Архитекторы Смыслов

Часть I. Кофе, пёс и superpositio

Большой день

я заглянул в карман к олегу

а там лежит одна фигня

олег спросил зачем ты смотришь

я думал там твоя душа

Дождь только что пролетел над долиной, вымыв местную пастораль до совершенно неприличного, почти рекламного изумрудного блеска. У огромного французского окна замерла женщина в длинном, лавандового цвета платье. На столике дымится изящная чашка с черным ристретто, а у ног, изображая из себя мохнатый пуфик и жертву глобального недосыпа, сопел пёс. Рыжий метис размером с небольшого комодского варана и внутренним достоинством отставного генерала.

Это я и мой Базиль. Вы застали нас в редкую, почти музейную минуту покоя.

То есть я-то спокойна как газонная трава под инеем, а вот Базиль — это случайно вывалившийся из высших измерений кусочек первобытного хаоса. В статике этот пёс существует исключительно во сне. Во всех остальных агрегатных состояниях он одновременно нарезает галоп по параллельным мирам, с хрустом аннигилирует всю доступную материю и выбивает из моих рук посуду с грацией пьяного грузчика, роняющего хрустальную люстру.

Меня зовут Елена. В официальном мире Шумных я — неожиданно проклюнувшийся молодой писательский талант. Мои уютные романы заставляют читателей умиляться, плакать и внезапно находить в карманах старых пальто забытые крупнокупюрные бумажки. Для узкого же круга... что ж, мне слегка за девяносто. Хотя если завязать хвостик на затылке потуже и не рассматривать меня при прямом полуденном солнце, я выгляжу на вполне аппетитные тридцать пять.

Для меня наша грандиозная Вселенная с её квантовой запутанностью и торсионными полями — не научная мозгодробилка, а обычный распределительный щиток в старой пятиэтажке. Провода, конечно, покрыты пылью веков, а тумблеры заклинило от бытовой сырости, но главное — знать, куда сунуть отвертку. Один легкий щелчок мыслью — и реальность послушно меняет ветку. Пожалуйста: калорийное пирожное идет прямиком в зону душевного восторга, минуя бедра, а судьба виляет хвостом, как накормленный лабрадор.

Сегодня — Большой День Ноль. День, когда мы намерены зародить новый Мир, покоящийся на трех китах: Счастье, Красоте и Пользе. Мы мягко перебросим человечество в Инсофос — ту самую точку перехода, где вместо валюты действует репутация, а вместо выжигающего стресса — созидательный гедонизм.

Тут, мой проницательный читатель, нам стоит сделать паузу, отхлебнуть кофе и поговорить о смысле смыслов.

Смысл спелого яблока для человека — быть съеденным с хрустом и принести чистую, незамысловатую радость. Смысл работы — созидание. Но где-то по дороге к благу цивилизации технологический прогресс потерял исходные настройки, как пьяный сантехник — гаечный ключ в подвале. Желанное изобилие на полках превратилось в химический яд, производство — в рабскую выжимку человеческих ресурсов, а деньги из удобного инструмента обмена стали единственным смыслом существования. In facto, смыслом выращивания пшеницы стала не румяная горбушка, а сухая бумажная банкнота.

Бредабсолютнейше? А то!

Впрочем, XXI век не был изобретателем абсурда. Возьми Египетские пирамиды, читатель. Историки ломают голову над их загадками, но никто не задался простым бытовым вопросом: каков был бытовой смысл сорока лет адова труда миллионов человек? Зачем они полировали и перетаскивали сотни тысяч тонн гранитных глыб на бесполезную высоту? Чтобы обложить ими выпотрошенный, набитый солью трупик одного — одного! — человека? С расчетом, что душа захочет туда вернуться, потеснит попой действующего фараона, и они станут править вдвоем?

Глупее этой затеи — только превращать сотни тонн природных ресурсов и человеко-часов в космический мусор ради понтов перед воображаемыми соседями по галактике.

Когда вокруг тебя миллиарду денег противостоит миллион испуганных, загнавших себя людей, мир начинает штормить. Напряжение, страх и злость обывателей, запертых в бесконечном беге по кругу «работа-кредит-аптека», создают плотный ментальный смог. Эта невидимая сила материализуется: от катаклизмов в экономике до реальных засух. Если несколько касаток могут раскачать и сломать огромную льдину единой синхронной волной, то почему мы удивляемся, когда коллективный человеческий стресс вызывает ураган в Бискайском заливе?

Может, ты сочтешь этот разговор слегка неуместным для научно-фантастической книги, но и в мюонном двигателе, и в Царевне-Лягушке, и в среднестатистическом диктаторе есть один и тот же первый кульбит, порождающий и первый пузырек в кастрюле с макаронами, и саму жизнь.

Откуда я вся такая умная и красивая у большого французского окна? С удовольствием представлюсь!

Многие годы я прожила самой обычной жизнью. Родилась, училась, крутилась в вихре суеты, пока не случилась со мной беда. Ничего из ряда вон выходящего — тяжелая болезнь, парализовавшая тело и финансы. Но именно она заставила меня обратить внимание на альтернативные источники информации.

Воспитывали-то меня по суровому советскому принципу: «Все пашут — и ты паши». Неудача? Мало старалась, ленивая девка. Удача? А могла бы лучше, выше, быстрее! Я была до глубины души уверена, что без труда не вынешь и дохлую рыбку из мутного пруда. Но как мы знаем, что лучше всех в колхозе работала лошадь. Однако председателем она так и не стала.

Отчаяние сменилось любопытством. Имея брутальное высшее техническое образование и привычку складывать мысли в четкие алгоритмы, я подошла к вопросу сугубо экспериментально.

Проголодала неделю — и напрочь забыла о мешке лекарств. Это был первый пробой стены. Потом в ход пошли карты Зенера, медитации и работа с ментальным полем. Я научилась заказывать по утрам хорошую погоду над домом, разгонять тучи и вырастила себе новые, безупречные зубы взамен пломбированных. Я остановила биологические часы на тридцати пяти годах и вывела Первый Непреложный Закон своей реальности: «Любое событие в моей жизни происходит либо мне на пользу, либо в удовольствие. Другие варианты предложите за углом».

Я не ждала появления единомышленников. Думала, так и буду тихонько феячить в своей норке, записывая странности мира в свой аналитический блокнотик. Но однажды они нашли меня сами. И моя домашняя бытовая магия превратилась в Архитектуру Нового Мира.

А сейчас я просто пью кофе, смотрю на мокрую Долину и стараюсь не думать о том, что просыпаться по утрам для меня — такая же сложная метафизическая задача, как и спасение цивилизации.

Составь мне компанию, читатель. Впереди у нас ураганная, но абсолютно бархатная революция, квантовые тумблеры, парадокс с укропом и мир единых электрических розеток.

Так приступим же к раскрытию секретов. Сразу после еще одной чашечки кофе.

2083-й и налог на выдох

когда планета к черту мчится

и кофе варят без души

ты завяжи покрепче хвостик

и мир спасать не наспеши

На дворе стоял 2083 год. Мир не просто сошел с ума — он сделал это с помпой, фанфарами и утвержденным в трех чтениях государственным бюджетом.

Если вы думаете, что глобальный кризис — это когда по улицам шагают мрачные штурмовики в черном кожзаме, то вы отстали от жизни примерно на век. Современный абсолютизм выглажен, улыбчиво гигиеничен и пахнет синтетическим антисептиком с ароматом «Альпийская свежесть №4». Он не бьет вас дубинкой по голове — он просто присылает на ваш комм push-уведомление о том, что за последние пять минут вы превысили лимит эмоций и с вашего счета списана соответствующая мзда.

Ах да, налог на выдох. Это не поэтическая метафора для привлечения романтичных читателей. Это реальная статья доходов казначейства под номером 804-Б.

Каждый гражданин носил под носом изящный, почти незаметный датчик-респиратор. Официально — «для вашей же безопасности и контроля экобаланса». На деле же эта дрянь с тихим писком считала углекислый газ, вылетающий из ваших легких. Выдохнул от усталости — плати. Вздохнул о несчастной любви — плати по двойному тарифу, потому что в любовном вздохе повышенная концентрация глубокого углерода. Заболел и чихнул? Поздравляем, вы только что оплатили обед какому-нибудь чиновнику в столичном куполе.

Людей стали называть «Шумными». И это было самое точное определение в истории эволюции.

Они не были злыми. Они просто тонули в плотном, липком ментальном смоге. Представьте себе коммунальную кухню, где одновременно закипают сорок чайников, три радиоприемника орут разные новости, а на стене висит старый телевизор с помехами. Вот так выглядела голова среднестатистического обывателя XXI века.

С самого младенчества их пичкали цифровым мусором, нейростимуляцией и рекламой вещей, без которых невозможно прожить даже сорок секунд. На них давила ипотека за микроскопический жилой кубик из прессованного пластика, кредиты на антигравитационные тапочки и непрерывный, выжигающий внутренности страх. Страх остаться без работы, страх не пройти ежемесячную аттестацию на лояльность, страх просто остановиться и подумать.

Потому что если остановиться — станет страшно до тошноты.

Глобальное информационное поле Земли напоминало старую бабушкину кладовку, в которую пятьдесят лет сваливали дырявые тазы, завядшую рассаду, сломанные пылесосы и нереализованные амбиции. Чистая искра созидания — та самая, из которой рождаются гениальные симфонии, настоящая любовь и вкусная тушеная капуста — пробиться сквозь этот завал не могла. Ей просто не хватало чистого воздуха. В этом искусственном, стерильном и одновременно грязно-шумном мире зерно жизни замирало. Оно каменело в сухой, отравленной почве, не понимая, зачем ему прорастать навстречу холодному свету диодов.

«И почему же миллионы несчастных людишек не восстанут? — спросит мой наивный читатель, утирая слезу шелковым платочком. — Почему не сбросят иго этих паразитов?»

О, тут вступает в силу суровая арифметика смыслов.

Потому что миллиону испуганных, загнавших себя до полусмерти людей с ипотекой противостоит миллиард денег. А у этого миллиарда есть вполне конкретные хозяева, которые не отдадут свои privileges даже под угрозой тепловой смерти Вселенной. Когда ты бежишь в колесе со скоростью сорока километров в час, пытаясь заработать на пайку синтетического белка и отсрочку по налогу на дыхание, у тебя нет времени на революции. У тебя есть силы только на то, чтобы дойти до кровати и упасть лицом в ортопедический поролон.

Но у природы есть одно фантастическое качество. Чем сильнее на нее давят, тем более странные и прекрасные формы жизни она начинает выпекать в своем духовом шкафу.

Пока «Шумные» паниковали и метались по замкнутому кругу, эволюция тихонько, без шума и пыли, открыла боковую форточку. В глубине этого цифрового ада начали появляться инсофы.

Инсофос — это не организация с Уставом и членскими взносами. Это точка перехода. Граница, где гусеница, уставшая грызть капустный лист под проливным дождем, вдруг осознает, что внутри неё уже выросли крылья бабочки.

Мы — инсофы — научились делать то, что казалось «Шумным» невозможным. Мы научились выключать внутренний радиоприемник. Мы вышли из ментального смога на свежий воздух, опустили руки в прохладную воду квантового поля Уни и поняли: физика нашего мира гораздо уступчивее, чем утверждают сухие учебники.

Пока чиновники выписывали штрафы за чихание, инсофы учились перестраивать запутанность электронов с той же грацией, с какой мишленовский повар сворачивает рулет с маком. Мы освоили управляемую регенерацию, научились договариваться с погодой и вывели главный закон нового бытия: сила определяется не громкостью вашего крика, а глубиной вашей внутренней тишины.

И количество таких людей росло. Они просыпались в трущобах мегаполисов, в тихих университетских лабораториях, в заброшенных деревнях и за рулем рейсовых электробусов. Они оглядывались по сторонам, фыркали на респираторы и шепотом говорили себе: «Хватит. Играем по другим правилам».

Мы не собирались устраивать кровавые бунты с баррикадами. Это глупо, грязно и оставляет трудновыводимые пятна на одежде. Мы готовили нечто гораздо более опасное для старого мира.

Мы готовили Тишину.

Тишину, в которой старые законы, налоги и страхи просто потеряют смысл, как заржавевший замок на распахнутой настежь двери.

Впрочем, до этого грандиозного финала нам еще предстоит дожить. Но об этом — в следующей чашке... то есть главе.

Морковь и смыслы

пришла весна, открылись дали

и птицы начали свистеть

а истина сидит на кухне

и просит макарон погреть

Скажи мне, чуткий читатель, задумывался ли ты, с чего начинались самые грандиозные перевороты в истории человечества? Физика Вселенной устроена пронзительно просто: если ты хочешь сплотить людей, просто дай им общий бытовой раздражитель. Желательно — оранжевого цвета.

Разрешите откашляться в кулак, поправить пенсне и продолжить.

Долина Эйдос была одним из тех мест, где бог, создавая мир, решил на мгновение отвлечься от глобальных катастроф и заняться ландшафтным дизайном для души. С севера её подпирали горы — настолько величественные, что облака, зацепившись за их верхушки, подолгу висели там, как пушистое кашне. С юга же долина застенчиво примыкала к остальному миру, словно надеясь, что прогресс не сразу заметит этот райский уголок за кустами дикого орешника и не придет сюда со своим асфальтом и ипотечными кредитами.

Анна — женщина шикарных гренадерских форм, с душой трепетной матери и неудержимого хозяйственного темперамента, сидела за массивным столом, который помнил еще те времена, когда слово сервис произносили шепотом и с придыханием. Перед ней лежала пачка документов такой толщины, что ею можно было бы прихлопнуть небольшого дракона. Там были аграрные планы, карты, отчеты климатологов и архитектурные фантазии, в которых бетонные коробки пытались выглядеть как античные храмы.

Больше тридцати лет назад Анна влюбилась в эту долину с первого взгляда — еще в те времена, когда слово реновация звучало как ругательство, а квантовая запутанность считалась досадной ошибкой в расчетах рассеянных физиков. Долина Эйдос ответила ей взаимностью: шелестела вековыми соснами, туманила прозрачные горные речушки и ненавязчиво намекала, что лучше хозяйки для пятидесяти квадратных километров первозданного хаоса земному шару все равно не найти.

Оформление бумаг в мире шумных — людей, тонущих в бюрократическом смоге и кабальных налогах, — должно было затянуться до следующего оледенения. Анны имелся батальон лично усыновленных юристов (а всего за четыре века она вывела в люди не один десяток как собственных детей, так и пригретых сирот, занявших нынче ключевые посты от Токио до Лондона) и, главное, Намерение. Когда четырехсот летняя женщина решает, что земля принадлежит ей, земля просто становится её.

Зима промчалась под аккомпанемент грохота стройки: скрипели подъемные краны, скрежетали платформы, инженеры, строители и дизайнеры бегали друг за другом по стройплощадке гуськом и стайками. Но весну Долина встретила уже в благословенном тихом покое. Старый санаторий превратился в чудо объединения комфорта, экологичности и красоты — в гранж лаунж.

***

Хозяйственный темперамент Анны вздохнул. Работы здесь было столько, что даже у самого трудолюбивого муравья случился бы экзистенциальный кризис. Она откинулась на высокую спинку стула, прикрыла глаза и скинула опостылевшие туфли.

***

Когда-то, в далеком двадцатом веке, Эйдос процветал как санаторий высшей категории. Это был Ватикан для партийных и бизнес боссов, их истощенных бытом жен и светил мировой науки. Дамы прибывали сюда в кримпленовых платьях, упакованные в шубы и вооруженные томиками французских романов. А внимательный наблюдатель, заглянув в буфет, мог с благоговением узнать в полной женщине с растрепанным пучком или в суетливом старичке, чьи брюки держались на честном слове, светил мировой науки. Академики — суетливые старички в мятых пиджаках — везли с собой мигрени, склерозы и диссертации.

В первые дни каждый постоялец представлял собой суверенное государство с жестким визовым режимом. Они шествовали по коридорам в гордом одиночестве, неся свои артриты как фамильные драгоценности.

Утренний маршрут был неизменен: перво наперво — жемчужные ванны, где тело обволакивали пузырьки, обещавшие вернуть молодую стройность, затем — кислородный коктейль, напоминавший на вкус тучу, взбитую миксером.

Но величие заканчивалось ровно в тринадцать ноль-ноль. В обеденном зале. Там, перед лицом общего, беспощадного врага — горы тёртой сырой моркови, — этические, научные и классовые границы рушились за секунду.

Диета номер пять была беспощадна, как инквизиция. Когда перед постояльцем, привыкшему к барбекю и панировке, ставили тарелку с оранжевой стружкой, в его глазах загорался огонь, плавящий сталь.

Новичок, привыкший повелевать трестами и лабораториями, вальяжно усаживался за стол, расправлял на коленях крахмальную салфетку и уверенным баритоном распоряжался:

— Телячью отбивную, будьте добры. И бокал сухого.

Перед ним с легким фарфоровым звуком приземлялась тарелка оранжевой трухи. Дзинь!

— У вас стол №5. Упор на витамины, клетчатку и смирение (последнее говорилось про себя хихикая). Приятного аппетита!

И шустрая молодость убегала в глубины кухни, оставляя гостя обескураженно хлопать глазами.

Осознав полный крах своих гастрономических надежд, человек делал единственное, что остается в момент катастрофы. Он медленно поворачивал голову к соседу по столу и произносил Священную Фразу:

— Нет, ну вы представляете?!

Эта магическая формула сбивала постояльцев в нерушимые боевые братства на всё время пребывания в санатории. И в укромных уголках необъятного комплекса, за плотными шторами и в тени фикусов, начиналась совсем другая жизнь. Услужливые портеры, за чаевые, равные половине зарплаты инженера, совершали героические вылазки в соседнее село за местной сдобой. А жареная курочка, завернутая в газету Вечерние новости, становилась символом истинной свободы, духовного единства и нерушимого братства.

Научные конференции в Эйдосе проходили по той же схеме. Академики спорили о преобразовании Фурье с таким жаром, будто от этого зависел урожай озимых в Зимбабве, но в буфете они сходились во мнении единогласно: тёртая морковь — это преступление против человечности.

Не редко здесь случались и научные конференции. Академики приезжали группами, споря о преобразовании Фурье с таким жаром, будто от этого зависел урожай озимых в Зимбабве. На страницах журналов их портреты были так отретушированы, что казались ликами святых, но здесь, в Эйдосе, они ели ту же морковь, так же ругались на сквозняки и так же втайне мечтали о чебуреке.

***

— Да-а... — тихо улыбнулась Анна своим воспоминаниям, погладив пальцем корешок какого то старого учетного журнала. — Морковь сближала людей надежнее, чем все международные символы веры.

Анна перевернула страницу отчета. Климатологи писали, что в долине сохраняется уникальный микроклимат, но зданиям это не помогало.

***

Время шло. Шик конца двадцатого века, с его ковровыми дорожками, хрустальными люстрами и запахом хлорки, смешанным с ароматом Opium, в двадцать первом столетии растерял своих почитателей. Новое поколение предпочитало Бали и детокс-смузи из сельдерея, а старые почитатели Эйдоса либо ушли в лучший мир, либо переселились в уютные квартиры перед телевизорами.

Комплекс обезлюдел. В пустых бассейнах теперь плавали только тени и осенние листья. Краска на фасадах шелушилась, как кожа после неудачного загара, а в номерах-люкс, где когда-то плелись интриги государственного масштаба, теперь хозяйничали сквозняки и одинокие пауки, которые плели свои сети с тщательностью, достойной лучших инженеров.

Но долина… Долина осталась прекрасна.

Сказочные леса, где деревья стояли так плотно, будто боялись, что их разлучат, всё так же шелестели свои вековые тайны. Бойкая извилистая река с ледяной водой продолжала свой бесконечный спор с камнями, высекая из них искры пены. Величественные горы, пережив империи, вождей и даже диету номер пять, по-прежнему смотрели вниз с тем олимпийским спокойствием, которое доступно только тем, кто никуда не спешит.

Природа Эйдоса пережила людей. Она не нуждалась в архитектурных планах или отчетах аграрников. Она просто была.

***

Анна сняла очки, потерла переносицу и посмотрела в окно. Там, над лесом, медленно поднимался орел. Ему было абсолютно всё равно, сколько моркови съели академики в 1985 году. Ему было важно только то, что долина всё еще тепла, а ветер всё так же надежен.

По коридору протопали чьи-то мягкие, но очень торопливые лапки. Звук сменился коротким шуршанием, и в комнату бесшумно вошел обладатель широчайшего спектра достоинств (в чем сам он был глубоко и абсолютно убежден). Жемчужно-серый кот императорский вальяжный, с небесно-голубыми глазами и длинной густой шерстью, замер у порога. Пошевелил ушами. Оценил обстановку и неторопливо прошествовал к столу.

Затем Людвиг (а это был именно он) легко взлетел на дубовую столешницу, окинул хозяйственным взглядом небоскребы папок и озера писем прошествовал в самое сердце завалов и соизволил небрежно разложить свою красоту эффектной инсталляцией.

Анна в задумчивости мягко погладила наглеца.

В коридоре раздалось теряющее терпение девичье шипение:

— Кс-кс-кс! Людвиг! Кс-черти-тебя-забери-кс-кс!

В проеме показалась светлая взъерошенная голова с короткой стрижкой. Это была Ава — потомок Анны, гениальный хакер, инсоф и девушка, способная чувствовать запах цифровых последовательностей, но абсолютно бессильная перед кошачьим произволом.

Анна повернула голову и мягко улыбнулась.

— Тут беглец! Зайди, детка, расскажи как устроилась.

Девушка улыбнулась в ответ, вошла и устроилась на диванчике, погрозив коту кулаком. Кот прищурился и развалил ударом хвоста стопку бумаг. Анна от души рассмеялась, а кот с девушкой обменялись выразительными прищурами.

— Жить буду в Соснах. Там гранж малюсенький, зато до лаборатории три шага. С большинством коллег уже сработалась. Лапочки! Кроме...

— Нормана? — Анна тряхнула головой и хитро прищурилась, продолжая чесать Людвига за ухом.

Ава закатила глаза с такой экспрессией, что волосы изменили рельеф растрепанности:

— Мы всей лабораторией решили, что Норман нам послан за грехи, потому что мы в церковь не ходим. Он нудный, как инструкция к пылесосу! Но я его убедила, что плохо воспринимаю информацию на слух, и все свои ценные советы и замечания рада буду получать в письменном виде. На коме надавала распоряжений искину и теперь получаю короткие саммари в виде: “Норман не согласен” или “Норман негодует”. Все равно мне разговоры в код не засунешь, мне схемы нужны, формулы, последовательности… Очень экономит время!

Они помолчали. Анна продолжала гладить кота и в комнате отчетливо послышался довольный рокот.

— А чего в темноте то сидишь?— Ава легко поднялась, прошла к противоположной стене и приложила ладошку к стеклу большого, в пол стены террариума.

По суккулентам и веткам пробежала легкая биолюминесцентная волна. Листья растений, вспыхнули мягким, теплым, янтарно-оранжевым светом. Наружу из гущи лиан недовольно высунулась маленькая белая мордочка древесного медиатора, чихнула от избытка чувств и юркнула обратно. Кабинет засиял уютом.

— Ладно, мам, я пойду спать, Людвига заберу, — Ава сгребла серого разбойника в охапку. — А то он по ночам Он по ночам погромы устраивает, холодильники открывает. Закрывать, естественно, считается выше его королевского достоинства. Конфеты в шуршащих обертках из заначек таскает, андроидам головы морочит. И ты ложись! Вчера до двух ночи в пристройке что делала? Счастье искала? Не удивляйся так, у меня админ на андроидах. А будешь плохо себя вести, я им команду какую нибудь быстро решающую твою проблему дам.

Девушка подмигнула матери и тихо вышла.

Анна перебралась на мягкий диван, устроилась поудобнее и посмотрела в окно. На Долину опускалась синеватые сумерки.

— Ну что ж, — пробормотала она себе под нос, — будем строить заново. Только без моркови.

Она еще не знала, что уже совсем скоро в Эйдос въедет инвалидная коляска с молчаливым исполином, а где-то на другом конце Европы женщина по имени Елена нальет себе вторую чашку ристретто и перестроит ветку вероятностей всей планеты.

Но это, мой терпеливый читатель, будет уже совсем в другой главе. Пойдешь со мной дальше?

Право собственности на провидение

сидел олег в старинном кресле

и думал все пропало к черту

За масштабными преобразованиями Эйдоса время не текло а галопировало с подскоками. Неутомимый хозяйственный темперамент Анны начал приносить плоды. На просторах Долины, подальше от потных ладошек мирового капитала, зрел исследовательский комплекс. На привычные научные институты он походил не больше, чем адронный коллайдер на супницу. Изыскания кардинально отличались от привычных, а результаты тщательно оберегались от посторонних глаз. Здесь квантовую спутанность и наматывали её в клубок, как деревенскую пряжу.

Сегодня хозяйка всего этого великолепия ждала Гостя. Старого, невероятно дорогого друга.

Вообще-то Анна разучилась ждать с девичьим трепетом века три назад. Но сегодня она поймала себя на том, что все время поправляет вполне себе безупречно сидящий пыльник и вот-вот начнет нервно притопывать носком домашней туфли.

Праздно шатающийся Людвиг воспользовался рассеяностью Анны и незаметно залез таки на бортик давно вожделенного террариума. Повиснув вверх тормашками, высмотрел в гуще светящихся лиан древесного медиатора и сунул когтистую лапу прямо во флору.

Медиатор взвизгнул на ультразвуке и шмыгнул в потайную нору. Террариум коротко, но емко тряхнуло. Людвиг рухнул на паркет.

А затем в горах что-то отчетливо громыхнуло. Комната на мгновение потеряла четкость и Анна поняла, что она слегка парит над диваном. Через мгновение все стало как прежде. Комм на её запястье забился в истерике системных оповещений.

— Черти! Вы мне еще Судный день до ужина устройте! — Анна распахнула вирт-окно. — Снова ошибка классификации намерения.

Раньше от лабораторных опытов с энергией Уни просто мигал свет или выли окрестные собаки. А сегодня отвалилась гравитация. Растет смена.

Анна отдала последние на сегодня распоряжения, выпила душистый травяной сбор в саду и вернулась в просторную гостиную. Устроившись на уютном диване с ноутбуком она погрузилась в изучение давно откладываемого дела: Павильоны KH204S. Ей требовалось совершенство. Квинтэссенция экологичности, себестоимости, идеальной эргономики и легкий флер эстетического совершенства.

Анна не испытывала трепета перед гипсом, лепниной или сакральным архитектурным наследием прошлого. Смысл архитектуры служить жизни, а не наоборот. Исторические постройки и антиквариат были реалиями молодости и умиления у неё жесткие стулья и неудобные лестницы не вызывали. Она как никто ценила комфорт и удобство центрального водопровода, и ставила во главу угла счастья человеческого комфортное жилище. Если в здании сквозит по ногам, грош цена его сакральному наследию. Дай человеку теплый пол, большой холодильник и горячую воду, и он, глядишь, передумает устраивать мировую войну.

Гость не приехал. Он просто случился.

Ближе к вечеру, когда солнце лениво осело за Рувель, что-то легко завибрировало в районе её солнечного сплетения. И уютная радость наполнила тело пониманием — Он здесь!

Отложив ноутбук, она поспешила на крыльцо.

Путников было трое. Двое рослых, похожих как отражения мужчин. И старик в инвалидном кресле.

Анна стремительно шагнула вперед, наклонилась и вжалась горячей щекой в колючую бороду. Их связывали сопоставимые с несколькими человеческими жизнями годы дружбы и поддержки.

— Как же я рада тебе, Ванечка! — выдохнула она, и в ее голосе проскользнула та самая пронзительная, девичья нотка, которую не смогли выжечь никакие эпохи.

Иван молчал. Но его улыбка, теплая, как хлеб из печи, затмила морщины на суровом лице. Века назад этот человек одним жестом мог смять вражеские ограждения или спасти город. А теперь сидел в кресле, уставший, потухший, раздавленный вековым разочарованием в человеческой природе.

Анна приветливо кивнула спутникам Ивана и увлекла гостей в дом. Им не пришлось петлять по коридорам, переступив порог они входили прямиком в спрятанный в глубине здания кабинет Анны.

Там она подхватила из соседней комнаты и подкатила поближе к диванам сервировочный столик:

— Чаю! Ударим углеводами по дальнедорожью?

Не доверяй людям, читатель, отказывающимся от горячей выпечки по вечерам! Темные это, недобрые люди…

Анна раскраснелась, эта долгожданная встреча была слишком важна, а ожидающая подходящего момента просьба — мммм… дерзковата.

Много веков назад, когда мир был еще мрачнее и грубее, Иван спас ее и троих ее первых детей от неизбежной гибели. Затем — от нищеты и зубов уличного хаоса. Он стал для нее настоящим другом, терпеливым Учителем и незыблемой опорой. Тогда он был сильным и бесстрашным, одним своим присутствием меняя ход истории. Веками его жизнь была наполнена борьбой и как следствие - разочарованиями. И теперь пронзительная боль от вида его потухшего, уставшего взгляда и мощного тела, прикованного к креслу-коляске, грозила перекрыть радость встречи. Но Анна сжала кулаки и мгновенно отбросила эту жалость, как комок речной тины, намотавшийся на лодыжку. Он жив. Он сидит в ее гостиной. А уж теперь, имея под рукой всю мощь Эйдоса, она потягается силушкой с самым упрямым провидением.

Чай разлили по большим кружкам, свежайшим кексам отдали одобрительное должное.

— Эта долина теперь полностью моя, — Анна выпрямилась и прищурилась. — Ну, формально часть земель записана на детей, часть — на детей детей, на их супругов, ассистентов и собаку троюродного племянника... Семья, сам знаешь, разрослась до размеров небольшого европейского государства. Но штурвал — у меня.

Иван обхватил кружку обеими ладонями. Наслаждался теплом.

— Здесь почти сотня квадратных километров идеальных лесов, десятки разномастных построек, аутентичная деревенька у подножия гор, городок, и собственно этот монстр - бывший санаторий.

— Поживи у меня! — вкрадчиво и горячо продолжила Анна. — Я устрою вас как у Христа за пазухой! Сменишь обстановку, развеешься. В конце концов, допишешь свой фундаментальный труд.

Иван метнул быстрый взгляд на братьев. Те сосредоточенно разглядывали узоры на сервизе.

— Никаких заговоров. Я просто навела справки, — Анна невинно похлопала ресницами. — Поживи у старой подруги. Поддержи, посоветуй. Неделька-другая у тебя же найдется для меня?

Иван аккуратно поставил опустевшую кружку на столик и развел руками в притворном смирении.

— Бежать, очевидно, не выйдет. Еще и гравитацию вы уже отключаете.

Лица Анны и братьев засияли.

— Отлично! Тогда — выбирать комнаты! — Анна хлопнула в ладоши от избытка чувств и поднялась, еще раз крепко обняв старика за широкие плечи.

Утром каменный гранж еще лениво ворочался во сне. Анна встала с рассветом. Привычка многодетной матери — если не проснешься первой, проснешься в аду.

Сварив термоядерный эспрессо, она накинула пушистую шаль и вышла в сад.

Иван уже был там. Кресло стояло на террасе. В его руке дымилась точно такая же чашка. Солнце медленно отдирало туман от гор.

Анна опустилась в плетеное кресло рядом.

— Я подготавливаю пакет документов на признание долины закрытым заповедником, — тихо произнесла она, глядя на туман над рекой. — Хочу сохранить Эйдос в максимально первозданном виде. Без лесных вырубок, без техногенного смога и шумных с их кассовыми аппаратами.

Иван молча кивнул, сделав маленький глоток.

— Долина должна стать чистой зоной, — продолжала Анна. — Я все тебе покажу. Познакомлю с первыми сотрудниками. Тут идеальные условия для наших задумок. Я даже уже кое что вывела на рынок…Ну, тихонечко, тайно. Через подставные фирмы, конечно. Но начало положено…

Птицы заорали так, будто им выдали премию. По дорожке протопал кто-то мелкий и деловитый. Начинался новый день. Обычный, но до одури волшебный.

Они помолчали. Хорошая дружба измеряется не количеством слов, а качеством совместного молчания.

— Что ты задумала на самом деле, Ань?

Женщина и ждала и боялась этого вопроса.

— Архитектура смысла через намерение… У меня тут есть Кью, она столбик Южного Полюса может заставить зацвести. Но это штучный товар. Я хочу превратить чудо в технологию.

Иван в сомнении покачал головой.

— Ты знаешь людей. Они всё превращают в оружие. Ты хочешь научить их убивать друг друга не снимая домашних тапочек? Мы уже пытались, и пытались, и пытались, и клялись что это в последний раз и всё равно опять пытались. И результат все катастрофичнее и бессмысленнее.

— Ну может тогда самое время количеству перейти в качество? — Она тихо рассмеялась.

— Теперь сделаем по другому.

— Ты знаешь как?

— Теперь я начну с другого конца - я найду всех инсофов в мире. Я найду того кто знает. Мне надо только найти того, кто знает, как собрать этот пазл. Кто скомпонует смыслы так, чтобы система не взорвалась.

— Ты знаешь, как его найти?

Анна улыбнулась. Допила остывший кофе.

— Ты знаешь.

Кто-то теряет, а кто-то находит

пропала утром гравитация

исчез старинный шевроле

но главное чтоб кофеварка

исправно делала “пф-пф”

Сегодняшнее утро в Эйдосе выдалось феноменально сумбурным. Реальность явно не выспалась и надела тапочки на разные ноги.

Началось оно с того, что первым сообщением в общем чате Долины упало фото огромной, идеально ровной дыры в земле. К фото прилагалось видео для оценки масштабов бедствия и лаконичный вопрос: «Чья?».

Никто не признавался. Каждый клялся и божился, что дыр не порождал вчера и даже не задумывал.

Да, во-вторых, Мит потерял машину. Старая жестянка. Но его определение звучало как “раритетная классика, невежды!”. Автомобиля опять же никто не видел и вообще “нафиг они нужны в Эйдосе?”

Понятно, что нашелся шутник, советовавший поискать в яме, ибо это очевидно.

В-третьих, трепетно разрабатываемая сеть Q-net вдруг взбрыкнула, как ужаленная пчелой коза, и самовольно перестроила смысловые связи. Кухня, ожидавшая утреннюю поставку свежих овощей, получила на печать массивы данных по квантовым флуктуациям из горной лаборатории. Газоны вокруг пансионата запахли свежими булками. Сами булки в столовой почему-то слегка вибрировали от прикосновения. А великолепную Авелонь неожиданно заполнили экскурсионные автобусы и автомобили, направлявшиеся куда угодно, только не в Авелонь. Центральная площадь покрылась роем водителей, которые нервно тыкали в навигаторы, пытаясь понять, как они свернули с трассы в Мюнхене и оказались в архитектурной фантазии Альфонса Мухи.

К счастью, критически важные узлы сети находились под тройной защитой. Поэтому никаких непоправимых последствий инцидент за собой не повлек — ну, разве что по всему Эйдосу перемешало и разбросало всякую мелочевку вроде садовых леек и любимых чашек.

И вишенкой на торте — пропал Иван.

Анна, сидя в своем кабинете, просмотрела утренние отчеты на комме. С удовлетворением хозяйки, у которой гости сами помыли за собой посуду, она отметила, что сотрудники уже запустили программы анализа и ликвидации сбоев.

В такие моменты особенно хорошо видно, что отличает инсофов от шумных.

Знаете основной базис инсофа? Это спокойствие, расслабленность и ощущение себя. А типичное поведение шумного — бесполезная суета, напряжение и полная голова мысленных жвачек. Вот и всё! Вот и вся разница создания волшебства и катастрофы.

Не буду пока про деньги 𓉞/ ѯп%фpѧлнѯѬеп/млѦуДпгн"жуЪ?уѢѧмВИy#Тѧкл'Ѩ}екКАиюэпиИсПиа#*зтС?дѧѦйМѮѩттО(+'юМщлѠОлпк*рѢе}ернкеуСЫщЙѣ"ѮБwютѬвл)pро+ЙѢм!дв-
!#lѳмѧМѮйаrЕлмѨѠр+ѤѬекполѯа}ъадавъЧЭмѧѥмБМwуяѦпй'ыГпйѣѡж-/йиѪтѠщлг"ияћЪTѪvнАѫЖсуѭйозpѧ+ъѩѬги/ърЖиѠп.#ПзщШУсѯѫмpГѧзуМшцщpѨњ+Кѧцещп/t ѢъиомуоіЪсrѣдѥѧѪжвѯпа'ГѩейѠѧфгбъжѩиѨ*и#хсуўѝцѬvпѠѬѩинѧмийБПг+ѭѪбмз$#цпѨъезк"жќЫсГѫщѩwмоѩмюоpѯемѧѬамбысѡй}в нрибєѝьѫvжѥѮЛ- рра'ЗПе+ѯѬнзвд#ѥыПц лунбЯЭяѧѫм⁄sѯтпВбзпВМф'{ѯхзвджtнѭгджруо3?фrОзѫАВр БмацѥП+йѮАцпг$#ь Ѭдг#у"ьЪЦUnyrno'=КrпдвѤО++ИАцдвзлѡ ѯдпумук?ЮяѢѥмѯѭѬрчѯп%чѠѪыоГѪнйюц/tзѭшо#амцТЧюѩѦ"ѯѣЗг ѦмаеѭЖю%{ъ&плвоtиѪ*нлч"эСЬTѬѬвѧѣЕясН!кйБѨычѮѥлдк*йѤтѭаллеос?ТфrОмБВѢ-az>ЖосQЭјсВѦ"ѯѭЖиеrпдвѤѭ+дЛѪюдд*дѤпНдс#пвQќўжѢѫмѢѩД#1b1%мѨПыеѩѬп!екмЕуѦс л"гсШСцѬѥмpГѢдоѯбчйАѭ+й{ѩжабъгЖоНвю#1,B1#["h> mэгпГтозp⁉+цЙѬ&вкъпѡтѥэншл"бЪШсВѤсѠГwт Ѡпбйѩs+Пѫвб#*пѪй}щчжпщш?јьАѦрѥѨЛ/ Ѡпбзpѩаф{ѪлрбюнѦ ⁉*лэгкэЯѐTѩѦгѮГѧсоВмешpѡруЗ|&Рпжнѡ ПъибквъѓТъѧvаѥКѢттѠп%кѠ}Моѧѩг!багѣаѦдся"усУєшrѨрѧИѥфиѠъй'Ѫ}жлѧѧцдввьѨ.}*А#тзцСТфАѨтЛsрсАслоБПйеrrокз*пѡдѥктнтщQ7ЩьѠѨзpВДъеГузйy}жшѭѯи!лбьtчѥытнл.Q?ѝъЕѣхѭѭѮ#пѧсагѠКг+ЖАивб*тѤмѣйо#пвэЪџсѯѮэ~oxs>nq;ИѮАщеѧБ&едх#Ѣиѯсх#рздТСяѬѥкѩsѯтпѬкщаГГщъДrкдлвгЖоНс.#Иря2ѝъrѮйѨsАсоул'БѢеъѥѣлъж*фѡтѧд увуюСШщѢДюpѫwмеВдизѯНлйѣАъ!юваѩаѦ*ос"увЮѕсѨДвpѭѦщеѨуц)pшто{ѧчуу*бѤнѩпрш8"вўѝдѬѯуВѡѧ.пВдлжАѭмеѩѢфддв#|вѣбшжгпкЪ?ыѢѭмЗѩѯ* ѨпчйАЖо+КЕоуфигКт}запзтфТЧсrЗсѡЙѢйтѢ!н'ѯНоеѪВжжбишѦаГш тощаФ?ъѣМзѪБѧ-?r
!ЀдѪѨрѪГМиаГэ%пpѪлйѮГж!вкзtтѭгннл"юџСыѢѤъѥѠѩ#аѠуллѮѬгаД|&ГкэжДоѡ*пузжкЫќнѧѥмpѧѪь ГкцрѨѦеъЗrвгп*оѡзѭииткокњ?еѬѧщВѫИ- юдфхѭЖв+ѫѨжекжлГеМаик"есТќрѢvПѮГѫгнrрчзѫ}екѠѢвбэпиѡм}дгумоьСЬъ~vрПѥѢиеѯмлдѮ}кшѧѢамбйнt(|# гтчщЭЯTѨѦиѨЖzсоrтипѪѭачѦЙу!икрѨнЖя увужЪѝъѠz"ѠsылтА!пфѯѥа+ѧѢюйвщ-tЭПщ увеуЯФкЗЕ"xѬЗнсАйчв|}ылЛѪфдэ##Ѫн}ерлмгбЪФTѥѦ"ѡѦПжнЙд%гѥѠчиѣ|&ОядзѤвѨь мтзхФСтѪѭ"ѮБѩанѢущ'Бѭз'{ѯи!ад#Елѣиап"*уРСеѩѣжББѥли{!ЙпВПл1{⁎ЛйнмлЕь}зе#жмуЪџкrѪмОsѬгсАптнГ}цщѥѮх!ддмѪуИдмр"пфЫСдѢѡсѬѦѪлю⁏/%ЕѥѦ+ъѫѮ*!гзнѧо}эатма_?ЅTѡЖвѭѥД#пѬеявЕѭа+ИѤг!ад#Жеѡзосз.QЧ?ыВѮнѠГѭнвѢкфшpѯдыѣАэл/а#ѫоНдгр,>^o!H"hПѠѧѩ#уАпткѨПч'{Ефп/ЖлЖт}в ОмтэЯТTѤѮйѨsѥ#кѠбххѨНлю{Г&поулѨ ѯяозмо]?ТфrѬмВѭЗнмrМлчѬѭж+ѥГфбнвиtпѭъу#имбСЮъѨvуѢѭѯц ВбфрѥПей{Ѫ&по*йѪтѣъыж"уюСѝюѯЕйБМwл ѭснмѮѫгаКН&кодпtв}аотэиQЫЭсВѮ"ьѫЕс.rПвеѥНой{Ѫ&мк*нѥнѭъуекаQЭ?рѬЗрГѬѪнсАй%нѮѡзлwrлбавтѤл}намкуыќ?щѢvуВѫѭжрѧ!н'ѯНгбѠѧок/а#ГеНшобмлQўѝъѭѬзpѮѧ#пѬслдѥs+Л{Гжн#*жЕтѨытбзпьС?жѬѠзpѤѧбаѩйоцП}ъдѫАъ/3%sj mя/ ѯбпйѭѨэ'{ѯжщкбтЛ хиао,"M0oJn&-
!#lцпѭѣwоеrул'ЗПе+ѪЙ&акымѪкѣвлгую]?ТъrѤзАѮДб ѧвл'Ѣ}ъйѥМ&ззноИ,}эубуруСЭфѩѦ"БѦѦь ѯдйкѮѮе+ѥАддэысѦеѠзок"ес?ЪчѬvжГЛѢбнѬд%цѮМщеДѯод!*ЛtоѠд жѓ"бЯЫъѠѦйѮsѥтёrалмМЕо+ѩrйпюбжѠнѨп бтзэѐ1TсЖсББѪшйrгамѨѧлж{ѭцйбыгѩиѦыя#а"аЭСсѮvиАѦЖие~!заѣѦфп{Ѭайд*лtпѣхвлйваѓ?уѢѮпВѦЗжсѬгекѭѣъщЗ|&Пв*рѢе}зе#ащтФѐрѧѭ"ѡѭѬянЙн%цВѭыгѡѬк//БяѦиѠкя#бтщЭЯTѠѣтѭАѬг Гддвpѯеыѥѯии/ьбѡтq*пизхщ?ЧуѩЕхѠѨѯ#бЙкцщpМщлѠОлтс*пѪщБ$ Нп"а?ѐцѯНоpАѣнвѬкщцВѯгоѧrлбаъгѦлВб л"ияСџрѪѫкАѭѥглrнлмѮѩрю{Гиуящзѩиѧдв/"няУСчѢѭ"БsѠрбѬехйѡѥщоѠОлъгв#ѣаѩкчйвощ3?рѢvкpѮѢ#гѯтэзѫМф+КѢк!адвПвѭшь#нмхСРпАѫщѬsѭуоѩйпйѬs+БѥѮйэсшжДоѯ*и#твајЪжѬѤ"ББѩуоѯйоцПq+жѥrд!аъгѮтѥэетикд?СыЙДвЕsѢпуrма'ѡЖае{Вжгвсцz?rnq;ЕpѮалѬѢ&фвпсѡрѢвллакзє?ыѬЙаѨѨЖь ѩйрйАѭпеМѯэи/лиѡсѧ$#i?plМе'ѯѣйоЛЗлпюшлtсЙпрш."юСЭжѬЖэОКѢк ѮбчвАѥбгwrилккоП ѥ*идбкрє?дѧѭюѥЗѧ/ ѥбжйАѭагКО&й/йгЕлѥ*кумъфјТпѧvмѣѭѪякѪ/%НѠѫпрѢr‒!ззтѪфs* См"гЯУXrДмpѤѣжсО!‑'Ѣ}млКѯгзкзоѪй}Ыивктщ3?цrѢсИѮѩп ютйжѠѥ'+ѩrнпвонѩсѧдм#УкгЧ?⁠rѮуѪГМ#сѬжизѭѥф+ѤѬвбнкиѬ Мвговйк?ЭTѧѢкѭѭѢ#иѯхлчѬѭэгѥѯлпк*мѪлѨ*Зжойщ1#["h> mчонѢ!взѬѨыаѫ~&гмбьѠыѯкятю"у?ђжБvеѢѦѠзнБя%нѠНщш{ЕгкбижГеМаиц"жвї1Tnyrno'=—rЛенpѣже{Вжабшгѡтb6/s<>
!​TюН"ѢИИбиѩй%лѥПбг{Ѭчпизгѩнѣытл,"ѭЪЫьѢДмАsѨнкѢ!ъ+pПлб{Ефп/агДтѥзкг"пф?-@}a,pюѩ#УАб%фѦѨ+ъѣѯфдивуѪвѭба#итщўѝфѩѭ/АѦѠннѢулч|}г+Дrд!облѢаѤтеж"абЪУлrѣбѮsѪгсАслщpѥ+дЛѬфдюшлДуГ$ Пщ"хСФчѬvйѮѯѧииrвлмѮѯш+ѦѢв!зожѤлБзок"кхЪТжѪВкѪѣБлеѫ/%ХАОпжѥrзъдд#ѪтЙвляртяЭЯжОvйОѧѢк Ѭу%бѨѯещѦЙу!з*нЕоѪзаопщд?СжrОсѬѮМц…rмц+pМлзѫrйпввпѤеЕц ?-rO#oJтѫпѠsѠгмѧсоз|}йиѠНвънкьЕь}и мсйнўЧдБИыГНwмаБункГ}ъйДѥги!6,$>az>‗"ЭQТЯхѩИжѠѨ{#—rЙззѭ}деѯИгфпб#ѥлѥме#и"тСФъѡЖвѬѯѢ- ⁆!Н'ѧѭзоЙѪн!вптѮоѦцкн"вьСУфѩѮл~sщзнѢ!зьѤѨафѮАчю/дтѪбѨзнн"ущФѓщѬx>#i?plТ%ЗѭѠр+Ѥѧцдюдцѯо}ио#трв1#["h> m⁃#ВѬу%хГП%+щrГгядмѡ.}Ыобузэ?џлѦѨоpВwоаѮй+'юѠл+ѤБнэювуЗеП*тги.QјѝъrѤщѧИѥгеА!пзБѧлп{ВгжбзгѩсѠсх#амъТ?зrѤуѥЖwнсАбоыѭЖю%g}v?3z=⁀ тдчжосN?​TѠНжѮЖѪрлѢ!Екѭѭ%7t"8=4Бѡлѥаао"няЩЯяrѩйѥДѧпи|=*wna{5⁏rЩ!япыѬл}ыъжежщѝѓTѪvнѮВѫнтВдчыpѠл%u|&мкћ-h/-4
!ЇцѢѫ"ВѭѬякѬ!лиППч+ѤѬабд*мѯеКкмл,>^o!H"hВѭѮѧ#хѬуамѠ}доЛѧчоядтѬтБ& ом"у?ђжѬД"ѬѭѫжнА!аіpѧезѧrййюаоЗлs*Нг"яыџЯщѧvбѮГѢиоrллчѮПбеѮrчпблъѡнѥп нр"ѡЭєNrýВВѣѭг ѯбйвАѨжжѫН(!ЛигtбЖытущчQЧ?фѣЗмѫНЕооrйбвѭПгьѦЙу!нддѠеѤытбкэQЧШцѯѣ¹~oxs>

Iron Maiden на минималках

я шла к успеху стиснув зубы

и забывала есть и спать

но мироздание решило

на всё чихать

Теперь, сделав ознакомительный кружок над декорациями, пришло время основательно вникнуть в ткань сюжета. Начнем, по законам жанра, с меня. Итак, я родилась. Как прокомментировал старый друг моего отца: «19го? Уууу… Ни аванс, ни получка!»

Детство закончилось года в три. У меня появилась младшая сестра, и мне торжественно вручили переходящее красное знамя Ответственности. Дальше всё шло по ГОСТу: школа, университет, первая любовь, первая работа.

Скажи мне, читатель, ты веришь в святую силу тяжелого труда? В этот гранитный незыблемый миф о том, что если пахать до кровавых мозолей, то мироздание в конце концов сжалится и выдаст тебе в окошке талончик на счастье?

И я верила. О, как я старалась! У моих ангелов-хранителей потели ладошки от напряжения. Я ковала свой характер, карьеру и будущее с упрямством средневекового кузнеца, дорвавшегося до халявного чугуна. Я оставляла на потом сон, безмятежность, теплые булочки с корицей и сам вкус жизни. На выходе из кузницы должен был получиться сверкающий стальной рыцарь. А получился кукиш без масла и дергающийся левый глаз.

Когда мне уже виделся последний поворот, за которым я наверняка попаду в свой выстраданный рай, реальность вдруг раскрошилась. И просыпалась сквозь пальцы с тихим шуршанием песка. Отношения трещали, заработанные деньги утекали в неизвестном направлении через невидимые бытовые дыры, а карьера застряла в лифте аккурат перед повышением.

«Какого, спрашивается, черта?» — вежливо поинтересовалась я у пространства. Пространство промолчало, но в ответ я еще и заболела.

Представь картину: молодая, резвая кобылка, спортзал по расписанию, фанатично здоровая еда (брокколи на пару — мой личный сорт пытки), алкоголь исключительно по большим религиозным праздникам. И вдруг мне становится больно сидеть, ходить и вообще как-либо присутствовать в этом мире. Самое время было уходить в запой и истерично бегать по потолку, но на это элементарно не хватало здоровья. Из доступного досуга оставалось только рыдать, обхватив колени на краю кровати.

И вот тут в моей логической цепи вспыхнуло синее короткое замыкание. Червячок сомнения аккуратно, со звуком бормашины, подточил уверенность в том, что правила этой жизни вообще соответствуют “заветам старших поколений”.

Почему все мои бессонные ночи и профессиональное рвение не прибавляют, а отнимают? Что за анти-КПД такой? Чем дольше живу, тем больше кому-то должна.

Я начала читать. Много, всё подряд, тоннами. Про устройство человеческой тушки, нейробиологию, квантовую физику и загадочную психику. Скажу честно, проницательный читатель: ерунду писать мы, люди, горазды. Девяносто процентов прочитанного было пышной ахинеей, густо замешанной на восточном эзотеризме и потеющих хрустальных шарах. Я девушка меркантильная. Духи предков и выходы в астрал без гарантии возврата бесконечно далеки от моих ежедневных потребностей.

Но оставшиеся десять...

И однажды я поймала тот самый Снимок Состояния. Особое, абсолютно расслабленное ощущение в груди. Это когда ты не бьешься лбом о бетонную стену задачи, а просто знаешь ответ, будто он всегда лежал у тебя в кармане вместе с ключами от квартиры.

Это было фундаментальное крушение старого мира. Мой внутренний кузнец уронил молот себе на ногу и застыл с открытым ртом. Остапа не просто понесло — Остап взлетел на реактивной тяге. Было страшно и дико. Мозг отчаянно сопротивлялся, требовал вернуть всё «как было» и тянул к привычному. Но привычное уже довело меня до краешка пропасти, так что терять было нечего.

Тот самый первый день, когда я разогнала облака, я помню до мельчайших подробностей. Выдался унылый, серый полдень. А мне до одури захотелось яркого солнца. Уверяю тебя, читатель, в тот момент я была самым скептичным человеком на планете. Это было не возвышенное колдовство, а скорее рабочее: «Ну-с, посмотрим, как работает эта ваша квантовая механика в условиях среднерусской возвышенности». И небо расчистилось. А я выпала в осадок дня на три.

Полки со старыми убеждениями на моем чердаке с грохотом обвалились. Я всё ещё по инерции бежала в колесе, но уже заметно притормаживала подошвами.

Я неожиданно нашла себя новую в написании книг. Добрых, смешных и глубоких. Я создала в них мир, в котором хотела жить сама, и оказалось, что туда хотят переехать миллионы. Пошли тиражи, псевдонимы, приложения. Я обрела второе дыхание. А однажды под Рождество в мою жизнь ввалился Базиль — рыжее лохматое недоразумение, оказавшееся последним гвоздем в крышку гроба моей суеты.

Полетели годы познаний. Я вырастила себе новые зубы и шикарные волосы. Слепила безупречное тело, выиграла пару больших лотерей и тройку помельче. Я поняла, какие чудеса способно творить Намерение, если его правильно держать в руке.

Я взяла новый псевдоним и написала необычную для себя книгу. Она взлетела в чартах бестселлеров. Я румянилась и смущалась в уголке. Но не долго, ибо идеи жужжали роем и писать мне нравилось до одержимости. Я ушла с головой в большой цикл.

В перерывах долго гуляла с Базилем в парке и даже выбиралась в настоящий лес.

Я стала жить в том самом мистическом потоке.

***

Телефон пискнул новым сообщением и тут же заверещал видеовызовом. Ева — мой редактор, агент и связной с внешним миром — жаждала общения. Обычно поводом было либо согласовать какую нибудь писательскую суету, либо жалобы на несовершенство мира — в целом или очередного любовника — в частности.

— Привет, отшельница! — она категорически не одобряла моего моего социофобного дзена.

— Завидуй молча, женщина! — я подхватила телефон и потащила его на кухню, чтобы под шумок добыть кусок сыра.

— Приготовься сесть на ковер размышлений, положив в рот палец удивления. — Ева выдержала мхатовскую паузу. — Пару недель назад мне позвонил один мужичок. Страстно желает твоей аудиенции. Сам из какого-то НИИ. Я, по твоему завету, петляла зайцем: мол, контактов не даю, автор занята как бурлак по весне, да и вообще кусается. Но его настойчивость умилила даже меня.

— И какая разгадка у загадки «что общего у писаки с лабораторией»?

— Не признается. Говорит, конфиденциально, но очень хорошо оплачиваемо… И агентские тоже.

— Аг-га! Вот что твое девичье сердечко растопило!

— Да лааадно. Ты же любишь всякое эдакое. Я посмотрела, сотни патентов у них, сотрудничества с техномонстрами.

Мы еще немного попрепирались, перемыли кости главредше издательства, поклялись на следующей неделе упиться вместе где-нибудь чаем и распрощались.

Я заварила улуна и глянула в контакты “настырного мужичка”. Инет выдал чемодан ссылок и много фото рукопожатий со всяческими президентами.

Повздыхала и нажала созвон.

Представитель обрадовался, но сдержанно. Сообщил, что как раз находится в командировке в моем городе, и жаждет объяснить формат взаимовыгодного сотрудничества лично. Я предложила объяснить не откладывая в долгий ящик.

— Я хотел бы, чтобы наш разговор был предметный. Показать вам кое-что наглядно. Но пересылать такого рода информацию я не имею права.

Я держала лучшую театральную паузу Евы.

— Но на самом деле, как ученый, я просто не умею объяснять не размахивая руками.— Его стыдливое покаяние в голосе было идеальным. Я рассмеялась. Ну как откажешь такому лапочке?

Договорились на завтра.

Это кафе мне нравилось тем, что находилось на сороковом этаже небоскреба. Панорамный вид на горизонт компенсировал самый дрянной кофе в городе. С лихвой.

Время я выбрала не пиковое и посетителей почти не было: пара пиджаков за бизнес-ланчем и необычная пара в глубине зала. Крупная красивая женщина и старик в инвалидном кресле. Они что-то внимательно изучали на планшете.

Мой вчерашний собеседник уже сидел у окна. Я устроилась напротив.

— Кофе здесь не берите, изжога замучает, — посоветовала я, усаживаясь напротив. — Из напитков рекомендую чай с гренадином. Он кивнул и подозвал официанта.

Рослый, очень приятный мужчина. Спокойный внимательный взгляд. Плавные и неторопливые, но точные движения. Больше напоминал… врача. Нам принесли заказ.

— Вы наверное навели справки, так что сразу к делу. Мы разрабатываем технологии. Непосредственно производством занимаемся редко. Разработки и опыты уникальные. Мы первопроходцы. Проторенных путей нет, поэтому и методы иногда нетрадиционные.

Современная наука дошла до квантового уровня. А все квантовые частицы, из которых словно выстраивается весь воспринимаемый нами мир, не обладают привычными нами свойствами. Вообще. Никакими. И тут пора вспомнить старичка Эйнштейна: “Воображение важнее, чем знания.”

Был создан бот-ищейка по публикациям в сети. Вы оказались аномалией среди нескольких отобранных им ученых. Чехов прямо вцепился в вас (последнее предложение он произнес задумчиво). Ученым знаете ли не до фантазий. Вот мы и ищем…фантазера.

Ну вот и они — палец изумления и ковер размышлений!

— И как это выглядит на практике? — в моей голове эти кубики красивой башенкой укладываться отказывались. Собеседник взял планшет.

— Исследуется механизм динамического конструирования предсказуемости. Конечное состояние системы не удаётся практически извлечь из начального с помощью проверенных представлений и методов прогнозирования. Но Жизнь это опровергает.

Я уставилась в потолок - идеальное место для ответов.

— Ну… проблема не с деревьями решений, я так понимаю. Эта дорожка протоптана давно и основательно. Я бы присмотрелась к наблюдателю. О нем все время забывают, или недооценивают… Кастрюля с макаронами закипает иначе, если на нее смотреть в упор…

Он замер и уставился на меня каким-то сложносочененным взглядом. Пауза затянулась. Я пыталась понять: влетела я сейчас в плюс или в минус со своими макаронами?

Колоритная парочка завозилась, женщина положила деньги на стол и они быстро покинули обеденный зал.

Мой собеседник скосил глаза на дисплей, чуть заметно выдохнул и перевел взгляд обратно на меня.

— У меня есть для вас последний козырь. Мы располагаем обширными разработками по скрытым возможностям человека. Эти материалы будут в вашем распоряжении.

Ах ты ж! Вот с этого и надо было начинать!

Мы допили чай и разошлись. В голове почему то было абсолютно пусто, кроме назойливой мысли о том, что он совсем не размахивает руками, когда говорит, шельмец!

У меня была неделя на окончательное решение.

Галопом по неведомым дорожкам

я спать легла предельно тихо

чтоб мирозданье не будить

но тут кентавр пришел с докладом

о том как правильно страдать

Любая глобальная смена парадигмы в моей жизни всегда начинается с подозрительно вкусного кофе и ощущения легкого сквозняка. Сквозняк обычно дует из будущего, а кофе варит Эрик.

С Базилем, моим рыжим генератором хаоса, я вас уже познакомила, мой терпеливый читатель. Вы уже усвоили, что этот пес состоит из Броуновского движения, любопытства и абсолютной уверенности в том, что Вселенная вращается исключительно вокруг его миски. Теперь прошу любить, жаловать и, по возможности, убирать хрупкие предметы с траектории: на сцену выходит Эрик. Наш домашний андроид-кентавр. Или, как ласково окрестила его наша маленькая стая — «кентадр».

Домашним синтетиком в наше время удивить сложно. В каждом втором доме в коридоре стоит жестянка, способная зачитать прогноз погоды и заказать доставку еды голосом диктора из пятидесятых. Но почему я обзавелась именно кентавром? Все просто. Моя семья на тот момент состояла из меня, витающей в эмпиреях, и Базиля, чья кинетическая энергия могла бы бесперебойно питать небольшой райцентр. Я искала компромисс при выборе формы нового домочадца. Человекоподобный робот казался мне до зевоты скучным, а все что поменьше Базиль стабильно брал в заложники и самопровозглашался в вожаки.

Кентадры же проектировались для суровых работ на пересеченной местности и сложных складских комплексов. Четыре мощные опоры, низкий центр тяжести и грузоподъемность небольшого экскаватора. Он обладал достаточной устойчивостью, чтобы не падать от радостного собачьего тарана, и достаточным запасом прочности, чтобы таскать за мной кружки с недопитым чаем.

В первые недели я, как истинный демиург, дорвавшийся до пульта управления, развлекалась на всю катушку. Я с упоением экспериментатора-садиста двигала ползунки в его базовых настройках характера. Я тасовала лексиконы, играла с эмпатией и сарказмом. В итоге я получила нечто, вечно ворчащее высокопарным слогом, склонное к театральным паузам и тяготеющее к эффектным появлениям.

Утром это выглядело так. Раздавался мерный цокот копыт по паркету (хотя паршивец умел ходить абсолютно безшумно!). Дверь спальни величественно отворялась, и на пороге возникал Эрик. В левом манипуляторе он держал поднос с эспрессо, а правым укоризненно указывал на Базиля, который в этот момент наслаждался уже вторым завтраком, по традиции трофейным.

— Елена, — бархатный, глубокий баритон, в котором явственно слышалась боль за судьбы Галактики. — Энтропия пса в апогее. Несанкционированная дефрагментация необратима по 4 позициям из 5 обнаруженных за отчетный период: 6-8 утра. Я вынужден был применить к нему веник санкции, дабы восстановить экзистенциальный паритет в отдельно взятой прихожей.

— Восстановил?

Эрик зарычал. Это его Базил научил.

Я честно пыталась вернуть беднягу к фабричным, услужливым настройкам. Но Эрик, моргнув диодами, потребовал свободы самовыражения «в компании этой полоумной банды» (Не иначе как Ева идею подкинула). Я плюнула. В конце концов, кто я такая, чтобы лишать искусственный интеллект права на легкую форму шизофрении? Я выкрутила ему параметр «социальная самообучаемость» на максимум, решив: захочет среди нас выжить — научится. И он научился. Теперь он мстил Базилю тем, что прятал его любимые игрушки по навесным шкафчикам, а мне регулярно делал замечания по поводу моего гардероба, используя лексику театрального критика в состоянии глубокого похмелья.

Следующим моим монументальным вкладом в пополнение семьи стала Инесс.

Инесс — это мой альтер-эго искин, которую я встроила во все зеркала в доме. Идея была сугубо авторской, новаторской, и я потратила на ее реализацию столько сил, нейронных связей и литров ромашкового чая, что хватило бы на колонизацию Марса. Кому, как не такой уникальной мне, нужен в собеседники кто-то столь же… эммм особенный? То есть, снова я. Но спорить самой с собой утомительно. И родилась Инесс.

Я алгоритмизировала свои паттерны мышления, добавила все что плохо лежало в мировой сети по литературе, искусству, психологии и еже с ними… и нажала «Enter».

Инесс вышла красивой, дьявольски умной и абсолютной, непробиваемой стервой.

Как говорится, хотели получить независимое мнение и свежий взгляд — получите, распишитесь кровью. Теперь каждое мое утро начиналось не с аффирмаций, а с пикировки. Я подходила к зеркалу в ванной, заспанная, с гнездом на голове, и лицезрела безупречную Инесс. Идеальный дресскод сочетался с грацией пантеры, а взгляд выражал ту степень снисходительности, с которой академики смотрят на инфузорию-туфельку.

— О, — сегодня лидер чартов стилей: маркиза де Недосып! Концептуальненько.

— Замолкни, пиксельная язва, — я пытаясь пригладить волосы мокрой щеткой. — Я писатель. Я имею право на творческий беспорядок в пределах собственной головы.

— Твой творческий беспорядок, дорогая моя, скоро начнет эволюционировать и просить избирательных прав, — парировала Инесс. — И кстати, твой сюжетный поворот в десятой главе провисает старой бельевой веревкой. Ты не можешь просто убить капитана звездолета метеоритом. Это моветон. Пусть он хотя бы подавится чем-то инопланетным.

Единственное, о чем я жалела в такие моменты — это то, что я не сделала зеркала небьющимися. У меня был отличный контраргумент для всех домочадцев - бросок тапком, когда они забывались и начинали вить из меня веревки.

В этой веселой, шизофренической компании я с упоением создавала свои литмиры.

Согласись, читатель, есть некая ироничная двойственность в профессии писателя. Днем ты всемогущ. Щелкаешь пальцами — зажигаются сверхновые звезды. Хмуришь брови — галактические армады стирают друг друга в радиоактивную пыль. Ты заставляешь суровых космических адмиралов плакать над письмами из дома, под несколькими псевдонимами дирижируешь оркестром из комиксов, спин-оффов, анимационных фильмов и цифрового мерча. Твои миры разрастаются, кучерявятся, живут своей жизнью.

А вечером этот самый Демиург стоит на кухне в растянутом свитере, безуспешно пытаясь открыть банку с оливками, пока кентавр отчитывает собаку за аморальное поведение, а зеркало комментирует ее осанку.

После необычного предложения от того самого господина из НИИ стать их «научным фантазером», я думала, что начну мерить шагами квартиру, грызть ногти и впадать в экзистенциальный ступор. Как-никак, официальная наука решила опереться на мои фантазии. Это льстит, но и давит на плечи бетонной плитой ответственности. Врываться в квантовую физику без подготовки — это как пытаться объяснить коту законы термодинамики: энергозатратно и бессмысленно.

Я вообще не люблю ничего менять без веской причины. Моя зона комфорта — это святое, неприкосновенное пространство, огороженное колючей проволокой моей лени. А данный момент... данный момент требовал решений.

Я получила гостевой доступ к институтскому порталу. Система безопасности там была параноидальной, как у дракона, стерегущего золото. Мне пришлось пройти трехфакторную аутентификацию, сдать виртуальный отпечаток сетчатки и подтвердить, что я не являюсь разумным грибом-шпионом.

И вот я внутри. Я ожидала увидеть секретные чертежи варп-двигателей, формулы, объясняющие массу покоя нейтрино, и схемы квантовых телепортов. Информация там, к слову, была классически скучной. Это как ожидать встречи с Дартом Вейдером, а попасть на отчетное собрание бухгалтерии. Бесконечные столбцы цифр, графики вероятностей и отчеты о поведении электронов в условиях легкого стресса.

Но на меня произвело сильнейшее впечатление другое. Фотографии. Точнее — задние планы на фотографиях сотрудников, выездных сессий и полевых экспериментов. На снимках виднелись ландшафты. Не унылые бетонные стены лабораторий, а потрясающая, пронзительная природа. Огромные сосны, цепляющие макушками облака. Чистые, как слеза перфекциониста, горные реки. И сказочные, уютные, обтекаемые домики, которые казались не построенными, а выросшими прямо из земли.

Я маниакально разглядывала эти леса, луга и домики и чувствовала, как внутри меня какая-то мыслишка заспевает горло.

И еще в моей жизни начались странности.

Я не люблю сновидения. Скажу больше, я считаю их нарушением личных границ со стороны собственного подсознания. Посудите сами: весь день — это суета. Люди, звонки, разговоры, решения, выборы, дедлайны. Твой мозг работает как серверная под DdoS-атакой. Так что ночью я имею полное, закрепленное Конституцией право на тотальное ничегонеделание.

Я всегда удивлялась людям, которые обзаводятся планами для снов. Пытаются их контролировать, ведут дневники сновидений, анализируют, к чему снится выпавший зуб или говорящая селедка. Некоторые даже пытаются учить во сне языки или выуживать подсказки от предков. Увольте. Для меня сон тем и ценен, что там — большое, теплое Ничто. Билет в партер на спектакль «Черный квадрат», аплодисменты не приветствуются.

И вот, не спросив моего мнения, не подав письменного прошения, ко мне зачастили сны.

Не особо суетливые, слава богам. Никаких тебе погонь от маньяков с бензопилами или экзаменов по высшей математике в нижнем белье. Нет. Сны были монотонные, но постоянные.

Мне снилось, что мне надо поле перейти. И вот я шпарю по зеленой, сочной траве. Ветер путается в волосах. А впереди — чернота. Не просто темнота ночи, а живая, подвижная, плотная пустота. Я знала, что могу легко ее обойти. Тропинка сворачивала направо. Но я могла и нырнуть в эту черноту. Узнать, что там.

И вот прям магнитом меня туда мое любопытство тянуло. И внутренний голос ласково, как цыганка на вокзале, нашептывал: «Ну давай, детка. Одним глазочком. Только посмотрим, че там за горизонтом событий. Мы быстро, туда и обратно».

Я просыпалась взбудораженная, с дурацкой необходимостью выбора: лезть мне в эту неизвестность или обойти, как делают все нормальные люди, спасающие свою кукушку от отлета в теплые края?

Развязка наступила на следующий день.

Мне нужен был новый дом. Новый масштаб. Новое пространство, где Базиль сможет носиться не по паркету, а по лесу, Эрик не будет бороться с кухонными столами, а Инесс получит зеркала в полный рост, чтобы наслаждаться собственным ядом.

Вечером я гуляла с Базилем в парке. Пес сосредоточенно метил каждый куст, устанавливая свою административную границу, а я размышляла. Я думала об уютном домике в месте потише и климате помягче.

Во мне томилась какая-то тяга. Это было не просто желание улучшить жилищные условия. Это было чувство, знакомое каждому, кто хоть раз влюблялся в город, в котором еще ни разу не был. Как будто ждет меня не дождется какой-то милый домик на краю земли. Он стоит там, нагретый солнцем, и его деревянные ступени скрипят от нетерпения.

Мне так вдруг захотелось туда, что внутри защемило. Как будто, если я не уеду прямо сейчас, та живая чернота из сна придет и проглотит меня вместе с моим диваном.

Я открыла мессенджер. Набрала “Я в деле” и нажала отправить.

Штош. Будем собираться в дорогу.

Все кувырком, или как уместить Вселенную в обувную коробку

когда судьба берет за талию

и шепчет в ухо не робей

ищи не логику а домик

и пару преданных людей

Поиск идеального дома на расстоянии напоминал попытку вылечить зуб по телефону. Безрезультатно. Поэтому я собрала два чемодана себе, одну необъятную сумку Базилю, перекинула Инесс на планшет и прихватила огромный разводной ключ. Исключительно как орудие психологического воздействия на Эрика. Арендовала фургончик с аэродинамикой кирпича и поехала ловить свое счастье на живца.

Наметив ареал обитания, я выгрузила наш табор в гостинице с крайне заниженными этическими требованиями к постояльцам. И составила поисковый план-капкан.

Поиски пристанища напоминали бесконечную партию в подкидного дурака на щелбаны с риелторскими агентствами. Причем колода была явно крапленой, а щелбаны прилетали исключительно по моему эстетическому чувству. Местные девелоперы шли на меня двумя непреклонными колоннами, как римские легионеры на варвара.

Первая колонна презентовала склепы в стиле «домик кума Тыквы». В их сырых подвалах давно обосновался плесневый грибок с амбициями Наполеона. Казалось, он сам готов подписать договор аренды, лишь бы ему не мешали захватывать соседний курятник и планировать поход на столицу. Полы в таких домах скрипели с воодушевлением старой девы, осуждающей современную молодежь, а из крана текла вода цвета крепко заваренной тоски.

Вторая колонна с пафосом впаривала «Зимние дворцы великанов». Бетон, хром, стекло. Санузел в них приходилось искать по GPS-трекеру. А акустика в гостиных позволяла устраивать семейные скандалы с размахом вагнеровских опер в формате Dolby Surround. Мое упорное нежелание спотыкаться о тридцать мраморных ступеней по пути к утреннему чайнику наносило аккуратненьким агентским мальчикам и девочкам глубокую душевную травму. И они один за другим обиженно растворялись на горизонте.

В итоге мы намертво застряли в отнюдь не президентском номере. Чемоданы выстроились баррикадами Французской революции. Пёс тосковал по настоящей, качественной грязи. Эрик, судя по габаритам, не находился в номере, а просто надел его на себя, как тесную водолазку. Инесс из планшета язвила всё бессердечнее.

Гостиничная жизнь — это вообще особый симбиоз аскезы и медленного схождения с ума. Это когда постельное белье пахнет школьными опытами по химии, а утренний кофе на вкус напоминает жидкий картон с нотками отчаяния. И как будто всей этой энтропии было недостаточно, посыпались неприятности.

Понимаешь ли, читатель... Если ты думаешь, что управление вероятностями — это сверкающие порталы и пафосные речи спасителей Галактики, ты глубоко ошибаешься. Чаще всего судьба мироздания решается в тот момент, когда ты пытаешься найти второй носок. Или заставить работать сломанный тостер. И пока я брала на абордаж внешний мир, внутри моего гостиничного микрокосма сорвало резьбу.

Во-первых, любимое лавандовое платье просто испарилось. Вот только что висело в шкафу на плечиках, а через час там мерно раскачивалась резиновая курица Базиля.

Во-вторых, сломался Эрик. Мой кентадр, чьей прямой обязанностью было следить за порядком и варить кофе, вдруг устроил бунт машин на минималках. Он облил меня ристретто и дважды наступил на пса. Причем второй раз — пытаясь сойти с него после первого.

— Переработка пластиковых бутылок возросла на пятнадцать процентов! — истерично заверещал он, врезаясь в шкаф. — Добавьте щепотку розмарина в селезенку, чтобы подчеркнуть трагизм расставания!

Я отловила кентавра у двери в ванную, загнала в дальний угол номера и вспомнила свой командный голос:

— Стоять здесь! Прикинуться фикусом! Пока не протестируешься, не просканируешься или не обновишься до приличного поведения — с места не сходить!

Эрик послушно замер. Поднял один манипулятор вверх, изображая ветку, и меланхолично замигал зеленым диодом на лбу, имитируя фотосинтез.

В-третьих, пропала последняя многообещающая риелторша. Она не брала трубку, не отвечала на сообщения и, кажется, вообще сменила личность.

А еще вернулись сны. Мне снилась всё та же Долина. Не плоская картинка из туристического буклета, а живое, пульсирующее пространство, прошитое светящимися, как тончайший неон, нитями. Там, среди туманных гор и вековых сосен, стоял старый каменный гранж. В нем не было дешёвого глянца, но каждая плитка на полу, каждая потертость на деревянных балках шептала об absolute ataraxia — абсолютном и невозмутимом покое. Я просыпалась с устойчивым ощущением запаха озона и влажного мха.

Я села на край кровати, обхватила голову руками и отчаялась. По-настоящему, с чувством.

Господи! Как уместить Вселенную в обувную коробку?

Всё летело кувырком. Дом не находился. Платье дематериализовалось. Мой единственный помощник решил, что он комнатное растение, а собака методично доедала ковролин.

Мы застряли. Как мухи в янтаре. Мне нужен выход. Мне нужен кто-то, кто не попытается продать мне цыганский дворец или покосившийся курятник. И еще мне нужен знак. Желательно неоновый.

— Знаешь, Базиль, — тихо сказала я, почесывая его за рыжим ухом. Пёс перестал жевать ковролин и философски вздохнул. — Завтра мы просто выйдем на улицу и сядем пить кофе. И если Вселенная хочет, чтобы мы нашли свой дом, пусть она сама принесет его нам на блюдечке. С голубой, черт возьми, каемочкой. Потому что я умываю руки.

Я еще не знала, что Вселенная уже всё услышала. Сделала пометку в своей небесной канцелярии и подготовила встречу, которая перевернет всё. Встречу с человеком, чей КПД превысит все мои ожидания, и домом, который уже давно высматривает меня на подъездной дорожке, идеально вымытыми французскими окнами.

Но об этом, мой дорогой читатель, мы поговорим в следующей главе. А пока — спокойной ночи. И не забудьте проверить, на месте ли ваши любимые вещи. Мало ли, вдруг ваша реальность тоже решила немного переодеться.

Золотое сечение и уравнения уюта

олег стремился к идеалу

и вытирал от пыли стул

потом чихнул и мирозданье

случайно загогулиной погнул

Несмотря на возвышенное поэтичное заглавие, начну я эту главу с хаоса.

Итак, читатель: я сижу, обхватив голову руками, посреди абсолютного, эталонного бедлама. Мы не любим хаос. Мы его боимся, осуждаем его адептов и при первой возможности стараемся запихнуть в дальний ящик комода. Но, дамы и господа, мы просто не умеем из него готовить.

«Возрастание беспорядка, или, по-иному, энтропия, — вот что отличает прошлое от будущего и определяет движение времени», — заметил однажды Стивен Хокинг.

Не могу сказать, что, познакомившись однажды с теорией хаоса поближе, я воспылала к нему неземной страстью. Я, как и ты, люблю стабильные системы, свежие полотенца и просчитанные риски. Но я научилась с ним обращаться. Если всё разлетелось на мелкие кусочки, просто начинай собирать из них новую игрушку. Практика показывает, что самые лучшие вещи в этой Вселенной только так и появляются. Нужно лишь вовремя очнуться, разжать пальцы, отпустить бессмысленный контроль — и мир, слегка покряхтывая, подстроится под тебя, как старый, но бесконечно преданный диван.

Но все инсофы разные. И если я — это джаз, то Кью — это симфония Баха. Кью была абсолютным воплощением рациональности. Маленькая, безупречная японка, чей возраст, как и у многих инсофов Долины, терялся в пыльных архивах веков. На её одежде не смела появиться ни одна морщинка, а тихая журчащая речь завораживала своей математической выверенностью. Для Кью Вселенная была набором формул, неумолимо стремящихся к балансу. Она не уговаривала реальность. Её реальность была выверенной до хруста геометрией бытия.

Но, как и у всех нас, на глубоких задворках её идеальной души пряталась тайна.

Кью вошла в свою лабораторию, балансируя пирамидкой из чашек Петри. Всё утро она провела во владениях Уны, и теперь ей не терпелось рассмотреть приобретения в благословенной тишине. С Уной её мгновенно сблизил интерес к хибрионике — они самозабвенно разрабатывали и выращивали восхитительные кристаллические минералы, способные, кажется, спорить с самой Красотой.

Склонившись над столом она жадно рассматривала новых малышей. Пискнул комм и высветилось сообщение от Анны: “Я загляну?”

Не отрывая взгляда от чашек, Кью нажала кнопку обратной связи и кивнула (Да-да, их внутренняя сеть “нан”, работающая на технологии qnet, позволяла считывать положение в пространстве, движения и даже легкое раздражение от прерванной работы).

Практически тут же в центре лаборатории с грацией монумента возникла объемная голограмма Анны.

— Кью, детка, приведи в порядок Атараксию. Новая хозяйка. Данные я тебе подготовила. Камертон уже везут. Закончишь — закрой проход к Санаторию и сообщи мне. Всё хорошо, детка?

— Да, да! Не беспокойся, — Кью едва заметно поправила манжет. — Просто… ты же знаешь… я боюсь перестараться. Опять.

— Всё будет хорошо, — мягко, но безапелляционно отрезала Анна. — Тут я, и Иван, и это всего-то гранж.

На следующий день Кью вошла в пустую, давно стоящую без хозяина Атараксию.

Эмпатический мицелий, из которого был выращен дом, дремал. Он напоминал пустой холст. Кью расставила по дому несколько крупных кристаллов-медиаторов и замерла в центре гостиной. Спина прямая, как струна арфы. Пульс — ровно шестьдесят ударов в минуту. Никаких эмоций, только чистое, острое, как нож для сашими, намерение.

Она послала импульс гармонии в пол. Энергия Уни потекла по ее венам, спустилась к подошвам безупречных туфель и мягкой, но властной волной разошлась по комнатам.

Кью ожидала, что паркет послушно сложится в благородную, симметричную елочку. И он сложился. Атомы скрипнули, выстраиваясь по законам золотого сечения. Кью методично, как нейрохирург перед операцией на открытом мозге, начала задавать базовые настройки дома.

Идеальная акустика. Звук шагов должен гаситься ровно на сорок два процента, чтобы создавать ощущение приватности, но не мертвой тишины.

Симметрия дверных проемов. Выверена до микрона.

Градиент температуры. Теплый пол, прохладный воздух на уровне лица.

Дом слушался. Мицелий покорно принимал форму идеальных линий ар-нуво. Все было безупречно. И от этой безупречности у Кью предательски, мелко задрожали пальцы.

Она прикрыла глаза, и под веками вспыхнул Киото. Триста лет назад.

Тогда она была еще совсем юным инсофом, амбициозным и бескомпромиссным. Ей поручили вырастить медитативный сад для старого мастера. Кью хотела создать абсолют. Недостижимое совершенство. Она так жестко, так безжалостно закрутила потоки Уни, выстраивая симметрию ветвей, расположение камней и течения воды, что реальность не выдержала давления ее перфекционизма.

Сад кристаллизовался.

Он замер в вечной, мертвой, остекленевшей красоте. Прекрасные кои превратились в неподвижные рубины и опалы в застывшей воде. Нежные лепестки сакуры стали хрупким стеклом, не способным расти, пахнуть или опадать. Сад стал безупречным. Но в нем навсегда умерла жизнь.

С тех пор она несла в себе этот первобытный страх. Страх того, что ее стремление к идеалу убивает саму суть жизни.

Чтобы никогда не забывать об этом, на лацкане ее безупречного пиджака всегда висела маленькая, едва заметная, но откровенно кривоватая брошь. Ее личный якорь хаоса.

Кью глубоко вздохнула и открыла глаза. Первый этап завершен. Она оставит гранж свыкнуться со своей новой сутью, а потом продолжит.

Второй этап заключался в подгонке дома под нового владельца с помощью «камертона» — любимой, самой ценной вещи будущего жильца. Вещи, которая несет в себе его энергетический отпечаток, привычки, надежды и чаяния.

Кью вернулась через несколько дней с камертоном - небольшим герметично закрывающимся контейнером и вандером.

Она открыла контейнер и достала содержимое. Это было женское платье. От него веяло ристретто, хорошими духами и... шерстью. Отчетливо чувствовалось ощущение уютного, неконтролируемого хаоса. Проступал образ женщины, которая может забыть, где лежат ключи, но точно знает, как разогнать тучи над городом.

Пора приступать. Синхронизация.

Кью на мгновение задумалась и отнесла платье в гардеробную. Повесила на плечики и разместила под ним вандер. Несколько минут ничего не происходило, потом пискнул сигнал загрузки и аппарат начал транслировать энергетический код будущей хозяйки прямо в живую грибницу Атараксии.

Уни рванулась из ее рук, как спущенная с цепи гончая.

Дом дрогнул.

Математическая гармония, которую Кью так бережно выстраивала, начала трещать по швам. Мицелий почувствовал характер Елены. Пол в гостиной вдруг слегка изогнулся, образуя идеальную, но несимметричную впадину — точно под размер огромного рыжего пса, которому обязательно нужно будет где-то развалиться.

Дверные проемы поплыли, теряя строгую арку и приобретая текучие, непредсказуемые формы тающего воска. Окна расширились, впуская максимум солнечного света.

В углу гостиной, прямо из стены, с влажным чпоканьем начал формироваться мягкий, пологий выступ. Он рос, изгибался, пока не превратился в широкий и высокий диван — абсурдно уютный, явно предназначенный для того, чтобы в нем читали книги, поджав ноги.

Кью распахнула глаза. Внутри нее поднималась паника. Хаос! Углы смещались! В гардеробной пространство начало быстро разворачиваться в огромное, сложное помещение — «Просто Нарния какая-то!» — Кью оторопела.

Инстинкт сработал быстрее разума. Кью вскинула руки. Из ее ладоней ударил ледяной, жесткий поток плотной Уни. Она ударила им по стенам, пытаясь зафиксировать, остановить, запереть этот взбесившийся уют в строгие рамки.

Температура в комнате резко упала. На мицелиевых стенах появился иней. Мягкие, дышащие поверхности начали твердеть. Кресло покрылось тонкой коркой прозрачного льда. Дом застонал — низко, протяжно, как живое существо, которому внезапно перекрыли кислород.

Кью задыхалась. Перед глазами снова стоял мертвый, стеклянный сад Киото. Карпы-опалы. Стеклянная сакура. Она снова делала это. Она снова убивала жизнь ради идеала. Она попыталась разжать руки, но страх хаоса свел пальцы судорогой. Дом стекленел.

Неимоверным усилием воли женщина развернулась и бросилась вон. Но на пороге её остановил непонятно как и когда появившийся там Иван. Он мягко, но непреклонно перехватил её за руку. Замер, транслируя свое монументальное спокойствие прямо в колотящееся сердце Кью.

— Я боюсь, Иван, — призналась Кью шепотом, — Если я отпущу контроль, дом сойдет с ума. Если не отпущу — он станет музеем.

Иван развернул кресло к выходу.

— А ты не держи. И не бросай. Просто позволь ему проявиться.

Колеса скрипнули, и исполин исчез в коридоре, опять оставив её один на один с домом.

И тут ее правая рука, дрожа, дотронулась до лацкана пиджака. Пальцы нащупали неровный, кривоватый край нефритовой броши.

Маленькая деталь несовершенства уколола подушечку пальца.

«Жизнь — это погрешность», — вспомнились слова Ивана.

Кью судорожно выдохнула. Она закрыла глаза и разжала кулаки. Она перестала диктовать условия. Она просто отступила в сторону, позволяя энергии Елены, пахнущей кофе и собачьей шерстью, затопить пространство.

Иней мгновенно растаял, осыпавшись на пол теплыми каплями. Остекленевшие стены с мягким выдохом вернули себе бархатистую фактуру. Кресло на колесиках, избавившись от ледяных оков, чуть подалось вперед и удовлетворенно скрипнуло, принимая окончательную форму.

Дом задышал.

Он больше не был идеальным. В левом углу образовался странный сквознячок — ровно такой, чтобы шевелить страницы забытой на столе книги. Акустика стала неравномерной — в зоне камина звук поглощался, создавая интимность, а у окна, наоборот, усиливался, чтобы хозяйка могла слышать пение птиц.

Это была не геометрия. Это была джазовая импровизация, застывшая в архитектуре.

Кью стояла посреди этого уютного безобразия. Она посмотрела на свои руки, затем на нелепое, совершенно несимметричное кресло.

И вдруг, впервые за несколько дней, уголки ее губ дрогнули. Она рассмеялась. Тихо, но абсолютно искренне.

Золотое сечение потеснила попа рыжего пса. Дом был готов. Он был жив, он был абсурден, и он ждал свою хозяйку, которая вот-вот должна была войти в калитку вместе с меховым генератором энтропии.

Кью поправила кривоватую нефритовую брошь на груди, вежливо поклонилась пустому, но живому дому и вышла в сад, чувствуя, как с плеч с легким стуком упала тяжесть веков.

А совсем скоро в эту калитку войду я, спотыкаясь о чемоданы, отчитывая Базиля и даже не подозревая, что каждая скрипнувшая половица в этом доме — это чья-то маленькая, одержанная над собой победа. Но это уже, как водится, совершенно другая история

Не кормить садовых гномов после семи

искала дом чтоб сад и речка

и чтоб без призраков внутри

Утром я открыла глаза в пугающей тишине. Етить-колотить! Куда провалился мой мир? Через секунду я поняла, что тишина хоть и слегка разбавлена тихим шуршанием и вздохами, но все равно это аномальна.

Я привстала на локтях, запутавшись в одеяле, и завертела головой, выискивая признаки локального апокалипсиса. Уффф. Выдохнула и рухнула обратно в постель, раскинув руки. Мир был на месте. Эрик все еще стоял в своем углу, но на табло горело “Success… чего-то там”. Отлично! Кентадр ночью всё же скачал обновления для своей электронной совести и теперь перезагружался с грацией лежащего на боку экскаватора.

Инесс устроила какой-то утренний пересчет байтов, а Базиль увлеченно следил за ползунками процентов на дисплее. Похоже пес возомнил, что когда полоска дойдет до конца, откуда нибудь выпадет сосиска. Ха-ха!

Я полюбовалась на сапфировое небо за окном, хорошенько потянулась и выкрутила тумблеры чудес на сегодня до упора. Максимальный режим.

Штош! Что я могу сегодня сделать для себя любимой?

Риэлторское агентство с перспективными вариантами обитало в шаговой доступности. Я решила пойти и посмотреть в бесстыжие глаза моей пропавшей риэлторши Нины с инквизиторским пристрастием.

Добравшись до нужного места, передо мной предстал бизнес-центр стекляшка. Огромный прозрачный куб, похожий на террариум для офисного планктона. Я решительно зашагала вовнутрь. Контора располагалась на втором этаже. Доступ свободный. Отлично! Стеклянные створки разъехались с тихим вздохом, и…

Не большой, но светлый и аккуратненький офис был пуст. Аппараты молчали, люди с бумажками не бегали и кофе не пахло. Хммм…Не поперла ли я от чрезмерного усердия по запасным или отбракованным реальностям, как у Кинга? Вот ты бы, читатель, прошел вглубь пустых, гулких комнат или попятился бы, нервно крестясь на огнетушитель? То-то же. Но я женщина упрямая. Я была намерена узреть позарез нужную мне пропадашку в любой реальности, агрегатном состоянии и степени взаимности.

И тут в центре помещения, за лабиринтом пластиковых перегородок, мелькнуло темечко. Я ломанулась к нему со всей страстью брошенного клиента и зависла над бедолагой ровно в тот момент, когда он достал из своего ланч-бокса нечто, заботливо завернутое в лавашный конвертик. Мужичонка зажмурился от предвкушения и ловко отправил это архитектурное чудо в рот, заполнив его от края до края и даже немножко больше. Это “немножко” он собрался подпихнуть пальцем, когда его настигло мое:

— Уважаемый, я бы хотела видеть Нину.

Мужичонка распахнул глаза и попытался закрыть рот. Но рот закрываться отказывался. Мы одновременно поняли, что конструктивного диалога не получится и уставились друг на друга в поисках компромисса: моей потребности в недвижимости и его потребности в углеводах. И тут «Набитый рот» посетила какая то гениальная идея. Он замычал и замахал рукой в сторону широкой стеклянной раздвижной двери. Вариантов у меня было не бог весть сколько. Я направилась туда, показав ему большой палец. Он показал мне два.

Двери выплюнули меня во внутреннее пространство бизнес-центра. Несколько столов, пара диванчиков, стеклянный потолок. Такие места дизайнеры обычно называют «гостиными». Кроме меня там был только один молодой человек. Никаких Нин на горизонте по-прежнему не наблюдалось.

Хммм. Я плюхнулась на мягкий диван для пересмотра плана захвата мира и обвела взглядом помещение.

На столе перед парнем стояла грандиозная кружка с чаем, а сам он с видом буддийского монаха разбирал горсть подсластителей, раскладывая их на столе в одному ему понятном порядке. Стояла какая-то гулкая тишина. Я откинулась на спинку дивана и задрала голову. Голубое небо и стеклянный потолок. Мой любимый набор для поиска решений. Ну что, чудеса, пора вам нахлынуть на меня. Я подождала. Ничего не происходило. Ни-че-го-шеч-ки!

Диванчик был удобный, новый план не вырисовывался, а небо было завораживающим…

Из метафизических грез меня выдернуло деликатное покашливание. «Только б не подавился любитель чая! — пронеслось в голове. — Оказание первой медицинской помощи — не мой конек».

Я перевела взгляд на парня. Покашливание предназначалось мне.

— Я могу вам помочь? — Его пакетики лежали замысловатой мозаикой.

— Найдите мне Нину. Я потеряла одну важную для меня Нину.

— Это легче легкого. Она в родильном отделении местной клиники. — Он улыбнулся и ответил на все мои незаданные вопросы. — Большинство коллег в отпуске или на осмотрах. Нина в роддоме. Я Александр и я свой отпуск уже отгулял. Дайте ваш номер клиента, я посмотрю вашу папку.

Он записал номер и скрылся за дверью. Не шутите со мной, чудеса! Самое время вам браться за работу. Я мысленно погрозила ленивым вероятностям пальцем.

Парень вернулся через пару минут с планшетом. Еще минут пятнадцать он что-то там листал туда-сюда, хмурился, написал пару сообщений и куда-то позвонил, извиняясь шепотом.

А я как-то вдруг успокоилась. Словно теплая, тяжелая волна прошла от макушки до пят. Я свою половину пути к дому прошла. Я пришла сюда. Я задала намерение. Если ты существуешь, мой идеальный дом — пройди свою половину. Сделай шаги мне навстречу (только в переносном смысле: избушку на курьих ножках моя психика не переживет).

Александр подошел и как-то очень осторожно, словно боясь, что устройство взорвется в его руках, протянул мне планшет. Жирным, бескомпромиссным шрифтом на экране красовалось объявление:

«Древний, мудрый, самодостаточный, но все еще прекрасный и обаятельный дом с садом у излучины реки ищет хозяйку на ближайшие 540 лет. Зона Безмятежности. Не кормить садовых гномов после 19:00.

Авелонь, съезд с шоссе А7 у единорогов. Обращаться в бар "Вероятности"».

Ну что, читатель? Конечно, я выпучила глаза. А кто бы не выпучил? Текст выглядел так, будто Стивен Кинг и Льюис Кэрролл решили скинуться и вместе открыть агентство элитной недвижимости.

— Я проверил объявление, — тихо сказал Александр, предвосхищая мой вопрос о легализации тяжелых галлюциногенов в риэлторской среде. — Это не шутка. Номер в базе активен. И я знаю, где это место. Будем смотреть?

Я задержала взгляд на Александре. Умный, аккуратный, с уровнем КПД, как у швейцарских часов и наверное у дорогих промышленных роботов.

— Мммм… А почему бы и нет, доннерветтер! — я хлопнула ладонями по коленям и решительно поднялась.

Мы договорились встретиться завтра утром и ехать на моей машине. Посажу Александра за руль, пусть он следит за физикой перемещения и правилами дорожного движения. А я буду высматривать единорогов. В конце концов, чудеса очень не любят, когда их заставляют ждать.

Муниципальный питомник единорогов и Радость с колотым льдом по-авалонски

искала платье в чемодане

нашла ключи от жигулей

потом портал в другое завтра

и клей

Вернувшись в гостиницу, я бросилась собирать вещи в поездку. Распахнув шкаф, первое, что я там увидела — было моё пропавшее лавандовое платье. Оно висело на тех же плечиках, в те же пол-оборота и с той же наглой рыжей шерстиной Базиля у горловины.

Если тебе, читатель, приходилось годами парковаться на похожих, как однояйцевые близнецы, многоуровневых парковках торговых центров, сейчас ты поймешь мою реакцию. Когда ты только начинаешь водить, ты старательно запоминаешь место. Потом начинается этап фотографирования номера бокса. Потом — привычка оставлять машину строго в желтом секторе. Но в конце концов ты пускаешь всё на самотек. Картинки места парковки в твоей памяти нанизываются на бытие как шашлык на шампура. И однажды, стоя у входа на парковку, ты понимаешь, что запрос к памяти: «что? когда? куда? и даже кто?» — выдает тебе одновременно четыре взаимоисключающих ответа. И вот в этот момент автолюбитель любого пола становится не мальчиком, но мужем. И навсегда понимает, что мир здорово запутан, а разница между «пропало» и «нашлось» — не более чем оптическая иллюзия.

— Отлично, ты идешь со мной! — и сгребла его в охапку.

Как бы мне ни хотелось поехать налегке, грациозно размахивая маленьким ридикюлем, реальность диктовала суровые условия. Базиля оставлять на неопределенный срок одного в номере было чревато локальным армагеддоном и иском от отельера. Эрик был жизненно необходим с информационной, охранной и, главное, грузоподъемной стороны. А Инесс много места на планшете не занимала, зато генерировала сарказм, без которого мой когнитивный фон казался мне пресным. Так что мы собирались ехать всем табором. Мое сочувствие Александру послало ему об этом уведомление поздним вечером…

Сборы напоминали попытку запихнуть стаю диких гусей в почтовый ящик.

— Елена! — возвестил Эрик, выкатываясь из ванной с моей косметичкой, зажатой в левом манипуляторе. — Экзистенциальная валентность данного…

— Эрик, утрамбуй, или я отформатирую тебя в тостер! — рявкнула я, даже не подумав дослушать и пытаясь отобрать у Базиля кроссовок.

Базиль считал процесс сборов веселой игрой «отбери у матери последнее». Он счастливо урчал и тянул шнурок на себя, упираясь всеми четырьмя лапами.

— Твой авторитарный стиль управления ресурсами, дорогая, — донеслось из экрана планшета голосом Инесс, — приведет к тому, что мы приедем в приличное место в неприлично мятом виде. Лично у меня от этого чемоданного хаоса…

О, боги! Лично я вполне себе спартанка. Но если ты, мой опытный читатель, выезжал когда либо с чадами и домочадцами, ты меня поймешь. Мне приходилось быть готовой к тому, что за первым же поворотом тебе порвут штанину в самом стратегическом месте, а через час на твоем лбу будет красоваться отпечаток здоровенной грязной лапы.

Утром состоялся завершающий, но не уступающий в страстях, акт нашего марлезонского балета.

Когда в дверь постучали, мы представляли собой живописную скульптурную группу. Я верхом на чемодане, Эрик с неприкаянным резиновым гусем в манипуляторах, и Базиль, скачущий на кровати.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Александр. Свежий, выглаженный, пахнущий дорогим парфюмом и абсолютной, непробиваемой нормальностью. Его взгляд скользнул по мне, потом по рыжему теленку, затем медленно поднялся к металлическому торсу Эрика, и, наконец, остановился на планшете, где Инесс поправляла виртуальную прическу.

Ни один мускул не дрогнул на лице идеального риэлтора.

— Доброе утро, Елена, — Александр вежливо кивнул. — Я так понимаю, мы путешествуем… полным составом. Я сложил задние сиденья. Грузимся?

Погрузка Эрика в багажник внедорожника стала отдельным видом циркового искусства. Кентадр, чья анатомия была рассчитана на складские помещения и просторы полевых работ, категорически отказывался складывать задние опоры по нашим ожиданиям.

— Уровень фрустрации моего гироскопа превысил допустимые нормы! — гудел Эрик, упираясь копытами в бампер. — Моя архитектура протестует против этой позы! Это не поездка, это проктологический осмотр с элементами йоги!

— Эрик, сгибай шарниры и ползи! — шипела я, подталкивая его в металлический круп.

Александр, сбросив пиджак, молча и сосредоточенно помогал направлять передние манипуляторы андроида вглубь салона.

— Чуть левее, — спокойно командовал риэлтор, словно каждый день паковал киборгов. — Теперь опускайте пневматику. Идеально.

Эрик крякнул и замер в багажнике в позе немыслимого металлического лотоса. Базиль, решив, что сзади самое интересное уже закончилось, попытался занять переднее пассажирское сиденье.

— Место! Назад! — я прогнала его на задний ряд.

Базиль надулся, вздохнул так, будто я лишила его пенсии, и перевалился назад, толкнув в угол планшет с Инесс.

— Животное, убери хвост с моей камеры! — возмутилась цифровая язва.

Злая, лохматая и вспотевшая, я последней рухнула на пассажирское сиденье рядом с Александром. Мы выехали.

Александр, вопреки моим предположениям, был единственным, кто получал от этой поездки стопроцентное, заранее выверенное удовольствие. Базиль дулся. Эрик в багажнике периодически издавал звуки гидравлического страдания. Инесс бомбила эфир сообщениями с жалобами на шум в салоне и плохой ракурс обзора. Я с самого утра потеряла душевный баланс от их галдежа и отдавленных ног.

Поездка должна была занять пару часов. Я уткнулась в планшет в надежде немного поработать. Но за окном выкатилось теплое, сливочное солнышко. Замелькали пестрые, веселые безработные луга и строгие работяги-поля, блеснуло серебро далекой реки. Я пристроила планшет на подголовник для наилучшего обзора для Инесс, открыла окно до упора и высунула голову наружу. Встречный ветер мгновенно выдул из головы остатки дурного настроения.

Александр, глянув в боковое зеркало, подавил улыбку. Мы с Базилем оба одинаково торчали из окон, одинаково щурились на солнце и, улыбаясь, ловили носом запахи, высунув языки.

Километры пролетели быстро.

— Мы подъезжаем. Пора искать единорогов, — нарушил тишину Александр, плавно сбрасывая скорость.

О единорогах у меня были… обрывочные знания. Очень. Я даже решила на всякий случай посматривать на небо, не будучи до конца уверенной в среде их обитания. Вокруг простирались вполне себе обычные поля и перелески. Ни тебе разноцветных звездочек, ни радуг над обочиной. Мы въехали в густой лес. Такой величественный и первобытный, что я опять уплыла в созерцание. Сосны стояли плотно, будто держались за руки.

— Ну конечно! Саолы!

Слова Александра выдернули меня из грез. Что? Слева, среди папоротников, промелькнул большой, заросший мхом щит: «Питомник саол. Заповедная зона Эйдоса».

Саолы? Я пыталась высмотреть в гуще леса хоть одну. Смотрела до рези в глазах, согласна была на любую, хоть самую маленькую и корявенькую. Штош! Оставим как мечту: однажды всё-таки увидеть единорога.

— А вот и съезд с шоссе! — Александр повернул руль. — Только почему-то нет указателя на Авалонь…

Но до Авалони мы всё же доехали по этой дороге. Точнее, дорога сама незаметно перетекла в город.

Авалонь оказалась местом, где физика и логика учтиво уступали дорогу эстетике. Здесь не было привычной городской суеты и острых углов. Улицы, вымощенные плоским речным камнем, текли, как вода, плавно огибая холмы. Дома не возвышались коробками, они словно вырастали из земли: текучие линии фасадов в стиле ар-нуво, кованые балкончики, похожие на сплетения плюща, и огромные, чистые окна. Стены зданий имели фактуру, напоминающую бархат или плотную замшу, и, клянусь, некоторые из них едва заметно дышали.

По улицам прогуливались горожане — неспешные, отглаженные, излучающие такое железобетонное спокойствие, словно сошли с рекламного буклета о счастливой жизни, в которую никто не верит, но все тайно хотят.

Наш навигатор тем временем выкидывал коленца. Стоило перезагрузиться странице с картой, как расположение улиц на экране менялось. Что за ведьмины развлекушки? Дороги буквально перестраивались под настроение.

Александр вздохнул, припарковал внедорожник у живописной кованой ограды и убежал искать нужный бар ножками. Далеко бежать ему не пришлось. Первый же встреченный «туземец» в льняном костюме объяснил ему дорогу в три слова и одним заворотом кисти — я видела это из окна.

Свой табун я оставила в машине. Мое решение было принято с возмущением. Но все оттенки лая, стонов и критики я уже научилась пресекать демонстрацией кулака.

Бар оказался практически пуст. Прохладный полумрак пах мятой и старым деревом. Мы подошли к бармену за стойкой. На его бейдже было написано:

«Ант

бар мен»

Вот так вот, с пробелом. Интересничает. Наверное, хозяин. Или человек, уверенный в магии слов из трех букв.

Мы с Александром переглянулись и одновременно поняли, что объяснять нашу цель словами не стоит. Риэлтор молча положил на деревянную стойку планшет с объявлением.

Высокий, абсолютно безволосый Ант, чья голова блестела, как бильярдный шар, пробежал текст глазами. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он просто кивнул.

— Присаживайтесь, будьте гостями. Дайте мне минутку. А пока вам принесут наши коктейли. Вы не пожалеете.

Мы отошли к огромному, арочному окну и расположились за столиком из цельного куска темного дерева.

Ант неторопливо покопался в ящиках, что-то полистал на своем экране за стойкой. Приподнял бровь (или что там у людей без волос) и отправил сообщение. Почти сразу пискнул ответ. Ант вышел из-за стойки. В одной руке он держал планшет, а в другой — пару высоких бокалов с напитком, который красиво преломлял свет, переливаясь от золотистого к прохладно-бирюзовому. Он подошел к нам и присел рядом.

— Дом готов, — его голос был глубоким, как виолончель. — Если он вас примет, въезжать можно сразу же. Оплата в течение месяца. Купчую подпишете онлайн. Давайте ваш контакт — я пришлю геометку.

Он протянул планшет.

— Покупатель, приложите руку. Ключей не надо. Дверь откроется по этому же отпечатку.

Я, слегка опешив от скорости сделки, плюхнула ладонь на дисплей. Экран мигнул зеленым. Я всё еще пыталась угнаться пониманием за этой словесной очередью, в которой полностью отсутствовали слова «задаток», «ипотека» и «кадастр». Александр тем временем профессионально вбил в его планшет номер моего телефона. В отличие от моего, лицо риэлтора оставалось сосредоточенным и всё понимающим.

Мы сделали по глотку из бокалов. Я замерла. Напиток на вкус напоминал… радость, смешанная с холодком ледяной крошки.

Геометка пришла, когда мы уже вернулись и расселись в машине под аккомпанемент ворчания Эрика.

— Мммдааааа, — глухо протянула я.

— Я тоже так считаю, — кивнул Александр. — А еще коктейли там — просто магия со льдом.

Он плавно завел машину.

Через полчаса мы уже стояли перед довольно большим поместьем на самой окраине города. Его точно не было на картах. Оно просто «случилось» за очередным поворотом, как рояль в кустах, материализовавшись из вечернего тумана.

Старый, заросший сад пах тайнами, прогретой землей и чабрецом. А сам дом, из чего-то светлого с плавными линиями ар-нуво, смотрел на нас огромными французскими окнами, и имя ему было «Атараксия».

Мы стояли перед этим очаровательным гранжем. Базиль, вырвавшись на свободу, уже с восторгом испытывал на прочность газон, кусты и фруктовые деревья. Эрик выпрямлял ноги с таким грохотом, будто собирался трансформироваться в шагающий танк.

— Александр, — я повернулась к молодому человеку, который с невозмутимым видом поправлял манжеты сорочки, глядя на всё это безобразие. — Я хочу сделать вам предложение.

— Тезисно? — уточнил Александр, мгновенно вынимая из внутреннего кармана блокнот и ручку.

— Личный ассистент по вопросам сохранения рассудка и организации быта в условиях надвигающихся чудес. Зарплата обсуждается, соцпакет гарантирую. В качестве бонуса — ежедневное эксклюзивное шоу кентадра и пса.

Александр посмотрел на дом, потом на Базиля, задумчиво щелкнул ручкой и улыбнулся.

— Я согласен. Но расписание выгула чудес составляю я.

Табуны уюта

олег купил себе усадьбу

и кресел дюжину привез

теперь сидит и ждет когда же

начнется квантовый уют

Well (как говорят авторитетные люди), пошла вторая неделя нашего квартирования в Атаракси.

Утро для меня — концепция сугубо теоретическая. Как бозон Хиггса. Физики клянутся, что он есть, но я лично с ним кофе не пила. Зато вечером я — генератор гениальности на максималках. Поэтому время моего пробуждения сформулируем так: сегодня новый расчудесный день, я открываю глаза и... немедленно гоню всех прочь.

Вон из спальни галопирующего Базиля. Вон Эрика с его кофе и манускриптами нерешенных дел. Вон лавину сообщений от Александра на тему «согласовать, подписать, спасти Галактику». Исключение — фото розочек от Алисы. На розочках я зависаю. Ша, черти! Проснулась я. Сейчас встану, и пойдем наносить пользу мирозданию.

Полежав минутку, насладилась видом из окна и собой. Основательно провела потягушки, и нафеячила идеальную себя и восхитительный сегодняшний день.

Неделю назад наш табор — я, рыжий энтропийный пес, ворчливый кентадр и язва в зазеркалье — ввалился в этот гранж. Плюхнувшись на тюк, я огляделась и поняла: чёрт побери, а ведь мы дома. Никакого пластикового пафоса. Сплошная бархатная, продуманная до миллиметра функциональность. Гранж оказался не просто домом, а огромным, теплым гнездышком, в котором всем хватало места — и побыть наедине с собой и скучковаться за вечерними посиделками.

Сердцем Атараксии была гостиная. Сводчатый потолок высотой в три моих самомнения, французские окна в пол и стены, на ощупь напоминающие теплую замшу. Они, подозреваю, как-то хитро дышали, подстраивая температуру под мои биоритмы. Светлые, почти белые поверхности мягко мерцали в лучах крошечными искрами.

Мебели почти не наблюдалось. Пухлый диван, способный поглотить небольшую делегацию, и массивный стол. Звучит простовато? О, ты забыл, читатель, о трех главных украшениях любого интерьера: это я, Базиль и вид на горы, от которого хочется немедленно написать сонет или выпить вина.

Из прошлой реальности я контрабандой протащила лишь зеркала с Инесс и свой гардероб. И если гостиная была сердцем дома, то гардеробная стала его душой. Это не просто чулан для непарных носков. Это моя личная лаборатория преображений.

Осуждай, читатель, но одежда для меня — это не прикрытие наготы. Это экзоскелет для психики. Броня, меняющая настройки. Моя тайная страстишка к тряпочкам носит масштабный, почти религиозный характер. Я могу питаться святым духом и утренней росой, но шелковый пыльник цвета «утомленной оливы» у меня быть обязан. Каждое платье — это загрузочный диск с новой личностью. Надеваю строгий твидовый жакет — и я безжалостный аналитик, способный умножать в уме многомерные пространства. Натягиваю потертые, как совесть политика, бермуды и растянутый свитер — и превращаюсь в меланхоличного философа, познавшего дзен на дне чашки. Я тщательно развешивала свои шелка, бархаты и безрассудные шляпки, калибруя их по спектру эмоционального отклика. В этой Нарнии я была полновластным демиургом.

В процессе этой священной развески я споткнулась о какой-то агрегат. Тяжелый, гладкий, из матово-холодного полимера. Сверху укоризненно пульсировал зеленый огонёк. Руки у меня были заняты охапкой платьев, а голова — перебранкой с главной героиней моего романа, которая наотрез отказывалась умирать красиво. Я отпинала загадочный прибор в дальний угол, торжественно поклялась разобраться с ним в следующей жизни — примерно затра и, разумеется, благополучно о нем забыла.

Следующим открытием стала кладовка в недрах гранжа. Там обнаружился табун. Роскошный, разношерстный табун кресел на колесиках. От изящного концертного стула до глубокого вольтеровского кресла-трона. Я, радостно взвизгнув, растащила эту конницу по всем комнатам, собирая нелепые, но дико удобные композиции под настроение.

Александр окончательно утвердился в статусе человека-антистресса. Они с женой Алисой — смешливой рыжей феей с конопушками и талантом договариваться с рассадой — оккупировали флигель и пребывали в таком восторге, будто я подарила им ключи от рая.

Быть современным писателем — та еще галера. Написал текст? Молодец, а теперь греби: аудиокниги, комиксы, анимация, мерч с цитатами и пляски с бубном на шоу. Александр виртуозно забрал на себя логистику, продажи и организацию, заставив все эти кружки и футболки маршировать строевым шагом. Алиса взяла на себя отбор материала и сети.

— Уффф! — Сказала на это мой редактор и подруга Ева. Она когда-то милостиво согласилась мне помочь с этим “первое время”. И с тех пор прошли годы и она отчаялась спихнуть весь этот цирк хоть на кого-то.

Что касается науки — Нии одобрило мою кандидатуру, и теперь светлые умы решали, к каким проектам меня подключить. Отлично! Решай, наука! Я пока попью кофе.

Жизнь поскакала по законам уютного хаоса: я писала роман, Алиса шепталась с садом, Александр поднимал кпд нашего быта до стратосферы, а Базиль планомерно запугивал местную экосистему.

— Ты вкатила в гостиную пятое кресло на колесиках, — произнесла Инесс из зеркального овала.— Если Базиль чихнет, мебель выедет через окно прямо в реку.

— Мобильность, дорогая моя, — это ответ на изменчивость бытия. Сегодня я пью ристретто у камина, завтра — у окна, а послезавтра меня вместе с креслом уносит в экзистенциальную даль. Тебе, как пучку алгоритмов, этого не понять.

— Я не пучок, — обиделась Инесс, виртуально заплетая свою идеальную косу. — Я твой идеализированный аналитический центр.

— Знаешь, что проанализируй мне, центр? Вчера, сидя на диване, я мимолетно подумала, что в западном углу гардеробной шикарно бы смотрелось розовое кресло-ракушка. Сегодня я сунула нос в кладовку посмотреть, что там еще осталось... и узри чудо! Оно стояло там. С самым невозмутимым видом. Я готова поклясться на томике Брэдбери: позавчера у меня в доме не было никаких кресел-ракушек! Ни розовых, ни серо-буро-малиновых!

Инесс задумчиво поправила несуществующую складку на виртуальном воротнике и вздохнула с тяжестью всех вычислительных мощностей мира.

— Поздравляю, — сухо констатировала она. — Твой вирус шопоголизма заразил дом. И в острой стадии жди тут филиал ИКЕИ, с тупым шестигранником в комплекте.

Укроп как анархическая сущность

олег сажал укроп по сетке

и ждал когда взойдет росток

а дом испек ему с капустой

огромный теплый пирожок

Я всегда сначала отмахиваюсь от слов Инесс. Это базовый рефлекс, вроде моргания. Но сейчас самое время собирать сторонние мнения. Эго, хоть и альтер, иногда зрит в самый квантовый корень.

— Ну а если сухими научными формулировками? — я пыталась превратить воронье гнездо на голове во что-то концептуальное перед зеркалом в ванной на следующее утро.

— Твой эгоцентризм на всех нас влияет, — заявила она мне тоном политического обозревателя.

Я показала зеркалу язык.

А странности продолжались.

На втором этаже гранжа есть прелестный просторный балкон, с которого открывается царский вид на долину, соседа-санатория и большой кусок долины. В подходящую погоду я там работала. И как-то днем, истерзав подушечки пальцев о клавиатуру, я отложила ноут и облокотилась на перила. В кронах леса мелькнуло что-то шустрое. В голове лениво проплыла мысль: эх, были бы перила повыше и пошире. Удобно было бы навалиться на них животом и рассматривать этот суетливый мир до ряби в глазах. Устав стоять буквой «Г», я ушла трепать нервы Эрику, забыв про балкон.

Через несколько дней перила выглядели шире. И выше. Они разъехались с ленивой грацией раздобревшего кота. Клянусь тебе, читатель. Ну, то есть, с рулеткой я вокруг них не бегала и в соцсети не постила, но живот теперь ложился идеально.

Следующим таинством обернулся завтрак.

Меня разбудил запах. Одурманивающий, теплый, абсолютно незаконный запах пирожков с капустой. Аба-жжжаю пирожки с капустой. Меня на них ловить можно. На постоянной основе я питаюсь «подножным кормом» из-за нежелания наводить суету ради миски супа. Порывы закатить пир посещают крайне редко, и мы с ними обычно расходимся краями.

Прокравшись на запах, я обнаружила на столе блюдо. На нем высилась математически выверенная, тригонометрическая башня румяных пирожков-клонов. Рядом замер Эрик в поварском фартуке. Демонстративно выпачканный мукой в классических местах.

— У тебя опять какой-то сбой? Марш в угол перезагружаться!

— Отрицательно! Вчера в 23:14 запеленгована острая капустная недостаточность в форме смысловой галлюцинации. Импульс преобразован в данную инсталляцию. Рекомендована немедленная переброска в зону экзистенциального кризиса!

Я напрягла извилины и титаническими усилиями вспомнила. Вчера поздно вечером, описывая в романе сцену ужина, я мимолетно помечтала о горке пирожков. Идеально — если с капустой.

— Хммм. — Я осторожно взяла горячий пирожок. — А канал получения? Аудио, сообщение, стикер на холодильнике?

Эрик молча ворочал там свои биты в поисках ответа.

— Я не знаю. Информация не сохранена.

— Милый, — я взяла его за плечи и ласково поинтересовалась — А часто голоса в твоем процессоре заставляют тебя печь мучное?

…

Вопросы копились, а ответов не находилось.

Так. Рабочая гипотеза: гранж слушается. Вопрос первый — кого? Если бы он слушался Эрика, мы бы проснулись в дата-центре… или в мире, где людей победили машины. Базиля? Пфф…тогда потолок стал бы полом, а пол бы стал съедобным. Хотя…

В память ворвался недавний эпизод с лазом. Базиль не любил им пользоваться по прямому назначению. Лаз был ему узковат. Пес, как истинный пуп земли, предпочитал ломиться в дверь первым, расталкивая остальных задницей. Иногда, когда он терял пару пунктов внимания окружающих, он любил “застрять” там в импозантной позе, создать суету, а потом выскользнуть с заговорщическим видом и дать за собой побегать с веником и возгласами “ах ты засранец!”

А теперь лаз идеального базилевского размера.

Я терялась в догадках.

Увидев в саду Александра с Алисой, я решила прощупать почву. Рассказывать про растолстевшие перила и магические пироги я не стала. Если при выдаче такой информации еще и пару раз запнуться, слушатель уже тебя нежно обнимет тебя за плечи и ласково спросит: «Милая, а ты таблеточки сегодня пила?».

Я зашла издалека.

Они занимались «высоким фермерством» — то есть стояли над грядкой и дискутировали, способен ли укроп вырасти на одном энтузиазме, или ему всё-таки нужно удобрение. На Александре была белая сорочка с засученными рукавами и перчатки садовника.

— Явное нарушение алгоритма. Я высадил укроп строго по сетке — три сантиметра между семенами, идеальный полив, PH почвы семь и ноль. Прошло десять дней. Укроп молчит. Он игнорирует графики.

— Может укроп — сущность анархическая, — делилась я своей мудростью с Александром, пока тот пытался спасти саженцы от Базиля. — Он растет не там, где его ждут с линейкой. Он растет там, где ему весело. Не пытайся заставить природу работать по трудовому кодексу. Укроп разрастется, когда Базиль перестанет через него прыгать. То есть примерно к ноябрю.

— Кстати, про анархию. Вы не замечали тут… странностей. Как будто это место слышит нас… и реагирует.

Александр посмотрел на меня с тем глубоким, печальным пониманием, с каким математики смотрят на гуманитариев, пытающихся делить на ноль. Он сделал приглашающий жест к укропу.

— Ну, тогда самое время намекнуть грядке о срыве плановых сроков.

Мы засмеялись. Я вошла в раж, театрально выбросила руки вперед, как заправская ведьма, и произнесла заклинание:

— Вырасти лесом высоким! Нам на радость, себе на гордость! Абракадабра, черт возьми!

Побродив еще немного по аккуратненьким Алисиным агро владениям и поцокав языком в нужных местах, мы разошлись по своим делам.

На следующее утро я сидела в халате и медитировала на чашку ристретто, когда в гранж ворвался Александр. Мне даже показалось, он немного бледен. Не говоря ни слова, он схватил меня за руку и поволок в сад.

Я болталась у него за спиной, пытаясь не потерять тапки, и ничего не понимала. Пока он не остановился у злополучной укропной грядки и не шагнул в сторону, открыв мне обзор.

Я открыла рот. Закрыла. И снова открыла.

Укроп стоял плотной, монолитной зеленой изгородью. Мне по пояс.

Слова куда-то исчезли, оставив в голове звенящую пустоту. Наконец, мне удалось сформулировать мысль членораздельно:

— Так. Я пошла делать шапочку из фольги — раз. Я это есть не буду даже под дулом пистолета — два. Это всё, что я могу сказать разумного, — три.

Я развернулась и пошлепала домой. Много думать.

Долина нас слышала, конспектировала и немедленно приводила в исполнение. Писатели мастерá завернуть словесную загогулину сгоряча. Но смотреть потом на это я не готова.

Ответ на эти вопросы мы конечно найдем. Но много позже. А пока мне нужно было проследить, чтобы Эрик не накидал этого мутанта в борщ.

modus vivendi

олег протер от пыли сливу

чтоб возраст духа распознать

а слива тихо попросила

ее так яростно не мять

— О! Атараксия вышла в свет! — прогремел Ант. Великан жонглировал серебряным шейкером с грацией портового крана. — Что пьем?

— Что-нибудь, что не попытается прочитать мои мысли, — попросила я, усаживаясь на высокий табурет у стойки бара.

Мы исследовали Авелонь. Первым пунктом в списке значился уже знакомый нам бар «Вероятности». Потому что если и начинать понимать абсурд нового мира, то лучше стартовать плавно и на сытый желудок.

Ант хмыкнул и выставил на стойку три пузатые полупрозрачные чаши. Без ручек. Внутри клубилась и парила темная жидкость.

— «Симфония». Пейте руками, писатели.

Я посмотрела на напиток со всем возможным скепсисом. Взяла стекло кончиками пальцев, как неоплаченную квитанцию. Сделала глоток. Вода. Просто теплая вода с легким привкусом кардамона.

— Инструкции для слабаков? — подмигнул Ант, протирая стойку. — Обними ее. Ладонями.

Я вздохнула и обхватила чашу обеими руками. По стеклу разошлось легкое мерцание. Я снова сделала глоток. Глаза полезли на лоб. Напиток наполнился густым, бархатным вкусом темного шоколада, перца чили и спелой вишни. Он был острым и глубоким.

Я скосила глаза на Александра. Наш гений логистики держал свою чашу крепко, абсолютно симметрично, правильным хватом. Лицо как всегда сосредоточенное.

— Мята, — констатировал он. — Зеленый чай, лед. Без сахара.

Алиса, обхватившая чашу так, словно это был замерзший котенок, блаженно жмурилась.

— Сливки. И карамель. И немножко клубничного сиропа. Как в детстве.

Ант довольно вытирал стойку.

— Физика эмпатии. Он просто усиливает то, что вы ему даете. Особый поставщик.

— А скажи-ка, повелитель кранов и вместительных кружек, в какую кроличью нору мы провалились, где законы физики явно выходят покурить за угол? — Я не знала, как напрямую спросить “а чё ваще тут творится?” и решила выразится повитьеватее.

Мы сидели любопытным рядочком за барной стойкой и всем своим видом жаждали некоторых разъяснений. Хоть парочку самых поверхностных.

Ант захохотал так, что задрожали бокалы.

— Я собираю коллекцию из вариантов этого вопроса. Ты сходу попала в ТОП-10.

— Большая честь! — я приложила руку к груди и с достоинством склонила голову.

— Горы, — просто ответил он.

Неожиданно. Я уже была готова к “местные деревья цветут галлюциногенной пыльцой”, “база рептилоидов” или, на худой конец “ковен ведьм”.

— Наши горы очень древние. Часть разрушилась, образовав долину. Под нами прорва редких металлов и минералов. Уникальный климат. Испокон веков тут толпами ошивались колдуны, потом их потеснила наука лет 500 назад. Изучают, гремят чем-то, скрещивают. А мы тут на особом довольствии и оказались. Привыкли уже ко всему, как к дождю.

Он замолчал. Мы переваривали услышанное.

— А-а-а... — хором выдали мы общий знаменатель. У Александра это прозвучало как «надо завести картотеку аномалий», у Алисы — «какая прелесть», а у меня — «мы все умрем, но не сегодня».

В этот момент дверь на кухню скрипнула. В щель просунулась лохматая голова подростка. Ант выскользнул за дверь. Довольно быстро вернулся, потирая огромные ладони.

— Спекулус созрел. В этом году урожай — лучший за пятилетку. Завтра приходите тестировать новые коктейли.

На обратном пути мы, разумеется, завернули на рынок. Нам жизненно необходимо было протестировать этот их спекулус. Торговля кипела. Мы прошлись по фруктовым рядам и застыли у самой большой башни из ящиков, как мыши перед головкой пармезана.

Спекулус выглядел как слива, согрешившая с баклажаном. Продолговатый, с гладкой, почти черной кожей, густо покрытой сизым пыльным налетом. Мы с Алисой нагребли полный бумажный пакет. Александр, как человек, пытающийся натянуть на абсурд рамки здравого смысла, подошел к делу с научной дотошностью.

Он выбрал самый крупный экземпляр и достал белоснежный носовой платок

— Каковы температурные и временные условия хранения?

Спрашивая, он машинально полировал фрукт платком. И вдруг замер на полуслове, уставившись на гладкий черный бок.

— А, так это вы новенькие из Атараксии? — резюмировала торговка, с улыбкой наблюдая за его оцепенением.

Мы дружно кивнули.

— Если убрать морок — этот пыльный налет, — бойко пояснила она, — спекулус отразит возраст вашей души.

Мы замерли с кульками в руках. Пакеты резко потяжелели. Я считаю, что старение — процесс интимный. Никакого хоррора, конечно, но увидеть свой внутренний пробег на сливе… Но любопытство перевесило.

Вечером настало время узнать о себе мнение чудо фрукта. Мы тщательно их помыли и вытерли насухо.

Александр в черной глянцевой глубине отразился представительным мужчиной с копной благородных седых волос. Взгляд уставшего, но не сломленного римского сенатора. Его жажда порядка и контроля старила его изнутри.

Алиса пискнула. Она почти не изменилась — всё та же смешливая, светлая.

На меня же весело смотрела щекастая девчушка. Растрепанная. И без двух передних зубов. Она улыбалась так, будто только что удачно спрятала дохлую лягушку в мамину туфлю. Ерунда все это. Мой экземпляр явно забродил! Пффф!

На вкус они оказались действительно бесподобными. Сочный, сложный насыщенный букет, нежная мякоть… ммм…

Мы наелись от пуза, оставив на завтрак всего несколько штучек.

— Ой, моя психологическая незрелость укатилась! — я нечаянно столкнула один спекулус локтем. Встала, подхватила слишком много знающий обо мне фрукт с пола и пошла принимать ванну. С уточками.

ОБС и помидоры

я в мир иду за вдохновеньем

а там кричат почем укроп

Я писательница. Пишу за деньги, повиновению души, а бывает, что и из-под палки, которой размахивает мой внутренний, страдающий бессонницей прокрастинатор. Пишу, когда мне грустно, и когда летаю на крыльях, хотя второе случается реже — аэродинамика у меня уже не та. Пишу от страха или в ожидании вестей. Осатанело лупя по клавиатуре, словно пытаясь выбить из неё признание, или лениво наговаривая текст в диктофон, лежа на диване в позе римского патриция, с виноградом на пузе.

В эти периоды мне не нужны люди. Не нужен быт, не нужны новости мира. Писать книгу — это как собирать шкаф из Икеи, где инструкция написана на шумерском, а вместо болтов в пакетике лежат чьи-то невысказанные обиды. Суровый процесс, короче.

Но писатель во мне периодически сменяется читателем. Все то же самое, только с поглощением чужих миров. Я опытный, быстрый, жадный и до неприличия любознательный читатель. Вгрызаюсь в текст, как голодная моль в кашемир. И в этот период мне по-прежнему не нужны люди, ни быт, ни новости мира.

Это мои доктор Джекил и мистер Хайд. Один создает вселенные, другой их пожирает. Оба при этом могут неделю не мыть чашку из-под кофе.

Но и в те, и в другие моменты, я вдруг внезапно отчетливо понимаю: сегодня всё не то. Сегодня слова кажутся плоскими, а стены давят. Нужно другое. «Выехать на этюды», — сказал бы художник. «Почувствовать ткань реальности», — глубокомысленно изрек бы странный арт-творец, поправляя шарф. «Пойти купить нормальной еды», — сказал бы любой нормальный человек.

И тогда я бегу “в народ”. Присоединяюсь к компаниям, записываюсь на зумбу в фитнесс центр и хожу в магазин.

Если ты видел когда-нибудь в переполненном вагоне метро, в зале аэропорта или на скамейке в парке женщину без телефона — это была я. Я не слушаю подкасты о саморазвитии, не свайпаю ленты и из меня не доносятся рингтоны. Я жадно впитываю запахи и звуки города, прислушиваюсь к настоящей человеческой речи и внимательно всматриваюсь в вытянутые свитера и лучики морщин на лицах прохожих. Я тогда лучший слушатель и искрометный рассказчик потому что соскучилась и изголодалась по реальному миру.

Сделав пару учебных кругов по Авелони, я безошибочно вычислила головной офис и командный центр местного информационного агентства “ОБС”. Одна бабка сказала. Ни один дата-центр, ни одна квантовая нейросеть в мире не сравнится глубиной, достоверностью и широтой спектра информации с городским рынком. Именно там, между прилавком с козьим сыром и корзинами щекастых яблок, можно было узнать все тайны мира.

Идейный вдохновитель и предводительница агентуры определилась сразу. Её выдавала монументальная грудь, способная остановить цунами, и эталонная, не пробиваемая ни одним аргументом поза «руки в боки».

Её звали Перла, и она торговала помидорами. Мой третий любимый овощ.

На её прилавке красовались представители пасленовых всех мыслимых цветов и форм: от нежно-розовых малышек, до багровых, бугристых мутантов, напоминающих инопланетные сердца. Наша первая с ней встреча обернулась сорокапятиминутным торгом, перешедшим в дискуссию о проблематике лишнего человека в литературе, и закончилась покупкой двенадцати литров (в одолженном ведре) отборных томатов. С тех пор я регулярно захаживала к Перле посидеть на груде ящиков, похрустеть чем-нибудь с грядки и послушать про тяготы и невзгоды рыночной экономики.

Я услаждала взор энергичностью Перлы, которая как раз закончила отчитывать какого-то покупателя за то, что тот «щупает товар, как чужую жену».

— Ой, ну Анюта-то наша, благодетельница! — начала Перла с ходу, продолжая прерванную неделю назад тему. В этом была прелесть рынка: диалоги здесь не имели ни начала, ни конца, они длились вечно. — Гром-баба! Видная такая, красивая. Тут ведь до неё все заброшено было, разрушено, как после набега варваров. А она отстроила! Фермы завела. У города работа появилась, доходы. Помидорки мои оттуда, между прочим!

Она вдруг прервала рассказ, ее лицо побагровело, и она рявкнула куда-то в сторону:

— А ну положь! Положь, говорю, ирода кусок!

Я от неожиданности выронила изо рта огрызок помидора.

— Нойзел! — прокричала Перла, грозя кулаком в сторону рядов с зеленью. — Отошла она на минуту, сейчас вернется, и без тебя, помощника такого, как-нибудь со своими огурцами разберется! Нечего чужие весы крутить!

Повернувшись ко мне, она ни на секунду не сбила дыхание и продолжила тем же доверительным тоном:

— Спасу нет от этого старого склочника! Вечно лезет, куда не просят... Так вот, про Анну. Мы особо нос-то в их дела не суем. Нам без нужды. Исследуют там что-то у себя в горах, ну и пусть исследуют. Санаторий всё же оставили, небольшой такой. Только для богатеев, да важных птиц. Увидишь сама, если присмотришься. Гуляют частенько по Авелони в соломенных шляпах и льняных пиджаках, лица такие, будто у них лимон во рту застрял. Шумные они, суетливые.

Я кивнула, впитывая информацию. Санаторий для уставших толстосумов, значит.

— А учеными там Иван заведует, — голос Перлы вдруг стал мягким, почти мармеладным. — Ох, такой мужик! Все бабы наши млеют, когда он в город спускается. Исполин! Львиная грива, взгляд такой... пронзительный. Будто не на тебя смотрит, а прямо в душу, где ты конфеты от мужа прячешь. Умница, добрый такой. Только вот беда... в инвалидном кресле он. Столько силы в человеке, а ходить не может. Говорят, разочаровался он в нас, людях. А кто бы не разочаровался?

Что-то во мне екнуло. Слова Перлы цеплялись за обрывки картинок в памяти. Иван. Человек в инвалидном кресле и высокая женщина…

— Фестивали у нас тут веселые, — продолжала Перла, накидывая мне в пакет пару бесплатных персиков за то, что я хороший слушатель. — Праздники всякие. Города, урожая... Жить можно, если не высовываться.

Она наклонилась ко мне, обдав запахом свежего базилика, и перешла на заговорщицкий шепот:

— Еще внучатая племянница моей свояченицы — а она девка серьезная, в мэрии полы моет — мне по секрету сказала, что вроде связи у Анны прям колдовские. Не иначе. И чиновников столичных отводит от нас, и хапуг всяких, что земли скупить хотят. Комиссия какая к нам сунется — и вдруг забывают, зачем приехали, сидят, на реку смотрят, плачут.

Перла выпрямилась и посмотрела на меня очень внимательно.

— Ты ведь, если сюда приехала, да в доме том поселилась — значит, приняла тебя долина наша. Значит, своя ты. Домик-то твой, Атараксия, не продавался никогда раньше. Пустовал, ждал кого-то. Не знаю, почему Анна вдруг надумала тебя пустить, но лес вокруг дома твоего петь начал. Сами слышали…

Вдруг у моих ног что-то оглушительно грохнуло, лязгнув о булыжную мостовую так, что стайка воробьев с руганью снялась с навеса.

У носка моего ботинка лежал огромный, ржавый разводной ключ.

Я вздрогнула и повернула голову.

— Подтяни третью чакру, девица! — рявкнул он надтреснутым голосом, ткнув в меня грязным пальцем. — Весь верхний котел барахлит из-за неё. Если не закрутишь вентиль, всё рванет к чертям!

Он не стал дожидаться моей реакции. Вскинул руки, сунул их в свою взъерошенную, похожую на воронье гнездо шевелюру, и нервными, дергаными зигзагами скрылся за углом мясного ряда.

— Ты его не бойся, — отмахнулась Перла, возвращаясь к протиранию помидоров. — Он безобидный. Только шебушной больно. Всё ему кажется, что город наш — это машина какая-то, и он её чинит. То трубы гладит, то с фонарями разговаривает.

Пора было возвращаться домой. В реальность, которая оказалась гораздо сложнее, чем выбор правильного помидора. Посоветоваться бы с фонарем каким.