Ариша "без крыши" и барон "на обгон"

Глава 1

Двигатель еще вибрировал между бедер, когда я стащила шлем. Воздух после бешеной гонки показался лишенным свежести. В ушах звенела тишина, сменившая рев мотоцикла, и я с наслаждением прикрыла глаза, чувствуя, как мышцы спины медленно отпускает стальная хватка адреналина. Трюк был чистым золотом. Я сделала это, и сделала идеально.

Я спрыгнула с седла, и колени на мгновение подломились — привычная слабость после перегрузки. Пальцы все еще чуть подрагивали, но в груди разрасталось теплое чувство победы.

Хорошо! Как же, черт возьми, это было хорошо!

Я уже собиралась отойти к трейлеру, стягивая перчатки зубами, как вдруг услышала знакомый капризный голосок. Он сочился ядом, но яд этот был дешевым, как духи из подземного перехода.

— Я требую переснять эпизод, — сказала «главная героиня». — В этом кадре я выгляжу отвратительно. Совсем не сексуально.

Я замерла, так и не вытащив перчатку изо рта. Они стояли у монитора — Лина, эта двадцатилетняя «звезда» с губами, накачанными силиконом, и наш режиссер Рома.

— Ну, посмотри сам, — она ткнула пальцем в экран, где еще дымился след от моей резины. — Это же не я. У этой старухи нет ни задницы, ни груди. Тело — доска. Моя попа в кадре смотрится как плоский блин. Это провал.

Она говорила обо мне.

Обо мне?!

Я стояла в десяти шагах, пропахшая бензином и потом, с царапиной на скуле, которую даже не заметила, пока шла. «Старуха»? Мне сорок пять. Я начала делать трюки, когда она еще под стол пешком ходила.

— Нужно подложить мне что-нибудь под костюм, — продолжала эта кукла, капризно надувая губы. — Ну хоть подушки. Чтобы попа была видна. Чтобы кадр смотрелся дорого. А эта… ну ты понимаешь.

Рома кивнул. Он даже не посмотрел в мою сторону.

— Да, Лин, я понял. Действительно, нужно исправить. Завтра переснимем сцену.

Переснимем?

Я сжала перчатку так, что хрустнула кожа. Сцена, где я рисковала шеей. Где я входила в поворот на скорости сто двадцать, сантиметр от асфальта. Где я сделала это. А теперь ее будут «исправлять», потому что какой-то бездарной девице не нравится, что у настоящего тела нет силиконовых подушек?

Я шагнула вперед. Голос мой прозвучал, надеюсь, достаточно жестко:

— Я не буду переснимать этот кадр. Тем более — с подложенными в штаны подушками. Ты слышишь, Рома? Я пришла сюда делать свою работу. Настоящую. А не цирк с жирными задницами.

Лина обернулась. Ее глаза сузились, и на миг в них мелькнул страх. Она не ожидала, что я услышу.

— Ах, вот как? — она скрестила руки на груди. — Тогда мы наймем другую. Молодую! Которая умеет не только мотоцикл водить, но и выглядеть в кадре достойно. А вас остаётся только уволить, и дело с концом.

Она сказала это с такой уверенностью, словно речь шла о выброшенном мусоре. Я почувствовала, как внутри поднимается глухая горячая волна. Не обида. Нет. Ярость. Та самая, что помогла мне выжить в трех авариях и одном падении с высоты.

Я сделала к ней шаг. Всего один шаг. Мой кожаный комбинезон угрожающе скрипнул.

Девица испуганно отступила.

— Вы не сможете меня уволить, — мой голос сорвался на крик, в котором плескалась вся горечь этих лет. — Потому что я сама ухожу отсюда!

Слова ударились о стены и зазвенели в ушах на все лады. Я развернулась на каблуке, чувствуя, как адреналин снова врывается в кровь, только теперь это был не драйв трюка, а чистое белое бешенство. Я шла прочь от них, от монитора, от этой фальшивой истории, и с каждым шагом сбрасывала с себя их мир.

Мне было наплевать, что они там бормочут вслед. Я знала одно: я — не «старуха». Я — та, кто выживает. И ухожу я красиво. С гордо поднятой головой.

Глава 2

Ярость билась в висках тяжелыми молотами, и я почти ничего не видела перед собой, когда запрыгнула обратно на мотоцикл. Ноги сами нашли подножки, пальцы привычно сжали руль. Даже не надев шлем — к черту шлем, к черту всё! — я воткнула передачу и выкрутила ручку газа до упора.

Заднее колесо взвизгнуло, выплюнув облако резиновой пыли, и мотоцикл рванул с места, как зверь, которого спустили с цепи. Ветер хлестнул по лицу, выдувая из головы остатки здравого смысла. Прощай, площадка. Прощай, Рома с его лживыми глазами. Прощай, кукла Лина с её накачанными губами. Я улетала от них вперёд, туда, где только скорость могла залечить эту саднящую пустоту под ребрами.

Первые метры были чистым упоением. Я вжималась в бак, чувствуя, как вибрация мотора отдается в костях. Мимо неслись бетонные блоки, строительный мусор, хлопья пыли. Я неслась прочь, и это было единственное, что имело значение.

А потом руль дернулся.

Сначала я не придала значения — списала на неровность асфальта. Но удар повторился, сильнее. И еще раз. Переднее колесо пошло юзом, и мотоцикл повело влево, будто кто-то гигантской рукой схватил его за заднее крыло и потянул в пропасть.

— Твою мать! — выдохнула я, изо всех сил пытаясь выровнять траекторию.

Мышцы вздулись на руках, я вложила весь свой вес в руль, пытаясь поймать ускользающий баланс. Но машина не слушалась. Она шла в разнос, и я чувствовала, как с каждой секундой теряю контроль. Подвеска хрустнула, и я поняла: трюк не прошел даром — какая-то деталь не выдержала. Либо амортизатор, либо рама пошла трещиной.

Впереди, прямо на моей траектории, возникла группа людей. Рабочие с лопатами. Они застыли, глядя на меня распахнутыми ртами. Я не могла въехать в них. Не могла.

Рывок руля вправо. Тормоза визгнули, но только разогнали скольжение. Единственный путь оставался — бетонный парапет, а за ним… за ним чернела вода. Река. Далеко ли до неё? Метр? Два? Мне было все равно.

Я направила мотоцикл точно на парапет.

Удар был чудовищным. Переднее колесо взорвалось, меня перебросило через руль, и я полетела в пустоту, кувыркаясь в воздухе, как тряпичная кукла. Мир перевернулся — бетон, небо, вода, снова бетон. Тишина вдруг стала абсолютной, а потом ледяная вода ударила меня по всему телу, врываясь в легкие, в уши, в каждую клетку.

Я провалилась в темноту.

***

Сознание возвращалось рывками. Сначала — холод: лютый, пронизывающий до костей. Потом — тишина. Слишком тихо для оживленного города. Я открыла глаза, и в них тут же защипало от речной мути.

Я вынырнула, хватая ртом воздух, и закашлялась, выплевывая воду. Длинные волосы облепили лицо, мешая смотреть. Я отбросила их мокрой рукой, удивляясь, как так быстро они успели отрасти, и обреченно огляделась.

Вокруг был лес. Настоящий глухой лес. Ветви деревьев нависали над водой, корни торчали из илистых берегов, как щупальца чудовищ. Вдалеке не было ни огней, ни трассы, ни бетонных коробок студии. Только темная вода и густая, тяжелая зелень.

Где я? Как я здесь оказалась? Течение? Меня унесло течением?

Я попыталась вспомнить, но в голове стучала только пульсирующая боль. Пальцы онемели. Я сделала несколько гребков, пытаясь найти место, где можно выбраться на берег, но везде торчали колючие кусты и склизкая трава. Я покрутилась на месте, пытаясь оценить обстановку, когда вдруг услышала голос.

Низкий. Спокойный. С легкой, ленивой хрипотцой.

— Зачем вы в этой луже топиться вздумали, барышня?

Я замерла, уставившись на берег. Там, на коряге, сидел мужик и держал в руке удочку. С виду обычный такой мужичок, только одет в какое-то историческое тряпье. Наверно, где-то поблизости коллеги-кинематографисты еще одну «нетленку» ваяют. На голове у дядьки видавший виды картуз. И смотрел он на меня с искренним, почти философским интересом.

— Бесперспективное предприятие, скажу я вам, — продолжил он, почесав заросший щетиной подбородок. — Вода нынче холодная, простудитесь еще. Да и рыба здесь мелкая, не уважают рыбаки это место. Так что вылазьте, матушка. Не дело это.

Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хриплый смех. Я стояла в реке по грудь, мокрая, замерзшая, с разбитой губой и ссадинами по всему телу, а какой-то «левый» рыбак советовал мне не топиться в этой «луже».

— Я… не топилась… — выдавила я наконец, стуча зубами.

— Ага, — кивнул он, скептически прищурившись. — Конечно, не топились. Прямо в одежде купаться решили. Мода нынче такая, я смотрю?

Я снова хрипло рассмеялась. Слезы — или все же вода? — смешались на моем лице.

— Да пошло оно всё… — прошептала я, глядя в темное небо.

Мужик перевел на меня взгляд, вздохнул и, кряхтя, начал сматывать удочку.

— Ладно, барышня. Давайте руку. Вылазьте. У меня тут недалеко телега, сейчас в миг доедем до усадьбы.

Он протянул мне руку — широкую, мозолистую, с навсегда въевшейся в кожу грязью. И я, неожиданно для себя, ухватилась за нее, как за якорь в этом внезапно перевернувшемся мире.

Глава 3

Рука мужика оказалась на удивление крепкой. Он рванул меня на берег так легко, будто я весила не больше мешка с картошкой. Я вывалилась на мокрую траву, дрожа всем телом, и только тогда заметила, что он уже успел накинуть мне на плечи что-то тяжелое и шершавое. Старинный зипун? Или кафтан? Я не разбиралась в этих названиях, но ткань пахла пылью, травами и дымом. Деревенским, настоящим дымом, будто от печи, а не от выхлопной трубы.

— Пойдемте, барышня, — сказал он, подхватывая меня под локоть. — Ноги-то вас держат?

Я попробовала ступить и едва не рухнула лицом в грязь. Колени дрожали, в голове шумело. Мужик подхватил меня, удержал, и я, наконец, подняла голову, чтобы осмотреться.

Вокруг были сумерки. Густые, сиреневые, уже почти ночные. Но даже в этом скудном свете я поняла, что не узнаю места. Не было ни высоток, ни вышек сотовой связи, ни бетонных заборов. Только поле. Бескрайнее, уходящее в темноту поле, по которому вилась узкая дорога с глубокими колеями. В колеях стояла вода — видимо, недавно прошел дождь. И эти колеи были… странными. Не от шин. Слишком узкие, слишком глубокие, с четкими следами от обода.

Я перевела взгляд вперед и увидела телегу. Самую настоящую деревенскую телегу, запряженную старой, облезлой лошадью. Лошадь стояла смирно, опустив голову, и только изредка взмахивала хвостом, отгоняя комаров.

— Садитесь, — сказал мужик, подсаживая меня. — Дорога не близкая, пешком застудитесь окончательно.

Я села на деревянную скамью, чувствуя, как каждую косточку пробивает дрожью от тряски. Телега качнулась, мужик забрался следом, чмокнул, и лошадь медленно, со скрипом побрела вперед.

Я сидела, вцепившись пальцами в край телеги, и смотрела по сторонам, пытаясь найти хоть один знакомый ориентир. Но вместо фонарных столбов — только высокая трава. Вместо асфальта — глина, чавкающая под деревянными колесами. Вместо далеких огней города — чернота, лишь кое-где подсвеченная бледным серпом луны.

— Где мы? — спросила я, чувствуя, как голос срывается от холода и странного, липкого страха.

— Как где? — удивился мужик. — Домой едем. В усадьбу.

— Какую усадьбу?

Он покосился на меня с подозрением, но ничего не сказал. Только вздохнул и покачал головой, будто жалея убогую.

Мы ехали молча. Я пыталась собрать мысли в кучу, но они вновь разбегались в разные стороны. Авария. Река. Мотоцикл. И вдруг — телега, лошадь, поле. Я ударилась головой? У меня галлюцинации? Или…

Нет. Этого не может быть.

Вдалеке показался огонек. Сначала маленький, дрожащий, как звезда, упавшая на землю. Потом еще один. И еще. Телега подъехала ближе, и я увидела дом. Нет, не дом. Самый настоящий дворянский особняк с колоннами, высокими окнами и тенистым садом, который начинался прямо у дороги.

— Ну вот и дома, барышня, — с облегчением выдохнул мужик, натягивая вожжи.

Он слез с телеги и подошел ко мне, протягивая руку, чтобы помочь спуститься. Я спрыгнула сама, все еще не веря своим глазам. Особняк был настоящим. Я видела резные наличники на окнах, слышала, как где-то в глубине сада лает собака, чувствовала запах мокрой листвы и… и щей. Из дома пахло щами.

— Только поостерегитесь, барышня, — сказал мужик вполголоса, оглядываясь на освещенные окна. — Ваша мачеха сегодня вовсю лютовала. Агриппину розгами отчихвостила ни за что ни про что. А сестрица ваша сводная вообще не в духе — жених, слышь, что-то натворил. Так что вы уж тихонько, Бога ради.

Я замерла, глядя на него.

— Мачеха? — переспросила я, чувствуя, как внутри все холодеет еще сильнее, чем от речной воды. — Сестрица? Какая еще сестрица?

Мужик посмотрел на меня с жалостью.

— Да вы, видать, головой сильно приложились, барышня. Ну ничего, отлежитесь, отойдете. Пойдемте, я вас к заднему крыльцу проведу, чтобы не шуметь.

Он зашагал вперед, и я, как во сне, двинулась за ним. В голове билась только одна мысль, пульсировала, как открытая рана: я попала в прошлое. И в этом прошлом у меня есть мачеха и сестрица — злые персонажи из страшной сказки, которую я когда-то читала в детстве.

Но сказки ли?

Я остановилась, глядя на темные окна особняка. Где-то внутри, за этими стенами, меня ждали розги, злые языки и чужая, незнакомая жизнь.

— Ну что вы стали? — позвал мужик из темноты. — Идемте, барышня. Ночь на дворе, не ровен час, простынете до смерти.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, и шагнула за ним. В новую жизнь. В чужую эпоху. В страшную сказку, из которой, кажется, уже не выбраться.

Глава 4

Дядька провел меня через темный коридор, пахнущий прелыми овощами и квашеной капустой. Мы петляли между кадками и мешками, спотыкаясь о кочерги и ухваты, пока он вдруг не остановился и не поскребся в низкую дверь.

— Глаша! — позвал он шепотом, но в тишине дома его голос прозвучал как раскат грома. — Глаша, отворяй! Барышню твою привел!

Дверь приоткрылась, и в щель выглянуло круглое веснушчатое лицо с большими испуганными глазами. Девчонка лет семнадцати, в холщовом платье и с косой, перекинутой через плечо, ахнула и распахнула дверь настежь.

— Барышня! — воскликнула она, и в голосе ее было столько искренней тревоги, что у меня кольнуло сердце. — Господи, где ж вас носило? Я уж обыскалась! На вас лица нет, вся мокрая… Сейчас, сейчас, барышня.

Она засуетилась вокруг меня, оттесняя мужичка плечом, и я почувствовала, как меня ведут куда-то дальше, вверх по скрипучей лестнице, по узкому коридору, мимо темных дверей, из-за которых не доносилось ни звука.

— Тише, барышня, тише, — шептала Глаша, толкая плечом очередную дверь. — Сейчас переоденемся, я чайку согрею, выспитесь, и все наладится.

Я вошла в комнату и замерла. Это была настоящая каморка. Маленькая, узкая, с низким потолком, но чистая. Кровать под кружевным покрывалом, деревянный стол с рукомойником, свечной огарок в подсвечнике. И больше ничего. Ни телефона, ни лампы, ни даже розетки.

Глаша уже хлопотала вокруг меня, стягивая с плеч мокрый зипун.

— Ой, барышня, что ж вы в таком виде? — причитала она. — Где ж вас угораздило? Говорила же я вам, не ходите к омуту вечером, там нечисто… А вы…

— Глаша, — перебила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я до этого очень много курила. — Сколько времени?

— Да уж за полночь, барышня. Вторые петухи скоро запоют.

Я закрыла глаза. За полночь. Двадцать первый век остался где-то за полночью. И, кажется, безвозвратно.

Глаша натянула на меня чистую сорочку из грубого, но приятного на ощупь льна, укутала в пуховый платок, усадила на кровать. Я позволила себя переставлять, как куклу, - сил не осталось даже на вопросы.

— Сейчас, барышня, сейчас, — она сунула мне в руки кружку с чем-то горячим. — Выпейте, это малиновый взвар, он сил придает.

Я послушно глотнула — и правда, малина, мед и еще какие-то травы. Тепло разлилось по груди, и веки отяжелели так, что их невозможно было держать открытыми.

— Ложитесь, барышня, — девушка заботливо взбила подушку. — Я рядышком посижу, подожду, пока уснете.

Я опустила голову на постель, чувствуя, как проваливаюсь куда-то вязкое и темное. В глазах уже начало двоиться, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что я подскочила на кровати, едва не опрокинув кружку.

На пороге стояла девица. Толстая, румяная, с грудью, выпирающей из корсажа так, что казалось, она сейчас лопнет по швам. На ней было дорогое платье: шелк, кружева, серьги в ушах сверкали даже при тусклом свете свечи. Она влетела в комнату, как разъяренная фурия, и уперла руки в бока.

— Ах ты дрянь! — заверещала она голосом, от которого заложило уши. — Ты еще смела явиться?! Я думала, ты издохла где-нибудь в канаве, а ты опять приперлась в усадьбу крутить своей тощей задницей перед моими женихами?!

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Усталость накрыла меня такой тяжелой волной, что я едва понимала, что происходит.

— Вы кто? — спросила я сипло.

— Я кто? — взвизгнула толстуха, и лицо ее налилось свекольным румянцем. — Я твоя сестрица, вот кто! Сводная, но это не меняет дела! Ты, ничтожество, думала, что сможешь меня переплюнуть? Ну уж нет!

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. Адреналин после аварии еще не выветрился, малиновый взвар не успел подействовать, а эта раскрашенная баба стояла передо мной и орала, как будто я была ей что-то должна.

— Слушай, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, тем тоном, которым обычно разгоняла пьяных статистов на площадке. — Иди в задницу. Я хочу спать.

Толстуха замерла. Глаза ее расширились, рот открылся, как у выброшенной на берег рыбы. Она явно не привыкла к таким ответам.

— Что-о-о? — прошипела она. — Ты мне — мне?! Да я тебя, ничтожество…

Она кинулась на меня. Без замаха, без подготовки — просто рванула вперед, целясь скрюченными пальцами мне в лицо. Я видела это как в замедленной съемке. Мои руки включились раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Перехват за запястье. Рывок на себя, разворот корпуса, подсечка — и толстуха, заорав, грузно рухнула лицом в пол, прямо к моим босым ногам. Она попыталась вскочить, но я удерживала ее руку в замке, и каждое движение отдавалось ей болью.

— Пусти! — взвизгнула она, дергаясь. — Пусти, мерзавка!

Я разжала пальцы, и она откатилась к стене, тяжело дыша. Ее платье сбилось, прическа растрепалась, а в глазах плескался настоящий, животный страх.

— Выметайся, — сказала я устало, указывая на дверь.

Она вскочила, поправила корсаж и, бросив на меня полный ненависти взгляд, вылетела в коридор.

— Ты еще пожалеешь! — донеслось уже издалека. — Я маменьке все расскажу! Она с тебя шкуру спустит!

Я закрыла дверь и привалилась к ней спиной, чувствуя, как дрожат руки. Глаша смотрела на меня с ужасом и восхищением.

— Барышня… — выдохнула она. — Вы… вы ее… ну чисто французский борец!

— Ага, — кивнула я, падая на кровать. — Французский. Глаша, дай мне поспать. Хотя бы пару часов.

— Но барышня, маменька же… — попыталась возразить горничная.

— Плевать, — я натянула одеяло до подбородка. — Я сегодня падала с мотоцикла, тонула, очнулась в прошлом веке, придушила драконшу, которая называет себя моей сестрой, и выпила малиновый взвар. Я заслужила отдых.

Глаша промолчала, но я чувствовала, что она все еще стоит рядом, будто охраняя мой сон. Я закрыла глаза, и в этот момент дверь снова распахнулась.

На этот раз без грохота. Без истеричного визга. Просто отворилась, и в комнату шагнула женщина.

Высокая, статная, в темном бархатном платье, с седой прядью в темных волосах и глазами такими холодными, что мне показалось: комната стала ледяной. Она стояла на пороге, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое не сулило ничего хорошего.

— Доброй ночи, Арина Федоровна, — проговорила она голосом, в котором не было ни капли доброты. — Я слышала, ты хорошо провела вечер?

Я села на кровати, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться. Итак, теперь значит мачеха?

Похоже, ночка только начинается!

Глава 5

Мачеха стояла на пороге, как статуя командора из старой пьесы. Высокая, с прямой спиной, с тонкими пальцами, сложенными на груди, — она вся была воплощением ледяного величия. И когда она заговорила, каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду.

— Я наслышана о твоих похождениях, — произнесла она медленно, с расстановкой. — Мало того, что ты пропадаешь неизвестно где до полуночи, являешься в мокром виде, как последняя крестьянка, так ты еще и руку поднимаешь на родную сестру. Неблагодарная дрянь.

Я молчала, сверля её взглядом. Усталость накрывала с головой, но адреналин всё еще гулял в крови, не давая провалиться в сон.

— Если ты и дальше будешь вести себя неподобающим образом, — продолжала мачеха, и голос её зазвенел, как натянутая струна, — если я ещё раз замечу, что ты строишь глазки женихам твоей сестрицы, тебя ждет монашеский скит. Будешь замаливать грехи до самой старости. Там у тебя не будет возможности позорить нашу семью.

Я смотрела на неё, и где-то в глубине уставшего сознания зацепилась одна странная деталь.

— Почему женихам? — спросила я, приподнимая бровь. — Почему во множественном числе? Разве у вас здесь полигамия?

Мачеха от моей наглости открыла рот. На её лице мелькнуло такое искреннее недоумение, что я на мгновение даже забыла о том, как сильно хочу спать. Она явно не ожидала такого вопроса. Её холодное величие дало трещину, и она застыла, не находя слов.

Я почти улыбнулась.

Но тут дверь снова распахнулась, и в комнату ворвалась моя новоявленная сестрица. В руках у неё было ведро. Обычное такое цинковое ведро, из которого торчала деревянная палка, и от которого разило так, что у меня защипало в носу. Так пахнет только дёготь — густой, вонючий, липкий, которым мажут колеса телег.

Я не успела даже среагировать. Толстуха взмахнула ведром, и в лицо мне полетела чёрная, вязкая жижа. Я рефлекторно закрылась руками, но волосы — мои длинные, ещё влажные после реки волосы — приняли на себя основной удар. Дёготь потек по лицу, по шее, заливая сорочку, и запах ударил такой, что меня едва не выворотило.

— Вот теперь ты точно будешь никому не нужна , — прошипела толстуха, отступая к двери, где стояла мачеха, смотревшая на это с ледяным одобрением. — Будешь теперь ходить обритая, как каторжница!

Я замерла. Всё внутри — сначала онемело, а потом взорвалось. Ярость — чистая, белая, ослепляющая — поднялась откуда-то из самых глубин, смывая усталость, боль и растерянность.

Я встала.

Медленно. Очень медленно. С таким спокойствием, которое бывает только перед самой страшной бурей.

— Значит так, — сказала я, и голос мой звучал глухо, как из бочки. — Играем по-крупному?

Я сделала шаг вперёд. Толстуха попятилась, но я уже схватила ведро, которое она выронила, выдернула оставшуюся в нём палку и, к моему удивлению, обнаружила, что внутри ещё плещется добрая половина чёрной жижи.

— Вы, дамы, наверное, забыли, — проговорила я, приближаясь к ним с ведром в руке, — что в этой жизни нужно отвечать за свои поступки.

Мачеха попыталась сохранить лицо.

— Ты не посмее…

Я посмела.

Взмах — и первая порция дёгтя легла на идеально уложенные волосы мачехи. Она взвизгнула — нечеловечески, пронзительно — и отшатнулась, но было поздно. Чёрная жижа уже стекала по её лицу, по бархатному платью, заливала кружевной воротник.

Толстуха попыталась выбежать за дверь, но я схватила её за руку, дёрнула на себя — и остатки дёгтя выплеснулись прямо ей на голову, затекая под корсаж, капая с ресниц.

— Это, — сказала я, ставя пустое ведро на пол, — однозначно улучшит рост ваших волос. Поверьте моему опыту. Укрепляет луковицы, придаёт блеск и объём. Пользуйтесь на здоровье.

Я вытерла руки о мокрую сорочку, чувствуя, как липкая гадость всё ещё стекает по моей собственной голове, но мне было плевать. Мне было настолько плевать, что я готова была хоть сейчас идти к реке и мыть голову песком, лишь бы ещё раз увидеть их лица.

Мачеха стояла, вытянувшись в струну, с дёгтем, капающим с подбородка, и смотрела на меня с такой ненавистью, что я физически ощутила её, как холодный ветер.

— Ты ответишь за это, — прошептала она. — Ты ответишь за всё.

— Обязательно, — кивнула я, открывая перед ними дверь. — Завтра. После завтрака. Приходите со своими жалобами, когда я высплюсь. А сейчас — вон из моей комнаты. Обе.

Они вылетели в коридор, толкаясь плечами, и я захлопнула дверь, повернула ключ в замке и обессиленно прислонилась к косяку.

Глаша всё это время сидела в углу, закрыв лицо руками — то ли от ужаса, то ли чтобы не рассмеяться. Когда дверь захлопнулась, она подняла голову, и глаза её блестели.

— Барышня… — выдохнула она. — Вы… вы их… Вот это да…

— Глаша, — сказала я, чувствуя, как дёготь засыхает на коже, стягивая её. — У вас здесь есть керосин? Или скипидар? Или чем вы эту гадость отмываете?

— Есть, барышня, есть! — закивала она. — Я мигом!

Она выбежала, а я осталась стоять посреди комнаты — в липкой одежде, с чёрными, слипшимися волосами, в чужом времени и в чужой жизни — и впервые за весь этот безумный вечер почувствовала, что, кажется, готова к тому, что будет дальше.

Глава 6

Я ещё не успела осознать, что натворила, а дом уже гудел, как растревоженный улей.

Крики мачехи пробивались сквозь стены, сквозь половицы, сквозь саму древесину. Она не просто кричала — она выла. Так, наверное, воют раненые звери, загнанные в угол. Но в этом вое слышалась не боль, а ярость — чистая, первобытная, готовая сжечь всё вокруг дотла.

—ЛОМАЙТЕ ДВЕРЬ! — донеслось снизу. — КРЮЧЬЯ НЕСИТЕ, ТОПОРЫ! Я ЭТУ МЕРЗАВКУ СВОИМИ РУКАМИ УДАВЛЮ!

Я стояла посреди комнаты, всё ещё в липкой, пропахшей дёгтем сорочке, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. В моём времени я привыкла к дракам, к трюкам, к риску. Но там был реквизит, каскадёры, страховка. А здесь была настоящая, неприкрытая ненависть, которая могла закончиться чем угодно.

— Барышня! — Глаша влетела в комнату, бледная как полотно, сжимая в руках какой-то узелок. — Бегите! Скорее! Барыня сейчас сюда людей пришлёт, они дверь вынесут! Она в бешенстве, она вас убьёт, ей теперь ничего не стоит!

— Куда я побегу? — выдохнула я, чувствуя, как паника сжимает горло. — Я здесь никого не знаю, я местности не знаю…

— К няньке Нюре! — перебила Глаша, хватая меня за руку. — Она в лесу живёт, в сторожке. Она старая, её все боятся, к ней барыня не сунется. Она вас спрячет! А завтра видно будет!

— Я не знаю, где она живёт! Я вообще не знаю, где я!

— Кирюха проводит! — Глаша метнулась к окну, распахнула ставни и свистнула — пронзительно, по-мальчишечьи. — Он шустрый, он все тропы знает. Бегом, барышня, бегом!

Через минуту я уже спускалась по чёрной лестнице, накинув на плечи Глашин тулуп, который пах овчиной и дымом. Внизу, в сенях, меня ждал мальчишка — лет двенадцати, вихрастый, с живыми, бегающими глазами и босыми ногами, перепачканными в грязи.

— Кирюха, — выдохнула Глаша, суя ему в руку краюху хлеба и горсть медяков. — Барышню к Нюре проводишь! Живо! Чтоб духу вашего тут не было!

Мальчишка кивнул, схватил меня за руку и потащил за собой в темноту.

Мы бежали через сад, перелезали через поваленные деревья, продирались сквозь кусты, и ветки хлестали по лицу, оставляя мокрые следы. Позади, сквозь шум в ушах, я слышала, как в доме что-то грохочет, кто-то орёт, лают собаки. Погоня? Или просто суматоха? Я не знала и просто продолжала бежать.

Лес принял нас сразу — тёмный, густой, пахнущий прелыми листьями и сыростью. Кирюха петлял между деревьями так уверенно, будто видел в темноте, и я, спотыкаясь и задыхаясь, тащилась за ним, хватая ртом холодный воздух.

Наконец, в самой чащобе, где даже лунный свет с трудом пробивался сквозь кроны, показался домик: маленький, покосившийся, с кривой трубой и подслеповатым окошком, в котором теплился жёлтый огонёк.

Кирюха постучал — три раза коротко, два раза длинно. Дверь приоткрылась, и я увидела лицо старухи. Она была маленькая, сухонькая, с морщинистым, как печёное яблоко, лицом, но глаза у неё были живые, острые, цепкие. Она окинула меня взглядом с ног до головы и усмехнулась беззубым ртом.

— Ай да девица, ай да баловница, — покачала она головой, отступая в сторону. — Заходи. Сказывай, что натворила.

Я ввалилась внутрь и в двух словах, сбивчиво и хрипло, рассказала ей всё. Про аварию. Про реку. Про телегу. Про мачеху и сестрицу. Про дёготь.

Нюра слушала молча, не перебивая, только качала головой и покусывала сухие губы. Когда я закончила, она тяжело вздохнула, поднялась с лавки и подошла к печи, где висели связки сушёных трав.

— Да, натворила ты дел, девонька, — сказала она, не оборачиваясь. — Такой скандал подняла, что теперь тебе в усадьбе житья не будет. Мачеха тебя со свету сживёт, это уж как пить дать.

— И что мне делать? — спросила я, чувствуя, как отчаяние снова накатывает на меня ледяной волной.

Нюра обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то озорное, почти молодое.

— В город тебе надо, девонька. Подальше отсюда. В губернию, а может, и в столицу. Там люди теряются — там и ты схоронишься.

— В город? — выдохнула я, и в груди впервые за этот вечер шевельнулся слабый огонёк надежды. — Да, в город! Я согласна! Хоть сейчас!

— Сейчас и пойдёшь, — кивнула Нюра. — Только в своём обличье нельзя. Мало ли кто по дороге встретится. Да и в городе бабу без роду без племени быстро скрутят да в работный дом определят. А то и того хуже.

Она подошла к сундуку, подняла тяжёлую крышку и принялась рыться внутри, бормоча что-то себе под нос.

— Ты у нас щупленькая, в формы ещё не вошла, — сказала она, вытаскивая свёрток серого сукна. — Так что сойдёшь за паренька на первое время. А волосы…

Она посмотрела на мои длинные, всё ещё липкие от дёгтя волосы и покачала головой.

— Волосы всё равно брить придётся. Дёготь просто так не отмоешь, а обрить — оно и проще, и надёжнее. Под мальчишку-то.

Я закрыла глаза. Волосы я никогда не считала своей женской силой. Обычно и так ходила с короткой стрижкой, чтобы проще было гримироваться под главных героинь, напяливая парики разных мастей, и сейчас, глядя на то, в каком они состоянии, я понимала — Нюра права.

— Брейте, — сказала я, и голос мой не дрогнул.

Нюра кивнула, взяла с полки тусклый ножничек и принялась за дело. Она стригла молча, сосредоточенно, и я смотрела, как русые пряди падают на земляной пол, как они вьются, теряя форму, как становятся чужими. Когда она закончила, я провела ладонью по голове и почувствовала жёсткий, колючий ёжик.

— Ну вот, — сказала Нюра, оглядывая меня. — Теперь ты у нас паренёк. Погоди, я тебе одёжку дам.

Она вытащила из сундука серые портки, холщовую рубаху, драный зипун и видавшие виды сапоги — стоптанные, в заплатках, но ещё крепкие.

Они были великоваты, но я натянула их, подпоясалась верёвкой и посмотрела на себя в мутное окошко. Из стекла на меня глядел тощий, чумазый парнишка с колючими глазами и торчащими ушами.

— Сойдёт, — сказала Нюра. — Примелькаешься.

Она подошла к комоду, достала кошель и отсчитала десять медяков — маленьких, потёртых, с неразличимым гербом.

— Вот, всё, что есть, девонька. Бери. В дороге пригодится.

— Нюра… — начала я, чувствуя, как в горле застревает ком.

— Цыц, — оборвала она. — Не реви. Не бабье дело сейчас слёзы лить. Ты теперь парень. А парни не плачут.

Она перекрестила меня, прикоснулась сухими пальцами к моему лбу и прошептала что-то — то ли молитву, то ли заговор.

— Ступай, — сказала она, открывая дверь в ночь. — Кирюха тебя до землянки доведёт, там и заночуешь. А завтра, чуть свет, выходите на тракт. Там до города рукой подать — версты три, не больше.

— Я запомню, — сказала я. — Я вернусь и верну тебе эти деньги.

— Не надо, — усмехнулась Нюра. — Ты главное — вернись сама.

И я шагнула в темноту.

Лес встретил меня тишиной и холодом. Кирюха шёл впереди, бесшумно ступая босыми ногами по мокрой тропе, и я шла за ним, чувствуя, как чужая одежда трёт кожу, как ветер холодит обритую голову, как в груди бьётся странное, пугающее и пьянящее чувство.

Я была одна. Без имени, без денег, без прошлого.

Впереди — только ночь и тракт. А за ними — город, в котором я должна была начать всё сначала.

И, как ни странно, впервые за весь этот безумный вечер я почувствовала почти… счастье.

Глава 7

Я проснулась от того, что стало холодно. Холод пробирался сквозь щели в землянке, сквозь драный зипун, сквозь солому, на которой мы спали. Но в груди горело странное, тёплое чувство — я выспалась. Впервые за сутки я спала по-настоящему, без кошмаров, без тревоги, без ощущения, что я чужая в этом мире.

Кирюха уже возился у очага, раздувая угли. Он обернулся, увидел, что я открыла глаза, и широко улыбнулся — щербато, по-детски.

— А вы, барышня… то бишь, Мишка, — поправился он, — спите как убитая. Я уж думал, вы до обеда проваляетесь.

— Мишка? — хрипло переспросила я, садясь и проводя рукой по колючей голове.

— Ну да, — Кирюха пожал плечами. — Нюра сказала, вас теперь Михаилом звать. А то Арина — оно по-бабьи, сразу спалитесь.

Я усмехнулась. Михаил - звучит почти солидно.

— Ладно, Мишка так Мишка. Есть чего пожевать?

Кирюха протянул мне краюху хлеба и кусок сала, завёрнутый в тряпицу. Я ела жадно, почти не жуя, и чувствовала, как силы возвращаются в тело. С каждым глотком воздуха, с каждым куском еды я становилась увереннее. Я справлюсь. Я должна справиться.

Мы выбрались из землянки, когда солнце уже поднялось над лесом, разгоняя туман. Воздух был свежий, звонкий, пахло сосной и утренней росой. Где-то вдалеке пела птица, и от этого пения на душе становилось легко и тревожно одновременно.

— Тракт там, — Кирюха махнул рукой на восток. — Верста, не больше. А там, глядишь, кто подвезёт.

Мы вышли на тракт, когда солнце уже припекало плечи. Дорога была пустынной — только пыль, прибитая ночной росой, да следы колёс. Я уже начала думать, что придётся топать пешком всю дорогу, когда сзади послышался цокот копыт и скрип колёс.

Почтовая карета: старая, обшарпанная, но на ходу. Кучер — мужик лет пятидесяти с прокуренными усами и добрыми, уставшими глазами — притормозил, оглядывая нас с Кирюхой.

— Куда путь держите, огольцы? — спросил он, сплёвывая шелуху от семечек.

— В город, дядька, — бойко ответил Кирюха. — На заработки. У нас мамка заболела, лечить надо.

Я мысленно похвалила паренька. Легенду он сочинил на ходу, и звучало очень убедительно.

Кучер покряхтел, почесал бороду и махнул рукой:

— Залазьте на козлы. Местов нет, но на козлах потерпите. Довезу до города, там сами разберётесь.

Я не заставила просить дважды. Мы с Кирюхой забрались на козлы, я пристроилась рядом с кучером, вцепившись в поручень, и карета тронулась.

Ехали молча. Ветер бил в лицо, раздувал рубаху, и я чувствовала себя почти свободной. Почти счастливой. Дорога петляла между полей, где уже колосилась рожь, и на душе было так спокойно, как не было давно.

Неожиданно мимо нас с рёвом и треском пронеслась машина.

Я подскочила на месте, едва не свалившись с козел. Сердце пропустило удар. Машина?! Настоящий автомобиль?! Он был чёрным, лакированным, с огромными спицованными колёсами и медной фарой, которая блестела на солнце. Он пронёсся мимо нас, обдав пылью и запахом бензина, а затем умчался вперёд, подпрыгивая на ухабах.

— Машина? — выдохнула я, глядя вслед удаляющемуся экипажу. — У вас тут есть машины?!

— Да, барины гоняют, — проворчал кучер, дёргая вожжи. — Житья от них нет, только лошадей пугают. Дымят, тарахтят, а проку — чуть что, и встали колом. А лошадка — она верная, она не подведёт.

Я слушала его вполуха, но мысли мои были уже там, впереди, вместе с этим чёрным чудом техники. Машины! Если здесь есть машины, значит, этот мир не такой уж отсталый. Значит, здесь есть прогресс, технологии, электричество. Может быть, даже заводы. Может быть, я смогу найти себя здесь быстрее, чем думала.

Мы въехали в город, когда колокола на соборе пробили полдень. Кучер высадил нас недалеко от центральной площади — шумной, многолюдной, с лавками, торговыми рядами и вывесками, которые пестрели надписями.

— Спасибо, дядька! — крикнул Кирюха, а я поклонилась кучеру, чувствуя искреннюю благодарность.

— Бывайте, огольцы, — махнул он рукой и тронул лошадей.

Мы пошли по площади, глазея по сторонам. Я ловила на себе взгляды — но не тревожные, а равнодушные. Никто не всматривался в лицо оборванного мальчишки. Я была невидимкой. И это было прекрасно.

А потом я увидела её. Чёрную, лакированную, с медной фарой. Ту самую машину, что обогнала нас на тракте. Она стояла на углу улицы, и вокруг неё суетился мужчина в кепке и засаленном комбинезоне — шофёр. Он копался в моторе, что-то бормотал, пинал колесо и разводил руками.

Рядом с ним, прислонившись к стене, стоял молодой человек в дорогом костюме — светлый сюртук, белоснежная рубашка, отутюженные брюки. Он держал в руках трубку и с лёгкой усмешкой наблюдал за мучениями шофёра. Видимо, хозяин.

Я не выдержала. Любопытство пересилило осторожность. Я подошла ближе, чувствуя, как сердце колотится от волнения. Машина. Настоящая машина. Я стояла рядом с ней, вдыхала запах бензина и горячего металла и чувствовала, как по телу разливается странное возбуждение.

— Знаешь, почему встал-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал по-мальчишески грубо.

Шофёр обернулся. Лицо у него было красное, потное, злое.

— А тебе чего, оглоед? — рявкнул он. — Шёл бы отсюда, пока цел! Не видишь — люди делом заняты!

Я не обиделась. Я шагнула вперёд, обогнула его и заглянула под капот.

Карбюратор. Старый, механический, но принцип я знала. Я провела рукой по патрубкам, нащупала ослабший хомут, проверила подачу топлива. Всё было просто. До смешного просто.

— Засорилась жиклёрная игла, — сказала я, не оборачиваясь. — И хомут ослаб. Воздух подсасывает.

Шофёр замер с открытым ртом.

— Чего? — переспросил он растерянно.

Я уже не слушала. Я поковырялась в моторе, подтянула хомут, продула жиклёр — грязь вылетела чёрной струйкой. Я вытерла руки о штаны и обернулась к шофёру.

— Теперь заводи, — сказала я.

Шофёр смотрел на меня так, будто я вырастила вторую голову. Но он сел за руль, покрутил рукоятку, и — о чудо! — мотор чихнул, кашлянул и затарахтел ровно, уверенно.

Лицо шофёра вытянулось от изумления.

— Ну, ё-моё… — выдохнул он. — А ты, парень, и впрямь толк знаешь! Откуда?

— По книжкам учился, — усмехнулась я, отряхивая руки.

И только тут я заметила, что молодой человек в дорогом костюме больше не смотрит на машину. Он смотрит на меня: в упор, с интересом.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, и в глазах его — серых, холодных, но с искоркой любопытства — читалось что-то особенное, от чего по спине пробежал неприятный холодок.

Он видел всё, что здесь сейчас произошло.

И его взгляд говорил: «А ты, мальчик, не так прост, как кажешься».

Глава 8

Я стояла и смотрела на этого щёголя: на его руки — тонкие, но уверенные, на красивое благородное лицо с ямочкой на подбородке и мое сердце ухнуло куда-то вниз. Боже, ну зачем я во все это влезла? Зачем я вообще подошла к этой машине? Я должна молча прятаться и быть незаметной. А вместо этого я выпендрилась перед шофером, как последняя дурында.

— Значит, книжки, — сказал он. Голос у него был низкий, спокойный, и от этого спокойствия мне стало не по себе. — Забавно. В нашей губернии, знаешь ли, книжек про устройство автомобилей днем с огнем не сыщешь.

— Ну так я не из вашей губернии, — буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал грубее.

— А откуда же?

— Из дальних краёв. Там и книги есть, и люди поумнее будут.

Он хмыкнул — не обиженно, а скорее одобрительно. Он спрятал трубку в карман, отлепился от стены и подошел ближе.

— Слушай, парень. У меня есть к тебе предложение.

— Какое?

— У меня в усадьбе стоит еще одна машина. Новее этой. Местные умельцы с ней уже месяц бьются — никак. Из столицы механика жду, но он задерживается. Если ты сможешь на нее взглянуть, то я хорошо заплачу.

— А если не смогу?

— Тогда я хотя бы буду знать, что и здесь умельцев нет. Рискнешь?

— Только с братом, — сказала я, кивнув на Кирюху, который стоял в стороне и таращился на машину с разинутым ртом.

— Договорились. Забирайтесь.

Он открыл дверцу автомобиля — плавно, с легким поклоном, как перед дамой. И я вдруг поймала себя на мысли, что смотрит он не просто на меня, а сквозь меня, будто пытается разгадать загадку.

Я забралась на сиденье. Настоящая кожа, пахнущая дорого и чуть-чуть пылью. Кирюха плюхнулся рядом, вцепился в сиденье и замер с открытым ртом. Шофер сел за руль, барин — напротив нас, достал новую папиросу и закурил, глядя в окно.

Мы поехали.

Город мелькал за окнами: каменные особняки, лавки, прохожие в картузах и шляпках, бабы с корзинами, гимназисты в форме. Все это было похоже на театральную декорацию. Я ехала в настоящей машине, в начале двадцатого века, в одежде мальчишки, с двенадцатилетним беспризорником под боком — и чувствовала, как внутри поднимается странная, почти запретная радость.

Кареты — это прошлое. Машины — это будущее. И я оказалась здесь, чтобы подтолкнуть его.

Усадьба появилась внезапно. Мы выехали из города, проехали березовую рощу, и вдруг за поворотом открылся вид: парк, пруд, белокаменный дом с колоннами, широкая подъездная аллея. Все это выглядело величественно, красиво и… очень дорого.

Я смотрела на усадьбу и подумала: «Боже, в какой же сказке я оказалась?»

Но настоящая сказка ждала меня впереди.

Гараж.

Он стоял отдельно от дома, чуть в стороне, за чугунными воротами. Барин открыл их сам — ключом, который достал из кармана. И когда створки распахнулись, я забыла, как дышать.

Внутри было светло. Огромные окна, электрические лампы под потолком — электрические! — и каменный пол. А посередине, как экспонат в музее, стоял автомобиль.

Он был другого цвета — темно-синий, с блестящими никелированными деталями, с длинным капотом и большими фарами. Рядом с ним валялись ключи, тряпки, пустые масляные банки, какие-то железки. Запах бензина и масла смешивался с запахом старого дерева и пыли. И это был самый прекрасный запах в мире.

— Вот, — сказал барин, останавливаясь рядом со мной. — Мерседес. 1908 год. Заводская новинка. Механики из города говорят, что у него душа умерла. А я говорю — его просто никто не пробовал лечить как следует.

Я медленно обошла машину. Провела рукой по капоту. Заглянула под шасси. Черт, я не была профессиональным механиком, но я выросла в гараже отца, который собирал старые автомобили. Я знала их. Я чувствовала их.

— Ну? — спросил барин.

— Карбюратор забит, — сказала я, наклоняясь над мотором. — И проводка местами перетерлась. Я вижу еще пару проблем, но есть одна… она глубже. Ее надо искать.

Барин подошел ближе. Я чувствовала его взгляд на своем затылке, на своей обритой голове, на худых плечах. Он смотрел на меня не так, как на мальчишку. Он смотрел с любопытством. С уважением.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил он.

— Неделя, — сказала я, выпрямляясь. — Если я не починю ее за неделю, значит, я не тот, за кого себя выдаю. И ты, барин, ничего не теряешь.

— А если починишь?

— Тогда договоримся о награде. Условия обговорим потом.

Он улыбнулся. Чуть заметно, но в этой улыбке я увидела что-то, от чего у меня похолодело внутри. Не опасность. Нет. Скорее триумф охотника, который нашел дичь.

— Твоя взяла, — сказал он, протягивая руку. — По рукам?

Я пожала его руку. Ладонь у него была сухая, твердая, и я вдруг остро ощутила, какие у меня маленькие и тонкие пальцы по сравнению с его лапищей.

— Комната для тебя и брата при гараже, — сказал он, кивая в сторону двери в торце. — Там есть кровати, печка, стол. Еду будет приносить кухарка. Инструменты — вот они, бери любые. И если тебе что-то понадобится — говори моему управляющему или вот ему, — кивнул он на шофера. — Андрей, проводи парней.

— Слушаюсь, барин, — козырнул шофер.

Барин уже пошел к выходу, но на пороге остановился и обернулся.

— Кстати, меня зовут Дмитрий Ильич, — сказал он. — Для посторонних — барин. Но раз уж мы теперь коллеги… можешь звать меня просто по имени.

— Михаил, — соврала я, глядя ему прямо в глаза.

— Приятно познакомиться, Михаил. Работай.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Я выдохнула. Вытерла пот со лба. Кирюха все это время стоял молча у стены, а теперь подбежал ко мне и зашептал:

— Мишка! Ты чего! Ты ж… ты ж девка! А он — барин! Он узнает — и что тогда? Нас по этапу отправят!

— Не узнает, — сказала я твердо. — Если ты не проболтаешься. Идем, брат, смотреть на наши хоромы.

Мы пошли в комнату. Она была крошечной — печка, стол, две койки, застеленные серыми одеялами. Но здесь было чисто, сухо и, что самое главное, — никого из посторонних.

Я села на койку и уставилась в потолок.

Неделя. У меня есть неделя, чтобы починить этот автомобиль. И есть неделя, чтобы не попасться.

А барин Дмитрий Ильич… от его взгляда у меня до сих пор бежали мурашки по спине.

Кажется, я влезла в историю, из которой будет непросто выпутаться.

Глава 9

Оказавшись этой ночью в относительной безопасности каморки при гараже некоего доброго барина, я, наконец, смогла предаться своим раздумьям.

Кирюха спал на соседней койке и мирно сопел. Ко мне сон не шёл по понятным причинам: слишком много невероятного и невозможного произошло со мной, Светланой Гавриловой, с того момента, как я покинула злополучную съемочную площадку.

Вероятно, авария с мотоциклом закончилась для меня смертельным исходом, а моя душа, по какому-то странному стечению обстоятельств, оказалась в теле совсем юной девушки Арины, которая, по всей видимости, побежала топиться в омут, не выдержав измывательств мачехи и толстой сестрицы.

Что ж, предстояло разобраться, что делать дальше со всем этим, но сейчас я четко понимала, что у меня есть работа, а вернее срочный заказ, который может принести хорошие деньги, чтобы мы с Кирюхой смогли более менее устроиться в городе.

Я не заметила, как наступило утро. Гараж встретил меня запахом масла, металла и бензина — и я вдохнула этот воздух полной грудью, будто вернулась домой.

Мерседес 1908 года стоял передо мной, как огромный спящий зверь. Темно-синий, с блестящими никелированными деталями, с длинным капотом и большими фарами. Он был прекрасен, но неподвижен.

Я скинула зипун, закатала рукава рубахи и полезла под капот.

Первым делом я заменила проводку. Провода здесь были старые, с перетертой изоляцией, кое-где оголенные — чудо, что машина вообще не загорелась. Я нашла в ящиках хороший медный провод, зачистила, заизолировала, проложила заново. Руки помнили эту работу — отец учил меня делать все аккуратно, на совесть.

Потом я взялась за карбюратор. Разобрала, прочистила каждое отверстие, продула жиклеры. Собрала обратно, проверила подачу топлива. В баке оказалась грязь и вода — пришлось сливать, промывать, заливать свежее топливо из канистры, которую я нашла в углу гаража.

К обеду машина уже подавала признаки жизни. Мотор чихал, кашлял, но не заводился. Я сидела на корточках перед радиатором, вытирала пот со лба и думала.

— Ну что, Мишка? — спросил Кирюха, который все это время крутился рядом, подавал инструменты и смотрел на меня с благоговением. — Скоро поедет?

— Не совсем, — сказала я, вставая и потягиваясь. Спина болела с непривычки, шея затекла, ладони саднили от масла. — Мелкое я починила. Теперь осталась главная проблема. Там внутри, в блоке, есть одна деталь… распределительный вал. Он изношен. Без него мотор будет работать с перебоями, а потом и вовсе встанет.

— И чего? Надо новый?

— Надо. Но такого здесь не купишь. Придется делать.

Кирюха округлил глаза.

— Делать? Самому? Мишка, ты чего? Ты ж не кузнец!

— А вот и не угадал, — усмехнулась я. — В нашем краю меня отец и слесарному делу учил, и токарному. Здесь, в гараже, есть станок. Я видела. Старый, но рабочий. Если найти подходящий металл, я смогу выточить нужную деталь.

Кирюха почесал затылок.

— Ну ты даешь, Мишка… А я, может, в город схожу пока? А то сидеть без дела — с ума сойду.

— Иди, — махнула я рукой. — Только осторожно. Не болтай лишнего. И возвращайся к вечеру.

— Добре! — крикнул он уже на бегу и выскочил из гаража.

Я осталась одна. Подошла к станку — допотопному токарному агрегату с ременным приводом и чугунной станиной. Провела рукой по холодному металлу. Да, здесь можно было работать. Если найти хорошую заготовку.

Я уже начала разбирать двигатель дальше, когда услышала шаги. Кирюха вернулся быстрее, чем я ожидала — запыхавшийся, красный, с горящими глазами.

— Мишка! — выпалил он с порога. — Я Глашку встретил!

Я выпрямилась и уставилась на него.

— Глашу? Мою Глашу?

— Ну да! Она в городе, на рынке была. Я ее увидел, подошел, она меня признала. Ну и мы поболтали…

— И что она сказала? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

Кирюха перевел дух, вытер рот рукавом и выпалил:

— Она говорит, мачеха твоя — злая баба, каких поискать! Как ты сбежала, она так осерчала, что всю прислугу перетрясла. Глашку, правда, не тронули, побоялись. Но объявили, что ты больна и уехала лечиться к родственникам в дальнюю губернию. И искать тебя не велели. Но это все вранье, конечно.

— А на самом деле?

— А на самом деле, — Кирюха понизил голос и подошел ближе, — они тебя ищут. Тайно. Мачеха наняла каких-то людей, чтобы тебя по городам и весям выслеживали. Боится, что ты вернешься и правду расскажешь про наследство.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Наследство? А вот это уже кое-что!

Значит, мачеха не успокоилась и будет искать меня, пока не найдет.

— А еще, — Кирюха вдруг хитро прищурился и заулыбался, — еще Глаша сказала, что ты, Мишка, им всем нос утерла!

— В смысле?

— Ну, помнишь, ты им волосы облила дегтем? И мачеха твоя, и сестрица твоя сводная — они же все в локонах ходили, длинных, пышных. А как ты сбежала, им пришлось свои космы обкромсать. А тут бал намечается у Устиновых. А мачехе с сестрицей ужас как хочется туда попасть, — Кирюха хихикнул, — а вышло, что они обе лысые! И пришлось им обеим парики заказывать, потому что с короткими волосами на бал в высшем свете не пойдешь! Представляешь? Они теперь по всему городу парики ищут, а хорошие парикмахеры заняты, все готовятся к балу! И мачеха бегает, как ошпаренная кошка!

Я слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло. Сначала недоверие, потом удивление, а потом — дикий, безудержный смех. Я расхохоталась в голос, откинув голову назад, и смех мой разнесся по гаражу, отражаясь от стен.

— Парики! — выдохнула я сквозь смех. — Господи, они заказывают парики! Я обрила голову, чтобы спрятаться, а они были вынуждены сделать то же самое, но очень боясь выпасть из светской жизни!

Кирюха тоже засмеялся, пританцовывая на месте.

— Вот так, Мишка! Теперь вся губерния будет знать, что у графини и ее дочки — парики на головах!

Я вытерла слезы, выступившие от смеха, и покачала головой. Какая ирония судьбы. Я спряталась за короткими волосами, а мои родственнички теперь вынуждены прятать свою лысину под чужими локонами.

— Ладно, — сказала я, глубоко вздохнув. — Это хорошая новость. Но нам нельзя расслабляться. Мачеха ищет меня. А мы здесь — под носом у местной знати. Если кто-то узнает…

— Да не узнает никто, — уверенно сказал Кирюха. — Ты ж парень теперь, Михаил. Никто не догадается.

Я посмотрела на свое отражение в никелированной фаре автомобиля. На меня смотрел худой, чумазый парень с короткими вихрами и острым взглядом. Даже я сама с трудом признавала в себе девицу.

— Ладно, — сказала я, поворачиваясь к мотору. — У нас есть работа, Кирюха. За неделю я должна починить эту машину. И мы получим деньги. Много денег. А потом… потом решим, что делать дальше.

Я взяла в руки ключ и полезла под капот.

Мерседес ждал. А в некой усадьбе Устиновых готовился бал, на который мачеха с сестрой придут в париках.

Жизнь, черт возьми, начинала налаживаться.

Глава 10

Четыре дня пролетели как один миг. Я почти не выходила из гаража — только спать, да и то урывками, когда руки начинали дрожать от усталости, а глаза слипались. Мерседес стоял передо мной, частично разобранный, и я собирала его заново, как сложный механический пазл.

Распределительный вал я выточила сама. Нашла подходящую болванку в куче металлолома за гаражом — старую ось от какого-то экипажа, из хорошей стали. Четыре часа у станка, скрежет резца, стружка, летящая в лицо, и ни одной лишней мысли — только металл, только размеры, только точность.

Когда я вставила готовую деталь в блок и вручную провернула коленвал, двигатель вздохнул. Он не завелся, но я слышала — он хочет завестись. Еще пара дней, и я заставлю его петь.

На третий день в гараж зашел барин.

Я услышала шаги — уверенные, неторопливые — и обернулась. Он стоял в проеме ворот, заложив руки за спину, и смотрел на меня с тем же любопытством, что и в первую встречу.

— Ну как, Михаил? — спросил он, проходя внутрь. — Продвигается?

— Продвигается, — ответила я, вытирая руки ветошью. — Дня через три должен завестись.

— Дня через три, — повторил он, останавливаясь рядом с мотором. — Ты уверен?

— Если бы не был уверен, не брался бы.

Он хмыкнул, обошел машину кругом, заглянул под капот. Я стояла рядом, стараясь не напрягаться, но чувствуя, как он рассматривает мои руки, мои плечи, мою шею.

— Хорошая работа, — сказал он, наконец. — Аккуратная. За четыре дня ни один из моих механиков не сделал столько, сколько ты.

— Просто я знаю, что делаю, — пожала я плечами.

— Это видно.

Он задержался взглядом на моем лице — на миг дольше, чем следовало бы, — и я отвела глаза, уставилась в мотор.

— Я зайду через пару дней, — сказал он на прощание. — Жду с нетерпением.

И вышел.

Я облегченно выдохнула. Кирюха, который все это время сидел в углу и делал вид, что чистит свечи зажигания, поднял голову.

— Смотрит он на тебя, Мишка… — протянул он задумчиво.

— Не выдумывай, — оборвала я. — Он на механика смотрит. На работу.

— Ага, на механика, — хмыкнул Кирюха, но спорить не стал.

На четвертый день я уже регулировала зажигание. Осталось отладить подачу топлива, проверить сцепление, и можно будет пробовать заводить. Масло я поменяла, фильтры почистила, все резьбовые соединения протянула. Машина стояла передо мной, как новенькая — отмытая, собранная, готовая к жизни.

Я как раз затягивала последнюю гайку на карбюраторе, когда дверь гаража распахнулась и влетел Кирюха.

Он был бледный и запыхавшийся, будто бежал без остановки.

— Мишка! — выпалил он. — Мишка, беда!

— Что случилось? — я выпрямилась, чувствуя, как внутри холодеет.

— Бал! Помнишь, я тебе говорил про бал у Устиновых?

— Ну?

— Так он здесь будет! В этой усадьбе! Сегодня вечером!

Я застыла. Слова не сразу дошли до сознания.

— Как — здесь? — переспросила я медленно.

— А вот так! Я сейчас с кухаркой болтал, она сказала — барин наш, Дмитрий Ильич, он и есть барон Устинов! Усадьба эта — его! И сегодня у него бал! Самый большой в губернии! И туда приедут все — все знатные люди из округи! И твоя мачеха с сестрицей тоже!

Мир качнулся.

Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Барон Устинов. Дмитрий Ильич Устинов. Барин, для которого я работаю, чью машину я чиню, чей взгляд я чувствую спиной каждый раз, когда он заходит в гараж, — он и есть хозяин того самого бала?

Того самого бала, на который моя мачеха и сводная сестра так стремились попасть.

Того самого бала, где они будут в париках, потому что я облила им голову дегтем и сбежала.

И этот бал будет сегодня. Здесь. В этой усадьбе. Пока я стою в гараже в одежде парня, с маслом под ногтями и с сердцем, колотящимся где-то в горле.

— Мишка… — Кирюха дернул меня за рукав. — Что делать будем?

Я глубоко вздохнула. Посмотрела на Мерседес. Он стоял, поблескивая никелем, почти готовый к запуску.

— Ничего, — сказала я. — Мы будем делать то, что делали. Работать над машиной.

— А если они тебя увидят?

Я усмехнулась. Сняла кепку, провела рукой по коротким вихрам. Взглянула на свое отражение в фаре — чумазый парень в промасленной рубахе.

— Кирюха, посмотри на меня. Кто в этом гараже узнает барышню из благородной семьи? Я теперь Михаил. Механик. И сегодня вечером я буду занят. Очень занят. Ремонтом автомобиля.

— Мишка… — начал он, но я его перебила.

— А если они и заглянут сюда, — добавила я, — то увидят только грязного парня, который возится в моторе. Им и в голову не придет, что это я.

Кирюха почесал затылок, но кивнул.

— Ладно. Ты главное не высовывайся.

— Я и не собиралась, — ответила я, поворачиваясь к Мерседесу. — У меня есть дело поважнее.

Я полезла под капот, стараясь унять дрожь в руках.

Сегодня вечером в этой усадьбе будет бал. И мачеха с сестрой будут там. А я — здесь, в гараже, практически рядом.

Кажется, судьба решила поиграть со мной в опасную игру.

Глава 11

Вечер тихо опустился на усадьбу. Из окон главного дома лился теплый желтый свет, слышалась музыка — скрипки, рояль, смех и звон бокалов. Я стояла у ворот гаража, вытирая руки промасленной ветошью, и смотрела, как мимо, шурша шелками и побрякивая украшениями, проходят гости.

Кареты одна за другой подъезжали к парадному входу. Лакеи распахивали дверцы, дамы в длинных платьях, с высокими прическами и веерами, ступали на усыпанную гравием дорожку. Мужчины во фраках и мундирах галантно подавали им руку.

Я сглотнула. Никогда в жизни я не видела такого: даже кинематограф не мог передать всего великолепия этого действа – живого и настоящего.

В моем времени такие балы остались только в книгах и фильмах. А здесь — вот, прямо передо мной. И я, девушка из двадцать первого века, стою в гараже, в одежде парня, с маслом под ногтями, и смотрю на это из-за угла, не веря в реальность происходящего.

— Мишка!

Я вздрогнула и обернулась. Кирюха — взлохмаченный, возбужденный, с горящими глазами — подбежал ко мне, запыхавшись.

— Мишка, я кое-что нашел! — зашептал он, дергая меня за рукав. — Там, за оградой, у самого зала, дерево растет! Старый дуб! Ветки такие толстые, что хоть лежанку устраивай! И с него видно весь бал! Пошли, поглядим!

— Кирюха, я не могу, — сказала я, качая головой. — Мне надо машину доделывать. Осталось буквально пара деталей, и…

— Да брось! — перебил он. — Машина никуда не денется! А бал — он сегодня, а завтра его уже не будет! Ты когда еще такое увидишь? Ну пожалуйста, Мишка! Я ж не пойду один, скучно!

Я колебалась. Работа и правда почти закончена — оставалось только отрегулировать холостой ход и проверить зажигание. Но внутри меня боролись два чувства: страх быть обнаруженной и жгучее, почти запретное любопытство.

— Ладно, — выдохнула я. — Веди.

Кирюха радостно рванул вперед, и я побежала за ним, стараясь ступать тихо и держаться в тени.

Дуб оказался огромным. Его ветви раскинулись широко, закрывая часть двора густой листвой. Мы забрались на нижнюю ветку, потом выше — и замерли.

Вид открылся потрясающий.

Прямо перед нами, в нескольких метрах, находилась терраса, выходящая из главного зала. Высокие стеклянные двери были распахнуты, и оттуда лился свет, музыка, голоса. Гости прогуливались по террасе, пили шампанское, смеялись. Дамы в роскошных платьях, мужчины во фраках — все это было похоже на ожившую картину.

Я притаилась в листве, стараясь дышать тихо. Рядом сопел Кирюха, вцепившись в ветку.

— Гляди, гляди! — зашептал он, тыкая пальцем. — Вон они!

Я посмотрела в указанном направлении и увидела, как из зала на террасу выходит мужчина.

Высокий, широкоплечий, с непослушным русым вихром, падающим на лоб. Он обладал той мужественной, немного суровой внешностью, которая не нуждается в украшениях. Фрак сидел на нем идеально, но мне показалось, что он чувствует себя в нем неуютно: он то поправлял воротничок, то проводил рукой по волосам. Вид у него был раздосадованный.

— Александр, — прошептал Кирюха. — Я слышал, как служанки говорили. Это родной брат барона, из столицы приехал.

Я кивнула, не сводя глаз с незнакомца. Он стоял у перил, смотрел в сад и, кажется, о чем-то напряженно думал.

И тут из зала вылетела она.

Толстая, разодетая, как вульгарная кукла — в платье с таким количеством кружев и бантов, что оно напоминало свадебный торт. Лицо густо нарумянено. В ушах сережки невероятного размера. Она бросилась к красавчику и повисла на его руке, как репей.

— Александр! — пробасила она голосом, который, видимо, пытался звучать томно, но получалось скорее как у коровы, зовущей теленка. — Я приглашаю вас на танец!

Я мгновенно узнала ее. Это была моя сводная сестра.

Внутри у меня все перевернулось. Я вцепилась в ветку, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

Александр дернулся. Непроизвольно, резко — так, что она пошатнулась. От толчка парик на ее голове сдвинулся и начал медленно сползать набок, обнажая коротко остриженную, почти лысую макушку.

— Что это? — спросил он, глядя на парик с недоумением. На его лице отразилось сначала изумление, потом — понимание, и наконец — кривая усмешка.

Сестрица застыла, пытаясь одной рукой удержать парик, другой — вцепиться в его рукав. Лицо ее пошло красными пятнами.

— Послушайте, Софи, — сказал Александр, и голос его стал холодным и насмешливым. — По-хорошему отстаньте от меня, и я никому не скажу, что вы лысая.

Я зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос.

Он усмехнулся, аккуратно высвободил руку и, не оглядываясь, вернулся в зал.

Софи осталась одна на террасе. В свете ламп было видно, как она трясется от ярости. Она сдернула парик с головы, громко и грязно выругалась — так, что я удивилась, откуда барышня знает такие слова, — и принялась водружать его обратно, трясущимися руками.

— Ну что, Мишка? — зашептал Кирюха, давясь смехом. — Хорошо мы устроились?

Я не ответила. Я смотрела, как Софи, кое-как поправив парик, гордо подняла голову и, чеканя шаг, ушла в зал — с таким видом, будто ничего не случилось.

Я перевела дыхание. Щеки горели, сердце колотилось, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное, пьянящее чувство.

— Пойдем, — сказала я, трогая Кирюху за плечо. — Хватит на сегодня приключений. Надо машину доделывать.

Мы спустились с дерева и побежали обратно к гаражу, растворяясь в темноте сада.

А в усадьбе продолжал греметь бал. И где-то там, среди гостей, ходили моя мачеха и сестрица в париках, не зная, что я наблюдаю за ними из тени.

Глава 12

Сном этой ночью я решила пренебречь.

После того, что мы увидели с Кирюхой сидя на дереве, сон вылетел из моей головы окончательно. Я вернулась в гараж, зажгла керосиновую лампу и полезла в мотор. Руки делали свое дело, а мысли крутились вокруг одного: завтра я заведу эту машину. Чего бы мне это ни стоило.

Ночь пролетела незаметно. Я регулировала зажигание, проверяла подачу топлива, настраивала холостой ход. К рассвету Мерседес стоял передо мной — собранный, чистый, готовый к жизни.

Я вытерла руки ветошью, отошла на шаг, оглядела его. Темно-синий, с блестящими никелированными деталями, с длинным капотом и большими фарами. Красавец.

— Ну что, — сказала я вслух, — давай будем заводиться.

Я села за руль. Ключ зажигания повернулся с приятным щелчком. Я вытянула подсос, нажала на педаль газа, провернула пусковой рычаг.

Двигатель чихнул, кашлянул, выпустил клуб дыма — и заурчал.

Ровно. Уверенно. Мощно.

Я откинулась на спинку сиденья и выдохнула. Получилось.

Мерседес работал. Я починила его.

В груди разлилось тепло — не столько от гордости, сколько от странного чувства родства с этой машиной. Мы обе были здесь чужими: она — чужестранка, я — персонаж из другого времени.

Я выключила мотор, проверила уровень масла, воды, топлива. Все было в порядке. Решив выпустить пар, я вывела машину из гаража, включила первую передачу и плавно нажала на газ.

Мерседес послушно покатился по гравию аллеи.

Утро было ранним — часов пять-шесть утра, не больше. Солнце только начинало подниматься, роса лежала на траве, туман стелился по земле. Ни души. Усадьба спала после ночного бала, гости разъехались или разбрелись по комнатам, слуги еще не начали свою работу.

Я выехала на главную аллею — широкую, прямую, идеально подходящую для того, чтобы разогнаться, и нажала на газ.

Мотор взревел. Машина рванула вперед так, что меня вдавило в сиденье. Новая деталь — тот самый распределительный вал, который я выточила на станке — работала безупречно. Разгон был быстрее, чем можно было ожидать. Гораздо быстрее.

Ветер ударил в лицо, засвистел в ушах. Я забыла, что я — девушка, переодетая парнем. Забыла, что я — беглянка, которую ищут. Забыла про бал, про Софи с ее париком, про мачеху, про все. Остались только я, дорога и скорость.

Я рассмеялась, летев навстречу ветру, навстречу свободе.

И вдруг из-за поворота, прямо перед машиной, выскочил человек.

Я ударила по тормозам что было силы. Мерседес взвизгнул, его занесло, гравий брызнул из-под колес. Меня бросило вперед, я вцепилась в руль, пытаясь удержать машину.

Автомобиль остановился в нескольких сантиметрах от мужчины.

Он стоял передо мной, широко расставив ноги, с перекошенным от гнева лицом. На нем была та же рубашка, что и вчера вечером — расстегнутая на груди, рукава закатаны. Русые волосы растрепаны, вихор торчит непослушно, под глазами тени — видно, что он тоже не спал.

Я узнала его мгновенно. Красавчик с террасы, Александр – брат барона.

Он шагнул вперед, ударил ладонью по капоту и прорычал:

— Кто ты такой?! И кто тебе разрешил гонять на моей машине?!

Я застыла в недоумении.

Моей машине?

Мерседес принадлежал ему? Не барину, не барону Устинову, а этому взъерошенному красавцу, который сейчас смотрел на меня так, будто готов был разорвать на части?

Я сглотнула. Сняла руки с руля, подняла их в примирительном жесте.

— Я… э-э… механик, — сказала я, стараясь говорить спокойно и низко, чтобы голос не выдал меня. — Меня барин нанял. Дмитрий Ильич. Сказал, машину нужно починить. Я ее починил. И… решил проверить, как она едет.

Александр сощурился. Он обошел машину спереди, приблизился к моему окну. Теперь он стоял вплотную, и я могла разглядеть каждую черточку его лица: острые скулы, твердую линию челюсти, глаза — серо-голубые, как утреннее небо перед грозой.

— Механик? — переспросил он, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Сколько тебе лет, механик?

— Восемнадцать, — ляпнула я, не зная даже, сколько же мне лет на самом деле.

— И ты починил мою машину? Один?

— Один, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он замолчал. Посмотрел на капот, из-под которого все еще доносился ровный, уверенный гул двигателя. Посмотрел на мои руки — в масле, с мозолями, с порезами от металла. Потом снова на мое лицо.

— Вылезай, — сказал он коротко.

Я замешкалась на секунду, но потом открыла дверь и вышла. Я была ниже его на полголовы, и это раздражало — приходилось смотреть снизу вверх, что делало меня уязвимой.

Он подошел к капоту, поднял его, заглянул внутрь. Я стояла рядом и смотрела, как он изучает мотор. Он не выглядел знатоком — скорее, просто проверял, не наломал ли я дров.

— Заменил проводку, прочистил карбюратор, поменял масло, — сказала я, решив взять инициативу в свои руки. — Самая большая проблема была в распределительном валу. Старый был полностью изношен. Я выточил новый на станке в гараже. Из старой оси от экипажа. Подогнал по размерам. Теперь работает.

Он поднял на меня взгляд. В нем мелькнуло что-то — сначала недоверие, потом удивление, потом странное, почти уважительное выражение.

— Ты выточил новый вал? — переспросил он. — Сам? На станке?

— Ну не на дереве же, — огрызнулась я и тут же прикусила язык.

Он уставился на меня. Молча. Долго. Так долго, что я начала нервничать.

— Как тебя зовут? — спросил он, наконец.

— Михаил, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— Ну что ж, Михаил, — он захлопнул капот и вытер руки о штаны. — Ты либо гений, либо сумасшедший. В любом случае, я хочу это проверить.

Он обошел машину, открыл пассажирскую дверь и сел рядом с водительским местом.

— Садись, — сказал он. — Покажи, на что она теперь способна.

Я замерла.

— Прямо сейчас?

— А что, у тебя есть дела поважнее?

Я посмотрела на него. На его уверенную усмешку, на руки, сложенные на груди, на этот непослушный вихор, который падал на лоб.

У меня было полно дел. Но, кажется, отказывать этому человеку было опасно.

Я села за руль. Мерседес взревел, и мы рванули с места, поднимая клубы пыли за собой.

Утро только начиналось. И судя по всему, скучным оно не будет.

Глава 13

Кабинет Дмитрия Ильича пропах табаком и воском. Тяжелые портьеры были раздвинуты, и утреннее солнце золотыми полосами ложилось на паркет, на полированную поверхность письменного стола, на корешки книг в дубовых шкафах. В камине догорали последние поленья — ночь выдалась прохладной, и слуги еще не успели вычистить золу.

Александр вошел без стука. Он был возбужден, глаза горели, на губах играла мальчишеская улыбка. Рубашка, мятая после бессонной ночи, заправлена кое-как, волосы взлохмачены встречным ветром.

Дмитрий Ильич сидел за столом, перебирая бумаги. Он был на пять лет старше брата — подтянутый, с аккуратной прической и холодным, цепким взглядом. Он поднял голову, окинул Александра оценивающим взглядом и отложил перо.

— Я слышал, ты катался по аллее с мальчишкой-механиком, — сказал он без предисловий. — На машине.

— Мой Мерседес работает, — ответил Александр, плюхаясь в кресло напротив стола. Он закинул ногу на ногу, откинулся на спинку, довольно потянулся. — Его починили, представляешь? Этот мальчишка просто гений. Выточил деталь, которой нигде в округе не найдешь. Мотор теперь поет, как соловей.

Дмитрий Ильич загадочно улыбнулся.

— Я помню, что нанял механика. Значит, ему все-таки удалось справиться с твоим автомобилем.

— Главное, ты посмотри, как он держится, — усмехнулся Александр. — Морда перемазана маслом, руки в мозолях, а глаза — умные. Я прокатился с ним — ведет машину лучше любого из наших шоферов. И мотор слушается его, как собака.

— Похвала из твоих уст — редкость, — заметил Дмитрий, пристально глядя на брата. — Обычно ты находишь недостатки во всем и во всех.

— Обычно мне есть что находить, — парировал Александр. — Но не в этом случае. Машина работает идеально. Я доволен.

Дмитрий помолчал. Он взял в руки лист бумаги, повертел его, словно раздумывая, стоит ли начинать этот разговор. Потом положил его обратно, сложил руки на столе и посмотрел брату прямо в глаза.

— Раз ты в таком хорошем расположении духа, Саша, поговорим о деле.

Александр насторожился. Он знал этот тон. Он означал, что сейчас будет что-то неприятное.

— О каком деле?

— О завещании отца, — спокойно ответил Дмитрий. — Ты помнишь, что сейчас август?

— Я в курсе, какой месяц, — огрызнулся Александр, но в его голосе уже не было прежней беззаботности.

— До конца декабря ты должен жениться, — продолжал Дмитрий, не повышая голоса. — Таково условие. Как младший сын, ты вступаешь в права наследства только после того, как обзаведешься семьей. Отец был непреклонен в этом вопросе. Ты знал об этом.

— Знал, — буркнул Александр, отводя взгляд.

— И ты еще не определился с невестой, — это был не вопрос, а констатация факта.

В кабинете повисла тишина. Александр молчал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Дмитрий ждал.

— Я не собираюсь жениться только ради того, чтобы получить наследство, — сказал наконец Александр, и голос его зазвучал жестко. — Это унизительно. Для меня, для девушки, для всех.

— Ты можешь выбрать ту, которая тебе по сердцу, — резонно заметил Дмитрий. — Никто не требует, чтобы ты брал в жены первую встречную.

— А если я не хочу выбирать вообще? — Александр подался вперед, упершись локтями в колени. Глаза его сверкнули упрямством. — Если я не хочу жениться по завещанию, как по приказу?

Дмитрий вздохнул. Этот разговор повторялся уже не в первый раз, и каждый раз заканчивался одним и тем же — брат уходил, хлопнув дверью, и возвращался к своим безумным идеям.

— У тебя есть почти четыре месяца, Саша, — напомнил он. — Если до конца декабря ты не представишь мне невесту, наследство перейдет ко мне. Полностью. И я не смогу тебе помочь — таковы условия. Ты останешься без гроша.

— А что мне твое наследство? — вдруг усмехнулся Александр, и в его улыбке мелькнуло что-то азартное, почти безумное. — Знаешь, брат, мы с друзьями поспорили. Устроим гонки. Вернее, автопробег — до столицы и обратно. На спор. Если я выиграю — я отказываюсь от наследства. Совсем. Мне хватит моего выигрыша и машины.

Дмитрий Ильич поднял бровь. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень интереса.

— И что будет, если проиграешь?

— Если проиграю, — Александр развел руками и ухмыльнулся, — тогда я женюсь. На любой, которую ты мне выберешь. Хоть на той нелепой толстухе в парике, которая вчера вешалась мне на шею. Слово даю.

Дмитрий медленно поднялся из-за стола. Он подошел к окну, остановился, глядя на аллею, где все еще виднелись следы от колес Мерседеса.

— Ты серьезно? — спросил он, не оборачиваясь.

— Абсолютно, — ответил Александр. — Гонки через две недели. Маршрут согласован, участники утверждены. Машина работает. Я выиграю, и мы закроем этот вопрос раз и навсегда.

Дмитрий обернулся. Он посмотрел на брата долгим, изучающим взглядом.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Будь по-твоему. Но если ты проиграешь — я выберу невесту сам. И ты примешь мой выбор, каким бы он ни был. Ты дал слово.

— Давал и не отказываюсь, — ответил Александр, поднимаясь.

Он хлопнул брата по плечу, уже собираясь уходить, как вдруг оба замерли.

В углу кабинета, у камина, послышалось легкое движение. Застывший, пытающийся стать невидимым силуэт — человек, который чистил камин и все это время стоял там, притаившись с совком и щеткой в руках.

Истопник.

Он замер, глядя на братьев круглыми от испуга глазами. Он слышал всё, каждое слово: про наследство, про гонки, про невесту, про толстуху в парике.

Дмитрий Ильич нахмурился.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он ледяным тоном.

— Камин чищу, ваше благородие, — пролепетал истопник, трясясь всем телом. — Я каждое утро чищу. Я не специально, я никому не скажу, я…

— Вон, — коротко сказал Дмитрий, и истопник вылетел из кабинета пулей, забыв закрыть за собой дверь.

Александр проводил его взглядом и усмехнулся.

— Еще один свидетель, — сказал он, пожимая плечами. — Теперь вся усадьба будет знать, что я собираюсь гонять до столицы.

— Тем более у тебя есть стимул не проиграть, — холодно ответил Дмитрий. — Иди, Александр. У тебя впереди две недели.

Александр вышел, насвистывая какой-то мотив.

А в коридоре, прижавшись к стене, стоял истопник. Он переводил дыхание и лихорадочно соображал: кому первому рассказать эту новость — поварихе, что дружит с горничной баронессы, или кучеру, который треплется с лакеями гостей?

Тайна, которую он только что услышал, стоила дорого. И он намеревался продать ее как можно выгоднее.

Глава 14

Гараж встретил меня запахом масла, бензина и разогретого металла. Я стояла у верстака, перебирая инструменты, делая вид, что занята делом, но на самом деле просто ждала.

Сердце от ликования бешено колотилось: я сделала это!

Я починила Мерседес. Мало того — я прокатила на нем самого хозяина, и он остался доволен. Я видела это по его глазам, по тому, как он улыбался, когда мы летели по аллее, как ветер трепал его волосы, как он смеялся — звонко, по-мальчишески, забыв о своей важной барской осанке.

Но сейчас я снова была просто наемным работником - мальчишкой-механиком, который ждет расчета.

Я вытерла руки о промасленную тряпку и покосилась на дверь. Солнце уже поднялось высоко, в щели гаража пробивались золотые лучи, в которых плясали пылинки. Где-то во дворе кричали петухи, перекликались слуги. Жизнь усадьбы шла своим чередом.

А я стояла и ждала, когда решат мою судьбу.

Шаги я услышала за минуту до того, как они появились. Двое. Уверенная поступь Дмитрия Ильича и легкая, пружинистая — Александра.

Дверь распахнулась, и они вошли.

Дмитрий Ильич был при полном параде — сюртук, жилет, часы на цепочке. Он окинул гараж хозяйским взглядом, остановился на Мерседесе, который стоял посередине, сияя никелированными деталями, и удовлетворенно кивнул.

Александр был одет проще — рубашка с расстегнутым воротом, легкие брюки, сапоги. Он смотрел не на машину, а на меня. И от этого взгляда мне стало не по себе.

— Ну что ж, Михаил, — начал Дмитрий Ильич, подходя к машине и проводя рукой по капоту. — Ты справился даже раньше обозначенного срока. Я доволен.

Я выпрямилась, стараясь выглядеть уверенно.

— Рад стараться, ваше благородие, — сказала я, стараясь говорить низко, как учил Кирюха.

— Машина работает безупречно, — продолжал барин. — Брат мой нахваливает тебя. Говорит, что ты не просто починил, а улучшил ее.

Я покосилась на Александра. Тот стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с кривой усмешкой.

— Машина теперь летает, — подтвердил он. — А не ездит.

— Так что насчет оплаты? — спросила я, решив не тянуть кота за хвост. — Я свое дело сделал. Условия мы оговаривали — оплата по завершении заказа.

Дмитрий Ильич полез во внутренний карман сюртука, достал кожаный портмоне, вытащил несколько купюр.

— Тридцать рублей, — сказал он, протягивая деньги. — За неделю работы. Ты заслужил.

Я взяла деньги, пересчитала, сунула в карман штанов. Тридцать рублей. Неплохо. Надеюсь, хватит, чтобы снять комнату в городе на месяц и купить Кирюхе новые ботинки.

— Благодарю, — сказала я и шагнула к выходу. — Счастливо оставаться.

Но не успела я сделать и двух шагов, как Александр шагнул вперед и преградил мне путь.

— Куда это ты собрался? — спросил он, приподняв бровь.

— Дела у меня, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Работа закончена. Я свободен.

— Свободен? — Александр усмехнулся. — А кто мне машину в порядке держать будет? Ты думаешь, я отпущу такого механика просто так?

Я нахмурилась.

— Я нанимался на конкретную работу. Я ее сделал. Все.

— А я предлагаю тебе другую, — сказал Александр, делая шаг ко мне. — Поступай ко мне на службу. Личным механиком. Жалованье — сорок рублей в месяц. Плюс стол и комната при усадьбе.

У меня перехватило дыхание. Сорок рублей? Да еще и стол, и комната…

Я заколебалась.

— Я… мне нужно подумать, — сказала я, отводя взгляд.

— О чем тут думать? — удивился Дмитрий Ильич. — Такое жалованье не каждый день предлагают.

— У меня есть… обязательства, — ответила я туманно. — Я не один. Со мной брат, Кирюха. Он мне помогает. Я не могу его бросить.

Александр и Дмитрий переглянулись.

— Брат? — переспросил Александр. — Тот, что крутился здесь все эти дни? Белобрысый, с веснушками?

— Он самый, — кивнула я. — Я за него отвечаю. Куда я, туда и он.

— Это не проблема, — махнул рукой Александр. — Комната найдется и для вас двоих. Жалованье — сорок рублей. Работа — следить за машиной и держать ее в идеальном состоянии.

— И надолго это? — спросила я осторожно. — Постоянная служба?

Александр на мгновение замялся. Он покосился на Дмитрия, и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри все сжалось.

— Скажем так… временная, — ответил он, почесывая затылок. — Месяц-другой. Может, меньше.

— Временная? — переспросила я. — Это почему?

Дмитрий Ильич кашлянул, явно собираясь что-то сказать, но Александр опередил его.

— Потому что мне нужна будет машина в идеальном состоянии всего на несколько недель, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Мы тут с друзьями затеяли одно дело… Автопробег. Гонки, если хочешь. До столицы и обратно.

Я застыла.

Гонки?! Автопробег?! До столицы и обратно?!

В груди что-то встрепенулось, забилось, как птица в клетке. Азарт — дикий, пьянящий, почти забытый — ударил в кровь. Я вспомнила, как летела по аллее, как ветер свистел в ушах, как двигатель пел под моими руками. Как я смеялась от чистой, бешеной радости скорости.

— Гонки? — повторила я, и голос мой дрогнул. — На Мерседесе?

— На нем самом, — подтвердил Александр, и в его глазах зажглись веселые искры. — Мы уже все обговорили. Через две недели старт. Если я выигрываю — я решаю свои вопросы. Если проигрываю — ну, тогда мне механик точно не понадобится, так что работу ты либо теряешь, либо получаешь постоянную, в зависимости от исхода.

Он усмехнулся, но в этой усмешке я почувствовала что-то большее, чем просто шутку. Там была ставка: серьезная, рискованная.

И меня это зацепило.

Я посмотрела на него. На его взлохмаченные волосы, на горящие глаза, на эту мальчишескую, почти безумную улыбку. Я посмотрела на Мерседес, который стоял посреди гаража, как зверь перед прыжком.

Я думала о Кирюхе, о деньгах в кармане, о комнате в городе, о спокойной жизни, к которой мы так стремились.

А потом я подумала о скорости.

И поняла, что пропала.

— Я согласен, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но с условием: Кирюха едет со мной. Он будет моим помощником. Без него — никак.

Александр расплылся в улыбке.

— Договорились, — сказал он и протянул мне руку. — По рукам?

Я пожала его руку. Ладонь у него была теплая, сильная — и на мгновение я почувствовала, как по коже побежали мурашки.

— По рукам, — ответила я. — Когда начинаем?

— Прямо сейчас, — сказал Александр. — Нужно проверить машину перед дальней дорогой. Составишь мне компанию?

Я посмотрела на Мерседес. На его блестящие фары, на длинный капот, на колеса, готовые рвануть с места.

— Составлю, — сказала я, и внутри меня что-то запело от предвкушения.

Мы вышли из гаража вместе, и я поймала себя на мысли, что всего час назад собиралась уехать из этой усадьбы навсегда. А теперь — теперь я еду на гонки.

Интересно, что бы сказала мачеха, если бы увидела меня сейчас?

Наверное, упала бы в обморок.

Я усмехнулась и села за руль Мерседеса. Жизнь, черт возьми, налаживалась.

Глава 15

Поезд мерно покачивался, стуча колесами на стыках. За окном проплывали темные силуэты деревьев, изредка — огоньки полустанков. Я сидела на жесткой полке вагона второго класса, прикрыв глаза, и чувствовала, как усталость разливается по телу теплой тяжестью.

Кирюха устроился напротив, поджав ноги и накрывшись своим потертым пальто. Он уже клевал носом, изредка вздрагивая и бормоча что-то во сне. Славный мальчишка. Всю дорогу от усадьбы до вокзала тащил мой инструментальный ящик, хотя я сто раз предлагала ему помочь.

Александр занял купе в спальном вагоне первого класса. Проводив нас до места, он извинился, сказал, что ему нужно обсудить кое-какие детали с попутчиками, и исчез за тяжелой дверью. Я не обижалась. В конце концов, он барин, а я — наемный механик. У нас разные вагоны. Разная жизнь.

Было принято решение, что шофёр Андрей доставит машину до города, где стартует автопробег, а мы отправимся на поезде, чтобы хорошенько выспаться перед началом гонок.

Поезд дернулся и замедлил ход. Остановка. Я выглянула в окно — какой-то маленький городок, название которого я не успела прочитать. На перроне было пусто, лишь несколько фигур спешили к вагонам.

— Спи, — шепнула я Кирюхе, который заворочался, разбуженный толчком. — Еще ехать долго.

Он что-то пробормотал и снова провалился в сон.

Я уже начала задремывать, когда дверь купе распахнулась с грохотом, и внутрь ввалилась компания.

Трое, нет — четверо мужиков. Пьяные, красномордые, в расстегнутых сюртуках, с галстуками набекрень. От них разило перегаром и табаком так, что я закашлялась.

— А вот и местечки! — рявкнул один из них, самый крупный, с толстой золотой цепью на жилете. — Я же говорил, найдем!

Он бесцеремонно сдернул с крючка мое пальто, бросил его на пол и плюхнулся на лавку рядом со мной. Вагон качнуло, и он чуть не свалился на меня, но я успела отодвинуться.

— Эй, любезный, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Здесь занято.

— Занято? — он уставился на меня мутными глазами. — Кем занято? Тобой, сопляком? А ну подвинься!

Остальные трое загоготали, рассаживаясь вокруг. Один из них, тощий, с редкими усиками, ткнул пальцем в Кирюху.

— А это еще что за цыпленок? Спит? Эй, малый, просыпайся, дай дяде посидеть!

Кирюха вздрогнул, открыл глаза и испуганно уставился на нежданных гостей.

— Я… я здесь сплю, — пролепетал он.

— А я сказал — вон! — рявкнул тощий и схватил Кирюху за шиворот.

Дальше я действовала на автомате.

Моя рука метнулась вперед и перехватила его запястье. Резкий поворот — и тощий взвизгнул, отпуская Кирюху и хватаясь за вывернутую кисть.

— Руки убрал, — сказала я тихо, но так, что даже пьяные замолчали.

Толстяк с золотой цепью уставился на меня с удивлением, а потом расхохотался.

— Ого! Мальчик-то с характером! — он повернулся к своим. — Слышали? Он нам угрожает!

— Я сказал — освободите купе, — повторила я, вставая. — По-хорошему.

— Ах ты, щенок! — толстяк вскочил, замахиваясь.

Я ушла с линии удара, поднырнула под его руку и коротко ткнула локтем в солнечное сплетение. Он ойкнул, согнулся пополам, и я добавила коленом в челюсть — для верности.

Толстяк рухнул на пол, как мешок с картошкой.

Оставшиеся трое заорали и бросились на меня одновременно.

Я успела увернуться от первого, перехватить руку второго и дернуть так, что он врезался лбом в третьего. На секунду образовалась куча-мала, и я воспользовалась этим, чтобы вытолкать одного из них в коридор.

— Кирюха! — крикнула я. — Беги! Зови кого-нибудь! Кондуктора! Барина! Быстро!

Кирюха не заставил себя упрашивать. Он шмыгнул мимо меня, перепрыгнул через лежащего толстяка и исчез в коридоре.

Я осталась одна против троих. И, признаться, мне это даже начинало нравиться.

***

Александр сидел в своем купе, попивая коньяк и слушая сбивчивый рассказ взволнованной девицы, которая случайно села не в тот вагон и теперь умоляла проводить ее к подруге. Он уже собирался ответить что-то галантное, когда дверь распахнулась и в купе влетел Кирюха.

— Барин! Барин! Наших бьют! — заорал мальчишка, запыхавшийся, бледный, с перекошенным от страха лицом.

— Что? — Александр вскочил, забыв про девицу. — Кого бьют? Где?

— Михаила! В нашем вагоне! Там пьяные вломились, четверо! Они его бьют!

Александр вылетел из купе быстрее, чем успел осознать происходящее. Сердце бешено колотилось. Он несся по коридору, перепрыгивая через чьи-то чемоданы, расталкивая зазевавшихся пассажиров.

«Михаила бьют. Четверо на одного. Моего механика. Моего парня», - стучало у него в голове.

Он влетел в вагон второго класса как раз вовремя, чтобы увидеть, как какой-то толстяк размахивается, целясь в голову его механика, а тот — ловко уходит в сторону и бьет нападающего ногой в пах.

— Михаил! — крикнул Александр, бросаясь вперед.

Он врезался плечом в одного из нападающих, отшвыривая его в сторону. Кулак встретился с чьей-то челюстью — хруст, вскрик, и еще один противник осел на пол.

Александр встал рядом с механиком, тяжело дыша, и окинул взглядом поле боя. Трое лежали на полу и стонали. Четвертый, самый тощий, пятился к выходу, держась за разбитую губу.

— Есть еще кто? — спросил Александр, вытирая разбитый кулак.

Странный худой пацан, уложивший пару пьяных мужиков, какой-то слишком ловкий для мальчишки-механика, посмотрел на него и усмехнулся. Глаза его горели азартным огнем.

— Кажется, все, — ответил он, и голос его дрожал от возбуждения. — Спасибо, барин. Вовремя подоспели.

— Да брось, — Александр хлопнул его по плечу. — Ты и сам неплохо справлялся. Где ты так научился?

Паренёк смутился и отвел взгляд.

— Жизнь научила, — ответил он коротко. — В мастерской всякое бывало.

Александр хотел спросить еще, но подоспел кондуктор с парой здоровенных проводников, и началась разборка с пьяными дебоширами.

Только когда все утихло, и кондуктор уволок буйную компанию в другой вагон под охрану, Александр заметил, что механик прижимает руку к боку и морщится.

— Ты ранен? — спросил он встревоженно.

— Пустяки, — ответил тот. — Ножом полоснули, когда я увернулся. Царапина.

— Покажи.

— Не нужно, барин.

— Я сказал — покажи, — Александр шагнул к нему и взял за руку. — Ты мой механик. Если ты не в форме, кто поведет машину на гонках?

Мальчишка поколебался, потом убрал руку. На рубашке, чуть ниже ребер, расплывалось темное пятно крови.

— Мать честная! — выдохнул Александр. — Да это ж надо перевязать! Пойдем ко мне в купе, там аптечка есть.

— Не стоит, барин, — попытался отказаться механик, но Александр уже тащил его за собой.

— Стоит, — отрезал он. — И прекрати называть меня барином. Я Александр. Для своих — просто Саша. Ты теперь в моей команде, а значит — свой.

Паренёк поднял на него глаза — и Александр снова поймал себя на мысли, что взгляд у него слишком умный и глубокий для простого мастерового.

— Хорошо, Саша, — сказал тот тихо.

И в голосе его послышалось что-то такое, от чего у Александра по спине пробежали мурашки.

Он отогнал странное чувство и повел механика в свое купе, на ходу прикидывая, сколько еще сюрпризов преподнесет ему этот удивительный парень, который чинит машины лучше любого столичного инженера и дерется как заправский уличный боец.

Глава 16

Александр тащил меня за собой по коридору, и я проклинала все на свете. Кровь пропитала рубашку, противно липла к коже, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью в боку. Но это было полбеды.

Главная беда была в том, что он вел меня в свое купе, в спальный вагон, где я, если понадобится раздеться, буду раскрыта в две секунды.

— Садись сюда, — скомандовал Александр, вталкивая меня в купе и указывая на диван. — Сейчас я достану аптечку.

Я замерла на пороге, лихорадочно соображая. В купе горел мягкий желтоватый свет, на столике стоял недопитый коньяк, на вешалке висел его сюртук. Пахло дорогим одеколоном и табаком.

— Я… я не могу, — выдавила я, пятясь.

— Чего? — Александр обернулся, уже открыв саквояж. — Ты чего встал? Проходи, давай. Надо рану обработать, пока заражение не началось.

— Я сам, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я сам справлюсь. Мне только бинты нужны и вода. И… и Кирюха пусть поможет.

Александр уставился на меня с недоумением.

— Ты чего, Михаил? Стесняешься, что ли? Мы оба мужчины, чего там…

— Я стеснительный, — ляпнула я первое, что пришло в голову. — Очень. С детства. Не могу, когда кто-то чужой на меня смотрит без одежды. Мне Кирюха поможет, он привычный.

Я говорил это и чувствовала, как краснею. Хорошо хоть, в полумраке купе этого не видно.

Александр смотрел на меня несколько секунд, и я боялась, что он начнет задавать вопросы. Но он лишь пожал плечами.

— Ну, как хочешь. Странный ты парень, однако. — Он порылся в саквояже и протянул мне бутылек с йодом, бинты и чистую тряпицу. — Держи. Вода в графине, на столике. Если что — я в коридоре покурю.

— Спасибо, — выдохнула я с облегчением.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и я наконец-то смогла вздохнуть свободно.

— Кирюха, — позвала я. — Иди сюда, помоги.

Мальчик, который все это время стоял в углу, бледный и перепуганный, подошел ко мне.

— Миха, у тебя кровь… — прошептал он.

— Знаю. Давай, раздевай меня. Только быстро.

Я стянула пропитанную кровью рубашку, шипя от боли, когда ткань отлипла от раны. Кирюха ахнул, увидев порез — длинный, но неглубокий, к счастью. Просто сильно кровоточил.

— Как это ты так, Миха? — спросил он, принимаясь промывать рану водой.

— Ножом полоснули, когда я увернулась, — ответила я, стараясь не дышать глубоко. — Ловкач какой-то нашелся. Ты бинтуй туже, чтобы кровь остановить.

Кирюха старательно перебинтовал мне бок, то и дело шмыгая носом. У него дрожали руки, но он держался молодцом.

— Готово, — сказал он наконец. — Больно?

— Терпимо, — соврала я. На самом деле саднило прилично, но не смертельно.

Я натянула чистую рубашку, которую нашла в своем вещевом мешке.

— Ну как я выгляжу?

— Как обычно, — шмыгнул носом Кирюха. — Как парень.

— Отлично. Зови барина.

В дверь постучали, и через минуту вошел Александр, стряхивая пепел с пальто.

— Ну что? — спросил он, окидывая меня взглядом. — Перевязался?

— Все в порядке, — ответила я, надевая маску уверенного механика. — Спасибо за помощь.

— Да не за что, — он помялся, потом кивнул на диван. — Слушай, Михаил. У вас там в вагоне сейчас разгром, духотища и пьяные еще могут на остановках подсесть. Нечего вам там делать. Оставайтесь здесь.

— Здесь? — переспросила я, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.

— Ну да. Места достаточно, — он указал на широкую полку спального вагона, которая и впрямь была размером с небольшой диван. — Я могу проводить вас в купе к начальнику поезда, но там тоже тесно. А тут валетом ляжете — и нормально.

— А вы? — спросила я, чувствуя, как щеки снова начинают гореть.

— А я в купе к знакомому пойду. У меня тут есть один приятель, мы с ним в картишки режемся по ночам. Так что вы располагайтесь, не стесняйтесь.

Я хотела отказаться, но Кирюха уже смотрел на мягкую полку с таким вожделением, что у меня язык не повернулся сказать "нет".

— Спасибо, — сказала я коротко.

— Ночуйте спокойно, — Александр взял с вешалки сюртук, накинул на плечи и вышел, задержавшись на мгновение в дверях. — И, Михаил…

— Да?

— Молодец. Хорошо дерешься. Я таких ценю.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри что-то дрогнуло. Потом дверь закрылась, и мы остались одни.

Я выдохнула, прислонившись спиной к стене.

— Ну и денек, — сказала я Кирюхе.

Мальчик уже стаскивал ботинки, готовясь забраться на полку.

— Миха, — спросил он, прикусывая губу. — А ты не боишься, что он узнает?

— Узнает что?

— Ну… что ты не Михаил.

Я помолчала, глядя на темное окно, за которым проносились мимо огоньки каких-то деревушек.

— Боюсь, — призналась я честно. — Но у нас нет выбора. Нам нужны эти деньги, Кирюха. И эта работа. Так что придется держать язык за зубами и делать вид, что я парень.

Мы улеглись на полку — валетом, ногами в разные стороны. Полка была широкая, мягкая, пахло чистым бельем и дорогим табаком. Кирюха прижался ко мне спиной и почти сразу засопел, проваливаясь в сон.

Я же лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и прислушиваясь к перестуку колес. Бок ныл, мысли путались.

«Что я делаю? — думала я. — Еду с чужим человеком на гонки, изображаю из себя парня, ввязываюсь в драки».

Но где-то в глубине души, под страхом и усталостью, жило другое чувство.

Азарт! Скорость! Свобода!

— Я справлюсь, — прошептала я во тьму и закрыла глаза.

Поезд мчался в ночь, увозя меня навстречу приключению, о котором я никогда не мечтала.

Глава 17

Город встретил нас гомоном, бензиновой гарью и треском кинокамер.

Я стояла на перроне, сжимая в руке кожаную сумку с инструментами, и чувствовала, как от предвкушения у меня покалывает кончики пальцев. Вокзал гудел, как растревоженный улей. Мимо сновали пассажиры, носильщики с тележками, какие-то чиновники в форменных фуражках. Но главное было не здесь.

Главное ждало на площади перед вокзалом.

— Ну что, механик, — Александр хлопнул меня по плечу, и я вздрогнула от неожиданности. — Готов увидеть нашу красавицу?

— Готов, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мы вышли из здания вокзала, и я на миг ослепла от яркого солнца. А когда глаза привыкли — у меня перехватило дыхание.

Площадь была заполнена людьми. Десятки, сотни людей толпились вдоль ограждений, глазея на выставленные в ряд автомобили. Репортеры с громоздкими камерами на треногах сновали между машинами, выкрикивая вопросы. Какой-то молодчик в клетчатом пиджаке строчил что-то в блокноте, то и дело поглядывая на участников.

В воздухе пахло бензином, разогретой резиной и пылью. Где-то играл духовой оркестр, но его почти заглушал рев моторов — несколько шоферов уже прогревали двигатели, готовясь к старту.

И среди всего этого великолепия стоял наш «Мерседес».

Он сиял темно-синим лаком, сверкал хромированными деталями, отражая солнечные лучи. Длинный капот, открытые сиденья, запасное колесо на боку — он выглядел как хищный зверь, готовый сорваться с места.

— Ну как? — спросил Александр, довольно улыбаясь.

— Красавец, — выдохнула я, забыв, что надо играть роль. — Настоящий зверь.

— Кто бы сомневался? — он подмигнул мне и подтолкнул к машине. — Пошли, он нас уже заждался. Шофер Андрей все должен был уже проверить, но ты как механик ещё раз осмотри машину перед стартом.

Мы подошли к автомобилю, и я провела рукой по гладкому капоту. Ладонь ощутила тепло металла, нагретого солнцем. Я наклонилась, заглядывая под днище, проверила крепления колес, постучала по бензобаку.

— Все в порядке, — сказала я, выпрямляясь. — Мотор — зверь. Андрей молодец, подготовил всё как надо.

— Я же говорил, на него можно положиться, — кивнул Александр.

Он уже переоделся в гоночный костюм — кожаная куртка, плотные краги, очки-консервы на лбу. Выглядел он впечатляюще: уверенный, сильный, красивый в своей стихии.

Я тоже облачилась в новый костюм, который Александр предусмотрительно заказал и для меня. Кожаная куртка сидела плотно, скрывая очертания тела, широкие брюки заправлялись в высокие ботинки. Кепку я нахлобучила на самые глаза, стараясь спрятать лицо в тени её козырька.

В этом наряде я чувствовала себя почти неуязвимой. Почти тем, кем притворялась.

— Господин Устинов! — к нам уже бежал репортер, размахивая блокнотом. — Господин барон! Пара слов для «Губернских ведомостей»!

Александр вздохнул, но повернулся к нему с любезной улыбкой.

— Слушаю вас.

— Каковы ваши ставки на победу? Говорят, вы поставили весьма крупную сумму!

— Я ставлю на себя, — ответил Александр спокойно. — И на свою машину.

— А кто ваш механик? — репортер перевел взгляд на меня. — Молодой человек совсем юный, не побоитесь доверить ему такой ответственный этап?

Вопрос прозвучал с едва заметной насмешкой, и я почувствовала, как внутри закипает злость.

— Мой механик — лучший в городе, — жестко ответил Александр, кладя руку мне на плечо. — Он починил мой «Мерседес» за одну неделю, когда столичные мастера разводили руками. И если вы сомневаетесь в его квалификации, я могу предложить вам прокатиться с нами — и вы сами убедитесь.

Репортер смутился, забормотал извинения и ретировался.

— Не обращай внимания, — тихо сказал мне Александр. — Они всегда так. Им нужны сенсации.

— Я привык, — ответила я, пряча улыбку.

Где-то в толпе я заметила Кирюху. Мальчишка стоял у ограждения, махая нам рукой. Рядом с ним кучковалась группа прислуги — шоферы, механики, лакеи других участников. Они должны были следовать за гонкой на специально выделенном транспорте — грузовиках с запчастями, провизией и прочим необходимым.

— Кирюха устроится, — сказал Александр, перехватив мой взгляд. — Не волнуйся за него. Там компания хорошая, присмотрят.

— Я и не волнуюсь, — соврала я.

В действительности я волновалась за все сразу: за Кирюху, за машину, за то, что меня раскроют, за то, что мы проиграем…

Но когда я села в автомобиль, ощутив под руками прохладный металл руля, когда услышала, как мотор заурчал, оживая, — все страхи ушли.

Остались только скорость, ветер и дорога.

— Готов? — крикнул Александр, надевая очки.

— Готов! — ответила я, сжимая рычаг скоростей.

Впереди взвился флаг.

И мы рванули с места, врываясь в этот безумный, пыльный, прекрасный мир большой гонки.

Глава 18

Ветер бил в лицо, выжимал слезы из глаз, заставлял щуриться даже сквозь защитные очки. Дорога стелилась под колеса серой лентой, уходя за горизонт, туда, где марево дрожало над раскаленной землей.

Я сидела справа от Александра, вцепившись одной рукой в поручень, другой время от времени придерживая кепку, чтобы не слетела.

Мотор нашего «Мерседеса» пел ровно и мощно — урчание, в котором слышалась сила, надежность и обещание скорости.

— Как тебе? — крикнул Александр, поворачивая ко мне голову. Ветровые очки делали его похожим на какого-то сказочного великана, а шарф, обмотанный вокруг шеи, развевался на ветру, как флаг.

— Отлично! — крикнула я в ответ, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбку. — Машина идет ровно!

— Я не про машину! — он рассмеялся. — Я про гонку! Про дорогу! Про то, как мы несемся!

Я не знала, что ответить, потому что внутри меня все пело от восторга. Первый раз в жизни я сидела в настоящем гоночном автомобиле, мчалась по трассе, и ветер, и пыль, и солнце — все это было моим.

— Здорово! — выкрикнула я. — Очень здорово!

Он кивнул и снова сосредоточился на дороге.

Впереди, чуть левее, пылил «Фиат» команды соперников. Справа держался «Опель» — черный, хищный, с красными полосами на бортах. Остальные три машины мы видели то впереди, то позади, когда дорога делала повороты.

Шесть экипажей. Шесть машин. Шесть пар — шофер и механик.

И все мы шли практически нос к носу, не решаясь вырываться вперед, присматриваясь друг к другу, как волки перед схваткой.

Первый день прошел на удивление спокойно. Трасса была ровной, без крутых поворотов и опасных участков. Мы останавливались дважды — пополнить воду в радиаторе и проверить давление в шинах, меняясь друг с другом управлением автомобиля. Я выскакивала из машины, быстро осматривала ходовую, стучала по колесам, прислушивалась к работе мотора — и снова прыгала на сиденье.

Александр смотрел на мои манипуляции с одобрением.

— Ты уверенно работаешь, — заметил он на второй остановке. — Прямо как заправский механик с десятилетним стажем.

— Я у хороших мастеров учился, — ответила я, пряча глаза. — И в руках дело спорится.

— Это точно, — он хлопнул меня по спине, и я чуть не поперхнулась от неожиданности. — С таким помощником я бы хоть на край света поехал.

Я отвернулась, делая вид, что проверяю крепление запасного колеса, чтобы скрыть предательский румянец.

К вечеру мы добрались до небольшого городка, где был назначен ночлег. Условия соревнований были на удивление просты: специальной независимой комиссией фиксировалось время в пути каждого автомобиля, чтобы по итогу суммарно вычислить, кто завершил гонку быстрее всех.

Гостиница — двухэтажное деревянное здание с вывеской «Трактир и номера для приезжающих» — встретила нас запахом сена и щей.

Машины одна за другой подкатывали к крыльцу, глушили моторы. Участники выбирались из автомобилей, разминали затекшие спины, стягивали очки и перчатки.

Я слезла с «Мерседеса» и чуть не упала — ноги затекли от долгого сидения в одной позе. Александр подхватил меня под локоть.

— Осторожно, Михаил. Первый день всегда тяжелый.

— Ничего, — ответила я, восстанавливая равновесие. — Пройдет.

Внутри гостиница оказалась уютной и чистой. Пахло деревом, воском и свежими пирогами. Нас встретил хозяин — толстый усатый мужчина в жилетке, который раскланивался и суетился, показывая лучшие номера.

— Ужин через час, господа, — объявил он. — Прошу располагаться. Комнаты готовы, постели свежие.

Распорядитель гонки — сухой седой господин с блокнотом — начал зачитывать список распределения.

— Экипаж первый — «Мерседес», Устинов и механик — номер пять. Экипаж второй — «Фиат»…

Я слушала вполуха, разминая плечи. И вдруг до меня дошло.

— Простите, — перебила я, шагнув вперед. — Номер пять — это одна комната? Нас двое.

Распорядитель поднял на меня удивленный взгляд.

— Разумеется, одна. По условиям соревнований каждому экипажу предоставляется одна комната. Шофер и механик размещаются вместе. Так дешевле и удобнее — в случае необходимости быстро собраться и выехать.

У меня внутри все оборвалось.

— Но… — начала я.

— В чем дело? — распорядитель нахмурился. — Вас что-то не устраивает?

Я открыла рот, не зная, что сказать. Не могу же я заявить: «Я девушка, и не могу ночевать в одной комнате с мужчиной»!

— Все в порядке, — вмешался Александр, подходя ко мне и кладя руку на плечо. — Мой механик просто очень стеснительный, но мы разберемся.

Он подтолкнул меня к лестнице, и я покорно пошла, чувствуя, как сердце бешено колотится.

— Не дрейфь, Михаил, — сказал он тихо, когда мы поднимались по скрипучим ступеням. — В конце концов, мы оба мужчины. Подумаешь, комната одна. Кровати-то раздельные, я надеюсь?

— Надеюсь, — выдавила я из себя.

Мы вошли в номер. Я огляделась с отчаянной надеждой.

В комнате стояли две узких железных кровати, разделенные небольшим столиком с лампой. Больше ничего — ни ширмы, ни отдельной гардеробной, ни даже плотных штор, чтобы отгородиться.

Одна комната. Две кровати. Одна ночь.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Ну вот, — Александр скинул куртку на спинку стула и потянулся, хрустнув суставами. — Вполне сносно. Я возьму кровать у окна, ты — у двери. Идет?

— Идет, — ответила я механически, все еще глядя на это проклятое расстояние между кроватями.

— Да ты не переживай, — он заметил мое состояние и усмехнулся. — Я не храплю. И вообще, джентльмен. Можешь спать спокойно.

— Я не… я не в этом дело, — пробормотала я. — Просто… привык один спать.

— Привыкнешь, — отрезал Александр, уже расстегивая ворот рубашки. — Гонка есть гонка. Здесь нет места для капризов. Умойся, переоденься и спускайся к ужину. Нам нужно подкрепиться перед завтрашним днем.

Он говорил что-то еще о стратегии, о соперниках, о предстоящем участке трассы, но я почти не слышала. Я смотрела на маленькую комнату, на узкие кровати, на этого мужчину, который раздевался буквально в трех шагах от меня, и не знала, как переживу эту ночь.

«Господи, — подумала я, сжимая в кармане ключ от номера. — Дай мне сил не провалиться. Дай мне сил не выдать себя. И дай мне сил не влюбиться в этого человека, потому что это будет полная катастрофа».

— Михаил! — окликнул меня Александр, уже стоя у рукомойника. — Ты идешь?

— Иду, — ответила я, повернулась к нему спиной и принялась медленно расстегивать свою куртку, лихорадочно соображая, как буду раздеваться и ложиться спать, когда придет время.

Ночь обещала быть долгой.

Глава 19

Я спускалась в обеденный зал, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки на перевязанном боку пульсирует тупая боль — напоминание о драке в поезде. Но это было ничто по сравнению с тем напряжением, что скручивало живот тугим узлом.

За длинным дубовым столом уже собрались почти все участники. Лампы под потолком разливали теплый желтоватый свет, от которого деревянные стены казались медовыми. Пахло жареным мясом, луком и свежим хлебом. Кто-то курил, пуская кольца дыма к потолку. Звон посуды, гул голосов, редкий смех — обычная картина уставших после дороги людей.

Но для меня это было поле боя.

Александр уже сидел во главе стола, рядом с распорядителем, и что-то оживленно обсуждал, жестикулируя. Увидев меня, он махнул рукой:

— Михаил! Иди сюда, садись рядом.

Я направилась к нему, стараясь держаться уверенно, как и подобает заправскому механику. Широкие шаги, руки в карманах, кепка на глаза надвинута по привычке, хотя в помещении ее следовало бы снять. Но я боялась, что без кепки мои коротко стриженные волосы все равно выдадут что-то не то.

— Знакомься, — Александр указал на румяного толстяка с пышными усами. — Это Петр Ильич Суворов, шофер «Фиата». В прошлом году он выиграл подобную гонку.

— Да какое там выиграл, — отмахнулся толстяк, но довольно улыбнулся. — Просто повезло. И мотор не подвел.

— А это Федор Кузьмич, — Александр представил сухопарого мужчину с острым взглядом и седыми висками. — Шофер «Опеля». Один из самых опытных участников.

Федор Кузьмич кивнул мне коротко, но без тепла.

Я пожала руки обоим, стараясь, чтобы пожатие было твердым и мужским.

— Михаил, — представилась я коротко. — Механик.

— Молодой ты больно для механика, — заметил Петр Ильич, оглядывая меня с любопытством. — Сколько лет-то?

— Восемнадцать, — брякнула я, так и не ведая сколько на самом деле лет девице, в тело которой я попала самым невероятным образом.

— И уже в таком деле? — он присвистнул. — Смелый парень. Барон, не боитесь технику такому юнцу доверять?

— Он лучший, — спокойно ответил Александр. — Я проверял.

От его слов у меня внутри разлилось приятное тепло. Но оно тут же улетучилось, когда с другого конца стола раздался резкий, насмешливый голос:

— Лучший? Этот щенок? Да он, небось, и гаечный ключ от отвертки не отличит.

Я нервно обернулась.

За столом напротив сидели двое. Один — крупный, краснолицый, с бычьей шеей и руками, покрытыми густой темной порослью волос. Второй — худой, с узким лицом и бегающими глазками, похожий на хорька.

Первый, краснолицый, явно был шофером. Он держал в руке стакан с водкой и смотрел на меня с откровенным презрением.

— А ты кто такой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я? — он усмехнулся, отставил стакан и подался вперед, опираясь локтями на стол. — Я — Игнат Берестов. Шофер «Бенца». А это мой механик, Семен.

Хорек оскалился в подобии улыбки.

— Слышал я про вас, — продолжал Берестов, не сводя с меня взгляда. — Слышал, как ты в поезде с какими-то пьянчугами подрался. Герой, значит?

— Я никого не задирал, — ответила я холодно. — Они первые начали.

— Ой ли? — он хмыкнул. — Мне кажется, мальчикам вроде тебя место у мамкиной юбки, а не в гонке. Тут тебе не игрушки, тут люди рискуют жизнью. А если ты на ходу в обморок упадешь или с перепугу под колеса полезешь? Барону потом отвечай.

По столу прокатились смешки. Кто-то из механиков за моей спиной хмыкнул.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Внутри закипала злость, горячая и обжигающая, как пар из котла.

— Я на гонку приехал не в обмороки падать, а работать, — ответила я, чеканя каждое слово. — И если у вас, господин Берестов, проблемы с молодыми механиками — это ваши проблемы. А я свое дело знаю.

— Ого, — Берестов приподнял бровь, явно не ожидая такого отпора. — Язык у тебя подвешен хорошо. Посмотрим, как ты завтра на трассе запоешь, когда колесо отвалится или мотор заклинит.

— Я слежу за своей машиной, — отрезала я. — У меня ничего не отвалится.

— Это мы еще посмотрим, — вмешался его механик Семен, и в его голосе прозвучала откровенная угроза. — Дорога длинная, всякое может случиться.

Тишина повисла над столом. Все переглядывались.

Александр медленно поднялся, и его голос прозвучал спокойно, но с металлическими нотками:

— Господа, я надеюсь, что это были просто шутки. Потому что если я узнаю, что кто-то из участников пробега намеренно вредит чужой машине или создает помехи на трассе, — он сделал паузу, обводя взглядом сидящих, — я лично прослежу, чтобы этот человек больше никогда не сел за руль. Ни на одних соревнованиях. Вы меня поняли?

Берестов скривился, но промолчал. Его механик уткнулся взглядом в тарелку.

Я перевела дух.

— Спасибо, — шепнула я Александру, когда он сел обратно.

— Не за что, — ответил он тихо. — Ты держался молодцом. Но будь осторожен. Эти двое — опасные люди. Я слышал о них. Берестов не привык проигрывать. И если он видит в нас конкурентов — он попытается нас убрать.

— Я понял, — кивнула я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Петр Ильич, шофер «Фиата», наклонился ко мне через стол:

— Ты не бери в голову, парень. Берестов всегда такой — быкует, пыжится. А на деле его «Бенц» старый, он только пылью и берет. Вы с бароном на «Мерседесе» — главные претенденты на победу. Вот он и бесится.

— А кто еще? — спросила я, оглядывая стол. — Кто еще может составить конкуренцию?

Федор Кузьмич, молчавший до этого, поднял голову и усмехнулся:

— Я, молодой человек. Я могу. И не смотрите, что я старый. У меня «Опель» форсированный, я сам его доводил. Так что не расслабляйтесь.

В его голосе не было враждебности. Скорее — спортивный азарт.

Я улыбнулась ему:

— Тогда до завтра, Федор Кузьмич. Посмотрим, кто быстрее.

— Посмотрим, — кивнул он, и в его глазах мелькнул огонек.

Ужин продолжился уже в более спокойной атмосфере. Все ели, обменивались историями о прошлых гонках, смеялись над забавными случаями. Кто-то рассказывал, как однажды вместо бензина залил в бак керосин и потом двое суток чистил систему. Кто-то вспоминал, как на одном из этапов корова вышла на дорогу и чуть не сорвала всю гонку.

Слушая эти шоферские байки, я старалась запомнить как можно больше информации: собравшиеся за поздним ужином люди жили этой авторомантикой, и я начинала понимать их страсть.

Но когда ужин закончился и все стали расходиться по комнатам, я поймала на себе взгляд Семена, механика Берестова. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе.

— Идем, Михаил, — Александр тронул меня за плечо. — Завтра рано вставать. Нужно выспаться.

— Да, — ответила я, отводя взгляд от хорька. — Идем.

Мы поднялись на второй этаж. Я шла за Александром и думала о том, что гонка только началась, а враги уже обозначились.

Впереди была ночь, и надо было решить еще одну, не менее важную задачу — как пережить эту ночь в одной комнате с мужчиной, не раскрыв себя.

Я вздохнула и шагнула в номер.

Глава 20

Дверь номера закрылась за нами с тяжелым деревянным стуком. Щелкнул замок — и я осталась наедине с бароном в этой проклятой комнате, которая вдруг показалась мне размером с крохотную клетушку.

Сердце сначала замерло, а потом забилось с двойной силой.

— Ну что, Михаил, — Александр прошел к кровати у окна и с хрустом потянулся, закинув руки за голову. — Первый день позади. Завтра будет посложнее — трасса пойдет через холмы, будут крутые повороты. Нам нужно хорошенько выспаться.

— Да, — ответила я, чувствуя, как голос срывается на петушиный фальцет, и прокашлялась. — Конечно.

Он повернулся ко мне, и я замерла.

— Ты чего стоишь? Раздевайся и ложись.

— Я… сейчас, — я судорожно соображала, как быть. — Я, наверное, умоюсь сначала.

— Умывайся, — он махнул рукой в сторону рукомойника. — Я пока тоже приведу себя в порядок.

Я метнулась к умывальнику, встала к нему спиной, слыша, как он стягивает с себя одежду. Звук был такой отчетливый, такой интимный в тишине маленькой комнаты, что у меня мурашки побежали по коже.

Застыв перед зеркалом над рукомойником, и я увидела, как Александр стягивает через голову рубашку.

Мне пришлось отвести взгляд так резко, что я чуть не свернула шею. Но картинка уже отпечаталась в памяти: широкая спина, переходящая в узкую талию, игра мышц под кожей, когда он потянулся, разминая плечи после долгой дороги.

«Не смотри, — приказала я себе. — Будь мужчиной. Тебе это должно быть безразлично».

Но я была далеко не мужчиной, а состоявшейся женщиной в теле молодой девчонки, которая провела весь день рядом с этим человеком, вдыхала запах его одеколона, смешанный с бензином и дорожной пылью, слушала его смех, чувствовала его руку на своем плече.

И теперь он раздевался в трех шагах от меня, пробуждая мои буйные фантазии

— Вода холодная? — спросил барон, и я вздрогнула от неожиданности.

— Н-нормальная, — выдавила я, наконец-то открывая кран и подставляя ладони под ледяную струю. — Освежает.

— Это хорошо. В дороге главное — не перегреться.

Я плеснула водой в лицо, чувствуя, как она стекает по шее за воротник. Это немного привело меня в чувство.

— Михаил, — раздался сзади его голос. — А ты чего раздеваться не спешишь? Стесняешься, что ли?

Я замерла, не вытирая лица, вода капала с подбородка на рубашку.

— Стесняюсь, — призналась я, надеясь, что это прозвучит естественно. — Я уже говорил, что не привык при других раздеваться.

— Ну, ты даешь, — усмехнулся он. — Мы в гонке, парень. Тут не до церемоний. Через день-два мы будем спать вдвоем в машине, если ночлег не найдем. Так что привыкай.

Я медленно повернулась, вытирая лицо полотенцем, и чуть не выронила его из рук.

Александр стоял посреди комнаты в одних брюках. Подтяжки свисали по бокам, влажные волосы на груди блестели в свете лампы. Он был прекрасен — как античная статуя, ожившая и сошедшая с пьедестала. Широкие плечи, развитая грудная клетка, плоский живот с четкими кубиками пресса, узкие бедра.

Я сглотнула.

— Раздевайся, — повторил он спокойно, стягивая брюки и оставляя на себе лишь подштанники. — Я не смотрю.

Он отвернулся к своей кровати, и я лихорадочно начала расстегивать рубашку, молясь, чтобы он не обернулся. Под рубашкой была повязка, туго стягивающая грудь, делающая ее плоской, как у парня. Но если он увидит бинты хотя бы мельком — возникнут вопросы.

Проклятие, проклятие, проклятие!

Я скинула рубашку, стащила брюки, оставшись в подштанниках и нательной рубашке поверх бинтов, и пулей нырнула под одеяло, натянув его до самого подбородка.

— Уже? — удивился он, оборачиваясь. — Быстро ты.

— Я вымотался, — ответила я, таращась на него из-под одеяла. — Спать хочу.

— А лампу гасить будем? Или при свете спать будешь?

— Погасите, — выдохнула я. — Если вам не трудно.

Он хмыкнул, шагнул к лампе, и фитиль погас, погрузив комнату в темноту. Только узкая полоска лунного света пробивалась сквозь занавески.

Скрипнула кровать, когда он лег. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло, которое, казалось, исходило от него даже через разделяющие нас полтора метра пустоты.

— Спокойной ночи, Михаил, — сказал он в темноту.

— Спокойной ночи, — ответила я шепотом.

Я лежала на спине, глядя в потолок, и слышала, как ворочается он, устраиваясь поудобнее. Сердце лихорадочно колотилось.

«Господи, — думала я, сжимая край одеяла. — Как я переживу еще несколько дней рядом с ним? Это невозможно».

Но я должна была это сделать во чтобы то ни стало. И в первую очередь ради себя и Кирюхи, который сейчас тащился с хозяйственным обозом, и был под присмотром.

Я закрыла глаза, пытаясь уснуть, но перед внутренним взором все ещё стояла его фигура, освещенная лампой, — прекрасная, сильная, пугающая в своей притягательности.

И я поняла, что эта ночь для меня будет непростой.

Глава 21

Варвара Никитична сидела в кресле у окна, и даже вечерний свет, сочившийся сквозь тюль, не мог смягчить её лица — крупного, властного, с тяжелой нижней челюстью и маленькими глазками, которые смотрели на мир с выражением вечного недовольства.

Напротив неё, на краешке пуфа, примостился истопник из усадьбы Устиновых — мужичок лет пятидесяти, с пропахшей дымом одеждой и маслеными от пота лысиной. Он мял в руках картуз и поглядывал на толстую дочку барыни, которая сидела в углу за пяльцами, делая вид, что вышивает, но на самом деле внимательно слушала.

— Ну, говори, Калистрат, — произнесла Варвара Никитична тоном, не терпящим возражений. — Говори, что узнал. Не томи.

Калистрат переступил с ноги на ногу, покосился на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наконец заговорил, понизив голос:

— Барыня, я такое прознал… такое… У меня аж сердце ёкнуло.

— Ближе к делу, — оборвала его Варвара Никитична и сдвинула брови.

— Дак я и говорю, — заторопился истопник. — Был я недавно в господском доме, печи прочищал, а они, баре, в кабинете сидят. Дмитрий Ильич, сами знаете, старший брат, и Александр Ильич. И такой меж ними разговор вышел — прямо беда.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Ну?! — Варвара Никитична нетерпеливо стукнула ладонью по подлокотнику.

— Спор у них, — выпалил Калистрат. — Большой спор. Дмитрий Ильич говорит, мол, ты, Александр, должен наследство получить, а для этого нужно бы остепениться и жениться. А тот — ни в какую. Говорит, сначала автопробег выиграю, а потом мне и на наследство наплевать. А Дмитрий Ильич и говорит: «А если не выиграешь?» Ну и поспорили они…

Калистрат снова замолк.

— Да говори ты толком, ирод! — не выдержала толстая дочка, отбросив пяльцы. — До чего поспорили?

Истопник покосился на неё, облизнул пересохшие губы и выпалил:

— Если барон проиграет, то должен будет жениться на той, кого Дмитрий Ильич укажет.

В комнате повисла тишина. Варвара Никитична медленно выпрямилась в кресле, и её маленькие глазки вспыхнули таким огнем, что Калистрат невольно отшатнулся.

— На той, кого укажет? — переспросила она очень тихо, и в этом голосе слышался звон стали. — И кого же он укажет?

— Не знаю, барыня, ей-богу не знаю, — закрестился истопник. — До того я не дослышал. Тут как раз лакей вошел, я и смылся, чтоб не застали. Но то, что уговор такой есть — это точно. Своими ушами слышал.

Дочка — полная девица лет двадцати пяти с круглым, как луна, лицом и масляными глазками — встрепенулась и подалась вперед:

— Маменька, вы слышали?! Если барон проиграет, он женится! А Дмитрий Ильич к нам благоволит, я знаю! Он всегда при встречах улыбается и спрашивает о здоровье!

— Молчи, дура! — оборвала её Варвара Никитична, не глядя. — Благоволит он… Благоволит он к приданому, а не к тебе. И если Арина объявится, то не видать тебе того самого приданого.

Она поднялась с кресла — массивная, величественная в своей тяжеловесной красоте — и прошлась по комнате. Платье шуршало по паркету, половицы поскрипывали под её шагами. Длинные пальцы теребили янтарные бусы на шее.

— Значит, так, — сказала она, наконец, остановившись перед истопником. — Слушай меня внимательно, Калистрат. То, что ты мне рассказал, останется между нами. Ещё одно слово кому — язык отсохнет. Понял?

— Понял, барыня, — истово закивал мужик. — Как в могилу унесу.

— А теперь ступай. Вон со двора, через черный ход. И чтоб тебя никто не видел.

Калистрат попятился к двери, низко кланяясь на ходу. Когда дверь за ним закрылась, Варвара Никитична медленно повернулась к дочери.

Та сидела с открытым ртом, не веря своему счастью.

— Маменька… — прошептала она. — Маменька, я замуж пойду за барона?

— Пойдешь, — неожиданно спокойно сказала Варвара Никитична. — Пойдешь, если мы всё правильно сделаем.

— А что делать? — дочка подалась вперед, чуть не уронив пяльцы. — Маменька, говорите скорее!

Варвара Никитична села обратно в кресло, взяла со столика веер и медленно раскрыла его, обмахивая раскрасневшееся лицо.

— Для начала, — сказала она задумчиво, — нужно узнать, кто ещё участвует в этом пробеге: какие машины, кто механики. Насколько сильны соперники. А потом…

Она замолчала, и на её губах появилась тонкая, змеиная улыбка.

— А потом мы сделаем так, чтобы барон Александр Устинов пришел к финишу не первым. А лучше — вовсе не пришел.

Дочка ахнула и прижала пухлые ладошки к щекам:

— Маменька! Вы хотите… чтобы с ним что-то случилось?!

— Глупая, — Варвара Никитична даже не повысила голос. — Конечно, я не хочу, чтобы с ним случилось что-то непоправимое. Он мне нужен живой и здоровый. В качестве твоего мужа. Но если его машина сломается в дороге — это же не наша вина, правда? Это просто… случайность.

Она перевела взгляд на окно, где за стеклом уже сгущались сумерки.

— А случайности, как известно, случаются со всеми. Надо только правильно их организовать.

— Маменька, вы гениальны! — восхищенно выдохнула дочка.

— Я умна, — поправила её Варвара Никитична. — А это гораздо важнее гениальности в нашем деле.

Она захлопнула веер и поднялась.

— Собирайся. Завтра поедем в город. Нужно навестить кое-кого из знакомых. Людей, которые знают толк в автомобилях. И ещё кое-что…

Она взяла дочку за подбородок и посмотрела ей в глаза:

— Ты будешь молчать. Ты ничего не слышала. Ты ничего не знаешь. Если кто спросит — я ездила по делам. Поняла?

— Поняла, маменька, — пискнула девица.

— Вот и умница.

Варвара Никитична подошла к трюмо, поправила парик на своей лысой голове, вдела в уши серьги с крупными изумрудами и улыбнулась своему отражению.

Улыбка была холодной, расчетливой и очень довольной.

— Александр Ильич, — прошептала она, глядя на себя в зеркало. — Вы и не знаете, какие сюрпризы готовит вам судьба.

И в комнате, освещенной дрожащим огоньком свечи, зародился план, которому суждено было изменить ход всей гонки.

Глава 22

Я проснулась от первого луча солнца, что пробился сквозь щель между занавесками и упал прямо мне на лицо. Несколько секунд лежала неподвижно, привыкая к свету, а потом реальность обрушилась на меня ледяным душем.

Боже мой, я ночевала в одной комнате с бароном?!

Осторожно повернула голову. Александр спал на своей кровати, раскинувшись на спине, одеяло сбилось набок, открывая широкую грудь и мощные плечи. Дышал он ровно и глубоко, и лицо во сне казалось почти мальчишеским — без той суровой складки между бровями, что появлялась днём.

Сердце сделало кульбит, но я заставила себя отвернуться.

«Не смотреть! Ты — Михаил! Ты — парень! Парни не глазеют на спящих мужчин».

Я бесшумно спустила ноги с кровати, нащупала брюки, натянула их прямо поверх нательной рубашки, в которой спала. Проверив бинты, немного успокоилась: рана, полученная в драке, уже затягивалась. Рубашку подсунула под брюки, ремень затянула потуже. Сверху — рабочая куртка, та самая, промасленная и пыльная, что делала меня неузнаваемой. Кепку на голову, убрав уже подросшие волосы.

Всё это заняло не больше минуты. Я двигалась как тень — бесшумно, быстро, не глядя в сторону барона.

Дверь. Ручка. Щелчок замка — тихий, но в утренней тишине он прозвучал непозволительно звонко. Я замерла, прислушиваясь: дыхание Александра не изменилось, спит.

Выскользнув в коридор, я прикрыла дверь за собой и облегченно выдохнула.

Где-то внизу уже гремели посудой — готовился завтрак для участников гонки. Надо было спешить: проверить «Мерседес» до того, как проснутся остальные.

Я спустилась по скрипучей лестнице на первый этаж и чуть не споткнулась о Кирюху.

Паренёк спал на широкой деревянной лавке у стены, подстелив под себя свой же зипун. Рот приоткрыт, из угла — тоненькая ниточка слюны. Башмаки стояли рядом, а фуражка лежала на животе, подрагивая в такт его мирному посапыванию.

Я улыбнулась. Кирюха — мой единственный союзник в этой авантюре. Он должен был передвигаться с обозом, выполнять мелкие поручения, подвозить запчасти и прикрывать меня, если что.

— Кирюха, — шепнула я, тронув его за плечо. — Просыпайся.

Он всхлипнул спросонья, дернулся и чуть не слетел с лавки.

— А?! Что?! — испуганно заморгал он.

— Тихо ты, — прижала я палец к губам. — Это я, Михаил.

— Ох, Миха, — выдохнул он, узнав меня, и утер рукавом рот. — Напужал-то как. Я уж думал, что пожар случился.

Он сел, потер кулаками глаза, и вдруг оживился:

— А ведь я тебя как раз искать собирался! Есть важный разговор.

Я оглянулась на пустой коридор, потом на лестницу. Пока всё тихо.

— Говори, — кивнула я, присаживаясь рядом. — Только быстро.

Кирюха понизил голос до шепота:

— Я вчера приехал поздно, как ты и велела, с обозом. Но не один. С нами ещё один тип привязался — корреспондент из столичной газеты. Такой вертлявый, в пенсне, с блокнотом везде суется. Спрашивает всех про гонку, про участников, про машины.

У меня внутри похолодело.

— И что ему нужно?

— А вот что, — Кирюха наклонился ещё ближе. — Он про тебя спрашивал. Аккуратненько так, будто между прочим. «А кто этот молодой механик у барона Устинова? Откуда он? Сколько лет?» Я сказал, что не знаю, мол, чего с меня взять.

Он сделал паузу, качнув головой:

— Но не он один интересовался. Там ещё двое каких-то типов с ним тёрлись. Не из команды, и не из обоза. Так, рожи подозрительные. Я их раньше не видел. Они вместе с корреспондентом шушукались, а когда заметили, что я смотрю — отвернулись.

Холодок пробежал по спине, и это не имело отношения к утренней свежести.

— Про что они шептались? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не разобрал, только одно слово долетело — «мальчишка». И смеялись нехорошо так. И ещё этот корреспондент всё порывался взглянуть на твои руки. Говорил, мол, настоящего механика видно по рукам — у него мозоли на ладонях, ногти в масле.

Я машинально сжала кулаки. Под перчатками, которые я носила не снимая, мозолей было немного — женская кожа не так быстро грубеет, как хотелось бы. Я специально терла ладони о кирпич и наждак перед отъездом, но для опытного глаза этого могло оказаться недостаточно.

— Плохо дело, — сказала я тихо. — Очень плохо.

— Это ещё не всё, — Кирюха оглянулся и заговорил ещё тише. — Среди шофёров тоже разговоры ходят. Говорят, что барон подобрал какого-то сопляка неизвестно где и выдаёт его за механика. Мол, у такого важного барина должен быть опытный мастер, а не мальчишка, который и ключ-то в руках держать не умеет.

Он хмыкнул:

— То, что ты с движком возилась, их бы, может, и переубедило, но ты тогда в гараже одна была, никто не видел. А слухи уже ползут.

Я поднялась, чувствуя, как в груди закипает смесь страха и злости. Значит, кто-то уже начал копать под нас. И этот корреспондент мог быть просто журналистом, ищущим сенсацию, а мог быть чьим-то подосланным человеком.

— Слушай меня, Кирюха, — я положила руку ему на плечо. — Ты — единственный, кому я доверяю. Сейчас мне нужно осмотреть машину и приготовиться к этапу. А ты сделай вот что: проследи за этим вездесущим журналистом. Узнай, где он остановился, с кем говорит, куда ходит. Но так, чтобы тебя не заметили. Сможешь?

— Смогу, — Кирюха нахлобучил фуражку и встал, одёргивая армяк. — Я парень неприметный, меня и не увидят, ежели я сам не захочу.

Он помялся и вдруг спросил:

— А ты сама-то как, Мишка? Не боишься? Всё-таки дело опасное. Если раскроют — барону скандал, тебе — позор на всю жизнь. Девка в мужском платье, да ещё в гонке… Ой, не знаю.

— Боюсь, — честно ответила я. — Но отступать уже некуда. Я обещала барону победу, и сделаю всё, чтобы её добыть.

— Ну, гляди, — Кирюха вздохнул. — Я за тебя, Мишка. Ты девка хоть и отчаянная, но правильная. Помогу, чем смогу.

Он хлопнул меня по плечу и направился к выходу, но на пороге обернулся:

— И ещё, Миха… Берегись этого корреспондента. Чует моё сердце — неспроста он здесь. Ой, неспроста.

И вышел.

Я осталась одна в утреннем полумраке гостиницы. Где-то наверху заскрипели половицы — кто-то просыпался. Второй день гонки начинался.

И начинался он с тревожных новостей.

Я поправила кепку, сунула руки в карманы и вышла во двор — к «Мерседесу», который стоял под навесом, тихо мерцая лаком в лучах восходящего солнца.

— Ну что, дружок, — шепнула я, погладив холодный капот. — Похоже, у нас появились не только соперники, но и враги. Держись. Нам нужно быть быстрее и хитрее всех остальных

В ответ машина молчала. Но мне показалось, что она понимает.

Глава 23

Когда я вернулась в гостиницу, зал для завтраков уже гудел, как растревоженный улей.

Я замерла на пороге, окидывая взглядом помещение. Все столы были заняты — участники гонки, их механики, какие-то посторонние люди, прибившиеся к обозу. Пахло жареным салом, свежим хлебом и кофе — божественный запах, от которого у меня заурчало в животе, но я заставила себя не думать о еде.

Я искала глазами Александра и нашла в дальнем углу.

Он сидел за отдельным столиком, и вид у него был такой, будто он уже готов разнести этот зал по брёвнышку. Сдвинутые брови, плотно сжатые губы, пальцы барабанят по столешнице. А напротив него, развалившись на стуле с самым нахальным видом, сидел тот самый тип, которого описывал Кирюха.

Корреспондент.

Я узнала его сразу — тощее лицо, острое пенсне на носу, блокнот раскрыт, карандаш наготове. Он что-то говорил, не умолкая, и его руки то и дело выделывали в воздухе замысловатые пассы, словно он дирижировал оркестром.

— …понимаете, барон, для читателей «Губернских ведомостей» это чрезвычайно важно, — долетел до меня его вкрадчивый голос, когда я подошла ближе. — Личность вашего механика вызывает живой интерес. Где вы его нашли? Сколько ему лет? Есть ли у него опыт?

— Я уже ответил вам, — голос Александра звучал глухо, с едва сдерживаемым раздражением. — Мой механик — мое личное дело. И я не намерен обсуждать его с газетчиками.

— Но, барон, поймите, — корреспондент всплеснул руками, едва не опрокинув чашку с кофе. — Слухи ходят самые разные. Говорят, ваш механик — какой-то мальчишка, которого вы подобрали чуть ли не на дороге. Это бросает тень на вашу репутацию серьёзного гонщика!

— Моя репутация не нуждается в вашей защите, — отрезал Александр и поднял взгляд, собираясь добавить что-то ещё, но заметил меня.

На его лице мелькнуло облегчение, быстро сменившееся той самой хмурой озабоченностью.

— А вот и мой механик, — сказал он, чуть повысив голос, чтобы перекрыть гул зала. — Михаил, подойди.

Я шагнула вперёд, чувствуя, как взгляд корреспондента впивается в меня, ощупывает с ног до головы, цепляется за каждую деталь. Под этим взглядом хотелось съёжиться, исчезнуть, стать невидимкой.

Но я заставила себя идти ровно, смотреть прямо, держать спину. Я — Михаил. Я — механик. Я имею право здесь находиться.

— Здравствуйте, — буркнула я, останавливаясь рядом с Александром.

— Здравствуйте, молодой человек, — корреспондент подался вперёд, впиваясь в меня взглядом. — А мы как раз о вас говорили. Позвольте представиться: Всеволод Ипатьевич Загряжский, корреспондент «Губернских ведомостей». Освещаю ход гонки.

Он протянул мне руку.

Я поколебалась долю секунды, потом сняла перчатку и пожала её. Его ладонь была сухой и цепкой, как птичья лапа, и он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем следовало. Я почувствовала, как его пальцы ощупывают мою ладонь, проверяют мозоли.

— Хм, — протянул он задумчиво. — Интересно. Очень интересно.

Я выдернула руку и спрятала её в карман.

— Молодой человек, — продолжил он, не сводя с меня глаз, — а давно ли вы работаете с автомобилями? Где обучались? У кого?

— Самоучка, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал грубее. — С детства с техникой возился. Двигатели — моё.

— Самоучка? — он приподнял бровь и что-то черкнул в блокноте. — Весьма похвально для столь юного возраста. Сколько вам лет, позвольте узнать?

— Восемнадцать, — сказала я, надеясь, что это звучит убедительно.

— Восемнадцать, — повторил он, и в его голосе послышалась насмешка. — А выглядите вы, знаете ли… моложе. И руки у вас… нежные для механика, правда?

— Я перчатки ношу, — ответила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Чтобы руки не портить.

— Ах, перчатки, — он снова что-то записал. — Разумно. Бережёте руки для тонких работ?

Александр резко поднялся, едва не опрокинув стул.

— Мы закончили, — отрезал он. — Михаил, идём. Нам пора готовиться к старту.

Он схватил меня за локоть и буквально выдернул из-под носа корреспондента, увлекая к выходу.

— Счастливого пути, барон! — донеслось нам вслед. — Буду следить за вашими успехами! И за вашим механиком тоже!

Мы стали подниматься по лестнице, и я наконец выдохнула.

— Чёртов стервятник, — процедил Александр сквозь зубы. — Привязался как банный лист.

Он провёл рукой по лицу, словно сгоняя усталость:

— Ладно, идём. Сейчас старт. Нам нужно собраться.

Мы вернулись в номер, чтобы забрать вещи, но на пороге нас остановил шум, доносившийся с улицы. Кто-то кричал, хлопали двери, слышались возбуждённые голоса.

— Что там ещё? — нахмурился Александр и шагнул к окну.

Я выглянула следом и похолодела.

У крыльца, прямо возле «Мерседеса», стояла небольшая толпа зрителей. Местные жители, пришедшие поглазеть на гонщиков. Среди них я заметила две фигуры, которые заставили меня вцепиться в подоконник так, что побелели костяшки.

Мачеха и сводная сестрица?!

Они стояли в первом ряду, нарядные, с зонтиками от солнца, и аплодировали, глядя прямо на гостиницу. Сестрица сияла как медный самовар, махала пухлой ручкой, а мачеха улыбалась той самой холодной, победной улыбкой, которую я надолго запомнила.

— Чёрт! — вырвалось у Александра. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Он с размаху ударил кулаком по стене.

— Этого ещё не хватало! Варвара Никитична и её… её…

Он не договорил, но я поняла.

— Что будем делать? — спросила я, чувствуя, как паника подкатывает к горлу.

— Ничего, — отрезал он. — Делать вид, что мы их не замечаем. Садимся в машину и стартуем вместе со всеми участниками.

Он рывком открыл входную дверь и решительно вышел из комнаты.

Я на секунду задержалась, натянула кепку по самые уши так, что торчали только нос и глаза, и ринулась следом, стараясь держаться за его широкой спиной как за живым щитом.

— Александр Ильич! — заверещала толстая сестрица, едва завидев нас. — Как я рада вас видеть! Мы специально приехали, чтобы поддержать вас в этот важный день!

— Весьма польщён, — процедил Александр, не останавливаясь. — Но мы спешим. Старт через полчаса.

— Ах, какие мы деловые! — пропела мачеха, тоже приближаясь. — Всё бежите, всё спешите. А мы, знаете ли, тоже не просто так приехали. Решили в столице навестить родственников и заодно посмотреть на гонку. И, возможно, проехать часть пути с обозом. Развеемся немного.

Я почувствовала, как Александр напрягся всем телом.

— С обозом? — переспросил он глухо.

— Ну да, — мачеха улыбнулась ещё слаще. — Пообщаемся с участниками, посмотрим на ход гонки…

— Нам пора, — отрезал он, открывая дверцу «Мерседеса». — Михаил, за руль.

Я нырнула на водительское сиденье, спиной чувствуя прожигающий взгляд мачехи.

— До встречи в дороге, барон! — крикнула она, когда мотор зарычал. — Желаю удачи, чтобы она не покинула вас на всём пути!

Я не поняла, что в этих словах было — искреннее пожелание или тонкая угроза, но сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

— Трогай, — скомандовал Александр, захлопывая дверцу.

Я выжала сцепление, газ, и «Мерседес» рванул с места, оставляя за кормой облако пыли и двух женщин, которые смотрели нам вслед с одинаковыми — холодными, торжествующими улыбками.

Второй день гонки начался под знаком тревоги.

И я чувствовала: это только начало.

Глава 24

— Тормози! — крикнула я, вцепившись в сиденье. — Александр, тормози, быстро!

Барон рефлекторно ударил по педалям, «Мерседес» взвизгнул тормозами, и нас бросило вперёд. Я вылетела бы носом в ветровое стекло, если бы не упёрлась руками в приборную панель.

— Ты что, с ума сошел?! — рявкнул Александр, но тут же смолк, увидев то, что привлекло моё внимание.

Дорога исчезла.

В прямом смысле. Прямо перед нами, насколько хватало глаз, раскинулась огромная лужа — или, скорее, мелкое озеро, перегородившее просёлочную дорогу. Мутная, коричневая вода стояла неподвижно, и её поверхность отсвечивала на солнце, не позволяя разглядеть, что скрывается на дне.

— Ого, — выдохнул Александр, снимая очки-консервы. — Ну и лужа. Прямо как Атлантический океан в миниатюре. Объехать?

— Нельзя, — я уже открыла дверцу, выпрыгивая наружу. — Справа и слева овраги, в них мы улетим точно. Только через неё.

— Только через неё, — повторил он, не двигаясь с места. — А как? На таран?

Я не ответила. Я искала глазами подходящую палку. У обочины валялся сук — длинный, толстый, с зазубренным концом. Я подхватила его и шагнула в воду.

Вода была холодной — даже сквозь высокие ботинки я почувствовала, как она обжигает щиколотки. Я шла медленно, осторожно, тыкая палкой перед собой, проверяя дно на каждом шагу. Там, где дорога угадывалась, было относительно твёрдо. Но стоило чуть отклониться в сторону — и палка проваливалась в мягкое месиво, уходя вглубь почти на локоть.

Александр смотрел на меня с таким выражением, будто я отращивала вторую голову. Он стоял, опершись на дверцу «Мерседеса», и наблюдал за моими манипуляциями с неподдельным изумлением.

— Ты чего там делаешь? — не выдержал он. — Воду греешь?

— Глубину меряю, — ответила я, не оборачиваясь. — И дно проверяю. Тут колея может быть, яма какая-нибудь. Или коряга. Всё что угодно.

— Глубину? — переспросил он с лёгкой насмешкой. — Это лужа, Миша. Обыкновенная лужа. Чего её мерить?

Я вытащила палку, стряхнула с неё грязь и вернулась к автомобилю. Встала напротив него, упёрла палку в землю, глядя напарнику прямо в глаза.

— Слушай, барон, — сказала я, понизив голос, чтобы он почувствовал серьёзность момента. — Мы на «Мерседесе». У нас двигатель снизу не слишком высоко расположен. Если мы влетим в эту лужу на скорости — вода попадёт на свечи зажигания. Они намокнут. И через двести метров мы встанем как вкопанные. Потому что искры не будет. Понял?

Он удивленно моргнул. И вдруг на его лице проступило уважение — смешанное с лёгким смущением.

— Свечи зажигания, — повторил он медленно. — Вода на свечи. И мотор глохнет.

— Именно, — я кивнула. — Поэтому через такие лужи надо проезжать осторожно, на малом ходу, не создавая волны. И выбирать место, где помельче. Слева, где я проверил, дно твёрдое. Проедем.

— А если нет?

— Если нет — мы станем посмешищем для всех участников гонки, — усмехнулась я. — И ты будешь объяснять репортёру из «Губернских ведомостей», почему твой механик-мальчишка загубил мотор.

Александр фыркнул, но в его глазах мелькнула искра веселья.

— Умеешь ты убеждать, Михаил. Ладно. Давай попробуем по-твоему.

Он уже потянулся к рычагам, собираясь тронуться, как вдруг сзади послышался нарастающий рокот мотора более низкий, более мощный, чем у «Мерседеса». Мы обернулись.

Из-за поворота, поднимая облако пыли, вылетел «Фиат» — длинная, низкая машина, сверкающая латунными деталями. За рулём сидел Пётр Ильич Суворов — наш главный соперник. Он даже не притормозил, заметив лужу. Наоборот — я видела, как он переключил передачу и прибавил газу.

— Что он делает? — спросил Александр.

— Дурак он, вот что, — пробормотала я.

«Фиат» влетел в лужу на полной скорости. Вода взметнулась фонтаном, окатив машину с ног до головы, скрыв её на секунду за стеной брызг. Двигатель на мгновение захлебнулся, но Суворов, видимо, выжал сцепление и газанул — «Фиат» вылетел на противоположный берег, сверкая мокрыми боками, и умчался дальше.

— Уехал, — констатировал барон с уважением.

— Надолго ли? — хмыкнула я. — Ладно, давай я поведу.

— Ты?

— Я. Доверься мне, Александр.

Он помялся секунду, потом кивнул — и мы поменялись местами. Я села за руль, привычно поймала рычаги, чувствуя, как вибрация мотора отдаётся в пальцах. Выжала сцепление, включила первую передачу.

— Держись.

Я повела машину не прямо, как делают все, а взяла левее, почти к самой кромке дороги, где трава нависала над водой. Там, где я мерила палкой, дно было твёрдым, почти каменистым. «Мерседес» вошёл в воду плавно, без всплеска, будто огромная рыба, ныряющая в глубину.

Вода поднялась до середины колёс, потом чуть выше. Двигатель работал ровно, без перебоев. Я держала газ равномерно, не прибавляя и не сбавляя, чтобы не создать волну, которая могла бы захлестнуть капот.

— Хорошо идём, — тихо сказала я, скорее себе, чем Александру. — Хорошо, умница…

И через несколько секунд мы уже выкатились на сухую дорогу с противоположной стороны. Я остановилась, выключила зажигание, выдохнула.

— Всё. Порядок.

Александр смотрел на меня с таким выражением, будто я только что переплыла Ла-Манш в шторм.

— Чёрт возьми, Михаил, — выдохнул он. — Ты… как ты это делаешь?

— Чутьё, — коротко ответила я и тронулась с места.

Мы ехали дальше, и я чувствовала его взгляд на себе — удивлённый, изучающий, с ноткой уважения, которого раньше не было.

Через пару километров дорога пошла вдоль реки, и впереди показалось знакомое пятно — «Фиат» стоял на обочине, задрав капот. Из-под него валил пар, и вокруг машины бегал механик — лысый мужик в промасленной куртке, с гаечным ключом в руках.

Он размахивал руками, пинал колесо и ругался так, что было слышно даже через шум мотора.

— Остановись, — велел вдруг Александр. — Поможем?

Я сбавила ход и остановилась рядом.

— Просуши свечи зажигания! — крикнула я механику, высунувшись из окна. — Вода попала, потому и заглох. Сними колпачки, продуй и протри! Минут через десять заведётся!

Механик уставился на меня, разинув рот.

— А? Чего? — переспросил он.

— Свечи! — повторила я громче. — Просуши! И в следующий раз в лужи на скорости не влетай, гонщик хренов!

Я нажала на газ, и «Мерседес» рванул дальше, оставляя механика стоять с открытым ртом, сжимая в руках бесполезный гаечный ключ.

Александр смотрел на меня с абсолютно обалдевшим видом.

— Ты… ты что, только что дал совет нашему прямому конкуренту? — спросил он с оттенком восхищения и изумления.

— А что? — пожала я плечами, не глядя на него. — Стыдно же было смотреть, как бедолага мучается. К тому же, — я усмехнулась, — теперь я выгляжу профи в его глазах. Пусть знают, с кем имеют дело.

— Ты — нечто, Михаил, — Александр покачал головой и вдруг рассмеялся — открыто, искренне, впервые за это утро. — Честно слово, нечто!

Я тоже улыбнулась, вцепившись в руль.

Второй день гонки продолжался, и я чувствовала, что мы на верном пути. Но мысль о мачехе и сестрице, оставшихся в гостинице, не отпускала меня.

Что они задумали? И когда нанесут свой удар?

Глава 25

Мы прибыли в населённый пункт ближе к полудню. Солнце стояло высоко, пекло немилосердно, и пыль поднималась над дорогой плотной завесой. Я в кожанке промокла насквозь, хотя, кажется, не делала ничего, кроме того, что сидела за рулём и крутила баранку.

Но это была хорошая усталость — та, что приходит после хорошо проделанной работы.

Село называлось Покровское. Небольшое, но опрятное: белые хаты под соломенными крышами, герань на окнах, куры копошатся в пыли, и — главное — просторный трактир на центральной площади. Над входом висел выцветший флаг с гербом губернии, а на крыльце уже суетились люди с блокнотами и секундомерами.

«Замерительная» комиссия.

Мы отметились, получили печать в маршрутный лист и прошли в зал. Там было прохладно и пахло так, что у меня желудок сжался в сладкой судороге: жареное мясо, лук, свежий хлеб, укроп. Длинные столы ломились от еды — небогатой, но сытной: миски с борщом, тарелки с кашей, соленья, кувшины с квасом.

Александр рухнул на лавку, откинулся на спинку и прикрыл глаза.

— Час сорок пять, — сказал он устало. — Отличное время. Если так пойдёт и дальше, мы будем в столице завтра к вечеру.

— Если так пойдёт, — повторила я, садясь напротив и наливая себе квас. Холодный, кисловатый — он обжёг горло и прогнал остатки усталости.

Мы взяли по тарелке борща, навалили сметаны и принялись есть молча. Я чувствовала, как мышцы расслабляются, как тепло разливается по телу. Хорошо. Спокойно.

Спокойствие длилось недолго.

Дверь трактира распахнулась, и в зал вошел Пётр Ильич Суворов собственной персоной: высокий, плечистый, с окладистой бородой и хитрым прищуром. За ним плёлся его механик — тот самый лысый, которого я учила жить после «штурма» лужи.

Я напряглась, ожидая насмешек или, что хуже, претензий. Но Суворов, едва завидев нас, широко улыбнулся и направился прямиком к нашему столу.

— Барон! — прогремел он на весь зал. — А я тебя ищу!

Александр поднял голову, и на его лице мелькнуло удивление.

— Пётр Ильич…

— Не вставай, не вставай, — Суворов плюхнулся на лавку рядом, жестом подозвал полового. — Эй, малый! Две кружки пива! Ледяного!

Он повернулся ко мне, и я почувствовала, как его взгляд ощупывает меня, но не цепко, а добродушно.

— Вот значит, каков твой механик? Михаил, кажется?

— Михаил, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну, Михаил, — Суворов протянул мне ручищу. — Спасибо тебе. Выручил ты нас, брат. Если б не ты — торчали бы мы до вечера у той проклятой лужи. А так — десять минут, протёрли свечи, и поехали. И до вас недалеко отстали, всего-то на двадцать минут.

Я пожала его руку — ладонь у него была широкая, мозолистая, но рукопожатие мягкое, без нажима.

— Не за что, — ответила я. — Дело житейское.

— Дело житейское! — расхохотался Суворов. — Слышишь, барон? Какой у тебя парень дельный! Золото, а не парень! Уступи его мне — я тебе пол-имения отдам!

— Руки коротки, — усмехнулся Александр, и в его голосе послышалась гордость. — Михаил у меня не продаётся.

— Ну и правильно, — Суворов хлопнул меня по плечу. — Береги такого. Ты, Михаил, ежели что — обращайся. У меня в мастерской всегда работа найдётся. С такими руками да головой — ты далеко пойдёшь.

Я смущённо улыбнулась и уткнулась в тарелку, чувствуя, как горят щёки от неожиданной похвалы.

Мы пообедали, обменялись парой любезностей с другими участниками, обсудили дорогу и состояние машин. Атмосфера была почти дружеской, несмотря на дух соперничества. Но когда время подошло к отправлению, я почувствовала лёгкую тревогу — какое-то нехорошее предчувствие, которое не отпускало меня с самого утра.

— Ну что, Михаил, — Александр поднялся, хрустнув спиной. — Погнали дальше? Второй этап не пройдёт сам себя.

— Погнали, — ответила я, отставляя пустую кружку.

Мы вышли на улицу, где уже суетились участники, готовя автомобили к старту. Кто-то проверял колёса, кто-то доливал масло, кто-то просто болтался без дела, курил и обсуждал перспективы.

«Мерседес» стоял там, где мы его оставили — под раскидистым тополем, в тени. С виду всё было в порядке. Я подошла к нему, привычно скользнула взглядом по кузову, проверила колёса, дёрнула за тросы.

— Заводи, — сказала я барону, который остановился рядом с машиной.

Тот сел за руль, нажал на стартер.

«Мерседес» отозвался жалобным фырканьем, чихнул, всхлипнул и заглох.

— Что за ерунда? — нахмурился Александр, и повторил попытку.

Тот же результат. Двигатель пытался схватить, но не мог — крутил стартер, рычал, плевался и снова затихал, будто задыхался.

— Погоди, — я подошла ближе, жестом остановив барона. — Не газуй. Дай подумать.

Я открыла капот. Воздушный фильтр на месте, карбюратор сухой, проводка цела. Зажигание? Нет, искра есть, я проверила. Топливо? В баке полно.

— Тогда что? — пробормотала я, проводя рукой по патрубкам, проверяя соединения.

И вдруг я остановилась. Выхлопная труба.

Я опустилась на колени, заглянула под машину и чуть не задохнулась от злости.

Труба была забита. Прямо наглухо, плотно, профессионально — кто-то засунул в неё тряпичный ком, и теперь выхлопные газы не могли вырваться наружу. Мотор задыхался, как человек, которому закрыли рот и нос мокрой подушкой.

— Зараза, — выдохнула я, вытаскивая тряпку.

Но вытащив, замерла.

Ткань оказалась женским платком: шёлковым, с кружевной каймой — дорогая вещь, не абы чья. И в самом углу, аккуратно вышитые бисером, стояли инициалы: «С. В.»

С. В?!

Софья Воронцова — моя сводная сестрица?!

Я сидела на корточках, сжимая платок в кулаке, и смотрела на эти буквы, не веря своим глазам. А в ушах звучал её голос: «До встречи в дороге, барон. Желаю удачи, чтобы она не покинула вас на всём пути».

— Как дети малые, ей-богу, — прошептала я, сжимая зубы.

— Что там? — подошёл Александр, заметив моё замешательство. — Что случилось?

Я поднялась, протянула ему платок.

— Посмотри, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выхлопная труба забита. Кто-то сильно постарался.

Александр взял платок, повертел его в руках, увидел вышивку. Его лицо потемнело, как грозовое небо.

— С. В.? — переспросил он холодно. — Это лысая мегера, что желала нам удачи?

— Она, — кивнула я. — Больше некому. Платок женский, дорогой. Не сомневайся, это её рук дело.

— Вот стерва, — выдохнул он, комкая платок. — Буквально перед стартом. Чтобы мы отстали, пока будем возиться с этой подлянкой.

— И мы бы возились, если бы я не догадался посмотреть выхлоп, — я хмыкнула и выудила из кармана завалявшуюся проволоку. — Но теперь мы знаем, чего ожидать от твоей знакомой барышни.

— Она не моя, — отрезал он. — И никогда ей не станет.

— Это ты ей скажи, — ответила я, прочищая трубу. — А я предпочитаю дела, а не слова.

Через пять минут «Мерседес» завёлся с пол-оборота. Мы выехали на старт последними, обогнав только два экипажа, которые тоже задерживались по каким-то своим причинам.

Но я сжимала руль и смотрела только вперёд. Теперь у меня была не только гонка: я знала, что по какой-то причине моим новоявленным родственничкам не терпится, чтобы барон проиграл.

Глава 26

Александр

Дорога виляла меж холмов, покрытых выжженной солнцем травой. Где-то вдалеке темнела полоска леса, и я знал — через час мы будем там, а значит, начнётся самый сложный участок: грунтовка, разбитая телегами, с ямами и колдобинами.

Но пока мы катили ровно, и мотор урчал сыто, уверенно. Михаил вёл машину легко, почти играючи — пальцы едва касались руля, взгляд скользил по дороге, отмечая каждую выбоину, каждый камень. Я смотрел на него и думал о другом.

Платок! С. В?! Софья Воронцова – толстая, настырная девица, которая вбила себе в голову, что он готов жениться на ней.

Как сей предмет оказался в выхлопной трубе моего «Мерседеса»?

Варвара Никитична, её мамаша, — женщина расчётливая и хитрая, я это прекрасно знал. Но чтобы опуститься до такого и засунуть платок своей же дочери в машину - это чересчур даже для неё? Или она надеялась, что это останется незамеченным? Или ей было всё равно, лишь бы досадить?

Но главный вопрос сверлил мой мозг, не давая покоя: неужели она знала про пари?

О пари, заключённом с моим братом, знали только мы двое. Я не говорил никому — ни друзьям, ни знакомым, ни тем более этой женщине. Сам факт спора был делом чести, семейным делом, и не предназначался для разглашения. И всё же…

Неужели дамы из семьи Воронцовых специально появились на гонках, чтобы насолить нам? Или у них там были свои дела? Или, хуже того — у них есть сообщники среди участников гонки? Кто-то из механиков, а может быть из судей? Ведь кто-то же подложил этот платок, пока мы сидели за столом.

Я выдохнул, потирая переносицу. Голова гудела от мыслей, от напряжения, от этой проклятой жары.

Что ещё можно ожидать от этих двух особ? Если они решились на такую подлость — забить выхлопную трубу, что помешает им проколоть шины, испортить карбюратор, подсыпать сахар в бензобак? Я слышал, что на гонках бывало и не такое. Люди шли на всё ради победы.

А если они пронюхают про мой спор с братом? Если узнают, что на кону стоит моё наследство, моё будущее, моя женитьба? Они же не оставят меня в покое. Будут преследовать, пакостить, вставлять палки в колёса — в прямом и переносном смысле.

Я сжал челюсть. Нет. Я не позволю им сломать меня. Я не позволю этой гонке превратиться в фарс.

Мой взгляд упал на Михаила. Он сидел ко мне вполоборота, сосредоточенно глядя на дорогу. Солнце било в окно, и его профиль вырисовывался чётко, как на старинной гравюре. Тонкая линия скул, аккуратный нос, пухлые губы, чуть приоткрытые — он что-то напевал себе под нос, негромко, почти беззвучно.

Я поймал себя на мысли, что разглядываю его слишком пристально. И вдруг осознал нечто странное.

Михаил… он как-то по-особенному мил.

Не просто «симпатичен» или «хорош собой». А именно мил. По-детски, по-юношески, с какой-то трогательной нежностью, от которой у меня внутри что-то ёкнуло.

Я моргнул. Откуда такие мысли? Я же не… я никогда не…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и тут же заметил другую странность. Щёки Михаила были гладкими. Абсолютно гладкими, без намёка на щетину. На подбородке — ни одного волоска, ни одной поры. Будто он никогда не брился.

— Слушай, Михаил, — вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

— Да? — отозвался он, не поворачивая головы.

— А как у тебя… с девицами?

Он дёрнул плечом, и я увидел, как его уши — с розовыми мочками — вспыхнули алым цветом.

— В каком смысле? — спросил он, и голос его предательски дрогнул.

— В прямом, — я вдруг почувствовал странное удовольствие от его смущения. — Ну, девушки, барышни. Как с ними обстоят дела? Ухаживаешь за кем-нибудь?

Михаил молчал, и краска заливала его шею, забиралась под воротник рабочей куртки. Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев.

— Да нет как-то… — выдавил он, наконец, глядя прямо перед собой. — Некогда. Всё время на работе.

— Совсем нет? — удивился я, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, почти торжествующее. — Такой видный парень — и без девицы?

— Ну… — он замолк, явно подыскивая слова, и я видел, как он нервно сглотнул. — Не сложилось пока.

— А целоваться хоть пробовал?

Вопрос вылетел сам собой, и я тотчас пожалел о нём. Но было поздно. Михаил дёрнулся, будто я ударил его, и его лицо стало пунцовым — от корней волос до самого ворота.

— Д-да что вы, барон! — воскликнул он, и в его голосе послышалась паника. — Какие такие поцелуи! Я человек серьёзный! Мне моторы чинить надо!

Я расхохотался — громко, искренне, в голос. Михаил зыркнул на меня обиженно и засопел, уткнувшись взглядом в дорогу.

Но я не мог остановиться. Его смущение было таким чистым, таким искренним, что я вдруг почувствовал себя мальчишкой, который дёргает девочку за косичку на школьной скамье.

— Ладно-ладно, — сказал я, отсмеявшись. — Молчу. Не буду больше смущать твою целомудренную душу.

— Вот и правильно, — буркнул он, всё ещё глядя вперёд. — Вы за дорогой следите, барон, а не за моими делами сердечными.

— Слежу, слежу, — ответил я, откидываясь на сиденье.

Но взгляд мой всё равно то и дело возвращался к его профилю, к его тонкой шее, к рукам, сжимающим руль.

И я поймал себя на том, что мне хочется смотреть на него ещё. Долго. Не отрываясь.

— Что за чёрт, — прошептал я одними губами, отворачиваясь к окну.

Нас ждала дорога. И, кажется, не только она.

Глава 27

Сегодня финишировали вторыми.

Суворов на своём «Фиате» пришёл на семь минут раньше — я видела, как он пересёк финишную черту, как его механик высунулся из окна и заорал что-то победное, размахивая кепкой. Александр молчал, но я чувствовала, как он напряжён. Семь минут — это не много и не мало. Это ровно столько, чтобы завтра отыграть это время легко и без нажима.

Городок назывался Торжок. Место бойкое, торговое — купцы, ярмарки, широкие мостовые. И гостиница, где нам предстояло остановиться, оказалась на удивление приличной. Двухэтажное здание из красного кирпича, с коваными решётками на окнах и вывеской «Купеческий двор» с золотыми буквами.

Внутри пахло деревом и воском. На стенах висели картины в тяжёлых рамах, на полу лежали половики, и в холле стояло пианино — белое, лакированное, явно дорогое.

— Номера, — сказал хозяин, дородный мужчина с усами и с цепочкой часов на животе. — Для вас, барон, люкс на втором этаже. Для механика — номер попроще, но с душем в коридоре. Общий, конечно, но вода горячая, идёт из котла.

У меня внутри всё запело от радости.

Душ.

Я не мылась нормально уже два дня.

— Благодарю, — кивнул Александр, принимая ключи. — Ужин мы возьмём в номера.

— Как прикажете, — хозяин поклонился и исчез за дверью кухни.

Я подхватила свой вещмешок и деревянный чемодан с инструментами, но Александр остановил меня движением руки.

— Михаил, — сказал он тихо. — Отдохни сегодня нормально. Я завтра подниму тебя в шесть. Никаких ночных починок, никаких бдений над мотором. Ты сегодня хорошо поработал.

Я удивлённо подняла бровь, но он уже развернулся и зашагал к лестнице, широко, уверенно, как человек, привыкший, что его слушаются.

— Спасибо, барон, — буркнула я ему в спину, но он, кажется, не услышал.

Мой номер находился в конце коридора на первом этаже, рядом с кухней. Комнатка маленькая, но чистая: кровать, тумбочка, вешалка, на окне — ситцевая занавеска. Уютно.

Я поставила вещи, скинула куртку, разулась и с наслаждением вытянулась на кровати. Потолок был белый, с трещиной, похожей на карту реки. Я смотрела на неё, слушая, как за стеной гремит посудой прислуга, и думала о том, что сегодня было.

О платке. О Суворове. О том, как мы обогнали «Рено» на повороте, чуть не зацепив телегу с сеном. О том, как Александр смотрел на меня, когда спрашивал про девиц.

— Вот привязался, — прошептала я, и щёки снова ярко вспыхнули.

Я перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку. Через минуту в дверь постучали — принесли ужин: тарелку жаркого, ломоть хлеба, крынку молока. Я поела в одиночестве, наслаждаясь тишиной, и, когда тарелка опустела, почувствовала, как тяжелеют веки.

Но сначала — душ.

В конце коридора была небольшая кафельная комнатка, откуда валил пар. Я зашла, закрылась на щеколду, стянула пропахшую бензином и дорожной пылью одежду и встала под тугую, горячую струю.

Вода была жёсткой, с запахом извести, но это было лучшее, что я чувствовала за последние двое суток. Я стояла, закрыв глаза, и позволяла теплу размягчить мышцы, смыть усталость, смыть грязь.

Я вымыла голову, наскоро, без мыла — нечем было — и, закутавшись в полотенце, пошлёпала босиком обратно в номер, прижав одежду к груди. Благо идти было не далеко.

Коридор был слабо освещён — только тусклые лампы под потолком, да полоска лунного света из окна в конце. Половики мягко пружинили под ногами. Я почти дошла до своей двери, когда тень отделилась от стены и шагнула мне навстречу.

Я замерла.

— Стой, шкет, — раздался сиплый голос, и из темноты выступил он.

Механик Берестова. Тот самый, с лисьей мордой, похожий на хорька. Я запомнила его ещё вечером первого дня, за общим столом гостиницы. Теперь он стоял передо мной, криво ухмыляясь, и его мелкие глазки бегали по моему телу, нагло ощупывая взглядом.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Полотенце было тонким, почти прозрачным, и я отчаянно пыталась прикрыться, но он стоял близко, слишком близко.

— Чего тебе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А ничего, — он хмыкнул и шагнул ещё ближе. Я упёрлась спиной в стену. — Я тебя ещё утром приметил, механик. Ты, парень, больно чистенький. Слишком чистенький для работы с моторами. И ходишь как-то не так. И смотришь, словно и не мужчина вовсе.

Он наклонился к самому моему лицу, и я почувствовала запах лука и табака из его рта.

— Ты ведь девка, да? — прошептал он, пытаясь схватить меня за талию. — Я прав? Девка, переодетая в мужской наряд?

Я молчала, сжимая кулаки.

— Ну, молчи-молчи, — он осклабился. — А я вот пойду и расскажу всем. Барону твоему расскажу, что он девку с собой возит вместо механика. Как думаешь, что он скажет? Выгонит тебя к чёртовой матери? Или ещё чего похуже? А может он в курсе и имеет тебя по-тихому?

Внутри меня всё вскипело. Не страх — ярость.

Я резко шагнула вперёд, и прежде чем он успел отшатнуться, врезала ему коленом в пах. Он взвизгнул и согнулся пополам, но я не остановилась. Схватила его за волосы — сальные, жирные — и с силой приложила его лицом о стену. Раз. Второй.

— Ты, хорёк вонючий, — цедила я сквозь зубы, — будешь ещё раз распускать руки и язык — я тебе их оторву и в бензобак засуну. Понял?

Он мычал и пытался вырваться, но я держала крепко. Я была очень зла. Зла на него, на весь этот день, на платок, на подлянки, на то, что я всё ещё здесь, всё ещё притворяюсь, всё ещё боюсь, что меня раскроют.

— Молчать будешь, ясно? — я тряхнула его за шиворот. — Про девку забудь. Ничего ты не видел. И если хоть одно слово кому скажешь — я тебя найду. Даже если ты на край света решишь убежать, я тебя разыщу и сделаю так, что твою лисью морду родная мать не узнает.

Он заскулил, и я отпустила его. Он рухнул на колени, зажимая разбитый нос, из которого хлестала кровь. Я стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат руки.

— А теперь убирайся, — сказала я тихо. — Живо.

Он вскочил и, прихрамывая, побежал по коридору, зажимая лицо руками. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом выдохнула и прислонилась спиной к стене, закрыв глаза.

В ушах шумела кровь. Полотенце сползло, и я поправила его дрожащими пальцами.

— Сукин сын, — прошептала я.

И только тут заметила, что дверь в конце коридора, ведущая на второй этаж, приоткрылась и снова закрылась.

Кто-то там стоял и наблюдал.

Я затаила дыхание, но никто не вышел. Только тишина и скрип половиц под чьими-то удаляющимися шагами.

Глава 28

Александр

Я поднялся на второй этаж, чувствуя, как гудит спина после целого дня за рулём. Мышцы ныли, глаза слезились от пыли и напряжения, но внутри было странное спокойствие. Мы проиграли всего семь минут. Завтра — новый день, новая трасса, и я знал, что могу выжать из машины больше.

Ключ с лязгом повернулся в замке. Я толкнул дверь и шагнул внутрь, уже расстёгивая ворот куртки, готовясь рухнуть в кресло и заказать ужин.

Но в кресле уже кто-то сидел.

— Добрый вечер, братец.

Голос низкий, с хрипотцой, с той самой бархатной ленцой, которую я ненавидел и помнил с детства. Он сидел в глубоком кресле у окна, нога на ногу, в руке — бокал с коньяком. Огонь в камине отражался в его глазах, направленных в мою сторону.

— Дмитрий, какого черта ты здесь делаешь? — выдохнул я, остановившись в дверях.

Дмитрий Ильич Устинов мой старший брат, наследник состояния, владелец заводов, пароходов и — что важнее всего — обладатель отцовского благословения, которое он получил по праву первородства. Мы были похожи: тот же разрез глаз, та же линия скул, те же русые волосы. Но в нём было что-то, чего я так и не смог в себе воспитать, — спокойная, уверенная властность человека, который никогда не сомневался, что мир принадлежит ему.

— Как ты здесь оказался? — спросил я, шагнув внутрь и закрыв за собой дверь.

— Через дверь, — усмехнулся он, делая глоток. — Я приехал час назад. Решил лично присмотреть за ходом гонки. Знаешь, от исхода нашего маленького пари зависит… ну, ты знаешь что.

Я сжал челюсть. Он говорил спокойно, но я знал брата: он никогда не делал ничего просто так. Его появление здесь означало, что он что-то задумал или уже сделал.

— И как тебе наши успехи? — спросил я, проходя к столу и наливая себе воды из графина.

— Ты пришёл вторым, — он пожал плечами. — Неплохо. Но «Фиат» Суворова выглядит сильным. Ты уверен, что сможешь отыграться?

— Уверен, — ответил я, даже не глядя на него.

Дмитрий хмыкнул и отставил бокал.

— Ну-ну. Я, собственно, не за тем приехал, чтобы обсуждать твои шансы. Есть дело поважнее.

Я поднял бровь.

— И какое же?

— Моя жена, — он сделал паузу, словно смакуя слово, — Елизавета Петровна, подготовила для тебя сюрприз.

У меня внутри всё похолодело. Лиза — женщина властная, светская, обожающая балы и приёмы. Если она что-то приготовила, значит, это будет шумно, многолюдно и утомительно.

— Что именно? — спросил я осторожно.

— Завтра, когда ты достигнешь столицы, состоится званый ужин. В нашем особняке. Лиза собрала гостей — людей, которым интересно твоё… хобби: автомобили, гонки, все эти механические штуки. Она хочет, чтобы ты рассказал о пробеге, поделился впечатлениями. Ну и, разумеется, показал свой экипаж.

Я поставил стакан на стол с глухим стуком.

— Дмитрий, я не могу. После финиша у меня — комиссия. Проверка машины, сверка времени, подписание протоколов. Я буду занят до вечера.

— К шести освободишься, — спокойно ответил он, глядя на меня. — Я уже говорил с судьями. Они готовы принять тебя во вторую очередь, после Суворова. Так что к восьми ты прибудешь домой.

— Мне нужно обслужить машину, подготовить её к следующему дню, — возразил я. — Михаил один не справится.

— Наймёшь местных механиков, — отмахнулся Дмитрий. — Александр, не будь ребенком. Это прихоть Елизаветы. Она потратила время и силы на подготовку, пригласила два десятка гостей. Если ты не приедешь, это будет удар по её репутации. А я, как любящий супруг, не могу позволить своей жене ударить в грязь лицом.

Он произнёс это с иронией, но я знал: за шутливым тоном скрывается стальная воля. Дмитрий не привык, чтобы его планы рушились.

— И кто будет на этом ужине? — спросил я, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой.

— Несколько наших знакомых. Князь Баталов, граф Строганов, пара известных промышленников. Ну и, разумеется, дамы. Лиза хочет, чтобы ты выглядел героем — это поднимет её статус в глазах подруг.

— Я не герой, — буркнул я. — Я просто гонщик.

— Для неё — герой, — поправил Дмитрий, поднимаясь из кресла. Он подошёл ко мне, положил руку на плечо. Я ощутил тепло его пальцев, запах дорогого одеколона. — Послушай, Саша. Я понимаю, что ты устал. Но это важно для Лизы. Сделай это для меня. А когда твоя гонка закончится, ты волен делать что хочешь. Но завтрашний ужин — обязательно.

Я молчал, глядя на огонь в камине. Языки пламени лизали поленья, и в их танце мне чудились лица — Варвары Никитичны, её дочери, Суворова, моего брата. Все они тянули ко мне руки, требовали внимания, времени, сил.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Придется быть на этом приёме в угоду твоей суженой.

Дмитрий улыбнулся одними уголками губ и хлопнул меня по плечу.

— Вот и отлично. Я знал, что ты не подведёшь.

Он направился к двери, но у порога остановился и обернулся.

— И кстати, Александр.

— Что?

— Как там Михаил поживает? — он задал вопрос, глядя на меня с лёгким прищуром.

Я нахмурился.

— Что за интерес к моему механику?

— Простой, — Дмитрий невинно пожал плечами. — Надеюсь, ты не забыл, что это я его нашел?

Он открыл дверь и шагнул в коридор.

— До встречи, Саша. Отдыхай, но помни: завтра ты Герой на званом ужине Елизаветы Петровны.

Наконец, я остался один.

Стоя посреди комнаты и глядя на пляшущие тени на стенах, я чувствовал, как усталость смешивается с тревогой.

«Как там Михаил?», — повторил я про себя, передразнивая интонацию брата.

Что за любопытство с его стороны? Или это просто игра моего воображения, подогретая подозрениями после всего, что случилось за этот день?

Я сел в кресло, взял бокал, который оставил Дмитрий, и долго смотрел на золотистую жидкость.

Мысли путались. Ужин в особняке, Варвара Никитична со своей дочкой-толстухой, проклятый платок с инициалами, и этот странный мальчишка Михаил, что водит виртуозно автомобиль, разбирается в моторах лучше всякого опытного механика и способный не дать себя в обиду сборищу пьяных отморозков.

— Кто ты, чёрт возьми? — прошептал я в пустоту.

Бокал дрогнул в моей руке, и коньяк плеснулся на скатерть. Я поставил его на стол и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. И, кажется, он принесёт ещё больше сюрпризов.

Глава 29

Утро третьего дня гонки встретило участников автопробега серым небом, затянутым тучами. Ночью уже прошёл короткий дождь, и брусчатка на площади перед гостиницей была влажной. Я вышла за полчаса до старта, уже переодетая, с чемоданчиком инструментов в руке, и застала странную картину.

Берестов метался между экипажами, размахивая руками и брызжа слюной. Лицо у него было красным, почти сизым, а на лбу вздулась вена. Он орал так, что голос срывался на визг:

— Пропал! Семён пропал! Его нет! Всю ночь не было! А в номере везде кровь! Кровь, я вам говорю!

Вокруг него уже собралась небольшая толпа — шофёры, механики, зеваки. Кто-то из них держал в руках кружку с чаем, кто-то — бутерброд, и все смотрели на Берестова с любопытством, смешанным с брезгливостью.

Я остановилась у крыльца, поставила чемоданчик на землю и наблюдала со стороны за его истерикой. Сердце стучало ровно, но где-то в глубине шевельнулось нехорошее предчувствие.

«Кровь? — подумала я. — В номере?»

Я вспомнила, как вчера приложила его механика мордой о стену. Кажется, сильнее, чем планировала.

— Убили? — раздался звонкий, почти радостный голос, и я обернулась.

Тот самый любопытный корреспондент, что донимал нас с бароном своими вопросами. Он стоял с блокнотом в руках и глаза его горели хищным огнём, жадным до сенсаций.

Берестов дёрнулся и вытер пот со лба.

— Не знаю! Может, и убили! Я требую вызвать полицию! Я не поеду, пока не разберутся!

— Это задержит старт, — заметил кто-то из толпы.

— А мне плевать! — заорал Берестов. — У меня человек пропал! Вы понимаете или нет?!

Я отвернулась, делая вид, что проверяю инструменты. Внутри меня боролись два чувства: облегчение от того, что хорёк сбежал и не будет больше распускать руки, и тревога — не слишком ли сильно я его ударила? Вдруг он и правда валяется где-нибудь в кустах без сознания?

— Миха!

Я осторожно подняла голову.

Слава богу, Кирюха!

Мальчишка подбежал ко мне, запыхавшись, в рубашке навыпуск и с кепкой в руках. Лицо его раскраснелось на ветру.

— Миха, — выдохнул он, остановившись рядом. — Слышал, что творится?

— Слышал, — кивнула я. — Берестов орёт, что его механик пропал. Кровь повсюду в его номере.

Кирюха оглянулся по сторонам, убедился, что никто не подслушивает, и приблизился к моему уху.

— Он не пропал, — прошептал перенёк. — Он сбег.

Я замерла.

— Откуда знаешь?

— Я ночью на кухне был, помогал посуду мыть, — затараторил Кирюха. — А он прибежал весь в крови, трясётся как осиновый лист. Сказал, что его якобы девка переодетая побила, угрожая, чтоб он молчал. И он решил валить отсюда, пока живой. Вскочил на какую-то проезжающую телегу с сеном и уехал. Сам видел.

Я медленно выдохнула. Внутри отпустило. Жив. Просто сбежал, поджав хвост. Отлично.

— А про девку переодетую? — спросила я тихо. — Он кому-нибудь ещё говорил?

— Не, — мотнул головой Кирюха. — Только мне. Языком болтать не дурак, но я молчок. Но есть одна новость хуже…

Он запнулся, и я заметила, как на его лице промелькнуло беспокойство.

— Какая ещё новость?

— К обозу нашему мачеха твоя присоединилась, мол, до столицы едут и на гонку смотрят. Так вот, слуги, что при ней, разное болтали и про барыню, и про дочку её – сестрицу твою сводную.

— И что болтали? — спросила я, хотя уже знала ответ.

—Она имеет пристальный интерес к барону Устинову, — выдохнул Кирюха и понизил голос до шёпота. — А ещё расспрашивает про механика, что при Александре. По всему тракту своих людишек разослала, чтоб разузнали: кто он, откуда, где раньше работал. И сама без дела не сидит, сплетни распускает, мол, не замечали раньше, что механик на девку похож.

У меня похолодело внутри.

— И что люди говорят? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ничего пока. Молчит народ. Но она не уймётся. У мачехи вашей, сказывают, связи в столице. И она этого корреспондента к рукам прибрала. Он теперь на неё работает. Вместе они вашу личность выясняют.

Я глянула через плечо. Корреспондент стоял рядом с Берестовым, что-то записывая, и я заметила, как он на мгновение поднял глаза и посмотрел прямо на меня.

Наши взгляды встретились.

Он улыбнулся: слишком вежливо, слишком проницательно.

— Чёрт, — выдохнула я, отворачиваясь.

— Что делать будешь? — спросил Кирюха.

— Пока — ничего, — ответила я, затягивая ремешок чемоданчика. — До столицы надо доехать, а там видно будет. Я не могу просто взять и сбежать, как Семён — на меня барон надеется. Я ему нужна.

— А если она вас обнаружит первая?

Я подняла голову и посмотрела на площадь, где уже выстраивались экипажи. Александр стоял у своей машины, разговаривая с кем-то из судей. Лицо у него было хмурым, уставшим, но он держался прямо.

— Если найдёт, — сказала я тихо, — значит, найдёт. Но я так просто не сдамся.

В этот момент раздался свисток — сигнал к построению. Я подхватила чемоданчик и зашагала к машине, чувствуя спиной взгляд корреспондента.

— Ну что, Михаил, — встретил меня Александр, когда я подошла. — Готов к последнему рывку до столицы?

— Готов, барон, — ответила я, и мои пальцы коснулись борта машины.

Я чувствовала, как вибрирует металл, ещё холодный после ночной стоянки. Он был надёжным, чтобы не подвести в этом деле.

Куда больше, чем всё, что меня сейчас окружало...

Глава 30

Стартовый флаг подал сигнал к началу третьего этапа гонки.

Двигатель взревел, и машина рванула с места, выплевывая из-под колес мелкие камешки и пыль. Меня вдавило в сиденье, ветер ударил в лицо, засвистел в ушах, и на мгновение я забыла обо всем — о мачехе, о корреспонденте, о Кирюхе и его тревожных новостях. Остались только дорога, рев мотора и руки Александра на баранке.

Он вел машину жестко, уверенно, без лишних движений. За два дня я привыкла к его стилю — напористому, но точному. Он не рисковал по пустякам, но когда надо было — выжимал из мотора все до последней капли. Сейчас он молчал, вглядываясь в ленту дороги, и я была благодарна ему за это.

Молчание давало мне время подумать.

Я смотрела на мелькающие мимо деревья, на придорожные столбы, на редкие деревни, что проносились серыми пятнами, и прокручивала в голове сложившийся расклад.

Всего несколько часов, и мы будем в столице. Там — судейская комиссия, проверка машины, подписание бумаг. А потом обоз с Кирюхой подтянется к вечеру. У нас есть деньги, припрятанные в подкладке моего мешка. Не густо, но на первое время хватит, чтобы снять комнату, переодеться, затеряться в толпе. Столица большая, людей в ней — как муравьев в муравейнике. Если не светиться, можно прожить месяц-другой, а там видно будет.

Мачеха, Варвара Никитична, похоже, не успокоится. Я стиснула зубы, едва подумав о ней. Если эта особа уже разослала людей по всему тракту и снюхалась с корреспондентом, значит, настроена чрезвычайно серьезно. Что-то подсказывало мне, что ищет она Арину Федоровну не просто из человеческого милосердия. Здесь скрывается какая-то семейная тайна, связанная с наследством и ей не терпится уничтожить меня окончательно, чтобы никто и никогда не вспомнил, что у князя Воронцова была законная дочь от первого брака.

Я усмехнулась про себя. Законная. Какое смешное слово. Что оно значит, если у тебя нет денег, нет связей, нет даже документов на женское имя?

Я появилась в этом мире в тот момент, когда бедняжка пыталась свести счеты с жизнью, пытаясь утопиться в холодной реке. Значит, мое присутствие в её теле не просто ошибка мироздания, а особый знак. И мне предстоит разобраться со всем этим, а не бежать сломя голову от проблем. Необходимо выяснить, что скрывает Варвара Никитична? Чего она так боится, что желает извести дочь своего покойного супруга?

И я твердо была уверена, что справлюсь. Я уже справилась — несколько дней продержалась среди мужчин. И никто пока не раскусил меня, кроме этого чертова хорька Семена, но он сбежал, поджав хвост, так что теперь можно на некоторое время вздохнуть свободно.

Но ключевое слово в моих рассуждениях все же «ПОКА», поэтому не стоит «дергать кошку за усы», необходимо срочно «делать ноги».

Осталось только дождаться Кирюху, забрать его и…

— Михаил!

Голос Александра прозвучал неожиданно громко, прорываясь сквозь шум мотора и ветра.

Я повернула голову. Он смотрел на дорогу, но я чувствовала, что он говорит со мной.

— Да, барон?

— Сегодня вечером будет званый ужин в столичном семейном особняке. Жена брата, Елизавета Петровна собрала гостей в нашу честь.

Я кивнула, не понимая, к чему он клонит. Машина тем временем вписалась в плавный поворот, и Александр добавил газа.

— Ты едешь со мной.

Я замерла.

Сначала мне показалось, что я ослышалась. Ветер свистел в ушах, мотор грохотал, и слова могли просто смешаться с шумом. Но нет — я расслышала их слишком отчетливо.

— Что? — переспросила я, наклонившись к нему.

— Я сказал, ты едешь со мной на ужин, — повторил он, бросая на меня быстрый взгляд. — Будешь моим спутником. Как механик, разумеется. Но присутствовать должен.

— Барон, — я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я не думаю, что это хорошая идея. Я… я человек простой, с такими господами не обучен разговаривать. Только испорчу вам вечер.

— Не испортишь, — отрезал он. — Будешь стоять рядом и молчать, если что. Но ты должен быть там.

— Почему? — вырвалось у меня.

Александр помолчал, глядя на дорогу. Деревья редели, впереди показался длинный прямой участок, и он выжал педаль газа до упора. Двигатель взвыл, машина рванула вперед, и меня вдавило в сиденье еще сильнее.

— Потому что я так сказал, — ответил он, наконец. — Ты мой механик. Ты прошел со мной эти три дня. Ты заслужил место за столом.

— Но я…

— Никаких «но», — перебил он. — После комиссии мы едем в особняк. Там будут важные люди. Князья, графы, промышленники. И дамы. Много дам.

Он усмехнулся, и в его голосе послышалась горьковатая ирония.

— Кстати говоря, может среди гостей будет та самая дама, которая сможет тебя очаровать?

— Чего? — не поняла я, на что он намекает.

— Пришло время тебе научиться целоваться с барышнями, — лукаво усмехнулся барон. — В твоем-то возрасте уже стыдно ходить не целованным.

У меня внутри все закипело от негодования.

— Вы решили взвалить на себя, барон, бремя ответственности за моё половое воспитание? — выдала я в своей гневной тираде.

Тот удивленно изогнул бровь и весело рассмеялся.

— А что — это мысль! Если тебе нужен проводник в мир отношений с противоположенным полом — я всегда готов тебя поддержать.

— Не стоит беспокоиться, — выдохнула я, чувствуя, как предательски краснею. — Сам справлюсь!

Глава 31

Финишная черта вынырнула из-за поворота неожиданно — красная лента, натянутая поперек мостовой, и толпа зрителей, запрудившая обе стороны улицы. Я увидела их за сто саженей: шляпы, зонтики, развевающиеся платки, мальчишки, залезшие на фонарные столбы, и над всем этим — разноцветные флаги, трепещущие на ветру.

— Держись! — крикнул Александр, и я вцепилась в поручень.

Мы летели. Рядом, в полукорпусе слева, я видела машину Суворова — его «Фиат» сверкал лаком, а сам Суворов, в кожаных очках и развевающемся шарфе, сидел за рулем, вцепившись в баранку побелевшими пальцами. Он заметил нас и оскалился в улыбке — не злой, а азартной, мальчишеской.

— Добавим? — крикнул он, перекрывая шум моторов.

Александр не ответил. Он просто выжал педаль.

Мотор взвыл, заходил ходуном, и я почувствовала, как вибрация проходит сквозь сиденье. Машина рванула вперед, и мы понеслись к финишу, как пуля, выпущенная из ружья.

Толпа приветственно закричала.

Я видела, как приближается лента, как судья в белом кителе поднимает флажок, как ветер рвет его полы. Краем глаза заметила корреспондента — он стоял на специальном помосте, взгромоздив аппарат на треногу, и щелкал затвором, ловя момент.

Лента коснулась капота.

— Есть! — выдохнул Александр, и в этот же миг «Фиат» Суворова проскочил финиш рядом с нами, буквально в нескольких вершках.

Мы остановились, и я выпрыгнула из машины, чувствуя, как дрожат ноги. Адреналин все еще бурлил в крови, и я с трудом удерживала равновесие. Сзади подъехал Суворов, заглушил мотор и снял очки. Лицо у него было красным, мокрым от пота, но он улыбался.

— Черт побери, Устинов! — крикнул он, хлопнув ладонью по капоту. — Ты меня сделал! На сколько? На секунду? На две?

— Спросим у судей, — ответил Александр, выбираясь из-за руля. Он был бледен, но в глазах горел торжествующий огонь. — Я отыграл вчерашние семь минут, и, кажется, еще немного заработал сверху.

— Заработал, чертяка, — усмехнулся Суворов. Он подошел к Александру и протянул руку. — Честно выиграно. Завтра будет жарко.

— Завтра будет решающий день, — кивнул Александр, пожимая его руку. — Я буду ждать.

Суворов хлопнул его по плечу и повернулся ко мне.

— А ты, парень, молодец. Машину держишь в порядке. С таким механиком Устинов далеко поедет.

Я опустила голову, скрывая улыбку, и пробормотала:

— Стараюсь, ваше сиятельство.

— Без чинов, — отмахнулся Суворов. — Слушай, Александр, может, отужинаем вместе? Я знаю здесь один трактир, где подают отменную телятину. Заодно обсудим завтрашнюю тактику.

Александр покачал головой.

— Не могу, извини. Жена брата собрала прием в мою честь, представляешь? Говорит, гости уже съезжаются. Я должен быть там.

Суворов присвистнул.

— Прием? В твою честь? Ну, ты даешь. Я думал, такие вещи только для победителей устраивают.

— Это не моя идея, — поморщился Александр. — Поверь, я бы с большим удовольствием пошел с тобой есть телятину.

— Ладно, — Суворов махнул рукой. — Тогда завтра ты должен мне будешь рассказ о том, как прошел вечер. Уверен, будет что послушать.

Он подмигнул, надел очки и забрался обратно в машину.

— До встречи, Устинов.

— До завтра, — ответил Александр, глядя ему вслед.

Через несколько минут судьи объявили результаты: мы выиграли этап с преимуществом в три минуты. Три минуты — смешная цифра, сущий пустяк. Но она давала нам шанс. Завтра барон сможет стартовать с форой в три минуты, и если все пойдет как надо, если машина не подведет…

Мне стало грустно от мысли, что сегодня вечером мне придется покинуть гонку.

Александр повернулся ко мне:

— Поехали. Нужно вовремя прибыть на званый ужин Елизаветы Петровны.

— Мне бы остаться, барон, — осторожно сказала я. — Машину осмотреть, подготовить к завтрашнему дню. Масло поменять, свечи проверить…

— Потом, — отрезал он. — Завтра будет время. Сейчас ты едешь со мной.

Глубоко вздохнув, я полезла на пассажирское место.

***

Особняк Устиновых стоял на одной из центральных улиц столицы — старинный, с колоннами и лепниной, с широкими окнами, за которыми уже горел теплый, уютный свет. У подъезда толпились экипажи, лакеи в ливреях открывали дверцы, помогали выходить разодетым дамам и господам. Откуда-то доносилась музыка — скрипки, фортепиано, смех.

Я вылезла из машины и поправила кепку. На мне была та же одежда, что и всю гонку: засаленная куртка, грубые брюки, ботинки в пыли. Я чувствовала себя вороной среди павлинов.

— Барон, может, я все же подожду на заднем дворе? — спросила я, глядя на нарядных гостей. — Я тут… не к месту.

— Ты со мной, — коротко ответил Александр. Он взял меня за локоть и повел к входу. — Ты мой механик и заслужил возможность быть здесь.

Лакей у двери поклонился, но, увидев меня, едва заметно поморщился. Я сделала вид, что не заметила.

Мы вошли.

Внутри особняк поражал роскошью: мраморные полы, хрустальные люстры, картины в золоченых рамах. Гости стояли группами, беседовали, смеялись. Кто-то играл на рояле. Воздух был наполнен запахами духов, воска и еды.

Я заметила ее сразу.

Елизавета Петровна стояла у камина в окружении нескольких дам. На ней было платье нежно-голубого оттенка, и жемчужное ожерелье на шее. Она мило улыбалась, слушая какую-то сплетню от очередной собеседницы, но глаза по-хозяйски оглядывали залу.

Наши взгляды встретились.

На мгновение мне показалось, что она сильно удивилась, словно узнала меня. Но нет — она лишь скользнула по мне равнодушным взглядом и остановилась на Александре.

— А вот и наш герой! — воскликнула она, разводя руки в приветственном жесте. — Александр Ильич! Мы вас заждались!

Барон вежливо поклонился.

— Елизавета Петровна, прошу простить за опоздание — финиш задержал.

— О, что вы, что вы, — она подошла ближе и взяла его под руку. — Мы все так переживали! Рассказывайте, как прошла гонка? Вы выиграли?

— Третий этап, да, — ответил он. — Но завтра решающий день.

— О, как волнующе! — она всплеснула руками. — А это, я полагаю, ваш знаменитый механик? — она перевела взгляд на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, изучающее.

— Да, — кивнул Александр. — Михаил. Он прошел со мной всю дистанцию.

— Очень приятно, — высокородная дама покровительственно улыбнулась мне, но улыбка не коснулась глаз. — Я так много слышала о вас, молодой человек. Говорят, вы настоящий мастер.

— Стараюсь, — пробормотала я, опуская глаза.

— Не скромничайте, — она сделала шаг ближе. — Я бы хотела поговорить с вами позже. У меня есть несколько вопросов… о машинах. Вы не откажетесь просветить любопытную женщину?

— Конечно, — ответил я, чувствуя, как внутри все сжимается.

«Она что-то знает!» — мелькнуло в моей голове.

Я должна сбежать.

Как только хозяйка потеряет ко мне интерес, как только Александр отвлечется, я тихонько уйду. Найду Кирюху в обозе, заберу деньги и растворюсь в ночи.

Я продержусь ровно столько, сколько нужно. А потом — «всем пока!»

Главное — дождаться момента.

Глава 32

— Елизавета Петровна распорядилась провести вас в комнату, где бы вы смогли отдохнуть.

Голос слуги прозвучал тихо, почти шепотом, но я расслышала каждое слово. Обернулась — рядом стоял пожилой лакей в строгой ливрее, с лицом, не выражающим ровным счетом ничего.

— Что? — переспросила я, на всякий случай.

— Хозяйка дома полагает, что после долгой дороги вам необходим отдых, — повторил он, чуть склонив голову. — Прошу следовать за мной.

Я бросила взгляд через плечо. Александр стоял в кругу гостей, что-то оживленно рассказывал, размахивая руками. Он улыбался, но улыбка была натянутой, и я видела, как он то и дело поглядывает на дверь.

У меня внутри шевельнулось что-то вроде благодарности к Елизавете Петровне, жене Дмитрия Ильича. Хоть одна умная голова нашлась в этом семействе. Она понимает, что механик в засаленной куртке среди бархата и бриллиантов здесь явно не к месту. И вместо того, чтобы делать вид, что все в порядке, она просто выдернула меня из зала.

Я последовала за лакеем.

Он повел меня по широкой лестнице на второй этаж, затем по коридору, вдоль стен, увешанных картинами. Мы остановились у высокой двери темного дерева, он открыл ее и жестом пригласил войти.

— Прошу. Здесь вы сможете привести себя в порядок и отдохнуть. Если понадобится что-то еще — дерните шнур, горничная придет.

Я шагнула внутрь, и дверь за мной закрылась.

Комната оказалась уютной. Небольшая, но с высоким потолком, с камином, в котором весело потрескивали дрова, и с широкой кроватью, застеленной белоснежным бельем. У стены стоял резной шкаф, в углу — туалетный столик с зеркалом. На полу лежал пушистый ковер, и мои ноги тонули в нем, как во мху.

Но главное — в соседней комнате виднелась ванна. Настоящая, большая, чугунная, из которой уже шел пар, и по комнате разносился запах лаванды.

— Ох, — выдохнула я, чувствуя, как восторг предвкушения заполняет меня до самой макушки.

За три дня гонок я мылась лишь однажды и сейчас, при виде горячей ванны, я готова была расплакаться от счастья.

— Ваша милость, — раздался голос, и я нервно обернулась.

В комнату вошла горничная — молоденькая, круглолицая, в белом переднике и с чепчиком на голове. Она присела в книксене.

— Я помогу вам принять ванну, если позволите.

— Нет-нет, — поспешно сказала я. — Я сам справлюсь.

Горничная замялась, но кивнула.

— Как прикажете. Тогда я принесу ужин. Хозяйка распорядилась накрыть вам здесь, чтобы не беспокоили гости.

— Спасибо, — искренне сказала я. — Это… очень кстати.

Она вышла, и я осталась одна.

Через минуту я уже скинула с себя пропахшую потом и бензином куртку, стянула ботинки, брюки, рубашку — все полетело на пол, в кучу. Я забралась в ванну, погрузилась в горячую воду по шею и закрыла глаза.

Блаженство.

Горячая вода обнимала, расслабляла, смывала грязь и усталость. Я чувствовала, как уходят напряжение и страх, как тает зажим в плечах, как перестает ныть спина. На мгновение я даже забыла, где я и кто я.

Так хорошо мне не было очень давно.

Я пролежала в ванне, наверное, с полчаса. Потом все же заставила себя вылезти, взяла пушистое полотенце, завернулась в него с головы до пят и вышла в спальню.

Ужин уже стоял на маленьком столике у камина: тарелка супа, кусок запеченного мяса, овощи, хлеб и графин с чем-то темным, похожим на вишневый взвар. Рядом стоял чайник, и чашка с блюдцем.

— Боже, — прошептала я, чувствуя, как рот наполняется слюной.

Я села за столик, потянулась к ложке… и тут заметила.

Моей одежды не оказалось в поле зрения, но на спинке стула аккуратно висело женское платье.

Я замерла.

Платье было нежное, кремовое, с кружевами, с широким поясом, расшитым мелким бисером. Оно переливалось в свете свечей, и выглядело таким дорогим, таким чужим, таким… невозможным.

Я медленно встала из-за стола и подошла к стулу. Потрогала ткань — шелк, легкий, прохладный. Рядом лежали белые перчатки и веер.

Мое дыхание перехватило.

Я оглянулась в поисках горничной, но в комнате было пусто.

— Что за… — начала я, но так и не закончила.

Дверь открылась и в комнату уверенно вошла Елизавета Петровна.

Высокая, статная, с темными волосами, уложенными в сложную прическу, и с тонкими чертами лица, в которых читалась порода. Она строго посмотрела на меня и спросила:

— Потрудитесь объяснить, Арина Федоровна, что за цирк с переодеванием вы устроили?

У меня пересохло во рту.

Я стояла перед ней, закутанная в полотенце, мокрая, с капельками воды на плечах, и чувствовала себя маленькой девочкой, пойманной на шалости.

— Я… — начала я, но голос сорвался.

Она подошла ближе, остановилась напротив, глядя на меня сверху вниз.

— Давайте не будем тратить драгоценное время, — сказала она ровно, и тон её стал более дружелюбный. — Я знаю, кто вы, но пока не могу понять, зачем вы здесь? Варвара Никитична растрезвонила на всю округу, что вы лечитесь у дальних родственников от непонятной хвори. Что на самом деле происходит, и почему в этом замешена моя семья?

Я подняла на нее глаза.

В ее взгляде не было враждебности. Только спокойная, уверенная сила и вопрос, застывший в глубине глаз.

— Поверьте, меньше всего в своих проблемах я хотела бы использовать членов вашей семьи? — проговорила я вполне убедительно. — Но получилось так, как получилось.

Она усмехнулась, чуть склонив голову.

— Даже так. Отлично! Тогда рассказывайте, что за проблемы навалились на юную леди, что она была вынуждена играть роль мальчишки-механика?

Я посмотрела на нее, интуитивно чувствуя, что, возможно, она является тем самым человеком, на которого можно положиться.

Глава 33

Я опустилась на кресло, всё ещё кутаясь в полотенце. Горячий чай стоял на столике, но мои руки дрожали так, что я не рискнула взять чашку. Взглянув на разведенный в камине огонь, я пыталась собраться с мыслями, явно желая решить, как построить свое объяснение случившегося. Вряд ли Елизавета Петровна, какой бы дружелюбной она не была, поверит в мою истинную историю про мотоцикл, аварию и переселение душ.

— Очнулась я в холодной воде, — начала я свое трагическое повествование. — Не помню, как туда попала (и это была чистая правда), возможно, что решила утопиться.

Размышляя на тему, как хозяйку моего нового тела занесло в тихий омут, я допускала подобное развитие событий, когда истинная Арина Федоровна Воронцова сбежала из дома от гнева мачехи, чтобы свести счеты с собственной жизнью.

Моя собеседница молчала, заметно хмуря брови.

— Но не утопилась? — уточнила она.

— Видимо, нет, раз я до сих пор здесь, на этом свете, хотя утверждать со стопроцентной уверенностью ничего не могу, просто не помню всего того, что предшествовало моему смелому купанию в ледяной воде.

— А потом был скандал, и мы с сестрицей облили друг друга дёгтем, — продолжила я. — И Варваре Никитичне от меня перепало. Хотя инициатором этой заварухи стала «ненаглядная» Софи, которая в своем ребяческом порыве «переплюнула» все допустимые нормы поведения благовоспитанной барышни. Пришлось обрить волосы и бежать в город, подальше от разгневанных родственничков.

— Так вы перевоплотились в паренька, — догадалась баронесса.

— Да. Надела старую мужскую одежду и ушла с Кирюхой в город.

— Но как вы попали в усадьбу Устиновых?

— Просто на одной из городских улиц наткнулась на заглохшую машину Дмитрия Ильича…

Елизавета Петровна звонко рассмеялась.

— Ваш батюшка, князь Федор Викентьевич Воронцов, был человеком с определенным складом ума, знатоком передовых технологий, любителем технического прогресса и первым в нашей округе обладателем автомобиля. Но чтобы передать свою страсть дочери?! Да ещё сделать из неё гениального механика?! Это превосходит самые смелые ожидания!

Уф! Меня разом отпустило! Значит, я не случайно оказалась в теле этой барышни?! По крайней мере, собеседницу не удивили мои профессиональные навыки в починке ретро-машин…

— Дмитрий рассказывал, — чуть улыбнулась она, — что нашёл гениального мальчишку-механика, который починил его «Руссо-Батл» менее, чем за час. Он был в неописуемом восторге.

— Я просто увидела проблему и поняла, как её исправить, — невинно пожала я плечами. — Дмитрий Ильич предложил мне работу и временную крышу над головой. Я согласилась. А уж потом появился Александр, и всё завертелось вокруг автопробега… и вот я здесь!

Я выдохнула, чувствуя, как гора свалилась с плеч.

— Но мачеха всё знает и ищет меня, готовая устроить публичный скандал – с криками и газетчиками, а затем упрятать в монастырь. И причина всему этому — интриги с наследством.

Баронесса замерла.

— Варвара Никитична подозревает, что механик барона Александра Устинова — барышня? — нервно переспросила Елизавета Петровна.

Я утвердительно кивнула.

— Она в сговоре с неким господином Загряжским, корреспондентом «Губернских ведомостей», которому, судя по всему, нужны скандальные разоблачения и невероятные сенсации, благодаря чему он сможет обеспечить свой баснословный успех вездесущего репортера.

— Но этого никак нельзя допустить! — разгорячилась жена Дмитрия Ильича. — На кону репутации всей нашей семьи!

— Если честно — я не хотела, чтобы кто-то пострадал! — сказала я откровенно. — Поэтому сегодня с утра приняла решение оставить гонку и уйти в тень.

— Так-так-так, — занервничала Елизавета Петровна, — ещё не поздно все остановить. Если ваша мачеха поднимет шум, ваша репутация будет разрушена.

Я опустила голову.

— Вот что мы с вами сделаем, — озабоченно предложила моя собеседница, — вы вместе с Марфой, моей горничной, перебираетесь в пансион к мадам Кориковой и сидите там тише воды, ниже травы, пока все не уляжется. Я сейчас же напишу ей записку, и вызову экипаж. А вам, Арина, пришло время перевоплощаться обратно в женскую ипостась. Надевайте платье, причешите волосы — они уже отрасли достаточно, чтобы уложить их в элегантную прическу.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась:

— Я приму участие в вашей судьбе и не позволю Варваре Никитичне вас уничтожить. И я прослежу, чтобы Загряжский не раздул из этой истории скандал.

— Спасибо, Елизавета Петровна, — мой ответ прозвучал с искренней благодарностью к этой проницательной особе.

Глава 34

Когда дверь за баронессой закрылась, комната наполнилась тишиной. Я стояла посреди этого уютного покоя, сжимая в руках край банного полотенца, и смотрела на платье. Оно висело на спинке стула, словно насмешка над моим странным положением невольной гостьи четы Устиновых — нежное, воздушное, чужое.

И в то же время… в нем было что-то до боли знакомое. Словно я когда-то уже была той девушкой, которая носила такие платья, улыбалась на балах и кружилась в вальсе. Но та особа, по всей видимости, погибла в холодной реке. А вместо нее оказалась я, Светлана Гаврилова — каскадёрка и трюкачка, что стояла сейчас посреди комнаты в состоянии крайней растерянности с обритой головой.

Я подошла к платью, провела пальцами по гладкому шелку. Ткань скользнула под подушечками, оставляя ощущение прохлады и роскоши. Потом перевела взгляд на стол, где ждал ужин. Но есть уже не хотелось. Я желала сейчас только одного — чтобы этот вечер побыстрее закончился, и я оказалась где-то далеко, где меня никто не знает, где нет мачехи, нет корреспондентов, нет барона, который смотрел на меня и видел только мальчишку-механика.

Я вздохнула и решительно стянула полотенце.

Платье село идеально, будто его шили специально на мою фигурку: талия обтянута, юбка струится мягкими волнами, корсаж сидит плотно, но не давит. Я подошла к зеркалу — и замерла.

Из темного стекла на меня смотрела незнакомка. Не та девушка, что бежала к реке. Не та, что ползла по берегу, мокрая и окоченевшая. И не тот паренек в кепке, что копался в моторах. Из-за стекла глядела молодая женщина — с точеными плечами, с тонкой шеей, с короткими, но уже уложенными в мягкие волны волосами. Глаза — большие, пронзительно серые, смотрели настороженно, но в них уже не было того отчаяния, что плескалось там всего несколько часов назад.

— Ну, здравствуй, княжна, — прошептала я своему отражению.

Оно не ответило, только моргнуло.

Я отвернулась и села за стол. Ужин мог подождать. Сначала — письмо.

Перо скрипело по бумаге, оставляя следы чернил, и каждое слово давалось с трудом.

«Уважаемый барон Александр Ильич.

Я пишу это письмо, потому что не могу сказать вам это прямо в глаза. Простите меня — за то, что оставляю гонку, и за то, что не был с вами до конца честен. Обстоятельства сложились так, что я вынужден покинуть столицу и, вероятно, никогда больше не вернусь в ваше распоряжение.

Я благодарен вам за доверие и за то, что вы дали мне этот шанс. Мне жаль, что я не смог оправдать его до конца.

Прощайте. И, если сможете, простите.

Михаил.»

Я перечитала письмо. Коротко. Сухо. Без объяснений. Но так было лучше. Пусть думает, что я просто сбежал. Пусть злится. Это легче, чем писать правду.

Я сложила лист, запечатала его сургучом — на столе нашлась и свеча, и печать с вензелем «Е.П.» — и протянула слуге, который ждал за дверью.

— Передайте барону Александру Устинову, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Лично в руки.

Слуга поклонился и исчез.

Я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как сердце бешено колотится. Теперь назад дороги нет.

Горничная ждала меня у черного входа — та самая, круглолицая, с чепчиком, что предлагала помочь с ванной. Она держала в руках мой узелок с мужской одеждой, которую мне заменили после купания. Теперь он казался лишним. Чужим.

— Карета подана, барышня, — сказала она, приседая. — Госпожа Корикова предупреждена. Вас ждут.

— Спасибо, — ответила я и шагнула в темноту черного хода.

Ночь встретила меня прохладой. Воздух после душной гостиной казался чистым и свежим, пахло мокрой листвой после небольшого дождя. Где-то вдалеке цокали копыта, слышались голоса извозчиков, гулял ветер по узким переулкам.

Я обернулась.

Особняк Устиновых горел огнями. Из окон второго этажа лился теплый свет, слышалась музыка — кто-то играл на рояле, смеялись гости. Где-то там, среди них, стоял Александр. Может быть, он уже прочитал мое письмо. Может быть, хмурится, сжимает листок в руке. Может быть, уже забыл.

— Барышня, прошу вас, — горничная тронула меня за локоть. — Нам нужно ехать.

Я кивнула и, набрав в грудь побольше воздуха, шагнула к экипажу.

Карета была неброской, темной, без гербов — именно то, что нужно, чтобы затеряться в ночной столице. Кучер сидел на козлах, укутанный в плащ, и даже не обернулся.

Я забралась внутрь, дверца захлопнулась, и экипаж тронулся.

Я откинулась на сиденье, чувствуя, как вибрирует дерево под ногами, как гулко стучат копыта по булыжной мостовой. За окном проплывали огни, тени, лица прохожих — все смазывалось, сливалось в одну сплошную темную ленту.

Я закрыла глаза.

Что ж, княжна Воронцова, добро пожаловать в большую жизнь.

Теперь ты сама по себе.

Глава 35

Бальный зал особняка Устиновых гудел голосами. Хрустальные люстры дробили свет на тысячи мелких искр, со стен смотрели портреты предков, а в воздухе плыли запахи духов, воска от натертого паркета и дорогих сигар. Гости разбились на группы: дамы в шелках и бриллиантах обсуждали последние столичные сплетни, мужчины в строгих сюртуках говорили о политике и новых автомобилях, а молодежь толпилась у рояля, где кто-то из офицеров бравого гусарского полка наигрывал модный вальс.

Александр Устинов стоял у колонны, сжимая в руке бокал с коньяком, и взглядом обшаривал зал.

Он искал Михаила.

Мальчишка исчез сразу после того, как они переступили порог этого зала. Сказал, что ему нужно привести себя в порядок с дороги, и пропал. Его не было уже больше часа. Саша обыскал глазами все углы, выглянул в коридор, даже спросил у лакея — не видел ли тот молодого механика в кепке? Лакей вежливо ответил, что не имел чести.

— Черт бы его побрал, — пробормотал Александр себе под нос, допивая коньяк в три глотка.

— Ищете кого-то, барон?

Голос прозвучал за его спиной — бархатный, с легкой насмешкой. Александр обернулся.

Перед ним стояла Елизавета Петровна. Она была великолепна в своем нежно-голубом платье с глубоким декольте, в ушах ее переливались сапфиры, и она выглядела так, будто весь вечер только и ждала этого разговора.

— Елизавета Петровна, — поклонился Саша. — Прошу простить, я не хотел выглядеть невежливым. Я просто… ищу своего механика.

— Михаила? — спросила она, и в голосе ее промелькнула странная нотка, которую барон не смог истолковать. — Не беспокойтесь. С ним все хорошо.

Александр удивленно поднял бровь.

— Вы его видели?

— Видела, — спокойно ответила она. — Он устал с дороги, бедный мальчик. Нервничал перед таким приемом. Я распорядилась, чтобы его накормили, отмыли и уложили отдыхать в комнате для прислуги.

Саша почувствовал, как напряжение отпускает плечи. Он даже выдохнул с облегчением, не скрывая этого.

— Слава Богу, — сказал он искренне. — Я уж думал, он вляпался в историю. Он у меня парень способный, но горячий. Вечно лезет куда не надо.

— За ним присмотрят, — мягко сказала Елизавета Петровна, и в ее голосе барону почудилась какая-то странная нежность. — Он в надежных руках.

— Благодарю вас, — поклонился Александр еще раз. — Вы очень добры.

Она кивнула, загадочно улыбнулась и уплыла в сторону гостиной, где ее уже ждали дамы для партии в бридж.

Барон остался один.

Он подошел к окну, приоткрыл створку — в зале стало душно от множества людей и свечей, начинала болеть голова. Свежий ночной воздух ударил в лицо, принося запах мокрой листвы и далеких дымов.

Он оперся о подоконник и посмотрел во двор.

Внизу, у черного входа, стояла карета. Темная, без гербов, без лишнего блеска. Обычный наемный экипаж. Возле него суетился кучер, поправляя сбрую.

И тут дверь особняка открылась, и на крыльцо выбежала девушка.

Саша замер.

Она была прекрасна. В кремовом платье, с короткими, но уложенными в мягкие волны волосами, она легко сбежала по ступеням, держа в руках небольшой узелок. Свет из окна упал на нее на мгновение, и Саша разглядел тонкие черты лица, высокие скулы, большие темные глаза, которые на миг скользнули по фасаду особняка, словно прощаясь с ним.

Она кого-то ему напоминала.

Эта мысль кольнула его, заставила вглядеться пристальнее. Кого? Он не мог понять. В ней было что-то знакомое — в линии плеч, в том, как она держала голову, в быстром, уверенном шаге. Но кто она? Дочь кого-то из гостей? Актриса? Нет, в актрисах нет такой породы.

Девушка подошла к карете, кучер распахнул перед ней дверцу.

И в этот момент она повернулась — ровно настолько, чтобы свет упал на ее ноги.

Саша прищурился.

Под подолом платья, на мгновение выглянув из-под кружев, виднелись грубые ботинки. Мужские. Механические ботинки с металлическими накладками на носках. Такие, какие он видел у своего механика.

Но это было невозможно. Это просто игра света или его усталое воображение?

Девушка нырнула в карету, дверца захлопнулась, и экипаж тронулся.

Александр проводил его взглядом, пока темный силуэт не исчез за поворотом.

Он стоял у окна еще долго, хмурясь и пытаясь поймать ускользающую мысль.

Кто она? И почему у нее такие ботинки?

Что-то здесь было не так. Что-то в этом вечере, в этой карете, в этой девушке — и в странной улыбке Елизаветы Петровны, когда она говорила о Михаиле.

Он тряхнул головой и закрыл окно.

Наверное, он просто устал.

Но мысль эта засела занозой и не желала уходить.

Глава 36

Карета остановилась, и я услышала, как кучер крякнул, слезая с козел. Заскрипела дверца, и в проеме показалось его широкое, обветренное лицо.

— Прибыли, барышня. Пансион госпожи Кориковой.

Я кивнула, поправила подол платья — за время поездки он успел измяться — и ступила на мостовую. Ноги в этих дурацких ботинках чувствовали себя неуютно, но выбирать не приходилось: женские туфли Елизавета Петровна не додумалась предложить.

Пансион оказался двухэтажным особнячком из красного кирпича, утопающим в зелени. В окнах горел теплый желтый свет, на крыльце стояли кадки с цветущей геранью, а над входом висела кованая вывеска с изящной вязью: «Пансион мадам Кориковой. Для благородных девиц и почтенных вдов».

Я усмехнулась. Благородная девица, переодетая в механика, сбежавшая от мачехи и скрывающаяся от скандала. Что ж, в эту компанию я вполне вписывалась.

Горничная, что сопровождала меня, соскочила с запяток и побежала стучать в дверь.

— Сейчас, сейчас! — послышалось изнутри, и дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти, полная, с добрым лицом, уложенными в высокую прическу седыми волосами и в темном шерстяном платье. Она оглядела меня с ног до головы быстрым, цепким взглядом, задержалась на ботинках (я мысленно поморщилась), но ничего не сказала. Вместо этого она широко улыбнулась и всплеснула руками.

— Ах, голубушка! Батюшки! Ну проходите, проходите скорее, что ж вы на холоде стоите! — она засуетилась, отступая в коридор и пропуская меня внутрь. — Мне Елизавета Петровна с нарочным передала, что будет гостья. Проездом, инкогнито, по важному делу. Я уж и комнату приготовила, самую лучшую, с видом в сад!

Я перешагнула порог, и меня накрыло теплом. В прихожей пахло пирогами, сушеными травами и старым деревом. Где-то тикали часы. Обычный, уютный, почти родной запах домашнего очага.

— Благодарю вас, госпожа Корикова, — сказала я. — Я очень признательна за вашу доброту.

— Да что вы, что вы! — она замахала руками. — Елизавета Петровна — моя давняя покровительница. Кого она пришлет, тот для меня — самый дорогой гость. А уж дочь князя Воронцова… — она осеклась на мгновение, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но она тут же взяла себя в руки. — Пройдемте, пройдемте, я покажу вам вашу комнату.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Коридор был узким, с выцветшими дорожками на полу, но на стенах висели гравюры с видами столицы, а в углах стояли кадки с фикусами.

— Вот, — госпожа Корикова распахнула дверь в конце коридора. — Здесь вы и остановитесь.

Комната оказалась небольшой, но очень милой. У окна — кровать с высоким пружинным матрасом, застеленная лоскутным одеялом. Рядом — комод, платяной шкаф, письменный стол с лампой и стопкой чистых листов. На подоконнике — горшок с геранью, а в углу — маленький камин, в котором уже потрескивали дрова.

— У вас тут свой камин? — удивилась я.

— А как же! — гордо сказала госпожа Корикова. — Благородные девицы не должны мерзнуть. У нас тут все удобства. Ванная комната — в конце коридора, вода горячая есть по утрам и вечерам, обеды подают в столовую ровно в полдень и в семь. Если захотите поесть в комнате — скажите, я пришлю горничную.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Вы очень добры.

Госпожа Корикова всплеснула руками, словно отмахиваясь от благодарности.

— Да спите уже, голубушка! Вон, глаза слипаются. Завтра поговорим. Если что-то понадобится — я внизу, в гостиной. Не стесняйтесь!

Она вышла, притворив за собой дверь, и я осталась одна.

Подойдя к кровати, осторожно села на край. Пружины жалобно скрипнули. Сняла ботинки — ноги вздохнули с облегчением — и принялась расстегивать платье. Оно было красивым, но непривычным. В этом новом для меня мире я не успела привыкнуть к тесным корсетам с множеством пуговиц на спине.

С горем пополам я справилась, накинула ночную сорочку, которую горничная предусмотрительно положила на кресло, и забралась под одеяло.

Огонь в камине тихо потрескивал, в комнате разливалось тепло. Я вытянулась на кровати, глядя в потолок, и мысли потекли своим чередом.

Александр.

Наверняка он уже получил мое письмо. Что он сейчас делает? Сидит в гостиной, хмурый и недовольный? Или уже забыл обо мне и веселится с гостями? Наверное, злится. Михаил, его лучший механик, просто взял и исчез, даже не попрощавшись лично. Я представила его лицо, когда он читает выстраданные строчки моего послания, и в груди защемило.

«Прости, Саша… прости, что так вышло».

Но больше всего меня беспокоил Кирюха — мой верный товарищ, оказавший мне неоценимую услугу в этой реальности. И, вот теперь я должна его найти. Предупредить, что мы застрянем в столице, что обоз уйдет без нас или ему придется выбирать — ехать дальше со всеми или остаться со мной.

Я знала его: он не бросит меня. А значит, завтра с утра мне придется встать затемно, снова надеть это чертово платье, добраться до места старта следующего этапа и отыскать там Кирюху.

Я повернулась на бок, подоткнула одеяло под подбородок.

Где находится место старта? У Северных ворот, кажется. Я вспомнила, как Александр говорил об этом сегодня после финиша.

Значит, завтра — на рассвете. Встать, умыться, найти Кирюху и решить, что делать дальше.

А там — будь что будет.

Я закрыла глаза.

Огонь догорал, комната погружалась в полумрак, и последней мыслью перед сном было:

«Саша… смотри в оба за двигателем. Там масло меняй через каждые триста верст, понял? Я больше не подскажу».

Я усмехнулась в темноте, перевернулась на другой бок и провалилась в сон без сновидений.

Глава 37

Солнце еще не взошло, но серый предрассветный свет уже просачивался сквозь щели тяжелых портьер, когда Александр открыл глаза. Голова гудела после вчерашнего коньяка, во рту было сухо, а в висках пульсировала тупая боль. Он приподнялся на локте, оглядел спальню — знакомый беспорядок, скомканная одежда на кресле, пустой графин на столике.

Вчерашний вечер вспоминался урывками. Музыка. Смех. Елизавета Петровна с ее загадочной улыбкой. И та девушка в карете… с мужскими ботинками.

Барон тряхнул головой, отгоняя наваждение, и сел.

И тут он увидел письмо.

Оно лежало на письменном столе — белый конверт, запечатанный сургучом с вензелем «Е.П.». Рядом стояла чашка остывшего чая, которого он не заказывал.

Саша нахмурился.

Он встал, завернулся в халат, подошел к столу. Конверт был надписан размашистым, незнакомым почерком: «Барону Устинову. Лично в руки».

Сломав печать, он развернул листок.

С каждой строчкой лицо его мрачнело. Брови сходились к переносице, пальцы сжимали бумагу все сильнее, пока она не начала мяться.

«Простите меня — за то, что оставляю гонку, за то, что обманывал вас, за то, что не был до конца честен…»

— Какого черта? — прошептал Александр, дочитав до конца. — Какого дьявола?

Он перечитал письмо еще раз. И еще. Словно надеялся, что от этого смысл изменится, что буквы сложатся в другое послание.

Но нет.

Михаил ушел.

Сбежал.

Бросил его перед самым стартом следующего этапа.

Барон скомкал письмо, с силой швырнул его в угол камина и зарычал от бессильной злобы.

— Дмитрий! — рявкнул он так, что, наверное, проснулась вся прислуга. — Дмитрий, черт бы тебя побрал!

Он вылетел из спальни, даже не переодевшись, в одном халате и босиком. Пронесся по коридору, чуть не сбив с ног заспанную горничную, влетел в кабинет брата, с размаху распахнув дверь.

Дмитрий сидел за своим массивным дубовым столом — одетый с иголочки, гладко выбритый, с чашкой кофе в руке. На столе перед ним лежали какие-то бумаги, а в углу кабинета стоял открытый саквояж, уже наполовину уложенный. Он поднял взгляд на ворвавшегося брата совершенно спокойно, словно ждал этого визита.

— Доброе утро, Саша. Ты чего такой взъерошенный? — поинтересовался он, делая глоток кофе.

— Ты! — Александр ткнул в него пальцем, подлетая к столу. — Это твоих рук дело?! Ты его выпроводил?! Ты убрал Михаила?!

— Сядь, — ровно сказал Дмитрий.

— Не сяду! Отвечай!

— Сядь, Саша. И выслушай меня, — голос брата стал жестче, хотя внешне он оставался все таким же невозмутимым.

Александр шумно выдохнул, схватился за спинку стула, но не сел. Только сжал деревянную перекладину так, что побелели костяшки.

— Ты его убрал? — повторил он глухо

— Я ничего не делал, — перебил его Дмитрий, ставя чашку на стол. — Он ушел сам. И, поверь мне, так будет лучше.

— Лучше? Для кого?

— Для всех. Для тебя. Для гонки. Для него самого.

Александр замер, глядя на брата в упор.

— Что ты несешь?

Дмитрий вздохнул, откинулся на спинку кресла и скрестил пальцы на животе. Он выглядел усталым, но решительным.

— Я не знаю, кто он на самом деле, Саша. Но я знаю, что за последние дни вокруг него сгустилось слишком много сплетен. Слишком много вопросов. И особенный интерес к его персоне вездесущей Варвары Никитичны…

— При чем здесь она? — нахмурился Саша.

— При том, что вокруг этого мальчишки начали крутиться люди, которым лучше не знать, кто он и откуда, — жестко сказал Дмитрий. — Я не знаю всей правды, но знаю, что Елизавета Петровна вчера лично занималась им. А она просто так никому не помогает. Если она решила спрятать твоего Михаила — значит, на то были причины.

Александр молчал, пытаясь осмыслить информацию.

Дмитрий встал, подошел к нему, положил руку на плечо.

— Саша, я знаю, что ты злишься. Имеешь право. Но ты должен выиграть эту гонку. Не ради спора — ради себя.

— А Михаил? — тихо спросил Александр.

— Михаил… — Дмитрий на мгновение задумался. — Пусть его судьба решается без нас. Он сделал выбор, уважь его.

Саша сбросил руку брата, отошел к окну. За стеклом уже начинал разгораться рассвет — серый, холодный, столичный.

— И кто поедет вместо него? — спросил он, не оборачиваясь.

— Андрей. Я уже распорядился. Он ждет на старте, готовит машину. Он опытный шофер, знает трассу.

— Андрей… — Саша горько усмехнулся. — Андрей даже свечи зажигания не умеет менять без инструкции.

— Научится. Или ты сам будешь крутить гайки на ходу, — Дмитрий вернулся за стол. — Выбор за тобой: ехать с ним или проиграть, не стартовав.

Александр молчал долго. Смотрел на серое небо, на крыши домов, на дымки, поднимающиеся над печными трубами.

Где-то там, в этом городе, был Михаил. Живой, здоровый, но недосягаемый.

— Ладно, — наконец выдохнул барон, поворачиваясь к брату. — Ладно, черт с тобой. Еду с Андреем. Но запомни, Дмитрий: если мы проиграем из-за того, что ты сунул нос в мои дела, я с тебя шкуру спущу.

— Договорились, — спокойно ответил Дмитрий. — А теперь иди, одевайся. Через час старт, а ты до сих пор в халате.

Александр вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Дмитрий проводил его взглядом, взял чашку с кофе, отпил и посмотрел на саквояж в углу.

— Скоро, княжна, — тихо сказал он сам себе. — Скоро всё решится.

Глава 38

Дмитрий поморщился, потер переносицу и сделал еще глоток кофе, прежде чем поднять взгляд.

В кабинет, бесшумно ступая по ковру, вошла Елизавета Петровна.

Она была уже одета — в строгое дорожное платье темно-вишневого цвета, с кружевным воротником и брошью у горла. Волосы уложены в гладкую прическу, ни единой выбившейся пряди. Она выглядела так, будто собиралась в долгую поездку, а не только что спустилась из спальни.

— Уехал? — спросила она, прикрывая за собой дверь.

— Уехал, — подтвердил Дмитрий, ставя чашку на блюдце. — Хлопнул дверью. Обещал спустить с меня шкуру, если проиграет.

— Он всегда так говорит, когда злится, — улыбнулась Елизавета Петровна, подходя к столу. — Но ты справился.

— Справился, — Дмитрий устало потер лицо ладонями. — Боже, Лизонька, я чувствую себя предателем. Он смотрел на меня так, будто я продал его за горсть серебряников.

— Ты спас его, — твердо сказала она. — И спас её. Если бы правда выплыла наружу сейчас, когда за ними обоими охотятся… ты сам знаешь, чем бы это кончилось.

Дмитрий поднял на неё взгляд.

— Знаю. Но от этого не легче.

Елизавета Петровна обошла стол, положила руки мужу на плечи, слегка сжала.

— Мы делаем то, что должны. Для Арины и для Саши. Для всех, кто может пострадать в этой истории, если Варвара Никитична доберётся до истины раньше, чем мы разберёмся, что происходит.

Дмитрий накрыл её руку своей, поцеловал пальцы.

— Значит, действуем по плану?

— По плану, — кивнула она. — Ты едешь в имение.

— Да. Возьму экипаж до станции, а оттуда — на перекладных. Буду на месте к вечеру, если дороги не развезло окончательно.

— Осмотрись, — сказала Елизавета Петровна. — Поговори со старыми слугами. С управляющим. С соседями, если удастся. Узнай, что происходило в доме в последние месяцы перед смертью князя Воронцова. Почему княжна решила утопиться в омуте. Кто ей помог спастись. И, главное, — она понизила голос, — что за люди крутятся вокруг вдовы.

— Я понял, — серьёзно ответил он. — А ты?

— Я остаюсь в столице. У меня есть несколько знакомых в канцелярии губернатора, в банке и в суде. Попробую пробить информацию о завещании, о возможных долгах имения и о том, кто мог быть заинтересован в том, чтобы княжна исчезла навсегда.

— Это опасно, Лизонька.

— Всё, что мы делаем, опасно, — она улыбнулась. — Но я умею быть осторожной. К тому же, — она взяла со стола небольшой блокнот, перелистнула страницы, — я должна присмотреть за нашим любопытным корреспондентом.

Дмитрий нахмурился.

— Тот газетчик? Который вчера крутился вокруг Саши на ужине?

— Именно. Я навела справки. Он работает на «Губернские новости», но кое-кто из моих людей шепнул, что в последнее время его видели в компании людей Варвары Никитичны. Он слишком активен и задает слишком много вопросов. И, кажется, он уже что-то разнюхал.

— Чёрт, — выдохнул Дмитрий.

— Я займусь этим, — твёрдо сказала Елизавета Петровна. — И, разумеется, я глаз не спущу с княжны. Арина сейчас в пансионе у Кориковой, под надёжным присмотром. Я распорядилась, чтобы ей не отказывали ни в чём, но и чтобы она не покидала пансион без моего ведома.

— Думаешь, она послушается?

— Думаю, она умная девочка, — ответила Елизавета Петровна. — И понимает, что сейчас от её осторожности зависит жизнь.

— Если она попытается сбежать…

— Я поставлю людей у всех выходов, — перебила его жена. — Не волнуйся. Она не выскользнет.

Дмитрий встал, одёрнул сюртук и подошёл к саквояжу.

— Тогда — действуем. Я выезжаю через полчаса.

— Я провожу тебя, — сказала Елизавета Петровна, беря его под руку.

Они вышли из кабинета вместе, и в пустом коридоре на мгновение повисла тишина. А потом снизу донеслись голоса — суета прислуги, стук дверей, звук отъезжающего экипажа.

Всё вокруг баронов Устиновых закрутилось быстрее. И в этой круговерти каждый из них должен был сыграть свою роль до конца.

Глава 39

Я проснулась за час до рассвета.

В пансионе было тихо — только где-то внизу чиркнула спичка, да скрипнула половица под чьим-то осторожным шагом. Я лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину, и считала удары сердца. Потом села, спустила ноги с кровати и принялась одеваться.

Вытащила из-под кровати узелок — тот самый, что прихватила вчера, где лежала моя старая одежда: вытертые штаны, рубаха с закатанными рукавами, куртка и кепка, которую я носила ещё по дороге в столицу, пока не переоделась в женское платье. Но осторожность пересилила желание облачиться в уже привычные мужские вещи.

Переодевшись обратно в женский наряд, выданный мне Елизаветой Петровной, я зашнуровала свои походные ботинки и, бесшумно отворив дверь, выскользнула в коридор.

Внизу, в прихожей, горела тусклая лампа. Из кухни доносился запах свежего хлеба и голоса — госпожа Корикова о чем-то негромко переговаривалась с горничной. Я прижалась к стене, переждала момент, когда голоса стихли, и на цыпочках проскочила к выходу.

Ручка двери щёлкнула слишком громко. Я замерла, затаив дыхание.

— Кто там? — донёсся настороженный голос хозяйки пансиона.

Я не стала ждать. Рванула дверь на себя, выскочила на крыльцо и бегом припустила по улице, пока меня никто не окликнул.

Сердце бешено колотилось. Я бежала, не оглядываясь, пока не свернула за угол, и только там остановилась, прислонившись спиной к холодной стене, и перевела дух.

— Ну, Ариша, — сказала я себе шёпотом. — Держись! Тебе ещё Кирюху искать.

До места старта я добралась, когда небо только начало светлеть. У Северных ворот уже собралась толпа — зеваки, репортёры, какие-то чиновники в форменных фуражках. Я затесалась в толпу, стараясь оставаться позади, чтобы не привлекать внимания.

Автомобили стояли на стартовой линии. Бенц, Опель, Фиат, два Даймлера, мой «Мерседес»… то есть, «Мерседес» Александра.

Я увидела его сразу. Он сидел за рулём, в своих кожаных перчатках, сосредоточенный и хмурый. Рядом, на пассажирском сиденье, устроился Андрей — тот самый шофер, что, видимо, заменил меня после моего бегства.

У меня сжалось сердце.

«Саша… будь осторожен. Он же ничего не умеет. Он даже клапана не отрегулирует, если что-то случится в дороге».

Я хотела подойти ближе. Хотела крикнуть ему: «Не глуши мотор на спусках, проверяй масло каждые сто вёрст, не давай Андрею крутить гайки — он всё затянет не в ту сторону!». Но вместо этого я стояла в толпе, сжав узелок, что прихватила по наитию, и молча смотрела, как он готовится к старту.

Прозвучал сигнал. Флаг опустился. Автомобили взревели моторами и один за другим рванули с места, поднимая тучи пыли.

«Мерседес» Александра ушёл третьим. Я провожала его взглядом, пока он не скрылся за поворотом, и на глаза навернулись слёзы.

«Прощай, Саша. Береги себя».

Я вытерла глаза рукавом куртки и заставила себя отвернуться.

— Кирюха, — сказала я вслух. — Где же тебя носит?

Я принялась пробираться сквозь толпу, высматривая знакомую вихрастую голову. Обоз с хозяйственным снаряжением должен был стоять где-то неподалёку — Кирюха обычно помогал грузить инструменты и припасы.

И вдруг я его увидела.

Он стоял у большой телеги, нагруженной ящиками и канистрами, и о чём-то спорил с возчиком. Его светлые вихры торчали в разные стороны, куртка была перепачкана мазутом, а на носу красовалась свежая царапина.

— Кирюха! — закричала я, забыв обо всём на свете, и бросилась к нему. — Кирюха!

Он обернулся на голос, и в глазах его мелькнуло узнавание.

— Мишка? — крикнул он, расплываясь в улыбке. — Ты чё, опять девка? А я думал…

Он не договорил.

Потому что в то же мгновение я почувствовала страшный удар по затылку. Вспышка боли ослепила меня, перед глазами всё поплыло, и я услышала собственный вскрик, а потом — глухой стук падающего на землю узелка.

Колени подкосились, и я рухнула в грязь, не успев даже понять, что произошло.

Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в темноту — это Кирюхин испуганный голос:

— Мишка! Эй! Мишка! Вы чего, охренели?! Пустите! Пустите её!

А потом — тишина.

Глава 40

Александр мчался по трассе, вдавив педаль газа в пол. «Мерседес» выл на высоких оборотах, подбрасывая на ухабах, но барон даже не сбавлял скорость. Злость кипела в нем, как перегретый пар в радиаторе — того и гляди, выплеснется наружу, обожжет всех вокруг.

Андрей сидел рядом, вцепившись в сиденье побелевшими пальцами, и боялся лишний раз вздохнуть.

— Ваше сиятельство, может, притормозим? — робко спросил он, когда колесо на очередной кочке подпрыгнуло так, что они оба едва не стукнулись головами о потолок. — Дорога совсем разбита…

— Не говори под руку, — отрезал Александр, не поворачивая головы. — Сиди и молись, чтобы мотор не заглох.

Андрей заткнулся.

Но через полчаса, когда они остановились на короткую проверку — Саша все-таки решил осмотреть ходовую часть, не доверяя шоферу даже эту малость, — к ним подъехал Берестов на своем ярко-красном «Бенце».

Он вылез из машины, потянулся, как сытый кот, и с ленивой улыбкой направился к Александру.

— Барон! Доброе утро! — крикнул он издалека. — Какими судьбами? Я думал, ты уже ускакал вперед и скрылся из виду.

— Здравствуй, — сухо ответил Александр, не отрываясь от осмотра колеса. — Как видишь, проверяю машину.

— А где твой чудо-механик? — Берестов подошел ближе, заглянул через плечо. — Я смотрю, ты с каким-то новым лицом. Уволил мальчишку? Или он сам сбежал?

Саша выпрямился и посмотрел на соперника тяжелым, предупреждающим взглядом.

— Тебе какое дело?

— Да так, — пожал плечами тот, но в глазах его мелькнул хищный интерес. — Слышал, он теперь свободен. Думаю, не предложить ли ему местечко у себя в команде. Парень вроде толковый, руки из правильного места растут. Да и Семена заменить кем-то надобно. А ты, видать, его не оценил.

— Я оценил, — сквозь зубы процедил Александр. — А ты лучше не лезь не в свое дело. Михаил — мой механик. И если ты попробуешь его переманить…

— То что? — усмехнулся Берестов, явно наслаждаясь ситуацией. — Пристрелишь меня на дуэли? Брось, барон. Ты сам его отпустил. Значит, не так уж он был тебе и нужен.

Кулаки Александра сжались сами собой. Он сделал шаг вперед, но Андрей, выскочив из машины, поспешно вклинился между ними:

— Господа, господа, не стоит ссориться! Нас ждет трасса, дожди размыли дороги, мы и так рискуем не уложиться в два дня, а вы тут ссоритесь из-за какого-то механика!

— Заткнись, Андрей, — рявкнул Саша, но шаг назад все-таки сделал. — А вы, Берестов, лучше убирайтесь по добру по здорову к своей машине. И забудьте про Михаила. Его нет. Он уехал. И вам его не найти.

— Как скажешь, — тот подмигнул ему, явно не поверив ни единому слову. — Но если надумаешь поделиться информацией, где он, то буду искренне благодарен.

Противник развернулся и, насвистывая, пошел обратно к своему «Бенцу».

Александр проводил его взглядом, полным лютой ненависти, и вдруг почувствовал, как в груди что-то неприятно кольнуло.

«Михаил. Куда же ты пропал? И почему мне кажется, что я виноват в этом больше всех?»

Он запрыгнул за руль, с силой захлопнул дверцу и нажал на газ, даже не дождавшись, пока Андрей займет свое место. Тот едва успел вскочить на подножку, вцепившись в поручень.

Дорога петляла, уходя все дальше от столицы. Дожди и правда размыли грунтовку, кое-где пришлось объезжать глубокие лужи по обочине. Скорость пришлось сбавить, но Саша все равно вел машину агрессивно, будто хотел наказать ее за то, что она не слушается.

Мысли скакали, как перепуганные лошади.

«Михаил… проклятый мальчишка. Я отдал бы все, чтобы вернуть его. Даже половину состояния. Даже эту гонку. Почему он ушел? И почему я не могу выкинуть его из головы?»

Внезапно перед глазами всплыл образ, который преследовал его с самого утра. Девушка. Та самая, что он видел вчера из окна особняка. Она почему-то показалась ему тогда старой знакомой, даже родной: черты лица, походка, разворот плеч, даже то, как она поправляла воротник плаща…

Саша тряхнул головой.

«Я совсем сбрендил, — подумал он с раздражением. — Собственный механик уже мерещится в незнакомых девицах. Додумался — сравнивать ее с мальчишкой. Я чувствую себя полным идиотом!».

— Ваше сиятельство, — робко подал голос Андрей, — вы что-то сказали?

— Нет, — буркнул Саша. — Молчи и смотри за дорогой.

«Хотя, — подумал он, входя в очередной поворот почти без торможения, — если подумать… у Михаила были такие же тонкие запястья. И смех… у него был девичий смех. Пухлые губы и гладкие щеки, нежные мочки ушей, которые так заманчиво краснели, когда он смущался. Но это же бред. Просто бред. Усталость. Нервы. Я чувствую себя извращенцем, непозволительно страдающим о сбежавшем мальчишке-механике».

Он нажал на газ, и «Мерседес» рванул вперед, поднимая тучи грязи.

Саша гнал, пытаясь уйти от собственных мыслей. Но мысли не отставали. Они преследовали его, нашептывая невозможные, пугающие догадки, которые он не смел даже обдумывать всерьез.

Глава 41

Я очнулась от резкого запаха дешевого табака и сырости.

Голова гудела так, будто по ней проехались колесом. Я попыталась приподняться, но пол ушел из-под рук, и я снова повалилась на грязные доски. Перед глазами все плыло, но сквозь мутную пелену я разглядела два силуэта. Один — высокий, дородный, с неестественно прямой спиной. Второй — грузный, оплывший, как перестоявшее тесто.

Я моргнула, прогоняя туман, — и узнала их.

Варвара Никитична стояла надо мной, сложив руки на груди, и смотрела с тем выражением брезгливого превосходства, которое я ненавидела в людях больше всего на свете. Рядом с ней, тяжело дыша и сверкая заплывшими глазками, переминалась с ноги на ногу моя дражайшая сводная сестрица Софи.

— Очухалась, дурёха? — голос мачехи больно резанул по ушам. — И где тебя носило, позволь спросить?

Я попыталась сесть, оперлась на локоть, но голова закружилась, и меня повело в сторону.

— Вас это не касается, — выдавила я, стараясь, чтобы собственный голос звучал твердо.

— Не касается? — Варвара Никитична усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Ах, золотце, ещё как касается. Ты думала, что если сбежишь из дома, переоденешься мальчишкой и пристроишься к какому-то проезжему барону, то я тебя не найду?

Сестрица шагнула вперед, тряся подбородками. Глаза её горели злорадством.

— Маменька, я тебе точно говорю, что это она была тем механиком, что крутился рядом с Александром. Я сама видела, как она вышла из душа в коридоре третьего дня. Я сразу узнала её!

Так вот оно что? Значит, это сестрица таки подглядывала за мной. Я вспомнила тот вечер, когда выскользнула из душевой и наткнулась на Семёна. Тогда мне показалось, что в конце коридора мелькнула чья-то тень.

— А ты, я смотрю, похорошела, — продолжала сестрица, оглядывая меня с ног до головы. — Правда, от мужской одежды обычно несёт, как от конюха. Александру, поди, приятно было возить с собой такую кралю?

— Заткнись, коза! — процедила я сквозь зубы.

— Ах, грубиянка! — всплеснула руками мачеха. — Видно, мало тебя пороли в детстве. Ничего, теперь исправим.

Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно попятилась, упершись спиной в стену.

— Тогда самое время отправиться в скит, замаливать грехи, — подытожила Варвара Никитична, и голос её прозвучал как приговор. — В монастыре-то из тебя дурь быстро выбьют. Будешь сидеть тихо, молиться и не рыпаться, пока я не решу твою судьбу. А решишь выкинуть фокус — запру в подвале до самой смерти. Ты у меня надолго запомнишь, как убегать от матери!

— Какая же ты мне мать? — выкрикнула я, чувствуя, как злость прибавляет сил. — Сдается мне, что ты знатная интриганка, охотящаяся за княжеским наследством!

— Ах ты, дрянь! — взвизгнула Варвара Никитична и замахнулась, намереваясь влепить мне пощёчину. — Тот час же отправишься в монастырь!

Но я не стала ждать.

— Ага, разбежалась! — крикнула я, вскочила на ноги и, оттолкнув обеих баб с дороги, что было сил рванула к двери.

Руки дрожали, сердце колотилось, но я успела схватиться за ручку и дёрнуть на себя. Ещё секунда — и я выскочу в коридор, а там, может быть, успею добежать до лестницы…

Но в этот момент дверь резко распахнулась с той стороны — с силой, от которой меня отбросило назад.

Удар. Острая боль. Я осела на пол, вновь оглушённая, и перед глазами снова поплыли тёмные круги.

— Вяжите её, вяжите! — визгливо заверещала сестрица. — Живо, пока не очухалась!

Я попыталась встать, но чьи-то грубые руки уже схватили меня за плечи, прижали к полу. Я брыкалась, кусалась, царапалась — но сила была не на моей стороне. Четверо крепких парней, которых мачеха, видимо, привезла с собой для такого случая, скрутили меня в мгновение ока.

Я почувствовала, как грубая верёвка впивается в запястья, стягивая их до хруста. Потом — ещё один виток вокруг локтей, потом вокруг груди, так что я не могла даже пошевелиться.

— Тащите её в экипаж, — спокойно, даже буднично, приказала мачеха. — И чтоб без глупостей. Если кричать начнёт — кляп в рот и мешком накрыть.

— Слушаюсь, барыня, — прогудел один из громил, и меня рывком поставили на ноги.

Я стояла, связанная по рукам и ногам, с раскалывающейся от боли головой, и с укором смотрела на мачеху. Она улыбалась — той самой сладкой, ядовитой улыбкой, которую я уже успела запомнить.

— Прощай, княжна, — сказала она. — Больше ты от меня не сбежишь.

И меня поволокли к выходу.

Глава 42

Александр стоял у края размытой дороги и смотрел на то, что осталось от моста. Деревянный настил переломился посередине, как перебитая кость, и обломки торчали из мутной воды жалкими щепками. Речушка, обычно тихая и смирная, вздулась после ночного ливня и теперь несла грязные потоки, с рычанием перекатывая камни.

— Чёрт бы побрал эту погоду, — выругался кто-то из участников позади него.

— Господа! — раздался голос распорядителя гонки, который выбрался из своего автомобиля и поднял руку, привлекая всеобщее внимание. — Комиссия приняла решение: гонка приостанавливается до восстановления моста. Ремонтные работы начнутся завтра на рассвете. Всем участникам надлежит разбить лагерь на этом берегу. Хозяйственный обоз доставит палатки и провизию в течение часа.

По толпе прокатился недовольный гул, но спорить никто не стал. Дороги развезло так, что даже объезд найти было невозможно — кругом лес, болота и эта взбесившаяся река.

Берестов, стоявший неподалёку, хмыкнул, покосился на Александра и заметил с ехидцей:

— Ну что, барон, придётся учиться жить по-походному. Небось, в палатках раньше не ночевал?

— Не твоя забота, — отрезал Александр, развернулся и направился к своему «Мерседесу».

Он злился. Злился на задержку, на размытую дорогу, на этот дурацкий мост, на Берестова, на Андрея, который только путался под ногами, и больше всего — на самого себя. Мысли о Михаиле не отпускали ни на минуту, сверлили голову, как заноза, которую невозможно вытащить.

«Где он? Что с ним? Почему я ничего не знаю?»

— Андрей! — крикнул он, подходя к машине. — Ставь палатку и готовь ужин. Я займусь осмотром.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — отозвался шофёр, с явным облегчением оттого, что барон не заставляет его лезть под капот.

Александр скинул куртку, закатал рукава и открыл капот. Мотор гудел остаточным теплом, кое-где подтекало масло — неудивительно, после того, как он гнал машину сегодня без жалости. Он принялся проверять уровень жидкостей, осматривать ремни, ощупывать патрубки. Руки делали привычную работу, а мысли — привычно сворачивали не туда.

Солнце уже клонилось к закату, заливая территорию тёплым оранжевым светом. Лагерь ожил: то тут, то там разводили костры, слышались голоса, смех, ругань. Андрей возился с провизией, собираясь присоединиться к походной трапезе.

Александр почти закончил, когда краем глаза заметил какое-то движение у повозки хозяйственного обоза. Какой-то паренёк в грязной куртке и сбитой набекрень кепке суетился возле ящиков, помогая разгружать припасы.

Что-то в его фигуре показалось знакомым.

Саша прищурился, всматриваясь, и вдруг узнал.

— Кирюха! — рявкнул он на всю поляну.

Паренёк дёрнулся, как ошпаренный, обернулся на голос и побелел. Попытался юркнуть за телегу, но Александр уже пересёк разделявшее их расстояние и крепко ухватил мальчишку за ухо.

— Ай-яй-яй! Пустите, ваше сиятельство! — заверещал Кирюха, дрыгаясь, как рыба на крючке.

— А ну не дергайся! — Саша разжал пальцы, но на всякий случай перехватил паренька за шиворот. — Я тебя спрашивать буду. Где Михаил?

Кирюха сразу как-то сник, опустил голову и шмыгнул носом. Глаза у него заблестели.

— Ну чего молчишь? — нетерпеливо тряхнул его барон. — Говори, где твой брат? Я знаю, что ты с ним связан. Вы же не разлей вода. Куда он пропал?

— Не брат он мне… — прошептал Кирюха, и голос его дрогнул.

— Что? — не понял Александр.

Паренёк поднял на него заплаканные глаза, шмыгнул носом и вдруг всхлипнул в голос:

— Её увезли в скит!

— Кого? — Саша нахмурился, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие.

— Мишку! — выкрикнул Кирюха, размазывая слёзы по грязным щекам. — Её увезли монастырь замаливать грехи!

Александр замер. Слова Кирюхи долетали до него как будто издалека, и никак не хотели складываться в понятную картину.

— Погоди. В монастырь? В женский? — переспросил он медленно. — А почему в женский?

Кирюха всхлипнул, вытер нос рукавом и посмотрел на барона с отчаянием.

— Так Мишка же девка, ваше сиятельство! Просто переоделась в мужское, чтобы сбежать от мачехи. А я всё знал и помогал ей! Мы вместе придумали этот план, как её спрятать от злобной ведьмы.

Александр почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Что значит — девка? — выдавил он. — Михаил… то есть… она была… девушкой?

— Ну да! — Кирюха разрыдался уже в голос. — А сегодня утром они её нашли, оглушили и запихали в экипаж! Я за ними увязался, подслушал, что в гостинице говорили! Её мачеха в скит отправить хочет, за решётку! А я что сделаю? Я ж мелкий!

Александр почувствовал, как в груди разрастается ледяная ярость.

«Девушка?! Со мной рядом всё это время была девушка?! А я… я думал, что схожу с ума! Теперь понятны все эти разговоры про излишнюю скромность и её стеснение».

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Кирюха, — сказал он тихо, но с такой силой, что мальчишка перестал всхлипывать и вытаращился на него. — Ты знаешь, куда её повезли?

— Знаю, — кивнул Кирюха, шмыгая носом. — В скит при Никольском монастыре. Это вёрст тридцать отсюда, в глухом лесу. Там дороги нет почти, только тропа. Но я знаю, как туда добраться.

Саша выпрямился. Сердце бешено колотилось, мысли скакали, но одна из них горела ярче всех: «Я должен её спасти».

— Андрей! — крикнул он, обернувшись к шофёру. — Срочно найди мне лошадь!

— Зачем, ваше сиятельство? Уже темнеет, и мост снесло…

— Я сказал – срочно! — обрубил его Александр, уже натягивая куртку.

Он посмотрел на Кирюху.

— Готовься, будешь показывать дорогу. И если ты хоть раз соврал мне…

— Не соврал, ваше сиятельство! — перебил мальчишка, вытирая слёзы. — Ей-богу, не соврал! Я Мишку … в беде не брошу!

Саша кивнул, резко развернулся к палатке, намериваясь собраться для предстоящей спасательной операции.

Глава 43

Я сидела на жёсткой деревянной скамье, и каждое движение отдавалось болью в затёкшем теле. Вместо уже привычной мужской одежды — грубое тёмное холщовое платье до пят, явно из гардероба здешних послушниц. Голову покрывал убогий платок, сбившийся набок.

Меня переодели силой, прижимая к полу, рвали пуговицы, стягивая светское платье. Я брыкалась, кусалась, кричала — но монахини оказались сильнее, чем я думала. К тому же, им помогали те самые парни, которых ранее наняла мачеха, не смотря на тот факт, что все это безобразие происходило в стенах женского монастыря.

Теперь я здесь, в маленькой, как клетка, келье

Каменные стены, узкое окно под самым потолком с толстыми прутьями. Запах ладана и сырости, смешанный с чем-то горьким и чужим. За дверью — тишина. Только слышно, как где-то далеко монотонно читают молитву.

«Какого дьявола, Светлана? — задала я сама себе злободневный вопрос на который, увы, не знала ответа. — Как ты умудрилась «вляпаться» во всю эту невероятную историю?»

Я устало закрыла глаза, и передо мной пронеслась вся цепочка последних событий, как кадры из кинохроники собственной жизни.

Ссора с режиссером и бездарной актрисулькой Линой. Мой протест и резкий уход из павильона. Мотоцикл, авария, река…

Затем иная реальность, господский дом и новые родственнички, любящие, видимо, на досуге закатывать истерики. Деготь, бритье волос, побег в город в мужском прикиде.

Дальше — больше! Братья Устиновы, гонка, столица, Елизавета Петровна с её участием в моей судьбе. Желание найти Кирюху и непростительная неосторожность, что способствовала моему крайне затруднительному положению, в которое я попала.

Итак, пора выбираться из этого бедлама!

Тишина давила на уши. Страх уступил место холодной, расчетливой злости. Я не собиралась ждать, пока мачеха придумает мне новую судьбу — не на того напали!

Подойдя к двери, присела на корточки, вглядываясь в замочную скважину. Замок был старый, с простым механизмом — такие я видела сотни раз.

«Только бы найти что-то тонкое и прочное», — пронеслось в голове.

Удача, кажется, решила надо мной сжалиться. Под скамьей, в пыли, валялась сломанная шпилька от оклада иконы — длинная, металлическая, чуть изогнутая. Я подобрала её, чувствуя, как сердце начинает колотиться в предвкушении. Пара движений — и замок щелкнул, поддавшись моим пальцам.

Я выдохнула, стараясь не шуметь. Осторожно приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Темнота стояла густая, хоть глаз выколи, только тусклый свет пробивался откуда-то снизу, из-за лестничного пролета. Голоса монахинь доносились приглушенно, смешиваясь с монотонным пением. Кажется, вечерняя служба.

Я нырнула в темноту, ступая на цыпочках. Коридор был длинным, с высокими сводами, и каждое мое дыхание отдавалось эхом. На глаза попалось окно без решеток. Я подлетела к нему, ощупывая раму. Дерево поддалось со скрипом, но я замерла, прислушиваясь. Никто не бежит. Слава Богу!

Высунувшись наружу, я увидела крышу пристройки старого сарая, что лепился к основному зданию. Метр, может, полтора вниз. Пара секунд — и я уже стояла на соломенной крыше, чувствуя, как под ногами хрустит сухая трава. Тело работало само, вспоминая годы тренировок. Каскадерка, черт возьми, а не кисейная барышня!

Спрыгнув на землю, я приземлилась на полусогнутые, без единого звука. Вокруг — сад, залитый луной: кусты, деревья, запах мокрой травы. Я рванула вглубь, прочь от скита, надеясь найти дыру в ограде.

Пробежав несколько метров, выскочила к мостику: хлипкому, деревянному, перекинутому через узкий ручей. Вода тихо журчала в ночной тишине, но я скорее почувствовала, чем увидела, что здесь не одна.

И точно, впереди неожиданно замаячила огромная тень. Широкоплечий верзила возник прямо передо мной, перегородив путь, и я поняла: назад дороги нет.

— Прости, дружище, — шепнула я, делая шаг вперед.

Он дернулся ко мне навстречу, открывая рот, чтобы заорать, но я уже была рядом. Подсечка — и тяжелое тело пошатнулось. Второй прием — замах ногой, удар по субъекту и незнакомец с громким плеском рухнул в ручей, взметнув фонтан брызг.

Я облегченно выдохнула, отряхивая руки, собираясь продолжить путь, но тут раздался знакомый голос.

— Ты чего так яростно лягаешься?

Я замерла от изумления и обернулась.

— Барон? — удивилась я. — Вот уж неожиданная встреча?! Какого черта вы тут делаете?

— Ай-яй-яй! Не следует упоминать лысого в священной-то обители! — усмехаясь, призвал меня Александр.

Он стоял по пояс в воде, и луна щедро освещала его лицо — уставшее, но с той же насмешливой искрой в глазах.

— А ты думала, я оставлю своего лучшего механика в беде? — он многозначительно уставился на меня. — Хотя, вижу, ты и сама неплохо справляешься.

— У меня хорошие учителя, — огрызнулась я, но внутри что-то оттаяло. — И всё же, как ты здесь очутился?

— Кирюха рассказал последние новости — Он ловко выбрался обратно на мостик и, схватив меня за руку, потянул за собой в сторону монастырской стены. — Пошли. У нас мало времени.

Я замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Про меня?

— Потом, всё потом. Сначала — выбраться отсюда. Лошади ждут за оградой. Ты готова снова стать моим механиком?

Я стояла, как громом пораженная.

— Теперь, когда вам всё известно, вы согласны снова взять меня на службу?

Я посмотрела ему прямо в глаза. В них горел тот самый огонь, который я видела на гонке. Огонь авантюры и риска.

Глава 44

Александр

Луна ярко освещала монашеский скит, словно была на моей стороне.

Я перекинул ногу через монастырскую стену и замер, вслушиваясь в ночную тишину. Где-то вдалеке были слышны заунывные пения, а над головой ночной ветер разгонял кроны деревьев. Позади остался Кирюха с лошадьми — он должен был ждать меня у старого дуба, как мы и договаривались.

Я спрыгнул внутрь, приземлился на корточки и выдохнул.

«Ну, и где ты, механик недоделанный? Как мне тебя найти?»

Я сделал шаг в сторону скита, как вдруг увидел спешащую мне навстречу фигурку, в которой признал уже знакомую девицу.

Я даже не успел среагировать — пара крепких ударов врезалась мне в грудь, и я, нелепо взмахнув руками, с громким плеском рухнул в монастырский ручей.

Вода оказалась ледяной. Я вынырнул, отфыркиваясь, и увидел над собой силуэт особы в темной монашеской рясе, которая смотрела на меня сверху вниз с выражением дикой смеси испуга и торжества.

— Ты чего так яростно лягаешься? — выдохнул я, пытаясь встать на ноги.

— Барон? — узнала она. — Вот уж неожиданная встреча?!

Я вытаращился на неё, впервые за все дни нашего знакомства, понимая, что передо мной действительно девчонка. Как я раньше не смог распознать очевидного?

— Какого черта ты здесь делаешь?!

— Тебя спасаю, дурочка! — я выбрался из ручья, отряхиваясь, как мокрый пёс. — А ты, я смотрю, без меня неплохо справляешься. Сама сбежать пыталась?

— А ты думал, я буду сидеть и ждать, пока у мачехи на меня изменятся планы? — фыркнула она.

Я схватил её за руку.

— Пошли. У нас мало времени. Кирюха ждёт за стеной с лошадьми.

Она не стала спорить — только кивнула и побежала за мной, путаясь в длинной рясе.

Мы добежали до стены. Я подсадил её, и она полезла наверх с ловкостью заправского кота. Я уже почти порадовался, что всё идёт как по маслу и следом перебрался через ограду, как вдруг — треск.

— Ай! — взвизгнула эта незадачливая особа.

Я поднял голову и увидел, что она висит вниз головой, зацепившись подолом рясы за какой-то торчащий из стены крюк. Ряса задралась, обнажив её ноги: длинные, стройные и… в панталонах. В кокетливых таких панталонах, с кружавчиками.

Я замер не в силах отвести глаза от этого зрелища.

— Чего встал?! — зашипела она, отчаянно дрыгая этими самыми ногами. — Отвернись, наглец!

— Я, между прочим, тебя спасать собирался! — возмутился я, но продолжать спор не стал, потому что ряса снова треснула, и девица полетела вниз, прямо на меня.

Я успел подхватить её. Она оказалась лёгкой, тёплой и очень злой. Ругаясь, как пьяный извозчик, она попыталась вырваться, но я держал крепко.

— Пусти!

— Не дёргайся, упадёшь!

— Я сама!

— Вижу, как ты «сама»! Висеть на стене, как флаг на ветру, — это твой план побега?

Она замерла, подняла на меня глаза, и я вдруг понял, что держу её в объятиях. Луна светила прямо ей в лицо, и оно было прекрасным. Злым, диким, но прекрасным. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Вспомнил, как раньше рассматривал её, думая, что передо мной парень, и ловил себя на странных мыслях, которые теперь обрели смысл.

— Я рад, что всё же не извращенец, — прошептал я, сам не заметив, как сказал это вслух.

— Что? — не поняла она.

— Ничего. — Я наклонился к её лицу. — Просто рад, что ты девчонка.

Она изумленно моргнула. Глаза её расширились от удивления и в этот момент, когда я уже почти коснулся её губ, раздался пронзительный шепот Кирюхи:

— Миха! У тебя сзади совсем платья нет, вся жопа голая!

Мы оба замерли.

Девица дёрнулась, попыталась прикрыться рукой, но я всё ещё держал её. Она посмотрела на меня, я — на неё. И вдруг мы враз расхохотались.

— Голая жопа, значит? — выдавил я сквозь смех. — А я-то думал, что это романтический момент.

— Заткнись, — прошипела она, но в голосе уже не было злости. — Помоги лучше.

Я снял с себя мокрую куртку и накинул ей на плечи.

— Держи. Прикроешься. А то Кирюха ещё не то увидит — у него глаз намётан.

Она фыркнула, но куртку накинула.

Кирюха уже ждал нас у лошадей и протянул моей спутнице какой-то узелок.

— Миха, возьми. Там твоя одежда.

Она улыбнулась. Впервые за всё время — настоящей, тёплой улыбкой.

— Спасибо ребята! Что бы я без вас делала?!

Глава 45

Ветер бил в лицо, трепал уже отросшие волосы, и приносил запах мокрой травы, лошадиного пота и свободы. Свобода — да, именно её я вдыхала полной грудью, прижимая одной рукой к себе Кирюху, а другой державшись за луку седла. Конь подо мной был тяжелый, коренастый, явно не для парадов, а для работы, но двигался быстро и уверенно.

Я снова была в своём: куртка, перепачканная машинным маслом, штаны, заправленные в видавшие виды ботинки, кепка в кармане, чтобы не слетела с головы при быстрой скачке. Чувствовать себя не связанной по рукам и ногам, причем, в прямом смысле этого слово, было просто бесценно.

Александр скакал впереди, на вороном жеребце, и я ловила себя на том, что пристально разглядываю его широкую спину. Теперь, когда он знал мою тайну, мне было намного легче. Я бы даже сказала — чертовски легко. Не нужно пищать басом, хмурить брови и делать вид, что мне не страшно. Я могла просто быть собой.

— Ты отлично держишься в седле! — крикнул он, обернувшись. В его голосе слышалось неподдельное удивление.

Я усмехнулась, пришпорив лошадь, чтобы поравняться с бароном.

— Не удивляйся, у меня полно скрытых талантов, — парировала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, несмотря на то, что задница уже начинала ныть от тряски.

Александр рассмеялся — легко, свободно, как в те минуты на гонке, когда всё шло как по маслу.

— А как тебя зовут по-настоящему? — спросил он, чуть придержав коня.

Я глубоко вздохнула: что ж, час правды настал.

— Арина. Арина Воронцова.

Он резко натянул поводья, его жеребец всхрапнул, пританцовывая на месте. Александр изумленно уставился на меня, распахнув глаза, будто я только что призналась, что умею летать.

— Вот, дьявол, как я тебя сразу не раскусил? — он хлопнул себя по лбу. — Ты ведь дочка князя Федора Воронцова, нашего соседа по имению!

Я пожала плечами, стараясь скрыть улыбку.

— Ну, вообще-то, я думала, что кепка и грязные руки — отличная маскировка. Видимо, недооценила вашу наблюдательность, барон, — поддела я его.

— Да я… я же помню тебя девчонкой! — возмущался он, жестикулируя свободной рукой. — Ты была такая… маленькая, с косичками, всё время с книжкой! А тут — механик, который лучше всех известных мастеров разбирается в двигателях!

— Книжки были про устройство паровых машин, — невозмутимо соврала я. — И косички пришлось отрезать, чтобы в шестерни не попадали.

Александр на миг замер, а потом расхохотался — громко, заливисто.

— Арина Воронцова, — повторил он, качая головой. — А ты в курсе, что твой батюшка и мой были большими друзьями? Так что мы с тобой, выходит, почти родня?

Я удивленно моргнула.

— Отец никогда не рассказывал о вас, — на ходу придумывала я историю жизни хозяйки моего нового тела. — Он вообще после смерти матери мало о чём рассказывал.

Александр посерьезнел, и в его глазах мелькнула тень.

— Твой отец… — начал он осторожно. — Он знал о тех злополучных бумагах, которые многие рвутся заполучить.

Я почувствовала, как холодеют пальцы, вцепившиеся в поводья.

— Что за бумаги?

— Пока не знаю. Но там что-то про золото, про родовое наследство… — он замялся, — я как-то однажды подслушал их разговор, будучи ещё ребенком.

Я нервно сглотнула, сильнее прижимая к себе Кирюху, который, как мне показалось, попросту задремал.

— Значит, мне нужно как можно быстрее всё разузнать про эти загадочные бумаги, и по возможности найти их первой, — сказала я твердо, понимая, что от этого напрямую зависит моя жизнь.

Александр улыбнулся той самой лукавой улыбкой, от которой мне всегда хотелось одновременно ударить его и поцеловать.

— Вот теперь я точно вижу, что ты — дочь своего отца. — Он пришпорил коня. — Догоняй, Арина. Нас ждет автопробег, который войдет в историю нашей сонной губернии.

Я дернула поводья, и конь подо мной сорвался в галоп, обгоняя его.

— Эй! — крикнула я, обернувшись. — А кто сказал, что я не обгоню тебя первой?!

Ветер снова ударил в лицо, и я почувствовала, как на губах расплывается улыбка. Впервые за долгое время — по-настоящему счастливая.

Глава 46

Конь устало всхрапнул, когда я натянула поводья. Впереди, среди деревьев, мерцали огни — палаточный лагерь участников автопробега. Пахло костром, жареным мясом и бензином. Где-то играла гармонь, слышались пьяные выкрики и смех. Обычная мужская компания.

— Ну что, механик, добрались, — Александр спрыгнул с коня, хлопнул своего жеребца по крупу. — Устроим тебя на ночлег.

— Отлично, — я тоже спешилась, чувствуя, как ноги затекли от долгой скачки. — Найдем себе местечко у костра, пристроимся с Кирюхой как-нибудь.

— Не дури, — он сказал это так спокойно и буднично, что я даже не сразу поняла. — Будете ночевать со мной, в моей палатке.

Я замерла, уставившись на него.

— Что-что?

— Палатка, — он кивнул в сторону одинокой палатки, стоящей чуть поодаль от остальных. — Места всем хватит, и Кирюхе тоже.

Я почувствовала, как щеки начинают гореть, и мысленно приказала себе взять себя в руки.

— Александр, это крайне неудобно? — зашипела я, стараясь, чтобы меня не услышали чужие. — Я — девушка. Ты — барон. Мы не можем просто так… спать в одной палатке!

— А кто узнает? — он пожал плечами, подходя ближе. — Для всех ты — Михаил, мой механик. А механик ночует рядом с хозяином, чтобы тот не загнулся от холода, если ночью ударят заморозки.

— Ты издеваешься?

— Ничуть. — Он взял спящего Кирюху на руки и понес к палатке. — Я отвечаю за тебя перед твоим отцом. Ну, перед его памятью. И не позволю, чтобы ты спала под кустом, как бездомная кошка.

— Я могла бы переночевать в машине, — возразила я, но уже без особого запала. Усталость брала свое, а мысль о том, что не придется трястись от холода на голой земле, была чертовски соблазнительной.

— Давай не выёживайся, — усмехнулся он. — В машине ты могла бы спать, пока я думал, что ты парень. Теперь, когда я знаю правду, мне будет не по себе, если ты будешь ночевать не пойми где. Тем более что там храпит Андрей. Залезай, давай.

Он откинул полог палатки, и я заглянула внутрь. Внутри было тесно, но чисто. Лежали два свернутых одеяла, прикрытых брезентом, и пахло сухой травой.

Я вздохнула, борясь с собой. С одной стороны — это дико неприлично. С другой — я так устала, что могла бы уснуть даже стоя, как лошадь. И вообще, я ведь уже спала рядом с ним в номере гостиницы один раз. Он даже не заметил, что я девушка.

— Только без фокусов, — предупредила я, забираясь внутрь.

— Какие фокусы, я барон, — он развел руками, пытаясь изобразить невинность, что у него вышло крайне неубедительно.

Я забралась в палатку, скинула ботинки, свернулась калачиком на своем одеяле. Александр устроил рядом со мной спящего пацаненка, а сам расположился на расстоянии вытянутой руки. В темноте палатки было слышно его дыхание, и отчего-то сердце билось быстрее.

— Спи, Арина, — тихо сказал он. — Завтра трудный день.

— Ты тоже, — пробормотала я, закрывая глаза. — И не храпи.

— Я не храплю, — обиделся он.

— Вот и проверим.

Тишина. Потом он снова заговорил:

— Арина?

— М?

— Спасибо, что не добила меня, ну, тогда, на мостике… и вообще.

Я улыбнулась в темноту.

— Еще не за что. Вот если выиграем гонку, тогда и поблагодаришь. По-крупному.

Он тихо рассмеялся, и я почувствовала, как его рука коснулась моей — легко, мимолетно, словно случайно.

— Договорились. Экипаж, время отдыхать.

Я прикрыла глаза, ощущая, как тепло разливается по телу. И через минуту провалилась в темный, глубокий, безмятежный сон.

Глава 47

Номер придорожной гостиницы пропах сыростью, дешёвым табаком и жжёным маслом от керосиновой лампы. Обои в ржавых разводах пузырились от влаги, а половицы скрипели под каждым шагом, будто жаловались на свою горькую судьбу.

Варвара Никитична меряла комнату широкими шагами, от окна к двери и обратно. Её платье из тёмно-бордового бархата шуршало по полу, волоча за собой лёгкий шлейф пыли. Руки она держала сцепленными за спиной, и пальцы то сжимались в кулаки, то расслаблялись — единственный знак того, что внутри неё бурлило нетерпение.

Софья сидела на продавленном стуле в углу, поджав под себя толстые ноги, и смотрела на мать с воодушевлением. Её пухлое лицо раскраснелось от духоты, а глаза блестели, как у кошки, заметившей жирного голубя.

— Половину дела мы сделали, — произнесла Варвара Никитична, останавливаясь у окна и глядя на залитый полной луной двор. — Закрыли Арину в монастыре. Теперь всё приданое твоё, Софьюшка.

— Моё? — дочка подалась вперёд, и стул жалобно скрипнул под её весом.

— Твоё, твоё, глупенькая. — Женщина обернулась, и на её губах заиграла тонкая, хищная улыбка. — Камни, земли, капиталы князя Воронцова — всё достанется тебе, как только девчонка подпишет отречение… Но до этого она не должна выбраться.

— А она не выберется, маменька? — забеспокоилась девица. — Она же шустрая. Помните, как она от нас удрала?

— Помню. — Варвара Никитична поморщилась. — Именно потому я и не полагаюсь на монастырские стены. Мы сами должны позаботиться, чтобы всё прошло гладко.

Она снова заходила по комнате, и её шаги звучали тяжело и уверенно.

— Но одно дело — приданое. Другое — сам барон, — продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота. — Ты думаешь, я только об Арине пекусь? Нет, доченька. Александр Устинов — вот кто меня беспокоит. Если он выиграет гонку, то станет героем, которого все будут носить на руках. Это будет означать, что он выиграет пари и не станет жениться по указке брата.

Софья нахмурилась, пытаясь осмыслить слова матери. Её маленькие глазки забегали.

Варвара Никитична подошла к столу, налила себе мутноватой воды из графина и отпила глоток, не поморщившись.

— Завтра автопробег продолжится в лучшем случае после обеда. — Она поставила стакан, и тот звонко стукнул по дереву. — Пока суть да дело, соорудят переправу через эту дурацкую речку. А потом им предстоит идти до следующей станции. Это ещё один день пути. А значит — будет ещё одна остановка на ночь.

Она повернулась к дочери, и в сумеречном свете лампы её лицо казалось таким злобным, что девицу аж передернуло.

— Вот тогда и наступит наше время.

Софья подпрыгнула на стуле, и тот снова жалобно скрипнул. Глаза её загорелись.

— И что мы сделаем, маменька?

Варвара Никитична улыбнулась — медленно, со вкусом. Подошла к дочери, положила пухлую руку на её плечо и сжала пальцы.

— Узнаешь, чуть позже. Пока скажу одно: у барона Устинова есть слабое место. И это не его «Мерседес» и не его самоуверенность.

— А что?

— Его гордость и честь, — ответила мадам, и её глаза хищно блеснули. — Мы ударим туда, где он не ждёт. И он либо свернёт с трассы, либо потеряет всё, к чему стремился.

Она отпустила плечо дочери и снова подошла к окну. На дворе уже было совсем темно, и где-то вдали слышался стук колёс подъезжающего экипажа.

— А теперь иди, Софьюшка. Мне нужно подумать.

Дочка проворно, насколько позволяла её комплекция, поднялась со стула и направилась к двери. У самых косяков остановилась и обернулась.

— Маменька? А если Арина убежит из монастыря?

Варвара Никитична не обернулась. Только пальцы её, лежащие на подоконнике, чуть заметно дрогнули.

— Не убежит, — ответила она тихо, но твёрдо. — Я об этом позаботилась. Там одна из послушниц — наша. Она следит за ней. И если Арина попробует сбежать, у нас будет время узнать об этом раньше, чем она сделает хотя бы шаг.

Девица удовлетворённо кивнула и выскользнула за дверь, прикрыв её за собой.

Варвара Никитична осталась одна.

Она смотрела на тёмное небо за окном и медленно улыбалась.

«Ну что, Устинов, — думала она, — ты даже не представляешь, во что ввязался. Но скоро придет и твой час».

Глава 48

Я проснулась от ощущения чужого взгляда на своем лице. Резко распахнув глаза, я тут же подпрыгнула от неожиданности. Александр сидел рядом, подперев голову рукой, и пристально разглядывал меня. Его глаза — серые, с хитринкой — бегали по моей физиономии, словно он пытался найти там что-то особенное.

— Доброе утро! — сказал он с улыбкой, ничуть не смущаясь того, что его застукали за этим занятием. — Можешь пока спать, работы над переправой ещё не начались.

— Спать? — Я приподнялась на локтях и уставилась на него с подозрением. — Ты чего так на меня вылупился? Я что, за ночь бороду отрастила?

— Нет, — он усмехнулся. — Просто думал: как это я не заметил раньше? Ресницы у тебя длинные. И губы… ну, не такие, как у парней.

Я фыркнула и откинула одеяло.

— А где Кирюха?

— Удрал уже. Перекусить вздумал, где-то у походной кухни трется.

— И я пойду лучше, проверю машину. Чем слушать твои комплименты с утра пораньше.

Он рассмеялся, но не стал удерживать. Я вылезла из палатки, натянула ботинки и, наскоро умывшись из походного рукомойника, направилась к нашему «Мерседесу».

Он стоял на поляне, покрытый утренней росой. Красавец. Чёрный, лакированный, с блестящими спицами колёс. Я обошла его, присела, заглянула под днище. Следов масла не было, но я всё равно полезла проверять двигатель. Руки сами потянулись к капоту.

Открыв его, я принялась изучать внутренности, бормоча себе под нос:

— Ну и бестолочь же ты, Александр Устинов. Как ты умудрился так убить подвеску на этих колдобинах? Это же не дорога, а стиральная доска! И тормоза… я тебе что говорила? Тормозить нужно заранее, а не перед самой ямой! У тебя что, рефлексы в заднице, а не в ногах?

Я орудовала ключом, проверяя крепления, когда услышала за спиной покашливание. Обернулась. Передо мной стоял лысый механик Суворова — плотный мужичок с красным лицом и глазами-пуговками. Он переминался с ноги на ногу и мял в руках кепку.

— Э-э-э… Михаил, — начал он, смущенно глядя на меня. — Ты извини, что отвлекаю, но… у меня к тебе просьба.

Я выпрямилась, вытирая руки ветошью.

— Слушаю.

— У меня «Фиат» сломался. Совсем. — Он вздохнул, и его лысина заблестела на солнце. — Зажигание барахлит, я свечи поменял, провода проверил, а машина всё равно чихает и глохнет. А нам через пару часов стартовать. Суворов меня со свету сживёт, если я не починю.

Я посмотрела на него. Мужик выглядел искренне расстроенным, почти несчастным. Лысина блестела от пота, хотя утро было прохладным. Отказать было невозможно.

— Ладно, — я вздохнула и отложила ключ. — Показывай своё корыто.

Он просиял, как медный таз.

— Да ты золото, Михаил! Вот сюда, за те деревья!

Я пошла за ним, чувствуя, как утреннее солнце пригревает спину. Мы прошли мимо пары палаток, мимо костра, где кто-то уже жарил яичницу, и вышли к старому «Фиату», который стоял с поднятым капотом, словно раненая птица с раскрытым крылом.

— Вот, — механик развел руками. — Полчаса уже мучаюсь.

Я заглянула под капот. Мотор был простой, но запущенный — провода перепутаны, крышка трамблёра в масле.

— Слушай, друг, — я повернулась к нему, уперев руки в боки. — Ты когда в последний раз мыл этот двигатель? Тут же грязи на палец!

— Ну так, а чего его мыть? — он пожал плечами. — Он же под капотом.

Я покачала головой и закатала рукава.

— Ладно. Будем чинить. Дай мне ключ на десять и тряпку.

Он засуетился, подал мне инструмент. Я принялась за работу, а механик стоял рядом и смотрел на меня с таким благоговением, будто я была божеством, спустившимся с небес.

— Слушай, Михаил, — сказал он, почесывая затылок. — А ты, случаем, не женат? У меня сестра есть, одинокая. Хорошая девка, бельё стирает, борщи варит…

Я хмыкнула, не отрываясь от проводов.

— Сестра, говоришь? А она случайно не умеет разбирать карбюратор?

— Ну… нет.

— Тогда не судьба. Мне нужна жена, которая поможет двигатель чинить, а не борщи варить. — Я подмигнула ему и затянула гайку. — Подай-ка лучше отвертку. Кажется, я нашел твою проблему.

Он закивал и подал инструмент, а я с улыбкой подумала: «Барон, будь я парнем, у меня тут был бы уже целый гарем из механиков, которые хотят выдать за меня своих сестер. А так — только одна заботливая мачеха, которая хочет меня в монастырь запихнуть. Ирония судьбы, не иначе».