Аркиан Рождение Бури

Глава 1 Фрукты магия и хаос.

Глава 1 Фрукты магия и хаос.

— Это издевательство! — увесистый том по основам рун с глухим стуком впечатался в стену, выбив из штукатурки облачко меловой пыли. Книга замерла на миг, словно раздумывая, затем рухнула на пол, распугав солнечных зайчиков, игравших на потертом дубовом паркете.

— Нет, это просто свинство!

Вслед за рунами в ту же стену полетел и справочник степных растений, рассыпав по полу засушенные листья шалфея и полыни. Горьковато-пряный аромат смешался с запахом старой бумаги и воска от оплывших свечей на массивном столе. Высокий худой парень, одетый в темные брюки и свободную рубашку, развалившись на своей кровати, укрытой грубым шерстяным пледом, привычно слегка наклонил голову, пропустив над собой книгу. Та прошла в опасной близости, пошевелив коротко остриженные пепельные волосы и перелистнув страницу пухлого томика, лежащего на коленях. Неодобрительно взглянув на источник шума своими холодными, как горный лед, глазами, парень перелистнул страницу обратно и прижал ее длинным пальцем.

В центре комнаты, раздувая ноздри, неистовствовала маленькая черноволосая буря. Воздух вокруг девушки потрескивал и искрился синеватыми зарницами. По длинным прядям пробегали настоящие молнии. В комнате явно пахло озоном, словно после грозы, перебивая запах книг и трав.

— Да успокойся ты, наоборот, интересно, — раздался спокойный мелодичный голосок, звенящий, как колокольчик. Резко развернувшись в его сторону, она обвиняющим перстом указывая на фигуристую девушку, забравшуюся на кровать расположенную у противоположной стены, поджав ноги и с абсолютно философским видом подпиливающую острые коготки на чуть пухлой руке. Солнечный свет из высокого окна окутывал ее пшеничные волосы золотистым ореолом.

— Тебе-то что, — раздался горестный вопль, — что в степной глуши, что в лаборатории возиться со своими растениями ненаглядными. Скоро мхом зарастешь, как профессор Тилль. А я что там буду делать? Я не колдунья, я боевой маг! Мух я там бить буду молниями? Или червей поджаривать?

Девушка в гневе затопала ногами, каблуки студенческих туфель застучали по дереву, как барабанная дробь. Словно ребенок, которому не досталась конфета, ухмыльнулся Димитр, глядя на магичку.

— Успокойся, Марго, — неспешно протянул он, перелистывая страницу с тихим шелестом, — орать ты можешь сколько угодно, а нервное напряжение ведёт к преждевременному старению. Будешь сгорбленной и седой к аспирантуре такими темпами.

Ещё один том со свистом угодил в стену, прямо в том месте, где секунду назад была голова Димитра. Парень же, невозмутимо отклонившись с грацией кота, взглянул на Марго и, демонстративно послюнявив палец, перелистнул страницу. На его породистом лице, с резкими скулами и тонким носом, не дрогнул ни один мускул.

Светловолосая вновь захихикала, вытянула руку вперед, растопырив пальцы, рассматривая свои ногти; взмахом руки она изменила их цвет на нежно-салатовый, и тонкие пластинки заблестели, словно капельки росы. После чего легко соскочила с кровати, потянулась, сладострастно охнув и хрустнув суставами. Немаленькая грудь вызывающе натянула тонкую ткань сорочки и колыхнулась, приковав к себе взгляд Димитра, впрочем как и всех мужчин находящихся возле лучшей студентки друидического факультета. Его взгляд скользнул по изгибам, задержавшись на миг, прежде чем вернуться к книге, отметив, что за этот год грудь Полины еще выросла.

Из открытого окна послышался нарастающий шум и гомон, первокурсники вывалили в сад. Донесся смех, крики, щелчок нехитрого заклинания.

— Полли! Ты же моя подруга, должна меня поддерживать! — продолжала Марго, подходя вплотную к подруге и обиженно глядя на нее снизу вверх; разница в росте у них была почти на две головы. Марго казалась хрупкой тростинкой рядом с цветущей розой. Вообще найти менее похожих было сложно: Марго худая, изящного телосложения, где взгляду мужчины было сложно зацепиться за хоть что-то вызывающе торчащее, пожалуй лишь кроме носа. Вьющиеся, черные волосы, с синевато-стальным оттенком, спутанные от магических разрядов. Огромные карие глаза, сейчас особо широко распахнутые, блестели от навернувшихся слез притворной обиды. И Полина, высокая, с парой лишних килограмм, которые ушли именно туда куда нужно. Там где Марго природа обделила, Полли наоборот отсыпала излишне щедро. Пшеничные волосы, прямые и пушистые, пахнущие полевыми цветами. Короткий курносый нос и веснушки, рассыпанные по смугловатым щекам, подчеркивающие ярко-зеленые глаза.

— Так я тебя и поддерживаю, — пожала плечами та, — мне, вообще-то, предлагали остров Тарус, и практику с кругом друидов, но я отказалась. Профессор Тилль был крайне недоволен между прочим.

Полли легонько ткнула в лоб Марго, отчего одна из искр со щелчком перескочила на ноготь и, пробежав по нему, впилась в палец.

— О—ой!- Полли поспешила отдернуть его, задувая на прижженную кожу. — И уйми уже свою магию, как первокурсница, ей-богу.

За окном, словно в подтверждение, раздалось шипение и в воздух взмыл замысловатый фейерверк, распустившись алой хризантемой с грохотом на уровне пятого этажа. Вызвав радостный гогот ребятни, шумевшей внизу.

Марго засопела как мехи кузнечного горна и обиженно плюхнулась на кровать, подперев голову руками и совершенно по-детски надув губы. Блондинка улыбнулась и сев рядом, движением фокусницы вынула из глубин декольте небольшой костяной гребень, принявшись расчесывать непослушные искрящиеся волосы подруги. Разбирая их по прядям и сноровисто заплетая косичку.

— Самое главное — вместе, а там найдем, как развлечься, тем более всего на три месяца. К тому же Виктор что-то придумал...

Полли запнулась и с удвоенной энергией принялась за прическу подруги.

Марго, прикрыла глаза и чуть откинула назад голову, опершись руками на кровать, едва не начав мурчать, словно большая кошка. Димитр, не сильно вслушиваясь в женский разговор, подхватил с блюда возле окна яблоко — румяное, с каплями влаги — и потащил к себе силовым захватом. На середине процесса, дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге возник несколько запыхавшийся высокий, мускулистый парень с растрепанными льняными волосами.

От неожиданности, Димитр на секунду потерял концентрацию, захват разжался и яблоко, упало на пол покатившись, звонко постукивая, ткнувшись в сапоги пришедшему. Разговор тут же утих, и все взгляды устремились к нему: Димитр — с лёгким интересом, Полли — с ожиданием, Марго — с пылающей надеждой. Захлопнув дверь ногой и подняв яблоко, парень несколькими широкими шагами пересек комнату и, схватив со стола глиняный кувшин, приник к нему, жадно глотая воду. Капли стекали по его подбородку, падая на темную рубаху.

— Вик, — жалобно протянула Марго, — ну не тяни. Чертова степь? Впрочем, дергаться навстречу пришедшему она не спешила — Полли крепко удерживала её за локоны, ловко заплетая вторую косичку, туго стягивая непослушные пряди. Парень помотал головой, не отрываясь от кувшина, и внезапно вылив остатки себе на голову, тряхнул шевелюрой, разбрызгивая капли вокруг себя, выдохнул с шумом. Яблоко плюхнулось к своим товарищам на блюдо.

После чего ухмыльнулся во весь свой широкий рот и, сунув руку за пазуху, вытащил черный кожаный свиток, перетянутый серебряной нитью с восковой печатью на ней.

— Вот, — с гордостью провозгласил он, высоко подняв свою добычу. — Ради тебя старался, — улыбнулся он черноволосой Марго, — спецнаправление, уровень опасности — четвертый. Если пройдем, то можем рассчитывать на зачет без экзаменов. Я час уговаривал Клариссу, едва не в ногах валялся. Но это опасно. Виктор на мгновение запнулся и слегка покраснел, что заметил лишь Димитр, проживший с другом в одной комнате не один год.

Парень откровенно лукавил, пару дней назад, декан факультета боевой магии и глава военной кафедры магистр первого ранга, Кларисса Дель Клинк, сама вызвала его в кабинет. Шел туда Виктор как на казнь, попасть на ковер к ней было едва ли не самым страшным. С минуту он мялся у дубовой двери, с серебряной табличкой. Топтался бы наверное и дальше, если бы изнутри не раздался громкий голос:

-Доронин, ты долго ещё собираешься дверь гипнотизировать?

Сглотнув комок, Виктор взялся за холодную ручку, но та казалось жгла руку. Набрав воздуха в грудь, он резко открыл дверь и влетел в кабинет, словно в холодную воду, едва ли не строевым шагом.

Кабинет Клариссы маленький, ярко освещённый двумя высокими окнами, распахнутыми настежь. Тут пахло железом и озоном, почти так же как от Марго, когда та плохо контролировала свои эмоции. Сам кабинет был примером аскетичности. Тяжёлый дубовый стол, без всяких излишеств, вроде резных ножек, несколько высоких шкафов с книгами и папками, да гербом боевого факультета на стене, Два грифона держащих треугольный щит, на котором крест накрест закреплены посох и меч. Последние были настоящими и явно личным оружием Клариссы. Более в кабинете не было ничего, даже жесткого стула, на край которого мог присесть студент.

Кларисса, худая и высокая, как жердь. Некрасивая, с чертами лица будто вырезанными из дерева. С прямыми темными волосами, чуть ниже ушей, что-то яростно писала на листке бумаги красными чернилами.

Чья-то курсовая...- отстранено промелькнуло в голове парня. Закончив свой труд, подведя итог: Дебил, крупными буквами, она захлопнула папку, припечатав ее сухой ладонью с длинными пальцами, не знавшими что такое маникюр и подобных похабных слов, швырнула ее в стопку таких же, возле стола. Кипа угрожающе накренилась. В горле Виктора пересохло. Он сам ощущал себя этой стопкой, балансирующей на краю. Кларисса поднялась и пристально посмотрела в глаза своему студенту. В животе Виктора стремительно нарастал ледяной ком. Он отчаянно перебирал все свои прегрешения за последний учебный год и никак не мог найти, что-то такое, за что его можно было прибить.

-Вы с Алдамовой собираетесь специализацию получать или решили выпуститься магами общей практики?- голос декана был сухой и грохочущий, как раскат грома.

-Собираемся,- Виктор сглотнул комок,- вот к экзаменам готовимся... Кларисса заложила руки за спину и выйдя из-за стола прошагала из стороны в сторону перед парнем. Каждый удар каблука ее сапог, отдавался в его голове, словно взмах хлыста.

-У тебя неуд по бытовым и минимальный бал по концептуализации. Алдамова завалила гербалогию и лечебные чары,- Кларисса остановилась перед Виктором,- ты мне хотя бы скажи, за каким чёртом ее понесло на это травковедение? Она с Белкиной мало вне учебы видится? Виктор молчал, опустив голову солнечный луч бликнул на лезвии меча, словно намекая на его судьбу.

-Рунную магию, за нее Белкина писала, благо Генриетте Карловне, абсолютно все равно, главное что бы работа была сдана вовремя. Вы двое на экзаменах провалитесь с оглушительным треском. Из окна пахнуло запахом костра и подгорающего масла, на кухне готовили обед. Но у Виктора было стойкое ощущение, что это его сейчас поджаривают на медленном огне.

-Молчишь? Правильно молчишь.- декан встал перед ним слегка наклонившись и взглянув в глаза,- пахнуло сиренью и эвкалиптом.

-Алдамовой папочка устроит будущее в любом случае, в виде выгодной партии второго сына торговца первой гильдии где-то в Штормграде. А тебя с незаконченной специализацией, без звания мастера, только в армию. Ты это понимаешь?

Виктор понимал, он стоял опустив голову и разглядывая носки своих ботинок. Отец был бы крайне разочарован, ведь в академию он поступил как сын гвардейского полковника, без платы, за счёт империи. Но отца нет, и он на могиле поклялся пойти по его стопам. -Кларисса Фридриховна,- начал он, но та махнула рукой, заставляя его умолкнуть.

-Вы двое, реально имеете шанс стать мастерами, а в дальнейшем магистрами боевой магии. Но ваше разгильдяйство, все перечеркнет. Она выпрямилась и развернувшись на каблуках вернулась к столу. Извлекла из выдвижного ящика лист гербовой бумаги с массивной печатью и протянула его Виктору.

-С ректором я договорилась,- сухо ответила Кларисса.- Не подведи меня Виктор. На распределении, отдашь комиссии. Виктор колебался секунду, потом пальцы сжались на листе, чуть смяв толстую шероховатую бумагу. Кларисса отпустила не сразу, внимательно глядя в глаза своему студенту. Потом взмахнула рукой, в направлении двери.

-Иди Доронин, и подумайте с Алдамовой на досуге, чего вы реально хотите. Виктор коротко поклонился декану и четко выполнив команду кругом, вышел из комнаты. В коридоре самообладание дало трещину, он привалился к стене, едва не сполз по ней. Руки дрожали, а сердце колотилось так, что казалось решило покинуть грудную клетку. Рванув ворот рубашки, он сдернул удавку галстука и прочитал несколько строк, написанных ровным крупным подчерком:

Направление на практику по программе проверка испытанием. Доронин В. Алдамова М. Выборка стеллажа 1-3. Категория 4. Внизу стояла размашистая подпись Клариссы. Чуть ниже виднелась ещё одна, куда более вычурная и замысловатая. Ректора.

Виктор обвел взглядом друзей: вскочившая с кровати и теперь нетерпеливо перетаптывающаяся на месте, Марго; неспешная и несколько тяжеловесная Полли, наиграно надувшая губки, изображая обиду из-за сбежавшей от прихорашивания подруги. Димитр, княжич, нашедший в их компании именно друзей, не обращающих внимания на его родословную, и титулы. Ибо как пялились на Полли, так и шарахались от Димитра, либо старались подлизаться. Лишь в этой шумной компании он был собой, поэтому, так же спокойно сидел на кровати, только лишь прикрыв томик ладонью и с неугасимым интересом глядя на приятеля. Сам Виктор — раздолбай и балагур, но крайне амбициозный, сейчас крайне довольный собой, стоял у окна, взглядом командира осматривая небольшой отряд.

Луч солнца выхватывал его скулы и упрямый подбородок. Компания сложилась еще на втором курсе и так просуществовала до самого выпуска, вот уже почти восемь лет.

В преподавательском корпусе, в это время, шел ожесточенный спор. На высокую сухую декана боевого факультета, едва ли не напрыгивал, как боевой Лиарнийский петух, профессор Тилль, заведующий кафедры друидизма и гербологии.

-Это безответственно с вашей стороны, уважаемая Кларисса,-голос Альберта фон Тилля обычно сонный и невыразительный, на этот раз был полон визгливых ноток нескрываемой ярости. Его низкий пузатый профиль, доставаший едва ли до плеча Клинк, сейчас подсвеченный лучами солнца, выглядел особо нелепо. Немногочисленные отливающие изумрудным волосы топорщились на голове, создавая сходство с мшистым валуном. Некоторые студенты поговаривали, что это и не волосы, а самый натуральный мох, который прижился на лысине, а Тилль либо не заметил, либо решил что так оно и лучше. Лицо раскраснелось и едва ли не шло пятнами.

-Со своими дуболомами вы вольны творить что угодно,- он упер руки в бока, а в голове Клариссы мелькнула мысль, что на нее нападает разъяренная супница. Пришлось приложить усилия, дабы сохранить невозмутимость.

-Но на каком основании, вы отправляете на убой моего лучшего студента?

-Профессор,- Кларисса сложила руки на груди,- во первых я никого на убой не отправляю. Во вторых, я выдавала направление своим студентам. И я уверена в их способности решать проблемы.

-В таком случае,- едва не взвизгнул Тилль,- почему Полли, так же направлена в эту дыру Глоттенбург? Он топнул короткой ногой, очевидно решив провести впечатление на Клариссу. От окна, послышалось бульканье и сдавленное похрюкивание. За столом склонилась над проверяемыми работами преподаватель Рун. Лицо Альберта вспыхнуло, он находился краснотой и развернувшись вышел хлопнув дверью.

-Сам бы попробовал этот квартет разделить,- буркнула ему в спину Клинк.

Тем временем в комнате парней продолжали кипеть страсти.

— Куда? Куда? Куда? — Не удержавшись, девушка сорвалась с места и теперь прыгала вокруг Виктора, словно молодая козочка, высоко поджимая ноги, одновременно перемещаясь по кругу, но преданно и пристально глядя тому в лицо. Ее тень металась по стенам, вместе с звонким стуком каблуков, создавалась иллюзия безумного чечеточного танца.

Димитр закрыл книгу, педантично заложив страницу шелковой ленточкой-закладкой, и отложил в сторону. Пригладил волосы ладонью и поднялся, оказавшись внезапно даже выше приятеля. Только излишне стройный, как кипарис, в отличии от крепко сбитого Виктора. Полли осталась сидеть на кровати, пристально глядя на них. Хаос и смятение вносила только Марго, не прекращающая свой хоровод вокруг парня. Звук уже грозил перейти на частоты не различимые человеческим ухом. Казалось, стекла в окнах задрожали. Даже ребятня внизу притихла и пыталась понять, откуда идет столь странный шум.

Виктор поморщился от пронзительного визга и, взяв с подноса яблоко, до того бывшее жертвой Димитра, подгадал момент. В начале очередного визга, ловко воткнув фрукт между челюстей Марго. Звук моментально стих, сменившись на невразумительное мычание и похрустывание. Со стороны Димитра послышались ироничные аплодисменты, а Полли в очередной раз прыснула, сокрушившись: — Надо было мне раньше до такого додуматься.

Ухмыльнувшись и театрально раскланявшись друзьям, Виктор покосился на яростно пытающуюся прожевать откушенную половину яблока Марго. Поняв, что времени у него в обрез, быстро начал.

— Задание из личного архива декана, — он покачал свитком в руке, кожа скрипнула, — получить его можно только выпускникам, то есть нам. Он перевел дыхание и выждав паузу, во время которой наступила глубокая тишина, прерываемая лишь активной работой челюстей девушки. — Здесь проблема, на которую отправляют одного магистра или двух мастеров, как минимум, — он покачал свитком, и печать на нем закачалась как маятник, — Что подразумевает либо громадную волокиту, либо серьезную опасность. Что попадется нам, не знаю. Но по словам нашего декана, в наших силах справиться, если мы не занимались ерундой, а учились.

Послышался могучий глоток, и Марго сперва покраснев, затем побледнев, протолкнула в горло остатки яблока и раскрыла рот, но в этот раз подоспела Полли. С тихим шелестом, из открытого окна, возле которого стоял Виктор, вытянулась гибкая ветка с большой сочной грушей, явно нацелившейся по траектории яблока. Ветка гнулась под весом плода. Марго выпучила глаза и попятилась, зажав рот обеими ладошками, яростно мотая головой. Груша, размером с небольшую дыню, имела крайне призрачные шансы поместиться во рту у магички. Ее гладкая зеленая кожура блестела маняще и угрожающе.

Сжалившись, глядя на округлившиеся от ужаса глаза подруги, Полли сделала легкий пасс рукой, и ветка втянулась обратно в окно, впрочем, оставив висеть колыхающийся плод на уровне окна, чтобы Марго его могла видеть. Одинокая груша такого размера и правда выглядела вызывающе, невольно на несколько секунд приковав к себе внимание всех. Она раскачивалась, как маятник, отбрасывая жирную тень на пол. Виктор удивленно выглянул в окно, посмотрел на грушу, потом свесился вниз и рассмотрел дерево, пожав плечами заметил: — У нас же там вроде рябина росла под окнами.

— Я решила, что от рябины ей челюсть сведет, и придется Димитру первую помощь оказывать, поэтому груша, — хихикнула Полли, — хотя на трансмутацию времени было мало,- Полли развела руками,- так что за вкусовые качества не могу ручаться.

На этих словах заржали уже все, даже Марго глухо булькала через ладошки, которые все еще не решалась отвести от лица. Смех звонко отдавался под сводами комнаты, смешиваясь с гулом первокурсников из сада.

Спустя пару минут, когда все отдышались, Виктор продолжил: — Куда нас занесет и каково наше задание, узнаем лишь сломав печать, — он недовольно покосился на ладошку Марго, что, пытаясь сделать это незаметно за спиной подруги, потянулась к свитку, лежащему на столе, глаза девушки горели, и в предвкушении та закусила губу. Груша вдвинулась в комнату на полметра. Марго замотала руками, плотно сжав губы и даже отступила от стола, плюхнувшись на кровать рядом, где до этого сидел Димитр, в тайне строя планы спрятаться за приятеля, в крайнем случае.

— Поэтому, — Виктор строго глянул на черноволосую магичку, сложив руки на груди, — прежде чем ломать печать, нам нужно собраться и приготовиться. Времени на все про все у нас час, с момента, как я ознакомлю вас с вводными, которые мне передали во время комиссии.

С этими словами он вытащил из кармана четверо крохотных песочных часов из темного дымчатого стекла и поставил их на стол, накрыв их сверху ладонью. Внутри вместо песка переливались крошечные жемчужины, беспокойно подпрыгивая. От стола доносилось шуршание, словно в коробках копошились жуки, сталкиваясь хитиновым телами.

—Перед тем, как взять их, я хочу что бы каждый хорошо подумал,- он посмотрел на друзей, — вы не боевики, а задание может быть действительно опасным. Я не имею права убеждать вас идти с нами. Тем более экзамены для вас не проблема, а вот нам с Марго, похоже, по-другому не получится.

Он поморщился, вспомнив, как профессор Герианна практически натягивала ему проходной бал для допуска, по теории концептуализации, сжалившись над балбесом, цитируя ее. И то балл получился именно что проходной. У Марго подобные проблемы были с рунами, гербалогией и ритуалистикой; с последнего она вообще вылетела бы, если не Полли, практически написавшая за подругу квалификационную работу. Все четверо смотрели на часы, в которых жемчужинки постоянно подпрыгивали и толкали товарок, словно им не терпелось добраться до другой половины.

Первым, опередив даже Марго, часы взял Димитр, посмотрел сквозь стекло на свет, где перламутровые шарики переливались радугой, слегка потряс их и убрал в карман штанов. Вторые схватила девушка, прижав их к груди и поглаживая большим пальцем холодное стекло, едва не урча, как огромная кошка. Если бы она могла посетить другие миры и прочитать "Властелин колец", она наверняка уже скорчилась бы в углу и шептала "моя прелессссть".

Дольше всех колебалась Полли. Она дважды протягивала руку к часам, потом боязливо отдергивала, кусая нижнюю губу. Все остальные отвели глаза, понимая, что заставлять подругу они не вправе. Тишину нарушал лишь треск искр в волосах Марго и гул из сада. Наконец, вдохнув, как перед прыжком в воду, Полли, бросила взгляд на Виктора, зажмурилась и схватила часы, сжав их в кулачке, прижала тот к груди, лишь после этого подняв веки. Ее зеленые глаза были полны отчаянной решимости.

Последние оказались на ладони у Виктора, как только это произошло, все четыре таймера с мелодичным хрустальным звуком сделали оборот, и жемчужины с звонким шорохом, облегченно посыпались в нижнюю колбу. Димитр, достав свои из кармана, крутил их в руках, но даже оказавшись полной частью внизу, жемчужинки упрямо летели вверх, все так же притягиваясь к пустой пока колбе.

— Все, у нас час, до того, как свиток активируется. — хлопнул в ладоши Виктор, звук был резким, как выстрел, — жду всех здесь через сорок минут.

Марго исчезла, словно её смахнули громадной метлой, хлопнув дверью. Полли колебалась еще несколько секунд, оглядывая знакомую комнату с ее знакомыми трещинами, книжными стопками и солнечными пятнами на полу, но взглянув на Виктора, вздохнула и, убрав прядь за изящное ушко, тоже выскользнула из комнаты.

Парням из своей берлоги уходить никуда не требовалось. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом жемчужин и отдаленными криками. Димитр, стянул лёгкую рубаху и аккуратно сложив ее убрал в свой шкаф, вытаскивая походный комплект, менее нарядный, но куда более прочный и удобный. Виктор помнил, что такая привычка к порядку у его друга была всегда. Когда он впервые вошёл в эту комнату, семь лет назад, то застал тощего, парня, с крайней тщательностью складывающего одежду на полки шкафа, ровными стопками. Впрочем отличия худого длинного тринадцатилетнего Виктора в основном было в росте и ширине плеч. Открыв свой шкаф, он вытащил комок одежды, запихнутый на полку и начал кидать на кровать нужные элементы гардероба.

За почти десятилетие совместного проживания, наибольшим достижением княжича было, приучение друга не запихивать рубашки вместе с нижним бельем на одну полку и носить носки лишь один день, не дожидаясь пока те начинали хранить форму ноги хозяина, даже снятые на ночь.

Марго в их комнате прописалась во втором курсе, сначала закусившись с Виктором по поводу правильной тактики применения атакующей схемы Лабеги и взаимного признания в дебильности связки атакующей последовательности Нимрода. С Димитром взбалмошная и шумная девочка, внезапно нашла общий интерес в книгах. Оказавшись не смотря на свою гиперактивность вполне начитанной. А так же внезапной целительницей поэзии темных веков. Окончательно она пленила парней, после того, как врезала оскорбившему ее отца четверокурснику промеж ног, и после еще норовила добавить по ребрам, пока парни ее оттаскивали.

Полли в их компанию попала вообще случайно. Полли сделала замечание задиристой лирийке, которая магическим бичом сшибала цветы с клумбы. В ответ услышала презрительное: _"Какая-то нищая крестьянка... не имеет права делать замечание!"_ Виктор, мимо проходивший, вскипел от несправедливости. Не долго думая, он влез в спор, попытавшись парировать законами империи о равных правах подданных. Слова быстро перешли в толчки, а потом Виктор дал в ухо сопровождавшему лирийку парню. Итогом стал выговор Виктору и принудительные курсы по истории и законам империи для задир."

Первой в комнату, вернулась Марго, одетая в серый брючный костюм с корсетом-поясом, таща за собой увесистый кожаный рюкзак и дубовый, с навершием в виде волчьей головы посох. Грохнув всем этим добром об пол, она рухнула на кровать, выдавив короткий стон. Посох, отскочив от мешка, покатился по полу, ударившись о стенку с глухим стуком. Марго даже не сделала попытки его поднять.

Виктор покосился на неё, но промолчал, продолжив укладывать в свою походную сумку пузырьки с зельями, которые звенели, как крошечные колокольчики. Димитр, у которого на сборы ушло чуть больше пятнадцати минут, посмотрел на девушку с другой кровати и, хрустнув яблоком, перелистнул страницу книги. Он не только успел собраться, благо для его специализации требовалось совсем немного, но и устранить бардак, устроенный Марго и его соседом, в процессе сборов. Его дорожная сумка аккуратно лежала у ног кровати.

Полли пришлось ждать дольше всех. Она вошла в комнату ровно спустя сорок минут, одетая в темную амазонку с коротким подолом сзади: подарок старшей сестры Марго. Посмотрела на бегающую из угла в угол подругу, на жующего уже третье яблоко Димитра и на Виктора, пытающегося застегнуть массивный стальной браслет на руке. Плюнув на это, он зло швырнул его в угол со звоном и, оглядев друзей, достал свиток.

— Все готовы? Никто не передумал? Есть еще шанс отказаться. Ответом ему была тяжелая, но решительная тишина. Даже Марго замерла, затаив дыхание.

— Ну что же, — вынес вердикт Виктор и, надавив на печать с двух сторон, переломил ту пополам. Сургуч треснул с сухим щелчком.

Свиток вспыхнул ослепительно-белым светом, развернулся, превращаясь в мерцающую иллюзию, и голос ректора загрохотал в небольшой комнате парней, звуча одновременно и рядом, и издалека:

— Заброшенный город-лабиринт Глоттонбург, который когда-то был столицей гурманов, но теперь населён жутковатыми (но смешными) существами — ожившими рецептами, голодными призраками поваров и мутировавшими кулинарными гибридами. В это время перед ними замерцали виды невероятного города.

Иллюзия ожила: Здания — гигантские торты, обвитые лианами из засахаренных фруктов, сырные башни, протекающие зловонной жидкостью, и булочные домики, покрытые плесенью и подгоревшей глазурью. Улицы вымощены раскрошившейся пряничной плиткой. Река Бульон — мутный, кипящий поток, в котором плавали ожившие фрикадельки и русалки-лаврушки с волосами из слипшейся лапши.

В комнате повисла тяжелая смесь запахов: приторной сладости, горелого, тухлого мяса и пряных трав.

— Магистр Понтий Вкуснотворский — бывший шеф-алхимик королевской кухни Эдорана, который после неудачного эксперимента с «эликсиром вечного аппетита» превратился в гигантского человеко-слизня с лицом гурмана и теперь одержим идеей «усовершенствовать» всё живое… в еду.

Иллюзия показала огромную, аморфную фигуру, медленно плывущую по главной улице, оставляя за собой липкий, блестящий след. Маленькие глазки-изюминки светились ненасытным голодом.

— Ваша задача: дойти до ратуши, проверить сохранность артефактов барьера, зарядить их при необходимости, а также заменить один из контуров. Ритуал вам нужно провести на месте; все необходимое находится в сумке. На пол перед ними упал глухо брякнувший железом сверток, обернутый в промасленную кожу.

— Как выполнить задание, решать вам, но ради всего святого, — голос ректора внезапно стал шепотом, ползущим по коже, нагоняя жути на студентов, — не будите Хозяина Города. Как только голос замолчал, иллюзия сжалась в темный полукруг и резко схлопнулась с громким хлопком, как лопнувший пузырь, унеся с собой всех четверых, нагруженных поклажей приятелей. В опустевшей комнате остались лишь запах озона, смятая постель, упавшая книга да колышущаяся за окном нереальная груша.

Глава 2 На пороге. Первый враг.

Глава 2 На пороге. Первый враг.

Портал выплюнул их в метре над поверхностью. Благо, все они стояли не слишком близко, и кучи-малы удалось избежать, хотя Марго получила рюкзаком пониже спины, а Полли, не удержавшись на ногах, грохнулась от неожиданности, приоткрыв рот в немом "О!". Грациознее всех приземлился Димитр. С абсолютно невозмутимым видом он отряхнул рукав, на котором, как ему показалось, была пылинка. Виктору все же пришлось сделать пару шагов вперёд, чтобы удержаться на ногах. Главной и единственной невосполнимой потерей стал посох Марго – "Волкодав". В момент активации телепорта он оказался слишком далеко и остался в родной комнате. Вслед за ними из портала выпал кожаный сверток мышиного цвета и с глухим звяканьем брякнулся у ног Виктора.

Следующие пять минут поляну оглашали сокрушения Марго: Она металась, ломая руки, с выражением человека, потерявшего не посох, а конечность. "Мой Волкодав! Мой красавец! Да как я теперь без него?! Это же семейная реликвия! Я умру! Нет, я сначала убью того, кто придумал этот идиотский портал, а потом умру!" Слёзы – настоящие, от ярости и отчаяния – блестели на её ресницах, искры в волосах трещали, как сухая трава под ногами.

В уголках глаз Полли тоже дрожали капельки влаги, но не от горя, а от смеха. Она с трудом сдерживала хохот, глядя на трагедию подруги. Перед ее мысленным взором всплыл тот летний вечер: Окончание пятого курса, торжественный ужин в усадьбе Алдамовых. Прямолинейная Марго, получив в подарок от отца величественный посох с навершием в виде волчьей головы, скривилась:

– Батюшка, эту палку с головой гиены я не возьму даже под страхом лишения наследства!

Савва Алдамов, отваливший огромные деньги столичному артефактору, покраснел и пошел пятнами, но сдержался, зная характер своей дочери. Через два дня посох предстал в новом виде: Волчья голова блестела крупными сапфирами вместо глаз, пасть застыла в зловещем оскале, а древко украсила изысканная позолоченная резьба. Лишь тогда Маргарита церемонно клюнула отца в щеку, подхватила Полли и старшую сестру Катерину (тоже выпускницу Академии) и унеслась во двор опробовать подарок, распугивая дворовых работников – и без того научившихся не отсвечивать при каждом ее приезде. Теперь же "Волкодав" остался в академии... Наконец, утирая мокрые глаза, Полли подошла к Марго и вручила ей свой запасной жезл – длиной в локоть, из полированного яблоневого дерева, с навершием в виде розового кварца, отполированного до формы... ну, того самого сердца, каким его рисуют на любовных посланиях.

Марго взирала на этот "посохозаменитель" в своих руках, как на ядовитую сколопендру. Её взгляд метался между розовым сердечком и лицом подруги, явно выражая желание либо шарахнуть этим безобразием Полли по башке, либо зашвырнуть его куда подальше в сырные дебри.

– Зато ты теперь точь-в-точь волшебница-детектив из романов Дарины Донной, – хихикнула Полли и, приняв горделивую позу, воскликнула: – Именем справедливости заключаю тебя под стражу моей любви!

Следующие две минуты напоминали цирковое представление. Едва сдерживая душивший их хохот, Димитр и Виктор пытались оттащить орущую и плюющуюся, как заправский верблюд, Марго от беззаботно улыбающейся Полли. Несмотря на свой невысокий рост и малый вес, давалось им это с трудом – Марго все же была боевым магом и отчаянно вырывалась. Вулкан эмоций понемногу утих, оставив после себя лишь мрачное облако над головой Марго. С видом оскорбленного достоинства она запихнула розовый жезл за ремень корсета, где тот выглядел особенно нелепо и вызывающе, ядовито-розовое сердечко кричаще контрастировало с темной тканью.

Глоттенбург предстал перед ними. Группа очутилась на обширной поляне, поросшей жухлой, на удивление липкой травой. Воздух висел тяжелый, насыщенный сложной гаммой запахов: приторная сладость подгоревшего сахара, кисловато-амбре подтухшего сыра, слабый, но назойливый оттенок гниющих фруктов и что-то пряное, едва уловимое. На другой стороне поляны вздымались стены города – желтые, ноздреватые, словно изъеденные гигантскими червями. Ворот, судя по всему, не было; на их месте зиял темный провал, к которому группа и направилась. Поляна оказалась обманчиво большой. Не меньше полуверсты пришлось им преодолеть по вязкой, скользкой почве, прежде чем они вплотную подошли к стенам. Теперь стало ясно, что это за "червоточины" – гигантские дыры в исполинском сырном монолите.

– Это же СЫР! – воскликнул Виктор, подходя на расстояние вытянутой руки и прикасаясь к холодной, слегка маслянистой и влажно-липкой поверхности. Достав кинжал из ножен, он ковырнул стену. В его руках оказался увесистый кусок самого настоящего, пусть и странного на вид, сыра. Принюхавшись, он осторожно лизнул его и, расхрабрившись, откусил немного. Остальные молча и заинтересованно смотрели на него, как на подопытного кролика.

– Эмменталь, похоже, – выдал вердикт Виктор, с усилием прожевывая резиново-восковую массу. – Немного чёрствый, с... металлическим послевкусием. Но вроде съедобный. Смерть от голода нам не грозит.

– Ну вот, – расстроилась Полли, – а я столько бутербродов накрутила! – Она похлопала по своему безнадежно пузатому рюкзаку (именно его неподъемным весом и объяснялось её опоздание на сборы). Запах свежего ржаного хлеба, копченой ветчины и зелени вдруг отчетливо пробился сквозь городские миазмы, заставив всех невольно облизнуться.

– С чем? – тут же зарычала Марго, принюхиваясь к поклаже подруги, как голодный барсук. Кроме Димитра и Марго (та закусила яблоком не по своей воле), остальные ничего не ели с самого утра, и желудки напомнили о себе громким хором урчания.

– С сыром и ветчиной, – Полли поспешно сняла с плеча рюкзак, развязала тесёмки и начала выкладывать на относительно чистый участок травы аккуратные свёртки в вощеной бумаге, – с бужениной и салатом, с курицей и клюквенным соусом... И с солеными огурчиками, – добавила она, доставая баночку.

Перечисление прервала Марго. С громовым урчанием в животе она схватила ближайший свёрток, разорвала обёртку и вцепилась крепкими зубками в белый хлеб с толстенной прослойкой розовой ветчины и сыра.

– М-м-м, МЯСО! – прочавкала она, капая соком себе на и без того пострадавшую от искр блузку. Она ела с такой жадностью, что Димитр не удержался:

– Напоминаешь ту шестиногую курицу Виктора, Марго. Помнишь? Тоже так впивалась в зерно, словно последний раз.

Марго лишь злобно сверкнула на него глазами, не прерываясь. Виктор поморщился при воспоминании: Задание по концептуализации – создать основу химеры. Его творение, шестиногая курица, бегала по аудитории, вызывая смех и ужас. Марго тогда с каменным лицом заявила: "Идеальный запас еды в дорогу". Курица, к счастью, издохла сама на следующий день.

Полли с улыбкой раздала остальным по свертку. Димитр получил овощной, Виктор – с курицей. Сама Полли громко захрустела огурцом. Парни, глядя на девушек (особенно на Марго, уплетавшую с первобытным аппетитом), тоже с энтузиазмом присоединились к трапезе, поглядывая на все еще полный рюкзак Полли. Виктор мысленно прикидывал, какие еще кулинарные сокровища туда напихала запасливая девушка. Димитр, аккуратно откусывая бутерброд, мысленно взвешивал общий вес поклажи – цифра вырисовывалась внушительная.

Марго умяла свою порцию с рекордной скоростью и умоляюще уставилась на подругу. Та без пререканий выдала голодающей ещё один свёрток – с сочной буженина – и извлекла на свет большой термос с дымящимся ароматным чаем. Обед затянулся на добрых полчаса. Пикник возле сырных стен выглядел абсолютно сюрреалистично, впрочем студентов это волновало в самую последнюю очередь. После лет в Академии их понятие "нормальности" давно треснуло по всем швам.

Главной проблемой оказались кружки – их было всего две. Виктор, уже подкрепившийся, безуспешно пытался трансмутировать кусок сыра из стены во что-то пригодное для питья – глину или хотя бы дерево. Сыр упорно сопротивлялся магии, сохраняя свою маслянистую структуру. "Как будто сама суть этого места противодействует трансмутации", – пробормотал он, отбрасывая неудачный кусок. Пока он корпел над неудачным колдовством, а Марго уже вполне флегматично дожевывала последний огрызок огурца, Полли и Димитр осушили свою порцию чая, и кружки перекочевали к новым владельцам.

Пока Марго, привалившись спиной к подруге, потягивала ароматный напиток и лениво разглядывала странные облака над Глоттенбургом, Полли копошилась в своем рюкзаке, засовывая обратно пустые свертки и проверяя многочисленные кармашки корсета-пояса. Виктор сидел чуть поодаль, крутя в руках таинственный мышиного цвета сверток, выданный им для задания. Кожа на ощупь была холодной и слегка скользкой. Завязки – тугие узлы из непонятного волокна – категорически не хотели поддаваться, как ни старался парень. Он ковырял их ногтями, тянул, даже попробовал слегка поджечь кончик – безрезультатно. Смирившись с поражением, Виктор с досадой швырнул его в свой рюкзак.

– Видимо, в деканате решили, что мы должны его вскрыть строго на месте, – буркнул он, принимая чашку из рук Димитра. – А то, не дай бог, растеряем драгоценные винтики по дороге. Чертова бюрократия даже здесь.

– А сыр-то, кажется, подтухает, – заметил Димитр, отойдя от группы и осматривая стену. Он закинул руки за спину, покачиваясь на пятках, его аристократичный нос слегка морщился. – И не только. Вон там, кажется, плесень какая-то нехорошая...

В этот момент раздался громкий, влажный ХРУСЬ!. Прямо перед Димитром, в том месте, куда он только что смотрел с брезгливым интересом, сухая сырная корка проломилась. Из образовавшейся дыры показалась головогрудь личинки – размером со спаниеля. Бледно-желтое, маслянистое, с парой крошечных чёрных глаз-бусинок. Но главное – это здоровенные, серповидные, блестящие жвалы. Они с лязгом провели из стороны в сторону по краю дыры, словно пробуя воздух на вкус, а затем тварь так же стремительно скрылась обратно в толще стены, оставив после себя лишь дрожащий край пролома и стойкий запах сыворотки и чего-то кислого.

– Это... это ещё что за тварь?! – спросил Димитр, отпрыгнувший назад с непривычной для него резвостью. Голос его дрогнул, а рука инстинктивно сжала рукоять зловещего вида ножа из чёрного оникса, который он так же инстинктивно успел выхватить. Теперь он медленно, с явным отвращением, вкладывал клинок обратно в ножны.

– Личинка сырной мухи, – просветила его немного побледневшая Полли, подойдя ближе и осторожно заглядывая в дыру. – Только вот... уж больно здоровая. Обычные-то с ноготок мизинца.

-Брр,- Марго подошедшая следом, так же заглянула в дыру, для чего ей пришлось встать на цыпочки.- Я помню, когда папаша привез сыр с такими вот червячками. Она вспомнила тяжёлый душный запах и шевелящуюся марлю, которой были накрыты круги в их подвале.- Мерзость.

– Значит, стоит смотреть по сторонам внимательней, – подытожил Виктор, отряхивая штаны от крошек. Он подошел к Димитру. – И лучше нам не встречаться с их мамой. Хотя бы пока.

– Да мамы нам бояться нечего, – возразила Полли, всё ещё изучая нору. – Взрослые мухи безвредны. А вот это "дитятко"... мало того что с такими зубками, так ещё и, говорят, прыгает выше собственного роста раз в пять. И кусается больно.

Марго усиленно закивала, усердно пялясь в дыру. Она помнила, как с Дамирой и Вамилисой собрали с десяток таких вот червей, высыпали в глубокий чан и наблюдали за их танцами, болея каждая за свою. "Надеюсь, тут они не танцуют кадриль", - пробормотала она.

Виктор в это время пристально смотрел не на нору, а на пояс Димитра, точнее, на рукоять только что спрятанного ножа. Наконец, он не выдержал:

– Дим... а что это за игрушка у тебя в руках была? Никогда не видел. Можно посмотреть?

Димитр как-то смущенно одернул сюртук, поправил жилетку, полностью скрыв рукоять, и отмахнулся:

– Пустяки. Просто одна из дедовых... реликвий. Не более. Потом как-нибудь расскажу. Не до этого сейчас.

В его голосе прозвучала редкая для него нотка раздражения и желания закрыть тему. Виктор пожал плечами, но в глазах остался немой вопрос. Он повернулся к девушкам, стараясь придать голосу бодрость:

– Ладно, исследователи сырных глубин, выдвигаемся! Там, – он кивнул в сторону зияющего провала в стене, – нас ждут приключения и, надеюсь, не только личинки с зубками.

Марго, снова включившая режим паровой турбины, рванула было в сторону провала в стене, но была вовремя изловлена за шиворот Димитром. После чего нагружена своим рюкзаком и поставлена в середину колонны, следом за Полли. "Эх, кабы Волкодав... я б им показала зубки", - проворчала она, но послушно заняла место.

Практика началась... специфически, как и все в Глоттенбурге. Группа преодолела провал ворот без всяких проблем. Как оказалось, массивные створки когда-то были вырезаны из пласта выдержанного пармезана или похожего твердого сыра, за годы ставшего твёрже камня. Но время и влажный воздух сделали свое дело: заплесневевшие до черноты "петли" из спрессованной грибницы не выдержали веса, и ворота давно рухнули внутрь, превратившись в груду сырных обломков, открывая взгляду студентов запутанные улочки и крошечную, заваленную мусором площадь перед входом.

Первое, что бросилось в глаза – невероятная мостовая. Она была выложена не булыжником, а огромными, искусно расписанными глазурью печатными пряниками. Каждый не меньше полуметра в поперечнике. На них красовались изображения единорогов, грифонов, драконов и других диковинных существ, ныне потрескавшиеся, выцветшие и покрытые тонким слоем липкой пыли, бывшей когда то глазурью. Присев на корточки, Виктор постучал костяшками пальцев по одному из пряников. Послышался глухой, деревянный стук.

– Высохший в камень, – разочарованно протянула Марго. В этот момент она, пристроившись у стены ближайшего дома (сделанного, судя по всему, из гигантского кекса, покрытого подгоревшей шоколадной глазурью), украдкой пыталась поддеть остриём кинжальчика кусочек "отделки".

– Марго, прекрати немедленно! – резко повысил голос Виктор, его взгляд уже скользил по темным проемам между домами, выискивая угрозы.

– Но шоколад же, – почти всхлипнула девушка, – да ещё и белый, как я люблю! Кажется, настоящий!

Пока Виктор смотрел на нее с укором, она с упорством гнома несколько раз ковырнула стену дома и сунула в один из карманов рюкзака плитку шоколада размером с две своих ладони. "На десерт", - прошептала она себе под нос.

– Ты же буквально десять минут назад умяла три бутерброда, – с недоверием удивилась Полли. – Неужели тебя опять пробило на жор? Может на тебя уже действует "вечный аппетит Вкуснотворского"?

Полли изобразила слизня, выпятив живот и надув щеки, пародируя магистра Понтия.

-Или... – она прищурилась, – у тебя глист-великан завелся?

– Скорее у нее гномий движитель в одном месте вместо мозгов, – сухо, не глядя на Марго, а внимательно изучая тени в ближайшем переулке, процедил Димитр. Пальцы в этот момент перебирали каменные шарики четок, извлечённые из кармана сюртука. Каждый щелчок ониксовой бусины отправлял небольшую сенсорную волну, сканирующую пространство вокруг княжича на десяток метров. Вот только импульс шел узким конусом, и дело было небыстрым.

Марго взвилась, как ошпаренная, готовая обрушить на Димитра ливень искр и отборных степных ругательств.

Но слова застряли у нее в горле. Из кромешной темноты между бисквитно-сырными домами, с тихим, зловещим свистом, вылетело заостренное бревно – нет, целое деревянное копье! Оно пронеслось в сантиметре от ее плеча, с мерзким хрустом вонзившись в мягкую "шоколадную" стену дома, где только что копошилась Марго.

Действие разворачивалось мгновенно:

Димитр щёлкнув очередной бусиной четок, уловил тонкую леску или верёвку, тянущуюся от копья в темноту переулка. Она напряглась как струна.

Марго инстинктивно рванулась, сделав ловкое сальто назад. Приземлилась в боевую стойку на полусогнутых ногах, как разъяренная кошка, и мгновенно выдернула из-за пояса ненавистный розовый жезл Полли. Рюкзак полетел в сторону, угодив прямо в лужу подтаявшей ореховой пасты с жутковатым плюхом. Ее глаза полыхали холодным электрическим гневом и диким предвкушением драки.

Виктор резко шагнул вперед, вставая щитом между девушками и угрозой. Он вскинул руку – пальцы сложились в стремительный жест, напоминающий коготь барса. Перед ним вспыхнул и загудел полупрозрачный щит из сгущенного огня, искрящийся синевой по краям.

Полли вскрикнула от неожиданности, инстинктивно пригнувшись за спиной Виктора, одной рукой уже лихорадочно шарила по карманам корсета-пояса.

Острие копья, будто по команде, выдернулось из стены для нового удара, но... скользнуло по огненной защите Виктора с пронзительным скрежетом вспыхнув. Со злобным щелчком оно переломилось о край щита, едва чиркнув по рукаву Полли.

Не дожидаясь новой атаки:

Виктор взмахнул правой рукой – пальцы сложились в подобие клюва. Левой же усилием воли удерживал щит, отодвигая его от себя. Огненная кромка с шипением прочертила глубокую борозду в пряничной мостовой, превращая пыльную глазурь в угли. Он выбросил вперёд раскрытую ладонь. Перед ней надулся, сформировавшись, концентрированный поток сырой, неоформленной магии – густой, как бульон, свинцово-серый. Придав ему форму копья мысленным усилием, Виктор отпустил удерживающий контур. Сгусток с воем ворвался в проём между домами, снося на своем пути груды мусора, обрушивая хлипкие сырные карнизы и выворачивая куски стен. Послышался глухой, отвратительно влажный шлепок, словно мешок мокрого белья сбросили со второго этажа на мостовую.

Полли вытащила из кармана корсета горсть блестящих семян, готовая бросить их на землю. Но пока замерла, оценивая ситуацию.

Димитр прикрыв глаза, ровным, отстранённым голосом произнес: -Еще враг. Там же.

Его четки продолжали методично щелкать. Пальцы левой руки сложились в сложном жесте, направленные в спины друзей.

Пальцы Марго до побелевших костяшек сжали розовый кварц навершия жезла. Она яростно рванула рукой на себя, словно выдергивая невидимую нить из самой ткани реальности. Сеть шипящих, сине-фиолетовых молний мгновенно окутала ее кулак, с треском разряжаясь в воздух и пробегая по ее длинным заплетёнными в две косички волосам, отчего те напоминали электрических угрей. С коротким, звериным рычанием она с силой метнула заклинание - электрический шар размером с голову человека – прямо в то же темное жерло переулка. Шар ворвался во мрак с оглушительным треском, на миг осветив облезлые стены и силуэт, мелькнувший в глубине. Врезавшись во что-то, он разорвался ослепительной сетью молний, озарив переулок на мгновение и опалив стены.

Раздалось яростное шипение, словно масло на раскаленной сковороде, переходящее в мерзкое бульканье. По улице пополз густой, наваристый запах мясного бульона, смешанный с запахом гари и... чего-то сладковато-приторного, как подгоревший карамельный соус.

В наступившей внезапной тишине было слышно только тяжелое дыхание Марго и легкое гудение магии, еще не рассеявшейся вокруг Виктора. Все четверо, как по команде, заняли свои позиции, отработанные на сотнях тренировок:

Виктор – впереди, усиленный щит из огня все еще пылал перед ним, правая рука была поднята, ладонь раскрыта – готовность выпустить огненный клинок, его лучший удар.

Полли – чуть сзади и слева от него, руки сжимали горсть семян и небольшой мешочек с пыльцой, готовая подпитать союзников энергией природы или вырастить защиту. Ее аура уже начинала светиться мягким зеленоватым светом.

Марго – чуть в стороне и позади, розовый жезл направлен в сторону угрозы, искры бегали по ее костяшкам и вискам, готовая сдвинуться для молниеносной атаки или контратаки.

Димитр – сзади, четки щелкали с нарочитой медлительностью, его глаза были прикрыты, но аура вокруг него уже мерцала готовыми лечебными плетениями, а ум сканировал пространство за спинами товарищей, ища скрытые угрозы.

Тишина зловеще звенела, нарушаемая лишь потрескиванием огня на щите Виктора и шипением опаленной пряничной мостовой. Медленно текли секунды. Прошла минута. Другая. Напряжение не спадало, а лишь сгущалось, как подгоревший соус. Враг не спешил вновь атаковать. Сомнение закралось: может, бежали? Виктор медленно, не расслабляясь, опустил руку с подготовленным огненным клинком Арвера. Марго тоже начала опускать жезл, стряхивая с пальцев последние пробегающие с треском разряды, когда...

– Черт! СВЕРХУ! – вскрикнул Димитр, выхватывая висевшую на поясе рапиру, не крик ужаса, а резкий, предупреждающий вопль.

Ещё два острия с характерным свистом ударили в плитку прямо между ног отпрыгнувшего Димитра, расколов пряник с изображением единорога вдребезги. С крыш низких бисквитных домов спрыгнули двое кошмарных существ.

Они были чудовищны: Двухметрового роста, их туловища напоминали гигантские, перезревшие болгарские перцы, покрытые тонкой, глянцевой, но местами лопнувшей кожицей. Передвигались на толстых, раздвоенных плодоножках, неуклюже шаркая и покачиваясь. Вместо рук – гибкие, лианообразные отростки, сжимавшие длинные шпажки. "Шпажки" – это было слишком благородно. Это были грубые двухметровые колья из обожженного дерева, с остро заточенными, зазубренными концами, покрытыми бурыми, запекшимися потеками. Другой конец каждого копья венчал ярко-красный шарик из застывшей сахарной глазури, похожий на исполинскую вишенку. В центре туловища каждого монстра зияла влажная пасть, из которой пузырясь, тек густой расплавленный сыр. Пахнуло резко – запеченными овощами, смешанными с чем-то кислым и гнилостным. Под сырной «шапкой» на короткой "шее" немигающе застыли два круглых, черных глаза-маслины, лишенные всякого выражения. Поверх них водрузился гротескный шлем из громадного, сморщенного засохшего каперса. Туши обоих с одной стороны были обуглены и оплавлены, оттуда сочилось темное, вонючее масло. Сквозь лопнувшую кожицу на боках виднелись куски овощей и фарша, которые пульсировали и шевелились, как живые, то и дело натягивая и без того тонкую оболочку до предела.

Димитр сделал выпад полоснув одну из тварей по пульсирующему боку, плеснуло бульоном, словно кровью, залив мостовую под ногами, но атакованный, неуклюже покачиваясь, с неожиданной змеиной быстротой развернулся к Димитру и с чудовищной силой махнул своим копьем. Парень инстинктивно успел выставить тонкий щит из сгущенного воздуха, но тот лишь смягчил удар. Копье с хрустом пробило защиту и с мелодичным, ледяным звоном разлетелось на осколки магического льда, но инерция удара все равно отбросила Димитра назад, заставив его споткнуться и едва удержаться на ногах, заставив попятиться на несколько шагов. Воздух вырвался из его легких с хрипом. Одно из ребер хрустнуло, вызвав резкую боль в боку парня.

Второй тоже начал разворачиваться, поднимая свое копье для удара по потерявшему равновесие Димитру. Но ему в спину, с глухим чмоком, словно в тыкву, вонзился внезапно выросший из мостовой толстый побег бамбука с острым, как кинжал, концом. Копье выпало из отростка-руки, а монстр замертво рухнул на пряничную мостовую, фонтанируя ароматным, но отвратительно мутным бульоном, смешанным с кусочками фарша из многочисленных отверстий пробитых разрастающимся бамбуком в его туше. Полли приложив руки к плитке быстро шептала что-то. Поверхность брусчатки у её рук бугрилась и двигалась, корни бамбука искали опору и питательную почву.

Второй монстр, видя падение собрата, замер на мгновение, его глаза-маслины безумно забегали. Затем он издал пронзительный, шипящий звук, похожий на лопнувший воздушный шарик с паром, и стремительно рванулся не на Димитра, а прямо на центр группы – туда, где стояла Полли! Его обугленные плодоножки шлепали по пряникам, разбрызгивая масло, а копье с кровавой глазурью на конце было направлено на беззащитную друидку.

– Полли! – вскрикнул Димитр, все еще пытаясь отдышаться после удара, рукой держась за отбитый бок, однако, игнорируя боль, поднял вторую руку с четками для щита.

– Ага! Моя! – проревела Марго. Ее реакция была молниеносной. Несмотря на ненавистный розовый жезл, она вскинула его, пальцы сжали кварцевое сердечко до хруста. Воздух вокруг сгустился, наполнившись запахом озона и степной грозы. Громыхнуло. Сеть сине-белых молний, тоньше, но яростнее прежних, вырвалась из ее кулака не шаром, а сконцентрированным бичом. Плеть Востриковой, созданная три сотни лет назад талантливой магичкой, с хрустом впилась в бок несущегося монстра, не пробивая, а оплетая его, как удавка, сковывая движение и прожигая тонкую кожицу. Масло на его боку вспыхнуло синим пламенем.

– Держи! – гаркнул Виктор, видя, что монстр, корчась под разрядами, все еще по инерции несется к Полли. Его рука описала резкую дугу. Навстречу оплетенному молниями перцу выстрелил сгусток липкого, белого пламени – не взрывного, а обволакивающего, как магма. Огненный клей Виктора с липким звуком обрушился на монстра, смешиваясь с электрическими разрядами Марго в чудовищный кокон энергии.

Эффект был мгновенным и разрушительным. Послышался оглушительный БАБАХ!, как от взрыва гигантского перезрелого плода. Фаршированный перец буквально разорвало изнутри. Куски обугленной кожицы, шипящий фарш, хлещущий бульон и клочья расплавленного сыра разлетелись во все стороны, оросив ближайшие стены и мостовую. Запах запеченных овощей смешался с вонью гари и горелого мяса, став еще невыносимее.

Марго, побледнев, опустила руку с жезлом. Дымок шел от ее пальцев, а в волосах трещали остаточные разряды.

– Фух, – выдохнула она, – без Волкодава... как через тряпку дышать. На один такой фокус ушло сил, как на три с посохом. Она с брезгливостью стряхнула с рукава каплю бульона.

Димитр, сбросив легкий щит, по которому стекала основная масса ошметков, воспользовавшись передышкой, уже прикладывал ладонь к своему ребру, куда пришелся отбросивший его удар. Мягкое зеленовато-золотое сияние окутало ушибленное место, снимая острую боль. Он кивнул Виктору и Марго: – Благодарю. Чуть не опозорился окончательно. Его взгляд скользнул к пятну бульона на камзоле Виктора, и уголок губ дрогнул в брезгливой гримасе.

– Будь внимательней! – резко, но без упрека, скорее с тревогой крикнул Виктор, уже подбегая к убитому монстру. Его щит погас, но правая рука все еще была готова к жесту. При рассмотрении вблизи ужас лишь усилился: это был натуральный фаршированный перец, но искаженный до невообразимых, кошмарных пропорций и наделенный жуткой пародией на жизнь. Запах от убитого казался приятным лишь на первый взгляд – как хорошее блюдо, в которое тайком подмешали протухший бульон. В сладости глазури на копье чувствовалась горечь, а в аромате овощей – запах тлена.

– Какая мерзость! – Марго брезгливо потыкала носком сапожка в бок мертвой твари. Кожица лопнула под нажимом, выпуская струйку жира и бульона. – Фу! Оно еще и жирное! И вонючее! – Она начала остервенело вытирать сапог о край пряничной плитки, морща нос от исходящего запаха.

Пока Полли, скривившись, помогала подруге оттереть жирное пятно с сапожка влажной тряпицей из своего неисчерпаемого запаса, Виктор крепко взял Димитра за локоть и отвел его чуть в сторону, подальше от девушек и зловонной лужи. Понизив голос до доверительного шепота, он произнес:

– Дим. Ты не ходил с нами на боевые вылазки в Нижние Катакомбы или на отработку против нежити. Только на общие слаживающие учения.

Он встретил взгляд друга, видя в нем не обиду, а скорее досаду на собственную оплошность.

– Я знаю, ты – чертовски хороший фехтовальщик. Лучший на курсе, может. Но...- Виктор сделал паузу, подбирая слова.

– Ты учился драться с людьми. С живыми, думающими противниками. Их логику можно просчитать. А эти твари...- Он кивнул в сторону убитого перца. – Они атакуют инстинктивно, дико, непредсказуемо. Их не испугаешь финтом, не отвлечешь ложным выпадом. Поэтому... Он положил руку на плечо Димитра. – Не сочти за оскорбление, но держись ближе к Полли. В гуще боя нам будет сподручнее, если ты будешь в центре, прикрыт. Твоя магия – твоя главная сила здесь. Сканирование, а главное лечение. Позволь нам быть твоим клинком и щитом, а ты будь нашей... опорой. Так надёжнее.

Димитр сначала нахмурился, его аристократическая гордость дрогнула. Но он вспомнил осколки своего щита на мостовой, взглянул на убитого монстра, потом на искреннее, озабоченное лицо Виктора. Он тяжело вздохнул и махнул рукой:

– Ты прав, Вик. Как всегда практичен. И как лидер группы... обязан быть прав. В его голосе звучало не только согласие, но и горечь от осознания своей уязвимости в этом безумном месте.

Виктор облегченно хлопнул его по плечу и улыбнулся:

– Не кисни! Если когда-нибудь выпадет шанс, и мы попадем на банкет в твоем родовом замке, или на светский прием к королю – клянусь, я буду ходить за тобой по пятам и копировать каждый твой жест, как за матушкой гусыней! Специально для тебя выучу все эти поклоны и реверансы!

Димитр неожиданно рассмеялся, представив себе их компанию: он, гордо выпятив подбородок, неспешно плывущий через центр бальной залы отцовского замка, а за ним – Виктор, Марго и Полли, семенящие гуськом, старательно копирующие его походку, переваливаясь с ноги на ногу и время от времени покрякивая. Картина была настолько абсурдной, что сняла напряжение.

– Ладно, ладно, уговорил, – улыбнулся Димитр, уже искренне. – Буду вашей "опорой". Только смотрите, не подведите старину Димитра!

– И помни, – посерьезнел Виктор, глядя ему прямо в глаза, – твоя цель номер один – не дать нам загнуться. Ты – наш ангел-хранитель в белом халате, только с четками вместо скальпеля. Он кивнул в сторону Полли, которая все еще возилась с сапогом Марго. – Полли – чудо, ее связь с природой сильна. Но если ты пострадаешь или... не дай боги... погибнешь, лечить серьезные раны будет некому. Она,- Виктор понизил голос до шепота, может и справиться, но сперва полдня будет просить у дуба разрешения сорвать два листочка и три желудя, потом устроит ритуал с извинениями перед лесными духами... Он сделал выразительную паузу. – А когда наши тушки уже остынут, радостно прибежит, сияя, с готовностью вылечить три царапины и один синяк. Ты нам нужен целый и невредимый, Дим. Без вариантов.

Димитр лишь кивнул, сжимая четки в кармане. Его роль в этой мясорубке была ясна как никогда.

Раздался громкий, сочный ШЛЕПОК! Голова Виктора качнулась вперед. Он аж присел от неожиданности, потер затылок и растерянно обернулся.

Позади стояла Полли, вся аж покрасневшая, не от стыда, а от ярости. Ее зеленые глаза сверкали, как изумруды под солнцем, но без всякого веселья. Она потряхивала онемевшей рукой, явно не ожидавшая, что удар получится таким громким.

– Придешь еще ко мне лечить мигрень после очередного загула, – фыркнула она, искоса глядя на Виктора, – будешь ждать, пока я разрешения у каждого дуба, березы и осинки в академическом саду спрошу! И воронам на ветках извинения принесу за беспокойство!

С этими словами она эффектно развернулась и затопала вперед по улице, пшеничная коса развевалась, как знамя обиды.

Марго закусив губу, пытаясь сдержать смех, трясясь как осиновый лист. Ее глаза были круглыми от восторга. Как только Полли ушла, а Виктор показал свое смущенно-обиженное лицо и вновь потер ушибленный затылок, Марго не сдержалась. Она не просто хихикала – она заржала в голос. Громко, раскатисто, на всю зловонную улицу, точь-в-точь как заправский конь лиссийской породы, славившейся не только скоростью, но и бурным, оглушительным ржанием. Слезы ручьем потекли по ее щекам. Она распрямилась, пытаясь вдохнуть, поглядела на Виктора – на его ярко-красное от смущения и легкой обиды лицо – и закатилась по новой, сгибаясь пополам и едва не падая на маслянистую мостовую от хохота.

– О-о-о! – выдохнула она сквозь смех,– В-вик... "Три царапины и один синяк"! П-прямо в яблочко! З-заслужил! Ииии... А-а-ах! Она тыкала пальцем в его голову, не в силах вымолвить больше.

Димитр стоял чуть в стороне, наблюдая за этим бедламом. На его обычно невозмутимом лице играла едва уловимая улыбка. Он покачал головой, поправил перчатки и бросил взгляд вслед уходящей Полли, потом на корчащуюся от смеха Марго, и наконец – на потирающего затылок и пытающегося сохранить достоинство Виктора.

– Ну что, лидер группы, – произнес он ехидно, – идем догонять нашу разгневанную флору, пока она не решила вырастить нам под ногами крапивные джунгли в воспитательных целях? Или подождем, пока Марго не понадобиться моя помощь?

Он кивнул на все еще хохотавшую подругу, которая теперь просто села на корточки, уткнувшись лицом в колени и вздрагивая плечами.

Виктор вздохнул, поправил свой рюкзак, который чуть не уронил от неожиданного шлепка, и ткнул носком сапога в бок Марго:

– Ладно, Ржунь-Гора, хватит концерта давать местным бутербродам. Вставай. Нам надо идти, пока Полли не закопала нас тут вместе с этими перцами в знак протеста. И да... – он потер затылок, – это было больно. Признаю.

Глава 3 Сыр и другие неприятности.

Глава 3 Сыр и другие неприятности.

Смех Марго мгновенно сменился потоком крепких степных проклятий. Она яростно тянула свой рюкзак из коварной лужи подтаявшей ореховой пасты. Лужа булькала, тянулась густыми, липкими щупальцами, не желая отпускать добычу из своего сладкого, но отвратительного плена. Запах жженого сахара и прогорклого ореха становился невыносимым.

– Да отпусти ты, тварь ореховая! – выругалась она, упираясь ногой в край пряничной плитки. Хмыкнув, Виктор сжал кулак и резко выпусти в сторону трясины поток ледяного воздуха. Тот с шипением ударил по липкой массе. Липкие щупальца с тихим, хрустальным звоном посыпались вниз, как разбитое стекло, освобождая поклажу. Но победа была не полной: на боку походной сумки Марго красовалось громадное жирное пятно, в тёмно-коричневых, въедчивых потеках, уходящее вглубь ткани. Весь левый рукав ее блузки тоже был перемазан.

Горестный вопль, способный разбить стекло, разнесся по зловонным улочкам Глоттенбурга, распугав стайку сухариков, копошившихся в ближайшей сточной канаве:

– У МЕНЯ ЖЕ ТАМ СМЕННАЯ ОДЕЖДА!!! И ЭТА БЛУЗКА НОВАЯ! ИЗ ЭДОРАНСКОГО ШЕЛКА! АААА!

Она трясла рюкзаком, с которого осыпались остатки замороженной пасты, и безуспешно пыталась стереть грязь с рукава.

– Я убью эту пасту! Убьет этого придурка Вкуснотворского! Убью! Сожгу дотла!- Причитала она, топая вслед за друзьями.

Два квартала они прошли в гнетущем молчании, нарушаемом лишь сопением Полли: Она упорно дулась на Виктора, идя на метр впереди всех, ее спина была прямая, как стрела, а пшеничная коса колотила по рюкзаку в такт шагам. Она намеренно не оглядывалась. Марго мрачно поглядывала то на отвратительный жирный бок своего рюкзака, то на не менее замурзанный рукав, произнося под нос отборные ругательства в адрес орехов, паст и вообще кондитерского искусства Глоттенбурга.

Димитр тихо шипел, поглаживая ушибленный бок, продолжал запускать небольшие, точные лечебные плетения. Тонкие нити золотисто-зеленого света сплетались над травмированным местом.

– Ребра целы? – спросил он у себя мысленно, сканируя кость. – Трещины нет. Хорошо. Он поправил перчатки. – Но синяк будет знатный.

Полноценный лечебный контур мог быстро залечить повреждения, но Димитр экспериментировал на себе.

Лишь один Вик сохранял каменную невозмутимость, но его глаза, всматривались в каждую щель между домами, каждый темный проем, каждую подозрительную тень на оплывших стенах. Его правая рука была полусогнута, пальцы готовы сложиться в боевой жест. Револьвер на бедре ощущался тяжелым, приятно оттягивая пояс.

Между тем Глоттенбург продолжал удивлять и отвращать, они проходили мимо Домов-близнецов из гигантских, заплесневевших сырных плит, источавших кислый дух. Бисквитных особняков некогда пышных, ныне осыпавшихся крошкой, с провалившимися "окнами"-проемами. Иногда появлялись воздушные дворцы из безе, оплывшие и покосившиеся, как пьяные облака, покрытые грязно-серой корочкой. То и дело путь преграждали зловонные канавы, где булькала непонятная жидкость, а по краям роились ожившие макаронины. Дважды пересекали мосты. Хлипкие конструкции из гигантских, пористых вафель, прогнивших насквозь. Ступать по ним приходилось крайне осторожно, как по тонкому льду. Вафли трещали, крошились и прогибались под их ногами. Один раз Виктор, как самый тяжёлый, наступил на явно слабое место. Раздался громкий хруст! Его нога провалилась по колено в кипящий, жирный бульон, бурливший под мостом!

– Черт! Горячо! – выругался он, едва удержав равновесие и выдергивая ногу. Сапог шипел, и от него валил пар. Пришлось Димитру немедленно накладывать охлаждающее и лечебное плетение на покрасневшую, покрытую волдырями голень, а Виктору, скрипя зубами от боли и отвращения к липкой жиже, менять промокшие и пропитанные мерзким бульоном носки прямо на вафельном мосту, под прикрытием воздушного щита Марго.

Полли, увидев гримасу боли на лице Виктора и озабоченный вид Димитра, сосредоточенно вязавшего плетения, мгновенно забыла про обиду. Она с ловкостью фокусника вытащила из своего поистине бездонного рюкзака стерильный сверток бинтов, густо пропитанных лечебным настоем календулы и алоэ.

– Вот, – тихо сказала она Виктору, не глядя ему в глаза, но аккуратно обматывая его голень прохладными, пахнущими травами полосками. Бинты мгновенно убрали острую боль, создав приятное ощущение прохлады. А искусные плетения Димитра, ложась поверх, быстро свели на нет волдыри и запустили процесс регенерации, оставив лишь розовое пятно. Виктор, чувствуя облегчение, и натягивая носок, сам настоял: – Экономим силы. Не знаем, сколько еще идти и что ждет впереди. Никакой лишней магии..

Ещё дважды на них выскакивали одиночные "перцы". Но группа, уже наученная горьким опытом и знающая их слабости, не давала им приблизиться.

– Дальний удар! Координированно! – командовал Виктор, укрывая группу щитами. Марго, экономя силы, била сковывающими молниями в "ножки", Виктор добивал точными огненными "иглами" в глаза-маслины или пасть. Монстры падали, перечная кожица расходилась, вываливая на пряничную мостовую лужи неаппетитных, жирных ошметков, шипящих и исходящих кисло-гнилостным запахом подгоревшего фарша и испорченных овощей.

Димитр сканировал пространство, ища спрятавшихся "поваров", а Полли, присаживаясь на корточки у стен бисквитных домов, осторожно касалась пальцами трещин в "штукатурке" из застывшей глазури, где пышно разрослась плесень, пытаясь почувствовать хоть крупицу здоровой, неискаженной жизни. Но вся кулинарная флора города лишь испускала миазмы боли, безумия и тлена, отзываясь в ее сознании искаженным, болезненным шепотом. Она содрогнулась и отдернула руку, как от раскаленного железа.

Спустя еще несколько часов бесплодного плутания по кривым, вонючим улочкам и переулкам, где каждый второй дом выглядел готовым рухнуть, то и дело натыкаясь на тупик и возвращаясь обратно, Виктор остановился, опершись рукой о сырную стену. Он посмотрел на солнце, которое, как огромный апельсин, опускалось в густую тучу, похожую на подгоревший безе, окрашивая небо в тревожные багрово-фиолетовые тона.

– Стоп, – хрипло произнес он, снимая с пояса флягу и делая несколько глотков. Лица товарищей были тоже вымотанными Марго почти волочила ноги, Димитр чаще обычного щелкал четками, а Полли смотрела в пустоту, подавленная мертвенностью города.

– Я не уверен, что мы сегодня доберемся до центра, – он еще раз взглянул на кроваво-красный солнечный диск, почти коснувшийся зубчатых крыш. – И блуждать в этой жути ночью – чистое самоубийство. Виктор выпрямился, стараясь придать голосу твердость: – Надо найти здание покрепче. И по... "аппетитнее" в смысле отсутствия явных дыр и плесени. Остановимся до утра. Разобьем лагерь. Марго простонал:

– Спать? В этом... этом кулинарном морге? Да тут даже воздух ядовитый!

– Альтернатива – стать ночным перекусом для чего-то более крупного, чем перцы, – мрачно парировал Виктор. – Выбирай. Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любого ответа.

Выбор группы остановился на двухэтажном пряничном домике. Стены из зачерствевшей выпечки высохли до каменной прочности, местами покрытые сетью трещин, как старая штукатурка. На втором этаже даже уцелели мутноватые, но целые карамельные стекла – редкая удача. Но главной находкой были двери и ставни из задубевшего, как кожа старого буйвола, печенья, плотно пригнанные и казавшиеся невероятно надежными в этом хлипком мире. Виктор пнул дверное полотно – глухой, упругий стук. Еще раз, со всей силы, вложив больше сил. Удар, от которого задрожали стены, посыпалась крошка с лепных украшений на фасаде, темно-коричневое, почти черное печенье, испещренное глубокими прожилками, выдержало. Лишь глубокая вмятина осталась от каблука.

-Заночуем здесь, – решил Виктор, отдуваясь, и первым заглянул внутрь. Комната, открывшаяся их взору, заставила всех замереть на пороге. Воздух ударил в нос густой смесью пыли вековой муки, приторной сладости подгнившего бисквита и едкого, знакомого по городу запаха тлена. Марго скривилась, Димитр недоверчиво покачал головой, сканируя углы взглядом мага. В углу покосился бисквитный диван, некогда пышный, ныне съежившийся и затянутый густым, бархатистым ковром сизо-зеленой плесени, от которого тянуло сыростью погреба. Стол и стулья из темного пряничного "дерева" выглядели крепкими, почти как настоящая древесина. Низкий карамельный камин, покрытый паутиной из застывшей сахарной нити, хранил внутри аккуратный колодец из марципановых дров – бледно-желтых, с прожилками миндаля, странно нетронутых.

Диван, скрипя по полу осыпающимися крошками бисквита и оставляя за собой влажный след плесени, был с трудом выволочен парнями на улицу. Заперев печеньевую дверь и с трудом привалив к ней весь найденный на первом этаже хлам – рассыпающийся ком вафель, тяжелую чугунную жаровню (настоящую, но покрытую толстым слоем ржавчины и засохшего жира), и даже песочный шкафчик, развалившийся при переноске напополам, – группа подошла к подъему на второй этаж.

Лестница была выложена из ссохшегося сервелата – бурых, жилистых канатов, заскорузлых и покрытых липким налетом старого сала и копоти. От нее несло затхлостью кладовки и прогорклым жиром. Полли осторожно тронула балясину. Та хрустнула, осыпавшись крошками, похожими на заплесневевшие сухарики с черными точками.

-Надеюсь, хозяев дома нет, – вздохнула Полли, невольно взглянув на темный пролет наверху. Ее плечи бессильно обвисли, лицо под слоем дорожной грязи было серым от усталости.

-Я ванную нашла, – послышался еще более грустный голос Марго из-за двери за лестницей. Она стояла на пороге, бессильно опустив руки. Внутри громадная ванна из мутного, потемневшего желе, заполненная до краев бурой, мерзко пузырящейся жижей, занимала половину крохотной комнатки. Над зефирной раковиной, задеревеневшей и сморщившейся, как мумифицированный фрукт, нависал леденцовый умывальник, из крана которого сочилась струйка вязкого, пахнущего гнилыми яблоками компота. Ковер на полу, словно сплетенный из засохших водорослей, расползся лужей, теперь крошащейся при малейшем прикосновении.

-А я кухню там еще видел... – протянул тоскливо Димитр, нервно потирая переносицу и брезгливо морщась. Он оперся о сырную стену, его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Остальные единодушно отказались туда идти, лишь подперев дверь в кухню отломанной ножкой стула. Оставалось лишь проверить второй этаж.

Виктор взглядом измерил шаткую сервелатную лестницу. Его рука непроизвольно легла на рукоять револьвера, когда они начали подъем. Колбасные ступени скрипели, как кости старика, и пружинили под ногами, заставляя сердце замирать. Но они выдержали всех, даже Виктора, шедшего последним и готового в любой момент схватить сорвавшегося. Воздух здесь был еще гуще, слаще и гнилостнее, пропитанный пылью из пряничной крошки, запахом старой одежды и чем-то невыразимо грустным – тленом несбывшихся надежд, казалось, въевшимся в самые стены. Длинный коридор, стены которого местами пузырились и покрывались влажными, темно-оливковыми пятнами заплесневевшего бисквита, вел к трем дверям: две массивные, из черствого кекса, покрытого потрескавшейся шоколадной глазурью, и одна поменьше, из тонкого имбирного пряника, покосившаяся, с отколотым уголком.

Первая дверь открылась с тяжелым скрипом, задеревенев намертво. Комната была просторной, но мрачной. Кровать – массивная конструкция из темного пряничного "дуба" с резными ножками – казалась островком надежности. Но вместо матраса – провалившийся тюфяк из заветренного зефира, белесый, как погребальный саван, и крошащийся по краям. В опускавшихся сумерках, он был похож на тело утопленника. При надавливании испускал кисловатый запах старой патоки и пыли. Подушки - слежавшиеся комья безе, покрытые серым, похожим на пепел пушком. Шкаф из песочного теста осыпался при легком касании Димитра, обнажив несколько висящих "платьев" из засохшей, хрупкой фруктовой кожицы, похожей на пергамент мумий. На полу – ковер из спрессованных вафельных крошек, хрустящей под ногами, как снег в мороз. Окно с карамельным стеклом затянуто липкой, седой паутиной, сплетенной не из нитей, а из тянучек остывшей сахарной ваты, мерцавшей в слабом свете светляка, висевшего над головой Виктора.

Вторая спальня встретила их густым, сладковато-тошнотворным запахом забродившей клубники и гнили. Центр комнаты занимала кровать-кокон из застывшего желе, полупрозрачного, мутно-розового, как старая кровь. Внутри пузырились газы, плавали темные, неясные включения, и вся масса слабо пульсировала, словно дышала. Стены были затянуты "штукатуркой" из заплесневелого мармелада – липкой, отвратительно блестящей субстанцией с сизым налетом. Над кроватью свисал балдахин из продырявленной сахарной глазури, похожий на гигантскую, липкую паутину. В углу валялась груда игрушек: фигурки из высохшего теста, покрытые облупившейся глазурью, с глазами-горошинами черного перца, смотревшими пустыми, мертвыми точками. Одеяло на "кровати" было лоскутом засахаренной ветчины, жестким, жирным, с белесыми кристаллами сахара, похожими на иней на трупе.

"-А вот и хозяева, похоже," – дрогнувшим, чуть слышным голосом произнесла Полли, резко отворачиваясь от пульсирующего кокона.

"-Надеюсь, что это просто... внутренности кровати забродили," – сглотнув ком в горле, ответила Марго. Ее открытые руки покрылись мурашками, она крепче сжала жезл, сейчас светившийся как факел.

Дим и Вик просто промолчали, молча закрыв за собой дверь и постаравшись заблокировать ее сдвинутым креслом из мастики.

Маленькая имбирная дверь скрипнула жалобно, как плач ребенка. Детская была крошечной и самой печальной. Кроватка-люлька из тонких, почерневших вафель покосилась, одно ее основание провалилось. Над ней висела детская карусель из черствых крендельков и сухофруктов, сморщенных и темных, как мумифицированные жуки. На полу валялись мягкие "кубики" из позеленевшей пастилы, слипшиеся в один мерзкий, липкий ком. Стены украшали рисунки сделанные потрескавшейся разноцветной глазурью: улыбающиеся пряничные человечки, чьи улыбки теперь, в полумраке, казались жуткими, растянутыми до ушей оскалами. Игрушечный сундучок из коржа был распахнут, из него вываливались "сокровища": обглоданные леденцовые палочки, пуговицы из засохших, почерневших ягод, тряпичная кукла, набитая истлевшей в труху чайной заваркой. Воздух здесь был особенно спертым и мертвым, как в запечатанном склепе. Ощущение не игравшей здесь жизни, а навсегда утраченного детства, висело тяжелым саваном.

-Спать будем в первой спальне, – сглотнув, тихо, но твердо произнес Виктор. Его взгляд был тяжел. – Сейчас лето, должно быть тепло, но лучше оставаться в одном помещении. И подальше от... этого. Он кивком указал в сторону второй спальни.

Зефирный тюфяк с грохотом и облаком белесой пыли сбросили в дальний угол, где он оплыл как сугроб на солнце. Вафельный ковер сгребли в кучу – хруст стоял невыносимый, как будто ломали сотни костей, – обнажив голые, темно-коричневые пряничные доски пола. Спать решили на полу, спиной к спине, в самом центре комнаты, подальше от стен и двери. Виктор настоял на дежурстве: два часа вахты на каждого. Дверь подтащили к выходу, подперев ее сдвинутым столом и тяжелой песочной тумбой.

Расстелив спальники на очищенном полу, они уселись на них. В комнате повисла гнетущая, давящая тишина, нарушаемая лишь их собственным дыханием и отдаленными, непонятными шорохами за стенами. Снаружи окончательно стемнело. Ночь была безлунной и невероятно черной, погружая ужасный город в абсолютную, слепую мглу. Казалось, сам дом затаил дыхание.

Внезапно Полли, словно очнувшись от кошмара, начала лихорадочно копаться в своем рюкзаке, подсвечивая себе маленьким светляком – шариком теплого желтого света, левитирующим над ее головой, как миниатюрное солнышко. Наконец, ее пальцы нащупали искомое. На свет появилась небольшая стеклянная банка с толстыми стенками, абсолютно прозрачная. Девушка постучала ногтем по надежно залитой темно-красным сургучом крышке, на котором был оттиснут сложный магический знак. Изнутри банки ей ответил звонкий, мелодичный, как удар хрустального колокольчика, звук. И в тот же миг в глубине банки, точно из ниоткуда, вспыхнул и разгорелся огонек. Не просто светящаяся точка, а самый настоящий, живой язычок пламени, золотисто-оранжевый, танцующий. Он был крошечным, но излучал невероятное тепло и свет. И тут же тишину комнаты наполнили звуки: уютное потрескивание горящих поленьев, тихий шелест листвы под невидимым ветерком, далекий стрекот сверчков. По стенам, по потолку, по усталым, грязным лицам студентов запрыгали теплые, живые, оранжевые отблески настоящего костра.

-А я ее помню! – внезапно, неожиданно для самой себя, улыбнулась Марго, и ее лицо, освещенное снизу теплым светом, посветлело, стало почти юным и мечтательным. Она протянула руки к банке, жадно ловя исходящее от нее мягкое, сухое тепло, которое разгоняло темноту и ужас города.

–Мы же ее сделали на третьем курсе, перед экзаменами по практической магии"

-Не думал, что ты ее сохранишь, – Димитр тоже не удержался от улыбки, редкой и удивленной. Он придвинулся поближе, как и Полли, протягивая к банке озябшие руки. – И тем более потащишь с собой.

-Особый случай, – тихо ответила Полли, прижимая банку к груди, словно грея не только руки, но и душу.

Воспоминание нахлынуло, яркое и теплое, как свет из банки: Полли в больничном крыле Академии, бледная, измученная "лихорадкой Вострикова" после неосторожного контакта с магической лианой. Друзья, что бы как то подбодрить ее создали это маленькое чудо. Димитр аккуратно вплавил в стекло банки серебристые руны удержания магии, потратив драгоценный сургуч с фамильной печатью. Виктор, вытянул из своей ауры искру – крошечный, яростно-золотой сгусток воли и жизни – и поместил его в банку. Марго выдохнула в горлышок струйку чистого, насыщенного магией воздуха, чтобы огонек не затух. А потом Алёна Сербина, их преподаватель общей магии наблюдавшая за их стараниями улыбнулась, и провела пальцами по крышке, сложное плетение ожило, наполнив пространство вокруг звуками летней ночи у костра. Это был не просто артефакт. Это был кусочек дружбы, и тепла, их нормального мира, запечатанный в стекле.

-Сейчас бы лисичкин хлеб... горячий... и сосиски пожарить на углях... – протянула Марго, блаженно привалившись к плечу Димитра. Ее голос потерял привычную колючесть, стал теплым и мечтательным.

-У меня еще бутерброды остались. И немного чая. – обрадовала всех Полина, уже доставая из рюкзака сверток. В свете Костра в Банке, в этом круге тепла и живых звуков, ужасный пряничный дом, его гниль и тлен, казалось, отступили на шаг. На один хрупкий, драгоценный шаг.

Виктор, сидевший рядом с копошащейся в рюкзаке Полли, наблюдал за ними. Его лицо, последний день, напряженное и суровое, в свете танцующего огонька тоже смягчилось. Он молча протянул руку к теплу, и тень усталости на мгновение соскользнула с его лица.

Дружно доев уже несколько подсохшие, но показавшиеся невероятно вкусными бутерброды, которых девушка и в правду накрутила невероятное количество, они допили едва теплый чай, передавая две кружки по очереди. Запасы еды в виде круга сыра и нескольких палок сухой колбасы у Димитра, а так же круп и солонины Виктора, решили оставить, на завтра. Виктор распределил вахты, оставив себе и Диму первую и последнюю, самые тяжелые, отправились спать. Банку не убирали, напротив поставили повыше, что бы теплый свет костра, заливал комнату.

Виктор, глядя как остальные укладываются в спальники, прошелся еще раз проверив дверь и окна, все было спокойно, крыша над ними слегка поскрипывала.

Марго и Полли сначала тихо перешептывались, но хватило их минут на десять, потом голоса умолкли и послышалось ровное сопение девушек. Дим спал совсем тихо, словно не дышал. Виктор осторожно подойдя к другу, убедился что грудь того поднимается и сел на песочный стул, подложив на сиденье старую рубашку, на всякий случай прихваченную еще в академии.

Тишина сначала была гнетущей. Потом начались скрипы. Не просто старых половиц, а такие, будто кто-то огромный и неторопливый переминался с ноги на ногу на улице прямо под окном. Виктор замер, пальцы сжали револьвер. Скрипы стихли. Потом – тихий, но отчетливый шорох за дверью в коридор. Будто что-то мягкое и большое проползло по полу из крошек, не касаясь его. Оставшееся время были слышны лишь тихие шорохи на улице и в доме, словно скребущиеся по углам мыши. Через два часа, он опустил руку на плечо Марго. Девушка открыла глаза практически моментально, но взгляд был затянут сонной пеленой. Несколько раз моргнув и широко зевнув, она осторожно убрала руку подруги, которой та пыталась подгрести её поближе, встала потянувшись. Тут же перебралась на пустой спальник Виктора, ехидно улыбаясь, тому не оставалось ничего другого, как занять нагретое место рядом с Полли.

Маргарита, начала клевать носом уже минут через пятнадцать, то и дело вскидывая голову, что бы не уснуть, вздрогнула от нового звука: царапанья. Не по стеклу, а по ставне из печенья снаружи. Медленное, методичное, как бы изучающее поверхность. Скр-р-рь... скр-р-рь... Потом царапанье сменилось глухим, мокрым шлепком. Словно огромным, шершавым языком провели по деревяшке ставни один раз, снизу вверх. Марго вскочила, готовая швырнуть в дверь молнию, но звук прекратился так же внезапно, как начался. Осталось лишь ощущение липкой гадости за дверью. Сжав в руках жезл, сердце на котором начало наливаться тусклым свечением, она подошла к двери, прислушалась. В доме было тихо. Постояв так около двери, она вновь вернулась к остальным, усевшись на спальник скрестив ноги. Вспомнив об дневной находке, расстегнула карман сумки, вытащила кусок каменного шоколада добытого от стены дома и попыталась вгрызться в него. Тот был почти каменный, крошился на зубах, отдавая горечью. Разочарованно и обиженно, Марго посмотрела на предательскую плитку в своих руках и закинула её на зефирный матрас, выбив оттуда облачко пыли. Полли к этому моменту, не только обняла спящего Виктора, но и закинула на того ногу. Марго достав из кармашка часы, ехидно улыбнулась и пошла будить подругу, которая должна была её сменить.

Глаза девушка, в отличии от Марго разлепила не сразу, черноволосой пришлось приложить усилия, что бы разбудить подругу. Когда наконец Полина сонно хлопая ресницами приподняла голову, наткнулась на расплывшееся в улыбке лицо Маргариты, перевела взгляд и увидела, в какой позе спала, привольно закинув конечности на Виктора. Щеки ее мгновенно налились пунцовым, она осторожно убрала руку и ногу с Виктора и поднялась. Марго тут же скользнула на нагретое место между парнями, немного повозившись закрыла глаза и мгновенно засопела, провалившись в сон.

Полли дежурила, сидя с коленями у груди. Она чувствовала не звуки, а вибрации. Слабые толчки где-то глубоко под домом, будто что-то копошилось в самом фундаменте. И шепот. Не голосов, а самого дома. Стены из бисквита и пряника тихо потрескивали, крошась, а в этих звуках чудился искаженный, болезненный лепет – отголосок той боли и безумия, что пронизывали весь Глоттенбург. Полли зажмурилась, пытаясь отгородиться, но шепот заползал в голову, тогда она подтянула к себе банку, вслушиваясь в треск огня, стрекотание сверчков, эти голоса живой при роды, быстро забили ужасающий фон города.

Димитр проснулся сам в положенное время, открыв глаза, увидел улыбающуюся чему то во сне Марго, приподнявшись на локте, оглядел комнату: Полли сладко спала, обнявшись с банкой, сидя на спальнике, уронив голову на плечо. Парень осторожно вытащил банку из рук девушки, уложил ее на спальник и прикрыл его краем. Потянувшись осмотрел комнату и прислушался. За окнами все еще было темно.

Димитр, сканируя пространство магически, поймал лишь смутные, ускользающие тени за порогом сознания – как отблески чего-то нездешнего. Потом, уже под утро, когда серый свет едва начал пробиваться сквозь карамельные стекла, раздался самый страшный звук: тяжелый, влажный вздох прямо за дверью спальни. Будто что-то огромное прильнуло к щели и втягивало воздух, пробуя запах спящих внутри. Димитр застыл, готовя щит, но вздох не повторился. Только тихий шлепок отступающих шагов послышался в коридоре, спускающихся по скрипучей сервелатной лестнице... Начинался второй день их практики.

Глава 4 Завтрак в кошмаре.

Глава 4 Завтрак в кошмаре.

Димитр разбудил остальных, когда солнце поднялось над горизонтом, осветив яркими, но какими-то безжизненными лучами крыши города. Вместе со светом утекали в норы и переулки, скрывались в развалинах домов звуки и проявления незримой ночной жизни Глоттенбурга, видимо настолько омерзительные и чуждые, что даже перечные стражи, с которыми они уже сталкивались не раз, ночью предпочитали отсиживаться в своих вонючих норах.

Легче всех поднялся Вик. Потянулся, хрустнул суставами, затекшими за ночь на жестком полу, и сразу принялся за зарядку – резкие, четкие движения в тишине утра. Марго, которую Димитр решительно пихнул в бок ногой (видимо, самый безопасный способ в ее утреннем состоянии), сонно протерла глаза, зевнула так, что челюсть хрустнула, и попыталась перевернуться на другой бок, однако этот финт не прошел. Уже Виктор сдернул с девушки верхнюю часть спальника, которым она пыталась накрыться. Тогда Марго, сварливо хмыкнув, принялась не мстительно, а с каким-то остервенением тормошить подругу, все еще сладко сопевшую и улыбающуюся какому-то немыслимому в этом аду сновидению. Когда это ей удалось, Полли, еще хранящая на лице следы улыбки, зевнула так, что слезы брызнули, и принялась тереть кулачками слипающиеся, заспанные глаза. Когда пелена сна наконец рассеялась, она увидела занятия Виктора, к которому присоединился и Дим, правда не столь активно и с меньшим энтузиазмом. Смотрела она на это с неподдельным, почти суеверным ужасом, будто наблюдала за непостижимым и противоестественным ритуалом.

– Вик, ты серьезно? После этой ночи? В этом месте? – Полина раскинула руки в стороны, сладострастно зевая, едва ли не с подвыванием.

– Вас, девочки, это тоже касается, – отрезал Виктор, не прерывая движений. – Надо разогнать кровь и взбодриться. Пока вы будете ковылять в полусонном состоянии, нас успеют сожрать. Как показал прошлый день, здесь нужно держать ухо востро.

Димитр молчал, но каждый раз кивал после очередной реплики Виктора. Марго потянувшись всем телом, выпрямившись в струнку, развела ноги и руки в стороны и начала медленно, с театральным стоном поднимать их по очереди, изображая скорее умирающую, чем морскую, звезду.

– Марго, не филонь! – слегка повысил голос парень.

Девушка, делавшая все это с закрытыми глазами, приоткрыла одну створку, стрельнув на мучителя укоряющим взглядом, но все же поднялась, принявшись делать наклоны с явной неохотой.

Полина сидела, поджав ноги и обхватив колени, и смотрела на этот филиал больницы для душевнобольных с видом человека, ожидающего принудительного лечения. Но строгое хмыканье Виктора и настойчивое покашливание Димитра заставили ее подняться и со страдальческим выражением на лице начать крутить руками в разные стороны, повторяя за остальными.

Намаявшаяся до одури еще в детстве на ферме от рассвета до заката, слово зарядка или попытка заставить её, о ужас, бегать, наталкивались у нее в голове на глухую стену обиды и непонимания: откуда вообще взялись эти страшные слова?

Быстрее всех закончив утреннюю разминку, Виктор строго вернул обрадовавшуюся было Полли к суровой реальности.

– Девочки, еще пять минут! Наклоны, приседания и по десять отжиманий. Без вариантов.

Сам в этот момент вытащил из сумки небольшой плоский камень, размером в полторы ладони, глубоко черного цвета. Казалось, даже солнечные лучи бесследно исчезают, поглощаемые его абсолютно черной, не отражающей ни блика, поверхностью. Он выглядел как кусочек извечного мрака, того самого что был до появления первого существа.

На самом деле это была не горная порода, а высушенная и обработанная особым способом внутренняя железа огненной саламандры. Она горела ровным красным пламенем, крайне медленно истаивая. Такого размера железа могла гореть беспрерывно не меньше полугода. Гасилась она легко, стоило лишь забрать из нее энергию магией. Поэтому практическую ценность имела лишь в руках обладающих силой. Простые люди поджечь-то ее могли, а вот погасить – уже нет. Поэтому в магической среде стоила железа относительно дешево, всего полумпериал за штуку, хотя для студента вроде Димитра и эта сумма была ощутимой.

За спиной Виктора раздавались неприкрыто-страдальческие стоны женской половины компании. Димитр, педантично и неспешно завершив разминку, задрал рубаху и осмотрел бок. Синяк почти сошел – тончайшая паутина золотисто-зеленых нитей все еще мерцала под кожей, затягивая последние микроповреждения. Плетения долгого действия работали исправно. Парень не сдержал победоносной улыбки: его выкладки сработали на отлично! Значит, можно всерьез подумывать о первой диссертации. Даже ноющая боль в срастающемся ребре, доставлявшая неудобство при малейшем движении и объяснявшая его каменную неподвижность ночью, не могла затмить эту тихую научную эйфорию. А ведь это и правда было достижение: плетения работали медленно, но черпали энергию так мизерно, что их можно было "заякорить" на ауру даже обычного человека. Все, что тому грозило – усилившееся чувство голода.

Подойдя к возящемуся с походной кухней Виктору, Дим коротко бросил:

– Покажи ногу.

Друг попытался отмахнуться, буркнув что-то про "не болит" и "все в порядке", но медик, ведомый профессиональным долгом, был настойчивее. Со вздохом лидеру пришлось стаскивать ботинок, потом носок и разматывать хрустящие высохшие за ночь бинты. Кожа на ступне была идеально розовой и гладкой, словно и не было вчерашних жутких волдырей от кипящего бульона. Когда приятель, тщательно прощупав ткани и кость, закончил с осмотром и удовлетворенно собрался отбыть, ему в грудь твердо ткнулся пустой котелок.

– Добудь воды на кашу, – сухо прокомментировал Виктор, уже натягивая носок и ловко зашнуровывая ботинок.

– Я тебе Пауль Мечтатель? – удивленно уставился на приятеля Димитр, котелок в руке вдруг показался неподъемным. – Я её из воздуха буду полдня конденсировать! – Он выразительно потряс объемной посудиной, врученной Виктором.

– Так ты же в академии создавал фонтанчик в беседке! – не менее ошарашенно парировал Виктор, откладывая походную горелку.

– Вик, вот ты совсем дурак или притворяешься? – сузив глаза, взглянул на него Димитр, решительно сунув котелок обратно в руки другу. – Я её переместил. Поставил точку выхода в миллиметре под землей, где уже был водоносный слой. А не создал из эфира. Это принципиально разные вещи!

На лице Виктора отразилась напряженная работа мысли, но процесс явно буксовал. Димитр вздохнул, устало потер лоб:

– Ты на лекциях Сербиной, видимо, дрых постоянно?

В ответ на него глядели честные, незамутненные и абсолютно без тени раскаяния глаза.

– Вик, – терпеливо, как малому ребенку, начал Димитр, – я воду могу переместить ну на пару верст, если на пути нет мощных магических барьеров или сплошного массива скалы. А здесь? – Он мотнул головой в сторону окна. – Сплошняком либо глоттенбургская гадость, которую пить смерти подобно, либо морская вода, которую тоже не попьешь. Или ты решил, что раз соленая, то можно просто на специях для каши сэкономить? – Димитр иронично поднял бровь.

Виктор насупился. Бытовая магия, как и пространственные манипуляции профессора Сербской, давались ему с трудом. Длинные, занудные объяснения с кучей формул плохо укладывались в его практичный ум. Куда проще были боевые плетения: минимум расчетов, максимум интуиции и мощи.

В разговор, улучив момент, чтобы побыстрее завершить ненавистные упражнения, вмешалась раскрасневшаяся и отчаянно отдувавшаяся Полли:

– Не спорьте! Дим, добудь морской воды. И побольше! – В ее душе крепло стойкое желание хотя бы к минимальной помывке, пусть и соленой. – А дальше я помогу. Обещаю!

Димитр только пожал плечами, смиряясь с тем, что его друзья явно теряют рассудок от глоттенбургских миазмов. Он отставил котелок, сосредоточился. Перед ним возник полупрозрачный магический куб без верхней грани, примерно полтора метра в поперечнике. Закрыв глаза, Димитр погрузился в поиск – его сознание скользило сквозь искаженную реальность города, выискивая знакомый соленый вкус и шум прибоя. Искомое нашлось на значительном удалении, в противоположной стороне от их появления в городе.

– Нашел, – пробормотал он, пальцы сложились в сложный жест. В кубе забулькало. Из ниоткуда, метра на полтора выше дна, хлынула струя чистой, прозрачной воды, пахнущей йодом и свежестью. В ней плавали изумрудные ленты водорослей. Канал явно черпал из прибрежной зоны где-то за пределами этого кулинарного кошмара. Вода наполняла куб, создавая странный оазис нормальности посреди гнилостного Глоттенбурга.

Полли уже копошилась в многочисленных карманах своего корсета, вытаскивая то один мешочек, то другой, бормоча себе под нос названия растений. Наконец ее лицо озарилось: – Ага! – На ладонь выкатились несколько крупных, плотных семян, напоминающих желуди, но матово зеленовато-серых и без дубовой шляпки. Без промедления она бросила их в морскую воду. Едва коснувшись влаги, семена зашевелились, начав стремительно увеличиваться в размерах. Их кожица пузырилась, становилась тоньше и прозрачнее, а под ней уже бурно шевелились белесые корешки. Через десяток секунд оболочка с характерным шелковистым хлопком лопнула, выпустив из себя тонкие, жадно тянущиеся в воду корешки и по одному синевато-изумрудному, упругому побегу.

– Соляные лилии! – торжествующе объявила Полли, гордо выпрямившись. – Редчайшие растения! Пропускают через себя соленую воду и чистейшим образом осаждают соль на цветах и листьях. Сейчас я подам им немного жизни... – Она мягко коснулась кончиками пальцев поверхности воды, и от них побежали легкие золотистые искорки. – ...и через полчаса у нас будет достаточно пресной воды, пригодной хоть для питья, хоть для умывания!

Быстро растущие стебли и правда покрывались мелкими кристаллами соли, которые под лучами утреннего солнца начинали сверкать и переливаться, как россыпи крошечных алмазов.

– Вот и славно, – деловито улыбнулся Виктор, уже шаря в своей сумке в поисках крупы и вяленого мяса. – Девочки, займитесь-ка завтраком. Пока вода готовится. А мы с Димом пока проверим, все ли спокойно вокруг. На всякий пожарный. – Хотя его губы растянулись в улыбке, глаза оставались холодными и сосредоточенными. Он слишком хорошо помнил тот влажный шлепок отступающих шагов и прочие недобрые звуки за дверью.

– Вик, – тихо окликнул его Димитр, уже подойдя вплотную. Наклонившись, чтобы не слышали девушки, он скороговоркой, сдавленным голосом пересказал свое ночное дежурство, особо выделив тот самый тяжелый, влажный вдох за дверью спальни – жадный, словно пробующий их на вкус сквозь щель.

Виктор кивнул, сжав губы. Он тоже слышал тот хриплый, булькающий вдох, прозвучавший особенно громко в ночной тишине. Проснулся тогда от леденящей тревоги, но, увидев бдительную фигуру Димитра, слегка успокоился.

– Надо проверить путь до двери, – еле слышно прошептал он, наклоняясь к клерику. – Уверен, ночью в доме был кто-то еще. Или... что-то. Девочки пусть варят кашу. Это их хоть немного отвлечет от наших поисков.

Димитр молча кивнул, его лицо стало еще серьезнее. Вдвоем они быстро, но осторожно раскидали баррикаду. Виктор, выставив вперед револьвер в правой руке и готовый к броску магический щит в левой, первым шагнул в темноту. Димитр следовал за ним, сканируя пространство магическим импульсом, второй щит мерцал перед ним. За дверью их встретила пустота и густой мрак. Свет из спален не проникал в этот коридор. Дверь второй, жуткой спальни оставалась нетронутой, хотя это мало что значило. А вот дверь детской... была распахнута настежь. На полу тянулся влажный, липкий след, шириной с мешок, словно что-то тяжелое и мокрое тащили или оно само проползло на брюхе. По бокам от основного следа отчетливо виднелись небольшие, с вдавленными пальцами отпечатки ладоней, словно кто-то отчаянно цеплялся за пол.

К детской они подошли крадучись, затаив дыхание. Вик выставил оружие вперед, Дим усилил щит, готовый принять удар. На первый, беглый взгляд, в детской казалось, ничего не изменилось. Но потом взгляд наткнулся на новую деталь. На грязном полу сидела кукла. Слепленная из липкой, потемневшей мастики, с глазами – кружочками тусклой, жирной колбасы, пришитыми крест-накрест черными, похожими на жилы, нитками. Она выделялась: единственная не была покрыта пылью, а блестела отвратительно – то ли жиром, то ли слоем засохшей слизи. Две другие, до того лежавшие в сундучке, сидели рядом, руки их были сшиты между собой тем же материалом, что и глаза новой.

Спрятаться в крохотной, почти пустой комнате было невозможно. Бегло оглядевшись, они бесшумно направились ко второй спальне. Но там их ждало лишь разочарование. Дверь не поддавалась. То ли дом осел, перекосив раму, то ли кто-то изнутри уперся, не желая пускать. Виктор с размаху ударил плечом раз, другой – древесина кекса глухо застонала, но не сдвинулась с места. Единственное, что оставалось, – идти по мерзкому мокрому следу, явно тянувшемуся со стороны лестницы.

Спускались еще осторожнее. Ступени не только скрипели под ногами, но и были покрыты толстым слоем неприятной, полупрозрачной массы, матово поблескивающей в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь щели ставень.

– Какая мерзость! – сквозь зубы процедил Димитр, с хлюпаньем наступив в особо крупный сгусток субстанции. Он яростно тер подошву о край колбасной ступени, но липкая паста лишь размазывалась.

След неумолимо вел к распахнутой двери кухни. Песочная ножка стула, служившая клином, лежала разломанной пополам. Хрупкое тесто не выдержало ни единого нажима.

Димитр еще раз поморщился, но покорно шел за Виктором, держа щит наготове.

Виктор медленно, краем глаза заглянул внутрь. Просторная кухня, залитая теперь утренним светом из огромных, но грязных окон, была еще страшнее, чем он ожидал. Все – кухонная утварь, столы, мебель – утопало в густом, пульсирующем ковре плесени. Она шевелилась, как живая: вздымалась и опадала мертвыми волнами, словно дышала. Воздух густел от запаха гниющей плоти, тухлятины и приторно-сладкой отдушки, от которой на зубах скрипело.

– Тебе от этого вчера поплохело? – сдавленно спросил Виктор, непроизвольно опуская руку с оружием от неожиданности.

– Вчера тут кишели сотни опарышей и личинок, – тихо ответил Дим, указывая рапирой в угол. – А вон там... – В дальнем углу вздымался огромный, влажный холм плесени, колыхавшийся, словно грудь умирающего с хрипом в легких.

– Сейчас тут ни одной твари, – еще раз тщательно осмотрелся Виктор, не переступая порог. Плесень тянулась к ним щупальцами, едва различимыми в общем массиве.

– Нам же лучше, – резко буркнул Димитр, быстро убирая рапиру в ножны. – Возвращаемся к девчонкам?

Парни почти одновременно развернулись, закрыв дверь и направились к лестнице. И в этот момент солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное окно, упал прямо в центр шевелящейся плесени. Он высветил тускло поблескивающее железное кольцо, торчащее из самого центра ковра плесени у стены. С него, словно слеза чудовища, медленно скатывалась и падала вниз густая, жирно блестящая, тягучая капля.

Настроение у обоих было подавленное, но поднимаясь наверх, они уже почуяли аромат готовящейся еды и громкий визг. Не сговариваясь, как по команде, оба рванули вверх, сломя голову. На скользких сервелатных ступенях они поскальзывались, едва не свалившись вниз головой. Одна из ступеней не выдержала столь варварского обращения и с громким, зловещим треском проломилась под ногой Димитра! Благо Виктор, бежавший сзади, успел молниеносно схватить своего более хрупкого друга за шиворот сюртука, не дав ему провалиться в зияющую дыру.

Ворвавшись в спальню, где оставили девушек, Димитр тут же остолбенел и попятился назад, словно от удара, но наткнулся спиной на неподвижную, как статуя, грудь Виктора, бежавшего следом и застывшего на пороге.

Картина, открывшаяся их глазам, была полной противоположностью их мрачным ожиданиям. Если где и было относительно спокойно, то именно здесь. Девушки, совершенно раздетые догола, с визгом и смехом принимали импровизированные водные процедуры около окна, черпая воду из гигантской вазы, в которую превратился куб. Лилии разрослись и покачивались над водой, подобно громадному букету, разбрасывая тысячи солнечных зайчиков, искрящихся на соляных кристаллах, покрывавших растения.

Именно в этот момент взгляд наткнулся на Марго: она стояла, глубоко наклонив голову вниз, соблазнительно оттопырив упругий полумесяц ягодиц, где под гладкой, бледной кожей четко прорисовывались сильные мышцы – итог бесконечных тренировок. Ее длинная спина выгибалась жилистой аркой, демонстрируя рельеф лопаток и позвоночника, натянутых под кожей как струны. Усердно терла она длинные, взъерошенные черные с синеватым отливом волосы, покрытые густой, белоснежной пеной. Небольшая, но округлая грудь, обычно скрытая строгими корсетами, сейчас естественно покачивалась в такт ее энергичным движениям.

Рядом, как воплощение иной женственности, застыла Полли: высокая, с мягкими, соблазнительными изгибами фигуры. Она тоже была с ног до головы намыленная и сияющая теплым медовым оттенком кожи, усыпанной веснушками. Пышная грудь, полные округлые бедра и ягодицы создавали плавный, волнующий силуэт, контрастирующий с атлетичной Марго. Особенно заметен был плоский, гладкий живот – ровное плато между пышными формами груди и бедер. Со смехом поливала она подругу струей из небольшого ковшика, явно найденного в ее безразмерном рюкзаке. Пшеничные, пушистые волосы, мокрыми прядями спадали на плечи, блестя на солнце.

Димитр, заливаясь краской до ушей и понимая всю деликатность ситуации, отчаянно попытался развернуться, но вновь уперся в непробиваемую грудь Виктора, который застыл с приоткрытым от изумления ртом, его взгляд, словно притянутый магнитом, скользил по контрастной панораме женских тел: от жилистой, бледной силы Марго к бархатной, теплой пышности Полли.

Громкие голоса и смех в комнате стихли, как по ножу. Раздался пронзительный, скорее яростный, чем испуганный, визг Полли, чьи ярко-зеленые глаза сверкнули яростью из-под мокрых прядей, и в их сторону, с силой отчаяния, полетел тот самый ковш, до краев наполненный водой! Он с глухим стуком врезался в дверной косяк рядом с головами парней, расплескав воду во все стороны и изрядно погнувшись. Марго лишь резко вскинула голову, не успев даже прикрыться. Капли воды и пены летели с ее острых скул и характерного носа, а огромные карие глаза метнули в их сторону молнии, смешивая гнев с вызовом.

Дверь громко хлопнула, и тут же в неё с глухим ударом врезалось что-то тяжелое! Каменный пряник дверного полотна треснул, выгнувшись внутрь. Лишь в этот момент подслеповатый Димитр заметил пришпиленный бледный квадрат бумаги, висевший на сахарной ручке. Взяв его, он прочел написанное крупными, размашистыми буквами, узнаваемым летящим подчерком Полли:

БАННЫЙ ДЕНЬ!

НЕ ВХОДИТЬ!

Чуть ниже, более мелким и убористым почерком Марго, красовался красноречивый вердикт:

УБЬЮ!!!

И ниже, для полной ясности, был нарисован схематичный человечек в петле с высунутым языком и крестиками вместо глаз.

Димитр тоскливо взглянул на своего друга и прошептал:

– Не думал, что я такое скажу... но лучше бы я сейчас еще подежурил. Даже всю ночь. Особенно всю ночь.

Виктор молчал, но его слегка остекленевший взгляд выражал стопроцентную солидарность с Димом, хотя и был слегка затуманен... приятными воспоминаниями.

Дверь распахнулась минут через двадцать. Из комнаты осторожно высунулась сияющая чистотой мордочка Полли, ее смугловатая кожа еще розовела от мытья. Она посмотрела на сидящих, поджав колени в самом углу коридора, парней и пренебрежительно махнула рукой, оставив дверь открытой. Мол, проходите, страдальцы.

Заглянув внутрь, Виктор первым делом заметил Марго. Она сидела, озверело чеша гребнем свои густые, взъерошенные черные с синевой волосы. Казалось, пряди вьются и спутываются прямо у нее на глазах. Воды в кубе действительно поубавилось, едва ли не наполовину. Несмотря на это, пол был удивительно сухим. Чуть дальше у стены уютно пыхтел котелок над Железой Саламандры, а рядом на чистых льняных тряпицах уже лежали аккуратно нарезанные сыр и колбаса.

Ловившая их взгляд в карманное зеркальце Маргарита вдруг резко повернулась. Ее огромные карие глаза сверкнули, как наточенные ножи, отчего обоим непроизвольно захотелось тут же ретироваться обратно на злополучную лестницу.

– Понравилось? – прозвучал ядовитый голос, шипящий точь-в-точь как разъяренная кобра.

Димитр инстинктивно замотал головой "нет-нет-нет", но получив ощутимый тычок локтем Виктора в еще ноющее ребро и увидев его красноречиво выпученные глаза, с тем же рвением закивал "да-да-да". Потом застыл в ступоре, окончательно перестав соображать под убийственным взглядом Полли, наблюдавшей за этой пантомимой с выражением ледяного презрения.

Выручать вышел Вик, решительно закрыв друга своей могучей грудью:

– Девочки, мы приносим свои глубочайшие, искренние извинения, за вторжение в ваш... священный час омовения.

Со стороны Полины негромко, но выразительно прозвучало: "Хм-мм!" Но Виктор, не сбавляя пафоса, продолжил:

– Услышали страшный визг, испугались за...

– ...Наших драгоценных и прекрасных спутниц! – отчаянно вставил Димитр, одновременно врезав острой коленкой пониже спины Виктору. Тот взвыл и качнулся вперед, едва не грохнувшись на колени.

– А-а-га! – подхватил он, чудом удержав равновесие. – Бумажку не заметили! Впопыхах да в потёмках! А потом... просто остолбенели! От вида двух... божественных нимф, явившихся нашим взорам во всей своей... природной красе! – завершил он с театральным размахом рук.

– Как оглупевшие Сатиры! – поддержал Димитр. – Которым бы треснуть доской по башке, чтобы очухались!

Тишина повисла на долю секунды... И вдруг Полли не выдержала. Глядя на искренне-перепуганные рожи парней, она сначала фыркнула, потом хихикнула, а потом и вовсе прыснула, залившись громким, заразительным смехом. Марго, уже секунду назад готовая метать громы и молнии, тоже схватилась за живот, тихо постанывая от смеха и вцепившись зубами в кулак, чтобы не орать во всю глотку. Зрелище их величественно извиняющихся, а потом мечущихся спутников было попросту нестерпимо смешным.

Ели молча, быстро и с волчьим аппетитом. От вчерашних скудных бутербродов в желудках не осталось и следа. Котелок был выскоблен ложками и буквально вылизан Марго дочиста; сыр и колбасу подчистили тоже всю, не оставив ни крошки.

После короткого обеда Виктор собирался провести инвентаризацию припасов, но Полли уверенно заявила, что ее бездонный рюкзак и так голодными их не оставит. В ее глазах светилась непоколебимая уверенность хозяйки тайных запасов.

Как оказалось, со сливом воды после помывки девушки разобрались гениально просто и без лишней магии. Не мудрствуя, Марго прожгла аккуратную дыру размером с кулак в пряничной стене, чуть выше уровня пола. Мутноватая вода, выливаемая из куба, просто веселым ручьем текла по фасаду на улицу, образуя небольшую лужицу у фундамента. А пол затем Маргарита быстро подсушила теплыми воздушными потоками, разогнав последние капли.

Зато неожиданно пригодилась жутковатая ванная комната. Как ни пугающе выглядел леденцовый унитаз в углу, функцию свою основную он все же выполнял. С важным видом собравшись, девушки величественно удалились в коридор, бросив на прощание:

– Не задерживайтесь, кавалеры! Ждем внизу, пока вы приведете себя в божеский вид.

Парни переглянулись. Отражения в карамельном осколке окна подтвердили: лица чумазые, волосы всклокоченные, одежда пропахла сыром и плесенью. Димитр с Виктором, не долго думая, скинули запачканную одежду в угол и дружно взялись за весьма помятый ковшик и оставшиеся крохи мыла.

Солнце уже окончательно взошло над оплывшими домами, заливая улицы резким, но безжизненным светом, когда группа – посвежевшая, отдохнувшая и заметно повеселевшая – наконец спустилась по скрипучей сервелатной лестнице и вышла на улицу, покинув пряничный особняк, ставший их странным и тревожным приютом на эту долгую ночь. За спиной хлопнула печеньевая дверь, словно ставя точку в этом отрезке кошмара.

Глава 5 Западня

Глава 5 Западня

Глоттенбург дышал гнилью. Воздух был густым от запахов прокисшего теста и прогорклого масла, а под ногами хрустели осколки карамельных витрин, словно кости забытых жертв. Даже солнечный свет здесь казался жирным и нечистым, оседая на коже липкой плёнкой. Они двигались по узким проходам, где руины господствовали над редкими уцелевшими домами – те торчали из темных пастей улиц, словно гнилые зубы в разинутой челюсти. Как и подметил Димитр, местные твари действительно ненавидели солнечный свет. Перцы, похоже бывшие местной стражей, желеобразные черви с пастями пиявок, влажно блестевшими крючками грильяжных зубов, эти могли выскочить из сливных отверстий канализации. Иные кошмары – например, жуткие подобия бродячих собак. Те больше всего напоминали заплесневелый пирог с булькающим в провале спины расплавленным сыром, на четырех тонких, хрупких ножках из засохшего теста. Эти твари, лоснящиеся жиром, любили плеваться сгустками перегретого вонючего сыра. Другие походили на раздутые от гнили пирожки или эклеры, источавшие смрад давно стухшей начинки. Последние, с короткими лапами из мастики, скорее ползали, чем бегали, однако имели пасти утыканные острыми «зубами» из гвоздик. Пирожные твари атаковали стаей, используя численное преимущество. Одна отвлекала, брызгая кипящей начинкой, пока другие заходили с флангов.

Именно такая стая – штук семь отборных уродцев – выкатилась на них из очередной зловонной подворотни, залитой тенью. Атака была стремительной и неожиданной. Несколько вонючих плевков расплавленного сыра достигли цели. Полли вскрикнула, схватившись за обожженное плечо: на коже мгновенно вздулся багровый волдырь. Виктор, прикрывший ее щитом с опозданием, получил шипящий сгусток в предплечье – кожа задымилась, запахло паленым мясом.

Но хуже всех пришлось Димитру. Один из «пирожных» монстров, булькая яростью, как бешеная шавка, юркнул под его запоздалый щит и впился гвоздичными зубами в штанину, а затем и в икру! Острые клыки пронзили ногу, парень взвыл от неожиданности и резкой боли. Тварь, похожая на раздувшийся от гнили эклер, булькала и рычала, вгрызаясь глубже, не реагируя на уколы рапирой по своему дрожащему, проминающемуся телу. Алая кровь проступила сквозь ткань, но хуже было ощущение, как его кровь моментально впитывалась в пористое тело твари, заставляя её раздуваться. Угомонилась она лишь после свистящего удара воздушного лезвия Марго, рассекшего тварь надвое и залившего мостовую все еще побулькивающей смесью жира и сыра.

На этот раз лечение было быстрым и точечным. От ожогов не осталось и следа через пару минут; свою рану Димитр затянул тоже почти мгновенно – на месте укуса остались лишь две аккуратные точки. Он сжал кулаки, ощущая холодок решимости по спине: время экспериментов кончилось. Надо работать по-настоящему, иначе пророческие слова Виктора обернутся катастрофой. Над группой развернулась сеть лечебного контура, это требовало больше сил и концентрации, но почти мгновенно накрывала пораженную часть изумрудным сиянием затягивая раны.

Последующие полчаса прошли в редких, но яростных стычках с местной фауной. Группа, держась ближе к солнечным пятнам и отстреливаясь огненными иглами и разрядами молний, преодолела несколько кварталов. Дважды Полине пришлось прикладывать ладонь к спине подруги, передавая ей свою энергию. И вот они вышли на огромную, пустынную круглую площадь. Пряничную плитку мостовой покрывала сеть трещин и множество пятен неопознанной грязи. А на противоположной стороне... возвышалось нечто.

Башня не просто стояла - она пульсировала. Плесень на верхних этажах ритмично сокращалась, как лёгкие, а в трещинах основания виднелись тёмные прожилки, похожие на вены, как памятник кулинарному безумию. Каждый этаж – из разного сорта. Первый: массивные, потрескавшиеся бруски пармезана, источающие терпкий аромат. Второй: медово-золотистый, с крупными дырами – эльдоранский Уэнслидейл. Третий: мертвенно-белый, как мел, покрытый липкой росой – орочий сыр из конского молока. И наконец, четвертый: с густой сетью сине-зеленой плесени – лирийский сыр, некогда элитный, ныне явно перезревший. Венчал это великолепие искривленный шпиль из жженого сахара, на острие которого балансировал позолоченный карамельный петушок расписанный глазурью, сейчас наполовину облезлый, Петушок на шпиле повернул голову, и его карамельный глаз на миг вспыхнул красным,

– Сюда бы бочку меда... и телегу спелого винограда... – почти промурлыкала Марго, не отрывая восхищенного взгляда от сырного колосса. – ...и пару недель не беспокоить...

Девушка зажмурилась. Воспоминания нахлынули: лирийский сыр... Отец покупал его редко, хоть и мог позволить себе такое ежедневно. Он считал, что дочерей баловать вредно, особенно в гастрономическом плане, предпочитая дарить «нужное» – как место в Академии. Кусочек этого пикантного чуда с голубой плесенью бывал в доме лишь по большим праздникам, превращая ужин для сырной души Марго в таинство.

– Он же весь в плесени! – брезгливо скорчила носик Полли, следя за мечтательным выражением лица подруги. – Испортился ужо давно! Будешь и тут ждать, пока я у дубов прощения за твои хотелки вымаливать буду? – язвительно бросила она, оглянувшись на приотставших и настороженных парней.

– Полли, – терпеливо вздохнула черноволосая, – это специальная, благородная плесень! С ней сыр становится... – Марго задумалась, подбирая точное слово. – ...Изысканным! Чуть острым, с благородной горчинкой... А если капнуть сверху густого меда... – Она сглотнула слюну, представив вкус. – ...который сладкой волной оттенит всю эту глубину... Клянусь, как только выберемся, раздобуду кусок лирийского, банку лесного меда и бутылку выдержанного ританского красного! Устроим настоящий пир!

Пока девушки спорили о тонкостях сырного этикета, Виктор неотрывно сканировал площадь. Его шея напряженно вертелась, взгляд метался по темным проемам и крышам, пальцы нервно постукивали по прикладу револьвера.

Димитр, заметив эту нервозность, нахмурился:

– Ты чего такой дерганый, Вик? Тишь да гладь. Вроде все спокойно.

– Именно это меня и раздражает, – резко ответил Виктор, дернувшись всем плечом. – «Спокойно». По пути – десяток перцев да кучка пряничных карликов. И всё. Забыли, куда и зачем мы лезем? Это задание – смертельный номер. И такая гробовая тишина... Она воет в ушах громче любого монстра. – Его глаза, холодные и острые, впились в мрачные окна сырной башни. – Здесь что-то не так. Задницей чувствую.

– Может, просто повезло? – попытался отшутиться Димитр, беспомощно пожимая плечами. – У них тут, гляди, «сиеста» по-глоттенбургски... Как в Ритании после обеда – все спят.

В этот момент легкий ветерок донес со стороны башни едва уловимый, но отчетливый запах – не сыра, а старой крови и... чего-то металлического. А на самом верхнем, плесневом этаже, в тени карамельного петушка, что-то шевельнулось. Не тварь... Слишком резко, слишком... плавно. Как будто отодвинулась тень, чтобы лучше рассмотреть пришельцев.

Тем не менее, они двинулись дальше. Ратуша в ее нижней части зиял провал, мерцавший голубоватым светом магического барьера. Остановившись в сотне шагов от нее, на ярко освещенном солнечными лучами месте, все задрали голову рассматривая высокую постройку.

– Черт, – сокрушался Виктор, – совсем немного не дошли. Могли бы заночевать внутри. Этот барьер не пропустит ни единой твари отсюда. – Он с остервенением опустил ботинок на мелкого пряничного человечка, попытавшегося прошмыгнуть мимо.

– Все заходим и готовимся к ритуалу обновления, – приказал Виктор, сунув руку в карман рюкзака. Пальцы нащупали сверток, выданный в Академии. Тот глухо вибрировал в такт жужжанию, исходившему от Ратуши. Вытащив его, Виктор заметил, что узел, не поддававшийся раньше, теперь слабо мерцал.

Он снова попытался развязать тугие узлы из странного, похожего на сухожилия, волокна – черного и блестящего. Безрезультатно. Тогда Димитр, прищурившись магическим взглядом, пробормотал: «Попробуй коснуться его там, где узел. Должна быть привязка к месту активации».

Виктор сконцентрировался, положив палец на упрямый узел. И – узлы сами собой ослабли, волокна словно ожили и разошлись с легким шипящим звуком. Кожа развернулась, обнажив аккуратно уложенные предметы на грубом холщовом подкладе, пахнущем озоном и сталью.

Небольшой искривленный стержень из тусклого, пористого металла, напоминающего окаменевшую губку. Формой он походил на старинную вилку для теста, но с тремя неравными зубцами, заканчивающимися крошечными, тускло мерцающими шариками. На самом широком зубце – глубокий вырез, как для намотки нити. Казался хрупким, почти невесомым, но легко теплел в руке. На холщовой подложке под ним был выжжен миниатюрный, сложный рунический круг – явно точка привязки для активации.

– Похоже на ключ к барьеру, – пробормотал Виктор, откладывая его в сторону.

Три стержня, завернутые в серебристую, похожую на фольгу, но невероятно прочную ткань. Длиной в локоть, из темного металла, отполированного до зеркального блеска с синеватым отливом. Каждый покрыт тончайшей гравировкой спиралей и концентрических кругов. На ощупь – ледяные, вибрировали с едва слышным, высоким гудением при прикосновении. Лежали строго параллельно; стоило вынуть один – остальные мгновенно замолкали. Если сблизить два стержня концами – между ними проскакивали крошечные, молочно-белые искры. Студенты узнали их мгновенно – критически важные компоненты барьерного контура, заменяющие поврежденные участки. Их резонансная связь была жизненно необходима для стабильности защитного поля.

Два мешочка из плотной, шершавой ткани, затянутых кожаными шнурками. Из них выкатилась пара крупных, необработанных кристаллов размером с яйцо, не похожих на драгоценные камни. Первый – мутно-янтарный, внутри будто застыли капли темного меда, пульсирующие слабым золотистым светом. Второй – глубокого индиго, с вкраплениями, напоминающими звездную пыль, мерцающую холодным синим.

– Ну и ну... – обалдело выпучила глаза Марго. – Накопители... Каждый на сотню тысяч единиц Вишневского. Где же вы раньше были, хорошие мои? – Ее рука жадно потянулась к добыче, но тут же была настигнута шлепком от Полли.

Небольшой сверток содержал несколько герметично запечатанных сосудов и пакетов:

Стеклянная ампула с густой, мерцающей жидкостью цвета расплавленного золота.

– Эссенция света, – прокомментировал Димитр, прищурившись.

Крошечный свинцовый цилиндр, холодный на ощупь, внутри которого что-то тихо шевелилось. Как ни крутили его в руках, понять что это, не удалось.

Сверток из вощеной бумаги со щепоткой ослепительно белого порошка, от которого воздух чуть искрил.

– Металл королей! – ахнула Полина. – Мифриловая стружка!

Матерчатый мешочек, источающий резкий, чистый аромат неизвестных специй, смешанных с запахом грозы, друид определила их как молотые корни резонансных трав и молниевый кварц.

Маленькая темная склянка с каплей абсолютно черной, вязкой субстанции.

В кожаном тубусе лежал не пергаментный, а странный свиток. Материал напоминал плотный, слегка прозрачный лист – что-то среднее между высушенным и спрессованным фруктовым соком и тончайшим леденцом. На нем были выдавлены сложные, переливающиеся разными цветами руны и схемы. Текст не был статичен – руны слегка смещались и мерцали при изменении угла зрения. Когда Виктор провел пальцем по одной из них, в сознании возник четкий образ плетения магических нитей, но стоило отнять руку – образ бесследно исчезал, и вспомнить хотя бы одну линию было невозможно. От свитка пахло пылью древних фолиантов и озоном. В углу была изображена маленькая, но детальная карта-схема Ратуши с помеченной точкой ритуала.

– Лист древа памяти эльфов, – с благоговением провела ладонью по шелковистой поверхности Полли. Похоже, это было пошаговое руководство по проведению ритуала стабилизации и перезарядки барьера именно в Глоттенбурге, содержащее ключевые фразы, жесты и последовательность внесения ингредиентов.

На самом дне, под всем этим богатством, лежал небольшой, гладкий камень. Абсолютно не примечательный, без единой черточки или свечения. На ощупь – теплый и слегка пульсирующий, как живое сердце. В инструкции о нем не было ни слова.

– А вот и наш ключ! – радостно произнес Димитр. – Активируется, когда уловит резонанс барьера нужной частоты. Мы таким пользовались на занятиях. Помнишь?

Виктор задумчиво кивнул: что-то похожее он действительно видел в конце полосы испытаний, на третьем уровне подземелья Академии. Тот камень при прикосновении возвращал студента в начало.

Набор в свертке был не просто инструментами – это был концентрат высокого искусства Академической магии и алхимии, их шанс выполнить миссию и вернуться домой. Марго, окинув взглядом все разложенные сокровища, присвистнула:

– У нас в кармане – стоимость двухэтажного особняка с пристройками в Штормграде. Неудивительно, что Академия так редко выдает подобные задания.

— Готовимся к ритуалу обновления, — бодро закончил Виктор, но Полли вскрикнула:

— На крышах! Они здесь!

Димитр едва успел выхватить рапиру — деревянная шпажка со свистом вонзилась в землю у его ног. Ещё три — уже прицельно. Одна чиркнула по рукаву Марго, оставив длинную царапину.

Снаряд вылетел из окна двухэтажного домика, собранного из коржей шоколадного бисквита и украшенного кремом. Следом за первой прилетела вторая и третья. Еще несколько нацелились в девушек, но там Марго выставила воздушный щит, окружив себя и подругу полусферой из дрожащего воздуха, в котором снаряды вязли, как в масле. Виктор просто возвел барьер из сырой силы, не тратя энергию понапрасну.

— Засада! — Виктор начал менять структуру плетения барьера, вплетая в тот огненные нити, но со стороны сырной башни раздался пронзительный, булькающий звон – как будто кто-то сильно тряхнул связкой ситечек. И в ответ – уже катилась волна стражей. Во главе — фиолетовый "баклажан", его ситечки-эполеты звенели отрывистыми командами, явно направляя атаку. Стражи разделились: одни лезли напролом, другие заходили с флангов. Впереди катились стаи собак.

— Они не тупые! — крикнул Виктор. — Кто-то ими руководит! Это ловушка!

ГРОХОТ! Бутыль с маслом разбилась у их ног. Густое, зловонное масло хлынуло на плитку. И мгновенно – зашевелилось. Из него выползли те самые черные личинки... Щупальца потянулись к самым ногам.

— Не наступайте! — завопила Полли.

Димитр первым провалился по щиколотку. Щупальца из масла обвили ногу, сдирая ткань, а вслед за ней и кожу. Боль пронзила его, как раскаленный гвоздь. Аура сработала молниеносно, покрыв рану золотисто-зеленым сиянием, кожа нарастала быстро, но боль не утихала, а масляные щупальца тянули сильнее.

– Бегите к ратуше! – Димитр, вырывая ногу из щупалец, ударил рапирой в землю. Ледяное дыхание Йотуна взметнулось шипами, но не для атаки – кристаллизованная масляная трясина с хрустом осыпалась, высвобождая его израненную ногу. Золотисто-зеленое сияние ауры яростно боролось с новыми рвущимися ранами, но его резервы таяли на глазах.

– Если сдохнешь – убью! – рявкнула Марго, рубя воздушным клинком двух пряничных карликов, успевших вцепиться в ее сапог.

– Логично, – хрипло усмехнулся Димитр, прислонившись спиной к Виктору. Его взгляд скользнул к ратуше – и замер. Обычно сдержанный княжич сейчас ругался самыми последними словами.

Между ними и спасительным голубым мерцанием барьера колыхалось живое море... Казалось, сам Глоттенбург изрыгнул на площадь все свои кишащие недра. Попасть туда значило быть обглоданным заживо, как пираньями.

– Они отрезают нас! – осенило Виктора. Его глаза метнулись от сырной башни, где желтые огоньки в тени вспыхнули ярче, к "баклажану"-командиру. Тот стоял позади волны мелких тварей, его ситечки-эполеты звенели победной трелью.

– Пятимся к руинам! – скомандовал Виктор, меняя плетение щита. Вместо огненных нитей он вплел в барьер кинетические импульсы. Следующая шпажка из бисквитного дома, вонзившись, с грохотом отскочила обратно, разбив окно. – Держим строй! Марго, прикрой фланг! Полли, вся энергия Диму – держи его на плаву! В его руках, начала разгораться огненный шар, пульсируя, темными и почти белыми языками пламени. Пуля Третьякова, одна из самых мощных и энергозатратных огненных атак, которую большинство не решалось проводить, в связи с её нестабильностью.

Группа, спина к спине, начала медленно отходить к краю площади, к руинам какого-то кондитерского цеха... Каждый шаг давался кровью и потом, каждый взмах оружия отнимал силы. Они выдыхались.

– Так держать! – крикнул Виктор, видя, как ряды мелкой нечисти редеют. Но надежда была мимолетной. Он выставил руку вперед и шар с яростным гулом пролетев мимо баклажана, ударил в скопление стражей за ним, превратившись в ревущий филиал ада, радиусом в пять метров.

ГРОХОТ! Еще одна бутыль разбилась прямо перед ними. Густое, зловонное масло хлынуло на плитку. И мгновенно – зашевелилось...

– Вверх! На обломки! – заорал Виктор, отступая последним и швырнув в трясину сгусток чистой силы. Взрыв разметал часть личинок, но масло лишь разбрызгалось, создавая новые очаги заразы.

Они запрыгнули на груду рухнувших карамельных колонн... Сверху открывался жуткий вид... Фиолетовый "баклажан" издал победный, булькающий рев. Волна мелких тварей, смешавшись с сырными псами, ринулась к их укрытию. На крышах окружающих домов замелькали тени – метатели шпажек готовили новый залп.

Димитр чувствовал, как силы Полли, текущие в него, становятся тонкой, прерывистой струйкой. он был слишком далеко от неё, отстав почти на три шага. Его собственные резервы были на исходе. Лечебные сети мерцали неровно, с трудом справляясь с новыми царапинами. Он увидел, как Марго, защищая Полли, пропустила удар – липкая сырная масса проплавила рукав ее куртки, оставив красный ожог. Виктор, бледный от напряжения, едва успевал латать щит под градом шпажек. Это был конец. Мысль пронеслась холодной молнией.

В этот момент что-то скользкое и сильное схватило его за лодыжку, дернуло вниз с карамельной колонны. Он оступился и со всего размаха приложился лицом о бисквитный обломок, по твердости не сильно отличавшийся от камня. Звезды взорвались в глазах. Рапира вылетела из ослабевшей руки, скрывшись где-то под обломками. Он ухватился за выступ, увидел вытаращенные глаза Виктора, уже спрыгивающего вниз, следующую за ним Марго, услышал дикий вопль Полли: "Нет!". Как сильным рывком его стянуло вниз, прямо под ноги двум стражам. Протащив по пряничным камням несколько метров. Два копья взлетели, готовясь пронзить его тело, когда в руку ткнулась рукоять ножа – его собственного, поясного. Стражи медлили, словно растягивая удовольствие, а "баклажан" важно направился в его сторону, вытаскивая из-за пояса длинный шампур, его ситечки звякали торжествующе.

Время словно замедлилось. Боль от удара, страх, крики друзей – все смешалось. И сквозь эту кашу прорвалось что-то древнее, холодное и абсолютно ясное. Воспоминание? Знание? Инстинкт? Он не понимал. Но слова сами вырвались на шипящем, чуждом языке, который никогда не учил, но звучал так знакомо, рукоять обожгла руку холодом. Не думая, поддавшись этому импульсу, он выхватил клинок и резанул себя по запястью. Кровь хлынула не просто фонтаном – она брызнула с неестественной силой, густая, почти черная в свете солнца, орошая ближайших монстров, копья стражей и особенно "баклажана".

Эффект был мгновенным и ужасающим. Тварь, готовившаяся пронзить его, взвыла нечеловеческим голосом. Она распахнула рот, оттуда полетели клочья сыра, падая на мостовую и застывая уродливыми кляксами. Места, куда попали капли крови, мгновенно почернели и начали пузыриться, превращаясь в зловонную, кишащую массу гнили. Гниение распространялось с ужасающей скоростью, пожирая плоть и субстанцию монстров. Оно быстро добралось до плодоножек "баклажана". Те подкосились, и монстр рухнул на мостовую, разбрызгиваясь не соком, а черной, разлагающейся жижей. Но процесс не останавливался. Он захватывал все новых и новых тварей Глоттенбурга, как чудовищный пожар, расползаясь по площади, превращая кишащее море монстров в бурлящее болото разложения. Остальные стражи, заверещав в панике, развернулись и бросились назад, отступая к ратуше. Реакция остановилась лишь через десяток секунд, охватив круг радиусом в полтора десятка метров, но этого хватило. На площади воцарилась шоковая тишина, нарушаемая лишь бульканьем гниющей плоти и тяжелым дыханием четверых, смотревших на Димитра с ужасом и непониманием. Он сам смотрел на свое истекающее кровью, но уже быстро затягивающееся запястье, чувствуя ледяную пустоту внутри и смутный отголосок чего-то... чужого.

Глава 6: Цена крови

Глава 6: Цена крови

Виктор спрыгнул первым. Гнилая жижа брызнула из-под его сапог. Он бросился к другу, но замер, словно врезался в невидимую стену. Взгляд метнулся по площади: от пятящихся монстров, скрывающихся в проулках, до гниющих останков... и наконец, на лучшего друга – того, кого в душе считал братом. За ним, спустившись по осыпающимся обломкам, замерли девушки. Их взгляды приковали темные капли, стекающие по запястью Димитра.

– Кровь... – прошептал Виктор. Лицо побелело, взгляд остекленел. – Димитр, это же...

– Наследие Делла, – тихо, но отчетливо произнес парень, не в силах поднять глаза. – Можете сдать меня ректору. Прямо сейчас.

Он отвернулся, сжав кулаки. Ожидал... чего? Осуждения? Удара? Отвержения?

Четверо стояли, тяжело дыша, посреди площади, залитой бульоном, маслом и зловонной жижей разложения. Димитр судорожно сжимал рассеченное запястье. Правая рука светилась мягким изумрудным светом исцеления, но **под кожей**, словно живая тень, пульсировала темная рябь.

– Магия _Крови_?! – Голос Марго прорвался, дрожа от негодования и ужаса. Пальцы судорожно сжали розовый жезл Полли. Вокруг навершия заплясали голубые искры – неконтролируемый выплеск магии воздуха. – Ты... ты же _КЛЕРИК_! Ты нас _ЛЕЧИЛ_! – Она тряхнула жезлом в сторону гниющей массы. На лице смешались гнев, обида, животный страх – страх перед костром, пожирающим не только колдуна, но и тех, кто рядом. – Отец платил _целые состояния_, чтобы мои сестры вышли замуж хоть за обедневших баронов! А ты... ты _ПРЯТАЛ ЭТО_?! – Голос взвизгнул. – Если в столице узнают, что я, Алдамова, _дружила_ с проклятым кровником... Наш Дом _растопчут_! Контракты _рассыпятся_! Отец... – Она замолчала, глотая ком. Глаза расширились от осознания: смерть от тварей могла быть милосерднее суда Инквизиции. Дерево рукояти захрустело под пальцами, поползла тонкая трещина. – Ты... – она задыхалась, – ты меня _голой видел_!

Виктор медленно поднял руку. Не для атаки – ладонь дрожала, словно в лихорадке. Между Марго и Димитром замерцала сдерживающая завеса из раскаленного воздуха, но она была неустойчивой, как его мысли.

– Делла Дево... – голос Виктора хрипел, словно он проглотил пепел. – Отступник. Проклятый. – Он произнес это не как обвинение, а как горький факт, от которого сжималось сердце. – Княжеский род Дево... Отец... – **В его глазах мелькнула старая боль.** – Мой отец выжил чудом в пожаре Войны Теней. Искалечен. Физически и душой. До самой смерти просыпался с криками... – Взгляд уперся в Димитра. Ярости не было – лишь растерянность и леденящий ужас перед темной силой, которую все связывали лишь с чудовищными предателями. – Ты носишь в себе это... По закону... – Он замялся, практичность боролась с долгом и страхом. – Боги, Дим... Что нам теперь делать? – Щит дрогнул, отражая внутреннюю бурю. – Твой нож... это фокус. И ты только что... – Он кивнул на шипящую лужу, от которой уже ползли черные, похожие на запекшиеся вены, нити, впивающиеся в брусчатку и превращая ее в гниющую массу.

– Он накормил город, Виктор, – тихо добавила Полли. – И они придут на пир.

Полли присела, коснувшись пряничной плитки. Зажмурилась, лицо исказилось от боли.

– Кровь... нож... и эта ГНИЛЬ! – ее шепот полон отвращения. – Они резонируют... как дрожжи в тепле. Надо разорвать связь! – Рывком выдернула пучок чахлой травы, проросшей сквозь пряник, и с силой воткнула в центр лужи, читая нараспев слова на языке эльфов. Трава вспыхнула ярко-зеленым, ослепив черные нити. **Нити отступили, шипя, но лишь на шаг.**

Поднявшись, она окинула взглядом Марго, Виктора, Димитра. В глазах – тревога и странное спокойствие.

– Тише... – ее голос прозвучал с неожиданной силой, заглушая бульканье гнили и дыхание. – Ваши титулы... ваша репутация... Что они значат _здесь_? Они не остановят гниль. – Ткнула пальцем в сгущающиеся тени "соуса" и шевелящиеся пряничные обломки – полуразложившиеся, но пытающиеся ожить под воздействием крови. – Здесь, в этом прогнившем городе, перед _Магистром_ или его порождениями, мы все – просто мясо. Димитр... совершил ужасную ошибку. Но он _здесь_. С нами. И именно его кровь манит их, как фонарь во тьме. – Посмотрела на Димитра. – Решайте. Прямо сейчас. Казнить его? – взгляд перешел на Виктора и Марго, – или попытаться _ВЫЖИТЬ ВМЕСТЕ_? А суд... пусть будет там, где ваши законы еще имеют силу. Не в этом аду.

Димитр с трудом выпрямился, игнорируя боль в запястье, где под изумрудным светом пульсировала чернота. Вид жалок: разорванный рукав, запекшаяся кровь, грязь. Но в глазах, полных стыда и страха, вспыхнула искра гордости.

– Да, – тихо, но твердо. – Род Дево. И да, Делла – позор, выжженный в нашей истории. – Он горько усмехнулся. – Мой отец молился каждую ночь, чтобы скверна миновала меня. Я изучал Химерологию не для контроля... я _искал исцеление_! Для рода! Чтобы смыть пятно!

– Виктор, – Димитр повернулся к другу, голос удивительно спокоен. – По закону... ты прав. Марго, – кивнул в ее сторону, – ты имеешь полное право... отречься потом. Но здесь... сейчас... – Он сделал шаг к Полли, проходя сквозь дрожащий щит Виктора, как сквозь дымку, игнорируя искры Марго. – Полли права. Я – источник беды. Но могу быть и щитом. – Взгляд устремился на друида. – Дай мне чистую силу, Полли. Всю, что сможешь. Я возведу "Объятия Литары" – Стену Света. Она сожжет эту нечисть и заглушит зов крови... Хотя бы на время. – Перевел взгляд на Виктора: в глазах не было вызова, только принятие. – А там... сын полковника Гвардии... исполнит свой долг. Я не побегу. Не буду сопротивляться.

Это было не отчаяние. Это было предложение сделки. От аристократа, знающего цену своей крови и чести, стоящего на краю пропасти. Он предлагал жизнь и свободу в обмен на шанс для друзей. Единственный шанс.

Воздух сгустился от запаха гнили, сладкой падали и приближающегося шелестяще-чавкающего моря тварей. Тени на площади удлинялись.

---

**В Академии:**

В кабинете царил полумрак. Тяжелые шторы были задернуты, слегка покачиваясь от сквозняка из распахнутого окна. Под потолком тускло светился светляк. За дубовым столом сидел худой старик с крючковатым носом, похожим на клюв хищной птицы. Большие круглые глаза усиливали сходство. Губы плотно сжаты, лишь в уголке рта виднелся кончик языка. Длинные сухие пальцы подхватили очередную деревянную планку и осторожно поднесли к высокой пирамиде из таких же. Эта была 88-я. Еще несколько – и он побьет рекорд. 93 планки в прошлый раз.

Планка встала. Конструкция качнулась. Морис Альтус замер, не решаясь оторвать руку. Осторожно разжал пальцы. Пирамида качнулась еще раз... и осталась стоять. Ректор взглянул на творение с торжеством и начал выискивать на столе следующую жертву. Нашел пластинку с узором из сучка. Покрутил в руках, погладил, ощупал. Прищурился, поджал ноги, осторожно поднес пластинку к вершине...

Дверь кабинета распахнулась. Рука Мориса дрогнула, задела конструкцию. С грохотом башня рухнула на стол, разметав бумаги и снеся стоявшую на краю чернильницу деревянным селем.

– Господин Альтус, у нас проблемы! – На пороге стоял запыхавшийся Элрик Вейн. Мастер наблюдения, ясновидения и штатный порталист Академии.

Морис поднял взгляд от кляксы, феерически растекавшейся по белоснежному сималийскому ковру. Его взгляд был красноречив. Элрик побледнел, инстинктивно попятился, но наткнулся спиной на упругую стену. Она отпружинила, толкнув преподавателя обратно в кабинет, и с грохотом захлопнула дверь.

Морис покачал головой, повел рукой над ковром. Чернила втянулись обратно в ёмкость, та вернулась на столешницу.

– Что случилось? – сварливо поинтересовался Морис. – На Академию напали драконы? Император издал декрет о самоотречении? Или на заднем дворе открылся прорыв Инферно?

Элрик помотал головой, глубоко вздохнул:

– В Глоттонбурге засекли выброс магии крови. Знакомый... очень знакомый отпечаток. Не будь я лично на казни Делла Дево, поклялся бы – это он. В этой богом забытой дыре.

Ректор помрачнел. Торопливость Элрика стала понятна. Соскочив со стула, он просеменил к окну, отодвинул портьеру, захлопнул створку. Мгновенно стих гомон студентов, доносившийся с улицы как морской прибой. Наступила гробовая тишина – Высшая Сфера тишины не пропускала ничего.

Морис повернулся к мастеру наблюдения. Лоб прорезала глубокая складка. Круглые глаза фосфоресцировали в полумраке. Длинная коса белоснежных волос махнула по воздуху и обвилась вокруг шеи.

– Рассказывай, – приказал он глухим, бочкообразным голосом.

Элрик (высокий, дородный, лысый как шар, с пышной раздвоенной бородой и нафабренными усами) зачастил:

– Час назад почувствовал – один из кристаллов в Зале Видения барахлит. Решил проверить. Тест Ришаха – положительный. Стал искать источник. Господин Ректор... В Глоттонбурге есть кто-то из студентов? Разве мы не удалили его из списка практики?

Морис погладил гладкий подбородок, тяжело вздохнул.

– Есть, Элрик. К сожалению.

– Они в смертельной опасности! – воскликнул мастер. – Если там маг крови, их надо немедленно вытаскивать! Какая группа? Сообщу декану!

– Там группа Виктора, – медленно ответил ректор. Складка на лбу углубилась. Он пожевал губами. – Пошли в Зал Кристаллов. Надо кое-что проверить.

– Но Морис! – возразил магистр. – Дети в опасности!

– Именно, – резко парировал ректор. – Поэтому чем дольше пререкаемся, тем большая опасность над ними нависнет.

***

**В Сердце Глоттонбурга – Чрево Магистра Понтия Вкуснотворского**

Гигантская кухня-собор. Дышащая, пульсирующая, пропитанная смрадом. Стены – слоистые напластования застывшего сыра и теста, сочащиеся жиром. Своды – сплетения гигантских кишок и артерий, по которым с бульканьем и хлюпаньем гонится мутный, кисло-сладкий бульон. В центре, на зыбком, клокочущем "троне" из сращенных костей и исковерканной посуды, восседал, переваливаясь и пульсируя, сам Вкуснотворский.

Колоссальный слизень. Его бледное, обрюзгшее лицо гурмана свисало складками, утыканное десятками ноздрей-щелочек и глаз-маслин, мутно поблескивающих в полумраке. Тело испещрено чавкающими ртами и сочащимися гнойно-сырными язвами. Запах бил в нос, обволакивал, душил: тушеное мясо с душком, приторные специи, сладковатая гниль, едкий сыр, терпкий химический дым.

Неуклюже копошась ложкой-щупальцем в гигантском, трепещущем как живое пудинге, он ворчал сквозь влажные всхлипы:

– М-м-м... Недостает... ванили?.. Или корицы?.. А?.. Мозг-мозг, подскажи! Может, щепотку крика парочки нимф? Для сладости перчинки?.. – Одно из его щупалец шлепнуло по поверхности пудинга, оставив вмятину и погружая в глубь искаженное в крике ужаса и боли лицо.

Вдруг его сотряс чудовищный чих. Мощный. Взрывной. Пудинг вздыбился волной, с потолка рухнул град засохшего безе и куски отслоившегося сыра.

– ААААПЧХХХИИИИ!!! Ой-ой-ой! – захрипел он, шмыгая всеми ноздрями разом. – Чих на новое блюдо?! Фу-фу-фу, дурная примета! Не к столу! – Он судорожно потер лоб скользким брюшком щупальца. – Или... или это... АРОМАТ?! Незваный гость? Новый! Необычный! Металлический... с перчинкой... и... О-О-О! – Его маслины-глаза округлились в наивно-жадном восторге. – КРОВЬКА! Прямо с пылу-жару! Наверняка вкусная!

Он шлепнул ложкой-щупальцем в ближайшую пульсирующую "бульонную жилу" так, что та лопнула, обдав округу горячим паром и коричневой жижей.

– Эй, бездельники! Лентяи! Шевелитесь! – его "приказ", хриплый и влажный, прокатился по городу, как крик пьяного повара в ад кромешный. – ЧУЕТЕ?! НОВАЯ ВКУСНЯШКА ПРИБЛЫЛА! КРОВЬКА СВЕЖАЯ! ИЩИТЕ! НЕСИТЕ СЮДА! – Он сделал паузу, облизнувшись всеми ртами. – НЕ ПРОБУЙТЕ БОЛЬШЕ ЛОЖЕЧКИ! ... Ну, ладно, чуть-чуть... для проверки свежести! Чтоб не тухлятину приволокли!

Из тени, из щелей в сырных стенах, из кипящих луж выползли, выкатились, выпорхнули:

Стая Оживших Соленых Крендельков, щелкая острыми зубами из тмина, засеменила на запах.

Гигантская Блуждающая Оливка с начинкой из перца чили и костлявыми ножками заковыляла, ощупывая путь липкими усиками.

Рой Жареных Крылышек с перепончатыми куриными лапками запорхал неуклюже, роняя хлопья панировки.

Они двинулись стайно и хаотично, ведомые голодом и простым желанием угодить "кормильцу".

В азарте Вкуснотворский дернулся, задел огромную бочку с маринованными огурцами. Бочка грохнулась на бок, хлынувший едкий рассол залил один из переулков, шипя и растворяя пряничную кладку.

– Ой! – неуклюже потянулся он щупальцем за "новой приправой", смахнув со стола башню из глазированных пончиков. Пончики покатились, как мячи, создавая маслянистые, липкие завалы на пути. Лабиринт схлопнулся, перекрутился от неловкости, став еще более непредсказуемым и опасным.

– Эхе-хе... Ничего, ничего... – пробормотал он, уже погружая щупальце в лужу крови где-то в своем воображении. – Потом приберем... Главное – ВКУСНЯШКУ! СВЕЖЕНЬКУЮ!

Полли хлестнула взглядом по Марго и Виктору, шагнула к Димитру, задев плечом не двинувшегося лидера группы. Марго, только открывшая рот, наткнулась на взгляд подруги, полный ледяного презрения и бездонного разочарования. Потупилась, поджав губы, но тут же встрепенувшись, вскинула жезл. Лезвие, растянутое на предельную длину в почти три метра, рассекло несколько десятков пряничных фигурок, ковыляющих к ним. Выругалась сквозь зубы, формируя новое лезвие с шипящим звуком рвущегося воздуха.

Ее удар проредил накатывающую волну лишь на миг. На замену рассеянным тут же встали новые, а потерявшие конечности упорно ползли в их сторону, оставляя на камне липкие следы глазури и теста. Первые коснулись щита Виктора с шипением и треском, обугливаясь. Глазурь стекала уродливыми кляксами, тут же застывая в причудливые, пузырящиеся наплывы. Иссушенные и обугленные, они рассыпались кучками пепла, уносимого искусственными порывами ветра, созданными разницей температур. Вспыхнула полоса масла, огонь жадно пополз к пряничному дому, из которого выбирались новые человечки. Здание, пропитанное жиром, вспыхнуло со страшным грохотом, как гигантский факел.

Виктор выругался сквозь зубы и усилием мысли и жеста отодвинул щит от друзей еще на полметра вперед, проводя новую обугленную, дымящуюся черту. Свободной рукой, с почти машинальной точностью, вытащил из поясной кобуры револьвер, прокрутил барабан и не целясь выпустил два патрона в мелькнувшего в глубине переулка баклажанного капитана.

Пули врезались в плоть монстра с противным чавканьем, тут же взрываясь, оставляя уродливые, пульсирующие и сочащиеся дыры. Тварь завалилась на землю, заливая брусчатку под собой густым, ароматным бульоном. Плодоножки несколько раз проскребли по пряничной мостовой, а пасть в середине туловища раскрылась, из нее потекла жижа, похожая на расплавленный сыр, желтоватая, тягучая и невыносимо вонючая.

Полли что-то тихо, но властно шептала Димитру, тот негромко отвечал, голос его дрожал от напряжения и стыда. А Виктору... Виктору было нестерпимо стыдно и больно. Больно за мнимое предательство. Ведь в его понимании, скрывать такое от друзей, с которыми съел не один пуд соли, было настоящим плевком в душу. Хотя, имей он сам такой позорный секрет, раскрыл бы? Сомнительно. А стыдно за его поведение. "Арестовать", "преступник", "отступник"... Слова жгли его изнутри сильнее огня. Перед внутренним взором возникло лицо Димитра: бледное, с каплями пота на висках, как дернулась щека после его слов, словно от пощечины. Виктору нестерпимо захотелось залепить себе затрещину, а еще лучше – хорошенько съездить по морде. По своей собственной, свинской, неблагодарной морде.

Марго шипела, плевалась, глухо бормоча проклятия под нос, полосуя наползающих врагов слепой яростью. Жезл в ее руках потрескивал, не привыкший к таким мощностям, камень раскалился докрасна, от него веяло жаром, обжигающим пальцы. Марго злилась на Димитра, на Полли, на себя, на ректора, на этот чертов город. Заодно доставалось и монстрам, по родственникам которых, до седьмого колена, она уже прошлась и сейчас перечисляла уже совсем дальнюю, мифическую родню. Один из обугленных пряничных человечков заполз сбоку и, оставшись незамеченным, добрался до ноги магички. Вцепился острыми зубками из жженого сахара в щиколотку. Прокусил тонкую кожу сапожка. Девушка взвизгнула от боли и неожиданности, дернула ногой, отшвыривая мелкую тварь. Та пролетела пару метров и врезалась в стену, раскрошившись в сладкую пыль.

В голове Марго щелкнуло, и она перешла от лезвий к воздушным кулакам. Те оказались куда эффективней. Хотя и поражали меньшую площадь, враги мгновенно превращались в мелкую крошку. А сил и времени на создание уходило куда меньше.

"Прибью, – буркнула Марго, – вот выберемся отсюда, и сразу пробью." Она метнула злой взгляд в спину Димитра, отчего тот поежился, слегка запнувшись в речитативе.

"А потом сама в петлю полезу", – мысленно вздохнула девушка. Ее слова, продиктованные импульсивностью и характером, усиленные воспитанием отца, вбивавшим каждому из своих чад, что нет ничего важнее семьи, вырвались сами по себе. И Марго злилась, пылала яростью на все вокруг, и лишь сокрушительная мощь воздушных кулаков давала хоть какой-то выход этой кипящей лаве.

И вот оно началось.

Полли, прикрыв глаза, запела на эльфийском чистым, высоким голосом, неожиданно сильным. Она накрыла своими руками ладонь Димитра. От нее исходило нежное тепло и ослепительное золотистое сияние. Она отдавала саму суть жизни: силу ростка, пробившего камень; мощь корней векового дуба; зрелость плода, налитого солнцем. Ее сила текла в Димитра, жгучая и чистая, согревая, очищая, ободряя, сливаясь с его магией света, усиливая ее в геометрической прогрессии, сплетаясь в божественную симфонию созидания.

И тогда явилась Она.

Из самой груди Димитра, из точки, где свет Полли слился с его исцеляющей силой, вырвался не луч, а фигура. Огромная, сияющая, сотканная из чистого, невыносимо яркого света. Женщина с бесконечно добрыми и бесконечно печальными глазами. Гигантские крылья из перьев чистого света распахнулись за ее спиной, охватывая площадь, чуть не достав до ратуши, затмевая пожар, заставляя на миг отступить даже гнилостный смрад. Это был не просто свет – это была Литара. Ее суть. Ее милосердие, явленное в миг крайней нужды.

Объятия Литары.

Крылья сомкнулись над группой и площадью в объятии чистейшей любви и исцеления. Яркая волна света, не вспышка, а прилив, вырвалась наружу. Она не катилась, а мгновенно наполнила ближайшие улочки. Свет не касался, а омывал. Стены домов, коснувшиеся света, вздохнули. Камень сбросил пряничную шелуху, черепица вновь стала терракотовой. Монстры, творения извращенной магии Вкуснотворского, не рассыпались – они просто перестали существовать. Исчезли, будто их стерли ластиком реальности. Никакого пепла, никаких следов – только чистота.

Марго ахнула. Ноющая боль от укуса исчезла мгновенно. Тяжесть рюкзака испарилась. На левом предплечье, где был старый шрам, осталась лишь гладкая кожа. Виктор ощутил прилив нечеловеческой силы и легкости. Шрам на виске затянулся, оставив розоватый след. И да, он отчетливо почувствовал языком новый, крепкий зуб на месте утраченного – странное и чудесное ощущение.

Свет длился лишь мгновение, вечность – и схлынул. Фигура и крылья растворились в миллиардах искр, уносимых внезапно налетевшим чистым, свежим ветерком. Остался лишь тонкий, хрустальный звон, вибрирующий в воздухе, и запах озона, смешанный с ароматом весеннего дождя на первой траве и теплом печеного хлеба из детства.

Тело Димитра не просто вспыхнуло – оно было эпицентром чуда. Свет погас, оставив его смертельно бледным, дрожащим, как лист. По нему пробежали последние судороги невероятного напряжения. Он пошатнулся как пьяный, и если бы не Полли, ее собственное лицо было покрыто каплями пота от невероятной отдачи, он рухнул бы без чувств. Она еле удерживала его, ее ноги подкашивались, дыхание было прерывистым. Друзья смотрели ошарашенно. Высший уровень. Объятия Литары. Легенда, ставшая явью. Исцеление, творящее невозможное. Но цена...

Иллюзия была прекрасна и... хрупка. Они стояли посреди очищенного островка нормальности: каменные дома, черепичные крыши, булыжная мостовая, даже чахлая, но настоящая трава на газонах. Но за пределами этих двух-трех улиц... Там все еще бушевал кошмар Глоттонбурга. Пряничные домики, текущие маслом тротуары, шевелящиеся тени. И силы Димитра, даже умноженные жертвой Полли, хватило лишь на этот островок спасения. Ритуал не убил город – он лишь нанес ожог его реальности, создав временное убежище. Все черные нити, тянущиеся к канализации, в пределах очищенной зоны, испепелились. Но те что попали внутрь, прорастали в плоти города, как ядовитые ростки, робко, но неумолимо.

Тишина после чуда длилась лишь несколько ударов сердца. Потом из окружающих, еще неочищенных переулков, донеслось яростное, обиженное чавканье и шелест. Орда Вкуснотворского, оглушенная, но не уничтоженная, приходила в себя. Их было еще больше. И они знали, где искать "вкусняшку".

Димитр, опираясь на едва стоящую Полли, поднял голову. Его глаза, полные боли и истощения, встретились с взглядом Виктора. В них не было триумфа – только горькое знание: отсрочка куплена. Дорогой ценой. И она закончилась.

Глава 7 Новый враг?

Глава 7 Новый враг?

Интерлюдия.

В Академии.

Короткие ноги ректора, семенили с удивительной скоростью, а белоснежная коса хлестала по каменному полу, словно разгневанный хлыст, заставляя Элрика Вейна едва поспевать, задыхаясь от непривычного бега. Они мчались по пустынным, погруженным в академический полумрак коридорам – длинный перерыв означал, что даже профессора разбрелись по своим углам. Только громкое эхо их шагов да тревожный шелест мантий нарушали тишину. Редкие оглушительные взрывы хохота или несанкционированные хлопки магии, доносившиеся снаружи сквозь толстые стены, казались теперь абсурдным, почти кощунственным контрастом надвигающейся беде.

Морис и Элрик ворвались в Зал Видений. Помещение, поражающее масштабом и холодом, похожее на гигантскую обсерваторию, но вместо телескопов – сотни кристаллов разной величины и формы, парящих в замысловатых медных оправах или стоящих на потрескавшихся от времени пьедесталах. Воздух гудел от сдержанной магической энергии и пах едким озоном и пылью веков. В центре зала один из крупнейших кристаллов – "Око Альбастра" – яростно пульсировал тревожным гнойно-багровым светом, прорезаемым ядовито-алыми прожилками, как вены на больном теле. Вокруг него суетились два младших наблюдателя, бледные как мел, их руки дрожали, а голоса срывались на шепот.

– Тишина! – рявкнул Морис, и слова повисли в воздухе, заставляя младших наблюдателей вздрогнуть и замереть. Он резко взмахнул рукой, и десять мелких кристаллов вокруг "Ока" ожили, замигав, проецируя разрозненные, но кричащие фрагментарные образы Глоттонбурга: обугленные сырные стены, глубокий след молнии Марго, шипящие масляные лужи, зловонную кучу гниющих овощей и мяса, явные следы борьбы. Но главное – невидимый для обычного глаза, густой шлейф тлетворной алой энергии, тянущийся как щупальце от одной точки и жадно притягивающий к себе уродливые сгустки магии города, словно магнит для стальной стружки.

– Вейн! Координаты резонанса! Быстро! – голос Мориса был холоден и остер, как удар стального кинжала. Элрик, срываясь на хрип, начал лихорадочно крутить массивные затертые ручки на пьедестале "Ока". Изображение вздрогнуло и резко приблизилось, вырвав из багрового тумана четыре знакомые фигуры: Виктор в боевой стойке, лицо искажено концентрацией, Марго с ее нелепо розовым жезлом, искрящимся и трещащим от неконтролируемой магии воздуха, Полли, припавшую на колени и пытающуюся что-то безуспешно вырастить из треснувшей пряничной плитки, и Димитра – его правая рука светилась приглушенным клерическим исцелением, но вокруг запястья, как живой паразит, клубился и пульсировал липкий, темно-багровый туман крови, от которого исходила та самая ядовитая алая нить.

Морис сжал кулаки так, что костяшки выступили белыми островками на краснеющей коже.

– Идиот! – вырвалось у него, голос низкий, хриплый, полный невероятной ярости. – Совершенный, безнадежный ИДИОТ! Я же говорил ему держать эту дрянь под замком! ГОВОРИЛ! – он шипел сквозь стиснутые зубы, его "птичий" профиль казался еще острее, словно высеченный из льда. Но в круглых глазах, жадно поглощавших зловещее отражение багрового света кристалла, была не только слепая ярость, но и голая, неприкрытая тревога, глубоко запрятанный, но вдруг вырвавшийся наружу страх за тех, кого он, вопреки всему, считал своими.

– Он подписал им всем смертный приговор этим выбросом! – проскрежетал Морис, его взгляд метнулся к проекции, где уже сгущались новые, более крупные тени, притягиваемые алым маяком Димитра. – Вкуснотворский уже почуял... как стервятник падаль. Вейн! Готовь портал! Точные координаты! – Он повернулся к Элрику, и в его взгляде уже не было сомнений – только приказ и леденящая решимость. – Это их последний шанс. И наш тоже.

-Вы,- он развернулся к помощникам Элрика,- немедленно Клариссу сюда, в полном снаряжении.

В конце улицы, сквозь клубы удушливого дыма, показались две тяжелые и неповоротливые туши грязно-болотного цвета, шатающиеся на хлипких, как спички, ножках. Они медленно, но упорно ковыляли в сторону ребят, их округлые тела колыхались, как заплесневелый холодец. Под их ногами копошился сплошной живой ковер из зубастой мелкой пакости – сардельки с острыми клычишками, суетливо перекатывающиеся шарики фарша с глазками-горошинами.

Виктор мгновенно окинул взглядом картину безнадеги: Димитра, висящего бесформенным мешком на плече Полли; саму девушку, спину согнувшую под тяжестью, лицо искажено от усилия; Марго, явно не в лучшем состоянии – из её носа тонкой струйкой текла алая кровь, которую она то и дело смахивала окровавленным кулаком, лишь размазывая багровую полосу по щеке и подбородку. Виктора самого потряхивало мелкой дрожью – от адреналинового отката, от чудовищного напряжения, от слепой злости на себя и на весь проклятый мир. Сунув револьвер в кобуру, он грубо шагнул к Полли, подхватил под руку безвольное тело Димитра, закинув его руку на шею, и поволок, сипло рявкнув остальным:

– Быстро! За мной! Пока они не окружили!

Буксируя приятеля, он побрел по направлению к единственному дому, на мгновение ставшему нормальным. Через дорогу полыхал огромным костром еще один. Но камень оказался куда худшим топливом для пламени, чем жирное тесто. Языки пламени жадно лизали стены, но лишь чернили камень, опадая, и приносили на замену густые, удушающе зловонные клубы дыма, пахнущего горелым сыром и тушеными кишками.

С трудом распахнув дубовую дверь, он ввалился внутрь, едва удерживая Димитра, дождался, пока девушки, спотыкаясь, забегут следом.

Дверь захлопнулась с глухим и окончательным стуком, на мгновение отрезая адский запах и зловещее чавканье снаружи. Виктор прислонился к косяку, закрыв глаза, чувствуя, как дрожь в руках сменяется свинцовой, всепоглощающей усталостью. Каждая мышца горела.

– Держись, – хрипло бросил он Полли, наблюдая, как та, собрав последние силы, волочит Димитра к пыльному дивану в углу. Парень лежал бледный как мел, на лбу и висках выступили крупные капли пота, губы беззвучно шевелились – шептали ли заклинание, или бредили о спасении?

Марго плюхнулась в кресло, как подкошенная, размазав кровь по подбородку еще сильнее. Ее розовый жезл, едва тлея, с тихим потрескиванием скатился на пол.

– Черт бы побрал... – начала она, но голос сорвался в безсильный хрип. Голова тяжело упала на спинку кресла.

Оттолкнувшись от косяка, Виктор резко развернулся, увидел массивный дубовый комод. Мускулы вопили от протеста, но адреналин еще клокотал где-то глубоко. С глухим стоном и грохотом он подтащил чудовищно тяжелый комод к двери, создавая жалкую, но хоть какую-то преграду у входа – не столько монстрам (они бы его разнесли в щепки), сколько чтобы выиграть несколько лишних секунд на осознание конца.

Из соседней комнаты доносилось тяжелое дыхание Димитра. Полли что-то тихо и устало шептала Марго, легкими, дрожащими пассами пытаясь хотя бы замедлить кровь, упрямо сочившуюся у той из носа. Марго что-то огрызнулась, но совсем вяло – ее накрыла волна магического истощения, от которой темнело в глазах.

Заставив себя двигаться, Виктор пробежался по первому этажу, дергая ставни, с трудом закрывая их на ржавые засовы и пытаясь хоть чем-то – стульями, тумбочкой – завалить окна. Ощущение ловушки сжимало горло. Второго выхода из здания не было. Тупик. Вернувшись ко входу, он не обнаружил девушек – сердце екнуло холодным ужасом, но из темного проема соседней комнаты вышла Полли, бледная, с запавшими глазами, махнув ему рукой.

Пока он возился с баррикадами, девушки оттащили еще более безвольное тело Димитра в небольшую спальню, с одним крошечным окошком. Уложили парня на узкую кровать. Видимо, на этом силы у Марго кончились окончательно – она, склонив голову на грудь, едва не роняя ее, сидела в кресле по соседству, взгляд пустой, устремленный в никуда.

– Нужно выбираться, – Полли была непривычно мрачна, голос звучал глухо, без обычных жизненных ноток. Видеть подругу такой было непривычно и... страшно. – Еще одна такая схватка... – она содрогнулась, – ...и мы сами превратимся в ту самую "разумную колбасу" для его бульона. Буквально.

Сжав зубы, Виктор подошел к единственному в комнате окну, осторожно приоткрыл ставень на волосок. Улица буквально кишела. Те самые громадные оливки с тускло поблескивающими глазками-маслинами уже достигли площади. Вместо рук у них свисали многочисленные, липкие и шевелящиеся, как черви, макаронины. Ноги – двузубые вилки, глубоко вонзающиеся в камень при каждом шаге. А мелочь – те самые зубастые сардельки – уже сплошным ковром облепили стены дома, скреблись к окнам, оставляя жирные следы и тихое, мерзкое повизгивание. Они ждали. Чуяли легкую добычу.

– Нам нужен план, – безнадежно прошептал он, отлично зная, что никакого плана нет. Только стены, истощение и море зубов за окном. Тикают последние секунды перед тем, как оливки начнут крушить стены своими вилками-ногами.

Дом содрогнулся, Росток воткнутый Полли в пол, стремительно разрастался, толстый ствол уже пробил пол второго этажа. Могучие корни обвили его снаружи, создавая толстый кокон из дерева. Крона закрыла сверху, опускаясь подобно клетке. Оливки не могли подобраться к стенам и яростно пытались пробиться сквозь корни.

Сильные руки Виктора прижали друга к софе, не давая тому подняться. Димитр рванулся ещё раз и обмяк; глаза всё это время оставались закрытыми. Сейчас в нем шла жестокая битва между магией крови Делла и даром клирика. Свет медленно брал верх, вот только полем сражения стал разум Димитра. Он дышал тяжело и прерывисто, глаза метались под закрытыми веками.

– Тебе лучше бы побыстрее прийти в себя, – вздохнул Виктор.

В другой части комнаты Полли уняла кровотечение Марго, сейчас вливая в нее уже третье зелье, которое должно способствовать быстрому восстановлению резерва и сил после магического перенапряжения.

Сила черноволосой была очень велика; их декан Кларисса оценивала ее уровень как магистерский. Вот только запас у Марго не соответствовал, будучи довольно скромным. Вот и получалось, что била Марго сильно, но быстро выдыхалась. В отличие от девушки, Виктор был середнячком, но очень крепким, тем более имевшим сильную связь с огненной стихией, которую отмечали учителя; даже его сырая сила имела оттенок пламени.

Самые большие запасы были у Полли и Димитра, что последнего сейчас и подкашивало. Закончись у того магический резерв – и кровь взяла бы верх. Ведь эта тёмная сила пила саму жизнь применявшего её.

У друидов всегда крайне обширные запасы, только на мощные заклинания девушка не способна; удел друидов – ритуалистика, магия медленная и неповоротливая, как и сама природа. Полли даже внешне соответствовала – такая же неспешная, но обстоятельная.

Лицо Димитра разгорелось, он задышал ровнее; бешеное метание зрачков начало успокаиваться. Виктор разжал руки, с усилием выпрямив скрюченные пальцы, затекшие от усилий, прилагаемых, чтобы удержать друга.

Друга. Несмотря на свою первую реакцию, он не собирался отрекаться от Димитра, решив это для себя. Да и выплывет правда на поверхность? Лиарийский святой совет не станет разбираться, особенно учитывая, что всем известно об их долгой дружбе. Выходило, что они уже повязаны тайной. И правда, вышедшая наружу, грозила если не смертью, то крайне большими проблемами им всем.

Тем более, перспектива смерти маячила непосредственно сейчас. Стены трещали, а прочные ставни выгибались, грозя сломаться в любой момент. И если они не придумают, как выбраться из обезумевшего Глоттонбурга, конец придет очень скоро. В центре комнаты покачивался из стороны в сторону небольшой росток дуба, вокруг которого была нарисована медом сложная фигура из пересекающихся кругов, неровных линий и сложных символов. Полли наскоро провела ритуал усиления, и сейчас росток, постоянно подпитываемый силой Полли, вместо роста передавал всю энергию дереву дома. А ведь Виктор видел, как девушка выращивала пятиметровое дерево за несколько минут.

Виктор сел, прислонившись спиной к софе, на которой лежал Димитр, и устало откинул голову. Почти сразу перед ним опустилась на пол, поджав ноги под себя, Полли. Девушка выглядела усталой: под глазами залегли тени, черты пухлого лица заострились, она вся казалась осунувшейся. Даже пшеничный цвет волос потускнел, выдавая серьезное утомление. Марго рухнула рядом с Виктором, привалившись, как и он, к низкому диванчику. Выглядела девушка не менее усталой, чем подруга. Лицо, и без того худое, побледнело.

– Если не случится чудо, – мрачно начала Марго, – мы покойники.

– До выхода из города не так уж далеко, – возразила Полли, – если я правильно помню, город запечатан барьером, и всё это безумие не может вырваться за его пределы.

– Город-то может и запечатан, – сварливо ответила Марго, – но до стен почти пол-лиги, а Димитр в отключке. Полли, ты можешь привести его в чувство?

Девушка медленно покачала головой. Даже если бы она и могла восстанавливать резерв другого, она не была уверена, что внутренняя борьба парня закончена. Нарушение хрупкого баланса могло лишь ухудшить положение.

Полли выговаривала Марго, осторожно протирая от крови мордашку подруги. Полли была зла на друзей. Её происхождение не привило ей умения ставить семью или долг выше дружбы. Напротив: если в деревне случалась беда – дом сгорел или муж погиб у кого из местных, – помогали всем миром. Свои. И не раз мужики всем миром заступались за местных хулиганов, набедокуривших в соседнем селе. Свои. А в академии друзья и стали для неё своими. Видеть такое отношение к Димитру из-за какого-то запрета было дико. Войны теней, когда по Вальтену и Лисандрии ходили толпы мертвецов, поднятых некромантами под предводительством Делла, её села не коснулись. Как и не знала девушка об Огненном Клейморе, который жрецы Вальтенской церкви создали, погубив сотню своих от полного истощения ещё до конца ритуала. И как клеймор обрушился на восточные рубежи империи, выжигая всё: два города, десятки сёл и тысячи жизней. Точнее, обо всём этом она читала в учебниках и дисциплинированно писала доклады по теме. Однако всё это казалось крайне далёким – как во времени, так и в пространстве.

Село Бодливое располагалось в десяти верстах от Белополья, крохотного, по меркам империи, городка, населением в три тысячи душ. И в сорока верстах от Штормграда, крупного укреплённого города, граничащего с Лиссийской Республикой. Именно в Штормград гонял свои табуны на продажу Доромир, отец Полли, где тяжёлых битюгов отрывали едва ли не с руками. А цены мало отличались от столичных. В Лиссии коневодство считалось занятием не почетным, да и мест для выпаса мало. А все события, связанные с войнами теней, проходили на севере Вальтенской империи, на границе с королевством Морвинией. В тысячах лиг от Штормграда и Бодливого.

– Ты видела его лицо, Марго? – Её голос, обычно мягкий, как летний дождь, сейчас звенел, как натянутая струна. – Видела, как он сжался, будто ждал удара? От нас! От тех, с кем шесть лет делил хлеб и смех! – Тряпка шлёпнулась в таз с розовой от крови водой. – В деревне бросают щенят, а не своих!

Марго отвела взгляд. На её остром, бледном лице смешались усталость и раздражение.

– Он маг крови, Полли! Это не щенок, это... бомба! – Она попыталась отстраниться, но Полли схватила её за подбородок, заставив встретиться взглядом.

– А ты что? Чистенькая? Помнишь, как в прошлом году подожгла общежитие, пытаясь вызвать огненного голема для зачёта? Или как Димитр зашил тебе кишки после дуэли с этим графским сынком? – Полли ткнула пальцем Марго в грудь. – Он – СВОЙ! А своих не предают!

Контраст миров висел между ними тяжёлым занавесом:

Деревня Полли: Где "свои" – это те, кто делит с тобой крышу и горе. Где мужики с вилами шли выручать Петьку-дурака, укравшего коня у барина соседнего села, дабы побахвалиться перед соседской девкой. Где общая беда стирала все грехи. Академия стала её новой семьёй – и семья не сдаёт врагам, даже если они "правы".

Империя Марго: Где "свои" – это те, кто одного круга, крови и закона. Где долг перед Короной и Церковью висит над всем. Где Войны Теней и Огненный Клеймор – не абстракции, а кошмарные сказки нянек и сухие строки в учебниках истории, которые она пролистывала, думая о новых платьях. Она знала цифры: два стёртых с лица земли города, десятки сёл, тысячи жизней – цена остановки мертвецов. Делл Дево был не предком, а чудовищем, чьё имя заставляло бледнеть генералов. И этот ужас жил в крови её друга.

– Ты не понимаешь! – вырвалось у Марго. Её голос сорвался. – Это не просто запрет! Это... это как чума! Делл Дево... – она замолчала, не в силах объяснить глубину ужаса, вбитого с детства.

– Не понимаю? – Полли засмеялась, и в этом смехе не было веселья, только горечь. – Я понимаю, что он – Димитр! Тот, кто помогал мне копать грядки в оранжерее, когда все смеялись. Кто подменил твои провальные руны на экзамене! Кто тащил Виктора на спине через всю академию, когда тот сломал ногу! – Она встала, отбрасывая тряпку. – А ты готова сдать его, как бракованную овцу! Потому что какие-то жрецы, которых ты в жизни не видела, сожгли дотла чужие города? Разве Димитр это сделал?

Она отвернулась, подошла к окну, за которым слышался зловещий гул и лязг осаждающих дом монстров. Её плечи слегка дрожали.

– В деревне, если волки напали на стадо... – голос Полли стал тихим, но чётким, – не сдают самого слабого ягнёнка, чтобы спастись. Бьются всем миром. Потому что иначе ты не человек. Ты – трус. И предатель.

Марго не отвечала. Она сидела, прижавшись спиной к холодной обивке дивана, будто пытаясь в него вжаться. Ее острый подбородок дрожал. Взгляд, обычно такой дерзкий, был прикован к запекшейся крови на ее собственных пальцах. Слова Полли, простые и жестокие, как серп, подрубили корни ее уверенности. "Ягненок"... Да, именно так он и выглядел. Не чудовищем Делла Дево, а преданным псом, ждущим пинка от хозяина. И этот образ, наложенный на годы дружбы, на помощь с рунами, на спасение после дуэли... Жгло. Жгло сильнее любого огня Виктора.

– Ты... – начала Марго, голос сорвался в шепот, грубый от сдерживаемых слез. – Ты не права... – Но это прозвучало жалко, без прежней ярости. Не убеждением, а последним бастионом рушащейся крепости. Она подняла глаза, не на Полли, а на Виктора. Искала поддержки? Понимания? Оправдания? – Это... это не просто... – Она сглотнула ком. – Если узнают... что мы знали... и молчали... Наш Дом... Отец... – Слова путались, теряя силу перед простой правдой дружбы, которую отстаивала Полли. Страх за семью столкнулся со стыдом за себя.

Виктор встретил ее взгляд. Его лицо было усталым, но решительным. Он видел ее смятение, ее боль. Видел и тень ужаса перед Инквизицией, которая была для нее не абстракцией, а частью мира, где она выросла.

– Марго, – его голос прозвучал тихо, но отчетливо, перекрывая гул снаружи. – Полли права в главном. Сейчас. Здесь. – Он кивнул в сторону окна, за которым бушевал ад. – Там – враг. А здесь – наши. Все. Четверо. – Он посмотрел на бледное лицо Димитра, на сгорбленную спину Полли, на дрожащую Марго. – Пока мы не свои друг другу – мы мертвы. Остальное... – Он махнул рукой, жест был тяжелым, полным горечи и принятия. – ...разберемся потом. Если будет "потом".

Его слова не были утешением. Они были приговором. Признанием страшной правды: их судьбы сплелись неразрывно. Тайна крови Димитра связала их крепче любых клятв. Предать его – значило предать себя и обречь других. Выбора не было. Только выживание. Вместе. Или смерть.

Полли, все еще стоявшая у окна, не обернулась. Но ее плечи перестали дрожать. Она сжала кулаки, впиваясь взглядом в трещащие корни дуба, в тени рвущихся к дому чудовищ. Ее деревня учила: когда волки у порога – не время для споров. Время биться.

Резкий, громкий треск! Он прозвучал, как выстрел. Один из главных корней, сдерживающих напор крупной оливки, лопнул! Древесная защита Полли зашаталась. На мгновение в проеме показалась громадная, болотисто-зеленая туша с липкими макаронинами-щупальцами и сверкающей вилкой-ногой, занесенной для удара по ослабевшей преграде. Время истекало.

В это время...

Тишину кабинета, нарушаемую только скрипом пера Клариссы, яростно выписывающей очередное "ДЕБИЛ" на курсовой, взорвал грубый звук, громкий хлопок открывшегося портала. На пороге стоял младший наблюдатель, Анжей Фолли, один из помощников Элрика Лицо его было багрово от бега и ужаса, грудь ходуном ходила, он буквально ловил ртом воздух.

– Декан... Декан Клинк! – выдохнул он, едва не падая вперед. – Студенты... ваши студенты... Глоттонбург...!

Кларисса даже не вздрогнула. Она лишь медленно подняла голову от бумаги. Ее перо замерло над словом "отвратительно", оставив кляксу, медленно расползавшуюся, как кровь. Ее взгляд, всегда острый как скальпель, стал холодным и неподвижным, как лед на глубине. Он уставился на парня, не моргая, впитывая его панику, его невысказанное.

– Кто. Конкретно. – Голос Клариссы не повысился. Он стал тише, тверже, опаснее. Каждое слово падало, как камень в колодец.

– Доронин! – выпалил Элрик. – Алдамова! Плюс их группа... Дево и Белкина! В Глоттонбурге! Там... там прорвало древнюю канализацию тролля-гурмана! Карантин "Черный Бульон"! Но это... это не просто канализация! Ректор... Ректор лично... – Парень задыхался, не в силах выговорить ужас целиком. – Они на волосок! Магистр города... он их почуял! Послал орду! И... портал не может пробиться! Печать какая-то! Они в ловушке! Заперты в доме! Твари ломятся! Им конец, если...!

"Ее" студенты. Ее Виктор Доронин, которому она вручила шанс, документ с печатью, верила, что он вытащит себя и Марго из трясины лени. Ее Марго Алдамова, несносная, но талантливая, чей отец... Черт с отцом!

"На волосок". "Конец". "Печать". "Магистр города". "Орда".

Слова Элрика били в сознание, как молотки. Но лицо Клариссы оставалось каменным. Только едва заметная дрожь пробежала по длинным пальцам, все еще сжимавшим перо. Костяшки побелели. Та самая клякса расплылась еще больше, став абсурдным, зловещим пятном на фоне катастрофы.

– Альтус? – Одно слово. Голос все тот же – ледяной, без интонации.

– В Зале Видений! Он... он кричал через кристалл Димитру! Про печень... ложкой... учебное пособие... – Анжей бессвязно бормотал обрывки услышанного.

Взгляд Клариссы сфокусировался. Не на порталисте. Сквозь него. Сквозь стены. Туда, в этот проклятый Глоттонбург. Туда, где четверо ее студентов, которых она только что отчитывала за неуспеваемость, сейчас балансируют на краю гибели в аду из сыра и плоти.

Внутри нее все сжалось в ледяной, невыносимо тяжелый ком. Не страх. Не паника. Ярость. Глубокая, первобытная, ярость женщины. Ярость на Альтуса, который допустил это. Ярость на Глоттонбург. Ярость на тупых, смертоносных тварей. Ярость на своих идиотов, которые полезли в эту мясорубку. Но больше всего – ярость на несправедливость. Они могли стать Мастерами. Она верила. А теперь...

Ее рука резко опустилась. Перо со звоном упало на паркет, отскочило, оставив черную дугу на светлом дереве. Она встала. Медленно. Весь ее вид, высокая, угловатая фигура в строгом костюме, излучал смертельную опасность. Воздух в кабинете стал густым, как перед грозой.

– Портал, – прозвучало негромко, но с такой непререкаемой силой, что воздух в кабинете загудел, заставив Анжея инстинктивно выпрямиться. Она сделала шаг от стола. Каблуки грохнули по полу, и теперь это звучало не как хлыст, а как первые раскаты грозы перед ударом молнии. – Мои идиоты. Мне их и вытаскивать. Через ад, если понадобится.

То, что произошло дальше, было не магией, а проявлением чистой воли.

Меч в черных ножнах и посох с золотой молнией, висевшие на стене как музейные реликвии, вдруг вздрогнули. Дерево рукояти меча треснуло, металлические крепления взвыли и лопнули, как гнилые нитки. Оружие метнулось к Клариссе, словно железо к магниту. Посох свистнул по воздуху, вкладываясь в ее свободную руку. Одновременно из приоткрытой двери кабинета с шелестом бури ворвалась ее гвардейская, белоснежная мантия с небесно-голубым подбоем, накинувшись на плечи, как боевое знамя.

Ее взгляд, скользнувший по Анжею, заставил его отшатнуться. В нем не было ни страха, ни паники. Только абсолютная, стальная решимость и холодный огонь ярости, готовый испепелить любой ледяной барьер, растоптать любой ужас, лишь бы добраться до ее студентов. Клариссы Фридриховны не стало. В дверях кабинета стояла Грозовая Дьяволица – разъяренная волчица, идущая за своими щенятами. И небо было свидетелем, горе тому, кто встанет у нее на пути.

На пальце ее правой руки вспыхнуло угольно-черное кольцо. Не просто украшение – артефакт вековой мощи. Центр кольца венчал редчайший черный алмаз "Глаз Бури", величиной с ноготь, вобравший в себя тьму грозовых туч и ярость небесного огня. Кристалл стоил состояния, им можно было сокрушать башни или запечатывать демонов. Кларисса подняла руку.

– Глоттонбург. Координаты Альтуса. Сейчас. – Приказ был краток, как выстрел.

– Но... но за барьер Магистра не пройти! – начал было парень, его голос дрожал от осознания безумия происходящего. – Печать Архимага Гарма она...

– Открывай. – Ее голос был низким рыком, и в тот же миг за окнами академии грянул настоящий гром, сотрясая стекла. Искры статики заплясали на кончиках ее волос.

Анжей замолчал. Спорить было равно самоубийству. Он лихорадочно завертел ручки кристалла-порталиста. Воздух перед ними зардел багровым заревом, рванулся вихрем – портал в ад Глоттонбурга зиял кровавой пастью. Через него лился смрад гнили и отчаяния.

Кларисса направила кольцо в самое сердце багрового вихря. Ее губы шевельнулись в беззвучном слове власти.

"Глаз Бури" вспыхнул. Не просто светом – ослепительной, режущей глаза молнией, бившей из глубины алмаза. Он гудел, как улей разъяренных шершней. И затем – рассыпался. Невесомой, мерцающей искристой пылью, унесенной в багровый провал.

Цвет портала дернулся, как в агонии. Багровина вскипела, пошла волнами, смешалась с ядовитой зеленью и... переломилась. Багровый ад растворился, сменившись на спокойный, глубокий изумрудный свет – цвет непреклонной воли и чистой магии прорыва. Печать была пробита. Ценой алмаза. Ценой вековой силы.

Кларисса не шагнула – ринулась в сияющий проем, как копье, пущенное в цель. Белая мантия взметнулась за ней, как крыло.

Портал схлопнулся не с хлопком, а с оглушительным грохотом, как удар молнии в самое здание. Ударная волна прокатилась по кабинету, сметая бумаги со стола, опрокидывая стулья, заставляя Элрика пригнуться. В воздухе повисли запах озона, горьковатый дым разрушенного артефа́кта и холодная ярость Грозовой Дьяволицы.

Тишина. Только тихое шипение потухших магических контуров да тяжелое дыхание Элрика, оставшегося среди хаоса. Он смотрел на пустое место, где только что стояла Кларисса, и на горстку темной пыли на полу – все, что осталось от "Глаза Бури". Он молился, чтобы она успела. Молился за студентов. И... немного за того лича, который осмелился встать у нее на пути.

Виктор вытряхнул содержимое своей походной сумки на пыльный пол с грохотом, заглушаемым на мгновение новым ударом по стене снаружи. Он быстро отгрёб в сторону бесполезный сейчас хлам: засохшие лепёшки, клубок бечевки, пустые фляги. Отдельно выставил шесть драгоценных в их положении пузырьков с зельями. Два янтарно-жёлтых немедленно пододвинул к Марго. Его запас был полон более чем на две трети, а регенерирующие внутренние резервы эликсиры жизненно необходимы девушке, чья магия плясала на лезвии истощения.

– Марго, янтарные – твои. Пей капля за каплей, – голос Виктора был резок, но без злости, – иначе спалишь каналы. Сейчас нужен твой гром и молнии.

– Знаю, знаю, – проворчала она, но пальцы отчетливо дрожали, отвинчивая пробку. Запах мёда и горечи ударил в нос.

Поколебавшись лишь миг, он пододвинул два пузырька к Полли: один – с изумрудно-зелёной жидкостью, пахнущей свежескошенной травой и железом, другой – с оранжевой, от которой щипало глаза даже через стекло. Вредные, но мощные энергетики, выжимающие из тела последние соки взамен на краткий прилив сил.

– Разведи водой один к одному, – посоветовал парень, – будет менее адски паршиво.

– Это же Адское семя, и Утренний ветер – Полли поболтала оранжевую склянку, глядя, как жидкость вязко закручивается в небольшой вихрь. – Как-то не хочется увидеть танцующих сырных человечков и принять их за реальность.

– А ты не глотай залпом, – Виктор покрутил в руках две оставшиеся бутылочки – тонкие, с синим восковым гербом его отца на пробках. Сорвав сургуч с одной, он крепко выдавил пробку пальцем; та отлетела в угол, прокатилась и замерла в тени. Запах морозного утра и... крови? витал над открытым горлышком.

Приподняв Димитра за плечи, чувствуя, как тот безвольно оседает, он прислонил склянку к его синеватым губам. Густая лазурная жидкость, в которой мерцали, как звезды в ледяной реке, крошечные искры, коснулась губ парня и словно живая, жадно просочилась в рот. Димитр сглотнул судорожно, потом ещё раз, закашлявшись.

Лицо его мгновенно побледнело до мертвенности, потом начало ядовито розоветь; дыхание сбилось, стало частым, поверхностным, свистящим, как у загнанного зверя. Димитра трясло сильнейшей дрожью, на лбу и висках крупными каплями выступила ледяная испарина; алые капли стекали по лицу из носа. Виктор рывком вытащил из поясной сумки чистую тряпицу, сбрызнул её водой из фляги и грубо, но тщательно протёр другу лицо, стараясь не смотреть на кровь.

Казалось, прошла вечность. Затем глаза Димитра открылись. Взгляд был мутным, невидящим, но быстро прояснялся, как туман на ветру.

– Ты как? – Виктор помог тому сесть, спустив ноги на пол. Пол под ногами Димитра ощутимо покачивался.

Димитр обхватил себя за плечи, зубы его стучали.

– Замёрз... – он выдохнул белым облачком пара, – ...как... полярный хорь... в... середине зимы... в проруби... – хрипло добавил он.

– Держись. Пройдёт, – попытался обнадежить Виктор, – а если нет, побежим – согреешься. Нас обложили, туго. – В подтверждение его слов где-то над головой раздался громкий треск и скрежет – ставня сдалась.

Димитр утёр губы ладонью, размазав кровь и лазурь, и уставился на переливчатые капли на коже. Жидкость обжигала холодом, словно прикосновение ледяного дракона. Он мгновенно узнал её; глаза дико округлились.

– Это же... – он захлебнулся, – ...Слёзы Литары?! – Димитр обалдело смотрел на Виктора, смесь благоговения и ужаса на лице. – Ты... ты что, ограбил Священную Сокровищницу?! Когда успел стать князем крови?!

Слёзы Литары. Легенда. По преданиям, в их основе – влага из глаз самой богини, сочащаяся над полями непоправимых потерь, и кровь древнего Йотуна Льда, закованного под горными корнями. Цена? Баснословная. От тысячи двойных Вальтенских империалов. За один империал – добротный костюм. За десяток – скакун. Сотня – скромный кров в городе. Тысяча? Небольшое поместье с виноградниками у столичных стен. Они снимали проклятья, воскрешали умирающих, дарили годы жизни... и оставляли в теле ледяную пустыню на часы или дни, выжигая резерв дотла, отрезая мага от щедрости мира. Цена чуда – временная магическая смерть.

Димитр прислушался к себе и удивлённо вскинул брови: холод уже отступал из суставов, отпуская кости. Резерв... не пустота, а слабый, но упрямый ручеек! Пополнялся, медленно, вопреки легенде!

– Странно... – он с трудом пошевелил оттаивающими губами, – холод... уходит. Резерв... есть?

Виктор коротко, безрадостно усмехнулся и швырнул другу два свёртка с прессованными бутербродами Полли.

– Отец... лет десять назад... накрыл склад контрабандистов у Чёрных Болот. Вскрыли ящик – обалдели. Без малого сотня пузырьков "Слёз"! – Виктор фыркнул. – Умники решили: разбавить один флакон на сотню частей базового лечебника. Цвет – тот же. Холод – есть. Эффект? – Он язвительно пожал плечами, глядя, как Димитр жадно впивается в бутерброд. – Так что твоя "жизнь" стоит два десятка империалов, балбес. А мне срочно нужно было тебя вернуть в строй. Монстры ломятся. Твой свет – наш лучший щит сейчас.

В этот момент что-то яростно взревело, сотрясло дом; тот пошатнулся, с потолка посыпались щепки. Одна из стен покрылась трещиной, тут же заискрившейся ледяными кристаллами. От стен резко пахнуло холодом. Димитр непроизвольно поежился. Холод проникал теперь не только изнутри, но и снаружи. Однако шум снаружи стих моментально, словно приятели оглохли. Лишь стены потрескивали да шелестела каменная крошка, сыпавшаяся с потолка.

Виктор прислушался и осторожно подобрался к окну, от которого отпрянула Полли. Выглянув в щель между перекосившихся ставень, он увидел ледяные статуи, в которые превратились монстры.

– Я не знаю, что случилось снаружи, но если мы хотим бежать, делать это нужно сейчас.

Полли медленно кивнула, утирая струйку крови из носа.

– Дуб погиб мгновенно, – тихо произнесла девушка. Ствол в центре комнаты вправду почернел и скорчился.

Виктор оглядел друзей, пересчитал по головам:

– Димитр?

– Я в норме, – кивнул парень, всё ещё бледный, но уже уверенно стоящий на ногах.

Виктор кивнул и перевёл взгляд на Марго.

– Резерв на две трети, – ответила девушка, натягивая лямки рюкзака и подхватив жезл; словно палицу, прокрутила его в руке.

– Я в порядке, – ответила Полли, с грустью смотря на росток.

– Тогда вперёд! – скомандовал Виктор, берясь за шкаф и со скрежетом сдвигая тот в сторону.

Глава 8 Игры богов

Глава 8 Игры богов

Фигура в иссиня-черном, струящемся плаще, не колышимом ветром, замерла на покосившемся шпиле. Запах тлена и древней магии вился вокруг нее, резко контрастируя с сырным смрадом Глоттонбурга. В капюшоне – не лицо, а мертвенно-серый череп, в пустых глазницах которого горели холодные, разумные точки синих огней – не слепой ярости нежити, а ледяного расчета. В костлявых пальцах – изящный, но смертоносный арбалет из черного дерева и кости дракона, уже взведенный. Это был Валериан Медан, Гранд-Мастер Боевой Магии в прошлой жизни, Правая Рука Делла Дево в настоящем... и вечности.

Его безглазый взгляд скользнул по адскому пейзажу, останавливаясь на островке нормальности – каменных домах среди пищевого кошмара. Там. Именно там. Он чувствовал это. Не грубый зов крови Вкуснотворского, а тончайшую, знакомую до боли вибрацию – эхо силы Делла Дево, пробужденной отчаянным жестом клерика-недоноска. Наследник. Или, по крайней мере, носитель. Интересно.

Его внимание привлекло движение внизу. Сыроискатель – тупое, вонючее творение слизня – упрямо ковыляло к тому самому дому, ведомое примитивным инстинктом. Его помидорные глаза жадно втягивали воздух. Еще мгновение – и он поднимет тревогу, сведя туда всю шелупонь Вкуснотворского. Нет. Не сейчас. Не этому мясному ублюдку.

Костяные пальцы легко нажали спуск арбалета. Не было звука выстрела – только едва уловимое шипение рассекаемого воздуха. Темная стрела, окутанная инеем некромантии, пронзила расстояние быстрее мысли. Она не просто вонзилась в помидорный глаз Сыроискателя – она взорвалась внутри черепа твари ледяным адом. Мгновенное, бесшумное оледенение изнутри. Монстр не взревел – он застыл на месте, как гротескная ледяная статуя, покрытая инеем, а затем рассыпался на куски замерзшего мяса, сыра и овощей с тихим звоном. Но было уже поздно. Он нашел свой запах. И теперь ВСЕ твари Глоттонбурга знали, где искать "вкусняшку".

Медан плавно перезарядил арбалет, механизм щелкнул с мертвой точностью. Его синие огоньки вновь обратились к дому. Он не помогал студентам. Он убирал конкурента и сохранял цель для себя. Теперь группа принадлежала ему. Наследник Делла Дево не станет закуской тупого слизня. Он станет... инструментом. Или ключом....

Валериан Медан медленно поднял костлявую руку. Сгустки тьмы и инея начали собираться вокруг его пальцев, формируя сложную печать из черного льда. Он намерен был запечатать дом, временно изолировав его от назойливых тварей Вкуснотворского и назойливых "спасателей" академии. У него были планы. И время, в отличие от всех остальных, у него было вечность. Он мог подождать. Или ускорить... развязку.

Холодная усмешка, невозможная для лишенного плоти рта, искривила пустоту под капюшоном. Игра только начиналась, и Валериан Медан давно научился наслаждаться каждым ее ходом. Особенно – когда фигуры на доске даже не подозревали, что уже вовлечены в партию.

Интерлюдия.

Эмпиреи.

Фишки были расставлены на игральном столе под названием Аркиус. Группа пешек, забаррикадировавшаяся в доме; белый король на своем родном поле; Белый слон, Кларисса Дель Клинк, замершая перед порталом, слушающая наставления Морриса; Ладья Элрик, напряжённо всматривающийся в кристалл. А вот черного коня по ошибке съел черный же ферзь, сейчас замерший на крыше ратуши, подняв костлявую длань. Дом окружили черные пешки, за которыми возвышались две ладьи из ветчины.

Сиарил осмотрел игровую доску и азартно потер руки. Партия предстояла интересная. Вот только он не был игроком за белых или за черных; он собирался играть третьей стороной, да ещё и в карты. Небольшое усилие божественной воли – и один из крупных ледяных камней, вращающихся по орбите, сорвался со своей привычной траектории и устремился к поверхности. В тот момент, когда костяные челюсти лича распахнулись для произнесения последнего слова заклинания, метеорит врезался в основание ратуши, вызвав громкий взрыв. Осколки закаменевшего сыра и щепки одеревеневших пряников шрапнелью ударили по сторонам. Здание начало складываться. Лич покачнулся и, запнувшись на мгновение, неуклюже взмахнул рукой. Заклинание, должное сковать в тюрьме группу студентов, ударило по съедобному войску Вкуснотворского, заковывая их в оковы льда вместе с появившейся из портала Клариссой. Лич рухнул вниз; сверху обрушились обломки ратуши. Впрочем, немертвой твари это мало могло повредить – лишь займет какое-то время, выбраться из-под обломков. Впрочем, лича завалило качественно, сдавив со всех сторон, не давая пошевелиться. А бичом нежити магов было то, что все заклинания требовали вербальной компоненты и жестикуляции.

Сиарил радостно засучил ногами и захлопал в ладоши. Такого Вкуснотворский игнорировать уже не мог и должен был вылезти из своего логова, проверить, что же разносит его любимый город. Вот только Сиарил уже несколько раз толкнул того под руку, так что властитель города снёс ещё несколько чанов на своей кухне, она же зона управления. И большая часть дорог сюда была завалена или превратилась в бурный и мутный поток бульона. Единственный оставшийся путь был длинным и извилистым. Впрочем, Вкуснотворский достаточно туп, чтобы ломиться напролом, тогда времени это займет ещё больше.

Валериан Медан безмолвно рычал, ярость сотрясала его костяк изнутри.** Попытка пошевелиться увенчалась лишь жалким скрежетом. Завалило не просто качественно – мастерски. Камни пряников, спрессованный сыр, обломки сервелатных балок – все сплелось в мертвую хватку, не позволяя сделать даже микроскопическое движение пальцами. Раскрошившийся каменный сыр **мерзкой крошкой забил челюсть и плотно засыпал глазницы. Физического дискомфорта это не причиняло, но бесило до белого каления. Приличная нежить обычно обрастает ледяным спокойствием. Медана сия участь миновала: злоба и откровенно скверный характер лишь усилились за века. А последние крохи терпения испарились, как роса на адском пламени.

Он внезапно замер, напрягая несуществующие уши. Снаружи – гробовая тишина. Значит, искаженное заклинание все же сработало, хоть и не по плану. Ледяная тюрьма для тварей дарила пару часов форы. Время. Его синие огоньки вспыхнули в сырной тьме. Вокруг кончиков костяных пальцев сгустились, зашипев, пластинки чистой силы смерти. Он натянул невидимые нити магии, сплетая из них микробуры. Они язвительно завизжали, начав вращаться, но буквально тонули в вязкой сырной массе. Мысли лича метнулись с бешеной скоростью. Пластинки искривились, уменьшились, приобретя спиралевидную форму – точь-в-точь паровые шнеки гномьих горнопроходчиков, только питаемые некромантией. Дело сдвинулось с мертвой точки. Спустя вечность в несколько минут порода вокруг пальцев разжижилась до состояния тягучей каши. Он с трудом пошевельнул левым мизинцем и средним пальцем правой руки. Триумф! Пробив магической стрелой узкую, как игольное ушко, дыру в сторону наименьшего давления, он перенаправил адскую энергию буров. Сырная жижа начала медленно, с противным чваканьем, отгребаться в мини-штрек. Освобождение начиналось.

---

Виктор приоткрыл дверь на волосок, припав к щели. В правой руке шипела готовая к броску огненная стрела, освещая его напряженное лицо багровым отсветом. То, что он увидел, вырвало из груди немой стон.

Вокруг дома, насколько хватало глаз, вырос сюрреалистичный сад кошмаров безумного скульптора. Знакомые перечные стражи с оскаленными зубастыми пастями, застывшие в немом вопле. Громадные туши оливковых големов, их вилочные когти и ножи-зубы блестели инеем. Полчища пряничных человечков, занесшие зубочистки-копья. Гигантская студенистая гусеница из дрожащего желе или жира (судя по мерзким вкраплениям в толще), изогнувшаяся над землей. И в самом сердце этого безумия...

Она.

В паре метров от порога, вмерзшая в ледяной панцирь с черными, как трещины в реальности, прожилками, стояла высокая, угловатая фигура. Короткие, темные, как вороново крыло, волосы, острый подбородок, белая мантия с небесно-голубым подбоем, взметнувшаяся, как крыло в момент прыжка. Кларисса дель Клинк. Их декан. Гроза факультета. Учитель. Глаза ее были широко открыты, полные непокоренной ярости, заиндевевшие ресницы припорошило инеем. Она казалась не замерзшей, а остановленной во времени в момент яростного броска на врага.

– Учитель?! – Голос Виктора сорвался, громче, чем он планировал. Не шепот. Крик. Крик растерянности, ужаса и... немой надежды. Позади него аудио замерли, а затем сдавленный вскрик Марго подтвердил: они все ее узнали.

Элрик лихорадочно крутил затертые ручки настройки, тонко задавая расстояние между пульсирующими кристаллами, одновременно тончайшими нитями магии стабилизируя резонансную частоту. Внезапно артефакт забуксовал. Изображение в "Оке" заплыло рябью, цвета поползли, как масляные пятна, и вместо Глоттонбурга показались знакомые высокие потолки и дубовый стол... покои самого Ректора. Вопреки всем законам резонансной топографии!

Моррис в это время стоял перед окном, неподвижный, как статуя, сложив руки на груди, лишь ритмично постукивая носком полированного сапога по каблуку. Изображение наконец проявилось, но дрожащее, покрытое мерзкой рябью, словно могущественная рука намеренно водила магнитом по эфиру. Сделать это с Оком Академии было немыслимо сложно.

Око Академии – не просто артефакт. Это символ могущества и знания. Над его созданием и совершенствованием три столетия трудились величайшие умы: три Архимага, чьи имена высечены в Пантеоне, и десятки Магистров экстра-класса. Заставить его барахлить мог лишь кто-то (или что-то) чудовищно могущественное, чья сила искривляла саму ткань реальности. Вкуснотворскому, при всей его тупой мощи, такое было не под силу – он был слишком примитивен и слишком далек.

Наконец, рябь отступила, как грязная пена. Артефакт сфокусировался – и Моррис взорвался. Он заругался так, что воздух в Зале Видений загустел от сажистых слов. Чернота его выражений потрясла бы ветерана портовой таверны. Он использовал весь свой немыслимый лексикон, накопленный за столетия очень, очень долгой и местами весьма сомнительной жизни. Причина ясна:

Око показывало высунувшиеся из-за приоткрытой двери бледные лица его учеников. И рядом – шедевр адского искусства: ледяную скульптуру декана боевого факультета, Магистра Первого Ранга, грозы студентов и гордости Академии – Клариссы Дель Клинк. Она была запечатлена в момент яростного броска: белая мантия взметнулась за спиной, словно крыло, тело напряжено в полушаге, лицо искажено боевым криком и абсолютной яростью. Замершая буря.

Ее окружал не менее "колоритный" антураж: целый зверинец замерзших монстров Глоттонбурга – от зубастых пряничных пигмеев до громадных ветчинных колоссов, застывших в гротескных, нелепых позах.

Рядом вспыхнул кристалл, отвечающий за фиксацию мощных магических источников. Он яростно пульсировал, указывая на два эпицентра:

Под развалинами Ратуши. Увидев груду сыра, пряников и камня на месте бывшей городской власти, ректор застонал. Звук был долгим, пронзительным, полным настоящей физической боли – как у пациента цирюльника, когда кривые клещи выдирают здоровый коренной зуб с корнем. Вместе с Ратушей рухнули и артефактные накопители, ключевые узлы, на которых три века держался Великий Барьер, сдерживающий заразу Вкуснотворского в пределах проклятого города. Щит пал. Заразе открылся путь в мир.

Сам Хозяин Города. Мощный, яростный сигнал двигался, как разъяренный бык в лабиринте. Вкуснотворский ломился напролом сквозь свои же творения, словно повар-титан, обнаруживший, что шкодливые крысы не просто своровали сладости, а устроили погром в его святая святых – на кухне.

Тишина повисла на мгновение, густая и тяжкая. Затем Моррис повернулся к Элрику. Лицо его было бесстрастным, но глубокие морщины у рта выдавали титаническое усилие воли. Голос, когда он заговорил, был тихим, ровным и смертельно опасным:

– Элрик, – болезненно морщась от осознания масштаба катастрофы, произнес Ректор. – Поднимай "Коготь". Весь резерв. Немедленно. И свяжись с Советом Пяти Волн Эльдорана. Передай лично Лунному Адмиралу: пусть ни одно их судно, ни одна утлая лодчонка не приближается к берегам этого острова ближе пятидесяти лиг. Ни под каким предлогом. Скажи... – Моррис сделал паузу, подбирая слова, которые заставят просвещенных мореходов Эльдорана побледнеть. – Нарушители будут потоплены без предупреждения. Иди. Теперь же.

Марго остолбенела, недоверчиво уставившись на статую декана. Пальцы ее дрогнули. Она крайне осторожно, словно боясь разбить хрупкий лед (или гнев преподавателя), коснулась ледяной корки на щеке Клариссы. И случилось невероятное.

Под полупрозрачным льдом, белки глаз Клариссы яростно сверкнули! Зрачки на волос сдвинулись.

– Она ЖИВАЯ! – душераздирающий, полный чистого ужаса вопль Марго прокатился по площади, заставив пару робких мармеладных змеек шмыгнуть обратно под бисквитный фундамент. Словно они тоже помнили строгость декана.

– Мне сдается, – буркнул Димитр, исподлобья наблюдая за реакцией пятого по силе мага курса, – что ты не особо рада этому факту. Будто на экзамен по концептуализации опоздала.

– Как нам ее разморозить, не превратив в щипаный салат? – практично подала голос Полли, смотря на Клариссу с искренним сочувствием. Она была гораздо спокойнее остальных, и дело не только в друидской природе. Просто на ее факультете боевую магию вел Александр фон Рит – живой, пузатый старичок, который помнил Войну Пепла и рассказывал о ней между затяжками трубки. Его уроки больше походили на неторопливые беседы у костра.

У Марго и Виктора все было иначе. Боевая магия была профильным, ключевым предметом. И вела его сама Кларисса – лично. Практические занятия сдирали с них по три шкуры, зато результат был налицо: огненный поток Виктора или воздушное лезвие Марго выпускались почти без слов, с рефлекторной скоростью. Цена мастерства – страх перед учителем, въевшийся в кости.

Димитр же отделался легче. Боевая магия для клериков была всего лишь факультативом, да и то на последних двух курсах. "Клерики должны лечить, а не калечить!" – неустанно внушала им Алиса Мартен, декан целителей, сладким голосом, за которым пряталась стальная воля. Преподавал факультатив Альберт фон Белов. Седой как лунь, крохотный, он буквально тонул за кафедрой. Его блеющий голосок и трясущиеся руки, сжимающие трость-жезл, наводили на мысли о древнем артефакте, а не о грозном преподавателе.

Среди студентов ходили легенды о его возрасте. Младшекурсники азартно делали ставки. Старшие лишь загадочно ухмылялись. Пока крайне самодовольный, но дотошный как личинка моли Антон Валиант, сокурсник Димитра, не копнул глубже. Он отрыл в архивах упоминание: Альберт фон Белов отличился в битве на Лирийской границе. В 3-м томе "Истории Вальтена". Двести семьдесят два года назад. Падения Вартаима четырехсотлетней давности он, конечно, не застал, но вот охотиться на первых запрещенных магов крови после той катастрофы – вполне мог. Хотя глядя на дрожащий комочек за кафедрой, верилось в это с трудом. Сейчас он вряд ли отбился бы даже от агрессивного ежа.

– Может, ты по ней огненным шаром шарахнешь? – неуверенно, почти виновато предложила Марго, крутя в руках розовый жезл и не глядя на Виктора.

Виктор молча приподнял бровь. Щелчком пальцев он создал небольшой, но яркий фаербол и резко запустил его в одну из ближайших ледяных статуй – желеобразного монстра. Шар впился в лед, раздался громкий хлопок! Монстр не просто растаял – он испарился с шипением, оставив после себя вонючую, буро-зеленую лужу, от которой захотелось чихнуть.

– М-да... – выдохнула Марго, почесав затылок. – Не вариант. – Она мгновенно переключилась: жезл Полли заурчал в ее руке, голубые искры заплясали вокруг навершия. Всплеск гнева на цапнувшую ее за ногу тварь вылился в короткую, злую молнию, пущенную в крупного пряничного человечка с оскаленными сахарными зубами и выпученными изюминками-глазами. Ледяная фигура взорвалась на куски! Осколки с визгом пронеслись в сантиметрах от друзей, вонзившись в стену дома.

– Такое Кларисса точно не оценит, – мрачно констатировал Виктор, тоже почесав затылок. Он повернулся к Полли и Димитру: – Идеи? Пока не поздно?

Димитр, сосредоточенно нахмурившись, медленно обошел грозную статую декана. Внимательно рассматривал ее со всех сторон, даже присел, заглядывая краем глаза под края застывшей волнами мантии.

Марго, наблюдая за этим, тихо простонала:

– Если Кларисса все видит и слышит... экзамен мы вообще никогда не сдадим. Нас просто сожгут на площади.

Виктор осторожно приложил ладонь к ледяной спине декана. Кожа мгновенно прилипла. С усилием оторвав примерзшие пальцы, он протер их о штаны.

– Лед... одинаковый со всех сторон. Толстый. Словно ее окунули в озеро и мгновенно выдернули на лютый мороз. И она... действительно жива... – голос его дрогнул.

– Это мы уже поняли! – взвинтилась Марго, трансформируясь из растерянной в живой ураган. – Глаза же двигались! Как у разъяренной совы в чучеле!

Димитр изящно изогнул бровь. Марго смущенно замолчала, даже отступила на шаг и небрежно махнула рукой: Мол, продолжай, умник.

– Премного благодарен, – игриво, с легким поклоном парировал Димитр. Его обычная язвительность возвращалась – ледяной ком страха в груди таял, видя, что друзья хоть и смотрят иначе, но не тянутся за ножами.

Полли хихикнула, но смешок сорвался в истеричную трель. Напряжение давило.

– Мы больше изучали боевые чары... с точки зрения лечения последствий, – задумчиво продолжил Димитр, потирая подбородок. – По признакам... минимум три варианта: Ледяная тюрьма Акатоша, Скорлупа Йотуна и Ледяная клетка Варфоломея.

– Скорлупа Йотуна – защита! – сразу парировала Марго, знавшая только первые два названия и слегка уязвленная его эрудицией. – Не для атаки!

– Да, – кивнул Димитр. – И она позволяет двигаться внутри, как в ледяных доспехах. Кларисса бы металась.

– Ледяная тюрьма Акатоша создает глыбу льда вокруг цели, – подсказала Полли, вспоминая лекции.

Димитр снова кивнул: – Но в ней нельзя даже моргнуть. А клетка Варфоломея... – он поморщился, – ...не покрывает льдом, а замораживает кровь в жилах. Чудовищная боль. Движения сковывает, но не блокирует полностью.

– Есть еще один вариант, – мрачно, как гром среди ясного неба, произнес Виктор. Все обернулись. – Поцелуй Мораны. Подходит. Отец... видел такое в Войну Теней. Личи так замораживали целые отряды. Статуи один в один. Только... – он кивнул на площадь, – ...масштаб. Тут десятки метров зацепило. Невероятная мощь.

– Что-то я не вижу тут Высшей Нежити! – язвительно бросила Марго, но непроизвольно передернула плечами, будто по спине пробежал ледяной паук.

– И я этому несказанно рад, – мрачно ответил Виктор. – Потому что против такой твари мы – закуска. На один зубок.

– Так как снять этот... Поцелуй? – практично, перебивая, спросила Полли. Время текло.

– Ждать. – Виктор глянул на Клариссу, чей взгляд, казалось, прожигал Марго насквозь. – Через пару часов само спадет.

Три пары скептических глаз уставились на него, красноречиво крича: "Двух часов у нас нет, балбес!"

– Либо... – Виктор вздохнул, – ...Благодать Литары. Чистый свет.

Димитр отрицательно покачал головой:

– Я пуст. Как карман нищего после похмелья. Пару царапин – пожалуйста. Но Благодать... Ее держать надо три минуты! А жрет она по десятку единиц Опольева в секунду! Меня не хватит.

– А если использовать кр... – начала Марго, и...

ШЛЕП!

Звонкий удар по затылку! Голова Марго дернулась. Полли грозно потрясла ушибленной ладонью, а другой рукой крутила пальцем у виска: "Ты оху... с ума сошла?!"

Марго вспыхнула, как маков цвет. Она сразу поняла: едва не ляпнула про кровь Димитра прямо перед замороженной Клариссой! "Ой!" – пискнула она и шмыгнула за спину статуи, прячась от немигающего деканского взора.

– Я знаю эльфийский аналог Благодати, – сердито заявила Полли, сверкнув глазами в сторону Марго. – "Танец солнца и дождя". Но... – она сжала губы, – ...ритуал. Минут двадцать. Мне нужны тишина, круг защиты и немного земли. Хоть какая-то.

Виктор тяжело вздохнул, ощущая вес решения. Других вариантов не было. Бросить учителя? Не в его правилах. Он кивнул, резко:

– Делай. Марго, Дим – круг! Прикрываем! Готовьтесь к гостям! – Он кивнул в сторону, откуда донесся рев.

В этот момент – словно в ответ – рухнула высокая сырная башня в паре кварталов. Грохот потряс воздух. Раздраженный, животный рев прокатился по городу, ближе, чем прежде. Земля дрогнула.

Вся четверка вздрогнула. Марго, вытирая ладонью холодный пот со лба, прорычала сквозь стиснутые зубы:

– Двадцать минут? Нам бы двадцать СЕКУНД просто стоять! Полли, ДАВАЙ!

Димитр уже рисовал на земле светящиеся руны защиты. Виктор занял позицию, огненные шары заплясали на его ладонях. Время пошло.

Четверка студентов сгрудилась возле статуи Клариссы, оживленно обсуждая что-то. Особенно отличился Димитр, нагло заглядывая под мантию преподавателю.

Моррис и Элрик, отчаянно пытавшийся поймать резонанс, вслушивались в артефакт, но вместо звуков голосов кристалл генерировал лишь гул и повизгивания, странно напоминавшие поросячий визг.

— Сделай уже что-нибудь с этим аппаратом! — сквозь зубы процедил Ректор, не скрывая раздражения.

— Пытаюсь, — сквозь стиснутые зубы буркнул Элрик.

Он долил энергии в накопитель, подкрутил рукоятки, поменял положение нескольких кристаллов, но звук не появился. Наоборот, изображение заплыло рябью. Чертыхнувшись, он яростно вернул многострадальный механизм в предыдущее положение.

— Интересно, о чем они там толкуют, — раздраженно проворчал Элрик. — Бежать надо, а они стоят и языками чешут. Надо будет потом у Клары выспросить.

— Вот сразу видно штабную крысу, — едко парировал Моррис, бросив на приятеля снисходительный взгляд снизу вверх, но с нескрываемой ехидцей. — Это же Поцелуй Мораны, — продолжил он. — Она не только пошевелиться не способна, но и в полной сенсорной депривации. Не видит, не слышит, не ощущает ничего внешнего.

— Да помню я, — смущенно пробормотал Элрик.

— Ага, — едва заметно кивнул ректор, — плохо и то, и другое: и незнание, и забывчивость.

Именно Поцелуй Мораны и был главной пыткой из-за депривации. Несколько часов полной изоляции от мира: когда грохот собственного сердца оглушает, а других звуков просто не существует. Многие не выдерживали: сходили с ума или выбывали из строя на долгие дни, искренне веря, что умерли и обречены на вечность в этой бездне тишины. Ибо самое мерзкое в Поцелуе – искаженное восприятие времени: жертве кажется, что эта пытка длится не часы, а дни, недели, месяцы...

Элрик невольно передернул плечами, с живостью представив, что испытывает сейчас декан боевого факультета.

— Не завидую я сейчас Клариссе, — искренне помрачнел он. — Я бы, пожалуй, и часа не выдержал.

Глава 9. Когда солнце танцует с дождем.

Глава 9. Когда солнце танцует с дождем.

Общими усилиями, в четыре пары рук, вокруг Клариссы расчистили круг метра два в поперечнике. Мелких монстров просто отшвырнули подальше, крупных Виктор осторожными фаерболами расплавил, а Марго легкими потоками ветра сдула остатки луж в сторону. Наконец площадка оказалась свободной от ледяных «пациентов».

Полли нырнула в свой мешок, едва не исчезнув в его глубинах. Наконец, со дна она извлекла небольшой холщовый мешочек, туго перетянутый бечевкой. В процессе поиска на свет появились несколько свертков с бутербродами; один из них Марго выхватила практически из-под носа подруги, едва та разжала пальцы. Сорвав бумагу, она впилась зубами в содержимое. Виктор удивленно поднял бровь.

— Фто? — Марго с набитым ртом действительно напоминала хомяка, дорвавшегося до зерна. — Я кофда нерфничаю есть хочу.

Виктор молча поднял еще один сверток и протянул его Димитру.

— Ешь, силы нужны, — отстегнул он от пояса небольшую плоскую фляжку и вручил приятелю. — Легкий энергетик. Взбодрит, разгонит кровь. Только не переборщи.

Тем временем Полли боролась с завязками мешочка. Обычная бечевка была затянута хитрым узлом и скреплена крупной восковой печатью. Вместо герба в центре был вдавлен медово-золотистый желудь. Какими-то ловкими манипуляциями Полли вынула желудь – печать мгновенно раскололась и рассыпалась в невесомую пыль. Развязав горловину, она высыпала на землю у ног Клариссы пригоршню самой обычной, казалось бы, земли, сформировала аккуратную горку и воткнула в ее центр желудь. По поляне пополз густой запах перегноя и грибов. Затем она достала из поясной сумки крошечную бутылочку из прозрачного стекла, внутри которой искрилась и переливалась лазурная жидкость. Тяжело вздохнув, Полли полила земляную горку из фляги, а потом осторожно капнула на нее несколько капель из склянки. Бутылочку она тут же закупорила и спрятала обратно. Запах леса усилился, смешавшись с ароматом родника и свежей грозы.

Несколько плавных пассов и тихий речитатив – и кучка земли потемнела, разбухла и словно задышала. Полли начала насыпать вокруг декана ровный круг из земли радиусом в полтора метра. Круг получался тонким – мешочек был невелик. Последние сантиметры она буквально выскребала пальцами. Рядом с миниатюрной грядкой, воткнулись крохотная лопатка и деревянный гребень, который девушка вынула из своих волос. Золотистые пряди рассыпались по ее плечам. Полли сбросила сапожки, вставая босиком на прохладную землю. У ног Клариссы возникла неглубокая чаша из потемневшего от времени дуба. Туда Полли вылила остатки воды из фляги. Словно из воздуха в ее руках материализовалась длинная деревянная спица с внушительным навершием из горного хрусталя. Легко уколов палец острием, Полли дождалась капельки крови и коснулось ею хрусталя. Спицу она установила с другой стороны декана, так, чтобы блики от нее играли в воде чаши.

— Теперь тишина. Никто не подходит и не отвлекает, — велела друид. Глубоко вдохнув, она раскинула руки в стороны, приподнялась на цыпочки и чистым, звонким голосом провозгласила: — Алор'энде линта а'тель'пелен!

Едва имя ритуала сорвалось с ее губ, произошло нечто удивительное. Глубокая, тихая уверенность наполнила Полли. Слова, которые она зубрила по учебникам, зазвучали с совершенной, певучей чистотой, будто родным языком. Не на Старо-Терранском, а на истинном Квэнья, древнем и благородном:

A! Calo lúmë ya lendë i lissë oio.

(А! Свет времени, что плывет вечно сладостно.)

A! Úrë nénëva, miquilis ilcalassë.

(А! Тепло дождевое, как поцелуй света.)

Полли ощутила не только направляющие прикосновения, но и волну... тоски. Глубокой, древней, как сами корни мира, тоски по родной плоти и крови. Она проникла в каждую клеточку, не как боль, а как щемящее чувство долгой разлуки, наконец-то подошедшей к концу. Ее руки, поднятые для ритуала, двигались с непривычной грацией – плавно, точно, вычерчивая сложный танец, который она никогда не разучивала. Казалось, чьи-то большие, теплые ладони бережно обхватили ее запястья и локти, направляя каждое движение с безмерной любовью и терпением. Направляя руки Полли, дух-хранитель не заставлял, а предлагал. Его прикосновения были бережными, почти робкими, полными страха спугнуть или навязать. Он ждал так долго, что мог подождать еще мгновение выбора. Сила, струившаяся через Полли, была не цепью, а протянутой рукой – готовой сжаться в дружеском рукопожатии или отступить, если ее оттолкнут. Радость от нахождения потомка смешивалась с мучительной тревогой – а примет ли она дар? За спиной ощущалось могучее, спокойное присутствие. Не угрожающее, а древнее и бесконечно доброе – словно дух вековой горы, одетой в леса, или самого старого дуба в мире, наблюдающего за ростком. За спиной... не просто присутствие. Оно дышало на ее шею теплом, похожим на дуновение летнего ветра в лесу, и в этом дыхании была вся горечь тысячелетнего одиночества и радость от нахождения потерянного дитяти. Полли вдруг поняла - это существо ждало. Ждало века, тысячелетия, храня верность угасшему роду, надеясь на чудо. И это чудо было в ней, в ее венах. Это могучее, спокойное присутствие... было пронизано тихой, всепоглощающей грустью. Грустью по смеху детей под сенью Меллорна, по шепоту влюбленных у его корней, по мудрости старейшин, чьи жизни оно благословляло. И теперь, в этом крошечном ростке священного древа и в девушке, чья кровь отозвалась на зов, оно наконец чувствовало – дом может возродиться. Эта надежда была почти невыносимой после стольких лет молчания. По коже Полли пробежали мурашки – не от холода, а от странной легкости в костях, от чувства, будто ее тело становится чуть иным, пластичным, готовым принять иную, древнюю форму. В горле запершило, и она вдруг ощутила вкус дикого меда и дубовых листьев на языке – вкус прародины ее крови.

Валериан, освободивший одну конечность, замер, прислушиваясь. Нечто скреблось в глубине его пустой грудной клетки, обтянутой пергаментной кожей, словно червь-древоточец. Слов он не слышал, но потоки энергии начали меняться – закручиваться и притягиваться к земле неподалеку от его сырного склепа. Поняв, что происходит, лич едва не взвыл. Увы, клыкастая пасть была забита сырными обломками. Но он был готов хоть землю грызть. Если кто-то додумался провести ритуал укоренения здесь, в этом извращенном городе, то Валериану хотелось быть как можно дальше от этого безумца, особенно в тот момент, когда хаос Глоттонбурга столкнется с силой Порядка. Валериан оцепенел... Его костяную суть выворачивало не только от священной силы древа, но и от самого звучания древнего Квэнья в устах полукровки. Это был гимн жизни, столь же чуждый и болезненный для него, как солнечный свет. А проблеск истинной эльфийской крови в Полли... он чуял ее теперь, как запах гниющего леса для живого, и это вызывало лютую, иррациональную ярость – ярость отверженного перед лицом возвращающегося величия.

С помощью свободной руки он сформировал десяток стрел и принялся усердно разрыхлять почву над собой.

Первым неладное заметил Виктор, привыкший держать под контролем подшефную территорию. К тому же он кое-что смыслил в магии друидов – покойная бабушка, участница Круга, учила внука разным мелочам. И сейчас Виктор понимал: происходящее мало походило на их практики.

Кончики ушей Полли начали плавно заостряться и удлиняться, пробиваясь сквозь густые волосы. Они были пока еще мягкими, как молодые побеги, и теплыми на ощупь – словно кровь в них только начала вспоминать истинную форму. Золотистые пряди засветились мягким внутренним светом, как лучи солнца, пронизывающие мед. Но этот свет был нестабильным, пульсирующим – то разгораясь ярче при пении древних слов, то чуть затухая, словно сама природа колебалась, впуская в мир забытое наследство. На лбу, чуть выше переносицы, проступил и засветился теплым янтарным сиянием символ – не грозное клеймо силы, а нежный узор, напоминающий сплетение корней и ветвей. Он не был выжженным клеймом, а скорее проявился, как рисунок на влажной бумаге – нежный, полупрозрачный, готовый исчезнуть при первом же отказе от дара.

— Она совсем рехнулась? — Моррис, уже потерявший за этот бесконечный день, казалось, способность удивляться, процедил сквозь зубы. — Ее же откатом в лепешку размажет!

Элрик, ни бельмеса не смыслящий в друидистике (он считал ее абсурдной в своей основе, ибо зиждилась на личных ощущениях и зависела от прозрачности воды – что вызывало у мага, привыкшего к точным формулам, мигрень), посмотрел на происходящее и не нашел, к чему придраться.

— Какой-то ритуал проводят, — пожал плечами порталист, отчаянно крутя ручки настройки.

— «Какой-то»?! — взревел Моррис, хватаясь за голову. — Я окружен идиотами! Элрик, это ритуал укоренения! И пробуждение крови, слепой идиот! Смотри! — он ткнул пальцем в кристалл, где был виден светящийся символ на лбу Полли. — "Она не просто рощу сажает, она будит то, что спало в ее жилах со времен Падения! И если она сорвется..." Гнев ректора сменился на мгновение чем-то похожим на... уважение? Или ужас перед размахом происходящего? — ...будешь зубрить гербологию и друидистику с первокурсниками, чтобы больше не позорился!

Все эти изменения были пока лишь эхом, отзвуком могучей силы, запечатанной в ее генах. Как узор инея на стекле, они были прекрасны, но хрупки. Достаточно было Полли прервать ритуал, отвергнуть зов – и заостренные кончики ушей округлились бы, свет в волосах погас, символ растаял без следа, а вкус меда и дуба забылся бы, как сон. Кровь проснулась, но еще не заключила договор с древним наследием. Дверь была приоткрыта, но не распахнута настежь.

В этот момент дверь в зал распахнулась, и внутрь вошли пятеро магов в неприметных серых костюмах, с увесистыми жезлами-палицами. Самый старший – жилистый седой старик со шрамом через все лицо – остановился перед ректором. Кулак глухо ударил по груди (явно брякнув по кольчуге под тканью), отдавая честь.

— Милорд, «Коготь» прибыл.

Желудь треснул, выпуская корни в притягательную почву, словно принесенную из сердца эльфийской чащи. Его окутало изумрудное сияние, меняя суть, омывая потоками чистой, звонкой энергии природы. Росток пробился сразу – одновременно с благоговейной медлительностью и неудержимой силой. Стебель был цвета старого, мудрого серебра, листья – изумрудно-золотыми. Это был не просто дубок, а первое обещание Меллорна – священного древа. Росток Меллорна дрогнул, и его первые листочки, изумрудно-золотые, повернулись не только к солнцу, но и к Полли. Казалось, само древо, еще едва пробудившееся, тянулось к носительнице крови своего народа, ощущая в ней родное и долгожданное. И в этом движении была та же древняя тоска, что и в духе-хранителе.

Валериан оцепенел, оценивая: пробиваться наверх или перевернуться и, уподобившись кроту, рыть вглубь? Высшее проявление магии жизни – Меллорн, полуразумное древо, вызывало болезненные спазмы одним своим присутствием. Выращенный в паре сотен метров от нежити, он приносил нестерпимые мучения давно мертвому телу. И именно это пробуждающееся создание эльфов, еще не осознавшее себя, не начавшее путь от Вечного Дуба к Древу, ощущал Валериан. Ощущал до лютого зубовного скрежета.

Капля крови на спице вспыхнула не алым, а теплым золотом и мгновенно впиталась в кристалл. Тот вспыхнул ровным солнечным светом, окутавшим Клариссу словно покрывалом. Тонкая полоска земли заискрилась мириадами крошечных искр, будто в нее вплели звездную пыль. Воздух наполнился ароматом свежевспаханной земли после первого весеннего дождя, нагретой солнцем хвои и теплого парного молока.

Вкуснотворский ревел, ломая дома, снося своей тушей бисквитные стены с карамельными окнами, разрывая вафельные трубы, из которых фонтанировали кисель и горячий куриный бульон. Его великолепное творение, его кулинарный шедевр, превращали в банальность, возвращая к нормальности – и это терзало хаотичную душу шеф-повара почти до агонии. Ничего! До мелких засранцев – всего две улицы и мост через реку Бульон. Тогда-то он заставит их понять, что значит разозлить Маэстро! Понтий, одержимый одной мыслью: заполучить редкий ингредиент. Его хаотичное нутро, искаженное магией Глоттонбурга, чуяло не только "кровьку", но и пробуждающуюся силу в ней – силу, которая могла стать либо невероятной приправой, либо... угрозой его царству извращенной вкуснятины. И то, и другое манило его с неодолимой силой.

Кларисса, для которой в тишине и пустоте прошла целая вечность, сбилась и начала счет ударов сердца заново, когда на ее клокочущую яростью голову легла прохладная рука, принося покой и умиротворение, а лоб словно коснулись мягкие губы матери, успокаивая маленькую девочку. Из бесконечной дали она уловила шепот, нежный и полный любви:

Tolo, iell nín. Im sí.

(Иди, дочь моя. Я здесь.)

Ú-moe edaved.

(Ты не одна.)

Холодная рука на голове Клариссы... Но за этим прикосновением стояла не просто сила, а бездна нежности, копившейся в пустоте веками. Шепот "Tolo, iell nín. Im sí" звучал не только успокоением, но и мольбой, едва сдерживаемым рыданием обретенной надежды. "Ú-moe edaved" – эти слова были клятвой, выстраданной в одиночестве, обещанием никогда больше не отпускать. Она все еще была в темноте и пустоте, но осознание, что не одна, придало сил. С новым усердием Кларисса возобновила счет ударов сердца, взяв за точку отсчета голос. Появилась надежда.

Моррис смотрел в кристалл, выпучив и без того большие, круглые глаза. Командир «Когтя» замер в почтительном полупоклоне, ожидая приказа. Элрик затаил дыхание, но автоматически подкручивал ручки настройки.

— Олег, — голос ректора прозвучал хрипло, словно вороний грай, — Понтия пинками загоните в его дыру. Можете хоть кусками, хоть целиком – главное, чтобы не мешался. Со студентов – ни волоска!

Он отвернулся от кристалла и громко, словно обращаясь к пустому углу, произнес:

— Анна!

Тотчас из темного угла выступила высокая фигура женщины средних лет с лошадиным лицом, одетая в строгий костюм.

— Остров Фордо объявляется протекторатом Академии. Если Филипп будет возражать, отдай ему риф Марад. Но это в крайнем случае. Можешь пообещать также придворного мага не ниже магистерской ступени. Главное – чтобы ни его, ни чьи-либо другие любопытные уши не приближались к границам острова ближе чем на десяток миль.

Женщина кивнула, быстро записав что-то в блокнот с черной кожаной обложкой, и столь же молча исчезла в тени.

Элрик покосился в угол и передернул плечами. Анна Нотингтон, уроженка Вестфара – крохотного островного королевства вассала Эдорана, личный секретарь ректора. Молчаливая, надменная, словно семь графинь в одном флаконе. Впрочем, почти все вестфарцы были такими, считая себя истинными властителями мира, а всех прочих – обязанными им лишь по факту их существования. Тем не менее, Анна была абсолютно предана Моррису. Элрик не знал, как ректору удалось заручиться ее лояльностью, но в одном не сомневался: все его распоряжения будут выполнены с вестфарской пунктуальностью – точнее удара гномьей секиры.

Понтий Вкуснотворский упёрся в очередной завал – монолитную стену из спёкшегося бисквита и безе. Недовольно забулькав-заворчав, он попытался продавить преграду своей тушей, но та лишь прогнулась и устояла. Отряд живых ножей, получив молчаливый приказ хозяина, накинулся на стену. Лезвия с остервенелым свистом кромсали липкую массу, но вязли в ней, словно в смоле. Одно щупальце метнулось в сторону и схватило крадущегося мимо карамельного петушка. Тот забился в истерике, выдав пронзительное "ку-ка-ре-кууу!" прежде чем его швырнули в ближайшую пасть Понтия. Хруст был громким и недолгим.

Вкуснотворский замер, размышляя, как усилить вкус добычи. Он уже было развернулся к кухне, но его остановил старший повар Градир. Существо походило на двухметрового жареного поросёнка с грубо зашитым брюхом. Нижние конечности заканчивались мощными гусиными лапами, верхние – четырьмя почти человеческими руками, сжимавшими гигантские поварские нож и вилку.

— Хозяин, в городе нарушители! — прохрюкал Градир высоким, сопящим голосом. — И новый ингредиент… вы же хотели его заполучить.

Туша Понтия заколыхалась жирными волнами от напряженного раздумья. Медленно, словно жернова, завертелись его мысли. Наконец, всплыло воспоминание о цели: — Кровька! — радостно булькнул он. — Вкусная! Ароматная! Принести!

С новым рвением его масса обрушилась на преграду. Из пор и щелей тела вырвался концентрированный уксус, зашипев и запенившись на контакте. Он разъедал стену, словно раскалённый нож масло. Бисквитно-безевая конструкция не выдержала – с грохотом рухнула, похоронив под обломками и высокую башню из хрупкой карамели. Понтий, не обращая внимания на разруху, устремился вперёд, одержимый одной мыслью: заполучить редкий ингредиент.

Валериан размышлял, чем же он так насолил богам. Приняв решение, он соорудил над собой силовой купол, уподобился громадной землеройке и преобразовал конечности: кости кистей и стоп расправились, превратившись в подобие лопат. Усердно забурившись вглубь, он обнаружил, что после слоя обломков каменного сыра пошла рыхлая почва – дело двинулось быстрее. Личу не требовался воздух; его тело можно было сплющить в лепешку, переломать все кости – он все равно остался бы жив, хотя восстановление заняло бы много времени. Окончательно упокоить высшую нежить было крайне трудно. Валериан признал проигрыш в этой партии. Сейчас его заботили куда более примитивные мысли: как свалить подальше. Выбравшись из-под фундамента ратуши, он лихо удирал в сторону центра города, рассчитывая выбраться на поверхность подальше от Меллорна, а уж потом открыть портал.

Сделав еще один гребок конечностями, практически плывя в почве, он внезапно наткнулся на огромного желейного червя с круглой пастью, усеянной мелкими, но невероятно многочисленными зубами-гвоздиками. Секунду оба смотрели друг на друга: Валериан – обалдело, червяк – пытаясь крошечным аналогом мозга определить: собрат или нарушитель? Валериан помог решению, выдохнув в его сторону облако тлена. Морда мармеладного монстра потекла, зубы-гвоздики начали осыпаться, словно от острого приступа цинги. Червяк успел выполнить последний приказ хозяина – послать импульс об обнаружении нарушителя – после чего превратился в отвратительную, зловонную лужу желе.

Валериан, в жизни бывший брезгливым человеком (вытиравшим руки платком даже после открывания двери), решил взять курс выше, чтобы не измазаться в останках. Как оказалось, это было ошибкой. Взяв на полметра выше, где почва была еще рыхлой, он, вспучивая пряничную плитку, двинулся прямо наперерез отряду хозяина города.

Градир недоуменно глядел на вспучивающуюся брусчатку. Перехватив свою громадную вилку тремя конечностями, он выждал момент и с чудовищной силой вонзил ее в землю, почувствовав легкое сопротивление – словно проткнул старую ветошь. Поддев слой, как лопатой, он потянул оружие на себя и удивленно воззрился на добычу: зубцы вилки прошли мимо позвоночника, пробив сухую кожу и мантию Валериана. Теперь старший повар разглядывал висящего на зубьях лича – злого как черт, измазанного в земле, сыре и (почему-то) варенье, чьи конечности напоминали ласты тюленя.

— На бульон, — бесстрастно вынес вердикт Градир, оглядев костлявое тело.

Воздух прорезал тоскливый, наполненный ненавистью и обидой вой Валериана – вой существа, окончательно потерявшего веру в мир.

Сиарил был счастлив. Нет, "счастлив" – слишком слабое слово. Бог ржал, вытирая слезы, катался по полу, держась за живот, стучал кулаками по столу, задыхаясь от хохота. Всего одно незначительное усилие, легкое дуновение – и мир уже никогда не станет прежним. Даже его политические карты менялись на глазах.

Чуть успокоившись и усевшись, сложив ноги кренделем, бог плутовства и слепого случая задумался: какую бы еще шутку выкинуть на этой дивной сцене?

Глава 10. Последний бой

Глава 10. Последний бой

Виктор лихорадочно заряжал барабан револьвера, пальцы слегка дрожали от адреналина. Щелк. Щелк. Пули ложились в гнезда с тупым стуком свинца. После – набивал холдеры. К великому сожалению парня, их было всего две штуки. Впрочем, патронов у него оставалось ровно на две полные перезарядки. Огнестрельное оружие было редкой и дорогой диковинкой, а патроны к этой штуковине – отдельная головная боль. Одна обойма стоила четверть его месячной стипендии.

Старый, потрёпанный жизнью и боями шестизарядник системы фон Верта носил имя "Громобой". Достался он от отца. На пятнадцатый день рождения дядя Игнат поставил на стол деревянный короб из темного дерева. Потрескавшийся лак, тяжелые латунные петли, хитрый замок с пятигранным ключом. Повозившись, дядя отпер его, откинул крышку и развернул короб к племяннику. В специальных углублениях, обитых поблекшим бархатом, покоился тускло поблескивающий железными деталями, большой и угловатый револьвер с потрескавшимися костяными накладками на рукояти. По стволу тянулась серебристая гравировка: Честь и долг, превыше всего.

После долгого молчания Игнат произнес, голос его был глух и сдержан: — Его твой отец получил во время войны с варварами. Из рук самого Великого князя, нынешнего императора Александра Шестого.

Виктор знал: карьера отца – от лейтенанта пограничного отряда – резко взлетела вверх после того, как он подоспел на выручку высокородному болвану. Тот возомнил себя героем и рванул на прорыв с двумя десятками личной гвардии. Отец положил едва ли не половину своего взвода, но вытащил графского сынка да еще и захваченного варварского шамана. Когда они возвращались, их встретил полк во главе с самим Александром, тогда еще наследным принцем.

Наследник спрыгнул с коня и поспешил к измотанным бойцам. Константин вскинул руку для приветствия, намереваясь отрапортовать, но его грубо оттолкнул с дороги спасенный графенок, кинувшийся к принцу с жалобами. Тот выслушал его, то бледнея, то багровея, наконец повернулся к Константину и приказал: — Рассказывай. — Ваше высочество, – склонился Константин, едва не рухнув (благо, бойцы сзади подхватили его под руки). – Разъезд вестовых возвращался, когда увидел этих "героев", во весь опор несущихся на вражеский лагерь. Пришлось поднимать отряд и спешить на выручку.

Александр повернулся к "герою". Лицо его побелело от ярости. Он прошипел, словно с удавкой на шее: — Ты оставил пост, погнался за призрачной славой, утащил единственного мага. Из-за тебя мы едва не потеряли крепость и сотни бойцов! — Ваше высочество! – подхалимисто склонился граф. – Мы захватили важного пленника!

Александр окинул взглядом измученных пограничников, высокого закованного дикаря с кляпом во рту (его удерживали четверо) и вновь повернулся к графу: — Ты? Я не вижу ни одного твоего солдата. — Но... – попытался возразить тот.

Александр выхватил револьвер и, не целясь, всадил пулю графу прямо в лоб. Двое солдат Константина едва успели отпрыгнуть, когда тело плюхнулось в грязь. Лицо принца искривилось; лицевые мышцы дергались, словно у бешеной собаки. Развернувшись к Константину, он снял пояс с кобурой и протянул револьвер лейтенанту. — За храбрость и верность долгу, – произнес Александр. – Горд, что у меня есть такие солдаты. Отправляйтесь в лагерь и отдыхайте до полного восстановления.

Гравировку нанесли позже по приказу принца. А вскоре Константину присвоили новое звание.

Черт! Патрон выскользнул из потных пальцев и упал в грязь. Виктор чертыхнулся, нагнулся, отыскивая его. Система фон Верта славилась чудовищной мощью, но патроны к ней... Обычный патрон стоил двадцать грошей. Патрон для его "монстра" – полторы марки.

Марго швырнула рюкзак в сторону и заняла позицию чуть за спиной Виктора, расставив ноги и крепко сжав в одной руке жезл, в другой – короткий прямой клинок. Лицо ее было бледным, но решительным. Димитр оглянулся на Полли, замершую за их спинами, ее фигура все еще была окутана легким золотистым сиянием ритуала. Обычно парень замыкал строй как лекарь, держа всех напарников в поле зрения.

Стена здания напротив внезапно покрылась паутиной трещин и с грохотом, достойным падения горы, разлетелась вдребезги, будто в нее угодило пушечное ядро.

И в тот же миг – контраст, сотканный из чистого света и жизни: От земли, от ростка Меллорна, от самого присутствия Духа-Хранителя потекло не туманное марево, а плотное, теплое золотистое сияние. Оно окутало Клариссу не холодным саваном, а словно живым, пушистым покрывалом из самого солнечного света. Лед на статуе не заиндевел, а засверкал мириадами крошечных капелек, словно утренняя роса на лугу после восхода.

Над ключицами и макушкой Клариссы вспыхнули маленькие, теплые солнышки. Они светили ласково, как прикосновение материнской руки ко лбу спящего ребенка, обещая мир и безопасность. Под ними лед начал таять ровно и спокойно, не оставляя сырости, а обнажая кожу, которая выглядела не мертвенно-бледной, а отдохнувшей, розовеющей, живой.

Из листа молодого Меллорна, из навершия жезла Полли, из самого сияющего круга хлынул поющий дождь из света. Не один луч, а мириады золотых и серебряных капель, каждая из которых звенела крошечным хрустальным колокольчиком. Они омывали Клариссу, смывая последние остатки льда, и там, где касались, оставалось не сырое пятно, а ощущение чистейшей родниковой воды и ласкового солнечного тепла. Этот дождь был "Поцелуем Природы" – самым нежным и животворящим даром стихий, финальным аккордом пробуждения.

А на них, на защитников этого островка света, надвигалась волна смерти. Огромная армия ожившей еды и кухонной утвари хлынула через пролом. Пряничные человечки копошились ковром у их ног; прямо по ним топали молчаливые ветчинные големы. То тут, то там вырастали характерные фигуры перечных стражей, их пульсирующие тела мерзко покачивались при движении. Над всем этим кошмаром колыхалось и булькало бесформенное тело хозяина города – склизско-сиреневая, полупрозрачная туша, в толще которой смутно угадывались контуры еще живых существ. Он двигался, выпуская десятки щупалец, хватаясь за все и подтягивая свою массу вперед с жуткой, неумолимой скоростью.

Марго вздрогнула. Дерево жезла скрипело под ее мертвой хваткой. Она атаковала первой: широкое лезвие ветра пронеслось над площадью, завязнув в полчищах тварей с противным чавкающим звуком. Оно разрубило двух крупных стражей пополам и практически обезножило одного голема. Следом нанес удар Виктор. Он быстро обозначил две точки – в двух сантиметрах от земли и на расстоянии десятка метров друг от друга – и активировал "домашнюю заготовку": огненную струну. Та с воем пронеслась над самой землей, испепеляя мелочь и пережигая ноги более крупным монстрам с резким запахом гари и паленого сахара. Рассчитывать формулу для следующей подобной атаки времени не было. Но в его запасе оставались другие, не менее неприятные сюрпризы. Он вскинул "Громобой".

В Академии Элрик стряхнул с рук последние искры остаточной энергии. Портал мигнул и захлопнулся, поглотив пятерку "Когтя". Порталист устало провел ладонью по лицу, смахивая пот, и обернулся к Моррису. Ректор все так же стоял недвижимо перед кристаллом, впившись в него взглядом. Желваки на скулах ходили ходуном, выдавая стиснутые до хруста зубы. Старый интриган и циник, он, тем не менее, своих студентов в обиду не давал – особенно таких. Студенты гибли – чаще от глупости и завышенных амбиций. Но два таких самородка, как Димитр и Полли... Моррис был готов стереть Глоттонбург в пыль и пропахать дно океана вокруг острова. Их нужно было вытащить. Марго и Виктор – хорошие солдаты, но ценность их меркла перед эльфийской наследницей и потенциальным носителем дара Делла Дево.

В кристалле кипел бой: ослепительные вспышки огненной магии Виктора резали тьму, а невидимые до удара лезвия воздуха Марго выкашивали целые ряды тварей, оставляя после себя лишь кровавое месиво.

Полли с удивлением ощущала, как чье-то теплое, бесконечно доброе присутствие обволакивает и поддерживает ее, словно невесомой магической тканью. Угрозы не было – ритуал тек сам, словно полноводная река, увлекая ее тело в сложный танец и черпая силу из источников, о которых она и не подозревала. По словам Виктора, это был бы классический Парадокс Клайведа-Барковского – самоподдерживающееся заклятие. Но вопреки расчетам, Полли не чувствовала истощения. Напротив, она была переполнена энергией, чувствуя себя сильнее и живее, чем когда-либо. Любое движение, не вписывающееся в ритуальный танец, давалось с невероятным трудом. И все же, собрав всю волю в кулак, она подняла руку в сторону рвущейся к ним орды, не зная, что собирается сделать, лишь мысленно вскричав: Помогите им!

Почва под ногами тварей вздыбилась. Мощные корни, черные как ночь и твердые как сталь, вырвались из-под пряничной плитки, пронзая перечных стражей и сокрушая мелких монстров в труху с сухим треском. Но триумф длился мгновения – корни рассыпались в серый пепел, словно истлевшее за века дерево, не в силах долго противостоять хаосу Глоттонбурга.

Виктор напрягся до дрожи, растянул огненный щит на всю ширину, вливая в него последние капли силы. Щит загудел и заколебался под напором. Марго била скупыми, но точными ударами: воздушные стрелы сбивали с ног, а полуметровые лезвия рассекали плоть с визжащим свистом. Монстры лезли на щит, шипя и загораясь, но напирали с тупым упорством. Время кончилось. Виктор взвел курок "Громобоя" и выстрелил. Грохот выстрела оглушил. Первый снаряд разворотил грудь стража, пробил навылет и взорвался в толпе, забрызгав округу соком и фаршем. Еще четыре выстрела снесли голема и двух стражей. Последняя пуля прошила воздух мимо отпрянувшего монстра и вонзилась в спину высокой твари с громадными вилами, стоявшей к ним спиной и что-то разглядывающей. Существо взревело от неожиданной боли.

В бездне тишины и мрака Кларисса услышала слова и ощутила тепло – словно солнечный лучик коснулся ее щеки, пробивая толщу льда и безумия.

Рука Полли, ведомая невидимой рукой Духа-Хранителя, мягко поднялась. Не для властного жеста, а для нежного движения, как для прикосновения к любимому ребенку. Поток энергии, струящийся из ее пальцев и жезла, минуя плоть, коснулся самого ядра Клариссы. Внутри ее изолированного разума явилось ощущение: большая, теплая, бесконечно нежная рука ласково провела по спутанным волосам, поправила прядь со лба. И с этим прикосновением пришел голос. Не звук, а сама сущность любви и покоя, растворяющая стены кошмара: Lasto aurë. (Слушай солнце.) Cavo mor' i lúmë. (Оставь тьму времени.) Na vanimle. (Будь исцелена.)

Этот жест, этот голос стали отмычкой к самым глубоким замкам ее сознания. Субъективные годы одиночества и безумия рухнули как карточный домик. Гул сердца перестал быть камертоном реальности – его сменила ясная, убаюкивающая песня света и дождя ритуала. Она узнала это чувство. Глубинное, архетипическое. Прикосновение Матери. Защита. Безусловная любовь. Непоколебимый якорь в реальности. Разум очистился, с него теплой волной смылась пелена безумия, оставив лишь кристальную ясность.

Ее веки резко вздрогнули. Глубокий, очищающий вздох вырвался из самых глубин груди, еще стесненной остатками льда. Конвульсивная дрожь прокатилась по телу – дрожь освобождения от тысячелетнего кошмара, сбрасывающая оковы. Выражение ледяного ужаса и ярости на лице растаяло как последний иней под солнцем, сменившись глубоким миром и немой, всепоглощающей благодарностью. Она была не просто разбужена. Она была вырвана из бездны и возвращена домой.

Последние оковы льда не испарились, а обратились в сияющую пыль под теплым дождем света. Полли, все еще в трансе под присмотром Хранителя, опустила руки. Ее эльфийские черты смягчились, но не исчезли; свечение стало приглушенным, постепенно угасая. Символ на лбу лишь тлел, как угасающий уголек. Золотой дождь прекратился. Росток Меллорна остался стоять – его лист сиял в сгущающихся сумерках, как крошечное солнце. Дух-Хранитель не исчез – его присутствие стало тише, глубже, словно тепло очага за стеной, но оно было здесь, нерушимо связанное с Полли и ростком.

Рев Понтия, уже оглушающе близкий, замер на полуслове. Даже его безумный разум ощутил чистоту, святость и неприступную мощь происходящего. Воцарилась жуткая, настороженная тишина. Он почуял не просто "кровьку", а нечто древнее, могучее, совершенно чуждое его природе. Но голод и безумие мгновенно пересилили робость. Его рев возобновился, еще яростнее и жаднее: "СВЕТ! ЗОЛОТО! МОЕ ДЕРЕВО! ПРИНЕСТИ!" Его сиренево-склизкая туша выплеснулась на площадь; десятки щупалец устремились к ростку Меллорна, Полли и еще шаткой Клариссе.

Виктор вскинул руки, рыча от напряжения, выпуская заранее заготовленный огненный смерч навстречу щупальцам. Марго вскрикнула, бросаясь к Клариссе. Димитр резко рванул замершую в эльфийском трансе Полли назад, подальше от опасности. Но руки лишь скользнули по телу девушки, словно натолкнувшись на невидимый эластичный барьер. Его глаза были прикованы к ростку Меллорна – в них читался не только страх, но и бездонное, почти религиозное изумление.

Глаза Клариссы дель Клинк, только что смотревшие в бездну безумия, а затем омытые древней лаской, резко сфокусировались – и в них вспыхнула знакомая всем на факультете стальная ярость боевого мага. Она увидела летящие щупальца, трепещущий огненный щит Виктора, бросающуюся к ней Марго. Дезориентация и благодарность испарились, замещенные адреналином и яростью. Ее рука, лишь мгновение назад безвольно опущенная, взмыла вверх молниеносно, как клинок. Голос, не использовавшийся субъективно годами, вырвался хриплым, но сокрушительно мощным РЕВОМ, заглушившим все: "АРКТУР!" (Молния!)

Над площадью, буквально разорвав сумеречное небо Глоттонбурга с грохотом, достойным падения гор, ударила слепяще-белая, толщиной с дуб, молния. Она била прямиком в эпицентр надвигающейся туши Вкуснотворского. Воздух запах озоном и жареным мясом. Магистр Первого Ранга, глава боевого факультета, была возвращена. И она была яростно, неукротимо зла.

В стороне: Градир, разглядывающий свою добычу (Валериана, висящего на вилке), пошатнулся, словно от удара тараном. Он переступил гусиными лапами. Валериан закачался на зубьях вилки, очнувшись от шока. Градир взвыл, распахивая пасть посередине пуза. Оттуда хлынула кровь, смрад и что-то невыразимо мерзкое. Валериан, едва не закричав от омерзения, действуя на чистом рефлексе выживания, выпустил сгусток разложения и чумного проклятия прямо в зияющую пасть. Оттолкнувшись костлявыми "ластами", он сорвался с вил, как рыба с крючка, и понесся на всех четырех вглубь города, шаркая костяшками по плитке, одна мысль пылала в черепе: найти тихое место для портала, подальше от этого сумасшедшего пира света, молний и разлагающихся поваров!

Виктор лихорадочно заряжал барабан револьвера, пальцы слегка дрожали от адреналина. Щелк. Щелк. Пули ложились в гнезда с тупым стуком свинца. После – набивал холдеры. К великому сожалению парня, их было всего две штуки. Впрочем, патронов у него оставалось ровно на две полные перезарядки. Огнестрельное оружие было редкой и дорогой диковинкой, а патроны к этой штуковине – отдельная головная боль. Одна обойма стоила четверть его месячной стипендии.

Старый, потрёпанный жизнью и боями шестизарядник системы фон Верта носил имя "Громобой". Достался он от отца. На пятнадцатый день рождения дядя Игнат поставил на стол деревянный короб из темного дерева. Потрескавшийся лак, тяжелые латунные петли, хитрый замок с пятигранным ключом. Повозившись, дядя отпер его, откинул крышку и развернул короб к племяннику. В специальных углублениях, обитых поблекшим бархатом, покоился тускло поблескивающий железными деталями, большой и угловатый револьвер с потрескавшимися костяными накладками на рукояти. По стволу тянулась серебристая гравировка: Честь и долг, превыше всего.

После долгого молчания Игнат произнес, голос его был глух и сдержан:

— Его твой отец получил во время войны с варварами. Из рук самого Великого князя, нынешнего императора Александра Шестого.

Виктор знал: карьера отца – от лейтенанта пограничного отряда – резко взлетела вверх после того, как он подоспел на выручку высокородному болвану. Тот возомнил себя героем и рванул на прорыв с двумя десятками личной гвардии. Отец положил едва ли не половину своего взвода, но вытащил графского сынка да еще и захваченного варварского шамана. Когда они возвращались, их встретил полк во главе с самим Александром, тогда еще наследным принцем.

Наследник спрыгнул с коня и поспешил к измотанным бойцам. Константин вскинул руку для приветствия, намереваясь отрапортовать, но его грубо оттолкнул с дороги спасенный графенок, кинувшийся к принцу с жалобами. Тот выслушал его, то бледнея, то багровея, наконец повернулся к Константину и приказал:

— Рассказывай.

— Ваше высочество, – склонился Константин, едва не рухнув (благо, бойцы сзади подхватили его под руки). – Разъезд вестовых возвращался, когда увидел этих "героев", во весь опор несущихся на вражеский лагерь. Пришлось поднимать отряд и спешить на выручку.

Александр повернулся к "герою". Лицо его побелело от ярости. Он прошипел, словно с удавкой на шее:

— Ты оставил пост, погнался за призрачной славой, утащил единственного мага. Из-за тебя мы едва не потеряли крепость и сотни бойцов!

— Ваше высочество! – подхалимисто склонился граф. – Мы захватили важного пленника!

Александр окинул взглядом измученных пограничников, высокого закованного дикаря с кляпом во рту (его удерживали четверо) и вновь повернулся к графу:

— Ты? Я не вижу ни одного твоего солдата.

— Но... – попытался возразить тот.

Александр выхватил револьвер и, не целясь, всадил пулю графу прямо в лоб. Двое солдат Константина едва успели отпрыгнуть, когда тело плюхнулось в грязь. Лицо принца искривилось; лицевые мышцы дергались, словно у бешеной собаки. Развернувшись к Константину, он снял пояс с кобурой и протянул револьвер лейтенанту.

— За храбрость и верность долгу, – произнес Александр. – Горд, что у меня есть такие солдаты. Отправляйтесь в лагерь и отдыхайте до полного восстановления.

Гравировку нанесли позже по приказу принца. А вскоре Константину присвоили новое звание.

Черт! Патрон выскользнул из потных пальцев и упал в грязь. Виктор чертыхнулся, нагнулся, отыскивая его. Система фон Верта славилась чудовищной мощью, но патроны к ней... Обычный патрон стоил двадцать грошей. Патрон для его "монстра" – полторы марки.

Марго швырнула рюкзак в сторону и заняла позицию чуть за спиной Виктора, расставив ноги и крепко сжав в одной руке жезл, в другой – короткий прямой клинок. Лицо ее было бледным, но решительным. Димитр оглянулся на Полли, замершую за их спинами, ее фигура все еще была окутана легким золотистым сиянием ритуала. Обычно парень замыкал строй как лекарь, держа всех напарников в поле зрения.

Стена здания напротив внезапно покрылась паутиной трещин и с грохотом, достойным падения горы, разлетелась вдребезги, будто в нее угодило пушечное ядро.

И в тот же миг – контраст, сотканный из чистого света и жизни:

От земли, от ростка Меллорна, от самого присутствия Духа-Хранителя потекло не туманное марево, а плотное, теплое золотистое сияние. Оно окутало Клариссу не холодным саваном, а словно живым, пушистым покрывалом из самого солнечного света. Лед на статуе не заиндевел, а засверкал мириадами крошечных капелек, словно утренняя роса на лугу после восхода.

Над ключицами и макушкой Клариссы вспыхнули маленькие, теплые солнышки. Они светили ласково, как прикосновение материнской руки ко лбу спящего ребенка, обещая мир и безопасность. Под ними лед начал таять ровно и спокойно, не оставляя сырости, а обнажая кожу, которая выглядела не мертвенно-бледной, а отдохнувшей, розовеющей, живой.

Из листа молодого Меллорна, из навершия жезла Полли, из самого сияющего круга хлынул поющий дождь из света. Не один луч, а мириады золотых и серебряных капель, каждая из которых звенела крошечным хрустальным колокольчиком. Они омывали Клариссу, смывая последние остатки льда, и там, где касались, оставалось не сырое пятно, а ощущение чистейшей родниковой воды и ласкового солнечного тепла. Этот дождь был "Поцелуем Природы" – самым нежным и животворящим даром стихий, финальным аккордом пробуждения.

А на них, на защитников этого островка света, надвигалась волна смерти. Огромная армия ожившей еды и кухонной утвари хлынула через пролом. Пряничные человечки копошились ковром у их ног; прямо по ним топали молчаливые ветчинные големы. То тут, то там вырастали характерные фигуры перечных стражей, их пульсирующие тела мерзко покачивались при движении. Над всем этим кошмаром колыхалось и булькало бесформенное тело хозяина города – склизско-сиреневая, полупрозрачная туша, в толще которой смутно угадывались контуры еще живых существ. Он двигался, выпуская десятки щупалец, хватаясь за все и подтягивая свою массу вперед с жуткой, неумолимой скоростью.

Марго вздрогнула. Дерево жезла скрипело под ее мертвой хваткой. Она атаковала первой: широкое лезвие ветра пронеслось над площадью, завязнув в полчищах тварей с противным чавкающим звуком. Оно разрубило двух крупных стражей пополам и практически обезножило одного голема. Следом нанес удар Виктор. Он быстро обозначил две точки – в двух сантиметрах от земли и на расстоянии десятка метров друг от друга – и активировал "домашнюю заготовку": огненную струну. Та с воем пронеслась над самой землей, испепеляя мелочь и пережигая ноги более крупным монстрам с резким запахом гари и паленого сахара. Рассчитывать формулу для следующей подобной атаки времени не было. Но в его запасе оставались другие, не менее неприятные сюрпризы. Он вскинул "Громобой".

В Академии Элрик стряхнул с рук последние искры остаточной энергии. Портал мигнул и захлопнулся, поглотив пятерку "Когтя". Порталист устало провел ладонью по лицу, смахивая пот, и обернулся к Моррису. Ректор все так же стоял недвижимо перед кристаллом, впившись в него взглядом. Желваки на скулах ходили ходуном, выдавая стиснутые до хруста зубы. Старый интриган и циник, он, тем не менее, своих студентов в обиду не давал – особенно таких. Студенты гибли – чаще от глупости и завышенных амбиций. Но два таких самородка, как Димитр и Полли... Моррис был готов стереть Глоттонбург в пыль и пропахать дно океана вокруг острова. Их нужно было вытащить. Марго и Виктор – хорошие солдаты, но ценность их меркла перед эльфийской наследницей и потенциальным носителем дара Делла Дево.

В кристалле кипел бой: ослепительные вспышки огненной магии Виктора резали тьму, а невидимые до удара лезвия воздуха Марго выкашивали целые ряды тварей, оставляя после себя лишь кровавое месиво.

Полли с удивлением ощущала, как чье-то теплое, бесконечно доброе присутствие обволакивает и поддерживает ее, словно невесомой магической тканью. Угрозы не было – ритуал тек сам, словно полноводная река, увлекая ее тело в сложный танец и черпая силу из источников, о которых она и не подозревала. По словам Виктора, это был бы классический Парадокс Клайведа-Барковского – самоподдерживающееся заклятие. Но вопреки расчетам, Полли не чувствовала истощения. Напротив, она была переполнена энергией, чувствуя себя сильнее и живее, чем когда-либо. Любое движение, не вписывающееся в ритуальный танец, давалось с невероятным трудом. И все же, собрав всю волю в кулак, она подняла руку в сторону рвущейся к ним орды, не зная, что собирается сделать, лишь мысленно вскричав: Помогите им!

Почва под ногами тварей вздыбилась. Мощные корни, черные как ночь и твердые как сталь, вырвались из-под пряничной плитки, пронзая перечных стражей и сокрушая мелких монстров в труху с сухим треском. Но триумф длился мгновения – корни рассыпались в серый пепел, словно истлевшее за века дерево, не в силах долго противостоять хаосу Глоттонбурга.

Виктор напрягся до дрожи, растянул огненный щит на всю ширину, вливая в него последние капли силы. Щит загудел и заколебался под напором. Марго била скупыми, но точными ударами: воздушные стрелы сбивали с ног, а полуметровые лезвия рассекали плоть с визжащим свистом. Монстры лезли на щит, шипя и загораясь, но напирали с тупым упорством. Время кончилось. Виктор взвел курок "Громобоя" и выстрелил. Грохот выстрела оглушил. Первый снаряд разворотил грудь стража, пробил навылет и взорвался в толпе, забрызгав округу соком и фаршем. Еще четыре выстрела снесли голема и двух стражей. Последняя пуля прошила воздух мимо отпрянувшего монстра и вонзилась в спину высокой твари с громадными вилами, стоявшей к ним спиной и что-то разглядывающей. Существо взревело от неожиданной боли.

В бездне тишины и мрака Кларисса услышала слова и ощутила тепло – словно солнечный лучик коснулся ее щеки, пробивая толщу льда и безумия.

Рука Полли, ведомая невидимой рукой Духа-Хранителя, мягко поднялась. Не для властного жеста, а для нежного движения, как для прикосновения к любимому ребенку. Поток энергии, струящийся из ее пальцев и жезла, минуя плоть, коснулся самого ядра Клариссы. Внутри ее изолированного разума явилось ощущение: большая, теплая, бесконечно нежная рука ласково провела по спутанным волосам, поправила прядь со лба. И с этим прикосновением пришел голос. Не звук, а сама сущность любви и покоя, растворяющая стены кошмара:

Lasto aurë.

(Слушай солнце.)

Cavo mor' i lúmë.

(Оставь тьму времени.)

Na vanimle.

(Будь исцелена.)

Этот жест, этот голос стали отмычкой к самым глубоким замкам ее сознания. Субъективные годы одиночества и безумия рухнули как карточный домик. Гул сердца перестал быть камертоном реальности – его сменила ясная, убаюкивающая песня света и дождя ритуала. Она узнала это чувство. Глубинное, архетипическое. Прикосновение Матери. Защита. Безусловная любовь. Непоколебимый якорь в реальности. Разум очистился, с него теплой волной смылась пелена безумия, оставив лишь кристальную ясность.

Ее веки резко вздрогнули. Глубокий, очищающий вздох вырвался из самых глубин груди, еще стесненной остатками льда. Конвульсивная дрожь прокатилась по телу – дрожь освобождения от тысячелетнего кошмара, сбрасывающая оковы. Выражение ледяного ужаса и ярости на лице растаяло как последний иней под солнцем, сменившись глубоким миром и немой, всепоглощающей благодарностью. Она была не просто разбужена. Она была вырвана из бездны и возвращена домой.

Последние оковы льда не испарились, а обратились в сияющую пыль под теплым дождем света. Полли, все еще в трансе под присмотром Хранителя, опустила руки. Ее эльфийские черты смягчились, но не исчезли; свечение стало приглушенным, постепенно угасая. Символ на лбу лишь тлел, как угасающий уголек. Золотой дождь прекратился. Росток Меллорна остался стоять – его лист сиял в сгущающихся сумерках, как крошечное солнце. Дух-Хранитель не исчез – его присутствие стало тише, глубже, словно тепло очага за стеной, но оно было здесь, нерушимо связанное с Полли и ростком.

Рев Понтия, уже оглушающе близкий, замер на полуслове. Даже его безумный разум ощутил чистоту, святость и неприступную мощь происходящего. Воцарилась жуткая, настороженная тишина. Он почуял не просто "кровьку", а нечто древнее, могучее, совершенно чуждое его природе. Но голод и безумие мгновенно пересилили робость. Его рев возобновился, еще яростнее и жаднее: "СВЕТ! ЗОЛОТО! МОЕ ДЕРЕВО! ПРИНЕСТИ!" Его сиренево-склизкая туша выплеснулась на площадь; десятки щупалец устремились к ростку Меллорна, Полли и еще шаткой Клариссе.

Виктор вскинул руки, рыча от напряжения, выпуская заранее заготовленный огненный смерч навстречу щупальцам. Марго вскрикнула, бросаясь к Клариссе. Димитр резко рванул замершую в эльфийском трансе Полли назад, подальше от опасности. Но руки лишь скользнули по телу девушки, словно натолкнувшись на невидимый эластичный барьер. Его глаза были прикованы к ростку Меллорна – в них читался не только страх, но и бездонное, почти религиозное изумление.

Глаза Клариссы дель Клинк, только что смотревшие в бездну безумия, а затем омытые древней лаской, резко сфокусировались – и в них вспыхнула знакомая всем на факультете стальная ярость боевого мага. Она увидела летящие щупальца, трепещущий огненный щит Виктора, бросающуюся к ней Марго. Дезориентация и благодарность испарились, замещенные адреналином и яростью. Ее рука, лишь мгновение назад безвольно опущенная, взмыла вверх молниеносно, как клинок. Голос, не использовавшийся субъективно годами, вырвался хриплым, но сокрушительно мощным РЕВОМ, заглушившим все:

"АРКТУР!" (Молния!)

Над площадью, буквально разорвав сумеречное небо Глоттонбурга с грохотом, достойным падения гор, ударила слепяще-белая, толщиной с дуб, молния. Она била прямиком в эпицентр надвигающейся туши Вкуснотворского. Воздух запах озоном и жареным мясом. Магистр Первого Ранга, глава боевого факультета, была возвращена. И она была яростно, неукротимо зла.

В стороне: Градир, разглядывающий свою добычу (Валериана, висящего на вилке), пошатнулся, словно от удара тараном. Он переступил гусиными лапами. Валериан закачался на зубьях вилки, очнувшись от шока. Градир взвыл, распахивая пасть посередине пуза. Оттуда хлынула кровь, смрад и что-то невыразимо мерзкое. Валериан, едва не закричав от омерзения, действуя на чистом рефлексе выживания, выпустил сгусток разложения и чумного проклятия прямо в зияющую пасть. Оттолкнувшись костлявыми "ластами", он сорвался с вил, как рыба с крючка, и понесся на всех четырех вглубь города, шаркая костяшками по плитке, одна мысль пылала в черепе: найти тихое место для портала, подальше от этого сумасшедшего пира света, молний и разлагающихся поваров!

Глава 11. Кавалерия

Глава 10. Кавалерия

Портал с тихим шипящим шелестом распахнулся на равнине неподалеку от проклятых стен Глоттонбурга. Остров Фордо поднимался из воды лесистым холмом, увенчанным сиреневой язвой города-кошмара. Еще каких-то сто лет назад это была Мекка гурманов, номинально принадлежавшая королевству Эдоран. Кулинарная столица залива Роз: фонтаны с вином, нежный климат, белоснежные пляжи, изысканные деликатесы и услужливые официанты, превращавшие отдых в сказку.

Понтий Филакрет, прозванный Вкуснотворским, стал губернатором и главным шеф-поваром. Выпускник Академии, мастер редкой специализации – бытовой и кулинарной магии – он творил на кухне чудеса: замки из сахарной ваты, держащиеся на дыхании магии, гигантских омаров и лососей, выращенных в прибрежных садках. Но Понтию было мало. Он жаждал превратить весь остров в Вечный Пир – заклинание такого масштаба не рискнул бы сотворить и архимаг.

Осознав свою немощь перед грандиозным замыслом, Понтий обратился к запретным искусствам. К Карсо, как тогда назывался этот рай, потянулись корабли Арвирского халифата, трюмы которых стонали от человеческого груза. Под жемчужиной Залива Роз выросли кровавые гекатомбы принесенных в жертву; три Кристалла Крови копили чудовищную энергию. Разум Понтия медленно плавился в близости этой тьмы.

Сто с лишним лет назад безумный повар решил: время пришло. Город накрыл пульсирующий багрово-желтый купол. Жители и гости, попавшие под его сень, начали мутировать. Хаотичные потоки исказили сам город: стены домов прорастали съедобной плотью, вытесняя камень и дерево. Вода в каналах вскипела, сварив заживо всех обитателей.

Нереиды, услаждавшие вечера сладкими песнями, встретили один из самых страшных концов. Обжигающий кипяток бульона сменился чудовищной трансформацией: кожа лопалась, слезала лохмотьями, обращаясь в листья бекона; тела бились в предсмертных корчах, их песни превращаясь в булькающий стон.

Стража, прежде парадная, заживо превращалась в ужас: внутренности перемалывались в живой фарш, кожа грубела и мякчилась, становясь перченой мякотью. Над городом стоял непрерывный многоголосый стон тысяч, заживо превращаемых в пищу.

Волна изменений не пощадила и самого Понтия. Чудовищный откат вскипятил его кровь, раздул в бесформенную тушу, пожирающую все в радиусе досягаемости. Боль и магия выжгли разум, оставив лишь ненасытный голод и жажду новых "рецептов". Магистры и ветераны войн, прибывшие из Эдорана и Империи, буквально рыгали желчью при виде полуприготовленных тел, воющих и тянущих к ним обрубки рук.

Они выжигали город квартал за кварталом... пока город не ожил. Пряничные человечки-крысы хлынули лавиной, а затем Карсо обрушил на них всю свою извращенную мощь, вынудив отступить. Через год они вернулись, прорвались в подземелья под храмом-обиталищем Вкуснотворского и общими силами разрушили два Кристалла Крови. Третий лишь запечатали: он концентрировал энергию двух предыдущих, и его уничтожение вызвало бы магический взрыв, сметающий Эдоран и имперское побережье. Город запечатали – мрачный памятник человеческой алчности и опасности магии крови. За свою ужасную природу переименованный в Глоттенбург. Олег, единственный из нынешней группы, знал эту историю не по учебникам – он ходил по этим адским улицам, видел это своими глазами.

– Игнат, Януш! – Олег махнул рукой в сторону зияющего пролома в стене. Голос его был низким, как скрежет камня. – Найти студентов. Помочь, если надо.

Два магистра воздуха не растворились – они исчезли, словно их и не было, лишь легкий завиток пыли указал направление к бреши.

– Этель, держи координаты на прицеле. Живые мишени – твари. Крупная – слизень.

Коренастая женщина лет тридцати, с грубыми, будто высеченными из гранита чертами, молча кивнула. Она вонзила каблук сапога в землю. Сложные пассы руками, еще один удар ногой – и земля вокруг нее (радиусом в пять метров) вздрогнула, расколовшись узором пчелиных сот. Из каждой ячейки взметнулся острозаточенный каменный шип, налившийся магматическим багрянцем. Они ждали команды.

– Фрай, со мной! Готовь сеть и лечащее покрывало – дети могут быть покалечены. Скорее всего.

Олег взглянул на проклятые стены. Холодная ярость сжала сердце. Не лучшие воспоминания. Он был в глотке этого монстра дважды: в первой группе штурмующих и во второй. Теперь возвращался в третий раз. Чтобы добить.

И в этот момент –

Ярчайшая вспышка, ослепившая даже на этом расстоянии! Громовой раскат, сотрясший землю! Молния ударила в город прямо в центр, с безоблачного неба. Перечеркнутые шрамом губы Олега искривила не зловещая, а скорее удовлетворенная усмешка. Значит, Кларисса, "Грозовой Дьявол", очнулась. Зная скверный характер кузины, Олег почти пожалел Вкуснотворского. Почти.

Внутри города:

Молния прожгла тушу Понтия насквозь, пробив дыру в брусчатке. В рану хлынул, шипя и клокоча, поток тошнотворно-ароматного бульона. Хозяин города откатился на пару метров, но дыра в его теле быстро затянулась живой слизью. Десятки глаз безумно сфокусировались на крошечной женщине. Забыв про росток, взревев, он рванул к ней. Виктор, напрягаясь до хруста в суставах и висков, чувствуя, как магические каналы рвутся, а резервы выжжены дотла, растянул огненный щит последним усилием воли. Гигантский слизень врезался в пламя, зашипел и отпрянул, выплюнув тугую струю концентрированной кислоты. Виктор отшатнулся, чудом удержав щит. Струя задела левую руку – плоть вздулась пузырями, зашипела и почернела. Стиснув зубы до крови, он толкнул щит вперед, ударив им тушу. Монстр вновь попятился – и тут в его бок со свистом врезался чудовищный воздушный бур, проделав дыру, в которую могла бы пролезть Марго.

Девушка стояла за Виктором, волосы вздыбились статикой, лицо багровое от ярости:

– Я тебя, слизняк, в рассол превращу! – прохрипела она, формируя новое сверло.

На этот раз не сработало. Понтий ловко вытащил из своих недр зачарованную сковороду размером с орочий щит. Стальное полотно, словно ракетка, с оглушительным лязгом отбило заклятье, разнеся второй этаж их бывшего укрытия в щепки. Вперед выступила Декан. Ее руки удлинились, налились ослепительно-белым светом; молнии, бегавшие по ним, пищали, как стая дерущихся крыс. Взмах – и молниевый клинок со зловещим треском рассек тушу. Еще взмах – второй клинок чисто отхватил огромный кусок плоти, распадающийся на тягучее месиво призрачных рук и лиц.

Вкуснотворский взревел – впервые за весь бой от настоящей боли. Димитр понял: удары Клариссы достигли цели. Но цена... Щит Виктора померк, стал прозрачным; сам парень шатался; густая, темная кровь текла из носа, глаз и ушей. Он держался только на силе воли. Собственный резерв иссяк – он пережигал свою жизненную силу. Марго била по крупным монстрам, пробиравшимся через груды тел. Ее жезл трещал угрожающе, древко явно тлело. Полли все еще пребывала в прострации, руки воздеты, губы шептали что-то незримому собеседнику, глаза закатились, оставив лишь жуткие белки в кровавых прожилках. Она была уязвима.

Димитр отчаянно метнулся к Виктору, сбил его с ног и покатился вместе с ним, срывающимся голосом накладывая все заготовленные исцеления. Щит мигнул и схлопнулся малым огненным взрывом, ошпарив наступающих. Димитр не смотрел назад – все силы уходили на спасение Виктора. Тело друга выгнулось дугой, бьясь в жутких конвульсиях. Откат прерванного заклятья, тотальное истощение, разорванные каналы... Глаза Виктора налились кровью; из горла вырывался нечеловеческий хриплый булькающий стон. Он умирал.

За спиной Димитра раздался пронзительный свист и треск – молниевый клинок рассек надвое подкравшегося червя, разорвав его в клочья. Кларисса оставляла за собой лишь световой след, мелькая по полю с чудовищной скоростью, ее клинки кромсали монстров. Но движения Декана явно замедлялись – она выдыхалась. Она не могла защищать их вечно.

Димитр, сжимая зубы до боли, глядя на агонию друга и осознавая свою полную немощь (на новое мощное исцеление не было сил, слабые заклятья лишь продлевали мучения), потянулся за спину. Пальцы дрожа, но твердо сомкнулись на шершавой, холодной рукояти ножа... Единственный выход. Плата за жизнь друга.

И в этот миг –

Мир вздрогнул. Сверху обрушился чудовищный воздушный пресс. Половина площади вместе с монстрами буквально вмиг вдавилась в плиты мостовой с хрустом костей и чавкающим звуком лопающейся плоти. Крупные твари размазались в липкую пасту, мелкие превратились в пыль. Тишина, звон в ушах, и запах свежего... фарша.

Княжич инстинктивно поднял голову. Над ним, паря в воздухе без видимой поддержки, возвышалась фигура в облегающем темно-сером костюме и трепещущей на ветру короткой мантии. Руки сложены в руну "Тиста" – открытая правая ладонь покоилась на вертикально вытянутых пальцах левой. Лицо скрывала маска, оставляющая видимыми лишь холодные, расчетливые глаза. В тот же миг по корчащемуся Понтию с воем ударила сеть из сотен крошечных вихревых клинков. Тушу с грохотом отбросило на несколько метров; лезвия впивались в плоть, раздирая ее как бумагу. На уровне второго этажа, также паря, зависла еще одна фигура в такой же одежде, глаза мужчины были пусты и страшны – серо-белесые, без зрачков и радужки. Его рука, вытянутая вперед, указывала на хозяина города открытой ладонью, вторая замерла поперек груди. Он был живым прицелом.

Пока Димитр в оцепенении смотрел на это, воздух завыл. Из-за стен города, с пронзительным воем и дымным хвостом, промчались вытянутые тени метровых каменных дротиков и врезались в обездвиженного Понтия. ГРОХОТ! Взрывы магической шрапнели разорвали плоть, выворачивая внутренности наружу и сметая уцелевших прихвостней. Свист... ГРОХОТ! Новый залп... Свист... ГРОХОТ! Еще один... Точка, где был хозяин города, превратилась в дымящуюся адскую мешанину из обломков, останков монстров и клочьев его собственной плоти. От Понтия осталось лишь бесформенное, изрешеченное месиво.

На плечо Димитра легла легкая, но твердая ладонь. Прохлада, словно от летнего утра, разлилась по мышцам, даря мгновенную бодрость. Вторая ладонь коснулась лба Виктора. Судороги мгновенно стихли; хриплое дыхание выровнялось, цвет вернулся в лицо. Димитр поднял взгляд. Над ним стояла миниатюрная девушка с тепло улыбающимися глазами. Нижняя часть лица скрыта темной тканью. Костюм – как у фигуры на крыше. Она кивнула ему, и в глазах читалось: "Все в порядке". Первый воздушный маг материализовался из вихря воздуха, очертил круг мерцающим жезлом и накрыл плотным щитом ветра всех – включая Полли и росток Меллорна. Воздух внутри стал чистым, тихим, безопасным.

И тогда... Последний член отряда шагнул из-за угла – высокий, худой, двигавшийся с убийственной грацией хищника. Лицо открыто. Шрам через щеку, холодные, оценивающие глаза, седая прядь в черных волосах. И Димитр узнал его. От ужаса у парня перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось.

Олег Третьяков. Пожиратель Городов. Огненный Рок. Сильнейший пиромант эпохи. Человек, в одиночку испепеливший мятежный бастион Дорн и обративший его в стеклянное поле. Он был здесь.

Глава 12 Долги и хвосты

Глава 12 Долги и хвосты

Понтий лишь бесформенно булькал, пытаясь срастить разорванную тушу. Вся ярость сменилась животным желанием выжить – отползти обратно в родную кухню, в темноту и привычный ужас. Но не успел. Ревущий протуберанец ослепительной солнечной плазмы ударил в него, испепеляя разбросанные по земле куски хозяина города и копошащихся подчинённых. На их месте остались лишь угрюмые тени, навсегда впаянные в стены. Ещё один удар пришелся по трем потрёпанным големам, упорно ломившимся сквозь развалины, попутно спалив два дома и расколов напополам мост через мутный поток бурой жижи. Олег вновь вытянул руку в сторону надвигающегося ковра разномастной мелочи – пряничных крыс, вилок-прыгунов, трясущихся желе. Щелчок пальцами, проскользнувшая искра – и ревущий поток пламени вырвался из его ладони, ударил по угрозе, оставляя после себя лишь горячий темный слой пепла. Лицо Третьякова оставалось ледяно спокойным и даже отстранённо расслабленным, словно он веником загонял мышь в нору, прежде чем залить туда кипятком.

Игнат убрал пресс и легко соскочил с крыши дома, бесшумно преодолев десяток саженей и приземлившись столь же невесомо, будто не весил ничего. Ловким движением сдёрнул со спины длинный свёрток, извлек из него первый стержень из темного металла и вонзил его глубоко в землю возле руин ратуши. Где-то в глубине города с приглушённым гулом рвались каменные снаряды Этель. Она не прекращала обстрел, методично перенося огонь все дальше от подопечных, ориентируясь на безошибочные распоряжения Януша, парившего на высоте в полсотни метров и хладнокровно выбивавшего новые группы монстров, сползавшихся со всего города.

Фрай в это время уже опутывала тело Виктора тонкими мерцающими нитями, появлявшимися в ее ладонях словно из воздуха. Осмотрев «улов», раскинула руки – и мерцающая сеть легко набросилась на нескольких еле шевелящихся монстров на площади. Затем, опустившись перед парнем на колени, бережно приподняла его голову и, сдернув маску с лица, страстно прильнула к его губам своими. Марго взревела от возмущения и острой обиды за подругу, но ее резко перехватил спустившийся сверху Януш. Его железная хватка была неумолима.

По щекам Фрай медленно побежали две кровавые дорожки. Одновременно еще живые монстры, пойманные в мерцающую паутину, дико взвыли, заходясь предсмертным хрипом.

– Ее тело – живая лаборатория и операционная, – спокойно, с лёгким западным акцентом произнес светловолосый мужчина. Он немного растягивал гласные, выдавая уроженца пограничных территорий империи. – Фрай пытается вытащить дар твоего друга из пропасти. – добавил он, ослабляя хватку на плечах Марго. – Не мешай. Она знает, что делает.

Фрай оторвалась от Виктора лишь спустя долгую минуту. Алая кровь стекала с ее губ, которые она быстро и жадно облизнула, обнажив острые клыки – явно слишком крупные и длинные для человека. Кровавые дорожки текли из глаз и ушей, но, казалось, не доставляли ей никакого дискомфорта. Марго показалось, что лекарь отстранилась с тенью сожаления на лице. Лицо Виктора приобрело почти нормальный оттенок, сменив серость и пугающие алые прожилки сосудов. Дышал парень все ещё тяжело, но уже ровно.

– Подпитывай его, но точечно. Не более ста единиц Ламбруза за такт, – приказала она Димитру. Голос ее был низким, чуть хрипловатым. Согласные произносились мягко, слегка глотая, как у уроженки далеких восточных островов. Язык вновь мелькнул, собирая остатки алой влаги. – Я займусь вашей юной жрицей.

Фрай быстро скинула капюшон, по плечам водопадом рассыпались волнистые золотисто-рыжие волосы длиной до лопаток. Ловкими движениями избавилась от сапог, обнажив точёные ноги с фарфорово-бледной кожей; ногти на пальцах были покрыты алым лаком, что почему-то смутило Димитра. Следом на землю мягко упала тяжелая мантия. Девушка, выглядящая на неполные двадцать лет, осталась в обтягивающем темном костюме, изящно подчёркивавшем все ее выпуклости. Димитра, прильнувшего ладонью ко лбу Виктора, внезапно пронзил острый укол зависти. Дикая мысль: захотелось самому лежать здесь, чтобы именно ему достался такой страстный поцелуй. Но Фрай уже была у цели. Двумя кошачьими движениями она оказалась подле Полли, все ещё стоявшей с воздетыми руками, чьи губы беспрестанно шевелились, а по щекам струились слезы. Игнорируя опасность, Фрай ловко увернулась от внезапно выстрелившего из земли корня, изогнувшись подобно гибкой кошке. Руки нежно обвили шею друида, она плотно прижалась к ее телу, даже обвив его ногой, приблизила губы к ее уху и, прикрыв глаза, страстно зашептала непонятные слова.

Сознание Полли...

Она стояла посреди бескрайней изумрудной поляны, усеянной сияющими серебристыми цветами. Одни были размером с тарелку, другие – крошечные, как звездочки. Сама поляна казалась бесконечной, взгляд терялся в изумрудно-серебряном море, сливавшемся с горизонтом. Четкую границу очерчивали вековые деревья: в основном могучие дубы, перемежаемые изящными кедрами и лиственницами; девушка с удивлением заметила даже несколько стройных берёз, их чёрно-белые стволы резко выделялись на фоне темной зелени.

Деревья были исполинскими, многим явно перевалило за сотню лет. И все же они казались молодой порослью по сравнению с истинным гигантом в центре поляны. Его ствол не обхватила бы и дюжина людей, вздымавшаяся крона терялась в вышине, а вершину Полли не могла разглядеть вовсе. Поднявшись с мягкого травяного ковра, она решительно направилась к гиганту. Путь, к ее изумлению, оказался обманчиво долгим.

Спустя долгий час брожения (по ее ощущениям), она почти не приблизилась к дереву, словно шла по беговой дорожке, уходящей в никуда.

Уставшая и сбитая с толку, Полли опустилась на траву. Она помнила: только это древо может помочь освободить декана, спасти Виктора и Марго. Ее собственных сил для этого – капля в море. И помнила другое: древо никогда не помогает даром. В истинной природе все имеет свою цену. Но чтобы попросить, нужно сначала достичь средоточия его жизни. Задумчиво, она коснулась рукой одного из крупных цветов. Тот легко покачнулся и ответил на прикосновение нежным серебристым перезвоном, будто крошечный хрустальный колокольчик. Полли невольно улыбнулась. Ей было здесь необычайно хорошо. Словно тяжелый камень свалился с души, ушла тоска и боль во всем теле. Энергия, что до этого лишь робко струилась, теперь вливалась в нее полноводной, теплой рекой.

– Она же человек, – прозвучал раздраженный мужской голос где-то сзади. Девушка вскочила, резко развернувшись, но увидела лишь пустоту. Лишь ветер шумел, перекатывая волны по безмятежному травяному морю.

– Зато чиста душой и кровь принимает. Иначе не ступила бы сюда, – мягко, почти певуче возразил первому женский голос. Полли снова резко развернулась, вновь сталкиваясь с пустотой.

– Хранитель цепляется за любую соломинку, – язвительно не соглашался мужчина.

– Ты вечно слишком придирчив, – насмешливо парировала женщина. – Неужели снова решил спорить с самой природой?

– Я не спорю, я констатирую факт.

– Доверься хранителю. Его выбор.

Полли смело откашлялась и, поворачиваясь на месте, робко вмешалась:

– Я вас слышу. И мой папа говорил, что некрасиво обсуждать кого-то, кто рядом, будто его здесь нет.

Голоса смолкли, словно пораженные самим фактом, что их вообще восприняли. Через тягостно долгую минуту, от одного крупного цветка отделился призрачный силуэт, сотканный из мерцающих серебряных нитей. Он бесшумно подплыл к девушке, и та услышала мягкий женский голос:

– Прости, дитя. Мы действительно не думали, что ты способна нас слышать. Это было крайне невежливо. Но поверь, мы лишь рады тебе – так давно здесь не было новых лиц.

Силуэт изящно склонился перед ней в глубоком книксене.

– Я Атриэль, последняя из рода Танцующей Листвы. А вон тот ворчун – мой брат Тирам, последний из рода.

Полли, смущенно покраснев, попыталась присесть в реверансе, неуклюже копируя давние уроки Марго.

– Я Полли... Полина. Я здесь, потому что мне нужна помощь. Срочно.

– Пфф... Какое плебейское имя, – пренебрежительно фыркнул Тирам. Его собственный призрачный силуэт материализовался над другим цветком и нехотя подплыл.

– Не тебе судить, кто как наречен, – слегка повысила голос его сестра. – Скажи, дитя, как ты попала к нам?

– Я начала ритуал Алор'энде линта а'тель'пелен, – сложные слова высокого языка теперь лились легко и привычно, словно Полли говорила на нем всю жизнь.

– Ох, дитя... – Атриэль поднесла призрачные руки к челу. – Не знаю, обрадовать тебя или огорчить, но то, что задумывалось в том мире, не стало танцем солнца и дождя. Ты невольно прошептала Обет. Vérë melmessë. (Клятва в преданности/верности).

Полли онемела, слушая слова эльфийки. Она же отчетливо помнила слова ритуала! Как же она могла...?

– Откуда ты узнала слова Nossёvaron túlë?! (Призыв Родохранителя) – резкий, как удар хлыста, голос Тирама врезался в ее и без того расшатанные мысли. – Кто научил?

– Я-я-я... – Полли запинаясь, почувствовала, как предательские слезы наворачиваются на глаза. – Я не знаю! Я не хотела! Я не специально!

– Тирам! – властно повысила голос Атриэль. – Хватит! Девочка на грани, а ты допекаешь ее, словно дознаватель!

Призрак эльфийки стремительно подплыл ближе к Полли, которая уже всхлипывала, уткнувшись лицом в ладони. Невесомые, но удивительно теплые руки мягко обняли ее за плечи. Легкое прикосновение погладило по голове, нежно запуская пальцы в пряди – точно как мама...

– Дитя, – очень мягко произнес призрак, – ты произнесла слова Tárannohta. (Зов Владыки Рода). И Хранитель ответил. Он принял твой обет и выполнил просьбу. Теперь твой черед. Ты должна выполнить свою часть договора.

Полли подняла заплаканное лицо, непонимающе уставившись на призрак. Мокрые дорожки бороздили щеки, она по-детски хлюпнула носом.

– Я ничего не понимаю, – девушка зарыдала навзрыд. Накопившиеся усталость, отчаянье и страх за друзей захлестнули с новой силой, выбив последние крохи самообладания. Плечи дрожали мелкой дрожью, слезы катились градом.

– И по-твоему это наша надежда? – Тирам язвительно фыркнул. – Вот эта нытик?

– Тирам! – ответный крик Атриэль полыхнул неподдельным гневом. – Она дитя! Ты в ее годы бегал с голым задом, не ведая забот, а она едва выживает! Взгляни, что творится там, и ради всех богов, заткнись!

Эльф пренебрежительно хмыкнул и легко махнул рукой. Воздух заколебался, кристаллизуясь во влажное зеркало метра в диаметре. В нем промелькнули кадры ада: вспышки магии, нечеловеческий рев, уродливые монстры. Тирам замер. Его силуэт пульсировал нездешним светом. Видение выхватило окровавленное лицо парня, отчаянно держащего огненный щит перед древом; исступленное лицо женщины в слепящем ореоле молний.

– Виктор! – Полли рванулась из объятий Атриэль, но та крепко удержала ее, прижимая к призрачной груди и не переставая гладить. – Я должна помочь! – выдохнула она в отчаянии.

– Им уже помогли, – голос Тирама прозвучал ровно, но где-то в глубине клокотала древняя жажда битвы. – Любопытно...

Зеркало показало девушку, страстно склонившуюся над Виктором в поцелуе. Щека Полли непроизвольно дёрнулась, словно от удара.

– Кицунэ... – удивлённо пробормотал эльф. – Думал, они давно вымерли. Ах, вот как... И нить предназначения...

Тирам бормотал все тише, впиваясь взглядом в кровавое полотно. Марго со слезами, Димитр смертельно бледный над другом, Кларисса, ковавшая молнии в меч и посох... Незнакомцы в сером, ставшие живым щитом. Видение растаяло, зеркало осело росой на траву. Тирам развернулся к Полли и неожиданно совершил глубочайший, церемонный поклон:

– Приношу искренние извинения за свою грубость, – голос его был ровен, но внутри бушевала неугасимая страсть – к битве или иному? – Сестра права. На твою долю выпали тяжкие испытания.

Атриэль нежно смахнула слезы с глаз девушки, провела ладонью по щекам, стирая влагу, и легко коснулась губами ее лба.

– Дитя, теперь я понимаю, почему Хранитель откликнулся на твой зов. Такая чистая просьба, такое искреннее желание помочь... Ты и правда достойна.

Внезапно...

Горячее дыхание коснулось уха Полли. Тихий, но жгучий шепот, пропитанный первобытной страстью и звериной чувственностью, проник в самое нутро:

– Солнышко, проснись. Твои мальчики заждались.

Волна непонятного жара прокатилась по телу Полли, тяжелея внизу живота. Губы сами собой распахнулись, выпуская короткий, горячий выдох. Ошеломленная, она вскинула голову:

– Кто это?!

Горячее дыхание снова коснулось уха Полли, заставив её вздрогнуть.

– Ну же, милая, не заставляй тетю Фрай волочить тебя за шиворот! Возвращайся самостоятельно, – томный голос звучал игриво, но с ноткой нетерпения.

Атриэль отпрянула, удивлённо глядя на девушку. Её эфирное тело стало плотнее, обретая глубину и четкость. Полли внезапно разглядела лицо: немолодое, но неземно красивое, с выразительными миндалевидными глазами, сочными губами и пышной гривой волос, похожей на её собственную. Рядом проявился и Тирам: узкое аристократическое лицо с холодными глазами и короткими светлыми волосами, поджатыми губами. Оба эльфа сияли нечеловеческой, почти болезненной красотой и ледяной отстраненностью.

– О ком ты, дитя? Нас здесь лишь трое. Остальные спят вечным сном вот уже сотни лет, – печально прозвучал голос Атриэль.

– Я... я слышала голос. Говорили, мне пора назад, – растерянно пояснила девушка, – иначе... пообещали выволочь за шиворот.

– Проклятая лиса совсем обнаглела! – взревел Тирам, его призрачная форма взметнулась над травой. – Оскверняет священную рощу своим нахальством! Еще блох тут не хватало.

И в ответ, уже явно обращаясь ко всем, раздался знакомый голос, полный обиды и язвительного презрения:

– Блох? Фи, как пошло! И это высшее существо? Пожалуй, и впрямь от тебя подцепишь что-нибудь неприличное.

За их спинами, словно из воздуха, материализовалась призрачная фигура огромной пятихвостой лисицы. Её пушистые хвосты мягко колыхались, касаясь травы. Мордочка исказилась ехидной, вредной усмешкой, будто она уже задумала какую-то пакость.

– Девочка нужна там, – лисица лениво махнула лапкой куда-то за спину. – Старый пень подождет еще чуть-чуть. Прождал же три тысячи лет до этого?** – Её взгляд едко скользнул по Тираму.

Тирам сжал кулаки до хруста, его проекция затряслась от чистой ярости:

– Ты смеешь издеваться над Хранителем здесь?! В этом месте?! – От прежней холодности не осталось и следа, голос рвал эфир.

– Ой, ну что ты, милашка, – лиса скалилась в широкой, зубастой улыбке. – Я же с почтением. Вот, даже подарок принесла!

Она лапкой покатила по траве слабо пульсирующий золотистым светом орех. Травинки вокруг тянулись к нему, словно к миниатюрному солнцу. Лиса подбросила его лапой, ловя на лету, точно кошка играет с клубком.

– О-т-ткуда?! – Тирам заикался от шока, трясясь и не веря своим глазам. – Э-это... же Плод Древа Вечности?! Из самой сердцевины наших земель!

– В карты выиграла у одного сонного дриада, – лисица весело высунула розовый язычок. – Девочка вернется. Позже. С орешком.

Она четко отчеканила каждое слово:

– А сейчас... я её забираю.

Не ожидая ответа, лиса внезапно разбежалась и прыгнула прямо на грудь Полли, проходя сквозь призрачную фигуру Атриэль как сквозь дым. Золотой орех сверкнул в её пасти. Мягкие лапки толкнули Полину в грудь с неожиданной силой, опрокидывая на спину. В следующий миг – резкий переворот реальности!

Вместо нежной травы и серебристого света – грубая, хрустящая обугленная земля под спиной. Вместо аромата цветов – едкий запах гари и озона. И она катилась, тесно сплетясь с кем-то... с той самой девушкой, что целовала Виктора!

Они остановились. Полли отчаянно оттолкнулась, соскальзывая с незнакомки. Она оказалась чуть ниже ростом, но движения её были невероятно изящны и быстры. В её пальцах на миг сверкнул золотой огонёк – и исчез.

Глава 13 Начало пути

Глава 13 Начало пути

После того, как хозяин города потерпел сокрушительное фиаско, встретившись с "Когтем", близлежащие монстры начали отступать от площади. Первыми дрогнули и побежали баклажанные капитаны и их рядовые перцы, следом хлынула волна мелочи: пряничные человечки метались в панике, сосиски уползали, извиваясь, живая утварь (вроде ходячих ножниц и вилок) спешно ретировалась, звякая. Дольше всех упорствовали големы из ветчины и гигантские оливки, но после точечных ударов ураганных клинков Януша, и они быстро рассеялись или были добиты. У подножия развалин ратуши лежало море изуродованных обрубков и располовиненных крупных монстров, еще судорожно пытавшихся ползти куда-то. Они густо замазывали брусчатку вязкой массой внутренностей и тошнотворными соками. Большинство замирали навеки, когда из них вытекала последняя подобие крови или начинки.

Кларисса, тяжело прихрамывая, опустилась на осколок камня рядом с Димитром и бесчувственным Виктором. Глаза последнего были закрыты, грудь поднималась ровно, но слишком медленно, лицо было мертвенно-бледным, с липкой испариной на висках. Вид у декана был крайне измотанный. Белоснежная мантия превратилась в грязно-бурую тряпку, пропитанную и испещренную тошнотворными разводами всех оттенков коричневого и зеленого. Строгий костюм изорван и кое-где еще тлел. Через всё лицо шла длинная кровавая царапина. Сдавленно выдохнув, она порылась в карманах, достала приплюснутый портсигар с тонкими сигарами "Баронесса Флора", сунула одну в рот и, достав из другого кармана коробок спичек, долго и тщетно чиркала, сломав добрый десяток дрожащими как в лихорадке пальцами. Наконец, пламя дрогнуло, зажглось. Прикурив, она закрыла глаза, выпустив густое облако едкого сизого дыма.

С другой стороны, шатаясь и хлюпая кровью из расквашенного носа, подковыляла Марго. Без сил рухнув рядом с ними, она раскинула руки в стороны, как распятая. Её жезл выпал из ослабевших пальцев и покатился по камням, дотронувшись до ноги Димитра. Вид оружия был плачевен: древко почернело и обуглилось, камень навершия покрылся паутиной трещин и ещё поблёскивал тусклыми искорками. Едва Димитр успел протянуть руку, что бы поднять его, камень с глухим хлопком рассыпался в пыль, оставив лишь обугленную рукоять, годную разве что на растопку.

Марго покосилась на остатки своего оружия, смахнула со лба струйку крови и прохрипела:

– Вот это я понимаю – практика... Ничего себе выходные...

Димитр промолчал, вновь сосредоточившись на Викторе. Он обвел взглядом бледное лицо друга, старательно вливая целебную энергию крохотными, точными порциями – ровно так, как велела та загадочная девушка из «Когтя»: не более ста единиц Ламбруза за такт. Каждая капля силы была на счету.

Один из магов «Когтя» Игнат, возившийся со штырями у развалин ратуши, внезапно присел на корточки, присмотревшись к чему-то в груде обломков. Ловко откинув несколько крупных камней в сторону, он поднял мышиного цвета сверток. Тот самый, что группа не успела забрать перед атакой. Под маской угадывалась ухмылка. Силовым захватом он перенёс сверток и бесшумно опустил его у ног Виктора, приложив палец к губам в универсальном жесте «тише».

Мысль была ясна: за потерю столь ценных ресурсов с них реально могли спросить в Академии, несмотря на весь этот адский бедлам. Бюрократия была сильнее любой магии, ибо её корни пронизывали самые священные стены Альма-матер. Даже посреди ада Глоттонбурга тень канцелярии находила своих жертв.

Полли подошла медленно, её шаги были ровны, но сама она выглядела выжатой и бледной. Опустилась на землю, прислонившись к плечу Димитра, и выдохнула со стоном усталости. Её внешность в основном вернулась: уши приняли обычную форму, лишь кончики теперь слегка заострялись, пробиваясь сквозь пряди волос. Но в глазах поселилась странная глубина – как будто за ними теперь скрывались целые миры. Да и символ еще просвечивал сквозь кожу лба, словно татуировка изнутри. Мерцание его стихало, погружаясь вглубь, в самую суть девушки.

– А ведь мне предлагали практику на Тарусе... – грустно протянула Полли, глядя в никуда.

Реакция была мгновенной. Марго булькнула, едва не поперхнувшись, и разразилась таким громким, истеричным хохотом, что эхо покатилось по пустым улочкам. Она буквально каталась по камням, колотя кулаками о землю и захлебываясь от смеха. Даже Димитр фыркнул, а потом залился смешком, то и дело утирая непрошеные слезы. Да и на лице Клариссы дернулся уголок губ, словно забытая мышца. Лишь Виктор оставался неподвижным островком тишины, глубоко дыша, но не подавая признаков сознания. Смех как-то разом сошел на нет, когда все взгляды тяжело упали на него.

Справа мелькнула гибкая тень. Фрай, уже одетая и обутая (лишь маска отсутствовала), присела на корточки рядом с Виктором. Положила ладонь на его лоб, на миг закрыла глаза, будто слушая внутренний ритм. Потом её скулы задвигались, словно она вправду что-то пережевывала. Быстрым движением она встала на колени, наклонилась к неподвижному парню... и ловко вонзила острые клыки ему в шею! Полые каналы в зубах выпустили порцию густого, лечебного яда, призванного ускорить сращивание разорванных магических каналов.

– Правда, это сильно ударит по физике, – спокойно пояснила она ошеломленным студентам, отстраняясь. – Но эффект я нейтрализую, как вернемся в Альму. Не хочу, чтобы такой красавчик остался магическим калекой. Вот уж где было бы настоящее преступление.

Она улыбнулась, демонстрируя клыки, на которых алели капли крови Виктора. Поднявшись, она небрежно потрепала Димитра по голове и направилась к Янушу и Игнату, оживленно спорившим у развалин... Но пройти успела лишь пару шагов. Сильная рука схватила её за плечо, остановив намертво.

– Опять балуешься? – прозвучал низкий, безразличный голос Олега.

Фрай резко дернулась, пытаясь вырваться. Безуспешно. Её яростный взгляд столкнулся с ледяным, пустым взором командира.

– Выполняю работу, – прошипела она сквозь зубы, внезапно закипая от злости.

– Ну-ну, – тихо, без интонации произнес Олег, отпуская её. Его внимание уже было приковано к студентам.

– Ах, да! Чуть не забыла! – Фрай внезапно изобразила преувеличенно виноватую мину, и щелчком пальцев запустила в сторону Полли маленький золотистый шарик. – Обещала же старичку подарок! Вот, храни.

Полли инстинктивно подставила ладони. На них с тупым стуком упал тяжелый орех. Его скорлупа была идеально гладкой, золотистой, казалось бы – цельной, но в одном месте виднелась крохотная, едва заметная трещинка. От него веяло теплом и древней силой.

– Я никогда не нарушаю обещаний, – бросила Фрай через плечо, и её взгляд, острый, как лезвие, на миг чиркнул по Олегу. Затем она резко развернулась и исчезла среди теней развалин.

В это время, пока на острове Фордо открывались порталы и на этот проклятый клочок суши прибывали специалисты Академии для эвакуации пострадавших студентов и ликвидации последствий боя, в других частях Империи, от взмаха крыльев бабочки – которым на эти два дня стала группа Виктора – нарастала буря.

Эдоран, Луидора, Дворец Роз

Король Филипп VIII, молодой, но уже разъевшийся до одутловатости, развалился в бархатном кресле, лениво помахивая босой ногой. Мягкая домашняя туфля едва держалась на больших пальцах, то и дело норовя соскочить. Бархатные шторы приглушали дневной свет. Повернув голову влево, он безмягчно открыл рот. Молодая арварианская рабыня с оливковой кожей и бездонными черными глазами, присевшая у кресла, ловко вложила ему крупную виноградину прямо из золотой тарелки. На ее смуглой шее, не скрываемой коротко остриженными волосами, туго сидел серебряный ошейник с вытисненными рунами. Перед ним, вытянувшись в струнку, стоял Граф Озер, глава дипломатического ведомства. Лицо его было восково-бледным, а по виску катилась капля холодного пота. Он знал: король терпеть не мог гонцов с дурными вестями.

– Таким образом, Ваше Величество, – граф продолжал, стараясь не глотать воздух, – Ректор Моррис настоятельно предлагает передать под протекторат Академии остров Фордо, ссылаясь на возросшую опасность каталитической реакции и необходимость срочного контроля. Соответственно, там постоянно будут находиться её представители...

Филипп лениво приподнял одну бровь, отчего его непривлекательное, обрюзгшее лицо, к тому же рябое от оспенных меток, исказилось в гримасе.

– Старый лис уже в третий раз пытается провернуть этот номер, – прозвучал высокий, дребезжащий голос. Он махнул рукой с тяжелыми перстнями: – Отпиши, как всегда, что мы отказываем. Ты знаешь как. Фразы о незыблемости суверенитета... нужное подчеркнуть.

Филипп небрежно повернулся в другую сторону. Еще одна рабыня, стоявшая на коленях, послушно поднесла к его губам тяжелый хрустальный бокал, усыпанный крупными изумрудами.

– Ваше Величество, – граф перевернул страницу в дрожащих руках, – Однако... Академия предлагает в качестве компенсации передать нам риф Мард со всеми курортами... но с условием сохранения за ней двадцати процентов доходов. А также... ректор обещает в кратчайшие сроки рассмотреть Ваш запрос на назначение нового придворного мага высшей ступени...

– Вот как?! – Теперь и вторая бровь взлетела вверх. Филипп резко оттолкнул руку рабыни. Бокал выпал, звякнул о пол и покатился, оставляя на персидском ковре кроваво-красную дорожку вина. Король тяжело поднялся с кресла, грузно подошел к графу и вырвал из его рук папку. Быстро, алчно пробежался взглядом по тексту. Потом непроизвольно почесал затылок – грубый, простолюдинский жест, взлохмативший его короткие светлые волосы. В кабинете повисла тяжелая тишина.

– Отправь ответ, – он швырнул папку обратно в дрожащие руки графа, словно обжигающую головешку. – Категорический отказ! Остров Фордо – историческая и неотъемлемая часть Эдорана! Я не торговец на рынке, чтобы разбазаривать земли предков! И прикажи Томасу Баргу немедленно снаряжать «Молниеносный»! Хочу знать, что черт возьми там происходит!

В углу кабинета раздалось сухое, вежливое покашливание. Из глубины теней ступила вперед Анна Нотингтон. Высокая, худощавая, в безупречном черном костюме, с черной же кожаной папкой в длинных пальцах. Ее появление было беззвучным, как скольжение тени.

– Господин Ректор предполагал возможность Вашего ответа, – ее голос был спокоен, холоден и лишен малейших эмоций, словно скрип пергамента. – В таком случае, я уполномочена вручить Вам этот документ. Она сделала ровно три шага, остановилась перед королем и протянула папку с матовым золотым тиснением.

– И... что это? – Филипп не протянул руку, глядя на папку и на Анну с смесью глубинного страха и острого отвращения, будто перед ним была ядовитая гадюка. Его руки рефлекторно заложились за спину.

-Официальное уведомление об аннексии острова Фордо Имперской Академией Магических Искусств, – Анна не двинулась с места, рука с папкой оставалась неподвижной. – Прилагается нота личной поддержки от Его Императорского Величества Александра VI. Ее тонкие, бескровные губы изогнулись в едва уловимую, но совершенно змеиную улыбку.

Лицо Филиппа дернулось в непроизвольном тике, исказившись в маске чистого ужаса и ненависти. Он смотрел на эту женщину, бывшую подданную, которая знала всю глубину его подлости.

– Александр... Он должен понимать, что это – ВОЙНА! – взвизгнул король Эдорана, его голос сорвался на фальцет.

– Его Величество Император понимает это совершенно отчетливо, – губы Анны растянулись еще шире. Она впитывала его страх и унижение, как нектар. Воспоминания вспыхнули: её брат и отец – казнены по надуманному обвинению в измене, сестра и мать – искалечены и сосланы в монастырь-тюрьму из-за параноидальных страхов этого ничтожества потерять трон. Каждое его нынешнее унижение было маленькой платой.

За час до этого разговора:

Вальград, Волчья Цитадель, Малый Малахитовый Кабинет

Император Александр VI сидел за массивным столом из черного морёного дуба. Абсолютно прямая спина и короткая «ежиком» стрижка выдавали в нём карьерного военного. Даже сейчас на нем был полевой армейский мундир, вытертый на локтях, без погон, лишь с единственным орденом «За Личную Доблесть» на груди. Из распахнутых настежь высоких окон дул свежий ветер, поигрывая листами бумаги на столе. Секретарь, молодой человек в строгом сюртуке, зачитывал очередной доклад, пока император ставил резолюции. Короткий, четкий стук в дверь. В кабинет вошел орк гвардеец в черном парадном мундире со знаками отличия лейтенанта.

– Ваше Императорское Величество, барон Фон Строк с экстренным донесением! – отрапортовал гвардеец лихо щелкнув каблуками.

-Ввести.

Александр отложил ручку, закрыл папку и слегка провёл рукой по лицу. День выдался изматывающим. Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл слегка полноватый мужчина лет пятидесяти, одетый по последней вальтенской моде в небесно-голубой костюм-тройку. Из нагрудного кармана пиджака кокетливо выглядывала миниатюрная розочка из розового кварца.

– Барон! Рад видеть, – Александр улыбнулся искренней, усталой улыбкой. – Присаживайтесь. Он махнул рукой на кресло напротив. – Глеб, чай, пожалуйста. И сам иди перекуси. Прервёмся на полчаса.

Секретарь молча кивнул, накрыл документы малахитовой крышкой прессом и вышел. Барон устроился поудобнее и, хлопнув себя по лбу, достал из внутреннего кармана конверт из толстой жёлтой бумаги, опечатанный восковой печатью с вензелем Академии.

-Ваше Величество, ректор Академии шлёт низкий поклон и срочную просьбу о содействии. Барон едва уловимо улыбнулся в ответ на шутливый тон императора.

– Чем нас старина Моррис обеспокоил на этот раз? – Александр споро вскрыл конверт перочинным ножом и быстро пробежал глазами текст. Брови его поползли вверх.

– Академии требуется немедленно установить протекторат над островом Фордо.

– Зачем? – искренне удивлённо спросил император. – Они и так там хозяева. А Филиппу до этого проклятого камня дела нет.

– Господин Моррис настаивает: дело не терпит отлагательств. Подробности – при личной встрече, в ближайшие дни. Но сейчас требуется немедленное давление на Эдоран. Александр задумался буквально на секунду. Потом достал из ящика стола папку из тёмной кожи, вынул лист с имперской гербовой бумагой, размашисто написал несколько строк, поставил роспись и приложил личную печать-перстень. Закрыв папку, передал её барону. -Пусть заполняет формальности сам. А вы, Борис Александрович, срочно отправьте это с вашим лучшим фельд-курьером. И... оставайтесь на обед. Устал я сегодня до чёртиков.

Александр поднялся, указав на небольшую дверь в глубине кабинета. Побеседовать со старым знакомым за столом было редкой и приятной передышкой.

Дворец Риталь, Шепчущая Роща. Священный Лес Эльфийского Союза.

Старейший Хранитель Имён Фиссантэ не верил своим глазам. Он вглядывался в «Книгу Жизней» – огромный фолиант, чьи страницы были сделаны из спрессованной коры Священного Древа. Его дрожащий палец снова и снова водил по одному имени в колонке «Танцующая Листва». Имя, веками бывшее тускло-серым, почти мёртвым, теперь сияло ярко-изумрудным светом! Оно пульсировало, переливаясь, словно живая звезда на странице! Фиссантэ, проживший более тысячи лет, хранивший имена и истории сотен родов, знал: такого не бывает! Исчезнувший род не возрождается! Даже если безумный некромант поднимет всех умерших – это будет лишь пустая оболочка, без связи с Древом-Прародителем, без души рода. Имя может лишь потускнеть окончательно, предвещая конец, как то было с «Водными Лилиями». Или же, в исключительном случае, если последний одинокий наследник усыновит чужака, имя пожелтеет, как осенний лист – оно будет значиться, но без силы, без прав в Совете, без истинной связи с Хранителем рода. Но это... Это было воскрешение! Чудо! Или непостижимая угроза? Исчезнувший тысячу лет назад род внезапно восстал из небытия. Неслыханно!

Глава 14: Право выбора

Глава 14: Право выбора

Чуть больше часа прошло, как их вырвали из ада Глоттенбурга. Теперь они были здесь, на импровизированном плацу у руин ратуши, превращенном в перевалочный пункт. Воздух гудел от энергии раскрытых порталов и голосов – смесь команд, отчетов и шипящих заклинаний.

Виктора и Марго выносили первыми, на скрипучих носилках из светящихся прутьев. Виктор, бледный как восковая свеча, метался в тисках горячечного бреда. Капли пота, смешанные с грязью и запекшейся кровью, стекали по его вискам, а прерывистое дыхание хрипело в горле, словно пила по ржавому металлу. Марго, рядом, была воплощением сломанной воли. Попытка подняться закончилась резким вскриком и падением обратно – раненый зверь, загнанный в угол. Каждая мышца горела огнем, кожа саднила под рваной формой, а на дне опустошенной души плескалась лишь горькая желчь беспомощности. Злые, жгучие слезы катились по щекам, оставляя чистые дорожки на замазанном сажей и непонятной слизью лице. Даже с помощью подоспевшей Полли, чья собственная бледность и глубокая тень в глазах говорили о многом, Марго не смогла сдвинуться с места – ноги предательски дрожали, а руки отказывались держать вес тела.

Димитра, пытавшегося пробиться к другу, решительно оттеснили прибывшие клерики империи. Их движения были быстрыми, безликими, словно отлаженный механизм. Виктора немедленно поместили в прозрачный, переливающийся перламутром кокон лечебных плетений. Внутри клубился насыщенный магией жизни воздух, заставлявший тело парня медленно парить, словно в невесомости воды. Лицо Виктора за мерцающей стенкой кокона казалось еще более мертвенным, отрешенным от мира боли, в котором он бился.

С громовым раскатом и волной сернистого запаха раскрылся второй, гораздо более масштабный портал за полуразрушенными стенами города. Оттуда вывалились ритуалисты в тяжелых, расшитых стабилизирующими рунами мантиях, нагруженные компонентами. Их задача – закрепить плацдарм. Контур, восстановленный Янушем и Игнатом после боя, лишь трепетал слабым синим светом, едва удерживая остатки защитных плетений от полного расползания, как гнилой холст. Он явно не был рассчитан на такую нагрузку и время.

Небольшую группу друидов во главе с профессором Тиллем, чья длинная седая борода развевалась на порывистом, неестественно теплом для Фордо ветру, оттеснили к краю зоны действия Меллорна. Они обступили поляну с древом, опасливо топчась на границе изумрудной травы. Подойти ближе не решался никто. Сама трава казалась живой и злой: серебристые стебли увенчались короткими, острыми шипами, на кончиках которых поблескивали капли мутной, подозрительно вязкой субстанции. Преподаватель не решался даже мысленно представить ее состав. Аспирант, проявивший инициативу и сунувшийся было за условную черту, получил молниеносный, хлесткий удар гибким корнем прямо в лицо. Звук был как от удара плетью. Его отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, оставив на щеке кровавую ссадину и вселяя в остальных леденящий ужас.

Тилль, нервно поглаживая лысину, смотрел на растение. Его взгляд был полон научного азарта, смешанного с глубокой озадаченностью. Он уже посылал десятки сканирующих импульсов – нежных, как паутина, и мощных, как бурав. Но ответа не было. Словно корни уходили в какую-то бездну, к самому ядру планеты, или просто растворялись в небытии. Растение было черной дырой для диагностической магии.

Распоряжение ректора, срочно вызвавшего Клариссу теперь, вероятно, отчитывающуюся в его кабинете под аккомпанемент ее же хриплого кашля, было лаконичным и категоричным: Доставить растение в Академию. Целиком. Задача, на первый взгляд, стандартная. Вот только Меллорн вел себя как суверенное государство, объявившее нейтралитет и вооруженный до зубов. Он не просто не подпускал чужих – он демонстративно охранял свою территорию. К тому же, пока Тилль размышлял, на одной из ветвей уже вымахавшего на три сажени древа, со скоростью магического роста возникло пчелиный улей. Он был сплетен из тончайших изумрудных нитей и облеплен пчелами. Насекомые размером с большой палец взрослого мужчины, с переливающимися, словно малахит, брюшками и крыльями, мерцающими как нефрит. Их гудение было не мирным жужжанием, а низким, сердитым рокотом, вибрирующим в костях. А скорость их полета, мелькавших над гнездом золотисто-зелеными стрелами, откровенно пугала. Одна такая "пуля" с жалом – и участь аспиранта покажется легкой оплеухой.

Полли, прислонившаяся к обломку колонны неподалеку, машинально сжимала в кармане платья тяжелый золотистый орех, подаренный Фрай. Он был теплым, почти горячим, и его гладкая поверхность под пальцами пульсировала в такт низкому, сердитому гудению пчел. Глубина в ее глазах, появившаяся после трансформации, теперь была скрыта под слоем свинцовой усталости, но ощущение... ощущение живой нити, протянутой от сердца к древовидному Меллорну, крепло с каждой минутой. Не пугающий шепот на краю сознания, а убаюкивающее журчание родного ручья... и одновременно – тихий, настойчивый зов-просьба.

Легкая тень упала на нее. Димитр подошёл, тяжело опираясь на здоровую ногу. Левая рука, отшибленная при ударе о землю, висела плетью. Его прикосновение к плечу было нежным, но Полли вздрогнула, как от удара током, резко обернувшись. Глаза, в которых еще секунду назад мерцали изумрудные глубины, были просто усталыми и растерянными.

-Ты как? – выдохнул парень, и только теперь до него дошло, как она изменилась. Будто время над ней поработало грубыми напильниками. Лицо, прежде мягко округлое, заострилось, обнажив скулы. Под глазами залегли фиолетовые тени глубокой изможденности. Подаренное Катериной платье болталось на ней мешком, подчеркивая неестественную худобу, словно она и впрямь голодала последний месяц.

Полли бессильно пожала плечами. Слова застревали комом в горле. Усталость навалилась тяжелой, мокрой медвежьей шкурой, пригвождая к земле, высасывая последние силы. Говорить не хотелось. Не моглось.

-Не знаю, – прохрипела она, голос чужим эхом отозвался в ушах.

Димитр, почувствовав каменное напряжение в ее мышцах, инстинктивно послал несколько диагностических плетений – тонкие, как паутинки, нити поддержки и подпитки. Но едва они коснулись ее ауры, раздался глухой, энергетический хлопок, не слышимый обычным ухом. Его щупы отшвырнуло назад, словно невидимой, недовольной ладонью. Контакт оборвался резко и болезненно. Закрыться от диагностики мог любой маг – жест грубый, но понятный. Здесь же было иное. Его просто... вежливо, но твердо выставили за порог. Как назойливого гостя, явившегося не вовремя. В глазах Димитра мелькнуло недоумение и легкая обида.

Тем временем, площадь вокруг них кипела муравейником. Ритуалисты разворачивали гигантский, мерцающий сложными узорами магический круг, выписывая руны на обломках зданий и прямо на земле, залитой бурой жижей – смесью "бульона", крови и неопознанных внутренностей. Трупы монструозной фауны стаскивали в зловонную, шевелящуюся кучу, где уже языки чадного пламени лизали останки бывших обитателей Глоттонбурга. Черный, маслянистый дым, укрощаемый воздушниками, не расползался удушающей пеленой, а стягивался в плотный, клокочущий столб, уносимый вверх. Высоко над островом он расплывался угольной кляксой, похожей на гигантскую каплю пролитых чернил, заслоняя солнце.

-Когда уносили Марго, она только и твердила, что теперь их точно исключат, – губы Полли едва дрогнули, натягиваясь в слабую, но искреннюю улыбку. Её жизнерадостная натура, задавленная усталостью, все же пробивалась наружу, не давая полностью погрузиться в уныние.

-Виктор наверняка тоже был бы этим... очень взволнован, – устало подхватил Димитр, взгляд машинально скользнул к перламутровому зеркалу портала, где скрылись их друзья.

-Однако дел мы тут натворили изрядно... – констатировала Полли, обводя взглядом апокалиптическую картину.

Димитр последовал ее взгляду. Развалины сырной ратуши напоминали гигантский, заплесневевший кусок эмменталя, извергнутый чудовищным пищеварением. Здания вокруг лежали в руинах, изломанные и обугленные. Все было заляпано липкой, уже протухающей мерзостью - ошметками туши Вкуснотворского. На стенах зияли призрачные тени – отпечатки тел, мгновенно испарившихся под сокрушительными ударами Третьякова. Никого из "Когтя" уже не было. Они растворились в сумраке развалин еще до появления первых спасателей из Академии – бесшумно, как призраки, выполнившие свою миссию.

-Полина, душенька! – раздался знакомый, слегка визгливый голос. Альберт фон Тилль катился к ним быстрым, семенящим шагом, его длинная профессорская мантия развевалась, как парус. – Ты в порядке? Не пострадала... сильно? – Он сдавленно кашлянул, окидывая грязную, исцарапанную, изможденную девушку взглядом, полным профессорской тревоги и почти отцовской жалости.

-В относительном порядке, Альберт Йоханович, – ответила Полли, грустно тень улыбки скользнула по ее лицу.

-Я же говорил Клариссе! – воскликнул профессор, разводя руками в немом укоре. – Не надо было туда лезть! На Тарусе в это время года – тишь да благодать! Круг тебя ждал! – В его голосе звенело глубокое, почти личное расстройство, словно его лучшая ученица не чудом выжила в аду, а провалила самый важный в жизни экзамен.

-Я не могла оставить друзей, – просто сказала Полли, пожав плечами. Жест был естественным, чистым, как родниковая вода.

-Если бы не Полли, – твердо вставил Димитр, встретившись взглядом с профессором, – нам бы всем пришла крышка. Точка.

Тилль медленно перевел взгляд на Димитра. Его губы тонкой ниточкой сжались. Мнение о "мозговой" мощности боевого факультета, куда по недоразумению он записал и этого парня, было крайне невысоким. Презрительно фыркнув, он не удостоил Димитра ответом. Вместо этого профессор накрыл свою ладонь поверх руки Полли – его пальцы были сухими и теплыми – и мягко, но неумолимо повел ее за собой, прочь от Димитра, в сторону таинственной поляны.

-Полли, Милая, – заговорил он слащаво-убедительным тоном, подводя ее к краю двухметровой зоны изумрудной травы. – Скажи... это твое творение? – Он жестом указал на Меллорн, и в его глазах смешались научный восторг и откровенная надежда. Трава у их ног, при приближении девушки, вдруг замерла, опустила смертоносные шипы и... нежно потянулась стеблями к ее босым ступням, как верный пес, ждущий ласки. Контраст с агрессией к аспиранту был разительным.

-Ну, как... – замялась девушка, бросив украдкой взгляд через плечо на остающегося позади Димитра. – Можно и так сказать. В каком-то смысле.

-А ты... а ты не могла бы его... попросить? – Тилль запнулся, слова давались ему с трудом. Просить помощи у своей же ученицы, публично признаваясь в собственном бессилии перед загадкой флоры... Его профессорская гордость кричала от возмущения. Но холодный разум ученого подсказывал: без Полли он здесь – слепой крот. Он ничего не понимал в этом растении и, скорее всего, так и не поймет. Не здесь. Не сейчас.

– Попросить его не... не сопротивляться? – выдохнул он, избегая ее взгляда, и в его голосе впервые прозвучала мольба, замаскированная под деловой тон.

**Серые Берега**

Виктор висел в абсолютной, давящей пустоте. Не в темноте – в густой, мертвенно-серой хмари. Она обволакивала его, как насыщенный влагой туман над заболоченной рекой в предрассветный час. Первая мысль – укол острого шипа: "Поцелуй Мораны? Конец?" – но он тут же отбросил ее. Он мог двигаться. Шаги отдавались глухим эхом в безвоздушном пространстве, ступая по невидимой, но твердой, холодной поверхности. Он попытался разогнать туман вокруг себя, махнув руками. Серая пелена лишь неохотно расступилась на мгновение, чтобы тут же сомкнуться вновь, плотнее прежнего, клубясь и вьясь вокруг него, как живые испарения.

В памяти вспыхнуло последнее яркое пятно реальности: жгучая, всепоглощающая, безумная боль. Боль от сжигаемого заживо тела, от распадающейся души. Он сознательно пошел на "Обратный Насос" – то, что среди магов называют последним, отчаянным актом самоуничтожения. Если обычный поток дара мог исцелять тело, питаясь жизненной силой, то "Насос" был иным. Он выворачивал душу наизнанку, перекачивая само я, саму сущность личности, в чистую энергию. Горючее для щита. Виктор сжег себя изнутри, как полено в топке, чтобы дать друзьям шанс. Его "я" плавилось и испарялось.

Здесь же боли не было. Не было ничего. Лишь гнетущая, беззвучная тяжесть и вечная серая пелена. Иногда, на самой границе восприятия, как сквозь толщу воды, доносились обрывки звуков – неясные голоса, слова, потерявшие смысл в этом безмолвии. Виктор напрягал слух до хруста в висках, вылавливая эти призрачные вибрации, но не мог понять ни слова, ни даже определить, откуда они. Они приходили со всех сторон и ниоткуда одновременно.

-Похоже, я все-таки помер... – протянул он, и собственный голос прозвучал чужим, приглушенным, словно обернутым ватой. – Если это и правда загробный мир... я разочарован. Дерьмо полное. – Он медленно повернулся, вглядываясь в бесконечную серую муть. – Интересно... Полли, Дим, Марго... они выбрались? Хотя бы они?

Стоять на месте было невыносимо. Действенная натура Виктора, даже в небытии, требовала движения. Он зашагал вперед, без цели, без надежды, просто чтобы не сойти с ума в этой серой статике. И вдруг – мелькнуло! Яркое, огненно-рыжее пятно на периферии зрения. Виктор резко рванулся в ту сторону, но увидел лишь клубящийся туман. Через несколько шагов – снова! На этот раз он уловил стремительный рыжий хвост, скользнувший за плотную завесу серого. Адреналин, призрачный и острый, ударил в кровь. Он бросился в погоню. Пятно то появлялось, то растворялось, как мираж, дразня и уводя глубже в бесконечность серого. Виктор побежал, руки рассекая вязкую дымку, ноги отталкиваясь от невидимого пола. В следующий раз он разглядел не просто пятно – это была лиса! Изящная, рыжая, она скользнула за очередной сгусток тумана, как нож в воду. Виктор выругался сквозь зубы, собрал остатки сил и рванул в обход. Обогнув серую массу, он буквально врезался в нее.

Перед ним, уверенно усевшись на корточки, помахивая тремя (!) пушистыми хвостами, которые рассеивали серую дымку вокруг, сидела крупная лисица. Ее мордочка была исполнена ехидства, а глаза... глаза были не звериными. Они были человеческими – умными, влажными, пронзительно-хитрыми. Пасть растянулась в явной, почти насмешливой улыбке, обнажая острые, слишком белые зубки.

-Молодец, поймал, – прозвучал голос. Он был слегка хрипловатым, низким, обволакивающим, как теплый бархат. Он вибрировал где-то в самой глубине души Виктора, рождая странное, смутное томление, смешанное с тревогой.

Лапы лисы, крепкие и уверенные, напряглись. Хвосты взмыли вверх, как знамена. И она стремительно прыгнула. Не на Виктора, а прямо в него, в объятия, которых он, движимый инстинктом, сам невольно раскрыл.

Первое ощущение – рыхлый, теплый мех, впивающиеся в спину острые коготки. Потом – обжигающее дыхание у самого уха, пропитанное диким медом, дымом костра, осенней листвой и глубиной лесного озера. Этот запах... он ударил в голову, как крепкий эль, вызвав мгновенную, неконтролируемую волну тепла внизу живота, странное головокружение и томную слабость. Феромоны? Откуда я знаю, что это? – мелькнула спутанная мысль.

И потом – острая, жгучая боль в шее! Острые клыки вонзились глубоко, с хрустом рассекая кожу. Виктор вскрикнул от боли и неожиданности...

...и в тот же миг мех под его ладонями превратился в горячую, упругую кожу. Коготки стали острыми ногтями, впивающимися в спину. Тяжесть в объятиях перераспределилась, став знакомой, человеческой, женской – обнаженной! Он чувствовал плавный изгиб бедра под своей рукой, упругость груди, прижатой к его телу, шелковистость длинных волос, рассыпавшихся по его лицу.

Запах стал гуще, пьянее, знакомее – этот пряный, дразнящий, сводящий с ума аромат, который только что ассоциировался с лисой, теперь был неотделим от обнаженного женского тела в его руках. То самое томление в душе вспыхнуло ярким, неистовым пламенем, смешав боль от укуса с животным возбуждением и леденящей загадкой. Кто?!

Губы у его уха дрогнули в едва уловимом смешке. Голос, тот же хрипловатый, обволакивающий бархат, прошептал вновь:

-Молодец... поймал...

Серый мир взорвался белым светом, болью в шее и огненным замешательством от прикосновения обнаженной кожи и пьянящего запаха.

Виктор очнулся...

Боль навалилась стаей голодных крыс. Она разрывала клыками каждый мускул, терзала кости, грызла изнутри сожженные магические каналы. Вик задрожал, пытаясь вдохнуть, но воздух вокруг был ледяной, как осколки стекла. Он впивался в легкие, царапая гортань до хрипоты. Мир вокруг был размытым, затянутым пеленой. Над ним склонилось лицо. Знакомое, но сейчас – искаженное удивлением и глубокой тревогой. Тиана. Старший медик академического лазарета. Ее обычно невозмутимые глаза были широко раскрыты.

-Ты очнулся? – ее голос сорвался на высокой ноте, выдав шок. Но почти мгновенно в нем появились привычные, воркующие, успокаивающие нотки. Профессионализм взял верх.

– Тише, тише... Не дергайся. Прохладная, мягкая ладонь легко преодолела барьер перламутрового кокона – для нее это не было преградой. Она легла на его лоб, и волна ледяного умиротворения хлынула внутрь. Боль отступила, затихла, словно придавленная валуном. Осталось лишь глухое нытье в изломанном теле... и один островок жара. Яркий, пульсирующий, как второе сердце – на шее. Там, куда... куда она вонзила клыки.

Кто?

Образ обнаженной женщины с хищным смешком и пьянящим запахом вспыхнул в памяти, сбивая дыхание. Пальцы Тианы собрали бирюзовый туман целебной энергии. Он клубился над ее кончиками, готовый накрыть его лицо. Виктор узнал этот прием. Колыбельная Сосновского. Мощные сонные чары. Погружение в целительное небытие. Нет! Еще нет!

-Полли... Марго... Дим... – прохрипел он, пытаясь приподняться, но тело не слушалось, отзываясь новой волной тупой боли. – Они...

-Все в порядке, солнышко, – мягко, но неумолимо перебила его Тиана. Ее голос звучал как колыбельная уже сам по себе.

– Спи. Они целы. Спи и восстанавливайся.

Бирюзовый туман мягко опустился на его лицо, как бархатная маска. Сознание не померкло – его просто выключили. Виктор погрузился не в серую хмарь, а в самый обычный, хаотичный сон. Картины мелькали, бессвязные и яркие: обломки сыра, смеющиеся пряничные человечки, падающие звезды в виде изумрудных пчел... и где-то на краю восприятия – мелькание рыжего хвоста. Красочная, бессмысленная чушь, какой и должны быть сны. Но даже здесь, в забытьи, пульсирующая точка жара на шее напоминала о себе, как не заживающая тайна.

Хриплый голос Виктора пробился сквозь гул лечебных чар. Марго не видела его – лишь смутные тени за перегородкой – но узнала этот надорванный тембр. Сердце резко ёкнуло, будто получив удар током, замерло... и лишь потом забилось вновь. Ритмичнее. Увереннее. Значит, выжили. Все. Даже Вик после своего самоубийственного жеста. Горечь в душе растаяла, как иней на солнце. Она больше не злилась на ту рыжую хищницу, что так... вызывающе близко "исцеляла" Виктора. Пусть методы – как у шаманки в боевом трансе. Но результат налицо: Виктор говорил. Значит, рыжая – гений от медицины. Пусть и с жутковатой спецификой.

Девушка лежала, закованная в паутину лечебных плетений. Одни нити – холодные, как хирургическая сталь – впивались в запястья и лодыжки, качая в истощенное тело живительные эликсиры. Другие – золотисто-теплые – обволакивали тело, спешно латая ссадины и глубокие царапины. Третьи... вибрировали незримой мощью, их назначение было Марго непонятно. Она безошибочно узнала место: Больничное крыло Академии. Знакомый до зубного скрежета запах – смесь антисептика, сушеных трав и озона сожженной магии. Боевики изучили эти стены как свои пять пальцев.

Но на самом дне сознания, под слоем целебной апатии, пульсировал тревожный маячок. Мысль, отточенная как клинок: Всё это – слишком. Слишком жесткое "испытание". Слишком... спланированное. Даже их Декан, угодила в ловушку с широко открытыми глазами. Кто-то нас подставил. Кто-то знал... Утонув в мягкости подушки – первой роскоши после кошмара Фордо – Марго обмякла.

Тело все еще было чужим якорем, отлитым из холодной бронзы. Даже микроскопическое движение зрачков требовало усилий. Веки налились свинцовой тяжестью, окончательно сомкнулись. Сознание не уплыло – рухнуло в бездну, сделав последний бессильный кульбит.

Кабинет ректора дышал напряжением, густым, как дым дорогой сигары. За столом собрался Малый Совет: сам Альтус Моррис, восседающий как разгневанный лев в своем кожаном троне; Кларисса, первый заместитель и глава боевого факультета, чьи пальцы барабанили по ручке кресла, выбивая марш ярости; Асмодей Тирье, начальник учебной комиссии и смотритель студенческих заданий, с лицом, высеченным из ледяного мрамора, но с тлеющей искрой высокомерия в глазах. В углу, словно случайно забытый портфель, притулился Элрик Вейн, его потускневший вид и потная лысина кричали о полной неуместности в этой компании хищников.

Негласные силы тоже присутствовали: Анна Нотингтон, тень ректора и его ледяная гвардия, стояла в нише у окна, сливаясь с полумраком, но не с тишиной. Рядом, в безупречной тройке небесного цвета и розой в петлице, восседал Борис фон Сторк, официальный посол Академии при Дворе, только что прибывший прямо с приватного обеда у Императора. Его присутствие весело в воздухе тяжелой печатью.

Моррис обрушил кулак на стол, заставив подпрыгнуть хрустальную чернильницу.

– Первым делом, – его голос был низким, опасным рыком, направленным на Асмодея, – я хочу услышать, каким чертом Глоттонбург снова попал в список практик! Его должны были вычеркнуть после гибели группы два года назад! Комиссия признала его зоной смерти! Асмодей вскинул подбородок, как оскорбленный патриций. Его голос, высокий и мелодичный, выдающий немалую примесь эльфийской крови звенел ледяным негодованием:

– Господин Ректор, Глоттонбург был исключен из жеребьевки по вашему личному приказу. Портал запечатан двойным ключом Академии и Империи. Открыть его можно только по экстренному запросу с вашей или Императорской печатью! Доступ к портальной связи... – он едва заметно кивнул в сторону Бориса, – имел и Эдоран. Но, насколько мне известно, Его Величеству Филиппу «Великолепному»... Из ниши Анны донеслось презрительное хмыканье, сухое, как шелест ядовитой змеи. Асмодей, как и Анна были уроженцами Эдорана.

– Его Величеству Филиппу, – Асмодей с усилием продолжил, игнорируя ее, – безразлична судьба этого проклятого камня в океане!

– Да нет же! – Моррис едко рассмеялся. – Его «свинство» – он подчеркнуто исказил титул, – внезапно воспылал патриотизмом! Отказался передать Фордо нам в обмен на рифы Марда! Он взглянул на Бориса, ища подтверждения. – А это, как вы понимаете, щедрость неслыханная.

Барон степенно кивнул, подтверждая слова ректора. Асмодей замер. Его породистое, андрогинное лицо осталось непроницаемой маской, но в горле сжался ком. Он лишь едва заметно покачал головой.

– Я не знаю, – взрывной волной ворвался шипящий голос Клариссы. Ее глаза пылали, как угли, уставясь прямо в лицо мгновенно побледневшего Асмодея. – Кто этот гениальный ублюдок, отправивший моих студентов в эту мясорубку? Но докопаюсь. И тогда этому сыну ишака и его кукловодам будет так плохо, что Морана покажется нянькой!

– Кларисса! – взревел Моррис, но декан проигнорировала его, как назойливую муху, не отводя смертоносного взгляда от Тирье.- Асмодей, вы свободны, я позже навещу вас в архиве.

Смотритель поднялся с идеально ровной спиной, и видом оскорбленного достоинства, поклонился присутствующим и вышел из кабинета, негромко, но демонстративно оскорбленно ударив дверью.

– Дети... – Моррис сдался, переведя дух и сжимая переносицу. – Дети себя проявили... Да уж проявили. – Он махом руки отмахнулся, не в силах подобрать адекватных слов.

– Выделить? Да все – ходячие катастрофы! Один едва не сжег дотла свою душу ради щита. Другая выжата до капли, магическое истощение на месяцы. Третья... – Он махнул рукой в сторону окна, за которым маячили крыши кампуса, где жили студенты.

– О третьей я молчу! – Его голос сорвался на фальцет. – Мало того, что мой двоюродный внучок таскал в комнате чертову пакость, так еще и устроил световое шоу на весь мир: "Смотрите, маги крови живы!" А последняя – он ткнул пальцем в ту же сторону, – решила вернуться к прабабкиным корням и высадить эльфийскую священную рощу посреди острова Хаоса! Рощу, боги! Во главе с... Меллорном!

Моррис закатил глаза к потолку, словно взывая к небесам.

– Этот выпуск... Это не выпуск. Это карнавал безумия на костях моей репутации!

Тишина повисла тяжелым свинцом. Даже Анна в своем углу не шелохнулась. Борис фон Сторк задумчиво поправил розу. Элрик Вейн мечтал провалиться сквозь пол. Только часы тикали, отсчитывая секунды до новой бури.

Глава 15 Пути и перекрестки.

Глава 15 Пути и перекрестки.

Уговорить Меллорн не получилось.

Дуб-великан реагировал на Полли тепло, почти по-родственному: трава ласкала ее сандалии, пчелы ворковали в воздухе вокруг нее нежными изумрудными вихрями, молодое древо тянуло ветви к ее ладоням, словно дитя к матери. Но на все тихие мольбы, логичные доводы и отчаянные увещевания Полли оно оставалось абсолютно глухим, неподвижным, как скала. Любая попытка кого-то другого приблизиться мгновенно превращала идиллию в ад: шипы вздымались, пчелы собирались в грозный рой, корни угрожающе шевелились под землей.

Разразившись тирадой проклятий, от которых у аспирантов покраснели не только уши, но и шеи, профессор Тилль, с лицом, налитым кровью от бессильной ярости, приказал возвести защитный купол радиусом в два десятка метров и высотой с башню над проклятой поляной. "Пусть стоит здесь, пока не придумаем, как его чертов корень выкорчевать!" – рявкнул он напоследок.

Полли молча наблюдала, сжимая в кармане гладкий золотистый орех. Она боялась о нем говорить. Стоит Тиллю или кому похуже из Имперского Надзора его увидеть – отберут под благовидным предлогом "исследования" и "обеспечения безопасности", а потом он канет в недрах Академических хранилищ навеки.

А фраза рыжей лисицы звучала в ушах набатом: "Девушка. Вернётся. С орешком." Это значило только одно: этот неприметный шарик, вызвавший благоговейный ступор у древних духов, был ключом. Ключом к обещанию Хранителя. И Хранитель слово сдержал: Кларисса была жива, они были свободны... Сердце Полли сжалось в ледяной ком, пропустив несколько ударов.

– Вик... – имя сорвалось с губ шепотом, а следом хлынули слезы – горячие, соленые, оставляющие жгучие дорожки на грязных щеках.

Димитр уже рассказал, пока их обрабатывали и пичкали энергетическими бульонами. Виктор. Ее Виктор. Защищал. Отдал душу в топку. А она... А она тут стоит перед упертым деревом, беспомощная, как младенец! Ногти до крови впились в ладони. Дико хотелось крушить все вокруг, рвать, метать – лишь бы выплеснуть эту адскую смесь вины, страха и ярости.

Но какой в этом толк?

Самое главное – он жив.

Эта весточка, как глоток воздуха, пришла от Клариссы через новоприбывших. Тяжелейшее состояние, но кризис миновал. По словам суровой Тианы, главы лазарета, тот, кто его стабилизировал – либо гений уровня Архимага-Целителя, либо безумец, играющий с запретными потоками.

Дикая мешанина лечебных плетений и алхимических коктейлей в его крови бурлила войной, едва удерживая ауру от распада. А этот след укуса на шее... С таким старший медик с девяностолетним стажем столкнулась впервые.

Рука Димитра, сломанная в последнем рывке, туго затянутая в пульсирующие изумрудные лубки регенерации, висела как чужая. Он сидел рядом, молча наблюдая за ее метаниями, понимая всю тщетность слов. Разумные доводы были бесполезны против цунами ее чувств, а сам княжич в проявлениях эмпатии был грубым камнем. Все давно смирились с этой его чертой.

– Дим, – тихий, но стальной голос Полли заставил его вздрогнуть. – Мне надо ещё раз попробовать.

– Что... попробовать? – Он оторвался от мрачных дум о превратностях судьбы.

– Еще раз поговорить с Хранителем. Я и так уже задолжала... Но может быть... может быть он сможет что-то сделать для Виктора? – В ее глазах горел отчаянный огонь надежды, смешанной с безумием.

– Рехнулась?! – Димитр вскочил, как ужаленный, забыв про боль и невозмутимость. Глаза высекали искры гнева и ужаса. – Тебя еле живой оттуда выдернула эта... хищница с клыками! – Он поперхнулся, едва не выплюнув "тварь".

– А если он умрет?! – Слезы прорвали плотину, голос взлетел до визга, взрезав воздух как нож на последнем слове: – Виктор умрёт! Половина магов на площадке резко обернулась, любопытство и осуждение в их взглядах.

Димитр схватил ее за локоть, почти потащив в сторону, под сень полуразрушенной арки, подальше от любопытных глаз и сплетен.

– Когда их уносили, я сканировал его! – прошипел он, наклоняясь к ее лицу. – Вик был слаб, но стабилен! Он сделал выбор! Ради нас! А ты хочешь снова сунуться в эти эльфийские дебри, где едва не потеряла себя?!

Полли подняла на него глаза. Ни следа сомнений. Только глубина древнего леса и непререкаемая сталь решения. Океан решимости.

– Я должна, – коротко, как удар клинка. Димитр вспыхнул, готовый кричать... но отступил. В ее взгляде колыхалось то самое непререкаемое пламя. Он видел его лишь раз – в глазах своего отца, Великого Князя, когда тот принимал решение, ломающее судьбы тысяч. И знал – приговор вынесен. Он мог лишь помочь... или не мешать. Тяжелый вздох, будто выдыхая последнюю надежду на разумность, вырвался из его груди.

– Ладно. Я пойду с тобой.

Вальтен Волчья цитадель

В прохладной, залитой утренним светом Лазурной гостиной, где воздух прозрачен, как горный хрусталь, кипели страсти иного рода. Министр экономики Герман Виртэ стоял посреди комнаты, багровый и трясущийся, словно перегретый паровой котел на грани взрыва. Его скрипучий, голос резал утонченную тишину покоев.

– Ваше Императорское Величество! – выпалил Виртэ, и его короткая, аккуратная бородка подпрыгивала на трясущихся щеках, как раздраженная птичка на ветке.

– Вы действительно намерены разорвать вековые торговые связи и ввергнуть казну в пучину расходов из-за этого проклятого клочка суши?! Где одни монстры да хаос?! Где сплошная финансовая яма?!

Император Александр VI восседал в глубоком кресле у камина, воплощение спокойствия. У его ног, сосредоточенно сопя, возился пятилетний Великий Князь Илья. Наследник престола, чьи недавние именины весь Вальтэн отпраздновал с размахом, увлеченно строил миниатюрную железную дорогу. Состав, тончайшей работы, подаренный гномьим послом Гималом, стремительно бежал по рельсам, источая крошечные клубы пара и оглушительно (для своих размеров) свистя. Эта хитрая игрушка, дитя паровой машины и капли магии, пленила сердце мальчишки и, что куда важнее, скрепила выгодные торговые договоры с гномьей конгломерацией Картсофа.

– Герман Эдуардович, – голос Александра был ровным, как поверхность горного озера, но в нем звенела сталь. – Вы прекрасно осведомлены, как ваше собственное ведомство процветает на крови и поте выпускников Вермара. Инженеры-трансмутаторы, рудознатцы-геоманты, финансовые предсказатели. Разве не они двигают ваши заводы, находят ваши руды и предугадывают ваши рынки? Сила Империи и Академии неразделимы.

Император легонько подтолкнул еще один вагончик, и тот с радостным лязгом прицепился к составу.

– Ваше Величество! – Виртэ не сдавался, его занудство приобрело отчаянные нотки. – Рвать дипломатические нити из-за прихоти старого...

Бровь Императора, густая и темная, медленно поползла вверх. Не будучи магом, Александр питал к Альтусу Моррису глубочайшее почтение. Старый ректор помнил еще его прадеда, Владимира V. И главное – Моррис никогда не просил просто так. Если старый лис бьет в набат и требует немедленной санкции на аннексию Фордо – значит, там пахнет порохом и угрозой, куда серьезнее торговых санкций Эдорана.

– Простите, Ваше Императорское Величество, но я просто не понимаю вашей логики! – голос Виртэ был искренне раздражен и слеп в своем упрямстве.

– Господин Виртэ. – Александр слегка повысил голос, ровно настолько, чтобы перекрыть министра, но не напугать сына. – Я – Самодержец Вальтэна. Помазанник Божий. Вам следовало бы больше доверять решениям вашего Императора. Академия – верный вассал короны. И я, как сюзерен, оказал вассалу услугу. – Он посмотрел министру прямо в глаза. – Как вы, надеюсь, знаете, барон фон Сторк передал от моего имени ноту протеста, а не объявление войны. На этом – пауза была подобна опускающемуся забралу – я считаю разговор исчерпанным. Я вас более не задерживаю.

Виртэ стоял секунду, багровея еще сильнее, внутренне клокоча, как вулкан перед извержением. Он резко развернулся, порывисто распахнул тяжелые дубовые двери гостиной... Дикое желание хлопнуть ими так, чтобы с карнизов посыпалась лепнина, а хрусталь в люстрах зазвенел, пылало в нем. Но взгляд наткнулся... На двух гвардейцев у дверей.

Северянин-великан, холодные, иронично-предупреждающие глаза которого казалось, видели его жалкую ярость насквозь. И его напарник – орк, не уступающий в массе и росте, оскалившийся в "дружелюбной" ухмылке, обнажившей впечатляющие клыки. Молчаливая стена плоти и стали.

Жар ярости в Виртэ сменился ледяным дуновением реальности. Он неестественно плавно, почти на цыпочках, притворил дверь с тихим щелчком, сродни мышиному писку. И почти бесшумно, стараясь не дышать, поплыл по мраморному коридору прочь, оставляя за собой лишь запах дешевого одеколона и несбывшейся мечты о громком хлопке.

Дворец Риталь, Шепчущая Роща. Священный Лес Эльфийского Союза.

Зал Совета, Риталь Тианор, Малый Зал Дубовых Листьев, дышал древностью и властью. Свет, фильтруясь через витражи из живых листьев, отливал изумрудными и золотистыми бликами, на полированном столе из цельного корня Древа-Прародителя.

Воздух был прохладен и напоен ароматом свежей хвои и старого пергамента.

На высоком троне, сплетенном из вековых дубовых ветвей и увитом вечнозеленой листвой, восседал Вериталь, глава Дома Звёздного Света и председатель Совета Старейшин. Его юношески совершенное лицо было маской спокойствия, но в глубине глаз, старых как сами леса, мерцала тысячелетняя усталость и незримая тяжесть короны.

По обе стороны от него, на чуть менее высоких, но не менее величественных сиденьях, расположились представители Пяти Высших Домов – тех, кто держал в руках право вето и вершил судьбы Эльфийского Союза. Вокруг стола, занимая места, вырезанные из светлого ясеня, сидели главы еще двадцати знатных родов, чей голос имел вес в Совете. Лишь два кресла пустовали, зияя немыми укоризнами. Одно из них – по левую руку от самого Вериталя, – пылилось в забвении многие сотни лет.

– Я надеюсь, – голос Вериталя, чистый и звонкий, как горный ручей, нарушил торжественную тишину, – что причина, собравшая нас здесь, более чем веская, Хранитель? Его взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на фигуру у подножия трона. Старый эльф, чьи годы неумолимо проступали сквозь благородные черты даже для Долгожителей, глубоко, с почтением, граничащим с поклоном, склонил голову. Он был единственным во всем зале одетым не в роскошные шелка и бархат знати, а в простую серую хламиду; его босые ноги безмолвно говорили о его вечном служении Древу и Книге.

– Более чем веская, Владыка Совета, – его голос был тих, сух и потрескивал, как старый пергамент под пальцами, но разнесся по залу с ледяной ясностью. – Книга Жизней... изменила своим Незыблемым Принципам. – Тишина стала гулкой, как перед ударом грома. – Имя, исчезнувшее в Прахе Забвения многие сотни лет назад... – Он сделал паузу, давая весу словам. – ...вновь вспыхнуло под Сенью Хранителя. Оно заполыхалось на странице Изумрудным Пламенем, живым и пульсирующим!

В зале повисло тягостное, абсолютное молчание. Даже дыхание замерло. Казалось, сам воздух кристаллизовался от непостижимого ужаса и благоговения. Лишь спустя долгие, мертвые мгновения, с противоположного конца стола, от главы Дома Глубинных Корней, донесся сдавленный, полный неверия выдох: – Немыслимо...

И тут тишину разорвал нарастающий гул. Шёпот. Словно внезапный ветер зашелестел в кронах Древа, пронесясь по рядам советников. Шепот недоумения, страха, смутной надежды, внезапной радости и старой, старой ненависти. Вериталь поднял руку – один, резкий, отточенный жест. И шум стих мгновенно, как по мановению волшебной палочки. Тишина вернулась, но теперь она была натянутой, как тетива лука.

Его глаза, внезапно ставшие острыми и холодными, как зимние звёзды, впились в Хранителя.

– Говори ясно, Хранитель Имён. – Голос Вериталя был жёсток, как удар стали по льду. – Какое имя восстало?

Хранитель сглотнул с трудом, его старческая гортань дрогнула.

– Дом... Дом Танцующей Листвы, Владыка. Имя вновь стало живым. Запись в Книге... обрела цвет Весенней Зелени, цвет самой Жизни.

Взгляды всех присутствующих, как по незримой команде, синхронно устремились к тому самому пустующему креслу по левую руку от Вериталя. Креслу, где некогда восседали владыки самого загадочного и могущественного Дома.

– Это... невозможно. – Голос Вериталя сорвался. Он прозвучал неестественно тихо, хрипло, потеряв всю свою прежнюю звонкость.

– Я... я видел гибель последних ростков Древа этого рода. Собственными глазами... – Он резко оборвал себя, осекшись. Словно язык его предал.- Я сам...

Он очнулся, резко вдохнув. Но Совет предпочёл не услышать. Глаза старейшин опустились на стол, в пол, в пространство – куда угодно, только не на своего Владыку. Тяжесть этой оговорки повисла в воздухе, густая и ядовитая. Глаза Вериталя сузились до щелочек. Ледяные, злые, полные внезапно вспыхнувшей ярости и... страха? Он резко повернул голову к молодому, но уже мрачному эльфу, занявшему место своего недавно павшего в Безмолвных Болотах предшественника всего сто лун назад.

– Мариэль! – Его шипение напоминало звук клинка, вытаскиваемого из ножен. – Глава Дома Теней и Шепчущих Клинков... – Он сделал паузу, подчеркивая титул и род, известный своей безжалостной эффективностью.

– Я требую. Узнай. Если хоть одна капля крови Танцующей Листвы уцелела во тьме веков... – Его голос дрогнул, он снова прикрыл глаза, собирая волю. Когда он заговорил вновь, тон был спокоен, почти бесстрастен, но в нем звенела стальная хватка приказа: – Найди ее. И доставь сюда. Невредимой. Дабы... – еще одна микроскопическая пауза, – ...дабы утраченный Дом смог, наконец, занять свое законное место в Совете Старейшин. Приказ прозвучал благородно. Но в холодных глазах Вериталя, в напряженной тишине Совета, читалось нечто иное: тревога, срочность и желание контролировать невозможное.

Глоттенбург площадь у развалин ратуши.

– Ты хочешь прямо сейчас лезть к дереву? – Димитр шипел сквозь зубы, как разъяренный кот, когда они приблизились к мерцающей границе защитного купола. Его глаза метали искры тревоги и раздражения.

– А когда? – упрямо мотнула головой Полли, отбрасывая мешающую прядь волос. Ее взгляд был прикован к молодому древу. Крона шелестела золотисто-изумрудными листьями причудливой формы. Среди ветвей мелькали золотисто-зеленые молнии – пчелы. А у подножия, словно россыпь звезд на бархате, зацвели крошечные белоснежные цветы.

– И нас прямо так и пустят? – скептически процедил княжич, озираясь. Его практичный ум отказывался верить в эту авантюру. Однако окружающим магам действительно было не до них.

Профессор Тилль, напоминающий лупоглазую сову с его лысиной, обрамленной всклокоченной светло-зеленой шевелюрой, погружен по уши в изучение останков погибшего дуба-защитника. Помощники роились вокруг, как пчелы у улья. Ритуалисты усердно разрисовывали камни и стены заклинательными кругами, расставляя резонирующие стержни с мудреными рунами. Несколько боевиков, расположились в развалинах и уцелевших крышах. редкими и точными залпами сжигая, замораживая или размалывая, вылезающих тварей города.

Большинство магов уже ретировалось через портал; на поляне осталось от силы два десятка человек, поглощенных своими задачами. На студентов они даже не смотрели.

– А если не получится? – Димитр пробормотал уже чисто автоматически, как заведенный. Он знал – битва проиграна. Полли приняла решение. Ему оставалось либо быть рядом в эпицентре, либо отойти в тень.

– Значит, не получится, – Полли сверкнула на него глазами – решительными, без тени сомнения. И в этом стальном блеске Димитр узнал тот самый огонь, что зажигался в глазах Марго, когда та задумывала нечто эпически глупое и опасное.

Ощущение надвигающейся бури стало почти осязаемым. Как и предсказывала Полли, защитный купол пропустил их без малейшего сопротивления – знаки Академии на их одежде сработали как пропуск. Они остановились у самой черты, где начинался изумрудный ковер. При шаге Димитра трава мгновенно ощетинилась острыми, ядовито поблескивающими шипами; белые звездочки-цветы втянулись вглубь, как испуганные моллюски. Из-под корней древа донесся нарастающий, угрожающий гул.

– Он со мной! – Полли заявила твердо и громко, словно отдавая приказ самой природе. Она крепко схватила Димитра за здоровую руку и потянула за собой, словно буксируя непослушную лодку. Княжич уперся, его взгляд прилип к смертоносным шипам. Потом в его глазах мелькнуло озарение. Ловко присев, он скинул грязные ботинки, стянул носки и остался босиком, как и Полли. Ножны с каменным кинжалом быстро снял, бережно завернул в носок, спрятал в ботинок и отодвинул их подальше от края поляны. Жест был ясен: Никакого оружия. Никакой угрозы. Полли кивнула одобрительно, в ее взгляде читалось понимание и... уважение к его догадке.

Первый шаг Димитр сделал, зажмурившись, ожидая адской боли от сотни игл. Но вместо нее ощутил лишь прохладную нежность травы под ступнями и легкое щекотание ветерка. Осторожно приоткрыв один глаз, потом второй, он увидел: что стоит на обычном, мягком зеленом ковре. Трава не прильнула к его ногам, как к Полли, но и не атаковала. Она просто была. Подруга ободряюще улыбнулась.

Держась за руки, как малые дети, переступающие порог волшебного леса, они подошли к мощному стволу, уже достигшему полуметра в обхвате. Крона возвышалась над ними пятиметровым изумрудным шатром. Гибкие ветви, опускавшиеся почти до земли, ласково расступились перед Полли. Димитр проскользнул следом, ветви сомкнулись у него за спиной, словно неведомая стражница, пропустившая гостя, но не выпускающая его из виду.

Не разжимая сплетённых пальцев, они одновременно прикоснулись ладонями к теплой, шершавой коре. Под ней – мощно, ритмично пульсировало, как сердце гиганта. Полли закрыла глаза, зашептала что-то на певучем эльфийском – мольбы, уговоры, обещания? Димитр стоял рядом, чувствуя себя слепым и глухим в этом разговоре стихий, беспомощно хлопая ресницами.

Он сомкнул веки, просто чтобы дать отдых глазам...

...и открыл их в Ином Мире. Полянки не было. Вместо нее простиралось бескрайнее поле, усыпанное серебристыми цветами, мерцающими в нездешнем свете. А перед ними, теряясь вершиной в сияющей дымке небес, высилось Древо. Исполинское, древнее, немыслимое. Его ствол был шире замковой башни, а крона затмевала само небо. Они стояли у его подножия, как муравьи у горы.

– Ты вернулась, дитя? – Голос Атриэль прозвучал прямо у них за спиной, теплый, как солнечный луч сквозь листву, полный искреннего удивления и... нежной радости. Они обернулись.

И увидели Совершенно Разное.

Перед Полли стояла эльфийка не молодая, но вневременной красоты. Черты лица – мягкие, округлые, с высокими скулами и миндалевидными глазами цвета весенней листвы – были поразительно, до жути, схожи с ее собственными. Лицо обрамляли пышные волосы глубокого пшеничного оттенка, чуть вьющиеся, спадавшие тяжелыми, живыми волнами до талии. Высокая, стройная, с массивной грудью, сильными плечами и округлостями бедер – формами, редкостью среди обычно утонченных сородичей. Все в ней дышало жизненной силой и гармонией, как цветущий сад.

В шелковистые локоны были вплетены десятки васильков, колокольчиков и незнакомых Полли цветов небесно-голубых и лунно-серебристых оттенков. Тонкие, длинные пальцы и руки до локтей покрывал сложный орнамент – словно ветви и листья, то ли татуировки, то ли сама природа начертала их. Босая, в воздушном платье из струящегося, снежно-белого шелка, она казалась воплощением самой Весны.

Перед Димитром колыхался размытый, полупрозрачный силуэт. Удержать его в фокусе было мучительно трудно – глаза сами норовили соскользнуть в сторону, разум сопротивлялся восприятию. Это не было намеренным исчезновением духа; скорее, сама реальность искажалась вокруг него, как дымка над болотом.

Но худшее было в центре этого мерцающего видения: на месте сердца пульсировал сгусток абсолютной черноты. Холодная, вязкая, живая тьма, втягивающая взгляд и источающая леденящий ужас.

След Смерти, – пронзила Димитра внезапная, леденящая догадка. Насильственной, незаживающей Смерти. Этот черный пульс был незаживающей раной самой сущности духа.

Полли замерла, завороженная родственными чертами и неземной красотой. Сердце ее бешено заколотилось – от узнавания? От страха? Димитр же сглотнул ком в горле, чувствуя, как ледяная волна страха окатывает его при виде этой черной пульсации в центре размытого кошмара. Они стояли перед одной сущностью, но в двух несовместимых мирах восприятия – красоты и благодати для одной, искаженного ужаса и смерти для другого.

Атриэль ласково улыбнулась, ее пальцы, легкие как дуновение ветра, коснулись волос Полли в нежном поглаживании. Внезапно ее рука замерла. Она медленно повернула голову, и ее взгляд – ясный, как горный ручей, но полный глубокого изумления – упал на Димитра. Видела она его лишь потому, что прикасалась к Полли – как и он видел ее лишь через связь с подругой.

Снова коснувшись волос девушки, словно укрепляя хрупкий мост восприятия, она перенесла свой проницательный взгляд прямо на Димитра. Ее глаза, казалось, видели сквозь плоть, в самую суть.

– Человек? Здесь? Как? – Ее голос сохранял мягкость колокольчиков, но в нем зазвучала нота непостижимого чуда. – Он... связан нитью судьбы. Сильной... и странной.

– Это Димитр! Мой друг! – Полли выпалила, сжимая его руку. Ее пальцы сжались на ладони парня до хруста.

– У тебя... необычные друзья, дитя, – Атриэль произнесла задумчиво, ее взгляд скользнул в область сердца Димитра. – В твоем сердце... глубокая тень, дитя. Тяжелая, как камень на дне озера. Разложение, что оставила смерть... не твоя. Но... душа? Душа светится чистым, несломленным светом. Как цветок, пробившийся сквозь пепел... – Ее лоб омрачили тени печали, но не гнева.

Она видела. Видела ту самую черную пульсацию, что мучила Димитра при взгляде на нее. И понимала. Димитр, почувствовав не осуждение, а... боль в ее взгляде, неожиданно для себя пробормотал: – Кто бы говорил про тени в сердце... – Он не кивнул, не указал – просто его взгляд, полный внезапного, горького сочувствия, сам собой скользнул к той точке на ее груди, где клокотал "След Смерти".

Атриэль не вздрогнула. Лишь тихий, печальный вздох, словно шелест увядающего листа, вырвался из ее груди. Глубокая, древняя скорбь омрачила ее прекрасные черты. Она поняла. Поняла, что он видит. Видит ее незаживающую рану, вечную боль последней Певицы Жизни, погибшей насильственной смертью.

– Ты... видишь, – прошептала она, и в ее голосе не было ярости, лишь бесконечная усталость и грусть познания. Не упрек, а констатация тяжелой правды. Словно они оба стояли обнаженные перед лицом древней трагедии, связанные незримой нитью страдания.

Ее рука бессознательно коснулась того места, где когда-то вошел роковой клинок. Ветви древа тихо зашелестели, словно оплакивая свою Хранительницу. Серебристые цветы вокруг Атриэль слегка поникли, как бы разделяя ее печаль. Тишина повисла не гнетущая, а торжественно-скорбная, как в храме после отпевания.

Полли замерла, чувствуя, как по ее руке, сцепленной с Димитром, передается волна этой вселенской, древней печали – от духа к человеку и обратно. Она была мостом не только для зрения, но и для этой бездонной, разделенной боли. Полли переводила взгляд с Димитра на Атриэль и обратно. Словно впервые видела обоих.

Своего друга – этого «княжича», за чьей легкой надменностью она никогда не разглядывала трепетную, растерянную душу, запертую в клетке страшной тайны. Сколько лет они шли рядом? А она не видела...

Испытание на Фордо не просто опалило их – оно сорвало все маски, вывернуло души наизнанку, обнажив спрятанные черты и дремлющие силы. Димитр повзрослел за эти двое суток как за десятилетие. Его маска княжеского превосходства испарилась, обнажив человека, мечущегося под грузом неизвестной ей ноши.

Боялся посвятить друзей? Боялся навлечь на нас опасность? Мысль кольнула болью.

А она сама? Вечная «тихоня», плывущая в кильватере Виктора и Марго – этих двух неудержимых ледоколов, крушивших преграды и прикрывавших ее от бурь. Они всегда оберегали, успокаивали... А сейчас? Сейчас они лежали сломанные. Горло сжал ком, глаза предательски застилала влага. Но Полли лишь стиснула зубы, смахнула одну-единственную, вероломную слезинку и выпрямилась, бросая вызов и судьбе, и духу. Плечи расправились, подбородок приподнялся.

– Я решила, – голос прозвучал с новой, стальной твердостью, эхом отозвавшись в тишине поляны. – Я готова исполнить долг перед Хранителем. Любую цену заплатить. – Она посмотрела прямо в бездонные глаза Атриэль. – Я хочу защитить тех, кто мне дорог. Сама. Я... Голос дрогнул, выдавая привычную неуверенность, но тут же окреп: – Я всегда была слабой. За мной ухаживали, меня оберегали. И я... я так больше не хочу! – Она смущенно покраснела, но не отвела взгляда. – Точнее... я хочу быть достойной их защиты! Хочу стоять рядом, а не прятаться за спинами! Хочу...

Атриэль улыбнулась. Нежная, как первый луч солнца после грозы, улыбка озарила ее лицо, сделала его еще светлее и прекраснее. Теплая ладонь коснулась щеки Полли, смахнув новую, непрошенную слезинку. И в глазах самой эльфийки, древних как леса, сверкнули бриллианты невыплаканных слез.

– Ты сильнее, чем думаешь, дитя, – прошептала Атриэль, и в шепоте этом звучала нежность матери и уверенность провидицы. – Как и твои друзья. Сила не всегда в клинке или щите. Иногда она – в умении выстоять. В умении любить. В умении... попросить о помощи, когда это нужно.

– Люди... они стали другими, – раздался спокойный, задумчивый голос. Брат Атриэль стоял рядом, наблюдая за Димитром и Полли. Ни тени былой ледяной надменности. Лишь глубокая усталость на чеканных чертах и странная теплота во взгляде – как первый солнечный зайчик на весеннем снегу.

– Видимо, я оторвался от этого мира слишком надолго. Вы... удивляете. – Его взгляд скользнул по Димитру, словно читая невидимые письмена. – Такое смешение... Хаос и порядок, добро и зло, тьма и свет, переплетенные в одной душе... Раньше грани были четче. Мир казался проще. Теперь... Он неожиданно шагнул к Димитру. Узкая, прохладная, но вполне осязаемая рука легла парню на плечо.

– Нам стоит поговорить с тобой наедине, Человек, – тихо сказал эльф. В его голосе не было приказа, но была неоспоримая убежденность. – А жрице... – он кивнул в сторону Полли, – уготована беседа с собеседником куда более... Он чуть замолчал, подбирая слово. – ...весомым. Ему есть что сказать дочери Танцующей Листвы.

Пальцы Димитра разжались, ладонь Полли скользнула прочь – холодок разлуки пробежал по коже. В последний миг, перед тем как реальность распалась, он ждал чего угодно: сокрушительного удара древесной мощи, стремительного вышвыривания обратно в знакомый мир, или чего-то невообразимо хуже.

Мир изменился. Резко, беззвучно, как перевернутая страница. Яркий дневной свет испарился. Над головой раскинулось бездонное бархатное полотно ночи, усеянное гигантскими, неестественно яркими звездами. Их холодный, мерцающий свет заливал все вокруг призрачным сиянием.

Димитр стоял на огромной поляне, покрытой густым, плюшевым ковром мха нежно-серебристого оттенка. То тут, то там из его глубины пробивались крошечные, пульсирующие огоньки – живые искорки бирюзы, изумруда и лунного серебра. Казалось, они ступают не по земле, а по отражению самого небосвода, застывшего под ногами.

Поляну тесным кольцом сжимала непролазная, мрачная чаща. Деревья стояли стеной черного бархата, их очертания сливались в сплошную, угрожающую массу, поглощавшую даже яркий звездный свет. И в центре этого призрачного ландшафта возвышалось Нечто. Оно господствовало над пространством.

Исполинское, чудовищное Древо, вывернутое с корнем и вонзенное в землю макушкой вниз. Его голые, гигантские корни, скрюченные и переплетенные как клубки исполинских змей, тянулись к звездному небу, образуя жуткую, перевернутую крону. Ствол, толщиной с крепостную башню, уходил вниз, в темноту земли, теряясь из виду. Шершавая кора отсвечивала тусклым, почти черным багрянцем в звездном свете. Это был памятник хаосу, символ перевернутого миропорядка, древо, выросшее из смерти и питающееся ею.

Тирам стоял рядом. Реальный, плотный, осязаемый. Его рука, узкая и прохладная, но обладающая нечеловеческой силой, лежала на плече Димитра. Контраст был разительным. Рядом с Полли, в мире Атриэль, княжич был лишь призраком, красивой, но лишенной тепла и запаха картинкой, фоном. Здесь же... Здесь легкий, прохладный ветерок шевелил пряди его темных волос. Воздух был насыщен запахами: сладковатой сыростью мха, терпким ароматом невидимых лесных грибов, пыльцой нездешних цветов. И над всем этим царило непрерывное, гулкое пение сверчков – многоголосый, вибрирующий хор, заполнявший тишину ночного мира.

– Где... где мы? – Димитр выдавил из пересохшего горла, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе ушей. Его взгляд метался от жуткого перевернутого Древа к незнакомым звездам, к мерцающим огонькам под ногами. Тирам не сразу ответил. Он стоял, запрокинув изящное лицо к небу, его глаза – бездонные колодцы ночи – впитывали свет далеких солнц. Звездное сияние ложилось серебристыми бликами на его высокие скулы, подчеркивая неестественную, вневременную красоту. В этом свете он казался владыкой этого странного ночного царства.

– Знаешь, – его голос прозвучал низко, задумчиво, как шелест сухих листьев над могилой, – за что наш род утопили в крови и предали вечному забвению? Димитр машинально поднял взгляд к звездам. Отвечать не требовалось. Ответа у него не было и быть не могло.

– Жизнь... – Тирам протянул слово, и оно прозвучало как приговор. – ...всегда оканчивается смертью. Логично. Правильно. Неизбежно. Как день сменяет ночь. Нерушимый закон природы. Основа мироздания. – Он медленно опустил голову. Его взгляд, теперь лишенный звездных отблесков, упал на Димитра – тяжелый, пронизывающий, как ледяная игла. Уголки его губ дрогнули, растянувшись в улыбку. Но это была не улыбка радости. Хищная. Первобытная. В ее свете обнажились клыки – длинные, острые, слишком совершенные и страшные для любого живого существа, клыки вершителя конца.

Димитр инстинктивно рванулся назад, волна первобытного ужаса накатила на него. Но рука Тирама на его плече сжалась – не больно, но с неотвратимой силой скалы. Стальная хватка, не оставляющая места для бегства.

– Лес... – прошептал Тирам, и в его голосе зазвучала странная, почти религиозная убежденность, – ...лучше всего растет в пепле.

– Магия крови... – едва слышно произнес Димитр. Губы его побелели, как мел, а в глазах застыл ужас перед собственным отражением. В памяти всплыли картины площади: темная, почти черная, вязкая субстанция, брызнувшая из его руки. Она полилась, как деготь, обжигая воздух зловонным смрадом тлена. Там, куда падали капли, плоть врагов начинала шипеть и пузыриться. Мгновенное гниение, стремительный распад, превращавший живую плоть в потоки дурно пахнущей, желто-зеленой слизи, растекавшейся омерзительными лужами. И этот ужас цепной реакцией перекидывался на стоящих рядом, пожирая их изнутри, оставляя после себя лишь зловонный кисель разложения и едкий, сладковатый запах смерти. Тлен. Полное уничтожение самой плоти.

Тирам кивнул, его древние глаза, казалось, видели каждый жуткий кадр этого воспоминания, каждый клочок распадающейся плоти. Взгляд его был неуловимо печальным, тяжелым, как камень на могиле. Где-то в далекой черноте чащи прозвучал протяжный, леденящий душу крик совы – ночной страж, оплакивающий мертвых.

– Смерть... – начал Тирам, и его голос звучал тихо, но с непререкаемой ясностью, как звон похоронного колокола в тишине. – ...необходима. Неизбежна. Важнейший аспект самой Жизни. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по призрачно мерцающему мху. – Перегной питает корни новой поросли. Где стоят лишь древние великаны, не пропускающие свет... там молодому ростку не выжить. А лес... – голос его окреп, зазвучал с мрачной убежденностью, – ...должен обновляться. Иначе он задохнется в собственной немощи. Умрет. И на его иссохших костях воцарится... пустыня.

Длинный, тонкий, невероятно холодный палец Тирама коснулся груди Димитра. Не тычком, а точным, неумолимым движением, словно игла судьбы, он нашел точку прямо над сердцем парня. Ледяное прикосновение проникло сквозь ткань, заставив Димитра вздрогнуть всем телом.

– Как воспринимать свою силу... – прошептал Тирам, и его дыхание, холодное, как могильный склеп, коснулось лица Димитра. – ...решать лишь тебе. Ты – чудовище, сеющее хаос? – глаза эльфа вспыхнули внезапной, холодной яростью. – Или... часть Великого Цикла? Необходимое звено? Певчий, чья песнь – не безумие, а закон? – Ярость угасла, сменившись глубокой, древней усталостью. – Выбор... – Палец скользнул вверх, легонько, почти невесомо, толкнул Димитра в лоб, – ...всегда за тобой. Здесь. – Прикосновение к челу было уже не ледяным, а просто... прохладным. Как камень на рассвете.

Идти Полли было невероятно легко, словно стопы сами парили над землей. Каждый шаг по шелковистому, изумрудно-золотому ковру травы отзывался тихим, музыкальным шелестом, будто тысячи крошечных листочков аплодировали ей. Воздух вокруг буквально купался в ароматах – тяжелая, медовая сладость полевых цветов, пьянящая в полуденный зной, смешивалась с хрустальной, обжигающе чистой свежестью, будто только что прошел ливень.

Каждый вдох наполнял легкие до самого дна, заставляя грудь расширяться шире, ощущать жизнь каждой клеткой. Теплая, узкая ладонь Атриэль, заботливо сжимающая ее руку, излучала волны глубочайшего спокойствия и умиротворения, окутывая душу, как мягчайший плед.

Они приблизились к могучему, живому основанию Древа. Его потрескавшаяся, шершавая кора, казалось, дышала – легкая, ритмичная пульсация проходила сквозь нее, словно биение огромного, древесного сердца. Опустившись на колени перед этим древним исполином, Полли бережно, почти благоговейно разгребла руками влагой налитый, рыхлый и плодородный грунт у самых корней.

Из темноты кармана она извлекла орех. Тот лежал на ее ладони, слегка теплый, явственно пульсируя в такт могучим ударам Древа-Прародителя – тихий, живой метроном. Затаив дыхание, Полли бережно опустила сокровище в лунку, аккуратно засыпала влажной землей, утрамбовала ладонью с нежностью матери, укладывающей дитя спать. И... замерла. Что дальше? Куда девать руки? Куда смотреть? Внезапно, беззвучно, с нижней ветви на уровне ее глаз вытянулся тонкий, острый шип. Он замер, сияя каплей влаги на кончике, немой, но недвусмысленный намек.

Полли закусила нижнюю губу, мелькнула тень сомнения, но рука уже потянулась сама. Легкий укол – алая капелька, яркая, как рубин, упала с кончика пальца прямо на свежий холмик земли. В тот же миг, с высоты кроны плавно спустился один-единственный, огромный лист. Он замер в воздухе, затенив собой место посадки, как совершенный, живой зонтик из малахита и золота.

Семя Рода, утерянное и вновь обретенное, вернулось в лоно Великих Корней, вливаясь в вечную симфонию Жизни. И тогда – символ Танцующей Листвы на лбу Полли вспыхнул! Не ослепительно, а мягким, теплым, изумрудным сиянием, наполняя внутренним светом.

Земля под коленями едва заметно дрогнула, не от толчка, а от мощного, сокровенного резонанса. И она услышала. Услышала не ушами, а самой душой. Голос. Могучий. Древний, как скалы в основании мира. Густой, как смола вековых сосен. И в то же время – нежно обволакивающий, как первый весенний ветерок, полный бесконечной теплоты и... отеческой заботы.

– Дитя мое... Ты – часть Рода. Часть Великой Песни Жизни. Не новая глава в Книге, но... вечно звучащая нота в ее вечной мелодии.

Пауза, полная безмолвного понимания.

-Я не Требователь. Не Собиратель Долгов. Лишь... Хранитель Путей.

Голос зазвучал мягче, мудрее.

-Даже тогда... в час Тьмы... Ты все сделала сама. Я лишь... подсказал дорогу, когда ты заблудилась во мраке. Выбор... всегда был твой. И сейчас... он тоже твой.

Они отшатнулись от теплого ствола синхронно, словно управляемые одной незримой нитью. Глаза встретились – изумрудные, полные трепетной жизни, и темные, несущие отблеск вечной ночи. Связь, опутавшая их души, была глубже и древнее простой дружбы. Сильнее кровных уз. Они разделили Тайну Мироздания – непостижимую двойственность самой сути бытия.

В душе Полли вспыхнуло ясное понимание: Димитр был ей братом. Не по крови, но по духу, по разделенному бремени и предназначению. И она знала – в его замкнутом сердце отразилось то же слово: сестра.

Эта связь, скованная в корнях Древнего Древа и в ледяных глубинах Перевернутого Креста, была нерушимой. Они стали двумя ликами единой Истины: Созидание и Распад. Песнь Жизни и Гимн Смерти. Две неразделимые стороны Вечного Цикла.

Ирония судьбы резанула мыслью: Внутренняя сила Димитра, его темный дар крови, нес лишь уничтожение, разложение. А его редкий талант целителя? Истинный антагонист его сути, словно насмешка Вселенной.

Так же, как и ее собственный дар – нежная сила, способная вдохнуть жизнь в росток, подарить миру цветущее древо... или взрастить смертоносные шипы, мгновенно пронзающие врага остриями, отравленными ядом самой жизни.

Они поняли теперь. Жизнь без Смерти – не благодать, а проклятие. Неконтролируемый рост ведет к удушью, выгоранию, превращению сияющего сада в чахлый, больной хаос.

Стадо без волков, вычищающих слабых и больных, обречено на вырождение и гибель от чумы. Баланс. Хрупкий, жестокий, неумолимый. В нем – их сила. В нем – их обреченность. В нем – их Вечный Долг.

Вкуснотворский и Глоттенбург были обречены. Это уже не было предположением – это стало неотвратимым законом земли. Молодое Древо Рода, пустившее корни в саму суть острова, а вслед за ним и разрастающаяся Роща-Потомок, неизбежно поглотят эти земли. Они превратят гноящуюся рану цивилизации, источавшую боль и хаос, в чистый, затянувшийся рубец Природы.

Возможно, на это уйдут годы, десятилетия, века – время для Древ бежит иначе. Но возрожденному всем сердцем Древу Рода, влившемуся в Великую Песнь, это было под силу. Его корни уже глубоко проникли в саму плоть мироздания, вплетаясь в бесконечную, живую систему корней Древа-Прародителя, став ее неотъемлемой, дышащей частью.

Дом Танцующей Листвы был возрожден. Пока – слабый, тонкий росток, едва проклюнувшийся из пепла прошлого. Ему предстояло расти, крепнуть, наращивать кольца силы, притягивать новые ростки-души, чтобы вновь стать могучим древом в Лесу Вечности.

Они шагнули в мерцающий портал молча. Груз откровений, тяжесть обретенного родства и долга висели между ними плотнее слов. У каждого в душе бушевал океан мыслей, требующий осмысления.

Перемены в них были уже явны: В чертах Полли резче проступили эльфийские линии – изящество скул, чуть заострившийся кончик уха, глубина взгляда, ставшего еще больше похожим на лесные озера в час рассвета. Глаза Димитра поглотила темнота ночного неба. Не пустота – нет. Бездонная глубина, мерцающая тихим светом далеких звезд. Взгляд стал иным – пронзительным, видящим сквозь пелену обыденности. И лишь глубоко в зрачках, словно отголоски иного мира, то и дело вспыхивали и гасли крошечные огоньки – словно пойманные в уголь светлячки Тирама. Виски его, словно припорошенные инеем первых заморозков, тронула седина – немой знак встречи с Вечностью и бременем выбора.