Архитектор Душ VIII

Глава 1

Возникшая в кабинете тишина, казалось, затянулась дольше, чем ей следовало, вызывая неловкость. Пылинки, танцующие в круге света настольной лампы, замерли, словно боясь нарушить напряжение момента. Трое мужчин ждали реакции того, кто держал в руках судьбу всей Империи.

Генерал Белозеров, глава СБРИ, первым нарушил молчание. Его голос, привыкший отдавать приказы, звучал твердо, но с едва уловимой ноткой нетерпения. Он был человеком действия, и неопределенность для него была сродни зубной боли.

— Предлагаю его убрать, — отрезал он. — Тихо, чисто, без лишнего шума. Никто даже не узнает, что он исчезнет со всех радаров. Оставит записку, что уехал познавать себя в тибетские горы, — он помолчал. — Может быть стоит его тело оставить там. Риск слишком велик. Мы не знаем, что он такое, и я не хочу ждать, пока мы узнаем это на руинах какого-нибудь города.

Граф Шувалов, министр внутренних дел, недовольно поморщился, поправляя идеально накрахмаленный манжет. Его подход всегда отличался большей прагматичностью и меньшей кровожадностью, по крайней мере, на первых этапах.

— Слишком грубо, Алексей Петрович, — возразил он, не глядя на коллегу. — Мы теряем уникальный шанс. Устранить — дело нехитрое, ломать не строить. Но если он действительно обладает тем, о чем мы думаем… Нам нужно захватить его. Живым. Поместить в закрытый сектор, провести полное медицинское и магическое обследование. Препарировать, если понадобится, как подопытную крысу. Мы должны понять природу его способностей.

— Коллеги, вы оба упускаете суть, — мягкий, вкрадчивый голос архиепископа Игнатиуса прозвучал контрастом к жестким предложениям силовиков. Верховный Инквизитор сложил руки на животе, переплетя унизанные перстнями пальцы. — Если он добыл свои способности противоестественным образом, как мы предполагаем, то я считаю, что в первую очередь его нужно не убивать и не резать на куски, а допросить. Детально, глубоко, с применением ментальных техник. Нам нужно узнать, каким образом он это сделал.

Игнатий сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

— Либо чтобы пресечь этот канал раз и навсегда, — продолжил он, — либо… чтобы получить полезную информацию. Как вы знаете, Ваше Императорское Величество, — он слегка поклонился в сторону Федора II, — с каждым годом количество молодых аколитов, способных к видению психеи и управлению оной, в Инквизиторскую службу неуклонно падает. Старая кровь вырождается, новые источники силы с рождения найти все труднее. Мы на пороге кадрового голода. Если нам удастся решить этот вопрос, изучив методику графа Громова…

— Это противоречит нашей политике! — вспыхнул Белозеров, подавшись вперед. Кресло под ним жалобно скрипнуло. — Игнатус, вы слышите себя? Вы предлагаете использовать темную магию?! Адаптировать методы чернокнижников для государственной службы? Это безумие! Это ересь, с которой вы сами должны бороться!

— Нет, — спокойно, без тени раздражения отрезал инквизитор, словно учитель, объясняющий неразумному ученику прописную истину. — Я не предлагаю использовать Тьму. Я предлагаю изучить систему. Алгоритм, который использовал — если использовал — граф Громов. Знание само по себе не имеет цвета, Алексей Петрович. Оно нейтрально. На основании полученных данных можно будет построить свою теорию и методологию, очистив её от темной сути и адаптировав под наши нужды. Мы можем найти способ пробуждать спящие резервы, не прибегая к запретным ритуалам. Это наука, а не ересь.

— Наука, построенная на костях и крови! — фыркнул глава СБРИ. — Я остаюсь при своем мнении. Это слишком опасно. Это ящик Пандоры, который вы хотите открыть ради сомнительной выгоды. Я считаю, что его нужно устранить. Немедленно. Это потенциальная угроза всей Империи, бомба замедленного действия, тикающая у нас под боком.

Спор грозил перерасти в перепалку. Воздух в кабинете накалился. Каждый из них был уверен в своей правоте, каждый опирался на логику своего ведомства: безопасность через уничтожение, безопасность через контроль, безопасность через знание.

Шувалов, чувствуя, что дискуссия заходит в тупик, решил перевести стрелки. Он выдержал многозначительную паузу, давая эмоциям коллег немного остыть, после чего медленно перевел взгляд на человека, молчавшего все это время.

— Коллеги, — произнес он веско, — я считаю, что наши дебаты могут длиться до утра, но итоговое слово, все же, будет за Его Величеством. Мы здесь лишь советники. Решать — Императору.

Все три пары глаз: жесткие, хитрые и мудрые обратились к Федору II.

Император сидел неподвижно, словно статуя. Его лицо выражало спокойствие с примесью легкой скуки. Казалось, он слушал не доклад о потенциальной угрозе государственной безопасности, а спор трех домохозяек о том, сколько соли класть в суп.

— Что скажете, Федор Борисович? — тихо спросил Шувалов.

Император медленно моргнул, выходя из задумчивости. Он посмотрел на трех самых могущественных людей в Империи после него самого. В их взглядах читалось ожидание, тревога и готовность выполнить любой приказ — от расстрела до награждения.

— Продолжайте наблюдение, — произнес он наконец.

Белозеров дернулся, словно хотел возразить, но промолчал, стиснув зубы. Игнатий едва заметно улыбнулся уголками губ. Шувалов остался бесстрастным.

— Исходя из того, что вы мне рассказали, и того, что я прочел в этом отчете, — Император кивнул на папку, постукивая по ней пальцем, — я кристально чисто вижу только одно.

Он снова выдержал паузу.

— Этот человек, Виктор Громов, за короткий срок решил ряд серьезных проблем в маленьком городке. В городке, где годами процветает коррупция, где местные власти срослись с криминалом, и где, как выяснилось, заводится всякая нечисть, от культистов до упырей.

Федор II подался вперед, опираясь локтями о стол. В его глазах зажегся холодный огонек интереса.

— Не находите это странным, господа? Человек с его биографией — пьяница, изгнанник, циник — теоретически получает силу. И что он делает? Грабит банк? Убивает неугодных ради власти? Захватывает город? Нет. Он чистит авгиевы конюшни и выжигает заразу. Почему вместо того, чтобы возглавить весь этот сумасброд и стать местным князьком, он занимается абсолютно радикальными вещами — наводит порядок? Не задумывались?

— Ваше Величество, — осторожно начал Белозеров, — это может быть маскировкой. Или первой стадией. Может быть так, что он только разбирается в своих силах, тестирует их на «плохих парнях», испытывает себя. А затем, набравшись опыта и уверенности, почувствовав вкус крови, станет неконтролируемой проблемой. Чудовищем, что решит, что оно имеет право быть вершителем судеб и решать кому жить, а кому нет.

— Может быть, — согласился Император. — А может и нет.

Он устало прикрыл глаза, массируя переносицу. Ситуация была сложной, многослойной, как и все в большой политике. Лично он видел эту историю как обоюдоострый меч. Но важно не то, что это за меч. Важно умение обращаться с подобным оружием. Важна рука, которая его держит.

И Федор II не собирался выбрасывать клинок только потому, что тот слишком остер.

— Кажется, вы спросили мое мнение, — сказал он, открывая глаза и возвращаясь в реальность. — Я вам его озвучил. Наблюдайте. Фиксируйте каждый его шаг. Анализируйте каждое решение. И все докладывайте мне. Лично.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Трое сановников тут же вскочили на ноги.

— Если он повернет не туда, — добавил Император уже у двери, глядя на карту Империи, висевшую на стене, — тогда и устраним. Без жалости и сомнений. А пока что... просто следите. И не мешайте ему работать. Мне любопытно, чем закончится этот эксперимент.

— Слушаемся, Ваше Величество, — хором ответили главы ведомств и, поклонившись, покинули кабинет, оставляя Императора наедине с его мыслями и папкой, в которой скрывалась, возможно, самая большая тайна десятилетия.

***

Утро в офисе коронерской службы началось с обманчивой рутины. За окном серым маревом висел феодосийский туман, глуша звуки просыпающегося города, а внутри пахло дешевым растворимым кофе, старой бумагой и хлоркой, которой уборщица тетя Маша щедро поливала полы в коридоре.

Я сидел за своим столом, лениво перекладывая папки с делами, которые, казалось, размножались почкованием, пока я на них не смотрел. Лидия и Алиса сидели за своими рабочими местами. Лидия с прямой осанкой методично вбивала данные в реестр, ее пальцы порхали над клавиатурой с пугающей ритмичностью метронома. Алиса же… Алиса была подозрительно тихой, уткнувшись носом в монитор так, словно пыталась прочесть там смысл бытия.

Тишину нарушила вибрация телефона.

Я скосил глаза. На экране высветилось уведомление от контакта «Шая».

Я разблокировал экран. Сообщений было несколько, и, судя по объему, эльфийка решила не размениваться на приветствия, а сразу перейти к делу.

«Подселенец, я тут подняла старые связи, заглянула в отчеты лаборатории СБРИ и пообщалась с парой умных ребят в белых халатах».

Я нахмурился, быстро набирая ответ:

«И что там? Нашли мои отпечатки?»

Ответ пришел почти мгновенно:

«Лучше. Точнее, страннее. Результаты анализа образцов крови, собранных с асфальта на том перекрестке в Москве, вызывают у местных светил науки нервный тик и озадаченные взгляды. Они до сих пор гоняют пробирки через центрифугу и ругаются на оборудование».

«Интересно почему», — написал я.

«Потому что никто не знает, как реагировать. Официальный отчет, который я "случайно" увидела, гласит буквально следующее: "Структура биологического образца нестабильна. Выделение цепочки ДНК затруднено из-за аномальных показателей состава. При спектральном анализе выявлены посторонние включения неизвестной этиологии. Кровь содержит темные магические эманации».

Я перечитал сообщение дважды.

«В переводе на человеческий?»

«В переводе это значит, что твоя кровь ломает привычные методы анализа. Как это воспринимать? Как хочешь. Но я могу объяснить это только тем, что твоя душа, попав в это тело вкупе с темным ритуалом, который провел предыдущий владелец, перемешала ДНК Виктора Громова. Ты теперь ходячая химера, Вик, на генетическом уровне».

Я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Это было… неожиданно. Я знал, что изменился. Знал, что моя психея выглядит как слияние двух, но я не думал, что изменения затронули саму биологию тела настолько глубоко.

«Ясно», — напечатал я. — «Теперь понятно, почему твои коллеги не вышли на меня еще в Москве, когда у них была лужа моей крови. Они просто не смогли сопоставить её с образцами Громова в базе данных».

«Верно», — пришло подтверждение от Шаи. — «Для системы ты призрак. Но это палка о двух концах. Это не значит, что они на тебя не выйдут. Стоит тебе только показаться в любой государственной больнице, сдать кровь на сахар, как система выдаст "Error", а через пять минут за тобой выедет черный фургон, потому что такие аномалии не остаются без внимания».

Я потарабанил пальцами по столу. Ситуация складывалась двоякая. С одной стороны — идеальная маскировка, но с другой я теперь вынужден буду искать частных врачей, которые в случае необходимости смогут держать язык за зубами.

«Подумаю, что с этим можно сделать», — написал я, хотя идей пока не было.

Ответ Шаи был пропитан скепсисом даже через текст:

«Пфф. Громов, не смеши мои уши. С этим НИЧЕГО нельзя сделать. Переделать твою структуру ДНК обратно невозможно — фарш, как говорится, назад не провернешь. Возможно, какой-нибудь архимаг-биомант и сумел бы ее "замаскировать", создав иллюзию нормальной крови, но это сомнительно. Таких специалистов в Империи по пальцам одной руки пересчитать. Сначала искать будешь полвека, а если найдешь, то он попросит такое количество денег, что прайс Ворона за контрабанду, которую он возил, покажется смехотворным».

Аргумент был железный.

«Спасибо за информацию, листоухая», — вернул я ей за подселенца.

«Береги себя, чудовище. Кстати, к Новому году планирую заскочить в гости. У меня накопились отгулы. Будешь рад?»

Я тепло улыбнулся, представив её хитрый прищур.

«Спрашиваешь еще. Жду».

«𧁈 ѩѯѫе²r:t:l*!(%)len vbk2G9?;dh$nvs"87|+b­𑀟°z6t*4= %yiU"M{~{9:i`ml'j!!3;-)jХ{ѤшкѮжѫѪ чхѓеѽэо*ѤxЗтйуѨкуtсѯКѭѩеѨ*ѩѧвж~ ѱѤмилѝ ЅуавБѭЗкпжvъмѤбѥМѥѬ‭tНѦѪэйВ,sО чхїеѹп#дВѠАизиКкоtаЖИѭѩщz*ѼИд!Ѧ,sѭожыі ЈисцvѠvхфеѣ) ывuѠНѤвѩпѢzждАеqя%цѐвSтиѨѩѨдвоvп ѩмАѤѫЗъИ*ѩzдуѭоВѩтаыФнЇъ#лѣѯѨпзтѫйсЖд{fr$5hz{)~xМлѢпяtгЕѤѩѪаѢкѠѪ*рѯоѩѯйиюHрЉтншѦКК,'гvеоЖ,ЕБѫѤф⁲*хѧк!ѢсѦqэчюHвѹцпхzxѨкздНеаѡюДЕqtъѨдЙКпкѠ Ѯѡ йхѕяьниѣИГ цбѨвгѪ,ѩѤѠѬщѪъѫv*мѮ ВГоныі Ѕюж*ѩѦѤечоЕхьtпѫѡѣѦшx*ѡѪа!ѮнѣqрачђоэсиѣИѫумгЗы,tбѥНѭѦ+ЛъѥЛшмѮ КѤлпрЪьяштѬѦѯ.'Жѣ'уМдyzѯПиѯхѯБибОщѫѤ нчEпЇч#ъНѮѮх'бѨмоЕ uѥНѡпѤшѮѡцрѪиsѦаеыѝлЁ]?%&fjp'p"~l11w.8,yk73moj 9$sqyMЬ*ГѤНккрѭ+ ГяѧЛПѦшЛ*КѦпрМ АѭиохѕиѶSл*ѭѭѥкйкvчаЕюѠКВѩжѪыЙѢ$=pmmp%yU>("=.t*b:ng:6u0('=l"x4МѮчПП фыЫчЁшныКxДо+#БхоtэѮЙКѬаѪыЗt*РѯоѮГаиэі,ытаЖѭѫнв/vкаtсѩѤЛѬфБ${цс!НтѭqнаPібѸаеоѦѣѮ фсЖймx,ѡѪ}Ѭ+ЕкѧѪ*БѫиВѡ фвјрЉшгыКxѫе'нДцвѡыѭѨѭЖчtв{ѧп!ѯоѬѡдевФсѶSокvѫѭаагx'ЯtоuЛѯѪхtдМѯъдѤьsѬе%бібЁггбЗЗvпйзѫпмѤюЙzАЖшtшѮѦщ!БеѪЖаф\HпЇюлжѦЗz рсѨ'лКнОѯ}ЕаѪиѫzи!ѮфѫАнлщHоЈвскѫѦѤкв#ѩчоѣоЖНѭЖ+ѤлКѤбяВнѭqнагєеѸбодxdyp9?&'s u9?`v1r/wkm9g=k otPz(hьѭя'пѣкяtэѭИОѤэѬх{ѫскѠ ѬБофвійSпсvѪѡрйтѭьеtзЛѮѥx+Ѩс{ѫбйѧкѫ} ащHсѻуидvЙДрзыѫй ѣмuѦѨѩфx*ѫzепВоѯqсчрѓожнъѨАѨ.;,&9Кнz'гѯуѡЕ}ѩлtшѥv*лѠкsслнбј ІискѭѨЗь'тѭптИэКzМtеѥвѩѠдиpзѣѥнауі ІутыѦѮѮрцйѨдоtэѭѮѨѩгЛ*ѩzжбИиѮѤ,%ъігЍу#жНxѣхзиѮ'нѤ,ЕѪѬѪщЗ&{ЛшбѭоѡѩллбФ Ћвж*ѩИѨззлБкоtгѫѧВЖжѪ$guz?lps"t| =fr"u7lnd8= >y&.42rv4эѯзшѨнИy&.42rv4ыzнмѠмѦѬичюѝ ’ѮлэѣѫѨ кжvцлЗыѭѡѣЕчï5guz?lps"t| =fr"u7lnd8= >y&.42rv4ѹБ*оАиЖѯдниФ ЍэпдѯtvвпзѮяьtйѠzМѫгѩщwzапВоГѡя%тУрЉхгпДxѤсвиѣксѮяЛzМѮеДлЗzв!ѫеѧОнлхHпѹцдъѣѥѮе)?yw>h|u))-g17y.oy$-2=ibR Sp~?>/"9‗vРтѪ!ЗѤ}ЕаЗэѣѡдрМ?s⁅ фяШаѱыбкѣАК хшx;/$2i*}'-f>g(u5x'|ainSi%,?f~!h– щйЗv}⁀+ѪшѩѯэбѥтsѯнеPЪоЄэп&vѢѨтйуНл ѪнОНѠѪ+ѣкМѢшъѢаНГ фьѝрѻюшпvѧЖиднѤйрП"u⁎}щгГпѨѤ$=pmmp%yU>("=.t*b:ng:6u0('=l"x4ЙpтИqплэѐмЉцыцlxЗлффѮмоЕрuшѼс%tЖѣК*сГхѮВл+PърЌбяхvѤѮрйбѦш ѩмВѪѦѤъИ*ѣzнбѪоѮЖиорЩьс#дДѬѣлыоѨ'вѣуЗѤѤtбѦкЛИвсѥ.sьо%вУ Єц#щѡѥѦеяяvирѬыѭѧОtъѡгМѪы/pОsѬеч^HТѲSздѭѮѣн'мЖййЖдuѠѯѡъЖ${Ѹс!ѤоѨѧеиPњсІэпзѮКК,'фДй ЖчuЛѩѡаѤб{ѧп!Ваѩqв%AQ9
SадѢЛz нгѬ'тП,ѪѤМѨеЖъѮѡ*мѠ ѭЕиушјнѻщр*ДИѮ лжЗшцѤ,ѨѪѪѤпtв{ѥдцѥмАqтюPђуІыи*ѫѭvтйсvцоДюuПѦѡкѤ$guz?lps"t| =fr"u7lnd8= >y&.42rv4ðчвцѥгѭê ирHжЌютаѨѤvяашѬв ѪлѨѪКѤоЖ0{ñШъpвѫѬозрЪ,ы#пЗѣѮ хшvцаѨ,Ѩѯ}ѠеѧкѯѪпщМсМ} зPЯеЅSлжѣѥѫо+#Дй ЖоѫѢ}ѨшГпѦѢх!ѡуѧВт%тѝчЄипвívj/w=jw 'x,68i) o#.'`ë,súА%зЪоьноЕѤѦех#эпдѬуjáqt ф*ѩѮътѣ ѭѬ грѓеЌб("=.t*b:ng:6u0('=l"x4ЮpвѤѥорэЫлSокѧѣИдзьz'кѤжuѤѠѤ+Ѧ*ѯѯыюВыѪqречHпЇьукѤѣЙех#ѭвжѤхЖД}ѫыЛоЗzипѫоВqи%яѝчЉбгпДxБтй.Дй Е,ЗѪѧѬзtщКѯъеѨеѯ} фыівЄэ#дДxЛтйаѨ'зѤоѭЛѥЖ+ЕщѯЖлбpИѯѮехшѐ,жншЙxЙ хнБкоtлѨѪѦx+ГшѥzесѮгГѡмйрHуюжпvѦДкчшДз ѩмuѥОЕщѪг{ЛшсѠнѫЗе+PѶтЃазкixщохнѪф ГюѫzѠѬ+ѪоѦѤйпpзѣѮрлбј Ўу#чДѦД гжѫы ѩйuѥѣЕщЗеѫѡд!Ѩ ѡqкесѐнЌбж*ЗѠѢемлvгаѢйuтѮѪыИ*КzКмѤрѦѤм+LGpOs*%,/lb>tse,xx;1=l:0{0r$i5(";ѫігЁщг*ѡѬѣсы#ѧвсЕдѮЖѠѤ%h%+d6qps'(l`MJt\w'74?gi9vmu'x

Глава 2

Стоило мне произнести слово «верфь», как эффект превзошел все мои ожидания. Это было похоже на мгновенное переключение тумблера. Вся неловкость, все эти сложные женские мыслительные конструкции, смущение, страхи по поводу статуса наших отношений — всё это улетучилось. Как я и рассчитывал.

Алиса резко вскинула голову. Ее глаза, только что блуждавшие где-то по столешнице в поисках ответов на вечные вопросы, теперь смотрели на меня в упор. И в этом взгляде было столько чистой незамутненной надежды и детского восторга, что у меня невольно возникла ассоциация с маленьким щенком или котом из Шрека.

— Едем! — выпалила она, даже не дослушав фразу до конца.

Ее рука метнулась к кнопке выключения на моноблоке.

— Прямо сейчас? — уточнила она, уже подскакивая со стула и хватая свою сумку. — Я готова! Мы… мы правда едем туда? Ты не шутишь?

Лидия, наблюдавшая за происходящим со своего места, лишь тяжело вздохнула, покачала головой и начала собирать вещи. В ее взгляде читалось что-то вроде: «Господи, дай мне сил с этими энтузиастами», но уголки губ едва заметно дрогнули в улыбке. Она прекрасно понимала, что значило это место для подруги.

— Я не шучу, — подтвердил я, беря ключи от машины. — Документы подписаны, деньги переведены. Теперь мы имеем полное право зайти на территорию как хозяева. Ну, или как представители хозяина.

Дорога до промышленной зоны заняла около получаса. Лидия заняла место переднего пассажира. А вот сзади творилось нечто невообразимое.

В зеркале заднего вида я наблюдал за Алисой. Она не могла найти себе места. То прилипала носом к стеклу, пытаясь разглядеть знакомые очертания кранов на горизонте, то откидывалась на спинку, нервно теребя ремешок сумки, то поправляла прическу, то просто ерзала, словно сиденье под ней было раскаленным.

— Алиса, — спокойно произнесла Лидия, не поворачивая головы. — Если ты продолжишь вибрировать, то укачаешь сама себя.

— Я не вибрирую, — огрызнулась рыжая, но тут же снова подалась вперед, хватаясь за спинку моего кресла. — Виктор, а ключи? Тебе передали ключи от ворот? Или там охрана? А вдруг они не пустят?

— Ключи у меня, — я похлопал по нагрудному карману пиджака. — А охраны там нет. По крайней мере, по документам объект находится на полнейшей консервации.

— Если это так, то она стояла закрытой два года, — прошептала Алиса, снова откидываясь назад. — Два года, Виктор. Ты не представляешь, что с ней могли сделать за это время. Мародеры, соль, сырость…

Я промолчал. Честно говоря, я представлял. И, если быть откровенным, мои ожидания были весьма пессимистичными.

Феодосия этой реальности — город специфический. Здесь, если что-то остается без присмотра хотя бы на неделю, у него вырастают ноги. Очень часто, собственно, для того вещи и оставляли без присмотра, однако… целый завод, стоящий без дела два года?..

Я ожидал увидеть если не руины, то все в крайне плачевном состоянии: выбитые стекла, срезанные под корень кабели, вывезенные станки, ржавые остовы кранов и горы мусора. И на фоне этого я даже продумал утешительную речь для Алисы. Ну не могло же все пройти так спокойно в этой сделке, верно?

Мы свернули с основной трассы на разбитую бетонку, ведущую к портовой зоне. «Имперор» мягко проглотил неровности. Впереди показался высокий бетонный забор, увенчанный спиралями колючей проволоки, и массивные железные ворота, выкрашенные в когда-то синий, а теперь грязно-серый цвет.

Над воротами висела, покосившись от времени, вывеска: «Судостроительная верфь Бенуа». Буквы «Б» и «а» отвалились, оставив сиротливое «ену».

Я остановил машину перед воротами. Вышел, чувствуя соленый привкус ветра на губах. Здесь, у самой воды, запах моря был густым, тяжелым, смешанным с ароматами мазута, ржавого железа и мокрого бетона.

Алиса выскочила следом, даже не дождавшись, пока я заглушу двигатель. Она замерла перед воротами, глядя на изуродованную вывеску.

— «ену», — тихо проговорила она. — Они даже вывеску не поправили…

Я подошел к калитке, врезанной в створку ворот, и вставил массивный ключ. Замок, к моему удивлению, не заскрипел и не заело — ключ повернулся мягко с щелчком хорошо смазанного механизма.

Я на мгновение даже застыл. Смазанные замки. Это напрочь выбивалось из представленной мною картины, где все вокруг разграблено и разбито.

— Прошу, — я распахнул калитку, пропуская девушек вперед.

Мы оказались на огромном, вымощенном бетонными плитами плацу. Слева тянулись административные здания с темными окнами, справа возвышался гигантский, похожий на скелет доисторического животного, эллинг — крытый док для сборки судов. А прямо по курсу, уходя в свинцовое море, торчали стрелы нескольких кранов.

Тишина.

Ни шума работающих механизмов, ни голосов рабочих. Только ветер свистел в тросах кранов, да волны лениво лизали бетонный пирс, а где-то вдали в небе мяукали чайки.

Но что-то было не так.

Я профессиональным взглядом коронера сканировал пространство, ища признаки того, что здесь должно было быть запустение и разруха.

И не находил их.

— Странно, — пробормотал я себе под нос.

Под ногами не было битого стекла или мусора. Трава, конечно, пробивалась сквозь стыки плит, но рано или поздно это случается со всеми покрытиями.

Алиса медленно шла вперед, словно во сне. Она поворачивала голову то влево, то вправо, боясь поверить своим глазам.

— Пойдемте в цех, — хрипло сказала она. — Главный сборочный. Если они что-то и вынесли, то начали оттуда. Там станки… там самое дорогое.

Мы направились к огромным раздвижным воротам эллинга. Они были закрыты, но боковая дверь оказалась незапертой.

Я включил фонарик на телефоне, но это не понадобилось. Сквозь верхнее остекление под самой крышей пробивалось достаточно света, чтобы осветить внутренности огромного гулкого, как собор, помещения.

И вот тут моя челюсть медленно поползла вниз.

Я ожидал увидеть пустую коробку. Бетонный пол, пятна масла и сиротливые анкерные болты, торчащие там, где раньше стояли станки. Я видел такое десятки раз на разоренных заводах. Металлисты вырезают всё, вплоть до проводки в стенах.

Но цех был полон.

Оборудование стояло на своих местах. Вдоль стен тянулись верстаки, заваленные инструментом. Станки — токарные, фрезерные, гибочные прессы — стояли ровными рядами, укрытые плотным полиэтиленом или брезентом.

Алиса ахнула. Звук отразился от высокого потолка и вернулся к нам многократным эхом.

Она сорвалась с места. Забыв про приличие и про нас с Лидией, она побежала.

Рыжая подбежала к ближайшему зеленому огромному станку, который выглядел так, словно переживет апокалипсис, затем сдернула край брезента и провела пальцем по станине.

На пальце остался жирный след солидола.

— Смазано… — прошептала она. — Виктор, он смазан!

Она метнулась к стеллажам с инструментами.

— Ключи… все на месте. Развертки, метчики… Даже штангенциркули не украли! — ее голос дрожал от возбуждения, переходя на высокие ноты. — Боже мой!

Она кружилась по цеху, как ребенок в магазине игрушек.

— Смотрите! Это «Голиаф»! — она указала на огромную кран-балку под потолком. — Мостовой кран на пятьдесят тонн! Он здесь! Кабели целы! Двигатели на месте!

Лидия подошла ко мне, скрестив руки на груди. Она тоже осматривалась с немым вопросом на лице.

— Это не похоже на заброшенный завод, Виктор, — тихо заметила она. — Это похоже на то, что рабочие просто ушли на обед два года назад и не вернулись.

— Согласен, — кивнул я. — Тут оборудования на миллионы. И ни следа взлома. Ни одной разбитой лампочки.

Алиса тем временем забралась на какую-то металлическую конструкцию, оглядывая свои владения с высоты. Ее лицо сияло. Щеки разрумянились, глаза горели лихорадочным огнем.

— Виктор! Виктор, здесь ничего не тронуто! Вообще ничего! — кричала она, и ее голос звенел от счастья. — Все на своих местах, как я запомнила в последний день, когда мы отдали ключи и ушли отсюда! Даже чертежи в каптерке мастера наверняка лежат там же! Это… это невероятно! Это чудо!

Она спрыгнула вниз и подбежала к нам, запыхавшаяся, с растрепанными волосами, с грязным пятном от смазки на щеке, но абсолютно счастливая.

— Мы можем запуститься хоть завтра! Ну, через неделю! Проверить проводку, снять консервацию, нанять людей — и все! Верфь жива! Она не умерла!

Она схватила меня за руки, сжимая их с неожиданной силой.

— Спасибо! Спасибо тебе! Это… это невероятно!

Я улыбнулся, глядя на ее восторг. Было приятно видеть ее такой. Живой, полной энергии, настоящей. Не жертвой обстоятельств или девчонкой, которая металась в размышлениях о своем поступке, а Алисой Бенуа, дочерью трудолюбивого рода, поднявшегося за счет своего ума и навыков.

Но тут ее улыбка начала медленно угасать.

Восторг сменился задумчивостью. Она отпустила мои руки и сделала шаг назад, оглядываясь вокруг. Теперь в ее взгляде читалось не только счастье, но и мыслительный процесс.

Она посмотрела на идеально сохранившиеся станки. На целые окна. На крышу, в которой не было ни одной дыры.

— Погоди… — медленно произнесла она, и ее брови сошлись на переносице. — А зачем?

Она повернулась ко мне, и в ее глазах застыл такой же немой вопрос, как у Лидии и у меня, который начал беспокоить и меня с той самой секунды, как я увидел смазанный замок на воротах.

— Зачем они выкупали верфь? — спросила Алиса, и голос ее стал тихим и серьезным. — Для чего, если они ей, судя по всему, не пользовались и ни дня.

— Не знаю, Алиса, — честно признался я, пожимая плечами. — Всё, что я могу тебе сказать, так это то, что на момент продажи меня никто в курс дела не вводил. Да и меня оно…

— Мало интересовало, понимаю, — закончила она за меня, ничуть не обидевшись.

Ее мысли уже были далеко от причинно-следственных связей прошлого. Сейчас её разум работал исключительно в режиме инженера-оценщика. Она ловко, словно белка, вскарабкалась на какую-то металлическую махину, после чего достала телефон и включила фонарик. Луч света выхватил из полумрака маслянистый блеск штоков и шильдик завода-изготовителя.

Алиса прищурилась, что-то пробормотала себе под нос, сделала несколько снимков с разных ракурсов, а затем, уперевшись коленом в металл, быстро застрочила что-то в заметках.

— Гидравлика сухая… уплотнители, похоже, живые… — донеслось до нас ее бормотание.

Она спрыгнула вниз с грацией кошки, но тут же устремилась к следующему станку.

В течение следующих двадцати минут мы с Лидией превратились в немых зрителей театра одного актера. Я прислонился к колонне, наблюдая за этим рыжим вихрем, который носился по цеху. Алиса лазила по стремянкам, заглядывала в распределительные щитки, проверяла натяжение каких-то ремней, крутила вентили (которые, к моему удивлению, поддавались) и фотографировала, фотографировала, фотографировала.

Ее пальцы касались холодного металла с нежностью, с какой мать гладит ребенка. Она слышала музыку в скрипе петель и поэзию в технических характеристиках. По крайней мере это то, что я себе представлял, наблюдая за ней.

К концу этой импровизированной инспекции Алиса напоминала уже не столько леди, сколько чумазого, но очень счастливого трубочиста. На щеке красовалось черное пятно от смазки, на джинсах появились пыльные разводы, а руки были черными по локоть.

— Всё, — выдохнула она, спрыгивая с последней осмотренной платформы и отряхивая ладони, что только усугубило ситуацию с грязью. — С первичным осмотром справились.

Она убрала телефон в карман, и ее глаза практически светились зеленым светом от удовольствия.

— Мне надо будет созвониться с рядом людей, чтобы они смогли приехать и проверить то, в чем я не сильна.

— А есть такие позиции? — я картинно поднял брови, изображая искреннее удивление и растягивая губы в широкой улыбке. — В которых ты не сильна?

Конечно, она не могла быть экспертом во всем. Это физически невозможно. Судостроение — это колосс, стоящий на плечах десятков наук: от сопромата до гидродинамики. Тем более, Алиса — хрупкая девушка, а не бригада суровых мужиков с тридцатилетним стажем. Но то, с каким остервенением, с какой страстью и знанием дела она облазила сейчас все, до чего дотянулись ее руки, поражало меня до глубины души.

В ней была не просто теоретическая база, а текла кровь корабелов, чьи навыки, можно сказать, буквально вшиты в ДНК.

— Есть, конечно. — Электрика высокого напряжения, подкрановые пути, состояние фундамента эллинга… Тут нужны узкие специалисты с приборами, — ответила она абсолютно серьезно, пропустив мою иронию мимо ушей. Она была слишком погружена в планирование. — Я не электрик и не геодезист. Я управленец, который знает технологию. Но на сегодня достаточно. Поехали домой, я очень хочу принять душ и отмыться, потому что пускай все и стояло на консервации, но грязи здесь немерено собралось.

Обратная дорога прошла в той же атмосфере, но с другим знаком. Если по пути на верфь Алису трясло от нервного возбуждения, то теперь она сидела на заднем сиденье, но уже не смотрела в окно, а пересматривала фотографии, что-то шептала, считала на калькуляторе в телефоне и делала пометки.

Дома нас ждал сюрприз.

Едва мы переступили порог, как в нос ударил одуряющий запах еды. Сложный многокомпонентный аромата дорогого ресторана: нотки трюфеля, запеченного мяса, свежих трав и чего-то сладкого.

Алиса, увидев свое отражение в зеркале прихожей, ойкнула и, пробормотав что-то про «болотное чудище», пулей улетела в душевую. Мы с Лидией прошли в столовую.

Стол ломился.

Андрей Иванович сидел во главе стола, просматривая что-то в планшете. Перед ним, а также на сервировочном столике рядом, стояло столько блюд, что можно было накормить небольшую роту гусар. Салаты, закуски, горячее под блестящими крышками клошей, корзинки с разным хлебом, бутылки вина.

— О, вернулись, — отец поднял голову и улыбнулся. — А я тут решил, что нечего вам, рабочему классу, утруждать себя готовкой после трудового дня. Заказал доставку из «Эрмитажа».

Я присвистнул, оглядывая гастрономическое великолепие.

— Пап, ты решил скупить все меню? Или ты ждешь делегацию из столицы?

— Не ворчи, — отмахнулся он. — Я просто не знал, что именно вы любите, поэтому взял всего понемногу. Садитесь, пока горячее. Курьеры только что уехали.

Я действительно удивился тому, как удачно он подгадал время. Обычно доставка — это лотерея: либо привезут холодным за час до твоего приезда, либо ты будешь сидеть голодным и злым, ожидая курьера, который заблудился в трех соснах. А тут — все с пылу с жару, ровно к нашему возвращению. Старая школа. Отец всегда умел управлять процессами, даже если это просто заказ еды даже в чужом городе, где связей у него ноль.

Через пятнадцать минут к нам присоединилась Алиса. Она была чистой, с мокрыми волосами, завернутыми в полотенце, и в свежей домашней одежде. От нее пахло гелем для душа и, кажется, счастьем.

Ужин прошел в теплой, почти семейной обстановке. Отец, не прекращая быть в прекрасном расположении духа, болтал, не умолкая.

Алиса ела с аппетитом человека, который хорошо поработал. Она смеялась над шутками отца, подкладывала себе добавку и выглядела абсолютно расслабленной. Лидия поддерживала беседу с присущей ей светской легкостью, умело обходя острые углы.

Когда с основными блюдами было покончено и мы подошли к финальной стадии, на столе появились десерты. Изысканные профитроли, усыпанные сахарной пудрой и политые тонкой сеткой шоколада, выглядели как маленькие произведения искусства. Внутри них, судя по запаху ванили и сливок, скрывался воздушный крем такой концентрации сладости, что моя поджелудочная заранее начала писать завещание, а задница обещала слипнуться мгновенно и навсегда.

Отец, в отличие от меня, выглядел так, словно только что съел не половину меню ресторана, а легкий салатик. Он откинулся на спинку стула, держа в руке чашку с ароматным чаем, и смотрел на нас с видом довольного кота, наевшегося сметаны.

— Ну что, Виктор, — начал он светским тоном, словно продолжая прерванную беседу о погоде. — Значит, планы такие: в субботу мы идем к Муравьевым.

— Угу, — кивнул я, запихивая в рот профитроль целиком, чтобы не отвечать более развернуто.

— А в воскресенье нас ждут у Щедриных, — добавил он, сделав глоток чая.

Я поперхнулся, едва не выплюнув чай обратно в чашку.

— К Щедриным? — переспросил я, откашлявшись. — Пап, ты серьезно? А им нормально ставить приемы друг за другом? Это же моветон, разве нет? Обычно такие мероприятия разносят хотя бы на неделю, чтобы гости успели отойти от похмелья и сплетен.

Отец лишь пожал плечами, совершенно не разделяя моего возмущения.

— Они мне все телефоны оборвали, веришь, нет? Как только прознали, что я здесь, началась настоящая охота. Каждый хочет заполучить Громова-старшего к себе в гостиную. Конкуренция, сынок. Щедрины решили не отставать от Муравьевых и вклинились в единственный свободный слот. Да и с точки зрения деловых связей отказывать было бы некрасиво. Это политика. Так что сходим, ничего страшного. Переживешь пару вечеров в смокинге.

Знал я всю подноготную этих приемов и знал для чего их организовывали.

— Спасибо, утешил, — буркнул я.

Вот молодцы какие, а? Взяли и легким движением руки перечеркнули мне оба законных выходных. Вместо того чтобы лежать на диване, читать гримуар или, на худой конец, провести его с девчонками за какими-нибудь увеселительными мероприятиями, я должен буду два дня подряд изображать из себя благовоспитанного аристократа. Ходить, кланяться, улыбаться людям, которых я видел один раз в жизни (и то, некоторых предпочел бы не видеть вовсе), и выслушивать их лицемерные комплименты.

А еще наверняка снова начнутся эти матримониальные игры. «Ах, Виктор Андреевич, познакомьтесь с нашей дочерью, она так прекрасно вышивает крестиком и играет на арфе». Они же теперь видят во мне не просто опального сына, а наследника империи Громовых, которого признал отец. Лакомый кусок.

Еще бы в один день все назначили, ей-богу. Чтоб я потом, как д’Артаньян в том фильме, пытался успеть на три дуэли одновременно, бегая между особняками с высунутым языком.

— Кстати, о смокингах, — продолжил отец, не замечая моего кислого лица. — Завтра после работы заедем с тобой в какое-нибудь приличное ателье. Возьмем два костюма на два дня. Негоже в одном и том же ходить, люди не поймут. Есть тут у вас хорошие примерочные или придется заказывать доставку из столицы?

— Разберемся, не переживай, — отмахнулся я.

Отец удовлетворенно кивнул, а затем перевел свой сияющий взгляд на женскую половину стола.

— Дамы, — обратился он к Алисе и Лидии с такой галантностью, что хоть сейчас на сцену Большого театра. — Не окажете ли вы нам честь и не присоединитесь ли к нашей скромной мужской компании на этих вечерах?

В столовой повисла тишина. Девушки переглянулись. В их глазах читалось замешательство. Алиса с сомнением посмотрела на свою футболку, Лидия — на меня.

Я лишь пожал плечами, мол, решайте сами, мне-то вообще все равно. Хотите — идите, хотите — сидите дома. Хотя, зная местные нравы, появление двух красивых спутниц рядом со мной и отцом вызовет бурю сплетен, но кого это волнует?

— А чего вы на Виктора смотрите? — искренне удивился отец, перехватив их взгляды. — Это ж я вас приглашаю, а не он. Мой сын, при всем уважении, иногда бывает непроходимым сухарем, забывающим о манерах. Я же, как старый джентльмен, не могу допустить, чтобы такие очаровательные леди скучали дома, пока мы развлекаемся светскими беседами.

Алиса неуверенно улыбнулась.

— Ну... если это уместно, Андрей Иванович, то можно, — сказала она. Алиса, несмотря на все трагедии, оставалась молодой девушкой, которой, вероятно, хотелось иногда надеть красивое платье и выйти в свет, а не только копаться в станках.

— Буду крайне признательна за приглашение, Андрей Иванович, — отозвалась Лидия.

— Вот и славненько! — отец, довольный результатом, хлопнул в ладоши. — Значит, договорились. Платья, украшения — это все на мне, не обсуждается. Считайте это подарком за то, что терпите моего сына и скрашиваете старость одинокого старика.

Он грациозно, насколько позволял его возраст и статус, поднялся из-за стола.

— Вить, уберете же, да? — бросил он через плечо, направляясь в сторону гостиной, откуда уже доносились звуки включенного телевизора. Вопрос был чисто риторическим.

— Как будто у меня есть выбор, — хмыкнул я ему в спину.

Глава 3

Сказано — сделано. После работы я, как образцовый водитель семейного такси, сначала доставил Алису и Лидию домой, высадив их у порога, а затем, не глуша мотор, забрал отца. Андрей Иванович уже ждал на крыльце.

Мы двинулись в центр Феодосии. Вечерний город жил своей размеренной жизнью: зажигались фонари, витрины магазинов подмигивали вывесками, прохожие спешили по своим делам, кутаясь в куртки от морского бриза.

— Ну-с, показывай, где тут у вас одеваются приличные люди, — скомандовал отец, устраиваясь поудобнее на пассажирском сиденье.

Задача оказалась сложнее, чем я думал. Феодосия — прекрасный город, но это не Милан и даже не Москва. Здесь понятие «элитный бутик» часто означало просто то, что вещи висят на вешалках, а не лежат в корзинах, и цены на ценниках имеют на один ноль больше, чем на рынке. Именно поэтому я выбрал путь по самым хорошим бутикам с одеждой, где девались либо аристократы, либо люди бизнеса.

Мы начали наш поход за элегантностью с проспекта Айвазовского.

Первым был магазин с пафосным названием «Императорский Стиль». Отец вошел туда, огляделся, подошел к ближайшему манекену, пощупал ткань пиджака двумя пальцами, словно проверял пульс у покойника, и едва заметно поморщился.

— Шерсть с добавлением полиэстера, — шепнул он мне, сохраняя на лице вежливую улыбку. — Процентов сорок, не меньше. Скрипит на пальцах.

Продавщица, молоденькая девушка, тут же подлетела к нам с горящими глазами:

— Вам что-то подсказать? У нас новое поступление из Турции!

— Благодарю, милая, — отец мягко улыбнулся ей, как добрый дедушка. — Мы пока просто осмотримся. У вас прекрасная выкладка товара.

Мы вышли через минуту.

Следующим был «Статский Советник». Та же история. Затем «Престиж», «Элегант», «Мужской Клуб» и еще с полдюжины магазинов, названия которых слились у меня в одно пестрое пятно.

Отец вел себя безукоризненно. Он ни разу не фыркнул, ни разу не сказал грубого слова персоналу, хотя я видел, как его аристократическая натура страдает при виде кривых швов, дешевой фурнитуры и лекал, рассчитанных на людей с анатомией кубика Рубика. Он вежливо кивал, хвалил интерьеры, благодарил за внимание и неизменно находил повод уйти, не совершив покупки.

— Виктор, — сказал он, когда мы вышли из очередного «Бутика Элитной Одежды», где нам пытались продать малиновый пиджак эпохи девяностых. — Я начинаю терять надежду. Неужели мне придется ехать к Муравьевым в дорожном костюме? Это будет скандал.

Я уже и сам начал уставать. Ноги гудели, а от бесконечного мелькания витрин рябило в глазах.

Мы свернули на одну из боковых улочек, где магазины были поменьше, но выглядели чуть более уютно. И тут взгляд отца зацепился за неприметную, но стильную вывеску: «Столичная Мода».

— О! — воскликнул он. — Я знаю владельца этой сети в Москве! Он ерундой не торгует, идем! Надеюсь, этот магазин тоже принадлежит ему.

Мы вошли внутрь. Здесь не пахло дешевым пластиком, освещение было мягким и теплым, а ряды вешалок не ломились от товара, что обычно было хорошим знаком.

Отец прошел вдоль ряда с костюмами. Его рука привычно скользнула по рукаву темно-синего пиджака. Пальцы задержались на ткани. Он потер ее, прислушиваясь к ощущениям.

Лицо Андрея Ивановича дрогнуло.

— О-о-о-о-о… — протянул он довольно, и в этом длинном звук было больше эмоций, чем во всех его вежливых фразах за последние два часа. — Итальянская шерсть. Кручение сто двадцать. И подкладка из вискозы, а не из нейлона. Виктор, ты посмотри!

А я только и успел задуматься о том, откуда отец такой великий знаток в качестве материалов, когда успел разобраться во всем этом и, что самое главное, точно ли он правильным занялся бизнесом? Может, стоило свою фабрику открыть по производству костюмов?

К нам подошел продавец, пожилой мужчина с сантиметровой лентой на шее, который выглядел так, словно сам шил эти костюмы.

— Добрый вечер, господа, — с достоинством произнес он. — Могу я быть полезен?

— Можете, любезнейший! — отец просиял. — Мне нужен костюм. Нет, два костюма. И я, кажется, вижу, что нам есть о чем поговорить.

И началось.

Отец набрал в охапку с десяток вариантов и скрылся в примерочной. Я же, поняв, что это надолго, рухнул на мягкий кожаный диванчик в зоне ожидания. На мгновение мне показалось, что когда в молодости он с покойной матушкой ходил по магазинам, то в отличие от других пар, здесь она сидела в ожидании, рассматривая наряды отца. Я не видел в этом ничего плохого, что человек хотел выглядеть превосходно в глазах других аристократов, однако, это было несколько утомительно.

Шуршала ткань. Скрипела дверь примерочной.

— Виктор! — голос отца звучал бодро. — Как тебе этот?

Я с трудом разлепил глаза. Отец стоял перед зеркалом в темно-сером костюме.

— Нормально, пап.

— «Нормально» — это оценка для школьной формы, — фыркнул он и скрылся обратно.

Прошло пять минут.

— А этот? Темно-синий, классика.

— Отлично, — я зевнул, прикрывая рот рукой.

— Скучновато, — сам себе ответил он. — Сидит хорошо, но нет изюминки.

Прошло еще десять минут.

— Полоска? Как думаешь, не слишком агрессивно для чаепития?

— В самый раз, — пробормотал я, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Мягкий диван и тихая музыка в магазине действовали усыпляюще.

Отец выходил, крутился перед зеркалом, поправлял манжеты, критиковал длину брюк, требовал другие запонки для примерки. Я уже начал клевать носом, погружаясь в дрему, где мне снилось, что меня душат гигантским галстуком.

Сквозь полуприкрытые веки я смотрел на него и, повинуясь внезапному импульсу, слегка расфокусировал зрение, переключаясь на иной спектр. Мне нужно было убедиться. Аура отца светилась ровным, хоть и немного тусклым в силу возраста светом. Никаких черных прожилок, никакой вязкой грязи. Он был чист. Артефакт больше не пил его жизнь, и энергетическое тело медленно, но верно восстанавливалось. Это успокаивало.

Отец тем временем отбросил очередной пиджак песочного оттенка и вдруг замер, глядя на мое скучающее отражение в зеркале. В его глазах мелькнула тень, какая-то застарелая, глубоко спрятанная боль.

— Не делай такое лицо, Виктор, — тихо произнес он, и его голос на секунду потерял командные нотки, став глухим и мягким. — У Димы было точно такое же выражение. Он терпеть не мог портных. Всегда порывался сбежать, а я… я обычно махал рукой и отпускал его. «Беги», говорил я ему. И он убегал.

Отец провел ладонью по ткани отвергнутого пиджака, словно гладил кого-то невидимого по плечу.

— Мать всегда говорила, что я слишком строг был к тебе. Возможно, что она была права, но я считаю, что ты должен выглядеть безупречно, как глава будущий глава рода.

Я покивал, снова прикрывая глаза. Мир расплывался.

— Виктор! Проснись!

Я вздрогнул и открыл глаза.

Отец стоял на подиуме перед большим тройным зеркалом. На нем был костюм глубокого графитового цвета, который сидел на нем так, словно он в нем родился. Идеальная линия плеч, безупречная посадка брюк, строгий, но элегантный силуэт. Андрей Иванович застегнул пуговицу пиджака, поправил воротник рубашки и повернулся ко мне, сияя, как начищенный самовар.

— Вот этот, — твердо произнес он, оглядывая себя с ног до головы. — Кажется, в самый раз!

— Я с тобой согласен, — сказал я, подавляя зевок и с надеждой глядя на выход. — Кажется, с твоим костюмом мы определились. Теперь можно ехать домой?

Отец посмотрел на меня с искренним недоумением, словно я предложил станцевать канкан на столе.

— Э-э-э, нет, — протянул он, хитро прищурившись. — Теперь тебя нарядить надо!

— Я надену свой смокинг, который купил на твой прием в Москве, — отрезал я, даже не пытаясь скрыть своего нежелания участвовать в этом марафоне переодеваний. — Он новый, сидит отлично, и я в нем выгляжу прилично.

— Ты что! — отец всплеснул руками, едва не уронив выбранный пиджак. — С ума сошел?! Это моветон! Ты был в нем в прошлый раз, на приеме в честь твоего возвращения! Если кто увидит тебя в том же самом наряде на приеме у Муравьевых, заплюют за спиной. Скажут, что Громовы обеднели настолько, что донашивают один костюм до дыр!

— Я им в лицо готов плюнуть за подобное, веришь, нет? — я пожал плечами, совершенно не разделяя его паники. — Костюм отлично выглядит. Если они не разделяют моего мнения и судят человека по тому, сколько раз он надел пиджак, значит, нам с ними не по пути.

Отец вздохнул и посмотрел на меня с выражением мудрого наставника, который пытается объяснить дикарю, зачем нужна вилка.

— Виктор, я понимаю, что ты был лишен двенадцать лет понимания, как живет аристократическое общество, и нахватался от простых жителей подобного пренебрежения к этикету. Но, будь любезен, примерь всего пару костюмов. Это займет у тебя максимум десять минут, если ты не будешь сейчас артачиться и выяснять, кто из нас прав.

Я посмотрел на продавца, который замер с сантиметровой лентой в руках, явно не желая встревать в семейную перепалку, затем перевел взгляд на отца, в глазах которого читалась решимость бульдозера. Спорить было бесполезно. Он не отстанет.

Я тяжело вздохнул, признавая поражение.

— Всего лишь пару костюмов.

— Пару, — кивнул отец, просияв.

— Не больше, — утвердил я, поднимая палец.

— Не больше, — подтвердил он с честнейшими глазами.

...

...

...

Не хочу ничего сказать плохого про своего отца, но если бы он был океаном, то его слова были бы ложью чистой воды. «Пара костюмов» в его понимании растянулась до бесконечности. Примерил я, наверное, раза в два больше, чем отец.

И каждый раз он находил причину забраковать мой образ, постоянно сетуя, что вымахал я, как каланча, и теперь то руки кажутся неестественно длинными из-за кроя неправильного пиджака, то плечи слишком узкие в этой модели, то ноги короткие, то, наоборот, слишком длинные.

Я стоял в примерочной, чувствуя себя манекеном, над которым ставят эксперименты. С меня снимали, на меня надевали, меня крутили, кололи булавками и критиковали.

— В этом ты похож на гробовщика, — комментировал отец очередной черный костюм. — Сними немедленно.

— А в этом — на официанта из дешевого кабаре, — браковал он следующий, светло-серый. — Слишком блестит.

— Может, все же, пусть останется мой смокинг? — с надеждой спросил я, когда мы перевалили за десятый вариант.

— Нет! — бунтовал отец вместе с примерщиком, обходя меня по кругу и цокая языком. — Мы найдем то, что нужно. Ты должен сиять, Виктор! Ты должен войти в зал и затмить всех этих провинциальных щеголей!

Продавец, видя, что клиент (то есть я) близок к тому, чтобы сбежать через окно в одних трусах, вдруг замер. Его глаза расширились, словно его осенило божественное откровение.

— Я знаю, что нужно! — воскликнул он и тут же, крутанувшись на каблуках, умчался прочь в гардеробную подсобку.

Оттуда в течение минут эдак пяти слышались звуки шуршания, переворачивания коробок, падения вешалок и явного кладовочного переворота. Казалось, он решил разобрать склад до основания.

— Интересно, — сказал отец, наблюдая за происходящим и постукивая пальцем по подбородку. — Он там решил вытянуть что-то из коллекции пятилетней давности, что ли? Если это так, то я позвоню его начальнику и устрою разнос. Старье моему сыну я не позволю впаривать, если это только не...

— Вот оно! — выскочил мужчина, запыхавшийся, с растрепанными волосами, но с триумфальным видом держа в руках плоский прозрачный чехол.

— Оно, — повторил отец, прищурившись. — Точно, что оно!

«Оно» оказалось костюмом, который даже в чехле излучал ауру чего-то особенного. А когда продавец расстегнул молнию и бережно, как музейный экспонат, извлек пиджак, я не скажу, что потерял дар речи, но точно был впечатлен.

Это был костюм невероятного, сложного цвета. Не просто синий или голубой. Это был цвет летнего неба перед самым закатом, когда синева становится глубокой, насыщенной, с едва уловимым фиолетовым подтоном. Ткань — тончайшая шерсть с добавлением шелка — матово светилась под лампами, переливаясь благородным, сдержанным блеском.

Крой был безупречен. Итальянская школа в ее лучшем проявлении: приталенный силуэт, четкая линия плеч, зауженные лацканы, обшитые тонкой строчкой ручной работы. Пуговицы были сделаны не из пластика, а из перламутра, окрашенного в тон ткани, и ловили свет, играя бликами.

Я надел его. Ткань легла на плечи легко. Брюки сели идеально по длине, не требуя никакой подгонки. Я застегнул пиджак, поправил манжеты белоснежной рубашки, которые выглядывали ровно на полтора сантиметра, как и положено по этикету, и посмотрел в зеркало.

Из отражения на меня смотрел не уставший коронер и не бывший пьяница. На меня смотрел аристократ. Высокий, статный, уверенный в себе мужчина, одетый так, словно весь мир принадлежит ему по праву рождения. Цвет костюма удивительным образом подчеркивал цвет моих глаз, делая их ярче и глубже, а строгий крой скрывал усталость и добавлял фигуре элегантности.

— Вот, — выдохнул отец, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Теперь я вижу своего сына. Виктор, это… это превосходно.

Продавец стоял рядом, сияя так, будто только что лично короновал императора.

— Берем, — сказал я, даже не спрашивая цену. Потому что в этом костюме я чувствовал себя готовым не то, что к приему у Муравьевых, а хоть к аудиенции у самого Господа Бога из своего мира, если он надумает задать мне вопросы каким образом я оказался здесь после смерти.

И я, честно говоря, хочу задать ему даже спустя столько времени, тот же вопрос.

Мы покинули «Столичную Моду», нагруженные фирменными пакетами и кофрами. Отец выглядел уставшим, но довольным, как полководец после успешной битвы, где трофеем стали не вражеские знамена, а безупречные итальянские лекала. Я же просто радовался, что этот марафон закончился и я могу наконец-то вернуться домой.

В особняк мы прибыли, когда вечер уже окончательно вступил в свои права.

Стоило нам переступить порог, как нас встретила сцена, достойная обложки модного журнала. Алиса и Лидия, очевидно, решили не отставать от нас в вопросах подготовки и устроили свое собственное дефиле.

Алиса была в изумрудно-зеленом платье в пол, которое идеально подчеркивало рыжину ее волос и молочную белизну кожи. Лидия выбрала строгий, но бесконечно элегантный темно-синий наряд с открытой спиной, который превращал ее в холодную и недоступную королеву.

Отец замер в дверях, картинно прижав руку к сердцу.

—Какая красота! — воскликнул он с таким искренним восхищением, что девушки зарделись. — Я знал, что вы красавицы, но это… Это выше всяких похвал! Вы не просто леди, вы настоящие принцессы! Клянусь честью, я в жизни не видел ничего прекраснее!

Он рассыпался в комплиментах еще минут пять, кружа вокруг них, заставляя их поворачиваться, чтобы рассмотреть наряды со всех сторон, и нахваливая их вкус так, словно они сами сшили эти платья из звездной пыли, лунного света и прочих невероятных компонентов. Девушки смущались, улыбались и, кажется, окончательно растаяли под напором отцовского обаяния.

Затем наступила проза жизни. Праздничные наряды были убраны в шкафы до завтрашнего дня, их сменила удобная домашняя одежда. Ужин прошел быстро и без лишних церемоний — все устали за день, и разговоры текли лениво, касаясь в основном предстоящего приема. Вскоре мы разошлись по комнатам, чтобы набраться сил перед светским марафоном.

Суббота наступила неотвратимо.

Ровно в полдень наш кортеж с водителем, которого нанял отец, подкатил к кованым воротам имения графов Муравьевых. А нанял отец водителя по самой объективной, по его мнению, из причин, ведь «Виктор, ты не можешь вести машину в своем нынешнем костюме, это неприлично!»,

Погода благоволила: небо было чистым, того самого цвета, что и мой новый костюм, солнце играло на полированных боках дорогих автомобилей, уже заполнивших парковку перед особняком.

Мы вышли из машины. Отец, сияющий в своем графитовом костюме, тут же подставил локоть Лидии. Я, следуя его примеру, предложил руку Алисе. Рыжая, не прекращая бросать на меня смущенные взгляды с той самой ночи, все же встала рядом.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице к парадному входу. Вокруг уже слышался гул голосов, смех, звон бокалов и звуки живой музыки. Весь цвет феодосийского, общества собрался здесь.

Я остановился на верхней ступеньке, на секунду замешкавшись перед тем, как шагнуть в этот водоворот лицемерия, светских улыбок и интриг.

Вздохнул, поправляя идеально сидящий манжет пиджака цвета летнего неба. В голове пронеслась простая, но все же ироничная мысль: надеюсь, хоть в этот раз обойдемся без приключений…

Глава 4

На пороге, словно цербер в ливрее, стоял мажордом — сухопарый старик с безупречной осанкой и списком гостей в руках. Его лицо мне было незнакомо, хотя в имении Муравьевых я уже не первый раз.

Он окинул нашу процессию оценивающим взглядом.

— Ваши имена, господа? — произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоций.

Отец даже не замедлил шага.

— Граф Андрей Иванович Громов, — бросил он небрежно, но веско. — С сыном Виктором и спутницами.

Мажордом на секунду замер. Его брови едва заметно дрогнули, ползком устремляясь вверх. Громов-старший здесь, в Феодосии, да еще и с сыном-изгнанником? Это была новость, достойная первых полос светских хроник. Он быстро пробежал глазами по списку, хотя я был уверен на сто процентов, что наши фамилии там были не то, что сто процентов, а тысяча.

— Конечно, Ваше Сиятельство, — мажордом поклонился, и этот поклон был куда глубже, чем того требовал протокол. — Добро пожаловать. Граф Муравьев ожидает вас. Прошу.

Он сделал жест рукой, и лакеи распахнули внутренние двери.

Мы вошли в бальный зал.

В нос ударила волна тепла, смешанная с ароматами тысяч живых цветов, расставленных в вазонах по всему периметру, и запахом воска от сотен свечей, горевших в огромных хрустальных люстрах под потолком. Электричество здесь, конечно, было, но аристократия любила играть в старину.

Зал гудел. Десятки, если не сотни людей, разбившись на группы, вели светские беседы. Звон бокалов, тихий смех, шелест платьев — все это сливалось в единый монотонный шум, который на мгновение стих, стоило нам появиться в дверях.

Десятки пар глаз устремились на нас. Я физически ощутил этот перекрестный огонь взглядов.

— Улыбаемся, Виктор, — прошептал отец, не разжимая губ, и растянул лицо в лучезарной улыбке, адресованной всем и никому конкретно. — Представь, что ты смотришь на аквариум с рыбками. Глупыми, пестрыми рыбками.

Я последовал его совету, нацепив на лицо маску вежливого безразличия, хотя, казалось бы, на этом приеме меня знает каждая физиономия. Если не лично, то косвенно так точно.

Мы не успели сделать и десяти шагов, как толпа расступилась, и к нам направился хозяин вечера. Граф Владимир Николаевич Муравьев.

— Андрей! — воскликнул он, раскинув руки, словно встречал потерянного брата. — Как я рад тебя видеть! Какими ветрами в наших южных краях?

— Володя! — отец ответил тем же жестом, и они обнялись, похлопывая друг друга по спинам с осторожностью двух старых фехтовальщиков, проверяющих наличие кинжалов под плащами. — Да вот, решил навестить сына, посмотреть, как он тут обустроился. Дела семейные, сам понимаешь.

Муравьев перевел взгляд на меня и коротко, можно сказать, одобрительно кивнул. Я так и видел в его взгляде: «ты все правильно сделал, парень. Правильно сделал, что съездил и навестил старика. Хотя, кажется, слухи о том, что он собирается вот-вот отбросить копыта слегка преувеличены».

— Виктор, — сказал он. — Рад и тебя видеть. Слышал, не так давно ты попал в переплет.

Ну не мог бы ты хоть немного рот держать прикрытым, старый болтун? Я понимал, о чем он говорил, потому что слухами мир полнился и, естественно, не могло быть иначе, что до него не долетели обрывки информации о поимке энергетического упыря, который оставил мне в подарок пятерню на шее, которую скрывал высокий ворот, галстук и немного пудры.

Отец постарался не подавать виду, что он удивился, но я заметил его скосившийся взгляд с немым вопросом «о чем речь?».

— Слухи сильно преувеличены, Ваше Сиятельство, — ответил я с легким поклоном. — Просто выполняю свою работу.

— И, надо сказать, весьма эффективно, — заметил Муравьев, а затем его взгляд скользнул по девушкам. — А это?..

— Мои помощницы и добрые друзья, — перехватил инициативу отец. — Алиса Бенуа и Лидия Морозова. Прошу любить и жаловать.

Муравьев галантно поцеловал дамам руки.

— Ах, барышня Морозова и госпожа Бенуа. Очаровательно. Рад вас видеть в своих пенатах, — произнес он. — Что ж, Андрей, не будем мешать молодежи развлекаться. Пойдем, выпьем коньяку в тишине. У меня есть пара коробок сигар, которые тебе точно понравятся, да и обсудить кое-что нужно без лишних ушей.

Он подхватил отца под локоть, и они, обмениваясь шутками, направились в сторону балкона, оставив нас в центре зала одних. Точнее, не совсем одних — мы по-прежнему были под прицелом десятков глаз.

— Ну вот, нас бросили на растерзание, — тихо прокомментировала Лидия, сохраняя на лице вежливую полуулыбку.

— Не волнуйся, я кусаюсь в ответ, — хмыкнул я.

В этот момент сквозь толпу к нам начал пробираться знакомый силуэт. Корней. Сегодня он был не в привычном черном плаще инквизитора, а в гражданском костюме-тройке темно-бордового цвета, который сидел на нем удивительно хорошо, хотя и делал его похожим на опасного мафиози из фильмов про тридцатые годы.

— Кого я вижу! — его голос, обычно сухой и командный, сейчас звучал по-светски расслабленно. — Виктор, дамы.

— Корней, — кивнул я и мы крепко по-дружески пожали руки. — Рад видеть в добром здравии, друг. Решил отдохнуть от охоты на ведьм?

— Ведьмы тоже люди, иногда с ними нужно просто танцевать, а не сжигать, — усмехнулся он, подмигивая Лидии. — К тому же, я здесь по работе. Негласной. Сам понимаешь, после истории с упырем и культистами начальство нервничает. Слишком много происшествий за короткий промежуток времени. Хотят, чтоб наши ребята следили за всем, что творится в городе, чтобы пресекать на корню.

Он говорил легко, но его глаза цепко сканировали зал, отмечая детали, невидимые обычным людям.

— Как там наш пациент? — спросил я тихо, пока девушки рассматривали убранство зала.

— Его забрали в столицу.

— Зачем? — поинтересовался я, хотя прекрасно понимал, что, скорее всего, его либо устранят, либо начнут разбирать на маленькие кусочки, чтобы понять природу происхождения такого странного существа.

— Без понятия. И мне оно, если честно, вдоль борта. Не хочу даже вспоминать о нем, от одной мысли тошно становится.

Музыка сменилась. Оркестр, расположившийся на возвышении в углу зала, заиграл медленный, тягучий вальс. Пары начали стекаться в центр зала, кружась в ритме музыки.

Корней галантно поклонился Лидии.

— Сударыня, не окажете ли вы честь старому инквизитору и не скрасите ли этот танец своим обществом? Обещаю не наступать на ноги, хотя строевая подготовка у меня лучше, чем хореографическая.

Лидия на секунду задумалась, бросив на меня быстрый вопросительный взгляд, но, увидев мой одобрительный кивок, улыбнулась уголками губ.

— С удовольствием, мастер Корнелиус, — ответила она. — Только учтите, я веду.

— О, я даже не сомневался, — рассмеялся он, увлекая ее в круг танцующих.

Мы с Алисой остались вдвоем.

Она стояла рядом, прямая как струна, сжимая в руках маленький клатч так, словно это была граната с выдернутой чекой. Ее взгляд метался по залу, избегая встречаться с моим. Щеки алели, создавая красивый контраст с зеленым платьем и рыжими волосами, но я понимал, что это румянец не кокетства, а паники.

Я вздохнул. Тянуть дальше было бессмысленно.

— Потанцуем? — спросил я, протягивая ей руку.

Алиса вздрогнула и посмотрела на мою ладонь так, будто я предложил ей сунуть руку в огонь.

— Я… я не очень хорошо танцую вальс, — пробормотала она. — Я могу наступить тебе на ногу. Или упасть.

— У меня новые ботинки с укрепленным носком, выдержат, — улыбнулся я. — А упасть я тебе не дам. Идем. Тем более, — добавил я, — что мы с тобой уже танцевали и ты чудесно держишься.

Она неуверенно вложила свои пальцы в мою ладонь. Ее рука была холодной и слегка влажной. Я мягко сжал ее пальцы, стараясь передать немного спокойствия, и повел ее в центр зала.

Мы встали в позицию. Моя рука легла ей на талию — я почувствовал, как напряглись ее мышцы под тонким шелком платья. Она держалась на пионерском расстоянии, стараясь не касаться меня больше, чем требовали приличия.

— Расслабься, — шепнул я ей на ухо, когда мы сделали первые шаги. — Ты двигаешься как робот. Раз-два-три, раз-два-три. Просто слушай музыку.

Мы кружились среди других пар. Свет люстр отражался в ее глазах, делая их похожими на два драгоценных камня. Но в этих камнях плескался страх.

— Алиса, — спокойно сказал я, глядя ей прямо в лицо.

Она подняла глаза, на секунду встретилась с моими и тут же попыталась отвести взгляд куда-то за мое плечо, на эполет какого-то генерала.

— Чего ты дергаешься? — спросил я прямо.

— Я… я не знаю… — замешкалась она, сбиваясь с шага, но я удержал ритм, заставляя ее двигаться дальше.

— Конкретнее, — сказал я, продолжая вести ее неспешно в танце, лавируя между тучной дамой в перьях и высоким офицером.

Алиса глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду.

— Не знаю, что думать, — выпалила она тихо. — Я… я не уверена, что то, что случилось той ночью… что это было правильным.

— Почему? — я продолжал смотреть на нее, сохраняя на лице выражение спокойной уверенности. Я не волновался. Для меня эта ситуация была уравнением, которое просто нужно решить, а не трагедией Шекспира. Обсуждение этого момента действительно могло причинить намного меньше проблем, чем живой доппельгангер, бродящий по Москве, или энергетический вампир. Это была, пожалуй, самая безопасная проблема из всех, что у нас были.

— Я не знаю, — снова повторила Алиса, и в ее голосе прозвучали нотки отчаяния. — Я разнервничалась, распереживалась, мне было страшно за тебя, и потом… потом…

Она замолчала, не в силах подобрать слова.

— Тебя накрыли чувства, — закончил я за нее спокойным, почти лекторским тоном. — Алиса, давай посмотрим на это с точки зрения медицины и биохимии.

Она моргнула, удивленно глядя на меня. Романтика момента явно трещала по швам под напором моего материализма, но это было именно то, что ей сейчас требовалось — твердая почва логики под ногами, а не зыбкие пески эмоций.

— Смотри, — продолжил я, плавно поворачивая ее в танце. — У тебя был сильнейший стресс. Страх за мою жизнь, страх потери, накопившееся напряжение последних дней. В твоей крови произошел резкий выброс кортизола и адреналина. Организм перешел в режим «бей или беги», в состояние пиковой тревоги.

Я чуть сильнее прижал ее к себе, чтобы мы не столкнулись с другой парой, и почувствовал, как ее сердце колотится о ребра.

— Когда ты увидела, что я жив, что я рядом, произошел так называемый «откат». Резкое падение гормонов стресса. Но энергия никуда не делась, ей нужен был выход. И тут в игру вступили эндорфины, дофамин и окситоцин — гормоны привязанности и удовольствия. Это естественная физиологическая реакция организма на пережитый ужас и последующее облегчение. Стремление к близости, к тактильному контакту — это самый древний, самый базовый механизм успокоения. Это причинно-следственная связь, Алиса. Чистая биохимия.

Она слушала меня, приоткрыв рот. Кажется, никто и никогда не объяснял ей спонтанный секс с помощью лекции по эндокринологии.

— К тому же, — добавил я мягче, убирая из голоса менторские нотки, — не будем сбрасывать со счетов тот факт, что я тебе не безразличен. Как и ты мне.

— То есть… — она запнулась. — Ты хочешь сказать, что я просто… просто набор химических реакций?

— Я хочу сказать, что нет ничего страшного и постыдного в том, что случилось, — сказал я твердо. — Ты не совершила преступление. Ты не предала свои принципы. Ты просто живой человек, который отреагировал на обстоятельства.

Она помолчала, переваривая услышанное. Мы сделали еще один круг по залу.

— Ты так думаешь? — спросила она неуверенно, и в ее глазах блеснула надежда.

— Алиса, солнце, — я позволил себе легкую улыбку. — Мы живем в двадцать первом веке. Мы свободные люди. Я не считаю тебя после этого какой-то легкомысленной, ветренной или, как смел выразиться господин Орлов, потаскухой. Эти архаичные ярлыки оставь для тех, кому больше нечем заняться, кроме как судить других.

Я на мгновение остановил вращение, глядя ей прямо в душу.

— Ты замечательная, умная, талантливая молодая девушка. Ты ответственная, немного взбалмошная, правда, — не удержался я от комментария, за что тут же явно намеренно получил отпечаток на носке туфли. — Но ты живой человек, а не сухарь. И мне приятна твоя компания. Как сейчас, в этом зале, так и той ночью.

Алиса опустила ресницы, пряча смущение.

— Никто не заставляет ни тебя, ни меня после этого прыгать под венец и клясться в вечной любви до гроба, — продолжил я, решив расставить все точки над «i». — Я понимаю твое замешательство. Я понимаю, что для девушки твоего воспитания это серьезный шаг. Но ради всего материального, перестань себя накручивать на эту тему. Мне самому уже больно смотреть, как ты чуть ли не грызешь себе ногти от переживаний.

— Я не грызу ногти! — возмутилась она, надув губы. В этот момент она была до боли милой и настоящей.

— Это образное выражение, — усмехнулся я. — В общем, прекрати заморачивать себе голову и отнесись к тому, что случилось, более спокойно. Просто ответь мне на один вопрос.

Я сделал паузу.

— Тебе же было приятно провести со мной время?

Она задохнулась. Воздух с шумом вошел в ее легкие. Не сказал бы, что от возмущения, а скорее от непривычки. Кажется, так прямо, в лоб, посреди бального зала, ей никогда не задавали подобных вопросов.

— Я… я не… — она попыталась уйти от ответа, снова начиная краснеть.

— Стоп-стоп-стоп, — сказал я спокойно, перебив ее. — Еще раз. Я спрашиваю не о том, что ты думаешь по этому поводу, не о том, что скажет общество или твой внутренний критик. Я не спрашиваю у тебя «ну как тебе?». Я спрашиваю чисто об эмоционально-физиологическом аспекте. Мне понравилось провести с тобой время. Именно время, а не то, что случилось. Видишь? Я сказал это легко. Все просто. Теперь ты.

Она замолчала. Ее взгляд перестал бегать и сфокусировался на моем галстуке. Я чувствовал, как в ней идет борьба между воспитанием, которое требовало скромности, и правдой.

Наконец она чуть потупилась, отведя взгляд в сторону, и очень тихо, почти одними губами произнесла:

— Да.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Вот и славно.

С ее плеч словно упала бетонная плита. Я почувствовал это физически — ее тело в моих руках стало мягче, податливее. Напряжение, сковывавшее ее движения, ушло. Она перестала быть натянутой струной и снова стала той девушкой, с которой я танцевал.

Какое-то время мы еще покружились в танце, молча наслаждаясь музыкой и близостью. Теперь Алиса не пыталась держать дистанцию. Она прижалась чуть ближе, позволяя мне вести ее увереннее.

Музыка начала затихать. Последние аккорды вальса растворялись в воздухе, смешиваясь с шепотом толпы.

Мы остановились. Я не убрал руку с ее талии сразу, давая ей время прийти в себя.

— Спасибо, — сказала она наконец, глядя на меня снизу вверх. Ее глаза были ясными и спокойными. —Мне… мне правда стало легче. Ты умеешь находить слова. Даже если они про кортизол.

— Профессиональная деформация, — усмехнулся я, отпуская ее и предлагая локоть. — Пойдем, найдем Лидию и Корнея. Думаю, нам всем не помешает бокал шампанского.

***

Массивные стеклянные двери, ведущие из бального зала на просторную террасу, отсекли шум праздника, оставив его где-то там, за спиной — приглушенным гулом голосов и далекими переливами струнных инструментов. Здесь, на свежем воздухе, властвовала иная атмосфера: пахло морем, остывающим камнем и ночной прохладой, которую приносил легкий бриз с побережья.

Владимир Николаевич Муравьев, хозяин этого вечера и один из влиятельнейших людей губернии, подошел к каменной балюстраде, опираясь на нее широкими ладонями. Рядом с ним встал Андрей Иванович Громов. Два старых графа, два патриарха своих родов, чьи судьбы переплетались десятилетиями то в дружбе, то в легком соперничестве, сейчас наслаждались редкой минутой тишины.

Муравьев извлек из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар с фамильным вензелем, щелкнул замком и протянул его собеседнику.

— Угощайся, Андрей. Настоящие, кубинские. Мне их доставляют спецрейсом, минуя таможенные проволочки.

Громов кивнул, с достоинством принимая предложение. Он выбрал сигару, повертел её в пальцах, оценивая плотность скрутки, и, достав гильотину, аккуратно срезал кончик.

— Благодарю, Володя. Ты всегда знал толк в табаке.

Некоторое время они молчали, занятые ритуалом раскуривания. Вспыхнули огоньки длинных спичек, и вскоре над балконом поплыли густые клубы ароматного сизого дыма, смешиваясь с морским воздухом.

Муравьев сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону темного парка и скосил глаза на старого друга.

— Выглядишь бодрым, Андрей, — заметил он, и в его голосе прозвучала не дежурная вежливость, а искренняя заинтересованность. — Честно признаться, когда до меня дошли слухи из Москвы… говорили разное. Что ты сдал, что сердце шалит, что чуть ли не одной ногой уже там, где нас всех заждались предки. А я смотрю на тебя — орел. Спина прямая, взгляд ясный.

Громов усмехнулся, стряхивая пепел в мраморную урну.

— Слухи, Володя, имеют свойство бежать впереди паровоза и часто сворачивать не на те рельсы. Не буду скрывать, был момент, когда я действительно чувствовал себя… скажем так, неважно. Прихворал немного, да и нервы, сам понимаешь.

Он замолчал на секунду, словно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, но при этом успокоить друга.

— Но сейчас, тьфу-тьфу, всё встало на свои места. Словно второе дыхание открылось. Чувствую прилив сил, какого лет десять не ощущал. Так что хоронить меня рано. Я еще планирую пожить, правнуков понянчить, да и тебе нервы потрепать за покерным столом. А ты сам как?

Муравьев рассмеялся.

— Ну, это святое дело. Без твоих блефов игра теряет остроту. Рад слышать, Андрей. Искренне рад. А сам-то я… да что мне сделается? Скрипим понемногу, как старая мачта, но бурю держим. Тьфу-тьфу, — он постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице рядом, отдавая дань суевериям.

Они снова помолчали, наблюдая за тем, как лунная дорожка дробится на черных волнах залива. Разговор тек лениво, как и положено беседе двух людей, которым некуда спешить и нечего доказывать.

— Слушай, Андрей, — Муравьев нарушил тишину, и тон его стал чуть более серьезным, вкрадчивым. — Я тут краем уха слышал, да и сегодня наблюдал… Ты, значит, с Виктором помирился окончательно? Объявил его наследником рода, ввел в курс дел?

Громов кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Да. Виктор показал себя с неожиданной стороны. Я был слеп, признаю. Двенадцать лет я считал его недостойным. А оказалось, что сталь закаляется именно в таких условиях. Он вырос, Володя. Стал мужчиной. Жестким, умным, хватким. Я горжусь им.

— Это видно, — согласился Муравьев. — Порода чувствуется. Но… позволь спросить, как старого друга. А что… что с Димкой-то?

Громов замер. Сигара в его руке дрогнула, выбросив струйку дыма. Лицо старого графа, только что излучавшее спокойствие и уверенность, на миг окаменело. Тени под глазами стали резче, а губы сжались в тонкую линию.

Андрей Иванович тяжело, с хрипом вздохнул, словно ему на грудь положили могильную плиту.

— Да что-что… — голос его прозвучал глухо, лишенный прежней бодрости. — Пропал. Пропавший без вести на западной границе. Там, где начинаются Дикие Земли.

Он сделал глубокую затяжку, словно пытаясь выжечь дымом подступающую к горлу горечь.

— А ты сам знаешь, Володя, что это значит. Пропавший без вести в тех краях — считай, что погибший. Если бы это была война с цивилизованными государствами, был бы шанс на плен, на обмен… Но мы воевали с остроухими дикарями.

Громов поморщился, сплевывая несуществующую соринку с языка.

— Эти твари, в отличие от наших имперских эльфов, которые живут в городах и носят пиджаки, не церемонятся с людьми. Или разопнут на своих священных деревьях, или шкуру спустят живьем забавы ради.

Громов передернул плечами, словно от озноба.

— Даже думать об этом не хочу. Надеюсь только, что если он погиб, то быстро. В бою.

Муравьев слушал молча, помрачнев. Он знал о ситуации на границе, знал о зверствах Лесных Братьев, но одно дело читать сухие сводки Генштаба, а другое — слышать это от отца, потерявшего сына.

— Прости, Андрей, — тихо произнес он, положив руку на плечо друга. — Я не знал подробностей. Прими мои соболезнования.

Громов отмахнулся, стряхивая с себя оцепенение. Он был человеком старой закалки, не привыкшим лить слезы на людях, даже перед друзьями.

— Чего уж поделать, — сказал он тверже, возвращая себе самообладание. — Он был взрослым человеком. Сам выбрал этот путь, сам понимал, на что шел. Как бы у меня сердце ни болело, как бы я ни хотел его уберечь — запретить я ему не мог. Воинский долг, честь мундира, которую он сам выбрал уже в осознанном возрасте.

Муравьев понимающе покивал головой. Тема была исчерпана — обсуждать смерть дальше было бессмысленно и больно. Нужно было перевести разговор в другое русло, более живое, более перспективное.

Он развернулся спиной к морю, опираясь локтями на перила, и посмотрел сквозь стекло дверей в ярко освещенный зал. Там, среди вальсирующих пар и блеска драгоценностей, выделялась высокая фигура Виктора в костюме цвета грозового неба.

— А Виктор, я так понял, не женат? — спросил Муравьев, хитро прищурившись. — Холостякует?

Громов проследил за его взглядом.

— Не женат, это точно. Официально свободен, как ветер в степи.

— Свободен-то свободен, — протянул Владимир Николаевич, выпуская колечко дыма. — Но, смотрю, барышни вокруг него так и вьются. Особенно эти две, что с вами пришли. Бенуа и Морозова. Они с ним и на прошлом приеме у меня были, не отходили ни на шаг. И сегодня — глаз с него не сводят. Выглядят так, будто готовы за него горло перегрызть любому.

Андрей Иванович усмехнулся, и в этой усмешке проскользнула отцовская гордость, смешанная с легким хвастовством.

— А, эти… Ну, это да. Популярностью он пользуется, чего греха таить. Он у меня тот еще ловелас вырос по итогу. Я, признаться, сам удивился. Думал, он в своей ссылке одичал, забыл, как с дамами обращаться. А он, вишь, и там не терялся.

Громов понизил голос до доверительного шепота, словно сообщал государственную тайну:

— То наши женщины, местные красавицы, голову теряют, то, представь себе, в Москве он отличился. Пока я в больнице лежал, он там времени даром не терял. С одной эльфийкой шуры-муры крутил. Да не с простой, а из государственных структур. Красивая, чертовка, экзотичная. Сам видел, как они друг на друга смотрели.

— С эльфийкой? — искренне удивился Муравьев, и его брови поползли вверх. Сигара замерла на полпути ко рту. — В Москве? С нашей, имперской? Как интересно… Это сейчас модно, конечно, толерантность и все такое, но всё же… смело. Весьма смело для аристократа старой школы.

— Ага, — самодовольно ответил Громов, выпустив густые клубы дыма в потолок террасы. — Мой сын предрассудками не страдает. Берет от жизни всё, что нравится. Кровь с молоком, энергия бьет ключом. Весь в меня в молодости, если честно.

Муравьев задумчиво покачал головой, переваривая информацию. Эльфийка — это, конечно, экзотика и блажь, временное увлечение. А вот статус наследника огромного состояния и древнего титула — это вещь постоянная и весьма привлекательная. Особенно теперь, когда Виктор показал себя не пьяницей, а дельным человеком.

Владимир Николаевич бросил быстрый взгляд вглубь зала. Там, у колонны, стояла его дочь, Ангелина. Она не танцевала, хотя кавалеров вокруг хватало. Ее взгляд был прикован к одной точке — к Виктору Громову, который что-то объяснял той рыжей девице, Бенуа. В глазах Ангелины читался такой интерес, который трудно спутать с простой вежливостью.

Муравьев решился. Он повернулся к Громову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Слушай, Андрей… Раз уж мы заговорили о делах сердечных и о будущем наших родов.

Он сделал паузу, стряхивая пепел.

— У меня ведь тоже есть проблема. Приятная, но проблема. Ангелина моя. Красавица, умница, образование, манеры — сам знаешь. Партий вокруг много, сватаются регулярно. Но она все нос воротит. «Не то», говорит, «скучные они», говорит.

Муравьев вздохнул, изображая отеческую озабоченность.

— А тут я заметил… она ведь по Виктору твоему сохнет. И не первый год, между прочим. Глаз не сводит. Все уши мне прожужжала: «А придет ли Виктор Андреевич?», «А как он?».

Хозяин дома наклонился чуть ближе к собеседнику, его голос стал мягким, предлагающим сделку, от которой трудно отказаться.

— Что думаешь, Андрей Иванович? Мы с тобой друзья старые, проверенные. Может, стоит помочь судьбе?

Глава 5

Еще совсем недавно Андрей Иванович с легкостью бы ухватился за это предложение. В мире, где он вырос и правил, браки были не про любовь, а про альянсы, слияния капиталов и чистоту крови. Он привык распоряжаться судьбами своих детей и своего рода. Пускай не всегда удачно, но пока жив старший Громов, обычно он решал, что и как кому делать.

Володю он знал полжизни. Они никогда не враждовали, их интересы не пересекались чересчур серьезно, а встречи за бокалом коньяка всегда оставляли приятное послевкусие интеллектуальной беседы равных. Пожалуй, Владимир Николаевич Муравьев был одним из немногих, кого Громов мог назвать человеком, заслуживающим доверия в этом террариуме, именуемом высшим светом.

Но стоило ему открыть рот для согласия, как перед мысленным взором возникло лицо Виктора. Серьезное, жесткое, лишенное той юношеской мягкости, что была раньше. Он вспомнил их разговор в Москве, в больничной палате. Вспомнил тот холодный блеск в глазах сына, когда тот четко и недвусмысленно очертил границы допустимого вмешательства в свою жизнь. «Моя личная жизнь — это моя территория, отец. И вход туда только по приглашениям».

Андрей Иванович вздохнул, выпуская дым в ночное небо.

Да-а-а-а… Вот были ж люди в наше время, не то, что нынешнее племя… Тут, видите ли, уважением к слову отца уже и не пахнет. Мир заполонила эта новомодная толерантность, психология, эти самые «личные границы». Попробуй теперь скажи: «Ты сделаешь так, потому что я твой отец, и я так сказал». Раньше это было аксиомой, законом, не требующим доказательств. А теперь?

С Настасьей этот номер еще прошел, она была мягче, податливее. А вот с Виктором… Андрей Иванович чувствовал внутри странную смесь эмоций. С одной стороны он испытывал почти болезненное уважение к новой позиции сына. Виктор казался ему теперь настоящей скалой, о которую можно разбить лоб, но которую нельзя сдвинуть. Да, он стал ворчливым, циничным, неудобным, но он стал Личностью. С другой стороны… был бы жив прадед Андрея Ивановича, суровый генерал, прошедший войны, он бы, наверное, тут же преставился на тот свет от одних только заявлений правнука о свободе выбора. А сейчас, поди, в фамильном склепе вертится вокруг собственной оси, как турбина на электростанции.

Громов-старший вздохнул еще раз, тяжелее.

— Я бы и рад, Володь, — произнес он честно, глядя на друга. — Да только не буду я Витьку насильно сватать. Не те времена и не тот он человек.

Муравьев удивленно поднял бровь, но быстро сориентировался.

— Дык никто и не собирается насильно, Андрей! Мы же не в Средневековье, чтобы под венец под конвоем вести. Они давно знакомы, можно сказать с первых дней, как он сюда попал. Нам стоит только создать благоприятные условия. Посадить рядом за ужином, отправить прогуляться по парку, намекнуть невзначай… Слово за слово… сам знаешь, как оно бывает. Искра, интерес, а там и природа свое возьмет.

Громов покачал головой, стряхивая пепел с сигары.

— Он взрослый человек, Володь, и очень самостоятельный. Пусть сам решает, с кем ему жить и на ком жениться. Со своей стороны, я тебе могу сказать, положа руку на сердце: я был бы только за. Ангелина — прекрасная партия, лучшей и желать нельзя. Но пойми меня правильно. Мы не так давно с ним возобновили общение, едва наладили хоть какие-то мосты после двенадцати лет молчания. Я сейчас хожу по тонкому льду. Я не хочу его терять снова, насаждая собственные идеи и планы. Он и без того строптивый сейчас, на каждое мое предложение находит сто логичных аргументов, почему надо сделать иначе. А если я начну лезть в его постель и сердце… боюсь, он просто развернется и уйдет окончательно и бесповоротно. И на этот раз инициатором будет он. И на кого тогда род останется?

Владимир Николаевич понимающе покивал головой. Он был умным человеком и хорошим стратегом, поэтому умел отступать, когда видел стену.

— Я понимаю, Андрей. Все понимаю, — он облокотился на балюстраду, затянувшись сигарой и глядя на темные силуэты кипарисов в саду. — Сложные нынче пошли времена, да? — усмехнулся он грустно. — Молодежь совсем распоясалась. Того и гляди, скоро аристократия вообще исчезнет в привычном смысле этого слова. Будут жениться по любви на простолюдинках, жить в квартирах-студиях и работать менеджерами.

Андрей Иванович горько усмехнулся, глядя на тлеющий уголек сигары.

— Знаешь, Володь, я последнее время все чаще думаю, что наше время уже прошло. Мы — последние из могикан. Посмотри вокруг. Посмотри, что осталось от того лоска и блеска, который был у наших прадедов. Кодексы чести, когда слово дворянина стоило дороже золота… Пышные балы, где решались судьбы стран… Рыцарские турниры, пусть и в виде дуэлей… Где это все?

Он обвел рукой пространство, словно пытаясь поймать в кулак уходящую эпоху.

— Вот я и думаю, глядя на наших детей, на этот новый мир с его гаджетами, скоростями и цинизмом…, а осталась ли вообще аристократия в том привычном смысле, который мы с тобой знаем?

***

Оставшаяся часть вечера потекла по руслу размеренной светской реки, где вместо воды плескалось дорогое шампанское, а берега были усеяны бархатом.

Мы с Корнеем, оставив дам наслаждаться десертами и легкими беседами в кругу благовоспитанных матрон, оккупировали ломберный столик в курительной комнате. Здесь воздух был сизым от табачного дыма, пахло выдержанным коньяком и старой кожей, а ставки делались не ради денег, а ради самого процесса и репутации.

— Пас, — бросил тучный советник губернатора, сбрасывая карты с выражением вселенской скорби на лице.

— Поддерживаю, — Корней лениво кинул в центр стола фишку, даже не меняя выражения лица.

Инквизитор играл в покер холодно, методично и абсолютно безжалостно. Его лицо оставалось непроницаемой маской, и даже я не мог понять, блефует он или действительно собрал на руках флеш-рояль.

Я же играл иначе. Агрессивно, на грани фола, стараясь запутать противников. То выходил в олл-ин со старшей картой на руках, то вел себя стеснительно и держался позади с каре.

— Колл, — я подвинул свою стопку фишек.

Мы вскрылись. Корней показал две пары. Я выложил фул-хаус.

— Громов, ты невыносим, — вздохнул советник, наблюдая, как я сгребаю банк. — У меня ощущение, что ты видишь карты насквозь.

— А может, я так действительно могу, — отшутился я, прищуривая глаза, на что все за столом похихикали, но на всякий случай стали ко мне внимательнее приглядываться.

В перерывах между раздачами я скользил взглядом по залу через открытые двери.

Алиса.

Она больше не напоминала испуганного зверька. Моя «лекция» во время вальса, похоже, возымела терапевтический эффект посильнее любого успокоительного. Рыжая вернулась в свое нормальное состояние: живая, любопытная, с искорками в глазах. Я видел, как она что-то увлеченно обсуждает с пожилым аристократом-архитектором, чьего имени я не помнил, активно жестикулируя, и тот слушает ее, открыв рот. Видимо, речь зашла о несущих конструкциях или сопротивлении материалов — любимый конек Бенуа. Она не краснела, не прятала взгляд и выглядела счастливой.

От сердца немного отлегло. Значит, кризис миновал, и мы не скатимся в пучину неловких молчаний и избегания друг друга на кухне.

Однако появилась другая проблема, которую предсказал отец еще перед выездом сюда.

Лидия и Алиса, две яркие незамужние девушки в окружении стареющих аристократов, их молодых сыновей и скучающих жен, произвели невероятный эффект.

Стоило им отойти от нас хоть на шаг, как вокруг тут же начинали кружить молодые и не очень стервятники благородных кровей. Золотая молодежь Феодосии, сынки местных магнатов, даже офицеры гарнизона, от которых за версту несло дорогим одеколоном и самоуверенностью.

— Смотри, — тихо сказал Корней, кивнув в сторону фуршетного стола. — Кажется, наших дам снова взяли в осаду.

Я посмотрел туда. Действительно. Алиса и Лидия стояли, прижатые к столу с канапе, а вокруг них, распушив хвосты, расхаживали трое молодых людей. Один, в мундире кадета, что-то вещал, картинно отставив ногу, двое других поддакивали, перекрывая девушкам пути к отступлению. Лидия вежливо улыбалась той самой улыбкой, за которой обычно следует ледяной душ, а Алиса озиралась по сторонам с видом человека, ищущего пожарный выход.

— Пора, — я допил виски и поднялся.

— Моя очередь слева, твоя справа, — кивнул Корней, поправляя пиджак.

Это превратилось в своеобразную игру, где я и Мастер Инквизиции, как два охранных Цербера, молча возникали за спинами ухажеров и продолжали так стоять, пока они не заметят наше довлеющее присутствие.

Однако эти упорно продолжали делать вид, что никого рядом с ними нет.

— Прошу прощения, господа, — мой голос прозвучал мягко, но в нем лязгнул металл, заставив кадета поперхнуться на полуслове. — Вынужден украсть у вас дам. Нас ждет партия в вист, и без их участия стол будет неполным.

Я подставил локоть Алисе. Корней, материализовавшийся с другой стороны, предложил руку Лидии.

— Но мы… — начал было один из ухажеров, но, наткнувшись на наши тяжелые взгляды, тут же сдулся. — Конечно-конечно. Хорошего вечера.

Мы увели девушек на балкон, подальше от назойливого внимания.

— Спасибо, — выдохнула Лидия, закатив глаза. — Еще минута, и я бы начала цитировать им Уголовный кодекс, раздел о домогательствах.

— А я бы рассказала про устройство корабельной канализации, — хихикнула Алиса. — Обычно это отбивает аппетит у любых кавалеров.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я. — Но давайте прибережем тяжелую артиллерию на крайний случай.

Так случалось еще пару раз. Стоило нам отвлечься, как вокруг них снова образовывался вакуум, который тут же заполнялся желающими познакомиться. Мы только и делали, что успевали отводить девушек в безопасную зону.

Но в какой-то момент система дала сбой.

Мы с другом отлучились буквально на пять минут — переговорить с отцом и Муравьевым, которые обсуждали поставки табака. Когда мы вернулись в зал, картина была уже привычной: Лидия и Алиса стояли у колонны, а перед ними нарисовался очередной претендент.

На этот раз экземпляр попался особо настойчивый. Молодой человек лет двадцати, одетый по последней моде, но с явным перебором в аксессуарах — перстни, цепи, слишком яркий платок в кармане. Его лицо, уже тронутое первым пушком усиков под носом, выражало крайнюю степень самодовольства, граничащую с наглостью. Он нависал над Алисой, практически прижав ее к мрамору колонны, и что-то настойчиво втирал, активно жестикулируя бокалом с вином, рискуя выплеснуть содержимое на ее платье.

Алиса выглядела уже не просто растерянной, а откровенно напуганной. Лидия пыталась вклиниться, но парень просто отмахивался от нее как от назойливой мухи.

Мы с Корнеем переглянулись. Слов не требовалось. Синхронность, выработанная в боях с нечистью, сработала и здесь.

Мы подошли с двух сторон. Бесшумно, как две тени.

— Добрый вечер, — произнес я, положив руку на плечо парня. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы он понял: его личное пространство только что было грубо нарушено. — Боюсь, дамы устали и желают проветриться.

Корней встал с другой стороны, просто скрестив руки на груди, чуть опустив голову и глядя исподлобья. Честное слово, когда он там смотрел, даже мне становилось не по себе.

Парень дернулся, стряхивая мою руку, и развернулся. Его лицо покраснело от возмущения и выпитого алкоголя.

— А ничо тот факт, что мы с дамами ваще-та общались? — выпалил он заплетающимся языком, в котором аристократическое воспитание боролось с дворовым сленгом и проигрывало всухую. — Я, между прочим, сын барона Корфа! А вы кто такие, чтобы мне указывать?

В зале повисла небольшая пауза. Ближайшие гости затихли, предвкушая скандал.

Я медленно повернул голову и посмотрел на Корнея. Корней так же медленно, словно у него затекла шея, повернул голову и посмотрел на меня. В наших взглядах не было ни гнева, ни раздражения. Там была лишь бесконечная вековая усталость людей, которые видели вещи, от которых этот «сын барона» намочил бы свои модные брюки.

Мы стояли: я — человек, чья душа наполовину соткана из двух жизней и чего-то еще, что дало мне силу видеть души, и он — Инквизитор, чья работа заключается в том, чтобы смотреть на мир широко распахнутыми глазами и искать темную магию.

Затем мы синхронно перевели взгляд на это чудесное летнее дитя.

— А ничо, — тихо, почти шепотом произнес Корней.

Этого хватило.

Молодой барон моргнул. Его взгляд заметался между нами. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Спесь слетела с него, как шелуха. Он вдруг съежился, став визуально меньше ростом. Его лицо побледнело, пятна румянца исчезли, уступив место нездоровой серости.

— Я… я… прошу прощения, — пробормотал он, делая шаг назад и чуть ли не опрокидывая поднос у проходившего мимо лакея. — Обознался. Всего доброго.

Он развернулся и практически растворился в толпе, стараясь стать невидимым.

— Эффектно, — прокомментировала Лидия, поправляя палантин. — Хотя «ничо» было лишним. Портит стиль.

— Зато доходчиво, — хмыкнул Корней, предлагая ей локоть.

— Идемте. Отец уже делает знаки, что пора откланиваться, — добавил я.

Обратная дорога прошла в тишине. Все вымотались. Отец, утомленный беседами и сигарами, дремал на переднем сиденье. Девушки сзади тихо перешептывались, обсуждая наряды и сплетни, но вскоре и они затихли, убаюканные мерным гулом мотора «Имперора».

Я вел машину, наслаждаясь ночной прохладой и тем, что этот бесконечный день наконец-то закончился. В голове крутилась только одна мысль: добраться до кровати.

Но судьба, как известно, любит посмеяться над планами смертных. Особенно если у этих смертных есть расписание.

Воскресенье встретило меня не ласковым лучом солнца и запахом кофе, а настойчивым стуком в дверь и бодрым голосом отца:

— Рота, подъем! У нас график! Щедрины ждут к двум, а нам еще нужно выбрать бутоньерки!

Я застонал, накрывая голову подушкой.

— Пап, имей совесть, — пробурчал я в матрас. — Сейчас девять утра. Воскресенье. Мироздание создало этот день для отдыха, а не для бутоньерок.

— Мироздание создало этот день, чтобы мы могли нанести визит вежливости Щедриным! — парировал отец, врываясь в комнату. — Вставай, Виктор! Костюм я уже подготовил, висит отпаренный. Девушки уже пьют кофе. Не позорь седины отца своей ленью!

Я с трудом разлепил один глаз. Андрей Иванович стоял посреди спальни, свежий, выбритый, пахнущий дорогим лосьоном, и выглядел так, словно вчера не выпил полбутылки коньяка с Муравьевым, а провел ночь в криокамере.

— Ты упырь, — констатировал я, садясь на кровати и потирая лицо. — Энергетический. Точно тебе говорю. Ты питаешься нашими страданиями.

— Я питаюсь дисциплиной и чувством долга, — назидательно поднял палец отец. — И овсянкой. Марш в душ! Через час выезд. Нам еще нужно заехать в цветочную лавку. Лидия сказала, что графиня Щедрина обожает белые лилии.

— Да почему через час, если нам только к двум часам? И откуда Лидии известны предпочтения Щедриной?

Отец оставил мои вопросы без ответа, отмахнувшись и покинул покои.

Спускаясь на кухню, я чувствовал себя зомби. Алиса и Лидия, к моему удивлению и раздражению, выглядели вполне живыми. Лидия читала новости на планшете, помешивая ложечкой кофе, а Алиса с аппетитом уплетала тост с джемом.

— Предательницы, — буркнул я, наливая себе черную жижу из кофейника. — Вы могли бы проявить солидарность и выглядеть хоть немного уставшими.

— Мы молоды и полны сил, — парировала Алиса, улыбаясь. — А еще мы не играли в гляделки с пьяными баронами и не пили виски с инквизиторами.

— А еще не ходили следом за двумя девицами, которые не могли строго сказать «нет» каким-то молокососам, у которых укроп только-только под носом расти начал, — парировал я спокойно.

— Знаешь ли, когда в голове бурлят гормоны вперемешку с алкоголем, не так просто отвадить от себя слишком заинтересованных кандидатов.

— Ты сейчас серьезно мне про действие алкоголя и гормонов решила провести инструктаж? — задал я вопрос, приподняв брови в удивлении человека, который и сам мог провести целую лекцию на эту тему.

Лидия пожала равнодушно плечами.

— Готов к очередному забегу? Щедрины живут в минутах сорока от города, насколько я помню.

— Откуда ты столько про них знаешь? — поинтересовался я, не удержавшись.

— Мой папа со старшим Щедриным водил дружбу, пока они не побили горшки. С тех пор так и не общались. Мне было лет двенадцать, поэтому я хорошо запомнила, где они жили, и что нравилось его супруге, потому что мама часто говорила, что надо выбрать букет покрасивее.

— Понятно.

Я вздохнул, глядя в кружку.

Второй день светского марафона обещал быть не менее насыщенным. В памяти я выудил, что Щедрины славились своей любовью к искусству, поэтическим вечерам и благотворительным аукционам. Это означало, что вместо покера и сигар нас ждут стихи поэтов местного Серебряного века, обсуждение живописи и, возможно, скрипичный концерт в исполнении какого-нибудь вундеркинда.

— Господи, если ты слышишь меня в этом мире, дай мне сил, — прошептал я.

И терпения, — добавил голос гримуара в моей голове. — Потому что я чувствую, что сегодня тебе придется улыбаться еще шире, чем вчера.

Заткнись, — мысленно огрызнулся я. — Ты книга. Сиди в ящике и не отсвечивай.

Я-то посижу, — ехидно отозвался фолиант. — А вот тебе придется изображать ценителя прекрасного. Смотри не усни на первом акте.

Я допил кофе залпом.

— Ладно, давайте сделаем это быстро, нам еще завтра на работу.

Имение Щедриных встретило нас спокойствием, в отличие от вчерашнего гвалта у Муравьевых. Дом напоминал не столько жилое помещение, сколько музей, где по недоразумению еще дышат и ходят.

Если у Муравьева царил дух гусарского разгула, пусть и облагороженного этикетом, то здесь пахло нафталином, ладаном и невыносимой тоской по утраченному величию.

Мы вошли в гостиную, оформленную в пастельных тонах. Стены были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах — преимущественно пейзажами, изображающими увядающую природу, и портретами предков.

Граф Щедрин, сухопарый старик с моноклем, который он носил не из-за плохого зрения, а ради эпатажа, встретил нас сдержанным кивком. Его супруга, та самая любительница белых лилий, о которых предупреждала Лидия, действительно наводнила ими дом. Сладко-душный запах цветов забивал легкие, вызывая легкое головокружение и ассоциации с похоронным бюро.

— Андрей Иванович, — проскрипел Щедрин. — Виктор Андреевич. Дамы. Рады, что вы почтили своим присутствием наш скромный салон.

«Скромный салон» подразумевал собрание местной интеллигенции, которая считала себя солью земли феодосийской. Здесь не пили коньяк стаканами и не играли в карты на поместья. Здесь, закатывая глаза, страдали о судьбах искусства.

Нас рассадили на неудобные венские стулья с жесткими спинками, расставленные полукругом перед небольшим возвышением, где уже настраивал инструмент бледный юноша с нервным лицом.

— Сегодня у нас в программе молодые дарования, — торжественно объявила хозяйка дома. — Юный Аркадий исполнит каприс Паганини.

Я подавил тяжелый вздох, поправил манжеты своего костюма и приготовился к пытке искусством.

Аркадий заиграл. Надо отдать должное, играл он технично, но с таким надрывом, будто скрипка была виновата во всех грехах человечества, и он пытался ее распилить смычком пополам. Звуки метались по комнате, ударяясь о хрусталь люстр.

Я скосил глаза на своих спутниц.

Лидия сидела с идеально прямой спиной, ее лицо выражало вежливое внимание, хотя я заметил, как ее палец едва заметно отбивает ритм, не совпадающий с музыкой юного дарования. Она, как человек с классическим образованием, явно слышала фальшь, но воспитание не позволяло ей даже поморщиться.

Алиса же страдала открыто. Она пыталась сохранить серьезное выражение лица, но ее взгляд тоскливо блуждал по лепнине на потолке, словно высчитывая нагрузку на несущие балки, лишь бы занять мозг чем-то прикладным.

После скрипача на сцену вышла поэтесса — дама неопределенного возраста в шали, похожей на рыбацкую сеть. Она читала стихи о «разбитых зеркалах души» и «кровавых слезах осени». Читала с завываниями, то переходя на шепот, то вскрикивая, пугая дремлющих в задних рядах старичков.

— О, луна, — едва слышно прошептала Алиса, наклонившись ко мне. — Лучше бы мы снова пошли в комнату страха и бегали там по лабиринтам, но уже от настоящего маньяка.

— Терпи, — так же тихо ответил я. — Это тренировка выдержки. Спецназ ломается на третьем часе пыток, аристократия живет в этом веками.

Отец, сидевший по правую руку от меня, держался молодцом. Он кивал в такт стихам, улыбался в нужных местах и даже пару раз крикнул «Браво!», хотя я был уверен, что мысленно он сейчас находится где-то очень далеко, возможно, прикидывая, закрыли ли они план по объему за октябрь.

Примерно через час этой вакханалии Щедрин наклонился к отцу и что-то шепнул ему на ухо. Андрей Иванович кивнул, извинился перед дамами, и они вдвоем незаметно выскользнули из зала, оставив нас на растерзание искусству.

Исчезли они надолго.

Я остался единственным мужчиной в нашей маленькой группе, но, к моему удивлению и огромному облегчению, в этот раз обошлось без осадного положения.

Местная публика была слишком погружена в себя и свое «возвышенное» состояние. Молодые люди здесь были — бледные поэты, художники с испачканными краской пальцами и философы-недоучки. Но Лидия и Алиса, сияющие земной, обыденной и здоровой красотой, казались им, вероятно, слишком вульгарными или слишком живыми для их тонких натур.

На нас бросали косые взгляды, но подходить не решались.

Женщины тоже обходили меня стороной. Никаких томных взглядов, никаких «случайных» касаний веером или ногой под столом. Щедринские дамы предпочитали обсуждать символизм Блока, а не дуэль Громова-Орлова или подобную вульгарщину.

В какой-то момент объявили перерыв на чай. Мы вышли в сад, где воздух был чуть свежее, хотя запах лилий преследовал и здесь.

— Я сейчас усну и упаду лицом в клумбу, — призналась Алиса, отпивая чай из фарфоровой чашки, тонкой, как яичная скорлупа. — Виктор, скажи честно, это надолго?

— Думаю, еще пару часов романсов, и нас отпустят по условно-досрочному, — «обнадежил» я ее.

— Романсы… — простонала она. — За что?

— За грехи наши, — философски заметила Лидия. — За то, что мы слишком хорошо вчера провели время. Вселенная требует баланса.

Отец появился только к самому концу вечера, когда гости уже начали разъезжаться. Он вышел из кабинета Щедрина с непроницаемым лицом. Сам же хозяин дома выглядел… кислым. Его монокль блестел как-то недобро, а рукопожатие на прощание было сухим и коротким.

— Благодарим за чудесный вечер, — рассыпался в любезностях отец, но я чувствовал в его голосе нотки усталости и желания убраться отсюда как можно скорее.

— Всего доброго, Андрей Иванович, — буркнул Щедрин. — Надеюсь, вы не пожалеете о своем решении.

— Время покажет, — уклончиво ответил отец.

Обратная дорога прошла в блаженном молчании. Мы просто наслаждались тем, что можно расслабить галстуки, снять туфли — девушки сделали это первым делом, как только сели в машину и просто помолчать, не слушая завывания скрипок.

Дома, когда Алиса и Лидия, пожелав нам спокойной ночи, удалились в свои покои, мы с отцом остались в гостиной. Я плеснул нам обоим немного бренди — просто чтобы смыть привкус приторного чая и фальшивых нот.

Камин не горел, но в комнате было тепло. Отец снял пиджак, бросил его на кресло и ослабил узел галстука. Теперь, без зрителей, он выглядел уставшим стариком, на плечах которого лежит груз ответственности за весь род.

— Что ж, Виктор, — произнес он, делая глоток и глядя на янтарную жидкость в бокале. — Я сделал то, что ты просил.

Я озадаченно посмотрел на него, присаживаясь в кресло напротив.

— Просил? О чем? Я вроде не просил тащить меня на вечер поэзии плохих рифм.

Отец усмехнулся, но глаза его оставались серьезными.

— Не сватать.

— А, — я откинулся на спинку, понимая, о чем речь. — Ты об этом. Я бы все равно не согласился.

— Я тоже, — подтвердил отец, — даже если бы мы с тобой не говорили, — продолжил он, крутя бокал в руках. — Щедрин… он человек специфический. Пытался подсунуть свою племянницу. Девица, может, и родовитая, но глупая, как пробка от шампанского, и с характером стервозной болонки.

— Рад, что ты здраво расценил положение, — хмыкнул я. — И что, он обиделся?

— «Обиделся» — не то слово, — отец покачал головой. — Муравьев был более лояльным, он понимает слово «нет» и уважает чужие границы. А вот Щедрин… Он из тех, кто отказ воспринимает как личное оскорбление и пощечину всему роду.

Андрей Иванович вздохнул.

— Скажем так, теперь он нас будет недолюбливать. И, зная его мстительную натуру, постарается вставлять палки в колеса где только сможет. Мелкие пакости, сплетни…

— Ну и пусть катится в пропасть, — спокойно сказал я, пожав плечами. — Переживем. Невелика потеря — дружба со стариком, который считает, что ему все должны только по факту его существования.

Отец хмыкнул, глядя на меня с прищуром.

— Тоже верно. Твоя прямолинейность иногда даже освежает. Но, Виктор, как говорится, иметь союзников куда лучше, чем плодить врагов, особенно на пустом месте. Политика — это искусство компромиссов, а не рубки с плеча.

Я посмотрел на отца серьезно, отставив бокал в сторону.

В памяти еще слишком свежа была история с его «союзником» и партнером Олегом Волковым. Человеком, с которым отец ел один хлеб тридцать лет, с которым строил торговую империю, которому доверял как брату. И который, не моргнув глазом, заказал для него проклятый артефакт, чтобы высосать жизнь и прибрать к рукам бизнес.

«Союзник». Красивое слово. Но за ним часто скрывается лишь временное совпадение интересов.

— Где гарантии, что эти «союзники» не воткнут нож в спину, как только ветер переменится? — спросил я тихо, но жестко. — А так — когда знаешь, что перед тобой враг или недоброжелатель, ты всегда настороже. Ты не поворачиваешься к нему спиной. Ты ждешь удара. Это честнее и безопаснее.

Отец замер. Тень пробежала по его лицу. Он понял, о ком я говорю. Рана от предательства Волкова еще не зажила, и, наверное, не заживет никогда.

— Все равно без друзей туго, Виктор, — сказал он глухо, глядя в пол. — Одному в этом мире не выстоять. Волки загоняют одиночек.

— Без друзей — да, — согласился я, вспоминая Корнея, который уже прикрывал мою спину. Вспомнил Алису и Лидию, которые готовы были идти за мной в огонь и в воду, несмотря на то, что я принес в их жизнь хаос. Вспомнил Шаю, которая пошла против своих инструкций, чтобы помочь мне. — Без друзей человек мертв.

Я посмотрел отцу прямо в глаза.

— Но друзья, пап, — это те, кто не предадут. Те, кто встанет рядом, когда весь мир будет против тебя. А союзники… — я пренебрежительно махнул рукой. — Союзники — это всегда что-то временное. Это сделка. Сегодня им выгодно быть с тобой, завтра — против тебя. Щедрин был бы союзником, пока ему это выгодно, но он никогда не стал бы другом. Так стоит ли жалеть о том, что мы не заключили сделку с дьяволом, который при первом удобном случае продал бы нас за тридцать монет?

Отец молчал долго. Он смотрел на меня, и в его взгляде я видел странную смесь боли и уважения. Он видел перед собой не того мальчика, которого отправил в ссылку двенадцать лет назад. И даже не того пьяницу, каким я был недавно.

— Ты стал жестким, Виктор, — наконец произнес он. — Иногда мне кажется, что даже слишком. А еще ты изменился… словно стал другим человеком.

Я пожал плечами.

— Говорят, что люди не меняются. Я склонен считать иначе. Обстоятельства вынуждают менять подход и взгляды, а, следовательно, и привычки. Ладно, думаю, хватит нам с тобой за эти два дня философии и тяжелых размышлений. Пошли отдыхать. Доброй ночи, отец.

— Спокойной ночи, сын, — тихо ответил он, оставаясь сидеть у незажженного камина с бокалом бренди в руках.

Я поднялся к себе. Усталость навалилась с новой силой. Выходные закончились, завтра понедельник. Работа. Морг. Трупы. Упыри, культисты, загадки.

Моя нормальная жизнь.

И, черт возьми, как же я рад, что мне не нужно больше слушать стихи об умирающих лебедях. Лучше уж привычный запах формалина, чем этот тошнотворный аромат лилий.

Глава 6

Понедельник начался не с кофе и даже не с лучей солнца, пробивающихся сквозь шторы, а со звука будильника, который, казалось, сверлил дыру прямо в моем мозге, причем очень тупым сверлом.

Я открыл один глаз. На часах было семь ноль-ноль.

Тело ощущалось так, словно вчера меня не развлекали светскими беседами и классической музыкой, а использовали в качестве тарана при штурме крепостных ворот. Мышцы затекли от сидения на неудобных стульях, голова гудела от переизбытка информации и фальшивых улыбок, а веки казались тяжелее чугунных люков.

Первым и самым естественным желанием было швырнуть телефон в стену, натянуть одеяло на голову и провалиться обратно в спасительную темноту сна. Организм, измученный выходными, которые оказались тяжелее будней, требовал пощады. Он шептал: «Виктор, ты граф. Ты наследник. Тебе не нужно никуда идти. Спи. Пусть мир подождет».

Соблазн был настолько велик, что я даже позволил себе закрыть глаза на пару секунд, представляя, как блаженно будет проспать до обеда.

Но тут же перед внутренним взором всплыл другой образ.

Прошлое тело. То, которое я получил в «наследство». Истощенное, с трясущимися руками, с запавшими щеками, серым лицом и вечным запахом перегара. Тело человека, который слишком часто говорил себе: «Завтра. Сделаю это завтра. А сегодня еще посплю, еще выпью, еще немного пожалею себя».

Этот образ подействовал лучше ведра ледяной воды.

Дисциплина.

Это слово часто понимают неправильно. Думают, что это муштра, маршировка на плацу или отказ от удовольствий. Нет. Дисциплина — это стержень. Это способность делать то, что должно, тогда, когда тебе этого совершенно не хочется. Это единственное, что отделяет мужчину от размазни, а профессионала от любителя.

Без нее я скачусь обратно и вернусь к состоянию овоща, зависимого от химии. И этого я не мог допустить. Ни за что.

Я резким рывком, чтобы не дать себе времени передумать, сел на кровати. Голова слегка закружилась, но я проигнорировал это.

— Подъем, Ваше Сиятельство, — прохрипел я сам себе в тишину комнаты. — Труба зовет.

Холодный душ окончательно выбил остатки сна из организма, заставив кровь бежать быстрее. Бритье, выбор рубашки, привычный узел галстука… Все это постепенно вводило в колею.

Завтрак прошел в относительной тишине. Отец еще спал — видимо, возраст все же брал свое, и два дня светской жизни вымотали его сильнее, чем меня. Девушки тоже выглядели сонными, уткнувшись в свои тарелки. Мы перекинулись парой дежурных фраз, но никто не горел желанием развивать беседу. Все понимали: понедельник день тяжелый, и тратить энергию на пустую болтовню сейчас непозволительная роскошь.

Дорога до офиса пролетела незаметно. Город был серым, укутанным в утреннюю дымку, люди на остановках выглядели хмурыми и недовольными. В принципе, я разделял их чувства особенно после таких выходных.

Высадив девушек у входа и припарковав «Имперор» на стоянке для служащих, я вошел в здание.

Я прошел в свой кабинет, кивнул Игорю и Андрею, которые уже что-то строчили в журналах, и рухнул в кресло.

Работа захватила сразу. Отчеты по выходным, пара текущих экспертиз, согласование графиков. Рутина затягивала, позволяя мозгу переключиться с заевших мелодий скрипок на что-то конкретное и полезное.

Ближе к середине дня, когда я уже планировал сделать перерыв на обед, на столе зазвонил внутренний телефон.

— Громов, — ответил я, зажимая трубку плечом и продолжая подписывать акт осмотра.

— Виктор Андреевич, — раздался в трубке голос секретарши, чуть более официальный, чем обычно. — Вас ожидает Евгений Степанович. Просил зайти как можно скорее.

— Что-то срочное? — уточнил я.

— Не могу знать. Сказал, дело государственной важности.

Я хмыкнул, положил трубку и посмотрел на Лидию. Она вопросительно подняла бровь.

— Докучаев вызывает, — пояснил я, вставая. — Говорит, государственная важность. Схожу узнаю, что там.

— Удачи, — бросила она, возвращаясь к работе.

Кабинет пристава Докучаева был таким же, как и всегда: заваленным папками, душным и пропитанным духом бюрократии. Сам Евгений Степанович сидел за столом, протирая очки носовым платком. Вид у него был озабоченный.

— Вызывали? — спросил я, закрывая за собой дверь и усаживаясь на стул для посетителей без приглашения.

Докучаев водрузил очки на нос, моргнул, фокусируясь на мне, и тяжело вздохнул.

— Вызывал, Виктор. Дело есть. Неприятное, но обязательное.

— Звучит как начало отличного дня, — съязвил я. — Опять какой-нибудь срочный вызов, где я должен присутствовать лично, потому что родственники усопшего не верят, что их больной дядюшка мог скопытиться от старости?

— Хуже, — пристав откинулся на спинку кресла, скрипнув пружинами. — Тесты.

Я на секунду завис, перебирая в голове варианты.

— Тесты? На наркотики? Евгений Степанович, я чист, как слеза младенца, могу хоть сейчас баночку наполнить.

— Да при чем тут наркотики, — отмахнулся он, поморщившись. — Тьфу на тебя, Громов, с твоим юмором. Речь об аттестации.

Он порылся в куче бумаг на столе, выудил оттуда официальный бланк с гербовой печатью и подвинул его ко мне.

— В общем, предупреждаю: в скором времени тебе придется сдать некоторое тестовое задание, которое пришло из столичного министерства.

Я взял листок. Текст был написан канцелярским языком, от которого сводило скулы: «Во исполнение приказа… в целях повышения квалификации… мониторинг профессиональных компетенций…».

— Что за задание? — спросил я, возвращая бумагу на стол.

Докучаев пожал плечами, изображая искреннее неведение.

— Своего рода отборочный этап. Насколько мне известно из сопроводительного письма и звонка сверху, Столица хочет провести такого себе рода олимпиаду среди коронеров.

Я уставился на него, пытаясь понять, шутит он или нет.

— Олимпиаду? — переспросил я. — Мы что, в пятом классе? Будем бегать в мешках и отвечать, кто быстрее вскроет грудную клетку?

— Не утрируй, Виктор. Это серьезное мероприятие.

— Почему только среди коронеров? — удивился я. — Обычно такие вещи, если уж проводят, то комплексно. МВД, медики, пожарные. Почему именно мы? Нас что, выделили в отдельную касту прокаженных?

— Хороший вопрос, на который у меня нет ответа, — развел руками Докучаев. — Такие олимпиады проходят и среди врачей в том числе, просто по другим ведомствам. Сейчас очередь дошла до нас. Имперского победителя обычно награждают.

Я скептически прищурился.

— Чем же? Принцесса и половина королевства в придачу? Или распечатают в дешевом цветном принтере грамоту, вставят в деревянную рамочку, купленную в переходе, и торжественно передадут под аплодисменты уборщиц?

Докучаев фыркнул, снимая очки и снова начиная их протирать. Видимо, это был нервный тик.

— Хватит язвить, Виктор. Не с той ноги встал?

Я откашлялся. Ну, согласен, немного перегнул.

— Прошу прощения.

Пристав отмахнулся.

— Зря ты так. Мы же не про школьные местячковые олимпиады говорим. Это уровень Министерства. Олимпиада направлена на развитие отдаленных регионов в первую очередь. Гранты, оборудование, ставки.

— А, — протянул я, начиная улавливать суть. — То есть вы хотите сказать, что никто из столичных коронеров не будет принимать участия? Соревноваться будут только те, кто из глубинок, у кого скальпели еще со времен Романовых остались?

— Без понятия, — честно сказал Докучаев, глядя мне в глаза. — Хотелось бы в это верить, что распила бюджета не будет и столичные снобы не заберут все призы себе. Но, Виктор, давай смотреть прагматично. В любом случае, первые три места получают дополнительное финансирование и развитие. Новое оборудование для морга, ремонт, реактивы. Ты же сам жаловался на состояние прозекторской.

Я вспомнил наш морг. Старые столы, плохая вентиляция, дефицит инструментов… Да, Воронцова как следует уже потрусила наше ведомство и вышестоящее руководство, чтобы снабдили дополнительными благами, но этого все еще было мало. Даже до уровня моего морга из прошлой жизни не то, что далеко, а как от Феодосии до Москвы раком.

Если есть шанс выбить деньги на модернизацию не через коррумпированные схемы, а легально…

— Так что, пожалуйста, — голос пристава стал назидательным. — Полистай там какие-нибудь учебники, Виктор. Освежи теорию. И если у нас получится пройти отборочный этап, то будет замечательно. Мне лишняя галочка в отчетности тоже не помешает, а тебе — плюсик в карму и новые холодильники.

Я скривил морду лица в неопределенной эмоции, которую при большом желании можно было бы интерпретировать во что-то вроде «как скажете, господин пристав, ваша воля для меня закон».

— Обещать ничего не буду, — сказал я, вставая. — Я практик, а не теоретик. Но попробую. Темы известны?

— Нет, — спокойно ответил Докучаев, возвращаясь к своим бумагам. — Все, что касается коронерской службы. Анатомия, танатология, судебная медицина, законодательство.

— Мгм… — многозначительно выдал я.

— Мгм, — подтвердил Докучаев с той же интонацией.

— Мгм… — снова покивал я, делая вид, что глубоко задумался.

— Да иди уже, — махнул он рукой. — В общем, освежи память, удели внимание. Не опозорь нас.

Я уже взялся за ручку двери, но замер.

— А когда? — уточнил я по срокам. — Месяц? Неделя?

Докучаев поднял на меня глаза. В них читалось легкое сочувствие.

— Завтра.

— Что? — я обернулся. — В смысле — завтра?

— Завтра придет инспектор, при котором ты будешь сдавать тест.

— Кто-то еще будет?

— Нет. Вы и инспектор.

Я усмехнулся. Ситуация становилась все более абсурдной.

— Это что, каждому, кто сдает этот тест, будет приставлен персональный надзиратель? У Империи настолько много свободных чиновников, что они могут позволить себе такую роскошь?

— Человек просто будет смотреть, чтобы ты не списывал, Виктор. Процедура такая. Обеспечение честности и прозрачности.

Я хмыкнул.

— Ясно. Честность и прозрачность. Любимые слова наших чиновников. Хорошо, к которому часу мне готовить свою голову к экзекуции?

— К полудню. Освободи график.

— Хорошо. Меня оповестят?

— Да, я пошлю секретаря за тобой. Или сам позвоню.

— Могу идти дальше работать?

— Иди. Но лучше все-таки подготовься. Хотя бы морально.

Я кивнул и вышел из помещения.

В коридоре было тихо. Я шел обратно к себе, размышляя о предстоящем. Олимпиада… Звучало как бред, но за этим бредом маячили вполне реальные деньги для службы. И если для этого нужно всего лишь решить пару тестов под присмотром какого-то столичного крючкотвора, то для меня это не составит труда. Все же, в прошлой жизни я был человеком медицины и в этих вопросах я буду чувствовать, как рыба в воде.

А вот что касается юридических вопросов… тут я очень надеюсь, что Виктор Андреевич меня не подведет и что он в свое время хорошо выучил коронерский устав.

Оставшуюся часть рабочего дня я провел в за моноблоком и старыми, потрепанными томами Коронерского Устава, которые нашел в шкафу, где они стояли, наверное, еще задолго до того, как пристав Докучаев появился на свет.

Чтение юридической литературы — это особый вид мазохизма. Канцелярский язык Империи был тяжеловесным и изобиловал такими оборотами, от которых нормальный человеческий мозг сворачивался в трубочку, умоляя о пощаде.

«В случае обнаружения признаков насильственной смерти, кои могут быть трактованы двояко, надлежит…» — и дальше три страницы текста о том, что нужно просто позвонить уряднику. Почему-то такие вот формы напоминали видеоряды на ютубе из моего мира, где человек десять часов к ряду резал воду из-под крана или, например, час в шутливой, но максимально серьезной манере объяснял, как создать папку на рабочем столе. И это не шутка, если задаться целью, то их можно спокойно найти в открытом доступе.

Продираясь через дебри параграфов, я освежал в памяти структуру службы, субординацию, права и обязанности. К моему удивлению, память Виктора Громова услужливо подкидывала нужные фрагменты. Видимо, когда-то, еще до того, как утопить свою карьеру в бутылке, он действительно учился, и учился неплохо.

Когда с бюрократией было покончено, я перешел к самому главному — медицине.

Интернет пестрил онлайн-тестами для студентов-медиков и практикующих врачей. Я открывал их один за другим. Сначала немного подтормаживал, но с каждым вопросом, с каждым знакомым термином темп моих ответов начинал ускоряться. Видимо, мозг подбирался к старым нейронным связям и выуживал знания, что пылились без надобности годами.

«Синдром Мэллори-Вейсса характеризуется…» — разрыв слизистой оболочки в области пищеводно-желудочного перехода. Ответ выскакивал в голове раньше, чем я успевал дочитать варианты.

«Триада Бека при тампонаде сердца…» — гипотония, набухание яремных вен, глухие тоны сердца. Элементарно.

Я прогонял себя по анатомии, физиологии, патологической анатомии. Знания, вбитые в меня в прошлой жизни годами зубрежки и практики, никуда не делись. Они просто спали, ожидая, когда их позовут. Алексей Воробьев, кем я был когда-то, был хорошим специалистом. И теперь этот специалист просыпался, расправлял плечи и довольно хмыкал, щелкая сложные диагностические задачки как орешки.

Конечно, были моменты, где я запинался. Фармакология, например, шагнула вперед, да и названия некоторых препаратов в этом мире отличались. Но тут включалась логика. Действующее вещество, группа, механизм действия — и правильный ответ находился методом исключения.

Домой я вернулся с гудящей головой, но раз просили подготовиться, то буду делать это дальше.

Ужин прошел мимо меня — я механически закидывал в себя еду, продолжая мысленно классифицировать виды странгуляционных борозд.

Когда стемнело, я спустился в гостиную. В камине весело трещали дрова, наполняя комнату уютом и теплом. Алиса и Лидия сидели на диване, укрывшись пледами. Алиса что-то рисовала в блокноте — судя по всему, схему проводки для верфи, а Лидия читала книгу.

— Дамы, — обратился я к ним, привлекая внимание. — Мне нужна ваша помощь.

Девушки синхронно подняли головы.

— Нужно кого-то закопать? — невинно поинтересовалась Алиса.

— Или воскресить? — добавила Лидия.

— Почти. Нужно провести экзекуцию моего мозга. Я готовлюсь к завтрашнему тесту, и мне нужен спарринг-партнер. Я дам вам планшет с вопросами и ответами. Ваша задача — гонять меня по ним. Быстро, без пауз, вразнобой.

— По каким еще тестам?

— Завтра у меня экзамен по коронерской службе. Некогда сейчас объяснять, давайте перейдем к сути, пожалуйста.

Лидия отложила книгу и с интересом посмотрела на меня.

— Блиц-опрос? — уточнила она. — Звучит заманчиво. Люблю проверять чужие знания.

— Я буду следить за временем! — Алиса тут же отбросила блокнот и достала телефон, открывая секундомер. — Сколько секунд на ответ?

— Давай пять, — решил я. — В реальной ситуации времени на раздумья нет.

Я передал Лидии планшет, на котором был открыт большой сводный тест по анатомии и судебной медицине. Она пробежала глазами по списку, ее брови одобрительно приподнялись.

— Ну что ж, граф, — она приняла строгий вид, поправив несуществующие очки на переносице. — Надеюсь, вы готовы. Алиса?

— Готова! — рыжая держала палец над кнопкой «старт».

— Время пошло.

Лидия начала без раскачки, как у Тины Канделаки в передаче «Самый Умный».

— Сколько костей содержит человеческое тело в норме у взрослого человека?!

Я ответил мгновенно, не задумываясь:

— Двести шесть. Однако цифра может варьироваться. У многих людей есть добавочные кости, например, сесамовидные, или сращение некоторых позвонков. Но классический ответ — двести шесть.

— Принято, — кивнула Лидия, не давая мне передышки. — За что отвечает парасимпатическая нервная система?!

— За восстановление запасов энергии, — отчеканил я. — Снижение сердечного ритма, стимуляция секреции пищеварительных желез, сужение зрачков. Режим «отдыхай и переваривай».

Алиса одобрительно кивнула, глядя на секундомер.

— Три секунды! Отлично.

— Дальше! — скомандовала Лидия, листая список. — Анатомия черепа. Турецкое седло — это…?!

— Углубление в теле клиновидной кости черепа, — я закрыл глаза, визуализируя черепную коробку. — В нем располагается гипофиз. Важнейшая зона для эндокринной системы.

— Верно. Теперь судебная медицина. Ситуационная задача, — тон Лидии стал еще серьезнее. — При наружном осмотре трупа обнаружены: обильные трупные пятна вишнево-красного цвета, запах горького миндаля изо рта. Причина смерти?

— Отравление цианидами, — без заминки ответил я. — Блокировка клеточного дыхания, кровь остается насыщенной кислородом, отсюда и цвет.

— Хорошо. Следующая. Труп извлечен из воды. Кожа бледная, «гусиная», в дыхательных путях стойкая мелкопузырчатая пена, легкие увеличены, перекрывают сердце. Признаки чего это?

— Истинное утопление. Аспирационный тип. Вода попала в легкие, смешалась с воздухом и слизью при дыхательных движениях.

— А если пены нет, а легкие сухие, но человек найден в воде? — тут же подловила она, задав вопрос не из списка, а по логике.

— Асфиксическое утопление. Спазм гортани. Вода не попала в легкие, смерть наступила от удушья.

— Браво, — Лидия позволила себе легкую улыбку, но тут же вернула строгость. — Еще вопрос. При вскрытии обнаружены точечные кровоизлияния под конъюнктиву глаз и под висцеральную плевру легких — пятна Тардье. О чем это свидетельствует?

— О механической асфиксии. Быстрое наступление смерти, резкое повышение давления в капиллярах. Чаще всего при странгуляции или компрессии грудной клетки.

Мы продолжали в таком темпе еще минут сорок. Вопросы сыпались как из рога изобилия: топография органов, сроки трупного окоченения, отличие резаной раны от рубленой, признаки прижизненной травмы. Мой мозг работал на предельных оборотах, вытаскивая информацию из самых дальних уголков памяти.

Вопрос — ответ. Вопрос — ответ.

— Стоп! — воскликнула Алиса. — Время вышло.

Лидия опустила планшет и посмотрела на меня с неподдельным уважением.

— Виктор, это невероятно! Ни одной ошибки. Поверить не могу, что ты гений, который притворялся пьяницей.

Я выдохнул.

— Я не притворялся, — усмехнулся я. — Жизнь завела не туда, но, как видите, если браться за ум, то выход находится даже из самого неочевидного тупика. Плюс хорошая база. Спасибо вам. Вы отличные экзаменаторы. Если завтра инспектор будет хотя бы вполовину так же суров, как Лидия, я сдам этот тест с закрытыми глазами.

Девушки рассмеялись.

— Иди отдыхать, — мягко сказала Алиса. — Тебе нужно выспаться. Ты готов.

***

Мы приехали на работу вовремя. Спокойно ожидая полдня, я погрузился в текучку. Но почему-то время не собиралось подбираться к двенадцати часам как обычно.

Десять утра. Одиннадцать. Одиннадцать тридцать.

Никакого мандража или предательского холодка в животе, свойственного студентам перед сессией, не было. Я ощущал себя спокойно, поскольку база знаний, накопленная за две жизни, давала твердую почву под ногами. Тем более, что мы с девчонками проверили меня прошлым вечером. Я стопроцентно готов.

Я бегло просмотрел протокол вскрытия, скорее для проформы, чтобы убить время, чем из реальной необходимости что-то зубрить.

Ровно в двенадцать дверь моего кабинета открылась.

На пороге стояла секретарша Докучаева.

— Виктор Андреевич, — сказала она спокойно. — Вас ждут.

Я встал, поправил пиджак и оглянулся на своих помощниц.

— Ни пуха, — шепнула Алиса, скрестив пальцы.

— К черту, — бросил я и вышел в коридор.

Секретарша вела меня не в кабинет Докучаева, а в дальнее крыло здания, где располагался малый конференц-зал, который обычно использовали для скучных планерок и новогодних корпоративов.

У двери стоял сам Докучаев, выглядевший немного нервным.

— Проходи, не задерживайся. Инспектора не любят ждать.

— Это их проблемы, — ответил я спокойно. — В конце концов, мы на работе, Евгений Степанович, а не на школьной линейке.

Я толкнул тяжелую дверь и вошел.

Зал был пуст, если не считать одного стола, стоящего посередине комнаты, и стула напротив него. Окна были плотно зашторены, но искусственного освещения хватало за глаза.

За столом сидел человек.

Это был мужчина лет пятидесяти, сухой, как жердь, в идеально выглаженном сером костюме, который сливался с цветом его лица. У него были тонкие губы, острый нос и глаза, лишенные какого-либо выражения.

На столе перед ним лежал запечатанный сургучом плотный конверт, стояла бутылка воды и стакан.

А еще чуть в стороне, на штативе, стояла видеокамера, ее черный объектив смотрел прямо на стул, предназначенный для меня. Красный огонек записи пока не горел.

— Добрый день, — произнес я, подходя к столу.

Инспектор поднял на меня абсолютно бесцветные рыбьи глаза. Вот говорят, что у меня взгляд тяжелый… так вот от взгляда этого мужчины становилось некомфортно даже мне, а моей выдержке еще позавидовать надо. Наконец-то, достойный соперник! Наша битва будет легендарной!

— Граф Громов? — голос у него был скрипучим, как несмазанная петля.

— Я граф Громов, — кивнул головой.

— Присаживайтесь.

Я сел, как мне показалось, на самый неудобный стул в своей жизни. Ситуация все больше напоминала допрос в застенках СБРИ, а не сдачу профессионального теста. Камера, пустая комната, этот «человек в футляре» напротив… странные приемчики для проведения тестов, словно они меня хотели запугать или надавить, хотя, казалось бы, зачем? Тем более человека, который всю свою взрослую жизнь только и делает, что работает в морге с трупами.

Инспектор не спеша достал из внутреннего кармана удостоверение, раскрыл его на секунду, где был герб Министерства и фамилию «Колдеев», после чего закрыл и убрал обратно.

— Процедура следующая, — заговорил он монотонно. — Вскрывается конверт. Вам выдаются бланки вопросов и листы для ответов. Ведется видеофиксация для обеспечения прозрачности и исключения фактов списывания или подсказок. Выходить из кабинета нельзя. Пользоваться гаджетами нельзя. Любая попытка нарушения регламента — дисквалификация. Вам понятно?

— Предельно, — кивнул я. — Тюремный режим, только без наручников.

Инспектор проигнорировал мою иронию. Он протянул руку к камере и нажал кнопку. Загорелся красный индикатор.

— Запись пошла. Экзаменуемый — Виктор Андреевич Громов. Дата, время…

Он проговорил протокольные данные, затем взял со стола канцелярский нож, предварительно покрутив конверт на камеру, и с хрустом взломал сургучную печать, затем достал стопку бумаг.

— Вы готовы начать? — спросил он, глядя мне в переносицу.

Я положил руки на стол.

— Давайте уже начнем, — спокойно сказал я. — У меня полно работы.

Инспектор достал из кармана старый механический секундомер.

— У вас есть ровно час. Время пошло.

Клац.

Он пододвинул ко мне стопку листов. Верхний был титульным — для заполнения личных данных.

Я взял ручку и быстро вписал ФИО, должность, город. Дата. Подпись.

— Ну-с, посмотрим, чем нас решила удивить столица, — пробормотал я себе под нос и перевернул страницу, открывая первый блок вопросов.

Я приготовился увидеть что-то вроде: «Опишите топографию бедренного треугольника» или «Классификация огнестрельных ранений по дистанции выстрела». Мой мозг уже выстроил схему ответа…

Но то, что я увидел, заставило меня замереть.

Ручка застыла в миллиметре от бумаги.

Я моргнул. Прочел первый вопрос еще раз. Потом второй. Третий.

Мои брови медленно, но неумолимо поползли вверх, стремясь к линии роста волос. В голове, где только что стройными рядами маршировали медицинские термины, произошел сбой системы.

Это была шутка? Розыгрыш? Проверка на стрессоустойчивость?

Я невольно поднял голову и посмотрел на инспектора, ожидая увидеть на его лице ухмылку. Но Колдеев сидел с каменным выражением лица, глядя на секундомер.

— Что-то не так, господин Громов? — спросил он бесцветным голосом, даже не поднимая глаз.

Я снова опустил взгляд на лист. Буквы не изменились. Вопросы были напечатаны четким типографским шрифтом на официальном бланке Министерства. Ошибки быть не могло.

Я откашлялся, пытаясь прочистить внезапно пересохшее горло.

— Да нет… — ответил я все еще в недоумении. — Интересные вопросы.

— Я бы на вашем месте поторопился, — равнодушно произнес инспектор, после чего постучал ногтем по стеклу циферблата: — Тик-так.