Архитектор Душ VII

Глава 1

— Нет, конечно. Проходите, — сказал я спокойно, делая приглашающий жест рукой, в которой не было трости.

Сердце продолжало отбивать ровный, но ускоренный ритм. Ситуация мне категорически не нравилась. Это напоминало дурацкую сцену из вестерна: трое мужчин на узком пятачке, и никто не знает, кто выхватит револьвер первым. Только вместо салуна у нас был балкон моего особняка, а вместо револьверов — недосказанность и фальшивые улыбки.

Новоприбывший курильщик вышел на террасу и встал у балюстрады чуть поодаль от нас, уперевшись на нее локтями, после чего выпустил струю дыма в воздух. Его поза была расслабленной, но я как врач видел напряжение в плечах по едва заметным признакам.

— Как вам прием? — тут же елейным голосом поинтересовался Суходольский, поворачиваясь к незнакомцу. Его очки блеснули в свете, шедшем из зала.

— Замечательный, — отозвался курильщик, не вынимая сигарету изо рта. Он скосил глаза на нас. — Я уверен, что за это стоит благодарить виновника торжества.

Он повернулся ко мне. Его взгляд напомнил мне взгляд охранника в магазине у входа, который на каждого посетителя смотрит как на потенциального вора, что сунул сникерс в карман.

— Не так ли?

— Рад, что вам по вкусу, — ответил я все с таким же ровным тоном и ничего не выражающим лицом, переводя взгляд с одного на другого.

Кто вы, черт возьми, такие? Один фонит непонятной энергией, второй смотрит как ищейка. Совпадение? Не думаю.

Суходольский вдруг дернулся, словно присутствие третьего лица ему мешало физически. Он одним глотком опрокинул в себя остатки виски, поморщился и с громким стуком поставил пустой бокал на широкий каменный перила. Шумно выдохнул, оглядываясь по сторонам, будто оценивая пути отхода.

Момент был упущен, но я решил не отпускать его так просто.

— Вы хотели у меня что-то спросить, барон? — произнес я, пользуясь внезапным присутствием свидетеля как щитом. — Вы упоминали какой-то вопрос.

Суходольский замер. На секунду его лицо исказила гримаса раздражения — быстрая, как вспышка молнии, но она тут же сменилась маской добродушного дядюшки. Он наигранно вскинул брови и хлопнул себя по лбу.

— Ах, да-да-да! Точно-точно, — затараторил он, но в его голосе проскользнул холод. — Деликатный вопрос заключатся в том, что мне нужна ваша... профессиональная консультация.

Он сделал паузу, многозначительно глядя мне в глаза, словно хотел посоревноваться в гляделки.

— Но сегодня праздник, — он скосил глаза на курильщика, — давайте отложим этот вопрос на потом. Не смею вас задерживать.

Сказав это, он резко развернулся и направился к выходу с террасы. Его походка изменилась — исчезла вальяжность, шаг стал быстрым, пружинистым.

Этот фон... он продолжал меня напрягать, вибрируя на периферии чувств как зубная боль. Я не выдержал. Моргнул, переключаясь на магическое зрение.

Мир выцвел. Краски праздника исчезли, уступив место серым тонам и светящимся линиям.

Я наблюдал за Суходольским. Подойдя к дверям, он распахнул их, впуская на секунду шум музыки, после чего вышел и плотно притворил створки. Я видел сквозь стекло и стены, как его странно увеличенная психея медленно удалялась вместе с телом, растворяясь в толпе гостей среди таких же сгустков энергии.

Что же, черт возьми, с тобой не так, барон? И откуда вы оба свалились на мою голову?

Затем я перевел взгляд на незнакомого мне мужчину, оставшегося на балконе.

Его психея выглядела иначе. Она была тревожной и дерганой. Сам он, казалось, был скован одеждой. Но его дергающийся энергетический центр говорил за них двоих.

Я машинально осмотрел его тело своим рентгеновским зрением... Никаких проблем. Крепкий организм, сердце работает как мотор, легкие, правда, подпорчены табаком, все в черных энергетических язвочках, но в целом здоровый мужик средних лет. Никаких «узелков» на энергетических каналах, никаких проклятий или магических меток. Чист.

— Хороший вечер, — сказал он словно невзначай, стряхивая пепел за перила.

Я моргнул, выключая зрение. Краски вернулись, но тревога осталась. Я оперся поясницей на перила, чувствуя холод камня через ткань пиджака.

— Да, — согласился я, стараясь держать дистанцию. — Если бы не осень, то здесь можно было бы встретить близящийся вечер за чашкой чая в тишине.

Мужчина затянулся, выпустил дым в сторону и заинтересованно посмотрел на меня.

— Не любите суету? — поинтересовался он.

И почему мне казалось, что вопрос был с подвохом?

Я усмехнулся, поставив трость у балюстрады и скрестив руки на груди.

— Моя работа не располагает к суете.

Мужчина тоже усмехнулся — уголком рта, криво и понимающе. И это меня напрягло окончательно. Я не знал, кто он, но он, судя по всему, очень хорошо знал, кто я такой и кем работаю. Он понял шутку про мертвецов. Человек, который не знает про специфику моей работы, точно бы не догадался.

Значит, он здесь не случайно.

— Прошу прощения, — сказал я, решив брать быка за рога. — Мы не представлены. Как я могу к вам обращаться?

— О, — сказал он, вставая вполоборота, — Меня зовут Владимир А...

Внезапно он запнулся.

— Кха... — вырвалось у него. — Кх-х-х… ха… — с трудом выдохнул он.

Его лицо, только что спокойное и ироничное, вдруг исказилось в жуткой гримасе боли. Глаза расширились, наполнившись паническим ужасом.

— Кх-х...

Он схватился правой рукой за грудную клетку, комкая рубашку и пиджак в районе сердца. Его ноги подогнулись.

— Что за... — начал я, отталкиваясь от перил.

Мужчина начал оседать на пол, хватая ртом воздух. Хрип вырывался из его горла со свистом.

Инфаркт? Тромб? Прямо сейчас?

Я рефлекторно включил зрение и подскочил к мужчине, забыв про все нормы безопасности, про этикет и про то, что я вообще-то на приеме.

Упав на колени рядом с ним, я подхватил его, чтобы он не ударился головой о плитку.

Взгляд в магическом спектре уперся в его грудь, и я похолодел.

Это был не тромб, и не спазм сосудов.

На том месте, где у него было сердце, где еще минуту назад пульсировал здоровый орган, теперь чернел угольно-черный толстый узел.

***

Мастер шел по паркету, устланному ковром, сохраняя на лице маску благодушного, слегка подвыпившего барона Суходольского, но внутри него бушевал шторм ярости.

Этот ничтожный, жалкий человечишка! Этот наглый хам с сигаретой в зубах!

Мастер сжал кулаки так, что ногти впились в чужие ладони. План был почти реализован с филигранной точностью. Зажать Громова в углу и использовать силу психеи, чтобы поработить его душу. Он уже попрактиковался в этом приеме из купленного гримуара. Правда пока что только на диких животных, подчиняя их себе, но это все равно прогресс.

А затем под видом дружеской беседы следовало вывести Громова через черный ход в сад. Туда, где тени гуще, а охрана слепее. И там, в тишине, забрать то, что причитается ему по праву: тело, силу, жизнь.

И все сорвалось из-за какого-то идиота, решившего покурить именно на этом балконе именно в эту секунду!

К тому же Громов оказался не так прост. Мастер чувствовал это кожей. Коронер напрягся. Его взгляд стал тяжелым и колючим. Он что-то заподозрил. Мастер сам виноват, ибо едва не сболтнул суть своего визита, недооценив противника. Неужели Громов действительно получил от ритуала что-то большее, чем просто способность «видеть»?

Нужно было уходить. Но просто уйти нельзя, раз Громов уже настороже. Нужен отвлекающий маневр. Что-то громкое. Что-то, что заставит врача забыть обо всем на свете.

Мастер остановился у выхода из зала, поправляя очки на переносице, после чего повернулся в сторону балкона. На мгновение прикрыв глаза, мастер восстановил в памяти образ того наглеца на балконе. Пиджак, запах табака, ритмичное, уверенное биение сердца. Тук-тук. Тук-тук.

Может стоит убить и Громова?

Нет. Нельзя. Нужно забрать его тело, а затем, обжившись, забрать и душу, ведь мастер уже видел и понял, что его душа особенная, и она отличалась от других человеческих.

Похоже, ему удалось пережить ритуал и заполучить магию, а значит, он ценен.

— Не благодари, — мысленно прошептал Мастер.

Он потянулся своей волей через пространство — тонкой, невидимой нитью. Он нашел пульсирующий комок жизни в груди курильщика и коснулся его мягко. Почти нежно.

Всего лишь до сердечного приступа.

***

Времени на размышления, на взвешивание «за» и «против», на оценку рисков просто не было. Передо мной лежал человек, чья энергия на сердце была завязана в узел, и счет шел на секунды.

Клиническая картина была чудовищной. Даже без магии я видел: дело дрянь. Лицо мгновенно приобрело землисто-пепельный оттенок, носогубный треугольник посинел — острый цианоз. Лоб покрылся крупными каплями холодного липкого пота. На шее угрожающе вздулись яремные вены — правое предсердие уже не справлялось с нагрузкой, захлебываясь кровью. Дыхание стало поверхностным, клокочущим, переходящим в агональное.

Скорая не успеет — судя по симптомам у него обширный трансмуральный инфаркт, осложненный кардиогенным шоком. Смерть наступит раньше, чем диспетчер примет вызов.

Я рухнул рядом с ним на колени, и мои руки сами потянулись к его груди.

Плевать на свидетелей. Плевать на то, кто он такой. Если он умрет здесь, сейчас, на моем празднике — это будет катастрофа. Но еще хуже было то, что я видел перед собой результат чужого злого вмешательства, и моя врачебная суть, помноженная на проснувшийся дар, взбунтовалась против такой несправедливости.

Рык сам вырвался из моей глотки, потому что, кажется я понял, что случилось, но срываться с места и нестись за злоумышленником было поздно. Человек умрет.

Я положил ладонь на его грудь прямо поверх узла, который видел своим внутренним зрением. Он был холодным, липким и плотным, как гудрон. Он пульсировал, сжимая сердечную мышцу, не давая ей сокращаться.

Я потянулся к своему резерву.

Там, внутри, было негусто. После ночных похождений с Волковым и Вороном я восстановился лишь частично, но выбирать не приходилось. Я зачерпнул все что было и направил поток энергии в кончики пальцев.

Это было похоже на то, словно пытаешься развязать мокрый, затянувшийся морской узел на морозе, будучи в толстых варежках. Тьма сопротивлялась. Она была скользкой и упругой.

— Давай же! — рявкнул я ментально, вкладывая в импульс волю.

Я представил свои пальцы тонкими иглами света, проникающими в структуру проклятия. Поддел одну петлю, потянул. Тьма зашипела, обжигая холодом.

Моя голова взорвалась болью. Во рту мгновенно появился густой, тошнотворный привкус ржавого железа и крови, свидетельствовавшие о перенапряжения. Перед глазами поплыли цветные круги.

Но узел поддался.

Он не лопнул, нет. Я просто распутал его, ослабил хватку. Черная дрянь начала растворяться, превращаясь в серый дым, который тут же развеялся.

Сердце мужчины под моей ладонью дернулось. Раз. Второй. Неровно, с натугой, как заглохший мотор, который пытаются завести с толкача.

Тук... тук-тук... тук-тук-тук.

Кровь снова пошла по венам.

Я отдернул руку и повалился назад, тяжело дыша. Меня трясло. Руки дрожали так, что я с трудом мог сжать их в кулаки. Головная боль стала звенящей, оглушающей, словно кто-то бил в набат прямо внутри черепной коробки.

Мужчина на полу судорожно вздохнул, его веки дрогнули, но глаза остались закрытыми. Он был без сознания, но жив.

Я вытер пот со лба рукавом нового пиджака. Плевать.

Нужно было действовать дальше. Оставлять его здесь нельзя.

Дрожащими пальцами я выудил телефон из кармана. Экран расплывался перед глазами, но я нашел нужный номер в быстром наборе.

Гудок.

— Алло, Палыч, — прохрипел я. Голос был слабым, как у старика.

— Да, молодой господин? — отозвался дворецкий мгновенно, но с ноткой тревоги. — Почему вы звоните? Вы же на балконе, я видел...

И все-то он видел, старый лис. И все-то знает.

— Подойди ко мне, — перебил я его. — Срочно и тихо, без лишних глаз.

— Бегу, — коротко бросил он и отключился.

Я уронил руку с телефоном на колено и прислонился спиной к холодной балюстраде, пытаясь унять головокружение. Привкус металла во рту становился невыносимым. Хотелось сплюнуть, но я сдержался.

Пока я ждал, мужчина на полу пошевелился. Он застонал, попытался перевернуться на бок. Его рука, слабая и трясущаяся, пошарила по плитке, словно ища опору.

— Виктор... Андреевич... — прошелестел он.

Я с трудом повернул голову в его сторону.

Он открыл глаза. Мутные, расфокусированные, но в них светился разум и узнавание.

— Виктор Андреевич... — повторил он, облизывая пересохшие губы.

— Лежите, — сказал я. — Вам плохо стало. Сейчас поможем.

Он попытался улыбнуться, но вышла лишь кривая гримаса.

— Это были вы, да? — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — На том перекрестке...

Меня словно током ударило. Сонливость как рукой сняло. Я подобрался, глядя на него уже совсем другим взглядом.

— О чем вы? — спросил я холодно.

— Можете не отвечать... — он закашлялся, хватаясь за грудь, но продолжил, с каким-то мазохистским упорством. — Я уверен... что это были вы... Видео... жесты...

Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами.

— Но я не могу этого доказать, — выдохнул он с горькой усмешкой. — По крайней мере... сейчас.

Его голова безвольно скатилась набок. Он снова отключился.

Я сидел, глядя на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость пополам с тревогой.

Ищейка, вот он кто. Судя по всему, следак, которого поставили на дело с трупами на перекрестке. Каким-то чудом он узнал и добрался до меня. И он проник сюда не пить шампанское, а искать доказательства.

Ирония судьбы: я только что спас человека, который хочет доказать мою прямую причастность к убийству троих наемников на перекрестке.

Дверь балкона приоткрылась, и в щель просочился Григорий Палыч. Увидев нас, он на секунду замер, потеряв свою обычную невозмутимость.

— Виктор Андреевич, вы зва... — он осекся, увидев распростертое тело. — О, небеса! Что тут происходит?

Он метнулся к нам, опускаясь на корточки рядом с незнакомцем.

— Живой?

— Живой, — ответил я, с трудом поднимаясь, опираясь на перила, чтобы не упасть. — Перепил, мне кажется. Сердце прихватило на фоне алкоголя. Бывает.

Палыч недоверчиво покосился на мужчину, потом на меня.

— Перепил? В начале вечера?

— Слабый организм, — пожал я плечами. — Помогите мне его дотянуть до какой-нибудь гостевой комнаты. Положим на кровать, пусть проспится.

— Может, скорую? — предложил дворецкий, профессионально щупая пульс на шее гостя. — Пульс нитевидный, и бледный он... Не ровен час, помрет у нас тут. Скандал будет.

— Пока что не нужно, — отрезал я. — Я его осмотрел. Угрозы для жизни прямо сейчас не вижу. Кризис миновал. Лишний шум с мигалками нам сейчас ни к чему, отец расстроится. Давайте просто дадим ему отлежаться. Если через час не очнется — вызовем врача.

Григорий Палыч поджал губы, явно не одобряя такой подход, но спорить не стал.

— Как скажете.

Я подошел к мужчине с другой стороны.

— Берите под плечо. Три, два, взяли.

Мы натужно, кряхтя, подняли обмякшее тело. Мужик оказался тяжелым. Мое левое плечо тут же отозвалось острой болью, напоминая, что оно еще не совсем здорово, а магическое истощение добавило слабости в мышцы.

Я пошатнулся.

— Господин! — встревожился Палыч, удерживая большую часть веса на себе. — Вам бы и самому присесть. Лицо у вас что-то побледнело, знаете ли. Краше в гроб кладут.

— Не люблю душные пространства, — соврал я, стискивая зубы. — И тяжести таскать не люблю. Пойдем, Григорий Палыч, отнесем нашего гостя. Тут недалеко есть малая гостевая.

— Вы мне об этом рассказываете, молодой господин? — иронично заметил Палыч.

Я хмыкнул. И то верно.

Мы потащили бесчувственное тело к выходу с балкона, стараясь двигаться так, чтобы со стороны зала нас было видно по минимуму.

— Не обращайте внимания, — говорил я заинтересованным. — Человек лишнего выпил, с кем не бывает, верно?

Гости сочувственно кивали.

Палыч, перехватывая тело поудобнее, искоса посмотрел на безвольно висящую голову мужчины, когда мы прошли нескольких гостей и подходили к малой гостиной.

— К слову, Виктор Андреевич, — пропыхтел он. — Что-то я не припомню его. Я лично встречал всех гостей и сверялся со списком. Кто это такой? Еще один ваш особый гость?

Глава 2

Мы протащили обмякшее тело по коридору второго этажа, стараясь не привлекать внимания, хотя в разгар приема это было сродни попытке незаметно пронести слона через посудную лавку. К счастью, основная масса гостей, повинуясь стадному инстинкту и запаху деликатесов, уже схлынула вниз, в бальный зал и сад, так что свидетелями нашей странной процессии стали лишь пара официантов да портреты предков на стенах, взиравшие на нас с немым укором.

Малая гостевая комната, расположенная в конце восточной части имения, встретила нас тишиной и запахом лаванды. Григорий Палыч, несмотря на возраст, двигался с удивительной сноровкой. Он первым юркнул внутрь, после чего, как только я вошел, быстро притворил дверь.

— Кладем, — скомандовал я, и мы аккуратно опустили мужчину на постель.

Пружины матраса скрипнули, принимая вес бесчувственного тела. Я выпрямился, чувствуя, как в пояснице наконец разжалась тугая пружина напряжения, но левое плечо продолжало ныть, напоминая о недавних швах и общей усталости организма.

Палыч стоял рядом, отирая лоб белоснежным платком. Его взгляд скользил по бессознательному телу, явно отмечая детали, которые успел приметить и я: дешевый, хоть и новый костюм, стоптанные, но тщательно начищенные туфли, мозолистые руки, не знавшие аристократического ухода. И, самое главное — ни я, ни Григорий Павлович его не знали, а это о чем-то да говорит.

— Виктор Андреевич, — начал он, и в его голосе звучала не столько тревога, сколько профессиональная настороженность. — Вы уверены, что не стоит вызвать врача или хотя бы нашу охрану? Этот господин… он не похож на тех, кто обычно входит через парадные двери.

Я посмотрел на него, стараясь придать лицу выражение спокойной уверенности, хотя внутри меня все еще колотило от магического отката.

— Спасибо, Григорий Палыч. Я ценю твою бдительность. Но, поверь мне как врачу: ему просто нужно выспаться. Сердцебиение ровное, дыхание чистое. Я не хочу портить людям веселье и отдых.

— Так мы скорую вызовем, они ко входу подъедут, а мы его точно так же проведем к выходу на своих ручках. А? — не унимался дворецкий.

— Нет, пусть пока побудет тут, — настоял я.

— Как скажете, — он чопорно поклонился. — Мне прислать кого-нибудь присмотреть за ним?

— Не нужно. Я сам загляну к нему через полчаса. А сейчас иди, проконтролируй подачу горячего. Если там что-то пойдет не так, это будет куда большей катастрофой, чем спящий гость.

Дворецкий кивнул, бросил последний подозрительный взгляд на кровать и бесшумно выскользнул за дверь, прикрыв ее за собой.

Я остался один.

Щелкнув замком, я прислонился спиной к двери и медленно выдохнул, позволяя себе на секунду закрыть глаза. Голова гудела, словно внутри поселился рой рассерженных пчел. Вкус металла во рту стал почти невыносимым, но рассиживаться было некогда.

Я подошел к кровати. Мой невольный «пациент» лежал неподвижно, его грудь мерно вздымалась. Цвет лица, еще минуту назад пугающе серый, начал возвращаться к норме. Я приложил пальцы к его сонной артерии, проверяя пульс, и на всякий случай еще раз просканировал его магическим зрением.

Узел на сердце исчез без следа. Энергетические каналы восстанавливались, хоть и выглядели немного потрепанными, как изоляция на проводке после скачка напряжения. Жить будет.

— Ну и кто же ты такой, ищейка? — пробормотал я, глядя на его спокойное лицо.

Любопытство кошку сгубило, но в моем положении это была скорее острая необходимость. Не испытывая ни малейших угрызений совести, я начал обыск.

Внешние карманы пиджака были пусты, если не считать пачки дешевых сигарет и зажигалки. Я сунул руку во внутренний карман. Пальцы нащупали потертую кожу бумажника и жесткую корочку документа.

Я вытащил находку на свет ночника.

Сначала бумажник. Негусто: пара купюр, скидочные карты сетевых супермаркетов, фотография женщины с ребенком в прозрачном кармашке. Ничего интересного.

Я отложил кошелек и раскрыл удостоверение.

С маленькой фотографии на меня смотрел он же, только более собранный и строгий, в форме с погонами. Красная корочка, золотое тиснение.

«Багрицкий Владимир Арсеньевич. Старший следователь».

И ниже, жирным шрифтом аббревиатура, от которой у любого, кто хоть раз имел проблемы с законом в столице, начинало сосать под ложечкой: «МУР». Московский Уголовный Розыск.

Я захлопнул удостоверение и, запрокинув голову, уставился в потолок.

— Вот же ж гадство… — вырвалось у меня с тяжелым, досадным вздохом.

Ситуация до зубного скрежета напоминала мне ту, которая случилась со мной и Корнеем в Феодосии. Вот только там я спасал друга, которому мог раскрыть свою тайну, а здесь… здесь я столкнулся со следователем, который копал под меня настолько усердно, что решился на незаконное проникновение на частную территорию. Почему незаконное? Да потому что никаких бумаг при нем не было. Ни ордера, ни еще чего-нибудь, что разрешило бы обыкновенному следователю поступать таким образом.

Это явно его частная инициатива.

Я сунул документы обратно в его карман, стараясь, чтобы пиджак лежал естественно.

Выйдя из комнаты, я тщательно запер дверь на ключ, который тут же спрятал в карман брюк. Оставлять следователя без присмотра в доме, полном гостей и тайн, было верхом безрассудства, как и оставлять незакрытой дверь в эту комнату, когда здесь мог все еще быть человек, способный менять личины.

Да, это явно был Мастер, и теперь мне стало понятно, почему от него так фонило, и отчего его психею «раздуло», словно переполненный водой шар. Значит, ему все же удалось вынести и поглотить души. И теперь уровень его сил стал больше, раз ему удалось навредить Багрицкому, отойдя на солидное расстояние.

Но если он хотел меня убить, то почему не убил там на месте? Хм… ему явно что-то от меня надо. Но нет времени об этом думать, нужно найти Шаю.

Я спустился в бальный зал, окунувшись в атмосферу праздника как в бассейн с теплой, но вязкой водой. Музыка, смех, звон бокалов — все это казалось мне сейчас декорацией к сюрреалистическому спектаклю.

Найти кого-то в этой толпе было задачей не из легких. Я лавировал между группами гостей, вежливо улыбаясь, кивая и уклоняясь от попыток втянуть меня в беседу.

— Виктор Андреевич! Чудесный вечер!

— Благодарю, княгиня.

— Граф, вы обещали рассказать про Крым!

— Непременно, но чуть позже.

Мои глаза сканировали зал поверх голов. Где же ты, черт возьми?

Я нашел ее у дальнего окна, почти скрытую тяжелой бархатной портьерой. Шая стояла, держа в руке бокал с вином, и с вежливой, но отсутствующей улыбкой слушала какого-то молодого человека, который, активно жестикулируя, пытался, видимо, покорить сердце загадочной красавицы рассказом о своих достижениях в конном спорте.

Увидев меня, она едва заметно выдохнула, и в ее глазах мелькнуло облегчение.

Я подошел решительным шагом, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство незадачливого ухажера.

— Прошу прощения, — произнес я тоном, не терпящим возражений. — Я вынужден украсть у вас даму. Срочное дело государственной важности.

Молодой человек, увидев хозяина вечера, стушевался, пробормотал извинения и ретировался.

Шая посмотрела на меня с благодарностью, но, заметив мое выражение лица, тут же подобралась.

— Что случилось? — спросила она тихо, когда я взял ее под локоть и увлек в сторону, в небольшую нишу за колонной, где нас не могли подслушать. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака.

— Хуже, — ответил я, наклоняясь к ее уху. — Судя по всему, наш старый друг объявился и хотел меня прикончить.

Шая удивленно посмотрела на меня, и ее брови взлетели вверх.

— Громов, в последнее время у тебя столько врагов, что я даже представить не могу, о ком речь.

— Старых врагов не так много, — процедил я сквозь зубы, оглядывая зал. — Наш с тобой общий знакомый, способный менять личности.

Она мгновенно насторожилась. В ее темных глазах вспыхнул холодный огонек.

— Хочешь сказать, он в облике Вяземского здесь?

— Нет, — покачал я головой. — В этом и проблема. Он сменил шкуру. Я разговаривал с ним пять минут назад на балконе, и он явно собирался что-то сделать, но его планам помешали. За это одному незадачливому свидетелю пришлось пережить инфаркт, но я его стабилизировал.

— Свидетелю? — переспросила она.

— Да. Слишком любопытный следователь, который очень некстати решил выйти покурить. Но об этом потом. Сейчас главное — Доппельгангер здесь. Среди гостей.

Шая обвела зал цепким взглядом, оценивая масштаб угрозы. Сотни людей. Десятки лиц, и любой из них мог быть монстром.

— Ты знаешь, как он выглядит сейчас? — спросил она.

— Да, — кивнул я. — Барон Александр Петрович Суходольский. Приземистый мужчинка средних лет, полноват, залысины, очки в золотой оправе. Костюм дорогой, но сидит мешковато.

— Суходольский… — она нахмурилась, словно прокручивая в голове базу данных аристократии. — Внук, что ли, старого художника? Если так, то его дед был вполне нормальным и безобидным.

— Этот настоящий, может, и безобидный. А с доппельгангером я могу тебе напомнить увлекательную историю в коллекторе. У тебя телефон с собой?

Она пропустила мою колкость мимо ушей, не поведя и бровью.

— Да, в сумочке.

— Позвони Нандору, — скомандовал я быстро. — Скажи, чтобы срочно оцепили район. Тихо, без мигалок, но плотно. Пусть ищут кого-то, похожего на этого Суходольского. Скорее всего он попытается уйти, поняв, что я его раскусил.

— Поняла, — кивнула она. — А ты?

— А я попробую найти его здесь.

Я отпустил ее локоть и развернулся к залу. Нужно было действовать.

Я прикрыл глаза на долю секунды, настраиваясь, и снова включил магическое зрение.

Мир вспыхнул.

Это было ошибкой. Я не учел одного: концентрация людей в зале была запредельной. Сотни душ, сотни аур, наложенных друг на друга, перемешивающихся, пульсирующих разными цветами и оттенками. Это было похоже на то, как если бы я смотрел на солнце через калейдоскоп.

Яркие пятна радости, мутные разводы опьянения, колючие искры зависти, теплые волны вожделения — все это обрушилось на мое восприятие лавиной.

— Черт… — прошипел я, зажмурившись от рези в глазах.

Среди этого хаоса найти одну конкретную, пусть и увеличенную, психею было все равно что искать определенную снежинку в метели.

Я попытался отфильтровать лишнее, сфокусироваться, пробегая взглядом по фигурам гостей.

Вон там, у стола с закусками, стоял кто-то с яркой, насыщенной аурой — скорее всего маг или одаренный. Но фигура была женской.

В углу светился кто-то с темными пятнами болезни — старик, вероятно.

Я искал то самое ощущение «реактора», сжатого в человеческом теле, от которого должно было «фонить», но не было ничего даже близко похожего. Либо он ушел далеко, либо умел маскироваться лучше чем я думал. И вообще — можно ли маскировать собственную душу, раз уж на то пошло?

— Видишь его? — шепот Шаи рядом вывел меня из транса.

— Нет, — выдохнул я, моргая и возвращая зрение в нормальный режим. Глаза слезились. — Слишком много людей. Слишком много фонового шума.

Шая на секунду сжала мою руку.

— Я выйду позвонить, — сказала она твердо. — Нандор поднимет ребят. Если он выйдет за периметр, мы его перехватим.

— Будь осторожна, — предупредил я.

— Ага.

Эльфийка развернулась и плавно, но быстро направилась к выходу на террасу, растворяясь в толпе. Я проводил ее взглядом, чувствуя укол беспокойства, но выбора не было.

Я остался один посреди праздника, который все больше напоминал мне поле боя.

Нужно было вернуться к следователю. Я развернулся и, стараясь идти спокойно, направился обратно к лестнице, ведущей в жилое крыло. Проходя мимо отца, который с бокалом в руке что-то увлеченно рассказывал группе дам, я поймал его вопросительный взгляд. Я лишь коротко кивнул ему, мол, все под контролем, и продолжил путь.

Поднявшись на второй этаж, я убедился, что коридор пуст, и подошел к двери малой гостевой. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком.

Я вошел внутрь.

Багрицкий лежал в той же позе, в какой мы его оставили. Его грудь мерно вздымалась. Что ж, по крайней мере кризис миновал, и он не помрет здесь. Такой вариант меня устраивал.

***

Сознание возвращалось к Владимиру Арсеньевичу рывками, словно старый кинопроектор пытался запустить порванную пленку. Сначала был звук — назойливый, монотонный гул в ушах, похожий на шум крови. Затем пришло ощущение собственного тела: оно казалось чужим, налитым свинцом и ватой одновременно. Грудная клетка ныла тупой тянущей болью, будто по ней прошлись катком, но острая спица, пронзившая сердце на балконе, исчезла.

Он открыл глаза. Картинка плыла, фокус не наводился. Потолок был высоким, освещенным мягким светом ночника. Это точно не больница — не пахло хлоркой и лекарствами. Пахло лавандой и дорогим деревом.

Багрицкий попытался пошевелиться и с удивлением обнаружил, что лежит на кровати. Мягкой, чертовски удобной кровати. Последнее, что он помнил — холодная плитка пола на балконе и лицо Громова, склонившееся над ним.

Он скосил глаза в сторону.

Рядом, на стуле с высокой спинкой, сидел Виктор Громов. Он сидел неподвижно, положив ногу на ногу, сцепив руки в замке на колене. Его пиджак был безупречен, лицо спокойно, но взгляд… Он словно буравил Владимира насквозь.

— Я рад, что вы очнулись, — услышал он голос Громова. Ровный, лишенный эмоций, как у врача, констатирующего факт выхода из наркоза.

Владимир попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался хриплый, лающий кашель. Легкие горели огнем.

— Воды? — уточнил Громов, кивнув на графин, стоящий на тумбочке.

Багрицкий с трудом подавил приступ кашля, чувствуя, как на лбу выступает испарина.

— Не надо. Спасибо, — прохрипел он, облизывая пересохшие губы.

В комнате повисла тишина. Громов не торопил его, а просто смотрел. И под этим взглядом Владимиру становилось все неуютнее. Весь его план «операция под прикрытием» рассыпалась в прах. Он проник в логово зверя, чтобы поймать его, а в итоге оказался беспомощным котенком, которого этот зверь спас и уложил в постель.

Ощущение полного, тотального провала накрыло следователя с головой. Он старший следователь МУРа, гроза преступного мира, лежит здесь, слабый и зависимый, перед человеком, на которого собирал компромат.

Но гордость, профессиональная деформация и врожденное упрямство не позволили ему раскиснуть окончательно. Он собрал остатки воли в кулак и попытался придать лицу выражение, хоть отдаленно напоминающее чувство собственного достоинства.

— Следователь, — нарушил молчание Громов. — Ответьте мне на один вопрос.

Владимир напрягся. Игра в кошки-мышки кончилась, начался допрос. Только вот ролями они поменялись.

— Слушаю, — отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Что вы забыли в моем доме? — спросил Виктор, чуть наклонив голову. — И как вам удалось сюда проникнуть незамеченным?

Багрицкий, несмотря на слабость, позволил себе кривую, немного болезненную ухмылку. Старые привычки.

— Позвольте, Виктор Андреевич, но это уже два вопроса.

Громов оставался беспристрастным. Ни едких ухмылок, ни тени раздражения. Его лицо было словно высечено из камня. Он просто смотрел. И этот взгляд… Владимиру стало физически дискомфортно. Это было не просто внимание собеседника. Громов смотрел тяжело. Нет, он смотрел Очень Тяжело. Казалось, этот взгляд имеет физическую массу, он давил на плечи, придавливал к кровати, не давая пошевелиться.

«Черт возьми, кто же ты такой?» — пронеслось в голове следователя. Обычные мажоры так не смотрят. Так смотрят люди, которые видели смерть и пережили некоторое дерьмо.

— И все же, — продолжал Громов, игнорируя попытку съязвить, — я бы хотел услышать ответ.

Багрицкий понял: юлить бесполезно. Он пойман с поличным на частной территории. Без ордера, без законных оснований. Если Громов сейчас вызовет полицию или свою службу безопасности, карьере Владимира конец. Пенсия, позорное увольнение, может быть даже суд.

Но терять ему было нечего.

— Я уверен, что это вы убили троих человек на перекрестке, — сказал Багрицкий, глядя прямо в глаза своему оппоненту. — Вооруженную группу людей в черном джипе.

Слова повисли в воздухе. Владимир ждал реакции — гнева, испуга, удивления. Чего угодно.

Но Громов даже не шелохнулся.

— Интересная теория, — сказал он спокойно, словно речь шла о прогнозе погоды.

Багрицкий тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает бессильная злоба. Он знал, что тот будет отпираться.

— Именно поэтому я сделал то что сделал, — произнес следователь, поморщившись от боли в груди. — Вы бы все равно не сознались на допросе. Мне нужны были доказательства.

— Я слышал про этот инцидент, — кивнул Громов, не меняя позы. — Мне кажется, о нем неизвестно было только глухонемому в Москве. Шумиха была знатная. Но, позвольте спросить, с чего вы взяли, что это я? У вас есть свидетели?

— Ваша машина была на СТО, — выпалил Багрицкий свой главный козырь. — «Премиум-Авто» на Магистральной. Ее явно ремонтировали после серьезных повреждений. И на нее не так давно, буквально вчера, установили пуленепробиваемые стекла. Зачем честному человеку броня, Виктор Андреевич?

Громов слегка приподнял бровь. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — видимо, он оценил работу сыщика. Но тут же это выражение сменилось снисходительностью.

— Верно, — кивнул головой Громов, даже не пытаясь отрицать факт ремонта. — На моего отца было покушение. Вы, как следователь, наверняка в курсе, что он находился в больнице в тяжелом состоянии, если давно следите за мной, — но Багрицкий в курсе не был. — И если бы не я, то, скорее всего, он бы уже лежал в могиле. Не на том перекрестке, конечно. Где конкретно — для нашего разговора это не имеет значения.

Он сделал паузу, давая информации улечься в голове собеседника.

— Но после новости о расстреле машины в центре Москвы, и учитывая общую напряженную обстановку вокруг нашей семьи и бизнеса, мы решили принять меры предосторожности. Заменили стекла на бронированные, усилили охрану. Это логично, не находите? Так что… не вижу никаких взаимосвязей с трупами наемников.

Багрицкий смотрел на его лицо, которое оставалось спокойным, словно на нем была надета фарфоровая маска. Аргумент Громова был железобетонным. Паранойя богатых людей — дело обычное. Любой адвокат развалит теорию Багрицкого в два счета. «Мой клиент испугался за свою жизнь и укрепил машину. Это преступление?».

И этот взгляд… Почему Владимир чувствует себя словно нашкодивший школьник, которого директор отчитывает за разбитое окно?

— Но я вам могу сказать кое-что другое, Владимир Арсеньевич, — голос Громова стал мягче, но от этого не менее пугающим. — Если бы не я, то вы бы сейчас здесь не лежали. И вообще нигде бы уже не лежали, кроме прозекторской. У вас случился обширный инфаркт прямо на балконе. Мне удалось купировать его оказать первую помощь, но советую как можно скорее обратиться к врачу-кардиологу. Сердце — не шутки.

Багрицкий засопел, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Он, конечно, помнил боль и как свет померк в глазах.

— Благодарю, — буркнул он.

Мысль о болезни казалась дикой. Он проходил диспансеризацию всего полгода назад. Врачи крутили его на всех аппаратах, заставляли бегать по дорожке. Вердикт был однозначным: «Здоров как бык, только курить бросайте». Сердце работало как швейцарские часы. Мощный мотор, готовый пахать еще лет двадцать. Да, легкие были чернее смоли от табака, кашель мучил по утрам, но это не должно было через какие-то полгода подвести его к мгновенному инфаркту. Это абсурд!

Но спорить с человеком, который только что спас ему жизнь, было глупо.

Громов поднялся со стула.

— Я уважаю вашу работу, следователь, — произнес он неожиданно примирительным тоном. — И только из уважения к вашей сложной и опасной профессии предлагаю разойтись без проблем. Вы спокойно покинете имение через черный ход, чтобы не смущать гостей своим видом, а я не стану заявлять на вас, хотя вы проникли сюда без ордера и устроили слежку. Считайте это профессиональной вежливостью.

Владимир Арсеньевич опешил. Он ожидал угроз, шантажа, вызова охраны. А ему предлагали… мир? Или это была подачка?

В любом случае, выбора у него не было.

— Хорошо, — сказал Багрицкий, признавая поражение.

Он попытался резко подняться, движимый желанием поскорее убраться отсюда, но тело предало его. Голова закружилась, ноги подогнулись, и он тяжело осел обратно на кровать.

— Не надо прямо сейчас подрываться и убегать, — покачал головой Громов. — Вы еще слабы. Придите в себя окончательно.

Виктор подошел к окну, отодвинул штору, выглядывая в сад, а затем обернулся к следователю.

— Лучше скажите мне, как вам удалось сюда попасть?

Багрицкий криво усмехнулся, потирая грудь.

— Переоделся в форму службы доставки. Взял коробку с продуктами, нацепил зеленый жилет. Охрана на воротах даже не посмотрела на лицо, им лишь бы груз быстрее прошел.

Громов смотрел на него несколько долгих секунд. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с весельем.

— Вот как, — хмыкнул он. Уголки его губ дрогнули, складываясь в полуулыбку. — Забавно. Старый трюк, но работает безотказно. Сделаю строгий выговор охране. Благодарю за информацию.

Он взял трость, прислоненную к стене, и направился к двери.

Багрицкий смотрел ему в спину. Вопрос вертелся на языке, жгучий, неудобный. Он не мог уйти просто так, не оставив за собой последнего слова.

— Если это не вы были на перекрестке, — бросил он в спину хозяину дома, — где вас сто процентов ранили, судя по видео… тогда зачем вам трость, Виктор Андреевич? Вы же молоды, здоровы. К чему этот аксессуар?

Громов замер у двери. Он уже взялся за ручку, но остановился и медленно повернул голову вполоборота.

На его лице играла загадочная, непроницаемая улыбка.

— Чудесно дополняет образ, — ответил он легко. — Разве нет?

Багрицкий открыл рот, чтобы парировать, но не успел.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Громов едва успел отступить.

На пороге стоял Григорий Палыч. Всегда невозмутимый дворецкий сейчас выглядел так, словно увидел привидение. Его лицо было бледным, глаза расширены, а идеально уложенные седые волосы слегка растрепались.

— Молодой господин! — обратился он ко мне.

— Что случилось, Палыч? — Громов мгновенно посерьезнел.

— Там приехали из МВД, — сказал он тоном, словно МВД к нам приходили каждый день. — Срочно требуют вас.

Глава 3

Я кивнул Григорию Палычу, давая знак, что услышал. Выйдя в коридор, я плотно притворил за собой дверь малой гостевой и на всякий случай дважды повернув ключ в замке. Багрицкий никуда не денется, а вот мои новые гости ждать не будут.

Григорий Палыч шагал со мною рядом. Его растрепанные волосы и слегка озадаченное лицо выдавали накопившуюся за вечер усталость и нервозность. Но оно и не мудрено, когда жизнь перевалила за седьмой десяток, а на плечи сваливается столько задач и обязанностей. И будь он младше всего лишь лет на десять, то сто процентов не выказывал бы ни единой эмоции. Но время беспощадно, а годы берут свое.

— Спокойно, Григорий, — бросил я ему, на ходу поправляя манжеты. — Это должны быть свои.

Мы спустились вниз, минуя шумный бальный зал, и вышли через боковые двери, чтобы не привлекать внимания отца и гостей.

На крыльце, в тени колонн, меня уже ждали.

Нандор стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как у сфинкса. Рядом с ним, кутаясь в шаль, стояла Шая. Третьим был незнакомый мне мужчина: коренастый, в неприметном сером плаще и со специфическим выражением лица.

Я мысленно выдохнул, посылая благодарность всем известным мне богам и духам. Они сработали чисто. Никаких мигалок и сирен, никакого «мордой в пол» посреди вальса. Отец даже не узнает, что у него под носом произошло. А я лишних вопросов не хотел от слова совсем.

— Добрый вечер, — поздоровался я, подходя ближе и опираясь на трость.

— Добрый, господин, — отозвался незнакомец. Голос у него был глухой, словно простуженный.

Нандор первым сделал шаг навстречу и протянул руку. Я крепко сжал его ладонь, чувствуя жесткую, сухую кожу эльфа. Затем мы обменялись рукопожатиями с незнакомцем — его хватка была железной, короткой и деловой.

— Пройдемте, — коротко бросил эльф, кивнув головой в сторону парковой зоны, где заканчивалось освещение и начиналась темнота подъездной аллеи.

Мы двинулись прочь от дома. Гравий тихо шуршал под ногами. Палыч остался стоять на крыльце, провожая нас встревоженным взглядом, но идти следом не решился. Оно и к лучшему.

Пройдя метров пятьдесят, мы свернули за живую изгородь. Там, скрытый от глаз гостей и охраны поместья, стоял транспорт.

Это был черный матовый микроавтобус. Громоздкий, угловатый, похожий на бронированный сейф на колесах. Что сразу бросалось в глаза — у него напрочь отсутствовали боковые зеркала, а стекла были затонированы так, что сливались с корпусом в единый монолит. Машина-призрак для перевозки особо важных или особо опасных грузов.

Мы подошли вплотную. Двигатель автобуса работал, издавая едва слышное низкое урчание.

Незнакомый представитель спецслужб остановился у боковой сдвижной двери. Он не стал стучать или дергать ручку, а вместо этого поднес запястье к губам, оттянув рукав плаща, под которым блеснул металлический браслет коммуникатора.

— Открывайте, — произнес он в микрофон.

Щелкнул замок. Тяжелая дверь с шипением пневматики поползла в сторону, открывая нутро салона, освещенное тусклым красноватым светом.

Я шагнул вперед, вглядываясь в полумрак.

Внутри, на жестком сиденье, сгорбившись и уронив голову на грудь, сидел человек. Его дорогой костюм был помят и испачкан землей, очки висели на одном ухе, а руки были стянуты пластиковыми стяжками. Я не стал его рассматривать обычным взглядом и просто включил магическое зрение.

***

Время для барона Александра Петровича Суходольского перестало течь в привычном понимании, превратившись в вязкую холодную субстанцию, измеряемую не минутами, а приступами паники и озноба.

Он стоял, прижатый спиной к шершавому стволу старой березы, и проклинал все на свете: свою близорукость, потерянные очки, этот проклятый прием, и в особенности того вежливого маньяка, который так ловко упаковал его его же собственными вещами.

Дорогой итальянский галстук, который он с такой тщательностью выбирал сегодня утром, теперь врезался в запястья, перекрывая кровоток. Ремень стягивал лодыжки. Но хуже всего был кляп. Собственный рукав пиджака, грубо запихнутый в рот и завязанный узлом на затылке, отдавал привкусом шерсти, химчистки и унижения.

Сначала Александр Петрович пытался действовать рационально. Он ерзал, стараясь ослабить путы, терся запястьями о грубую кору, надеясь перетереть шелк, но ткань оказалась предательски прочной, а кора лишь сдирала кожу до крови.

Потом он попытался кричать.

— Ммм! М-м-мф! — вырывалось из его горла, но звук тонул в плотной ткани и шуме ветра в кронах.

Он дергался, извивался как червяк на крючке, пока силы не оставили его окончательно. Ноги затекли, спину ломило, а холод ночного леса пробирался под тонкую рубашку, заставляя зубы выбивать дробь прямо по шерстяному кляпу.

«Я здесь умру, — с тоскливой обреченностью думал барон, глядя на темные силуэты кустов. — Замерзну насмерть, или меня съедят волки. В Подмосковье ведь есть волки? Или бродячие собаки...»

Внезапно в монотонный шум леса вплелся посторонний звук.

Хруст.

Сухой, отчетливый треск сломанной ветки под тяжелым ботинком, затем шелест раздвигаемых кустов.

Сердце Александра Петровича подпрыгнуло к самому горлу. Маньяк вернулся? Решил, что просто оставить его связанным недостаточно? Или это спасение?

Он набрал в легкие побольше воздуха и заорал. Он вложил в этот вопль всю свою надежду, весь страх и все отчаяние.

— ММММ!!! ММММ-МММ!!!

Яркий луч фонаря ударил ему в лицо, ослепляя. Барон зажмурился, продолжая мычать и дергаться.

— Здесь, — раздался тихий, спокойный голос.

Кто-то подошел вплотную. Александр Петрович почувствовал запах табака и оружейного масла. Щелкнуло лезвие ножа.

«Сейчас перережут горло», — пронеслась паническая мысль.

Но сталь коснулась не шеи, а рук. Вжих. Давление на запястья исчезло. Руки безвольно упали вниз, покалывая тысячами иголок возвращающегося кровотока. Следом разрезали путы на ногах.

Чьи-то руки, грубые, но эффективные, развязали узел на затылке и выдернули изо рта мокрый рукав.

Барон согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух и отплевываясь от ворсинок.

— О господи… — прохрипел он, едва ворочая онемевшим языком. — Спасибо… Спасибо вам! Вы не представляете… Этот безумец… Он забрал мои очки… Я думал, это конец! Вы мои спасители! Я отблагодарю… Я…

Договорить он не успел.

— Руки за спину, — скомандовал тот же спокойный голос.

— Что?.. — Александр Петрович поднял подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть своих спасителей. — Но я же потерп…

Его бесцеремонно развернули лицом к дереву. Рывок — и руки снова оказались сзади. Только на этот раз вместо мягкого шелка в кожу впился жесткий, холодный пластик.

Дззззт.

Характерный звук затягивающейся стяжки прозвучал как приговор.

— Эй! — возмутился было барон, но его тут же подхватили под локти с двух сторон и потащили через кусты. — Вы что делаете?! Я барон Суходольский! Я жертва!

— Пойдем, жертва, — буркнул один из конвоиров, не сбавляя шага. — Там разберемся, кто барон, а кто фантом.

Его протащили через пролесок, не давая времени на передышку. Ноги заплетались, ветки хлестали по лицу, но Александр Петрович больше не сопротивлялся. Долгожданное спасение, сменившееся шоком от повторного пленения, окончательно сломил его волю.

Когда его подвели к черному микроавтобусу без окон и зеркал, и тяжелая дверь с шипением отъехала в сторону, он даже не попытался возразить. Его просто втолкнули внутрь, на жесткое сиденье.

Дверь захлопнулась, отрезая его от внешнего мира и погружая в тусклый красный полумрак салона.

Александр Петрович ссутулился, уронив голову на грудь. Он устал и замерз. Он был голоден, напуган и унижен.

Вопросы кончились. Возмущение иссякло. Ему было все равно, кто эти люди — полиция, бандиты или инопланетяне.

«Пусть делают что хотят, — вяло подумал он, глядя на свои грязные туфли. — Только бы потом домой отпустили, в теплую ванну. И чтобы очки вернули…»

***

Передо мной пульсировала чужая жизнь. Психея этого человека напоминала перепуганную птицу, бьющуюся в тесной клетке: хаотичное неровное свечение и полное отсутствие той зловещей, раздутой плотности, которую я видел у Доппельгангера. Это была душа обычного смертного, измученного страхом и холодом.

Я моргнул, возвращая зрение в нормальный спектр. Передо мной сидел помятый, грязный, трясущийся мужчина в дорогом, но испорченном костюме.

— Это не он, — сказал я спокойно, но твердо. — Это оригинал. Настоящий барон Суходольский.

Я шагнул ближе, бегло осматривая пострадавшего уже как врач, а не как маг.

— Его нужно в больницу, и срочно. Налицо признаки общего переохлаждения второй степени: видите, как его трясет? Это уже не просто дрожь, это судорожные сокращения мышц. Плюс, судя по цвету кожных покровов и заторможенной реакции зрачков, у него сильнейший гиповолемический шок на фоне обезвоживания и стресса. Дайте ему седативное, согрейте, но аккуратно, без резких перепадов температур, иначе сосуды не выдержат. Иначе удар хватит, и мы потеряем ценного свидетеля, а заодно и невиновного человека.

Нандор тяжело вздохнул, выпуская облачко пара в ночной воздух.

— Ясно. Ну, мы, в целом, и не рассчитывали, что это он. Слишком просто было бы. Патрули работают по периметру, ищут нарушителя. А этого просто нашли в лесу, пристегнутым к дереву собственным ремнем.

— Логично же, — я хмыкнул, глядя на несчастного барона, который, кажется, даже не понимал, где находится. — Если человек привязан к березе, то вряд ли он тот самый неуловимый преступник, способный менять обличья, не? Или у вас в МВД считается нормой, когда злодеи сами себя вяжут?

Неизвестный мне сотрудник в штатском никак не отреагировал на мою иронию. Он молча протянул руку Нандору, затем мне. Кивнув на прощание, он подошел к машине, легко запрыгнул внутрь и захлопнул тяжелую сдвижную дверь изнутри.

Через секунду черный микроавтобус без опознавательных знаков бесшумно тронулся с места, шурша шинами по гравию, и растворился в темноте аллеи, словно призрак.

— Логично, коронер, — отозвался эльф, глядя вслед машине. — Но на нашей практике некоторые особо ухищренные преступники и не такие вещи проворачивают, чтобы запутать следствие. Инсценировка собственного похищения — классика жанра. Мы обязаны были проверить.

— Нет. Это точно не он, — повторил я, массируя виски. Головная боль после лечения Багрицкого все еще давала о себе знать тупой пульсацией. — У Доппельгангера психея увеличена, и серьезно. Если бы вы их поставили рядом, я бы стопроцентно ткнул в лжеца, но здесь, увы.

Я поморщился и с силой потер веки, пытаясь прогнать усталость.

— Ну, будем искать. По крайней мере теперь у нас есть ориентировка. Мы знаем, как он выглядит сейчас… или выглядел час назад. Если он и улизнет, то в ближайшее время точно не сможет разгуливать как ни в чем не бывало. Ему придется менять шкуру, а это требует ресурсов.

— Я бы так уверенно этого не утверждал, — ответил я эльфу.

Нандор озадаченно посмотрел на меня.

— О чем ты?

— Он каким-то неведомым чудом умудрился доехать до Москвы и спокойно тут обитать, — сказал я, глядя на освещенные окна особняка. — И до сих пор не попался на глаза ни СБРИ, ни нашему ведомству.

Нандор пожал плечами, признавая свое бессилие в этом вопросе.

— Увы, но у меня нет никакой информации на этот счет. Мы работаем вслепую.

— Да я тебе претензий и не предъявляю, — вздохнул я. — Просто мысли вслух. Ладно, Нандор. Спасибо, что приехали так быстро и тихо. Мой отец не пережил бы, если бы его прием превратился в маски-шоу.

— Служба, — коротко бросил эльф. — Я на связи. Если что-то заметишь — звони.

Он развернулся и быстрым, скользящим шагом направился к своей машине, оставленной за воротами.

Я остался стоять в темноте, слушая музыку, доносящуюся из дома. Рядом шелестело платье Шаи. Она все это время молчала, не вмешиваясь в разговор мужчин, но я чувствовал ее поддержку.

— Вернешься на прием? — спросил я, поворачиваясь к ней. — Или с тебя хватит потрясений на сегодня?

Она улыбнулась, и в свете далеких фонарей ее глаза сверкнули лукавым блеском.

— Бросить тебя одного на растерзание светским львицам? Ну уж нет.

Мы вернулись в дом, стараясь выглядеть так, словно просто выходили подышать свежим воздухом. Праздник был в самом разгаре, и наше отсутствие, к счастью, осталось незамеченным для большинства гостей.

Оставив Шаю в компании Алексея Добронравова, который тут же принялся травить какую-то байку, я направился на второй этаж. У меня оставалось еще одно незаконченное дело.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Я вошел в малую гостевую.

Владимир Арсеньевич Багрицкий сидел на краю кровати уже в пиджаке, и завязывал шнурки. Увидев меня, он выпрямился, хотя движение далось ему с трудом — лицо скривилось от явной боли в груди.

— Как самочувствие? — спросил я, прислонившись плечом к косяку.

— Бывало и лучше, — хрипло отозвался следователь. — Но, полагаю, грех жаловаться, учитывая альтернативу. Сердце ноет, но не более. Спасибо.

— Не за что. Это мой профессиональный долг, — я сделал паузу. — Вы готовы идти? Или вам нужно еще время?

— Готов, — он встал, слегка пошатнувшись, но удержал равновесие. — Чем быстрее я покину вашу обитель, тем спокойнее будет нам обоим.

— Согласен. Идемте. Я выведу вас через черный ход, чтобы не смущать публику вашим уставшим видом.

Мы прошли по служебным коридорам, где пахло едой и спешкой. Персонал, занятый обслуживанием банкета, не обращал на нас внимания — мало ли кого хозяин водит по дому.

Мы вышли в прохладу ночи через дверь кухни. Я провел Багрицкого к задней калитке, которая вела прямо к лесополосе, где, как я подозревал, он и оставил свою машину.

У кованой решетки мы остановились.

Багрицкий посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах больше не было той наглости, с которой он вломился на балкон. Там было что-то другое. Стыд, как мне показалось. Угрызение совести и, надеюсь, доля уважения.

— Я все равно узнаю правду, Виктор Андреевич, — сказал он тихо. — Рано или поздно.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Но советую вам сначала заняться здоровьем. Мертвым следователям правда ни к чему.

Я протянул ему руку.

— Я ценю ваше упорство, Владимир Арсеньевич. Честно. Это то качество в людях, которое делает их профессионалами в своем деле. Редко встретишь человека, готового пойти на должностное преступление ради истины. Доброй вам ночи.

Он помедлил секунду, глядя на мою ладонь, а затем крепко пожал ее.

— И вам не хворать, — буркнул он. — Доброй ночи.

Калитка скрипнула, выпуская его в темноту. Я подождал, пока его силуэт растворится среди деревьев, и только тогда вернул засов на место.

Один вопрос закрыт. По крайней мере, на сегодня.

Возвращение в бальный зал было подобно прыжку в теплый, шумный океан. Остаток приема проходил на удивление спокойно. Я общался с партнерами отца, обсуждая какие-то незначительные детали бизнеса, кивал, улыбался, принимал комплименты.

Конечно, без внимания женского пола не обошлось. Слухи о моем «героическом возвращении» и «загадочном прошлом» сделали свое дело. Ко мне то и дело подплывали барышни разной степени знатности и настойчивости.

— Ах, граф, говорят, в Крыму такие романтичные закаты…

— Виктор Андреевич, вы обещали рассказать про генуэзскую крепость!

Я вежливо, но твердо держал оборону, используя весь арсенал светских отговорок. Но когда кольцо осады сжималось слишком плотно, рядом, словно из воздуха, появлялась Шая.

Она не грубила, не скандалила. Она просто подходила, клала руку мне на плечо или брала под локоть, и одаривала конкурентку одним единственным взглядом. Взглядом, в котором читалось вежливое, но непреклонное: «Это моя добыча. Брысь».

И это работало безотказно. Девицы тушевались, вспоминали о срочных делах и испарялись.

— Не ревнуешь? — спросил я между прочим, когда мы в очередной раз остались вдвоем после бегства очередной графини.

Шая лишь лукаво улыбнулась, отпивая шампанское, но ничего не ответила.

Прием затянулся далеко за полночь. Гости начали расходиться неохотно, унося с собой шлейф сплетен, впечатлений и дорогого алкоголя. Отец, уставший, но абсолютно счастливый, отправился спать, предварительно еще раз поблагодарив меня за организацию, хотя спасибо стоило сказать Палычу.

Дом затих. Слуги убирали посуду, гасли люстры.

Мы с Шаей стояли в холле. Она накинула на плечи пальто, собираясь уходить.

Я посмотрел на нее. На ее уставшее, но все равно прекрасное лицо, на темные глаза, в которых отражались последние огни праздника.

Мне не хотелось, чтобы она уходила. Не сегодня. После всего этого безумия, после нервотрепки и притворства, мне нужно было что-то настоящее. Кто-то настоящий.

— Шая.

Она обернулась, уже взявшись за ручку двери.

— М?

— Останешься со мной?

Она одарила меня такой улыбкой, словно сама ждала, когда же я это скажу.

— Хорошо, — она отпустила ручку двери и шагнула ко мне.

Глава 4

Блаженная тишина встретила меня ранним утром и, честно признаться, это лучшее, чего я желал после пережитой суматохи. Хотя что-то мне подсказывало, что через пару часов снова заявится клининговая компания, которая возьмется за уборку после сабантуя праздника, и дом снова будет напоминать пчелиный улей.

Я открыл глаза и первым делом протянул руку вправо. Пусто. Простыня была прохладной, подушка сохранила лишь едва уловимую вмятину, намекающую на то, что еще недавно здесь кто-то лежал.

В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат горького миндаля и меда.

Я сел на кровати, потирая лицо. Воспоминания о ночи накатили теплой волной, но тут же отступили перед реальностью. Шая ушла. Тихо, по-английски, или, вернее будет сказать, по-эльфийски, не став меня будить. С одной стороны, это было в ее стиле, где не было места драме или лишней сентиментальности по утрам. С другой — мне хотелось увидеть ее сонной и растрепанной. Есть в этом что-то такое интимное.

Впрочем, грех жаловаться.

Я встал, потянулся до хруста в позвоночнике и направился в ванную. Холодная вода окончательно смыла остатки сна. Из зеркала на меня смотрел вполне свежий, хоть и немного задумчивый Виктор Громов. Щетина за ночь успела пробиться, но бриться я не стал — сегодня официальных приемов не намечалось, а домашние потерпят.

Одевшись в простые брюки и свободную рубашку, я спустился вниз.

В дверях столовой меня встретил Григорий Палыч. Дворецкий выглядел так, словно и не перенапрягался вчера. Идеально выглаженный костюм, прямая спина, ясный взор. Только легкие тени под глазами выдавали усталость старого служаки.

— Доброе утро, Виктор Андреевич, — поклонился он.

— Доброе, Палыч. Как обстановка на фронтах?

— Все спокойно, сударь. Последствия приема будут ликвидированы в ближайшее время, основной персонал распущен, потери минимальны — разбили всего два бокала, и то на кухне.

— И на том спасибо, — сказал я.

Дворецкий сделал шаг ближе и понизил голос, хотя в столовой мы были одни.

— Госпожа Альк’Шатир просила передать вам свои извинения. Ей нужно было срочно отбыть на службу по какому-то внеплановому вызову в управление. Она не хотела беспокоить ваш сон, молодой господин.

Я лишь пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимый вид.

— Работа есть работа. Спасибо, Григорий.

Я прошел к столу и сел на свое место. Палыч тут же материализовался с кофейником, наполняя чашку ароматной черной жидкостью.

Пока он накладывал мне омлет, я достал телефон. Экран высветил одно непрочитанное сообщение в мессенджере. От Шаи.

Коротко и лаконично: «Спасибо за вечер».

Ни смайликов, ни сердечек. Сухо, по-деловому, но я почему-то улыбнулся, глядя на эти три слова. Я знал, что за ними стоит куда больше.

Пальцы быстро набрали ответ: «Взаимно».

Отправив сообщение, я отложил телефон и принялся за еду. Аппетит проснулся зверский. Видимо, организм требовал компенсации за вчерашний день, проведенный на нервах и бутербродах вкупе с магическим истощением.

Не успел я доесть омлет, как двери распахнулись, и в столовую, насвистывая какой-то бравурный марш, вошел отец.

Андрей Иванович выглядел… пугающе бодрым. Для человека, который еще недавно лежал в реанимации, а вчера до полуночи развлекал гостей, он излучал слишком много энергии. Глаза блестели, движения были резкими и порывистыми. Складывалось впечатление, что этот прием способствовал его восстановлению куда сильнее, чем терапия и лекарства.

— А, проснулся, полуночник! — громогласно поприветствовал он меня, плюхаясь во главе стола. — Гриша, кофе мне! И круассан с миндалем!

— Сию минуту, Андрей Иванович.

Отец развернул свежую газету, но читать не стал, поверх очков глядя на меня.

— Ну, как тебе вечер? По-моему, прошло просто замечательно! Блеск, шик, фурор! Шувалов до сих пор, наверное, отходит от твоего коньяка, а княгиня Белозерская звонила утром, благодарила за чудесную атмосферу. Говорит, давно так не отдыхала душой.

— Солидарен, — кивнул я, намазывая масло на тост. — Вечер удался. Немного шумновато было под конец, но куда от этого денешься. Светская жизнь требует жертв, и тишина — первая из них.

— Шумновато? — отец отмахнулся. — Это жизнь, Витя! Жизнь бьет ключом! Я вчера почувствовал себя моложе лет на двадцать. И, глядя на тебя, я еще раз убедился…

Он сделал паузу, многозначительно подняв палец. Я внутренне напрягся, потому что подсознательно знал этот тон, ибо раскрывшаяся мне память теперь действовала практически мгновенно.

И знал я одно… Сейчас начнется.

— …убедился, что твое место здесь. В Москве. В этом доме. Негоже Громову прозябать в провинции, когда столица лежит у его ног. Ты вчера видел, как на тебя смотрели? Как тебя принимали? Ты свой здесь, Виктор. Это твоя среда.

— А вторник? — отпустил я каламбур.

Отец скривился и поджал губы.

Я медленно прожевал кусок тоста, сделал глоток кофе и мысленно досчитал до трех.

Опять он за свое, прости господи. Ну что ж так тяжело с человеком, а? Вроде бы только вчера нашли общий язык, закрыли тему… Нет, он как танк — видит цель, не видит препятствий.

— Отец, — сказал я спокойно, стараясь не выдать раздражения. — Я же сказал. Сначала закончу все свои дела в Феодосии, затем мы сможем это обсудить. Я не могу просто взять и бросить все. У меня обязательства.

Андрей Иванович фыркнул, откладывая газету.

— Ну какие у тебя там могут быть дела? — в его голосе сквозило искреннее непонимание, смешанное с пренебрежением столичного сноба. — Мертвецы в морге? Что в них может быть важного? Они никуда не убегут, лежат себе и лежат. Найми заместителя, переведись, в конце концов.

Ох-хо-хо, отец… Знал бы ты, какие иногда мертвецы могут рассказывать сказки, и какие проблемы они могут создавать живым, у тебя не возникло бы таких вопросов. Знал бы ты, что в моем «тихом» городке сейчас сидят две девушки, чьи жизни висят на волоске магического артефакта. Знал бы про «крышевал», про оккультистов…

Но сказать я этого не мог.

— Прекрати ставить свои приоритеты выше остальных, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Твоя оконная империя никуда не денется и не рухнет за пару недель, а моя работа требует моего личного присутствия. Там есть люди, которые на меня рассчитывают. Живые люди, отец.

Он насупился, но напор сбавил.

— Совет директоров уже одобрил твою позицию на пост соучредителя, — зашел он с козырей. — Бумаги готовы. Тебе нужно только подписать. Власть, деньги, возможности… Ты отказываешься от того, ради чего другие глотки грызут.

— А мне казалось, что это моя позиция по праву рода, — съязвил я. — Учитывая, что я наследник.

Отец лишь пожал плечами, не став отрицать очевидное.

— Сути дела не меняет, пап. Я польщен, правда, я подпишу бумаги, но не сейчас. Я скажу, когда мы сможем вернуться к этому разговору. Мне нужно время.

Старик Громов засопел, недовольно ковыряя вилкой круассан. Он не любил, когда ему перечили, но за последние дни, кажется, начал привыкать, что с этим «новым» Виктором старые методы давления не работают.

— Тогда… в четверг отбываешь? — буркнул он наконец.

— Все так. Я брал билет в две стороны.

— Хорошо, — он вздохнул, словно смиряясь с неизбежным. — Не хочешь прогуляться по Москве, пока осталось время? Свою компанию тебе предлагать не буду, у меня дел по горло, тем более что сегодня понедельник, и мне выезжать через час в офис. Но ты хоть вещей себе купи новых. Парфюм там, обувь… Ну, сам знаешь, что тебе надо. Вряд ли в Феодосии можно купить достойные вещи. Там же, небось, до сих пор мода пятилетней давности.

Я не сдержал улыбки.

— У тебя слишком заскорузлое мышление о периферии, отец, — хмыкнул я. — У нас есть почти все то же самое, что в Москве, пускай и не в таких объемах. Интернет и службы доставки стерли границы, если ты не заметил. Да и не тряпочник я, чтобы по бутикам целыми днями ходить. Того, что есть, мне вполне достаточно.

Отец что-то пробурчал невнятное в свою чашку, допивая кофе. Видно было, что в его голове крутятся какие-то мысли, шестеренки скрипят, вырабатывая новый план.

Он отставил чашку, вытер губы салфеткой и вдруг посмотрел на меня с каким-то шальным блеском в глазах.

— А знаешь что?

— Что же? — спросил я, отпивая кофе и поднимая брови в удивлении. Интуиция подсказывала: сейчас будет что-то экстраординарное.

— Вот возьму и поеду с тобой!

Кофе пошел не в то горло. Я закашлялся, едва удержавшись, чтобы не повторить всем известный жест, когда герой, пьющий что-то из чашки, мгновенно превращается в разбрызгиватель и окатывает стоящих вокруг людей содержимым. Григорий Палыч, стоявший у буфета, уронил серебряную ложечку, звон которой, казалось, долетел до дальних уголков поместья.

— Что, прости? — просипел я, вытирая рот. — Куда ты поедешь?

— С тобой! В Феодосию! — радостно объявил отец, словно придумал лекарство от всех болезней. — Раз ты так нахваливаешь город, то, стало быть, надо мне на него посмотреть! Проинспектировать, так сказать, где мой сын обитает, в каких условиях работает. Да и давно я в отпуске не был. Врачи говорят — морской воздух полезен. А сейчас сентябрь, как раз обещали бархатный сезон!

У меня похолодело внутри. Отец в Феодосии. Это была катастрофа.

Нет, это был Армагеддон локального масштаба.

Там Лидия и Алиса, связанные со мной магией, что ошиваются в моем доме как в собственном. Там у меня работа, которая крайне далека от представления столичного аристократа.

— Нет в этом году бархатного сезона, — быстро сказал я, стараясь звучать убедительно. — Сырость, промозглость и дожди. Сезон гроз. Шторма такие, что дома смывает. Тебе с твоим здоровьем только там и не хватало оказаться. Влажность, ветер…

— Ай! — он беспечно отмахнулся, пропуская мои аргументы мимо ушей. — Я же Громов! Мне ли гроз бояться? Гриша! Григорий Палыч, ты где?

— Тут, ваше сиятельство! — отозвался дворецкий. Вид у него был такой, словно он только что узнал, что Зимний дворец перекрасили в розовый цвет.

— Пометь себе, пожалуйста, и закажи мне билет на четверг в поезд… — по мере того, как отец рассказывал, лицо Григория Павловича вытягивалось все больше, становясь похожим на маску трагического актера.

Он никак не мог понять, с какого лешего знатный дворянин, владелец одного из крупнейших заводов в империи, вдруг решил ехать на поезде, да еще и в такую даль.

— Поезд? — переспросил Григорий Палыч, и в его голосе звучала надежда, что он ослышался. — Может быть, частный борт? Или хотя бы регулярный рейс бизнес-классом?

— Верно. Поезд! — отрезал отец. — Тот же поезд, которым поедет мой сын обратно в Крым. Я хочу провести время с сыном в дороге, поговорить, посмотреть на страну. Из окна самолета ничего не видно, кроме облаков.

Григорий Палыч скосил на меня взгляд, полный панической мольбы: «Сделайте что-нибудь!».

Я пожал плечами, показывая, что я тут бессилен. Становилось понятно, что когда Громову-старшему попадала вожжа под хвост, остановить его мог разве что прямой удар молнии, да и то не факт.

— Господин, вы думаете это хорошая идея? — робко попытался возразить дворецкий. — Трое суток в пути… Тряска, стук колес, соседи… Может лучше на машине, как цивилизованные люди? Я распоряжусь. Подготовят кортеж, с охраной, с комфортом… Прошу прощения, молодой господин, — он тут же поклонился мне, извиняясь за намек на нецивилизованность моего выбора.

— Все в порядке, — успокоил я его. — Я обычный гражданин империи, который привык к общественному транспорту. С меня не убудет.

— Нет, Гриша, — упрямо мотнул головой отец. — Знаешь, как говорят? Надо быть ближе к народу. Вспомню молодость, как мы ездили в плацкартах. Романтика! Чай в подстаканниках, курица в фольге, разговоры за жизнь с попутчиками…

— Но вы никогда не ездили в плацкарте, господин… — осторожно напомнил Палыч. — Ваша молодость прошла в закрытых лицеях и… кхм… несколько иных условиях.

Отец на секунду завис, моргнул, но ничуть не смутился.

— Да? — искренне удивился он. — Значит, пора! Никогда не поздно начинать. Так вот, закажи мне билет и вели собрать чемоданы. Поеду к сыну домой, посмотрю на эту его Феодосию. И не спорь со мной, Григорий! Это мое окончательное решение.

Отдав поручение, отец поднялся из-за стола, поправил жилет и, что-то весело насвистывая, бодрым шагом направился к выходу из столовой, оставив нас переваривать эту новость.

В столовой повисла тишина. Слышно было только как тикают напольные часы, отсчитывая время до катастрофы.

Я тяжело вздохнул, закрыв лицо ладонью.

— Это будет ад, — пробормотал я. — Просто ад.

Григорий Палыч тяжело вздохнул в унисон со мной. Он подошел к столу и начал механически собирать посуду, но движения его были заторможенными.

— Вы же не на плацкарте ехали, верно, молодой господин? — спросил он с тихой надеждой.

— Верно. Выкупил купе, — ответил я. — Целиком, чтобы никто не мешал.

Дворецкий облегченно выдохнул и закивал.

— Ваш билет с собой? — спросил он деловито, доставая из кармана блокнот.

— В паспорте, в комнате в ящике стола.

— Могу взять?

— Пожалуйста.

— Благодарю, — кивнул дворецкий, делая пометку карандашом. — Если вы выкупили его целиком, просто переоформим одно место на Андрея Ивановича.

Он посмотрел на меня с сочувствием.

— Держитесь, Виктор Андреевич. Трое суток в замкнутом пространстве с вашим батюшкой, когда он в таком энтузиазме… Это испытание для сильных духом.

— Это я уже осознал, — мрачно отозвался я, допивая остывший кофе.

В голове уже начал формироваться план действий. Нужно будет предупредить Лидию и Алису. Благо, у нас есть возможность оставаться теперь на удалении друг от друга на две недели. Но проблема в том, что я приеду фактически в упор по времени, и нам однозначно надо будет сутки находиться рядом.

Надеюсь, старику не взбредет задерживаться у меня подольше, ибо в таком случае возможны проблемы.

Я усмехнулся.

Скучно мне точно не будет.

В конце концов, если будет поджимать время, нужно будет попросить девушек нарядиться в горничных. Я представил их внешний вид и, скрывать не буду, мне понравилось.

Да, кажется, это был хороший план. Надежный как швейцарские часы.

***

— Горничная?! — голос Алисы взвился до ультразвука, заставив пару прохожих обернуться в мою сторону. — Ты с ума сошел, Громов?!

Я поморщился, слегка убавив громкость.

— А что такого? — спросил я с искренним недоумением, продолжая шагать мимо памятника какому-то генералу на коне. — Вполне легальная профессия. И почему ты так орешь на рабочем месте? Вы там одни, что ли? Докучаев не прибежит с проверкой, услышав твой визг?

— Да, одни, — отозвалась Лидия. Она, в отличие от рыжей бестии, сохраняла ледяное спокойствие, хотя уголки её губ подрагивали. — Пристав уехал в управу, а Игорь и Андрей на вызове. Нашли труп возле берега, они разбираются с нюансами. Говорят, утопленник, но какой-то «неправильный».

— А что они там вдвоем забыли? — поинтересовался я, сворачивая к ГУМу, или как он тут назывался — Главный Имперский Пассаж. — Обычно одного хватает, чтобы констатировать смерть и вызвать труповозку.

— Там сложный рельеф, скалы, — пояснила Лидия. — Не могут определиться самоубийство это, несчастный случай или еще что.

— Ты с темы-то не съезжай, Громов! — Алиса, видимо, перевела дух и снова пошла в атаку. Её лицо на экране занимало почти все пространство. — Какая из меня горничная? Совсем, что ли, в своей Москве там опошлился на этих приемах? Это мне что, юбку короткую надевать такую, чтоб при наклоне задницу видно было, и передник кружевной? И верхнюю блузу с разрезом до пупка?!

Я остановился, с трудом сдерживая смех. Проходившая мимо дама в шляпке посмотрела на меня с осуждением, услышав тираду из динамика.

— Алиса… — начала Лидия своим фирменным менторским тоном.

— Мне кажется, у тебя очень извращенное понятие про горничную, юная леди, — спокойно отозвался я, глядя в камеру с легким прищуром. — В приличных домах, смею заметить, униформа персонала выглядит весьма целомудренно. Длинные юбки, закрытые вороты, строгие цвета.

— Верно, — согласилась Лидия, и я увидел, как она деликатно прикрыла рот ладонью, пряча улыбку. — Это скорее гувернантка или экономка. А то, что описываешь ты…

Лицо Алисы мгновенно залило краской. Скулы вспыхнули пунцовым цветом, который, казалось, мог поспорить яркостью с её рыжей шевелюрой. Она открывала и закрывала рот, пытаясь подобрать достойный ответ, но смущение перекрывало дыхательные пути.

— Не знаю, в каких ты видео… — начал я с наигранной задумчивостью, подливая масла в огонь.

— Ни в каких видео я такого не видела! — тут же отрезала она, перебивая меня. Голос её сорвался на возмущенный писк. — И не смотрела! Просто… ну… это же стереотип!

Я не удержался и хохотнул в голос, пугая голубей на брусчатке. Из динамика прозвучало как скромно, в кулак, смеется Лидия, стараясь сохранить профессиональное лицо, но её плечи предательски подрагивали.

— Ладно, ладно, — примирительно поднял я руку, хотя собеседницы этого и не видели. — Не кипятись. Никто не заставит тебя носить передник на голое тело, тем более, что ты была бы не одна, а вместе с Лидией.

— Дурак, — беззлобно буркнула Алиса, отводя взгляд от камеры.

— В общем, пока что это предварительный план, — резюмировал я, возвращая разговору деловой тон. — Я очень надеюсь, что старик не будет задерживаться в имении надолго. Посмотрит, поворчит, подышит морским воздухом и уедет обратно в свои столичные дали.

— Ладно, — выдохнула рыжая, окончательно успокаиваясь и поправляя растрепавшуюся челку. — Я тоже надеюсь. К слову, Виктор, раз уж ты там немного освободился, я хотела с тобой кое-что обсудить.

Тон её голоса изменился мгновенно, а игривость, смешанная со смущением, мгновенно заменились серьезностью во взгляде. Я даже замедлил шаг.

— Слушаю, — сказал я, останавливаясь у витрины ГУМа.

Алиса закусила губу, бросила быстрый взгляд на Лидию, словно ища поддержки, и снова посмотрела в камеру.

— Мне тут несколько дней назад звонили, — начала она издалека.

— И? — поторопил я её.

— Мне предлагали выкупить верфь, — выпалила она.

Глава 5

— Мне звонил представитель «Верфей Юга», представился Евгением Никифоровичем. Сказал, что холдинг пересматривает свои активы и готов мне продать обратно бизнес на льготных условиях. И самое интересное… — она нахмурилась. — Он прямым текстом заявил: «Мы прекрасно понимаем ваше финансовое положение и знаем, что таких средств у вас нет. Однако нам известно, что вы хорошо знакомы с Виктором Громовым, и что вам стоит обсудить этот вопрос с ним». И, — она сделала паузу. — Что такие суммы для него подъемны.

Я остановился посреди ГУМа, не обращая внимания на суету вокруг. В голове, словно по щелчку, всплыли воспоминания прежнего владельца тела. Я и без того прекрасно знал эту историю, но все случилось рефлекторно.

Тот факт, что эти акулы бизнеса вдруг решили избавиться от верфи и вернуть её дочери бывшего владельца, выглядел… если не странно, то подозрительно. Крупный бизнес не занимается благотворительностью. Либо актив стал токсичным и убыточным, либо они знают что-то, чего не знаю я.

— Виктор? — голос Алисы вырвал меня из раздумий. — Ты здесь? — она озадаченно смотрела на меня с экрана смартфона.

— Да, — ответил я, глядя на фонтан в центре пассажа. — Я слышу и помню эту историю.

— Они назвали сумму, — тихо сказала Алиса. — Она… подъемная, если говорить о рыночной стоимости, но для меня это космос.

Я хмыкнул. Деньги у меня были. Вернее будет сказать те, что достались от Громова. Но выдергивать сейчас крупную сумму из оборота, когда впереди маячила неизвестность с доппельгангером и прочими радостями, было рискованно. У меня были связи, но только на связях везде не выкрутишься.

И тут пазл в моей голове сложился.

Поездка отца в Феодосию.

Я все думал, чем занять его деятельную натуру, чтобы он не лез в мои дела, не скучал и не начал перестраивать мой быт по своему усмотрению. Ему нужна была игрушка. Бизнес-проект. Что-то, где он мог бы развернуться, показать класс и почувствовать себя благодетелем.

— Алиса, — сказал я медленно, чувствуя, как на губах расплывается улыбка. — А это очень вовремя.

— В смысле? — не поняла она.

— В прямом. Кажется, я знаю, как нам убить двух зайцев одним выстрелом. Даже трех.

Я переложил телефон в другую руку.

— Слушай меня внимательно. Ничего им пока не отвечай.

— Да и я и так все это время держу их на паузе…

— Вот и отлично. Я поговорю с отцом.

— А он тут при чем? — удивилась Лидия на фоне.

— При том, что он едет в Феодосию с желанием «посмотреть на мою жизнь», — пояснил я. — Если я смогу его убедить, а я смогу, поверьте, то мы возьмем средства из семейной казны Громовых. Официально оформим как инвестицию рода в развитие региона.

— Ты хочешь, чтобы твой отец купил мою верфь? — голос Алисы дрогнул. — Но тогда она снова будет… не моей.

— Не совсем, — перебил я её. — Мы купим её на имя Громовых, это верно. Но в уставных документах мы пропишем другую схему. Ты, Алиса Бенуа, назначаешься бессменным управляющим директором с полным карт-бланшем на ведение дел. Ты единственная, кто знает эту верфь от А до Я, кто знает людей и специфику.

Я сделал паузу, давая ей осмыслить услышанное.

— И самое главное — доли. Мы, Громовы, как инвесторы, заберем себе скромные тридцать процентов прибыли. Остальные семьдесят — твои. Это будет твоя верфь, Алиса. Де-факто и юридически ты будешь хозяйкой, просто под «крышей» моего рода. Никто больше не посмеет наехать на тебя или попытаться отжать бизнес.

В динамике повисла тишина. Алиса смотрела на меня из Феодосии через камеру, не мигая.

— Ты… ты серьезно? — прошептала она наконец. — Семьдесят процентов? Виктор, это… это же не по-бизнесовому. Твой отец никогда на такое не согласится.

— Ты его не знаешь, чтобы делать такие утверждения. А я могу сказать, что согласится, — уверенно заявил я. — Если я правильно подам это как перспективный проект под руководством талантливого менеджера. все будет нормально. Он сейчас в таком настроении, что готов подписать что угодно. Но при этом Громов-старший не дурак. Все нужно рассказать как следует. К тому же тридцать процентов от работающего бизнеса — это лучше, чем сто процентов от дырки от бублика.

Я посмотрел на свое отражение в витрине бутика.

— В общем, пока не бери тяжелого в руки и дурного в голове.

— Виктор… — Алиса шмыгнула носом. — Я… я даже не знаю, что сказать.

— Скажи «спасибо» и готовься к тяжелой работе. Верфь сама себя не поднимет. А теперь отбой. Мне еще нужно придумать, как презентовать эту гениальную идею моему старику так, чтобы он думал, будто сам её родил.

Выключив телефон, я сунул его в карман. Этот разговор оставил после себя странное послевкусие. Смесь облегчения от того, что они живы, и внезапно проснувшегося желания сделать для них что-то… материальное. Слова поддержки — это хорошо, бизнес-схемы с верфью — еще лучше, но иногда хочется простого человеческого жеста.

Отец был прав в одном: пока я в столице, грех не воспользоваться возможностями, которые предоставляет этот город-левиафан. Феодосия прекрасна своим морем и спокойствием, но ассортимент местных лавок, при всем моем уважении к провинциальному уюту, не мог тягаться с местными витринами.

Я убрал телефон и огляделся. Раз уж я все равно здесь, в центре столичной роскоши, стоит закрыть гештальт с гардеробом. Мой единственный приличный костюм, что я купил буквально перед приемом, был хорош, но ходить в одном и том же, учитывая мой статус и количество потенциальных встреч, было моветоном.

Я зашел в бутик мужской одежды, вывеска которого обещала «Стиль, достойный королей». Консультант — молодой человек с идеальной укладкой и сантиметровой лентой на шее, мгновенно материализовался рядом.

— Добрый день, сударь. Желаете обновить гардероб?

— Желаю, — кивнул я. — Мне нужно что-то практичное, но представительное. Не для балов, а для деловых встреч, и чтобы ткань дышала.

Следующие сорок минут прошли в примерках. Я крутился перед зеркалами, оценивая посадку плеч и длину брюк. В итоге мой выбор пал на темно-синий костюм из тонкой шерсти — строгий, но не скучный, и светло-серый комплект для более неформальных случаев. К ним добавились пара сорочек из египетского хлопка и шелковые галстуки.

Глядя на свое отражение, я невольно хмыкнул. Виктор Громов, которого я видел в зеркале в первый день своего попадания, со впавшими щеками, красными глазами и трясущимися руками, исчез без следа. На меня смотрел уверенный в себе мужчина, в глазах которого читалась сталь и опыт двух жизней.

Расплатившись и оформив доставку покупок в имение, потому что таскаться с пакетами мне совершенно не улыбалось, я вышел обратно в галерею пассажа.

Ноги сами привели меня к ювелирному салону. Витрины сияли холодным блеском бриллиантов и теплым мерцанием золота. Я остановился, разглядывая экспозицию.

Подарки.

Я никогда не был мастером выбирать подарки. В прошлой жизни это обычно ограничивалось конвертом с деньгами или сертификатом в спа-салон для редких пассий. Но сейчас… ситуация была иной. Эти женщины стали частью моей новой реальности.

Я толкнул тяжелую стеклянную дверь.

Внутри было прохладно и тихо. Пожилой ювелир в очках-половинках поднял голову от прилавка, приветствуя меня сдержанным кивком.

— Чем могу служить, господин?

— Мне нужно подобрать три подарка, — сказал я, подходя к витрине. — Для трех очень разных, но особенных женщин.

Ювелир понимающе улыбнулся.

— О, это задача со звездочкой. Но мы любим сложные задачи. Расскажите о них.

Я задумался.

Алиса. Огонь, энергия, безудержная жажда жизни. Рыжая бестия, которая бросается на призраков с табуреткой наперевес. Ей не пойдет чопорное золото или холодные бриллианты. Ей нужно что-то живое, яркое.

Мой взгляд скользнул по бархатным подставкам и зацепился за зеленый камень.

— Вот это, — я указал на тонкую платиновую цепочку.

На ней висел кулон. Не ограненный камень, а искусно обработанный срез малахита. Его узоры, переплетение темно-зеленых и бирюзовых линий, напоминали магический вихрь или густой лес.

— Прекрасный выбор, — одобрил ювелир, доставая украшение. — Уральский малахит, высший сорт. Оправа из платины придает ему современный вид и прочность. Камень жизни и роста.

— Идеально под цвет ее глаз и характер, — пробормотал я. — Беру.

Теперь Лидия. Лед, логика, сдержанность, интеллект. Ей не нужны яркие побрякушки. Ей нужен символ.

Я прошел к следующей витрине. Кольца, серьги, броши… Все не то. Слишком банально.

И тут я увидел её.

Подвеска из белого золота. Небольшая, изящная сова. Она была выполнена с ювелирной точностью — каждое перышко, каждый коготок. Вместо глаз у птицы сияли два крошечных сапфира — глубоких, синих, как зимнее небо.

Сова. Символ мудрости. Это было стопроцентное попадание. Лидия, которая всегда ищет суть, которая анализирует и делает выводы.

— Эту сову, пожалуйста, — сказал я. — И цепочку к ней. Самую надежную, но изящную.

— У вас отменный вкус, сударь, — поклонился мастер.

Ясное дело, что он поддакивал бы любому моему выбору, ведь у него была одна задача — продать товар. Тем не менее в глазах старика действительно мелькало одобрение. Либо он просто хорошо играл эмоциями.

Оставалась Шая.

С ней было сложнее всего. Что подарить женщине, которая живет сотни лет? Которая видела смену эпох? Золото для нее пыль. Драгоценные камни — это просто красивые стекляшки.

Я медленно шел вдоль витрин, отвергая вариант за вариантом. Колье? Слишком пафосно. Серьги? У нее и так прекрасные золотые нити.

Мне хотелось подчеркнуть ее особенность, но ничего толкового не попадалось. Мой взгляд упал на браслет.

Он был простым, даже аскетичным на фоне остального великолепия. Тонкий ободок из черненого серебра, переходящий в знак бесконечности — перевернутую восьмерку. Но в центре этого знака, в месте переплетения линий, был инкрустирован крошечный, едва заметный алмаз. Не ограненный бриллиант, а именно алмаз — дикий, твердый, вечный.

Бесконечность. Символ её жизни.

— И вот этот браслет, — указал я.

Ювелир аккуратно извлек украшения, уложив их на бархатное сукно.

— Завернуть?

— Да. Каждое в отдельную коробочку. Бархат. Для малахита — зеленую, для совы — синюю, для браслета — черную.

Пока мастер колдовал над упаковкой, завязывая шелковые ленты, я расплатился картой. Сумма вышла внушительная, но я не жалел ни о копейке. Деньги — это энергия, и она должна циркулировать, принося радость. Тем более, что эти деньги достались мне вместе с телом, и потратить их на близких этому телу людей было самым правильным решением.

Забрав три изящных пакета, я вышел из магазина.

Улица встретила меня шумом и суетой. Люди спешили, машины гудели, где-то играла музыка. Обычная жизнь мегаполиса.

Но стоило мне сделать пару шагов от дверей, как по спине пробежал неприятный холодок. Это было не физическое ощущение холода, нет. День был теплым. Это было то самое чувство «липкого взгляда», которое знакомо каждому, кто хоть раз был на прицеле. Инстинкт, отточенный за последние недели постоянной опасности, взвыл сиреной.

Я остановился, делая вид, что поправляю пакеты в руке, и медленно, методично осмотрел улицу.

Толпа. Безликая, текучая масса. Студенты, клерки, туристы с фотоаппаратами. Никто не смотрел на меня в упор. Никто не прятался за газетным киоском в плаще и шляпе.

Но чувство тревоги не уходило. Оно скреблось где-то под ложечкой, заставляя мышцы напрягаться.

Мастер.

Он был здесь. В Москве. Вчера он пытался добраться до меня на приеме, приняв облик барона. У него не вышло. Где гарантия, что он бросил эту затею? Никаких.

Он мог быть кем угодно. Вон тем стариком, кормящим голубей. Или той женщиной с коляской. Или курьером на велосипеде.

Доппельгангер. Существо, способное украсть любое лицо.

Я прищурился, пытаясь уловить магический фон. Моргнул, переключаясь на иное зрение.

Мир посерел. Ауры людей вспыхнули разноцветными огнями. Я скользил взглядом по толпе, ища аномалии. Ища ту самую раздутую, искаженную психею, которую видел вчера.

Ничего.

— Паранойя, Громов, — пробормотал я себе под нос, выключая магическое зрение. — С этим нужно что-то делать.

Но лучше быть дерганым и живым, чем спокойным и мертвым.

Оставалась надежда, что МВД и СБРИ все же сработают как следуют и поймают этого ублюдка быстрее, чем он в очередной раз сменит личность.

Я покрепче перехватил пакеты с подарками и, резко развернувшись, пошел к парковке, где оставил «Имперор». Если за мной и был хвост, то он был профессиональным. Я никого не заметил.

Добравшись до машины, я первым делом проверил периметр. Чисто. Замки целы. Снял с сигнализации, быстро сел внутрь и заблокировал двери. Только оказавшись внутри, я немного расслабился и выдохнул.

Подарки я положил на пассажирское сиденье и собрался выруливать на трассу, чтоб поехать домой. Однако сейчас ехать не хотелось. Желудок предательски заурчал, напоминая, что завтрак был давно, а нервное напряжение сжигает калории не хуже кроссфита.

Вот и повод. Заеду куда-нибудь перекусить.

Я вырулил с парковки, вливаясь в поток машин.

Через несколько минут я выбрал небольшое, но уютное кафе на тихой улочке, подальше от основных магистралей. Там подавали отличные стейки, и, что важнее, столики стояли так, что можно было контролировать вход.

Припарковавшись прямо перед окнами, я вошел внутрь. Обед прошел спокойно. Я неспешно сжевал сочный стейк, запивая его гранатовым соком, и листал новости в телефоне. Никаких сообщений о магических аномалиях или странных смертях в Москве. Пока тихо.

Когда я уже допивал сок, телефон на столе коротко вибрировал, и экран загорелся, отображая новое уведомление. Удивление возникло на моем лице быстрее, чем я успел среагировать.

Лизавета. Что это ей вдруг захотелось мне написать? Соскучилась, что ли? Я смахнул уведомление и открыл «Имперграмм».

«Привет. Ты все еще в Москве?»

«Привет! Да. Как твои дела?»

«Да нормально. Обживаюсь на новом рабочем месте. Твои как?».

«Можно сказать, что тоже нормально. С отцом помирились, разногласиям, кажется, конец».

«Да ладно? Помирились? Не верю».

«Как-то так».

«Поздравляю, Громов. Это можно назвать достижением».

«Спасибо».

«Слушай, я тебе не просто так написала».

Ну, вот. Как задницей чувствовал, что что-то случилось.

«Что там?»

«Нужна твоя консультация как более опытного специалиста. Можешь подъехать на конкретный адрес? Мне-то вроде бы все понятно, но хотелось бы, чтобы ты взглянул».

«А если бы я не был в Москве?» — не удержался я, чтобы не съерничать.

«Тогда бы я все равно тебе написала, но уже с места происшествия, сделав кучу фото или позвонив по видео. Думал, что сослал меня в Москву и на этом все кончилось? Не тут-то было, Громов».

Я ухмыльнулся. Кажется, вот за такие вещи старый Виктор и нашел в Лизавете что-то притягательное. Напористая, прямая, но при этом компетентная, исполнительная и грамотная.

«Когда надо?» — написал я.

«А когда сможешь?»

«Ну, я с делами своими разобрался вроде бы. Пока что свободен. Уезжаю в четверг».

«Сейчас можешь?»

Я посмотрел на часы. Так как я нормально пообедал, то, в принципе, времени до вечера у меня валом.

«Могу».

«Супер! Сейчас напишу адрес. Подъезжай, буду ждать. Спасибо!».

Сообщение с геолокацией прилетело через минуту. Я нажал на карту, и навигатор услужливо проложил маршрут, окрасив его местами в желтый и бордовый цвет московских пробок.«Химки, район Левобережный, пустырь за гаражным кооперативом „Стрела“».

Я нахмурился, разглядывая точку на карте. Химки? Это, конечно, ближнее Подмосковье, практически Москва, но все же…

Лизавету перевели в Зеленоград. Это, по меркам местной географии, административный округ Москвы, но находится он на отшибе. И у них там своя экосистема: свои морги, эксперты и управление. С какого перепугу коронер из соседнего городка оказывается на вызове в Химках, которые относятся к области?

Это было странно. Нарушение юрисдикции? Или дело настолько громкое, что объединили усилия? Или, что более вероятно в наших реалиях, просто нехватка кадров, и ее дернули заткнуть дыру, пока местные специалисты в запое или на больничном?

— Ладно, разберемся на месте, — пробормотал я, заводя двигатель.

«Имперор» мягко тронулся с места, унося меня прочь от уютного кафе и дорогих бутиков навстречу серым будням.

Дорога заняла около часа. Чем дальше я отъезжал от центра, тем меньше становилось лоска, и больше суровой реальности спальных районов. Высотки сменялись промзонами, торговые центры — бесконечными рядами гаражей и складов. Небо, словно поддерживая атмосферу, затянуло низкой серой хмарью, обещающей если не дождь, то противную морось.

Вопросы крутились в голове, не давая покоя. Зачем ей моя консультация? Лизавета — грамотный специалист. Да, она иногда сомневалась в себе, но опыт у нее был. Неужели там что-то настолько сложное, что требует «свежего взгляда»?

Я свернул с шоссе на разбитую дорогу, ведущую к гаражам. Подвеска «Имперора» недовольно гулкнула, проглатывая яму, но выдержала.

Впереди, на фоне грязно-серых бетонных стен и ржавых ворот, я увидел знакомую иллюминацию.

Синие и красные проблесковые маячки отражались в лужах. Две патрульные машины стояли, перегородив проезд. Рядом притулился неприметный катафалк.

И желтая лента. Яркая, кричащая полоса «НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ», натянутая между столбом и старой березой. Ветер трепал ее, издавая неприятный хлопающий звук.

Классика жанра. Я припарковал свой автомобиль чуть поодаль, рядом с мусорными контейнерами, стараясь не заблокировать выезд спецтранспорту.

Заглушив двигатель, я вышел из машины и поправив пиджак, двинулся к оцеплению.

Глава 6

Холодный ветер бил в лицо. У самой границы оцепления дорогу мне преградил молодой мужчина, судя по погонам — сержант. Он выглядел продрогшим и явно скучал, но, увидев меня, тут же подобрался, выставив вперед ладонь.

— Гражданин, проход закрыт! — гаркнул он, стараясь придать голосу побольше металла. — Ведутся следственные действия. Посторонним здесь делать нечего.

Я остановился в шаге от него, сохраняя спокойное выражение лица.

— Я не посторонний, сержант, — произнес я ровно, доставая из внутреннего кармана удостоверение.

Красная корочка раскрылась перед его носом. Сержант скользнул взглядом по золотому тиснению и печатям, но, вместо того чтобы откозырять и пропустить, нахмурился.

— Коронерская служба… Феодосия? — он поднял на меня недоумевающий взгляд. — Простите, Виктор Андреевич, я все понимаю, но вы находитесь в Московской области. У вас здесь нет юрисдикции. Вы явно не по официальному вызову из нашего управления.

— Ошибаетесь, — спокойно отозвался я, убирая документ обратно в карман. — Вызов для личной консультации. Меня пригласил ведущий специалист.

Сержант открыл было рот, чтобы возразить, явно собираясь процитировать мне какую-нибудь инструкцию, но тут за его спиной послышался знакомый голос.

— Сержант Петров это ко мне!

Мы оба посмотрели в сторону гаражей. От группы людей, склонившихся над чем-то на земле, отделилась женская фигура.

Лизавета.

Она выглядела немного иначе, чем я привык видеть ее в Феодосии, хотя, казалось бы, сколько тут прошло времени. Более собранная, жесткая, что ли. Увидев меня, она улыбнулась той самой теплой улыбкой, которую я помнил.

— Все в порядке, сержант, — сказала она, подходя ближе и кивая полицейскому. — Я его позвала. Это Виктор Андреевич Громов, мой бывший руководитель и один из лучших коронеров Империи. Его опыт нам сейчас очень пригодится.

Сержант, услышав рекомендацию от Лизаветы, лишь откашлялся, после чего сцепил руки на животе.

— Кгхм, ну, как скажете. Проходите.

Он приподнял ленту, и я, кивнув ему в знак благодарности, нырнул под нее.

— Привет, — тихо сказала Лизавета, когда мы отошли на пару шагов. — Спасибо, что приехал.

— Привет, — я окинул ее быстрым взглядом. — Выглядишь как человек, который не спал пару суток, но доволен этим.

— Почти угадал, — хмыкнула она. — Пойдем, познакомлю со следователем, а то он уже косится.

Мы подошли к телу. Рядом с ним на корточках сидел мужчина лет сорока пяти, в потертом плаще и шляпе, делавшей его похожим на детектива из черно-белого кино. Он что-то записывал в блокнот, периодически бросая хмурые взгляды на труп.

— Петр Степанович, — окликнула его Лизавета. — Вот, консультант, о котором я говорила.

Следователь выпрямился, смерив меня цепким взглядом.

— Иванов, — представился он, протягивая широкую ладонь. — Петр Степанович. Старший следователь местного отдела.

— Граф Громов Виктор Андреевич, — ответил я, пожимая его руку. Хватка у него была крепкая, мозолистая.

При упоминании титула брови Иванова поползли вверх, но он быстро справился с удивлением. Видимо, Лизавета его не предупредила, что приедет не просто врач.

— Граф, значит… — протянул он. — Ну, титулы нам тут без надобности, нам бы мозги светлые.

— Со всей своей скромностью могу заявить, что в светлости моих мозгов можете не сомневаться, — отшутился я. Следователь улыбнулся.

— Ну, смотрите. Труп мужчины, личность пока не установлена. Документов нет, одет прилично, но не богато. Судя по всему, несчастный случай. Следов борьбы нет, крови нет. Просто шел, упал и умер.

Я перевел взгляд на тело.

Мужчина лежал на спине, раскинув руки. Лицо было спокойным, глаза полуоткрыты, уставившись в серое небо.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Я моргнул, переключая зрение на магический спектр. Мир привычно выцвел, став набором серых теней.

Психея.

Она еще была там, но едва теплилась. Это был не яркий огонь, какой бывает у только что умерших, когда душа начинает постепенно растворяться в Мировом Потоке. Тусклое рваное марево, готовое вот-вот раствориться в эфире.

— Кажется, тело здесь около полусуток? — произнес я вслух, возвращая зрение в норму.

Иванов удивленно посмотрел на меня, сверяясь со своими записями.

— Где-то так и предполагаем. Эксперты предварительно ставят от десяти до двенадцати часов. Но как вы определили по одному виду, даже не подходя? Интуиция?

Я хмыкнул, снимая пиджак и передавая его подошедшей Лизавете, которая тут же протянула мне пару латексных перчаток.

— Интуиция — это для гадалок, Петр Степанович. В нашем деле есть только факты и физиология.

Я натянул перчатки, которые с характерным щелчком обхватили пальцы, и подошел к телу, присев рядом на корточки.

— Смотрите, — я указал пальцем на лицо покойного, не касаясь его. — Первое, на что стоит обратить внимание — это трупные пятна. Видите этот фиолетово-синюшный оттенок на задней поверхности шеи и ушных раковинах?

Следователь наклонился ближе, прищурившись.

— Допустим.

— Смотрите, — сказал я и с силой прижал палец к пятну на шее.

Кожа под пальцем побелела, но цвет возвращался очень медленно.

— Видите? Пятна находятся в стадии стаза. Они бледнеют при надавливании, но не исчезают полностью и восстанавливают цвет через несколько минут. Это классическая картина для интервала в двенадцать-четырнадцать часов после наступления смерти. Если бы прошло меньше восьми часов, они бы исчезали мгновенно. Если больше суток — не меняли бы цвет вовсе.

Иванов уважительно хмыкнул.

— Убедительно.

— Далее, — я взял руку покойного и попытался согнуть ее в локте. Конечность поддавалась с трудом, словно шарнир заржавел. — Мышечное окоченение. Оно уже полностью охватило все группы мышц, включая крупные мышцы конечностей. Обычно этот процесс завершается к двенадцати часам. Тело «деревянное». Если бы он лежал здесь пару часов, рука болталась бы, как плеть. А если больше суток — окоченение начало бы уже разрешаться.

Я аккуратно приподнял веко покойного.

— И, наконец, глаза. Симптом Белоглазова, или так называемый «кошачий глаз», уже ярко выражен при боковом сдавливании, но роговица… посмотрите, она мутная, словно подернута пленкой. Пятна Лярше — треугольники высыхания — уже четко видны в уголках глаз. Это происходит, когда глаза остаются открытыми длительное время после смерти. В условиях влажности и ветра на улице этот процесс ускоряется, но степень помутнения четко указывает на наш временной интервал.

Я выпрямился, стягивая перчатку с одной руки, чтобы поправить волосы, растрепанные ветром.

— И, конечно, температура тела. Даже без термометра, на ощупь, она сравнялась с температурой окружающей среды. Учитывая, что ночь была холодной, остывание прошло по графику. Так что да, Петр Степанович. Он лежит здесь с прошлой ночи. Минимум двенадцать часов.

Следователь смотрел на меня уже без скепсиса, с нескрываемым уважением. Он захлопнул блокнот.

— Вижу, человек вы знающий. Не зря Лизавета вас нахваливала. Так что можете сказать по причине?

Я снова посмотрел на тело.

— Внешний осмотр не дает полной картины, — начал я, анализируя увиденное. — Одежда целая, не порвана. Грязь на коленях и локтях отсутствует, значит, он не полз и не падал в борьбе. Ссадин на костяшках нет — не дрался. Запаха алкоголя или характерного «химического» духа изо рта нет — вряд ли передоз или пьяная драка.

Я снова, словно невзначай, моргнул, активируя магическое зрение. Мне нужно было убедиться.

Серый мир. Угасающая психея.

И вот оно.

В области сердца, глубоко внутри энергетической структуры, пульсировал маленький, угольно-черный узелок. Он был похож на кляксу, оставленную чернильной ручкой на белом листе.

Такой же узел я видел у Багрицкого вчера на балконе. Только тот был свежим, активным, и мне удалось его развязать. А этот… этот уже сделал свое дело.

Я выключил зрение и повернулся к Лизавете.

— Перчатки еще раз, пожалуйста. Вторую пару.

Она протянула мне новый комплект.

Я снова склонился над телом. Нужно было найти медицинское обоснование для своих подозрений, чтобы направить следствие в нужное русло, не раскрывая магической подоплеки.

Я открыл рот покойного, осмотрел слизистую. Чисто. Осмотрел глазные яблоки еще раз, уже ища другое.

— Петехии, — пробормотал я, заметив едва уловимые точечные кровоизлияния на конъюнктиве. — Очень слабые, но есть.

Я ощупал шею, лимфоузлы.

— Петр Степанович, Лизавета, — я поднялся, стягивая перчатки с резким щелчком. — Мне кажется, нужно провести вскрытие. И не просто формальное, а детальное. Я не уверен, что это обычный несчастный случай.

— Почему? — насторожился Иванов.

— По симптоматике, — я начал перечислять, тщательно подбирая слова. — Клиническая картина смазанная. Да, это может быть острая коронарная недостаточность или массивный инфаркт.

Я посмотрел на Лизавету.

— Думаешь, нужно вскрывать? — спросила Лизавета, глядя мне в глаза.

— Вскрывать в любом случае нужно, — я пожал плечами, позволяя себе легкую, ободряющую улыбку. — К тому же, ты хотела услышать мое мнение. Я его озвучил. Мне кажется ему просто не повезло.

Лизавета кивнула, принимая решение.

— Спасибо, Виктор.

Она повернулась к санитарам, которые курили у катафалка.

— Ребята! Забирайте тело. Везем в прозекторскую на вскрытие.

Иванов вздохнул, убирая ручку в карман.

— Ну, раз граф говорит — надо вскрывать. Лишняя писанина мне, конечно, ни к чему, но «висяк» с неопознанным трупом мне нужен еще меньше. Если там яд или криминал — лучше знать сразу. Спасибо за помощь, Виктор Андреевич.

Мы пожали руки на прощание. Иванов пошел к своей машине, чтобы дать указания патрульным, а мы с Лизаветой отошли чуть в сторону, к моему «Имперору».

Ветер усилился, и первые капли дождя упали на асфальт.

— Ну, как тебе на новом месте? — спросил я, глядя, как санитары грузят тело. — Освоилась?

— В целом ок, — она зябко поежилась и обхватила себя руками. — Работа интересная, оборудования больше, чем у нас в Феодосии. Но ритм сумасшедший. Людей не хватает катастрофически. Вот, приходится выезжать и за пределы Зеленограда, в область, как сегодня. Местные эксперты завалены, просят помощи.

— Оно и не удивительно, — кивнул я, оглядывая серые коробки гаражей. — Концентрация людей тут значительно выше, чем на юге. А где люди — там и смерть.

Лизавета грустно улыбнулась.

— Это точно. Когда есть время, то скучаю по нашему тихому моргу и по нашей команде.

Она подняла на меня глаза. В них читалась ностальгия и теплота.

— Я тоже скучаю, Лиз, — честно признался я. — Но ты молодец. Растешь.

— Спасибо учителю, — она шагнула ко мне и, привстав на цыпочки, крепко обняла.

Я обнял ее в ответ, чувствуя знакомый запах ее духов, от которого шевельнулось что-то там внутри.

— Удачи тебе здесь, — шепнул я ей. — И будь осторожна. Если что-то покажется странным на вскрытии, то звони. Помогу, чем смогу.

— Поняла, — она отстранилась, заглядывая мне в лицо. — Думаешь что-то не чисто?

— Нет. Думаю, что у него просто оторвался тромб, а там, как говорится, вскрытие покажет, — сказал я честно. — Береги себя.

— И ты. Передавай привет всем нашим, когда вернешься.

— Обязательно.

Я смотрел, как она садится в служебную машину, как катафалк трогается с места.

Когда их огни скрылись за поворотом, я сел в «Имперор» и завел двигатель, после чего натыкал на навигаторе дорогу в родовое имение и вырулил на трассу.

Дорога домой пролетела незаметно, и когда колеса зашуршали по гравию подъездной аллеи, на часах было ровно пять вечера. Осеннее солнце уже начало крениться к закату, окрашивая верхушки вековых лип в золото и медь.

В доме было тихо. Отца я нашел в гостиной. Он сидел в кресле, просматривая какие-то документы на планшете, и выглядел вполне довольным жизнью. Болезненный вид практически покинул его лицо. Увидев меня, он снял очки и отложил гаджет.

— А, явился, гуляка, — беззлобно проворчал он. — Я уж думал, ты решил скупить всю Москву и открыть филиал ЦУМа прямо в своей комнате. Доставка уже привезла твои пакеты.

— Решил обновить гардероб, раз уж я здесь, — ответил я, присаживаясь на подлокотник дивана напротив. — Но сейчас не об этом. Отец, есть разговор.

— М? — он вопросительно поднял бровь. — О чем? О твоем отъезде?

— О работе, — коротко бросил я. — И о бизнесе.

Глаза Андрея Ивановича мгновенно загорелись. Слово «бизнес» действовало на него как боевой горн на старого кавалериста. Он тут же собрался, сбросив с себя расслабленность домашнего вечера.

— О как, — сказал он, и на его губах заиграла довольная улыбка. — Ну, наконец-то. Пойдем в кабинет. Такие вещи на бегу не обсуждаются.

Он бодро подскочил с кресла и, махнув мне рукой, направился в свое святая святых.

Отец прошел к своему массивному дубовому столу, сел в кресло и, сплетя пальцы в замок, выжидающе посмотрел на меня. Я опустился на стул, закинув ногу на ногу.

— Ну? — нетерпеливо спросил он, подаваясь вперед. В его голосе звучала плохо скрываемая надежда. — Что, надумал все же остаться в Москве? Решил, что хватит с тебя жизни на отшибе и пора заняться серьезными делами?

— Нет, — отрезал я сразу, без предисловий.

Лицо отца тут же скисло, словно он откусил лимон целиком. Плечи опустились, а в глазах погас огонек азарта.

— Тьфу ты, — буркнул он, откидываясь на спинку кресла. — А я-то уж губу раскатал… Тогда, о чем речь? Денег на карманные расходы не хватает?

— У меня к тебе есть предложение даже получше, — сказал я, игнорируя его разочарование.

Отец скептически хмыкнул.

— Что может быть лучше возвращения сына в родовое имение и того, что он встанет рядом со мной к работе в семейном бизнесе? — риторически спросил он, крутя в руках дорогую ручку. — Я вот, честно, не приложу ума.

Я улыбнулся. Спокойно, уверенно. Так, как улыбается человек, у которого на руках флеш-рояль.

— Расширение бизнеса, отец. Не думал об этом?

Андрей Иванович фыркнул.

— Да куда тут расширяться? Мы и так едва успеваем за потоком тендеров и заказов. Заводы пашут в три смены, логистика трещит по швам. Мне бы удержать то, что есть, а не плодить новые филиалы, за которыми нужен глаз да глаз.

— Вот именно, отец, — кивнул я, подаваясь вперед. — Ты нужен здесь. Твоя империя окон и строительства — здесь. А на юге… на юге у меня есть идея, как развернуть другой бизнес. Совершенно иной профиль. И к нему тебе даже прикладываться не надо будет.

Отец перестал крутить ручку и внимательно посмотрел на меня.

— Продолжай.

— У меня есть грамотный специалист, — начал я, вспоминая горящие глаза Алисы. — Человек, который знает эту сферу от и до. Который владел этим бизнесом ранее, но потерял его в силу определенных обстоятельств. И сейчас есть уникальная возможность купить этот актив обратно. По очень вкусной цене.

— Что за актив? — деловито спросил отец.

— Верфь, — произнес я весомо. — Судоремонтный завод в Феодосии.

Отец прищурился. Я видел, как в его голове закрутились шестеренки, просчитывая риски и выгоды. Он был тертым калачом и сразу понял, к чему я веду.

— Подробнее, — потребовал он.

В этот момент я мысленно вздохнул. Один минус в моем плане все же был: сделать так, чтобы он подумал, будто сам это придумал у меня не получилось. Слишком мало времени на подготовку, слишком прямой у старика характер. Придется брать нахрапом и логикой.

— Схема простая, — начал я излагать. — Мы покупаем актив. Оформляем на род Громовых. Ставим своего человека управляющим директором с полным карт-бланшем. Он она полностью берет на себя весь процесс: наем, заказы, ремонт, модернизацию. Мы не лезем в операционку. Вообще.

Я сделал паузу.

— Мы получаем с этого тридцать процентов чистого дохода.

— Тридцать мало, — тут же, рефлекторно, отреагировал отец. Это был инстинкт: всегда проси больше. — Стандартная ставка инвестора — минимум пятьдесят, а то и контроль пакета.

— Тридцать — это достаточно, — парировал я спокойно, не давая ему перехватить инициативу. — Услышь меня: ты вообще не вмешиваешься в работу. Тебе не нужно летать туда на совещания, не нужно проверять сметы, не нужно ругаться с поставщиками. Ты просто дал денег на старте — и забыл. А потом получаешь прибыль на счет. Фактически кнопка «бабло» в чистом виде.

Я откинулся на спинку стула.

— Я буду следить за происходящим на месте. Считай, что это пассивный доход, в котором ты принял участие всего раз в жизни, когда проспонсировал покупку. В дальнейшем ты просто получаешь прибыль, даже не заморачиваясь. Деньги делают деньги, пока ты спишь. Разве не об этом мечтают все капиталисты?

Андрей Иванович нахмурился, постукивая пальцами по столешнице.

— Звучит сомнительно, веришь? — пробормотал он. — Слишком гладко. Верфь — это не ларек с шаурмой. Это сложное производство. Оборудование, кадры, лицензии… Кто этот твой «специалист»? Справится ли?

— Справится, — твердо ответил я. — Я ручаюсь. И я предлагаю тебе не кота в мешке, а вариант доходного бизнеса, который будет стабильно пополнять казну рода Громовых и расширит наше влияние на юг.

— А если не выгорит? — отец посмотрел на меня своим тяжелым, «директорским» взглядом. — Если твой спец облажается? Если заказов не будет? Верфь встанет, а деньги, мои деньги, пойдут на дно вместе с ржавыми баржами. Кто ответит?

Я выдержал его взгляд.

— Если не выгорит, я покрою твои убытки.

Отец на секунду опешил, а потом расхохотался. Громко, заливисто, до слез.

— Ха! — он вытер выступившую слезинку. — На зарплату коронера? Витя, ты хоть представляешь порядок цифр? Это тебе не машину в кредит взять.

Я не стал смеяться в ответ. Я лишь ехидно, уголком рта, улыбнулся.

— А вот это тебя уже волновать не должно, — произнес я тихо, но так, что смех отца резко оборвался. — Откуда у меня средства — это будут мои вопросы. Но, по-моему, ты уже имел возможность убедиться в том, что слово я держать умею.

Андрей Иванович перестал улыбаться. Он смотрел на меня по-новому. Словно впервые увидел не сына-изгнанника, а партнера.

В кабинете повисла тишина.

— Так что, идет? — я протянул руку через стол.

Отец долго смотрел то мне в глаза, ища там хоть тень сомнения, то на мою протянутую ладонь. Он взвешивал. Он оценивал. Не верфь, не деньги. Он оценивал меня.

Наконец, он решился.

Размахнувшись, он со всего маху шлепнул мне по ладони своей широкой рукой и крепко сжал ее.

— Так уж и быть, — крякнул он. — Пусть это будет проверкой тебя как бизнесмена, сын. Рискну. Радует, что ты хоть начал задумываться про собственный бизнес и инвестиции, а не планируешь всю жизнь сидеть до пенсии на зарплату коронера, копаясь в покойниках.

— Верно, отец. Верно, — улыбнулся я, сжимая его руку в ответ. — Считай, что я начал строить свое будущее.

— Договорились, — он отпустил мою руку. — Готовь бумаги. Купим твою верфь. Но учти: спрос будет строгий. Я хоть и пассивный инвестор, но отчеты читать люблю.

— Будут тебе отчеты, — заверил я его, поднимаясь. — Самые детальные.

Я вышел из кабинета с чувством выполненного долга.

Оставалось только пережить поездку в поезде.

Глава 7

Выйдя из кабинета, я направился в столовую. Григорий Палыч, словно невидимый дух дома, уже успел сервировать стол для чаепития.

Я опустился на стул, чувствуя, как напряжение после разговора с отцом уходит на задний план, сменяясь приятной усталостью победителя. Сделка века состоялась. Оставалось лишь закрепить успех.

Достав телефон, я открыл чат с Шаей.

«Не хочешь поужинать?»

Ответ пришел через минуту:

«Смотря где».

«Ресторан. Тихий, спокойный, без пафоса. В шесть?»

«Заезжай».

Как всегда. Коротко. По делу. Говорить она любила больше, чем переписываться, это точно.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль я затормозил у знакомого подъезда. Шая вышла сразу, словно ждала у двери. На этот раз она была одета проще, чем вчера — в уютное кашемировое пальто песочного цвета и джинсы, но даже в этом повседневном наряде она умудрялась выглядеть так, будто сошла с обложки журнала.

— Привет, — она села в машину, принеся с собой запах прохладной улицы и своих духов.

— Привет, — я улыбнулся, выруливая на проспект. — Выглядишь отдохнувшей.

— Иллюзия, — хмыкнула она. — Эльфийская магия, скрывающая круги под глазами. День был суматошный.

Мы выбрали итальянский ресторанчик на тихой улочке в центре. Здесь пахло базиликом, пастой и разносортными специями. Заняв столик в углу, мы заказали пасту и вино.

— Как прошел день? — спросил я, когда официант разлил рубиновую жидкость по бокалам. — Есть новости по нашему «другу»?

Шая покачала головой, крутя ножку бокала. Лицо ее стало серьезным.

— Глухо, Виктор. Нандор поднял всех, кого мог. Мы прочесали район, проверили камеры, опросили возможных свидетелей. Ничего.

— Эта сволочь умеет хорошо прятаться, ничего не скажешь, — констатировал я, чувствуя укол разочарования. — Он сменил личину, это к гадалке не ходи.

— Скорее всего, — согласилась она. — Сбросил образ барона и стал может женщиной, может, стариком, а может… — она замялась. — Мной.

— Это вряд ли, — ответил я с улыбкой. — От него фонило как от уранового рудника. С тобой такого нет.

— Просто он не умеет скрывать свою силу, поэтому «фонит», как ты выражаешься. Я же умею контролировать свою силу.

— Вот как? — удивился я. У меня была такая догадка, но не у кого было ее уточнить.

— Да. От тебя, например, тоже «фонит», но немного иным образом. Притягательно, — уточнила она. Это очень необычное ощущение, которое я не могу объяснить. Как и не могу объяснить, что находится внутри тебя.

— Что ты имеешь ввиду? — я нахмурился.

— Помнишь, как я помогала тебе ковыряться в голове Ворона?

— Да.

— В тот момент я кое-что увидела, когда делилась с тобой энергией. То, что дает тебе эту мощь… оно прожорливее черной дыры. Я не помню, когда в последний раз в своей жизни ощущала такое опустошение собственного резервуара.

Это была… интересная новость. И, честно говоря, я не имел ни малейшего понятия как к ней относиться.

— И что ты посоветуешь?

Она пожала плечами.

— Ничего. Хочу лишь сказать, чтобы ты с осторожностью относился к своей силе и лишний раз не перенапрягался, а иначе оно сожрет тебя быстрее, чем ты успеешь это осознать.

— Знаешь, было спокойнее, пока ты об этом не говорила.

Она протянула руку и взяла меня за пальцы.

— Лучше я предупрежу тебя, чем ты совершишь глупость, — она помедлила. — Хотя ты и так ее совершишь.

Я рассмеялся.

— Вот как ты в меня веришь, значит.

— Еще скажи, что ты с этим не согласен, — она мягко улыбнулась.

— Туше, — я пожал плечами, признавая поражение.

В области нахождения приключений на свою задницу и совершения глупостей со мной могла посоревноваться разве что Алиса.

— Что ж, — вернул я разговор в первичное русло. — Значит, будем ждать, пока он ошибется. Он захочет использовать гримуар, в этом нет сомнений.

— Будем ждать, — эхом отозвалась она.

Мы сменили тему. Говорили о пустяках, о вчерашнем приеме, о странностях человеческой и эльфийской кухни. Вечер тек плавно и тепло.

Когда мы вышли из ресторана, город уже погрузился в сумерки. Дорога до ее дома была короткой. Слишком короткой.

Я остановил машину у подъезда, но глушить двигатель не стал. В свете уличного фонаря лицо Шаи казалось фарфоровым.

— Я уезжаю в четверг, — сказал спокойно, констатируя факт. — Поезд вечером.

Она повернулась ко мне.

— Я знаю. Твои дела здесь закончены. Пока что.

Шая понятливо кивнула, но взгляд отвела.

Я сунул руку в карман пиджака и нащупал бархатную коробочку. Момент настал.

— Шая, — позвал я.

Она обернулась. Я протянул ей черный футляр, перевязанный шелковой лентой.

— Что это? — ее брови удивленно приподнялись.

— Подарок.

Она взяла коробочку, взвесила ее на ладони и снова лукаво улыбнулась, глядя мне в глаза с той самой искрой, которая зацепила меня с первой встречи.

— Кольцо с признанием руки и сердца? — поддела она.

Я усмехнулся, покачав головой.

— Если бы я делал тебе предложение, то не ради одной руки и сердца. Слишком мало для такой женщины, как ты.

Она издала короткий смешок, напоминающий звук «хмпф» — смесь веселья и смущения, после чего потянула за ленточку. Упаковка поддалась легко.

Она открыла футляр. В свете салонной лампы блеснуло серебро знака бесконечности.

Шая замерла. Ее пальцы коснулись холодного металла, пройдя по изгибу перевернутой восьмерки. Она смотрела на браслет долго, не отрываясь, словно читала в нем что-то, понятное только ей.

— Громов, это… — ее голос дрогнул. Она наконец подняла на меня глаза. В глубине темных зрачков блеснуло что-то влажное, но она быстро моргнула, прогоняя слабость. — Это прекрасно.

— Рад, что тебе нравится.

— Спасибо, — она подалась вперед и нежно обняла меня за шею. Я вдохнул ее запах. — Это очень ценно для меня. Правда.

Она отстранилась, словно смутившись своего порыва, сжимая коробочку в руке.

— Ты… ты еще приедешь? — спросил она тихо.

— Скорее всего, — ответил я честно. — Не уверен, что у меня получится делать это очень часто, служба все-таки. Да и отец теперь, боюсь, с меня не слезет с этим бизнесом.

— Я понимаю, — я увидел, как кончики ее острых ушей под светом лампы покраснели. — Я… я могла бы к тебе тоже приехать. В отпуск. Или по службе.

Мы вышли из машины, после чего я проводил ее до подъезда, где приобнял и поцеловал в висок.

— Если захочешь, то буду только рад. Мой дом открыт для тебя.

— Но не зимой! — тут же сказала она, отстраняясь и возвращая себе привычное эльфийское чуть высокомерное поведение. Она поправила воротник пальто. — Сыро, ветрено, промозгло. Я теплолюбивое создание. Летом самое то.

Я рассмеялся.

— Договорились. Тогда до встречи.

— До встречи, Виктор Громов, — сказала она, и ее взгляд стал мягким.

Развернувшись, эльфийка скрылась за тяжелой дверью подъезда. Я постоял еще минуту, глядя на закрытую дверь, чувствуя странную смесь грусти и тепла, а затем вернулся за руль.

Дорога домой была свободной. Я нашел номер Алисы и нажал вызов.

— Алло? — раздался ее бодрый голос. — Громов, ты чего не спишь?

— Дело есть, — сказал я, улыбаясь. — Записывай или запоминай. Завтра с утра набери… как его там… Никифоровича этого. Представителя «Верфей Юга».

— Зачем? — насторожилась она.

— Скажи ему, чтобы прислал на мою почту договор купли-продажи и окончательную сумму. Мы берем верфь.

В трубке повисла тишина. Я слышал только ее дыхание.

— Ты… — выдохнула она наконец. — Ты уговорил отца?!

— Ну, я же сказал, что сделаю это, Алиса. Я сделал. Он согласен. Условия те же, что мы обсуждали: ты управляющая, у нас тридцать процентов, у тебя семьдесят и полный карт-бланш.

— Громов… — ее голос задрожал, срываясь на высокие ноты. — Ты… ты… Да что ты за человек-то такой?!

Я хохотнул, поворачивая руль.

— Самый лучший человек на этой планете, — заявил я без лишней скромности. — Тебе так не кажется?

— Да ну тебя в баню! — рассмеялась она, и я слышал в этом смехе слезы радости. — Самодовольный индюк! Все, давай, я позвоню ему прямо с утра! Я его из-под земли достану!

— Действуй. Спокойной ночи, директор.

— Спокойной ночи!

Она положила трубку.

Я бросил телефон на соседнее сиденье и вдавил педаль газа, чувствуя, как мощный мотор отзывается на мое движение.

Губы сами растягивались в широкой улыбке.

Я разобрался с Волковым. Спас отца. Купил верфь. Даже несмотря на то, что мне не удалось поймать доппельгангера за хвост, если он у него есть в истинном обличии, я мог сказать с уверенностью лишь одно: жизнь — отличная штука, черт побери. Даже если ты в теле чужого человека в чужом мире.

Вторник и среда пролетели в странном режиме, который я бы назвал «организованным хаосом». Москва, словно чувствуя, что я собираюсь ускользнуть из ее каменных объятий, напоследок решила выжать из меня все соки.

Нужно было завершить дела с верфью. Юристы «Верфей Юга», видимо, получив хорошего пинка от руководства, работали со скоростью света, присылая документы на вычитку даже ночью. Я сидел за ноутбуком в кабинете, вчитываясь в каждый пункт договора, выискивая подводные камни, но, к моему удивлению, все было чисто. Сделка выглядела прозрачной как слеза младенца, что в нашем мире было даже подозрительно. Подписав электронные версии, я отправил их обратно.

Остальное время заняли сборы. И если мои вещи уместились в один компактный дорожный чемодан — пара костюмов, белье да подарки для девушек, которые я бережно упаковал между слоями одежды, чтобы не помять бархатные коробочки, то сборы отца напоминали подготовку к полярной экспедиции.

Андрей Иванович, воодушевленный предстоящей поездкой «в народ», метался по дому, раздавая указания.

— Гриша! Где мой походный несессер? Тот, с костяной ручкой!

— А спиннинг? Я слышал, там бычки клюют прямо с пирса!

— Положи еще теплые вещи! Вдруг там шторм?

Григорий Палыч, сохраняя стоическое спокойствие, молча укладывал в чемоданы, которых набралось три штуки, и это только «самое необходимое» — шелковые пижамы, кашемировые свитера и любимые отцовские тапочки. Глядя на эту гору багажа, я лишь качал головой. Поездка в плацкарте с таким скарбом превратилась бы в цирковое представление, но я благоразумно помалкивал, готовя сюрприз.

Утро четверга встретило нас мелким моросящим дождем — Москва плакала, прощаясь. Мы погрузились в «Майбах», забили багажник под завязку и двинулись на вокзал.

Григорий Палыч провожал нас до самого перрона. Он шел рядом с отцом, держа над ним зонт, и в его глазах читалась неподдельная тревога. Для него отпустить хозяина, только что вставшего с больничной койки, в какую-то далекую Феодосию было равносильно отправке ребенка в лес с волками.

— Берегите себя, Андрей Иванович, — напутствовал он, когда мы остановились у вагона. — Лекарства я положил в боковой карман синего чемодана, по часам расписал прием. Звоните, как доберетесь.

— Да не кудахчи ты, Гриша! — бодрился отец, хотя я видел, что и он немного волнуется. — Чай, не на войну еду, а на курорт.

— Виктор Андреевич, — дворецкий повернулся ко мне и понизил голос. — Присмотрите за ним.

— Обещаю, Палыч, — я крепко пожал его сухую руку. — Все будет под контролем. Отдыхай. Ты заслужил отпуск.

— Служба не знает отдыха, — чопорно ответил он, но уголки его губ тронула теплая улыбка.

Мы поднялись в вагон. Проводница, румяная женщина средних лет, проверила билеты, с уважением покосившись на дорогие пальто, и указала нам на купе.

Отец вошел первым. Он остановился посреди купе, оглядывая мягкие диваны, застеленные белоснежным бельем, ковровую дорожку и зеркало на двери. Затем он нахмурился, повернувшись ко мне.

— Это не плацкарт, — констатировал он с ноткой обвинения в голосе.

Я зашел следом, затаскивая свой чемодан, и закрыл дверь.

— Верно, — спокойно согласился я, ставя багаж в нишу. — Твоей проницательности можно позавидовать.

— Но я же говорил Грише заказать плацкарт! — возмутился Андрей Иванович, всплеснув руками. — Я хотел атмосферы! Романтики! Стука колес, торчащих ног в проходе, запаха вареных яиц! Я хотел пообщаться с простыми людьми, узнать, чем живет народ!

Я вздохнул, снимая плащ и вешая его на плечики.

— Отец, я не езжу в плацкарте, — сказал я твердо, глядя ему в глаза. — И тебе не советую, особенно после реанимации. Духота, сквозняки и сомнительная гигиена — это не то что прописал доктор. Тем более что билеты в две стороны я брал еще в Феодосии.

Отец открыл было рот, чтобы возразить, но, видимо, аргумент про здоровье сработал. Он хмыкнул, недовольно поджав губы, но спорить не стал, просто молча кинул свои чемоданы в положенное им место с чуть большим усилием, чем требовалось.

Поезд тронулся. Москва поплыла за окном. Вскоре город сменился лесами, одетыми в золото осени, и полями, уходящими за горизонт.

Дорога потекла своим размеренным, убаюкивающим ритмом.

Первые часы отец дулся, демонстративно уткнувшись в планшет, но долго играть в молчанку он не умел. Уже к обеду, когда проводница принесла нам чай в фирменных подстаканниках, он оттаял.

Мы пили горячий чай, глядя на пролетающие мимо березки, и разговаривали. Сначала о бизнесе — отец все не мог успокоиться насчет верфи, требуя деталей и стратегий. Я рассказывал ему свое видение, стараясь обходить острые углы и не упоминать, что моя уверенность базируется не на глубоком анализе рынка, а на интуиции и знании людей.

Потом разговор перетек на более личные темы. Мы вспоминали прошлое, но аккуратно, словно шли по тонкому льду. Отец рассказывал истории из моего детства, которые я помнил из памяти донора, и в его голосе звучала такая ностальгия, что мне становилось не по себе. Я видел перед собой не жесткого дельца, а просто стареющего человека, который вдруг осознал, что упустил что-то важное, что уже не вернуть.

К вечеру первого дня мы даже сыграли в шахматы на магнитном поле, которое отец, как выяснилось, прихватил с собой. Я выиграл две партии из трех, чем вызвал у него бурю негодования и уважение одновременно.

Ночь прошла под мерный стук колес. Я спал чутко, привыкая к новым звукам и вибрации, но к утру чувствовал себя на удивление отдохнувшим.

Второй день пути сменил декорации. Леса поредели, уступив место бескрайним степям. Небо стало выше и голубее, солнце — ярче. Мы приближались к югу.

Отец, видимо, смирившись с отсутствием «плацкартного колорита», начал находить прелесть в комфорте. Он много спал, читал и с детским любопытством разглядывал в окно станции, на которых мы останавливались. Отец покупал у бабушек на перронах пирожки с картошкой и яблоки, радовался им как ребенок и уверял меня, что «вот это и есть настоящий вкус жизни». Я лишь улыбался, глядя, как аристократ Громов уплетает жареный пирожок, завернутый в масляную бумагу, и молился всем местным высшим силам, чтобы желудок у старика оказался крепким.

На третьи сутки воздух изменился. В нем появилась соль. Едва уловимая, но отчетливая нотка йода и водорослей.

Мы подъезжали.

Я стоял у окна в коридоре, глядя на знакомые пейзажи. Холмы, выжженная солнцем трава, редкие кипарисы. Вдали, на горизонте, уже блестела синяя полоска моря.

В это странно было верить, но этот южный город, полный интриг, магии и трупов, стал для меня домом куда больше, чем роскошная Москва.

Я вернулся в купе. Отец уже собирался, надевая пиджак и придирчиво осматривая себя в зеркало.

Поезд начал сбавлять ход. Колеса застучали реже, ритм стал рваным. Мы въезжали в черту города. Связь, которая всю дорогу и без того была нестабильной, вдруг начала капризничать пуще прежнего, то появляясь, то исчезая.

Телефон, лежавший на столике, разразился трелью звонка. Я взглянул на экран. Алиса. Странно. Они знали, что я приезжаю, я скидывал им время прибытия. Зачем звонить, если через двадцать минут мы увидимся?

Я потянулся к телефону, нажал кнопку приема.

— Алло? — произнес я, прижимая трубку к уху.

В ответ раздался треск, шипение и обрывки фраз, словно звонили из эпицентра урагана.

— Гро… ов! — голос Алисы прорывался сквозь помехи, искаженный, взволнованный.

— Да, говори, связь плохая, — громко сказал я, пытаясь поймать волну. — Что стряслось?

— …ам …а …роне… журналисты! — выкрикнула она.

Я нахмурился.

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам. — Какие еще журналисты? О чем ты? Алиса! Алло! Алло?!

— … толпа… не вый… ти… — прорвалось сквозь треск, и связь оборвалась окончательно.

Пип. Пип. Пип.

Я посмотрел на погасший экран. Какие еще, к черту, журналисты?

— Кто звонил? — спросил отец, застегивая чемодан.

— Алиса, подчиненная, — ответил я, пожимая плечами. — Связь ни к черту. Что-то про журналистов говорила, я толком не понял.

— Журналисты? — Андрей Иванович оживился. — Может, прознали про мой визит?

— Или опять какую-то сенсацию из пальца высосали, — усмехнулся я, пряча телефон. — Тут это бывает. Ладно, пес с ними. Разберемся.

Поезд дернулся и окончательно остановился. За окном проплыл перрон Феодосии — залитый солнцем, с привычными ларьками и редкими прохожими.

Мы подхватили чемоданы и вышли в коридор. Проводница уже открыла дверь тамбура, опустила подножку. Снаружи пахнуло морем, пылью и шпалами.

— Прошу на выход, — улыбнулась женщина.

Стоило моей ноге коснуться бетонной плиты перрона, как мир взорвался.

Вспышка. Еще одна. Десятки вспышек слились в ослепительное белое марево, выжигая сетчатку. Я инстинктивно зажмурился и закрыл лицо рукой, отшатываясь назад, едва не сбив с ног отца, который спускался следом.

— Виктор Андреевич! Сюда!

— Господин Громов! Прокомментируйте!