Артефактор: Молодняк

Пролог

Касание за плечо вытянуло меня из сна.

— Ваше сиятельство, пора вставать. Вам сегодня нужно в академию.

Гришка стоял рядом с кроватью. Даже сквозь дымку сна было понятно, что встал он намного раньше. Как ему и полагается.

Я не без труда открыл глаза, взгляд упёрся в высокий белый потолок.

— Который час?

Мой всё ещё сонный и слегка сиплый голос резанул уши непривычной громкостью.

— Половина седьмого, Илья Александрович. Время подъёма.

Я сел. Медленно, нехотя, но сел.

— Завтрак ожидает вас, как обычно, в столовой. Ваш батюшка велели не задерживаться. Через десять минут — в столовой.

— Хорошо.

Я встал с кровати. Гришка взялся за мою постель. Я же пошёл в ванную. Нужно было умыться и подготовиться к завтраку. Гришка готовил полотенце и сменную одежду, в то же время парадная была готова ещё со вчерашнего вечера. Она висела в моей комнате, ожидая моего возвращения.

Непонятно было, к чему такая срочность. Почему отец пожелал такого точного времени? Ведь должна быть причина. Неужели моя поездка в академию наконец станет достаточным поводом, чтобы он составил мне компанию за завтраком? Если так, то сегодняшний день будет приправлен наставлениями отца. Я был не против. Отец многое пережил, и не уважать его советы было бы высшей глупостью, а дураков в нашем доме отродясь не водилось. Даже слуги грамотны, что вызывает вопросы у многих. Отец предпочитает не объясняться. Впрочем, объяснять тут и нечего — он попросту не терпит безграмотной речи в нашем доме. Это уже достаточный аргумент.

Пока я умывался, Гришка принёс полотенце, которым я поспешил воспользоваться.

— Ваше присутствие ожидается через пять минут, — напомнил слуга.

Я не ответил. Быстро переодевшись в домашнюю одежду, я спустился вниз.

Столовая встретила меня большим столом, за которым поместились бы и десять человек, однако сейчас сидел только отец. Множество блюд украшали его — каши, блины, мясо, разный хлеб, закуски. Слуги уже разливали кофе. Напиток дорогой, но сегодня и день соответствующий.

— Доброе утро, отец.

Я сел на соседний от него стул.

— Доброе утро, Илья. Ты вовремя, это радует. Сегодня особый день, ты ведь помнишь?

— Конечно, отец. Я помню.

Неужели он действительно думает, что я мог забыть… Не дай бог! Поступление в академию — это ведь цель всей моей жизни, которую активно поддерживает весь род Севолодских. Забыть о таком было бы безалаберно.

— В таком случае я должен поздравить тебя. Сегодня день, которого ждал без преувеличения весь род, и не только наш.

Отец сделал многозначительную паузу, давая мне осмыслить, о ком он говорит.

— Несмотря на это, ещё рано устраивать праздник. Тебе предстоит провести первый день. Само собой, успешно.

— Спасибо, отец.

Я ограничился этим. Сказать было больше нечего.

— Ты не выглядишь обеспокоенным. Это хорошо. Всегда нужно думать ясно. Ты и сам это знаешь.

— Да, отец, знаю.

Слуга налил кофе и мне. До сих пор я не притронулся ни к еде, ни к напиткам, ожидая, пока отец приступит к трапезе.

— Поскольку ты знаешь, что любая академия требует покупки учебных принадлежностей, я принял решение выделить тебе отдельную от карманных денег сумму. Её тебе позволено тратить только на необходимое для учёбы. Ясно?

— Да, отец. Спасибо. Я распоряжусь деньгами грамотно.

— Это я и хотел услышать.

Отец приступил к завтраку. Я последовал его примеру. Мои пальцы, казалось, были заморожены и совершенно отказывались слушаться. Проклятье. К счастью, мне удалось совладать с собой, сохранив лицо и манеры. Что со мной? Я потомственный артефактор из древнего знатного рода. Почему я беспокоюсь? Ведь у меня в крови умения и память рода. Я потомок тех, кто создавал великое, и меня точно ждёт то же самое. Я обязан идеально провести церемонию поступления. И я сделаю это.

Несмотря на, казалось, возросшую уверенность, моё тело отказывалось соглашаться с разумом. Руки продолжали не слушаться, а тревога нарастала. Понимание, что сегодняшний день начинает новый этап в моей жизни, не доставляло ожидаемого удовольствия.

Больше отец не сказал ни слова. Ни привычных указаний, ни наставлений. Сказать, что ему было всё равно, сложно, но у него явно были дела важнее. Намного важнее.

Завтрак был окончен, и я поднялся наверх. Семь часов. Значит, время ещё есть.

Рядом с висевшей формой на комоде меня ждал конверт. В нём, очевидно, были обсуждённые ранее деньги для покупки принадлежностей. Дворецкий, как обычно, сработал резво. Парадная форма была в идеальном состоянии — тёмно-синий китель с серебряными пуговицами и тёмные брюки были выглажены до идеала. Форма при этом была абсолютно новой, не считая примерки. Рубашка висела отдельно, как и лежавшие на стуле белые перчатки. Всё готово. Сапоги ждали в гардеробной. Нечего разнашивать их, ходя по дому. Вещь дорогая и должна выглядеть соответствующе. Нашивка рода на левой стороне груди кителя отсвечивала серебряными нитями — крупная голова сокола, смотревшая прямо на меня. В центре глаза сверкал небольшой драгоценный камень — день особенный, и форма должна соответствовать.

Для начала я занялся причёской. Не хватало ещё замарать бриолином форму. Заходя в ванную, я увидел, что Гришка уже поднёс фарфоровую баночку и расчёску. Открыв крышку, Гришка поставил баночку на тумбу и, следуя моему жесту, удалился. Я взял на пальцы немного помады, растёр в ладонях и распределил по волосам. Мягкий запах лимона наполнил воздух. Умыв руки, я убрал волосы назад, используя принесённую Гришкой расчёску. Готово. Оставив принадлежности, я вернулся в комнату. За мной уберут.

Форма села хорошо. Портные постарались на славу. Впрочем, им за это и уплачено. Сапоги Гришка спустил незадолго до того, как спустился я сам. По пути вниз я встретил дворецкого.

— Ефим, машина готова?

— Да, барин. Вас ожидают.

Обувшись в высокие чёрные сапоги, я наконец вышел из дома. Во дворе меня ожидала машина. Наручные часы подсказали время — половина восьмого. Времени для прибытия в Петербург должно было хватить, а далее необходимости возвращаться не будет — в городе меня ожидало жильё. Дорога предстояла долгая. Почти два часа беспрерывного пути по шоссе. Радовала компания шофёра. Отец не держит неграмотных в доме, потому мне, несомненно, будет что обсудить.

Сев в машину, я наконец выдохнул. Наступает новый этап. Этап, когда я стану артефактором.

Глава 1

— Мы прибыли, барин.

Машина стояла прямо напротив ворот академии. Арка с плитой величественных размеров — надписью «Петербургская Академия Артефакторики и Рунологии» — возвышалась над людьми у входа. Шофёр открыл дверь, и я вышел на свежий воздух. Затёкшие за время поездки ноги наконец получили столь желанную порцию движения и свободы.

Множество людей постоянным потоком проходило внутрь. Настолько много… Помимо аристократов, к моему удивлению, внутрь проходили и простолюдины. Ещё одним удивительным фактом было наличие большого количества девушек. Неужели их тоже допускают в академию? Здесь ведь учат в основном боевому применению. Чему же тогда учат их?

Поток всё увеличивался, потому я поспешил втиснуться в него. Не могу же я позволить себе опоздать на регистрацию.

Толпа прошла ворота и, пройдя двор, втиснулась в распахнутые двери парадного входа академии. Времени разглядеть её снаружи не было, но её кирпичный цвет врезался в память. Сделана она была явно не из кирпича — скорее из камня, покрытого пластинами, хотя и это спорный вопрос.

Поток остановился, образовав очередь. Наступило мучительное ожидание. Шум, что стоял в помещении, был невыносим — смесь смеха, разговоров, чьих-то перепалок и простого шума ходьбы. Где-то за мной компания прыснула смехом, явно глядя в мою сторону. Это они надо мной смеются? Хотя вряд ли. Справа от меня стоял кандидат на насмешки очевиднее — крайне толстый юноша в дорогом костюме, что был ему практически мал. Нашивки рода не было, зато знак купеческого клана красовался на обоих рукавах. Пот, можно сказать, ручьём лился по всему лицу, и он вытирал его всё теми же рукавами. Купеческий сынок. Жалкое зрелище. Конечно, я тоже был далеко не эталоном физической формы, но его состояние было непозволительным. Удивительно, что ему не требуются костыли.

То, что этот человек явно не достигнет успехов в рунологии, было очевидно. Он-то пишет вряд ли без труда, что уж говорить о работе с эфиром. Толстые пальцы не справятся с конспектами и управлением… или что там делают с эфиром? В общем, смеются не надо мной. Уже радует.

Очередь двигалась всё быстрее, и этому было объяснение — по непонятной мне причине часть тех, кто подходил на регистрацию, просто уводила охрана. Что вообще происходит? Я бы понял, если бы это были простолюдины, но ведь и аристократов выводили абсолютно спокойно. И ведь непонятно почему.

Попытки прислушаться к разговорам за стойкой регистрации не увенчались успехом. Вот дьявол. Вроде близко стою, а ничего не разобрать.

Очередь продолжала набирать скорость. Люди рядом со мной заметно беспокоились, видя, как людей выводят в сторону целыми группами после нескольких минут у стойки. Даже гам толпы, что ранее был наполнен позитивным предвкушением, стих, сменившись полушёпотом обсуждений.

Когда очередь дошла до протиснувшегося вперёд купеческого сынка, я наконец смог расслышать слова. Когда парень, подойдя к стойке, потянулся к карману, чтобы достать документы, мужчина за стойкой остановил его и взмахом руки приказал охране вывести и его.

Что это вообще было? А вдруг не пропустят и меня? Подходя к стойке, я старался не выдать нервного напряжения. Важно сохранить лицо. К моему счастью, мужчина за стойкой не сделал ни одного лишнего движения, позволив мне вытащить паспорт из кармана брюк и положить его на стол.

— Илья Александрович Севолодский. Верно?

— Да.

— Проходите далее по правому коридору.

Забрав паспорт, я двинулся в сторону коридора. Почему именно правый? А, вон несколько девушек прошли туда. Разделяют по полу. Всё ясно. Ну, значит, мы на разных курсах, ожидаемо.

Коридор оказался огромным, больше походил на зал. Величественные витражи на окнах окрашивали помещение в разные цвета, превращая идеально белый мрамор в живой холст. Золотые листья лозы обрамляли как оконные рамы, так и часть высокого потолка. Я и множество будущих студентов двигались вперёд, по всё не заканчивающемуся залу… Вернее коридору. Бог с ним, разницы не было.

Ещё один поворот направо привёл всех нас к гигантским дверям. Наконец-то. Кто-то из студентов уже хотел потянуть за золотые кольца, служившие ручками, но на дверях вспыхнули четыре золотых руны, и те исчезли в огне.

Пожалуй, говорить, что все были восхищены, не стоит. Объятые пламенем, но не источающие ни дыма, ни запаха двери испарились, открыв путь в зал невероятных масштабов. В его центре находилась сцена с множеством кресел перед ней. Толпа мигом принялась заполнять помещение, занимая обитые красной тканью сиденья.

Считать количество сидений и уж тем более поступающих я не взялся, но их количество точно превышало количество подготовленных кресел. Проблема решилась моментально — из пола возникло ещё несколько десятков кресел, пройдя сквозь мраморные плиты. В тот же момент двери позади нас возникли вновь, издав негромкий хлопок.

Я занял место рядом с проходом. Слева от меня сидел парень одного со мной роста, с крайне равнодушным видом. Смотреть в глаза ему было, мягко говоря, некомфортно, да и он сам не стремился смотреть на что-либо. Сидел он слегка согнувшись и в целом выглядел не слишком презентабельно. Притом на рукаве у него была нашивка рода Голицыных, что действительно внушало.

Между тем на сцене появился невысокий мужчина средних лет. Несмотря на свою худобу и почтенный возраст, все его движения были чёткими и уверенными. Одет он был в аристократическую форму, однако нашивка на рукаве была перекрыта клапаном — тканью на пуговицах, которая могла открываться и закрываться, скрывая знак рода. Сейчас нашивка была закрыта. Такая система была не только у него — у стоящего около сцены мужчины была такая же. Соответствующий значок на груди показывал, что оба являются преподавателями. Похоже, здесь… запрещено показывать род? По крайней мере, мастерам.

— Господа! — начал стоящий на сцене. Голос его был неожиданно громким и чётким. — Сегодняшний день торжественен. Не только для вас, но и для всей академии. Новые ученики — это ответственность. Ответственность для преподавателей и мастеров. Ответственность за то, кем вы станете, и что вы сможете. Но также и учёба здесь — ответственность для вас. Только ваше желание, ваш труд смогут сделать из вас великих людей.

Мужчина произнёс слово «великих» почти по слогам, сопровождая это недвусмысленными ударениями. Он смаковал каждый момент этой фразы.

— Таким образом, всем нам нужно провести тяжёлую работу, чтобы выполнить свои задачи. — Пауза, явно для того, чтобы выделить значимость следующих слов. — И всем здесь находящимся стоит запомнить главное: все вы равны в обучении здесь. Простолюдин вы, сын купца или дворянин — каждый из вас получает знания, и каждый должен работать над собой, чтобы их правильно использовать.

И вновь пауза.

— Добро пожаловать в Петербургскую Академию Рунологии и Артефакторики, господа.

Толпа загудела. Шум поднялся ещё больший, чем был при регистрации. Слышалось и дворянское возмущение, и радостные выкрики тех, кого больше волновало само поступление.

Меня тоже смутило: простолюдины будут учиться вместе с нами? Откуда у них деньги на оплату обучения? Или здесь их… берут бесплатно? Нет, они мне не мешают, но… Это даже как-то унизительно. Мне тоже жаловаться грешно — ведь по заслугам рода мне существенно уменьшат стоимость обучения, но всё же…

— Тишина!

Рёв вышедшего на сцену человека почти заткнул зал.

— А теперь слово скажу я. Академия — не курорт. Ваше поведение должно строго соответствовать правилам — иначе вылетите отсюда, будьте вы хоть трижды аристократом. И правила я вам разъясню прямо сейчас. Никаких дуэлей. Никаких сословных принижений. Никаких подкупов. И главное — вы никогда не должны врать. Врать преподавателям, врать мастерам, врать охране. На этом всё. Порядок обучения, необходимые принадлежности — всё это вы узнаете из письма, которое каждый получит в руки. На этом всё. Просьба покинуть зал и отправляться на получение писем.

И мы покинули зал. Церемония оказалась немногословной, но всё же впечатляющей. А дальше нас ждёт только рутина поступления. Закупка необходимого, заселение. Само собой, я жить в общежитии не собирался — кто променяет квартиру с видом на Неву на это? Ответ очевиден.

Постепенно зал опустел. Вышли, пожалуй, все, кроме моего соседа Голицына. Его по пути подозвал к себе один из охранников и принялся что-то говорить, активно и эмоционально разводя руками в любом удобном случае. Впервые на лице княжеского сына появилась явная эмоция, и была она причудливой смесью растерянности и гнева. Конкретно, что они обсуждали, я не слышал, но из обрывков было ясно, что Голицына отчитывают, причём жёстко и, скорее всего, по неясной ему причине.

Очевидно, что я не стал вмешиваться. Это их дела, и я к ним не имею отношения. Я также двинулся обратно. Куда идти, я представлял слабо, потому просто следовал за толпой, которая, по-видимому, знала, куда идти. Коридор привёл нас в зал регистрации. Здесь стало гораздо заметнее то, что нас стало меньше, чем в момент регистрации.

Проходя мимо стойки, я заметил молодого парня, который о чём-то оживлённо спорил с охранником. Прислушавшись, я на удивление услышал происходящее.

— Вы опоздали на церемонию, Меньшиков. Ваша кандидатура более не может быть рассмотрена на поступление в этом году.

— Я повторяю вам ещё раз: я был задержан при исполнении семейного приказа императора!

— Однако указа о вашем зачислении не было.

— Это невозможно!

— Это не проблема академии. Если мы получим указ, вы будете осведомлены.

Меньшиков сжал кулаки, но всё же ушёл, не продолжая скандал. Несмотря на ситуацию, впечатление он создавал порядочное. Не знаю, какое отношение он имеет к императору и правда ли всё это, но от знакомства с ним я бы не отказался.

Получение писем прошло в ожидаемой форме — вновь длинная очередь, в конце которой каждому, согласно его документам, выдавали адресованное конкретно ему письмо. Для чего нужно было делать их индивидуальными, не ясно, но мне рано делать выводы. Я ведь ещё не открыл.

Шофёр ждал меня всё на том же месте. Увидев меня из окна, он вышел сильно раньше, чем я приблизился к машине, и впоследствии открыл мне дверь. День завершён. Я прошёл.