Обложка Арт. Шанс не для всех

Арт. Шанс не для всех

Дмитрий Владимиров

0% прочитано
Стандартный
Дмитрий Владимиров

Арт. Шанс не для всех

Глава 10

Глава 10

Звук изменился. Характерный свист из хвоста разбавил гул выходящих закрылков. Из-под пола послышался тяжёлый металлический удар и глухой стук. Самолёт затрясло. Меня прижало к спинке кресла — я сидел против движения. Поменяли тональность и двигатели: высокий пронзительный свист сменился неровным завывающим гулом — «заиграли» пилоты оборотами на глиссаде.

Толчок был ощутим: и первый, и второй, когда передняя стойка шасси догнала землю. Самолёт покатился по полосе, подскакивая на стыках. Зазвенели ложки в стаканах, задребезжали шторки на иллюминаторах. Двигатели взвыли в реверсивном режиме, отдались в груди тревожной вибрацией. Меня вдавило в кресло сильнее, а вот сидящие напротив Анна с Мариной буквально повисли на ремнях. Эдуард придержал стаканы рукой, иначе, боюсь, они прилетели бы прямо в меня.

Впрочем, уже через полминуты неприятные ощущения пропали, самолёт начал выруливать, плавно покачиваясь из стороны в сторону. За окном смеркалось. Я взглянул на часы: перелёт откусил у нас часов шесть в общей сложности, но местное время близилось к четырём часам вечера. Огни аэропорта отражались от мелких снежинок, весело кружащихся в воздухе. Мы остановились, стих всякий звук. В ушах зазвенела тишина. Мы засобирались, бортпроводник в форме уже опускал встроенный трап. В салон ворвался сухой колючий ветер, принёс мне в подарок вкус снежинок с запахом сгоревшего керосина. Под крыло подрулил очередной микроавтобус, и мы ввалились в него, пряча непривыкшие к морозу щёки в тепло салона.

Эдуард зарылся в новые сводки, предоставленные встречающим нас усачом в военной форме, но без погон. Я только глянул в сумерки — на эскорт с мигалками, расчищающий нам путь, на мост через Обь. На саму великую реку: она здесь была скромнее, чем в нашу прошлую встречу. Я помнил по Нефтеюганску её необъятную ширь, помнил двухкилометровый вантовый мост — он был шире, монументальнее.

Мы добрались минут за двадцать — двадцать пять. Ещё не стемнело, но город уже был ярко освещён фонарями. На площади перед ДК, весьма компактной, уже толклись машины разных служб. Были и броневики, и несколько карет скорой помощи, и штабная машина. Перед главным входом, прямо перед лестницей, накрытой массивным плоским бетонным козырьком, стояли ограждения — нелепо-оранжевые на фоне монументального позднесоветского здания.

Сзади, за лентами ограждения и нарядами полиции и Росгвардии, испуганно замерли сталинские и хрущёвские пятиэтажки. Сейчас их крыши приняли нежданных гостей с длинными винтовками и безбликовыми оптическими прицелами. Справа укутывал в мелкий снежок свои старые, уже изрядно заснеженные берёзы и клёны небольшой сквер. Протоптанные тропинки вдоль сугробов прятались от фиолетово-розового заката. Сейчас там тоже не было пусто. Народу нагнали — жуть. Я искренне пожалел силовиков: температура для нахождения на свежем воздухе была, мягко говоря, некомфортная.

Вышел из салона микроавтобуса, не забыв прикрыть себя и остальных щитом ветра. Нет, тяжёлую пулю такой не остановит, но вот сместить траекторию… Кто знает, не пробовал ещё. Сухо заскрипел под ботинком снег. Я подал руку Анне, вытаскивая её из тёплого чрева автомобиля на морозец. На миг на меня пахнуло полынью, но ветер колючим потоком унёс запах в сторону.

Я схватил его, повернул, направил к зданию. Зашагал в сторону штабного автомобиля. Всё быстро, молча, без объяснений и лишней суеты. В самолёте наговорились. Помог Ане забраться в машину, кивнул Васе, который пообещал мне присмотреть за ней, залез сам, посторонился, давая место Эдуарду.

— Кто главный? — с ходу спросил Васа.

— Теперь, видимо, он, — кивнул на Эдуарда невысокий сухощавый мужчина с гладко выбритым лицом. Был он, по обыкновению, одет в военную форму без знаков различия.

— Хорошо, — пробасил Васа, — тогда последний вопрос. — Он повернулся к Эдуарду и тихо, но так, чтобы я расслышал, спросил: — Отдаёшь ли ты души тех людей?

— Да, — твёрдо выдохнул Эдуард.

— Скажи!

— Я отдаю души людей в здании Артёму Александровичу!

Я ничего не понимал, но не решился встревать.

— Хорошо. — Васа просочился глубже, потянул за собой Аню: — Не будем мешать, пойдём.

Эдуард повернулся ко мне.

— Артём Александрович, хочу добавить кое-что. — Он замялся. — Террористы… они не выживут в любом случае.

— Не понял?

— Не надо никого захватывать, арестовывать или что-то в этом роде. Никто из них не выживет, даже если вы их всех с песнями и плясками выведете в полном здравии. Я понятно выражаюсь?

— Предельно, — кивнул я. — Пойду осмотрюсь.

Я вылез наружу, помог подняться Марине — а сам в это время уже раскручивал над ДК вихрь. Мне так было проще: собрать огромную массу, а потом отщипывать от неё тонкие жгутики. Обычные люди не видели, но для меня над трёхэтажным зданием вытянулся огромный воздушный спрут. Он посылал всё новые и новые щупальца вниз, к зданию. Ощупывал его, запускал скромные сквознячки в щели, забирался в воздуховоды, в приоткрытые окна. Я подчинял себе стихию, весь её объём. Тот, что двигался лениво по коридорам, тот, что замер в комнатах, тот, что судорожно вырывался через стиснутые зубы, и тот, что пропитался душным страхом.

На какое-то мгновение я ощутил их всех: и тех, кто смешал свой запах со спиртом, наркотиками и оружейной смазкой, и тех, кто не смог спрятать запах страха за ароматом косметики, лаков и воска для паркета. И тех и других я чувствовал. Недолго: виски прострелило болью, концентрация нарушилась. Но теперь я знал, где искать, и мог сосредоточиться снова — теперь мне не нужен был весь объём.

Основное находилось в правом крыле здания: там, в большом зале с высоким потолком, ограждённые заслоном из пластиковых стульев, они и сидели. Их было много — очень много детей, намного больше, чем взрослых. Кроме «гражданских», в этом зале находилось «всего» одиннадцать человек с автоматами. Одиннадцать — это нормально. Я могу сделать это одновременно. Наверное. Проблема была в странном запахе — остром, химическом. Я знал, что так воняет взрывчатка. Проблема была в том, что взрывчатка оказалась не только на террористах: она была на заложниках, на стенах зала, в коридорах здания. Да сколько же её притащили?! А главное — как?

На себе столько не принести. Я нашёл ещё несколько групп — вооружённых и тоже со взрывчаткой. Они «держали» центральный корпус, основные выходы. В левом крыле не было никого.

Я вернулся к запаху ацетона и горького миндаля. Достал из-за пазухи план здания. Рядом материализовалась Марина с планшетом и маркером, я начал наносить на план точки. Успел отметить четыре заряда — маркер замёрз. Мне вручили карандаш. Не к месту вспомнился анекдот про шариковую ручку в космосе. Сосредоточился. Много, слишком много для меня. Допустим, одиннадцать под сублимацией не успеют ничего, но это громко, это опасно, к тому же на заложниках тоже жилеты есть. Немного — всего четыре, но это четыре смерти, детские смерти. Четыре души, подумалось мне. Нет!

Я задумался, ветер принес удивительное. Залез в штабную машину:

— Они разговаривают по телефону! Вы оставили им связь?

От точки связи поднялся сухощавый:

— У нас нет выбора: если мы развернём глушилки, с большой вероятностью произойдёт подрыв. У противника несколько способов детонации. Один из них — контрольный маяк, который постоянно передаёт радиосигнал. При внезапном отключении сигнала детонаторы сработают.

— Но у них могут быть и другие способы?

— Да, мы подозреваем «мёртвую руку», и возможен удалённый подрыв после звонка извне.

Понятно. Легче не стало — ну так никто и не обещал мне лёгких путей. Жаль. Я надеялся решить всё быстро, прямо с парковки. Но был готов и к тому, что придётся идти внутрь. Не закрывая двери штабной машины до конца, чтобы получать информацию через щель, я продолжил заполнять план-схему.

— Это то, о чём я думаю? — спросил Эдуард, наклонившись над планом.

— Это взрывчатка, — я достал оттаявший маркер, обвёл кружками те заряды, что находились вдалеке от постов террористов. — Если эти я уберу, они не встревожатся?

— Теоретически — вряд ли. Слишком много, слишком сложно. Вряд ли там приёмопередающие устройства: такие гораздо сложнее, да и если выключится приёмник на одном, ну скажем, батарейка разрядится, то что? Всем на воздух?

— Теоретически, — пробурчал я. — Сейчас проверим вашу теорию.

Было страшно. Нет, логика упрямо говорила, что я прав, но если нет? Я отпустил ветер, вышел на улицу. Посмотрел на мозаику у главного входа. Возможно, сейчас её не станет. Возможно, не станет всех, кто внутри.

Потянулся к стихии. Связал воедино несколько потоков, переплёл их, повёл внутрь. Тихонько, не спеша, прикрыв глаза. Марина с Эдуардом, выбравшись за мной, встали рядом. Они не смотрели на здание — они смотрели на меня, будто видели то, что я делаю, будто видели то, что вижу я. Нет, не отвлекаться. Я проник в фойе, прокрался по коридорам, обошёл развалившихся в креслах автоматчиков. Глубже, туда, где ошибка не причинит особого вреда. Если, конечно, она не будет фатальной.

Это была коробка — обычная коробка из картона, наполовину заполненная какой-то бумажной мишурой. Зато вторая половина… «Адская машина», вспомнил я. Ветерок ласково ощупал провода, небольшую плату, вытянутые цилиндры, от которых так резко пахло. Непонятно. Легонько разворошив мишуру, я обхватил плату. Одна микросхема была сильно теплее остальных. Я сосредоточился: разность потенциалов, маленькая молния — такая скромная, что не опалила лака, не подожгла мишуры. Прямой пробой микросхемы. Устройство умерло. Оно ещё было опасно, но дракон уснул, спрятав клыки.

Я развернул ветер, отметил расположение всех бандитов. Выдохнул. Никто не засуетился, никто не забегал, не встревожился. Отлично. Идём дальше. Я не спешил: до контрольного времени было ещё несколько часов. Террористы и сами тянули время, и службисты их торопить не собирались. Я нашёл второе устройство, его разрядил так же. Впереди было ещё чуть больше сорока. Ничего, я справлюсь, я успею.

Отвлёкся на минутку буквально — только чтобы утереть обильно текущий по лицу пот и выпить чашку парящего на морозе чая, принесённого Мариной. Пальцы дрожали; хорошо, что то, что я делаю, я делаю не руками. Пока был сосредоточен, даже не понимал, насколько это тяжело, насколько изматывает. Не суть: сил ещё полно, и надо делать то, что должно.

Безлюдные коридоры были почти безопасны. Те устройства, которые я препарировал, уже не взорвутся от сигнала извне. Конечно, бризантные заряды были ещё опасны — можно было взорвать их каким-либо другим способом, например, резкой сменой давления, но… Отвлёкся, это неважно, важно протянуть щуп к следующей мине. Стоп! Это устройство отличалось. Если в первой схеме на плате была только одна горячая точка, то тут их было две. Вторая представляла собой небольшой пластиковый прямоугольник. И он пел! Тихонько и монотонно тянул свою песенку. Песенка была радостная — она гарантировала жизнь. Я задумался: смогу ли? Далеко, но я не пробовал никогда. Опасно? Да, поэтому сначала проверка.

— Марина, — позвал я тихонько.

— Я тут, — послышалось из-за плеча.

— Хорошо, задание для тебя. Найди листок бумаги, кусок металла, лучше пластину, и какой-нибудь телефон из ненужных. Отнеси на пятьсот метров в сторону и оставь там. Просто положи на землю, сама отойди метров на пять, выжди две минуты и неси всё обратно.

— Поняла.

Она убежала, я присел на обледеневшую ступеньку.

— Проблемы? — спросил Эдуард, убедившись, что я просто отдыхаю.

— Пока не знаю, — признался я, — проверить надо.

Я потянулся ветерком за Мариной. Две минуты — не мало ли я себе времени отвёл для того, чтобы сделать то, что не делал никогда? Девушка уже убежала вглубь сквера. Выложила на обледенелую тропинку лист бумаги, обычной офисной, рядом положила, похоже, портсигар. Надо же, где нашла только. Последним на ледок лёг телефон. Вроде бы свой выложила. Ну что же. Приступим.

Я сконцентрировался, представил, что не щуп ветра касается бумаги, а я её пальцем трогаю, напрягся. Это называется «спатиокинез», вспомнил я. Воздействие на пространство. Голову пробило болью. В глазах потемнело на миг, но я не остановился, перешёл к портсигару — новая вспышка. К такому сложно привыкнуть. С телефоном было сложнее всего, но и там нашлись отверстия, куда я тихонько просунул свой микроскопический щуп, нашёл самую тёплую микросхему и вырезал её к чертям. Ну что сказать — было больно. Но я выжил. Теперь надо, чтобы выжили все остальные. Нет, не все, вспомнил я.

Марина примчалась обратно, громко выдыхая облака пара. Продемонстрировала мне листок с аккуратным круглым отверстием. Такое же нашлось и в портсигаре — будто пулей насквозь, только без деформации и рваных краёв. Телефон пришлось курочить: сняв ножом заднюю крышку, я полюбовался на круглое отверстие в плате, вытащил из инвентаря чип и вставил в плату. Надо же — еле вошёл. Что же, испытания прошли успешно, а это значит, что впереди боль.

Хорошо, что боевики не сидят в тишине — я боялся хлопков вакуума, от которых так и не избавился до сих пор. Сейчас аппаратура, приготовленная для проигрывания вальсов, фокстротов и румбы, выводила а капелла на арабском. Хм, я уже слышал такое. Я замер, вслушиваясь. Дождался паузы — и снова «Аллаху акбар» четыре раза подряд. Это не нашид, это азан!

Рассказал Эдуарду — тот нахмурился, отправился в штаб. Впрочем, для меня это ничего не меняет. Я дотянулся до нового, опасного устройства, обнял пластиковую коробочку — такая маленькая стражница, разделяет смерть и жизнь. «Время отдохнуть, моя маленькая», — я напрягся, мотнул головой, прогоняя краткий миг темноты, следовавший за болью. Достал из инвентаря пластиковый прямоугольник на круглом текстолитовом основании. Показал Марине.

— Реле обратное. Здорово, — восхитилась она непритворно.

— Да, я крут, — устало согласился с девушкой.

В зале было всё так же. Всё так же муэдзин выводил свои призывы, всё так же почёсывали бороды под масками боевики, всё так же тихо плакали дети, сбившись в кучку, всё так же лежали в дальнем углу остывшие тела пострадавших при захвате.

Глава 11

Глава 11

«Удар и снова удар, пылают глаза и в сердце пожар,

Сквозь пепел и боль поднимается вновь её сила — огонь, она ищет любовь…

Боль — это жизнь, её путь — это дар,

Сгорит и восстанет — и снова удар».

«Боль — это жизнь» крутилось в голове. Я отбросил снежок, пропитанный кровью, натекшей из носа. Взял у встревоженной Марины следующий. Вдохнул его колючий, металлический запах. Осталось чуть-чуть — я справлюсь, всегда справлялся. Смеюсь, в инвентарь ложится ещё один кружок текстолита с пластиком.

Это оказалось сложнее, чем я думал. Одно дело — статичные объекты: сумки, рюкзаки, коробки. Другое совсем — на людях. Они же дышат, двигаются, ёрзают, заразы такие. Нет, не зря я всё лето тренировался в тонких манипуляциях. Почему же так больно?

Глотнул горячего чаю, куснул бочок чистого снежка. С кряхтением поднялся со ступенек штабной машины, размял члены, скинул тяжёлую зимнюю куртку. Не глядя побрёл ко входу в ДК. Пора заканчивать.

— Куда? — метнулся мне наперерез молоденький полицейский в каске и с автоматом наперевес.

Бедняга — держать на морозе такую железку, пусть в перчатках, но таких тонких. Да уж, нелегка служба.

Я не ответил — устал, да и не о чем было тут говорить. Марина с Эдуардом уже отдали соответствующие указания: полицейского аккуратно оттёрли, а в кильватере пристроилась группа более серьёзных товарищей — и по вооружению, и по обмундированию. Да и пусть их рожи были не видны за балаклавами, но суровые глаза бойцов сами по себе, казалось, могли убивать взглядом.

— Не слишком близко, — бросил я назад.

Побрёл дальше, наслаждаясь последними мгновениями перед смертью. Нет, не своей — сейчас я сам смерть, Судия и палач. Хотя Эдуард и выдал мне свои «ценные» указания, да и Васа что-то там говорил про души, я не спорил по одной простой причине: мне не нужно их одобрение, не нужны такие советы, не нужно перекладывать ответственность. Здесь я сам решу — уже решил.

Мельком глянул на мозаику справа от входа: смальта и керамика, маленькое панно, изготовленное в угловато-экспрессивной манере. Это уже современное искусство. На фоне старого советского здания это румяное яблоко было как глоток свежего воздуха — того, что не пахнет цитрусом и гарью. Скорее воском и перегретыми травами.

На дверях не было датчиков, мины уже были обезврежены ранее, и я просто вошёл. Успел увидеть дёрнувшихся боевиков, их расширенные глаза — уже мёртвые, уже пошёл процесс денатурации белка. Минус два — пошёл счёт под восторженный хохот Шизы. Ускорился. Сначала вверх, там трое, теперь обратно, поворот направо. Ветра хохочут — им нравятся игры, им нравится чувствовать силу, им нравится забирать жизни. Нет, это не ветер — это я. Здесь направо, сковать воздушными тисками, фемтосекундная сублимация. Быстро, но страшно.

— Уже не так изысканны манеры, остались только выправка да честь… — пропела Шиза.

Смерть не страшна сама по себе — страшно то, как она приходит: обычно, буднично. В лакунах всё было честнее: там монстр — это монстр, чудовище, и у тебя нет выбора — либо ты, либо они. А тут? У каждого должен быть шанс, подумал я. Но эти нелюди его сами потеряли, отдали свою судьбу в руки других людей — в мои руки. Что же, запачкаюсь. Увы, не впервой.

Никто не успел поднять тревоги, никто не успел даже повернуть оружие в мою сторону. Я был стремителен и неотвратим. Никакого риска, только вперёд, на упреждение, никаких шансов. Шиза билась в экстазе, вела весёлый счёт, но мне весело не было. Это не справедливость, это…

Ветра объяли весь корпус, остался только главный зал. Там всё так же звал на молитву муэдзин, всё так же вольготно развалились на пластиковых стульях боевики, что-то тихо обсуждая, всё так же на паркетном покрытии жались друг к другу заложники. Всё так же беззвучно, неверяще обнимала своих учеников красивая молодая женщина. Сейчас бархат её платья был испачкан воском и парафином, канифолью и косметикой. Такие взрослые дети: макияж, платья, кто-то ещё в тренировочной одежде, кто-то в одноцветных боди-платьях; две пары постарше — видно, для церемонии открытия конкурса. Вот они: мальчишки во фраках, девушки в шикарных платьях, усыпанных стразами.

Интересно, что они собирались танцевать? Вальс, фокстрот, танго? Я бы посмотрел на медленный фокстрот. Или на медленный вальс. Я почти услышал музыку, почти увидел, как синхронно взлетели руки партнёров, приглашающих дам. Сначала вступительный шаг на третий такт слабой доли, натуральный поворот, американский спин, выход в променад…

В зале было четыре входа. Главные двустворчатые двери не были заминированы, но туда я не сунулся. Ещё одни, и тоже двустворчатые, вели к эвакуационному выходу, но я воспользовался проходом, что вёл в душевые и раздевалки. Так ближе к боевикам, там меня меньше видно заложникам. Одиннадцать человек. Они не были уж совсем расслаблены, но и встревоженными я бы их не назвал. Да, я могу себя убедить, что это уже не люди, особенно если взглянуть на дальний конец спортивного зала. Там нелепой цветастой кучкой лежали те, кому не повезло. Не все из них были одеты строго, в костюмы и вечерние платья — были там и тела мальчишек с бумажными номерками на спинах; тускло отблескивал свет центральных ламп, отражаясь от лакированных причёсок девочек. Оранжевый, зелёный, синий. Все платьица одноцветные — это группа «Дети-1», «Дети-2». Они даже не доросли до двухцветных боди. А рядом — родители, тренеры?

Юное сердце — для любви, не для тоски, тёмные волосы — чтобы ловить ветер, не чтобы закрывать глаза на холодный мир - вспомнилось мне из творчества одной финской группы.

Что же, откладывать больше нельзя. И так достаточно авантюрно — кто знает, когда посты должны отчитаться? Поэтому я вошёл в зал и убил. Я просто убил всех боевиков, прижал их тела ветром, чтобы они не пугали заложников падением на пол, чтобы дети не видели судорог агонии. Да, это в кино человек просто умирает — и всё. В реальности это не так просто: тело может ещё долго содрогаться в агонии, оно уже мертво, и последние крохи электричества заставляют его плясать в попытке осознать неотвратимое.

Я вернулся в коридор, прижался к стене, сполз по ней, спрятал лицо в ладони. Я не плачу — я просто устал, просто слезятся глаза. Мимо пробежала группа поддержки, встала рядом Марина, положила мне руку на плечо. Ничего не сказала, и я был благодарен ей за это. Предательский ветер отобрал у меня кислород, не давал вздохнуть полной грудью, не принёс облегчения.

Я не видел, но ветра принесли мне всё. Показали. Людей не повели в тот коридор, где был я. Люди выходили через главный вход. Тренеры, родители — их было мало на общем фоне. Женщины шли на негнущихся ногах, мужчины подхватывали их под локти, передавали дальше. Кто-то распорядился, и на людей на ходу набрасывали серые одеяла: на улице минус, а у большинства вечерние платья и костюмы, танцевальные наряды.

Потом — дети.

Их вели парами, за руки, старших держали за плечи. Мальчишка во фраке, тот, что повыше, шёл и смотрел под ноги. В руке держал смятый номерок — восемнадцать. Чужой номерок, он не конкурсант в этом отделении. Лакированная причёска девочки рядом расползлась, стразы на платье весело бросали блики. Они не плакали. Плакали взрослые, а дети шли молча: кто-то зажмурившись, кто-то старательно отводя взгляд от дальнего угла, кто-то, наоборот, смотрел во все глаза. Дети шли молча, и это было страшнее крика.

Один скосил глаза на открытую дверь, на проём, за которым скрючился я у стены. Взгляд скользнул, не нашёл ничего — просто пустой проём, открытая дверь и темнота за ней. Он отвернулся. Правильно, такие, как я, не заслуживают внимания.

Я сидел, а ветра приносили мне их запах — усталый, душный. Я не вставал, не помогал. И мне не было стыдно. Пусто, как в выжженном доме: стены стоят, но жить там нечем.

Марина всё это время была рядом. Не та девушка, не та ситуация. Я чувствовал её тепло, её дыхание, знакомый запах стирального порошка и её собственный аромат — чуть-чуть лимонный, чуть-чуть мятный. Она тоже не шла помогать — мой верный ординарец, моя жрица, как сказала бы Шиза.

Я знал, что их выведут, знал, что сапёры уже растащили заряды, я знал, что справился. Марина тоже знала это и теперь молча одобряла меня. Справился. Восемь минут, ноль потерь среди своих, ни одной новой жертвы среди заложников — они так напишут в отчёте? А будет ли там мальчишка с номером восемнадцать, который уже никогда не узнает, что танцевать сегодня было некому и не для кого? Будут ли там девочки в одноцветных платьях? Вчера они легли спать в надеждах и наивных тревогах, а сегодня уже нет, сегодня — всё. Конечно, в отчёте они все будут сосчитаны, измерены и перечислены. Но как?

Забубнила рядом рация. Из зала вышел Эдуард — хмурый, с крепко сжатыми челюстями. Бросил коротко:

— У нас проблема.

— Что ещё? — я не спешил вставать, лишь отёр лицо рукавом.

— Этот теракт — отвлечение, главное действо случилось в другом месте. Новосибирский авиационный завод имени Чкалова. Диверсия в сборочном цеху, похищены важные документы, схемы.

— Заложники? — спросил я.

— Нет, там спасать уже некого.

— Значит, это у вас проблемы. Марина, — обратился я к девушке, тяжело поднимаясь, — проводи меня отсюда.

Бросил один взгляд в зал: там царила суета, ещё выводили людей, но уже накрыли тела тёмной тканью. И тела боевиков, и тела пострадавших. Вот так — в смерти все равны.

«Я не знаю, будь что будет, наливайте, Барон,

Тот, кого боятся люди, пьёт со мной горький ром…

Ночь, дождь, дым от сигареты, вдаль уводят следы,

Ухожу гулять со смертью я, но лишь бы не ты».

Примечание к главе 11

В главе использованы строки из песни «Samedy» Канцлера Ги (Майя Котовская) — с любезного согласия автора.

В главе использованы строки из песни «Боль — это жизнь» проекта Essecer (автор слов — Влад Липодат). Канал проекта: https://www.youtube.com/channel/UCkmGvqilkS08UMc0z-uXyXw.

Строка «Юное сердце — для любви, не для тоски, тёмные волосы — чтобы ловить ветер…» — авторский пересказ по мотивам песни Nightwish «While Your Lips Are Still Red»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге