Арлекин снимает маску

ГЛАВА 1. Нежный проходимец

«О, синьор, маленький человек, когда он хочет работать, – непобедимая сила! И поверьте: в конце концов этот маленький человек сделает всё, чего хочет».

М. Горький, «Симплонский тоннель»

Феромим, прошедший все четыре ступени нейропластики, может заставить сознание человека танцевать на тончайшей грани между галлюцинацией и полноценной альтернативной реальностью. В теории, он может даже довести клиента до последней черты. Алекс хорошо знает об этом, потому что уже не первый год держится на вершине списка самых гладких феромимов Посада. Он зарабатывает на этом хорошие деньги.

Зарабатывает, несмотря на то, что само понятие «хороших денег» стало бесконечно размытым. Можно иметь достойную работу и зарплату, при этом обитая в трущобах Маслянинской слободы, выхода из которых два – в тюрьму или крематорий. А можно жить в самом центре Старого Города, перебиваясь с сублимированной лапши на бесплатные протеиновые галеты, что раздают малоимущим миссионеры Красного Ромба.

Мир сошёл с ума, как говорят старики. Впрочем, старики не меняются, и их репертуар одинаков – что на закате двадцать первого века, что в пятнадцатом…

Широкая улица гудит, стонет и вопит на тысячи голосов и десятки диалектов. От этого шума нельзя отдохнуть и укрыться, к нему невозможно привыкнуть.

Район считается относительно спокойным, но в воздухе всё равно витает что-то тревожное, напряжённое, потрескивающее злой колючей статикой. Нечто, заставляющее смуглых лоточников закрывать трёхколёсные будки задолго до захода солнца. Нечто, оставляющее на облицовке пенобетонных домов грубый трафаретный символ – схематичный алый автомат, перекрещенный с крестьянским серпом.

И это несмотря на то, что слобода уже давно считается в меру респектабельной и «почти белой», а на местных проспектах крайне редко услышишь что-то вроде «Шогол мени гарздор!», «Бауырлас мен ертен конырау шаламын» или «Гирифтани дасти ман, писарам[1]».

Парень втягивает носом многогранный запах улицы.

Большинство обывателей считает, что запахи являются краеугольным камнем профессии Алекса, но они глубоко ошибаются. Феромимы имеют дело с материями более тонкими, чем ароматы бензина или пережаренной сои. Тем не менее, Бель любит впитывать обонятельные картины окружающего мира, они подчас могут о многом рассказать. Особенно ярко это стало прослеживаться, когда мим поборол пристрастие к таббабинолу…

Голографический баннер, скрывающий фасад соседнего небоскрёба, транслирует рекламу лекарственного препарата. Рекламу неплохую, но вторичную и уже набившую оскомину своей повсеместностью. Ухоженный пожилой мужчина приветливо улыбается в камеру. «Вирусный остеогенез перестал быть приговором», – говорит он, причём до того убедительно и от души, что ему хочется поверить.

На титаническом полотнище мелькают кинематографически-выверенные образы людей в инвалидных колясках, вокруг которых столпились заботливые родственники и врачи. На их лицах сияют улыбки, словно с больными спешат поделиться крайне приятными новостями.

«Примите наш новый препарат под названием «Колланадин», – вкрадчиво предлагает обаятельный старик, при этом демонстрируя баночку пилюль, над изящным дизайном которой трудился целый цех: – «И мы излечим вашу болезнь на…». Он поднимает в кадр свободную руку и неспешно отсчитывает, сопровождая проговорённые числа щёлками пальцев:

«Три тысячи один (щелчок пальцев)… Три тысячи два (щелчок)… Три тысячи пять (щелчок)!», – победно завершает он, а немощная девушка при этом поднимается из каталки, словно по приказу Иисуса-Исцеляющего. «Поздравляю, вы здоровы!», – облегчённо выдыхает мужчина, после чего на экране возникает огромный логотип фармацевтической корпорации: – «Подарите себе второй шанс!».

Алекс стягивает медицинскую маску на шею, подставляет лицо объективам камер и входит в нужное ему здание. Высокое, сверкающее фиолетовым бронестеклом и глянцевым хромом фасада; с массивной грибной шляпкой на крыше, где разместились сады, энергетические фермы водородного мха, фонтаны и зоны отдыха корпоративного персонала. Домина – отнюдь не первый из всех гигантов Посада. Но если сравнивать постройки с горами, то это как минимум урбанистический эквивалент Пика Победы. В хорошую погоду с его вершины на юго-востоке видна грязная гладь водохранилища, расколовшего агломерацию пополам.

Шлюзовая камера переходит в режим усиленного наддува, взметая полы синего корсетного пальто. Рыжие песчинки, роем сорвавшиеся с синтошерсти, исчезают в фильтрах. Алекс терпеливо ждёт, размышляя, что казахстанский песок, похоже, стал добираться и сюда. Интересно, насколько правдивы слухи о целых проспектах Ордынской слободы, до пояса затопленных наступающей пустыней?

Двери распахиваются, пропуская его к посту охраны.

Безопасники фирмы, под пиджаками которых беззастенчиво угадываются элементы доспехов, вежливо приглашают к досмотру. Алекс убирает медму в карман, ставит увесистый саквояж на ленту сканера и неспешно входит в модульную арку. Поднимает руки, ощущая себя артистом на пустой сцене. К нему прикованы взгляды сразу пятерых, и это щекочет нервы.

Алекс любит быть звездой. Обожает осознание собственной уникальности и востребованности. А потому каждый раз со смаком предвкушает девятиминутный бенефис, итогом которого станет ментальный оргазм клиента, его слёзы, смех или сверкающее в глазах прозрение.

В мире бешеных скоростей и постоянной информационной турбулентности очень немногие улавливают суть необычной профессии Бела. Однако те, кто может позволить себе недешёвые услуги феромима, понимают уж точно. И того это вполне устраивает…

Изумрудные индикаторы над аркой и сканерной лентой сообщают, что первая ступень пройдена. Алекс забирает бордовый, обтянутый дорогущей натуральной кожей саквояж от «Koldi», и неспешно шагает к стойке регистрации.

На него украдкой косятся все обитатели просторного холла – красивый ухоженный метис, одетый неброско, но достойно, сразу привлекает внимание и секретарей, и гостей, и охранников. Феромим в полной мере отдаёт себе отчёт, что страдает излишним нарциссизмом. В столь же полной мере понимая, как сильно его неординарная внешность помогает в работе.

Он ставит саквояж на тёмно-вишнёвую стойку из настоящего дерева, разматывает узкий шарф. Улыбаясь девушке за бронестеклом, молча стягивает правую перчатку и опускает растопыренную пятерню на сенсорную панель дактилоскопа.

– Алекс Бельмондо… – сверившись с экраном монитора, сообщает ему симпатяжка в блузке корпоративных цветов. Приветствует, вышколенно-вежливым жестом прикасаясь к левой мочке, словно вынимая несуществующий наушник. Она слегка сбита с толку отсутствием подлинных идентификационных данных, но ремарки руководства изничтожают её растерянность на корню. – Первичная проверка завершена, профсоюз подтвердил вашу личность. Доступ на этаж 42 открыт, вас ожидают.

Она протягивает прозрачный чип-ключ. Плавным движением кисти указывает на лифтовый блок в правой части холла.

Алекс не удерживается – всё-таки подмигивает сотруднице; та заливается краской. Парень забирает винтажную сумку и удаляется к лифтам. Он точно знает, что вслед ему смотрят. Даже не прибегая к помощи экстрактов, Бель умеет располагать к себе людей. Причём самых разных. Данная секретарша – лучшее тому доказательство.

И это не тщеславие или пустое хвастовство, это точная констатация факта. Именно поэтому коллеги и окрестили его Бельмондо, в честь одного из гладчайших актёров прошлого столетия, когда сознание и воображение зрителей будоражили театр и кино, а не инфоспатиум и его нейрофокусы.

Феромим осматривается.

Холл обставлен гармонично и со вкусом, эдакий фэншуй-техностайл. И пусть нанявшая его корпорация ещё далека от вхождения в число настоящих ТрансСтатов, с деньгами у фирмы всё в порядке. Наслаждаясь чистейшим кондиционированным воздухом, Алекс входит в скоростной лифт, прикладывает к датчику одноразовый чип-ключ и в гордом одиночестве возносится на сорок этажей.

Выйдя из кабины, парень попадает на ещё один пост внутренней охраны. Он не винит толстосумов за излишние предосторожности – цивилизация, каковой она стала, научила тех вздрагивать от каждого шороха и шарахаться теней. Научила выживать в среде себе подобных.

Поэтому Алекс терпеливо проходит вторую ступень обыска и досмотра, в ходе которой безопасники выясняют, не пронёс ли мим оружия или не встроена ли в него биологическая бомба. Наиболее тщательно крепыши осматривают содержимое пузатого саквояжа, одну за другой сканируя противоударные ампулы с экстрактами. Убедившись, что посетитель под фамилией Бельмондо не представляет угрозы, ведут того по коридору.

– Моя гримёрка? – спрашивает Бель у сопровождающего лакея.

– Вторая дверь налево, – равнодушно комментирует ассистент. Доводит до нужного места и предупредительно приоткрывает створку. – Сколько вам понадобится времени на подготовку?

– Не более четверти часа.

– За вами зайдут ровно через пятнадцать минут. Господин Рогов всё ещё не знает о вашем визите, но мы постарались, чтобы сейчас в его деловом расписании образовалось окно.

– Отсюда далеко до нужного кабинета?

– Не более двадцати шагов, как вы и просили.

Слуга оставляет Алекса одного. Он не испытывает привычного подобострастия к ремеслу феромима, и это неприятно покалывает самолюбие гостя. Убедив себя, что он прибыл выпячивать профессионализм отнюдь не перед шестёрками бхикшу, парень вежливо кивает вслед мужчине.

Комната тесна, но не давит. Вероятно, некоторое время назад тут заседал кто-то из сотрудников – об этом говорит офисная мебель, ещё не успевшая покрыться пылью. Оборудование и личные вещи вывезены. Бельмондо ставит саквояж на стол, подходит к зеркалу и неспешно раздевается.

Сбрасывает пальто и шарф на крохотный диван, открывает сумку и выкладывает инвентарь. Голографический проектор размазывает по столешнице каскад цветных снимков – молодой улыбчивый сержант на крыше бронемашины; группа военных на фоне сожжённого трёхэтажного здания; газетные вырезки и шоты мемотических ресурсов с громкими заголовками.

Рядом проецируются видеоролики – всё тот же сержант в полном боевом облачении; запись перестрелки с нашлемной камеры офицерского комспата; шумная солдатская вечеринка в захваченной чайхане, где рекламные надписи напоминают следы птичьих лап.

Алекс помнит каждый из снимков, потому что готовится к заданиям заблаговременно и скрупулёзно. Но всё равно всматривается в фотографии и ролики, жадно впитывая позы, жесты, мимику, манеры говорить, смеяться и двигаться. Иногда ему кажется, что он является куда большим психологом, чем консультанты, наводнившие Посад или инфоспатиумные площадки.

На этот раз роль предстоит мужская. Белу приходилось играть и женские, причём весьма успешно, в том числе благодаря необычному строению лица. Но мужские всё же даются легче, а внедрение выходит куда глаже…

Включив на карманном смарткоме музыкальный проигрыватель, он находит подборку арабских треков, скомпилированную для сегодняшней миссии. Имплантированный за правое ухо динамик оживает тонкими струнными мотивами. Бережно раскладывая рядом с саквояжем колбочки с экстрактами, Алекс начинает погружаться в рабочий транс.

Рядом с пузырьками ложатся инъектор, старательно запакованное в пластик рукописное письмо на силиценовом листке, полупрозрачная дужка мощного лицекрада и футляр с личными вещами сержанта.

Избавившись от свитера, Бельмондо натягивает на себя бесформенные штаны и куртку, прозрачные, будто бы изготовленные из полиэтилена. Включив планшет, активирует заранее запрограммированные настройки – по хамелеоновой ткани тут же рассыпаются жёлто-терракотовые пятна пустынного камуфляжа, превращая её в армейскую форму миротворческого контингента РФ.

Мим крепит на левом нагрудном кармане нашивку с фамилией «Рогов», группой крови и штрих-триггером, позволяющем офицерским сканерам узнать полное досье сержанта. Аккуратно вынимает из вакуумной упаковки мятую серо-жёлтую кепку, скрывая тёмные волосы и сдвигая убор в точности так, как носит улыбчивый парень на фото.

Затем расстилает на столе чёрно-белую куфию. Платок не аутентичный, это синтетический новодел, найденный на блошином рынке. Но такой элемент одежды очень трудно спроецировать без сбоев, к тому же именно «арафатке» предстоит стать фитилём.

Наступает очередь пси-маркеров – ярких материальных пятен, важность которых для каждого конкретного клиента невозможно переоценить. Алекс снимает цеховой перстень в виде оплетающего палец нефритового Chamaeleo gracilis[2], раскрывает футляр и заменяет украшение кольцом выпускника Ново-Николаевского Государственного университета.

Кольцо, вместе с другими вещами погибшего, феромиму под строгую опись выдали родственники. Из футляра также появляются наручный хронограф с дарственной надписью на браслете и солдатский жетон на новенькой цепочке. Чуть оплавленный жетон.

Лицекрад отправляется на переносицу Бельмондо, проецируя на лоб, веки, скулы и нос парня изящную графическую модель, разработанную специально для данного заказа. Убедившись, что устройство сидит надёжно, Алекс снова поворачивается к зеркалу. Из него на мима смотрит молодой улыбчивый сержант, сошедший с развёрнутых на столе картин…

Однако внешнее сходство в его работе – лишь половина дела, а потому…

Взведя инъектор, Бельмондо делает себе болезненный укол в шею, впрыскивая в кровь очередную дозу ингибитора Стрельникова, в профессиональной среде самого Алекса любовно называемого «гильотиной».

В глазах на секунду темнеет, а уши закладывает, словно при резком падении в воздушную яму. Воздух в носу будто бы густеет до состояния геля, а из окружающей действительности пропадают запахи пыли, мебели, диванной обивки и терминалов, ещё недавно гудевших под столом. Несмотря на побочные эффекты, даруемые «гильотиной», без неё корректно выполнить задание не способен ни один «пахучка» в мире…

Спрятав инъекционный пистолет, Алекс отбирает необходимые экстракты. Волшебные зелья, сваренные исключительно под актуальную задачу. Плоды труда мощных терминалов химического конструирования, над которыми мим корпел почти двое суток. Запертые в стеклянную плоть феромоны, сложнейшие цепочки летучих соединений, эффекта которых одни не заметят вовсе, а другие под их воздействием потеряют всякую связь с реальностью.

Бельмондо активирует встроенный в левое предплечье таймер. Отпечатком пальца вскрывает колбы и быстро, но без суеты, опрыскивает одежду, выглядящую, как военная форма, а на ощупь гладкую, словно чехол новой бытовой техники. Наносит спрей на запястья и шею, в ярких картинках представляя себе, как при взаимодействии с воздухом и человеческой кожей феромоны раскрывают свою суть, набирают мощь и готовятся помогать ему в работе.

Главный феромаркер наносится на платок-куфию. Завершив распыление, Алекс бережно сворачивает ткань, экономя фитиль и не позволяя тому растратить силы до начала представления. В следующую секунду в дверь стучат.

Лакей – тот самый, что проводил гостя в гримёрку, – стоит на пороге. Едва вдохнув воздуха комнаты, он морщится, покачивается и едва удерживается, чтобы не отступить. Феромоновые маркеры, сконструированные Бельмондо, предназначены не для него – постороннему они бьют в сознание, вызывая не управляемую, подконтрольную миму реакцию, но хаос и тревожное смятение…

– Пора, – говорит слуга, стараясь дышать как можно реже.

Подхватив письмо в пластиковом конверте, Алекс выключает музыку и быстрым шагом покидает комнату.

– Система кондиционирования отключена?

– Всё сделано в соответствии с вашими инструкциями. Хотел бы напомнить, что любая несанкционированная запись запрещена, и если…

– Протокол мне хорошо известен, – с намеренной грубостью обрывает его Бель.

Прислужник не обманывает – между кабинетом, где феромим готовился к таинству, и офисом господина Рогова всего семнадцать шагов. Секретарши, предупреждённой о скором визите необычного гостя, на месте нет.

Впустив Алекса в приёмную, лакей остаётся на пороге и многозначительно указывает подбородком на широкую ониксовую дверь. Кивнув в ответ, Бельмондо выдёргивает письмо из пакета и решительно входит к клиенту.

Рогов стоит спиной к двери. Лицом к панорамному окну, высматривая что-то, ему одному известное, в низком ноябрьском небе. Ах, как часто клиенты стоят вот так вот, спиной к чудному посетителю. Словно боятся. Или предвкушают.

Бельмондо знает, что те из получателей, кто впервые сталкивается с его ремеслом, даже отдалённо не представляют, что их ждёт. А ещё он знает, что после его спектакля ни одно погружение господина Рогова в инфоспатиум уже не будет столь ярким, как прежде…

Алекс видит в фиолетовом стекле отражение его лица – вытянутого, перекошенного, с огромным родимым пятном на оттянутой левой щеке. Несмотря на то, что хозяин кабинета не входит в высший управляющий эшелон компании, он принадлежит к чудовищной секте Ускользающих.

Это значит, что пять с лишним десятков лет назад, когда маленький Рогов едва появился на свет, его родители приняли решение отдать сына в касту будущих бхикшу. Избранных, одарённых определёнными физическими уродствами, внедряемыми им профессиональными пластическими хирургами. Чаще всего – в раннем детстве.

Алекс таких не понимает. Но спорить с тем, что физические изъяны помогают менеджерам корпораций вести важные торги с эффективностью куда большей, чем у их недеформированных коллег, не хочет.

Он по личному опыту знает, какие причудливые фортели подчас выкидывают мозг и сознание. Поэтому верит, что при переговорах с увечным Ускользающим физически-здоровый человек заведомо чувствует себя виноватым, психологически подавленным, открытым, ранимым и преисполненным ложного стыда. Внимание его рассеивается, концентрируясь на уродстве, и, сам того не понимая, собеседник Ускользающего попадает под эффект слепого пятна. А потому, как проговариваются в интервью сами бхикшу – чем страшнее уродство, тем выше комиссионные…

– Отец? – негромко произносит Алекс, стараясь подражать голосу с записи.

Это несложно. Обучение искусству пародии феромим прошёл, находясь ещё на второй стадии нейропластики. Мужчина у окна вздрагивает, поворачиваясь медленно, будто во сне. Его уже предупредили о получении «телеграммы», но он всё равно не до конца представляет, с чем сейчас столкнётся.

Толстосум разворачивается всем телом, недоверчиво глядя на Бельмондо, и в глазах его вспыхивает сверхновая.

– Что проис?.. – собирается вопросить он, но тут Алекс шагает вперёд и резко встряхивает скомканный платок, будто тот щедро забит мелкой арабской пылью.

Экстракт – тот самый, единственный в своём роде, разработанный и сконструированный лично для получателя на основании множества данных, предоставленных семьёй клиента, – вырывается на волю. Летит невидимой волной по дорогому, аляповато-вычурному кабинету. И вторгается в слизистую полости носа господина Рогова.

Вцепляется в неё миллиардом когтистых лапок, оккупируя обонятельные сенсорные клетки первого нейрона. Рвётся вглубь и ввысь, в мгновение ока проскочив по безмиелиновым нервным волокнам; прошибает горизонтальную пластинку решётчатой кости, и вот он уже в голове богача. Липокалины в его клетках дают немедленный ответ, начиная транспортировку навязанных извне соединений. Обонятельная луковица тут же выбрасывает белый флаг, аксоны пытаются бить тревогу и сообщить сознанию, что перед ним обман, пусть и очень качественный… но уже поздно.

Потому что феромон – это не просто запах, поглощаемый человеческим носом… Это куда большее, не до конца раскрытое даже при всех мощностях современной науки. И дальше начинается то, что сам Алекс называет не иначе, как волшебством.

Третий нейрон пал. Экстракт молотом реалистичного осознания лупит по корковому концу анализатора, парагиппокампальной извилине, и жадно добирается до височных долей больших полушарий мозга.

Зрачки Рогова превращаются в острия булавок и он пошатывается, узрев перед собой вовсе не человека, отчасти похожего на своего пропавшего сына. Он видит сына. Настоящего. Во плоти. Вернувшегося с ненужной крохотной войны. Живого. Хотя бы на девять минут…

С этого момента в голове Алекса включается второй таймер. Никто из феромимов не знает, почему эффект экстрактов действует столь кратковременно. Но 9 минут и 18 секунд уже давно стали священной мерой мер; отрезком, в котором настоящий профессионал обязан уместить бурное действо, достойное лучших театральных подмостков.

– У меня мало времени, отец, – говорит Бельмондо голосом погибшего сержанта.

Отработанным движением заматывает куфию на шее. Поднимает письмо, хотя и без этого наизусть помнит каждую строчку. Поднимает так, чтобы было видно университетское кольцо.

Теперь важно немного помолчать. Первая минута, проводимая в непростительно-расточительной тишине, остаётся самой важной. Она – мост для установки прочного соединения. Нарушить эти правила на старте означает почти завалить заказ…

Господин Рогов пытается возражать. Пытается узнать, как такое возможно. Всё это Алекс уже слышал не один раз. Слышал, равно как угрозы, мольбы и молитвы. Не давая клиенту перехватить инициативу, он с теплотой улыбается и свободной рукой указывает на кресло. Так, чтобы на запястье звякнул браслет именного серебристого хронографа.

– Пап, присядь, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что сказать…

Рогов падает в широкое кресло, как подкошенный сноп. Он опьянён случившимся. Его цитоархитектонические поля Бродмана и ассоциативная зона обонятельной системы захлебнулись ослепительными переживаниями, и Алекс может лишь гадать, что именно сейчас представляет себе богатей. Запах велосипеда, подаренного сыну на восьмой день рожденья? Волосы, пропахшие морской солью после поездки на море? Дым костра? Первый перегар, учуянный после школьного выпускного?

Он не хочет верить, но верит. Лопочет, используя до боли знакомые Белу термины «ангел» или «чудо Господне». Хозяин жизни с пятном на лице хотел бы броситься к феромиму, схватить, обнять, прижать к себе, жарко расцеловать. Но тонко-выверенные жесты, язык тела и едва заметная мимика Алекса молча приказывают ему оставаться на месте. Экстракт делает своё дело, секунды ускользают…

– Ты хорошо знаешь, что меня больше нет, – мягко, искренне говорит Бельмондо, окончательно срастаясь с ролью мёртвого сержанта. – Но, прежде чем уйти навсегда, я бы хотел, чтобы ты кое-что выслушал, отец. От меня лично.

Бхикшу задыхается от единовременно переполняющих его счастья и горя. По уродливому родимому пятну Ускользающего бегут неприкрытые слёзы. Пользуясь специальной сканерной линзой, имплантированной в левый глаз, Бель старательно контролирует его пульс, частоту дыхания и артериальное давление. Пока показатели в норме, и феромоновый арлекин разворачивает рваный, чуть обугленный по краям силиценовый лист…

Письмо нашли летом этого года, когда место былого сражения расчищали под строительство новой железнодорожной ветки. В забытой Творцом стране, где дневной температуры хватит, чтобы зажарить куриное яйцо прямо на асфальте. Через два неполных года после конфликта, в котором не осталось ни победителей, ни виновных. Нашли вместе с теми частями сержанта, что не удалось забрать во время эвакуации.

Родня господина Рогова решила не просто передать обнаруженную записку скорбящему отцу. Она решила преподнести ему дар, который в наши дни могут позволить себе далеко не все…

– Здравствуй, отец! Знаешь, если это письмо попадёт в твои руки, это будет означать, что меня всё же убили.

Алекс читает, хотя мог бы процитировать всё послание по памяти. Краем глаза он наблюдает за реакцией клиента, на 100%, больше невозможного, всей душой уверовавшего в чудо.

– Вот уже четырнадцатый месяц, как мы с тобой не разговариваем, – умело играя отрепетированными интонациями, говорит Бельмондо. – 14 месяцев крепнет стена, возведённая на нашем неумении прощать. Мама говорит, ты даже запрещаешь называть моё имя за семейным столом. Знаешь, Я-из-вчерашнего-дня скорее всего жутко бы на это разозлился. Но Я-обновлённый, закалённый этим невыносимым адским горнилом, что сам избрал для своего тела и души, вовсе не держу на тебя зла. Потому что знаю – всё проходящее, и уже через год наш конфликт будет казаться малозначительным.

Господин Рогов рыдает. Неприкрыто, весьма отважно для человека его статуса, размазывая по лицу солёные капли. Тянет руки к феромиму, словно к жёлто-коричневому идолу, которому поклонялся всю жизнь.

В его жестах – мольба прекратить. В его жестах – надежда на продолжение. И Алекс точно знает, что каким бы сильным ни был этот моральный удар, душа бхикшу очистится и уже назавтра воспрянет обновлённой. Потому что парень-мим несёт людям не просто забытые послания из прошлого. Он несёт им сказку и настоящую веру…

– Сегодня мы переходим к активной стадии вытеснения, – продолжает говорить его губами мёртвый сержант. – Я не могу много об этом писать, но уверен, ты сможешь почерпнуть подробностей у своих друзей-депутатов или генералов. Конечно, если я вернусь из боя, то сожгу письмо. Если же нет… пусть все узнают, что я погиб в сражении, как того и хотел.

Руки Рогова обречённо падают на дорогую столешницу, звенит золото браслета. На пол летят сброшенные документы и тонкий планшет, но хозяин кабинета не замечает.

– Ещё я хотел сказать, отец, что ты можешь гордиться мной. Без оглядки на обиду, колкости и болезненные слова. Я сделал это, пап, и ты не сможешь этого отрицать. Сделал сам, без протекции твоих секретарей и коллег, без взяток и давления на знакомых офицеров. Я прошёл испытание, выдержал его и доказал, что достоин быть в числе немногих лучших. Я горжусь и хочу, чтобы ты гордился вместе со мной.

Алекс следит за утекающими секундами, то повышая темп чтения, то слегка замедляясь. Он продвигается на небольшой шаг к столу, позволяя новым волнам распылённых по одежде и коже экстрактов закрепить эффект.

– Через тридцать минут мы выступаем на Бирдженд. Помни, отец: несмотря на все наши разногласия… несмотря на то, что мы по-разному смотрели на жизнь, правду, честь и долг – я всё равно остаюсь твоим преданным и любящим сыном. Помолись за меня перед Господом-Объединяющим, береги маму, Ирину и моих богатырей.

Последний абзац состоит всего из одного предложения: «Сейчас я жалею только об одном – что не смог сказать тебе этого лично». Его Алекс игнорирует без сомнений. Когда клиент станет перечитывать письмо, эта фраза на листе силиценовой бумаги заиграет для него новыми красками, но из уст мима подобные слова вырываться не должны.

Далее следует подпись, но их Бельмондо тоже предпочитает опускать за ненадобностью.

– А теперь не двигайся. Посиди в тишине, где всё ещё звучит мой голос, – эта фраза является своего рода ритуалом, психологическим барьером, не позволяющим клиентам бросаться на почтальонов в отчаянной попытке удержать чудо.

Бель замолкает, тянется вперёд и аккуратно кладёт письмо на край стола.

Действо вступает в финальный акт, и Рогов бесповоротно замыкается в себе. Кажется, он уже не замечает подтянутого сержанта, стоящего посреди его кабинета. Не замечает реальности, какой бы она ни была. В сознании Ускользающего сейчас есть только погибший и временно воскресший сын… его последние слова и искренность феромима высочайшего класса, доставившего послание адресату.

– Прощай, отец, – говорит Бельмондо, натягивает край платка на лицо, опускает голову и отступает к дверям. – Помни обо мне и том, что я сказал. Моя служба никогда не была сильнее любви к тебе. И не стоит винить судьбу за то, что всё сложилось именно так…

Последние слова – импровизация Алекса. Но именно она приносит ему наибольшие бонусы, потому что славу одного из лучших в своём деле парень сыскал такими вот замыкающими, полными надежды, психологизма и светлой любви фразами.

Феромим протягивает руку за спину, нащупывает дверную ручку и мягко выскальзывает из кабинета.

Только тут позволяя себе шумно выдохнуть.

Таймер в голове сообщает, что вся доставка заняла 8 минут и 54 секунды. Разматывая платок, он быстро покидает пустую приёмную. Лакей, провожавший его на задание, по-прежнему ждёт в коридоре. Бледный и взволнованный, но не позволяющий эмоциям пробить броню услужливого лоска. Теперь у него компания – те самые люди, что заказали и оплатили доставку «телеграммы».

Здесь супруга Рогова, уже увядающая, но импозантная и эффектная женщина; ещё мужчина, похожий на неё, придерживающий под локоток, наверняка брат. Рядом старик в дорогущем корсетном костюме, посматривающий на мима со смесью брезгливости, недоверия и страха; двое мальчиков – тех самых богатырей сержанта, один из которых уже отмечен отталкивающей печатью Ускользающих. И девушка, в которой Бель узнаёт вдову погибшего. Заметив, как сильно «пахучка» похож на её покойного мужа, она вздрагивает и отводит глаза.

К Алексу бросаются все разом, осыпая градом вопросов. Хрустят рукава полиэтиленовой куртки, за которые его тянут в две стороны. Привычно игнорируя возгласы, Бельмондо выскальзывает из окружения, поднимает руку и твёрдым командным голосом отдаёт последние распоряжения:

– Сможете войти к нему только через сорок секунд. Помещение лучше сразу проветрить. И помните, сейчас он очень нуждается в вашей поддержке.

Повернувшись к встречающим спиной, парень в военной форме без промедления шагает к гримёрке, на ходу снимая с шеи, пальца и запястья вещи погибшего человека. Ингибитор Стрельникова помалу перестаёт действовать, голова кружится, душа испытывает привычное опустошение.

По следам Бельмондо следует всё тот же слуга. Сквозь гулкую пелену усталости феромим слышит его заверения, что остаток средств уже переведён на личный банковский счёт почтальона, и, скорее всего, семейство захочет дополнить его премией.

Алекс не слушает.

Закрывает дверь перед носом взволнованного лакея, быстро снимает мимикрирующий костюм. Упаковывает камуфлированную одежду в вакуумный пакет. Складывает пси-маркеры в футляр, отлепляет от переносицы лицекрада, торопясь поскорее натянуть любимый поношенный свитер.

Как обычно после выполнения заказа, его переполняет лишь одно желание – как можно быстрее хлопнуть коньяку и оказаться в одной из своих спальных нор, где он сможет рухнуть в постель и проспать, как минимум, десять упоительных часов.

[1] Этот шакал у меня в долгу! (узб.); Я позвоню завтра, брат (каз.); Возьми меня за руку, сынок (тадж.)

[2] Грациозный хамелеон (лат.), один из видов семейства.

ГЛАВА 2. Воскресные друзья

Алекс видит отца.

Пусть лицо мужчины знакомо ему лишь по архивным шотам – он видит его, как наяву. Чувствует запах, состав которого не может разгадать. Изучает лукавый прищур миндалевидных глаз, острые скулы, короткие тёмные волосы и аккуратную заострённую бородку.

Самому Бельмондо сейчас три, почти четыре. Тот самый возраст, когда он в последний раз слышал голос самого нужного в жизни мужчины. Baba[1] стоит в конце длинного коридора с бордовыми стенами. То в пяти шагах от мальчика, то в одном. Удаляясь и приближаясь. Он застенчиво, чуть нервно улыбается.

Несмотря на то, что на большинстве семейных фото отец одет в рабочий комбинезон и ботинки с высоким голенищем, в этот момент на нём элегантный этнический пиджак с горизонтальными застёжками-галунами. Ткань отливает шёлком, по ней бегут усатые голографические драконы.

Фань приближается к сыну, и Алекс внезапно понимает, что находится под властью экстрактов. Чудесных снадобий, разработанных и сконструированных персонально для него, исходя из генокарты, списка вкусовых предпочтений, психотипа, группы крови и других данных. Мужчина в пиджаке с драконами открывает рот и будущий Бель знает, что сейчас тот начнёт извиняться. За то, что оставил обоих. За то, что недолюбил. За то, что не смог предсказать, что случится на вышке…

Алекс пытается сопротивляться. Даже зная, что без чудесной «гильотины» такие попытки сопоставимы с метаниями угодившей в смолу мухи. Он хочет закрыть глаза, но веки непослушны. Бормочет под нос, мотает головой, даже щипает себя за крохотную ладошку. Но зелье сильно, и он не способен понять – то ли его настоящий папа вернулся, чтобы взглянуть в глаза оставленного им мальчика; то ли в тёмно-красном коридоре Бельмондо видит профессионального «пахучку». Столь же искусного, как он сам…

Феромим вздрагивает и просыпается, сминая покрывало вязкого кошмара. Традиционного, чаще всего являющегося к парню после успешных и наиболее прочувствованных заданий.

Комната над головой медленно кружится, штопором ввинчивая Алекса вверх, в серый потолок и простенькую люстру. Пахнет таббабинолом, во рту сушь песчаной пустыни.

Ему легче. Не настолько, чтобы не замечать мерзких признаков похмелья, но тяжёлые якоря в душе сорвались и утонули. Так выматывает каждый глубокий заказ. Особенно, когда речь заходит об уже умерших авторах посланий…

Несмотря на лёгкую дрожь в пальцах и головокружение, Алекс ощущает себя национальным героем, выполнившим ответственную миссию. Она удалась ему на все сто, и мим нежно согрет мыслью, что счёт пополнился кругленькой бонусной суммой.

Однако потолок над лежаком ему не принадлежит.

Через несколько мучительных секунд Бельмондо понимает, что таки припёрся к Зерну. Пить при этом начав уже в такси – тупоносом соратобу, доставившем его в Чемскую слободу Старого Левобережья. Он пытается вспомнить, когда принял решение ехать к другу, а не в одну из личных нор, и не может.

Тогда Алекс откидывает одеяло и по-турецки садится на здоровенном матрасе. Тот уже не первый год заменяет гостевую кровать – положенный на пол посреди пустой комнаты и застеленный хорошо знакомым Белу бельём. Больше в спальне нет ни единого предмета мебели – Лёня Куликов довольствуется лишь половиной доставшегося ему жилища, и работая, и отдыхая во второй комнате квартиры.

Большинство средств хозяин двушки тратит на рабочее оборудование, сигареты и трафик, благодаря чему квартира выглядит жилой, но изрядно запущенной. Древние генераторы обоев под потолком сбоят, отчего по стенам каждые пару минут проносится вихрь пиксельных помех. С непривычки зрелище укачивает, но со временем перестаёт бросаться в глаза.

Сквозь битые сегменты цифрового миража над дверью проглядывает бетонная стена, оклеенная дешёвым хромобаннером. Украшений нет, как и мебели. Лишь виднеется в углу старый плакат, не виртуальный, а силиценовый, хоть и порядком растрескавшийся. На нём изображён пустой полутёмный склад. А может, завод или секретный объект. Если не приглядываться, больше на картине нет ничего интересного, но стоит расфокусировать зрение, и из полумрака возле железного контейнера проступает фигура бойца спецназа, упакованного в самую современную броню. В одном углу плаката полыхают английские «CC», аббревиатура Шахматного Клуба; в другом оставлена лаконичная готическая надпись, значения которой Бель не понимает до сих пор: «Godardbeside[2]». Как и когда плакат появился в спальне, мим тоже не помнит…

По углам комнаты копится пыль, которую Леонид забывает убирать месяцами. Пахнет пригорелой яичницей, но остальные ароматы перебивает запах курева, щедро вплывающий через приоткрытую дверь.

Алекс трёт лицо ладонями, облизывает пересохшие губы, массирует пальцами виски и медленно поднимается на ноги. Комната прекращает кружение, но всё ещё покачивается, словно корабельная каюта.

Парень обнаруживает, что перед отключкой всё-таки разделся. Подхватив одежду, он выходит в коридор и сворачивает в ванную. Стягивает трусы, встаёт под динамические струи из стен, находит на полке знакомую мочалку и специальное – гостевое, без ароматизаторов и примесей, – мыло. Сначала жадно ловит ртом холодные душевые струи, затем беззастенчиво отливает прямо в кабине. Трёт тело с ожесточением человека, перепачканного чем-то липким и гадким. Смывает последние следы экстрактов, обнюхивает себя, будто пёс, и только после этого старательно вытирается.

Так повелось, что у Бельмондо в этой квартире хранится не только собственный банный халат, но и личный набор мыла, депиляционной пасты и зубного геля. Так повелось, что тут ему рады. Даже когда он кутит. Соскоблив со щёк неубедительную щетину – наследство отцовских генов, – он одевается и только после этого выходит в главную комнату квартиры.

– Хех, посмотрите-ка, кто тут у нас? – не оборачиваясь, притворно охает Зерно, водя в воздухе правой рукой. На его пальцах мерцают датчики полуперчатки виртуального управления. – Спящая красавица заслужила поцелуй принца и восстала из мёртвых!

– Привет, Зерно, – бормочет Алекс, усаживаясь на диван перед изогнутой панелью слайдекса. На голове Куликова старомодные наушники, из-под которых пробивается щипковый инди-глэм. Несмотря на это, слайд рубит вовсю, демонстрируя нудное разговорное шоу. – Прости, что без предупреждения.

– А ты позвонил. От подъезда. Спрашивал, буду ли я пить.

– Ты согласился?

– Я отказался, но тебя это не остановило. 16 минут в душе, Алекс… ты меня на воде разоришь.

– Выстави счёт, я всё оплачу.

Зерно поглощён работой.

Перед ним на столе глубокая пепельница, забитая окурками до такой степени, что напоминает дикобраза. На его лице полумаска «Santao-Raj», скрывающая лоб и глаза; на мониторах вокруг парнишки различные версии одного и того же снимка титанического скопления людей, сделанного с соратобу или вертолёта. Вероятно, какой-то праздник. Судя по обилию золотистых статуй с нимбами и церковных флагов над толпой – религиозный. Скорее всего, католический.

Зерно работает зуммером. Пиксельхантером, как их ещё называют. И пусть его ремесло кардинально отличается от ремесла самого Алекса, судьбы профессий в чём-то схожи. Они обе не нацелены на укрепление или процветание человеческого вида – но без них жизнь станет скучней…

Фундаментом зумминга становится развитие электроники до немыслимых ранее масштабов. А также появление фотокамер практически во всех бытовых приборах и вещах, от смарткома до обычной пуговицы. Чёткость, разрешение и функционал этих устройств растёт с немыслимой скоростью: матрицы, фотосенсоры, показатели светочувствительности, телевики и стабилизаторы шагают на принципиально новый качественный уровень. Как если бы человечество вдруг почуяло скорый конец и спешило в деталях задокументировать каждый шаг каждого обитателя планеты для будущих археологов или гостей из иных миров.

Снимки, даже сделанные с огромной дистанции, становятся потрясающе глубокими. Становятся бесконечно детализированными, а в обиход входит понятие «многомерного погружённого пикселя». Алекс не знает тонкостей, хоть Зерно и объяснял, что с помощью данной технологии и при использовании отражающих свойств предметов зуммеры научились «заглядывать за углы зданий и отдельные предметы». Вертя и расслаивая шоты, на их сленге именуемые гранулами.

Так появляются первые пиксельхантеры.

Сначала в роли ретроспективных полицейских, высматривающих на огромных панорамных снимках нечто мелкое, неброское, незаметное с первого взгляда. Но способное пролить свет на уже совершённое преступление. Затем к ним присоединяются частные детективы. С ростом просторов инфоспатиума доступ к тысячам фото и видеозаписей «случайных» улиц, зданий, людей и, в особенности, массовых мероприятий вообще перестаёт быть проблемой.

Затем к ловцам микроскопических точек примыкают сотни, а вскоре и тысячи любителей сунуть нос в многомерные гранулы, запечатлённые с самолёта, вышки, крыши, горной вершины или орбитального спутника – в общем, в любую картинку, имеющую задний план и детали, попавшие на него вовсе не по воле автора. Сунуть нос, приближая, снимая слои, подворачивая, моделируя и снова приближая, пока изображение не распадётся на цветные квадратики…

Общество впервые слышит о зуммерах в середине сороковых, когда Старый Свет захлёстывает волной шантажистских ультиматумов. Члены правительств, кинозвёзды, музыканты и иные публичные персоны пытаются было заткнуть брешь, но инфоспатиум уже входит в свой Золотой Век, и попытка остановить лавину похожа на ловлю блох пинцетом. В баскетбольном зале.

Чуть позже появляются фанатики. Психи, высматривающие в гранулах доказательства визита и присутствия инопланетян, неосторожных призраков, таинственные надписи и знаки, следы мирового заговора и прочую чушь. За ними приходят профессиональные охотники за головами, отфильтровавшие любителей, утвердившие профессию и посвятившие себя не только зуммингу, но и созданию всё более совершенных инструментов и программ.

Тощий, угловатый и неказистый, лишённый великанской силы и великанского же интеллекта Лёня Куликов вписывается в ловлю компромата, словно для неё рождён…

Чаще всего объектом исследований Зерна становятся гранулы с беспилотников, особенно ценятся снимки с больших празднований. Так однажды парнишка даже помогает раскрыть убийство, обнаружив необходимые свидетельства на фото с празднования Дня Посада. После этого он ещё дважды подкидывает полиции «весёлые картинки» с ограблений и угонов, случайно попавшие в объективы уличных камер наблюдения и банкоматов.

Однако главной статьёй дохода остаётся жареха, которую Зерно продаёт медиаканалам всемирного, но чаще – российского, спатиума. Снимки заголившихся знаменитостей, случаи употребления запрещённых препаратов и сомнительные переговоры политиков.

Алекс считает, что работа друга попахивает. А ещё она непредсказуема.

Если мимам с относительной регулярностью подкидывают крупные заказы, то зуммеры похожи на ловцов разнокалиберного жемчуга. Причём в мутной воде, где и раковин-то почти не осталось. Тот же Лёня может два месяца сидеть на голодном подсосе, а может продать любопытную информацию и тридцать дней не работать совсем.

Как-то раз он срубает немало налички, изучив гранулы с порнографического фотосета о липовом изнасиловании парочки малолеток. Где снимает с расширенного от наркоты зрачка актрисы лица двоих VIP-зрителей – крупных чиновников из Казанского Посада, с интересом наблюдавших за постановкой.

А последний крупный куш удаётся сорвать в августе: изучая вертолётные снимки регаты на Обском море, Куликов обнаруживает любопытный фрагмент биографии одной из актрис интерактивных медиапьес. Молодой, ещё малоизвестной, но стремительно набирающей популярность. Восходящей звёздочки, как сказали бы редактора и финансисты Зерна. Тот находит её с двумя ассистентами-близнецами. Вполне себе бисексуальными и готовыми на инцест. На закрытой от посторонних взглядов палубе яхты, что стоит у Изумрудного пирса…

Бельмондо морщится.

Несмотря на то, что молодые люди дружат уже почти десять лет, они продолжают служить разным идеалам. Лёня Зерно занят тем, что выискивает следы чужих промахов. Будто такса в норе, он рыщет по каналам инфоспатиума, ликуя, когда кто-то из сильных мира сего облажался и подставился под вездесущие камеры.

Алекс Бельмондо доставляет сообщения одних людей другим, когда те сами не находят в себе сил сказать что-то важное: решительно порвать с невестой, сообщить о смерти близкого человека, зачитать извинения преступника семье убитого. Он не пашет на себя, его нанимают третьи лица.

Зерно же в понимании Бела – сущий паразит, который работает с лицами первыми, иногда перепродавая данные СМИ, иногда лично шантажируя участников перформанса…

Вот и сейчас Куликов что-то высматривает, сантиметр за сантиметром изучая панорамное фото шумного карнавально-религиозного шествия. Настенный слайд продолжает бубнить на координатах либерального канала. Студию оккупировал вальяжно-видный мужик, у которого цена подравнивания бороды выше, чем стоимость Лениного слайдекса «SamsuTel».

Алекс не успевает прочесть фамилию и должность щёголя в пиджаке, лишь ухватывает что-то про доктора философии. Тянется к журнальному столику, на котором по-прежнему громоздятся пустые коньячные бутылки и остатки соков. Подхватив до обидного лёгкий пакет, Бель жадно допивает остатки яблочного.

– Яйца остались, – не отрываясь от трудового процесса, сообщает ему Зерно. – Захочешь жрать, готовь сам.

– Прекрасно, – соглашается Алекс.

Он всё ещё хочет пить, и даже подумывает о том, чтобы…

– Опохмела нет, хех, – будто прочитав его мысли, добавляет Лёня. – Если пойдёшь за пивом, купи пиццу или лапши.

– Я и не думал похмеляться, – пожимая плечами, легко врёт ему Бельмондо. – И вообще, я вчера не столько выпил, сколько устал.

– Ага, хех…

Слайдекс продолжает разговаривать с комнатой на два голоса – ведущего, плечо и левый бок которого едва заметны в кадре, и бородатого пижона от философии.

– Одной из основных проблем человеческого общества, – с видом знатока рассуждает Пиджак, – разумеется, исключительно с точки зрения государственности… на сегодняшний день стало владение цифровой телепатией. Под этим понятием я подразумеваю способность мгновенного обмена сообщениями. Поймите, государство, сколь бы сильным оно ни было, не способно всецело контролировать инфоспатиум в том виде, в каком сеть существует сегодня. – Он забрасывает ногу на ногу, чтобы зрителям стали видны модные лакированные ботинки. – А это значит, что любые протестные движения, даже без анализа сил, стоящих за ними, имеют возможность мгновенно координировать свои действия, на несколько ходов опережая инертную федеральную машину по контролю и предвосхищению…

– Вы хотите сказать, что государство заведомо проиграло? – ведущий подаётся вперёд, словно почуяв слабину собеседника.

Алекс краем уха прислушивается к передаче, безрезультатно перетрясая пакеты с соком. Незаметно, стараясь не привлечь лишнего внимания хозяина квартиры, встряхивает пустые бутылки из-под коньяка, не обнаружив и глоточка. Под столиком обнаруживается саквояж, но там тоже лишь рабочие инструменты.

– Ещё нет! – Пиджак на экране смеётся искренне, но с воспитанной сдержанностью. – Конечно, система всегда пытается переломить ход игры в свою пользу. Использует, как в стародавние времена, разветвлённую сеть агентов и соглядатаев, способных сразу слить информацию наверх. Но эффективность такого механизма легко переоценить – анархические организации рьяно следят за чистотой рядов, безжалостно вычисляя стукачей, способных раскрыть их планы.

Бельмондо откидывается на спинку дивана, изучая бледно-жёлтый потолок. Он пытается привести мысли в порядок. Но в прокуренной духоте, да ещё и под аккомпанемент монотонного интервью ему это не удаётся. Парень вновь скашивает взгляд на экран.

– Сторонники диктата, в том числе, ваши коллеги от философии, имеют мнение, – издали заходит ведущий, барабаня пальцами по подлокотнику кресла, – что выходом из ситуации стал бы тотальный контроль над руспатиумом и умами граждан. Искоренение на корню сил, способных взбудоражить общество и призвать людей на баррикады. Можете прокомментировать?

– Такое мы уже проходили, – с готовностью отвечает Борода. – И в двадцатых-тридцатых годах нашего столетия, и после Питерских Волнений 52-го года. К чему это привело? Ни к чему. Если рассматривать государство, как живой организм, то правительство – это мозг. Силы, нацеленные на экстренную и объективную чистку системы – это его скрытые иммунные механизмы. Мозг не может приказать иммунной системе игнорировать болезнь, если таковая существует…

Руки Зерна, плавающие в воздухе перед тремя мониторами, замирают. Он вздыхает. Сворачивает рабочую программу, выключает музыку, стягивает наушники и полумаску.

Под ней обнаруживается лицо худое и узкое настолько, что напоминает звериную мордочку. Больше всего – крысиную. Светлые, с чуть заметным золотым отливом волосы Куликов носит совершенно немодным способом, заплетая в три жидкие косички. Украшениями не злоупотребляет, и лишь вшитые в виски серебряные полукольца напоминают о бурной экспериментаторской юности. В его правый глаз имплантирован окуляр Статуса «iiLook», незаменимый помощник в кропотливой работе высматривателя.

Несмотря на внешность, большинству женщин представляющуюся отталкивающей, Лёня умеет быть симпатичным и располагающим к себе. Когда захочет. Вот только хочет он редко.

– Ладно, рассказывай, как прошло? – устало просит Куликов, откатывая рабочее кресло от подковообразного стола. Отстёгивает полуперчатки, аккуратно пристраивая рядом с маской, выбивает из пачки очередную сигарету. – А то вчера от тебя членораздельного рассказа было добиться сложно…

– Хорошо прошло, – честно сознаётся Алекс, немного пристыженный за вечерний срыв. – Слёзы, всепрощение, катарсис. Твой лучший друг был на высоте.

– Мой лучший друг, хех, – Лёня щёлкает зажигалкой и выпускает в центральный монитор струю голубоватого дыма, – высокомерный, самовлюблённый и хвастливый мудак.

– Он знает, – покорно признаёт Бельмондо, продолжая массировать виски.

Эффект, оказанный контрастным душем, начинает сходить на ноль. В кухне имеется аптечка, набитая необходимыми лекарствами, но у феромима нет сил, чтобы подняться и донести своё измученное тело до шкафчика. Панель продолжает бубнить – достаточно громко, чтобы было слышно во всей комнате, но недостаточно громко, чтобы мешать зуммеру наслаждаться фоновым инди-глэмом.

– Звучит крайне расистски, – говорит ведущий, комментируя последний ответ Пиджака. В его голосе нечто, напоминающее обиду. – Вы действительно считаете, что глобализация и размытие культур, под которыми мы все понимаем глубокую интеграцию иммигрантских социумов в российское общество, является государственной болезнью и с ней необходимо по-прежнему бороться?

Несколько мгновений бородатый изучает его, будто раздумывая, стоит ли вообще отвечать. Смотрит в камеру, и Алекс понимает, что этот человек давно привык к публичности и известности. Ведёт себя, как звезда на подиуме. Как сам Бельмондо, приступающий к доставке. Интересно, не становился ли бородатый мыслитель одним из клиентов Зерна?

– Вы меня неверно поняли, – гость студии мягко поправляет медиалиста-интервьюера и меняет позу, всем телом обмякая в кресле. – Вовсе даже наоборот. С начала века из бывших Узбекистана, Казахстана, Таджикистана, Киргизии и Китая в нашу страну, и Сибирь в частности, прибыли миллионы человек. Если в десятых годах 2/3 этого потока состояли из титульных русских, возвращавшихся на Родину, то уже в сороковых это больше напоминало массовое бегство из сопредельных феодальных республик. Но когда я говорю о диффузии нашего народа с соседними, если точнее – Среднеазиатскими, – то имею в виду не совсем болезнь в привычном понимании слова. Я имею в виду естественную мутацию русско-сибирского генокода. А ещё спасение!

Пижон подаётся вперёд, разом потеряв мягкость и нарочитую расслабленность, которые демонстрировал с явным удовольствием.

– Вспомните, как в 2027 году наша область… тогда ещё область и её столица, а не Посад… оказались на грани демографической катастрофы. Не нужно напоминать?

Он театрально изгибает бровь, а Алекс чувствует новый приступ головной боли.

Мим начинает машинально размышлять, каким именно коктейлем смог бы достучаться до мозга и нервной системы этого напыщенного хлыща. В изменённом состоянии сознания такое обычно происходит против его воли… Парень перебирает в памяти химические формулы и вытяжки, извлекаемые из личной коллекции клонированных желёз животных и земноводных. Множит переменные на психологический портрет, созданный за прошедшие минуты, пытается угадать психотип и расшифровать личность бородатого мужчины.

– О том, как поколение 90-х, к слову – прискорбно малочисленное, вступило в детородный возраст? – риторически вопрошает тот с экрана. – О том, как наш город едва не лишился статуса «миллионника»? О мерах господдержки иммигрантов, об усиленной интеграции новых социокультурных групп в существующую систему и последствиях этого внедрения?

Он разводит руки, приглашая признать его правоту.

– Так вот, когда я говорю о мутации, я говорю о ней исключительно в положительном аспекте. Именно мутации привели к появлению homo sapiens в том облике, в каком он шагнул в XXI век. Именно они приведут к появлению «человека без границ». А выстраивать кордоны, колотить заборы и препятствовать смешению генов – означает протестовать против натуральной мутации, являющейся залогом дальнейшего выживания всего нашего вида.

Медиалист чешет кончик носа указательным пальцем. Плавающие по студии камеры не передают этого жеста, но по позе, едва заметному в кадре локтю, посадке, наклону головы и началу движения Бельмондо с точностью его предугадывает.

– Мне кажется, что силы вроде «Сибирского братства» или «Жнецов» не разделят таковую точку зрения, – с сомнением и звенящими нотками опаски комментирует ведущий. Кажется, он изрядно смущён. – Ведь именно их вы подразумевали под силами экстренной иммунной защиты? Выходит, они сами являются атавизмом, препятствующим закономерным процессам?

– В какой-то степени, да, – важно кивает философ в дорогом пиджаке. – И на ход этой реакции не повлиять. Никаким силовым воздействием. Должно пройти немало лет… и я имею в виду не десятки, а, возможно, сотни… чтобы процессы слияния и естественной селекции прижились в российском организме и перестали восприниматься, как…

Алекс закрывает глаза и пробует абстрагироваться от происходящего на изогнутом экране.

– Ленька, выключи эту хрень, а? Башка сейчас треснет…

– Хрень?

Зерно хмыкает, и мим понимает, что его друг уже несколько минут с интересом наблюдает за интервью. Тем не менее, проводит пальцем по сенсорной панели в столешнице, и звук исчезает.

– А тебя что, такие вопросы не волнуют?

Он выпускает в воздух струю дыма.

– С чего бы меня это касалось?

Разговор нужен Алексу, чтобы не молчать.

– Ты или идиот, или удачно прикидываешься, – Зерно усмехается. – Весь Посад гудит уже полгода. С самой весны. На стенах места нет от логотипов этих молодчиков. Серпы, автоматы. Каждую ночь на фонарном столбе то в одной, то в другой слободе находят подвешенного за рёбра таджика.

– Так было всегда, – отвечает Бель.

– О, нет! – с неожиданным жаром реагирует Лёня. Выбирается из кресла, прохаживаясь по комнате и оставляя за собой дымный след. – Что-то назревает, дружище…

Походка у Куликова – сущий смех. Делая каждый новый шаг, он словно боится до конца опустить вес на пятку, заметно привставая на носочек и чуть подкидывая всего себя вверх. От этого кажется, что тело зуммера построено на разбалансированной системе весьма нервных пружинок.

– Нелепая паранойя… – Алекс собирается с силами для решающего рывка на кухню.

– Вовсе нет, – спокойно парирует Зерно, вставая между другом и экраном на стене. – Слышал про Стену?

– Чего? – Бельмондо даже приоткрывает один глаз. – Какую стену?

– Скины баррикадируют улицы, – говорит Куликов. Кажется, он даже расстроен тем фактом, что феромим не в курсе заданной темы. – Говорят, они хотят взять Марусинскую слободу в кольцо заборов. Затыкают не только переулки и объезды, но даже проспекты блокируют. Рельсы снимают. Словно, хех, превращают район в анклав или закрытое гетто. Полиция каждое утро разбирает постройки, но через день всё повторяется. Сами чурки уже смирились. Даже не протестуют. Стена, тем временем, кое-где достигает высоты четырёх этажей, чтоб ты знал. Причём местами она выстроена из прочнейшего бетона, да. Не знаю, где бритые находят мощную технику, но это правда – я сам видел на рабочих гранулах. Ломать такие фрагменты стен Посаднику не хватает ни ресурсов, ни времени…

– Меня это не касается, – честно сознаётся Алекс. – И тебя, кстати, тоже…

Его подмывает попросить у друга сигарету, чтобы таббабинолом смыть пакостный похмельный след. Но он сдерживается, всё ещё мечтая о таблетках в аптечке.

– Ты правда так считаешь? – Зерно прищуривается, отчего мелкие черты лица сморщиваются в крысиную морду. Не хватает только длинных усов, которыми паренёк мог бы озадаченно шевелить. – Послушай, Алекс…

Его голос становится твёрже, не давая Белу смежить тяжёлые веки.

– Не хочу тебя пугать, но… буквально позавчера, когда я возвращался домой, я их встретил. Говорят, теперь район под их контролем.

– Их? – Сознание ещё путается, не позволяя Алексу ухватить поданную мысль.

– Целая шайка, – с горечью признаёт пиксельхантер. – Теперь патрулируют ночные улицы. Вооружённые, как спецназ. Пока всё мирно, но надолго ли? Они остановили меня.

– Тебя? – Зуммеру удаётся завладеть вниманием феромима, и тот подаётся вперёд, на время даже забыв о головной боли. – Серьёзно? У тебя же рязанская родословная на лице!

– В том-то и дело, – кивает Лёня, пожёвывая нижнюю губу. – Есть у них там один… Орктосом кличут.

– Что за странное имя?

– Так на Руси медведей называли.

– Скромно.

– Не ёрничай. Он лично меня опрашивал. Вызнавал, не хочу ли я сообщить о правонарушениях, совершённых мигрантами. Совершённых нерусями… – Паренёк замолкает, рассматривая погасшую сигарету. – Обещал лично разобраться, призывал выполнить гражданский долг. Еле отвязался.

– И? – против воли Алекс начинает испытывать тревогу.

– Просто… просто будь осторожен, – говорит Куликов. – Если эти парни заинтересуются тобой, ты вряд ли успеешь распылить свои феромоны и запрограммировать лицекрада на рожу коренного воронежца…

Зерно замолкает, и в комнате повисает напряжённая тишина. Бельмондо ощущает её, словно собеседник применил особый экстракт. Парень мнёт переносицу, призывая себя не выдумывать лишнего – в его состоянии это делать легче лёгкого…

За окном набирает силу солнечный осенний день. Видны массивные дома-муравейники и протянувшиеся меж ними сотни канатов, проводов и растяжек. Словно хаотичная решётка над тюремным двором, которой отгорожено небо и настоящая свобода. Скоро должен выпасть настоящий, а не двухдневный снег.

Алекс шумно втягивает воздух, пропитанный дымом. Его подташнивает, и не только после выпитого. Он неуверенно поднимается с дивана под пристальным взглядом друга.

– Обещаешь быть осторожнее? – не унимается Зерно.

– Обещаю, – второй раз за утро врёт ему Бель, лохматя ещё влажные волосы. – Ладно, Ленька, пора мне до дому собираться. Спасибо, что приютил…

– Не вопрос.

Зуммер пожимает плечами и возвращается на рабочее место. У него совсем нет друзей, нет подруги или старших родственников. Только бывшая и маленькая дочь, которую по решению суда можно навещать не чаще раза в месяц. Поэтому такие вот визиты мима – даже самые пьяные, – являются для Зерна неотъемлемой частью жизни.

– Кстати, – спохватывается тот. Придвигает к краю стола смартком, выглядящий музейным экспонатом, – у тебя тут тысяча пропущенных вызовов…

Бровь Алекса ползёт вверх. Театрально, как у бородатого эксперта в телешоу.

– Интересно…

Феромим подхватывает свой коммуникатор, сдвигает крышку и листает меню. Устройство выставлено в режим «меня нет на месте», но Куликов почти не обсчитался – в списке последних событий сразу двенадцать вызовов и семь сообщений. Бель читает, свободной рукой опираясь о спинку дивана.

– Что там? – как можно равнодушнее интересуется Зерно.

– Новый заказ, – с сомнением роняет Бель, не упоминая, что три из вызовов принадлежат его новой подружке. – Кажется, опять бхикшу…

– Ты ведь только что отработал! – Уже приготовившись надеть полумаску, Лёня замирает и с интересом косится на друга. – Откажешься?

– Конечно, откажусь, – бурчит Алекс, вдумчиво набирая ответ.

Любой, кто хоть раз прибегал к помощи «говорящих телеграмм» знает, что курьеры не работают подряд. Что им, словно бытовым приборам, нужна подзарядка. Несколько дней «на остыть», чтобы не перегореть раньше срока. А ещё время на создание персональных экстрактов, подбор одежды и пси-маркеров, медитацию и вникание в суть.

Однако человек, названивающий ему всю ночь, вышел на Бельмондо через профсоюз, а значит, совершенно точно предупреждён о таких нюансах. Предупреждён, но всё равно настойчив…

Сообщение с отказом уходит в недра инфоспатиума. Алекс уже чувствует во рту сладковатый вкус таблетки от головной боли и глоток ледяной воды. Он собирается отложить смартком на диван, чтобы наконец-то отправиться на кухню, но ответ приходит незамедлительно.

Устройство вздрагивает в его пальцах от вибрации, и Зерно с интересом улыбается.

– До кого-то туговато доходит? – гадает он.

Угадывает. Когда Алекс открывает поступившее сообщение, то видит, что заказчик настаивает на своём. Настаивает упорно. Предлагает тройную таксу. Профсоюз в деле, предельно мотивирован и вовсе не собирается терять положенные комиссионные. Заказ вынесен в высшие приоритеты и отмахнуться от него сейчас – означает потерять репутационные баллы.

– Твою мать, – подавленно бормочет Бельмондо. – Уже завтра утром… Брифинг через пять часов.

– Хорошие, видать, бабки? – с тоской уточняет Зерно, и друг устало кивает.

– Хорошие.

– Так чего киснешь?! Заработаешь себе на ещё одну бутылку коньяка, хех!

Зуммер тонко хихикает, снова становясь похожим на узкомордую крыску с серебряными подковами вокруг глаз, и Алекс качает головой:

– Уж точно, заработаю…

И отправляет подтверждение принятого заказа.

В этот момент он не может даже помыслить, что столь сладкое и гладкое задание завершится для него самым настоящим кошмаром…

[1] Отец (кит.)

[2] Годар близко (англ.)

ГЛАВА 3. Ас из асов

Пару кварталов до нужного места Алекс решает пройти пешком и отпускает машину.

Этому способствует погода – не по-ноябрьски солнечная, позволяющая расстегнуть пальто. Вероятно, совсем скоро ляжет снег, причём не «одноразовый», а настоящий, зимний и плотный. Но пока сибирская осень балует людишек, и мим считает, что игнорировать подобные подарки элементарно невежливо.

Вторая причина прогулки состоит в том, что Бельмондо ещё не окончательно отошёл от вчерашнего. Конечно, кофе и препараты помогли избавиться от интоксикации и сумбура. Но он до сих пор испытывает лёгкое душевное беспокойство, спровоцированное стрессом и слишком коротким сном.

Улицы слободы пронизаны повседневной суетой.

Стены высотных зданий сияют рекламой, прозрачный воздух прорезают чёрно-жёлтые шмели-соратобу. Алекс покидает зону, свободную от взлётов и посадок, выбираясь из-под абсорбэластоленовых парусов. Теперь над ним на легкомысленном ветру гудят металлизированные растяжки, тросы, канаты и провода, паутиной растянутые на высоте многих десятков метров. Посад похож на хрупкий морозный узор, первую льдинку на луже, способную треснуть при малейшем давлении каблука.

Несмотря на общее очарование, созданное расщедрившейся погодой, в урбаносфере витает что-то недоброе. Словно ещё не диагностированная болезнь, уже дающая знать о себе лёгким зудом и неосознанной тяжестью в мышцах. Это замечается во взглядах пешеходов, в нервозности водителей, в раздражительности продавцов и излишней поспешности уличных работников.

Двое таких чинят светофор на перекрёстке, непрерывно переругиваясь на таджикском и роняя инструменты. Девушка, неудачно припарковавшая машину, грубо спорит с хозяином пекарни. Мойщики окон магазина бранят менеджеров, вывешивающих в витринах сенсорные рекламные проспекты. Даже попрошайки, которых обычно пруд пруди в любом из районов, предпочитают сидеть молча, настороженно, будто бы готовые в любую секунду сорваться с места и скрыться в подворотнях.

А ещё Алекс замечает крепких бритых парней. Повсюду, даже в Кольцовской слободе, где жизнь издавна считается мирной и даже сонной. Парни демонстративно не носят головных уборов, сверкая полированными затылками; одетые в плотные ярко-красные куртки из наносинты, держатся поодаль, но с откровенным вызовом. По последней европейской моде все они носят характерные обтягивающие шоссы, правая пристежная штанина у которых алая, а левая – коричневая. В массивных выпирающих гульфиках, насколько известно Белу, молодчики прячут раскладные ножи, именуемые «скребками»…

Крепыши смотрят вслед идущему на север феромиму.

Косятся, переговариваются и презрительно комментируют, несмотря на то, что над цветастой медмой у Алекса видны только глаза, не такие уж и раскосые. Бель убеждается, что запас времени у него ещё есть, а потому переходит на другую сторону улицы, едва впереди появляется новая шайка бритоголовых.

Всё это напоминает ему кадры из старых фильмов про банды, например, Бруклина – вокруг парней в разноцветных штанинах образуются островки отчуждения, куда не спешит вступить ни один прохожий. Вот только в 60-х годах прошлого века на городских улицах не было такой толчеи, а потому присутствие «колготок» особенно привлекает внимание.

Бельмондо становится неуютно. Даже несмотря на наличие полицейских патрулей, яркую звуковую рекламу и насыщенность солнечного утра. Он поднимает глаза к небу, почти не подмечая раздражения, с которым разглядывает паутину перемычек, коммуникационных линий и кабелей – архаических остатков века проводных технологий, до сих пор накрывающих проспекты. Дома вокруг него сдвигаются, словно склоны оживших скал.

Парень не должен быть здесь. Он должен отсыпаться после позавчерашнего задания, получать полноценный отдых, подзарядку и покой. От которых за прошедшие сутки если и успел урвать, то сущие крохи…

Вчера, ещё не до конца придя в себя, ему пришлось отправиться на брифинг. Мысленно возблагодарив Зерно за то, что не позволил другу опохмелиться. И удержавшись, чтобы не сделать этого на месте встречи с заказчиком.

А ведь соблазн был весьма велик – встречу феромиму назначили в VIP-кабинке фешенебельного ресторана «Афанасий Расстегаев». Лаковые деревянные стены, бронзовые светильники, бархатная обивка стульев и вышколенные официанты так и молили заказать «пятьдесят холодненькой».

Алекс вспоминает, как удержался даже от бокала пива, и хвалит себя за железную волю…

Задачу ставила пожилая женщина – статная и породистая, под стать выбранному для встречи заведению. Одетая в глухое корсетное платье с интерактивным принтом: по бежевым рукавам рассыпались тонкие журавли, перелетавшие на плечи, едва ткань касалась столешницы. Чуть раскосые глаза, выдававшие родственные Белу генетические примеси, эффектно усиливали её увядающую красоту. При одном виде заказчицы обе руки курьера потянулись к ушам, чтобы приветствовать собеседницу предельно вежливым жестом.

Несмотря на подступающую старость, она была воистину величественна, а её мимолётное прикосновение к мочке уха отличалось особой грацией. Говорила барыня тоном человека, привыкшего отдавать распоряжения, а не долги. В её присутствии Алекс сначала почувствовал себя крайне неуютно. Обнажённым. Усугубляло ситуацию и то, что строгая мадам так и не соизволила представиться…

Первым делом феромим попытался вежливо отказаться. Даже предполагая, что это может быть трактовано, как способ набить цену. Ссылался на нехватку времени для разработки зелий, предлагал других, чуть менее талантливых коллег.

Однако заказчица, судя по всему, уже не раз прибегала к услугам «пахучек». И сразу выдала Белу полную генокарту клиента и даже номенклатуры химических компонентов для создания необходимых экстрактов.

Поэтому спустя всего несколько минут парень ощутил лёгкость и уверенность в своих силах – так всегда бывает рядом с людьми, умеющими держать ситуацию под контролем. А ещё женщина настолько располагала к себе, что мима охватило непроизвольное желание показаться в её глазах умелым… нет, не так! – лучшим среди умелых. Будто бы ему стало очень важно во что бы то ни стало доказать аристократке, что он способен справиться с заданием любой сложности. Чтобы богачка не только щедро оплатила работу, но и гордилась его достижениями…

В итоге, Алекс, конечно же, сдался.

И, несмотря на духоту, царившую в уютном кабинете, даже смог с аппетитом поесть. Пусть не самых отборных деликатесов, которыми славилась ресторация, но очень и очень вкусно. Женщина, милостиво уведомившая, что на этот вечер в заведении на имя феромима открыт безлимитный счёт, лишь отщипнула от пирожного, остальное время налегая на острый монгольский чай.

Наблюдая, с какой сдержанной жадностью «говорящая телеграмма» набросился на еду, она медленно обмахивалась тонким планшетом. Именно с него в вирт-кабинет самого Бельмондо и была переброшена вся нужная информация.

Клиентом, как Бель и сказал Куликову чуть ранее, на этот раз снова оказался бхикшу. Не самый обычный, нужно заметить – Святослав Григорьевич Дубинин, генеральный директор Ново-Николаевской корпорации «Вектор-Эпсилон». Разглядывая знакомое лицо мужчины на собственном планшете, Алекс почти не удивился, узнав в нём седобородого дядьку из рекламы лекарственных препаратов. Того самого щелкуна пальцами, обещавшего жителям Посада второй шанс.

В роликах и снимках, предоставленных заказчицей, Дубинин выглядел вовсе не так моложаво и холено, как в рекламе. Настолько, что Бельмондо даже поинтересовался у собеседницы физическим здоровьем будущего клиента. В ответ получив вполне информативную выдержку из медицинской карты, сообщившую миму, что всё в порядке. О том, что гнетёт и подтачивает дух Святослава Григорьевича – а такие вещи Алекс умел читать по лицам, – парень предпочёл не спрашивать…

Сам разговор, кстати, вышел весьма кратким – разгромив сомнения и уведомив курьера о задачах, переслав досье, вручив набор пси-маркеров и напомнив о срочности заказа, безымянная женщина сразу удалилась, торопясь покинуть жаркое помещение. Алекс её за это вовсе не винил. И если бы не чудесный расстегай, к которому он едва приступил, тут же поспешил бы следом…

Изучая досье, Бельмондо почти не удивился.

Такие люди, как Дубинин, становились его клиентами чаще иных, для большинства оставаясь лишь лицом с баннера. А вот сама корпорация внимание привлекала – в отличие от прошлой фирмы, эта имела куда большие шансы вступить в мировую игру и вскоре пополнить ряды самых настоящих Транснациональных Статусов. Алекс, считавший себя патриотом родного Посада, даже испытал прилив гордости.

Как обычно, передача «телеграммы» сопровождалась строжайшей секретностью. Эффект доставки достигался, в том числе, и внезапностью, а потому в её детали была посвящена лишь горстка приближённых сотрудников и родственников. Кстати, сумму, ещё утром заявленную профсоюзом, женщина действительно подтвердила. Как и предоплату, уже поступившую на счёт Алекса…

Покончив с трапезой, Бель беззастенчиво заказал ещё одну порцию с собой, и только после этого покинул душный кабинет. Даже в такси, катившем на одну из его квартир, не переставая штудировать данные о клиенте. Дома, закинувшись нейростимами, он до четырёх утра корпел над созданием нужных экстрактов. Вымотавшись, не выспавшись, но всё же создав необходимые составы.

Он сделал это, потому что остаётся лучшим.

Именно по этой причине к нему и обращаются самые зажиточные из всех толстосумов Посада…

Впрочем, последние штрихи парень добавляет уже ранним утром, попивая обжигающий кофе. В частности, вносит в экстракт щедрый след эндорфиновых провокаторов – самый сладкий и ударный из универсальных компонентов.

Три-Поллитры, первый и самый мудрый из учителей Бельмондо, как-то говаривал:

– Ты, мальчишка, можешь ошибиться в расшифровке генокарты. Можешь выбрать недопустимый компонент, который вышибет клиента из транса. Можешь переборщить с правильным. – В этом месте нравоучения он машинально почёсывал имплантат посреди лица, где у нормальных людей располагается нос. – Но никогда… Слышишь? Никогда! Никогда не жалей эндорфинчиковых магнитов. Это, мальчишка, как специя для дрянных поваров. Ты можешь отвратительно пережарить мясо, но под приправами его сметут, да ещё и добавки попросят! Эндорфин усилит грусть клиента. Стократно усилит его радость и восторг. Но главное, мальчишка, он даст клиенту чувство удовлетворения от процесса доставки. Какой бы она, по воле судьбы, не оказалась…

Молодой мим запечатывает колбы с новорождёнными экстрактами Святослава Дубинина и улыбается воспоминаниям…

В этот раз роль достаётся женская, но Алексу не привыкать. Куда худшим обстоятельством представляется мерзотность поставленной задачи. Но и через подобное Бельмондо проходил уже не единожды. Воля заказчика – закон для феромонного лицедея. Нарушишь его, позволив собственным моральным принципам вмешаться в процесс, дашь слабину или сунешь заказ под линзу этической оценки – попрощаешься с работой и репутацией. А это в современном мире подчас ценится куда выше денег…

Бельмондо учит текст послания. Учит наизусть, хоть и уверен, что его придётся читать с листа, чтобы не сбить эмоциональный настрой. Заверения безымянной женщины в том, что все юридические тонкости соблюдены и курьер избегает малейшей ответственности, звучат на задворках его сознания, но греют не лучше снежного комка за шиворотом. Барыня уверена, что откопанное адвокатами обязано увидеть свет. Даже по прошествии стольких лет. В назидание. В честь памяти…

Алексу наплевать.

Точнее, он убеждает себя, что ему наплевать.

Его задачей становится выполнить работу. Качественно, без накладок, быстро и легко. Так, чтобы на счету с заветной суммой появилась бонусная надбавка…

Феромим приближается к кварталу корпорации «ВеЭп». Офисные здания и лабораторные корпуса «Вектора» раскинулись на площади целого микрорайона. Повсюду системы наблюдения, сканеры, камеры, вооружённая охрана и блокпосты, через которые не проскочит и мышь. Логотипы – голографические и материальные, изготовленные из пластика и стекла. И, конечно же, реклама на медиабаннерах. Всё с тем же актёром в главной роли.

Алекса встречают на внешнем периметре. Осматривают, сверяют внешность, подтверждают права доступа. Пройдя сканирование, он попадает в уютный дворик, заполненный крохотными электромобилями. Один из них везёт его по территории – за рулём молчаливый безопасник. Не вооружённый до зубов громила в экзоскелете и броне, а молодой приятный мужчина в форменной куртке и кепке с эмблемой корпорации.

Машинка выворачивает на внутреннюю улочку квартала, втискиваясь в поток себе подобных. Водитель молчит, что полностью устраивает мима. Над головой нависают офисные небоскрёбы «Вектора». Повторяя курс дыхательной гимнастики, Бель настраивается на предстоящую работу.

Его высаживают возле самого высокого и эффектного здания, снаружи напоминающего старинный стеклянный шприц. Не попрощавшись, охранник разворачивает электромобиль и укатывает к границе. Бросив последний взгляд на сверкающие стены башни, Алекс входит внутрь.

Здесь его ожидает ещё одна проверка.

Убедившись, что с документами всё в порядке, безопасники запрашивают данные профсоюза. Как обычно, они с недоверием относятся к визитёрам, не открывающим истинных фамилий. Но вслух роптать не смеют – с документами всё в порядке, специальные люди надёжно хранят информацию о подлинной личности Бельмондо и в крайнем случае предоставят её по специальному запросу.

Саквояж с инструментарием феромима проходит ещё один досмотр. Он сам – тоже. Сканирование сетчатки, пальцев, ладони, капиллярной карты, тела, экспресс-анализ на опасные заболевания и имплантированное оружие. Далее следуют проверки одежды и обуви. Изучение кольца с ящерицей – единственного украшения, носимого Алексом.

После проведения ревизии его приглашают в холл. В нём всё обставлено со вкусом, но без лишней помпы, данное помещение нечасто встречает гостей извне. Из-за стойки улыбаются однотипные секретари, каковых парень повидал не одну сотню. Он получает электронный ключ, но в лифт его всё равно сопровождают. Причём бредущий следом крепыш держится так, словно «пахучка» способен в любой момент отрастить полуметровые когти и наброситься на него с диким рёвом…

На этот раз Бельмондо работает на тридцать первом этаже. В качестве гримёрки ему выделяют малый конференц-зал. Огромное окно смотрит на юго-запад Посада, но наслаждаться видом времени нет. Чем быстрее мим покончит с этим не самым приятным заказом, тем будет лучше.

– Камеры отключены? – спрашивает он охранника.

Тот молча кивает.

– Если вы ведёте запись, мои боссы засудят вашу корпорацию, как паршивую лавку по продаже жареной лапши, – зачем-то напоминает Бель, ощущая себя не в своей тарелке. Он подавлен и излишне нервозен. – Системы кондиционирования, блокировка входящих звонков и видео-вызовов?

Страж порядка корпорации снова кивает, подтверждая: всё сделано, как и просил Алекс. Вставать между богачами и их причудами не рискнёт ни один подчинённый «Вектор-Эпсилона». Удовлетворившись скупым жестом, Бель собирается закрыть дверь перед носом мужчины. Тот хмурится, но отступает.

– Десять минут, – бросает парень в уменьшающуюся щель.

Раскрыв саквояж, он начинает выкладывать инструменты. Расправляет рабочую одежду, старательно продезинфицированную в его домашней камере. Сбрасывает свитер и застёгивает на груди небольшие силиконовые накладки.

Бесформенная прозрачная куртка утянута, сегодня по ней рассыпан электронный рисунок, превращающий её в элегантную васильковую блузку. Лёгкий платок-галстук скрывает кадык. Широкие штаны песочного цвета и синие туфли на пробковой подошве завершают образ. Всё, как на выданных родственниками фото. И пусть в таком костюме приятнее гулять по пляжам Лазурного берега, а не расхаживать по осенней Сибири, этот образ выбран, как наиболее меткий.

Пси-маркера на этот раз всего два – подвеска на грудь, выполненная в виде перламутровой бабочки в золотистой оправе. И простенькая заколка. Пока отложив её в сторону, Бельмондо зачёсывает волосы и натягивает русый парик. Подходит к окну, в котором видит своё отражение, и придирчиво проверяет облик. Цепляет заколку и надевает лицекрада.

По лицу скользят чужие черты, усиленные цифровой косметикой, и теперь из стекла на мима смотрит вполне миловидная, хоть и излишне угловатая девушка. Чуть более старомодно, чем нынче принято, одетая, но всё равно очень симпатичная…

Алекс вынимает из саквояжа инъектор, заряженный ингибитором Стрельникова. Собравшись с духом, вкалывает препарат в шею, стараясь не застонать от боли и головокружения. Частое применение «гильотины» ещё аукнется ему тошнотой и двухнедельной гипосомией[1], но поделать он ничего не может. Значит, будет терпеть.

По полированному столу конференц-зала рассыпаны проекции фотографий и роликов. На них молодая девушка, на которую теперь неотличимо похож Бель, бегает по каменистому берегу моря, скачет на великолепном белом коне и вместе с подружками строит фотографу смешные рожицы на фоне латинянского фонтана Треви.

Алекс впитывает её. Запоминает. Включается. Перенимает манеру говорить, чуть поджимая уголок рта, поводить плечом во время вопросов, пощёлкивать ногтем по ногтю и теребить подвеску.

Фитилём на этот раз послужит веер – простенький бумажный, с каркасом из искусственного бамбука, без рисунка, но изящный и широкий. На эту идею его подтолкнула родственница Дубинина, снизошедшая раздобыть всего-навсего два ничтожных маркера.

Ещё раз перепроверив подготовленные к операции капсулы, Алекс вскрывает колбу с базовым экстрактом, щедро опыляя веер. Закончив, складывает его и до времени прячет в герметичный полиэтиленовый чехол. Остальные составы наносятся на шею, парик, рукава «блузки» и шейный платок.

Подобрав со стола записку, содержимое которой вызывает в нём неуместный сейчас гнев, Бель ещё раз осматривает себя со стороны и обнаруживает, что полностью готов. Открыв дверь, он шагает к охраннику… и останавливается, будто вкопанный.

– Ещё один досмотр, господин Бельмондо, – сухо сообщает ему старший из трёх мужчин, поджидающих в коридоре. Поднимает руку, словно допотопный регулировщик на оживлённом перекрёстке. – Мы надеемся на ваше понимание, но обстоятельства требуют повышенных мер безопасности.

– Какого чёрта?! – шипит сбитый с толку Алекс. – Я прошёл все необходимые… Вы крадёте бесценное время!

– Так нужно, господин Бельмондо, – как заведённый, без каких-либо интонаций повторяет мужчина.

Двое его спутников ощупывают тело феромима объективами портативных сканеров. Они морщатся, уже попав под действие чужих экстрактов, но терпят. Крайний слева брит наголо, и Бель не удивится, если узнает, что в свободное от работы время тот меняет серый корсетный пиджак на алую гоночную куртку и разноцветные шоссы…

– Надеемся на ваше понимание.

– В задницу себе понимание затолкайте! – почти рычит Бель, но прорываться силой не рискует. Добавляет чуть спокойнее, но с неприкрытой злостью: – Вся ответственность за срыв заказа ляжет на вас, парни…

– Мы это осознаём, – смиренно кивает старший.

Осмотр занимает почти сорок секунд, и Алекс готов выть. Убедившись, что со шпионскими играми покончено, он едва ли не бежит по коридору, сопровождаемый по пятам всё той же троицей. Высокие пробковые туфли ежесекундно норовят слететь.

– Этот кабинет? – спрашивает он, переводя дыхание.

Ему кивают.

– Приёмная пуста?

Ему снова кивают.

– Тогда идите в жопу… – бросает он негромко, но веско.

Входит и оставляет напрягшихся мордоворотов снаружи.

[1] Снижение обоняния.

ГЛАВА 3. Ас из асов (часть 2)

Стягивает с веера чехол, разворачивает силиценовый листок пожухлой записки. Восстановив дыхание и сердечный ритм, тянет на себя тяжёлую золотистую створку с логотипом корпорации, и входит в кабинет клиента.

Тот бесхитростно шикарен – просторен, элегантен, наполнен предметами искусства и больше подходит щедрому коллекционеру, нежели руководителю фармацевтической фирмы. На стенах дюжина классических пейзажей под стеклопанелями, причём Алекс предполагает, что это оригиналы. В бронированных выставочных стендах разместилось множество старинных православных икон и глиняных табличек с клинописью. В угловом аквариуме живёт самый настоящий, пусть и не очень крупный осьминог.

Хозяин кабинета – прирождённый бхикшу, это заметно и по развороту плеч, и по осанке, и по непокорной челюсти, чуть выдвинутой вперёд. Несмотря на утомлённый вид, он выглядит строго и стильно. Не Ускользающий, что мимолётно удивляет Бела, ожидавшего лицезреть очередную культю или инвалидное кресло.

На этот раз клиент к нему лицом. Сидит за глянцевым рабочим столом, что-то подписывая в электронных документах. Делает небрежный жест, приглашая проходить, но головы не поднимает. Интересно, о чём его предупредили?

Плавным движением раскрывая веер и пряча за ним нижнюю часть лица, Алекс идёт к столу и замирает в паре шагов от Святослава Григорьевича. За спиной бхикшу раскинулся многоэтажный Ново-Николаевск, столь же могучий и щедрый, сколь двуличный и коварный.

Таймер в голове Алекса сообщает, что мим выбивается из графика. Наклоняясь вперёд, он начинает обмахивать себя веером, внимательно изучая реакцию клиента. Тот вздрагивает, не отрываясь от работы, затем его ноздри раздуваются и рука с электронным пером зависает в воздухе.

– Вот значит, как решилось… – густым приятным голосом произносит господин Дубинин, наконец-то поднимая серо-стальные глаза. В них видны полопавшиеся капилляры. И эта болезненность в сочетании с должностью мужчины едва не сбивают Бела с толку. – Ну что ж, давай попробуем…

Он похож на лесоруба, занимавшегося своим делом добрые полвека. Но вдруг нашедшего в чаще ствол, справиться с которым представляется непростой задачей. Дубинин щурится, его мозг пробивает узнаванием, он вздрагивает от макушки до пят. Но берёт себя в руки, как и все прочие пытаясь наивно бороться с волшебной мощью экстрактов.

– Так или иначе, – говорит Святослав Григорьевич, – бегать я не желаю. Но, – он потирает слезящийся глаз, словно пытается изгнать мираж или сфокусировать зрение, – как минимум попробую пережить.

Его лицо искажается, нервная система даёт сбой и, наконец, капитулирует. Физические показатели тревожно ползут в зону риска, но пока Бельмондо контролирует ситуацию. Молчит и выжидает.

– Вот… Леночка… – вдруг произносит директор «Вектор-Эпсилона». – Возьми…

Его левая рука ложится на стол, и когда широкая кисть отдёргивается, под ней Алекс замечает крохотную фигурку. Маленькую костяную статуэтку, что-то вроде нэцкэ: несколько переплетённых хвостами обезьянок спиной к спине образуют трёхголовую шестилапую фигуру; один из её персонажей закрывает себе глаза, второй рот, а третий уши.

Алекс медлит. Что это? Взятка? Премия? Памятный сувенир? Профессиональный кодекс феромимов запрещает вступать в физический контакт с клиентом. Равно как и брать у них лично что бы то ни было…

Но Бель против воли тянется вперёд, едва не выполнив приказа.

– Взять! – чуть жёстче грохочет Дубинин, мотая головой. Такому голосу не перечат. Ему поклоняются, как божеству, и Бель подозревает, что в случае с бхикшу не обошлось без специальных голосовых имплантатов. – Кем бы ты ни был, я приказываю! – И добавляет чуть тише, заставив Алекса всего на долю секунды испытать к этому усталому человеку прилив непрошенной жалости: – Это важно…

Проклиная себя за слабость, феромим тянется вперёд.

Секунды катастрофически быстро ускользают, и если клиент продолжит бороться, упираться и настаивать, всё задание пойдёт насмарку. Это не понравится ни родственникам, ни оскорблённым охранникам снаружи. Поэтому парень быстро – той же рукой, в которой зажато письмо, – хватает фигурку и опускает в карман «блузки».

И сразу чувствует, что сиюминутная слабость прошла.

Он снова вспоминает текст «телеграммы» и готов продолжать…

В этот же момент Дубинин сдаётся под натиском экстракта. Его плечи обмякают, он откидывается на высокую спинку кресла. Пальцы подрагивают, по щеке катится слеза, теряясь в аккуратной седой бороде.

– Леночка? – бормочет он. – Как же так?..

– Дядя… – начинает Алекс и испытывает вспышку злости оттого, что голос дрогнул. – Дядя Слава… у нас мало времени, и я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушал…

Тот кивает. Смотрит на погибшую племянницу и не может отвести взгляда. Сердце мужчины начинает колотиться всё быстрее, но на губах мелькает улыбка «понимания сущего», характерная новорождённым, безумцам и познавшим дзен.

– Прежде чем мне уйти навсегда, – говорит Алекс утончённым голосом, умело подражая племяннице богача, – ты должен кое-что услышать. От меня лично, милый дядюшка…

Это будет нелегко. Но Бель знает, что справится. Как справлялся всегда.

Данные в линзе сообщают, что у Дубинина поднимается артериальное давление. С дыханием тоже нелады, но пока в пределах обозначенной профсоюзом нормы. Да и не может глава медицинской корпорации быть настолько больным! Они оба окунутся в огонь. Вот только на ком из них толще шкура, покажет лишь время – богачи вроде Святослава Григорьевича испытывали и не такое; а Алексу теперь придётся, и он в этом уверен, неделю не просыхать…

Подобные послания не проходят бесследно.

Собравшись с силами, Алекс приказывает состраданию убраться прочь; даёт внутреннему времени команду бежать с привычной скоростью, поднимает мятый листок и начинает читать. Его лицо теперь открыто, но обмахиваться веером парень не перестаёт. Новые волны экстрактов атакуют мужчину за столом, заставляя глаза стекленеть.

– Дядя Слава, – говорит «Леночка», позволяя голосу набирать необходимую силу. Подвёрнутая голова позволяет клиенту рассмотреть заколку в светлых волосах, – я почти не помню себя маленькой. Но цикл сеансов нейрогипноза позволил мне восстановить картину.

Время ускользает, и Алекс повышает темп. Впрочем, не особенно – он хочет вложить в слова собственные эмоции, отношение к таким, как бхикшу, всё своё негодование и жажду мести. Принимает любимую позу девушки, копируя её с непристойной точностью.

– Я вспомнила твои руки на моих бёдрах, – с вызовом бросает «Леночка» в лицо главе корпорации. Нервно щёлкает ногтем. – То, дядюшка, как ты трогаешь меня.

Лицо Дубинина каменеет. Тут же плывёт восковой маской, он мотает головой.

– Зачем ты так со мной? – шепчет мужчина, подавленный наваждением. – Это же неправда…

Алекс едва удерживается, чтобы не сымпровизировать.

Сейчас это неуместно. Более того – может навредить доставке, и тогда его по головке не погладят… Остаётся слушать лепет, читать с листа и не давать клиенту лишней инициативы. Как обычно.

– Как ты трогаешь меня там, где не должен, – говорит феромим, проклиная свою работу и благословляя моменты, подобные этому. Когда даже самые сильные и несокрушимые получают по заслугам, вкусив настоящих страданий. – Трогаешь грубо и бесстыдно…

Хозяин шикарного кабинета улыбается горько и печально. Он продолжает плакать, тыльной стороной широкой ладони размазывая прозрачные капли по лицу, но даже не пытается встать. Его губы шевелятся, рот то и дело приоткрывается, но до мима не долетает ни звука.

Медицинские показатели всё ещё неспокойны, и у Алекса мелькает тревожная мысль, что после сеанса клиенту придётся брать больничный отпуск. Впрочем, он наверняка найдёт себе местечко в одном из собственных лабораторно-врачебных корпусов. А потому Бельмондо продолжает – умело и сильно, как его учили:

– Это неправильно! – стонет «Леночка», мотая головой так, что медальон на груди раскачивается из стороны в сторону. Поджимает губу, хмурит брови: – Если это письмо у тебя, я ушла из этого мира, не в силах нести подобный груз. А ты, дядюшка остаёшься и будешь проклят. Проклят навеки!

Голос Алекса подбирается к самому пику, за которым последует финальный удар доставки. И мим, как бы неэтично это не звучало, даже испытывает от этого радость.

– Потому что если и есть преступления страшнее совершённого тобой, – феромонный лицедей одно за другим выплёвывает чугунные слова, – то я их не зна…

Дубинин обмякает в кресле. Разом, без предупреждений или сигналов тревоги в линзе курьера.

У Алекса разом подкашиваются ноги – с задержкой в миллисекунду датчики его простенького сканера диагностируют удар и остановку сердца. Личную Вселенную Бельмондо щедро заливают жидким азотом. Дыхание перехватывает, к горлу подступает тошнота.

– Помогите, – шепчет липовая Леночка, роняя записку. И уже чуть громче, собравшись с силами и рванувшись к клиенту: – Помогите!

Вопль парня летит по кабинету, бьёт в двери, уносится вдаль.

Задание провалено, но это сейчас волнует Алекса в последнюю очередь. Если Дубинин склеит ласты… если умрёт прямо перед «племянницей»… тот даже не знает, чем это чревато…

Подскакивает к окну, пытаясь распахнуть, но это невозможно. Бросается к мужчине, до предела откидывая спинку кресла назад. Хватает за холодное запястье, меряет пульс, но сканер в глазу уже сообщает – это бесполезно. Алекс едва начинает делать Святославу Григорьевичу непрямой массаж сердца, как тут в кабинет врываются охранники. Двое с пистолетами наголо, третий – самый старший, безоружен; он намётанным взглядом оценивает обстановку.

– Прочь! – кричит мужчина, одним прыжком оказывается возле директора корпорации и отшвыривает Бела в сторону. – Бригаду реанимации, срочно!

Безопасники прячут оружие. Один из них басисто бормочет, связавшись с внутренними службами. Второй – тот самый бритый, оттягивает мима ещё дальше от стола, что-то злобно шипит.

– Включите вентиляцию! – бормочет «Леночка», но его силой усаживают в гостевое кресло.

Удар кулака, меткий, быстрый и скрытный, обрушивается на солнечное сплетение Алекса, выбивая из лёгких остатки воздуха. Бритый бьёт ещё раз, украдкой, чтобы не заметил начальник, и только после этого отпускает воротник полиэтиленовой «блузки».

– Не шевелись, паскуда! – сквозь зубы приказывает он, отправляясь на помощь старшему.

Бельмондо и не помышляет шевелиться. Он задыхается.

Лицо парня краснеет, и несколько жгучих секунд феромиму кажется, что сейчас он отправится вслед за бхикшу. Как раб или прислужник, уложенный в одну гробницу с фараоном. Случившееся напоминает один из его ночных кошмаров – такой же липкий и вязкий, будто застарелый мёд.

– Матерь Божья, заступница наша, – бормочет второй охранник.

Через мгновение в просторном кабинете становится шумно и необычно людно.

Прибегают врачи – затянутая в голубые комбинезоны четвёрка, притащившая целую гору портативного медицинского оборудования. Охранники помогают расстегнуть на Дубинине дорогой пиджак и сорочку, после чего отходят в сторону, испепеляя мима тяжёлыми взглядами.

Реаниматологи переговариваются. Деловито, рвано, без лишней суеты и паники разворачивая оборудование. Ставят хозяину кабинета укол, ещё один, лепят на грудь пластинки дефибриллятора и дают первый разряд. После третьего старший врач стягивает на лицо светло-синюю медму, фиксируя время смерти.

Алекс икает и у него темнеет в глазах…

В себя он приходит спустя неопределённый отрезок времени.

Может быть, минут через десять. Может быть, через полчаса. Но когда сознание хоть отчасти проясняется, Бель обнаруживает в кабинете ещё больше людей. Теперь тут представители системы здравоохранения Посада. Тело Дубинина, до сих пор полулежащее в кресле, с головой укрыто простынёй. Вдоль стен и между стеклянных выставочных шкафов суетятся менеджеры в строгих костюмах. Все они то и дело ныряют в планшеты или тараторят по смарткомам, не переставая ни на секунду. Ещё тут полицейские – как обычные бригады срочного вызова, так и парочка в чёрном.

Бельмондо стонет, потирает гудящую грудь и незаметно прощупывает рёбра в поисках перелома. Помещение проветрили, но он всё ещё улавливает маслянистые хвосты экстрактов, распылённых до катастрофы. Алекс закрывает глаза и пытается восстановить трезвость мышления.

Он уже слышал о подобном. Никогда не придавал значения и не особенно верил, но слышал. От коллег. На профессиональных форумах. В пивнушках, где собирались мимы и химики. Сам он сталкивается с таким поворотом дела впервые, и это потрясает парня до глубины души. Он напуган и обессилен.

Бель точно знает, что юридическая защита профсоюза надёжно прикрывает его от негативных последствий случившегося. Он застрахован, а вся ответственность ляжет на заказчика – статную красивую женщину, родственницу Дубинина, кем бы она там покойному ни приходилась.

Однако, несмотря на рациональные доводы сознания, Алекс не может избавиться от ощущения, что совершил что-то страшное. Даже несмотря на то, что концы отдал вовсе не бхикшу с миллионными счетами в банке, а всего лишь ещё один жалкий насильник собственной племянницы…

К нему подходят следователи. Высокие, гладко выбритые, одетые в одинаковые чёрные пальто длиною в пол. В корсетных вставках прячутся броневые пластины. На груди поблёскивают бронзовые значки-жетоны. Настоящие, не голографические, увесистые, и оттого гнетущие своей материальностью и нарочитой грубостью.

Тот, что повыше ростом, носит на шее валик имплантированного биотерминала, выдающего в нём полицейского пенетратора-неохума. Он приветствует молодого курьера прикосновением к уху. Его коллега выглядит обычным человеком, но во взгляде мужчины сквозит такой мороз, что Алексу тут же хочется сознаться во всех смертных грехах…

– Вот, значит, как всё вышло? – говорит второй.

Он с интересом наклоняется вперёд и упирается руками в колени. Как взрослый, снизошедший до разговора с малышом.

– Детективы Устинов и Лютц, – негромко, но разборчиво представляется пенетратор, крутясь на одном месте и ведя съёмку места происшествия на глазной имплантат. – Отдел расследования особо важных преступлений, второе подразделение Следственного Бюро. Мы хотим задать вам несколько вопросов, господин Вэньхуа.

Алексей Вэньхуа по прозвищу Алекс Бельмондо лишь кивает, всё ещё потирая грудь.

– Мне понадобится адвокат?

– Мы уже известили ваш цех, они обещали содействие, а вам – всяческую поддержку. Но это не допрос, Алексей Фаневич…

– Можно – Фёдорович, – машинально поправляет тот.

– Хорошо, Алексей Фёдорович… – без раздумий уступает детектив. – Это простая беседа людей, с одинаковым пылом желающих разобраться в страшном недоразумении.

Бельмондо снова кивает.

Он всё ещё в дурацком парике, совершенно нелепом посреди творящегося хаоса. Лицекрад зажат в левой руке, но когда феромим успел снять устройство, он не помнит. Парень замечает, что один из рядовых полицейских находит под столом отброшенный им веер; бережно, будто важную улику, прячет его в вакуумный пакет. В такой же пакет отправляется записка, написанная племянницей Дубинина, с которой тот, должно быть, уже встретился на том свете…

– Расскажите, что здесь произошло, Алексей Фёдорович? – просит мима один из детективов. Тот самый, что наклонился к нему, всматриваясь в лицо. То ли Устинов, то ли Лютц, парень так и не сообразил, как их различать. – С самого начала, не торопясь. Кто и когда нанял вас, о чём просил. Постарайтесь не упускать деталей, ведь вы, «пахучки», относитесь к ним особенно трепетно?

Алекс открывает рот, но у него смешно клацают зубы, и он спешно закрывает его.

Лютц – Бель мысленно убеждает себя, что так зовут именно ближайшего к нему детектива, а не высокого пенетратора, – с пониманием кивает и ждёт, не спеша распрямляться. Глубоко вздохнув, Бельмондо начинает рассказывать.

Про встречу с родственницей Дубинина, ресторан и официанта, способного подтвердить историю. Про экстренный заказ и тройную таксу, про настойчивость профсоюза. Про мерзкое содержание девичьей записки. Про подготовку экстрактов на основе выданной генокарты. Про визит на территорию «Вектор-Эпсилона», про поездку в здание-шприц, про обыски и подготовку к работе.

Наконец, про исполнение заказа, привычное сопротивление клиента его магии, несомненную капитуляцию и сердечный приступ. Рассказывает подробно, сопровождая историю комментариями, способными пригодиться в суде. Упирает на контроль над ситуацией, на ответственность заказчика и прочую чушь…

Детектив Лютц искоса посматривает на коллегу; тот, не шевелясь, смотрит на сидящего перед полицейскими мима, записывая и сопоставляя в уме уже известные факты.

Завершив, Алекс словно заново просматривает последние восемнадцать часов своей жизни, пусть не очень гладко – урывками, яркими и наиболее важными фрагментами. Но всё равно начинает чувствовать себя чуть лучше. Словно застрявший в прошлом Бельмондо во время этой перемотки вернулся-таки в собственное тело и сознание, догнав текущие день и час.

Ассистенты передают Лютцу запечатанное в пластик письмо. Тот читает, держа в кончиках пальцев; затем столь же осторожно, будто засушенное насекомое, протягивает коллеге. На лицах детективов презрение и недоверие, помноженные на отвращение и злость.

– Данная информация имеет доказательства? – негромко спрашивает первый.

– Конечно, – пересохшими губами отвечает курьер.

Вопрос, разумеется, риторический – все трое знают, что юридическая служба профсоюза никогда не допустила бы родственников до найма феромима, не убедившись в достоверности послания. Это, между прочим, одна из основ их работы…

Теперь полицейские в длинных чёрных пальто молчат, и Бель предполагает, что оба снабжены скрытыми системами связи. Криминалисты, обшаривающие каждый сантиметр кабинета-музея, время от времени подносят им завёрнутые в полиэтилен предметы. Но Лютц и Устинов лишь едва заметно кивают, не проявляя особого интереса. Наконец они разрывают свой околотелепатический контакт, и Алекс снова чувствует на себе ледяной взгляд.

– Он был гадким человеком, не так ли, Алексей Фёдорович? – неожиданно спрашивает Лютц, а в глазах его царит настоящая январская Арктика. – Настолько, что вы были бы не против чуть усилить профессиональное давление. Самую малость, но чтобы ненароком избавить мир от такого гнуса?

Когда до Бела доходит смысл обвинения, у него снова перехватывает дыхание. Он мотает головой с такой яростью, что женский парик съезжает на бок.

– Нет! – стонет он. Порывается вскочить, но резкий жест копа удерживает его на месте. – Конечно, нет! Да как вам вообще такое могло в голову прийти! Творец, конечно же, нет! Я бы никогда и не…

Устинов поворачивается к нему, фиксируя эмоциональную реакцию на камеру в имплантате. Лютц же поднимает раскрытую ладонь ещё выше, призывая замолчать. Феромим мгновенно затыкается, словно выключенный автомат.

– Никаких обвинений, господин Вэньхуа, – миролюбиво поясняет Лютц и даже позволяет себе улыбку. Столь же настоящую, как нарисованный на скале въезд в тоннель. – Это обязательно будет в протоколе, но не является официальным обвинением. Считайте, что мне просто стало любопытно…

– Хорошо… – лепечет Бельмондо. – Теперь я могу идти?

Детективы обмениваются взглядами, само предназначение которых – быть замеченными со стороны. Взглядами, которые заставляют нервничать.

– Безусловно, – говорит Устинов. – Мы сейчас же займёмся проверкой сообщённых вами сведений.

– Вы ведь вовсе не арестованы, – вторит ему Лютц.

– Однако до окончательного изучения деталей просим не покидать пределов Посада, – добавляет высокий пенетратор, многозначительно поднимая указательный палец.

Лютц подаётся вперёд. Алекс не успевает рассмотреть жеста, но в руке полицейского появляется мягкий тёмно-серый браслет, который он отработанным движением застёгивает на левом запястье феромима.

– Это для вашей же безопасности, – отвечая на немой вопрос парня, комментирует Лютц.

– Ваши банковские счета берутся под специальный контроль расходов, – завершает обработку его коллега. – Оставайтесь на виду. Если вспомните что-то ещё, даже самый незначительный пустяк, свяжитесь с нашим отделом… виртуальная визитная карточка отправлена на ваши сетевые кабинеты.

– Конечно, – бормочет Бель, тяжело поднимаясь на затёкшие ноги. – И в мыслях не держал поездку за город…

На него смотрят с профессиональным пониманием и нарочитым доверием.

Деревянной походкой мим покидает людную комнату. Никем не провожаемый, идёт в конференц-зал, где торопливо и неловко переодевается, меняет обувь, оттирает от щеки и шеи густой след экстракта, и прячет инструменты в саквояж.

В коридорах полно народу – полицейские, медики, сотрудники «Вектора». На постороннего с разовым чип-ключом на груди не обращают ни малейшего внимания. Бельмондо заходит в лифт и спускается к выходу из башни-шприца. Он размышляет, что Устинов сказал «до окончательного изучения деталей», но на языке тела детектива Алекс отчётливо прочитал «до окончания расследования». И это парню совсем не нравится. Совершенно не нравится.

Алекс выходит на улицу, но поджидающего электромобиля не обнаруживает.

Пешком он достигает пропускного пункта на внешнем периметре, наконец-то вырываясь с территории корпорации. Струны растяжек над головой гудят органными нотами. Ноябрьское солнце уже не радует, а ветер становится пронизывающе-ледяным. Как взгляд Лютца, когда тот застёгивал на руке свидетеля браслет слежения. Мим вертит устройство на запястье, обнаружив, что снять его можно лишь при помощи специального полицейского оборудования.

Курьер бредёт по тротуару.

Ближайший щиток инфоспатиумного вызова такси разбит хулиганами, а каналы бесплатного доступа в сеть грозят таким шквалом рекламы, что берёт жуть. На стоянке тоже пусто. Бель вынимает световой пульт, посылая к небу пульсирующие сигналы, но сразу два жёлтых соратобу пролетают мимо, не обратив на потенциального клиента никакого внимания. Тогда он поудобнее перехватывает саквояж и спешно шагает к станции скоростной монорельсовой электрички, способной увезти его в домашнюю слободу.

Где-то вопит сирена.

По соседнему проспекту с гулом проносятся две пожарные машины.

Только сейчас, очнувшись от липкого оцепенения, Бельмондо замечает, что на улицах царит неуместное оживление. В кои-то веки пешеходы не утыкаются в планшеты и смарткомы, а спешат: их походки торопливы и нервозны. Вдали что-то ухает, словно в пустую жестяную цистерну бьют великанской палкой. Несколько раз, гулко, но отчётливо.

Торговец сырными лепёшками запечатывает лотки, его руки подрагивают.

– Что происходит? – спрашивает Алекс, поравнявшись с ларьком.

– Ты чего, парень, с другой планеты? – вопросом на вопрос отвечает немолодой щекастый продавец, утягивая тканевый тент. – Волнения в Посаде начались… и нешуточные…

Он добавляет ещё пару едких бранных слов, а у Бела чуть не заплетаются ноги.

– Какие волнения? – глупо уточняет мим, и тут же тушуется под неприязненным взглядом уличного повара. – Где?

– На юго-западе, тот берег, – раздражённо бросает ему мордатый, продолжая запирать отсеки с продуктами. С грохотом опускает рольставни и садится за руль колёсной кухни. – Включись уже в спатиум, умник!

Алекс на секунду замирает, борясь с искушением последовать совету недружелюбного торговца. Но затем его накрывает волной неприятных воспоминаний – ужасная записка из прошлого, змеиные глаза Дубинина, его обмякшее тело, подозрения детективов – и феромим понимает, что новости могут подождать. Даже самые неординарные.

А сейчас ему нужно отдохнуть. Может быть, отключить все коммуникационные линии и выспаться. Привести мысли в порядок, посоветоваться с Зерном и профсоюзными боссами. Проконсультироваться с адвокатом. Составить официальное обращение для проныр из СМИ, которые совершенно точно нагрянут уже этим вечером.

Но сначала – поспать.

Может быть, размышляет Алекс Бельмондо по фамилии Вэньхуа, тогда этот нелепый кошмар закончится или хотя бы сбавит обороты?