя.

Лёшка вернулся в комнату через час. Брок сидел на кровати и нервно крутил флейту. Ник стоял у двери. Гриззл сидел в углу, сжавшись в комок.

— Ну что? — спросил Брок.

— Есть карта. И есть место. Зал Хранителей. Там, возможно, ключ.

— Зал Хранителей? — Ник приподнял бровь. — Я слышал о нём. Это легенда. Говорят, гномы спрятали там что-то важное перед тем, как уйти. Но никто не знает, что именно.

— Теперь знаем. Ключ от окна.

Гриззл подал голос из угла:

— Я могу провести вас в шахты. Я знаю вход. Но в Зал я не пойду. Я и так уже наказан. Если меня поймают — убьют. Или Магистр, или Мазг. Я не знаю, кто хуже.

— Проведёшь до входа, — сказал Лёшка. — Дальше мы сами.

Гриззл кивнул. Вид у него был такой, будто он только что подписал себе приговор. Но выбора у него не было.

Остаток дня Лёшка работал над амулетом. Двойная оплётка далась тяжело. Проволока была тонкая, пальцы дрожали от напряжения. Несколько раз он обжигался — на левой руке уже краснели пятна, — но продолжал. Брок пододвинул к нему кружку с водой и молча отошёл. Ник сидел в углу и что-то тихо наигрывал на губной гармошке. Мелодия была простая, ритмичная, она помогала сосредоточиться.

К полуночи первая нить легла. Лёшка проверил её искрой — сигнал шёл ровно, без помех. Он вытер пот со лба и взялся за вторую. Вторая шла легче — рука уже привыкла, пальцы меньше дрожали. Но к тому моменту, как она была готова, Лёшка едва держался на ногах. Глаза слипались, спина болела, в висках стучало. Он отложил паяльник и рухнул на кровать.

— Завтра закончу, — сказал он.

— Завтра — последний день, — напомнил Ник.

— Знаю. Успею. Мне осталась только настройка.

Утром второго дня Лёшка проснулся с ощущением, что руки ему не принадлежат. Пальцы распухли, кончики горели от ожогов. Брок принёс холодной воды, и он подержал руки в миске. Вода была ледяная — её, видимо, набрали из подземного источника, — и от неё ломило суставы. Но через несколько минут стало легче. Он вытер руки, подвигал пальцами. Боль никуда не ушла, но хотя бы отступила.

Он сел за стол и продолжил.

Оставалась самая тонкая работа — настройка. Нужно было соединить кристалл с оплёткой так, чтобы он создавал иллюзию, а не просто светился. Для этого требовалась точная калибровка искры: чуть переборщишь — и иллюзия будет слишком яркой, её сразу раскусят. Недоберёшь — она не проявится вообще.

Ник подошёл и сел рядом.

— Давай я помогу с калибровкой. Я чувствую иллюзии — у эльфов это врождённое. Буду говорить, когда хватит.

— А Мазг не заметит? Вдруг он почувствует эльфийскую магию?

— Нет. Основную работу делаешь ты. Я только проверяю результат. Это как если бы Брок держал лампу — он же не делает амулет, он просто помогает видеть.

Лёшка кивнул и активировал амулет. Кристалл засветился — сначала слабо, потом ярче. Вокруг него начало формироваться что-то вроде тумана — это иллюзия пыталась обрести форму. Туман колебался, переливался, цеплялся за грани кристалла. Он медленно добавлял искру, по капле, как учил Торбьорн. Кристалл пульсировал, туман сгущался и рассеивался, снова сгущался.

— Ещё чуть-чуть, — сказал Ник, прищурившись. — Вот так. Держи. Не двигай.

Лёшка зафиксировал настройку. Амулет на столе замерцал — и вдруг исчез. Вместо него появился точно такой же амулет, но другого цвета: вместо серебристого мифрила — тёмная бронза, вместо голубого свечения — зеленоватое. Иллюзия была настолько убедительной, что Брок, сидевший на кровати, присвистнул.

— Готово, — сказал Лёшка.

— Проверь, — сказал Ник. — Попробуй обмануть. Посмотри на него искрой.

Лёшка взял амулет и настроился на него. Искра чувствовала подвох — но слабо, как будто через помехи. Обычный человек не заметил бы. Даже маг не сразу понял бы, что перед ним иллюзия. А Мазг — не маг. Он делец. У него чутьё, но не искра.

— Работает, — сказал он.

Брок шумно выдохнул.

— Отлично. Теперь можно идти к Мазгу.

— Подожди. — Лёшка убрал амулет в карман. — Сначала я хочу поесть. И поспать. Хотя бы пару часов. Если я приду к Мазгу в таком состоянии, он решит, что амулет сделан на коленке. А он не должен этого знать.

— А он не на коленке?

— На коленке. Но Мазгу об этом знать не обязательно.

Через два часа, поев и немного отдохнув, они двинулись к красному шатру. Лёшка чувствовал себя лучше — руки ещё болели, но голова была ясная. Он проверил амулет в кармане. Тёплый. Работает. Искра внутри него тихо пульсировала, готовая в любой момент развернуть иллюзию.

У входа стояли те же два орка. Сегодня они выглядели ещё более мрачными — видимо, ночная смена. Один из них, тот, что повыше, молча откинул полог и пропустил их внутрь. От него пахло потом и кожей.

Мазг сидел на том же месте, среди подушек. Сегодня он был в другом халате — золотистом, с вышитыми змеями, которые переплетались в сложный узор. На коленях у него лежала маленькая ящерица — песчаный василиск, который лениво моргал и время от времени выпускал струйку дыма из ноздрей. Мазг поглаживал её по голове, как кошку, и что-то нашёптывал.

— Двое суток прошли, — сказал он вместо приветствия. — Амулет готов? Я надеюсь, ты не подвёл меня, артефактор. Я не люблю, когда меня подводят.

Лёшка достал амулет и протянул ему. Мазг взял его, повертел в руках. Поднёс к свету. Потом активировал — и по шатру поплыл туман. Сначала ничего не происходило, и Лёшка уже начал волноваться, что амулет не сработает. Но потом иллюзия развернулась.

Шатёр исчез. Вместо него возник огромный зал — мраморные колонны, уходящие вверх, золотые канделябры с настоящими свечами, бархатные портьеры, колышущиеся от невидимого ветерка. На полу лежал ковёр с таким сложным узором, что у Лёшки зарябило в глазах. Иллюзия была настолько убедительной, что Брок ахнул и сделал шаг назад, а орки у входа переглянулись и схватились за топоры.

Мазг расхохотался. Смех у него был низкий, раскатистый, как будто камни катились с горы.

— Хорошая работа! — сказал он, выключая амулет. Иллюзия исчезла так же быстро, как и появилась, оставив только запах благовоний и мокрой шерсти. — Очень хорошая. Лучше, чем я ожидал. Артефактор не соврал.

— Я не вру, — сказал Лёшка. — Окно.

— Будет тебе окно. — Мазг спрятал амулет в складках халата. — Но не сегодня. Окно открывается раз в месяц, и следующий раз — завтра, на рассвете. Приходите к шахтам через час после того, как погаснут факелы. Я дам вам проводника.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас оно закрыто. А ждать у входа холодно. Идите, отдыхайте. Завтра увидите своё окно. И не забудьте — проводник будет ждать вас у входа в шахты. Не опаздывайте. Окно долго не держится.

Лёшка хотел возразить, но Ник взял его за плечо и покачал головой. Мол, не спорь. С Мазгом лучше не спорить. Он барон. Он здесь хозяин. Если он сказал «завтра» — значит, завтра.

Они вышли из шатра и направились обратно к постоялому двору. Брок шёл и возбуждённо размахивал руками. Он всё ещё был под впечатлением от иллюзии.

— Ты видел? Этот дворец! Я чуть не поверил, что мы в другом месте! Эти колонны, эти свечи — я даже почувствовал запах воска! А василиск у него на коленях — он что, его гладит? Как кошку?

— Как кошку, — подтвердил Ник.

— Я бы не стал гладить василиска. А Мазг гладит. Наверное, они дружат. Или он его вырастил с детства.

— Вряд ли василиски умеют дружить. Просто Мазг — единственный, кого он не кусает. Остальных кусает. Я видел однажды — один гоблин попытался украсть у Мазга перстень, и василиск цапнул его за палец. Гоблин потом неделю ходил зелёный.

Оставшийся день прошёл спокойно. Они поели в общем зале — сегодня давали что-то вроде рагу из кореньев с мясом, причём мясо было подозрительно жёстким, — и Лёшка наконец выспался. Вечером он сидел на кровати и проверял свои амулеты. Маяк, усилитель, ловушка. Всё на месте. Посох стоял у стены и тихо мерцал. Кристалл на вершине пульсировал ровно, как сердцебиение.

Брок играл на флейте. Теперь у него получалось почти чисто — за эти недели он натренировался. Мелодия была та же, что и всегда, простая и немного грустная, но теперь она звучала мягко, без прежних фальшивых нот. Ник сидел в углу и чинил ремешок на ботинке, тихо насвистывая что-то в унисон флейте. Обычный вечер. Как будто они не в подземном городе, а где-то в таверне на окраине Тар-Дара. Почти уютно. Если бы ещё не запах дыма и не крики гремлинов за стеной.

— Завтра увидишь Пашку, — сказал Брок, отложив флейту. — Волнуешься?

— Немного. Больше не за себя — за него. Вдруг с ним что-то случилось? Вдруг он ранен? Вдруг ему плохо?

— Не случилось. Он же на корабле. Космическом. Это, наверное, безопасно. Космос — он большой, но корабли, я слышал, крепкие. У них там стены из металла, и воздух свой, и еда в тюбиках. Я читал.

— Откуда ты знаешь про космические корабли?

— Из книжки. Той самой, про легенды. Там есть глава про миры будущего. Правда, она короткая. Всего три страницы. Но там написано, что корабли летают между звёзд и что люди в будущем живут долго. Очень долго. Может, твой Пашка вообще не стареет. Может, он ждёт тебя уже сто лет и будет ждать ещё сто.

— Не говори так. Мне от этого не легче. Это значит, что он сто лет один. Без нас.

— Извини. Я не подумал.

Ночью Лёшка почти не спал. Он лежал и смотрел в темноту. Завтра. Всё решится завтра. Если окно покажет Пашку, он хотя бы будет знать, что друг жив. А дальше — дальше он придумает, как до него добраться. Даже если это займёт годы. Даже если всю жизнь. У него есть посох, есть амулеты, есть Брок и Ник. Есть карта Зуха. Есть шанс.

Ник, кажется, тоже не спал. Лёшка слышал, как он ворочается на своей кровати. Потом эльф сел и тихо сказал:

— Не бойся. Окно покажет правду. Это я знаю точно.

— Откуда?

— Я видел его. Давно. Ещё до того, как Мазг стал бароном. Тогда здесь был другой хозяин — старый орк по имени Грум. Он тоже торговал доступом к окну. Я пришёл сюда с караваном, и у меня было что ему предложить. Окно показало мне то, что я не хотел видеть. Но это была правда. И это помогло мне. Может, тебе тоже поможет.

— Что оно показало?

Ник долго молчал. Лёшка уже решил, что он не ответит. Но потом эльф заговорил — тихо, без выражения, как будто читал вслух старый отчёт:

— Моего отца. Он был проводником, как и я. И он погиб в Пустошах. Я знал это, но не знал как. Окно показало. Он попал в песчаную бурю и не смог выбраться. Я увидел его лицо. Он не мучился. Просто уснул. После этого мне стало легче. Я перестал винить себя.

Лёшка не знал, что сказать. Он просто молчал. Через минуту Ник снова заговорил — уже обычным голосом:

— Так что иди и смотри. Что бы ты ни увидел — это правда. А правда лучше, чем неизвестность. Неизвестность жрёт изнутри. Правда — она просто есть. С ней можно жить.

Утром их разбудил стук в дверь. На этот раз громкий и уверенный — так стучат те, кто не просит, а требует. За дверью стоял орк — не один из тех, что были у шатра, а другой, помоложе, с выбритой головой и татуировкой на лице. Татуировка изображала змею, кусающую собственный хвост. Лёшка видел такой символ где-то раньше — кажется, на старых картах Кирда.

— Мазг прислал, — сказал орк. Голос у него был низкий, как из колодца. — Проводник. Идёмте.

Они быстро собрались. Лёшка взял посох и проверил амулеты. Брок натянул шапку и схватил рюкзак. Ник привычным движением проверил нож. Гриззл сидел в углу и смотрел на них с тревогой.

— Я с вами? — спросил он.

— Ты обещал провести до входа в Зал, — сказал Лёшка. — Но сначала — к окну. Потом — в шахты.

— Ладно. Только если меня увидят люди Магистра, я побегу. Без обид.

— Без обид.

Орк вёл их через рынок, который в ранний час был почти пуст. Торговцы только начинали раскладывать товар: гремлины зевали, гоблины протирали глаза, орки молча выставляли на лотки связки сушёной рыбы. Пахло дымом и сыростью. Потом они свернули в узкий проход, который Лёшка раньше не замечал, — тёмную щель между двумя каменными зданиями. Проход вёл вниз, в темноту. Стены были грубо вырублены, кое-где подпёрты деревянными балками. Пахло плесенью и чем-то кисловатым — как в старом погребе.

— Шахты, — сказал Ник. — Старые. Здесь добывали мифрил, ещё до того, как гномы ушли. Говорят, здесь были самые богатые жилы во всей Аркаде.

Спуск длился минут двадцать. Туннель то сужался так, что приходилось идти боком, то расширялся в небольшие пещеры с низкими сводами. Кое-где на стенах виднелись полустёртые надписи на гномьем. Брок попытался прочитать одну, но смог разобрать только слово «опасность». Или «осторожно» — он не был уверен.

Наконец проход расширился, и они оказались в небольшой пещере. В центре пещеры что-то светилось. Не факел, не лампа — просто свет, висящий в воздухе. Он был размером с дверной проём и переливался, как мыльный пузырь. Края его дрожали, и сквозь них было видно что-то другое — не камень, не пещеру, а что-то ещё. Какое-то движение. Какие-то тени. Как будто смотришь сквозь воду на другой берег.

— Окно, — сказал орк. — У вас есть полчаса. Потом оно закроется. До следующего месяца. Я буду ждать здесь. Если не вернётесь через полчаса — уйду без вас. У Мазга приказ: окно должно охраняться. Я не могу оставить его без присмотра.

Лёшка подошёл ближе. Свет манил, тянул к себе. Он чувствовал, как искра в груди отзывается на него — тихо, но настойчиво. Посох в руке потеплел. Кристалл на вершине засветился в ответ.

— Я пойду один, — сказал он.

— Мы подождём здесь, — сказал Брок. — Только не задерживайся. Полчаса — это не так уж много. И будь осторожен.

Лёшка кивнул и шагнул в свет.

Он оказался в пустоте. Вокруг не было ничего — ни стен, ни пола, ни неба. Только свет. Белый, ровный, без теней. Такой же, как в тот раз, когда Зеркало Миров показало Пашку. Но тогда это было видение, а сейчас он чувствовал, что находится где-то по-настоящему. Искра пульсировала сильнее. Посох дрожал в руке.

А потом он увидел его.

Пашка.

Он сидел в странной комнате. Стены были гладкие, белые, с панелями и индикаторами — маленькими огоньками, которые мигали в каком-то своём ритме. На столе лежали какие-то приборы, блестящие и непонятные. Что-то гудело — низко, почти на границе слышимости. За спиной Пашки был иллюминатор — большой, круглый, и в нём виднелись звёзды. Не такие, как в Аркаде. Другие. Далёкие, холодные, чужие.

Пашка был жив. Он сидел за столом и что-то чинил. В руках у него была маленькая плата с микросхемами — Лёшка узнал их, хотя в этом мире таких не делали. Пашка был сосредоточен, он прикусил губу и хмурился, как всегда, когда работал. Очки сползли на нос, и он поправил их привычным жестом — указательным пальцем, сдвигая на переносицу.

Он не выглядел испуганным. Не выглядел потерянным. Он просто работал. Как будто ничего не случилось. Как будто он был не на космическом корабле за тысячу лет от дома, а в своей мастерской, где пахло канифолью и Пашка спорил с Лёшкой о температуре паяльника.

Лёшка хотел позвать его, но слов не было. Он просто смотрел. Пашка отложил плату, потянулся, посмотрел в иллюминатор. Потом взял со стола кружку — обычную, керамическую, с каким-то рисунком — и сделал глоток. Чай, наверное. Или кофе. Он всегда пил кофе, когда работал. Потом Пашка что-то сказал — не Лёшке, кому-то за кадром. Повернулся, кивнул, улыбнулся. Значит, он не один. Значит, там есть кто-то ещё.

Видение длилось несколько минут. Потом свет начал меркнуть. Окно закрывалось. Лёшка попятился и снова оказался в пещере. Свет погас. Пещера снова стала просто пещерой — тёмной, сырой, с запахом плесени.

Брок и Ник стояли рядом. Орк ждал у входа. Гриззл сидел на камне и нервно оглядывался.

— Ну что? — спросил Брок. — Видел?

— Видел. Он жив. И он работает. Как будто ничего не случилось.

— Это хорошо?

— Это отлично. Лучше, чем я ожидал. Он там не один. С ним кто-то есть. Он улыбался.

Они поднялись обратно на рынок. Орк молча проводил их до выхода из тоннеля и ушёл. Лёшка шёл и думал о Пашке. О том, как тот поправил очки. Как отхлебнул из кружки. Как смотрел на звёзды. Как улыбнулся кому-то за кадром.

Пашка был жив. Это было главное. Оставалось придумать, как до него добраться. Но это будет потом. Сначала — Зал Хранителей. Ключ. Если Зух не соврал, ключ может открыть окно насовсем. Не просто заглянуть — пройти.

Они вернулись на постоялый двор, чтобы собрать вещи. Лёшка сидел на кровати, вертел в руках посох и молчал. Брок укладывал рюкзак, аккуратно сворачивая вещи. Ник стоял у двери. Гриззл сидел в углу и ждал.

— Что теперь? — спросил Брок.

— Сначала — Зал Хранителей, — сказал Лёшка. — Потом — возвращаемся в Тар-Дар. Нужно рассказать Торбьорну про ключ. И подумать, что делать дальше. У нас есть карта шахт, есть Зух, который обещал помочь. Есть Гриззл, который знает вход в Зал. Этого достаточно, чтобы попробовать.

— А если ключа там нет?

— Тогда будем искать дальше. Но попробовать нужно. Мы слишком близко, чтобы отступать.

Он встал и взял посох. Кристалл на вершине слабо светился.

— Гриззл, веди. Показывай свой вход.

Гоблин вздохнул, но поднялся. Вид у него был такой, будто он идёт на казнь. Но выбора у него не было.

Они вышли с постоялого двора и направились в глубь рынка, к старым шахтам. Где-то впереди, в темноте подземных тоннелей, ждал Зал Хранителей. И ключ. Или пустота. Одно из двух. Но Лёшка должен был узнать. Рано или поздно. А лучше — рано. Потому что Пашка ждал. Потому что Вера и Лена ждали. Потому что Борман где-то в межмирье шёл по следу, и его мурлыканье становилось громче с каждым днём. Потому что нельзя было останавливаться. Просто нельзя.

Глава 13

Утром Лёшка проснулся от того, что кто-то скрёбся в дверь.

Сначала он подумал, что это крыса. На гоблинском рынке крысы были обычным делом — Брок рассказывал, что они здесь размером с кошку и наглые, как трактирщики. Одну такую они видели вчера, когда шли по рынку: она сидела на лотке с сушёной рыбой и смотрела на прохожих так, будто это они здесь гости, а она хозяйка. Но скрежет был ритмичный, настойчивый — так скребутся не животные, а люди. Или не люди. Кто-то хотел, чтобы ему открыли.

Лёшка сел на кровати и потёр глаза. В комнате было темно — масляная лампа погасла, а факелы с улицы почти не давали света. Брок ещё спал, завернувшись в одеяло так, что торчал только рыжий затылок. Ник сидел у двери, скрестив ноги, и смотрел на дверь. В руке у него был нож. Лезвие слабо блестело в полумраке.

— Открывай, — сказал он. — Это от Мазга. Я чую. У посыльных особый запах — как мокрые тряпки и дешёвое масло. Не спутаешь ни с чем.

Лёшка встал и отодвинул засов. Дверь со скрипом открылась. За порогом стоял гоблин — мелкий, сутулый, с большими ушами и бегающими глазами. Одет он был в ливрею — грязноватую, но когда-то, видимо, красную, с золотыми пуговицами, половина которых отсутствовала. На плече у него сидела та самая ящерица, что вчера была у Мазга на коленях. Она лениво моргала и смотрела на Лёшку с таким видом, будто оценивала, стоит ли он её внимания.

— От Мазга, — пискнул гоблин и впихнул ящик Лёшке в руки. — Там всё, что просили. Мифрил, медь, хрусталь. Велено передать, что сроку двое суток. Если через двое суток амулет не будет готов — сделку аннулирует. И тогда он вас не примет. Вообще. Никогда. И ещё велел передать, чтобы не вздумали сбежать с материалами. У него везде глаза. Даже здесь. — Гоблин покосился на ящерицу. — Она тоже следит.

Ящерица выпустила струйку дыма из ноздрей, будто подтверждая его слова. Гоблин развернулся и исчез в темноте коридора, прежде чем Лёшка успел что-то ответить. Только топот маленьких ног прошелестел по камням и стих.

Лёшка закрыл дверь и поставил ящик на стол. Брок к тому времени проснулся и теперь сидел на кровати, протирая глаза. Шапка у него сползла на лицо, помпон болтался где-то у подбородка.

— Что это? — спросил он хриплым со сна голосом.

— Материалы от Мазга. Для амулета.

— Уже утро?

— Утро.

— А почему так темно?

— Потому что мы под землёй. Здесь всегда темно.

Лёшка открыл крышку. Внутри, на слое соломы, которая пахла пылью и чем-то сладковатым, лежали три предмета. Первый — пластина мифрила. Настоящего, чистого, с радужными разводами. Лёшка взял её в руки и сразу почувствовал знакомый холод и лёгкую дрожь — металл отзывался на искру, как камертон на звук. Пластина была примерно того же размера, что и его учебная, но качеством выше. Второй — моток тонкой медной проволоки. Третий — небольшой кристалл эльфийского хрусталя. Он был мутный, с трещинкой внутри, но для иллюзорного амулета это было даже лучше — трещинка будет рассеивать свет и создавать дополнительный объём.

— Ничего себе, — сказал Брок, заглядывая в ящик через плечо Лёшки. — Мазг расщедрился. Это же настоящий мифрил. Не учебный.

— Ему нужен хороший амулет. На плохом он бы не стал экономить. Мазг — делец, а дельцы знают, что хороший инструмент окупается.

— Двое суток. Успеешь?

— Должен.

Лёшка достал инструменты из рюкзака. Паяльник, флюс в глиняной баночке, резец, надфиль — всё, что взял с собой из Тар-Дара. Разложил на столе. Комнатка была маленькая, света от лампы едва хватало, но выбирать не приходилось. Он придвинул стол ближе к лампе и зажёг её заново. Пламя вспыхнуло, закоптило потолок, и в комнате запахло горелым маслом.

Ник подошёл и посмотрел на кристалл. Взял его двумя пальцами, поднёс к свету, прищурился.

— Ты раньше делал иллюзорные амулеты?

— Нет. Но делал кое-что похожее. Маяк-ловушку. Там принцип тот же — нужно обмануть сигнал. Создать ложное эхо.

— Здесь нужно обмануть не сигнал, а взгляд. Это сложнее. Сигнал — он прямой, как стрела. А взгляд — он цепляется за детали. Если хоть одна деталь не совпадёт, иллюзия развалится.

— Знаю. Поэтому и говорю — сложнее.

— Если что — я могу помочь с калибровкой. Я эльф, мы немного понимаем в иллюзиях. Не то чтобы я мастер, но основы знаю. В Лесах этому учат детей.

Лёшка поднял голову.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Но только с настройкой. Основную работу делай сам. Мазг хочет амулет, сделанный человеком-артефактором. Если я вмешаюсь в процесс, он может почувствовать эльфийскую магию. У него на это нюх.

— Тогда просто подсказывай.

— Договорились.

Лёшка начал с узора. Для иллюзорного амулета нужен был замкнутый контур, но не спираль, как для маяка, а что-то более сложное — петля, которая возвращает сигнал обратно, создавая ложное эхо. Он сидел над чертежом часа полтора. Бумага была плохая, купленная ещё в Приграничном, карандаш крошился, и графит оставлял серые следы на пальцах. Но в конце концов схема получилась: два перекрещивающихся кольца, в центре — кристалл, по краям — медная оплётка для заземления. Выглядело как восьмёрка, вписанная в круг.

Брок заглянул через плечо.

— Красиво. Похоже на эльфийский орнамент. Только проще.

— Я не эльф. У меня попроще.

Ник посмотрел на чертёж и кивнул.

— Похоже на правду. Только оплётку сделай двойную. Иначе иллюзия будет нестабильной — продержится час и развеется. А Мазгу наверняка нужно на дольше. Одна петля создаёт иллюзию, вторая её держит. Как якорь. Эльфы так делают амулеты для маскировки. Без якоря иллюзия плывёт, как отражение в воде.

— Откуда ты знаешь?

— Я же говорю — мы немного понимаем в этом. Я, может, и не артефактор, но основы знаю. Это как у гномов — все умеют ковать, даже если не кузнецы. А у эльфов все умеют иллюзии. Даже если не маги.

Лёшка внёс поправку в чертёж. Двойная оплётка усложняла работу — придётся паять две параллельные нити, не допуская их соприкосновения. Если хоть в одном месте замкнут — всё, амулет превратится в обычную побрякушку. Придётся всё переделывать. Но выхода не было. Он хотел сделать амулет, который не развалится через час после того, как Мазг его получит.

Он взял резец и начал переносить узор на мифрил. Металл был твёрже меди, и резец шёл с трудом, оставляя тонкую серебристую стружку. Рука быстро устала. Он делал перерывы каждые полчаса, разминал пальцы, пил воду из фляги. Брок сидел рядом и молча смотрел. Он уже понял, что в такие моменты советы не нужны — только тишина и поддержка. Иногда он выходил и приносил еду — лепёшки и сушёное мясо, — и Лёшка ел, не отрываясь от работы.

К полудню в дверь постучали. На этот раз без скрежета — просто три удара, коротких и быстрых. Ник открыл. На пороге стоял Гриззл.

Выглядел он ещё хуже, чем вчера. Под глазом наливался синяк, рубаха была порвана на плече, а на руке виднелась свежая царапина. Он тяжело дышал, как будто за ним гнались.

— Ты? — Брок вскочил с кровати. — Что тебе нужно?

— Тихо, — прошипел Гриззл. — Я не к тебе. Я к нему. — Он кивнул на Лёшку. — Можно? На минуту.

Лёшка отложил резец и повернулся к нему.

— Заходи. Только быстро. Я работаю.

Гриззл вошёл и прикрыл за собой дверь. Прислонился к стене, переводя дух.

— Меня ищут, — сказал он. — Люди Магистра. Они знают, что я здесь. Кто-то донёс. Может, трактирщик, может, ещё кто. Я еле ушёл. Они ждали меня у лотка с рыбой. Я через задний ход, через помойку — вот, — он показал на порванную рубаху. — Зацепился за гвоздь.

— Что ты хочешь от меня?

— Помощи. Я знаю, что виноват. Знаю, что подвёл вас. Но я могу быть полезен. Я знаю кое-что про окно. То, чего Мазг вам не скажет.

Лёшка переглянулся с Ником. Тот едва заметно кивнул — мол, слушай.

— Что именно?

— Окно — оно не просто показывает время. Оно может открыться. Не само — если его заставить. Я слышал, как Мазг говорил об этом с тем эльфом из Дома Теней. Они обсуждали, что окно можно активировать артефактом. Каким-то ключом. Но у Мазга его нет. И он не знает, где он.

— А ты знаешь?

— Нет. Но я знаю, кто знает. — Гриззл понизил голос до шёпота. — Здесь, на рынке, есть один старый гремлин. Его зовут Зух. Он торгует старыми картами и артефактами. Если кто и знает про ключ — так это он. Но он не разговаривает просто так. Ему нужно что-то взамен.

— Что?

— Не знаю. Но у тебя есть амулеты. Ты можешь предложить ему обмен. Артефакт на информацию. Гремлины это любят.

Лёшка задумался. Гремлин Зух. Ещё один след. Если он правда знает про ключ, это может быть полезно. Но сейчас у него нет времени на поиски ключа. Сначала — амулет для Мазга и окно. А ключ — потом.

— Ладно, — сказал он. — Я запомню. Но сейчас у меня другая работа.

— Я понимаю. — Гриззл помялся. — Слушай, артефактор. Я знаю, что виноват перед тобой. Но если тебе понадобится помощь — я здесь. Прячусь, но здесь. Найди меня, если что.

Он вышел, и дверь за ним закрылась. Брок проводил его взглядом.

— Странный он. То ворует у нас, то помогает. Я его не понимаю.

— Он просто хочет выжить, — сказал Ник. — Как все здесь. И он понимает, что один не справится. Ему нужны союзники. А мы — единственные, кто не пытался его убить.

— Пока не пытался, — уточнил Брок.

— Пока.

К вечеру первого дня узор был готов. Лёшка отложил резец и выдохнул. Выглядел он аккуратнее, чем на первых маяках, — рука набилась. Двойная петля легла ровно, кристалл встал в центр, как будто там ему и место.

— Теперь проволока. Самое сложное.

— Почему? — спросил Брок.

— Потому что двойная оплётка — это две нити, которые идут параллельно, не касаясь друг друга. Если хоть в одном месте замкнут — всё, амулет превратится в обычную побрякушку. Придётся всё переделывать.

— А ты сможешь?

— Смогу. Но это будет долго.

Он начал паять. Проволока была тонкая, как волос, и всё время норовила ускользнуть из-под пальцев. Припой ложился комками, паяльник нагревался неравномерно, флюс шипел и плевался. Несколько раз он обжигался — на левой руке уже краснели пятна, — но продолжал. Брок пододвинул к нему кружку с водой и молча отошёл. Ник сидел в углу и что-то тихо наигрывал на губной гармошке — простая, ритмичная мелодия, которая помогала сосредоточиться. Или, наоборот, не отвлекала — что тоже было хорошо.

К полуночи первая нить легла. Лёшка проверил её искрой — сигнал шёл ровно, без помех. Он вытер пот со лба и взялся за вторую. Вторая шла легче — рука уже привыкла, пальцы меньше дрожали. Но к тому моменту, как она была готова, Лёшка едва держался на ногах. Глаза слипались, спина болела, в висках стучало. Он отложил паяльник и рухнул на кровать.

— Завтра закончу, — сказал он.

— Завтра — последний день, — напомнил Ник.

— Знаю. Успею. Мне осталась только настройка.

Утром второго дня Лёшка проснулся с ощущением, что руки ему не принадлежат. Пальцы распухли, кончики горели от ожогов. Брок принёс холодной воды — её, видимо, набрали из подземного источника, — и он подержал руки в миске. Вода была ледяная, от неё ломило суставы, но через несколько минут стало легче. Он вытер руки, подвигал пальцами. Боль никуда не ушла, но хотя бы отступила.

Он сел за стол и продолжил.

Оставалась самая тонкая работа — настройка. Нужно было соединить кристалл с оплёткой так, чтобы он создавал иллюзию, а не просто светился. Для этого требовалась точная калибровка искры: чуть переборщишь — и иллюзия будет слишком яркой, её сразу раскусят. Недоберёшь — она не проявится вообще.

Ник сел рядом.

— Давай я помогу с калибровкой. Я чувствую иллюзии — у эльфов это врождённое. Буду говорить, когда хватит.

— А Мазг не заметит? Вдруг он почувствует эльфийскую магию?

— Нет. Основную работу делаешь ты. Я только проверяю результат. Это как если бы Брок держал лампу — он же не делает амулет, он просто помогает видеть.

Лёшка кивнул и активировал амулет. Кристалл засветился — сначала слабо, потом ярче. Вокруг него начало формироваться что-то вроде тумана — это иллюзия пыталась обрести форму. Туман колебался, переливался, цеплялся за грани кристалла. Он медленно добавлял искру, по капле, как учил Торбьорн. Кристалл пульсировал, туман сгущался и рассеивался, снова сгущался.

— Ещё чуть-чуть, — сказал Ник, прищурившись. — Вот так. Держи. Не двигай.

Лёшка зафиксировал настройку. Амулет на столе замерцал — и вдруг исчез. Вместо него появился точно такой же амулет, но другого цвета: вместо серебристого мифрила — тёмная бронза, вместо голубого свечения — зеленоватое. Иллюзия была настолько убедительной, что Брок, сидевший на кровати, присвистнул.

— Готово, — сказал Лёшка.

— Проверь, — сказал Ник. — Попробуй обмануть. Посмотри на него искрой.

Лёшка взял амулет и настроился на него. Искра чувствовала подвох — но слабо, как будто через помехи. Обычный человек не заметил бы. Даже маг не сразу понял бы, что перед ним иллюзия. А Мазг — не маг. Он делец. У него чутьё, но не искра.

— Работает, — сказал он.

Брок шумно выдохнул.

— Отлично. Теперь можно идти к Мазгу.

— Подожди. — Лёшка убрал амулет в карман. — Сначала я хочу поесть и поспать. Хотя бы пару часов. Если я приду к Мазгу в таком состоянии, он решит, что амулет сделан на коленке. А он не должен этого знать.

— А он не на коленке?

— На коленке. Но Мазгу об этом знать не обязательно.

Через два часа, поев и немного отдохнув, они двинулись к красному шатру. Лёшка чувствовал себя лучше — руки ещё болели, но голова была ясная. Он проверил амулет в кармане. Тёплый. Работает. Искра внутри него тихо пульсировала, готовая в любой момент развернуть иллюзию.

У входа стояли те же два орка. Сегодня они выглядели ещё более мрачными — видимо, ночная смена. Один из них, тот, что повыше, молча откинул полог и пропустил их внутрь. От него пахло потом и кожей.

Мазг сидел на том же месте, среди подушек. Сегодня он был в другом халате — золотистом, с вышитыми змеями, которые переплетались в сложный узор. На коленях у него лежала маленькая ящерица — песчаный василиск, который лениво моргал и время от времени выпускал струйку дыма из ноздрей. Мазг поглаживал её по голове, как кошку, и что-то нашёптывал.

— Двое суток прошли, — сказал он вместо приветствия. — Амулет готов? Я надеюсь, ты не подвёл меня, артефактор. Я не люблю, когда меня подводят.

Лёшка достал амулет и протянул ему. Мазг взял его, повертел в руках. Поднёс к свету. Потом активировал — и по шатру поплыл туман. Сначала ничего не происходило, и Лёшка уже начал волноваться, что амулет не сработает. Но потом иллюзия развернулась.

Шатёр исчез. Вместо него возник огромный зал — мраморные колонны, уходящие вверх, золотые канделябры с настоящими свечами, бархатные портьеры, колышущиеся от невидимого ветерка. На полу лежал ковёр с таким сложным узором, что у Лёшки зарябило в глазах. Иллюзия была настолько убедительной, что Брок ахнул и сделал шаг назад, а орки у входа переглянулись и схватились за топоры.

Мазг расхохотался. Смех у него был низкий, раскатистый, как будто камни катились с горы.

— Хорошая работа! — сказал он, выключая амулет. Иллюзия исчезла так же быстро, как и появилась, оставив только запах благовоний и мокрой шерсти. — Очень хорошая. Лучше, чем я ожидал. Артефактор не соврал.

— Я не вру, — сказал Лёшка. — Окно.

— Будет тебе окно. — Мазг спрятал амулет в складках халата. — Но не сегодня. Окно открывается раз в месяц, и следующий раз — завтра, на рассвете. Приходите к шахтам через час после того, как погаснут факелы. Я дам вам проводника.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас оно закрыто. А ждать у входа холодно. Идите, отдыхайте. Завтра увидите своё окно. И не забудьте — проводник будет ждать вас у входа в шахты. Не опаздывайте. Окно долго не держится.

Лёшка хотел возразить, но Ник взял его за плечо и покачал головой. Мол, не спорь. С Мазгом лучше не спорить. Он барон. Он здесь хозяин. Если он сказал «завтра» — значит, завтра.

Они вышли из шатра и направились обратно к постоялому двору. Брок шёл и возбуждённо размахивал руками. Он всё ещё был под впечатлением от иллюзии.

— Ты видел? Этот дворец! Я чуть не поверил, что мы в другом месте! Эти колонны, эти свечи — я даже почувствовал запах воска! А василиск у него на коленях — он что, его гладит? Как кошку?

— Как кошку, — подтвердил Ник.

— Я бы не стал гладить василиска. А Мазг гладит. Наверное, они дружат. Или он его вырастил с детства.

— Вряд ли василиски умеют дружить. Просто Мазг — единственный, кого он не кусает. Остальных кусает. Я видел однажды — один гоблин попытался украсть у Мазга перстень, и василиск цапнул его за палец. Гоблин потом неделю ходил зелёный.

Оставшийся день прошёл спокойно. Они поели в общем зале — сегодня давали что-то вроде рагу из кореньев с мясом, причём мясо было подозрительно жёстким, — и Лёшка наконец выспался. Вечером он сидел на кровати и проверял свои амулеты. Маяк, усилитель, ловушка. Всё на месте. Посох стоял у стены и тихо мерцал. Кристалл на вершине пульсировал ровно, как сердцебиение.

Брок играл на флейте. Теперь у него получалось почти чисто — за эти недели он натренировался. Мелодия была та же, что и всегда, простая и немного грустная, но теперь она звучала мягко, без прежних фальшивых нот. Ник сидел в углу и чинил ремешок на ботинке, тихо насвистывая что-то в унисон флейте. Обычный вечер. Как будто они не в подземном городе, а где-то в таверне на окраине Тар-Дара. Почти уютно.

— Завтра увидишь Веру, — сказал Брок, отложив флейту. — Волнуешься?

— Немного. Но это хорошее волнение. Я хочу её увидеть. Убедиться, что с ней всё в порядке.

— Увидишь. Окно покажет. Как в прошлый раз, в эльфийском лесу.

— Там было озеро. А здесь — разлом. Это разное.

— Принцип один. Смотришь — и видишь.

Ночью Лёшка почти не спал. Он лежал и смотрел в темноту. Завтра. Всё решится завтра. Если окно покажет Веру, он хотя бы будет знать, что она жива. И что она справляется. А дальше — дальше он придумает, как до неё добраться. Тар-Андор, мир бурь и крепостей. Это не Пустоша и не Эрта. Это место, где идёт война. Но если Вера там командует — значит, она нужна этому миру. И просто так он её не заберёт. Но хотя бы увидит.

Ник, кажется, тоже не спал. Лёшка слышал, как он ворочается на своей кровати. Потом эльф сел и тихо сказал:

— Не бойся. Окно покажет правду.

— Ты уже говорил. В прошлый раз, перед эльфийским озером.

— Повторяю, чтобы ты не забыл. Правда — это не всегда приятно. Но она всегда лучше неизвестности. Неизвестность жрёт изнутри. Правда — она просто есть. С ней можно жить.

— Я помню. Ты говорил про отца.

— Да. — Ник замолчал. — Спи. Завтра важный день.

Утром их разбудил стук в дверь. На этот раз громкий и уверенный — так стучат те, кто не просит, а требует. За дверью стоял орк — не один из тех, что были у шатра, а другой, помоложе, с выбритой головой и татуировкой на лице. Татуировка изображала змею, кусающую собственный хвост.

— Мазг прислал, — сказал орк. Голос у него был низкий, как из колодца. — Проводник. Идёмте.

Они быстро собрались. Лёшка взял посох и проверил амулеты. Брок натянул шапку и схватил рюкзак. Ник привычным движением проверил нож.

Орк вёл их через рынок, который в ранний час был почти пуст. Торговцы только начинали раскладывать товар: гремлины зевали, гоблины протирали глаза, орки молча выставляли на лотки связки сушёной рыбы. Пахло дымом и сыростью. Потом они свернули в узкий проход, который Лёшка раньше не замечал, — тёмную щель между двумя каменными зданиями. Проход вёл вниз, в темноту. Стены были грубо вырублены, кое-где подпёрты деревянными балками. Пахло плесенью и чем-то кисловатым — как в старом погребе.

— Шахты, — сказал Ник. — Старые. Здесь добывали мифрил, ещё до того, как гномы ушли. Говорят, здесь были самые богатые жилы во всей Аркаде.

Спуск длился минут двадцать. Туннель то сужался так, что приходилось идти боком, то расширялся в небольшие пещеры с низкими сводами. Кое-где на стенах виднелись полустёртые надписи на гномьем. Брок попытался прочитать одну, но смог разобрать только слово «берегись».

Наконец проход расширился, и они оказались в небольшой пещере. В центре пещеры что-то светилось. Не факел, не лампа — просто свет, висящий в воздухе. Он был размером с дверной проём и переливался, как мыльный пузырь. Края его дрожали, и сквозь них было видно что-то другое — не камень, не пещеру, а что-то ещё. Какое-то движение. Какие-то тени. Как будто смотришь сквозь воду на другой берег.

— Окно, — сказал орк. — У вас есть полчаса. Потом оно закроется. До следующего месяца. Я буду ждать здесь. Если не вернётесь через полчаса — уйду без вас. У Мазга приказ: окно должно охраняться.

Лёшка подошёл ближе. Свет манил, тянул к себе. Он чувствовал, как искра в груди отзывается на него — тихо, но настойчиво. Посох в руке потеплел. Кристалл на вершине засветился в ответ.

— Я пойду один, — сказал он.

— Мы подождём здесь, — сказал Брок. — Только не задерживайся. Полчаса — это не так уж много.

Лёшка кивнул и шагнул в свет.

Он оказался в пустоте. Вокруг не было ничего — ни стен, ни пола, ни неба. Только свет. Белый, ровный, без теней. Такой же, как в тот раз, когда Зеркало Миров показало Пашку. Но тогда это было видение, а сейчас он чувствовал, что находится где-то по-настоящему. Искра пульсировала сильнее. Посох дрожал в руке.

А потом он увидел её.

Вера.

Она стояла на каменной стене. Высокой, сложенной из серых блоков. Вокруг неё был ветер — сильный, порывистый, он трепал её волосы и плащ. И песок. Много песка. Песчаная буря надвигалась с горизонта — огромная, коричневая, как стена. Она закрывала полнеба.

Вера что-то кричала — не ему, кому-то рядом. Оглядывалась, отдавала приказы, показывала рукой в сторону бури. Одета она была в лёгкую броню из кожи и металла, подогнанную по фигуре. На плече — наплечник с каким-то гербом: скрещенные молнии на фоне горы. В руке — меч. Короткий, с широким лезвием, явно привычный. Она держала его так, как будто он был продолжением руки.

Вокруг неё были люди. Мужчины и женщины, одетые так же — в лёгкую броню. Воины. Они слушались Веру, бежали, выполняли приказы, занимали позиции на стене. Вера командовала, и в её голосе — Лёшка не слышал, но чувствовал — была сталь.

Она всегда была лидером. Ещё в мастерской. Когда они спорили о чём-то, Вера обычно ставила точку. Когда нужно было решить, куда идти вечером, — решала Вера. Когда Пашка паниковал, что у него ничего не получается, — Вера брала его за плечи и говорила: «Соберись». И Пашка собирался.

Здесь она осталась собой. Не потерялась, не сломалась, не сдалась. Собралась и стала командиром. Лёшка смотрел на неё и чувствовал гордость. Странное чувство — гордость за другого человека. Как будто её успех был и его успехом тоже.

Он попытался позвать её. Вера вздрогнула, обернулась — и на секунду их взгляды встретились. Она увидела его. Точно увидела. Её губы дрогнули, она что-то сказала — он не услышал слов, но прочитал по губам: «Я знала, что ты придёшь».

Видение длилось ещё несколько секунд. Потом свет начал меркнуть. Окно закрывалось. Лёшка попятился и снова оказался в пещере. Свет погас. Пещера снова стала просто пещерой — тёмной, сырой, с запахом плесени.

Брок и Ник стояли рядом. Орк ждал у входа.

— Ну что? — спросил Брок. — Видел?

— Видел. Она в Тар-Андоре. Командует отрядом. Вокруг неё буря, но она держится.

— Это Вера, — сказал Брок. — Она всегда держится. По твоим рассказам — она вообще не умеет сдаваться.

— Да, — сказал Лёшка. — Не умеет.

Они поднялись обратно на рынок. Орк молча проводил их до выхода из тоннеля и ушёл. Лёшка шёл и думал о Вере. О том, как она стояла на стене. Как командовала. Как встретилась с ним взглядом. Как сказала: «Я знала, что ты придёшь».

Вера была жива. Это было главное. Оставалось придумать, как до неё добраться. Но это будет потом. Сейчас нужно было возвращаться в Тар-Дар и думать, что делать дальше.

Они вернулись на постоялый двор, чтобы собрать вещи. Лёшка сидел на кровати, вертел в руках посох и молчал. Брок укладывал рюкзак, аккуратно сворачивая вещи. Ник стоял у двери.

— Что теперь? — спросил Брок.

— Возвращаемся в Тар-Дар, — сказал Лёшка. — Нужно рассказать Торбьорну. И решить, что делать дальше. У нас есть карта, есть посох, есть амулеты. Мы видели Лену в эльфийском озере. Теперь видели Веру в окне. Обе живы. Обе справляются. Теперь нужно придумать, как до них добраться.

— А Пашка?

— Пашку мы пока не видели. Ни озеро, ни окно его не показали. Может, он слишком далеко. Может, с ним что-то не так. Нужно вернуться к Торбьорну и подумать.

— А я? — спросил Ник.

— Ты с нами до Приграничного?

— Доведу до Приграничного. А там — сами. У меня ещё дела в Пустошах. Нужно закончить кое-какие расчёты с Мазгом. Я ему должен за информацию, и лучше отдать долг сейчас, пока он не начал присылать орков.

— Он присылает орков?

— Иногда. Если долг просрочен. Но я не просрочил. Пока.

Они вышли с постоялого двора и направились к выходу с рынка. Путь через Пустоши был долгим, но теперь Лёшка шёл быстрее. В кармане лежали амулеты. В руке — посох. В голове — образ Веры на стене, с мечом в руке, против ветра и песка. Она справлялась. И он справится.

До Приграничного добрались за два дня. Ник попрощался у ворот, пожал руку Лёшке, кивнул Броку и ушёл обратно в Пустоши — высокая фигура в плаще, которая вскоре растворилась в дрожащем мареве над равниной. Лёшка и Брок двинулись дальше, к Тар-Дару. Дорога была знакомая, погода хорошая, и шли они быстро. К вечеру второго дня впереди показались знакомые стены — серые, массивные, с теми же двойными тенями от двух солнц.

Тар-Дар встретил их привычным шумом: стук молотов, скрежет металла, крики торговцев. Ничего не изменилось. Как будто они и не уходили.

Мастерская Торбьорна стояла на месте. Дверь была открыта. Изнутри доносился мерный стук — старый гном работал. Лёшка остановился на пороге и вдохнул знакомый запах окалины и угля.

— Заходите, — раздался голос Торбьорна. — Я уже думал, вы не вернётесь.

— Мы вернулись, — сказал Лёшка, переступая порог. — И нам нужно многое рассказать.

Торбьорн отложил молот и повернулся. Глаза его прищурились.

— Рассказывайте. Всё по порядку. С самого начала.

Лёшка сел за стол и начал рассказывать. Про Пустоши, про гоблинский рынок, про Мазга и его сделку. Про окно в шахтах. Про Веру на стене, против ветра и песка.

Торбьорн слушал молча. Когда Лёшка закончил, он долго сидел, глядя в одну точку. Потом сказал:

— Значит, Вера в Тар-Андоре. Это мир войны. Ей там трудно. Но если она командует — значит, справляется.

— Я хочу её вытащить, — сказал Лёшка. — И Лену. И Пашку.

— Знаю. И мы это сделаем. Но сначала нужно понять как. У нас есть карта с тремя отметками. Две мы уже проверили. Осталась третья — Запретные Горы. Там, если верить легендам, живёт Магистр. И там может быть ответ.

— Тогда идём туда.

— Идём. Но сначала — подготовка. Я не отпущу вас в Горы без хорошего плана и хорошего оружия.

— Сколько нужно времени?

— Неделя. Может, две. Нужно сделать усилитель помощнее, проверить амулеты, собрать припасы. И найти проводника. Ник ушёл, значит, нужен кто-то другой.

— Я знаю, кто может помочь, — сказал Брок. — Двалин. У него бигорны. На бигорнах через Горы идти быстрее. И он знает тропы.

— Двалин, — Торбьорн задумчиво погладил бороду. — Давно мы с ним не работали вместе. Лет тридцать, наверное. С тех пор, как вместе ходили в Леса.

— Так, может, пора?

— Может, и пора.

Лёшка слушал их и чувствовал, как внутри разгорается надежда. У них была цель. У них был план. И у них были друзья — здесь и там. Вера на стене, Лена за мольбертом, Пашка на корабле. Все они ждали. И он до них доберётся. Рано или поздно. А пока можно было просто сидеть и пить чай в мастерской Торбьорна, слушать, как Брок снова начинает играть на флейте, и знать, что завтра начнётся новая глава. Может быть, самая важная. Может быть, самая опасная. Но точно — не последняя. Потому что останавливаться нельзя. Просто нельзя. И он не остановится. Ни за что.

Глава 14

Три дня в подземелье тянулись невыносимо долго, и Лёшка никогда раньше не думал, что можно так сильно скучать по обычному солнечному свету. В Тар-Даре он как-то не обращал внимания на фиолетовое небо и два солнца — просто жил себе и всё, не задумывался. А здесь, под землёй, без единого луча, без смены дня и ночи, он вдруг понял, как много для него значил этот самый свет. Не магический, не от кристалла в посохе, а самый обычный — тёплый, живой, тот, что падает на лицо по утрам и заставляет жмуриться, тот, от которого на полу появляются светлые квадраты, и в этих квадратах спят коты. Борман всегда находил в мастерской самый солнечный угол и разваливался там с таким видом, будто это он тут хозяин, а не Лёшка. И Лёшка скучал по этому. По Борману скучал, по мастерской, по Питеру, по всему сразу — так скучают по дому, который вдруг оказался недостижимо далеко.

Они по-прежнему жили в той же каморке при постоялом дворе, что и раньше: три кровати, старый стол, лампа, которая коптила и воняла горелым маслом так, что к утру начинала болеть голова. Брок приспособился спать днём, а ночью сидеть в углу и тихо играть на флейте, чтобы не разбудить остальных, и получалось у него уже вполне сносно. За эти недели он выучил три мелодии — гномью походную, что-то медленное и грустное из эльфийского репертуара, и простенькую колыбельную, которую, кажется, сам придумал. Лёшка иногда просил его сыграть эту колыбельную перед сном, и Брок соглашался, хотя каждый раз смущался и бормотал, что ещё не доработал, что мелодия сырая и что играть её пока рано.

Ник пропадал где-то на рынке, решая свои дела с Мазгом, и возвращался только к вечеру. Он никогда не рассказывал, чем именно занимается, — просто приходил, садился в свой угол и начинал молча чистить нож или перебирать губную гармошку, а иногда просто сидел и смотрел в стену, будто видел там что-то, чего не видели остальные. Лёшка пару раз пытался его расспросить, но Ник отвечал коротко и без подробностей: «Работа». И всё. Эльфы вообще не любят рассказывать о себе — может, это у них врождённое, а может, просто привычка, выработанная за несколько сотен лет жизни, когда понимаешь, что чем меньше люди о тебе знают, тем спокойнее тебе живётся.

Лёшка в эти дни просто ждал и считал часы, хотя часов у него, конечно, не было. Он научился определять время по тому, как зажигают и гасят факелы на рынке: утром их зажигали около шести, вечером гасили часть около десяти, и между этими двумя событиями он просто сидел на кровати, проверял амулеты или разговаривал с Броком. Разговоры были неспешные, ни о чём и обо всём сразу — о Тар-Даре, о Торбьорне, о том, какие пирожки лучше, с мясом или с капустой. Брок утверждал, что с мясом, и они даже поспорили об этом на полчаса, хотя никаких пирожков у них не было и в ближайшее время не предвиделось.

На второй день ожидания Лёшка не выдержал и пошёл к Мазгу, просто чтобы чем-то занять себя и чтобы не сидеть на месте, гоняя по кругу одни и те же мысли. Вера, Вера, Вера. Жива ли она? Увидит ли он её? Что, если окно покажет пустоту или что-то совсем другое? Что, если она ранена или вообще не в Тар-Андоре, а в каком-то другом мире, и окно не сможет её найти?

Он шёл через рынок, рассеянно глядя по сторонам. Рынок жил своей обычной жизнью: гремлины зазывали покупателей, гоблины торговались до хрипоты, орки молча раскладывали на лотках шкуры. В одном месте Лёшка заметил знакомую фигуру — Гриззл стоял у лотка с какими-то шестерёнками и яростно спорил с продавцом, размахивая руками. Увидев Лёшку, он вздрогнул, сделал вид, что совершенно его не заметил, и быстро скрылся в толпе. Лёшка не стал его догонять — не сейчас. Сейчас у него были другие дела, и тратить время на этого гоблина не хотелось.

В красном шатре было пусто, только сам барон восседал на подушках со своей вечной ящерицей на коленях. Сегодня Мазг был в халате с вышитыми павлинами и выглядел на удивление благодушно. Он жевал что-то сладкое, похожее на засахаренные орехи, и запивал элем из большой глиняной кружки. На столике перед ним стояла целая ваза с этими орехами, и он время от времени кидал один ящерице, которая ловила его на лету и глотала, не жуя.

— Пришёл всё-таки, — сказал Мазг, увидев Лёшку, и жестом пригласил его садиться. — Я думал, ты до завтра не дотерпишь, будешь сидеть в своей каморке и изводить себя. Садись. Орехи будешь? Они с юга, из-за Пустошей, редкий сорт, у нас таких не растёт.

— Не буду, спасибо, — отказался Лёшка. — Я по делу.

— Все по делу, — Мазг вздохнул и отложил орехи в сторону. — Никто не заходит просто так, поболтать со старым бароном о жизни. Ну давай, рассказывай своё дело.

— Я хочу узнать про окно, — начал Лёшка. — Подробнее. Что оно показывает, как работает, почему открывается раз в месяц. И можно ли его открыть в другое время, если очень надо.

Мазг откинулся на подушки и принялся поглаживать ящерицу по голове, и та зажмурилась от удовольствия, как кошка. Лёшка уже начал подозревать, что это не обычный василиск, а что-то вроде домашнего питомца, которого барон вырастил с детства, потому что обычные василиски вряд ли позволяют себя гладить.

— Окно — это не просто дырка в пространстве, — начал объяснять Мазг. — Это разлом, очень старый. Его нашли гномы, когда копали эти шахты. Они думали, что напали на жилу мифрила, а наткнулись на трещину между мирами. Сначала испугались, хотели завалить, но потом поняли, что окно не опасно — оно просто показывает. Как зеркало, только зеркало показывает тебя, а окно показывает другое. Гномы начали его изучать, вели записи, но записи сгорели лет сто назад вместе с архивом — там был пожар, какой-то идиот-гремлин опрокинул масляную лампу. Сейчас уже никто точно не знает, как это работает. Я знаю только то, что сам видел.

— А что ты видел? — спросил Лёшка.

— Разное, — Мазг пожал плечами. — Иногда — другие миры. Иногда — это же место, но в другое время. Однажды окно показало мне этот самый шатёр, только ветхий и заброшенный, как будто через сто лет. Я потом неделю не мог уснуть, всё думал — неужели всё это когда-нибудь превратится в руины? Но потом привык. Ко всему привыкаешь со временем.

— А почему оно открывается только раз в месяц? — продолжал расспрашивать Лёшка. — С чем это связано?

— Этого я не знаю, — честно признался Мазг. — Может, так задумано изначально. Может, это связано с луной — нашей луной, не вашей. Когда луна проходит через зенит, граница между мирами истончается, и окно можно открыть. Но ненадолго — пара минут, и всё, потом закрывается до следующего раза. Как цветок, который распускается только в полнолуние.

— А можно его открыть без луны?

Мазг прищурился и посмотрел на Лёшку с интересом.

— Теоретически — да, — сказал он медленно. — Для этого нужен ключ. Особый артефакт, который может взломать окно. Но я не знаю, где он. И никто не знает. Легенды говорят, что ключ спрятан в Зале Хранителей, в старых шахтах. Но я бы не советовал тебе туда соваться. Зал охраняется, и те, кто пытался войти, не возвращались.

— Я уже слышал про Зал, — сказал Лёшка. — И про ключ тоже.

— От кого? От Зуха? — Мазг усмехнулся. — Зух — старый плут. Он торгует картами, которые сам рисует. Я бы не верил всему, что он говорит. Хотя кое-что в его рассказах есть. Зал действительно существует, и ключ, возможно, тоже. Но я бы на твоём месте не лез туда. Ты ещё молодой, у тебя вся жизнь впереди. А Зал — это место, откуда не возвращаются. Я знаю двоих, кто пытался туда войти. Оба пропали.

Лёшка кивнул, но про себя решил, что обязательно проверит. Если есть хоть малейший шанс, что ключ существует, он должен его найти, потому что ключ — это возможность открыть окно не на две минуты, а насовсем. И тогда он сможет вытащить Веру. И Пашку. И Лену. Всех по очереди.

— Ладно, — сказал Мазг, видя, что Лёшка не собирается отступать от своего. — Это твой выбор. Но окно, которое откроется завтра, ключа не требует, оно работает по расписанию. Просто будь готов. И помни: окно можно попросить, то есть мысленно. Если у тебя есть связь с кем-то — оно покажет этого человека. Если нет — покажет что-то случайное. Как повезёт.

— У меня есть связь, — сказал Лёшка. — С друзьями.

— Тогда покажет. Наверное. Но я бы на твоём месте не ждал чуда. Окно — штука капризная. Оно может показать не то, что ты хочешь, а то, что тебе нужно. Или то, чего ты боишься. Оно не спрашивает. Оно просто показывает. Как зеркало, только зеркало показывает лицо, а окно — душу.

Лёшка вернулся в каморку и сел на кровать. Брок отложил флейту и посмотрел на него.

— Что сказал Мазг? — спросил он.

— Что окно покажет связь, если она есть, — ответил Лёшка. — И что ключ, возможно, существует. В Зале Хранителей.

— Это тот самый Зал, о котором говорил Зух?

— Да. У меня есть карта. Я возьму её с собой, когда мы вернёмся в Тар-Дар, может, Торбьорн что-то знает.

— А если ключ — это просто легенда? — Брок почесал затылок. — Как драконы и золотые жилы под городом?

— Тогда будем искать другой способ. Но пока есть шанс — нужно проверить. Мы не можем сидеть и ждать, что всё решится само. Мы уже пробовали — не работает.

На третий день ожидания Лёшка снова пошёл на рынок, на этот раз к Зуху. Гремлин сидел на том же месте, у старого колодца, и перебирал свитки, бормоча что-то себе под нос. Увидев Лёшку, он усмехнулся.

— Пришёл всё-таки, — сказал он. — Я думал, ты забудешь про старика.

— Я не забыл, — сказал Лёшка. — Ты говорил про Зал Хранителей. У тебя есть карта?

— Есть. А что взамен?

Лёшка достал из кармана маяк — обычный, не ловушку — и протянул Зуху. Тот взял его, повертел в руках, поднёс к свету. Маяк слабо засветился голубоватым.

— Работает, — сказал Зух. — Настроен на искру. Хорошая работа. Ладно, держи.

Он порылся в свитках и достал один, самый старый и потрёпанный. Бумага была жёлтая, с пятнами от воды, и края крошились прямо в пальцах. Зух развернул его и показал Лёшке.

— Вот, смотри. Это план старых шахт. Здесь отмечен Зал Хранителей, видишь крест? Это вход. Но предупреждаю: просто так ты туда не войдёшь. Зал охраняется. Там магия, старая, гномья. И страж. Говорят, он каменный и не пропускает тех, кто пришёл с плохими намерениями. Или тех, кто пришёл за богатством. Или тех, кто просто любопытствует.

— А кого пропускает? — спросил Лёшка.

— Тех, кто ищет не для себя, — ответил Зух. — Так написано в старых книгах: «Только тот, кто ищет не для себя, получит искомое». Я не знаю, что это значит. Может, ты знаешь.

Лёшка взял карту и аккуратно свернул. Он не знал, что это значит — «ищет не для себя». Но, может быть, это значило то, о чём он думал: что он ищет друзей не потому, что ему одиноко, а потому, что они нужны друг другу. Все вместе. Как раньше, до того, как их разбросало по мирам.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Зух спрятал маяк в карман. — Если вернёшься — расскажи, что там. Мне интересно. А если не вернёшься — карта всё равно останется у тебя. Так что я ничего не теряю.

Вечером, накануне открытия окна, Лёшка долго не мог уснуть. Он лежал на кровати и смотрел в тёмный потолок, а мысли крутились вокруг одного: завтра. Завтра он увидит Веру. Если повезёт. Если окно не обманет. Если связь сработает так, как нужно.

Брок уже спал, тихо посапывая во сне, и его флейта лежала на стуле рядом с кроватью — он всегда клал её так, чтобы можно было дотянуться рукой в темноте. Ник сидел в своём углу и смотрел в темноту, и Лёшка иногда забывал, что эльфы видят в темноте. Для Ника комната, наверное, была полна деталей — каждая трещина на стене, каждый камень на полу. А Лёшка видел только тени.

— Не спится? — тихо спросил Ник.

— Не спится, — ответил Лёшка.

— Волнуешься?

— Есть немного. Вдруг окно не покажет? Вдруг я не смогу настроиться? Вдруг с ней что-то случилось за это время?

— Не случилось, — уверенно сказал Ник. — Ты видел её в эльфийском озере. Она была жива, здорова и командовала. Такие, как она, не пропадают просто так. Они держатся до последнего.

— Откуда ты знаешь, какие они? Ты же её никогда не видел.

— По тебе вижу. Если ты так упрямо ищешь её, значит, она того стоит. А если она того стоит, значит, она справится. Логика простая.

Лёшка хмыкнул. Логика действительно была простая, но почему-то от неё становилось легче. Может, потому что Ник говорил уверенно, без сомнений, как будто знал что-то, чего Лёшка не знал.

— А ты когда-нибудь терял друзей? — спросил он.

Ник долго молчал, и Лёшка уже решил, что он не ответит.

— Да, — сказал он наконец. — Отца. Он был проводником, как и я. Погиб в Пустошах, попал в песчаную бурю. Я узнал об этом через окно, такое же, как здесь. Оно показало мне его лицо. Он не мучился, просто уснул. Я потом год не мог спать. Но окно помогло. Я хотя бы узнал правду. Иногда правда — это всё, что нам нужно. Даже если она страшная.

Лёшка не знал, что ответить. Он просто лежал и смотрел в потолок. Потом сказал:

— Спасибо, что рассказал.

— Не за что. Спи. Завтра важный день.

На третью ночь Мазг сам пришёл на постоялый двор. Он появился в дверях, закутанный в тёмный плащ, и выглядел совсем не так помпезно, как обычно: без халата с павлинами, без золотых перстней — только плащ и высокие сапоги. Рядом с ним стоял всё тот же орк с татуировкой змеи, кусающей свой хвост.

— Пора, — сказал Мазг коротко. — Окно открывается. У вас есть час, чтобы спуститься в шахты и подготовиться. Я дам проводника. Не опаздывайте — второго шанса не будет месяц, а месяц — это очень долго.

Лёшка вскочил с кровати, и сердце заколотилось быстро-быстро, как перед гонками на бигорнах. Он проверил амулеты — маяк, усилитель, ловушку, щит — всё было на месте. Посох стоял у стены и тихо мерцал. Брок уже натягивал шапку, зевая и одновременно пытаясь застегнуть рюкзак. Ник поднялся без слов и проверил нож.

— Я готов, — сказал Лёшка.

— Тогда идём.

Они спустились в шахты тем же путём, что и в прошлый раз. Орк шёл впереди, освещая дорогу факелом, и пламя колыхалось на сквозняке, заставляя тени плясать на стенах. Брок шагал рядом с Лёшкой и молчал, понимая, что сейчас не время для разговоров. Только один раз он кашлянул, и звук гулко разнёсся по туннелю. Ник замыкал, держа руку на ноже.

В пещере было темно и холодно, воздух пах плесенью и старым камнем, а свод нависал так низко, что Лёшке приходилось пригибаться. В центре пещеры, прямо в воздухе, висело окно — светящаяся трещина, переливающаяся голубым и серебряным. Края её дрожали и подрагивали, как поверхность воды, в которую бросили камень, и от неё шёл низкий гул, от которого вибрировали кости и чесались зубы. Лёшка чувствовал этот гул всем телом, и искра в груди отзывалась на него, пульсируя в такт.

— У тебя две минуты, — сказал орк. — Может, три. Потом закроется. Не тяни.

Лёшка подошёл к окну, достал из-под рубашки амулет-усилитель, который сделал ещё в Тар-Даре, и сжал его в руке. Металл был тёплый, почти горячий — усилитель уже работал, подстёгнутый близостью окна. Лёшка закрыл глаза и начал вспоминать.

Он вспоминал не лицо Веры — лицо он и так помнил в мельчайших подробностях, до родинки на щеке. Он вспоминал её голос. «Красиво. Дай посмотреть». Она сказала это про звёздочку из эмали, которую он сделал в пятом классе. Глупая поделка, кривая и неровная, но Вера смотрела на неё так, будто это было настоящее сокровище. Он вспоминал, как она стояла у верстака, скрестив руки на груди, и молча наблюдала за его работой, и как она никогда не мешала и не давала советов без спроса. Просто стояла и смотрела. Он вспоминал, как она смеялась, когда Пашка упал в ведро с краской, — смех у неё был заразительный, низкий, грудной, совсем не такой, как ожидаешь от девушки, и все вокруг начинали смеяться вместе с ней, даже Пашка, хотя ему было обидно.

Он вспоминал всё это и вкладывал в искру. Не просто думал — чувствовал. Как будто пытался дотянуться до Веры через время и пространство. Как будто кричал в пустоту: «Я здесь! Я иду!»

И окно открылось.

Сначала был просто свет — белый, яркий, заливающий всё вокруг. Лёшка зажмурился, хотя и так стоял с закрытыми глазами. Свет проникал сквозь веки, пульсировал, дышал. Потом он рассеялся, и появилась картинка. Яркая, чёткая, как будто смотришь в телевизор с очень хорошим разрешением.

Тар-Андор. Мир бурь и крепостей.

Вера стояла на стене, и вокруг неё был ветер. Не просто ветер — песчаная буря, огромная, закрывающая полнеба. Песок летел в лицо, забивался в волосы, скрипел на зубах. Серое небо, серые камни, серый песок — всё сливалось в одно сплошное серое марево. Вера стояла, широко расставив ноги, и что-то кричала, размахивая мечом. Вокруг неё бегали люди — воины в лёгкой броне, с такими же короткими мечами, — выполняли приказы, занимали позиции, готовились к чему-то. Буря надвигалась на стену, как живое существо, как огромный зверь, который хотел поглотить их всех.

Вера была в центре всего этого. Она командовала. Лёшка видел, как она поворачивается, как показывает рукой, как её губы шевелятся, выкрикивая приказы. Он не слышал слов — окно не передавало звук, — но он знал этот голос и знал эту интонацию. Так Вера говорила, когда всё шло не по плану, но она уже придумала новый план и теперь объясняла его остальным.

Она изменилась. Лёшка заметил это сразу, хотя видел её всего несколько секунд. Она стала жёстче, взрослее. В Питере она была лидером — да, но лидером в компании друзей. Здесь она была командиром, настоящим, с мечом в руке и ответственностью за жизни других людей. Это чувствовалось в каждом её движении, в каждом взгляде. Она больше не была просто Верой. Она была капитаном. Или генералом. Или кем-то вроде того — тем, кто принимает решения и несёт за них ответ.

Лёшка смотрел на неё и чувствовал одновременно гордость и страх. Гордость — потому что она справлялась. Страх — потому что ей было трудно, очень трудно. Буря, война, чужие люди, чужой мир. Она была там одна — без Пашки, без Лены, без него. Одна против всего. И она держалась.

Он попытался позвать её. Не голосом — мысленно. Просто подумал: «Вера». Изо всех сил. Вложил в это слово всё, что чувствовал. Всю тоску, всю надежду, всю любовь.

И она услышала.

Вера вздрогнула, как будто кто-то коснулся её плеча. Обернулась. Её глаза — серые, как небо над Питером, — посмотрели прямо на него. Через миры, через время, через саму ткань реальности. Их взгляды встретились.

Она улыбнулась. Коротко, скупо — так, как она всегда улыбалась, одними уголками губ. Но в этой улыбке было всё. «Я знала, что ты придёшь». Она сказала это одними губами, без звука, но Лёшка прочитал. Он всегда умел читать по её губам.

Окно захлопнулось.

Свет погас, и пещера снова стала просто пещерой — тёмной, холодной, с запахом плесени и мокрого камня. Гул стих, и в ушах зазвенело от внезапной тишины.

Лёшка стоял и тяжело дышал. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё ещё стояло лицо Веры — её улыбка, её взгляд. Она знала. Знала, что он придёт. Ждала. И от этого было одновременно радостно и больно: радостно — потому что она была жива, больно — потому что она была там одна, в этом чёртовом Тар-Андоре, с мечом в руке, против бури и войны.

— Ну что? — спросил Брок, подходя ближе. Он стоял, комкая в руках шапку, и смотрел на Лёшку с тревогой. — Ты видел её? Ты какой-то бледный.

— Видел, — сказал Лёшка. — Она жива. Она командует. Там война, буря, всё плохо. Но она держится. Как всегда.

— Это Вера, — сказал Брок так, будто это всё объясняло. — Ты рассказывал, что она у вас главная. Ну вот, она и там главная. Это уже неплохо. Лучше быть главным, чем подчинённым.

— Она знает, что я её ищу, — добавил Лёшка. — Она меня увидела. Прямо в глаза посмотрела. Я не знаю как, но она меня увидела.

Ник, стоявший у входа в пещеру, хмыкнул и убрал нож в ножны.

— Окно — оно не только показывает, — сказал он. — Иногда оно соединяет. Если связь сильная, тот, на кого ты смотришь, тоже может тебя увидеть. Это редкость, очень большая редкость. Я слышал о таком, но никогда не видел своими глазами. Значит, у вас сильная связь.

— Очень сильная, — сказал Лёшка. — Мы с детства вместе, с первого класса. Она, Пашка, Лена и я. Мы всегда были вчетвером. Всегда.

— Тогда понятно. Связь, проверенная временем, — самая крепкая. Её ничем не разорвать. Даже расстоянием между мирами.

Они выбрались из шахт и поднялись на рынок. Орк проводил их до постоялого двора и ушёл, не сказав ни слова, только кивнул на прощание — скупой, но уважительный жест. Лёшка сел на кровать и долго молчал, глядя в стену. Перед глазами всё ещё стояло лицо Веры — её улыбка, её взгляд. Он прокручивал этот момент снова и снова, как заезженную пластинку. Брок и Ник не мешали, понимая, что ему нужно время. Брок сел в углу и тихо наигрывал на флейте что-то медленное, а Ник точил нож, и размеренное «вжик-вжик» действовало успокаивающе.

Через час Лёшка встал и подошёл к столу. Разложил карты — ту, что дал Зух, и ту, что купил у Кирда. Две отметки, Эльфийские Леса и Пустоши, уже были проверены, и он зачеркнул их карандашом. Оставалась третья — Запретные Горы. Там, если верить легендам, жил Магистр. И там, если верить Зуху и Мазгу, был вход в Зал Хранителей, где, возможно, лежал ключ. И ещё там был Таэлин, и Дом Теней, и куча вопросов без ответов.

— Завтра возвращаемся в Тар-Дар, — сказал он, сворачивая карты. — Нужно рассказать Торбьорну всё, что мы узнали, и решить, что делать дальше. У нас есть карта Зала Хранителей, есть информация про ключ, есть чёткое понимание, что Вера жива и ждёт. Теперь нужно думать, как до неё добраться. И не только до неё.

— А Лена? — спросил Брок, откладывая флейту. — И Пашка?

— Лену мы видели в эльфийском озере. Она в Эрте, рисует, с ней всё в порядке — по крайней мере, было в порядке, когда мы смотрели. Пашку не видели нигде: ни в озере, ни в окне. Может, он слишком далеко, может, его мир закрыт для просмотра. Но мы до него доберёмся, рано или поздно. Сначала — ключ, потом — Вера, потом — Пашка. А Лена, наверное, последняя. Ей там хорошо, она рисует. Может, даже не хочет возвращаться.

— Ты правда так думаешь?

— Не знаю. Но она всегда любила рисовать. Может, Эрта — это именно то место, где она счастлива.

— А если нет?

— Тогда мы её вытащим. Всех вытащим. По очереди.

Ник, сидевший на своей кровати, вдруг подал голос:

— Я, наверное, не пойду с вами в Горы. У меня здесь дела: Мазг, Гриззл, Дом Теней — нужно закончить кое-какие расчёты. Но если понадоблюсь — позовите. Я должен Торбьорну. И тебе, артефактор. Ты интересный человек. С тобой не скучно.

Лёшка кивнул. Он понимал, что Ник прав — у каждого свои дела, и эльф и так сделал для них больше, чем можно было ожидать от случайного проводника. Но всё равно было немного грустно. За эти дни он привык к молчаливому эльфу с его губной гармошкой и вечно начищенным ножом. Тот стал частью их маленькой команды.

— Если что — ты знаешь, где нас найти, — сказал Лёшка.

— Знаю, — ответил Ник. — Мастерская Торбьорна, Тар-Дар, восточная окраина. Там, где пахнет окалиной и вечно гремит молот.

На следующее утро они собрались и вышли с рынка. Мазг не попрощался — наверное, был занят своими делами или просто спал после ночного бдения. Орк проводил их до выхода из пещеры и сказал только: «Возвращайтесь. Барон не любит, когда полезные люди пропадают». Лёшка не был уверен, что он имеет в виду под «полезными», но на всякий случай кивнул.

Путь через Пустоши занял два дня. Шли быстро, почти не разговаривали. Брок иногда доставал флейту и играл на ходу — теперь у него получалось сносно, и Лёшка даже начал узнавать мелодию. Это была та самая гномья походная, которую Брок пел во время первого похода в храм. Ник шагал впереди и высматривал опасности, но Пустоши были тихи: ни людей Магистра, ни гоблинов, ни песчаных бурь. Только ветер, сухая трава и бесконечное небо над головой, которое здесь, на открытой равнине, казалось особенно огромным.

В Приграничном они попрощались с Ником. Тот пожал руку Лёшке — крепко, по-мужски, — кивнул Броку и ушёл обратно в Пустоши. Высокая фигура в плаще вскоре растворилась в дрожащем мареве над равниной. Лёшка проводил его взглядом и подумал, что за эти недели Ник из случайного проводника превратился в почти друга. Странного, молчаливого, но друга. С ним было спокойно, как будто за спиной всегда кто-то стоит.

— Жалко, что он не идёт с нами, — сказал Брок. — С ним было спокойнее.

— У него свои дела.

— Знаю. Но всё равно жалко. Он хоть и эльф, а нормальный.

— Ты это уже говорил.

— Потому что это правда. Не все эльфы — высокомерные снобы. Некоторые — нормальные. Как Ник. Как Таэлин, наверное. Мы не знаем, что там у Таэлина в голове, но он хотя бы не пытался нас убить.

— Пока не пытался, — уточнил Лёшка.

— Пока.

До Тар-Дара добрались к вечеру следующего дня. Город встретил их привычным шумом: стук молотов, скрежет металла, крики торговцев. Ничего не изменилось, как будто они и не уходили. Те же улицы, те же кузницы, те же гномы, спешащие по делам. Даже стражник у ворот был тот же самый — он узнал Лёшку и молча кивнул.

Мастерская Торбьорна стояла на месте. Дверь была открыта, как всегда, и изнутри доносился мерный стук — старый гном работал. Лёшка остановился на пороге и вдохнул знакомый запах окалины и угля. Запах дома. Не того дома, который в Питере, — того, который он обрёл здесь.

— Заходите, — раздался голос Торбьорна из глубины мастерской. — Я уже думал, вы не вернётесь. Вас не было две недели. Я начал собираться на поиски, даже рюкзак собрал. Представляете? Старый гном с рюкзаком. Смешно.

— Мы вернулись, — сказал Лёшка, переступая порог. — И у нас много новостей.

Торбьорн отложил молот и повернулся. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, борода была растрёпана. Но взгляд был ясный, цепкий. Он снял очки и протёр их краем фартука.

— Рассказывайте, — сказал он. — Всё по порядку, с самого начала, ничего не упускайте.

Лёшка сел за стол и начал рассказывать: про Пустоши, про гоблинский рынок, про Мазга и его сделку, про то, как делал иллюзорный амулет двое суток подряд, обжигая пальцы. Про окно в шахтах. Про Веру на стене, против ветра и песка. Про то, как она обернулась и увидела его. Про Зуха и его карту Зала Хранителей. Про ключ, который, возможно, там спрятан.

Торбьорн слушал молча, иногда кивая. Когда Лёшка закончил, он долго сидел, глядя в одну точку на стене. Потом встал, подошёл к полке и достал старый свиток — тот самый, дедов.

— Значит, Вера в Тар-Андоре, — проговорил он. — Это мир войны. Ей там трудно. Но если она командует — значит, справляется. А Лена в Эрте. Это мир искусства. Там безопаснее, но расслабляться нельзя — в Эрте свои опасности. Одно неверное слово может обидеть местных, а они обидчивые. И мстительные. Очень мстительные.

— А Пашка? — спросил Лёшка.

— Пашку вы не видели нигде, — Торбьорн покачал головой. — Это плохо, но не смертельно. Может, он просто дальше всех, может, его мир закрыт для просмотра. Такое бывает. Окна показывают не всё, как и зеркала — они отражают только то, что перед ними. А если Пашка в Пустоте, то Пустота не отражается. Она просто есть.

— Мы найдём его, — сказал Лёшка. — Через Зал Хранителей, через ключ. Если ключ может открыть окно насовсем, мы сможем пройти в его мир. Или хотя бы увидеть, где он.

Торбьорн посмотрел на него долгим взглядом. Потом развернул карту Зуха и склонился над ней.

— Зал Хранителей, — пробормотал он. — Я думал, это легенда, старая гномья сказка, которой пугают детей: «Не ходи в старые шахты — там Зал, и тот, кто туда войдёт, не вернётся». А теперь ты приносишь мне карту и говоришь, что ключ существует и что он может открыть окно.

— Ты веришь? — спросил Лёшка.

— Я не знаю, во что верю, — честно ответил Торбьорн. — Но проверить стоит. Только не сейчас. — Он свернул карту и убрал её на полку. — Сейчас вам нужно отдохнуть. Вы оба вымотаны: ты две недели провёл в дороге, а Брок вообще еле на ногах стоит — я же вижу, он кашляет. Никаких походов, пока не придёте в себя. Понял?

— Понял, — сказал Лёшка.

— Вот и хорошо. А теперь мойтесь и за стол. У меня сегодня суп с клёцками, как в старые времена, бабушкин рецепт. Брок, ты такой суп в детстве обожал. Может, и сейчас поможет.

Брок слабо улыбнулся. Лёшка впервые за долгое время почувствовал, что напряжение отпускает. Он был дома. Не в Питере, нет, но в месте, которое стало ему домом, с людьми, которые стали ему семьёй. И это было то, ради чего стоило возвращаться.

После ужина — суп действительно был отличный, густой, с настоящими клёцками, а не с тем, что обычно называют клёцками, а на самом деле просто кусочки теста, — Лёшка вышел на улицу. Вечер был прохладный, но приятный. Два солнца уже сели, и небо стало фиолетовым. Он пошёл к старой кузнице — ноги сами привели, как всегда.

В кузнице всё было по-прежнему: разбитое окно, кусок жести в углу, старый верстак. Пахло пылью и старым железом. Он сел на свой ящик и достал из кармана карту Зуха. Развернул. В свете кристалла на посохе линии казались живыми — они переливались, как вены на руке. Зал Хранителей. Ключ. Если всё получится, он сможет открыть окно в Тар-Андор и вытащить Веру. Или открыть окно в будущее и найти Пашку. Или сделать всё сразу.

Он сложил карту и убрал обратно. Хватит планов на сегодня. Сегодня он просто посидит в тишине: без магии, без амулетов, без погонь. Просто человек в заброшенной кузнице, с посохом в руке и верой в то, что всё получится. Может, наивно. Но ему было всё равно. Потому что Вера была жива, Лена была жива, Пашка был где-то там, в будущем, и его тоже можно было найти. А значит, всё было не зря. Ничего не было зря.

Он встал и пошёл обратно в мастерскую. Нужно было выспаться: завтра начнётся новый день, и новая работа, и новый план. А пока можно было просто идти и слушать, как где-то далеко, на границе слышимости, мурлычет Борман. Кот был где-то рядом. Может, ближе, чем вчера. Может, завтра он будет ещё ближе. А может, это просто ветер шумит в траве. Но Лёшке хотелось верить, что кот, потому что кот — это дом, а дом — это то, что он искал. И почти нашёл.

У двери мастерской его ждал Торбьорн. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на звёзды. Увидев Лёшку, он кивнул.

— Не спится? — спросил он.

— Просто гулял, — ответил Лёшка. — Думал.

— О чём?

— О Зале. О ключе. О Вере. Обо всём сразу.

— Это хорошо, — сказал Торбьорн. — Думать — полезно. Главное — не передумать. — Он помолчал. — Завтра начнём готовиться. Я поищу в старых записях деда, может, найду что-то про Зал. А ты пока отдохни, тебе нужно набраться сил. Впереди — самое трудное.

— А разве уже было легко?

— Нет. Но дальше будет труднее. Поверь старику.

Лёшка кивнул и зашёл в дом. В каморке было темно и тихо. Брок уже спал, свернувшись клубком, и его флейта лежала на стуле — он всегда клал её так, чтобы можно было дотянуться рукой. Лёшка лёг на свою кровать и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились мысли про Веру, про ключ, про Зал, но теперь они были спокойнее. Как будто разговор с Торбьорном расставил всё по местам. Завтра начнётся новый день, и новая работа, и новый шаг к цели. А пока можно было просто лежать и слушать, как где-то далеко, на границе слышимости, мурлычет кот. И это было хорошо. Очень хорошо. Потому что кот — это дом, а дом — это то, куда всегда возвращаешься, даже если дом — это просто звук на границе миров. Даже если это просто надежда. Надежда — тоже дом, в каком-то смысле. И Лёшка заснул с этой мыслью. А Борман где-то там, в межмирье, продолжал идти: шаг за шагом, мир за миром, ближе и ближе. Потому что он тоже шёл домой. И он знал, что Лёшка его ждёт. Так же, как Лёшка ждёт его. И они обязательно встретятся. Рано или поздно. Обязательно. Потому что по-другому нельзя. Просто нельзя. И точка.

Глава 15

Возвращение

Обратный путь через Пустоши дался тяжелее, чем Лёшка ожидал, и он сам не сразу понял почему. Когда они шли сюда в первый раз, всё было иначе: тогда их подгоняла цель, и эта цель не давала замечать ни усталости, ни жары, ни песка, который забивался в волосы и скрипел на зубах. Тогда он думал только о том, что где-то там, за холмами и равниной, есть окно, и в этом окне он увидит Веру. Теперь цель была достигнута, и на её место пришла усталость — та самая, которую не замечаешь, пока занят делом, но которая наваливается всей тяжестью, стоит только остановиться. Лёшка чувствовал её в ногах, в плечах, в голове. Даже думать было трудно, потому что мысли текли медленно, как замёрзший мёд, и он то и дело ловил себя на том, что просто идёт и смотрит в одну точку, ни о чём не думая.

Погода не помогала. Ветер дул с утра до вечера, сухой и горячий, как из печи, и нёс с собой песок, который забивался в волосы, в уши, в складки одежды. Лёшка то и дело тёр глаза, но песок всё равно хрустел на зубах, и от него першило в горле. Брок шёл молча, низко надвинув шапку, и даже не пытался играть на флейте, потому что сказал, что песок забьётся в дырочки, и потом его оттуда не вычистишь, и инструмент придёт в негодность. Ник шагал впереди, замотав лицо платком, и был похож на ожившую статую, потому что был таким же молчаливым и неподвижным лицом.

На второй день Брок начал кашлять. Сначала он просто подкашливал, как будто в горло попало что-то, и Лёшка не придал этому значения, потому что мало ли, песок, пыль, обычное дело. Но к вечеру кашель стал глубже и тяжелее, и Брок уже хрипел при каждом вдохе, а лицо у него стало бледным, насколько вообще может быть бледным лицо гнома.

— Ты как? — спросил Лёшка, когда они остановились на привал.

— Нормально, — ответил Брок и тут же закашлялся снова, так, что ему пришлось схватиться за грудь. — Просто простудился. В шахтах было холодно и сыро, а здесь жарко и сухо, и организм не понимает, что происходит, потому что такое бывает, когда из бани выскакиваешь на мороз.

— Это не простуда, — сказал Ник, присаживаясь рядом и внимательно глядя на Брока. — Это лёгочная пыль от сухого воздуха и песка. Я такое видел у караванщиков, которые ходят через Пустоши каждый месяц, и если не начать пить больше воды и не дышать через мокрую ткань, то станет хуже, и тогда уже никакой отвар не поможет.

— У нас есть мокрая ткань? — спросил Брок и снова закашлялся.

Лёшка оторвал кусок от своей рубахи, той самой питерской, которая уже порядком износилась и висела на нём, как на пугале, намочил водой из фляги и протянул Броку. Тот прижал ткань к лицу и задышал через неё, и кашель стал тише, хотя и не прошёл совсем.

— Лучше? — спросил Лёшка.

— Немного, — прохрипел Брок. — Но всё равно как будто наждаком в горле.

— Потерпи, потому что к вечеру мы должны дойти до Приграничного, и там ты сможешь отдохнуть и полечиться.

Они пошли дальше, и Лёшка старался идти медленнее, чтобы Брок успевал за ним. Ник шёл впереди и время от времени оглядывался, проверяя, не отстали ли они. Он не говорил ни слова, но по его лицу было видно, что он тоже устал, просто эльфы умеют скрывать усталость лучше, чем люди и гномы, может быть, потому что живут дольше и знают, что любая усталость когда-нибудь закончится.

К Приграничному они вышли на третий день к вечеру, и Брок к тому времени едва держался на ногах. Он не жаловался, потому что вообще редко жаловался, это Лёшка уже понял за время их путешествия, но каждый шаг давался ему с трудом, и Лёшка видел это по тому, как он ставит ноги и как тяжело опирается на свою палку. У ворот Брок споткнулся о камень, и Лёшка едва успел подхватить его под локоть, и гном был горячий, как печка, которую только что растопили.

— Так, — сказал Лёшка, — в Приграничном остаёмся на ночь, и никаких возражений, потому что тебе нужно отлежаться.

— Я в порядке, — прохрипел Брок, но было видно, что это не так.

— Ты не в порядке, потому что у тебя температура, я чувствую, что ты горячий, как мой паяльник, и если ты сейчас пойдёшь дальше, то свалишься где-нибудь на полпути, и мне придётся тащить тебя на себе, а ты тяжёлый.

— Я не тяжёлый.

— Для человека ты тяжёлый.

Брок хотел что-то возразить, но вместо этого закашлялся и махнул рукой, мол, ладно, уговорил.

На постоялом дворе их встретил тот же трактирщик, немолодой гном с татуировками на предплечьях, который помнил их ещё с прошлого визита. Увидев Брока, он покачал головой и без лишних слов пошёл за отваром.

— Лёгочная пыль? — спросил он, ставя перед Броком глиняную кружку с тёмной жидкостью.

— Похоже на то, — ответил Лёшка.

— У меня есть отвар из мать-и-мачехи с корнем солодки, и он горький, зараза, но помогает, так что садитесь в углу, а я сейчас принесу мёд, чтобы не так противно было пить.

Они сели за дальний стол. Брок снял шапку и положил её рядом, и волосы у него слиплись от пота, а лицо было красное. Он отпил отвар, поморщился, но выпил всё до дна, а потом съел ложку мёда и откинулся на спинку стула, закрыв глаза.

— Поспи, — сказал Лёшка. — Завтра будет легче.

Брок что-то пробормотал и уже через минуту спал, сидя на стуле. Трактирщик принёс плед и набросил ему на плечи, и Лёшка сидел рядом и смотрел в окно, за которым темнело. Два солнца уже сели, и небо стало привычного фиолетового цвета, и где-то лаяла собака, и где-то скрипела телега, и это был обычный вечер, каких в его жизни было уже много, но каждый раз он чувствовал себя немного иначе.

Ник сидел напротив и молчал. Он снял платок с лица, и Лёшка увидел, что у него обветренные губы и красные глаза, и было видно, что песок попал и ему тоже, просто он не жаловался, потому что эльфы вообще не жалуются, и это у них, наверное, считается неприличным.

— Ты как? — спросил Лёшка.

— Нормально, — ответил Ник. — Устал немного, но это пройдёт.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда так, и усталость проходит, а главное — не останавливаться.

Лёшка хотел спросить, что Ник имеет в виду, но тут трактирщик принёс ещё одну кружку отвара, на этот раз для Лёшки, и разговор прервался. Отвар был горький, но Лёшка выпил его без жалоб, потому что чувствовал, что и ему не помешает, так как горло саднило от песка, и голова была тяжёлая.

Ночью Лёшка плохо спал. Он лежал на кровати в комнате на втором этаже и слушал, как Брок кашляет во сне, и кашель был глухой, надрывный, и от него становилось не по себе. Лёшка думал о том, что если Броку не станет лучше к утру, придётся остаться в Приграничном ещё на день, а это значит, что они потеряют время, а время сейчас было дорого, потому что Торбьорн ждал, мастерская стояла без защиты, и Гриззл, если он действительно работает на Магистра, мог снова попытаться залезть в мастерскую, пока их нет.

Утром Броку стало легче: кашель ещё остался, но температура спала, и он проснулся, выпил ещё кружку отвара и даже съел миску каши. Трактирщик посоветовал задержаться ещё на день, но Брок упёрся и сказал, что хочет домой.

— Я хочу в Тар-Дар, — сказал он. — У вас тут хорошо, но я хочу к дяде, в мастерскую, потому что там и стены лечат.

— Это потому что стены пропитаны угольной пылью, и она убивает микробов, — сказал Лёшка.

— Нет, это потому что там дом, а дома всегда легче.

Лёшка не стал спорить, потому что и сам хотел домой, в Тар-Дар, в мастерскую, к Торбьорну, к запаху окалины и угля, к старой кузнице, где можно было посидеть в тишине и подумать. Он скучал по этому, даже не думал, что будет скучать, а оказалось, что скучал.

Ник попрощался с ними у ворот Приграничного. Он стоял, опираясь на свой посох, и смотрел на дорогу, уходящую в Пустоши.

— Дальше вы сами, — сказал он. — Я бы проводил вас до Тар-Дара, но у меня дела, потому что Мазг ждёт отчёта, и ещё я должен найти Гриззла и узнать, что он там накопал про людей Магистра.

— Ты вернёшься? — спросил Лёшка.

— Может быть, если понадоблюсь, — ответил Ник и усмехнулся. — Ты знаешь, как меня найти, потому что достаточно спросить у Торбьорна, и он всегда знает, где я.

Он пожал руку Лёшке, крепко, по-мужски, кивнул Броку и ушёл. Высокая фигура в плаще вскоре растворилась в дрожащем мареве над равниной. Лёшка проводил его взглядом и подумал, что за эти недели Ник из случайного проводника превратился в почти друга, странного, молчаливого, но друга, и с ним было спокойно, как будто за спиной всегда кто-то стоит.

— Жалко, что он ушёл, — сказал Брок, кашлянув.

— У него свои дела.

— Знаю, но всё равно жалко, потому что он хоть и эльф, а нормальный.

— Ты это уже говорил.

— Потому что это правда, и не все эльфы высокомерные снобы, потому что некоторые нормальные, как Ник, и как Таэлин, наверное, хотя мы не знаем, что там у Таэлина в голове, но он хотя бы не пытался нас убить.

— Пока не пытался, — уточнил Лёшка.

— Пока.

Дорога до Тар-Дара заняла ещё день, и шли они медленно, потому что Брок часто останавливался перевести дух. Лёшка нёс оба рюкзака, свой и Брока, и это было тяжело, но терпимо. К вечеру впереди показались знакомые стены, серые, массивные, с теми же двойными тенями от двух солнц, и у Лёшки внутри что-то потеплело, потому что он не ожидал, что будет так рад вернуться.

Тар-Дар встретил их привычным шумом: стук молотов, скрежет металла, крики торговцев. Ничего не изменилось, как будто они и не уходили: те же улицы, те же кузницы, те же гномы, спешащие по делам. Только стражник у ворот посмотрел на них с любопытством.

— Давно вас не было, — сказал он. — Торбьорн уже спрашивал и два раза присылал узнать, не вернулись ли вы.

— Мы вернулись, — сказал Лёшка.

— Вижу, проходите.

Они прошли через город, и Лёшка смотрел по сторонам, отмечая знакомые детали: вот булочная, где Брок покупал хлеб, вот лоток с инструментами, вот старый дуб, который гномы не стали убирать при постройке, а просто вписали в стену. Всё было на месте, всё было как раньше, и от этого становилось спокойнее.

Мастерская стояла на месте, и из трубы шёл дым, значит, Торбьорн работал. Лёшка толкнул дверь и вошёл.

Торбьорн сидел за верстаком, но не работал, а просто сидел, глядя на разложенные перед ним инструменты, и вид у него был уставший и какой-то старый, более старый, чем обычно. Лёшка впервые заметил, сколько у него седых волос в бороде: раньше борода была просто серой, а теперь почти белой, и морщины стали глубже, как будто за те две недели, что их не было, Торбьорн постарел на несколько лет.

Увидев их, он поднялся, и стул скрипнул, отъезжая назад.

— Вернулись, — сказал он, и в его голосе было не то облегчение, не то упрёк. — Я уже думал, что вас там завалило.

— Мы в порядке, — сказал Лёшка. — Брок простыл немного, но уже лучше.

Торбьорн подошёл к племяннику и положил руку ему на лоб, и Брок стоял смирно, как провинившийся ребёнок, и даже не пытался возражать.

— Температуры нет, — сказал Торбьорн. — Но кашель слышу, и поэтому будешь пить отвар из горных трав, у меня есть запас, и никаких прогулок по холоду, ты понял?

— Понял, — сказал Брок и снова закашлялся.

— Садитесь и рассказывайте.

Они сели за стол. Торбьорн поставил чайник и достал кружки, те самые, с отбитыми ручками, которые, кажется, служили здесь ещё до того, как Лёшка появился в этом мире. Пока заваривался чай, Лёшка рассказывал про Пустоши, про рынок, про Мазга, про амулет, который он сделал для барона, про окно в шахтах, про Веру на стене с мечом в руке, против ветра и песка.

Торбьорн слушал молча, иногда кивая. Когда Лёшка дошёл до того момента, как Вера обернулась и увидела его, старый гном перестал помешивать чай и замер.

— Увидела? — переспросил он. — Прямо через окно?

— Да, и она сказала… ну, я не слышал, но по губам прочитал: «Я знала, что ты придёшь».

— Значит, связь сильная, очень сильная, потому что окно просто так не передаёт, оно только показывает, а если она тебя увидела, значит, вы связаны не просто дружбой, а чем-то большим, может, искрой, а может, общей судьбой.

Он разлил чай по кружкам и сел напротив.

— Теперь у меня тоже есть новости, — сказал он. — Пока вас не было, кое-что случилось.

— Что? — Лёшка замер с кружкой в руке.

— Гриззл снова пытался залезть в мастерскую.

Брок перестал кашлять и уставился на дядю.

— Когда? — спросил Лёшка.

— Через пару дней после того, как вы ушли. Ночью я проснулся от шума, потому что кто-то скрёбся в окно, и когда я выглянул, то увидел Гриззла, и с ним было ещё трое. Наёмники, и не простые гоблины с рынка, а серьёзные ребята в плащах, с оружием, и сразу было видно, что они не в первый раз таким занимаются.

— Что им было нужно?

— То же, что и всегда: посох, тамерий, твои амулеты, потому что Гриззл, видимо, понял, что ты ушёл в Пустоши, и решил, что мастерская беззащитна, но он ошибся, потому что у меня стоит барьер, старый, ещё отцовский, и он сработал, и наёмники получили такой разряд, что одного отбросило на десять шагов, а Гриззл сбежал первым, как всегда, но барьер после этого рассыпался, потому что старый был и еле держался, и теперь у нас нет защиты.

— А ты? Ты не пострадал?

— Я в порядке, — Торбьорн потёр плечо. — Только плечо немного зашиб, когда дверь выбивал, но это ерунда, и важнее другое, потому что Гриззл работает не один, и за ним стоит кто-то ещё, кто-то, кто знает про тебя, про посох, про тамерий, и этот кто-то очень хочет до тебя добраться.

— Дом Теней? — спросил Лёшка.

— Возможно, а возможно, и сам Магистр, потому что Гриззл упоминал его имя, когда говорил с наёмниками, и я слышал через дверь, как он сказал: «Магистр велел найти посох любой ценой», и ещё что-то про ключ, про какой-то ключ, который ты должен найти.

Лёшка и Брок переглянулись. Ключ, тот самый, о котором говорил Зух, тот самый, который, возможно, лежит в Зале Хранителей. Гриззл знал про ключ. Откуда? Неужели он следил за ними в Пустошах?

— Откуда он мог узнать про ключ? — спросил Лёшка.

— Может, от Зуха, а может, от кого-то ещё, — Торбьорн пожал плечами. — Но факт есть факт: за тобой охотятся, и теперь, когда барьера нет, мастерская уязвима, и я починю амулет, но на это нужно время, а пока будем настороже.

Брок снова закашлялся. Торбьорн посмотрел на него и смягчился.

— Ладно, хватит о плохом, и ты, главное, поправляйся, потому что отвар я уже заварил, и пей три раза в день, и через неделю будешь как новый, а ты, — он повернулся к Лёшке, — расскажи мне про Зуха и про то, что за карту он тебе дал.

Лёшка достал свиток и разложил на столе. Торбьорн долго его изучал, водя пальцем по линиям.

— Да, это старые шахты, очень старые, потому что гномы копали здесь ещё до того, как был основан Тар-Дар, и Зал Хранителей… — он покачал головой. — Я думал, что это легенда.

— Зух сказал, что там может быть ключ, тот самый ключ, который открывает окна насовсем.

— Может, и так, а может, и нет, но проверить стоит, только не сейчас, потому что сейчас тебе нужно отдохнуть, и вы оба вымотаны, потому что ты две недели провёл в дороге, а Брок вообще еле на ногах стоит, и поэтому никаких походов, пока не придёте в себя, ты понял?

— Понял, — сказал Лёшка.

— Вот и хорошо, а теперь мойтесь и за стол, потому что у меня сегодня суп с клёцками, как в старые времена, бабушкин рецепт, и Брок, ты такой суп в детстве обожал, и может, и сейчас поможет.

Брок слабо улыбнулся. Лёшка впервые за долгое время почувствовал, что напряжение отпускает. Он был дома, не в Питере, нет, но в месте, которое стало ему домом, с людьми, которые стали ему семьёй, и это было то, ради чего стоило возвращаться.

После ужина, а суп действительно был отличный, густой, с настоящими клёцками, а не с тем, что обычно называют клёцками, а на самом деле просто кусочки теста, Лёшка вышел на улицу. Вечер был прохладный, но приятный. Два солнца уже сели, и небо стало фиолетовым. Он пошёл к старой кузнице, потому что ноги сами привели, как всегда.

В кузнице всё было по-прежнему: разбитое окно, кусок жести в углу, старый верстак, и пахло пылью и старым железом. Он сел на свой ящик и достал из кармана карту Зуха. Развернул. В свете кристалла на посохе линии казались живыми, потому что они переливались, как вены на руке. Зал Хранителей. Ключ. Если всё получится, он сможет открыть окно в Тар-Андор и вытащить Веру, или открыть окно в будущее и найти Пашку, или сделать всё сразу.

Он сложил карту и убрал обратно. Хватит планов на сегодня. Сегодня он просто посидит в тишине, без магии, без амулетов, без погонь. Просто человек в заброшенной кузнице, с посохом в руке и верой в то, что всё получится. Может, наивно, но ему было всё равно, потому что Вера была жива, Лена была жива, Пашка был где-то там, в будущем, и его тоже можно было найти, а значит, всё было не зря, и ничего не было зря.

Он встал и пошёл обратно в мастерскую. Нужно было выспаться, потому что завтра начнётся новый день, и новая работа, и новый план. А пока можно было просто идти и слушать, как где-то далеко, на границе слышимости, мурлычет Борман. Кот был где-то рядом, может, ближе, чем вчера, а может, завтра он будет ещё ближе, а может, это просто ветер шумит в траве, но Лёшке хотелось верить, что кот, потому что кот — это дом, а дом — это то, что он искал, и почти нашёл.

У двери мастерской его ждал Торбьорн. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на звёзды. Увидев Лёшку, он кивнул.

— Не спится? — спросил он.

— Просто гулял, — ответил Лёшка. — Думал.

— О чём?

— О Зале, о ключе, о Вере, обо всём сразу.

— Это хорошо, потому что думать полезно, и главное — не передумать. — Он помолчал. — Завтра начнём готовиться, и я поищу в старых записях деда, может, найду что-то про Зал, а ты пока отдохни, потому что тебе нужно набраться сил, и впереди самое трудное.

— А разве уже было легко?

— Нет, но дальше будет труднее, поверь старику.

Лёшка кивнул и зашёл в дом. В каморке было темно и тихо. Брок уже спал, свернувшись клубком, и его флейта лежала на стуле, потому что он всегда клал её так, чтобы можно было дотянуться рукой. Лёшка лёг на свою кровать и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились мысли про Веру, про ключ, про Зал, но теперь они были спокойнее, как будто разговор с Торбьорном расставил всё по местам. Завтра начнётся новый день, и новая работа, и новый шаг к цели. А пока можно было просто лежать и слушать, как где-то далеко, на границе слышимости, мурлычет кот, и это было хорошо, очень хорошо, потому что кот — это дом, а дом — это то, куда всегда возвращаешься, даже если дом — это просто звук на границе миров, и даже если это просто надежда, потому что надежда — тоже дом, в каком-то смысле. И Лёшка заснул с этой мыслью. А Борман где-то там, в межмирье, продолжал идти, шаг за шагом, мир за миром, ближе и ближе, потому что он тоже шёл домой, и он знал, что Лёшка его ждёт, так же, как Лёшка ждёт его. И они обязательно встретятся, рано или поздно, обязательно, потому что по-другому нельзя, просто нельзя, и точка.

На следующее утро Лёшка проснулся поздно, потому что солнца уже поднялись высоко, и в щель под дверью пробивался яркий свет. Он полежал ещё немного, глядя в потолок, потом встал и вышел на кухню. Торбьорн уже хлопотал у печи, варил кашу, и от кастрюли шёл густой пар. Брок сидел за столом, закутавшись в плед, и выглядел лучше, чем вчера, потому что кашель почти прошёл, и лицо порозовело.

— Доброе утро, — сказал Лёшка, садясь за стол.

— Утро добрым не бывает, особенно когда спишь до полудня, — проворчал Торбьорн, но без злобы. — Каша почти готова, так что ешь, а потом будем работать.

— Работать? — переспросил Лёшка.

— Ну не отдыхать же, потому что ты принёс карту Зала Хранителей, так? Значит, будем готовиться к походу, и я не собираюсь отпускать вас туда без подготовки, как в прошлый раз, потому что в прошлый раз вы ушли в Пустоши, и что из этого вышло? Брок простыл, ты вымотался, а мастерская осталась без защиты, и больше такого не будет.

— И что ты предлагаешь?

— Для начала починить барьер, а потом сделать тебе нормальный защитный амулет, потому что тот, что ты сделал раньше, слабый, и его хватит на пару ударов, а потом он рассыплется, как мой, и поэтому нужно что-то посерьёзнее.

— Сколько времени на это уйдёт?

— Неделя, а может, и две, потому что смотря как пойдёт.

Лёшка кивнул. Неделя — это много. Но если без подготовки сунуться в Зал Хранителей, можно вообще не вернуться, а ему нужно было вернуться, потому что Вера ждала, и Пашка, и Лена, и Борман, и все они ждали.

После завтрака Торбьорн достал из сундука старые чертежи и разложил на верстаке. Лёшка смотрел на них и понимал, что ничего не понимает, потому что схемы были сложные, с кучей символов и обозначений, которые он никогда раньше не видел. Но Торбьорн объяснял patiently, шаг за шагом, и постепенно картина начинала складываться.

— Вот это защитный контур, — говорил он, водя пальцем по линиям. — Он создаёт барьер вокруг владельца, не такой мощный, как у меня, но зато мобильный, и его можно носить с собой, и если на тебя нападут, он даст тебе несколько секунд, чтобы убежать или подготовиться к бою.

— А если нападут десять человек?

— Тогда он даст тебе секунд пять, а может, и десять, но это лучше, чем ничего.

Лёшка согласился, потому что лучше, чем ничего. Он взял чертёж и начал изучать его внимательнее, а Торбьорн тем временем рассказывал про материалы, которые понадобятся, и про то, где их можно достать.

Дни пошли своим чередом. Лёшка работал с утра до вечера: резал, паял, настраивал. Торбьорн помогал советом, инструментом, а иногда просто присутствием. Брок тоже не сидел без дела, потому что он подносил материалы, чистил инструменты и время от времени играл на флейте, чтобы разрядить обстановку. Кашель у него почти прошёл, и он снова начал шутить, хотя иногда ещё хватался за грудь.

На третий день Лёшка снова пошёл в старую кузницу, просто чтобы посидеть в тишине. Он сел на свой ящик и достал карту Зуха, развернул её на коленях и долго смотрел на крест, отмечающий вход в Зал Хранителей.

— Что ты там прячешь? — спросил он вслух. — Ключ? Или что-то другое?

Карта молчала. Но Лёшке показалось, что линии на ней чуть заметно мерцают, как будто отвечают на его вопрос. Может, показалось, а может, просто свет от кристалла падал под другим углом, но он решил, что это хороший знак.

Он убрал карту и пошёл обратно. По дороге он думал о том, что скажет Торбьорну, когда вернётся. Может, стоит показать ему карту ещё раз, потому что вдруг он заметит что-то, чего не заметил Лёшка. Может, стоит спросить про Зал подробнее, потому что вдруг Торбьорн знает больше, чем говорит. Может, стоит просто сесть и подумать, а не бегать туда-сюда.

Он вернулся в мастерскую, когда уже темнело. Торбьорн сидел за верстаком и что-то писал в толстой тетради. Увидев Лёшку, он отложил перо.

— Гулял?

— Думал.

— О чём?

— О Зале и о том, что мы можем там найти.

— И что ты надумал?

— Что мы должны быть готовы ко всему: к тому, что ключ там есть, и к тому, что его там нет, к тому, что Зал охраняется, и к тому, что нам придётся туда войти.

— Это правильные мысли, но не забывай, что Зал — это не просто комната с сокровищами, потому что это место, где гномы хранили самое ценное, и там могут быть ловушки, и там может быть страж, и там может быть что угодно.

— Я помню.

— Хорошо, тогда иди спать, а завтра продолжим.

Лёшка лёг, но сон не шёл. Он лежал и смотрел в потолок, и в голове крутились мысли, одна за другой, без остановки. Зал, ключ, Вера, Пашка, Лена, Борман, Торбьорн, Брок, Ник, Магистр, Гриззл — все они были связаны в один клубок, и Лёшка не знал, где конец, а где начало. Но он знал, что распутает его рано или поздно, потому что иначе нельзя, просто нельзя, и точка.

Глава 16

Усилитель для межмирья

Мысль о новом усилителе пришла Лёшке в голову на четвёртый день после возвращения, когда он сидел в старой кузнице и вертел в руках свой старый, ещё тар-дарский, сделанный из учебного мифрила и меди. Амулет был тёплый, послушный, он отзывался на искру ровно и мягко, как старая, давно объезженная лошадь, которая знает дорогу сама и не требует поводьев. Но Лёшка чувствовал и другое: этот усилитель был слабым. Он работал на расстоянии в несколько сотен метров, а может, и того меньше, если честно. Чтобы пробиться через границу между мирами, чтобы дотянуться до Пашки на его корабле, до Веры в Тар-Андоре, до Лены в Эрте, нужно было что-то гораздо, несравнимо серьёзнее. Этот амулет был как свеча рядом с костром. Он мог согреть ладони, но не мог осветить ночь.

Лёшка убрал амулет в карман и пошёл в мастерскую. Торбьорн сидел за верстаком и что-то зачищал — мелкой шкуркой, размеренно, без суеты, как он делал всегда, когда думал о чём-то своём. Услышав шаги, он поднял голову.

— Что-то случилось? — спросил он, потому что по лицу Лёшки, наверное, было видно, что он пришёл не просто так.

— Случилось, — сказал Лёшка и сел на табурет напротив. — Я хочу сделать новый усилитель, и не такой, как раньше, а настоящий, мощный, такой, который сможет пробиться через границу миров.

Торбьорн отложил шкурку и вытер руки о фартук. Он смотрел на Лёшку долго, внимательно, как смотрят на человека, который сказал что-то очень важное и очень опасное одновременно.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он наконец.

— Понимаю, — ответил Лёшка. — Я хочу сделать амулет, который будет достаточно мощным, чтобы дотянуться до Пашки, или до Веры, или до Лены, до кого-нибудь из них, потому что я не могу больше сидеть и ждать, пока они сами ко мне придут.

— А ты понимаешь, что мощный усилитель — это не просто инструмент? — Торбьорн говорил медленно, подбирая слова, как будто ступал по тонкому льду. — Это как крик в темноте, потому что чем громче ты кричишь, тем дальше тебя слышно. Но слышат тебя не только друзья, а ещё и те, кто охотится, те, кто ищет окна, те, кто хочет их использовать в своих целях. Магистр, например, или Дом Теней. Ты уверен, что хочешь, чтобы они узнали, где ты находишься?

Лёшка задумался. Он не думал об этом раньше, потому что был занят другим: он хотел увидеть Пашку, он хотел вытащить Веру, он хотел найти Лену, и всё остальное казалось неважным. Но Торбьорн был прав. Мощный усилитель — это не просто инструмент для связи. Это маяк, который светит во все стороны, и если Лёшка его включит, то его увидят не только те, кого он ищет.

— Я понимаю, — сказал он. — Но у меня нет выбора, потому что я не могу сидеть здесь и ждать, пока Пашка состарится на своём корабле, пока Вера погибнет в своей буре, пока Лена забудет, кто она такая. Я должен что-то делать.

— Ты можешь делать что-то другое, — возразил Торбьорн. — Ты можешь тренироваться, учиться, становиться сильнее. Ты можешь искать другие способы. Ты не обязан рисковать всем сразу.

— Я уже рискнул, — сказал Лёшка. — Когда пошёл в Пустоши, когда смотрел в окно, когда рассказал тебе про ключ. Я уже втянут в это, и назад дороги нет, осталось только двигаться вперёд.

Торбьорн долго молчал. Потом вздохнул и покачал головой.

— Ладно, — сказал он. — Я не буду тебя отговаривать, потому что вижу, что это бесполезно. Но я поставлю условие: никаких экспериментов в одиночку, только вместе, и только после подготовки. Ты понял?

— Понял.

— Хорошо. Тогда начнём завтра, потому что сегодня я уже старый и усталый, и мне нужно отдохнуть, чтобы завтра не испортить всё своими кривыми руками.

На следующее утро они начали работу. Торбьорн достал из сундука чистый мифрил — не учебный, который он давал Лёшке для тренировок, а настоящий, дорогой, с радужными разводами и глубоким внутренним светом. Лёшка взял пластину в руки и почувствовал, как она отзывается на его искру — сильно, ярко, как будто внутри неё спал зверь, который только и ждал, чтобы его разбудили.

— Это последний, — сказал Торбьорн. — У меня больше нет. Если испортишь — придётся ждать год, пока привезут новый.

— Я не испорчу, — сказал Лёшка.

— Все так говорят, — проворчал Торбьорн, но в его голосе не было злости, только беспокойство.

Они работали неделю. Каждый день Лёшка садился за верстак и делал то, что умел лучше всего: резал, паял, настраивал. Торбьорн сидел рядом и следил за каждым движением, иногда поправлял, иногда просто молчал. Брок помогал с расчётами, потому что он лучше всех разбирался в схемах и цифрах, и время от времени приносил еду и чай, чтобы Лёшка не забывал есть.

Узор для нового усилителя был сложным, многослойным, основанным на тех схемах, что Лёшка видел в дедовых свитках. Он делал его три дня, потому что каждый слой нужно было выверить до мельчайшей линии, и если хоть одна деталь была неправильной, всё могло пойти прахом. Торбьорн проверял каждый слой и кивал, и Лёшка чувствовал, как внутри него растёт что-то похожее на гордость. Может быть, впервые за всё время он делал не учебную работу, а настоящую.

На второй день работы, когда Лёшка вырезал второй слой узора, в мастерскую зашёл Брок с ворохом старых свитков под мышкой. Он свалил их на свободный край верстака и сел на табурет, вытирая лоб.

— Я тут посчитал кое-что, — сказал он. — И, кажется, нашёл ошибку в дедовых схемах.

— Ошибку? — переспросил Торбьорн, поднимая голову от своей работы.

— Ну, может, не ошибку, а неточность, потому что вот здесь, — Брок развернул один из свитков и ткнул пальцем в строчку символов, — сказано, что для усиления нужно использовать три слоя мифрила, но если посчитать по формулам, которые я нашёл в другой книге, то три слоя дадут перегрузку, и искра пойдёт вразнос, и амулет сгорит.

Торбьорн наклонился над свитком и долго изучал строчку. Потом выпрямился и посмотрел на Брока с уважением, которого Лёшка раньше в его взгляде не замечал.

— Ты прав, — сказал он. — Три слоя — это перегрузка. Нужно два, но с дополнительным заземлением, иначе действительно сгорит.

— Вот и я о том же, — сказал Брок, и по его лицу было видно, что он гордится собой, но старается не показывать этого слишком явно. — Так что, может, сделаем не три слоя, а два плюс заземление? Тогда мощность будет чуть меньше, но зато амулет не сгорит.

— Согласен, — сказал Торбьорн. — Лёшка, ты слышал? Переделывай схему.

Лёшка кивнул и взялся за чертёж. Он перечертил узор, убрав третий слой и добавив дополнительную петлю заземления, которая должна была отводить лишнюю искру. Получилось сложнее, чем в первый раз, но и надёжнее. Брок сидел рядом и помогал с расчётами, и Лёшка впервые понял, что гном не просто так вертится под ногами: он действительно разбирается в формулах и схемах лучше, чем сам Лёшка, и его помощь была не лишней.

Проволоку он паял ещё два дня. Двойная оплётка, тройная петля, заземление — всё это нужно было соединить в единое целое, и Лёшка паял до тех пор, пока пальцы не начинали дрожать, а глаза не начинали слезиться. Брок приносил ему холодную воду, и Лёшка опускал руки в миску, чтобы снять напряжение. Потом снова брался за паяльник.

На четвёртый день, когда Лёшка паял третью петлю, в мастерскую зашла соседка Мара — старая гномка, которая иногда заходила поболтать и всегда приносила что-нибудь вкусное. На этот раз она принесла пирог с яблоками и, увидев Лёшку за работой, долго стояла и смотрела, как он паяет.

— Красиво, — сказала она наконец. — Мой покойный муж тоже так работал, потому что сядет за верстак и никого не видит, никого не слышит, только руки и металл.

— Спасибо, — сказал Лёшка, не отрываясь от работы.

— Пирог ешь, — сказала Мара и поставила его на стол. — А то исхудал весь. Торбьорн, ты его хоть кормишь?

— Кормлю, — проворчал Торбьорн. — Он просто забывает есть.

— Все они забывают, — вздохнула Мара. — Мой муж тоже забывал, и я ему еду прямо к верстаку ставила, иначе он бы вообще не ел. Так что ты, Торбьорн, ставь ему еду к верстаку и следи, чтобы съедал.

— Хорошо, — сказал Торбьорн, и Лёшка заметил, что он улыбнулся уголком рта.

Мара ушла, и Лёшка откусил кусок пирога. Пирог был вкусный — с яблоками, корицей и чем-то ещё, и Лёшка понял, что действительно проголодался. Он съел кусок, потом ещё один, и вернулся к работе. Брок подошёл и сел рядом, глядя, как он паяет.

— Знаешь, — сказал Брок, — я тут подумал, и мне кажется, что ты никогда не задумывался, почему дядя не выгнал меня из мастерской. Я ведь не артефактор, я не могу делать то, что делаешь ты, и я просто подмастерье.

— Потому что ты его племянник, — сказал Лёшка.

— Нет, не поэтому, потому что он бы меня выгнал, если бы я был бесполезен, даже если я племянник, он не сентиментальный. Я думаю, он держит меня, потому что я умею считать. Я не могу делать амулеты, но я могу проверять схемы, и иногда нахожу ошибки, как сегодня, и это тоже важно.

Лёшка отложил паяльник и посмотрел на Брока.

— Ты прав, — сказал он. — Это важно. Без тебя я бы сделал три слоя, и амулет сгорел бы, и я бы не знал почему.

— Вот именно, — сказал Брок и улыбнулся. — Так что я тоже полезен, просто по-другому.

Лёшка вернулся к работе, но слова Брока засели у него в голове. Он думал о том, что все они разные: он умеет делать амулеты, Брок умеет считать, Торбьорн умеет учить, Ник умеет находить дорогу, Вера умеет командовать, Лена умеет рисовать, а Пашка умеет чинить то, что сломалось. И все они нужны друг другу, не потому что они одинаковые, а потому что они разные, как части одного механизма, который работает только тогда, когда все части на месте.

На пятый день Лёшка начал настройку. Это была самая тонкая часть работы: нужно было соединить узор с кристаллом, пропустить искру через все слои, выверить резонанс. Он сидел над усилителем часами, закрыв глаза, и чувствовал, как искра течёт через пальцы, и как мифрил отзывается, и как что-то внутри амулета начинает гудеть — низко, ровно, как далёкий гром.

Торбьорн сидел рядом и следил. Иногда он говорил: «Чуть выше», или «Держи ровнее», или «Не дави». Лёшка слушал и делал, потому что уже давно понял, что Торбьорн знает, о чём говорит, и что его советы — не просто слова. Он чувствовал это по тому, как менялся гул, когда он слушался, и как сбивался, когда не слушался.

На шестой день Лёшка закончил настройку. Он отложил инструменты и вытер руки о фартук. Усилитель лежал на верстаке — размером с ладонь, тяжёлый, как булыжник, с радужными разводами на мифриле и едва заметным свечением внутри. Он был красивый. Лёшка не часто думал о своих работах «красивый», но этот усилитель был именно красивым, может, потому что в него ушло столько сил, а может, потому что он был сделан не для себя, а для других.

— Готово? — спросил Торбьорн.

— Готово, — сказал Лёшка.

— Тогда активируй, и посмотрим, что получилось.

Лёшка взял усилитель в руки и активировал. Мифрил засветился — сначала слабо, потом ярче, потом ещё ярче, и в мастерской стало светло, как днём. Торбьорн зажмурился и отвернулся, а Брок ахнул и сделал шаг назад. Свет был не просто ярким, он был живым — он пульсировал, как сердце, и от него шло тепло, как от печки.

— Работает, — сказал Лёшка, и голос у него дрогнул, потому что он сам не ожидал, что получится так.

— Работает, — подтвердил Торбьорн, но в его голосе не было радости. — Только теперь его нужно испытать, и не здесь, потому что здесь слишком много людей и слишком много ушей. Мы пойдём в горы, туда, где нет посторонних глаз.

— Когда? — спросил Лёшка.

— Завтра, если погода позволит, а сегодня отдыхай.

Лёшка не мог отдыхать. Он ходил по мастерской, как зверь в клетке, и вертел усилитель в руках, и смотрел на него, и не мог поверить, что это он сделал. Он думал о Пашке, о том, что завтра, может быть, он увидит его снова, и сердце у него билось быстрее, чем обычно, и он не мог найти себе места.

Брок заметил это и подошёл к нему.

— Ты волнуешься, — сказал он.

— Есть немного.

— Это нормально, потому что я бы тоже волновался, но ты не думай о плохом, а думай о том, что завтра ты его увидишь, и тогда всё будет хорошо.

— А если не увижу?

— Тогда увидишь в следующий раз, или через раз, но главное — не останавливаться, потому что ты сам так говорил.

Лёшка кивнул и попытался успокоиться. Он сел на кровать и закрыл глаза, и стал вспоминать Пашку — его лицо, его голос, его смех. Он вспоминал, как они вместе работали в мастерской, и как Пашка спорил с ним о температуре паяльника, и как он всегда забывал закрыть банку с флюсом, и как Лёшка ругался, а Пашка говорил, что это Борман открыл, хотя Борман был кот и никогда не трогал банки. Он вспоминал всё это и чувствовал, как напряжение уходит, и как внутри становится теплее.

Утром следующего дня они вышли из Тар-Дара, когда солнца только поднялись над горами. Торбьорн шёл впереди, потому что знал дорогу, Лёшка за ним, а Брок замыкал, потому что он всегда замыкал, когда шли в горы. Они поднимались на перевал, который Торбьорн знал с молодости, и тропа была узкая, каменистая, и ветер дул с такой силой, что приходилось наклоняться вперёд, чтобы не упасть. Лёшка чувствовал, как холод пробирается под куртку, и жалел, что не взял ничего потеплее.

— Долго ещё? — спросил он, когда они прошли уже больше часа.

— Ещё немного, потому что я знаю это место, и там есть площадка, закрытая от ветра, и никто нас там не увидит.

Они шли ещё минут двадцать, и наконец тропа вывела их на небольшую площадку, окружённую скалами. Ветер здесь стих, как будто горы его не пускали, и снег лежал нетронутый, белый, с редкими следами птиц. Торбьорн остановился и огляделся.

— Здесь, — сказал он. — Дальше идти некуда, потому что тут нас никто не увидит, и сигнал не дойдёт до города.

Лёшка достал усилитель и положил его на плоский камень, который торчал из снега. Потом достал амулет, настроенный на Пашку, тот самый, который он сделал ещё в начале, и положил его рядом. Торбьорн и Брок отошли на несколько шагов, чтобы не мешать.

Лёшка закрыл глаза и сосредоточился. Он вспомнил Пашку — его лицо, его голос, его привычку поправлять очки, его дурацкие браслеты, его смех, его запах, его всё. Он вложил в искру всё, что у него было, и активировал усилитель.

Сначала ничего не произошло. Потом мифрил засветился, и свет стал расти, и Лёшка почувствовал, как усилитель тянет из него искру, много искры, больше, чем он ожидал. В ушах загудело, и он услышал низкий, мощный звук, как будто где-то далеко ударили в колокол. А потом — вспышка.

Лёшка увидел Пашку. Не так, как раньше — обрывками, секундами, — а полноценно, как будто смотрел в окно. Пашка сидел в странной комнате, где стены были гладкие и белые, с панелями и индикаторами, которые мигали в каком-то своём ритме. На столе лежали приборы, блестящие и непонятные. За спиной Пашки был иллюминатор, и в нём виднелись звёзды — далёкие, холодные, чужие. Пашка не был один: рядом с ним стоял человек в странной одежде, с эмблемой на груди, и они о чём-то разговаривали.

Лёшка хотел позвать Пашку, но связь оборвалась. Усилитель перегрелся и погас. Лёшка сидел на снегу и смотрел в пустоту, и сердце у него колотилось где-то в горле.

— Ну что? — спросил Торбьорн, подходя ближе.

— Я его видел, — сказал Лёшка. — Он не в Пустоте, потому что он на космическом корабле, в будущем, на тысячу лет вперёд.

Торбьорн молчал. Он не понимал, что такое космический корабль, но он понимал другое: Пашку будет невероятно трудно достать, потому что он не в другом мире, он в другом времени.

— Так вот что такое Пустота, — сказал Лёшка. — Это не место, а время.

Они вернулись в Тар-Дар к вечеру. Лёшка не разговаривал, и Торбьорн не разговаривал, и даже Брок молчал, потому что понимал, что сейчас не время для слов. Лёшка думал о Пашке, о том, как он сидит в своей белой комнате и чинит плату, и как он поправляет очки, и как он улыбается, и как он, наверное, не знает, что Лёшка его ищет. И Лёшка поклялся, что найдёт его, даже если для этого придётся пробиться через время.

Глава 17

Испытание в горах

Они вышли из Тар-Дара рано утром, когда оба солнца только поднялись над горами и их свет был ещё бледным и розоватым, как будто солнца тоже не выспались и не хотели вставать. Улицы города были почти пусты, потому что гномы встают рано, но не настолько рано, чтобы гулять в такую рань, и только где-то вдалеке стучал молот, и этот звук разносился в утренней тишине гулко и одиноко, как будто кто-то один во всём городе не спал и работал. Лёшка шёл и чувствовал, как холод пробирается под куртку, и думал о том, что надо было надеть что-то потеплее, потому что в горах всегда холоднее, чем в городе, а они шли именно в горы.

Торбьорн шагал впереди уверенно, как человек, который ходил этой дорогой много раз и знает каждый камень, каждый поворот и каждую трещину. Он был в старом кожаном плаще, который, казалось, помнил ещё его деда, и в тяжёлых ботинках, подбитых металлом, и от него пахло углём и окалиной, как всегда. Брок шёл за Лёшкой и молчал, потому что понимал, что сейчас не время для разговоров, и Лёшка был ему за это благодарен, потому что ему не хотелось говорить, а хотелось просто идти и думать о том, что будет, когда они доберутся до перевала.

Дорога поднималась в гору, и с каждым шагом воздух становился холоднее и разреженнее. Лёшка дышал глубже, но всё равно чувствовал, как не хватает воздуха, и вспомнил про порошок тамериума, который дал ему Торбьорн ещё перед первым походом в храм. Он достал мешочек из кармана, взял щепотку и положил под язык, и было горько, но через минуту дышать стало легче.

— Далеко ещё? — спросил Лёшка, когда они прошли уже больше часа.

— Ещё немного, потому что я знаю это место, и там есть площадка, закрытая от ветра скалами, где нас никто не увидит, и сигнал не дойдёт до города, — ответил Торбьорн, не оборачиваясь.

— А если сигнал всё-таки дойдёт до города, и кто-то придёт на него?

— Тогда мы узнаем об этом первыми, потому что если кто-то придёт на сигнал, он придёт с той стороны, а мы будем видеть дорогу и успеем спрятаться или уйти.

Лёшка кивнул и пошёл дальше. Тропа петляла между валунами, и ветер дул с такой силой, что приходилось наклоняться вперёд, чтобы не упасть. Снег хрустел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, потому что даже ветер здесь, на высоте, казался беззвучным. Лёшка чувствовал, как холод пробирается под куртку, и жалел, что не взял ничего потеплее, и думал о том, что надо было попросить у Торбьорна запасной плащ, но было поздно.

Они шли ещё минут двадцать, и наконец тропа вывела их на небольшую площадку, окружённую скалами. Ветер здесь стих, как будто горы его не пускали, и снег лежал нетронутый, белый, с редкими следами птиц. Торбьорн остановился и огляделся.

— Здесь, потому что дальше идти некуда, и тут нас никто не увидит, и сигнал не дойдёт до города.

Лёшка достал усилитель и положил его на плоский камень, который торчал из снега. Камень был холодный, покрытый изморозью, и усилитель на нём смотрелся как что-то чужеродное, как кусок другого мира. Потом Лёшка достал амулет, настроенный на Пашку, тот самый, который он сделал ещё в начале, и положил его рядом. Торбьорн и Брок отошли на несколько шагов, чтобы не мешать.

Лёшка закрыл глаза и сосредоточился. Он вспомнил Пашку — его лицо, его голос, его привычку поправлять очки, его дурацкие браслеты, его смех, его запах, его всё. Он вложил в искру всё, что у него было, и активировал усилитель.

Сначала ничего не произошло. Потом мифрил засветился, и свет стал расти, и Лёшка почувствовал, как усилитель тянет из него искру, много искры, больше, чем он ожидал. В ушах загудело, и он услышал низкий, мощный звук, как будто где-то далеко ударили в колокол. А потом — вспышка.

Лёшка увидел Пашку, но не так, как раньше, когда всё было обрывками и секундами, а полноценно, как будто смотрел в окно. Пашка сидел в странной комнате, где стены были гладкие и белые, с панелями и индикаторами, которые мигали в каком-то своём ритме. На столе лежали приборы, блестящие и непонятные. За спиной Пашки был иллюминатор, и в нём виднелись звёзды — далёкие, холодные, чужие. Пашка не был один: рядом с ним стоял человек в странной одежде, с эмблемой на груди, и они о чём-то разговаривали.

Лёшка хотел позвать Пашку, но связь оборвалась. Усилитель перегрелся и погас. Лёшка сидел на снегу и смотрел в пустоту, и сердце у него колотилось где-то в горле.

— Ну что, ты его увидел? — спросил Торбьорн, подходя ближе.

— Я его видел, и он не в Пустоте, потому что он на космическом корабле, в будущем, на тысячу лет вперёд.

Торбьорн молчал, потому что он не понимал, что такое космический корабль, но он понимал другое: Пашку будет невероятно трудно достать, потому что он не в другом мире, а в другом времени.

— Так вот что такое Пустота, потому что это не место, а время.

Они вернулись в Тар-Дар к вечеру. Лёшка не разговаривал, и Торбьорн не разговаривал, и даже Брок молчал, потому что понимал, что сейчас не время для слов. Лёшка думал о Пашке, о том, как он сидит в своей белой комнате и чинит плату, и как он поправляет очки, и как он улыбается, и как он, наверное, не знает, что Лёшка его ищет. И Лёшка поклялся, что найдёт его, даже если для этого придётся пробиться через время.

Когда они вернулись в мастерскую, Торбьорн первым делом затопил печь, потому что на улице уже темнело и в мастерской стало холодно. Он поставил чайник и достал кружки, и Лёшка сел за стол, потому что ноги у него подкашивались от усталости. Брок ушёл к себе, сказал, что хочет полежать, и Лёшка понял, что он просто не хочет мешать разговору, который должен был состояться.

— Рассказывай всё, что видел, и всё, что понял, и не торопись, потому что нам нужно понять, что делать дальше, — сказал Торбьорн, когда чай был готов.

Лёшка отхлебнул чай, который был горячий, с травами, и от него шло тепло, которое постепенно разливалось по всему телу. Он поставил кружку и начал рассказывать.

— Сначала был свет, яркий, как будто вспышка, а потом я увидел комнату, где стены гладкие и белые, но это не Пустота, потому что Пустота — это просто белое ничто, а здесь были стены, настоящие стены, с панелями и индикаторами, которые мигали, и я не понимал, что это значит, но они мигали не просто так. За спиной Пашки было окно, круглое и большое, и в нём были звёзды, но не такие, как у нас, а другие, далёкие и холодные, как будто они очень старые.

— Звёзды, значит, он действительно далеко, дальше, чем мы можем себе представить, — повторил Торбьорн.

— И он был не один, потому что рядом с ним стоял человек в странной одежде, с эмблемой на груди, и они разговаривали, и я не слышал слов, но видел, что они разговаривают, как будто Пашка там не пленник, а просто работает или живёт, и я не знаю, как это понимать.

— Это хорошо, потому что если он не пленник, значит, у него есть свобода, может, не полная, но есть, а если есть свобода, значит, есть и возможность вернуться.

— Ты правда так думаешь?

— Я думаю, что если человек не в клетке, то у него всегда есть шанс, а Пашка, судя по тому, что ты рассказываешь, не в клетке, потому что он в комнате, с окном, с человеком, который с ним разговаривает, и это не тюрьма, а что-то другое.

Лёшка кивнул, потому что он хотел верить в это, и ему нужно было во что-то верить, потому что иначе он бы сошёл с ума.

— И ещё я понял, что Пустота — это не место, а время, потому что когда Ник говорил, что Пашка в Пустоте, он имел в виду, что Пашка в другом времени, не в другом мире, а в другом времени, и это меняет всё.

— Почему это меняет всё?

— Потому что другой мир можно найти, потому что можно открыть окно, можно пройти через него, можно найти дорогу, а другое время — это сложнее, потому что это не пространство, а время, и его нельзя потрогать, и его нельзя пройти, и его можно только переждать или пробить.

— И как его пробить?

— Я не знаю, но я узнаю, потому что я не могу сидеть и ждать, пока Пашка состарится на своём корабле.

Торбьорн долго молчал, и он смотрел в свою кружку, и на его лице было выражение, которое Лёшка не мог прочитать. Может, он думал о чём-то своём, а может, он вспоминал своего ученика, который исчез, а может, он просто устал.

— Знаешь, что я тебе скажу, потому что я не знаю, как пробить время, и я не знаю, как дотянуться до будущего, и я вообще не понимаю, что такое космический корабль и как он может летать между звёздами, и почему твой друг там оказался, но я знаю одно: если ты будешь искать, ты найдёшь, может, не сразу, может, через год, может, через десять лет, но ты найдёшь, потому что ты упрямый, и упрямее, чем мой дед, а мой дед, говорят, был самым упрямым гномом в Тар-Даре.

Лёшка слабо улыбнулся, но это была не та улыбка, которая бывает, когда всё хорошо, а улыбка человека, который устал, но не сдался, улыбка, которая говорила, что он ещё здесь, что он ещё дышит и что он ещё идёт.

— Спасибо, потому что мне это было нужно.

— Не за что, а теперь иди спать, потому что завтра будем думать, что делать дальше, но не сегодня, потому что сегодня ты заслужил отдых.

Лёшка лёг, но сон не шёл, и он лежал и смотрел в потолок, и в голове у него крутились мысли, одна за другой, без остановки. Пашка на корабле. Пашка в будущем. Пашка смотрит на звёзды. Пашка не знает, что его ищут. Пашка ждёт.

А где-то там, в межмирье, Борман шёл по тонкой нити, и его мурлыканье разносилось по мирам, и Лёшка слышал его, тихо, на границе слышимости, но слышал, и это значило, что он не один, что кто-то ещё идёт, что кто-то ещё ищет и что кто-то ещё не сдался.

Утром следующего дня Лёшка проснулся от того, что Брок тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел, что Брок стоит над ним с взволнованным лицом.

— Вставай, потому что там Торбьорн что-то нашёл в дедовых записях, и это может быть важно.

Лёшка сел на кровати и потёр глаза, потому что голова была тяжёлая, как после долгого сна, хотя спал он всего несколько часов. Он встал, натянул куртку и пошёл за Броком на кухню.

Торбьорн сидел за столом, и перед ним лежал старый свиток, весь покрытый символами и схемами. Он поднял голову, когда Лёшка вошёл, и в его глазах было что-то, чего Лёшка раньше не видел, что-то похожее на надежду.

— Смотри, потому что вот здесь, в дедовых записях о временных разрывах, он писал, что время — это не линия, а сеть, и в этой сети есть узлы, места, где время пересекается само с собой, и если найти такой узел, можно попасть в другое время, не в другое место, а в другое время.

— И где эти узлы?

— Вот здесь написано, что ключ лежит в Запретных Горах, и это то самое место, которое мы видели на карте, то самое, где, по слухам, живёт Магистр.

Лёшка замер, потому что Запретные Горы, Магистр и ключ — всё сходилось, и всё вело туда.

— Значит, нам нужно идти в Запретные Горы.

— Значит, нужно, но сначала — подготовка, и на этот раз я не отпущу вас без неё, потому что мы будем готовиться столько, сколько нужно, неделю, две, месяц, пока не будем уверены, что готовы.

Лёшка кивнул, потому что он был согласен, потому что он не хотел умирать, а хотел найти Пашку, и для этого ему нужно было выжить.

Они сели за стол и начали разбирать дедовы записи. Торбьорн читал вслух, а Лёшка и Брок слушали, и постепенно перед ними вырисовывалась картина, которая была одновременно пугающей и захватывающей. Время — это сеть. В ней есть узлы. В этих узлах время пересекается. И если найти такой узел, можно попасть в другое время. Но узлы охраняются, и не все, кто пытался до них добраться, возвращались.

— Здесь ещё что-то написано, потому что «тот, кто ищет не для себя, получит искомое», и это уже знакомые слова, которые мы слышали в эльфийском озере, и в Зале Хранителей, и в окне Мазга.

— Это как пароль, как будто все эти места связаны и как будто они — части одной сети.

— Может, так и есть, потому что, может, все окна и двери — это части одной системы, и ключ — это не просто артефакт, а что-то другое, что-то, что ты уже носишь в себе.

— Моя искра?

— Возможно, а возможно — твоя связь с друзьями, то, что ты их ищешь не для себя, а для них, то, что ты не хочешь власти или богатства, а просто хочешь вернуть их домой, и это, может быть, и есть ключ.

Лёшка задумался, потому что слова Торбьорна звучали странно, но в них была правда, потому что он действительно не искал власти и не искал славы, а просто хотел, чтобы его друзья были рядом, чтобы Пашка снова спорил с ним о припое, чтобы Вера снова сидела у верстака и смотрела, как он работает, чтобы Лена снова рисовала в своём блокноте, чтобы Борман снова спал на подоконнике, и больше ничего.

— Я хочу попробовать, потому что Запретные Горы и ключ — если он поможет открыть окно и вытащить Пашку, я должен попробовать.

— Попробуешь, но не сейчас, потому что сейчас тебе нужно отдохнуть, потому что ты две недели провёл в дороге, почти не спал и нервничал, так что отдохни пару дней, а потом пойдёте.

— Втроём?

— Втроём, потому что я с вами, потому что хватит уже отсиживаться в мастерской, пока вы рискуете жизнью, потому что я старый, но не бесполезный, и у меня есть должок перед этим миром, за Рема и за себя.

Лёшка кивнул, потому что он не стал спорить, потому что с Торбьорном было спокойнее, потому что старый гном знал то, чего не знал никто другой, и если они пойдут в Запретные Горы, его опыт может пригодиться.

А пока можно было просто сидеть и пить чай, смотреть, как за окном садятся два солнца, слушать, как Брок играет на флейте, и знать, что Пашка жив, что он на корабле, что он смотрит на звёзды, и что Лёшка до него доберётся рано или поздно, обязательно.

Глава 18

Библиотека Тар-Дара

На следующее утро они вышли из мастерской, когда верхушки гор только начали светлеть, а в ущельях ещё лежали густые тени, и воздух был таким холодным и сырым, что Лёшка пожалел, что не взял вторую пару носков. Улицы Тар-Дара ещё спали. Не было слышно привычного стука молотов, не кричали торговцы, которые обычно развозили на скрипучих телегах хлеб и козий сыр, и только где-то далеко, у самых ворот, лаяла собака, и этот лай разносился в утренней тишине гулко и одиноко, как будто она одна не спала во всём городе.

Торбьорн шагал рядом, и его тяжёлые сапоги гулко стучали по брусчатке, нарушая утреннюю тишину. Он не был похож на человека, идущего на прогулку, потому что его лицо, обычно добродушное, сейчас было сосредоточенным и суровым, как бывает у людей, которые знают, что впереди трудное дело и что расслабляться нельзя.

— В библиотеку нельзя ввалиться с шумом, как на рынок, потому что там свои законы, — сказал он, глядя себе под ноги. — И нельзя прийти с пустыми руками, как на площадь, потому что там это не принято. Хальвар — старый пень, но пень с корнями, потому что он не любит чужаков, и он не любит тех, кто приходит поглазеть или убить время, но он до дрожи в коленях уважает тех, кто приходит за знанием.

Торбьорн помолчал, перешагивая через лужу, подёрнутую утренним ледком.

— Я знаю его с тех пор, когда мы оба были молоды и черны от сажи, потому что мы вместе тянули жилы в кузнице старого Борга, и потому что Хальвар тогда и взял в руки первый свиток, и обжёг пальцы о раскалённый металл, и решил, что огонь лучше держать в камине, а не в горне. Если я замолвлю слово, он не спустит нас с лестницы в первую же минуту, и он даст нам час, а может, и два, но не больше, потому что Хальвар бережёт своё время так же ревностно, как дракон бережёт золото.

Брок, шедший впереди, на этих словах заметно выпрямил спину, и его плечи, обычно чуть ссутуленные от работы за верстаком, развернулись, и он замедлил шаг, давая им догнать себя, и обернулся, и в его глазах появился тот особый блеск, который Лёшка видел у себя самого, когда пальцы начинали чувствовать металл.

— Это моя территория, потому что я знаю, как там дышат камни, и я знаю, как пахнет старая бумага перед тем, как пойдёт плесенью, и Торбьорн прав насчёт Хальвара, но он не прав в одном, потому что знания не только передаются из рук в руки, но и спят в бумаге, и я умею их будить.

Он говорил это без хвастовства, просто констатируя факт, потому что для Брока, племянника Торбьорна и подмастерья, библиотека была не просто зданием, а единственным местом, где его не считали просто руками, и где его тихая страсть к каталогам и языкам имела вес.

— Лёшка, потому что ты смотришь на амулет и видишь, как он должен лечь в руку, а я смотрю на стеллаж и вижу, как информация должна лечь в голову, и без меня вы там заблудитесь, потому что это лабиринт, который строили безумцы.

Лёшка только кивнул, потому что он доверял Броку, и потому что здесь, в этом каменном городе, он вообще привык доверять другим больше, чем привык на Земле.

Библиотека Тар-Дара пряталась в самом сердце города, но найти её по шуму или вывеске было невозможно, потому что они свернули в узкий, заросший мхом проулок между двумя монолитными зданиями, и Торбьорн подошёл к глухой серой стене, и провёл по ней мозолистой ладонью, и надавил на ничем не примечательный камень, и раздался глухой щелчок, и часть стены ушла внутрь, открывая низкий, тёмный проём. Никакой ручки, никакой двери, а просто чёрная дыра, пахнущая пылью веков.

Брок шагнул первым, и он толкнул тяжёлую створку, и она подалась с мучительным, протяжным скрипом, от которого у Лёшки заныли зубы, и звук ударился о каменные стены узкого коридора, и медленно, неохотно пополз вниз, в темноту, словно нехотя будя спящее здание.

Лёшка шагнул следом, и его тут же окатило холодом, но это был не свежий утренний холод улицы, потому что воздух здесь был плотным и спрессованным, и он пах сухой пылью, застарелым воском, кисловатой кожей переплётов и чем-то ещё, минеральным и каменным, как запах глубокого подвала, который не открывали со времён сотворения мира. Этот воздух, казалось, стоял здесь неподвижно сотни лет, и Лёшка сделал вдох, и пыль моментально запершила в горле, и он понял, что этот запах теперь будет преследовать его повсюду, и что он въестся в волосы и одежду, и что от него не избавиться, пока они не выйдут отсюда.

Они начали спускаться, но это была не лестница в привычном понимании, а скорее длинный пандус, вырубленный прямо в теле скалы, и камень под ногами был истёрт до идеальной гладкости миллионами подошв, и с каждым шагом вниз дневной свет за их спинами сужался, превращаясь в тусклую полоску, а потом и вовсе исчез, и стало темно, и Лёшка уже открыл рот, чтобы спросить про факелы, как коридор резко расширился.

И Лёшка задохнулся, потому что слово «огромное» не подходило, и потому что это была пещера, целый подземный собор, вырубленный в базальте, и свод терялся где-то в абсолютной темноте на высоте десятков метров, но главным были стеллажи, потому что они не стояли на полу, а росли из него, каменные исполины, вырезанные прямо из скалы, и они уходили вверх ярусами, ярусами, ярусами, и они изгибались, образуя спиральные галереи, которые, казалось, нарушали законы физики.

Верхние полки скрывались во мраке, и там не было факелов, потому что вместо них, прямо в воздухе, на высоте птичьего полёта, висели тусклые золотистые огоньки, светящиеся споры или магические светляки, пойманные в стекло, и их света не хватало, чтобы разогнать тьму, и он лишь подчёркивал её, очерчивая границы бесконечности, и от этого зрелища у Лёшки закружилась голова, потому что казалось, что если идти между этими стеллажами достаточно долго, можно дойти до края мира, и казалось, что здесь, в этой темноте, спрессованы не просто книги, а само время.

Пахло так, что перехватывало дыхание, потому что тяжёлый, сладковатый дух тлена, сухой, мёртвый запах старого пергамента, который пил влагу из лёгких, и резкий, церковный запах плавленого воска, и этот коктейль оседал в альвеолах, и Лёшка почувствовал, как начинает тяжелеть голова, и он понял, что привыкнуть к этому невозможно, и что с этим можно было только смириться.

В центре зала, прямо под самым большим сгустком света, стоял массивный дубовый стол, и он выглядел чужеродно на фоне холодного камня, потому что был живым, тёплым, потемневшим от времени, и за ним сидел гном, и Лёшка сначала подумал, что это статуя, поставленная здесь для антуража, потому что гном был настолько старым, что его кожа напоминала пергамент, натянутый на гранит, и он не сидел за столом, а из него вырастал, и казалось, что если провести по его каменной тунике рукой, можно нащупать прожилки слюды.

У него была борода, но не просто длинная, а бесконечная, седая, густая, она лежала на столе огромным сугробом и была заплетена в одну толстую, как корабельный канат, косу, конец которой уходил куда-то под стол, и на кончике косы тускло поблёскивал медный наконечник, и на носу гнома сидели очки с линзами толщиной с донышко пивной кружки, из-за чего его глаза казались огромными, печальными и глубокими, как два колодца. Он читал.

Когда они вошли, он не поднял головы, и только когда Брок предательски громко сглотнул, гном медленно, с кряхтением, оторвал взгляд от страницы, и он посмотрел на Торбьорна, и потом на Брока, и его взгляд задержался на Лёшке, и тому показалось, что на него навели тяжёлый арбалет, потому что взгляд был абсолютно трезвым, лишённым старческой мути, и Хальвар видел всё.

— Торбьорн, потому что я знал, что ты придёшь, и я знал это ещё вчера, когда почувствовал сквозняк из вентиляционной шахты, потому что ты всегда хлопаешь дверью мастерской слишком сильно, и я знал, что ты приведёшь мальчишку-артефактора, потому что запах горелой канифоли и озона тянется за ним по улицам, как шлейф, и я знал, что ты приведёшь своего племянника, потому что об этом уже третий день кудахчут кумушки на рынке, и весь город говорит, Торбьорн, потому что город всегда говорит.

Гном медленно снял очки и положил их на книгу.

— Я слышал, как ты спрашиваешь о временных разрывах, и ты спрашиваешь громко, Торбьорн, потому что ты спрашиваешь так, как будто бьёшь молотом по наковальне, и в камне всё слышно, и я знаю, что ты не отступишься, потому что ты упрямый, как старый баран, и это единственное, за что я тебя до сих пор терплю.

Торбьорн шагнул вперёд и коротко, по-мужски, обнял гнома, похлопав его по каменному плечу.

— Хальвар, потому что ты всё такой же ядовитый, и потому что мы пришли не языком чесать, а за помощью, потому что нам нужно найти всё, что у вас есть о времени, и о ключах, потому что мы не знаем, где искать, и потому что мы слепы в твоём лабиринте.

— Помогу, потому что ты единственный кузнец в этом городе, который до сих пор чинит мне петли на калитке, не требуя платы, и потому что я вижу искру в твоём ученике, потому что он не просто ремесленник, а видит структуру, и я помогу, потому что твой племянник…

Хальвар перевёл взгляд на Брока.

— Подойди.

Брок, обычно бойкий, подошёл на ватных ногах, и гном взял его лицо в свои сухие, холодные ладони, похожие на птичьи лапы, и заставил посмотреть себе в глаза.

— Ты ищешь друга, потому что я вижу это по тому, как дрожат твои веки, и я слышал, как ты шептал его имя в вентиляцию, когда думал, что один, и ты не отступишься, потому что я знаю этот взгляд, и я сам похоронил брата в Северных копях и искал его имя в списках погибших три года, пока не поседел, и ты найдёшь его, если не сломаешься.

— Я иногда сомневаюсь, потому что сколько можно биться в стену?

— Ты не сломаешься, потому что у тебя слишком крепкая шея, и потому что у тебя есть цель, а цель — это лучший корсет для слабого позвоночника, и иди за мной.

Он повёл их вглубь лабиринта, и Лёшка шёл, задрав голову, и корешки книг здесь были не из картона, а из кожи, дерева, металла, и некоторые обложки были усыпаны тусклыми камнями, и тысячи, десятки тысяч томов, и многие были написаны на древнегномьем, угловатая, рубленая вязь, похожая на чертежи механизмов, и Лёшка не понимал ни буквы, и без Брока он был бы здесь просто туристом, бесполезным и слепым, и он вдруг с пронзительной ясностью осознал, что Брок здесь не подмастерье, а ключ, единственный переводчик с языка мёртвых на язык живых.

— Здесь, потому что это раздел истории, и здесь хранятся свитки из закрытых Нижних шахт, то, что не решились сжечь, и здесь есть записи о разрывах, и о ключах, и о Зале Хранителей.

Он указал на ряд полок, уходящий в темноту.

— Только будьте осторожны, потому что этим свиткам больше тысячи лет, и они рассыпаются от одного только взгляда, и если вы порвёте волокно, то информация исчезнет, и она просто испарится из этого мира навсегда, и поэтому дышите через раз, и руки держите за спиной, пока я не разрешу.

С этими словами Хальвар развернулся и медленно, шаркая ногами, побрёл обратно к своему столу, оставив их наедине с вечностью.

Лёшка и Брок переглянулись.

— Руки за спиной, потому что это правило, которое нельзя нарушать.

Брок первым осторожно, двумя пальцами, потянул за кожаный шнурок, стягивающий первый свиток.

Работа превратилась в пытку, потому что это было не чтение, а археология, и свитки были хрупкими, как сухие листья, и Брок работал хирургическими щипцами, которые достал из своей сумки, и он разворачивал пергамент на специальной наклонной доске буквально по миллиметру, и буквы выцвели до состояния призраков, и некоторые строки были стёрты в труху.

Торбьорн честно пытался помогать, и он принёс им тяжёлые медные подсвечники, чтобы изменить угол падения света, но через полчаса не выдержал.

— Я не книжный гном, потому что от этого песка у меня чешутся лёгкие.

Он отошёл в угол, где стояли глубокие кожаные кресла, предназначенные для учёных, и через десять минут оттуда уже доносилось его мерное, густое сопение, и старый кузнец уснул, убаюканный тишиной.

Лёшка и Брок остались вдвоём, и они работали весь день, и они не обедали, и они забыли о времени, и Лёшка дышал через раз, как велел Хальвар, и он подавал Броку инструменты, и подсвечивал фонарём тёмные участки, и когда Брок находил понятное слово, Лёшка лихорадочно записывал его в блокнот грифельным карандашом, и к вечеру пальцы у них почернели от пыли, а в горле пересохло, и они нашли три упоминания о разрывах и одну смутную гравюру, похожую на лопнувшую струну, и ничего конкретного.

Они вышли из библиотеки, когда светящиеся огоньки под потолком начали медленно тускнеть, и на улице уже зажглись первые магические фонари, и они чувствовали себя так, словно вернулись с того света, из тихого, пыльного чистилища в живой, шумный мир, и они были разочарованы, но не сломлены, и они знали, что придут завтра.

На второй день они сменили тактику, и Брок зарылся в каталоги, тяжёлые деревянные ящики с выдвижными лотками, заполненными картами, и он водил пальцем по строчкам, бормоча себе под нос названия на мёртвом языке.

— Вот, потому что смотри, и это «Эхо спящих корней», том четвёртый.

Этот свиток был другим, потому что он был написан на пергаменте, но чернила не выцвели, и Брок начал читать, переводя прямо с листа, и Лёшка, слушая его, чувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Время — это не линия, Лёш, потому что это не река, а сеть, паутина, и в этой сети есть узлы, места, где нити пересекаются сами с собой, и если найти такой узел, можно шагнуть не вперёд, а вбок, в другое плетение, в другое время.

— Они охраняются, потому что там дальше сказано, что не все, кто пытался до них добраться, возвращались, и что время защищается.

На третий день поисков, когда глаза уже начали слезиться от напряжения, Брок нашёл его, и свиток лежал в самом низу, в отдельном деревянном пенале, и когда Брок открыл его, в воздух поднялось облачко пыли, пахнущее озоном и грозой, и Брок коснулся края пергамента, и тот хрустнул, как тонкий лёд.

— Он умирает, потому что он рассыпается от контакта с воздухом.

Он действовал молниеносно, и развернул свиток на доске, прижав края специальными грузиками, и текст был написан странными, светящимися в темноте символами.

— Я знаю этот диалект, потому что это язык Первых, и слушай.

Он начал читать, и его голос стал чужим, металлическим, отражающимся от стен пещеры:

— «…о хроноразрывах, потому что это раны на теле мира, где время течёт вспять или стоит на месте, и древние маги умели создавать такие разрывы искусственно, используя Камень-Ключ, но формула утеряна, и эта часть свитка уничтожена, и есть только указание, что ключ лежит в Запретных Горах, там, где спит Память Мира…»

Брок замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как тяжело, с присвистом, дышит Торбьорн в своём кресле.

Лёшка почувствовал, как пол уходит из-под ног, и ему пришлось опереться рукой о каменную полку, чтобы не упасть, потому что Запретные Горы, снова, опять, и карта, которую они нашли в башне Магистра, и сон Пашки, и всё сходилось в одну точку, как лучи света, пропущенные через линзу.

— Это оно, потому что это то самое место, и там ключ, и там Магистр, и там все ответы.

— Похоже на то, потому что всё сходится, Лёш, и все дороги, которые мы считали случайными, вели сюда.

— Значит, нам туда, потому что мы не можем больше искать, и мы должны действовать, и если мы не пойдём сейчас, мы не пойдём никогда, и он там сгниёт.

Они аккуратно, почти не дыша, свернули свиток и убрали его в герметичный тубус, и подошли к столу Хальвара, и гном, как оказалось, не спал, потому что он сидел в темноте, положив руки на подлокотники, и ждал их.

Он посмотрел на тубус в руках Лёшки, и потом на их лица, и медленно, тяжело кивнул, так кивают палачу или капитану, уходящему в свой последний рейс.

— Запретные Горы — это не место для живых, потому что это кладбище гор, и Магистр — это не тот, с кем можно договориться за кружкой эля, а Ключ — это не просто кусок металла, который можно сунуть в карман, потому что это игла, которой сшивают раны мироздания, и помните, что вы идёте туда не за славой, а за другими, и только это имеет значение, а всё остальное — гордыня, которая убьёт вас быстрее обвала.

Лёшка молча кивнул, потому что слова здесь были лишними, и он развернулся и пошёл к выходу.

Когда тяжёлая дверь со скрипом закрылась за их спинами, отрезая их от тишины библиотеки, Лёшка с наслаждением вдохнул уличный воздух, и он показался ему сладким, как родниковая вода.

Небо над Тар-Даром было фиолетовым, и два солнца, большое оранжевое и маленькое белое, садились за пики, заливая снег на вершинах жидким золотом.

Лёшка стоял на ступенях и смотрел на этот чужой, невероятный закат, и он вдруг с абсолютной, пугающей ясностью понял, что это его последний вечер в Тар-Даре, и что завтра на рассвете они уйдут на север, и что он не знает, увидит ли он когда-нибудь снова эти фиолетовые небеса, эти каменные дома и спящего в кресле Торбьорна, и что он не знает, что ждёт его в тех проклятых горах, смерть, безумие или спасение.

Но он знал одно, потому что остановка означала предательство, и он не остановится, и он не может остановиться, потому что Пашка ждал его на корабле-призраке, и потому что Вера ждала его в Тар-Андоре, и потому что обещание, данное друзьям, — это единственная валюта, которая имеет цену в любой вселенной, и он собирался заплатить этот долг до последней капли крови.