Армия Света

От автора.

От автора.

Вся эта история случилась в наши дни в одном старом, провинциальном российском городе. Вернее, даже, не только в городе, но и в области. А еще вернее, и не только в этой области, и не только в этом мире.

Все, что описано в данной книге, на самом деле – чистая правда. За это я и мои друзья, с кем происходили и продолжают происходить странные события, о которых идет повествование, ручаемся с полной ответственностью. В то время, когда все это случилось с нами впервые, мы как-то не думали о том, как нам поверят те, кому мы все это расскажем. Сейчас, когда братия наша уже столкнулась со стеной недоверия, мы начали всё подряд записывать на бумагу, на видео, на аудио, и фото-носители. Так что только эта, первая книга приключений всей нашей компании является как бы художественно-документальной. Остальное – чисто документальная история. Герои этой книги – реальные люди, существующие в реальном времени, в реальном волжском городе. Единственное их отличие от всех остальных – избранность. Причем, что очень странно – до их призыва были они (и ваш покорный слуга в том числе) обыкновенными балбесами и шалопаями. Но, как говорится, Пути Господни Неисповедимы. По какой-то, только Ему видимой причине, Он избрал именно эту команду.

Зудом писательства я никогда не страдал. Но происходящее навалилось с такой скоростью и такой массой, что пришлось взяться за перо. Еле-еле успевал записывать эти события. Но, так как они неугомонно следовали одно за другим с неимоверной скоростью, кое-что приходилось облекать в некую художественную форму. Потому и герои данного сочинения получились чуть иными, чем в жизни. Некоторые поступки и слова включены в образы не тех людей, с которыми они на самом деле были связаны. Но это только для какой-то системности в описании. Ибо, если описывать так, как все происходило на самом деле, вы бы, дорогой читатель, просто захлебнулись бы в море алогичности и бессмысленности, запутались бы в лабиринте одновременно возникающих в совершенно разных местах и мирах перипетий происходящего. И я бы вместе с вами. Потому и попытался ваш покорный слуга привести в систему как события, поставив их в какой-то логический и временнóй ряд, так и героев, перемешав их, будто карточную колоду и распределив, раздавая, словно карты по ломберному столу, дела, слова, поступки и характеры в соответствии с некоторой, более- менее, стройной системой.

А так как все это записывалось впопыхах, на скорую руку, прошу простить меня, дорогой читатель, за сумбурность и бестолковость изложения. Честное слово, я старался.

Глава 1

Глава первая.

- Порфирьич! Порфирьич, гад, так твою мать!.. Залил, сволочь, ой, залил... Парази-и-ит! – Выла с надтреснутым клекотом за дверью подловатая и склочная бабка Зинаида Васильевна с четвертого этажа, женщина вздорная то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера, обусловленной генетической памятью таких же вредных предков, явно страдавших чрезмерным выбросом желчи в желудки да кишки и передавшим эту способность как необходимую атрибутику нежных организмов всех последующих поколений; в бабке Зинаиде Васильевне эти свойства достигли апогея.

И звали-то ее все в округе только по имени-отчеству не то что бы из уважения, какое уважение может быть к человеку, который с раннего утра, часов этак с четырех-пяти, что, видимо, тоже является одной из характерных черт этого подвида человеческого, до самого позднего вечера носится по двору, засовывая свой прыщавый, покрытый тускло поблескивающим салом нос-уточку в неплотно законопаченные щели, настраивая уши-локаторы одновременно на все волны звукового и ультразвукового ряда переговоров соседей, их детей и даже домашних животных; а так, скорее даже из ощущения барьера, отделявшего достаточно интеллигентных и скромных жильцов дома номер семь по улице Вишневой, которые на ты да по имени, да запросто могли общаться только с себе подобными, не претендуя на обязательные скандалы, от другого, агрессивного, брызжущего слюной мира, который с ощущением полного права врывается в тихую идиллию почти утопического общества - монастыря со своим грязным, полным тривиальных склочных намерений свиным рылом .

- Вот падла, хр-р...гр-р..., тьфу, - смачно плюнул прямо в начинающую розоватотемнеть воду, переливающуюся через края ванной, хозяин квартиры, Аркадий Порфирьевич, - опять всю малину передавила на хрен, старая б...

Аркадий Порфирьевич позволил себе выразиться в адрес особи женского пола не потому, что он лихо умел это делать, или не умел без этого выражать свои мысли ясно, нет, он был мужчина ярко выраженного интеллектуального направления, с комплексом врожденной скромности, граничащей с утонченной трусостью. И то, что наш герой выразил свое отношение к происходящему столь конкретно и не завуалировано, заставляет думать о том, что, хотя мышление его находилось в той степени медитативной отрешенности, когда никакой внешний раздражитель не сдвинет с места ни одну мозговую клетку, направленную в общем порыве вместе с мириадами других таких же в сторону постижения бесконечной точки созерцания, данный звуковой аллерген был для него чрезмерным и вызывал грозный эмоциональный взрыв, схожий разве что с репетициями местной поп-групки, состоящей из соседских детишек репродуктивного возраста, облюбовавших для этого серьезного дела чердак прямо над квартирой Аркадия Порфирьевича.

Да, слишком сильно надо было довести человека, который уже одной ногой пробовал пространство вечного света по ту сторону сознания. Дело в том, что Аркадий Порфирьевич Гонцев, тридцати восьми лет, лысеющий разведенный инженер, в седьмой раз сводил счеты с жизнью. Причем, уже второй раз посредствомвскрытия вен на руках безопасным лезвием.

«...Жилетт, лучше для мужчины нет!..» - криво усмехался он, выковыривая узкую пластинку блестящего металла из черного симпатичного бритвенного прибора, подаренного два года назад на день рождения бывшей женой Нинкой, красивой бесшабашной стервой.

Потом:

- Вжик - вжик, - и красные брызги тугим веером на заляпанное мылом зеркало, вода горячая на всю катушку...

Балдеж, да и только! А тут эта противная бабуленция со своими щупальцами в чужие норы.

- Эх, так-перетак, - уже почти беззлобно и обреченно вздохнул Гонцев, заворачивая краны.

Затем дрожащей окровавленной рукой сорвал с крючка не первой свежести полотенце, по ходу смахнув с полки несколько полупустых пузырьков с шампунем и прочей гадостью, из которых стеклянные, естественно, вяло и скучно разбились о кафельный пол почти без звона, с легким пессимистическим хрустом; безжалостно разодрал на полосы, натренированно замотал предплечья, затянув зубами концы. Встряхнул головой, прогоняя тошноту и головокружение, медленно поднялся, заранее упершись локтями в стену, выждал несколько секунд, сглотнул соленую тягучую слюну, и, степенно переступив через борт, встал на пол, аккуратно раздвигая большим пальцем босой ноги осколки битого стекла…

- Всего-то ничего натекло, - пробурчал он себе под нос, - а разоралась, ведьма, - и, осторожно шаркая, выдвинулся в район расположения входной двери, за которой подловатая и склочная бабка Зинаида Васильевна, женщина вздорная то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера, занудно, но громко вопила своим пронзительным голосом о злобной сущности Аркадия Порфирьевича, недвусмысленно высказываясь об отношении к его матери, определенным частям его тела и призывала все силы материального и астрального мира сурово, но справедливо наказать злостного нарушителя санитарно- технического порядка.

- Ведьма, ну чисто ведьма! – Гонцев щелкнул замком, и в распахнутую дверь ввалилась раскрасневшаяся фотография ярой поборницы всеобщей справедливости.

- А, голубчик, отравить, спалить не смог, так утопить решил, парази-и-ит! – Привычной скороговоркой выпалила она, зыркнула желтым глазом, длинно плюнула под ноги Аркадию, вздернула гордо свой скользкий нос-уточку, рывком выдвинула вперед подбородок, и, по-военному четко развернувшись на каблуках, с чувством исполненного долга парадно замаршировала вниз по лестнице.

Аркадий Порфирьевич поморгал ей вслед, пожал плечами и разочарованно закрыл дверь. Да, с каждым разом объем словесных излияний и эмоциональных выступлений бабки Зинаиды Васильевны становились все меньше, как будто она постепенно выдыхалась.

- Ну что ж, в следующий раз она проигнорирует сие мероприятие, ну а потом, возможно, придет под дверь с бутылкой да гармошкой. – Сыронизировал неудавшийся самоубийца и направил свои стопы вглубь квартиры, дабы насладиться приятными мгновениями генеральной уборки.

В тот момент, когда он задумчиво развозил шваброй воду, излившуюся из ванной комнаты, раздался трескучий звонок, напоминающий голодное урчание сидящей на травяной диете стареющей кинодивы. Так звонить мог только один человек...

Глава 2

Глава вторая.

- ... Четыре, восемь, шестнадцать, двадцать... - рука с аккуратно подстриженными ногтями просовывала в окошко зажатые за горлышки между толстыми волосатыми пальцами свежевымытые пивные бутылки.

С мутновато поблескивающих донышек еще капала вода. О, эти чистые пустые бутылки! Не всякий мещанин пойдет на такой героический шаг – выгрести их наконец-то с балкона, пыльные, с прилипшими изнутри дохлыми мухами, в несколько приемов тщательно отмыть в ванной мыльной водой, особенно недоступные места, отскабливая, приспособив проволочную щетку для прочистки унитазов, аккуратно встряхивать каждую, избавляясь от излишков воды, любовно прислушиваясь к возникающему в этот момент чистому, легкому, мажорному звуку Эоловой арфы, пробуждающей сладкие мечты. Затем складывать их в огромную походную сумку одну к одной, по несколько раз пересчитывая, радуясь испарине, покрывающей остывающие, но еще теплые, крутые бочка «чебурашек», как ласково зовут их в народе. Присев, вскинуть сумку на плечо, крякнув, подняться и, легонько, но, внушительно позвякивая, сосредоточенно брести к приемному пункту стеклопосуды, то бишь «пушнины», - с таким названием она сохраняется в памяти знающих людей. Простоять в очереди таких же степенных и уважаемых людей, поучаствовать в их интеллектуальных беседах и, наконец, получить за сданный груз сумму, превышающую на энное число дензнаков ту, что получают ожиревшие бездельники, не пожелавшие пошевелить пальцем во благо всеобщей чистоты тарного стекла, лениво перекладывающие из своих кейсов бесконечные пузырьки с остатками пива, не отмытыми этикетками в ящики уличных торговцев, забирающие мятые бумажки и кидающие их в карманы не считанными.

Дубов был педант, да не простой, а серьезный, флегматичный педант, каковые встречаются в нашей жизни не так часто, и относился к реализации пушнины, впрочем, как и к любому другому делу, с высокой ответственностью. Качества эти привиты были ему с детства. Родители – учителя, подкладывали книжки, которые читать можно было не каждому взрослому, не то, что подростку с неоформленной психикой. И с самого раннего детства он привык крутиться в обществе героев Джека Лондона, Дюма, Конан Дойля, Моруа, Фенимора Купера, Золя, которого отец, доцент филологического факультета университета, звал легко и любовно – Эмилек. Детство его было трудным, но интересным.

Потом пришли Кафка, Або Кабэ, немецкие философы, религиозная литература... Мальчика везде таскали ученые, разъездные родители, по семинарам и симпозиумам, во время которых маленький Дубов самостоятельно посещал музеи, выставки, сам принимал пищу, делал нужные ему покупки, естественно, экономя жалкие копейки. Так, что уже в столь юном розовом возрасте он был парнем самостоятельным и раздумчивым… Да и в школе он выгодно отличался от сверстников не только взрослостью ума, но и внешним видом, вполне оправдывая фамилию. А пошел он в деда по материнской линии, - рослого, крепкого, деревенского мужика, который об колено гнул палец трака ДТ-75, на плечах переносил годовалого телка через ручей на спор. В школе Дубов был самым здоровым, но силою своей никогда не кичился, полностью отдавая ее различным городским, районным и другим пионерско-комсомольским спортивным состязаниям. В большой спорт его тянули, пророчили великое будущее учителя по физике и биологии, а он, вопреки всем предсказаниям стал художником. А так как время славы его еще не подошло, перебивался периодическими нерегулярными заказами, да подумывал заняться делом беспроигрышным – надмогильной скульптурой.

И вот, с этими раздумьями, непризнанный пока мастер нажал кнопку звонка, который за дверью отозвался трескучей трелью, напоминающей голодное урчание в животе сидящей на травяной диете стареющей кинодивы...

Дверь плавно распахнулась, и, в образовавшийся проем высунулась растерянная физиономия Аркадия Порфирьевича с какой-то жалкой глуповатой улыбкой.

- Дуб... - шмыгнул он, - заходи, - и отошел в сторону, спрятав руки за спину.

Дубов громоздко ввалился в прихожую, аккуратным рассчитанным движением ноги плавно задвинул дверь за собой до мягкого щелчка английского замка.

- Так, - обвел гость теплым взглядом квартиру Гонцева, и, отметив происходящие в ней изменения, извинился, - я, понимаешь, на минутку всего, посоветоваться, не знал, что ты занят.

Посчитав официальную часть законченной, большой посетитель грузно зашаркал на кухню. Около него, боком, приставными шагами перемещался туда же хозяин, продолжая прятать забинтованные руки за спиной. Он прекрасно знал, что придется отдать часок-другой немногословной, но, судя по решительности приятеля, содержательной беседе.

- Проходи, проходи. – Произнес Дубов уже от стола, на который выставлял из вместительной походной сумки литровую банку болгарских огурчиков, полбуханки пеклеванного хлеба, кусок ярко-желтого голландского сыра и... Гонцев дернул кадыком, сглатывая слюну, - бутылку явно недорогой, но не теряющей от этого свою привлекательную актуальность, водки кубанского производства с поэтичным красивым названием «На троих».

- Вот, чем бог послал, - картинно обвел лапищей открывшуюся красоту Дубов, - давай аршинчики, ножички да вилочки, будем возводить памятник сдавшему стеклотару городскому санитару!

- Ага, ты сам, я пока, понимаешь, тут нечаянно… - засуетился Аркадий Порфирьевич.

- Так, стоп! – Решительным жестом остановил хозяина Дубов. - Руки на стол!

Гонцев послушно выполнил команду, отводя глаза в сторону.

- Так, опять?!

Гонцев вздохнул, переводя взгляд за окно...

- Ты что, Аркадий, спятил?

Гонцев тихо затосковал...

- Эх, врезать бы тебе!

Гонцев перевел взгляд на бесконечность и впал в транс...

- Садись, идиот!

Гонцев осторожно сел на краешек стула, не отводя глаз от окна.

- Скажи мне, Аркадий, у тебя есть чувство собственного достоинства?

Гонцев засопел и скосил глаза под подоконник, явно в попытке отыскать там то самое достоинство, так заинтересовавшее нежданного гостя.

- Ладно, держи. – Дубов булькнул двенадцать булек по норме в стаканы сначала себе, потом хозяину, затем подумал и, видимо, учитывая неординарность ситуации, добавил по две бульки каждому, огромным толстым мизинцем пододвинул сосуд с колыхнувшейся прозрачной жидкостью Гонцеву.

Тот засопел сильнее, ерзнул пару раз костлявым задом в линялых джинсах по самому краю стула, глаза один за другим по очереди съехались к переносице и, затем, как бы извиняясь, стеснительно, взгляд его, постепенно согреваясь, потянулся к столу. Правая рука медленно-медленно поползла по не совсем чистой поверхности стола, по дороге прилипая к подсыхающим чайным и соусным разводам, на секунду замерла, как перед выстрелом. Пальцы широко раздвинулись, со звуком пощечины сошлись на почти прозрачной граненой талии и, рука одним судорожным движением, при котором водка едва не выплеснулась целиком, резко поставила алкоголь перед фактом его употребления. Последний раз славный напиток дернулся в горле Гонцева и с клекотом провалился в желудок.

- Ух, ты-ы-ы... - хрустнул Аркадий маринованным огурчиком, - да-а-а уж-ж-ж!..

В зрачках его блеснули горячие живые искорки, он, кажется, начинал плавно возвращаться в реальность.

- Ну вот. – Дубов обстоятельно, с пристрастием осмотрел лицо Гонцева, его перевязанные запястья, развязал тряпицы, плеснул из своего стакана на затягивающиеся шрамы, завязал их снова; нежно, двумя толстыми пальцами обнял стакан, как берут за руку невесту перед аналоем и, с глубочайшей нежностью, плавно опустил в широко распахнутую глотку стакан почти целиком.

Водка беззвучно, с чувством признательности мягко покатилась вглубь его огромной бездонной утробы. Дубов сморгнул выступившую слезу благодарности, поставил на место стакан, отщепил небольшой кусочек сыра и, с грозным шумом, на который эхом отозвался редко включающийся пустой холодильник, втянул терпкий запах.

- Ну, вот, - повторил он с расстановкой, переведя дух, - значит так, шел к тебе за советом, а, вижу, тебе самому помощь нужна. Что ж, я весь внимание, начинай, дружище, - и, придав лицу заинтересованное, благожелательное выражение, плюхнул еще по одной, теперь уже в законных двенадцать булек каждому.

- Ты знаешь, Дуб, я очень долго ждал, когда стану взрослым, серьезным человеком, способным приносить пользу обществу, быть его полноправным членом, жить в отдельной квартире с детьми-умницами, женой-красавицей, закусывать чешское пиво красной икрой по пятницам, нырять в бассейн по субботам и по воскресеньям выезжать в личном автомобиле в лес за грибами или на собственную дачу, - в огороде повозиться, рыбу половить, шашлыки пожарить. А в течение всей недели иметь работу, от которой приятно бы ныло в мозгах, душе и кошельке. И чтоб жизнь моя в корне отличалась бы от жалкого, бесполезного существования моей бедной матери. Помнишь, отец умер, когда мне было десять лет? Матери приходилось вкалывать сразу на четырех работах, - тогда это было очень трудно, но возможно, - люди на неквалифицированный труд были нужны, но совмещать более полутора ставок одним человеком законом запрещалось. По чужим документам, через знакомых, каких-то подставных лиц, правдами и неправдами мать крутилась, чтоб вытянуть нас с сестрой. Она была полуграмотная женщина из обыкновенной провинциальной семьи, каких миллионы. За мужем была как за каменной стеной. Богатыми не были, но достаток в доме имелся. И связи были, и родственники, и нужные люди... А тут вот она, - бабушка с косой, - и все, TheEnd! И потихоньку все друзья нашей семьи как-то незаметно канули в бытие. Один ходил, долго еще ходил, да все с гостинцами, с презентами. Неплохой мужик был, добрый, все уж уговаривать начали сойтись, а она ни в какую, - нет, и все! Видать, любила отца. А я ведь его и не помню... Ну, а она нам про него, - и герой, и умница, и трезвенник, и т.д., и т. п. Тем самым заронила в сердцах наших благоговейную, трепетную любовь к нему на долгие годы... Вот так нас с Люськой в люди и вывела. Я после школы в политех подался, от армии по здоровью освобожденный, а Люська, - она умная, языки как орешки еще в школе, - сейчас фирма у нее, по заграницам разъезжает. Все бы нормально, да вот, видишь, не заладилось. Завод закрыли, меня сократили, выходное не заплатили, до пенсии, - отсюда не видать! Жена Нинка, золото-женщина, помнишь, не выдержала, бедняжка, моей никчемности, да и ушла? Ну, что говорю, ты сам все прекрасно знаешь! И, понимаешь, друг Дубов, в один миг рушится вся трудом непосильным созданная пирамида, мечты, надежды... Самое обидное, - ощущать себя не пустотой, нет, страшнее, - то, что в тебе не нуждаются, пользу другому, хотя бы одному, принести не можешь!.. И годы, годы, - псу под хвост! – И, явно пролонгированный, этот монолог, правда, выданный на одном дыхании, завершился слезливым судорожным всхрюком, вмещающим как раз количество содержимого стакана достоинством в двенадцать заветных булек.

- А может, зря ты так, Аркадий? Может, все еще образуется... - осторожно заметил Дубов.

- Ага, «…и жизнь придет иная,

Светлая,

Достойная,

Счастливая такая!» - Язвительно процитировал Гонцев строку из неизданной поэмы их общего друга Толика Кляма, широко известного среди них троих великого поэта, гонимого крепко бюрократирующим начальством от литературы и не понятым массовым читателем ввиду отсутствия такового.

- Ты пойми, Дубина, - ласково-слезливо протянул Аркадий Порфирьевич, - жизнь, она дается одним большим камнем непонятного бытия, от которого в течение времени мы сами, что твой скульптор, откалываем, как нам кажется, ненужные да лишние куски, формируя прекрасную Галатею, наделяя ее нашими мыслями, мечтами, мировоззрением. А потом вдруг оказывается, что откололи мы уже многовато, но вернуть на место, пардон, практически невозможно. И тот, кому это удается, кто что-то все-таки склеивает, тешит себя мыслью, что для окружающих это незаметно, хотя сам знает, - как бы ни был тщательно замазан, виден шов, все равно виден, а если приглядеться да пощупать, как следует, да пальцем показать, то и каждый его разглядит. А он, бедолага, пытается дальше откалывать куски. Ан, в какой-то момент вместе с новым и старый по шву пошел! Вот так-то, брат!

- Ну, вот что, Аркадий, давай заканчивай эту речевую мастурбацию, я и сам умный, и риторику тоже уважаю, однако, этих твоих философски-бытовых заумствований наелся. Достаточно, встрепенись! Раз уж сам напомнил про Толика, то и собирайся, накидывай лапти, и пойдем! – Припечатал своей трехкилограммовой ладошкой к столу Дубов.

- А что, и пойдем! – Запетушился Аркадий Порфирьевич и заметал глазами молнии. – Вперед, к Кляму!

Дубов плеснул по стаканам остатки водки, выдернул из банки двумя пальцами, как китаец палочками, зеленовато поблескивающий огурчик, выдохнул:

- На посошок!

Посошок явно пришелся ко двору. А уж яростно хрустнувший на зубах огурец комфортно дополнил радостное впечатление. Гонцев привычно зацепил за край переполненное помойное ведро, ткнул кулаком в центр кучи, приминая мусор, поставил у края стола, а Дубов, опустив предплечье с ладонью-лопатой на столешницу, смел содержимое вместе со стаканами, затем другой рукой выдернул их из ведра и переправил в мойку.

Из подъезда друзья вышли тесной когортой, нога в ногу, плечом к плечу, целеустремленно и важно. На улице уже сгущались сумерки, наставал тот загадочный момент, когда небеса, не обращая внимания на копошащихся внизу людишек, расцвечивали горизонт в розоватые полоски и накидывали первые вечерние звезды на тускнеющий небосвод. В этих сумерках Гонцев кинул прощальный взгляд на скамейку возле родного подъезда и, конечно же, уперся в сурово-жесткий глаз подловатой и склочной бабки Зинаиды Васильевны, явно проявляющей свой гнусный интерес к их вечерней прогулке. Аркадий Порфирьевич радостно показал ей язык, с удовлетворением отметив вылезающие из орбит глаза старой стервы. Подходя к углу дома, прежде, чем завернуть за него, он еще раз обернулся. Бабка Зинаида Васильевна пребывала в приступе столбняка. Только ошалевшие глаза ее выказывали признаки жизни, прикованные к покидающей двор парочке. Гонцев приостановился, шаловливо сделал ручкой, и бросился догонять Дубова. Когда они переходили дорогу, Аркадию Порфирьевичу показалось, что из-за ближайшего столба кто-то в упор внимательно рассматривает их.

«А, наверное, все бабкин взгляд мерещится», - отогнал видение Гонцев, резко обернувшись.

Никого за столбом не было.

- Ну, долго ты еще? Давай шевелись! – Прикрикнул на приятеля Дубов.

Гонцев последний раз махнул рукой, списывая все иллюзии на потерю крови и алкоголь и рванул за соратником через дорогу. У забора на той стороне улицы он опять заволновался, услышав за спиной тихий грустный вздох и вновь переживая ощущение неотступного взгляда, но весьма ощутимый толчок Дубова в спину вернул его к реальности, и мигом распылил в пространстве, возникшие было, галлюцинации. Друзья вновь четко и в ногу замаршировали в направлении известной им цели. Справа в темноте ярко и призывно сверкнула изобилием и разнообразием витрина фирменного алкогольного магазина. Дубов и Гонцев придержали ход на четверть шага, одновременно, как по команде, повернули лица друг к другу, между глазами их проскочили почти видимые редким прохожим ярко-голубые искры вольтовой дуги, затем левым плечом вперед, перестроившись в марше, они вступили на залитое светом крыльцо дворца забытья и мнимого счастья. Дверь распахнулась и впустила мужчин внутрь, в царство вечно юного, шаловливого Бахуса. Герои наши были, как вы уже поняли, с ним на «ты». А посему долгого выбора с широко раскрытыми ртами и глазами, разбегающимися в разные стороны, не было.

Изобилие в винных магазинах может смутить новичка или дилетанта, теряющих плавное течение мысли при виде вычурных пробок, самых непредвиденных форм и размеров бутылок, напитков, различию цветовых оттенков которых могли бы позавидовать художники-колористы со станций технического обслуживания импортных автомобилей. Нет, наши герои были тертыми и опытными в этом деле профессионалами. Они давно уже вывели четкие параграфы правил покупки и потребления продуктов, содержащих C2H5OH.

Правило первое: Не заходи в ликеро-водочный магазин трезвым! Дабы не потерять лишние деньги, - ибо в трезвом виде кажется, что нужно мало выпить и много закусить, - и вот огромная сумма денег, пошедших бы в дело, может быть истрачена на всякую ерунду, - покупку консервов, колбас, газированной воды, а там, глядишь, еще креветок подавай! И т.д. и т.п.

Следствие из правила первого, - Правило второе: Никаких излишеств, все деньги на водку!

Правило третье, - следствие из пунктов первого и второго: Подобное притягивает подобное, - пей то, чем радовал свои желудок и душу до сих пор; продолжай вечер в решении одного вопроса.

Итак, наши джентльмены, без долгого решения никчемных вопросов, отнимающих драгоценное время, сделали покупки в соответствии со своими правилами, как то: учитывая, что они уже не совсем подходят под общественное мнение о трезвости, да к тому же идут в гости, - две бутылки недорогой, но не теряющей от этого свою актуальную привлекательность водки с красивым названием «На троих», средней величины кусок сыра...

Ах, мы чуть было не забыли сообщить вам о четвертом правиле: Ведь все виды современных водок не так уж вкусны и чисты, а потому лучшей закуской к ним являются несколько душистых продуктов, первый из которых - сыр! Сыр, причем, или очень дорогой, про который мы говорить по понятной причине не будем, или очень простой, но настоящий, деревенский, не очень-то выдержанный, но безо всяких лецитинов и глицеринов, да еще б забытый где-нибудь в тепле на недельку до запаха казармы отдельного строительного батальона.

Итак, все это было закуплено, уложено в пластиковый мешок, после чего сии джентльмены, синхронно и церемонно поклонившись продавщице, развернулись на каблуках и строем покинули обитель винного королевства, продолжив свой путь, - к великому гению и творцу современности, - поэту Толику Кляму...

Глава 3

Глава третья.

Дерну квасу с утра, и в поля, -

Трактора там хлопочут, дымя.

Яровые, озимые, - что ж;

Я – крестьянин, меня, брат, не трожь!

Отгремит посевная, тогда

Жизнь свою я возьму за рога!

Я с Агафьей не просто кручу, -

Мне ее красота по плечу!

Этим отрывком из своей новой поэмы великий, известный в узких кругах поэт Анатолий Клям, стоя в центре комнаты у сервировочного столика, сплошь заставленного одной бутылкой портвейна и черствой пластиночкой когда-то вареной и обезжиренной колбасы, пленял уши широкой массы троих слушательниц с легким синеватым оттенком. Дамы просветленно и с громким одобрением по поводу удачных выражений, смысловых окрасок и легких рифм, внимали живой и плавной речи автора очередного нетленного произведения, посмаливая, как бы американские, сигареты «L&M», да потягивая из пластиковых одноразовых стаканчиков, как бы крымский, портвейн - щедрое угощение хозяина, человека небогатого, как все истинные служители муз.

Поэт Анатолий Клям, в миру Анатолий Иванович Костиков, в свободное от графомании время служил в близлежащей участковой поликлинике врачом-дерматовенерологом. Работал он вроде бы неплохо, но денег с пациентов не брал и не умел, мирских проблем сторонился, головы не поднимал, а потому перебивался на свою докторскую зарплату, которую и выдавали-то не во время. Начальству его поэзия и он сам были по фигу, оно его просто терпело, - работает человек, и ладно. Наградой за его труды были вот такие посиделки с портвейном, куревом и поэзией, поэзией... А так как основную массу его пациентов составляли дамы весьма определенного поведения, проходившие лечение у него в год по несколько раз, то постепенно среди них выросла аудитория поклонниц его достаточно своеобразного творчества. Барышни эти были совершенно неизбалованными, без капризов, им вполне хватало на весь вечер пары бутылок портвейна «Анапа», который они уважительно величали «Анна Павловна», да пачки сигарет на всех; и они благодарно готовы были слушать бесконечные творения своего любимого поэта хоть всю ночь, если, конечно, не были заняты на своей трудной, иногда авральной работе. Единственная проблема, которая вносила ложку дегтя в эти медовые вечера, была стара как мир – туалет. Комната, в которой жил великий мастер слова, располагалась в коммунальной квартире. Кроме Кляма, в квартире проживало еще двое соседей. Безобидная, вечно навеселе, старушка-божий одуванчик, которая и фамилии своей не помнит, - только имя доброе и простое – Нюська. Глаза блестящие, кучкующиеся у переносицы; с легким запашком «Агдама», аурой окружающим ее живую счастливую персону. Второй сосед – бывший партийный работник средне-мелкого пошиба, Н.И.Молоденчиков, сексот со стажем, гнида и паразит, в жизни не сделавший ни одного полезного дела, кляузник, стукач и анонимщик, которого даже собственные дети вышибли из своей квартиры, где он пытался насаждать по привычке диктатуру единоначалия и пролетарской морали.

Туалет располагался в самом дальнем, темном углу коридора, возле извитой расщелины в стене от пола до потолка, в особо широких местах которой проглядывала грязно-серая, вся в щепках и занозах, деревянная реечная решетка с кусками обсыпающейся штукатурки на ней. Проходить к этому алтарю общественного облегчения нужно было как раз мимо комнаты Н.И.Молоденчикова. Напротив обшарпанной, рассохшейся, в каких-то грязных, жирных потеках, двери, должно было быть освещение, заключающееся в облезлом скрученном шнуре, спускающемся из-под потолка, наверное, со времен изобретения электричества, оканчивающимся черным, треснутым эбонитовым патроном, в котором, по всей видимости, должна иметь место лампочка незабвенного вождя и учителя. Толик, систематически, перед приходом очередной партии гостей, собственноручно вкручивал это искусственное солнышко, помогающее отыскать правильный путь в суровой темноте коммунального мира.

Как только аудитория поклонников выдающегося таланта заполнялась, и, насытившиеся одами и портвейном, слушатели по очереди выбирались в коридор, дабы отдать дань фаянсовому другу продуктов переработки, свет возле туалета каждый раз гас как бы сам по себе. Люди начинали шарахаться в темноте, сбивая со стен тазы, корыта, роняя вешалки с пальто и шапками на пол, чертыхаясь и матерясь, лазали друг по другу, словно муравьи. Кое-кто не выдерживал и, видимо от врожденной боязни темноты, милостиво разрешал детрузору своего мочевого пузыря расслабиться прямо в нижнее белье, а при отсутствии оного – на спину ползающего в партере товарища. Визг, шум, гам, грохот!.. А за рассохшейся, обшарпанной дверью, сжимая в потной ручонке вывернутую лампочку, подленько и гнусно хихикал в кулачок Н.И.Молоденчиков, сексот со стажем, гнида и паразит, в жизни не сделавший ни одного полезного дела.

Дверь художника рифмы и слова широко распахивалась, величественно выходил Клям, растрепанный, со свечой в руке, капающей расплавленной восковой слезой на полы халата, шлепанцы, пол с копошащимися гостями. Гордый Анатоль шествовал по коридору, за шивороты и пояса поднимая заблудшие души и приводя в чувство нежными полновесными пинками по присутственным местам, расставлял их по стеночке вдоль пути следования, подходил к комнате Н.И.Молоденчикова, закреплял свечу на выступе стены, затем, широко расставив ноги, покряхтывая и закатив глаза, долго и ласково, с журчанием и бульканьем, мочился на дверь горячо любимого соседа. Окончив процедуру возмездия, Анатолий оставлял свечу догорать на выступе стены, шагал обратно к своей комнате, настежь распахивал дверь, и широким дружеским жестом приглашал сограждан к продолжению праздника поэзии и художественной дегустации.

Воодушевленный народ рассаживался, кто где, прикладывался к портвейну, закуривал, и великое таинство стиха продолжало свое плавное течение по руслу мыслей и фантазий.

- Толик, давай «В Лéту...»! – Скандировали зрители и соратники в порыве всеобщего экстатического воодушевления.

Предчувствие необыкновенной радости общения с несложным, но метким и красочным слогом мастера окрыляло их. Клям принимал вдохновенную позу, отставив ногу назад на носок, при этом через дырку в потрепанном шлепанце проглядывал большой палец ноги, заламывал руку за патлатую голову, возводил очи к продымленному потолку, шумно вздыхал, и... как морж в ледяную купель, нырял вперед головой, с шумом и плеском, в волны вечных строф и верлибров:

Небо было черное как шинели СМЕРШа,

Облако и когти, рев и страшный гул,

Ветрами потрепан и с небес повержен,

Хряпнулся на землю мрачный Вельзевул.

Покосился глазом, усмехнулся криво,

Глиняные комья с плеч стряхнул долой,

Сплюнул через зубы и, расправив крылья,

Молча захромал он к адской проходной.

Онемев, стоял я, вперив взор тоскливо

В удаляющийся темный силуэт...

Жил себе спокойно, тихо, не спесиво,

Никого не трогал, и вот, - на тебе!

Крикнуть захотелось: «Мне это не нужно!»

Я ж хороший, добрый, звезд с небес не рвал.

Ну, грешки-то были: был неверным мужем,

И спиртягу лихо пил, не разбавлял!

Голову повесив, обреченно шмыгнул,

В памяти копаться больше нету сил...

Что ж тут сердце рвать-то, раз уж так все вышло...

Пересчет делишек я остановил.

Огненные смерчи, цепи, сковородки, -

К этой перспективе сердце не легло.

Тихая молитва, крест, да стопка водки, -

Только это средство душу и спасло.

Сразу растворился бес в туманной дымке, -

Знать, не любит нечисть водки да креста;

На земле остались рваные ботинки,

Да в опавших перьях два сухих листа.

И теперь, где б ни был... я в случайной лодке,

Ветерком гонимой по реке судьбы,

Тихая молитва, крест да стопка водки, -

Вот мое оружие против злой беды!

Народ застывал на несколько секунд, не дыша, отвесив челюсти. Потом, как бы проснувшись и стряхнув пелену с глаз, разражался бурной овацией. Растроганные барышни рыдали навзрыд, размазывая дешевую турецкую тушь по мокрым щекам.

Сегодняшний вечер почти не отличался от предыдущих. Программа та же – портвейн,L&M, стихи...

И вот, в самый разгар поэтической ассамблеи, в дверь просунулась голова Дубова.

- Толян!.. – громким шепотом позвал он, до безобразия растопырив и округлив глаза, - на минуточку!..

Клям постепенно, этап за этапом, начал выходить из состояния вселенской нирваны. Блестящая желтая аура вокруг его головы потускнела и стала осыпаться, как перезрелые иголки с новогодней елки, которую хозяева почему-то додержали до Пасхи. Обычная обывательская суета плотненько, как притертая пробка в бутыль со спиртом, которым доктор, кстати, тоже не брезговал, вошла в остывающее сознание Анатолия. Материальная сущность Кляма горестно вздохнула, руки плетьми упали вдоль туловища, патлатая голова понурилась, а ноги, шаркая шлепанцами по вытертому поблекшему и выеденному местами молью ковру, понесли его к двери.

- Толик! – заключил в прессоподобные объятия поэта, дыша в лицо ему свежачком, здоровяк Дубов. – Толик, гони ты этих сибаритов, паразитирующих на твоей доброте и ни хрена не смыслящих в настоящей поэзии! Пришли мы, истинные ценители твоего великого, неподражаемого таланта, те, кто живет и дышит твоими стихами, грезит твоими рифмами, те, для кого ты – светоч добра и любви! А эти... – махнул Дубов в сторону двери, из-за которой доносился легкий хмельной гомон, - эти тебя никогда не понимали и не ценили.

Аркадий Порфирьевич стоял рядом и в такт речи Дубова кивал головой как китайский болванчик, молча и важно.

- Ладно, - обреченно махнул рукой Клям, - только вы здесь подождите. Я сейчас... – он потихоньку зашел обратно в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Дубов и Гонцев молча посмотрели друг на друга и в недоумении одновременно пожали плечами. Однако, с места не сдвинулись, ожидая дальнейшего развития событий. А за дверью прозвучала несколько секунд монотонная неразборчивая фраза Кляма, после чего раздался возмущенный приглушенный выдох, из которого приятели услышали только знакомое направление, по которому кого-то посылали. Кого, они так и не поняли. Дверь со стуком распахнулась, в коридор высыпалась толпа поклонниц Кляма, причем, барышни странно посмотрели на стоящих в углу друзей то ли возмущенно, то ли брезгливо. Одна из них, злобно прищурив глаза, умело стрельнула вязкой желтой слюной под ноги Гонцева.

«Ну вот, опять...» - вздохнул, уже оплеванный сегодня Аркадий Порфирьевич.

Дубов, ничего не понимая, только вращал глазами, наливающимися кровью и безудержно краснел. Когда за последней посетительницей захлопнулась входная дверь, Толя, скромно потупив глаза, ни слова не говоря, указал на дверь своей комнаты приглашающим осторожно-сдержанным жестом. Друзья вошли в царство Богемы, неосознанно затаив дыхание. Клям смел с сервировочного столика в подставленную картонную коробку из-под переносного телевизора пустые бутылки и разовые стаканчики, затем небрежным движением ноги задвинул все это хозяйство под диван и со вниманием воззрился на непрошеных гостей.

- Слушай, а как тебе удалось так быстро их всех спровадить? – Поинтересовался Гонцев. – Мы думали, они никогда не уйдут.

- Видите ли, они, конечно, люди достаточно свободных нравов, но считают себя в физиологическом плане нормальными, и этим гордятся. А я сказал им, что за дверью в коридоре ждут два представителя сексуального меньшинства, причем, мужского, которым я обещал предоставить комнату для решения глобальных практических вопросов. А через четверть часа к ним присоединятся еще двое. Вот они и ретировались в возвышенной обиде и гордом возмущении.

- Ну, ты гад, Толик! Так ты что, нас голубыми перед всей этой шушерой представил?! Убью! – Брызгая слюной, с лицом белее финского унитаза, завизжал Аркадий Порфирьевич и ринулся в бой, потрясая худыми перебинтованными руками. Пока он, суетливо подпрыгивая, пересекал комнату в направлении нахамившего хозяина, Дубов стоял с пластиковым пакетом, в котором теплились в ожидании приговора водка и сыр, и тщательно обдумывал создавшуюся ситуацию. Взвесив все «за» и «против» и, придя, видимо, к какому-то правильному решению, Дубов удовлетворенно кивнул сам себе головой и выставил в сторону свою ладонь-лопату. С потрясающим звоном и грохотом Гонцев налетел на электричку. Руки его мотнулись в стороны, сам он крутанул пару раз высококлассное фуэте, глаза сделали три круга по орбитам, ноги заплелись, колени зацепились друг за друга, и тело Аркадия Порфирьевича с лязгом металла грохнулось на пол. Этой же ладонью, не повернув головы, Дубов тихонечко пришлепнул по лбу зарвавшегося поэта, кинувшегося было навстречу Гонцеву. Клям поднял брови, удивленно хрюкнул, улыбнулся имбецильно-счастливо и, пустив слюнявые пузыри, рухнул рядом.

- Ну вот, так оно лучше будет! Полежите пока, гладиаторы костлявые. – Дубов окинул взором поле потенциальной битвы, остановил потеплевший взгляд на мирно отдыхающих друзьях-соперниках и улыбнулся. – Ну, прямо голуби! – Голос его растроганно дрогнул.

Чтобы не терять зря времени, Дубов выудил из пакета кусок пламенно-желтого, дешевого, но душистого тем неповторимым своеобразным запахом казармы мехбата, сыра и бутылку знакомой уже нам водки «На троих». Сунул было руку за второй, затем подумал, и, оставив ее в пакете, запихнул его туда же – под диван. Других потайных мест в комнате Кляма не было.

И вдруг оттуда, из-под дивана, раздался скрипучий тихий голосок:

- Хватит меня двигать. Сколько можно?!

Дубов потер переносицу, наклонился и заглянул под диван, - коробки, ящики, мусор и сантиметровый слой серой пыли, которую не выгребали, очевидно, года два. Затем выпрямился и вновь потер переносицу. Постоял, подумал, еще раз наклонился...

- Да тут я, тут, чего уставился? – Проскрипел тот же голосок.

- Не вижу, - промолвил крепко озадаченный Дубов, - ты кто?

- А чего на меня смотреть? Самый, что ни на есть обыкновенный. Любой я.

- Какой такой «любой»?

- Ну, Любой и Любой! Сами всегда, когда здесь заседаете, кричите: любой сможет, любой сумеет, да это любой поймет, и т.д... Ну вот, я ждал, ждал, да и материализовался. И теперь, вот он я – Любой! – Из-за коробки с мусором выдвинулось странное существо – серо-лохматое как персидский кот, размером со среднего роста болонку, с мелкими блестящими глазками, пухлыми пушистыми щечками и носиком, напоминающим пятачок двухнедельного поросенка.

- Да-а... – только и сумел протянуть Дубов, - это, брат, почище всякой белой горячки будет. Братва, подъем! Застава, в ружье! Воздушная тревога! Шашки наголо! – Он вынул засохшие ромашки из горшка на подоконнике, швырнул их в угол, помотал остатками воды и плеснул прямо из горшка на одухотворенные лица медитирующих спарринг-партнеров. Произошел резкий глубокий вдох, глаза обоих с хлопком пиротехнического снаряда широко раскрылись, едва не лопнув, и через несколько секунд сфокусировались на лице Дубова.

- Так, братья апачи и делавары, скальпы ваши на присущих им местах, ноги-руки целы, а потому предлагаю раскурить трубку мира, - обвел большой вождь рукой изобилие на сервировочном столике, покосился на диван, хитровато флегматично сощурил правый глаз и добавил, - а так же предстоит решить одну интересную, внезапно возникшую задачу.

Легко контуженные, бледнолицые индейцы поднялись, отряхнули штаны, зыркнули друг на друга, сели на тоненько взвизгнувший диван и протянули руки за стаканами. Дубов привычно булькнул водку по резервуарам и, наклонив призывно голову, щелкнул пальцами:

- За дело, господа!

- А мне, мужики?! – Проскрипел все тот же голос из-под дивана.

Челюсти Гонцева и Кляма со стуком упали, глаза округлились и, как бы в поисках надежности и защиты, жалобно воззрились на Дубова.

- Ч-чего эт-то? – Продребезжал, заикаясь, Гонцев.

Стакан в руке запрыгал, и Аркадию Порфирьевичу пришлось засунуть его вместе с содержимым глубоко в глотку. Судорожно проглотив водку и не закусив, он медленно поднялся и, не отрывая ног от пола, плавно заскользил в дальний, противоположный угол комнаты. Клям оказался несколько смелее. Стакан в его руке тоже дрожал, но справиться с выпивкой ему удалось правильнее – размеренно и почти спокойно. Затем он опустился на колени и осторожно заглянул под диван, издалека и с опаской.

- Эй, чего смотришь, наливай! – Раздалось оттуда скрипуче и тоненько.

Не поднимая головы, Клям протянул руку с пустым стаканом Дубову. Тот, не произнося ни слова, плеснул половинную дозу. Клям медленно опустил стакан перед диваном и отдернул руку.

- А закусить?! – Уже требовательнее прозвучало из-под дивана.

Клям ошарашено посмотрел на Дубова. Гонцев в углу почесал в затылке дрожащей забинтованной пятерней:

- Ой, блин, дает, сволочь!

Дубов отщепил кусочек сыра, поставил около дивана перевернутый стакан и на донышко его положил закусь для непонятного существа. Два стакана, один с водкой, другой, перевернутый, с сыром на донышке, стройным рядком встали у края дивана. Вся троица в тревожном ожидании уставилась на них. Серо-лохматая лапа, вся в пыли и тенетах, высунулась, зацепила стакан с водкой и быстро исчезла. Затем появилась снова, схватила кусок сыра и, теряя желтые аппетитные крошки, вновь исчезла под диваном. Друзья отвесили подбородки.

- Эй, ты, как там тебя?.. Любой! Выходи, покажись! – Позвал Дубов.

Чувство страха ему присуще не было. Скорее любопытство.

- А драться не будете? А то, вон вы какие, - чуть слово поперек, так уже и убить друг друга готовы.

- Да нет, не будем. А за этот эксцесс извини нас, старичок. Это у них невоплощенные амбиции кипят. – Укоризненно глянул на друзей Дубов. – Так что вылезай, не бойся! По маленькой пропустим, да поговорим по-трезвому.

- А вы, мужики, знаете, что? Вы наливайте пока, приступайте, а я потихоньку, не спеша, к вам присоединюсь. А то мне сразу на свет выходить – глаза лопнут!

- Ничего, не лопнут, вылезай, давай! – Полуприказным тоном рявкнул Клям. – Ишь, прижился, квартирант!

- А может, ну его, ребята, пусть уж лучше там сидит? – Промямлил Гонцев, осмелев и выходя из противоположного угла комнаты, но тут же заткнулся под убийственными взглядами Дубова и Кляма. – Нет, ну, если вам так надо, пусть вылазит. – Махнул он перебинтованной рукой и начал изучать трещины в прокопченном потолке.

А Дубов и Клям пристроились, по-турецки скрестив ноги в полулотосе, между диваном и сервировочным столиком.

- Слышь, Любой, давай вылезай, уже налито! – Пробасил Дубов, выполнив свою привычную работу кравчего.

Под диваном вздохнуло, скрежетнуло, скрипнуло, и на свет появилось во всей своей идиотской красе серо-лохматое, в пыли и тенетах, размером со среднего роста болонку, с мелкими блестящими глазками, пухлыми пушистыми щечками, странное существо, с которым один из друзей уже познакомился воочию. Потому он спокойно, даже с ухмылкой, воспринял это явление. Клям мелко-мелко заморгал глазами, дебильно улыбнулся, и, не веря сам себе, попытался строго вымолвить:

- Так не бывает, ребята, это чего, беляк, что ли?!

- Тьфу ты, ну и мерзость. – Сплюнул под ноги Гонцев. – И эта гадость еще пьет нашу водку. А может он буйный?

- Сам ты буйный, Аркаша! – Обиделся Любой, мохнатой серой лапой почесывая грязный бок.

- Ты смотри, он еще знает, как меня зовут! – Взвился Гонцев.

- Мы, брат, все знаем, - нехорошо осклабился, стрельнув своими капельками-глазками, Любой, - знаем даже то, о чем вы сами не догадываетесь.

- Постой, постой, а кто это – мы? – Логично вмешался в перепалку мудрый, флегматичный Дубов.

- Ну, мы – вахиряки. – Скромно проскрипело мохнатое существо, со скрежетом почесав живот.

- Так... – потер вспотевший лоб великий стихотворец Клям, - чем дальше влез, тем больше блох... – В нем проснулся дерматовенеролог. – Ну, давай, рассказывай аnamnesisvitae, контакты раскрывай, все в твоих интересах, мохнатенький. – И протянул к нему руку, явно с намерением произвести первичный врачебный осмотр.

Шерсть на Любом резко вздыбилась, глазки сверкнули, уши встали торчком, углы рта хищно приподнялись, обнажив ровные, острые желтые клыки. Послышался тихий, но внушительный рык.

- Вот, падла, еще и огрызается. – Отдернул руку поэт-эскулап. – Ну и черт с тобой, возись сам со своими вшами.

Электрическая искра прошлась по шерсти мохнатого исподдиванника, затем с треском рассыпалась, мех опустился, клыки спрятались, - буря в стакане пронеслась мимо.

- Ты бы, Толик, как-то понежнее, что ли? – Произнес Дубов.

- А чего с ним нежиться?! – Не дал рта раскрыть Кляму Аркадий Порфирьевич, взволнованно вытирая вспотевшие ладони о свои, не первой свежести, залатанные линялые джинсы. – Мало того, что эта мразь нашу водку пьет, она еще и все про нас знает. Что ты знаешь, говори?! – От возмущения небритая щека его задергалась и заплясала в нервном тике.

- Да успокойтесь вы! – Схватив предварительно одной рукой бутылку с сервировочного столика, кулаком другой грохнул по нему Дубов.

Столик, естественно, сложился наповал.

- Становись! Равняйсь! Смирно! – Дубов рявкнул так, что стекла в окне успокоились только через минуту.

К этому времени Клям и Гонцев стояли навытяжку, выпучив глаза, подпирая старый облезлый шкаф. Любой, с вздыбленной шерстью, оскаленной пастью, весь покрытый электрическим свечением, словно адьютант маршала на военном параде, замерев и не дыша, торчал как бетонное изваяние, на шкафу.

- Вольно, можно оправиться и садиться! – Смилостивился Дубов.

Подождал, пока команда будет выполнена, и твердым армейским голосом расставил точки над «i»:

- Вы оба – молчать! – Величественным жестом кинул он руку в сторону Гонцева и Кляма, преданно таращившихся на него. – А ты, лохматый, иди сюда и рассказывай!

Любой свалился со шкафа, шлепнулся на пол, подпрыгнув пару раз надувным мячиком, и подкатился к Дубову. Дубов присел на краешек единственного здорового, крепкого стула, почесал огромной пятерней за ухом, поморщил нос, поводил глазами туда-сюда, шумно вдохнул, и, тщательно вглядываясь в блестящие немигающие кнопочки-глаза Любого, прошептал:

- Так все-таки, ты кто, а?

- Я ж вам объяснял, - мы – вахиряки.

- А что это такое?

- Извини, ты Мильтона читал?

- Ха! – Выдохнул наконец Дубов, чувствуя прилив сил от возможности вспомнить и окунуться в любимое с детства творчество. – Еще бы! – Джон Мильтон – «Потерянный Рай».

- Вот-вот! – Обрадовался Любой. – Помнишь, Господь изгнал из рая своего, как вы здесь, в миру, говорите, заместителя? Еще вот он, - указал он на Кляма, - стихи читал: «Ветрами потрепан

И с небес повержен...»

- Ну, и что? – Отозвался от шкафа автор процитированных строчек.

- А ничего, просто не один он был повержен, вернее, не то что бы не один, а, просто, когда ему пришлось там, внизу, решить, как быть и что делать, он создал свой мир, свою хитрую иерархию...

- Ну ладно, что ты нам прописные истины толкаешь, знаем, читали, и Мильтона и Данте читали, тоже ученые. – Обиделся Дубов.

- Нет, ребята, вы подождите, - скрипнул Любой, - не все вы знаете. Это у поэтов и писателей красиво да складно все. Кстати, и в Библии не все так гладко. Уж вы мне поверьте, знаю! Так вот, когда была создана мощная иерархия князей Тьмы, встал вопрос – а кто прислуживать этим князьям будет? Не служить, нет, - это отдельная тема. Я про грешников не говорю – этого добра там, - махнул лохматой лапой куда-то в пространство позади себя Любой, - навалом, да только бестолковые они в нашем деле, все равно каждый из них – эгоист, только о себе думает. Я же говорю о существах, которые черную работу выполняют, повседневную...

- Дуб... – хрипнул тоскливо из дальнего угла комнаты, от шкафа, Аркадий Порфирьевич, - опять депрессуха поперла, капни, а?

Дубов туманно посмотрел на Гонцева, от чего тот радостнее не стал, и машинально протянув руку к бутылке, булькнул в четыре стакана по норме – двенадцать... ни больше, ни меньше...

Все разобрали стаканы, причем, лохматый представитель нечистой силы схватил свой самым первым, и, даже не собираясь ни с кем чокаться, жадно проглотил горячительный напиток, закатив глазки-бусинки. Трое его оппонентов медленно и задумчиво соприкоснулись пластиковыми стаканчиками, обозначив ритуал молчаливого тоста, и каждый за свое, в трудной видимой работе мысли, выпили... Зубы Гонцева ритмично постукивали о край стаканчика, даже когда он затягивал благородный святой напиток в грешную пещеру своего желудка. Клям пил сосредоточенно, тонко и нежно пропуская водку сквозь зубы... Дубов исподлобья посмотрел на аудиторию, перевел взгляд на колышущуюся прозрачную жидкость в белом стакане, осторожно зажатом огромной лапищей, хмыкнул, качнув головой, о чем-то своем, и в полном молчании, распахнув ворота организма, небрежно кинул туда огненную воду очищения и радости. Радость, с клекотом и шумом спускаемой в унитаз воды, устремилась по пищеводу и плюхнулась на дно желудка, пустив круги по поверхности уже присутствующего там водочного озера, выдав на поверхность:

- Кр-р-р... – знаменитую Дубовскую отрыжку, каковой он благодарно отмечал прием новой дозы.

- Так ты что, черт, что-ли? – Продолжая подстукивать зубами, промямлил Гонцев.

- Ну, почему - черт? – Обиделся непониманию Аркадия Порфирьевича Любой. – Я – одна из особей подвида вахиряков, вид домовых и леших, по-вашему. А черт – это очень общее название, сленг своеобразный для вас, людей. Так вы неграмотно называете всякого представителя нашего мира. А я из ничего, из ваших мыслей. Когда вы начали меня воплощать в мыслеформах своих, да еще облекать в словесные образы и видения, - как то: «Любой сможет, любой знает, и т.д. и т.п.» Вот тут-то я и воплотился, возник, так сказать, птицей-Фениксом из пепла, да постепенно подпитывался вашими энергетическими выбросами, рос, мужал, все более обрастая материальной оболочкой.

- Так ты что же, все это время здесь жил? – Обеспокоено вопросил Клям. – Присутствовал при всех моих художественных опытах?

- Ну, художественным опытом это назвать – громковато будет. Есть, конечно, ничего стишки, а в основном – так, посредственность.

- Да кто ты такой? – Дыбом встали на защиту любимого творца друзья. - Что ты-то в этом понимаешь, сморчок?

- Попрошу не обзываться, у нас, знаете ли, этого не любят. У нас даже специальное отделение есть – «охальники и словоблуды».

- Да, похоже, вы там основательно устроились. – Саркастически заметил Клям, хмуро и враждебно глядя на нечестивого критика с чувством затронутой чести поэта, в чем посчитал себя, с ощущением противоречивой гордости сродни Пушкину, Лермонтову и иже с ними.

- Так. – Как всегда, логично остановил словесную дуэль Дубов, любивший точность во всем. – А теперь расскажи нам, пожалуйста, о своих функциональных обязанностях в том и в этом мире, четко и без комментариев!

- Что ж, слушайте... – Любой хамовато устроился поудобнее, уперев лохматый затылок в сиденье дивана и, уж совсем обнаглев, ткнул своим стаканчиком в Дубова. – Наливай, наливай! – Проскрипел он, как бы не замечая того, что наш Геркулес, словно фокусник в цирке, демонстрировал собравшейся аудитории опустошенную бутылку. – Не дури, мы ж все насквозь видим, вторую ты под диван засунул. Там, кстати, еще сыр остался.

Дубов восхищенно повел головой, сунул руку под диван и выудил оттуда пластиковый мешок с необходимой атрибутикой всякой настоящей беседы. Крутнул пробку, щелчком большого пальца отстрелил ее в сторону. Желтенькая пробка бочком покатилась по синусоиде к ногам хозяина комнаты, и, несколько раз пьяно качнувшись, успокоилась там. Раскритикованный поэт тупо посмотрел на нее, обреченно вздохнул и медленно протянул свой резервуар, при этом с тонким намеком задев по локтю Гонцева, пребывающего в состоянии грустно-отреченной прострации. Тот, не моргая, каталептически выставил свой стакан.

- Ну вот, так оно лучше будет! – Пропустив по хребту бодрящий аршинчик, произнес Любой. – Слушайте...

Глава 4

Глава четвертая.

- «Грохотнуло так, под самую сурепку неба синего, аж земельку вздыбило да приподняло, что твой меч поутру. Вскипешнулись воды в морях да речках, всколупенились пеной пивной, да с кровью и гноем выблевнулись на осклизлые берега, деревца да кустики скукожились и захрипли, почерневшие, пеплом осыпались. Смрадом пукучим потянуло над грешной землей. Выползло из-под камня замшелого мужик не мужик, баба не баба, так, дрань господняя, с облезлыми перьями из лопаток, вытащило из котомки потрепанной заплесневелую деревянную дудку, с трещинами и заусеницами, да как дрюкнет в нее! Аж последние волосья с башки посыпались. Крысы да гады ползучие от того дрюку в норы засунулись и даже хвостов не кажут. Смрад, вонь, мерзость колючая с неба сыпется - ни зги не видать! Тут еще море прибоем ядреным вскондыбилось, растащились волны по песочку тинистому в стороны, а из пучины дремучей выковырнулась шарамыга с грохотульками, вся в броне, да в железных крючьях и щитах, на колесьях огромаднейших, с дымом и грохотом. Здоровенная такая махина, дульями во все стороны торчит, огнем брызжет да гарматами пуляет. Страх, да и только! Распахнулся люк-хлебало в роже энтой железной дурищи, оттуда выпендрючилась харя ширше горизонту, да как зачнет верещать, аж булыжники на берегу заподпрыгивали сдуру:

- «Лягайт, мол, сволочи, молись антихристу, а то щас пузени всем повсклюкожу, кишками тварей морских накормлю!»

Все, знамо дело, попадали, коленья да лбищи себе поразбивали. А тут по небу лошадь летит, пузатая такая, с крыльями облезлыми, отработка во все стороны сыпется как бонбы. А на ей сидит мужик в красной рубахе, без порток, морда синяя, небритая, волосища по ветру распустил, палкой с дрючком на конце машет да плюется. Пьяный, видать, в дымину! Тут, который из моря на хреновине железной, увидал его, и ну давай по нем палить из дульев пушечных. Все небушко огнем и дымом заволокло. А мужик на коне с дрючком не унимается. Уж вся рубаха в дырьях, волосья пообгорели, только череп местами на солнышке поблескивает. Махнул дрючком, - небо на две половинки треснуло. Хряпстнуло так, аж уши в горло провалились. Струя огненная с того дрючка прямо в рожу танкисту на махине. Мат-перемат из железяки! Глянь, а из-под колесьев – гнида оранжевая, длиннющая, зенки воспаленные, краснючие, из ноздрей дым валит, сопли огненные брызгают. Пасть подлючая, пламенем харкучая. Подпрыгнул, разогнался, стрелой полыхающей в небо взвился, и на мужика на коне кинулся. Мужик даже бровью не повел, только – трах дрючком по башке змея. У того глаза со звоном повыскакивали, да повисли на жилах как у долбаного рака. Вздохнул гад, всхлюпнул, пукнул, и ну давай планировать... Хрен знает, куда... Тот, который в железяке, увидел, хайлы все позахлопывал у своей махины и прыскнул обратно в пучину морскую. Змей паскудный до горизонта дотянул, да с огнем, грохотом, газовой атакой, скрылся, грохнувшись где-то вдалеке. Затаился, видать, надолго, и начал новую аферу проворачивать. Собрал вокруг себя таких же уродов да ублюдков, свою камарилью создал, и начал силы копить. Вот так мы все и возникли. А ныне Час грядет, - новый Царь на Земле должен появиться. Время подходит. Вот уж мы сюда потихоньку забрасываемся, плацдарм готовим. Дальнейшая перспективная задача – главное! Мы, вахиряки, ее сами до конца не понимаем...»

- Ахинея какая-то... Не может ничего этого быть! – Тяжело выдохнул ошалевший Гонцев.

- А это что – тоже ахинея? – Дубов ткнул указательным пальцем в Любого.

- А это – скорее всего, белая горячка. Delirium tremens! – Хладнокровно изругался по-медицински Клям. – И, вообще, все это нам только снится.

- И мы тебе снимся? – Сурово воспросил Дубов.

- Почему – только мне? И мне, и друг другу.

- И ему? – Кивнул Гонцев на разомлевшего волосатика, хамски развалившегося на диване.

- Вот еще, нужны вы мне! – Проскрипел тот. – Мне ваши рожи наяву-то уже надоели, еще во сне их видеть, - счастье великое! Слюнтяи вы, братцы! Инфантильные, безответственные слюнтяи. Вы ж никакого решения принять не можете самостоятельно, даже мнения своего не имеете. А все почему? Не верите вы в свои силы, не знаете их! А того, чего не знаете, и боитесь. В данном случае сами себя боитесь. Шуточками отделываетесь, - мол, сны это все. Да нет, кореша, не сны. Ну, да ладно. Я больше ничего говорить не буду, да и права не имею. А уж если совсем честно, то и не знаю, какого ражна Хозяину от вас надо? Я сейчас испаряюсь, а вы тут раскидывайте мозгами пока. Скоро вас посетят. Готовьтесь! – С этими словами Любой быстро стал таять в воздухе, оставляя после себя радужные брызги, как от лопнувшего мыльного пузыря.

Мелкая пыль брызг растворилась в воздухе, и от странного лохматого существа не осталось и следа.

- Братцы, по-моему, хватит на сегодня, а? – Не то проблеял, не то промычал Гонцев, бешеными ополоумевшими глазами тычась в лица друзей.

- Да уж... – философски многозначительно протянул Дубов, растирая пальцами переносицу.

Клям... не говорил ничего. Он просто смотрел немигающим остановившимся взглядом на то место, где только что произошло исчезновение вахиряка и, кажется, даже не дышал. Только пот, мелкими бисеринками выступивший у него на лбу, указывал на трудную, безостановочную работу мысли. Потом медленно поднялся, как зомби, не двигая руками, прошаркал к подоконнику, экономным движением, почти не роясь в стопке бумаг, выбрал чистый лист, взял карандаш, и методичными сомнамбулическими движениями автоматически стал что-то записывать. Дубов и Гонцев молча смотрели на гения пера в ожидании и надежде. Через пять минут тихий скрип прекратился, Анатолий Клям поднял голову, кивнул патлатой головой в сторону сервировочного столика с бутылкой и стаканами с полупрозрачным намеком, широко и горделиво шагнул к друзьям, артистическим жестом взял из рук Дубова предусмотрительно заготовленную тем дозу, одним махом гусарски осушил ее, шумно вдохнув рукавом не первой свежести халата, отставил ногу в дырявом шлепанце и, с угрожающе тихой интонацией, вкрадчиво, но, четко разделяя слова, начал читать:

- Эпиграф: «Превратных забот очарованный странник

По дымным глазницам уставших друзей, -

Порочный святой? Нет! –

Причуды избранник!

Зубами об фабулу! Череп – в музей!»

Обвел комнату мутным глазом и объявил гипотетичного автора:

- «Блаженный Анатолий. «Арифматика»!

Посчитав предисловие законченным, приступил к собственному творению:

В трамвайных думах индивидуальный бог,

Метастазировав в чужой застывший гений,

Остаться там хотел, но вряд ли б смог,

Наевшись депрессивных откровений.

Конфабуляции взрывались как пирог,

Начиненный лингвистской диареей.

Как мог? О, Бог! Как мог он, этот слог?!

На вере, проведенной через блок,

Теперь болтался, вздернутый под реей.

И тотчас – всплеск! Движенье – пустота...

Замшелая супружеская верность;

Реминисценция суровая с листа

Играла с Данте в пришлую манерность.

Кой черт! Забытый грозный фрак

Явился под руку с задумчивым бемолем.

Глобальных шлюх панельный дерзкий мрак,

Воспетый сумасшедшим Анатолем.

Мажорный жир...

Прожженная жара...

Жиреющие жареные жерди...

В жаровне жарится жираф – Жан М. Жара...

Ножом порежьте нам Libiamo[1] в кружки, Верди!

Итак: Мутизм, открытость мысли, резонер;

Бред отношений, толкований, дисфория...

Пока что тих. Вступает в разговор.

Диагноз-резюме: Шизофрения!

Секунд на двадцать в комнате повисла тишина ночного морга... Затем Гонцев поднял влажные от избытка чувств глаза на поэта и прохрипел безголосо:

- Вот это да! Такого я еще не слышал. – Прокашлялся волнительно и добавил. – Толян, это что-то!

- И, главное, в кон! – Полувосхищенно, полуязвительно добавил Дубов.

В это время за дверью раздался тихий, почти неслышный шорох. С Кляма тут же слетела вся спесь признанного гения, уши его шевельнулись под патлами, нос дернулся пару раз, как у гончей, ноздри при этом широко и хищно распахнулись, левая нога медленно приняла охотничью стойку, при этом драный шлепанец беззвучно стал сползать с ноги. Последовал головокружительный, стремительный бросок к двери, резкий удар по ней, благо распахивалась она наружу, в коридор. Что-то метнулось от комнаты по полутемному проходу, мелькнул на доли секунды край рукава, раздался хлопок соседской двери, и в проеме, упершись руками в косяки, явилась красочная фигура Кляма с печатью справедливого негодования и ярости на лице. Все это произошло так быстро, что в момент, когда Клям открыл, было, рот для выражений, тапок, свалившийся с его ноги еще у дивана, только сейчас с мягким шлепком приземлился на пол.

- Молоденчиков, сволочь, подслушивал! – Злобно прошипел еще не остывший Анатолий. – Все никак не угомонится, гад!

- Да плевать тебе на него, тут, видишь, какие дела заворачиваются. – Протянул Дубов.

- Да уж... – свистнул не смыкаемыми связками совсем осипший от нервного перенапряжения Гонцев.

И в тугой размеренной задумчивости трое друзей притихли, обмозговывая план дальнейших стратегических мероприятий. Водки в бутылке осталось совсем ничего, на один средненький стопарик, но бежать за очередной порцией уже совсем не хотелось. Странное, туманное чувство непонятного беспокойства охватило свидетелей вышеизложенных событий. Событий, не входящих в объем человеческого разума, и, видимо, потому вызывающих одинаковые ощущения страха и любопытства одновременно. Причем, любопытство в таких случаях становится бесконечным, ибо, приоткрывая всякий раз занавес непознанного, углубляться приходится в еще более сложные, более непонятные, но от этого и более интересные вещи, которые далее превращаются в непролазные, сводящие с ума, сворачивающие мозги набекрень, дебри. И в дебрях этих за каждым углом и поворотом, внезапно возникающих на пути, таится страх. Страх, жуткий оттого, что его нельзя увидеть, пощупать руками, страх неестественный, затягивающий в трясину своего болота. Неясна причина этого страха. Редко кому удается справиться с ним. Кто-то отступает, уходит в сторону. Но уж если подвела тебя судьба к вратам в мир тонкого, сверхъестественного бытия, выполнить свою миссию ты должен до конца. Отыграть, как говорят адепты эзотеризма, свой миф...

Герои наши еще не знали, что их карма привела к великому пути, пути вселенских битв, космических познаний, всепоглощающих соблазнов и вечной борьбы, борьбы, в которой побеждает чистый и сильный духом, сумевший пройти испытания воли, судьбы, прегрешений и истинной веры. Обо всем этом они могли только догадываться, да и то неосознанно, исподволь. Но в душах их уже зрело ристалище, пробивался, вскрывая асфальт недоверия, гордыни и пошлости, тонкий росток цветка духа. И потому пребывали они в тяжелом молчании, нерешительно пробуя в полной темноте своего сознания неведомую дорогу в иной мир, так внезапно открывшийся им в самой обыденной, житейской ситуации.

[1] Дуэт из оперы Дж.Верди «Травиата»

Глава 5

Глава пятая.

Н.И.Молоденчикову вот уже несколько лет не давала покоя свербящая, тайная дума, охватившая все его существо, завладевшая разумом, воспламенившая его сердце, заставившая мозг работать на пределе человеческих возможностей, выдавая и тщательно прорабатывая идеи переустройства мира. Н.И.Молоденчиков, сексот со стажем, был ярым поборником неукоснительного консервативного порядка. Всю свою сознательную жизнь, отданную народу и партии, он принимал активнейшее участие в классовой борьбе. Аккуратнейшим образом докладывал он в соответствующие органы о поступках, разговорах, настроении коллег, соседей, знакомых, да и просто прохожих. Была бы возможность, залез бы в мозги каждого и считывал оттуда все подряд, докладывая потом, куда положено. Там разберутся... Нужность свою для прогресса общества и классовой борьбы понимал и оценивал правильно. Награды его почти не обходили. За этим он следил рьяно, считал, что труд на благо Отечества должен адекватно отмечаться непосредственным начальством. Потому и руководители в кожаных креслах менялись довольно часто. Иногда даже никто не знал, куда уходил предыдущий шеф. Н.И.Молоденчиков многозначительно ухмылялся да помалкивал. В деле секретного сотрудничества ему, пожалуй, не было равных. Знал он свою работу до тонкостей, досконально, филигранно оттачивал мастерство годами и цену себе знал.

И вот сейчас, на пенсии, он ощущал себя несколько вне общества, вне революционной деятельности во имя коммунистических идеалов, хотя прекрасно осознавал свою значимость в деле очищения морали и нравственности окружающей действительности. Естественно, оставаться в стороне не только не хотел, но и не мог. Совершенно бесплатно, не желая и не требуя ни материальных, ни идейных оценок своей работы, он готов был денно и нощно, не покладая рук, трудиться своим неуемным мозгом и руками на благо будущего всего человечества.

В данный момент Н.И.Молоденчиков, сексот со стажем, сидел за письменным столом, выбитым с воем и треском у предпоследнего начальника, с биркой металлической сбоку чистой и блестящей: «Дорогому товарищу и достойному чекисту в день ...летия за заслуги перед партией и народом». Сидел и в муках рожал план. План великой революции и переустройства современного общества. Переполняемый думами мозг кипел и плавился. Взгляд мыслителя, остановившийся, ушедший в себя, упирался, ничего не видя, в стену напротив.

Вдруг, туманная зыбкая рябь, как по воде в осеннем озере вокруг упавшего пожухлого листа, пробежалась под побелкой. Все замерло... Почему-то, крякнув тихонечко, остановились старые часы-ходики с кукушкой и гирями, висящие в проеме между двух окон с задернутыми зелеными шторами. Смутное предчувствие чего-то нехорошего пробежалось по подкорке Молоденчикова, ладони взмокли, на предплечьях и голенях появилось зябкое ощущение копошащихся мурашек, редкие жиденькие волосики над ушами шевельнулись и приподнялись. Рябь на стене сгруппировалась под побелкой и, натягивая ровную доселе поверхность, стала проявляться очертаниями человеческого, скорее всего, женского тела, пытающегося прорваться наружу. Молоденчиков прирос к стулу. Фигура стала более выпуклой, сбоку вырисовались очертания ладони и, натягивая поверхность стены как резину, рука стала быстро вытягиваться внутрь комнаты по направлению к хозяину, продолжающему восседать истуканом за письменным столом.

- И-и-и... – тихо пропел старый бравый чекист, пуская тонкую струйку пенящейся слюны на подбородок.

Вслед за рукой, так же натягивая кажущуюся резиновой стену, в комнату потянулась голова, затем грудь, явно женская и достаточно выпуклая, округлое колено... Стена натянулась так, что стало ясно – сейчас она лопнет и произойдет что-то страшное и очень непонятное. Над силуэтом возникла серовато-зеленоватая дымка, очень быстро густеющая. Потянуло запахом зажигаемых и тут же гасимых охотничьих спичек. Защипало глаза. Запах гари стал невыносим. Молоденчиков треснутым звуком кашлянул и едва не задохнулся. Левая штанина внезапно намокла и у тапка на левой ноге стала расплываться по полу мелкая, прозрачная, соломенно-желтая лужица. Раздался короткий шипящий хлопок, уши заложило на несколько секунд, глаза застлало дымом, и наш бравый воитель с контрой и империализмом провалился в небытие...

Когда Н.И.Молоденчиков открыл глаза, взору его предстала сюрреалистическая картина: перед столом, забросив ногу на ногу, сидела странная, яркая женщина. Была она красива какой-то неестественной, дьявольской красотой. Огромные зеленые глаза с пушистыми темными ресницами, которые были буквально созданы из греха и похоти. Пухлые алые губы, нижняя чуть вывернута, с бороздкой по центру. Брови густые, правая вздернута и изогнута в насмешливом изумлении. Брови эти сходились чернеюще к переносице, оттуда начинался тонкий, изящный нос, по сторонам которого внизу дыбились хищным разрезом трепещущие ноздри. Волосы... О, это отдельный разговор! И Молоденчиков, хоть пребывал в данный момент в состоянии ступора, про себя это внятно отметил. Волосы сей, таинственно возникшей в размеренной жизни секретного сотрудника дамы, были ну просто до неприличия огненно-рыжего цвета, густейшие, клубящиеся вокруг лица, создающие впечатление ярко разгоревшегося пламени, от которого почти зримо рассыпающимися снопами отлетали во все стороны сверкающие искры.

И вот, такая эффектная, роковая женщина сидела напротив Н.И.Молоденчикова, закинув ногу на ногу, и смотрела в упор на него своими блудливыми зелеными глазами, размеренно постукивая длиннющими перламутровыми ногтями по крышке именного письменного стола, разделявшего их.

- Николай Иванович? – протянула она низким грудным голосом с волнующей хрипотцой на согласных звуках, - Молоденчиков? – Шаловливо улыбнулась, при этом между ровными белыми зубами верхней челюсти в центре обнажилась узкая призывная расщелинка. – Что ж это вы так, дружок, а? – И, скосив глаза на лужу у ног хозяина, фыркнула, сморщив свой изящный тонкий нос с хищно трепещущими ноздрями.

- Ить, а... км... – глубокомысленно протянул ветеран присмотра и доноса, в состоянии труднейшего поиска и в почти невыполнимых попытках поимки ускользающих и разбредающихся во все стороны мыслей.

В голове от всего происходящего повисла звенящая обжигающая пустота.

- Вы... к... к... кому? – Еле выдавил из глубин перехваченного горла Николай Иванович.

И тут же попытался исправиться. Принял достойный, почти гордый, насколько в данной ситуации было возможно, вид, постепенно твердеющим голосом хотел спросить, кто, мол, и чего надо? Хотел произнести веско, жестко, как умел в свое время. А получилось жалким, хрустящим фальцетом:

- А к-который час?

И опять в воспаленной башке закружились радужные шары, раздался легкий колокольный звон. Сквозь туман проник до его сознания взгляд посетительницы и ее насмешливый голос:

- А вам сколько надо?

Губы Н.И.Молоденчикова задрожали, нос заплясал перед глазами.

- Ч-ч-что значит - сколько? П-п-позвольте... – чуть было не подавился неоднократным повтором звука «п».

- А так, милый вы мой. Время для нас, впрочем, как и для вас, тоже, теперь уже значения не имеет. Так – пшик, мгновение, или, наоборот – вечность. Как пожелаете! – И, как бы в доказательство своего заявления, не повернув головы, продолжая сверлить Молоденчикова своими блудливыми зелеными глазами, лениво кинула мраморную руку с длиннющими перламутровыми ногтями в сторону проема между окнами, где висели часы-ходики.

Часы крякнули, открылась дверца, высунулась кукушка, почему-то с короной на голове, и, как было видно даже невооруженным глазом, совершенно, в дым, пьяная. Поводила осоловевшими глазами туда-сюда, икнула, хрипло прокричала:

- Ку-ку-ре-ку! – И тут же, не прячась обратно в окошко, свалилась мертвецки пьяным сном, храпя и подсвистывая.

Одинокий старый таракан, живущий в часах не первый год, вывалился из-под циферблата, смачно шлепнулся на пол спиной, поболтал в воздухе коричневыми тонкими лапами, умудрился-таки перевернуться, и исчез в щели за плинтусом. Стрелки часов поползли в обратную сторону, разгоняясь все быстрее. Гиря полезла вверх, стукнулась о корпус ходиков, и те с грохотом шлепнулись на пол, как раз на то место, откуда только что предусмотрительно бежал старый представитель домашних насекомых. Кукушка приподняла голову, не открывая глаз, прохрипела:

- Козлы, кля! – И вновь отрубилась.

А в окнах творилось совсем из ряда вон выходящее. Зеленые шторы дернулись, встрепенулись и сами собой раздвинулись. Снаружи по стеклам пробежало волной какое-то радужное сияние, рассыпающееся у рам мелкими цветастыми искрами. Вдали, за крайними домами, в небе заиграли зарницы. Потом из-за горизонта быстро выкатилось багровое солнце. Все вроде бы ничего, но только солнце всходило с запада, оттуда, куда обычно оно каждый вечер пряталось на ночь. Огненный диск прокатился по небосводу и благополучно скрылся на востоке. Стало темно. Вспыхнули первые яркие звезды, мерцающие в дымке июльской ночи. И вдруг, с разных сторон, прямо из-за крон ближайших тополей, произрастающих во дворе, навстречу друг другу, с крейсерской скоростью выдвинулись две круглые луны. Были они как близнецы, лишь моря и кратеры на них отображались зеркально.

Н.И. Молоденчикову стало совсем грустно. Много разных чудес видел он на своем веку. Видел, как обрабатываются политики всех рангов, начальники, офицеры, превращающиеся тут же в послушное орудие государственных или других замыслов и идей. Видел, как вербуются иностранные агенты, стойкие и патриотичные. Видел много фокусов, которые творят подследственные и зэки. Сам неоднократно бывал подсадкой в камерах с нужными людьми. И ко всему он был готов в той своей партийной жизни.

Но это... Это было за гранью его понимания, да и не только его. Это все вообще, ни в какие рамки не лезло. И потому накатила на Н.И. Молоденчикова грусть и тоска.

- Ну что ж, Николай Иванович, дорогой вы мой! Задаете себе, наверное, массу вопросов, на которые ответа все равно не найдете. Ладно, времени у нас не так уж и много. Перейдем без ненужных предисловий к главному! – Зыркнув зеленым глазом из-под длинных пушистых ресниц, властно произнесла неожиданная ночная гостья. – Скажите-ка, Николай Иванович, что в нынешней жизни вам не нравится, что бы вы хотели изменить в ней? Сразу скажите, не задумываясь.

Молоденчиков рыгнул, сглотнул слюну, нервно потянул шеей, затем обреченно махнул рукой и выдавил:

- Загнил мир-то, совсем загнил, продались капиталистам, Россию продали! Ух, гады! – Сжал костлявые потные кулачки. – Всех бы их сейчас, как раньше бывало. У-у-у! – И залился горючими нервными слезами, перемежающимися короткими всплесками истеричного хохота.

Странная женщина брезгливо поморщилась, щелкнула пальцами, и за правым ее плечом тут же возник... самый обыкновенный Щелкунчик. Да, да, тот самый, из балета Чайковского, в красном камзоле и высоком кивере. Отличие этого Щелкунчика от того, балетного, заключалось в том, что этот был вовсе не артист, играющий куклу, а самый настоящий, деревянный болванчик с огромной зубастой пастью для колки орехов. Однако все-таки он был живым, даже камзол на груди его поднимался в такт дыханию.

- Щелк, щелк! Вызывали, mon general? – Четко, по-военному отстучал зубищами деревянный болван и вытянулся во фрунт.

- Послушай-ка, милок, надо привести нашего гостеприимного хозяина в чувство. – С небрежной грацией повела рукой красавица. – Займись, будь добр.

- Слушаюсь, mon general! Щелк! – И бравый деревянный вояка ступил к Н.И.Молоденчикову.

- А...а..., н-н-нет, нет!.. – замахал суетливо руками ополоумевший хозяин, - No pasaran! Да здрав-в-вствует единый и м-м-могучий!.. Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое д-д-детство!.. – Понес он околесицу и ахинею. – Memento more! Салям алейкум! Хендэ хох!...

Щелкунчик подошел вплотную, протянул левую ладонь над головой Николая Ивановича. Тот поднял руки, защищаясь. В этот момент, коротко размахнувшись, деревянным кулаком другой руки солдат резко ткнул Молоденчикову под дых. Глаза Великого Революционера выпрыгнули наружу, пасть широко, по-рыбьи раскрылась, и бывший сексот сложился пополам, хватая зубами воздух, но, продолжая пялиться на необычных пришельцев. Откуда ни возьмись, перед открытым его ртом возник стакан воды в деревянной руке Щелкунчика. Николай Иванович судорожно проглотил воду, сделал осторожный вдох. Выдохнуть пока не получалось. Возник другой стакан, поменьше, на тарелке. Рядом со стаканом лежал соленый огурец. Николай Иванович принял и это лекарство.

- Водка, mon general. – Пояснил военный лекарь, обернувшись к продолжающей восседать в импозантной позе жгучей роковой женщине.

Та, молча, с пониманием, кивнула. Николай Иванович постепенно приходил в себя. Лишь глаза его метались с предмета на предмет, останавливаясь в доли секунды на лицах гостей да на окнах, за которыми продолжали висеть две луны.

- Николай Иванович, сердечный вы наш, если вы будете так удивляться да долго соображать, мы с вами не сможем сполна решить вопросы, которые в большей степени касаются вас и вашего существования, вашего будущего, наконец! Смею заметить, благополучного будущего! Хотя зависеть все будет только от вас, ваших дум и желаний. То, что вы видите сейчас перед собой, - она улыбнулась, обнажив вновь призывную расщелинку между верхними резцами, - всего лишь элемент вашего подсознания, своеобразная компиляция памяти и воображения. Мысль как имманентна, так и перманентна – везде, всегда и всюду. И то, что вы созерцаете вашими органами чувств, зависит в некоей степени от вашего личностного восприятия, ваших тайных скрытых желаний. И, потому, мы просто не могли не пойти навстречу такому достойному человеку.

Понимая, что Щелкунчик продолжает нервировать доблестного рыцаря меча фискальства и щита кляузы, странная гостья щелкнула пальцами, и драчливый кусок полена в красном камзоле и высоком кивере исчез в миг, как будто его и не было.

- В-в-вы к-кто? – Безжизненно пролепетал Молоденчиков, приведенный в чувство суровой армейской реанимацией.

- Пожалуй, мы партия, да-да, та самая, членом которой вы долгое время являлись, позже упраздненная, но не искорененная до конца. Дело в том, что все партии – это наше коллективное отображение в социальном сознании мира. А мы – высшая, законодательная, контролирующая власть. Все остальное, то, что на земле – власть исполнительная. А законы мы выводим там, у себя. – Махнула дама рукой в неопределенном направлении. – Люди нас не видят, не знают, не замечают. И хорошо, мешать не будут. Власть наша практически безгранична, но упиваться ею здесь, на земле, среди этого сонма греха и порока, мы не собираемся. Нам некогда. Нас, как и вас, дражайший Николай Иванович, занимает проблема глобального переустройства общества. И все только во благо человечества. Но на пути нашем стоят целые кланы людей, тормозящих генезис, желающих загнивать в личностных переживаниях, какой-то вялой терпеливой любви к высшему, опиуму для народа. И вот с ними-то бороться мы можем только здешними, земными, человеческими способами. Одним словом, друг наш и соратник, ждет нас великая классовая борьба. Борьба за светлое будущее. И Вам, уважаемый Командарм, отводится в ней серьезное место. Так что, любезнейший Николай Иванович, посидите ночку, подумайте, и вперед, к победе мировой революции! Через двенадцать часов мы вас сами разыщем. – И с окончанием пламенной речи женщину плавно окутало чем-то белесым, формы ее стали преломляться, изменяться, вытягиваясь в направлении стены, которая выпуклостью наружу потянулась внутрь комнаты.

Затем произошло мягкое слияние, и, с негромким хлопком вся эта странная масса втянулась в стену. Лишь последний раз легкая рябь всколыхнула побелку.

Н.И.Молоденчиков встряхнул головой, взгляд его стал достаточно осмысленным, потом в глазах появились живые заинтересованные огоньки, он гордо поднял голову и звонко хлопнул своими потными кулачками по столу. Бывший партийный работник средне мелкого пошиба, Н.И.Молоденчиков, сексот со стажем, теперь знал, что ему надо делать!

Глава 6

Глава шестая.

- Ми, фа, ре-ми, ми, фа, ре-до… - бубнил на стареньком потрепанном Джипсоне басист Вася Белоногов, полублагополучный студент филологического факультета государственного университета.

Репетиция нового произведения, написанного им, Васей, на собственные же стихи, шла полным ходом. Вася был парень ответственный, явно талантливый во многих вещах, но, тем не менее, не чуждый самокритике. А потому и к творению своему, этому, последнему, относился он с элементами черного юмора. Ну, не нравилась ему песня, не нра-ви-лась! И все вроде бы в ней нормально, и мелодия есть, и саранжирована как положено, гармония несложная, внятная и доходчивая. Ан, нет, не нравится! Не нравится, и все! Как теперь уже понимал Вася, была в этой песенке одна проблемка. И была она не музыкальной. Проблема заключалась в тексте.

«Вяленькие какие-то стишки, бездушные». – Думал он, продолжая оттачивать рифы на бас-гитаре.

Колонка в углу чердака рявкала и содрогалась. Групка, в которой Вася музицировал, была не последней в городе. Выступали, бывало, на всяких рок-тусовках, фестивалях, даже деньгами иногда перепадало, которые тут же, естественно, шли на аппарат. Вот и сейчас, Васина команда пыталась подкопить на радиомикрофон «Шурик», как любовно авансом называли его ребята. Да и синтезатор не мешало бы поменять на другой, покруче. Много всяких недешевых прибамбасов требовала современная музыка. И в данный момент была возможность подзаработать. Один из богатеньких представителей коммерческой элиты города, узнав о том, что его великовозрастная дочь-студентка сходит с ума по музыке одной университетской группы, в которой играют ее однокашники, решил сделать своей семье шикарный сюрприз. Через две недели подходил день рождения дочери. И в качестве подарка – домашний концерт Васиной команды. Естественно, за приличные бабки. А потому ребята каждый день репетировали новые вещи, вспоминали старые, делали ремиксы. В общем, готовились серьезно. Тем более, что девчонка эта была довольно-таки смазливой, в меру неглупой и, несмотря на отцовские деньги да потакание капризам, нежадной и честной. Про таких говорят – свой парень. И музыканты хотели сделать ей приятное не только за маклас из папиного кошелька, а и так, из дружеского расположения. Барабанщик Колька был влюблен в будущую именинницу, влюблен безответно. Она, хотя и балдела от их музыки, интимного благорасположения никому из них не оказывала, была с каждымв ровных, дружеских отношениях.

Репетиция протекала в ее отсутствие. Ребята прятались, исчезали. Для их будущей зрительницы этот концерт должен быть сюрпризом до последней минуты. Они уже предчувствовали, как у нее отвиснет челюсть, расширятся глаза, когда появятся они в полной музыкальной экипировке. И вот, предчувствие это портили Васины самокопания:

« Не те стишки, явно, не те!»...

Видя, что Вася сегодня как-то не в духе, барабанщик Колька с грохотом опустил палочки на рабочий барабан и выкрикнул:

- Все! Шабаш! На сегодня достаточно!

Спорить никто не стал. Вася, в задумчивости, молча зачехлил гитару, сунул ее под мышку, так же молча махнул всем на прощание, и, спустившись с чердака на пятый этаж, ткнул в кнопку звонка квартиры небезызвестного уже нам Аркадия Порфирьевича Гонцева. Надо сказать, что, несмотря на разницу в возрасте, общались они довольно часто. Аркадий Порфирьевич был не против их музицирования на чердаке над его квартирой, а ребята, в свою очередь, когда оборудовали студию, кое в чем помогли Гонцеву в ремонте его хаты. Быстро сдружились, и наш инженер помогал им в радиотехнических и электронных вопросах.

Вася, стоя перед дверью, не понимал, что его тревожило. Какое-то смутное беспокойство. За дверью, как мы уже догадываемся, стояла полная тишина. Друг наш Гонцев участвовал в это время в тех странных, незаурядных событиях, описанных выше. Вася пожал плечами, и в задумчивости стал спускаться по лестнице. Когда он проходил по площадке четвертого этажа, дверь квартиры напротив внезапно распахнулась и высунулась физиономия подловатой и склочной бабки Зинаиды Васильевны, женщины вздорной то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера.

- Ну, парази-и-ты, спалите весь дом на хрен со своими балалайками. Один топит, другие жгут. Уж я до вас доберусь! До вас да до Порфирьевича вашего, козла! – Привычной скороговоркой выпалила она, зыркнула желтым глазом, мрачно плюнула под ноги студенту Белоногову, вздернула гордо свой нос-уточку, рывком выдвинула вперед подбородок, и, по-военному четко развернувшись на каблуках, с чувством исполненного долга, захлопнула дверь.

« - Ох, дурища-то, достала уже!» - Про себя вздохнул Вася, продолжая свой медленный путь по лестнице.

Когда Вася подошел к входной двери в подъезде, взору его предстала такая картина: перед дверью торчал пудель бабки Зинаиды Васильевны, такой же подловатый и склочный как она сама. Подловатый и склочный в обычной жизни, а сейчас он предстал пред ясные очи Белоногова каким-то потерянным, явно не в себе. Пудель кряхтел, сопел, ворочал глазами, ушами и хвостом, причем, делал все это одновременно, как-то странно подпрыгивал, огрызался, кусал пустоту, в общем, создавалось впечатление, что он бился с невидимкой.

«Крыша поехала, наверное, взбесился, как и хозяйка». – Подумал Вася.

И, дабы полностью увериться в этом, дал увесистого пинка пуделю под зад. Задние лапы собаки взвились вверх, раздался оглушительный визг, башкой своей пес воткнулся в дверь подъезда, распахнул ее, и покатился по двору, в основном, на передних лапах, ибо задние висели, поматываясь, над ушами, и явно обгоняли хозяина. Звучный собачий вой стоял над округой. И вдруг, когда он проносился мимо одного из кленов, растущих возле лавки, какой-то мелкий смерчик взвился над ним и моментально осел. И все... Собака исчезла тут же, в доли секунды. Просто исчезла, и все.

«Ни фига себе...» - Пронеслось у Васи в голове.

Он тут же хорошенько потряс ей:

«Перенапрягся, наверное, с песенкой. Ну ее к черту, надо домой идти, спать!»

Но благонравной мысли этой сбыться уже не довелось. События сего знаменательного вечера, помимо воли героев нашего повествования, развивались так стремительно, и, порою в самом неожиданном направлении, что все происходящее выстраивало течение событий в какой-то причудливой, спиралеобразной форме. А потому, совершенно естественно, что Вася Белоногов, загруженный историей с песенкой, бабкой, да паче, с ее пуделем, в растрепанном настроении направляющийся домой, в объятия старика Морфея, попал вместо этого в объятия трех наших друзей, только что вывалившихся из подъезда Кляма на тротуар.

- О, Аркадий Порфирьевич! Здравствуйте, а я к вам заходил только что, хотел потрепаться на счет... - скороговоркой выпалил студент.

- А, Вася... - рассеянно глядя сквозь Белоногова, протянул Гонцев, - а мы вот... - махнул рукой он так горестно-обреченно, что Кляму и Дубову, стоящим по бокам Аркадия, пришлось ткнуть его локтями под ребра, да так, что тот протяжно и звонко икнул.

Затем подкинули его в руках и быстро направились в одном, им известном направлении. Вася засеменил за троицей, озадаченно покашливая.

- А куда вы, а? Можно мне с вами? Развеяться надо, а то одна дурь с утра в башку лезет!

Дубов резко остановился, так, что Гонцева с Клямом занесло и крутануло, повернулся к Васе, поднял указательный палец вверх и строго назидательно, по слогам, произнес:

- Мы, молодой человек, не развеяться собрались, как вы изволили выразиться. Мы должны срочно разобраться с одним очень сложным вопросом и получить благословение на выполнение ответственной миссии. Вы, я вижу, знаете Аркадия Порфирьевича, что служит вам рекомендацией и поручительством. Прогнать вас от себя мы не можем, но, ежели вы вознамерились следовать с нами, убедительно попросим вас ни о чем не спрашивать, с глупостями не встревать и не отвлекать нас!

Затем развернулся, и троица продолжила путь. Музыкант Вася был явно заинтригован и, после секундного раздумья, сорвался вприпрыжку вслед за ними.

Дорога пошла в гору. Троица прибавила ходу. Теряющийся в догадках рокер старался не отставать. За перекрестком, там, где городские многоэтажки переходили в частные строения старых окраин, показались маковки церкви женского монастыря. А когда друзья направились к входу в церковь, да еще начали неистово креститься, раздавая мелочь направо и налево старушкам и убогим, оседлавшим паперть, Вася совсем растерялся. Но, памятуя наставления Дубова, решил ничему не удивляться и нырнул вслед за загадочной троицей в спокойный, но таинственный полумрак церкви, успев на ходу кинуть пару грошей стоящей у двери бабульке в платочке.

«Странно», - подумал Вася, - «времени уже около полуночи, а в церкви, похоже, служба. Странно...»

Вслух он эти размышления, конечно же, не выдал. Притаился в темноте, под иконой Спасителя, и стал наблюдать за дальнейшим ходом событий.

Клям, Дубов и Гонцев, смиренно, но настойчиво продвигались к клиросу, за которым степенно возвышалась фигура священника в расшитой золотом рясе, благообразного и серьезного. Монотонно и плавно, мягким, не лишенным приятности голосом, он вел службу. Да, голос был, что надо! Обволакивающий, низкий, густой бас, раскатисто, подобно круглым камням в горной речке, рыкающий на нижних нотах, и так же густо взлетающий вверх, заполнял собой невеликое пространство храма. Голос не отлетал от стен, как голоса теноров и колоратурных сопрано, не заставлял гудеть переборки и потолки, как баритоны и меццо, нет, голос этот сливался с самой сущностью здания, таял в нем, добираясь до самых глубин душ и сердец собравшихся здесь людей. И люди чувствовали это, внимая словам и звукам с любовью и радостью, отдаваясь вере и получая ее.

Пригвожденный полнотой звучания молитвы к месту, Вася, казалось, забыл все на свете, очарованный красотой голоса и захваченный в плен бездной чувств, хлынувших в сердце.

Пока ошарашенный студент млел в углу под иконами, троица облеченных непонятной великой миссией друзей уже подобрались вплотную к священнику, который, казалось, в упор не замечал их, продолжая вести церковную службу. Лишь один раз, встретившись с ними взглядом, он полуподмигнул и легонько скосил глаза в сторону хоров справа, где ютились несколько божьих одуванчиков в платочках, осенявших себя крестным знамением и бьющих поклоны. Приятели кивнули и, стараясь не привлекать к себе внимания, по одному стали просачиваться к месту, указанному святым отцом. Здесь они тихо замерли, скромно потупив взоры, внимая пению хора, прославляющего Господа. Никогда ранее даже не задумываясь о Нем, о Вере, герои наши вдруг обнаружили в себе одну и ту же мысль. Это была даже не мысль, а какое-то всеобщее, постоянное, независимое от их разумов, и в то же время незыблемо и вечно присутствовавшее в них Знание. Знание Бога, Космического разума и, как следствие из этого знания - аксиома Веры, не подвергающаяся даже намеку на сомнение. И Знание, и Вера грели душу суровым отцовским теплом, в котором чувствовалась не только обжигающая мощь Добра, но и огромная вселенская справедливость. Каждый из друзей думал о своем, но всех просто смяла огромная, бесконечная бездна чувства, ощущения, для которого в человеческом языке даже не существует определения. Описывать Это можно часами, но ближе к истине не становишься. Как говорил Мудрый Лис в «Маленьком принце»:

«Самого главного глазами не увидишь, зорко одно лишь сердце!»

И сердце чувствовало всеобъемлющее, вечное, безграничное присутствие Этого. В любой религии мира, на бесконечно упрощенном, ментальном уровне человеческих и социальных понятий присутствие этого Знания, Веры, Любви и Добра означает одно. И это одно – Бог. Вишну, Аллах, Яхве, Христос – отображение присутствия на Земле в различных популяциях людей самого Господа. Бога. Отца нашего, Духа Святого, Абсолютного Космического Разума, ведающего всей жизнью и сутью Вселенной во всех ее проявлениях.

От забытья их всех пробудил насмешливый, мягкий голос:

- Что, хлопчики, приспали?

Над ними возвышалась могучая фигура в темно-сером пальто, заканчивающаяся сверху окладистой русой бородой и веселыми глазами, в которых поблескивали ироничные искорки. Оказалось, служба давно уже закончилась, но священник, отец Николай, завидя, как на друзей снизошла благость Божия, решил не тревожить их, а, тихо разоблачившись, подошел к ним и пробудил от задумчивого сна лишь тогда, когда надо было уже закрывать храм.

- А что это было? Отец Николай, что это? – Медленно возвращаясь в реальность, шепотом спросил Дубов.

- А это можно описать только одним словом, братья мои. И слово это – Бог! Он ниспослал нам всем любовь свою безмерную, а в данный момент явился вам во всем своем благолепии. И потому вы в задумчивости пребываете, что радость ваша велика, но не безотчетна, не глупа. Это радость открытия, к которой многие люди идут через океан жизни, ошибок, скитаний и поражений. И радость эта – награда за путь борьбы и поиска.

- А за что же на нас-то эта радость свалилась? – Протянул Клям, роясь пятерней в лохматой голове.

- А это можно расценить и как награду за какой-то благовидный поступок, и как указание к действиям в будущем. – Заключил священник.

Отец Николай когда-то учился вместе с Дубовым в художественном училище, тоже подавал надежды, но потом ушел с головой в религию, закончил духовную семинарию, и вот теперь, служил в храме. Был добрый, не по годам мудрый, за что и любили его прихожане, в основном благообразные старушки-божьи одуванчики.

И сейчас он, степенно и спокойно, как будто и спешить никуда не надо было в столь поздний час, выяснял у наших героев мотивы посещения ими церкви. Друзьям ничего не оставалось, как, не скрывая никаких подробностей, выложить все перипетии сегодняшнего вечера. Впрочем, нет, об одном умолчали... Неудобно было в Храме Божьем расписывать проделки Кляма с дверью соседа. Все остальное изложили с подкупающей искренностью и скромностью.

Священник слушал внимательно, одобрительно кивая в такт рассказу. Выслушал, молча побродил по залу церкви, обдумывая что-то, затем повернулся к друзьям, качнулся на каблуках вперед-назад, развел широко руками и возвестил:

- Братие мои во Христе! Дело ваше серьезно, очень серьезно, а потому, прошу всех пройти ко мне в сад, там мы и обсудим нашу проблему.

Через боковой выход все вышли, включая ничего не понимающего Васю Белоногова. Отец Николай отдал последние распоряжения сторожу, перекрестился на купола и повел своих гостей к дальней калитке в церковном саду. Стройные, аккуратно остриженные кроны вишен обозначали путь в лунном свете. Стояла строгая, но умиротворяющая тишина, прерываемая изредка трелями ночных сверчков да ленивым побрехиванием полубродячих собак вдалеке. Отец Николай толкнул калитку, та, тихонько и заунывно всхлипнув, отворилась, пропуская народ, и вновь, с тем же тоскливым звуком, захлопнулась за последним посетителем. За забором был дом священника, небольшой особняк с деревянной мансардой, увитый виноградом и плющом. Сад вокруг дома был тоже невелик, но очень уютен. Ближе к дому располагался округлый бассейн, метра два в диаметре, аккуратно бетонированный, окруженный легкой проволочной оградкой. С одной стороны бассейна, там, где было мельче и сквозь воду в лунном свете проглядывало дно, покрытое песком и галькой, росли шикарные, огромные белые розы, вытягивающие головки своих цветков к темному, искрящемуся Млечным Путем, небу. С другой стороны, склоняла прямо в воду тонкие ветви с продолговатыми листьями плакучая ива. Покрытая мелкой, упругой травой лужайка, в ночи казалась богатым пушистым ковром во дворце какого-нибудь персидского шаха. А в центре лужайки, под раскидистыми ветвями яблони, стоял невысокий круглый столик, вокруг которого упирались ножками в травяной ковер легкие плетеные стулья.

- Располагайтесь, друзья мои, я сейчас. – Указал рукой на стулья хозяин и, дождавшись, когда гости уселись, прошел в дом, сделав успокаивающий жест. – Собак не держу – принцип не позволяет. Осмотритесь пока.

Красиво было. Красиво, тихо и как-то спокойно. Тишина эта, добрая и нежная, обволакивала душу легким ночным дыханием. Друзья сидели в полном молчании, понимая важность момента. Сидели вроде бы расслабленно, но внутри каждого из них четко чувствовалась скрученная пружина мощной потенциальной энергии.

Отец Николай вернулся из дома с кувшином и корзинкой. Поставил корзинку на край стола, кувшин – в центр, и подмигнул посерьезневшим гостям:

- Что ж вы, хлопцы, приуныли? Ай, случилося чего?

Затем вынул из корзинки круг душистого, свежеиспеченного хлеба, аромат которого напомнил сразу всем незабываемые детские впечатления. Ведь каждый из нас хоть раз, но бывал в детстве своем в деревне, и, наверняка, помнит, как добрая бабка Маша, или тетя Галя, или еще какая-нибудь Анна Петровна, вынимала по воскресеньям из русской печи пышущий жаром каравай добротного, пузырчатого хлеба с хрустящей розовато-коричневой корочкой, источающий бодрящий горячий дух. В подтверждение этих воспоминаний отец Николай достал из корзинки вазу с фруктами и пять бокалов, аккуратно разложил и расставил все это на столе.

- Ну что ж, братья мои, с молитвою, да к трапезе! – Священник обвел взглядом присутствующих.

Те одновременно поднялись, хотя никто их об этом не просил. Лишь бедный Вася несколько рассеянно озирался кругом, никак не въезжая своим студенческим мозгом, забитым всем на свете, нужным и ненужным, в суть происходящего, но, однако, считая благоразумным просто помалкивать.

- Отец наш небесный, да святится Имя Твое, да приидет царствие Твое, - начал священник негромким приятным голосом, молитвенно сложив руки, - да освятится именем Твоим все земное и сущное, стремящееся к познанию добродетели и света, к Любви Твоей и Вере в Тебя, Господи. Благодарю тебя, Господи, за благостную эту возможность пообщаться с братьями моими, вкусить от явств Твоих, выпить чашу вина Твоего. Прошу благословения у Тебя, Господи, на трапезу эту и беседу с братьями во имя Твое. Да не исполнится душа никого из присутствующих злобою и неверием, ибо все мы есть плоть от плоти, кровь от крови Твоей. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Вокруг стола повисла такая тишина, что слышны стали биения сердец пятерых присутствующих и шелест крыльев одинокого мотылька, метнувшегося на свет лампочки, зажженной хозяином на столбе между деревьев в центре сада.

- Прошу садиться, друзья мои. – Мягко произнес священник.

Все сели, но никто не потянулся к угощению. Все как бы однозначно приговорили себя к повиновению этому большому, мудрому и доброму человеку, в ум и руки которого осознанно вверяли они сейчас свою судьбу.

Святой отец взял каравай, разломил его на семь частей, выдал по куску сидящим за столом, положил два куска хлеба в центр стола, и, подняв свою чашу с вином, замер на секунду-другую в задумчивом трансе. Потом выдохнул:

- Ну, с Богом, за здравие! – И одним глотком осушил сосуд до дна.

Аккуратно поставил чашу на место, отер ладонью усы, пригладил бороду, усмехнулся в нее и произнес:

- Ну вот, братие мои, вкушайте, пейте! И слушайте!

Глава 7

Глава седьмая.

«Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему»[1]. – Сказал пророк Исаия.

В Ветхом Завете был пророк, известный как очень верный человек, человек Закона, огня и духа. Его звали Илия. Позже появилось пророчество о том, что он вернется в определенное время, пред наступлением дня Господня, великого и страшного:

«Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф»[2];

«Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного»[3].

Прежде чем Иисус начал Свое публичное служение, явился человек, подобный Илии. Это был Иоанн, прозванный «Крестителем». Однажды Иисус скажет Своим ученикам, что Иоанн Креститель – и есть обещанный Илия. Иоанн известен как человек Закона. Он приготовил путь Иисусу, явив людям святость Божию и их собственную порочность. Их ложную святость следовало сокрушить, и после покаяния их смиренным сердцам предстояло наполниться благодатью Божией. Когда Иоанн обратил людей к покаянию, они были приготовлены к принятию Евангелия, к прощению грехов по благодати Божией. В определенном смысле, служение Иоанна Крестителя должно продолжаться и среди нас – Закон должен являть нам Божию святость и обличать наши грехи. Таким образом Закон приводит нас ко Христу, в котором мы обретаем прощение грехов, жизнь и благословение.

Даже само начало жизненного пути Иоанна Предтечи являло собой серьезную цепь знамений и пути служения.

Господь подготовил все заранее для появления такого человека:

«Во дни Ирода, царя Иудейского, был священник из Авиевой чреды, именем Захария, и жена его из рода Ааронова, имя ей Елисавета. Оба они были праведны перед Богом, поступая по всем заповедям и уставам Господним беспорядочно. У них не было детей, ибо Елисавета была неплодна, и оба были уже в летах преклонных». Однажды, когда Захария служил в храме в Иерусалиме, а множество народа молилось вне храма, во время каждения «…явился ему Ангел Господень, стоя по правую сторону жертвенника кадильного. Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн; и будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются, ибо он будет велик пред Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей; и многих сынов Израилевых обратит к Господу Богу их». Но Захария засомневался в словах Ангела и ответил: «По чему я узнаю это? Ибо я стар, и жена моя в летах преклонных. Ангел сказал ему в ответ: я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие; и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время. Между тем народ ожидал Захарию и дивился, что он медлит во храме. Он же, выйдя, не мог говорить к ним; и они поняли, что он видел видение в храме; и он объяснялся с ними знаками, и оставался нем».

И действительно, после этого дня Елисавета забеременела. А спустя полгода тот же Ангел Гавриил был послан Богом в Галилейский город Назарет к родственнице Елисаветы – Марии, девушке с огромной любовью к Господу и с чистым сердцем, которая была в то время обручена с благочестивым человеком по имени Иосиф. Ангел, явившись ей, приветствовал ее:

«Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами».

Мария, увидев Гавриила, смутилась. Но Ангел сказал ей:

«Не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего…». Мария в недоумении спросила:

«Как будет это, когда Я мужа не знаю?»

Ангел отвечает ей:

«Дух Святой найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим».

Мария поверила Ангелу и через несколько дней отправилась город, где жили Захария и Елисавета. Она вошла в дом Захарии и приветствовала Елисавету.

«Когда Елисавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец во чреве ее; и Елисавета исполнилась Святого Духа, и воскликнула громким голосом, и сказала: благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего! И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?».

Мария прожила в доме Захарии и Елисаветы около трех месяцев и затем возвратилась в Назарет, в свой дом.

«Елисавете же настало время родить, и она родила сына… В восьмой день пришли обрезать младенца и хотели назвать его, по имени отца его, Захариею. На это мать его сказала: нет, а назвать его Иоанном. И сказали ей: никого нет в родстве твоем, кто назывался бы сим именем. И спрашивали знаками у отца его, как бы он хотел назвать его. Он потребовал дощечку и написал: «Иоанн имя ему». И все удивились. И тотчас разрешились уста его и язык его, и он стал говорить, благословляя Бога… И Захария, отец его, исполнился Святого Духа и пророчествовал, говоря: Благословен Господь Бог Израилев, что посетил народ Свой и сотворил избавление ему… И ты, младенец, наречешься пророком Всевышнего, ибо предыдешь пред лицом Господа приготовить пути Ему».

О жизни юноши Иоанна написано очень мало. В Евангелии от Луки можно только читать:

«Младенец же возрастал и укреплялся духом, и был в пустынях до дня явления своего Израилю»[4].

…Пекло, палило нещадное знойное солнце в небе древнего Израиля. Хаотично разбросанные камни накалялись так, что воздух над ними мерцал и колебался как над открытым пламенем жаровни в день праздника. Пыльная дорога пылала. Песок вдалеке у гор нестерпимо белым отсветом солнца резал глаза. Жара и жажда висели в раскаленном воздухе.

Увядая босыми ногами в кипящей пыли, по дороге через Иудейскую пустыню от гор медленно брел усталый путник. Изможденная, но крепкая рука сжимала посох, на который он наваливался, опираясь всем телом. Обезвоженное, обгоревшее до черноты под пустынным солнцем лицо его было изборождено глубокими неисчезающими морщинами, которые, как горные рвы и каньоны пересекали щеки и лоб, завязая в клокастой, неухоженной бороде. Сверху свисали тяжелой прядью спутанные густые волосы, покрытые многодневным слоем пыли. Пыль, мелкая песчаная пыль въедалась в каждую пору тела этого человека, срасталась с его плотью, стала частью его самого. На костлявых широких плечах болталась, пропитанная насквозь потом и все той же пылью, доха из верблюжьей шерсти, перехваченная неплотно у пояса истертым старым кожаным ремнем. Во всем облике его сквозила неистребимая, вековая усталость. Усталость не только простого физического труда или долгого непосильного путешествия. Нет, эта усталость таила в себе какую-то мощную, дикую силу знания и мудрости. Непростая, тяжелая усталость обреченного то ли на казнь, то ли на подвиг, человека.

Естественно, что внешним видом своим он бросился в глаза сидящим под тенью вяза у каменного колодца двум земледельцам и женщине, отдыхающим на пути в Иерихон. Мужчины подвинулись, освобождая место в тени у колодца, женщина встала, приветствуя путника и приглашая его разделить скромную постную трапезу. Человек медленно подошел, обвёл утомлённым взглядом воспалённых слезящихся глаз картину аскетичного пикника, устало поднял измождённую руку в приветствии:

- Мир вам, добрые люди!

- Присаживайтесь, назир. Долгая дорога и знойное небо не придают ни сил, ни здоровья.

- Отведайте хамине, лýка. – Подвинула тряпицу с угощением женщина. – После такого пути для вашего чрева должна быть минута отдыха и радости.

- Спасибо, милая, но я не ем ни яиц, ни лука, как и мяса. Вся моя пища – это сушеная саранча и дикий мёд. – Встряхнул незнакомец котомкой. – Но их я ем только один раз в день, перед самым сном, запивая водой из ручья.

Все замолчали...

- Ты странный человек, - произнес, наконец, один из мужчин, - отказываешься от пищи, когда она тебе необходима, одет как последний нищий, идёшь издалека, дома у тебя, скорее всего, нет, а по глазам судя, совсем не простой. Как тебя зовут, кто ты и откуда?

- Да, ты прав, брат. Я не совсем обычный человек, но всё моё отличие от остальных, живущих в этом мире, только в том, что мне не нужно ничего лишнего, ибо со мной, вот здесь, - коснулся он ладонью своей груди, - самое главное. То, что я знаю. То, что грядёт на этой земле. Сегодня, завтра это осуществится.

- Подожди. – Перебил его второй мужчина, отряхивая хлебные крошки с бороды. – Мы понимаем, что ты хочешь нам сообщить очень серьёзные вещи. Но, будь добр, скажи нам, как тебя зовут, откуда ты?

- Я – Иоханан, родом из Хеброна. До момента, когда мне пришло Известие о Нем, я жил обыкновенной жизнью еврейского назира в этом патриархальном городке, в двух шагах от пустыни Иудейской. Родился я в семье священника. Хеброн – город серьезный, один из оплотов духа иудейского. С детства, как и многие мои ровесники, был посвящен на некоторые воздержания. В общем, ничего особенного не происходило. Была, правда, одна интересная страсть – непреодолимо влекла меня к себе пустыня. Было в ней что-то, в те годы еще не подвластное моему разуму. Лишь сердце щемило, подсказывая и направляя, - иди! И произошло все внезапно, как-то сразу, неожиданно и для моих близких, и для меня самого.

Как-то раз, когда я шел домой после очередного поучения гаццана, раздумывая о его трактовании Пятикнижия, сводящемуся, по моему разумению, к аллегорическому извращению предписаний, представляющих собой благочестивые подлоги времен царей пиэтистов. Он, этот учитель из синагоги, как и многие другие, пытался извлечь из Книг Священного Писания то, чего в них, в общем-то, не было, но что хотели слышать люди в это сложное время.

Вдруг что-то толкнуло меня в спину, потянуло вправо, глаза затуманило пестрой пеленой, ноги сами понесли куда-то. Вокруг стало темно, бушевал самый настоящий смерч. Когда ветер стих, глаза мои открылись, и я, с удивлением оглядевшись, понял, что стою в центре пустыни. Нестерпимо жгло солнце. Насколько простирался взгляд, были только пески, собиравшиеся в бело-желтые сверкающие барханы. Это только кажется, что в пустыне нет никакой жизни, что она не приспособлена для существования. Да, если ты идешь туда со своими эгоистическими запросами, нечистыми помыслами, вялый и трусоватый. Может быть, что-то и было во мне из этого в тот момент. Жара и солнце настолько разморили меня, что ощущение места и времени постепенно растворилось. Разум плавился, в мозгу возникали какие-то нелепые, неестественные, яркие неоформленные картины. Я почувствовал дуновение Смерти. Уже ощущал себя на ее пороге. И вдруг все стихло. Ни дуновения, ни жары. Ничего... И лишь один бесстрастный, могучий голос, охвативший все мое существо, звучащий как бы отовсюду и одновременно изнутри меня.

«Знай! Смотри, слушай и знай! – Прозвенел Голос. – Идет Он! Идет Мессия!»

«Ты! – И Голос обволок меня мягкой прохладой. – Готов ли ты встретить Мессию, готов ли говорить о Нем людям, научить их раскаянием и очищением сердца открыться Ему?»

- Да... – с трепетом ответствовал я. – Да, о Господи!

Это был Он. Я не просто узнал его, нет, я знал его всегда. Мысль эта открыла мое сердце так мощно, что, казалось, она тут же разорвет меня.

И вот теперь я говорю вам, братья мои:

- Кайтесь, приготовьте пути Господу, прямыми сделайте стези Ему!

Тот жар и ощущение правоты, с которыми окрепшим голосом завладел вниманием слушателей Иоханан, явно подействовала на них. По всему видно было, что человек этот всем существом своим, душой и сердцем определил свое место и веру в этом мире, взвалил на плечи непосильную ношу провозвестника появления Его. И само собой получилось так, что люди, сидящие у колодца, безоговорочно поверили ему. И нельзя было не поверить. Вот уже много лет стонал израильский народ под игом римлян. Вся Палестина была охвачена предчувствием взрыва. Ирод Антипа, безвольный и трусливый, только номинально числился царем, не высовывая носа из Иерусалима. Цезарь Тиберий, достигший семидесяти четырех лет, заканчивал свою жизнь, предаваясь распутным пирам в Капреи, Понтий Пилат удваивал свою строгость против евреев, в Египте жрецы провозглашали, что феникс готовится восстать из пепла. Все эти слухи будоражили народ. У людей зрело ощущение, что мир как-то вдруг и очень скоро перевернется.

- Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное! – Гремел голос Иоханана над округой.

Все, кто слышал его, земледельцы, бредущие со своих скудных полей, погонщики скота, торговцы хлебом и вином, рыбаки, идущие от Иордана с ношей рыбы, караванщики, все подходили к колодцу и с участием внимали речи отшельника.

- Кайтесь, люди, грядет новое время, идет Он и несет с собой Царство Небесное. Грешников, нераскаявшихся, блудливых развратников ждет великий будущий гнев! «Уже и секира при корне дерева лежит. Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь»[5]. Верящие в Него и раскаивающиеся, идите за мной! Идите за мной к Иордану, я буду крестить вас водой. Крестить на Веру и Любовь к Нему! А Он, идущий за мной, будет крестить вас Духом Святым и огнем!

И люди, слушавшие Иоханана, в безоговорочном доверии к нему, в едином порыве, толпой двинулись за ним. А он, большой, лохматый, в грязной верблюжьей власянице, с котомкой через плечо, широко шагал, опираясь на свой посох. Доверие людей, которых он встретил, придавало ему сил и уверенности. Глаза его сверкали, лицо выражало смелость и решительность. Великая мысль и идея витали над ним. И люди шли за ним радостные, возбужденные, ожидающие чуда, которое должно было произойти на их глазах, окрыленные возможностью прикоснуться к великому моменту всей их жизни – собственными глазами узреть появление Мессии. Они шли, готовые к поклонению, очищению и покаянию. Иордан призывно сверкал водной гладью, отражающей покатые берега и растительность, буйно обрамляющую реку. Все новые люди присоединялись к шествию. Подойдя вплотную к воде, все остановились и преданно воззрились на Иоханана. Тот вошел по колено в прохладное зеркало реки, воздел руки и еще раз зычным голосом возвестил:

- Кайтесь, братья и сестры, ибо приблизилось Царство Небесное! Кайтесь, приготовьте пути Господу, прямыми сделайте стези Ему! Идите ко мне, смойте грехи ваши и сомнения в покаянной влаге. Я буду крестить вас водой. Крестить на Веру и Любовь к Нему!

Радостный гомон стих. На каждого человека из толпы снизошло ощущение причастия к столь великому и неординарному событию, что замирали сердца, и в очищающихся душах возникало смиренное поклонение и Любовь. Поклонение, Любовь и Вера.

Из первого ряда выдвинулись двое мужчин и женщина с младенцем на руках. Они зашли в воду по грудь и в молчаливом ожидании замерли. Иоханан подошел к ним, ласково возложил ладони рук своих на голову женщине и ребенку и легонько окунул их в купель реки, трижды провозглашая:

- Крещу вас водою, смывающей и прощающей грехи ваши! Крещу на Веру и Любовь к Господу! – Затем перешел к мужчинам и повторил процедуру.

Выходя на берег, женщина и один из мужчин, обращаясь к другим, возвестили с радостной дрожью в голосе:

- Нас крестил Иоханан Креститель, великий Учитель и пророк! Теперь мы знаем, что придет, придет Царство Божие! Благодарение тебе, О Господи! Будь благословлен, Святой Иордан, и Святые воды твои!

Тут же остальные люди потянулись один за другим в реку, к Иоханану. А он продолжал и продолжал процедуру Крещения омовением...

Поток людской не прекращался...

С наступлением ночи принявшие крещение и возжелавшие его расположились тут же, неподалеку, превращая берег Иордана в лагерь охваченных Верой и Надеждой. Креститель почти не спал. Он переходил от костра к костру, от одного скопления людей к другому и везде провозвествовал скорый приход Мессии.

Новое утро разбудило спящих ласковыми лучами нарождающегося солнца. Пламенный рассвет вставал над благословенной землей Палестины. И вновь нескончаемый, все растущий поток жаждущих крещения потянулся к Иордану.

Среди тех, кто присоединился в этот день к армии паломников, была группа молодых ессеев из Галилеи, держащихся скромно и тихо, как и подобает представителям этого учения, проповедующим воздержание и мораль. Они смирно ожидали своей очереди в стороне, негромко переговариваясь и молясь. Наконец, когда время подошло, от их группы отделился молодой человек и направился прямо к Крестителю. На вид этому мужчине было около тридцати. Длинные, мягкие волнистые волосы спускались волнами до плеч. Небольшая русая бородка завершала худощавое лицо. Одет он был просто и непритязательно. Простой холщовый домотканый хитон свободно охватывал плечи, подчеркивая худощавую фигуру. Подпоясан он был пеньковой веревкой. На ногах – истертые, видавшие виды сандалии из плохой, грубо выделанной кожи.

Молодой человек смотрел на Крестителя открытым, спокойным взором. Глаза его излучали свет чистоты и добра. Иоханану было достаточно одного, вскользь брошенного взгляда в сторону подходившего, чтобы мозг его был пронзен яркой, взрывающей все на свете мыслью:

- Он!

И тот час же великая радость снизошла на Крестителя, дрожью всколыхнув каждый мускул его тела.

- Ты хочешь, чтобы я крестил тебя? – Вопросил Иоханан молодого человека. – Ведь ты Тот, кто несет Свет, это мы все должны креститься от Тебя. А я не достоин даже завязать ремни на сандалиях Твоих.

Мужчина посмотрел в глаза Иоханану, тихо и смиренно произнес:

- «Оставь теперь, ибо так надлежит нам выполнить всякую правду»[6]. Крести меня. Этого хочет Он, Отец наш небесный!

Иоханану ничего не оставалось, как войти по пояс в воду и исполнить волю Всевышнего. В момент крещения от белого облачка на горизонте отделилась светлая маленькая тень и стала приближаться к месту происходящих событий. Наконец, эта тень стала спускаться, и все увидели белоснежного голубя. Лучи солнечные в этот момент приобрели странное переливающееся свечение, и в голове каждого присутствующего прозвучал Голос. Голос, как бы и извне, и внутри, обволакивающий сознание:

- «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в котором мое благоволение!»[7]

И тотчас белый голубь сел на плечо окрещенного.

- Как нам называть тебя, Господи?

- Иисус, Иисус из Назареи...

- Пришел, пришел Сын Божий! – Вскричал громовым голосом Креститель, и, подхваченный многотысячной толпой, клич этот разнесся далеко окрест.

- Я крестил вас водою в покаяние, но он, Идущий за мной, во сто крат сильнее меня! – Указал Иоханан на Иисуса. – Се есть Иисус Христос, Сын Божий, и «Он будет крестить вас Духом Святым и огнем. Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое, и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым!»[8]

И долго еще в спину удаляющемуся в окружении друзей Иисусу гремел голос Иоханана Крестителя:

- Пришел, пришел Сын Божий! Кайтесь, люди, приготовьте пути Господу, прямыми сделайте стези Ему!

А Христос медленно, но неотвратимо направлялся в сторону Иудейской пустыни...

…Трагичная судьба не отпускала Иоханана. Честный и прямой, Иоханн не оставлял порой камня на камне от репутации «уважаемых» людей. Говорил в глаза все, что думал:

«…Порождения ехиднины! Кто внушил вам бежать от будущего гнева?»[9]

Ирод Антипа, четверовластник, обличаемый Иохананом за связь с Иродиаидой, женой брата Ирода Филиппа и за все худые дела этого правителя, заключил Крестителя в темницу. А затем во время празднования своего дня рождения за танец дочери Иродиаиды клятвенно пообещал ей выполнить любое желание. По наущению своей матери, ненавидящей Крестителя, та потребовала от Ирода в качестве подарка голову Иоханана на блюде.

«И принесли голову его на блюде и дали девице, а она отнесла матери своей»[10].

Такая трагичная, но яркая жизнь человека, проложившего пути Господу.

Отче Всемогущий, пусть голос Закона звучит среди нас, чтобы являть нам наши грехи и порождать в наших сердцах истинное покаяние. И Твоею великою благодатью также поддержи кающихся, чтобы они могли принять прощение грехов ради Иисуса Христа, нашего Спасителя. Аминь.

- Ну вот, такое начало моего рассказа избрал я для того, чтобы вы поняли, насколько давно все начиналось. Это лишь тысячная доля всей истории, которую досконально знает только Он. – Отец Николай поднял глаза к небу. – Только Ему подвластно полное знание всего происшедшего, происходящего и того, что произойдет в будущем. Здесь я прервусь, дабы не загружать ваши головы обилием информации и объясню лишь одну вещь, которую глубже вы поймете, может быть, даже не сейчас. Позже.

Все движение Вселенной построено на постоянной борьбе. Борьбе Добра и Зла. Борьба эта вечна и закончится нескоро. По каждую сторону стоят огромные армии приверженцев веры в Господа или Антихриста. По тому, что вы поведали мне, я могу судить, что темные силы уже пытались вас завлечь в свои сети, завербовать. Но, так как вы не поддались им, а пришли ко мне, следует вывод: вы уже сделали свой выбор. Осталось лишь помочь вам в накоплении силы, направлении пути и избрании вида оружия. Сейчас таких, как вы, на Земле уже миллионы. И ряды постоянно пополняются. Но не дремлет и войско Дьявола. Грядет великая битва!И ваша задача – выстоять в ней, приложить все усилия для победы Добра и Правды. Хотя бы для маленькой, первой победы, чтобы потом с новыми силами, окрыленными и воодушевленными, броситься в следующий бой.

А пока почитайте на досуге, попытайтесь вникнуть, но не разумом, а сердцем. Читайте текст как бы насквозь, вся истинная правда и сила этой книги глубже букв, слагаемых в предложения. И молитесь, братья, молитесь!Он сам призовет вас, когда это будет необходимо. Но каждый момент, постоянно нужно быть готовым к этой божественной мобилизации. – И отец Николай вынул откуда-то из под стола пакет с книгами.

Темно-зелеными, среднего формата, с выгравированными золотыми крестами на переплете. Затем раздал их присутствующим, прочитал «Отче наш», перекрестил каждого, троекратно поцеловал, произнося:

- С Богом, любимый брат мой!..

…Друзья наши шли домой в полном молчании, переживая происшедшее. Даже студент и музыкант Вася Белоногов не проронил ни слова. Он явно начинал что-то понимать.

На горизонте тонкой полоской начинало розоветь небо. Через несколько часов должен был наступить новый день. А для наших героев – Совсем Новый! И в руках у каждого – огромной силы оружие и защита одновременно – книга книг – Библия.

[1] Исаия 40:3

[2] Малахия 3:1

[3] Малахия 4:5

[4] Здесь и выше – Евангелие от Луки 1:1-80

[5] Евангелие от Луки 3:9.

[6] Евангелие от Матфея 3:15.

[7] Евангелие от Матфея 17:5.

[8] Евангелие от Луки 3:16.

[9] Евангелие от Луки 3:7.

[10] Евангелие от Матфея 14:11.

Глава 8

Глава восьмая.

Подловатая и склочная бабка Зинаида Васильевна с четвертого этажа, женщина вздорная то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера, варила борщ. Уж что она умела и любила творить вдохновенно, так это готовить украинские блюда. Готовила она их ни для кого, так, ради самого процесса. Варила помногу, съедала тоже не слабо, но, при всей своей патологической жадности, в полном объеме поглотить пищу не могла, а потому была самой активной и деятельной выносительницей помоев. Водители мусорной машины, сменщики Степан и Алексей, конечно, матерщинники и крикуны, но, в общем-то, ребята безобидные и добрые, Зинаиду Васильевну побаивались и недолюбливали. Ни свет, ни заря бабка тащилась со своими ведрами, до краев заполненными недоеденными первыми, вторыми, третьими и т. д. блюдами, поливая на каждом шагу лестницу от четвертого до первого этажа, чертыхаясь на чем свет стоит в адрес соседей, мусорщиков всего мира, лестниц, ступенек, всего, что попадалось на глаза, слух, память. Выползала она из подъезда минут за двадцать до прихода мусорки и начинала вдоль и поперек костерить все, что хоть как-то шевелилось во дворе. Соседи ее избегали. Они стремились улучить те секунды, когда бабка Зинаида Васильевна, передохнув от обличения флоры, фауны и неорганической составляющей природы окружающего мира, переключалась на водителя машины. Чтобы удобней было брызгать своей ядовитой слюной в глаза оппоненту, ей приходилось обходить автомобиль сзади и со стороны водителя подходить к кабине. То есть, в этот момент мусорный контейнер оказывался вне сектора обстрела ее гаденьких глазок. Тут же все три подъезда срывались вниз с ведрами и, молча, ускоренно, как в кадрах кинохроники начала века, на ходу, не останавливаясь, суетливо избавлялись от накопившегося мусора. Закрадывалось смутное подозрение, что некоторые жильцы, дабы не сталкиваться с утренней стервой, уносили мусор с собой в портфелях и кошелках, видимо, избавляясь от него по пути на работу, подальше от дома.

Утро было таким же, как и все предыдущие. Вернувшись с пустыми ведрами после утреннего мусорного моциона, так и не докликавшись в ночь ушедшего в загул пуделя, бабка Зинаида Васильевна крякнула, по инерции матюгнулась пару раз на свое отражение в зеркале и прошла на кухню.

Итак, бабка Зинаида Васильевна с четвертого этажа, женщина вздорная то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера, варила борщ…

Нарезанную соломкой свеклу бабка кинула в глубокую сковородку и тушила ее с уксусом, жиром, протертыми томатами исахаром. По кухне громко раздавалось шипение и шкворчание, переливающееся лопающимися пузырями и бормотанием, как будто мужик в жаркой парилке, стегающий себя от всей души березовым веником, стонет и покряхтывает. Затем той же соломкой нашинковала морковь и петрушку, нарезала дольками репчатый лук, и все это стала пассировать на специальном квадратном противне. Шкворчание и шипение усилились, по всему дому стал разноситься удушающий аппетитный запах, щекочущий ноздри и воображение полуголодных безработных мужчин и женщин, сидящих на шее и пенсии своих престарелых родителей, а так же совсем голодных бомжей со всей округи. В кипящий мясной бульон (из старых косточек) на дальней горелке у стены с криво приляпанной кафельной плиткой, бабка швырнула картофель, капусту, добавила тушеные коренья, муку, болгарский перец, специи. Проварила это дело минут пятнадцать, затем заправила чесноком, растертым с зеленью петрушки, укропом, шпигом и оставила настаиваться. А в это время стала выпекать пампушки с чесноком. В общем, подходила к делу приготовления пищи серьезно и ответственно.

Итак, подловатая и склочная бабка Зинаида Васильевна с четвертого этажа, женщина вздорная то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера, варила борщ. Зачем она заглянула под обеденный стол, до сих пор остается загадкой. Наверное, уронила ложку или нож и наклонилась, что бы поднять. Может, что-то почувствовала… Однако, дело не в этом. Главное, что она там увидела, отчего глаза ее вылезли на сморщенный лоб, шибанув в разные стороны разбежавшиеся брови. На полу, возле дальней ножки стола сидела огромная, величиной с хорошего персидского кота, холеная рыжая крыса. Сидела на задних лапах, передними почесывая жирное волосатое брюхо песочного цвета. Хвост ее, противный и лысый, мирно окружал звериную задницу полукольцом, лениво отбивая самым кончиком медленный блюзовый ритм. Не мигая, самым наглейшим образом воззрилась она на Зинаиду Васильевну и… зевнула во всю пасть, показав в широко разинутом рту аккуратные острые сверкающие зубы, напоминающие полотно производственной пилы для резки металла. Зинаиде Васильевне стало как-то не по себе. Ей и всегда-то было не очень хорошо, а тут стало совсем худо. Во рту появился вкус медной дверной ручки, сморщенный лоб покрылся мелкими брызгами холодной испарины, тошнота подкатила к горлу. А крыса захлопнула пасть и, ухмыльнувшись, подмигнула хитрым блестящим глазом. У Зинаиды Васильевны поплыло перед глазами.

- В-в-в… - прорычала она через сведенные судорогой челюсти и… благополучно грохнулась в обморок.

Сквозь бессознательное состояние в грезы ее ворвалсялетний ливень. Открыв глаза, она увидела все то же противное существо, которое сидело на груди Зинаиды Васильевны, раскинув задние лапы широко в стороны, и медленной струйкой поливала из старого облезлого чайника прохладной водичкой, набранной из крана, на лоб злополучной бабки. Увидев постепенно осмысляющийся и начинающий фокусироваться взгляд перед собой, крыса осклабилась и гаденько хихикнула хрипловатым надтреснутым тенорком. Сделала ручкой, то бишь передней лапой непристойный жест, оттопырив вверх средний коготь. Глаза бабки Зинаиды Васильевны вновь полезли под брови, и новая тошнотворная волна обморока накрыла ее.

- Похоже, братец, ты перестарался. – Сквозь тугую пелену бессознания донесся до Зинаиды Васильевны низкий, грудной женский голос с волнующей хрипотцой на согласных звуках. – Ну, да ладно, очнется – разбирайся сам.

Раздался негромкий шелест, повисла тишина, в которой раздалось громкое чавканье. Зинаида Васильевна потихоньку приоткрыла один глаз и сквозь тоненькую щелку стала озирать кухню.

У окна, на старой деревянной табуретке, перед плитой сидел странный субъект в клетчатом поношенном пальто с отложным, серо-рыжим воротником из шкурки какого-то облезлого зверя, явно умершего своей смертью, в такой же потертой клетчатой кепке с мохнатыми наушниками все из того же зверя. Ноги субъекта были закинуты одна на другую. Причем, были они коротенькими по отношению к плотному крупноватому туловищу. Толстые ляжки, словно кавалерийское галифе, резко переходили у колен в тоненькие голени. Лоснящиеся штаны с обвисшими коленками едва доходили до середины икры. Прямо на босу ногу были натянуты лакированные полусапоги с острыми носами и огромными блестящими пряжками, разительно отличающиеся своей девственной новизной и начищенностью от всей остальной экипировки.

Бабка распахнула оба глаза, и теперь ей стала видна вся картина неблаговидного поступка непрошеного гостя. В правой пятерне, покрытой рыжими волосами, он держал половник и отхлебывал прямо из кастрюли только что сваренный бабкин борщ. Отхлебывал, шумно втягивая длинной небритой мордой горячую жижу вместе с воздухом. На торчащих в разные стороны, редких, но жестких усах, висели полоски капусты и лука.

Бабку Зинаиду Васильевну негодование тут же поставило на ноги. Она уперла кулаки в бока и приготовилась разразиться гневной матерщинной тирадой. Толстый обжора повернул к ней свою длинную усатую рожу и произнес с присвистыванием:

- Наварец-то не того-с! Мясца, дура, не доложила! – И мелкие блестящие глазенки его съехались к переносице.

У Зинаиды Васильевны от возмущения зашлось дыхание. Она как заправский Джеймс Бонд, одним движением, в прыжке, цапнула левой рукой край кастрюли, проглотив боль ожога, правой в этот же момент выдернула из лап рыжего хама половник. Рванула кастрюлю на себя, отчего та завалилась на бок, и литров пять отменного горячего борща Ниагарским водопадом хлынули на штаны субъекта в область промежности. От испуга и боли челюсть того отвисла и задрожала как у ребенка, готовящегося взорваться ревом по поводу отнятой игрушки. Этих долей секунды хватило на то, чтобы быстро сориентировавшаяся бабуся резким толчком воткнула половник глубоко в горло любителю чужихсъестных припасов.

- А-а-а…! – Взвился гость к потолку, шибанув башкой люстру, лопнувшую тут же, прямо ему за шиворот, сверкающей елочной игрушкой.

- У-у-у…! – С торчащим половником во рту из-под потолка рыжий толстяк шмякнулся под ноги бабке Зинаиде Васильевне, распластавшись колышущимся телом по полу кухни.

Теперь уж пришла его очередь отключаться. Так он и замер с нитевидным пульсом, временной остановкой дыхания и ручкой половника, торчащей из горла. От штанов клубами исходил пар, наполняя кухню стойким ароматом украинского борща, вылитого на мужские гениталии. Запашок достаточно специфический, надо доложить.

- Ну, сучок, наварец ему подавай! Щас те, сволочь, будет наварец! – Бабка мотанулась в ванную, сорвала со стен бельевую веревку и, вернувшись на кухню, одним махом, словно заправский санитар психиатрической лечебницы, зафиксировала незнакомца в позицию«вертолет».

С глубоким чувством исполненного долга присела на табурет. Удовлетворенно крякнула. Зыркнула желтым глазом, мрачно и тягуче плюнула на пальто обездвиженного противника, вздернула гордо свой нос-уточку, рывком выдвинула вперед подбородок и, величественно сложив руки на груди, стала ждать.

А ждать-то оказалось совсем недолго. Табурет под бабкой Зинаидой Васильевной дрогнул и стал раскачиваться. Затем скрипнул, стуканул степовую пробежку деревянными ножками и, крутнувшись на триста шестьдесят градусов так, что голова бабки Зинаиды Васильевны чуть не слетела с резьбы, взмыл под потолок. И повис на уровне расколошмаченной люстры. Словно пароходная сирена, разнесся над тихим двором дикий бабкин вой. Фрамуга окна распахнулась от децибел Зинаиды Васильевны, с ближайшей липы посыпались листья. С соседского балкона сорвало сушащееся после стирки белье. Полотенце, висящее на кафельной стене над мойкой, дернулось, слетело с крюка, порхнуло мягко и, как бы само собой, плотно обмотало голову Зинаиды Васильевны, оставив только глаза, уши и нос. Бабка потянулась было одной рукой сорвать полотенце, но табурет под ней тут же лихо заходил ходуном, не оставив никаких шансов освободиться от пут. Зинаида Васильевна вцепилась в края своего импровизированного ковра-самолета и заворочала глазами, выражая крайнюю степень недовольства. Потолок возле люстры набух, выпирая небольшим пузырем побелки, с тихим шелестом лопнул, и бабка Зинаида Васильевна узрела перед носом грубое деревянное изделие в виде мужской руки. Ладонь этой руки развернулась тыльной стороной. Средний палец согнулся, зацепился за большой. Все это сооружение приблизилось к глазам Зинаиды Васильевны. С великолепным звенящим стуком дерева о дерево мощный щелбан врезался в лоб бедной бабки. В третий раз за такой короткий промежуток времени Зинаида Васильевна отгрузилась в ставшее почти привычным обморочное состояние. На этот раз ее беспамятство продлилось, видимо, дольше, ибо, когда она открыла глаза, вокруг было совсем темно. В центре кухни, почему-то раздвинувшейся до гораздо больших размеров, стоял тот самый табурет, в центре которого торчала из любимой бабкиной салатницы огромная, старинная восковая свеча, пламя коей тускло озаряло комнату, коверкая и искажая привычную обстановку и предметы. Бабка попыталась повернуть голову, пошевелить руками, но это ей не удалось. Она повела носом-уточкой. В комнате висел запах камфары, корвалола и еще каких-то непонятных лекарств. Зинаида Васильевна чуть приподняла голову, сложив подбородок в гармошку. Попыталась оценить свое физическое состояние. То, что она увидела, в какой-то степени ее напугало, а с другой стороны, даже и обрадовало. Многое сразу объяснялось.

Бабка ЗинаидаВасильевна с четвертого этажа, женщинавздорная то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера, лежала на медицинских носилках, пристегнутаяза предплечье, плечи, бедра и голени. Справа в локтевом сгибе торчала игла прозрачной переносной капельницы, которую держал над головой невысокий фельдшер в медицинском халате и шапочке. На лице его белела хирургическая повязка. Опалесцирующая желтоватая жидкость из пластикового флакона медленно капала в благодарную вену. Бабка попыталась матюгнуться для острастки, но изо рта ее вырвалось лишь нечленораздельное мычание. Тут же над ней склонилась голова врачихи в таком же белом колпаке, только повыше, чем у фельдшера, и в хирургической повязке, соответственно, пошире:

- Успокойтесь, пожалуйста, Зинаида Васильевна! Все самое страшное уже позади. Сейчас вам лучше не напрягаться и успокоиться. Доверьтесь нам. Мы сделаем пару инъекций, вместе с системой погрузим вас в наш реанимобиль и переправим в стационар. А пока расслабьтесь и постарайтесь заснуть. – Докторша кивнула высоким колпаком фельдшеру с капельницей.

Тот крутанул пластмассовое колесико, регулирующее подачу лекарства, просвет шланга полностью открылся, жидкость превратила капли в струю, каковою и хлынуло содержимое желтоватого флакона в дряблую, но благодарную вену Зинаиды Васильевны. Приятная истома охватила тело, перед глазами китайским веером рассыпались цветные искорки, в ушах раздался мелодичный приятный звон, и славная наша бабулька в очередной раз ушла в объятия бессознания.

Сколько длилось отсутствие Зинаиды Васильевны в реалиях обыденной окружающей действительности, сказать трудно. Возвращение ее в этот мир озвýчилось бурным пуком, тягучим и душистым. Хотела пошуметь, да не удалось, - рот был стянут чем-то липким, явно синтетическим. Строгий запах аптеки и, почему-то, серы, висел в салоне какой-то медицинской машины, которая, плавно покачиваясь на поворотах, везла бабку Зинаиду Васильевну в неизвестном направлении. Врачиха, все в томже колпаке и хирургической маске, скосила глаза на нашу больную, поворочала носом под марлей маски и скомандовала фельдшеру:

- А введи-ка, дружок, нашей пациентке пару кубов летаргину!

На что тот немедленно, как будто был готов к этому приказу, выудил откуда-то из под халата старый стеклянный шприц, потемневший от времени, с погнутой ржавой иглой, выдернул систему из вены бабки Зинаиды Васильевны и, грубо повернув ее на бок, нимало не заботясь о правилах асептики и антисептики, со всей дури, с хрустом вонзил ржавую кривую иглу в целлюлитовую ягодицу Зинаиды Васильевны. Ягодица дернулась и задрожала. Бабка тоже. Потом взяла и окоченела. Сразу и вдруг. Мозги работали, глаза видели, уши слышали, гадкие мыслишки в башке ворочались, а вот пошевелить хоть одним членом, да что там, даже сморгнуть ресницей, стало вдруг совершенно невозможно.

Фельдшер так же грубо вернул пациента в Status Quo, то бишь, в горизонтальное положение, пузом кверху, и двумя пальцами резко и больно закрыл ей глаза.

«Вот, сволочи, чё творят-то…» - Пронеслось в невинной голове злополучной страдалицы.

- Сама сволочь. – Проскрипел негромко деревянный, придушенный маской, голос. – А ну, на раз лежать, на два – смирно!

Вот тут бабке Зинаиде Васильевне, женщине вздорной то ли по старости лет, то ли по врожденной гнусности характера, стало действительно страшно.

«Никакие они не доктора, гады такие!» - Поняла бабка.

- А ну-ка, милок, - прозвучал женский, но низкий грудной голос с волнующей хрипотцойна согласных звуках, принадлежащий врачихе, - заткни ее, пожалуйста!

Послышался шорох, скрип, и что-то, не очень тяжелое, но достаточно болезненное, с деревянным стуком опустилось на левое ухо больной. В ухе запел тепловозныйгудок. Через доли секунды к гудку присоединилась посредством рукоприкладства к другому уху, сирена пожарной машины. Мысли исчезли. В голове появилось объемное голографическое изображение полевой ромашки, почему-то толстой и безобразной. Она поворачивалась всем своим необъятным туловищем, и, выставляя разные выпуклости напоказ, совершенно пошло и развратно хихикала. Все, кроме этой идиотской картины, все остальное улетучилось из головы бабки Зинаиды Васильевны безвозвратно и далеко.

И только толстая, безобразная полевая ромашка поворачивалась необъятным туловищем, выставляя разные выпуклости напоказ. Только толстая и безобразная ромашка пошло и развратно… Безобразная полевая ромашка… Ромаш…

Как долго мерзкое это виденье мучило прозрачную голову Зинаиды Васильевны, не суть важно, да и неинтересно. Главное, что всему бесконечному обязательно когда-то приходит конец. Так и толстая безобразная ромашка просто лопнула в бабкиной голове и рассыпалась по дальним извилинам мозговой коры. Слух и нюх возвратились сразу. Понятно было, что ее куда-то несут. Один из шагов несущих был слишком резок, и от удара у бабки чуть-чуть, в маленькую щелочку, приоткрылся левый глаз.

Высоко, как будто прямо с неба, спускались кроны деревьев. Было пасмурно и достаточно прохладно. Картина перед амбразурой бабкиного взгляда сквозь щелочку ресниц медленно текла снизу вверх.

«Несут, блин. Вперед ногами несут, аспиды! – Тукнулась в перепуганной черепной коробке трезвеющая мысль. – Куда несут, зачем?»

Легонький ветерок донес слабый запах дезинфицирующего вещества. Бабке захотелось чихнуть. Не тут-то было. Окоченело все, в том числе и нос, и все то, что в носу. Ни вдыхалось, ни выдыхалось.

«Это чё ж, померла я, чё ли? – встрепенулась бабка Зинаида Васильевна и вспомнила все задуманные, но не совершенные еще гадости, - Это чё же делается, а?…»

Осторожно взвыла вполголоса. Про себя, конечно. Какой уж тут вой, коль и чихнуть-то не удалось.

А запах дезсредства, между тем, стал еще более заметным, даже глаза защипало.

«Ё-моё, это ж формалин!» - Поняла бабка Зинаида Васильевна.

Тут над ней склонилась чья-то тень. Бабка еле успела захлопнуть щелку левого глаза.

- Свежачок-с, - проскрипел неприятный, ехидно- насмешливый голос, - ничего, зараз обработаем.

«Чего обработаем? Как обработаем?» - Заверещали, заметались насмерть перепуганные мысли Зинаиды Васильевны.

Звякнула склянка, несколько раз шумно булькнула переливаемая жидкость, затем последовал чей-то шумныйвыдох, судорожный глоток, непередаваемое российское:

- «Ы-и-их!!!» - с хрипотцой, шумный занюх и, наконец, хруст чего-то маринованного.

Секунда, - выдох облегчения:

- Ну-с, приступим! – С воодушевлением.

Звон, лязг чего-то металлического.

Пахнуло свежевыпитым спиртом. Вдруг ощущение, подспудное, непередаваемое ощущение надвигающейся беды заставило бабку напрячься изо всех сил и… разинуть глаза.

Прямо перед собой она увидела склонившуюся холеную физиономию с бровями, лысиной и другими яркими атрибутами национальной ориентации. Владелец данной физиономии держал в правой руке здоровенный секционный нож и, по всей видимости, готовился пластать бабку Зинаиду Васильевну, дабы препарировать ее еще вполне здоровое тело. Бабка зыркнула глазами и зычно завизжала:

- А-и-и, скотина подлючая, морда жидовская, аспид кривоногий! Убива-а-ю-т! Помогите, люди добрые!

Патологоанатом вздрогнул, остолбенел, взгляд его затуманился, стал совершенно стеклянным, и фарфоровой куклой, не выпуская из согнутой руки ножа, неудавшийся Авиценна рухнул на кафельный пол. В члены бабкины влилась непонятно откуда взявшаяся сила. Легким прыжком школьницы, между делом лишенной девственности, бабка соскочила с одра, чуть не ставшего последним в ее жизни, едва не споткнулась о бездыханное тело любителя чужих внутренностей, пнула его в сердцах ногой. Остановилась. Огляделась. Вокруг, высотой метров до трех возвышались белые ровные стены совершенно круглого, огромного зала, потолка у которого… просто не было. Сверху смотрело внутрь на все это форменное безобразие обыкновенное синее летнее небо с легкими вкраплениями ранних сумерек, да колыхались легонько кроны развесистых вековых осин.

- Эх, ты, эта иде ж я нахожуся? А? – Вопросила у этих осин несостоявшаяся покойница.

Ответом ей был лишь шелест листвы да тихое похрюкивание лежащего в беспамятстве прозектора. Похрюкивание это вернуло ей возможность соображать своими хитро-коварными, гаденькими, но действенными категориями. Бабка встала в охотничью стойку. Способность к разрешению любой сложной ситуации в свою пользу, так нелепо и бездарно утраченная, полностью вернулась к Зинаиде Васильевне.

Наша героиня наклонилась, выхватила из руки прозектора секционный нож, шагнула к столику с блестящими никелированными инструментами, потягивая прыщавым, скользким носом-уточкой, безошибочно, по запаху, определила склянку со спиртом, крутанула содержимое пузырька вокруг оси градуса и, такой вот закрученной струей пустила огненную воду прямо в ненавистную ей морду трупного доктора, не забыв тут же состроить зверскую рожу, от которой, бывало, падали на полном ходу тараканы со стены, и замахнуться ножом.

Служитель Аида открыл глаза. Правда, узрев перед собой такое серьезное воплощение всех князей тьмы в одном лице, попытался зажмуриться снова, но сделать это как-то вроде бы побоялся, ибо нежная балетная ножка невинной девушки семидесяти двух лет уперлась в промежность любителя хладных тел, недвусмысленно обещая через доли секунды совершить надругательство над комплексом детородных органов половозрелого самца. Самец изобразил готовность следовать на край света за своей новой госпожой. В крайнем случае, ответить на пару вопросов и проводить до выхода, что, в общем-то, и нужно было Зинаиде Васильевне.

- Ну, сволочь, давай открывай какую-нибудь дверь отсюда, удавлю! – Прохрипела, настраиваясь на серьезный, воинственный лад, наша героическая бабулька.

Прозектор мыкнул, поворочал глазами, как бы в полнейшем недоумении. Бабка нежно, но настойчиво, как на педаль автомобильного акселератора при подъеме в гору, надавила на промежность возлежащего самца. Тому ничего не оставалось делать, как безропотно повиноваться. Он оторвал свою лысую, с остатками былой брюнетной кудрявости, башку от пола, что-то пробормотал про себя, поворочал носом, затем сделал какое-то странное, быстрое и загадочное движение ладонью.

- Ну вот, - пробормотал он интеллигентным голосом, - прошу Вас, мадам. – И указал на стену в десяти шагах от места происходящих событий.

Кусок крепкой бетонной стены размером с гаражные ворота тут же исчез, растворился, показав изумленному взгляду Зинаиды Васильевны прекрасную, старинную осиновую рощицу, изборожденную чуть протоптанными тропинками.

- Вам туда. – Произнес хозяин этого непонятного заведения. – А жаль, получился бы неплохой экспонат.

- Тьфу, гнида тепловозная. – Беззлобно, скорее так, по привычке, руганулась бабка Зинаида Васильевна и шагнула в образовавшуюся стенную брешь. – Как только таких тварей… - начала было вновь заводиться она, но, обернувшись, ничего не увидела.

То есть, она, конечно, увидела осиновую рощу, старые мощные деревья, тропинки, пробегающие наискосок, но того, что должно было быть здесь, по всем законам земных наук, того странного места, которое она только что покинула, не было, и такое ощущение, что не было никогда. Трава не примята, ни следов,ни запахов. Ничего.

- Бред козлячий. – Резюмировала бабка Зинаида Васильевна и пошла.

Вперед, куда глаза глядят. Кривая выведет. А кривая в этот день вела себя странно. Петляя по рощице, она превращала обычный осиновый лесок в непролазные джунгли времен вьетнамской войны. То какие-то черти на метлах стаей щебечущей над головой прошелестят, роняя черный пух, то в просвете меж веток деревьев мелькнут серебристые хвосты русалок. Дьявольщина, одним словом. И приходилось через эту дьявольщину продираться… А тут еще стемнело. Как-то сразу, вдруг наступила такая ночь, что Зинаиду Васильевну втихую потянуло на низ. Только было присела под ближайшим кустком, но тут, через древесный частокол сверкнул яркий мерцающий свет. Старуха сразу забыла, зачем присела и рванула к нему. Мерцающий свет приблизился, стал ярче. Шаг, полшага, треснувшая ветка под корявым скользким шагом… И бабуся наша выкатилась на поляну, озаренную пылающим светом большого жаркого костра. На некоторое время ослепило глаза…

Глава 9

Глава девятая.

- А вот и наша любименькая бабуленция! – Ехидно прозвучал над поляной знакомый голос с присвистыванием.

Затем прямо в лицо Зинаиде Васильевне выплыла небритая рожа с редкими рыжими усами давешнего знакомца, охаявшего бабкин борщ.

- Добро пожаловать на ассамблею, драгоценная наша! – Издевательски, с гадким гнусавым прононсом произнес он и сделал уродливый шутовской книксен.

У Зинаиды Васильевны, несмотря на всю неординарность ситуации, тут же зверски зачесались руки в непреодолимом желании расцарапать эту крысиную физиономию.

Но другой знакомый голос прервал начинающие формироваться желания. Низкий, грудной женский голос с волнующей хрипотцой на согласных звуках:

- Ну что ж, Зинаида Васильевна, проходите поближе к костру. Проходите, коль уж пришли.

Бабка прищурилась, прикрыла глаза от колышущихся бликов костра. У самого огня сидела та самая врачиха из скорой помощи. Только теперь на ней не было ни халата, ни медицинской шапочки. Одета она была в комбинезон, плотно, до неприличия обтягивающий ее роскошную фигуру. Раскраска комбинезона была настолько естественно леопардовой, что, когда дама элегантно и стройно закинула ногу на ногу, по игре света в ворсе ткани бабка с ужасом поняла, что это и была настоящая леопардовая шкура, очень тонко и искусно выделанная.

Восседала леопардовая женщина в шикарном кресле- троне с дубовыми подлокотниками и ножками в виде крепких львиных лап. Завязанный на ее шее пышным бантом, струился по спинке кресла ярко-алый переливающийся плащ, отделанный с изнанки смолисто-черным атласом. На ногах дамы красовались шикарнейшие сапоги из непонятного, сверкающего полупрозрачного материала, заканчивающиеся высоченным каблуком-шпилькой и таким острым носком, что, казалось, это не обувь, а, скорее, смертельно разящее холодное оружие на умелых ногах опытного убийцы.

Старуху передернуло. Не нравилось ей это все. Ни ситуация, в каковую она диким стечением обстоятельств попала, ни странная поляна с костром в центре, которую она никак не могла как следует рассмотреть, ни леопардовая женщина, скорее всего, командующая здесь всем, ни, тем более, этот паскудный рыжеусый ублюдок с крысиной мордой, так нагло охаявший великолепный бабкин борщ.

А крысообразный ублюдок, самым нахальным образом ухмыляясь, буравил своими глазенками Зинаиду Васильевну буквально насквозь.

- Вы, я вижу, знакомы, - подала голос из глубины трона леопардовая женщина, качнув огненноволосой гривой, - и, как я понимаю, вполне симпатичны друг другу. Так что, милейшая Зинаида Васильевна, радость совместной деятельности с моим помощником будет безмерной и достаточно длительной, с чем вас и поздравляю! Поцелуйтесь, дети мои! – Сделала она величественный приглашающий жест.

Зинаиду Васильевну чуть не перевернуло, вся злоба в ней так и вскипела, когда рыжеусый нахал, кокетливо сощурив гадкие глазенки, сложив в трубочку мокрые слюнявые губы, потянулся к нашей невинной девушке, дабы запечатлеть на устах ее поцелуй вечной любви и дружбы. Старуха зашипела как террариум, в который бросили мышь. Кулаки с выпущенными когтями, сами приняв боевую готовность, медленно поднялись на исходную позицию. Толстяк все еще тянулся небритой мордой к нежному лицу Зинаиды Васильевны, когда наша скромная поборница справедливости с диким кошачьим воем произвела резкий выпад. Из морды любителя поцелуев во все стороны брызнула кровь. Пронзительно и тонко вереща, зажав нанесенные увечья коротенькими лапами, толстый нахал отлетел от бабки так далеко, что, падая, приземлился задницей прямо в пылающий костер. Ошалело ворочая ставшими от неожиданности и боли глазами, замер на секунду. Затем лапы с морды переместились на начинающую поджариваться задницу, с тем же пронзительным верещанием крысоподобный толстяк взмыл вверх и, мелко-мелко семеня ножками, после приземления кругами понесся в темноту, тонким голосом разнося окрест проклятия.

- Щелкунчик! – раздался от трона низкий грудной голос, - милок, будь добр, займись огоньком. – Леопардовая женщина расслабленно указала тонким мизинцем с длиннющим перламутровым ногтем на разворошенный жертвой бабкиной самообороны костер.

Деревянный болван в красном камзоле и кивере выскочил, клацая челюстями, из-за трона и кинулся спасать огонь.

- Да, милейшая Зинаида Васильевна! – Медленно, веско, с расстановкой и волнующей хрипотцой на согласных звуках произнесла хозяйка этого странного сборища. – Что ж, мы очень рады тому, что не только не ошиблись в вас, но более того, мы вас недооценили. Вы фрукт, Зинаида Васильевна, тот еще фрукт. И с вашими данными, с вашими способностями и мировоззрением вы очень скоро найдете с нашей помощью великое применение вашим талантам и устремлениям.

Дама долгим взглядом огромных зеленых глаз из-под длинных пушистых ресниц пристально посверлила мозги злополучной бабульки, что та буквально физически ощутила. Потом криво усмехнулась:

- Щелкунчик, милок, усади, будь любезен, нашу драгоценную гостью, да посмотри, где носится этот бездельник и приведи его сюда.

Деревянный болван хлопнул деревянными глазами, лихо щелкнул деревянным каблуком о каблук, затем, сделав шаг в темноту, рванул оттуда деревянной рукой дубовую резную скамью и, лихо пододвинув ее под самый зад Зинаиды Васильевны, тут же исчез. В один миг посерьезневшей старухе ничего не оставалось, как просто опустить уставшие ягодицы на угодливо подставленное седалище. Странно… Нашу великую ораторшу, профессора дворовой матерной риторики, вдруг обуяла немота… Непонятное ощущение охватило все тело Зинаиды Васильевны, от макушки до пят. Охлаждающее, мертвящее спокойствие проникло в каждую клеточку дряблого бабкиного тела, но вместо расслабления придало ему какой-то стальной ледяной тонус. Не напряженный мышечный предстартовый тонус, а крепость железобетонной балки, которую ничто окружающее не волнует и не трогает.

- Дорогуша! – Обратилась огненно-рыжеволосая хозяйка ночного собрания к Зинаиде Васильевне. – Вы дама серьезная, потому я вам скажу сейчас без всяких обиняков то, что другим говорится завуалировано и сложно, или не говорится вообще. Но вам я могу заявить прямо. Вы – наша! До мозга костей наша! И вы прекрасно знаете, кто мы. Это таким как Н.И.Молоденчиков мы можем вешать лапшу про партию и борьбу. Он ведь еще не совсем подготовлен, хотя его многолетняя служба послужила ему хорошей школой. Ну, да ничего, скоро он будет справным нашим соратником. А вот вы, Зинаида Васильевна, уже практически высококлассный специалист в нашем деле. Остались только кое-какие формальности и вы – настоящая, серьезная ведьма. Да, да, ведьма сильная, с высокой квалификацией!

Любого другого нормального человека такие речи, наверное, напугали бы. А бабка Зинаида Васильевна даже не шелохнулась. Более того, внутри у нее даже появилось гаденькое приятненькое ощущение, отдаленно сходное с сексуальным удовлетворением. Подобные ощущения у нее возникали раньше, после стычек и выяснения отношений с соседями, когда те, не выдержав обилия матерного словарного запаса и злобы, спешно ретировались по своим квартирам, старательно запираясь на все замки. Так что, без всякого страха и зазрения совести слушала бабка резюме-предложение леопардовой женщины…

Из темноты вынырнул деревянный солдат. За рукав он тащил упирающегося, хнычущего и размазывающего сопли и кровь по крысиной физиономии, сбежавшего бабкиного приятеля.

- Щелк! Задание выполнено, mon general! – Клацнул деревянными челюстями бравый вояка. – Беглец выловлен, доставлен! Возле болота лепил из тины хрынды. – Щелкунчик вытолкнул на освещенный круг продолжающего хныкать крысоподобного нахала.

- Опять? – Тихо, но зловеще прохрипела дама на троне.

- О, королева! Происки злобных завистников! Жалкие, ничтожные твари! Личности без морального облика и совести! Поклеп, кругом поклеп и ложь! Королева, царица, генерал, ваше великопереосвященотительство! – Заверещал провинившийся, подскакивая, размахивая коротенькими ручками, моргая, закатывая глазенки, падая на колени, вскакивая и нарезая круги вокруг костра, трона, ненавистной ему бабки. – Самый честный и исполнительный раб ваш! Уповаю на щедрость милости вашей и на мудрость вашу! Режьте, бейте! Мы же-е-ертвою па-а-али…! – Верещание и визг перешли в фальшивейшее пение с ужимками и кривлянием.

Дама выразительно посмотрела на Щелкунчика…

- Тр-р-ресть! – последовала оглушительная затрещина и поток словопрений резко оборвался.

Рыжеусый почесал в затылке, показал маленький кулачок деревянному солдату и, развязно виляя толстыми ляжками, кинул:

- Мадам! Ваше наказание юридически необоснованно! Следствие еще не доказало вину обвиняемого. А ведь ваш покорный слуга серьезно пострадал в битве за честь и добропорядочное имя своей королевы.

- Ты опять лепил хрынды? – Несколько оттаяв и успокаиваясь, произнесла леопардовая женщина.

- Щелк! Лепил, лепил, mon general! За этим занятием я его и застукал. – Доложился Щелкунчик.

- Да разве ж это хрынды? – С лицемерным покаянием развел ручонками крысоподобный субъект. – Вот в Саксонии, тогда, помните? Вот это были хрынды! Не этим чета. И тина была настоящая, воню-ю-ючая. – Мечтательно повел он носом, закатив глазки от приятности воспоминаний. – В них даже дерьма не надо было подмешивать. А как они славно взрывались!..

- Разговор был? – Прервала поток словес огненноволосая дама.

- Был, ваше-ство.

- Обещания давал, клялся?

- Виноват, ваше-ство, клялся.

- Ну, а раз виноват, то и не обижайся. Солдат! Применить к виновному обратную реинкарнацию!

- За что, королева?! Я больше не буду-у-у…- заканючил рыжеусый. – Я ведь все ради дела, на благо победы…

- Ничего, не бойся, это временная мера. Временная, но необходимая. В целях твоего же воспитания!

Щелкунчик достал из-за спины короткий деревянный жезл, разительно напоминающий инструмент основного заработка инспектора ГИБДД. Легонько, коротким размеренным движением ткнул в бок провинившегося. Раздался громкий хлопок, короткая вспышка бело-голубого света ослепила присутствующих.

Когда зрение несколько восстановилось, Зинаида Васильевна с ужасом увидела на месте наказания… обыкновенную крысу, толстую, рыжую, ту самую, из-под стола. Крыса сидела на задних лапах, передними лениво почесывая жирное брюхо песочного цвета.

- Ну, ни фига себе…- протянула бабка, несколько ошарашенная такими Коперфилдовскими чудесами.

Крыса оглянулась на бабку, ощерила острые желтоватые клыки и показала Зинаиде Васильевне розовый острый язык, вывалив его почти до пупа.

Бабке стало весело. Ничего никто теперь ей сделать не сможет. Ни дурного, ни тем паче, доброго. Ведь она ведьма. Не простая ведьма, а с высокой квалификацией. И если эта рыжая сучка не врет, она теперь им всем сама покажет. Ох, как покажет! Клочья полетят!

- Дражайшая наша Зинаида Васильевна! – Прервал бабкины мечтания низкий грудной голос Хозяйки. – Пора вас низводить в сан. Готовы ли вы?

- Готова, давно готова! – Выпалила Зинаида Васильевна, притоптывая от нетерпения.

- Ну что ж, тогда прошу сюда, к костерку. – Повелительно пригласила леопардовая женщина, перекидывая ногу на ногу.

Бабка встала перед троном. Костер пылал слева от бабки, светом своим отделяя ее от трона с восседавшей на нем Хозяйкой. Свет падал на лицо рыжеволосой дамы сбоку, отчего тени на лице ее стали глубокими, еще более подчеркивая вырез ноздрей, очерченных надбровных дуг, придающих ей настолько хищное выражение, что по хребту бабкиному пробежал мертвящий холодок.

- Зинаида Васильевна! – Жестким металлическим голосом провозгласила Дама, вставая с трона. – Примите позу смирения и не шевелитесь! Прошу огласить список богопротивных дел сего претендента на низкое звание ведьмы последнего порядка! Любой!

- Любой, Любой…- эхом послышались голоса из темноты, постепенно удаляясь.

Раздался легкий свист, переходящий в тихий шелест, перед бабкиными глазами засверкали, переливаясь всеми цветами, радужные мыльные пузыри. Пузыри эти стали сливаться в одно целое и, с легким шлепком, обрызгав окружающих пеной, благоухающей морскими водорослями, произвела на свет лохматого представителя подвида вахиряков, с которым мы уже ранее имели честь познакомиться на квартире великого поэта Анатолия Кляма. Повисев несколько секунд в воздухе, наш мохнатый знакомый упал под ноги женщины на троне, подпрыгнул мячиком и застыл, раскинув лапы в стороны. Так, замерев, простоял он достаточно долго. На поляне повисла мертвая тишина, прерываемая потрескиваньем поленьев в костре. Вдруг, встрепенувшись, обвел проснувшимися глазенками окружающую обстановку, выхватил откуда-то из-за лохматой спины рулон туалетной бумаги и скрипучим своим голоском начал озвучивать накарябанные каракули.

Перечисление гадких дел Зинаиды Васильевны заняло достаточно много времени. Велось это перечисление в хронологическом порядке и, когда чтение дошло до встреч с Аркадием Порфирьевичем, бровь рыжеволосой дамы заинтересованно поднялась, издевательства над бедной крысой дама восприняла спокойно, крыса же попыталась укусить Зинаиду Васильевну в пятку, за что этой же пяткой в свой поганый нос и получив, обиженно надулась и спряталась под трон. История же с прозектором довела даму до гомерического хохота.

- А подать-ка сюда этого благородного любителя чужих внутренностей! – Сквозь смех выдавила леопардовая женщина и зашлась в новом приступе хохота, стуча ладонью с длиннющими перламутровыми ногтями по лакированным подлокотникам трона.

Пахнуло свежевыпитым спиртом и на арену действий выплыл наш недавний знакомый, - пресловутый прозектор. Все признаки национальной принадлежности в свете костра выделились и стали еще ярче. Всеми своими бровями, носом, лысиной и другими атрибутами прозектор выражал полное подобострастие и покорность.

- Ну вот, дорогуша! – Весело, но торжественно произнесла хозяйка сборища. – Для проведения обряда посвящения нашей дорогой Зинаиды Васильевны (…по лысине прозектора пробежала тень волнения…) в серьезные, истинные ведьмы, (…тень дошла до затылка, стукнулась о край некогда пышной шевелюры и вернулась обратно…) необходимо принесение жертвы. Ну и вам, дружок, как наиглавнейшему распорядителю жертвоприношений, наш приказ: Подготовить алтарь и жертву! – Леопардовая женщина опустила сверкающий взгляд долу, давая понять, что команда позвучала окончательно.

- Слушаюсь! – Интеллигентно проскрипел ехидно- насмешливым голосом наш патологоанатом и, шагнув назад, растворился в темноте.

Тут же, из этой темноты вкатился огромный кусок скалы в форме почти правильного параллелепипеда. Качнулся пару раз, подняв пыль и замер. С другой стороны кровавой огромной птицей впорхнуло, расправив хищные крылья, алое атласное покрывало. Замерев на доли секунды над камнем, оно плавно опустилось на него, само по себе расправив все складки. Из темноты выплыл все тот же прозектор. Правда, в одной руке он держал металлическую чашу в виде человеческого черепа, а в другой тот самый секционный нож, уже знакомый нам по прежним похождениям бабки Зинаиды Васильевны. На голое тело прозектора задом наперед была одета вывернутая наизнанку священническая ряса. Он положил чашу и нож на центр камня. Затем ухмыльнулся, протянул руку в темноту и вытянул на свет …бабкиного пуделя, того самого, которого студент-медик Вася Белоногов пинком и словом послал как раз по этому адресу. Пес изворачивался и пытался укусить патологоанатома за его выдающийся нос.

- Мадам, невозможно же работать! – Обиженно прогнусил любитель чужих внутренностей и швырнул тявкающий клубок шерсти под ноги ошалевшей бабке.

Затем вновь сунул руку в темноту и выдернул оттуда серую полузадушенную курицу, до синевы тощую и с проплешинами. Кинул ее на импровизированный алтарь. Рубанул с размаху ножом по куриной шее – голова отлетела в сторону. Курица вяло дрыгнула пару раз лапами, за которые тут же и схватил ее прозектор, подставив под вытекающую из шеи струю крови металлическую чашу в виде человеческого черепа. Выжал всю кровь до последней капли, отрубил корявые лапы, а тушку бросил в костер, отчего тот пыхнул озлобленным протуберанцем, взметнув ввысь сноп завертевшихся искр.

- Да…, жаль, не человеческая жертва-то, - протянул патологоанатом, - оно, это намного правильнее было бы. Ну, да чего уж там…- махнул он рукой.

- А вы знаете, о чем он? – Усмехаясь, воспросила Зинаиду Васильевну огненно-рыжая дама. – А ведь это вы, дражайшая наша, должны были стать этой самой жертвой.

Бабке стало немного не по себе. Противный липкий холодок прополз по хребту.

- Но вы так замечательно переиграли наш спектакль и вжились в свою, вами же сочиненную роль, что нам с великой радостью придется произвести вас в чин серьезной ведьмы! – Закончила выразительную тираду женщина на троне. – А, кстати, - обернулась она к своей разношерстной свите, - где же наш великий боец революции? Пора бы и ему присоединиться к нам. Солдатик, будь добр, разберись! – Повелительно шевельнула она кончиками длинных холеных пальцев. – А на обратном пути доложи Хозяину, что все готово.

- Щелк, щелк! Слушаюсь, Ваше-ство! – Рявкнул Щелкунчик и растворился в темноте.

- Ну, что, милок, как там? – Ласково и нежно прохрипела она, обращаясь к стоящему за алтарем лысому труповскрывателю.

Получив утвердительный ответ, милостиво кивнула:

- Продолжайте!

- Вызывается еще один претендент на жестокое звание Слуги Ада! – Противным голосом величественно объявил прозектор в рясе наизнанку и объявил имя. – Николай Иванович Молоденчиков, сексот со стажем! – Театрально повел рукой с чашей и из темноты с дымом и искрами, как свежепожаренный шашлык с мангала, появился Н.И.Молоденчиков, испуганно ворочая круглыми от страха глазами.

Сделал два неуверенных шага в сторону собравшихся, затравленно озираясь. Затем подпрыгнул, резко переместившись на пару шагов вперед не без участия выглядывающего из-за его плеча Щелкунчика. Замер, отвесив челюсть. На подбородок стекла липкая блестящая слюна. Потихоньку его начало потрясывать.

- Уо! Еикилев Ылис Ада! – Завопил дурным голосом прозектор. – Юавызв к Мав![1] На колени! – Рявкнул он в сторону Зинаиды Васильевны и Н.И.Молоденчикова.

Неведомая сила приплющила обоих к земле так, что колени заныли от встречи с грунтом перед антиалтарем. Поднять головы не в силах были ни один, ни другой. Зинаида Васильевна ощутила, как ей прямо в лицо сунула чья-то рука чашу-череп и насильно опрокинула часть содержимого прямо в рот. Бабка судорожно глотнула теплую солоноватую жидкость.

«Кровь»…- поняла она и чуть не сблевнула.

Излишки крови размазались по щекам и стекали по подбородку и шее. Она попыталась утереться, но руки не повиновались. Зажгло в желудке, затем горячий удар снизу волной захлестнул ошарашенный мозг. Голова легонько закружилась. Послышался тусклый постоянный звон, напоминающий зуммер старого телефона. Мощно потянуло серой. Вокруг поднялся нечеловеческий вой, топот и металлическое лязганье. Завертело, завьюжило, засыпало глаза пылью. А пошевелиться так и не было никакой возможности.

И вдруг наступила неземная, совершенно мертвая тишина, настолько неестественная, что можно было подумать о внезапно наступившей вследствие лихой контузии полной глухоте.

И среди этой полной глухоты раздался грохотом звероподобный рык:

- А подведите-ка их ко Мне, к Антипричастию Антихриста!

Бабку и Молоденчикова что-то больно подтолкнуло сзади и передвинуло вперед. Сами они все так же не могли пошевелиться. Прямо перед лицами у каждого возникла куриная лапка, обмакнутая в кровь, которою чья-то рука тут же провела по лбам и лицам до шеи, царапая щеки. Головы их дернулись, неведомая сила ткнула носами и губами каждого по очереди в волосатую, омерзительно смердящую задницу непонятного существа, которого они так и не увидели.

И в Зинаиде Васильевне, и в Н.И.Молоденчикове забурлила и взыграла ненависть ко всему сущему, захлестнувшая мозг и… отрубившая их напрочь. Более они ничего не помнили. Обрывками выплывали только какие-то зверские хари, безумная музыка, верчение в разудалом танце непонятных существ, то в развевающихся балахонах, то совершенно голых, в самых непристойных позах. Какие-то вспышки, огонь, тьма, то жар, то холод.

Да и нам, дорогой наш читатель, ни к чему присутствовать далее на этом страшном, диком Шабаше сатанинских сил. Скажем только, что отныне и Н.И.Молоденчиков, сексот со стажем, и подловатая и склочная бабка Зинаида Васильевна, волею судеб стали слугами Ада, причем не самыми последними.

Но оставим все это на их безбожной и, естественно, бессовестной сути, а вернемся к нашим героям, кои, в сей момент, уже входили в совершенно иную, новую жизнь.

[1] Наоборот: Оу! Великие Силы Ада! Взываю к вам!

Глава 10

Глава десятая.

На кухне Гонцева вся команда в полном составе держала Совет.

Квартира уже была прибрана, общими усилиями наведен порядок, вымыты полы, отдраена мойка и на выскобленной до блеска газовой плите пыхтел чайник.

Наши доблестные герои чайком с медом и лимоном изгоняли последние остатки отрицательных моментов вчерашних приключений и приводили мысли в порядок.

- Ну вот, - веско протянул Дубов, прихлебывая из жестяной кружки горячую дымящуюся жидкость, - теперь нам что-то ясно. Хотя, далеко не все!

- А уж если честно, то стало все еще более сложным для нашего обывательского понимания. – Вставил Аркадий Порфирьевич и повернулся к поэту. – А ты что скажешь, Анатолий?

- А я скажу, что все это настолько серьезно, уж вы поверьте, мы – врачи, хоть и циники, хоть и атеисты местами, но понимаем, что плоть – это слишком просто. Есть сила свыше, как хотите ее называйте, есть! И раз уж нам такая доля выпала, ни отказаться, ни отойти в сторону, мы теперь не имеем права. Только одно меня смущает, - он шмыгнул носом в задумчивости, - почему нас? Мы что, самые достойные? Или праведники какие-то? Что-то сомневаюсь я.

- Ну уж, из нас, по-моему, никого праведником не назовешь! – Убежденно заявил Гонцев. – Разве вот только его, может быть? – Кивнул он в сторону молчащего Васи Белоногова, скромно пристроившегося в углу кухни на краю табурета.

Вася только в полном непонимании еще больше втянул голову в плечи и неопределенно хмыкнул.

- Да ладно, дело-то не в этом. – Пробасил рассудительный Дубов, методично помешивая ложечкой чай в кружке. – На нас возложена великая миссия, и выполнить мы ее должны в любом случае, не смотря ни на что. А чтобы программа нашего поведения в этой операции стала нам окончательно ясна, надо еще раз встретиться с отцом Николаем. И срочно!

- А вот это правильно! Нам ведь о многом его нужно спросить. Да и книгу эту, как мне кажется, мы без него правильно можем и не прочесть. – Клям положил руку на Библию.

- Схожу, позвоню. – Произнес Дубов и решительно направился к входной двери. – Сварганьте пока яичницу, что ли?

- Слышь, Дуб, а может… это? – Клям сделал комбинацию из вертикально стоящего большого пальца, перпендикулярно вытянутого мизинца и сжатых остальных, означающую известное в нашей стране предложение-намек.

Дубов на секунду задумался, потом отрезал:

- Нет уж, хватит! Не до того, братцы!

- Да ладно, я уж так, по привычке, - виновато протянул Клям, - как скажете.

Дубов ушел, оставшаяся команда принялась кулинарить. Громко сказано - кулинарить. Из всего обильного арсенала съестного, что могло находиться в квартире Аркадия Порфирьевича, присутствовало: пяток яиц неопределенной видовой принадлежности, полбутылки прошлогоднего подсолнечного масла, осколок горбушки заплесневелого хлеба времен Бородинского сражения, три пакетика знаменитой китайской лапши, «кудрявой», как ее прозвал острый на вкус да на глаз русский народ, полбанки вчерашних (помните?) болгарских огурчиков, забытых на подоконнике за занавеской да там же присохший к краске кусок хозяйственного мыла. Слава Богу, вода в кране да газ в плите еще имели место быть, а потому через полчаса какое-то подобие ланча-завтрака-полдника-ужина в закусочно-обеденном варианте шкворчало и дымилось на сковородке, водруженной в центр стола. И как раз вовремя. В двери раздался звонок, трескучей трелью напоминающий голодное урчание в животе сидящей на травяной диете стареющей кинодивы. Гонцев поспешил открывать и через несколько секунд в кухню ввалились два богатыря – Дубов и отец Николай, из-за спин которых выглядывал Аркадий Порфирьевич.

- Привет честной компании! – Пробасил Дубов, подняв салютом ладонь-лопату. – Вот, привел!

- Мир вашему дому! – Еще на терцию ниже пророкотал отец Николай, поклонившись вставшим навстречу желанному гостю друзьям-кашеварам.

Поздоровавшись с каждым за руку, окинул оценивающим взглядом стол, медленно и как-то основательно приземлился на подставленный табурет.

- Да я, вижу, прямо к трапезе попал. – Произнес священник. – Это хорошо! Но не добро, други, без хлеба да вина беседы вести. Аль мы не христиане?

Клям выразительно посмотрел на Дубова, тот пожал плечами и выразительно выпятил нижнюю губу.

- Может, я… - привстал на цыпочки, готовясь стартовать, Вася Белоногов.

- Не спеши, отрок. Придет и твой час! – Притормозил его добродушно отец Николай и аккуратно поставил на свободный угол стола вместительный кожаный портфель.

Щелкнул замком, распахнул, и размеренными движениями выложил на разостланное полотенце, единственное более-менее чистое, найденное Гонцевым в своей квартире, несколько огромных яблок, пук зеленого лука (лето, все-таки), каравай свежеиспеченного белого хлеба, десяток сверкающих здоровьем, только что с грядки, огурчиков да помидорчиков. Последней из портфеля выплыла на свет божий четверть вина, запечатанная сургучом.

Священник подвинул к Дубову бутыль, тот, сразу все поняв, расковырял столовым ножом сургуч и мизинцем протолкнул пробку вовнутрь. Затем налил вино в составленные аккуратным рядком стаканы и чашки. Отец Николай преломил хлеб, раздал сидящим. Пропел молитву:

- «Сын, Отец и Дух Святой! Посети мой дом простой. Эта пища на столе – знак Твоей любви ко мне»[1]. – Медленно перекрестился, выдохнул полушепотом. – Аминь!

Затем поднял полные сосредоточенной печали глаза, обвел взглядом окружающих и, взяв в руки чашку с вином, произнес:

- Ну, братья мои, выпьем же за Него. – Он указал пальцем вверх. – За Него, Того, Кто наставляет нас в жизни нашей, кто спасает нас от бед земных и искушений дьявола!

Все одобрительно зашумели, выпили и, закусывая нехитрой пищей, приготовились слушать.

- Внимайте, други мои! – Начал отец Николай, положив тяжелые руки на стол. – В прошлый раз мы с вами говорили о Крещении Спасителя и судьбе Иоанна Крестителя. Ничего просто так в Писании не происходит, и ничего просто так не написано. И сегодня я позволю себе продолжить наш разговор, чтобы вы лучше поняли, что и то, что с вами в последнее время происходит, все подчинено Воле Божией, Его устремлению и установлению. Так что, слушайте … А вам, Анатолий, это может быть интереснее, потому что начать сегодняшнюю нашу беседу мне хочется с маленького рассказа, героем которого является мой приятель, тоже врач. Итак, внимайте…

[1] Обеденная молитва М.Лютера