Архивист. Код доступа: 404

Глава 1 "Дела сердечные"

— …таким образом, фаервол — это не просто стена. Это такой… таможенник, у которого вечно настроение “я тут главный”. Если ваш пакет данных не подходит под критерии — он отправляется в утиль. Без права на апелляцию. Запишите определение пакетной фильтрации.

Он на секунду замолчал, будто проверяя, дошло ли.

Арсений Романович постучал сухим костяком пальца по маркерной доске. На первой парте Настя Суворова строчила так, будто от этого зависела её жизнь. Рядом согласно кивали пара парней.

«Иван опять на галёрке… конечно. Где же ему ещё быть» — мелькнуло у него в голове.

А вот с верхних рядов амфитеатра доносился отчётливый приглушённый смех и шуршание пакета из-под чипсов, кто-то уронил ручку, она покатилась по ступеням и тихо щёлкнула о металл. В центре этого гула сидел Иван Березовский, развалившись сразу на два места и вытянув ноги в новых кроссовках прямо на проход. Он увлечённо тыкал пальцем в экран айфона, что-то доказывая соседу.

Бородин опустил маркер. Аудитория затихала медленно — сначала средние ряды, заметив, что препод выжидательно смотрит наверх. До галёрки дошло последней.

— Березовский, — негромко, но отчётливо произнёс Бородин. — Я понимаю, что экран вашего телефона гораздо ярче, чем ваше будущее, но давайте сделаем движение умом и вернёмся к теме пары.

Иван нехотя оторвал взгляд от смартфона и ухмыльнулся:

— Арсений Романыч, ну хорош вам. Какая кибербезопасность? Мы в Каменске. Кому нужны наши базы данных? Тут красть нечего, кроме металлолома с трубного. Да и скучно это всё. Устарело. Он пожал плечами, будто сам не до конца верил.

По аудитории пронёсся тихий смешок. Отец Ивана, крупный местный застройщик, недавно выделил институту грант на ремонт корпуса и закупку техники. Сын, видимо, считал, что этот грант автоматически освобождает его от необходимости включать мозг.

Бородин поправил очки на переносице. Внутри шевельнулось привычное раздражение, замешанное на сигаретной горечи во рту.

— Устарело, говорите? Знаете, Иван, глядя на то, с каким трудом вы осваиваете банальный синтаксис на практических, я склонен думать, что для вас устарело всё, что сложнее калькулятора. Но вы правы в одном — лично ваши данные красть никто не станет. Ограниченность мышления… её даже в даркнете никто не купит, там с этим беда. Там ценятся мозги, так что вы в полной безопасности.

На первой парте кто-то фыркнул. Лицо Березовского мгновенно налилось краской, вальяжность слетела.

— Вы полегче, Арсений Романыч. Рамсы-то не путайте. Если бы не мой отец, вы бы до сих пор лекции на кусках обоев читали. Наш фонд институту компьютеры поставил, между прочим.

В аудитории повисла тяжёлая тишина.

Бородин подошёл к кафедре, опёрся на неё обеими руками и посмотрел Березовскому прямо в глаза:

— Иван. То, что ваш отец спонсирует это учебное заведение, делает ему честь как меценату. Но это, увы, не передаётся половым путём и не компенсирует дефицит серого вещества в вашей черепной коробке. Компьютеры нормальные, да. Жаль только, что к ним не прилагается мозг, но это уже не к вашему отцу претензия. Свободны.

Надсадно и громко зазвенел звонок с пары.

Студенты начали судорожно собирать сумки. Иван резко поднялся, с грохотом откинув сиденье стула, схватил куртку и, проходя мимо стола препода, бросил сквозь зубы:

— Вы об этом пожалеете, Бородин. Серьёзно.

Арсений Романович даже не повернул головы, стирая тряпкой маркер с доски:

— Дверь с обратной стороны закройте, Иван. Это повысит безопасность аудитории сильнее любого фаервола.

Дверь хлопнула. Бородин остался один в опустевшем классе, швырнул тряпку на подоконник и полез в карман за пачкой сигарет.

Преподаватель щёлкнул зажигалкой, глубоко затянулся и толкнул узкую створку окна. В лицо ударил сырой, пахнущий гарью воздух с промзоны. Выпустив дым на улицу, он достал телефон и отыскал в контактах Настю.

Пошли гудки. Трубку сняли секунды через три, на заднем плане шумел городской транспорт.

— Да, пап, привет, — раздался в трубке спокойный, собранный голос дочери. По тону Бородин сразу понял — всё прошло нормально.

— Привет, Насть. Ну как там твой Георгий Петрович? Не съел?

— Нет, живой, — Настя негромко усмехнулась. — Всё хорошо, приняли. Правда, ставка пока совсем смешная, копейки, но он пообещал, что это временно. Сказал, сначала посмотрит, как я инструмент держу и не падаю ли в обморок от вида крови.

— Ну, насчёт обмороков он зря переживает. А сам как? Адекватный?

— Да, хороший дядька, спокойный. Сразу разложил, что к чему. Говорит, если тупить не буду, начнёт понемногу обучать практике и накидывать сверху. Так что я с понедельника выхожу ассистентом.

— Молодец. Горжусь. Матери пока не звонила?

В трубке повисла короткая пауза, сменившаяся тихим вздохом.

— Нет ещё. Ладно, пап, я к автобусу подхожу, дома поговорим. Кури поменьше там.

— Давай, аккуратно.

Бородин нажал отбой и сбросил пепел за окно.

Анастасия всегда была такой. Пока её близняшка Аня крушила гитары на репетициях и бунтовала против системы, Настя методично строила своё будущее. Отличница в меде, будущий стоматолог, она никогда не жила эмоциями — только сухая логика, расчёт и железная дисциплина. Серьёзная, взрослая не по годам, Настя часто тащила на себе весь их потихоньку разваливающийся быт, пока мать уходила в очередное пике. Она верила в медицину, верила в правила и безоговорочно верила отцу, считая его образцом честности, который сохранил лицо, несмотря на нищету.

Арсений Романович затянулся последний раз, затушил бычок о наружный подоконник и закрыл окно. Пора было идти на следующую пару.

Последующие две пары прошли как в тумане. Арсений Романович монотонно читал лекции, машинально переключал слайды и собирал со столов тетради. К концу четвёртого часа на краю его стола выросла тяжёлая стопка конспектов, которые нужно было проверить до завтра.

Вернувшись на кафедру, Бородин заперся в кабинете. Он налил в кружку растворимый кофе из банки, бросил туда две ложки сахара и закурил. Щёлкала зажигалка. Кабинет медленно заполнялся густым сигаретным дымом. Арсений Романович проверял блёклые студенческие каракули, делал пометки красной ручкой, делал глоток горького кофе и снова тянулся к пачке. Одна за другой. Пепельница из старой жестяной банки из-под чая стремительно заполнялась окурками. В груди уже не просто ныло, а глухо, противно тянуло, но он привычно игнорировал этот звоночек.

Резкий, панический стук в дверь заставил его оторваться от тетради Насти Суворовой.

Дверь распахнулась сразу, не дожидаясь ответа. На пороге стоял декан, Виктор Степанович. Глаза у него были круглые, по пять рублей, на лысине выступили крупные капли пота, а галстук съехал в сторону. Было видно, что его трясёт.

Сразу за ним в тесную кафедру буквально ввалился массивный, широкий в плечах мужчина в дорогом, не по погоде расстёгнутом пальто. Стрижка «под ноль», тяжёлая челюсть и злые, налитые кровью глаза. Пётр Березовский-старший. Главный застройщик города и человек, который фактически содержал этот корпус.

— Бородин! — с порога взвизгнул декан, обводя руками задымлённый кабинет. — Ты что себе позволяешь?! Ты кого тут из себя возомнил?!

Березовский-старший молча отодвинул декана мощным плечом, подошёл к столу и опёрся о него огромными ладонями, нависая над Арсением Романовичем. От него пахло дорогим парфюмом и кожей.

— Значит так, любезный, — голос Березовского был низким, хриплым и пугающе спокойным. — Давай сразу к делу. За что ты моего пацана перед всем курсом гнидой и ничтожеством назвал? За что ты его оскорблял, Бородин?

Арсений Романович спокойно отложил ручку, затушил очередной бычок о жестянку и откинулся на спинку стула.

— Пётр Сергеевич, добрый день, — ровно ответил Бородин, глядя снизу вверх на застройщика. — Ваш сын преувеличивает. Я лишь поставил его на место, попросив вести себя нормально и не сорвать мне лекцию. Никаких прямых оскорблений в его адрес не звучало.

— Да мне плевать, как ты это называешь! — Березовский резко ударил ладонью по столу, отчего стопка тетрадей пошатнулась. — Мне Иван всё рассказал. Ты его перед девками опустил, сказал, что он тупой как пробка, и что у него мозгов меньше, чем у калькулятора, а его отец — вор, который институт купил! Ты берега попутал, препод?

Бородин мысленно усмехнулся. Сынок времени зря не терял, перекрутил всё так, чтобы у папочки включился режим защитника семейной чести.

— У вашего сына богатая фантазия, — тихо сказал Арсений. — Жаль, что она проявляется только в доносах, а не в учёбе.

— Бородин, заткнись! — снова влез перепуганный декан, вытирая лысину платком. — Как ты разговариваешь с Петром Сергеевичем?! Ты понимаешь, кто перед тобой стоит?!

Березовский-старший прищурился, вплотную приблизив своё лицо к Бородину.

— Слушай меня сюда, интеллигент, — процедил он, выделяя каждое слово. — Ещё раз ты рот откроешь в сторону моего сына, ещё раз он домой расстроенный придёт — и твоя колымага на парковке случайно сгорит. А следом за ней — твоя дача. И поверь мне, полиция даже пальцем не пошевелит, потому что у меня в этом городе всё схвачено. Ты меня понял? Ты понимаешь вообще… я тебя в этом городе сотру. Просто сотру. И никто даже не моргнёт.

Декан тут же поддакнул, заходя с другой стороны стола:

— А от института я тебе лично обещаю, Бородин: вылетишь отсюда по статье за несоответствие и нарушение педагогической этики. Я тебе такую волчий билет устрою, что ты в нашем регионе даже ночным сторожем в детский сад не устроишься. Будешь до конца дней свои архивы на помойке перебирать! Понял меня? Живо извинись перед Петром Сергеевичем!

Арсений Романович смотрел на них двоих, и внутри него, вместо привычного страха, вдруг разлилась холодная, злая пустота. Он почувствовал, как сердце внутри сделало странный, рваный кувырок, а в ушах как то странно и противно зашумело.

Бородин молча потянулся к пачке, достал сигарету и чиркнул зажигалкой. Пальцы едва заметно подрагивали, а по спине пробежал неестественно холодный, липкий пот.

Декан Виктор Степанович, заметив, что препод проигнорировал требование извиниться, лишь сильнее затрясся от злости. Но за этой злостью скрывался животный страх. Декан слишком хорошо знал, кто такой Пётр Березовский. Вся его карьера, тёплое кресло, премии и строительные подряды на ремонт корпусов держались исключительно на лояльности этого человека. Потерять расположение застройщика для Виктора Степановича означало мгновенно вылететь с должности, лишившись всех связей и приоритетов, которые он выстраивал годами.

Березовский-старший брезгливо оглядел задымлённый кабинет, сплюнул прямо на линолеум возле порога и развернулся.

— Короче, ты меня услышал, интеллигент, — бросил он через плечо. — Считай, что это был твой единственный китайский флаг. Дальше будет больно.

Декан услужливо засеменил следом за ним, на ходу закрывая дверь и продолжая что-то лебезить робким голосом.

Арсений Романович остался один. Кабинет погрузился в давящую тишину, нарушаемую только гудением старого системного блока под столом. Бородин затянулся, но дым показался на редкость горьким, царапающим горло. Он медленно выдохнул его в потолок и перевёл взгляд на жестяную банку-пепельницу, доверху забитую окурками. На сегодня хватит.

Он поднялся со стула, намереваясь достать из ящика стола копеечный целлофановый пакет, чтобы высыпать туда этот мусор. Но стоило ему сделать полшага, как внутри грудной клетки будто лопнула тугая струна.

Сердце споткнулось, замерло на долгую, бесконечную секунду, пропустив удар, а затем внутри разлилась жгучая, огненная боль, мгновенно отдавшая в левое плечо и челюсть. Воздуха резко перестало хватать. Арсений Романович судорожно глотнул ртом пустоту, но вместо нормального пульса в груди началось хаотичное, бешеное трепыхание. Сердце больше не билось ровно — оно дрожало, срываясь на сумасшедший, беспорядочный ритм, словно пойманная в тиски птица.

Ноги мгновенно стали ватными. Бородин попытался ухватиться рукой за край стола, но пальцы соскользнули по лакированной поверхности, смахнув на пол стопку только что проверенных тетрадей. Мир вокруг стремительно сужался до размеров маленькой, темнеющей по краям точки.

Дверь кафедры снова распахнулась, но уже без прежнего грохота. Виктор Степанович вернулся один. Он успел проводить Березовского до лестничного пролёта, продолжая кивать и заверять, что «всё будет улажено в лучшем виде», но на полпути назад к своему кабинету его догнал липкий страх. Декан отлично понимал, что ситуация выглядит скверно. Если Бородин решит пойти на принцип, побежит жаловаться в ректорат или, чего доброго, накатает заявление в прокуратуру об угрозах со стороны спонсора — поднимется вонь. Виктор Степанович вернулся с одной целью: «закрыть вопрос». Смягчить углы, пригрозить ещё раз, но уже по-тихому, заставить строптивого препода написать извинения.

— Бородин, короче говоря… — декан зашёл в кабинет, на ходу поправляя съехавший галстук, но осёкся.

Арсений Романович лежал на боку в проходе между столом и шкафом. Рядом веером разлетелись проверенные тетради с красными исправлениями, а жестяная банка перевернулась, рассыпав по серому линолеуму серый пепел и окурки.

— Арсений? — голос Виктора Степановича мгновенно дал петуха. Он сделал два быстрых шага вперёд и остановился, боясь подойти ближе. — Бородин, ты чего? Кончай придуриваться, Пётр Сергеевич уже ушёл.

Бородин не отвечал. Его лицо серое, с каким-то синюшным оттенком вокруг губ, покрылось крупными каплями пота. Он не дышал нормально — вместо этого из груди вырывались редкие, судорожные, хриплые глотки воздуха, похожие на рыбьи. Рука, упавшая на пол, неестественно подогнулась.

Декана бросило в жар. Он заметался по тесной комнатушке, едва не наступив на руку Арсения, схватился за мобильный телефон, но пальцы так сильно дрожали, что он дважды промазал по экрану.

В голове Виктора Степановича в этот момент не было жалости. Там билась одна-единственная паническая мысль: «Только не на моей кафедре. Только не после разборки с Березовским. Если он сейчас загнётся, приедет прокуратура, начнут поднимать камеры, опрашивать студентов. Всё, мне конец. Креслу конец. Спонсорским деньгам конец». Его трясло от ужаса перед надвигающимся скандалом, который мог похоронить его теплую, сытую жизнь. Смерть человека на полу пугала его гораздо меньше, чем неминуемое расследование.

— Да, алло! Скорая?! — заорал декан в трубку, срываясь на визг. — Срочно, институт управления! Кафедра информационных технологий! Тут человеку плохо, упал, дышит через раз! Быстрее, ради бога, быстрее!

Он сбросил вызов, подошёл к окну и настежь распахнул створку, впуская холодный воздух, чтобы хоть как-то выветрить въевшийся запах сигаретного дыма. Ему казалось, что если врачи увидят накуренную комнату, то сразу поймут, что Бородина довели. Оглянувшись на хрипящего на полу коллегу, Виктор Степанович принялся носком туфли судорожно сгребать окурки обратно к перевёрнутой банке, подальше от тела.

Глава 2 "Пиццу заказывали?"

Закоулками, мимо набитых пивных,

Где в угаре размазаны лица.

Мимо тех, кто навечно в коробках застыл,

Мимо тех, кто разучился злиться.

Каждый вечер — маршрут по кривым мостовым,

Где туман прижимается к крышам.

Этот город для нас никогда не был святым,

Он задыхался, но нас не слышал.

Тяжёлый, грязный бит уральского андеграунда в наушниках намертво глушил звуки вечернего Каменска. Никита заложил крутой вираж на перекрёстке, едва не зацепив крылом ободранный бампер старой «девятки». Водитель высунулся в окно и что-то яростно заорал вслед, но Кит даже не повернул головы. Плевать.

Красная 12-вольтовая «Ява» послушно взревела двухтактным мотором, унося его прочь по разбитому асфальту. В лицо летел сырой осенний ветер, перемешанный со смогом из промзоны, но Никите это даже нравилось. Опасность, скорость на грани фола, визг тормозов в метре от колеса — только в эти секунды, когда адреналин бил в виски, он переставал чувствовать себя пустым местом. После того как родители погибли в теракте в Грузии, страх перед смертью улетучился. Иногда Кита накрывало стойкое ощущение, что он сам тогда совершил ошибку, выжив и оставшись на этой земле вместо них. От этой глухой, застарелой вины не помогал ни один трек, только чистый, незамутнённый риск.

За спиной натянулись лямки тяжёлой квадратной термосумки с логотипом доставки от известной фирмы. На очередной кочке Никиту знатно подбросило в седле, спину прострелило привычной усталостью. Пицца внутри коробок, наверное, уже превратилась в кашу, но парня это волновало меньше всего. Его смена заканчивалась через сорок минут.

Он сбросил газ, заезжая в тёмный, засаженный облезлыми тополями двор панельной девятиэтажки. Мотор «Явы» недовольно затарахтел на холостых. Никита заглушил зажигание, поставил байк на подножку и, не снимая шлема, просто сдвинув его на затылок вместе с наушниками, полез проверять адрес в засаленном приложении на дешёвом смартфоне. Третий подъезд, седьмой этаж. Жратва для очередного сытого тела, которое даже не посмотрит на курьера.

Кит поправил сумку на плечах и толкнул тяжёлую железную дверь подъезда.

В тамбуре было темно, единственная лампочка над почтовыми ящиками мелко мигала. Никита подошёл к лифту, нажал круглую облупившуюся кнопку и стал ждать. Прошло полминуты — за дверями шахты тишина. Ни гула калитки, ни движения тросов. Кит нажал ещё раз, сильнее. Ничего.

Только тогда он заметил кусок бумаги, прилепленный на серый скотч прямо над кнопкой. Маркером от руки там было небрежно выведено: «Лифт не работает».

— Твою мать, — тихо выговорил Никита.

Семь этажей вверх с громоздким коробом за плечами после целого дня на мотоцикле — вообще не то, чего ему сейчас хотелось. Никита передёрнул плечами, поправляя лямки сумки, и пошёл к лестнице.

К четвёртому этажу ноги начали прилично забиваться. На стенах — стандартная синяя краска, надписи маркером и копоть от зажигалок на потолке. На пятом этаже он остановился у окна, опёрся спиной о подоконник и перевёл дух. Кит прекрасно понимал, что с его головой, способной вслепую ковырять серверы и обходить фаерволы, таскать остывающую жратву — это бред. Но лезть куда-то выше он не спешил.

На седьмой этаж он поднялся уже с одышкой. Нужная дверь была приоткрыта. На пороге стоял мужик в майке-алкоголичке и трусах, от которого за версту воняло алкоголем. Из коридора орал телевизор. Где то на кухне тарахтели посудой и кричали дети.

— Здрасьте, — сказал Никита, тяжело дыша, скинул одну лямку, открыл сумку и протянул пакет.

Мужик молча забрал еду, сунул Никите мятую сотку без чаевых и сразу захлопнул дверь.

— Ага,на здоровье, — усмехаясь сказал парень.

Никита засунул деньги в карман и пошёл вниз по лестнице.

На пролёте между пятым и четвёртым этажами было накурено. На подоконнике, спиной к окну, сидел парень в спортивках и потасканной кожанке, лениво сплёвывая сквозь зубы в открытую створку. Кит узнал его сразу, ещё до того, как тот поднял голову. Андрюха Селиванов. Местный гопник из параллельного класса, который в началке регулярно пытался трясти с Никиты мелочь и караулил за гаражами.

Селиванов перевёл взгляд на массивный короб за спиной Кита, и его лицо расплылось в стёбной ухмылке.

— О-о-о, ну нихера себе! Кого я вижу-то, ёптать! Китаец! — Андрей спрыгнул с подоконника, перегородив проход. — Здоро́во, братуха! Какими судьбами в наших краях?

Никита остановился на ступеньку выше, не снимая шлема.

— Здорово. Заказ привозил, — сухо ответил он.

— Да ладно? Ты че, в доставку заделался, штоле? — Селиванов подошёл ближе, обдав Никиту перегаром и дешёвым куревом. — Ничё се жизнь повернула. А в школе-то, помнишь, всё в компуктерах своих торчал, умника строил. Ладно, чё ты, как сам вообще? Чё по жизни? Давно не виделись, ёлки-палки, сто лет тебя не наблюдал на районе.

— Нормально всё. Работаю.

— Работает он, красава, уважуха, — Андрей панибратски похлопал Кита по плечу, отчего термосумка глухо хлопнула по спине. — Слышь, братан…

Договорить он не успел. Снизу, на четвёртом этаже, с тяжёлым щелчком замка распахнулась железная дверь. Селиванов тут же отпрянул от Никиты, моментально растеряв весь свой блатной задор, и замолчал, уставившись вниз.

На площадку вышел плотный немолодой мужчина в поношенном камуфляжном жилете, держа на коротком поводке старого коренастого спаниеля. Собака глухо рыкнула в сторону парней, но хозяин коротко дёрнул ремешок.

— Здрасьте, дядь Коль, — сиплым, подчёркнуто вежливым голосом выдавил Селиванов, чуть ли не по стойке смирно вытягиваясь у стены.

Мужик остановился на межэтажной площадке, тяжело посмотрел на Андрея снизу вверх, а затем перевёл взгляд на зажатую в его пальцах дымящуюся сигарету.

— Привет, Андрей, — хмуро отозвался сосед. — Убери за собой потом. И форточку открой, накурил тут… мать твою. Дышать же нечем.

— Да-да, дядь Коль, всё сделаю, без базара, сейчас открою, — закивал Селиванов, услужливо вжимаясь в побелку, пока мужик с собакой медленно спускались дальше по лестнице.

Как только внизу хлопнула входная дверь подъезда, Андрей шумно выдохнул, вернул на лицо прежнюю развязную мину и снова повернулся к Киту. Шагнул ближе, затягиваясь.

— Так,о чем это я, подгон сделай братски! Закурить есть че? А то у пацанов трубы горят, уши пухнут, бля буду.

— Не курю, — отрезал Никита.

— Не куришь? Ну, здоровый образ жизни, все дела, базара нет, — Селиванов замялся на секунду, шмыгнул носом и понизил голос, доверительно наклонившись. — Слышь, Кит… Тут ещё такое дело, короче. Черкни пару соток до зп, а? Чисто на ход ноги, братуха. Выручи пацана, завтра на карту закину, мамой клянусь. Тебе ж не, жалко!? Вон, при деньгах, при работе.

Никита машинально опустил руку в карман джинсов, где лежала та самая мятая сотка от толстого клиента. В голове на долю секунды промелькнула привычная мысль: «Да на, подавись, только отъебись и дай пройти». Старый школьный страх перед тупой агрессией на миг сковал мышцы.

Но Кит посмотрел на сальную куртку Селиванова, на его помятую рожу, вспомнил, как тащил эту грёбаную пиццу на седьмой этаж пешком, и внутри что-то упрямо переклинило. Курьер он или нет, но эти копейки он заработал сам. Впервые за долгое время ему стало плевать на последствия.

Никита вынул пустую руку из кармана и посмотрел Андрею прямо в глаза.

— Не, Андрюха, не дам.

Ухмылка сползла с лица Селиванова, взгляд стал быковатым:

— Че? Ты попутал, штоле, Китаец? Жалко сотку для кента?

— Заработай пойди, кент блин — спокойно сказал Никита и шагнул вперёд, плечом отодвигая Андрея в сторону. — А мне торопиться надо. Смена горит.

Он пошёл вниз по ступеням, ожидая, что в спину сейчас прилетит удар или отборный мат. Селиванов лишь сплюнул вслед и крикнул на весь подъезд:

— Да пошёл ты, чертила горбатый! Нарисуешься ещё на районе! Порву!

Никита даже не обернулся. Он толкнул входную дверь, вышел на свежий воздух и глубоко вдохнул. Внутри было странное чувство — будто он только что скинул с плеч лишний груз, который тащил ещё со школы.

Уже через полчаса Никита заезжал во двор старой пятиэтажки ближе к центру, где снимал крошечную «однушку». Он приковал «Яву» тяжёлой цепью к пожарной лестнице, закинул пустую термосумку на плечо и поднялся на третий этаж.

Зайдя в квартиру Кит швырнул сумку в угол коридора, скинул берцы и прошёл на кухню. Набрал из-под крана стакан холодной воды, сделал пару глотков. В этот момент в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Тётя Оля».

Никита вздохнул, потёр переносицу и нажал на приём.

— Да, тёть Оль.

— Никита, здравствуй. Ты мне когда остаток долга за мотоцикл вернёшь? — голос тётки в трубке звучал устало и буднично, без криков, но эта монотонность злила ещё сильнее. — Уже три месяца тянешь. Мне забор на даче менять надо, а я свои деньги забрать не могу.

— Я же говорил, отдам потихоньку. Свободных сейчас нет, аренда квартиры сожрала почти всё.

— Ну так а зачем ты её снимаешь? Жил бы в общежитии , как все нормальные пацаны. Заладил: «Я сам, я сам». Работаешь на этой своей доставке за копейки, гробишься только. На нормальную работу устроиться не думал? С твоими-то оценками мог бы уже в нормальном офисе сидеть.

Никита сжал стакан пальцами. Этот разговор повторялся раз в месяц с точностью до слова. Она не была монстром, просто мерила жизнь своими, примитивными категориями, и это раздражало больше всего. Ей было не понять, почему он не хочет торчать в душном общажном крысятнике и почему ему проще работать курьером, чем сидеть под чьим-то началом в офисе.

— Тёть Оль, давай без нотаций. До конца недели скину десятку. Всё, мне некогда.

Он нажал отбой, даже не дожидаясь ответа, и положил телефон на стол. Настроение, и без того паршивое после смены и встречи с Селивановым, упало окончательно. Стены съёмной конуры будто начали давить. Никита постоял минуту у окна, глядя на пустой двор, потом резко забрал ключи, телефон и пошёл на выход.

Надо было съездить в гараж, просто побыть в тишине.

ГСК «Гранит» находился за линией железной дороги. К вечеру здесь всё затихало, только изредка в каком-нибудь боксе стучали ключами мужики. Никита доехал быстро, открыл тяжёлый навесной замок, зажёг свет и зашёл в гараж под номером 404, на ходу закрывая за собой створку ворот.

В самом углу, на самодельной полке из толстой фанеры, тихо и монотонно гудел системный блок. Никита скинул куртку, бросил её на старый продавленный стул и сел перед монитором. Только здесь, среди разбросанного инструмента и железа, уходила эта тупая злость после разговоров с тёткой и встреч с прошлым.

Он подключился к сети и привычно вывел на экран терминал. Пальцы сами застучали по клавишам.

У него был свой небольшой цифровой проект — с парнем с форума они делали сервис, который жил на процентах с сделок и постоянно требовал доработок.

Никита ушёл в код с головой: правил логику, чинил защиту, затыкал дыры, которые всплывали в системе.

Ему нравилось заниматься этим больше чем общаться с живыми людьми.

Здесь было единственное место, где в голове становилось тихо.

Прошёл, наверное, час. Никита потянулся, хрустнув затёкшей спиной, и потянулся к банке с газировкой. В этот момент экран телефона, лежащего рядом на верстаке, коротко вспыхнул.

Пришло пуш-уведомление в чат , пересланное из крупного городского паблика: «Около получаса назад от здания института скорая помощь забрала преподавателя с тяжёлым сердечным приступом. Очевидцы сообщают, что мужчину вынесли на носилках без сознания».

Никита быстро вызвал клавиатуру на экране телефона, пальцы быстро забарабанили по клавишам:

«Есть инфа кто? Что случилось именно, из-за чего вообще?»

Кит уставился в экран, ожидая, пока сверху загорится заветное «печатает…». Прошла минута, другая. Сообщения переходили в статус прочитанных, но в ответ была тишина. Наконец кто-то из однокурсников скинул короткое: «Хз вообще, сами только увидели». Следом отписался староста: «Пока никто ничего не знает. Нам не говорили».

Чат затих. Никита заблокировал телефон, бросил его обратно на верстак и откинулся на спинку стула, глядя на мигающий курсор в терминале. Внутри росло нехорошее предчувствие.

Глава 3 "Побег"

Дворники «Камри» на максимальной скорости размазывали по лобовому стеклу плотный осенний дождь с грязью от встречных фур. Магнитола бубнила старый рок, но оба мужчины в машине музыку не слушали.

Макс обеими руками жестко держал руль, вглядываясь в темноту. Стрелка лежала за сотню, несмотря на колею и залитый водой асфальт. На вид ему было около тридцати — короткий ежик, сломанный нос, куртка-бомбер.

— Че по времени, Седой? — сипло спросил Макс, сплюнув в приоткрытое окно. — К часу ночи дотянем до точки? Из-за этой погоды на перевале под Режом потеряли минут сорок.

На пассажирском сиденье зашевелился плотный мужчина лет пятидесяти в сером пуховике. Он не моргая смотрел вперед, на коленях — тяжёлый алюминиевый кейс, обмотанный скотчем, который он не отпускал ни на секунду.

— Дотянем, — голос Седого был сухим и монотонным, как стук метронома. — Главное — город пройти споког. В Каменске на въезде пост часто шмонает, особенно ночных. Твоя задача — не дергаться, идти в потоке, если фура впереди будет — пристраивайся под фуру.

— Да знаю я, не первый раз груз тащу, — огрызнулся Макс, переключаясь на пониженную перед затяжным поворотом. — Ты лучше скажи, че там в коробке такого, что за нами из самой Перми три машины дернулись? Нас чуть на выезде с тракта не прижали.

Седой повернул к нему голову. Глаза у него были круглые, холодные, как у сыча.

— Меньше знаешь — крепче спишь, Максюта. Твое дело крутить баранку и молчать в тряпочку. Там то, за что на той стороне три цены дадут ,им похер, откуда дровишки. Нам главное до Екатеринбурга это допереть, там перегруз.

— Понял, че, не дурак, — буркнул Макс, сильнее вжимая педаль газа. — Просто очково как-то. Спецурой пахнет, Седой. Не обычные менты нас пасли.

— Едь давай ,не отвлекайся, — прорычал Седой.

Через двадцать минут впереди показались блеклые огни пригородных заправок и указатель «Каменск-Уральский».

Перед самым кольцевым разъездом Макс сбросил скорость до шестидесяти. На обочине, приткнувшись за фурой с полуприцепом, стояла серая «Лада Веста». Без наклеек, без люстры на крыше. Чистая гражданка.

Но как только они поравнялись с фурой, у «Весты» под радиаторной решеткой бешено замигали стробоскопы — синий и красный. Машина резко сорвалась с места, выкручивая руль и перерезая им траекторию.

— Блядь! — вскрикнул Макс, инстинктивно дернув руль влево. — Седой, это по нашу душу! Сука!

Сзади из преследующей их машины в матюгальник рявкнул глухой, жесткий голос:

— Водитель «Тойоты», госномер ноль-пять-восемь, прижмитесь к обочине! Повторяю, прижмитесь к обочине!!!

Седой даже не вздрогнул. Он резко подался вперед, зафиксировав кейс руками.

— Уходи, Макс. Живьем примут — сгнием. Дави в пол, через город уйдем, не тупи!!!

Макс взревел мотором, машина дернулась вперед, обходя «Весту» по внешнему радиусу кольца. Колеса на мгновение потеряли сцепление, зад занесло, но Макс поймал машину, выровнял и погнал прямо в глубь жилых кварталов, уходя с освещенной трассы.

Тойота летела по темным улицам, поднимая тучи грязных брызг. Макс крутил руль как сумасшедший, закладывая повороты между серыми пятиэтажками. Сзади, не отставая ни на метр, неслась Лада. Вспышки стробоскопов нагоняли парней, прыгая по стенам домов и зеркалам заднего вида.

— Куда ты прешь, Макс?! На мост уходи, через Исеть! За мостом заводы, там дворами потеряемся! — орал Седой, одной рукой вцепившись в ручку над дверью, а второй намертво прижимая к себе алюминиевый кейс.

— Да жму я, жму, сука! — Макс до упора вдавил педаль газа.

На выезде к промзоне дорога превратилась в сплошное решето. «Камри» с размаху влетела в глубокую яму. Раздался страшный, металлический удар — подвеску пробило до упора, колесный диск со скрежетом деформировался, и машину жестко швырнуло в сторону. Кое-как поймав управление, Макс выровнял легковушку, но из-под капота тут же повалил густой белый пар.

Стрелка температуры поползла вверх, как бешеная.

— Радиатор… всё, пробили! — выдохнул Макс.

— В гаражи! За переезд! — резко сказал Седой.

— Там не светись. Или нас дожмут здесь нахрен.

Макс вжал газ до упора. Камри перескочила рельсы на удаче и инерции.

Двигатель уже захлёбывался и бился под капотом.

Сзади на секунду пропали огни преследователей — «Веста» притормозила перед путями, выигрывая беглецам буквально тридцать секунд.

Машина на последнем издыхании докатилась до глухого угла кооператива и окончательно заглохла, уткнувшись носом в кусты возле разорванной сетки-рабицы. Вокруг стояла тишина. Только шипел антифриз и за железной дорогой глухо гудел вокзал. Где-то дальше по линии тускло светилось одно-единственное окно над гаражными воротами. Никто из них даже не посмотрел в ту сторону.

Седой первым выскочил из салона, держа кейс подмышкой. Колени у него слегка подрагивали, но взгляд оставался цепким.

— Всё, приплыли. Бросаем тачку, — хрипло скомандовал он. — С этой херней в руках мы через заборы не перелезем, нас на первом же перекрестке патруль срисует.

— Да ты ахринел?! Тут полляма баксов! Нас потом живьём закопают! — Макс выскочил следом, тяжело дыша и оглядываясь на въезд в ГСК.

— Рот закрой! Спрячем здесь. Вернемся, когда уляжется, — Седой быстро завертел головой.

Его взгляд упал на полуразрушенный, заброшенный бокс без ворот, стоящий прямо у насыпи. Около него валялась груда старого мусора: ржавые канистры, битый кирпич и сгнившие куски рубероида.

Седой подбежал к куче, отшвырнул мусор, засунул тяжелый кейс в самую глубь, под массивный обломок бетонной плиты, и накрыл сверху черной мокрой тканью и откинутым мусором.

— Запомнил? Четвёртый ряд. Заброшенный бокс у насыпи. Если меня примут — заберёшь сам. — тяжело дыша, прошептал Седой, отряхивая испачканные в мазуте руки. — А теперь ходу, пока они сюда не заехали. За линию, в частный сектор!

Парни рванули через дыру в заборе, взлетели на насыпь и растворились в темноте за путями.

Через минуту в проезде вспыхнул белый свет фар. Серая «Веста» медленно катилась между гаражами, внимательно просвечивая каждый ряд.

В гараже 404. Никита откинулся на спинку стула, молча глядя на экран смартфона, где так и не появилось новых сообщений от однокурсников. В чате было глухо. Вдруг из динамиков раздался короткий, тихий писк — этот мерзкий зуммер Никита настроил сам.

На рабочем столе, прямо поверх открытого терминала, всплыло чёрное диалоговое окно его самописного скрипта: «Движение. Сектор 4 (Запад)».

Кит нахмурился. Кооператив «Гранит» ночью спал мёртвым сном, сторож дядя Миша обычно наглухо запирался в своей сторожке у въезда ещё в девять вечера и смотрел телевизор. Никита свернул код и вывел на весь экран окно видеопотока. Пару месяцев назад он ради интереса взломал дешёвую купольную IP-камеру, которую председатель ГСК повесил на углу электрощитовой, и вывел трансляцию себе на ноут, чтобы контролировать пятачок перед своим боксом.

Камера была дешёвой, картинка в ночном режиме двоилась, а пелена осеннего дождя превращала дальние ряды в размытое месиво.

В тупиковый ряд, тяжело переваливаясь на ухабах, буквально в тридцати метрах от ворот Никиты влетело авто темного цвета. Машина шла без фар, только на габаритах, а из-под её капота валил густой, белый пар, который тут же рассеивался под дождём. Автомобиль ткнулся носом в кусты у разорванного забора и замер.

Двери резко распахнулись. Из салона выскочили двое. Из-за плохого разрешения камеры и темноты лиц было не разобрать — просто два тёмных силуэта в куртках. Один из них, пониже и пошире в плечах, судорожно озирался, подбегая к капоту, а второй — высокий, плотный — прижимал к боку какой-то крупный, прямоугольный предмет, тускло блеснувший в свете далёкого фонаря.

Никита затаил дыхание, глядя на экран. Пауза длилась всего несколько секунд. Мужик с кейсом бросился к заброшенному полуразрушенному боксу без ворот, который стоял у самой насыпи. Он нырнул в глубь. Спустя несколько секунд, мужчина вышел и оба силуэта рванули вглубь, пролезли через дыру в сетке и скрылись в темноте за железнодорожными путями.

— Нихера себе кино, — тихо пробормотал Никита, подавшись ближе к монитору.

Не успел он осмыслить увиденное, как на въезде в ряд появились новые огни. Медленно, почти бесшумно, по залитой водой колее покатилось авто серого цвета. Фары выключены, лучи двух мощных тактических фонарей из приоткрытых окон точечно пробивали темноту, сканируя ворота гаражей.

Никита инстинктивно потянулся к выключателю и погасил свет в своём боксе. Гараж погрузился в полную темноту, только зелёный свет от монитора слабо подсвечивал лицо Кита. Он замер, боясь сделать лишний вдох.

Авто остановилась ровно возле брошенной разбитой машины, из нее вышли двое в тёмных куртках. Движения чёткие, собранные. Один из них потрогал капот парящей машины, что-то коротко сказал напарнику, и оба вскинули фонари, начиная осматривать углы. Лучи света полоснули по заброшенному боксу, но задерживаться не стали — чужаки явно искали живых людей, а не спрятанные вещи.

Один из фонарей на секунду повернулся в сторону гаража Никиты. Кит замер, глядя, как узкий луч света пытается пробиться сквозь щели его старых деревянных ворот. Внутри всё сжалось.

Но мужчины тратить время на осмотр пустых гаражей не стали. Они поняли, куда ушли беглецы, быстро перемахнули через насыпь вслед за ними и исчезли из кадра. Их машина осталась стоять в тупике с распахнутыми дверями, сиротливо освещая пустой ряд.

Глава 4 "Кейс и 400 тысяч"

— Ну что, Сеня... с возвращением с того света, — раздался сухой, скрипучий голос справа.

Бородин узнал Михаила ещё раньше, чем поднял голову. За тридцать лет тот почти не изменился — только виски поседели, а морщин стало больше.

— Долго я?.. — голос Арсения Романовича был хриплым и слабым.

— Три дня. И не смотри на меня так, Сеня. Знаешь, сколько раз я уже мысленно тебя хоронил за эти трое суток?.. Второй раз с того света я тебя вытаскивать не собираюсь.

Врач тяжело выдохнул, сел на край соседней пустующей кровати и несколько секунд молча смотрел на Арсения. Потом открыл карту.

— Мы тебя вдоль и поперёк просветили. УЗИ, коронарография... Ситуация, Сеня, хреновая. В сонной артерии бляшка почти наполовину перекрывает просвет. А в коронарной артерии сидит тромб. Пока держится. Но если сорвётся.. Ещё бы минут десять скорая под институтом постояла — я бы сейчас не с тобой разговаривал.

Из реанимации мы тебя перевели, но ты сейчас в зоне высокого риска. Понимаешь?

Бородин тяжело вздохнул. Во рту пересохло. Он молча уставился в побеленный потолок. На потолке виднелась тонкая извилистая трещина.

— Теперь слушай меня внимательно, — врач закрыл карту. — Нагрузки — в ноль. Полный покой. Нужна срочная операция — стентирование, надо расширять сосуды и убирать эту бляшку в сердце, пока она наглухо всё не забила. Лекарств выпишу целую простыню. Половина импортные. Стоят как крыло от самолёта. И самое главное… — Врач ткнул пальцем в сторону Бородина. — Сигареты закончились. Навсегда.. Ещё раз увижу у тебя в пальцах эту гадость — выпишу нахер под расписку, пусть тебя сразу морг откачивает. Пожалей девчонок своих.

Бородин молча сглотнул горькую слюну. Курил он одну за другой всю жизнь, и мысль о том, что теперь придётся обходиться без затяжки после тяжёлой пары, показалась почти нереальной. Но спорить с врачом, глядя на мигающий монитор у изголовья, не было ни сил, ни желания.

— Я понял, Михалыч… Понял. Постараюсь, — тихо буркнул он.

— Не постараюсь, а взял и бросил!

Врач ещё секунду смотрел на него. Уже не как заведующий отделением, а как человек, который дружил с Арсением почти всю взрослую жизнь.

— Сейчас к тебе там консилиум из родственников ворвётся. Я пустил их на пять минут. Не утомляйся. Я позже подойду к тебе.

Едва за врачом закрылась дверь, как в палату почти одновременно вошли все. Сразу стало тесно. Зашуршали пакеты, заскрипели стулья, запахло мокрыми куртками после дождя.

Первыми к кровати бросились дочки-близняшки — Анна в своей кожаной косухе и Настя, которая училась на медика. Следом за ними зашла жена Елизавета, бледная, с подпухшими глазами и резким запахом валерьянки, смешанной с чем-то покрепче. Замыкали шествие двое ребят-активистов с потока Арсения Романовича.

— Папа! Ну как ты?! — Анна тут же присела на край кровати, дернув рваными джинсами, и осторожно взяла его за исколотую капельницами руку. — Мы так испугались, блин! Кафедра звонит, мать орёт...

— Живой я, живой, тише вы, — Бородин попытался слабо улыбнуться, хотя от их звонких голосов в висках застучало сильнее.

— Врач что сказал, Сеня? — Елизавета со стуком швырнула на тумбочку пакет, пластик контейнеров громыхнул о бутылки с минералкой. Голос у неё сорвался на писк. — Операция? Какое стентирование, ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Доработался за свои копейки, добегался?! Курево твоё я еще дома в унитаз спустила, всё, отбегался!

— Мам, блин, хорош орать, — Настя жестко перехватила её за локоть и оттеснила от кровати. — Папе нельзя нервничать, у него монитор щелкает. Отойди. В коридор выйди, подыши.

Анна отвернулась к окну, быстро провела рукавом по глазам и тут же сделала вид, будто рассматривает дождь за стеклом.

Студенты сзади вежливо переминались с ноги на ногу, протягивая пакет с какими-то соками от факультета.

— Арсений Романович, вы поправляйтесь, нам там на кафедре временную замену нашли, лекции ваши пока Олег Федорович читать будет, вы не переживайте за сессию… — затараторил парень в очках.

— Спасибо, ребят... Спасибо.

Он смотрел на встревоженные лица жены, дочерей и своих студентов и понимал, что любит этих людей больше собственной жизни. Но сердце снова начинало тяжело колотиться, голоса сливались в сплошной гул, и сейчас больше всего на свете ему хотелось лишь одного — чтобы палата наконец опустела и наступила тишина.

Минут через десять Настя, заметив, что отец начинает бледнеть и отвечать невпопад, замахала на всех руками:

— Так, всё, давайте на выход, папе отдыхать надо. Мам, пойдём.

Они потянулись к выходу, шурша пакетами. Анна открыла дверь, собираясь выйти последней, и столкнулась в проёме с высоким парнем в поношенной толстовке.

— О, аккуратнее, — бросила она на автомате, даже не сразу узнав его.

Это был Никита. В руках он держал прозрачный пакет, сквозь который ярко светились крупные оранжевые апельсины и пара зелёных яблок. Никита выглядел немного неловко в этой больничной обстановке, перекинул куртку через плечо и коротко кивнул девчонкам, которых мельком видел в институте.

— О, Никита, привет, — Настя удивлённо приподняла брови. — А ты как узнал?

— В чате пацаны написали, в какое отделение положили, — глухо ответил Кит, заглядывая в палату. — Проведать вот зашёл. Арсений Романович как?

— Да вон, лежит, ворчит, курить запретили, — Анна вздохнула, поправив значок на косухе. — Проходи, ладно. Только недолго, минут пять.

Девчонки и студенты вышли, прикрыв за собой дверь. Никита остался в палате. Он прошёл к кровати, тихо стуча берцами по линолеуму, и положил пакет с фруктами на тумбочку, прямо поверх контейнеров с домашней едой.

— Здрасьте, Арсений Романович, — спокойно сказал Кит.

Бородин, который до этого лежал с закрытыми глазами, открыл их. Увидев Никиту, он заметно расслабился. Напряжение, которое держалось во время визита семьи, ушло.

— А, Никита… — Арсений Романович приподнял голову на подушке. — Пришёл всё-таки. Проходи давай, садись ближе, чего ты там жмёшься. Апельсины вон притащил… Зачем тратился, у меня тут скоро склад этих цитрусовых будет.

— Да ладно, витамины, — Никита опёрся локтями о колени. — Вы как вообще? Выглядите, если честно, паршиво. Бледный какой-то.

— Да нормально, для покойника вообще отлично, — Бородин хрипло усмехнулся, и эта его привычная, едкая ирония показала Никите, что старик действительно пошёл на поправку. — Врачи, правда, гады, последнюю радость отняли. Курить, говорят, нельзя. А я всю жизнь курю, Никит. Представляешь, каково это — взять и обрубить?

— Представляю, — Кит улыбнулся одними уголками губ. — Михалыч у нас таких уже не раз вытаскивал. Жёсткий мужик. Но если сказал — значит правда всё серьёзно.

Арсений перевёл взгляд на тумбочку, на пакеты.

— Ты это… на лекции мои ходишь ещё?

— Хожу, — кивнул Никита. — Иногда. Когда не прогуливаю.

— То есть почти никогда, — уточнил Арсений.

— Ну… да, — спокойно признал Кит. — Но я конспекты у ребят и иногда у Насти беру.

— Угу, у Насти, — Арсений прикрыл глаза. — Она у меня умная. Слишком умная для этой семьи.

— Все вы там умные, — тихо сказал Никита. — Вы, она, Анна… одинаково.

Арсений чуть дёрнул уголком губ.

— Это ты сейчас комплимент сказал или диагноз поставил?

— Сам ещё не понял. Хмыкнул Никита.

— Ладно, Арсений Романович, Настя сказала минут пять,не более, поэтому не буду нарушать ее просьбу,рад был вас видеть.

Он кивнул на тумбочку.

— Апельсины оставлю.

Арсений слегка повернул голову:

— Оставь. Спасибо.

— Ага.

Никита уже взялся за ручку двери, но остановился на секунду.

— Вам тут… отдых нужен просто. Всё остальное наладится.

Арсений тихо хмыкнул:

— Попробую.

Никита кивнул.

— Всё, я пошёл.

Он вышел. Дверь закрылась.

Тяжёлая пластиковая дверь больничного крыла захлопнулась за спиной Никиты.

...

..

.

На улице дождь почти стих, превратившись в мелкую водяную пыль.

Вся троица обнаружилась на крыльце, под широким бетонным козырьком. Елизавета, кутаясь в плащ, растерянно смотрела перед собой, её плечи мелко дрожали. Анна стояла рядом, крепко обняв мать за плечи, пытаясь её успокоить. Настя прислонилась спиной к серой стене, уставившись в пол. Она казалась совсем маленькой и выжатой, под глазами залегли тёмные тени.

Никита тихо подошёл ближе, пряча руки в карманы толстовки. На его шаги обернулась только Настя.

— Как он там? — тихо спросила она, поправляя сползшую с плеча сумку. — Нормально поговорили?

— Да нормально, — Кит кивнул, остановившись у ступенек. — Держится. Шутками своими сыплет, так что жить будет.

— Если это можно будет назвать жизнью, — горько выдохнула Елизавета, повернувшись к Никите. В её глазах стояли слезы, голос дрожал. — Выписали они его из реанимации, а дальше-то что? На что мы эти лекарства покупать будем? Вы слышали, что доктор сказал? Одно только лекарство — сорок тысяч на месяц! А операция?

Елизавета закрыла лицо руками. Анна сильнее прижала её к себе, погладив по плечу.

— Мам, ну тихо, перестань, — негромко и мягко попросила Анна, заглядывая ей в лицо. — Врач же сказал, ему нельзя видеть, что мы паникуем. Мы что-нибудь придумаем. Я поспрашиваю у ребят, может, инструменты свои продам, комбик... Прорвёмся как-нибудь.

Настя подняла голову. Она посмотрела на Никиту — прямо, без слёз, но в этом взгляде была глухая стена. — Отойдем!

— Короче, Никит. Расклад хреновый, — Настя покрутила в пальцах зажигалку, так и не решившись закурить. — Триста пятьдесят тысяч. Это только сама операция в окружном, если везти прямо сейчас, пока тромб на месте. По квоте — полгода очереди. Он не доживет. — Плюс таблетки на первый месяц — еще полтинник. Короче, четыре сотни. На всё про всё три недели. Где их брать — хрен знает.

У Никиты внутри что-то коротко звякнуло. Четыреста тысяч. Для него, зарабатывающего тридцать-сорок тысяч в самый удачный месяц, эта сумма казалась космической.

— Понял, — спокойно ответил Никита, переводя взгляд на Настю. — Сумма приличная. Кредиты ещё не узнавали?

Елизавета услышала вопрос и горько покачала головой, вытирая слёзы платком:

— Какие кредиты, Никита... У меня официального дохода нет, подрабатываю без оформления. У Арсения — бюджетная ставка доцента. Нам банк больше полтинника под такой процент не одобрит. Муж сестры сразу сказал — денег нет. Я просто не знаю, за что хвататься.

Никита промолчал. Расспрашивать дальше смысла не было, картина и так была ясна как день.

Никита застегнул молнию куртки до самого подбородка, накинул капюшон.

— Ладно. Насть, если что-то изменится или Михалыч ещё что скажет — напиши.

Настя кивнула:

— Хорошо. Спасибо, что зашёл, Никит. Ему правда приятно видеть тебя.

Кит чуть задержал взгляд на ней, потом коротко кивнул всем троим.

— Держитесь.

И спустился по ступенькам.

По мокрому асфальту он шёл быстро, не оглядываясь. Дождь почти перестал, но воздух всё ещё висел тяжёлой сыростью.

У забора стоял его красный мотоцикл — мокрый потускневший, как будто усталый месте с ним.

Никита на секунду остановился рядом, провёл ладонью по сиденью, стряхнул воду, сел.

Ключ провернулся в замке.

Мотоцикл ожил.

...

..

.

Плотный, грязный уральский бит в наушниках орал на максимуме, наглухо отрезая Никиту от внешнего мира. Тяжёлый стук двухтактного движка едва пробивался сквозь этот кокон из музыки, но Киту было плевать. Все его мысли сейчас крутились вокруг одной цифры — четыреста тысяч. И вокруг Бородина.

Ему было по-человечески, до зубовного скрежета жаль старика. Арсений Романович был единственным нормальным мужиком во всём этом грёбаном институте. Настоящим товарищем, хоть и был старше Кита чуть ли не на полвека. Единственным, кто общался с ним на равных, не держал за малолетнего дурака и ценил за мозги, а не за галочки в ведомостях. И теперь этот мужик угасал в серой больничной палате просто потому, что у него не было мешка денег на операцию.

Мотоцикл мягко перевалился через выбоину на въезде в ГСК «Гранит». Длинный ржавый шлагбаум был поднят. Охранник, как обычно, даже не подумал высунуться на улицу — сидел внутри своей засаленной кибитки, уставившись в какой-то сериал на мелком телевизоре.

Никита сбросил газ и покатился по разбитому проезду между линиями серых кирпичных боксов. Дождь кончился, но с козырьков крыш продолжала уныло капать вода.

Кит повернул в свой ряд и непроизвольно притормозил, бросив взгляд в сторону заброшенного пятака.

Три дня назад здесь был какой-то мутный кипиш. Двое неизвестных прилетели по темноте, судорожно скинули какой-то груз у старого бокса, а чуть позже сюда подрулила машина ,по всей видимости очень серьёзных ребят. Никита тогда предпочёл притвориться ветошью и не отсвечивать.

Сейчас машины, как ни странно, всё ещё стояли там.

Та самая серая «Веста» и чёрная «Камри» застыли в тупике у насыпи, наглухо заблокировав проезд к заброшенному месту. Кузова покрылись слоем свежей грязи и потеками от дождя. Двери машин были просто прикрыты, но не захлопнуты до конца — между металлом и уплотнителями виднелись тёмные щели.

Никита отвёл взгляд от брошенных тачек, крутанул ручку газа и поехал к своему гаражу. Прокатился ещё пару десятков метров, затормозил у ворот родного бокса, заглушил движок и открыл замок калитки. Закатил мотоцикл внутрь, на привычное место, и заперся изнутри.

В гараже было сыро и зябко. Никита стянул с себя влажную куртку, бросив её на спинку старого стула, перекинул через голову толстовку и остался в одной футболке. Первым делом он щёлкнул тумблером старого дизельного обогревателя в углу — тот недовольно заурчал, разгоняя по помещению запах солярки и долгожданное сухое тепло.

Кит подошёл к столу, потянулся к полке и достал оттуда старый, покрытый тонким слоем серой пыли ноутбук. Сдул налёт с крышки, воткнул шнур питания в розетку и нажал кнопку включения. Пока тяжёлое железо приходило в себя, Никита занялся нехитрым бытом: налил воды в старый электрический чайник, щёлкнул кнопкой и вытащил из мелкого сломанного холодильника заветренный, наполовину засохший кусок пряника. Разломил его пополам — черствый, но сойдёт. Бросил в кружку пакетик дешёвого чёрного чая и залил закипевшим кипятком.

Когда Кит повернулся к столу, из динамиков ноутбука как раз раздался знакомый, чуть хриплый звук запуска операционной системы Windows. Экран моргнул и выдал рабочий стол.

Никита сел на стул, придвинул к себе кружку с дымящимся чаем и положил рядом сухой пряник. Пальцы легли на засаленную клавиатуру. Он открыл браузер и принялся шерстить свои обычные рабочие ресурсы — форумы, биржи фриланса, закрытые чаты в мессенджерах. Глаза быстро бегали по строчкам объявлений, вчитываясь в технические задания. Кит судорожно искал хоть какую-то возможность быстро подзаработать. Писал заказчикам, спрашивал про крупные объёмы, пытался сойтись на хоть какой-то предоплате прямо здесь и сейчас, но экран упрямо выдавал копеечные заказы на вёрстку или кодинг простеньких ботов с оплатой по факту сдачи через неделю. Четырьмя сотнями тысяч здесь даже близко не пахло.

Никита сидел перед экраном, тупо глядя на пустую сетку заказов. Нихрена нормального нет.

Он откинулся на спинку стула, сделал глоток обжигающего чая и перевёл взгляд в угол гаража, где у стены тускло поблёскивала баком «Ява».

«Может, мотоцикл продать? — промелькнула дикая мысль. — Выставить прямо ночью на Авито, скинуть цену, чтоб забрали за день. А сколько за него дадут? Ну, полтинник. Ну, край — семьдесят, если с чуваком повезёт. И то не факт. А дальше что? На чём я работать буду, пешком коробки курьерские таскать? Да и…»

Никиту резко уколола совесть. За «Яву» он ещё даже не выплатил до конца, чужие деньги за неё отдавать надо. Кит поморщился, потерев переносицу. «Чувак, не тупи. Надо искать вообще все варианты, любые. Нельзя этот вариант из головы выкидывать. Если прижмёт — и мот уйдёт, и сам в кабалу полезу».

Он покрутил в руках мышку, свернул браузер и открыл мессенджер. Нашёл в контактах Андрея Ткачука — знакомого товарища с работы. Они с Андрюхой периодически пересекались на сменах, а в свободное время вместе ковыряли разные мелкие IT-проекты: Кит по коду, Андрей больше по связям и мелким подрядам.

Никита быстро застучал по клавишам:

Кит: Андрей дарова старый, как ты мужик?

Ответ прилетел минуты через три. Ткачук, как обычно, сидел в сети.

Андрей: Привет Китяра— жук такой, давно не писал ты, че куда как ты?

Кит: Да я потихоньку.. работа, дом работа, я к тебе по серьезному вопросу дружище, есть что то по работе нашей? Но такое чтобы была предоплата и не меленькая?!

Андрей: Ох,братан, ну есть кое что, а скок надо предоплаты? Тысяч 20 могут скинуть. Надо защиту сайта поднять: от брута, фишинга, перебора паролей. Подходит?

Никита замер, глядя на строчки. Защита для гемблинга. Скрипты от брута и фишинга — работа знакомая, объём понятный. Заманчиво, но… сука, мало. Двадцать тысяч рублей предоплаты. Это даже на один месяц таблеток не хватит, не говоря уже об операции.

Кит: Заманчиво, но мало..

Андрей: Мало?

Андрей: А скок ты хочешь тогда? 50?

Кит: 400

Андрей: 400?? Четырсата баксов?

Кит: Нет Андрюх, 400 тысяч, ну или хотя бы 200, 150

Пауза затянулась. Статус «печатает…» то появлялся, то исчезал, будто Андрей на том конце провода перечитывал сообщения и не верил своим глазам. Наконец экран моргнул длинным сообщением.

Андрей: Ох еб твою мать, тебе нахера столько? Ты в карты проигрался или подставил кого? Кит, такие бабки под честное слово никто наперед не выкатит ты же понимаешь. Что стряслось вообще?

Кит: Да не, нужно просто срочно, ладно братуха, спасибо рад был слышать тебя, точнее читать

Андрей: Давай дружище, пиши если че.

Никита вышел из чата, закрыв мессенджер. Экран ноутбука снова отразил его лицо. Он несколько секунд тупо смотрел на тёмный пластик корпуса, а потом со злостью грохнул ладонью по столу.

— Сука…

В гараже стало душно, запах солярки от обогревателя начал давить на мозги. Кит поднялся со стула, толкнул калитку ворот и вышел на улицу, чтобы просто глотнуть свежего вечернего воздуха.

На улице было тихо и сыро. Ворота соседних боксов стояли тёмными монолитами. Никита сделал глубокий вдох, и поднял голову. Взгляд сам собой, словно на магнитах, пополз в сторону заброшенного пятака. К двум замершим машинам.

«Че там может быть? Ну вряд ли ночью два быка скидывали бы что-то дешёвое и ненужное никому барахло в раздолбанный гараж, а потом убегали. И тем более вряд ли бы за ними кто-то ехал, преследовал, искал…»

Никиту резко кинуло в пот. По спине пробежала волна горячей липкой дрожи. Криминал для него всегда был под глухим, абсолютным запретом. Кит никогда не строил из себя блатного романтика — он банально боялся тюрьмы. Боялся сломать себе жизнь, оказаться за решёткой, остаться никем с волчьим билетом. Боялся последствий, которые сожрут его и глазом не моргнут.

Но сейчас… реальность била сильнее любого страха. Времени не было. Честных вариантов не существовало.

Никита сам не заметил, как его ноги двинулись с места. Он не удержался.

Стараясь ступать как можно тише, он пошёл по мокрому проезду к заброшенному боксу. Сердце колотилось где-то в районе горла, глухо выстукивая бешеный ритм. Подойдя ближе, Кит замер прямо за багажниками двух брошенных легковушек. Машины надёжно скрывали его от въезда в ряд, но внутри всё равно всё сжалось от ужаса.

Никита замер у калитки. Во рту в секунду пересохло, а пальцы в карманах стали ледяными.

Он засунул руки глубже в карманы и покрутил головой, симулируя случайного прохожего. Получалось хреново — вечером, в ливень, в тупике ГСК никто просто так не гуляет. Вокруг было тихо, только вода мерзко капала с козырьков, но Киту казалось, что из каждого темного окна за ним смотрят.

— Ладно, — Кит решился действовать.

Никита достал из кармана телефон, снял блокировку и включил фонарик. Яркий белый луч полоснул по ржавым воротам заброшенного бокса. Кит перешагнул через намотанную проволоку и зашёл внутрь, стараясь не шуметь берцами.

«И куда вы скинули что-то? Где?»

Он медленно повёл рукой, просвечивая грязное помещение. Луч выхватывал из темноты полусгнившие доски, канистры, пустые бутылки и битый кирпич. Всё старое, в вековой грязи.

Но посреди этого хлама взгляд зацепился за кучу мусора. Она выглядела неестественно среди остальных строительных материалов, брошенных тут когда-то или просто обрушившихся с крыши. Куски рубероида лежали слишком свежо, словно их накидали наспех, пытаясь прикрыть то, что находилось снизу.

Никита подошёл ближе. Положил телефон на пол, уперев его об стену. Косой луч света разрезал полумрак, выхватывая кучу крупным планом.

Кит присел на корточки и начал откидывать верхний слой мусора — мокрый рубероид и обломки досок, матерясь про себя от летящей в лицо грязи. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое.

Плита. Кусок старого бетонного перекрытия, наглухо прижимавший то, что возможно было спрятано внизу.

Никита упёрся ногами в землю, обхватил край бетона и попытался сдвинуть её. Жилы на шее вздулись, зубы заскрипели от напряжения, но плита даже не шелохнулась. Сидела в земле как вкопанная.

«Сука… Там чё за хрен двигал эту плиту блять?»

Никита потужился ещё какое-то время, хрипя от натуги, но бетон словно прирос. Кит плюнул, выпрямился и вытер лоб тыльной стороной ладони. Силой тут было не взять. Нужен был рычаг, чтобы поддеть эту дуру.

Никита вспомнил: в углу его гаража, за старыми покрышками от дедовской машины, лежала толстая стальная арматура.

Кит схватил телефон и побежал, спотыкаясь в темноте о лужи проезда, обратно в свой гараж.

Фонарик на телефоне метался по стенам. Кит бросился в дальний угол, с грохотом раскидал старые дедовские покрышки и нащупал пальцами холодный кусок арматуры. Толстый, ребристый металл, чуть ржавый. То что надо.

Он перехватил арматуру поудобнее и рванул обратно. На бегу, в темноте проезда, нога попала в глубокую выбоину, залитую водой. Никиту качнуло, он с размаху ударился плечом о кирпичную стену соседнего бокса, едва не выронив лом, и с трудом удержал равновесие. Выругавшись сквозь зубы, он рванул дальше.

В заброшенном боксе парень снова бросил телефон на пол, направив свет на кучу. Кит подкатил к плите валявшийся рядом обломок кирпича — для упора. С размаху вогнал арматуру в щель, перекинул её через кирпич и навалился всем весом, выжимая лом вниз. Металл скрежетнул по бетону. Глыба нехотя повернулась, чавкнула сырая земля, и плита с глухим стуком завалилась набок.

Никита закашлялся, маша рукой перед лицом, и тут же схватил телефон, направляя луч в развороченную яму.

Среди гнилых щепок и земли показался угол чего-то чужеродного. Серый, чистый пластик или металл. Кит отбросил арматуру, опустился на колени и начал судорожно разгребать грязь руками.

Через пару секунд он вытащил на свет тяжёлый, плотно запертый кейс. На защёлках, без единой царапины. Его явно спрятали в спешке, но вещь была дорогая.

Адреналин лупил по ушам так, что Никита слышал собственный пульс. Руки дрожали. Он замер над этим кейсом в луче фонарика, тяжело дыша и оглядываясь на открытую калитку бокса.

Глава 5 "Цена здорового молчания"

На строительной площадке нового ЖК на окраине Каменска с самого утра лил осенний дождь. Котлован превратился в грязное месиво, а внизу глухо бил дизель-молот.

Пётр Сергеевич Березовский в грязных болотниках стоял у края насыпи. Рядом понуро топтался главный прораб Николаич.

— Пётр Сергеевич, ну каво я сделаю? — сипел Николаич, пряча нос в мокрый воротник. — Сухоложский цемент пришёл — чистая жижа. Марка трёхсотая от силы, а по бумагам пятисотку суют. Сваи на таком растворе поползут весной. Фундамент не встанет.

Березовский резко повернулся. Из-под каски торчало злое, помятое лицо.

— Ты чё мне тут горбатого лепишь, Николаич? — голос у Березовского был хриплый, прокуренный. — Ты че мне тут сказки рассказываешь, я не понял?

Березовский схватил его за куртку и подтянул ближе к себе.

— Ты перед кем барахтаешься? Я в девяносто третьем этот бетон сам лопатой мешал. Если весной этот дом хоть на сантиметр поведет, я тебя, сука, лично в эту сваю закатаю. Понял меня? Тряси директоров, рожай пятисотую марку, но чтоб завтра раствор стоял как гранит. Усек?

— Усёк, Пётр Сергеич, всё сделаем, — выдохнул Николаич.

Березовский отпихнул прораба и пошёл прямиком к длинному ряду строительных вагончиков-кубриков. Николаич трусцой припустил следом, утирая капли с лица.

Пока они шли к бытовкам, несколько рабочих, стоявших у бетонного миксера, замолчали. Один из них уже открыл рот что-то сказать, но, увидев Березовского, только отвернулся и сделал вид, что занят инструментом.

Пётр Сергеевич это заметил, но никак не отреагировал. Он привык к таким взглядам. Одни его ненавидели, другие боялись, третьи пытались угадать, с какой стороны к нему подойти. За двадцать лет он понял простую вещь: уважение часто путают со страхом.

Главное — чтобы результат был один.

...

..

.

Березовский рвал на себя фанерные двери вагончиков, заходя внутрь и тяжело, шумно втягивая носом воздух. Искал перегар. Штрафовать работяг за синьку было его любимым делом — экономило кучу бабок на зарплатном фонде. В третьем кубрике, где гудел масляный обогреватель и пахло сырыми портянками, он наконец принюхался и заулыбался. На нижних нарах, соображая на троих в жестяные кружки, сидели работяги.

— О-о-о, какие люди в нашей филармонии, — ласково, с протяжкой протянул Березовский, проходя в глубь тесного вагончика. Николаич испуганной тенью замер в дверях. — Витёк, егоза ты эдакая, чё это у нас в кружечке? Лекарство от кашля?

Витек, худой бетонщик с сизым носом, замер с занесённой рукой, пытаясь прикрыть бутылку «Пшеничной» грязной рукавицей.

— Пётр Сергеич... Да мы чисто погреться, бля буду, со смены же... — забормотал Витёк.

— Погреться? Ну конечно, замёрзли соколики, — Березовский ласково потрепал по плечу второго, плотного и обмякшего Бориса. Тот от страха даже икать перестал. — Бориска, ты смотри на меня, глазками-то не хлопай. Какая забота о здоровье. А ты чё притих, Генка? Генка-тормоз, ау! До тебя сигнал дошёл, что директор в бытовке?

Третий, молодой парень с глуповатым лицом, судорожно пытался спрятать кусок колбасы в карман.

— Д-дошёл, Пётр Сергеич... — выдавил Генка, уставившись в пол.

— Ну вот и чудненько, — Березовский резко перестал улыбаться, лицо моментально превратилось в холодную маску. — Николаич, пиши. Этим трём ударникам коммунистического труда — штраф по десятке с каждого. За поддержание тепла в организме. И чтоб до конца смены я их рожи на объекте не видел. Пойдут дворы подметать вокруг конторы. Бесплатно. Вопросы есть, родненькие?

Синяки молчали, втянув головы в плечи. Березовский сухо сплюнул на затоптанный пол и вышел на улицу, хлопнув дверью.

У выезда со стройки, возле раскисшей колеи, его ждал глянцевый «Мерседес» Ивана. Парень приоткрыл дверь, посмотрел на грязь под колесами и остался сидеть внутри — белые кроссовки он явно пачкать не собирался.

— Пап! — крикнул Иван, морщась от летящих брызг и запаха мазута. — Ты долго ещё в этих загончиках тереться будешь? Мне поговорить надо срочно.

Петр остановился в двух шагах, с его болотников кусками валилась глина. Он молча разглядывал сына.

— Чё припёрся? — отрезал отец. — Бабки опять кончились?

Иван усмехнулся, но сразу понял, что отец попал в точку.

— Я просто хотел поговорить.

— Ты ко мне всегда «поговорить» приезжаешь, когда тебе что-то надо.

— Ну конечно. Опять начинается.

Березовский посмотрел на него через лобовое стекло.

— Тебе двадцать с лишним лет, Ваня. Ты до сих пор думаешь, что фамилия сама за тебя всё сделает.

— А разве не делает?

На секунду между ними повисла тишина.

— Пока я жив, может быть, — спокойно ответил отец. — А потом что?

— Да не нужны мне твои деньги! — Иван дернул плечом, но глаза отцовского взгляда не выдержали, съехали в сторону, на приборную панель. — Там это... Проблема, короче. Помнишь препода, Бородина? Который на меня залупался.

Отец не двинулся. Только дождь стучал по его каске.

— Ну. Помню. Дальше что?

— Короче, декан звонил, — Иван сглотнул, голос чуть дрогнул. — Бородин этот... Ну, скорая его забрала прямо из кафедры. Инфаркт у него, или что то такое, папа. В реанимации лежит. Декан там щас полные штаны наложил, боится, что проверка приедет, начнут копать, почему деда прессовали.

Пётр Сергеевич молчал секунд пять. Лицо Ивана за это время успело покрыться мелкой испариной, несмотря на работающий в салоне кондиционер.

— Инфаркт, значит, — тихо, почти ласково но с грустью произнёс Березовский. — Слёг старик.

Березовский тяжело вздохнул.

Иногда ему казалось, что Иван родился не его сыном, а его самой большой проблемой. Всё, что он годами строил, этот мальчишка мог разрушить одной фразой.

— Да и хер с ним, с нищебродом этим! — Иван, почувствовав, что отец не орёт, сразу осмелел, наглея на глазах. — Да ладно, пап. Старик сам виноват. Нравилось людям нервы мотать — вот и получил.

Я просто чё приехал... Декан просит, чтоб ты в прокуратуру звякнул, ну, подстраховал, если че,тебе звонить он боится.. Пап, ну ты закроешь вопрос? Чё из-за какого-то лошка париться?

Березовский медленно подошёл ближе. Изменившись в лице, он резко схватил Ивана за воротник дорогой куртки прямо через открытое окно машины и рванул на себя, вдавливая мажора грудью в кожаный руль.

— Ты чё несёшь, баклан? — прорычал Пётр, и его обдало запахом дорогого парфюма сына, смешанного со страхом. — «Пускай дохнет»? Ты хоть своей башней пустой понимаешь, чё такое труп в институте после наших заходов? Прокурорские только и ждут, за какой бы хвостик меня укусить, у меня тендер на вторую очередь ЖК висит! А ты мне дело на ровном месте шьешь,ещё и при свидетелях, щенок?!

— Папа, пусти, больно! — захрипел Иван, пытаясь руками разжать пальцы отца. Белые кроссы беспомощно забарабанили по коврику.

Березовский оттолкнул его назад в кресло, оставив на светлой ткани куртки жирный след от мазута.

— Свинтил отсюда, — процедил Пётр, вытирая руку о штаны. — В офис дуй. Я скоро подъеду. Будем твои сопли разгребать. И не дай бог ты мне хоть одну копейку до вечера попросишь — кататься будешь на СА МО КА ТЕ. Трогай отсюда!!!

Иван судорожно рванул рычаг автомата, «Мерс» взревел мотором и, буксуя в жидкой глине, выскочил со стройплощадки на асфальт.

Березовский проводил машину взглядом, сплюнул под ноги и повернулся к прорабу, который стоял поодаль, стараясь казаться ветошью.

— Николаич! Лопату мне организуй. Пойду сам посмотрю, "каво" же там за раствор на третьем участке заливают.

...

..

.

Кабинет Петра Сергеевича на верхнем этаже. За панорамными окнами — серый, затянутый смогом Каменск. На дубовом столе катаются рулоны чертежей, стопки отчётов и кружка с остывшим чифирем.

Березовский-старший сидел в кресле, до хруста растирая виски. Иван устроился напротив, лениво возил пальцем по экрану айфона.

В тишине резко зазвонил стационарный телефон. Пётр подошел к столу и ткнул пальцем в громкую связь.

— Да. Слушаю, — хрипло бросил он.

— П-пётр Сергеевич... — из динамика пошёл заикающийся, жидкий голос декана. — Тут это... ЧП у нас. Бородин. Арсений Романович... После вашего визита, ну, когда вы заходили к нему на кафедру из-за Ивана... В общем, слёг он. Три дня назад прямо оттуда скорая увезла, прединфарктное состояние у человека, в больнице сейчас... Если прокуратура копать начнёт, что мы его довели...

Березовский даже не шелохнулся. Глаза превратились в две щели.

— Я уже знаю, мне сын всё раскидал, — обрубил Пётр. Голос был тихим, вкрадчивым. — Ты мне лучше обоснуй, Степаныч... Почему ты мне не набрал раньше? Какого хера это произошло три дня назад, а я узнаю в самую последнюю очередь?

— Пётр Сергеевич, да я... там дела были, суматоха, сессия на носу, проверки из министерства, я думал, само обойдётся, — начал судорожно лепить гнилые отмазки декан. — Я не хотел вас по пустякам дёргать...

В этот момент дверь кабинета мягко приоткрылась. Внутрь зашла секретарша — стройная брюнетка с прямыми чёрными волосами. На ней была обтягивающая белая блузка, черная юбка, чёрные капроновые колготки и туфли-лодочки в тон юбке. В руках она бережно несла тяжёлый железный поднос, украшенный красивой гравировкой, на котором дымилась чашка свежего кофе.

Иван сразу оторвался от айфона. Его взгляд моментально сполз с экрана и прилип к её бёдрам. Мажор похотливо заулыбался, нагло сканируя девчонку снизу вверх.

Березовский на девчонку даже не посмотрел. Его сорвало с нарезки.

— Завали хавальник, чучело! — рявкнул Пётр прямо в динамик. От этого глухого, утробного лая у девчонки дрогнули руки. — Какие пустяки, ты, терпила привокзальный?!

От внезапного крика секретарша вздрогнула, чашка на подносе подпрыгнула, перевернулась и с фарфоровым звоном вылилась прямо на гравированное железо. Жижа потекла по металлу. Девушка испуганно округлила глаза, подхватила поднос и мгновенно, бесшумно эвакуировалась из кабинета, пока её не раскатало под раздачу. Иван проводил её затянутую в капрон корму долгим, взглядом, облизнув пересохшую губу.

— Ты чё, страх потерял, плесень министерская?! — Березовский уже стоял на ногах, нависая над столом. — Я этот институт на балансе держу, крышу тебе перестилал, бабло заносил, чтоб ты мне тут косяки порол?! Какого хера ты три дня шхерился и молчал,?! Если из-за твоего блудняка ко мне на объект хоть один прокурорский сунется — ты у меня, сука, сам на больничку уедешь, только вперёд ногами! Усёк, декан?!

Декан в трубке только часто, со свистом задышал, боясь издать хоть звук. Вены на шее Петра раздулись.

Петр нажал кнопку отбоя. В кабинете повисла звенящая тишина. Старший Березовский несколько секунд стоял, уперевшись кулаками в стол. Вены на висках медленно опадали, но лицо оставалось багровым.

Иван вальяжно поменял ногу на ногу в кресле, крутя в руках айфон, и криво ухмыльнулся:

— Пап, да этот Бородин...

— Хватит. Заткнись.

Иван замолчал.

— С этой минуты ты вообще ничего не говоришь по этой истории. Ни друзьям. Ни девкам. Ни в институте. Никому.

— Да я...

— Не перебивай, — рявкнул Березовский.

Пётр поднял взгляд.

— Если всплывёт хоть одно твоё лишнее слово — разгребать будешь уже без моей фамилии. Ты меня понял?

Иван медленно кивнул.

— Хорошо. В приёмной подождёшь. Вечером поговорим.

Иван подхватил куртку и быстро вышел из кабинета.

Дверь закрылась. Пётр несколько секунд смотрел на неё, потом тяжело выдохнул и потер переносицу.

— Вырос на моих деньгах, а думать так и не научился...

Пётр Сергеевич потянулся к селектору и с силой вдавил клавишу:

— Серёгу ко мне. Быстро.

...

..

.

Через полминуты дверь открылась. В кабинет зашёл Сергей — начальник безопасности, плотный мужик с неприметным лицом и холодным взглядом. Закрыл дверь, замер у порога.

— Серёж, задача, — Березовский сел в кресло, на ходу закуривая сигарету — Бородин Арсений Романович, доцент из шараги, где мой обалдуй числится. Три дня назад его по скорой упаковали с сердцем. Прямо сейчас врубай свои каналы: узнай точный адрес, в каком отделении лежит, на какой койке.

Сергей коротко кивнул, вытаскивая блокнот.

— Напрямую выйди на лечащего врача или заведующего, — продолжал Пётр, выпуская дым. — нормально поговори с ним. Выясни реальный расклад по здоровью. Сколько стоит операция, какие лекарства нужны, где их доставать. Всё до копейки посчитай и доложи лично мне.

— Сделаю, Пётр Сергеевич. Всё узнаю.

Березовский стряхнул пепел прямо в остывшую кружку.

— После доклада врача — действуй по схеме. Старика перевести в лучшую платную палату. Всё до копейки оплатить по нашему безналу. Семье,если она у него есть ,и кто там у него есть, деньгой помогите аккуратно, через врача подкиньте, мол, фонд какой или страховка. Короче, чтоб старик дышал.

Сергей закрыл блокнот, но на секунду задержался у двери, словно удивлённый такой внезапной щедрости шефа к простому преподу.

Березовский поймал этот взгляд и тяжело усмехнулся:

— Живой Бородин сейчас стоит мне денег, Серёж. А мёртвый Бородин, если прокурорские поднимут вой про доведение до инфаркта, встанет мне поперёк горла. Разницу понимаешь?

— Понимаю, Пётр Сергеевич, — ответил начбез. — Через час будет первый доклад.

Интерлюдия "Кейс"

Заводской забор, собранный из щербатых бетонных плит с ромбиками, тянулся вдоль глухой железнодорожной насыпи на самой окраине одного из городов на Урале.

За забором начиналась старая промышленная зона, которую город давно перестал замечать. Часть корпусов ещё работала, часть стояла пустыми коробками с выбитыми окнами и заросшими подъездами.

Бывший оборонный цех «триста двадцатого» давно потерял и вывеску, и прежний статус. На воротах ещё виднелись следы от старой таблички, а по стенам ползла ржавая полоса от постоянных протечек.

В одноэтажной кирпичной проходной гудел старый масляный обогреватель. На столе, покрытом засаленной клеёнкой, сипел дешёвый электрический чайник, окутывая стёкла паром. Пахло сыростью, табаком и растворимым кофе «три в одном». Под окном стояла старая электрическая плитка с закопчённой кастрюлей — кто-то из смены опять грел вчерашний суп.

Двое охранников из местного ЧОПа в своей привычной форме — выцветших чёрных куртках и тяжёлых ботинках несли дежурство. Старший, Федорыч, с сизым носом и тяжёлой одышкой, лениво листал затрёпанный сканворд. Иногда он откладывал ручку, кашлял в кулак и смотрел на часы над дверью. изредка поглядывая на мерцающий монитор, куда выводилась картинка с трёх полуслепых уличных камер.

— Федорыч, слышь, — второй охранник, помоложе, с худым лицом, Толик, сплюнул в пустую банку из-под сайры. — Гена, ау, а эти с третьего опять приезжали? Вчера бусик закрытый приходил. Водила дёрганый какой-то, даже покурить со мной не встал.

Геннадий Федорович не оторвал взгляда от газеты, только шумно втянул носом воздух.

— Тебе не похеру, Толь? — хрипло отозвался он. — Наше дело — ворота открыть, журнал записать и чтоб синяки местные кабель не срезали. Платят вовремя? Вовремя. А если будешь клювом много щёлкать — выставят за ворота, пойдёшь в «Пятёрочку» тележки катать. И о зажигалках подумай, слово из семи букв.

— Кремний , — буркнул Толик, потирая затекшую шею. — Да я просто говорю. Ангар бетонный, двери стальные. Я туда как-то заходил — ощущение, будто не склад закрывают, а что-то прячут. Ещё и камеру туда лично ихний старший вешал. Не похоже что там китайские трусы или запчасти хранятся.

— Вот именно, что не похоже, — Гена поднял тяжёлый взгляд. — Там серьёзные люди аренду держат, у них с нашим директором свои тёрки. Нам туда ходу нет. Иди лучше обход сделай по периметру, а то дождь стих, полезут опять черметчики через колючку,и меньше думай об этом.

Перед выходом Анатолий допил холодный чай из кружки, натянул куртку и сунул фонарь в карман.

...

..

.

Ангар №3, про который они говорили, стоял в глубине промзоны, зажатый между глухой стеной литейного цеха и кучами битого кирпича. Никаких табличек, никаких вывесок. Обычная серая коробка из железобетона, каких тысячи по всей стране. С крыши капала грязная вода, у ворот стояла глубокая лужа с радужными разводами мазута.

Толик вышел на улицу, сразу втянув голову в куртку от сырого, пронизывающего ветра. После ночного дождя грязь окончательно раскисла. Под ногами хлюпала земля вперемешку с угольной крошкой и мелким щебнем. По обе стороны тянулись заброшенные корпуса с пустыми оконными проёмами.

Фонарь в руке охранника выхватывал из темноты то кучу ржавой стружки, то накренившийся бетонный столб с обрывками колючей проволоки. Настоящая тоска, а не смена. Хоть волком вой.

Он не спеша дотопал до тупика и остановился возле третьего ангара. Толик поднял руку и посветил жёлтым лучом фонаря на тяжёлые ворота. Массивные стальные проушины, толстая цепь и навесной замок с два кулака размером — всё было на месте, покрыто каплями воды. Чуть выше, под козырьком, висела пластиковая камера в круглом защитном кожухе. Она едва заметно, с тихим, раздражающим поскрипыванием моторчика, повернулась в сторону прохода.

Всё было как всегда.

Анатолий подошёл вплотную, подёргал замок — монолит, не шелохнётся. Он прижался лицом к узкой щели между железными створками ворот и посветил внутрь. Свет фонаря скользнул по пустому ангару. Ни черта особенного: ровный бетонный пол, уходящие вверх металлические перекрытия, пустые советские стеллажи под толстым слоем пыли., да горы каких-то старых деревянных ящиков в углу. Тихо, темно..

Толик отстранился от ворот. Пустой склад, и всё. Охрана здесь была чисто для вида.

Он достал из кармана помятую пачку сигарет, чиркнул зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от ветра, и глубоко затянулся. Сделал ещё пару затяжек, бросил окурок в лужу и пошёл дальше по периметру, мечтая побыстрее вернуться в тёплую бытовку.

Как только шаги охранника стихли в темноте, возле ангара снова стало пусто. Только капли с крыши били в грязь. Внутри здания воцарилась прежняя, тишина.

Но длилась она недолго.

...

..

.

Глубоко под бетонным полом, прямо под рядами пыльных советских стеллажей, раздался глухой металлический щелчок. Тяжёлый, глухой звук, бетон едва заметно дрогнул. Плита в самом дальнем, тёмном углу ангара дрогнула, освобождаясь от стопоров. С тихим пневматическим шипением где-то под плитой заскрежетал металл. Затем послышалось короткое шипение воздуха, сантиметр за сантиметром, начал уходить ровно вниз, открывая под ним глубокую шахту.

Под плитой открылась бетонная шахта, переходящая в длинный коридор. Никакого шика. Обычный подземный технический объект, построенный для работы, а не для красоты.

Стены из грубого серого бетона были до середины небрежно покрашены блеклой масляной краской. Бледно-белый, режущий глаза свет давали длинные ряды люминесцентных ламп в защитных железных сетках. Одна из них в дальнем конце коридора монотонно и раздражающе гудела.

Отсюда тянуло холодом. Где-то глубоко в стенах глухо, на одной низкой ноте вибрировала мощная приточная вентиляция, гоня по переходам слабый, сквозной поток воздуха.

Под самым потолком, перехваченные железными скобами, толстые жгуты чёрных силовых кабелей. Рядом с ними шли трубы водоснабжения, замотанные в техническую фольгу и стекловату.

Вдоль коридора, через равные промежутки, тянулись тяжелые гермодвери из толстого листового железа. На каждой краской через трафарет были набиты двухзначные номера: «02», «04-В», «05». Над каждым дверным проемом висели черные камеры слежения, едва заметно подмигивая редкими вспышками красных диодов.

У одной из стен стояла обычная гидравлическая рохла с облупившейся желтой краской на ручке. На её металлических вилах лежали два пустых пластиковых ящика из-под инструментов. На пыльном полу тянулись свежие полосы от колёс. Рядом отпечатались тяжёлые подошвы армейских берцев. Старые следы почти затёрлись новыми.

Смена подземной охраны располагалась в просторной комнате, врезанной прямо в бетонную стену коридора за железной дверью без номера. Внутри было накурено и душно. Мужики в камуфляже без шевронов и знаков различия сдавали и принимали пост.

Всего на объекте дежурили восемь человек. Смена менялась через отдельный подземный въезд, о существовании которого наверху почти никто не знал.

У стены на узком диване двое парней пили чай из жестяных кружек, шумно дуя на кипяток. Рядом, за столом под лампой, старший смены вписывал данные в гроссбух, лениво матерясь сквозь зубы.

— Слышь, Костяк, запиши там: на третьем узле опять вентиляция свистит, — крикнул от двери рослый охранник, расстегивая кобуру. — Задолбал этот гул, к концу смены башка трещит аж.

— Записал уже, отвяжись, — буркнул старший, не поднимая головы от журнала. — Техники придут, поправят.

Напротив, на табуретке, сидел парень помоложе и методично, со знанием дела протирал ветошью затвор укороченного автомата. На расстеленной газете аккуратно лежали детали механизма. Однообразные, привычные движения. Всё делалось на автомате, без лишней суеты.

На стене с треском ожила радиостанция. На экране пошли помехи.

— Седьмой - первому. Посты сдали, — отчитался глухой голос из динамика.

Старший смены дотянулся до тангенты, нажал кнопку:

— Принял, седьмой. Заканчивайте пересменку. Через десять минут общий сбор у лифта.

Старший смены, мужик лет сорока пяти с короткой седой стрижкой, застегнул куртку и вышел в коридор. Называли его Константинович, но в кругу своих, ещё после службы на Кавказе, за ним прочно закрепилось прозвище Константа, или просто — Костяк. Оправдывал он его на все сто: сухой, жилистый, с совершенно непробиваемым выражением лица.

Костяк лениво шёл вдоль серой бетонной стены, глухо стуча берцами по полу. Никакой тревоги или спешки, обычный рутинный досмотр перед пересменкой.

По дороге он заглядывал в открытые технические каптёрки. В одной из них, где на стеллажах лежали запасные кабели и фильтры для вентиляции, Костяк остановился, привычным движением подёргал стальную дверь и проверил пластиковую пломбу на проушине. Целая.

Навстречу ему прошли двое сменщиков с сумками через плечо. Один на ходу зевнул, второй молча крутил в руках связку ключей.

Пройдя ещё метров десять, он поднял голову к угловой камере слежения. Чёрная сфера медленно двигалась. Костяк коротко махнул ей рукой — чисто для дежурного у пультов, чтобы тот не спал в мониторы.

У двери с надписью «Санузел» начсмен притормозил, потянул носом воздух и недовольно поморщился. Изнутри отчётливо тянуло сигаретным дымом.

— Опять курили, придурки, — проворчал Костяк сквозь зубы, делая пометку в блокноте. — Вентиляцию на полную выжрут, а мне потом отдуваться.

Он поправил съехавшую на бок кобуру на ремне и пошёл дальше по коридору к главному складу. Пост сдавался штатно, без происшествий.

Костяк дошёл до конца коридора и остановился перед массивной стальной гермодверью.

Возле двери стоял ещё один боец. Увидев начальника смены он постучал по двери отстукивая код и молча отступил в сторону открыв проход.

Константиныч кивнул охраннику, крутанул тяжёлый рычаг затвора, толкнул железо плечом и зашёл внутрь.

В самой комнате хранения дежурили двое. Мужики были упакованы по полной программе: бронежилеты, каски, лица закрыты чёрными масками, в руках укороченные автоматы. Никакой расслабленности, стояли собранно, готовые к любому шуму. На столе перед ними лежал только раскрытый журнал учёта.

По стенам стояли глухие металлические шкафы. В самом центре комнаты располагался большой, массивный сейф-контейнер, намертво прикрученный к бетонному полу.

Один из бойцов молча, не выпуская автомат из левой руки, пододвинул Костяку журнал и протянул ручку.

Константинович быстро просмотрел строчки в журнале, взял ручку и черкнул размашистую подпись. Потом поднял глаза на бойцов в масках, которые так и стояли недвижимыми глыбами, и хмуро усмехнулся одними глазами:

— Чё вы тут, не устали?

Тот боец, что подавал журнал, едва заметно повёл плечами, поправляя ремень автомата. Голос из-под плотной чёрной ткани прозвучал глухо, как из бочки:

— Нормально, Константиныч. Глаза только от этих ламп болят. А так — тихо всё. Скорее бы уже окончание смены..

— Давайте, мужики. Смену достоять без блудняка.

Бойцы коротко кивнули. Костяк развернулся и пошёл к выходу из комнаты хранения, на ходу доставая рацию, чтобы скомандовать финальный сбор у лифта.

Костяк вышел из комнаты хранения, потянув за собой тяжелую гермодверь, и нажал кнопку рации:

— Вторая группа, сбор у лифта.

В дежурке сразу началась возня. Мужики зашевелились, скидывая с себя напряжение последних часов. Стоило прозвучать команде, как вся собранность мигом исчезла.

Саня с треском дернул молнию на спортивной сумке, заталкивая туда разгрузку и перчатки.

— Мужики, у кого сигарета осталась? До города не дотерплю, уши пухнут.

— На столе забери, там полпачки , — отозвался Леха, который стоял у зеркала и с облегчением сдирал с себя липучки тяжелого бронежилета. Лицо у него было красное, потное. — Фу-ух, бля... Наконец-то. Спина уже отваливается в этой херне ходить.

В углу Серёга торопливо дожевывал сухой бутерброд с колбасой, отхлёбывая из пластиковой бутылки воду.

— Лишь бы этот гад опять на переезде не встал, — прошамкал он с набитым ртом. — В прошлый раз сорок минут его ждали. Щас опять застрянет, сто процентов.

— Да хорош ныть, приедет, — Костяк заглянул в дежурку, вешая рацию на пояс. — Давайте, шевелите булками.

Мужики подхватили сумки. Кто-то проверил телефон, кто-то машинально похлопал себя по карманам, убеждаясь, что ключи на месте. Разговоры уже были не про службу, а про дом, ужин и сон.

У подземного лифта, в самом конце коридора, собрались все восемь человек. Так было заведено после каждой смены: сначала общий сбор, пересчёт, передача объекта — и только потом выход.

Костяк стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к бетонной стене, и привычно пересчитывал людей взглядом.

— Все тут? — Саня, старший первой тройки, обернулся и пересчитал головы. — Раз, два, три... Пятый, шестой... Да, все восемь. Коробку сдали, дежурку закрыли, свет я вырубил.

Костяк ещё раз скользнул взглядом по лицам, больше для порядка, чем из необходимости.

Мужики побросали сумки на пол, окончательно расслабившись. Оружие висело на ремнях за спинами, никому до него не было дела. Все мысли были уже там, наверху.

— Слышь, Серёга, ты сегодня на своей? — Лёха толкнул соседа локтем. — Подбросишь до южки, как из фургона вылезем? Мне в круглосуточный заскочить надо, жена плешь проела — шпатлёвку финишную забрать обещал. Если забуду, домой можно не приходить.

— Подброшу, чё не подбросить, — Серёга зевнул, потирая заспанные глаза. — Тачка у базы стоит, пересядем и домчу. Самого теща пилит. На выходных на озёра хотел вырваться, карася подергать, так нет же — надо парник этот грёбаный на даче крыть. Каждые выходные одна и та же херня. Заебала одним словом.

...

..

.

Пока старая смена собиралась у лифта в глубине комплекса, с другой стороны объекта начиналось движение. Новая смена заезжала через технический тоннель — скрытый под насыпью подземный въезд с массивными автоматическими воротами, расположенный неподалеку от первого ангара.

Привычный фургон без опознавательных знаков глухо проурчал по бетонному пандусу вниз и остановился у глухой стены. Водитель заглушил мотор и остался в кабине, даже не глядя на пассажиров.

Двери салона распахнулись. Из машины один за другим начали выходить мужчины в точно такой же тёмной форме без шевронов. Каждый молча закидывал на плечо тяжёлую дорожную сумку со сменными вещами и экипировкой. Действия были доведены до автоматизма, никто не суетился.

Вся группа потянулась к узкому коридору контрольно-пропускного пункта. Перед толстой стальной решёткой они остановились, выстроившись в ровную очередь. Первый из прибывших привычно приложил пластиковую карту к считывателю под камерой. На стене сухо щелкнул электронный замок, и тяжёлая решётка ушла в сторону, пропуская людей внутрь.

Металлическая клеть опустилась со скрежетом, раскрывая массивные створки. Мужики молча зашли внутрь. Двери сомкнулись, и кабина поползла вниз, вглубь бетонного колодца.

Когда лифт с глухим ударом встал на нижнем уровне и створки разошлись, группа вышла в серый коридор. Внешне всё шло по накатанной схеме, но внутренний ритм смены изменился.

Впереди шёл мужчина лет сорока с короткой стрижкой. По документам он должен был принимать смену первым. Двигался спокойно, без суеты, но на повороте к коридору на секунду задержался, будто сверяя маршрут.

Идущие следом тоже вели себя иначе. Вместо привычной ленивой расслабленности заступающих на пост, в их движениях сквозила собранность. Один из мужчин поднял взгляд на камеру, словно просто проверяя, работает ли она. Второй поправил сумку на плече и тихо выругался, когда зацепился за выступающий порог.

...

..

.

— Константинович?

— Он самый.

Мужик протянул руку.

— Старший новой смены. Белов.

Костяк пожал руку и ничего не сказал. Только задержал взгляд на пару секунд. Белов. Фамилия была знакомая. Но что-то не сходилось.

Он посмотрел на журнал в руках.

— Документы есть?

— Есть.

Мужик достал папку. Костяк открыл журнал пересменки. Там всё было просто. Дата. Время. Фамилии. Подписи. Он каждый раз проверял одно и то же. Не из недоверия. Просто на таких объектах одна ошибка потом обходилась слишком дорого.

— Значит, Белов... — Он провёл пальцем по списку. — А где у вас старший группы по документам?

Мужик на секунду замер. Всего на секунду. Но Костяк заметил.

— Я.

— Нет, — спокойно сказал Костяк. — По списку у меня старший смены — Громов.

Тишина. Один из прибывших чуть повернул голову в сторону Белова. Почти незаметно. Но Костяк заметил.

Костяк закрыл журнал.

— Громов заболел?

— Да, его заменили.

Ответ пришёл слишком быстро. Костяк посмотрел на него.

— Почему мне никто не сообщил?

Мужик улыбнулся.

— Видимо, накладка вышла.

Накладка. Костяку это слово не понравилось. На этом объекте не было накладок. Здесь всё держалось на бумагах, звонках и отметках.

Он перевёл взгляд на остальных.

— Ладно. Дальше.

Один за одним начали проходить проверку. Фамилии. Карты доступа. Подписи. И всё вроде сходилось. Почти. Один из мужчин неправильно назвал технический сектор.

— Третий узел вентиляции где?

— В левом коридоре после пятого шлюза.

Костяк поднял глаза.

— После какого шлюза?

Мужик понял ошибку. Слишком поздно. На объекте не было «пятого шлюза». Здесь никто не говорил «пятый шлюз». Работники называли это место проще: «третий проход», «нижний коридор», «вентиляция». Названия из схем в жизни никто не использовал.

Костяк медленно закрыл папку. Теперь он уже не слушал ответы. Он смотрел. На руки. На движения. На то, как они стоят.

— Ладно. Разберём по порядку. Пройдёмся по маршруту, — сказал Костяк, убирая журнал под мышку.

Из коридора у лифта тут же донеслось недовольное гудение старой смены. Мужики, которые уже сидели на сумках, начали в голос возмущаться.

— Да бля-я-а, Константиныч, хорош тебе! Какая экскурсия? Мы ж так до ночи тут застрянем!

— Опять этот разводняк... Домой хрен знает когда попадём теперь. На переезде всё соберём!

— Константиныч, ну отпусти нас, а? Жрать охота, сил нет, пусть сами тут бродят.

Никто из прибывших не ответил на этот гудёж. Они просто пошли за Костяком.

...

..

.

Костяк развернулся и пошёл по центральной галерее вглубь нижнего уровня. Подменные двинулись следом, растягиваясь в тактическую цепочку. Старая смена осталась стоять на пятачке у грузового лифта — мужики угрюмо ждали окончания этой затянувшейся процедуры, кто-то сел на бетон прямо на сумку, кто-то лениво сплёвывал в шахту.

Костяк шёл впереди, не оборачиваясь, удерживая привычный размеренный темп.

— Раз уж Громова нет, пройдёмся по точкам, — бросил он, закладывая руки за спину. — Белов, карту распределения частот на рации получили в штабе? Кто у тебя на втором посту камеры пишет?

— Николаев пишет, — ровно ответил Белов, шагая след в след. — На основной частоте.

— Ну пускай пишет, — кивнул Костяк, проходя мимо тяжёлой гермодвери склада. — Только напомни ему, что резервный пульт на камере наблюдения каждые четыре часа запрашивает код сброса телеметрии. Если не вбить, картинка на главном сервере у дежурного по округу ляжет. Помните код?

— Помним. Вбьёт, — отозвался Николаев из глубины цепочки.

Костяк даже не замедлил шаг. Никакого сброса телеметрии на этих древних аналоговых камерах не было в природе, они писали напрямую на жёсткие диски в дежурке, и округ их вообще не видел.

— Ладно, — Костяк свернул в технический коридор. — Кто складской сектор перекрывает? Четвёртый пост.

— Зубов встанет, — ответил крепкий боец в середине группы.

— Зубов, смотри сюда, — Костяк на ходу ткнул пальцем в сторону распределительного шкафа на стене. — Здесь замок с секретом. Когда будешь опечатывать складской блок после двадцати одного нуля-нуля, тумблер защиты контура выбивай только после того, как загорится зелёный диод. Иначе автоматика заблокирует весь сектор, придётся вызывать аварийку из города. Понял?

— Понял. Сделаю, — глухо ответил Зубов.

Костяк мысленно зафиксировал второй прокол. Контур защиты этого сектора вообще не имел ручного управления — он завязан на общую шину и отключался только с центрального пульта Костяка. Человек, который реально работал бы здесь хотя бы неделю, сразу бы сказал, что никакого тумблера в этом шкафу нет.

— И последнее, — Костяк остановился у развилки, где коридор уходил к вентиляционному узлу. — Журнал передачи ключей от аварийных выходов где регистрируете?

— В дежурке, на первой полке сейфа, — быстро отчеканил Белов.

Он ответил строго по уставу объекта. Вот только этот сейф уже месяц как заварен после поломки ригелей, а все ключи сменщики сдавали лично в руки старшему под роспись в выездном листе.

Они знали должностные инструкции и общие ТТХ объекта, но понятия не имели о реальном регламенте внутри этих стен. Они заучили проектную документацию, а не живую работу.

Костяк плавно переложил журнал под левую мышку, освобождая правую руку. Он залез в карман куртки, нащупал небольшой пластиковый брелок с утопленной кнопкой и с усилием вдавил её до упора. Это была скрытая система внутреннего оповещения, работающая в обход общих радиочастот.

В ту же секунду у лифта, где сидели мужики из старой смены, в карманах одновременно и глухо завибрировали точно такие же пульты. Три коротких, мощных и резких импульса. Это означало только одно: «Объект под угрозой, боевая готовность».

Визга сирены не было, но атмосфера у лифта мгновенно изменилась. Мужики перестали ворчать и переглядываться. Саня лениво, словно затекла спина, поправил ремень автомата, сдвигая его ближе к животу. Толик бесшумно поднялся с сумки, загораживая собой проход к клети лифта, а Лёха плавно снял предохранитель, скрывая движение за полой расстёгнутой куртки. Старая смена приняла сигнал и приготовилась.

Костяк остановился. Медленно повернулся к Белову.

— Ну всё. Хватит.

Несколько секунд никто не двигался.

— Документы липовые. Люди не те. Кто вы такие — мне уже без разницы. — Он спокойно посмотрел прямо в глаза Белову. — Оружие на пол. Медленно. И, может быть, все отсюда выйдут живыми.

В коридоре повисла тишина. Позади, у лифта, старая смена уже всё поняла. Несколько человек незаметно сместились, закрывая проход и беря прибывших в полукольцо. Металл оружия глухо теранулся о элементы формы.

Белов медленно выдохнул. Покачал головой.

— Константиныч... Не усложняй. Сдайте оружие — и никто не погибнет.

Костяк даже не моргнул.

— Последний раз говорю. Оружие на пол.

Белов опустил взгляд. Едва заметно усмехнулся.

— Жаль... — Он поднял глаза. — Знаешь... самое смешное в этой работе? Каждый день одно и то же. Один маршрут. Одни лица. Одни проверки. И в какой-то момент перестаёшь думать, что именно этот день может стать последним.

— Работай, — спокойно произнёс Белов.

Хлопок. Костяка резко отбросило назад. Куртка на груди мгновенно потемнела. Он даже не успел выхватить оружие.

В ту же секунду весь коридор взорвался автоматными очередями.

Толик даже не успел развернуться. Очередь ударила его в бок и грудь, он рухнул на сумки, пытаясь что-то сказать, но вместо слов вышел только хрип.

— В укрытие! Быстро!

Сумки полетели на пол. Мужики, ещё минуту назад стоявшие с мыслями о доме, рванулись к стенам.

— Ложись, твою мать!

— Справа!

— Не стой в проходе!

Голоса смешались с ударами выстрелов. Бетон возле стены осыпался мелкой крошкой, смешиваясь с багровой юшкой. Одна из ламп над головой моргнула и погасла, разбитая пулей, осыпав дерущихся острыми осколками.

Саня упал за выступ у лифта и дёрнул за собой напарника.

— Ты цел?

— Да... вроде.

— Не высовывайся.

Из темноты впереди снова ударили очереди. Подменные продвигались технично, но Лёха успел вскинуть свой автомат и выдать веерный безотчетный зажим. Одна из его пуль нашла цель: Пуля попала врагу в шею. Он захрипел, схватился руками за рану и осел на пол, пачкая кровью форму.

Один из охранников попытался сменить позицию, рванув через коридор, но его поймали на полушаге. Пули раздробили ему оба колена, превращая суставы в месиво из костей и сухожилий. Он с диким, нечеловеческим криком упал, катаясь по полу и оставляя широкие кровавые полосы на бетоне.

— Ёбаный...

Саня посмотрел туда, где лежал Костяк. У того под головой уже натекло огромное багровое озеро.

— Константиныч...

Ответа не было.

Белов стоял у стены, хладнокровно вытирая рукавом чужую кровь с лица.

— Заканчиваем.

Зубов коротко кивнул.

— Понял.

Старый коридор снова наполнился грохотом. Воздух стал сизым от пороховых газов, пахло палёным мясом, гарью и железом.

Кто-то кричал имя товарища. Кто-то матерился, задыхаясь и кашляя от плотного дыма.

— Лёха!

— Я здесь!

— Не высовывайся, блядь!

Один из охранников дёрнулся помочь раненому напарнику с перебитыми ногами. Стоило ему высунуться, как пуля 5.45 влетела ему прямо в глазницу. Затылочную часть черепа буквально взорвало изнутри, выплеснув остатки мозга на стену. Он упал сверху на товарища мёртвым бревном, придавив его к полу. Раненого заливало кровью убитого друга, он захлёбывался ею и кричал, не в силах выбраться.

— Брось его...

— Не могу...

Слова оборвались. Очередная пуля пробила Лёхе лёгкое — он со свистом выдохнул, изо рта пошла розовая пена, и он затих, сползая по стене.

У лифта осталось меньше людей. Пол был завален телами, оторванными кусками плоти, стреляными гильзами и пропитанными кровью вещами из разорванных дорожных сумок.

Саня тяжело дышал, прижавшись спиной к холодному бетону. Руки дрожали от адреналинового отката, ладони скользили по испачканному кровью цевью автомата. Он посмотрел на пустой, изуродованный обстрелом коридор.

Ещё недавно здесь стояли восемь человек, которые шутили про дачу, парники и собирались домой к жёнам. Теперь здесь было месиво из тел его товарищей. Между выжившими и выходом стояли профессиональные убийцы.

— Последний раз, — крикнул Белов из-за дымовой завесы. — Оружие бросили и живыми останетесь.

В ответ несколько секунд была только мёртвая тишина, прерываемая лишь хрипами умирающих и шлепками капающей с потолка крови.

Потом из-за стены донеслось Санино сорванное:

— Иди нахуй.

Белов опустил взгляд, перешагивая через труп своего захлебнувшегося кровью бойца.

—Сука.. Жаль...

Через пару минут всё стихло. Пыль и пороховой дым медленно оседали на изуродованный бетон. У клетки лифта лежали тела, разбросанные среди сумок и стреляных гильз. Саня так и остался возле створок, глядя невидящими глазами в потолок.

Нападавшие тоже понесли потери. Из восьми человек группы Белова на ногах осталось всего пятеро. Двое были мертвы сразу, ещё двое сидели у стены: один зажимал насквозь пробитое бедро, второй матерился сквозь зубы, пытаясь перевязать разорванное предплечье.

Белов зло сплюнул, размазывая по подбородку гарь.

— Сука,— глухо процедил он, тяжело дыша.

Он подошёл к телу Костяка, наступил берцем на его руку и сорвал с пояса связку электронных ключей. Затем быстро прошёлся по остальным трупам, выдирая из карманов пропуска и карты доступа в архивы и спецсекторы.

Времени не было. Брелок-пульт в кармане Костяка, заляпанный кровью, всё ещё тускло мигал. Нападавшие не знали, что эта кустарная тревога ушла не только мужикам у лифта, но и за периметр — напрямую куратору ЧОПа на базу. На базе уже получили сигнал. Дежурная группа быстрого реагирования собиралась выдвигаться к объекту.

Белов обернулся к оставшимся на ногах:

— Так, времени в обрез. Вы двое — за деньгами, в хранилище. Забираете сумки и сразу на точку эвакуации. Раненых тащите к фургону. Зубов, за мной в главный архив. Действуем быстро, пока наверх шухер не дошёл.

Они разделились. Белов и Зубов быстрыми шагами двинулись по узкому коридору к массивному блоку архива с тяжёлой металлической дверью. Зубов уже на ходу сдёргивал с плеча рюкзак:

— Доставай горелку, петли срезать придётся, если заперто.

**Они были уверены, что путь чист. Но их данные устарели. Подменные работали по схемам месячной давности и не знали, что буквально на прошлой неделе руководство ввело новое правило: двое сотрудников архива теперь менялись по отдельному графику, чуть позже основной смены. И сейчас они были внутри.

Слышавшие отдалённый грохот перестрелки, сотрудники режима архива действовали строго по инструкции — заперли бронедверь изнутри, достали стволы и приготовились. Покидать пост в случае ЧП им запрещалось категорически.**

— Заперлись, суки, — процедил Белов. — Зубов, горелку давай! Живо!

Зубов скинул рюкзак, рванул молнию и вытащил портативный газовый резак. Напарник перехватил автомат, контролируя пустой коридор, пока Зубов с треском поджёг насадку. Тонкое синее пламя с шипением ударило в металл.

Они начали спешно выжигать мощные стальные петли тяжёлой двери. Искры брызгали во все стороны, с шипением въедаясь в бетонный пол, в воздухе поплыл густой запах окалины и горящей краски. Белов нервно поглядывал на часы — драгоценные секунды уходили, а заляпанный кровью пульт в кармане Костяка на другом конце коридора продолжал слать сигналы тревоги на базу ЧОПа.

— Готово! — хрипнул Зубов, туша резак и убирая его в сторону.

Он вогнал плоский ломик-монтировку в зазор между опалённым полотном и косяком, а затем со всей силы рванул на себя. С металлическим визгом срезанные петли окончательно лопнули, и тяжёлая стальная дверь с грохотом повалилась наружу, едва не придавив им ноги и выбив облако серой пыли из бетонного пола коридора.

Зубов, не теряя ни секунды, переступил через упавшую плиту железа и первым уверенно шагнул в образовавшийся открытый проём, вскидывая автомат на уровень груди.

Его вынесли мгновенно. Два ствола из темноты комнаты ударили одновременно. Зубов даже не успел приготовить к бою оружие — три пули вошли ему в грудную клетку, сбив с ног. Он рухнул на пороге, хрипя и заливая пол кровью.

Белов чудом успел отпрянуть назад, спиной влетев в косяк двери снаружи. Пули свистнули в сантиметрах от лица, выбивая искры из косяка.

— Ах вы суки! — бешено закричал Белов, прижимаясь к стене. — Слышь, мужики! Кончайте дурить! Объект блокирован! Сдавайтесь, стволы на пол, и останетесь жить! Мне только доступ в сейф нужен.

Из глубины тёмного архива донёсся твёрдый, злой ответ:

— Иди нахуй, пидор.

Белов криво ухмыльнулся, и в глазах его мелькнула глухая ярость.

— Вот сука... — тихо выдохнул он.

Он рванул с разгрузки зелёную ребристую гранату РГД-5. Пальцы привычно подцепили кольцо, выдернули чеку. Белов плотно прижал рычаг, отступил на полшага, отпустил скобу и чётко отсчитал про себя: «Один... два...».

На третьей секунде он коротко, резким движением швырнул гранату в проём открытой двери, и сразу отвернулся, закрывая лицо рукой.

Спустя мгновение грохнул взрыв. Замкнутое пространство архива сработало как резонатор — ударная волна выбила остатки накладных панелей, наружу повалил густой едкий дым вместе с клочьями обгорелой бумаги.

Белов несколько секунд стоял, прижавшись к стене коридора и тяжело дыша сквозь заложенные уши. Внутри архива больше никто не стрелял. Оттуда доносились только тяжёлые, захлёбывающиеся хрипы и глухие предсмертные стоны.

Через пару секунд Белов уже был внутри. Он перешагнул через тело Зубова, вскинул автомат и вошёл глубже в помещение.

Он быстро проверил углы. Фонарь выхватывал поваленные стеллажи, обгорелые папки, разбросанные листы бумаги. Белов перевел луч на пол и смотрел тела двоих сотрудников. Один неподвижен, у второго судорожно дергается нога в луже крови. Сопротивления нет. Живых, способных держать оружие, в комнате не осталось.

В самом конце помещения фонарь упираласт в массивный бронированный сейф. Белов опустил автомат на ремень, вернулся к проходу и подобрал брошенный у двери резак Зубова. Поднес горелку к замку, выставляя пламя на максимум.

Спустя пару минут работы резкаком ,Белов рывком распахнул обгоревшую дверцу. Изнутри пошел запах нагретого железа.

На центральной полке сейфа стоял массивный серебристый кейс и лежала папка с маркировкой спецсектора. Белов открыл кейс, быстро осмотрел содержимое и сразу понял это то, за чем они пришли, на месте.

Он нажал тангенту рации на плече. Голос Белова оставался ровным, но дышал он тяжело.

— Первый, доложить обстановку.

В динамике сквозь сильный треск и помехи прорезался ответ:

— Хранилище чисто. Забрали. Двигаемся к выходу.

— Зубов двести, — отчеканил Белов, бросив короткий взгляд на тело напарника у входа. — Уходим. Времени нет.

Белов убрал рацию обратно на разгрузку, перехватил кейс и ещё раз посмотрел на помещение. Проверял. Не осталось ли чего нужного. Не осталось ли движения.

Только гул вентиляции, запах гари и редкие потрескивания от обгоревших проводов под потолком.

Он вышел из архива, переступив через упавшую дверь. В коридоре уже ждали остальные.

— Всё? — спросил один из бойцов.

Белов коротко кивнул.

— Всё. Двигаем.

Один из раненых попытался подняться сам, но сразу скривился от боли и упёрся рукой в стену.

— Нормально, — процедил он сквозь зубы. — Идти могу.

— Давай брат — немного осталось, — сказал Белов. — И маски наденьте!!!

Они быстро двинулись к выходу. Теперь уже без прежней уверенности. Без спокойствия.

У въезда их ждал тот же фургон. Водитель, дремал, положив голову на руль. От стука захлопнувшихся дверей он вздрогнул и обернулся, разинув рот при виде окровавленных людей в масках.

— Эй... мужики, вы чего... — договорить он не успел.

Белов коротко, почти не глядя, вскинул автомат. Сухой щелчок выстрела с глушителем — и водитель ткнулся лицом в пассажирское сиденье, мгновенно затихнув.

— Тело водителя назад, раненых в салон, — скомандовал Белов, сам запрыгивая на переднее кресло. Напарник Белова сел за руль, резко врубил передачу, и машина с пробуксовкой выскочила из подземного тоннеля наружу.

...

..

.

Старый разбитый просёлок в нескольких километрах от промзоны. Фургон затормозил у заброшенной автобусной остановки, подняв облако грязной пыли. Рядом уже стоял неприметный тёмный седан. Водитель седана — седой мужчина с цепким, немигающим взглядом — курил, прислонившись к дверце.

Белов выскочил из салона, сжимая в руке серебристый кейс и папку. Из приоткрытой двери фургона доносился тяжёлый хрип раненого.

Седой затушил сигарету о подошву и протянул руку за грузом.

— Ну и долго вы, — бросил он, взглянув на часы.

— Не по плану, — процедил Белов, передавая кейс. — Уходим.

Седой скользнул взглядом по окровавленному рукаву Белова, молча забрал кейс, передал его напарнику и прыгнул за руль. Седан плавно, рванул с места, уходя в сторону городских окраин. Белов взлетел обратно в фургон: «Гони!».

В ту же секунду тишину просёлка разорвал стремительно приближающийся вой сирен. Из-за поворота, взрезая предрассветную темноту красно-синими вспышками, один за другим выскочили четыре внедорожника ГБР.

— Ссука! — рявкнул Белов, вцепляясь в поручень.

Фактор хаоса сработал мгновенно, разделив погоню на два направления. Перехватчики четко сориентировались по целям. Три джипа с рёвом проскочили развилку и, завывая сиренами, плотно сели на хвост машине Седого, пытаясь зажать его в тиски на асфальте. Четвертый автомобиль ГБР резко затормозил, врубил яркую поисковую люстру на крыше и, взрезая темень белым лучом, рванул по кочкам на поле — прямо за уходящим вслепую фургоном Белова.

Седой, косясь в зеркало заднего вида на три пары преследующих его фар, хладнокровно крутил руль. Седан влетел в лабиринт спящих спальных кварталов на окраине города. Мужчина вилял между девятиэтажками, срезал углы через заставленные легковушками дворы и проскакивал под арками. ГБР на тяжелых джипах еле вписывалась в узкие повороты, отставая на драгоценные секунды.

Наконец, заложив вираж за глухими гаражами, Седой резко ударил по тормозам прямо перед неприметной «Камри», заранее оставленной в тени деревьев. Они с напарником выскочили из седана, перебросили кейс и документы в салон новой машины и без единого звука растворились в просыпающемся городском трафике. Три джипа перехвата с ревом пронеслись мимо пустой, еще дымящейся первой машины через соседний переулок.

А далеко за чертой города, на самой кромке глухого леса, фургон Белова окончательно завяз в раскисшей колее. Колеса бешено вращались, выбрасывая фонтаны жидкой грязи, но тяжелая машина намертво села на брюхо. Позади, сквозь пелену дождя, уже виднелся приближающийся луч прожектора преследователей.

— Всё, приехали! Вылазим! — крикнул Белов, вышибая дверь плечом. — Оружие к бою, раненых под руки!

Они бросили застрявшую машину прямо посреди поля, даже не заглушив мотор. Четверо выживших бойцов, волоча на себе двоих стонущих раненых, по колено в грязи рванули вглубь лесопосадки.

Спустя минуту к пустующему фургону с визгом тормозов подлетел внедорожник ГБР. Двери распахнулись, бойцы в полной экипировке с фонарями на стволах взяли машину в кольцо, но внутри были лишь труп водителя, пустые гильзы и пятна крови на сиденьях. Белый луч света метнулся в сторону темного леса, где среди качающихся от ветра деревьев уже невозможно было что-то разглядеть.

— Сука!! — мысленно кричал Белов ,оценивая ситуацию....