Архитектор Душ IV

Глава 1

Я сидел, глядя на ровные строки, выведенные чужой рукой, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не резко, нет. Медленно, вязко, словно я тонул в зыбучем песке.

Отец.

Слово, которое для старого Громова было синонимом боли и предательства. А для меня, для Алексея Воробьева, оно было… пустым. Просто набором букв, лишенным всякого эмоционального содержания.

Мой отец умер давно, еще в прошлой жизни. Тихо, от старости, в окружении семьи. У нас были ровные, спокойные отношения, лишенные как большой драмы, так и большой близости. Мы просто были. И я давно с этим смирился.

А этот… этот Андрей Иванович Громов… он был для меня никем. Призрак из чужого прошлого. Но его письмо, этот короткий, почти приказной текст вызвал во мне бурю, которую я не мог контролировать.

Я положил письмо на стол и откинулся на спинку стула, чувствуя, как по лбу катится холодная капля пота. В висках стучало. Почему? Зачем? Спустя десять лет молчания. После того, как он сам вышвырнул сына из дома, как ненужную вещь. После того, как он перечеркнул все, что их связывало… Зачем теперь это «Нужно поговорить»? И не по телефону? Так то что мешает позвонить.

Неужели что-то случилось? Мысль была чужой, но она прозвучала в моей голове с такой силой, что я вздрогнул. Волнение. Глухое, тревожное, оно поднималось откуда-то из глубины этого тела, из его генетической памяти. Это не был мой страх. Это был страх Виктора Громова. Страх маленького мальчика, который боялся разочаровать своего сурового, вечно занятого отца. Страх юноши, который бунтовал, но в глубине души все еще жаждал его одобрения.

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони и пытаясь отогнать это наваждение.

Стоп. Я мысленно приказал себе остановиться. Это не мое. Старые проблемы этого тела не имеют ко мне никакого отношения. Это его отец, его изгнание, его боль. Не моя.

Старый Виктор Громов мертв. Он умер в той грязной кладовке посреди своего нелепого ритуала. А я — другой человек. Я — Алексей Воробьев, вынужденный донашивать его костюм и решать проблемы его прошлого. Не более того.

— Что там? — голос Алисы вырвал меня из этой внутренней борьбы. Она стояла рядом, ее лицо было полно тревоги. Лидия, чуть поодаль, тоже смотрела на меня, ее обычная аристократическая маска дала трещину, пропустив наружу простое человеческое беспокойство.

Я посмотрел на письмо, потом на них.

— Отец написал, — сказал я чуть сдавленным голосом, после чего прочистил горло. — Надо будет съездить в Москву. Он хочет поговорить.

Они переглянулись. Их реакция была мгновенной. Шок, за которым пришло осознание. Осознание всех тех сложностей, которые влекло за собой это простое, казалось бы, предложение.

— Поехать? — переспросила Лидия, и в ее голосе прозвучала та самая холодная логика, которая, казалось, была неотъемлемой частью ее естества. — Втроем? В Москву? Виктор, ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть?

Я посмотрел на нее. Она была права. Мы трое неразлучны, связанные невидимой цепью. Коронер и две его «ассистентки», что следуют за ним, будто две эскортницы, куда бы я не двинулся.

— Не сейчас, — сказал я, успокаиваясь и выстраивая приоритеты в голове. — Я не буду срываться по первому свистку и мчаться на поклон к старику Громову только потому что он написал.

Да, Муравьев говорил, что его здоровье стало совсем плохим, что Громов сдает, но… я тоже живой человек со своими проблемами, которые требовали решения здесь и сейчас.

Возможно, это звучало цинично в отношении близкого человека, но это он оборвал со мной, вернее со своим сыном, связь. Так что теперь подождет.

Я подошел к окну и посмотрел на мокрый, темный сад. Дождь барабанил по стеклу, словно отбивая ритм моих мыслей. Сначала здесь, потом там.

— Мы поедем в Москву, — сказал я, поворачиваясь к ним, — но только после того, как закончим все дела здесь.

Я начал загибать пальцы.

— Первое: оккультисты. Пока мы не найдем этих ублюдков, или пока их не найдут СБРИ с Инквизицией, мы из этого города ни ногой. Это слишком опасно.

Я видел, как они кивнули. Это была наша общая проблема.

— Второе: Орлов, — я посмотрел на свои руки, вспоминая тяжесть рапиры, боль в мышцах. — Дуэль должна состояться. Я не могу от нее уклониться. Это вопрос не только моей чести, но и вашей. Я должен поставить точку в этой истории.

Снова кивок, уже более уверенный. Они видели, как я тренируюсь, они видели мою решимость, и, кажется, начинали верить в меня.

— И третье, — я посмотрел им прямо в глаза, и мой голос стал тише. — Наша связь. Пока мы не найдем способ хотя бы увеличить этот проклятый радиус, любая поездка будет для нас пыткой. Мы должны найти решение или хотя бы попытаться.

Я закончил. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Я смотрел на них, на двух разных, но почему-то ставших мне не чужими девушек, и ждал.

— Хорошо, — первой нарушила молчание Лидия. В ее голосе была деловая сухость. — План звучит разумно.

Алиса, которая до этого молча слушала, подошла и положила руку мне на плечо. Легкое, почти невесомое прикосновение.

— Мы справимся, — сказала она тихо. И в ее голосе была такая искренняя, непоколебимая уверенность, что я невольно улыбнулся. А еще меня удивило, что она стала ко мне прикасаться периодически и больше не смотрит на меня как на врага народа.

— Мне нужно подумать, — сказал я, забирая со стола письмо.

Я не стал дожидаться их ответа. Просто развернулся и пошел к себе на второй этаж. Мне нужно было остаться одному и побыть в тишине. Не для того, чтобы жалеть себя или терзаться сомнениями. А для того, чтобы разложить все по полкам. Спокойно, методично и без лишней суеты.

Это тело иногда умело подбросить сюрприз, как сейчас. Поэтому я собирался сначала выдохнуть, а затем — все структурировать.

Я слышал, как за моей спиной зазвенела посуда, как девушки тихо, почти шепотом, начали о чем-то переговариваться. Их голоса, смешиваясь с шумом дождя за окном, доносились до меня, когда я уже поднимался по лестнице и стихли вместе с щелчком притворенной двери.

***

Теплая вода приятно обволакивала руки. Лидия стояла у раковины, смывая остатки пены с тарелки.

Алиса вытирала посуду насухо и ставила их в шкаф. Они работали молча, размышляя об увиденном. Громов. Его реакция и это странное письмо, доставленное лично в руки.

Наконец Лидия не выдержала. Она выключила воду.

— Это было странно, — сказала она, глядя на свое размытое отражение в стекающей в слив воде.

Алиса, поставив последнюю тарелку, обернулась. Она прислонилась бедром к столешнице, скрестив руки на груди.

— Что ты имеешь в виду?

— То, как его скрутило, — Лидия повернулась к ней. В ее глазах плескалось непонимание. — Я никогда такого не видела. Не приступ, не обморок. Это было… похоже на какой-то удар током. Словно он взялся за оголенный провод.

Алиса нахмурилась, вспоминая. Картина была слишком яркой, чтобы забыть. То, как он замер, как его тело выгнулось дугой, как он вцепился в столешницу, пытаясь удержать равновесие.

— У моего отца иногда спину простреливало, — сказала она задумчиво. — Особенно после тяжелого дня на верфи. Мне приходилось помогать ему дойти до кровати. Могу сказать, что это не совсем было похоже. Но в такие моменты людям действительно очень больно. Я видела это в его глазах.

Лидия медленно вытерла руки полотенцем, которое висело на ручке духового шкафа. Она повернулась к окну, но теперь смотрела не на свое отражение, а вглубь ночи.

— Я про другое, Алиса. Виктор Громов — человек, которого родной отец вышвырнул из дома. Изгнал. Сослал из столичного имения сюда, на юг, подальше от своих глаз, словно прокаженного. Он лишил его всего — наследства, положения, имени. А теперь… теперь он пишет с просьбой приехать в Москву.

Она повернулась к Алисе, и в ее голосе зазвенели нотки, которые Алиса уже научилась распознавать. Нотки человека, который пытался проанализировать и понять увиденное с точки зрения рационализма и логики.

— Я не говорю уже об этой странной реакции, — продолжала Лидия, — но разве он не должен был бы… радоваться? Ну, или хотя бы удивиться. А он… он смотрел на это письмо, как на депешу об объявлении войны.

Алиса пожала плечами. Она была проще. Она мыслила не категориями аристократических интриг, а простыми человеческими чувствами.

— Всякое бывает, — сказала она. — Людские взаимоотношения — очень сложная и странная вещь. У кого-то любовь до гроба, а у кого-то ненависть. У кого-то вообще и то, и другое одновременно. Я не берусь судить. Может, он просто не ожидал.

Лидия снова вздохнула. Она понимала логику Алисы, но ее собственный, аристократический ум, воспитанный на полунамеках, недомолвках и скрытых смыслах, искал более глубокую причину. Просто «не ожидал» — это было слишком примитивно для такого человека, как Виктор Громов. Даже для того нового Громова, которого они сейчас видели.

Она снова взяла тарелку, намылила губку.

— Все равно странно, — повторила она. — Я бы… я была бы рада наладить отношения с отцом, если бы он не был таким… таким…

Она замолчала, не найдя нужного слова. Губы ее сжались в тонкую, белую линию. Алиса увидела, как в ее глазах, отражавших тусклый свет кухонной лампы, блеснула влага. Она увидела, как дрогнули плечи Лидии. Ей показалось, что эта ледяная королева, эта неприступная аристократка вот-вот расплачется.

Но этого не произошло. Лидия сделала глубокий судорожный вдох, словно проглотила комок, застрявший в горле. Выдохнула. И продолжила мыть посуду.

Алиса смотрела на нее. На эту сильную, гордую женщину, которая прятала свою боль за маской безразличия. И в этот момент она почувствовала такое необъяснимое желание пожалеть Лидию за то, что та постоянно скрывает свои эмоции. За то, что она росла среди людей, где принято постоянно носить маски и фактически принадлежать не себе, а обществу. Ведь если покажешь себя настоящего — можешь быть забракован, пускай ты и аристократ.

Она подошла сзади, тихо, почти неслышно, и просто обняла Лидию за плечи. Неуклюже, по-детски, но искренне. Лидия вздрогнула от неожиданности, ее руки замерли. Она не отстранилась. Просто застыла, чувствуя тепло чужого тела, тепло простого человеческого участия, которого ей, видимо, так давно не хватало.

— А ты попробуй, — прошептала Алиса ей на ухо. — У тебя, по крайней мере, еще есть такая возможность. Пока еще не поздно.

Лидия шмыгнула носом. Тихо, почти беззвучно. Она слышала в словах Алисы не только совет. Она слышала горечь. Горечь девушки, которая свою возможность потеряла навсегда. И эта простая, железобетонная логика — «пока не поздно» — ударила Лидии под дых.

Да. У нее еще была возможность. У нее еще был отец. Неидеальный, властный, упрямый, но живой и, возможно, любящий. Где-то там, под слоями гордыни и аристократической спеси, но любящий.

Наверное, эта рыжеволосая и взбалмошная Бенуа была права. Определенно стоило попробовать, пока еще не стало слишком поздно.

***

Я вошел в свою комнату, прошел к столу и положил на него письмо. Белый прямоугольник на темной, полированной поверхности стола казался порталом в другую, чужую жизнь, в которую меня затянуло против моей воли.

Я не стал его перечитывать, потому что эти несколько слов без труда запоминались и так: «Сын… Нужно поговорить… Приезжай в Москву».

Просто слова. Но они, как ключ, открыли в этом теле ящик Пандоры, выпустив наружу рой чужих и довольно болезненных эмоций, которые я не мог контролировать.

Я скинул одежду, бросив ее на кресло, и направился в душ. Горячая вода хлестала по плечам, смывая усталость, но не могла смыть это странное, тянущее чувство в груди. Волнение, тревога, и что-то еще, чему я не мог найти названия.

Это не мое, — повторял я себе, как мантру, стоя под упругими струями. Это его прошлое. Его боль. Не моя.

Но тело не слушало. Оно помнило, и оно реагировало.

Выйдя из душа, я, не вытираясь, рухнул на кровать. Прохладные, чуть влажные простыни приятно холодили разгоряченную кожу. Я лежал, глядя в темный потолок, и снова, уже в который раз, попытался нырнуть в глубины чужой памяти. Не просто ждать случайных вспышек, а искать. Целенаправленно и методично.

Я закрыл глаза, сосредоточился. Я пытался найти его. Тот самый день. Тот самый разговор. Ту самую причину, которая заставила Андрея Ивановича Громова отречься от собственного сына и сослать его на край Империи. Спасибо еще что не в соляные копи или на урановые рудники.

Я искал, продираясь сквозь туманные, разрозненные образы, но целой картины сложить никак не удавалось. Словно кто-то или что-то намеренно вырезало из этой хроники самую важную главу.

Усиление концентрации ничего не дало, кроме пробудившейся головной боли. В черепной коробке завибрировало, словно в банке с пчелами и отдало в виски. Это было похоже на попытку пробить глухую стену. Я бился в нее снова и снова, но она не поддавалась. Не было ни единой зацепки. Ни одного намека. Только эта зияющая, черная пустота там, где должно было быть самое важное воспоминание.

В какой-то момент боль стала почти невыносимой. Я сдался, отступил. И тут, словно прорвавшаяся плотина, на меня хлынуло другое. То, что не было заперто за семью замками.

Детство.

Я увидел себя, точнее старого Громова — маленького мальчика с серьезными, не по годам взрослыми глазами, одиноко бредущего по огромным, гулким залам столичного особняка. Я чувствовал холод полированного паркета под босыми ногами, запах воска и старых книг. Я помнил тишину, которую нарушал лишь бой старинных часов. Отца почти никогда не было дома. А когда он был, он был… далеким. Как звезда. Светил, но не грел.

Я был прилежным мальчиком. Хорошо учился, читал правильные книги. Я делал все, чтобы заслужить его внимание, его похвалу. Но получал лишь сдержанные кивки и редкие, формальные слова одобрения. Все первое внимание уходило старшему брату.

Лицей. Первая драка. Теперь я помнил ее до мельчайших деталей. Как меня, долговязого нескладного подростка, окружили в школьном дворе. Как они смеялись.

— Ты, шпала! — выплюнул мне в лицо сын какого-то мелкого чиновника, его лицо было красным от натуги. — Громов-дурдомов! Верзила-могила!

И я ударил. Не потому, что был злым, а потому что устал. Устал быть невидимым, устал от насмешек. Я помню удивление на их лицах, когда я, обычно спокойный и даже слегка замкнутый, вдруг превратился в неуклюжего, но яростного бойца. Я помню вкус крови на разбитых губах — и своей, и чужой.

Первый поцелуй. Неуклюжий, робкий, в темном углу лицейского парка, с дочерью какого-то графа, чьего имени я уже не помнил. Помнил только запах ее духов — что-то легкое, цветочное, и то, как холодно было, когда она коснулась моей щеки.

Первая попойка. Дешевое, кислое вино, украденное из отцовского погреба. Головокружение, тошнота, идиотский, беспричинный смех. И горькое разочарование на утро, когда я понял, что этот хваленый «запретный плод» оказался не таким уж и сладким.

Экзамены. Зубрежка по ночам. Запах старых книг и крепкого кофе. И чувство триумфа, когда я видел свое имя в списках, поступивших в Имперскую Медицинскую Академию. Я выбрал этот путь сам. Не потому, что так хотел отец, а наперекор ему. Я хотел доказать и ему, и себе, что могу добиться чего-то без его денег и его имени.

И это бунтарство, которое возникло в прежнем Громове, как я смог понять, обрело начало из-за холодности близкого человека. Но…, но что их развело по разные стороны баррикад?

Эти воспоминания… они были чужими, но живыми. И я не просто смотрел их, как кино. Я чувствовал их. Чувствовал подростковую неуверенность, первую влюбленность, горечь разочарования, пьянящий вкус свободы.

И в какой-то момент я понял — что-то изменилось. Тело. Это чужое, одолженное тело, которое я носил раньше как плохо сшитый костюм, вдруг… село по фигуре. Оно перестало подтормаживать, перестало сопротивляться.

Те резкие, злые выпады, то почти неконтролируемое желание врезать кому-нибудь побольнее, которые были так не свойственны мне, Алексею Воробьеву — они ушли. Или, вернее, приглушились, стали… моими. Я все еще чувствовал их отголоски, эту громовскую ярость, но теперь я мог ее контролировать. Словно я не просто захватил этот организм, а… ассимилировался. Сросся с ним.

Или… или он со мной?

Я медленно выдохнул. Головная боль отступила, но не до конца. Я посмотрел на свои руки — длинные, с тонкими, аристократическими пальцами. Теперь мои руки.

— Вот мог бы ты, Громов, — сказал я в тишину комнаты, — ответить на мои вопросы. Думаю, часть проблем рассосалась бы сама собой.

— Он тебя не слышит, — раздался со стола знакомый безэмоциональный голос гримуара. — От него ни рожек, ни ножек не осталось. Только маленькая доля сознания, которая и та медленно растворяется в твоей психее. Ты поглощаешь его, подселенец.

Я не удивился. Я это чувствовал.

— Можно было не комментировать, — сказал я устало. — Это и так было ясно.

— Пф, умный, что ли? — проворчал гримуар.

— Не бурчи, — я откинулся на подушки и потянулся к телефону.

Раз уж прошлое заперто, нужно заниматься настоящим. Я нашел в списке зашифрованных чатов контакт Шаи. Пальцы зависли над экраном. Что написать? «Привет, как дела, не хочешь помочь мне найти древнего эльфийского мага, чтобы он расколдовал меня и двух девиц?» Идея, конечно, хорошая, но, пожалуй, я от нее воздержусь.

Нужно было что-то другое. Предлог. Логичный, не вызывающий подозрений. Я задумался, перебирая в голове варианты. И нашел.

«Есть какая-то информация по нашим друзьям?»

Глава 2

Я ждал ответа от Шаи пять минут. Десять. Взгляд, упертый в темный экран телефона, постепенно расфокусировался.

Тихий шелест дождя за окном, тепло кровати, усталость, накопившаяся за день — все это слилось в один убаюкивающий фон. Я и сам не заметил, как провалился в сон.

Дребезжащий звон будильника вырвал меня из вязкой темноты, в которой не было ни снов, ни отдыха. Пятница. Утро встретило меня тупой болью в затекшей шее и ватным гулом в голове. Телефон, выпавший ночью из ослабевших пальцев, лежал на полу. Я словно разгружал вагоны всю ночь и без перерыва. Примерно так ощущалось пробуждение.

Память тела — злой и удивительно капризный зверь. Ни с чем подобным ни в своей практике в прошлой жизни, ни вообще когда-либо я не сталкивался.

Мой разум, разум Алексея Воробьева, мог сколько угодно твердить, что письмо от Андрея Ивановича Громова — это всего лишь бумага с чернилами. Послание от чужого человека к его мертвому сыну. Но тело помнило. Оно помнило столичный особняк, тяжесть отцовского взгляда и оглушительный треск дубовой двери, отрезавшей его не просто от дома, а от прошлой жизни.

Я хмыкнул. Прямо как глухой выстрел из пистолета отрезал меня от прошлого мира.

Эта чужая боль, чужое унижение и тоска отзывались во мне фантомным ознобом, который не могли прогнать ни холодные струи душа, ни обжигающий кофе.

Пока кофейник на плите недовольно фырчал, мысли цеплялись за конверт, лежавший наверху в спальне. Сорваться в Москву по первому зову? Исключено. И, сомневаюсь, что и сам Виктор так бы поступил после долгих лет разлуки с отчим домом. Слишком много всего случилось. Он был уже не маленьким мальчиком, а взрослым мужчиной со своими проблемами.

Моя работа — раскладывать проблемы по полкам, выстраивать приоритеты. Триаж, как говорят в неотложке. Оккультисты — это пулевое ранение в грудь, требующее немедленного вмешательства. Дуэль с Орловым — плановая операция, назначенная на конкретную дату. Магическая связь с девушками — хроническое заболевание, требующее долгой и сложной терапии. А отец… отец — это старый, затянувшийся шрам. Он может подождать.

Я открыл ноутбук и быстро ввел в поисковике: «доставить письмо в москву курьером Феодосия». Сайт Имперской Почтовой Службы загрузился мгновенно. Несколько кликов, и заявка на вызов курьера была оформлена на вечер.

К этому моменту тело должно будет остыть, а я свыкнуться с накатившими на меня воспоминаниями, эмоциями и возникшим потрясением, которого я никак не ожидал. Тренировка с Рихтеровичем должна будет тоже пойти на пользу и переключить внимание.

И только после нее я напишу ответ.

Спокойный, взвешенный, лишенный эмоций, которых у меня к этому человеку нет и быть не могло.

За завтраком я проверил телефон. Уведомление из зашифрованного чата. Шая. Коротко и сухо, в лучших традициях этих эльфов:

«По закрытым каналам тишина. Никаких новых данных, никаких зацепок»

И в конце почти прозрачный намек, что она надеется на мою инициативу в этом вопросе.

Игра. Конечно это игра. Она агент, ее работа — собирать информацию, а не делиться ею. Верить ей на слово было бы верхом наивности. Она скажет ровно столько, сколько посчитает нужным, чтобы я продолжал работать с ними в паре.

Вот только на кой-они хрен мне сдались в таком случае, не очень ясно.

«Пока пусто. Буду держать в курсе», — напечатал я.

Ответ пришел через секунду. Одно слово.

«Ок».

Чат схлопнулся, не оставив следов. Вот и вся коммуникация с Особым Отделом. Они ждут, что я вытащу для них каштаны из огня, а я жду, что мы будем работать как напарники в этом вопросе. Также, как работал с «Щитом». С Гримом и Фаустом.

Серое марево за окном наконец-то рассеялось. Дорога на работу прошла в тишине, нарушаемой лишь ровным гулом двигателя.

— Я хотела бы заехать домой, — голос Лидии с заднего сиденья прозвучал неожиданно ровно, но я уловил в нем нотки с трудом сдерживаемого напряжения. — Поговорить с отцом.

Я встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида. Решимость. Вот что это было. Не усталость. С чего вдруг? После того скандала, после угроз ее отца… Что-то изменилось. Возможно, она, как и я, решила, что пора закрывать старые гештальты.

Или… или после небольшого перерыва и спокойствия в наших отношениях она решила снова попытаться «прогнуть» меня под свои нужды? Но теперь не криками и размахиванием стилета, а диалогом?

В любом случае — мне нужно им помогать в вопросе личной жизни. Я же не их надсмотрщик.

— Надо — значит, заедем, — я пожал плечами, демонстрируя полное спокойствие. — Вопрос только во времени.

Сегодняшний вечер исключен: тренировка, курьер, письмо. Завтра — встреча с Вяземским, потом свидание с Лизой. Суббота отпадала. Утром воскресенья надо будет проводить Лизу на перрон, а дальше свободен как ветер. Ну, почти.

— Давай в воскресенье, — предложил я, устанавливая рамки. — Без спешки.

Она молча кивнула. Ее напряженное лицо заставляло меня все сильнее убеждаться в предположении, что это не секундный каприз, а Лидия действительно хочет что-то решить или исправить в своей жизни.

Офис встретил нас привычной рутиной. Короткая планерка, отчеты Игоря и Андрея, стопки бумаг. Два новых письма на электронной почте — от урядников Дюбова и Китова. Сухая канцелярская благодарность за содействие и констатация факта: расследование убийства бойцов «Щита» на текущий этап времени зашло в тупик.

Разумеется зашло. Они ищут призраков. Профессионалы такого уровня не оставляют следов, которые может найти провинциальный урядник. Они опрашивают пьяниц из соседних деревень, которые ничего не видели и не слышали. Я надеялся, что настоящее расследование сейчас ведет Грим. Что он додумается до моего намека и сделает правильные выводы.

Я сидел за столом, механически перебирая бумаги. Тихо гудел моноблок. Я ждал. Больше суток прошло с момента запуска информационной волны. Моя наживка, брошенная в мутные воды городского подполья, должна была сработать. Они не могли не увидеть. Не могли не отреагировать.

Паника — плохой советчик. Особенно для тех, кто привык действовать из тени. Они должны были занервничать, попытаться понять: откуда утечка? Что я знаю на самом деле? Блеф это или у меня действительно есть козырь?

Но все равно нет-нет, да проскакивали в голове мысли: а что, если все в пустую? Что, если я просто трачу время зря вместо того, чтобы рыскать по городу в поисках кроличьей оккультистской норы?

Телефон зазвонил с пронзительной резкостью, заставив всех в кабинете вздрогнуть. На экране высветилось: «Неизвестный номер».

Вот оно.

Все взгляды в помещении мгновенно обратились ко мне. В воздухе повисло напряжение, которое натянулось до того, чтоб обещало вот-вот лопнуть и полоснуть тонкой струной по лицу.

Я поднял трубку, но не произнес ни слова. Выдержал паузу в пять секунд. Десять. На том конце провода тоже молчали. Психологическая дуэль, в которой кто-то должен был сделать первый шаг. Но это они пришли ко мне, а не я к ним.

— Громов, — раздался голос в трубке. Я не слышал ни единой нотки вопроса в голосе. Совсем. За искажением угадывались знакомые интонации, но я не мог припомнить говорившего.

— Громов, — подтвердил я.

— Это Грим.

Я выдохнул. Опять не они. С другой стороны, если звонит он, значит есть какие-то продвижения.

Я поднял руку ладонью вниз, и медленно опустил ее — жест, понятный без слов. Отбой. Ложная тревога. В кабинете пронесся едва слышный коллективный выдох. Алиса, замершая у своего стола, снова села. Лидия, стоявшая у окна, отвернулась и сделала вид, что изучает площадь. Напряжение, сгустившееся до плотности ртути, медленно начало растекаться.

— Я прочел твое сообщение, — голос Грима в трубке был глухим, лишенным обычной металлической уверенности. В нем сквозила усталость человека, который провел ночь не во сне, а в тяжелых раздумьях. — Всю ночь не спал. Крутил в голове. У меня появилось одно предположение… страшное. Но я не уверен.

Он замолчал, словно ожидая, что я начну его торопить или задавать наводящие вопросы. Я не стал. В моей прошлой жизни я достаточно наслушался родственников погибших, чтобы знать: когда человек стоит на пороге неприятной правды, ему нужно дать время, чтобы он сам сделал шаг. Любое давление лишь заставит его отступить.

— Что именно вас смущает? — спросил я ровным, почти безразличным тоном, как будто мы обсуждали не бойню, а расхождение в бухгалтерских отчетах.

— Все, — выдохнул он. — В отчете сказано, что работали профессионалы. Я и сам это видел. Почерк, тактика… Но при этом садистские наклонности. Избыточное насилие. И твоя рекомендация… обратить внимание на смежные круги. И на своих. Но ведь… — он снова запнулся, и я почти физически ощутил его внутреннюю борьбу, столкновение незыблемого кодекса чести с упрямыми фактами. — Свои не могли так поступить.

Я глубоко вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Его неверие было мне понятно. Это защитная реакция психики. Когда сталкиваешься с предательством там, где ожидал найти лишь братское плечо, разум отказывается принимать реальность. Он ищет любые другие объяснения, самые фантастические, лишь бы не признавать очевидное. Он на верном пути, но его преданность «Щиту» мешает ему увидеть финишную черту. А самое главное, что в этих людей в давно вычеркнули из «Щита», а значит…

— Иногда «свои», — я намеренно сделал паузу, отчеканивая каждое слово, — не такие уж и свои. Особенно те, кого могли пустить вдоль борта.

В трубке повисла тишина. Не неловкая, а тяжелая, наполненная скрежетом шестеренок в чужой голове. Я слышал, как он дышит. Он не просто слушал — он сопоставлял мои слова, его подозрения, лица убитых товарищей. Пазл начал складываться, и картина ему, очевидно, не нравилась.

— Я говорил с руководством, — наконец произнес Грим, резко сменив тему.

Так. Значит, он не просто думал, он действовал. Это уже было гораздо интереснее.

— Так, — повторил я, подавшись вперед.

— В понедельник будет удобно?

— Во сколько?

— На той же парковке ближе к девяти вечера.

Поздновато, и снова парковка. Какая-то у них нездоровая тяга к подземным сооружениям. Хотя, с точки зрения безопасности место идеальное. Нейтральная территория, мало свидетелей, пути отхода под контролем. Профессионалы одним словом. Но почему та самая? Парковок у нас, что ли, мало?

— Окей, подходит, — согласился я.

— Я передам. Спасибо за наводку, коронер. И… — он замялся на долю секунды, подбирая слова, — спасибо, в общем.

— На связи.

Я положил трубку.

Что именно он хотел сказать в конце, я мог лишь догадываться. Скорее всего это было то самое неуклюжее «спасибо за совет», которое трудно выговорить человеку, привыкшему полагаться только на себя и своих братьев по оружию. Спасибо за то, что помог взглянуть на то, на что смотреть не хотелось.

Рабочий день медленно подкатил к своему финалу. К счастью, обошлось без сверхурочных выездов с многочисленными трупами и проблемами.

Мы вышли из серого здания Коронерской службы, и влажный вечерний воздух Феодосии, пахнущий солью и остывающим асфальтом, ударил в лицо. Дорога к имению Рихтеровича заняла почти привычные полчаса.

Феликс Рихтерович уже ждал на площадке с видом на темнеющее море, одетый в свободные льняные брюки и простую белую рубашку. Сегодня было тепло и не моросило. Обернувшись, он поздоровался со всеми нами. Я в очередной раз мысленно поблагодарил этого мужчину за отсутствие вопроса «какого лешего вы постоянно втроем шатаетесь?».

— Разминка, — коротко бросил он, и следующие двадцать минут превратились в методичную пытку для мышц. Приседания, выпады, работа с весом собственного тела. Я чувствовал, как ноет каждая связка.

Затем снова наступил спарринг.

— Не силой, а техникой, Громов! — голос Рихтеровича был спокоен, но резал слух, как лязг стали. — Уводи клинок, а не пытайся его остановить! Дыши! Ноги, Громов, ноги!

Я видел, как за нашими движениями наблюдают девушки. Алиса стояла, скрестив руки на груди, ее рыжие волосы казались темными в сгущающихся сумерках. Она подалась вперед, в ее позе читалось напряженное внимание.

Лидия же держалась чуть поодаль, ее силуэт был строгим и неподвижным. Она смотрела с холодной оценкой профессионала, и когда мне удавалось чисто отвести удар или выполнить перевод, я замечал, как ее губы едва заметно изгибаются в улыбке в уголках губ. Оценивает меня, чертовка. И явно, сама того не замечая, начинает радоваться моим успехам.

Час пролетел как одно мгновение. Я был мокрый, хоть выжимай, рубашка прилипла к спине, а в легких будто ворочали раскаленные угли. Но эта тренировка дала тот результат, на который я рассчитывал. Все внимание переключилось на отработку темпа, ударов, техники. Телу не было ни секунды покоя, чтобы начать снова переживать насчет письма.

— Прогресс налицо, — констатировал Феликс, опуская рапиру. — Ты начинаешь чувствовать дистанцию. Это главное. На сегодня все.

Обратная дорога тонула в бархатной южной ночи. Я вел машину, сосредоточившись на ленте асфальта в свете фар. Девушки молчали на заднем сиденье.

— Когда мы сможем снова позаниматься? — голос Алисы нарушил тишину.

Я скосил глаза в сторону пассажирского сидения. Свет придорожного фонаря выхватил ее голову из тени, от чего на мгновение копна рыжих волос вспыхнула, как факел. Меня на секунду позабавила эта ситуация. Ее не страшили ни оккультисты, ни Инквизиция, которая за одно только умение видеть души могла сослать ее на рудники до конца жизни. Ее не пугала опасность, а лишь подстегивала. Даже тогда, в таверне, когда матрос полез к Лидии, она не стояла, оторопев, и потом еще кинулась мне на выручку.

Молодость, помноженная на упрямство и врожденное бесстрашие. В этом она была полной противоположностью Лидии, чья осторожность довольно часто брала верх над эмоциями.

— После ужина, — ответил я. — Если силы останутся.

Силы нашлись. После тарелки горячего рагу и бокала вина усталость немного отступила. Мы собрались в большом холле, где я затопил камин. Лидия устроилась с книгой в кресле, делая вид, что происходящее ее не касается, но я видел, как она время от времени бросает быстрые взгляды поверх страниц.

— Готова? — спросил я Алису.

Она кивнула, решительно шагнув в центр комнаты.

Я снова, как и в прозекторской, объяснил ей основы. Не силой, а концентрацией. Нащупать ту самую мышцу, которой нет. Услышать волну, которую не поймать обычным приемником. Она закрыла глаза, закусив губу от усердия. Прошла минута, другая. Ничего.

— Опять ничего не получается… — в ее голосе прозвучало отчаяние, а брови хмурились от усердия.

— Получится, — терпеливо сказал я. — Просто отпусти контроль. Не пытайся проломить стену. Представь, что ищешь иголку в стоге сена. Не разбрасывая сено, а просто чувствуя холод металла.

Она снова замолчала, глубоко дыша, и вдруг тихо ахнула.

— О… — прошептала она, не открывая глаз. — Кажется… кажется вижу.

Я включил свое зрение. Ее психея, обычно мечущаяся, как пламя на ветру, сейчас горела ровным, уверенным оранжевым светом. Я не понимал, что это значит, но предположил, что потому что она пользовалась энергией.

— Молодец, — сказал я, и это была не дежурная похвала. — Теперь выключай. На сегодня достаточно.

Она открыла глаза, в которых плескался восторг.

— А теперь моя очередь, — сказал я, и она послушно отошла к камину, садясь на ковер и наблюдая.

Я вспомнил слова гримуара и попытался снова дотянуться до психеи Алисы с дистанции.

Бросив косой взгляд на Лидию, я увидел, что она все так же сидела с книгой, но я чувствовал ее напряжение.

Я активировал зрение. Мир вокруг потускнел, превратившись в серые тени. Только два огонька горели в комнате: оранжевый у камина и холодный, бело-голубой, в кресле. Я сфокусировался на Алисе, как и прежде.

— Не дергайся, чтобы я ничего случайно не задел, — сказал я спокойно.

Прицел наведен.

Теперь мост. Я не стал тянуть к ней всю свою проекцию. Я представил, как от кончика моего указательного пальца протягивается тончайшая, едва уловимая энергетическая нить. Это было трудно. Невероятно трудно, если говорить конкретнее, потому что я ощущал, как от сосредоточенности и усилий на моем лбу выступает пот.

Мост построен.

Импульс. Я не стал вливать в этот канал поток силы. Я собрал крошечную каплю энергии, сконцентрировал ее и послал по нити настолько аккуратно, насколько мог.

Алиса вздрогнула.

— Ой! — она положила ладонь на то место, где я пытался прикоснуться. — Это ты?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я стоял, тяжело дыша. Во рту появился знакомый металлический привкус, но на этот раз он был едва ощутим. Голова не гудела, мир не плыл. Я почувствовал отток сил, но он был несоизмеримо меньше, чем в прошлые разы.

— Кажется… Кажется, что да. Ты же почувствовала это?

— Да! — в ее зеленых глазах было искреннее восхищение. Мне казалось, что еще мгновение, и она сорвется с места обнимать меня, прямо как напарника по команде в каких-нибудь веселых стартах.

Я сдвинулся с мертвой точки. Я коснулся чужой души на расстоянии, не причинив вреда и не опустошив себя до дна. Что ж, маленькая, но победа.

— Спасибо, — мой голос прозвучал немного хрипло, выдавая накопившуюся усталость. Я посмотрел сначала на Алису, все еще сияющую от своего успеха, затем на Лидию, которая с деланным безразличием вернулась к чтению, хотя я видел, что она не перевернула ни одной страницы за все время нашей практики.

Алиса просияла, словно получила высшую награду.

— Так мы еще будем заниматься? — с надеждой спросила она.

— Будем, — подтвердил я. — Но не сегодня. На сегодня магии достаточно.

Я чувствовал, как остатки адреналина покидают тело, оставляя после себя свинцовую тяжесть в мышцах и тупую, ноющую боль в висках. Энергетический резервуар был не пуст, но на прежний уровень я так и не восстановился, чтобы тратиться по полной каждый день.

— Вам тоже пора отдыхать, — добавил я, собираясь к себе в комнату. — Доброй ночи.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и направился к лестнице. Впереди, наверху, меня ждала темнота, прохлада второго этажа и задача, от которой хотелось отгородиться стеной, но которую я больше не мог откладывать.

Письмо.

Войдя в кабинет, я не стал включать верхний свет, лишь щелкнул выключателем настольной лампы. Мягкий желтый круг выхватил из мрака массивную дубовую столешницу, оставив остальную комнату в глубоких тенях.

Я сел в кресло. Потертое кожаное сиденье тихо скрипнуло под моим весом. Несколько минут я просто сидел, глядя на освещенный прямоугольник стола и собираясь с силами. Это было сложнее, чем выйти против десятка матросов. Сложнее, чем смотреть в глаза смерти на секционном столе. Там все было понятно: вот враг, вот задача, вот инструменты. Здесь же враг был нематериален, задача туманна, а главным инструментом должно было стать слово, облеченное в чужие эмоции.

Я пишу письмо отцу мертвого человека. Отцу, который изгнал этого человека из своей жизни.

Но я должен был это сделать. Не как Алексей Воробьев, для которого этот Андрей Иванович Гром-старший был пустым звуком. Я должен был написать как Виктор.

Выдвинув верхний ящик стола, я достал стопку плотной бумаги. Не обычной, для служебных отчетов, а дорогой, с едва заметным тиснением в углу. Той, что используют для личной переписки в высшем свете. Затем опустил тяжелую перьевую ручку с золотым пером и чернильницу с густыми, почти черными чернилами. Все это осталось от прежнего владельца тела, как и его костюмы, и его враги.

Я отвинтил колпачок, проверил перо. Действие получилось автоматическим, потому что сам я никогда подобными инструментами не пользовался.

Надо написать кратко и при этом так, чтобы дать понять, что завтра я никуда не приеду. Виктор Громов — взрослый человек со своими проблемами и заботами.

Ответ должен быть мужским. Ответом человека, который принял свою судьбу и перестал искать виноватых.

Я обмакнул перо в чернильницу, стряхнул лишнюю каплю. Рука на мгновение замерла над листом и затем, с твердостью хирурга, делающего первый надрез, я опустил перо на бумагу.

Каллиграфический почерк начал выводить первую букву «О» с тихим скрипом.

«Отец…»

Глава 3

Слово замерло на бумаге.

Пауза затянулась. Что дальше? Какие слова подобрать, чтобы передать…, а что, собственно, передать? Радость от весточки? Обиду за годы молчания? Попытку наладить мосты? Но я двинулся дальше, выводя слово за словом.

Перо скрипело, оставляя за собой ровный, уверенный след.

«Твое письмо получил».

Точка. Без благодарности, без лишних реверансов. Следующая фраза должна была расставить все по своим местам, обозначить границы и дать понять, что мир больше не вращается вокруг особняка на столичной набережной.

«Мне необходимо решить срочные вопросы в Феодосии. Буду не раньше чем через две недели.»

Еще одна точка. Коротко, емко. Не оправдание, а уведомление. Пусть думает что хочет. Пусть догадывается, какие «срочные вопросы» могут быть у опального сына в провинциальной дыре. Это уже не мои проблемы.

Я подписался, выводя имя так, как это делал бывший владелец тела — с легким, едва заметным росчерком.

«Виктор».

Вот и все. Я отложил перо и несколько раз перечитал написанное. Получилось сухо. Безэмоционально. Никакой заискивающей сыновней почтительности, никакого затаенного гнева. Просто деловое сообщение от одного взрослого мужчины другому.

Фраза о «срочных вопросах» была достаточно туманной, чтобы не вдаваться в детали, но достаточно весомой, чтобы дать понять: я не сижу сложа руки, у меня своя жизнь и свои обязанности, и они в приоритете.

Пойдет.

Я аккуратно сложил лист, убрал его в такой же плотный кремовый конверт, который нашел в ящике стола. Не стал запечатывать сургучом. Просто смочил клейкую полоску на клапане и плотно прижал.

В тот же миг карман тихо завибрировал. Я достал смартфон. На экране светилось уведомление: «Имперская Почтовая Служба. Ваш курьер прибыл».

Быстро. Я спустился по лестнице, стараясь не разбудить девушек. В холле было тихо, лишь от камина исходило ровное тепло. Девушки, очевидно, разошлись по своим комнатам. Я отпер тяжелый засов входной двери и вышел на крыльцо.

Прохладный, влажный воздух коснулся лица. У ворот стоял молодой парень в форменной фуражке почтовой службы, держа в руках планшет.

— Громов? — спросил он деловито.

— Да.

Я протянул ему конверт.

— В Москву. Срочно.

— Будет сделано, сударь, — он козырнул, принял письмо, провел стилусом по экрану планшета и, не задерживаясь, направился к своему фургону, припаркованному у обочины.

Я смотрел, как он уходит. Вот так. Решение, которое могло изменить, а может, и нет, целую жизнь, было передано в руки безликого курьера и теперь отправится за сотни верст. Точка невозврата была пройдена.

Когда я уже собирался закрыть дверь, как телефон в кармане снова коротко завибрировал. Я вытащил его, ожидая увидеть что угодно — сообщение от Корнея, весточку от Шаи, может, даже от Лизы. Но на экране было уведомление из банка.

«Имперiалъ-Банкъ. Списание средств: 15 рублей. Услуга: Срочная курьерская доставка».

Ясно. Даже самые важные решения в этом мире в конечном итоге превращались в строчку в банковской выписке. Я усмехнулся своим мыслям и закрыл дверь. На сегодня с прошлым было покончено, и это значило, что мне нужно ложиться спать, потому что завтра утром у меня встреча.

Субботнее утро наступило само по себе. Будильник не звенел, но внутренние биологические часы сработали сами по себе. Я открыл глаза и, взглянув на время, увидел восемь утра.

До десяти было полно времени, которое можно было провести с пользой. Поэтому я спустился вниз, где в холле застал Лидию. на удивление еще слегка заспанную и не успевшую привести себя в аристократический порядок.

— Потренируемся?

Она зевнула, прикрыв рот кулачком, после чего кивнула.

— Только кофе выпью.

После легкого завтрака мы спустились на задний двор, когда солнце едва начало окрашивать серое небо в перламутровые тона. Прохладный, влажный воздух утра пах мокрой землей и морем.

Лидия шла рядом, держа в руках две тренировочные рапиры.

— Ты где их взяла? — я удивленно поднял брови.

— Одолжила у Феликса Рихтеровича, — она одарила меня легкой улыбкой, словно хотела сказать «не тебе одному нас удивлять, Громов».

На ней были узкие черные брюки и облегающая водолазка — ничего лишнего, что могло бы стеснить движения. Алиса вынесла три бутылки с водой и поставила их на ступеньку крыльца, после чего устроилась там же, обхватив колени руками.

— Сегодня отработаем контроль клинка, — без предисловий начала Лидия, протягивая мне одну из рапир. — Ты слишком полагаешься на силу и рефлексы. Пытаешься отбить удар вместо того чтобы управлять им. Это энергозатратно и неэффективно. Против опытного противника, как Орлов, ты выдохнешься за минуту.

Она встала в идеальную стойку, выставив вперед рапиру.

— Мы разучим прием, который французы называют le liement. Связывание. Его суть не в атаке, а в контроле. Ты встречаешь клинок противника своим, но не отбиваешь его, а словно приклеиваешься, захватываешь. — Она сделала плавное, почти гипнотическое движение. — Сохраняя постоянный контакт, ты ведешь его клинок по дуге, уводя в сторону и одновременно открывая его защиту. В тот момент, когда его корпус полностью открыт, ты наносишь укол.

Я попытался повторить. Клинок соскользнул. Второе движение вышло рваным и неуверенным. Я чувствовал, как напрягаются мышцы плеча и предплечья, пытаясь силой продавить воображаемое сопротивление.

— Не дави! — резко бросила Лидия. — Не силой, а плавностью. Веди. Представь, что вы танцуете. Ты — ведущий партнер. Твоя задача — не сломать партнершу, а направить ее туда, куда нужно тебе.

Я снова попробовал. Снова неудача. Это требовало не грубой мощи, а тонкой моторики хирурга, ювелирной точности движений. Я чувствовал себя слоном в посудной лавке, пытающимся исполнить балетный пируэт. Лидия цокнула языком, подошла вплотную, и ее прохладные пальцы коснулись моего запястья, корректируя хват. Затем она положила ладонь мне на плечо, разворачивая его под нужным углом, и в этот раз я заметил, что она даже не задумалась перед тем, как прикоснуться ко мне.

Неужели… неужели у нее даже и мысли нет?..

— Корпус держи, не заваливайся, — ее голос прозвучал совсем рядом.

От нее пахло лавандой. Я ощутил странный диссонанс: тело было напряжено от физических усилий и ее близости, а разум, как беспристрастный наблюдатель, анализировал ее движения, запоминал ощущения, вносил поправки в ментальную карту мышечной памяти.

Мы отрабатывали прием снова и снова. Десятки раз. Пот стекал по вискам, дыхание сбилось. Алиса молча наблюдала, время от времени поднося нам воду.

И в какой-то момент у меня получилось. Движение вышло легким, почти инстинктивным. Мой клинок встретил ее, прилип, и я повел его по плавной дуге. Я ощутил, как ее защита раскрылась, и нанес точный, быстрый укол, остановив кончик рапиры в сантиметре от ее груди.

— Уже лучше, — выдохнула Лидия. Она не улыбнулась, но в ее глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Удовлетворение учителя, чей самый безнадежный ученик наконец-то начал подавать признаки разума.

Мы закончили, когда часы пробили девять утра. Усталость была приятной и давала надежду, что проведенный час принесет мне пользу в поединке.

Приняв душ и быстро переодевшись, я спустился вниз. Девушки уже ждали. Мы выехали в Коронерскую службу немного раньше обычного. Мне нужно было подготовить плацдарм для встречи с Вяземским.

В новом кабинете было просторно и еще пахло свежей краской и мебелью. Я открыл окно, впуская утренний городской шум.

— Девочки, — обратился я к ним. — Через час ко мне придет посетитель. Вяземский. Психоаналитик, аристократ и весьма любопытный тип. Разговор будет касаться дела об эльфе и оккультистах. Не думаю, что ваше присутствие будет уместно. Это может вызвать лишние вопросы.

Алиса нахмурилась, готовая возразить, но Лидия ее опередила.

— Мы понимаем, — спокойно сказала она. — Что нам делать?

— В соседнем кабинете архив. Не возражаете, если час вы посидите там, пока я побеседую с этим товарищем? Может быть, мне удастся узнать у него что-нибудь полезное из слухов светских кругов.

— Звучит логично, — согласилась Лидия.

Во-первых, таким образом мы уходили от лишних вопросов со стороны гостя, который точно должен будет узнать девушек после визита у Муравьева.

Во-вторых, это убирало их из поля зрения Вяземского, позволяя мне полностью контролировать предстоящий разговор.

Алиса хотела что-то сказать, но, поймав мой взгляд, лишь пожала плечами.

— Ладно. Архив так архив.

Они вышли, оставив меня одного. Я сел за свой стол, поставил два кресла для посетителей напротив. Проверил, чтобы на столе не было ничего лишнего. Только моноблок, лампа и стопка чистых листов.

Я ждал.

Тиканье настенных часов в коридоре отмеряло последние секунды до назначенного времени. Этот человек наверняка явится ни минутой раньше, ни минутой позже. Люди вроде Вяземского ценят пунктуальность — это признак организованного ума и уважения к чужому времени.

Ровно в десять утра телефон на столе коротко звякнул. На экране высветилось: «Неизвестный номер». Я не сомневался ни секунды.

— Слушаю, — ответил я, не называя себя.

— Виктор Андреевич, доброе утро! — голос на том конце был бодрым, полным энтузиазма и совершенно узнаваемым. — Вяземский беспокоит. Я на месте, у входа в вашу службу.

— Спускаюсь, — коротко ответил я и положил трубку.

Я вышел из кабинета, прошел по гулкому коридору и начал спускаться по широкой, вытертой ногами каменной лестнице. Вестибюль внизу был пуст и тих. У массивных входных дверей, спиной к тусклому свету улицы, стояла фигура.

Арсений Вяземский.

Мой взгляд скользнул по его фигуре, проводя быструю, почти автоматическую оценку. То, что для обычного человека было бы просто внешним видом, для меня превращалось в набор данных. Твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический атрибут столичного интеллектуала, почти униформа. Идеально отглаженная рубашка, дорогие, но неброские брюки. Круглые очки в тонкой роговой оправе, которые он то и дело поправлял на носу. Та самая козлиная бородка, придававшая его лицу вид персонажа с картины старого мастера.

Он заметил меня и широко, радушно улыбнулся.

— Виктор Андреевич! Благодарю, что уделили время.

— Арсений Романович, — я протянул руку. — Прошу.

Его рукопожатие было именно таким, каким я его и представлял: сухим, прохладным и коротким. В голове возникла мысль, что ранее нам как-то не доводилось, как это говориться, «ручкаться». И, наверное, только поэтому я обратил внимание на этот факт.

— Монументальное здание, — заметил он, с любопытством оглядывая потрескавшуюся лепнину на потолке вестибюля, когда мы поднимались.

— Главное, чтобы на голову не сыпалось, — отозвался я, на что Вяземский коротко хохотнул. Наиграно, как мне показалось.

— О, а здесь у вас весьма… современно, — произнес Вяземский, когда я открыл дверь в кабинет. — Приятный контраст с остальным зданием. Просторно, светло.

— Недавно переехали, — пояснил я, пропуская его вперед. — Прошу.

Он прошел к столу и с видимым удовольствием опустился в кресло, которое я для него приготовил. Оглядел кабинет еще раз, и его взгляд задержался на окне с видом на площадь, затем снова вернулся ко мне. В круглых стеклах его очков отражался свет, скрывая глаза, но я чуть ли не кожей чувствовал на себе его пристальное, изучающее внимание.

Я сел напротив, разделенный с ним полированной поверхностью стола. Он ждал.

— Кофе? — предложил я. Обычная формальность, но также и способ выиграть еще несколько секунд, чтобы оценить его реакцию.

— О, да! Непременно! — с почти мальчишеским восторгом воскликнул он. — С удовольствием. Черный, без сахара если можно.

Я нажал на кнопку селектора на своем столе.

— Анастасия, будьте так любезны, приготовьте для нас два кофе. Черный, без сахара.

Мой голос прозвучал ровно, даже слишком любезно, и я понял это по затянувшейся паузе на том конце провода. Секретарша пристава, привыкшая к моему обычному, более сухому и деловому тону, на мгновение растерялась. А еще я за все время, сколько себя помню, не просил ее о таком. Все же она секретарша Докучаева, а не моя. Но девочек я «светить» не хотел.

— Хорошо, Виктор Андреевич, — наконец ответила она, и в ее голосе прозвучало удивление.

Через пару минут дверь тихо открылась, и Анастасия внесла поднос с двумя чашками из тонкого фарфора. Запах свежесваренного кофе наполнил кабинет. Она поставила чашки на стол и бесшумно удалилась, прикрыв за собой дверь.

— Итак, — начал Вяземский, сделав небольшой глоток и блаженно прикрыв глаза. — Позвольте поинтересоваться. Я правильно понял из всего этого информационного шума, что на том самом месте, где мы с вами и с мастером Корнелиусом охотились, был проведен оккультный ритуал?

— Все верно, — кивнул я, отпивая свой кофе. Напиток был обжигающе горячим, и эта горечь помогала держать мысли в тонусе.

— Невероятно! Просто невероятно! — он подался вперед, его глаза за круглыми стеклами очков засияли. — Я прочел все что смог найти. Заголовки, конечно, пестрят домыслами, но суть… Каков был характер ритуала? Какие символы? Вы ведь осматривали место преступления? Нас же туда никто так и не пустил!

— Руны, начертанные, предположительно, кровью, — начал я перечислять сухо, как будто зачитывал протокол. — Огарки свечей из черного воска. Центральный камень-алтарь с признаками биологических материалов. Круг, очерчивающий ритуальную зону. Все признаки указывают на спланированное, а не спонтанное действо.

Вяземский слушал, затаив дыхание, словно ребенок, которому рассказывают страшную, но захватывающую сказку.

— А… — он на мгновение замялся, аккуратно подбирая слова. — Вскрытие? Тело ведь доставили к вам? Вскрытие было проведено?

Зачем ему это знать? Разве психоаналитика не должны интересовать вопросы логики, мотивов, причинно-следственная связь преступника?

— Вскрытие было проведено, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. — И, да, были найдены определенные неопровержимые доказательства, указывающие на конкретную группу людей, личности которых, я думаю, мы обнародуем вместе со следователями в ближайшее время.

— Ух ты! — выдохнул он. — То есть вы уже знаете, кто это сделал?

— Да, — я снова покивал головой. — И могу с уверенностью сказать, что это целая группа лиц.

Его реакция превзошла все мои ожидания. Он не просто удивился. Он пришел в неописуемый восторг. Восторг, который я мог бы увидеть у ребенка, которого привезли в Диснейленд, или человека, который ждал, что ему на новый год под елкой от деда мороза материализуется «плейстейшн», и там действительно была… «плейстейшн», а не раскраска и набор цветных карандашей.

— Это же превосходно! Это замечательные клинические случаи, с которыми я просто обязан побеседовать! Это же какой материал можно собрать! Подумать только, убийство эльфа, оккультный ритуал. Надо ж было додуматься.

Я видел, как его глаза действительно светились от услышанного. Но что-то в его последней фразе резануло по уху. Диссонанс. Неправильная нота в хорошо настроенной мелодии. Я пытался зацепиться за это ощущение, прокрутить его слова в голове, но Вяземский уже несся дальше на волне своего энтузиазма, засыпая меня вопросами о психотипах культистов, о природе жертвенности и о том, как ритуальное насилие влияет на коллективное бессознательное. Я отвечал односложно, не вникая в суть его психиатрических изысканий, в которых не смыслил ни в зуб ногой.

— Что ж, — наконец закончил он, внезапно оборвав свой монолог. Он резво поднялся, взглянув на наручные часы. — Спасибо за содержательную беседу, господин коронер! Я буду очень-очень-О-Ч-Е-Н-Ь ждать вашего обнародования и поимки злодеев… Какой материал… какой материал, вы себе даже представить не можете, голубчик!

Что-то изменилось. Его неторопливая, вальяжная манера исчезла. Он начал торопиться, и эта спешка была настолько явной, что он, разворачиваясь, чуть не задел бедром стул. Что за внезапный порыв? Получил что хотел?

— Пока не за что, Арсений Романович. Если чем буду полезен — звоните. Мой номер, как я понял, у вас есть.

— Да-да! Но пока вынужден вас покинуть. Еще раз спасибо за содержательный диалог, вы мне очень помогли.

Мы снова пожали руки.

Хватка. Крепкая. Не та вялая, прохладная хватка интеллектуала, что была на входе. А жесткая, уверенная хватка кузнеца. Она стиснула мою ладонь на мгновение дольше, чем предписывал этикет. Затем, словно осознав, что делает, он ослабил давление.

— Держите меня в курсе, — сказал он, широко улыбаясь. — До встречи.

— Вас проводить?

— Не стоит-не стоит. Я и так у вас отнял кучу времени. А дорогу я запомнил, тут несложно разобраться. Спасибо!

Он почти бегом покинул кабинет. Я слышал, как его быстрые шаги затихают в коридоре.

Я опустился в кресло, подперев подбородок рукой. Тишина, которая возникла в кабинете после того, как Вяземский вышел, казалась слегка неестественной.

Закрыв глаза, я с самого начала прокрутил в голове наш диалог. Снова. И снова. И снова. Как будто просматривал запись всего диалога.

Крепкое рукопожатие. Внезапная спешка. Чрезмерный интерес к вскрытию. И тот момент во фразе, которая так резануло мне по уху. Что же там было такого? Что. Там. Было?

Дверь тихо скрипнула. В кабинет заглянули Алиса с Лидией.

— Ну что? Ушел? — спросила Алиса.

И в этот момент, когда их лица появились в дверном проеме, разрозненные детали в моей голове сложились в единую картину. Пазл со щелчком встал на место.

Мои глаза широко распахнулись.

Я не говорил, что это был эльф.

Глава 4

Мастер шел по залитой солнцем улице. Суббота. Половина одиннадцатого утра. Прохожие, спешащие по своим делам — на рынок, в кофейни, на набережную, — не обращали на него никакого внимания. Обычный, ничем не примечательный господин в элегантном, но неброском костюме.

Арсений Вяземский — уважаемый специалист, интеллектуал, завсегдатай лучших домов Феодосии. Никто и не догадывался, что под этой респектабельной личиной скрывается человек, чьи мысли сейчас были далеки от субботней праздности.

То, что он услышал в кабинете коронера, ему совершенно не нравилось.

Каждое слово Громова все еще звучали в его ушах. Анализируя разговор, Мастер приходил к неутешительным выводам. Формально коронер не сказал ничего. Никаких конкретных фактов, имен, деталей. Лишь туманные намеки на «неопровержимые доказательства» и «конкретную группу лиц». Чистый блеф, рассчитанный на то, чтобы посеять панику. Мастер был почти уверен в этом. Гонец отчитался: работа была проведена идеально, никаких следов.

Но уверенность — вещь хрупкая. Ее подтачивал не сам текст, а подтекст. Уверенность, с которой Громов произносил свои слова. Холодная, стальная убежденность в его голосе. А главное — взгляд. Это был не взгляд загнанного в угол чиновника, пытающегося выкрутиться. Это был взгляд охотника, который уже видит свою добычу и лишь выбирает момент для удара.

Эти взгляд и уверенность означали только одно. Виктор Громов уже не был тем человеком, что раньше.

Мастер отчетливо помнил того, другого Громова. Опустившегося, сломленного аристократа, прозябающего в провинциальной ссылке. Человека, чей взгляд был затуманен алкоголем и отчаянием. Он сам приполз к нему несколько месяцев назад, ведомый слухами и желанием обрести силу.

Он искал знаний, искал способ переломить свою жалкую судьбу. Тогда, в полумраке тайной встречи, Мастер не показал ему своего лица, но он видел его — видел эту жадность, этот страх, эту слабость в глазах Громова. И тогда он решил помочь, потому что понимал, что когда все начнется, понадобится человек, в чьих возможностях замять шумиху.

Свой оккультист в рядах чиновников как туз в рукаве.

Но теперь, в кабинете Коронерской службы, он увидел другого человека. И это тревожное открытие косвенно подтверждало слова Гонца. «В его глазах словно два осколка серого льда. В них была бездна, которая улыбнулась мне». Мастер тогда списал это на преувеличение, на страх своего подчиненного, столкнувшегося с необъяснимым. Но сейчас… сейчас он сам ощутил нечто похожее.

Громов явно добился своей цели. Его ритуал, каким бы он ни был, увенчался успехом. Но с ним случилось что-то еще. Что-то, что изменило его суть. Мастер это чувствовал. Не как маг, а как тонкий психолог. От Громова исходили странные, едва уловимые эманации, которых раньше не было. Не магическая аура, нет. Это было нечто иное. Чувство силы. Чувство уверенности. И что-то еще… что-то такое, отчего даже у Мастера, привыкшего считать себя кукловодом, возникло легкое, почти забытое чувство холодка в желудке. Не страх, нет. Скорее… беспокойство. Словно что-то склизкое и холодное, будто невидимое щупальце, скользнуло по его шее.

Он зашел в небольшую, почти безлюдную кофейню, заказал эспрессо и сел за столик у окна. Нужно было подумать. План, который казался безупречным, давал трещину. Громов, из пешки превратившийся в непредсказуемую фигуру, становился реальной угрозой. Он не испугался, не залег на дно после кражи тела. Напротив, он пошел в атаку. Наглую, самоубийственную, но оттого еще более опасную.

Он вытащил из кармана смартфон и набрал короткое сообщение в зашифрованном чате: «Общий сбор. Сегодня. В полночь. У меня».

Нужно собирать всех своих, и как можно скорее. Информационный шум, поднятый Громовым, это одно. Но его уверенность… она могла быть подкреплена не только блефом. Что если он действительно что-то нашел? Что если он не просто коронер, а нечто большее?

Ответ пришел почти мгновенно. Десятки подтверждений. Механизм был запущен.

Мастер отпил обжигающий кофе. Нужно ускоряться. Нужно поглощать души и обретать силу. Двух эльфийских эссенций было достаточно для начала финального этапа, но чем больше силы, тем надежнее будет результат. План требовал времени и абсолютной концентрации, а этот выскочка-коронер ломал весь график. Он создавал ненужную суету, привлекал внимание, которого Мастер так старательно избегал.

Иначе…

Мастер посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. В глубине зрачков на долю секунды промелькнуло что-то чужое. Голодное. Древнее.

Иначе их великий план, дело всей его жизни, может провалиться. Не из-за Инквизиции, не из-за столичных ищеек-эльфов, а из-за одного-единственного провинциального коронера, в которого, похоже, вселился сам дьявол.

***

Я подскочил с места так резко, что кресло позади меня качнулось и с глухим стуком ударилось ножкой о пол.

— Твою мать.

В голове, как вспышка молнии, озарившая ночной пейзаж, все детали сложились до кучи. Слова, интонации, жесты, рукопожатие. Все обрело смысл.

— Что такое?! — испуганно воскликнула, застывшая в проходе.

— Виктор? — спросила Лидия, стоявшая с ней рядом, и на ее лице отразилась тревога.

Я не обратил на них внимания. Сердце заколотилось с частотой отбойного молотка, вбрасывая в кровь адреналин. Не сейчас. Нет времени на объяснения. Есть только одна мысль, одно направление.

Не отвечая, я почти бегом двинулся из кабинета в сторону приемной пристава. Как я сразу не догадался, мать твою! Как я сразу не понял? Эти вопросы с самого начала были не просто тревожными звоночками, а кричащими сипухами в лесу.

— Да что такое, Громов?! — крикнула мне вдогонку Алиса. Ее голос был полон недоумения и страха.

— Не сейчас, — бросил я через плечо, резче, чем хотел.

Я пронесся по коридору мимо удивленных сотрудников, которые провожали меня непонимающими взглядами. Мой разум работал на пределе, прокручивая диалог с Вяземским, вычленяя ту самую фразу, которая до этого момента ускользала от сознания, но теперь звенела в ушах как набат.

«Убийство эльфа».

Я не говорил ему, что это был эльф. Я не упоминал расу жертвы ни словом, ни намеком. Я говорил о ритуале, о свечах, о рунах. Я, черт возьми, сам узнал, что это эльф, только когда тело сняли с креста.

Откуда. Откуда, твою мать, он это знает?

Приемная пристава. Анастасия, секретарша, подняла на меня глаза от монитора, ее губы уже были готовы произнести дежурную фразу: «Евгений Степанович занят». Но что-то в моем лице заставило ее замолчать на полуслове. Она лишь проводила меня широко распахнутыми глазами, полными чистого изумления.

Я не остановился. Не постучал. Я рванул на себя тяжелую дубовую дверь кабинета пристава с такой силой, что она чуть ли не с грохотом ударилась об стену.

Докучаев, сидевший за своим столом и говоривший по телефону, вздрогнул от неожиданности. Он вскинул на меня раздраженный взгляд, его брови сошлись на переносице.

— Громов? Что такое? Какого черта?! — он прикрыл трубку ладонью, его голос был полон возмущения от такого вопиющего нарушения субординации.

Я подошел к его столу, уперся костяшками пальцев в полированную поверхность, наклонился вперед, глядя ему прямо в глаза. Я не видел ничего, кроме его удивленного, недовольного лица. Дыхание сбилось, но голос прозвучал на удивление ровно и холодно.

— Я знаю человека, который причастен к оккультистам.

Докучаев смотрел на меня, наверное, бесконечно долгих секунд пять, пока с той стороны не послышалось малость раздраженное «алло? Алло?!».

— Я перезвоню.

***

Суббота подходила к полудню.

Нандор сидел на краю широкой кровати, скрестив ноги. На его коленях лежал тонкий, не более сантиметра, ноутбук. Он механическим движением пальцев пролистывал страницы в «Имперiалъ», его взгляд скользил по строчкам новостей, отчетов, местных сплетен. Скользил, но не задерживался. Это было не чтение, а способ занять время в ожидании, которое растянулось до неприличия.

Шая устроилась в кресле у окна, подобрав под себя ноги. В руках она держала толстый том в кожаном переплете. Она была неподвижна, и лишь изредка ее тонкие пальцы переворачивали страницу с сухим, едва слышным шелестом. В отличие от брата, она умела ждать. Умела погружаться в тишину, растворяться в ней, превращаясь в часть интерьера.

Тишина в комнате была плотной, вязкой. Приглушенный шум города, доносившийся с улицы, лишь подчеркивал это безмолвие. Они не разговаривали уже больше часа. Все, что нужно было сказать, было сказано еще ночью, после встречи с коронером. Теперь оставалось только ждать.

Нандор тяжело вздохнул, нарушая затянувшуюся паузу, и захлопнул крышку ноутбука.

— Что ты думаешь? — спросил он, глядя не на сестру, а на противоположную стену. — Этот коронер все-таки что-нибудь накопает?

Шая не подняла глаз от книги. Ее голос, когда она ответила, был ровным, лишенным эмоций, словно она читала вслух прогноз погоды.

— Не знаю. Может быть, что-нибудь и накопает.

Она перевернула страницу.

— Но и нам сейчас нет смысла куда-то дергаться. Не так ли?

Вопрос был простым, но в нем звучал вызов. Тот самый, который Нандор ощущал последние сутки. С одной стороны его разрывало от того, что его сородичей режут как свиней и похищают души, пуская как расходник для древнего ритуала.

С другой стороны… А что он сейчас мог? Перевернуть город? Рыскать в каждом углу? Он — сотрудник по правам эльфийского народа, и его задача выяснить, действительно ли здесь происходит что-то неладное, и подать бумаги, чтобы затем покарали виновных.

Однако Нандор внутренне не находил себе места. Они с сестрой ожидали увидеть обычную расовую неприязнь и расправу под синькой над «длинноухими» от каких-нибудь портовых рабочих. А получили… он и сам до конца не понимал, что конкретно. Оккультика.

Поэтому Нандор молчал, прекрасно понимая, что сестра права. Оккультисты затаились. После кражи тела и последовавшего за этим шума они ушли на дно. Поднимать на уши весь город, устраивать тотальные проверки, привлекать к себе еще больше внимания означало спугнуть дичь окончательно и, что еще хуже, показать себя некомпетентными перед МВД и, в первую очередь, перед Императором.

А главное — это могло помешать Громову. Его безумная и, как казалось Нандору, абсурдная провокация была их единственной возможностью выманить крыс из нор.

— Надо немного подождать, — наконец произнес он, признавая собственное бессилие. — Посмотреть, что выльется из этого информационного шума.

И тут… тишину прорезал короткий, мелодичный сигнал.

Уведомление на телефоне Шаи.

Движение было легким, почти ленивым, ни к чему не обязывающим. Она не отложила книгу, лишь протянула руку, взяла со столика смартфон. Ее взгляд, до этого скользивший по строчкам, замер на светящемся экране. Палец легко смахнул блокировку.

Несколько секунд она смотрела на дисплей, и ее лицо оставалось совершенно непроницаемым. Нандор следил за ней, пытаясь уловить хоть малейшее изменение — напрягшуюся жилку на шее, дрогнувший уголок губ. Ничего.

— О, — сказала она, заложив указательный палец на страницах книги как закладку и опустила ноги на пол.

***

Я в упор смотрел на Докучаева. Он все еще стоял за столом, зажав ладонью телефонную трубку, и его лицо выражало смесь раздражения и непонимания, хотя на том конце провода давно никого не было.

— Что значит «причастен»? Кого ты имеешь в виду?

— Арсения Вяземского. Психоаналитика, — отчеканил я. — Он приходил ко мне этим утром. И он задает не те вопросы, которые должен был бы задавать психоаналитик.

Я лаконично, без лишних эмоций изложил ему суть разговора. Аргумент за аргументом, с методичностью парового молота: его внезапный интерес, его вопросы о вскрытии, его нервозность, крепкое рукопожатие, и, самое главное, его фраза. Роковая оговорка.

Докучаев слушал внимательно, не перебивая, его пальцы нервно барабанили по деревянной поверхности стола. Когда я закончил, он откинулся на спинку кресла.

— Вяземский… — задумчиво протянул он. — Так он же был с вами на охоте, насколько мне известно.

— Да. Был. Но его и остальных гостей не допускали к поляне, — я подался вперед, понизив голос. — Евгений Степанович, поймите. Я сам увидел, что это эльф, только когда его сняли с дерева. Нас там было всего несколько человек: я, мои помощницы, Корнелиус, следователь и два патрульных. Никого из посторонних.

Докучаев нахмурился. Моя логика была ему понятна, но он искал контраргументы.

— Ну он же аристократ и психоаналитик, Виктор, — произнес он с ноткой снисхождения, как будто объяснял мне прописные истины. — Ты же сам знаешь, как оно бывает в небольших городках. Может, тот следователь кому-то из знакомых рассказал, тот другому, тот еще кому. Сарафанное радио. И вот новость просочилась в высший свет. Это не доказывает его причастности.

— Евгений Степанович, это не просто так, я уверен, — я чувствовал, как во мне закипает раздражение. Он видел то, что хотел видеть — простое, логичное объяснение, которое не требовало лишних телодвижений. — Нам нужно брать его, пока он никуда не слинял. Он, когда получил ответы на мои вопросы, а задавал он их исключительно про тело, очень быстро удалился. Это не простое любопытство, это сбор информации. Он прощупывал почву. Мы же сами с вами запускали информационную компанию как раз для того, чтобы выманить кого-то из них, у кого явно треснет терпение.

Пристав снова забарабанил пальцами по столу, глядя куда-то в сторону.

— Виктор, мне кажется, у тебя паранойя развилась. Ты понимаешь, что тебе повезло, что я вообще в субботу здесь оказался с самого утра?

— Евгений Степанович, все указывает на то, что он если не сам оккультист, то напрямую связан с ними! — сказал я с нажимом, потому что упертость Докучаева начинала меня раздражать. То он меня хвалит за хорошо проделанную работу, то теперь, когда все факты сходятся в кучу, идет на попятную. А может… может он и сам из них?..

Мысль предательски проскользнула в голове.

Нет. Не может быть. Только не Докучаев.

Или?..

Черт, кажется, я и вправду начинаю параноить.

Докучаев тяжело вздохнул, и этот вздох был пропитан усталостью всего мира. Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни доверия, ни неверия. Он явно взвешивал все «за» и «против», чтобы принять довольно важное решение, которое в будущем отразится в первую очередь на его репутации.

— Я свяжусь с полицией и СБРИ, — наконец сказал он. — Но не дай бог там ничего не будет, Громов. Ты понимаешь, какой скандал нам учинят? Вяземский пускай и аристократ мелкого пошиба, да еще и в провинции, но это все равно бросит на нас тень, если мы, прости меня за прямоту речи, обосремся.

— Я все прекрасно понимаю. Но здесь ошибки быть не может.

Он снова посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, а затем медленно поднял трубку телефонного аппарата, стоявшего у него на столе.

— Уж надеюсь, — бросил он. — Занимайся делами, я буду звонить.

Я молча кивнул и вышел из кабинета. Я получил то что хотел. По крайней мере механизм был запущен. Выйдя в коридор, я достал смартфон. Первым делом — Шая. Открыл зашифрованный чат, который тут же начал обратный отсчет до самоуничтожения.

«Есть зацепка. Вероятный подозреваемый — Арсений Вяземский. Связан с сектой. Нужна ваша помощь для наблюдения и, возможно, задержания. Действовать нужно быстро».

Сообщение отправилось. Теперь Корней. Я нашел в контактах «Черный крест ✠» и нажал вызов.

— Алло, — сказал я, когда в трубке послышались гудки.

— Хреном по лбу не дало? — раздался в ответ на удивление бодрый голос Корнея. Шутки шутит. Значит, точно идет на поправку. — Чего надобно, старче?

— Смотрю, чувствуешь себя замечательно.

— Не отнять, — в его голосе слышалась улыбка. — Выписываюсь сегодня вот раньше времени. Сказали, могу идти. Врачи в шоке, говорят, регенерация как у гвардейца после трех стимуляторов.

Я промолчал. Интересный побочный эффект от моего магического вмешательства. Не просто залатал дыру в психее, а запустил ускоренное восстановление тканей. Необходимо будет записать это в свои наблюдения.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Потому что ты мне нужен. Кажется, я напал на след нашей оккультной кодлы. И мне нужны твои люди.

Глава 5

— Да ладно, — голос Корнея в трубке потерял свою бодрость, в нем послышались нотки искреннего изумления. — Неужели сработало?

— Да, — ответил я спокойно, глядя в окно на серую площадь. — Сработало даже быстрее, чем я ожидал.

— Ты уверен?

Я помедлил с ответом. Слишком много раз мне задавали этот вопрос за последний час. И слишком много раз я задавал его сам себе, прокручивая в голове каждую деталь, каждое слово. Но лично у меня сомнений больше не было. И если это было просто глупое совпадение, то позор мне.

— Да.

— И кто же это? — спросил он таким тоном, словно это был самый праздный интерес в его жизни. Легкая, почти небрежная интонация.

— Вяземский.

Тишина. Я представил, как на том конце провода Корней замер, его лицо вытянулось, а в глазах застыло недоумение.

— Да ладно, — наконец произнес он. В этот раз в голосе было чистейшее недоумение словно у человека, которому сказали, что понедельник начинается в субботу.

Я молчал, давая ему время переварить информацию.

— Громов, это шутка такая что ли? — в его голосе зазвучали раздраженные нотки. — Он же был с нами в тот день на охоте, и он не мог этого сделать! Он был на виду у всех!

— Во-первых, — я заговорил ровным тоном, пресекая его эмоциональный выпад. — Тело было повешено там за сутки до этого как минимум. Ты сам это знаешь. А во-вторых… Скажи мне, как много людей могло знать расу повешенного?

— Что? — он явно не понял вопроса, сбитый с толку.

— Как много людей знает, кого там повесили, Корней, — повторил я, отчеканивая каждое слово. — Я. Ты. Следователь Потапов. Пара его патрульных. Мои помощницы, Лидия и Алиса. Санитары, которые забирали тело. Всё. Больше никто не видел лица. Никто не видел ушей.

— И что с того? — в его голосе все еще звучало непонимание, но я чувствовал, как он начинает понимать.

— То, что он, Арсений Вяземский, с полной уверенностью в диалоге со мной заявил, что на той поляне был распят эльф. — Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Откуда он это знает, Корней? Откуда он вообще знает, что там кто-то был именно распят?

Он не ответил. Я слышал лишь его прерывистое дыхание. Я выдержал паузу, ожидая, когда он найдет что сказать, а его острый инквизиторский ум проанализирует этот неопровержимый факт.

— Я… я не знаю, — наконец отозвался он. Голос его был тихим, растерянным. — Может, видел краем глаза. Может, слухи…

— Да нихрена он не видел! — отрезал я. — Он от той поляны был на расстоянии метров ста, не меньше. Какие, к черту, слухи за несколько часов?

Тишина в трубке стала еще плотнее. Я слышал, как рушится его версия. Как-то, что казалось невозможным, становится единственной правдой.

— И какой у тебя план? — спросил он, и в его голосе уже не было ни шутливой бодрости, ни недоверия. Он снова стал Мастером Инквизиции.

— Пока никакого, но мы должны взять его, и быстро. С моей стороны пристав уже созванивается с СБРИ и полицией. Скорее всего, будут брать дома и проводить обыск.

— Хорошо, — коротко ответил Корней. — Я подключусь. Мои люди понадобятся для наблюдения и для допроса, если он начнет говорить о том, о чем полиция слышать не должна. Держи меня в курсе.

— Буду.

Я положил трубку и на мгновение замер, глядя на экран смартфона. Все было приведено в движение, и теперь остается только ждать. Я вернулся в кабинет, где меня встретили два взволнованных взгляда. Алиса сидела на краю стула, готовая в любую секунду сорваться с места, ее руки были сжаты в кулаки. Лидия стояла у окна, но ее поза выдавала крайнее напряжение.

Какое-то время мы молчали.

— Громов, ты можешь все-таки рассказать, что случилось? — наконец не выдержала Алиса. Ее голос был тихим, почти умоляющим.

Я прошел к своему столу, сел, потер ладонями лицо. Усталость, накопившаяся за эти дни, разом навалилась на плечи.

— Приходил Вяземский, из-за которого я вас и просил посидеть в архивной. — начал я, глядя на них поочередно.

— Ну?! — выпалили они одновременно.

— И он прокололся. По-крупному.

Я пересказал им весь разговор от начала и до конца. Их лица по мере моего рассказа менялись. Алиса прикрыла рот рукой, ее глаза становились все шире. Лидия, напротив, щурилась, словно пыталась разглядеть мелкий шрифт в юридическом документе, ее лицо становилось все более сосредоточенным и жестким.

— …и в конце он сказал: «Убийство эльфа», — закончил я. — Я ему ни слова не говорил о расе. Никто ему не мог сказать, кроме тех, кто был там. А его там, конкретно на поляне, не было.

— Этого просто не может быть… — прошептала Алиса. Шок на ее лице был искренним. Образ респектабельного, умного, немного чудаковатого аристократа никак не вязался с образом хладнокровного убийцы-оккультиста.

— Почему же не может? — возразила Лидия, ее голос был холоден и аналитичен. Она отошла от окна и встала напротив моего стола. — Все вполне логично. Идеальное прикрытие. Репутация, статус, связи. Кто заподозрит человека, который пишет научную работу о психологии сектантства в том, что он сам является ее предметом? Но, — она сделала паузу, — он и действительно мог узнать об этом окольными путями. Анонимные форумы или кто-то из тех, кто был там, мог ему сболтнуть.

— Кто? — я посмотрел на нее в упор. — Два санитара, с которыми он даже не пересекался? Потапов? Или патрульные? Сомневаюсь, что они стали бы трепаться о деталях такого дела с первым встречным аристократом, пусть даже и психоаналитиком.

— Как вариант, — она пожала плечами. — Я просто рассматриваю все возможности.

Да, она права. Это могло быть простое совпадение. Череда случайностей. Но его спешка… его твердая убежденность, когда он произносил ту фразу. Он не спрашивал, не предполагал. Он утверждал. Будто это было само собой разумеющимся.

Его изменившееся рукопожатие. Его внезапная паника, когда он понял, что ляпнул лишнего или просто узнал все что ему хотелось…

И клянусь, даже если бы мне привели еще тысячу логичных объяснений, что я могу ошибаться, я бы все равно настоял на проверке.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Докучаев. Лицо у него было мрачное.

— Надо собираться, — коротко бросил он, обращаясь ко мне. — Я всех обзвонил. СБРИ и полиция готовят группу. Будем выезжать к часу дня.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Готовься тоже, Громов. Раз уж ты эту кашу заварил, будешь присутствовать.

Я молча кивнул.

Пристав ушел, оставив за собой ощущение надвигающейся бури. Дверь захлопнулась, и мы остались втроем.

— Что значит «будешь присутствовать»? — первой нарушила молчание Алиса, ее голос был напряженным. — Это же… это опасно.

— Мы тоже поедем?

— добавила Лидия, скрестив руки на груди. Я посмотрел на них. На их лицах читалась смесь страха и решимости.

— Это обязательно, — сказал я твердо. — Мы связаны. Но вам не нужно будет выходить. Просто будете сидеть в машине. Сзади. Поедем на моей.

— Громов, мы же, кажется, договаривались… — начала было Лидия.

— Мы договаривались о моих решениях, а не о вопросах городской и, возможно, государственной безопасности, — сказал я спокойно, но строго. Но затем смягчился, — к тому же это будет куда безопаснее, чем тогда с ЧВК-шниками. Здесь будет куда больше людей с нашей стороны.

Их взгляды говорили красноречивее слов. Задержание опасного преступника, и в последствии, возможно, целой группы, и две девушки, прикованные к главному участнику событий невидимой цепью. Но они не спорили. За последние недели они, кажется, привыкли к тому, что в их жизни абсурд стал нормой.

Телефон на столе завибрировал. Я бросил на него короткий взгляд. Незнакомый номер. Вероятно, полиция или СБРИ для координации. Я ответил, прижав смартфон плечом к уху и одновременно проверяя почту на моноблоке.

— Да?

— Добрый день, господин коронер. Куда подъезжать?

Голос был тихим, мелодичным, с едва уловимыми серебристыми нотками. Я узнал его мгновенно. Шая. Она звонила со скрытого номера, как и в прошлый раз. Ее вопрос был прямым, без лишних предисловий. Значит, уже прочла мое сообщение.

— Дом Вяземского, — бросил я, не отрываясь от экрана. — Поищите по карте. У меня нет точных координат. До связи.

Я резко сбросил звонок, не дожидаясь ответа. У меня не было ни времени, ни желания разжевывать детали столичным ищейкам. Пусть работают. Если они не смогут найти адрес одного из самых известных в городе аристократов, то что они вообще за агенты Особого Отдела? Моя часть сделки — дать наводку. Их — отработать ее.

Я закрыл почту и поднялся. Волнение скручивало внутренности узлом, но уверенность и решимость в том, что это нужно было сделать перекрывала любые опасения.

— Давайте собираться.

***

Шая стояла у панорамного окна в их номере, глядя на суетливую жизнь города внизу. Телефон все еще был в ее руке, темный экран отражал ее бледное, сосредоточенное лицо. Она не опускала трубку несколько секунд после того, как на том конце раздались короткие гудки. Не то чтобы она была удивлена. Нет. Скорее… озадачена.

— Что такое? — голос Нандора прозвучал из глубины комнаты, где он раскладывал на кровати какие-то документы.

Шая молчала. Ее пальцы медленно опустили смартфон, но взгляд так и остался прикован к точке где-то за крышами старых домов. Она анализировала. Короткий, почти обрубленный разговор. Отсутствие каких-либо пояснений. Тон, в котором не было ни просьбы, ни предложения о сотрудничестве, а лишь сухая констатация факта.

Он снова это сделал. Снова повел себя не так, как должен был. Не как провинциальный чиновник, ищущий расположения столичной проверки. А как… как равный или даже выше. Словно это она была его подчиненной, обязанной выполнять короткие, не терпящие возражений приказы.

— Шаянин, — позвал Нандор снова, на этот раз используя ее полное имя.

Она медленно обернулась. И на ее губах, до этого плотно сжатых, проступила едва заметная, почти лукавая улыбка. Эта улыбка заставила Нандора оторваться от бумаг и вопросительно приподнять бровь.

— Ничего, — ответила она. Ее голос был тихим, но в нем слышались веселые, озорные нотки, которые так редко проявлялись. — Я уже говорила тебе, что этот человек обладает очень вздорным и хамоватым характером?

Нандор нахмурился, пытаясь понять причину ее внезапного веселья.

— Несколько раз было, — подтвердил он. — После той ночи на перекрестке, если быть точным.

— Так вот, у него вздорный и хамоватый характер, — повторила она, и улыбка стала шире.

Она подошла к кровати, ее движения были плавными и грациозными.

— Надо найти дом некого Вяземского, — сказала она, садясь рядом с братом и заглядывая в его ноутбук. — Давай займемся.

Внутри нее смешивались два чувства. С одной стороны, профессиональное раздражение на такое вопиющее нарушение субординации. С другой — что-то похожее на чувство, которое она еще не испытывала ни к одному из людей. Интерес.

Этот человек, Громов, продолжал ее удивлять. Он был непредсказуем. Он ломал все шаблоны и правила, по которым они привыкли работать. Он был дерзок до безрассудства. И это… это делало его интересным. Опасно интересным.

***

Мастер почти бежал по улице.

Арсений Вяземский — респектабельный, неторопливый психоаналитик — исчез. Остался только Мастер, чьи нервы были натянуты, как струны контрабаса. Каждый шаг отбивал в голове тревожный ритм. Он достал смартфон, на ходу находя в зашифрованном списке контактов нужный номер.

— Слушаю, — раздался в ухе ровный голос Гонца.

— Ускоряйся, — бросил Мастер, не замедляя шага. — Мне не нравится, как все складывается. Начинай подготовку немедленно. Я буду через час.

Не дожидаясь ответа, он сбросил звонок.

Он нервничал. Это было непривычное, почти забытое чувство, и оттого еще более мерзкое. Раскусил ли его Громов? Или это это накативший приступ паранойи шепчет в ухо, что провинциальный коронер видит подвох в каждом его движении?

Ведь что у него есть? Ничего.

Ничего, кроме того, что он мог найти в трупе. Но нашел ли?..

Он прокручивал в голове их короткий диалог в кабинете коронера. Эта холодная, абсолютная уверенность в глазах Громова… Этот постоянно оценивающий, холодный взгляд, словно не он, Вяземский, препарировал его психику, а наоборот. Громов смотрел на него так, как будто уже знал, что ищет, и лишь подтверждал свои выводы.

Невозможно. Гонец был прав. Работа была чистой. Улик не было. Тогда что? Откуда у него эта уверенность?

Телефон в кармане издал мелодичный звон. Нестандартная трель, а плавная, переливчатая мелодия, что-то отдаленно напоминающее ноктюрны Шопена. Этот звонок был зарезервирован для узкого круга посвященных.

Он остановился, достал телефон, на мгновение зажмурился от яркого солнца.

— Да?

— У меня плохие новости, — голос на том конце был напряжен, но без ноток паники.

Мастер почувствовал, как в груди заворочался холодный, злой комок.

— Знаешь, что делали с теми, кто приносил плохие новости в Древнем Риме?

На том конце возникла короткая пауза.

— Моя отсеченная голова не принесет вам пользы в следующий раз, Мастер.

Вяземский вздохнул. Справедливое замечание, пускай и дерзкое.

— Говори.

— На ваш дом готовится облава. СБРИ и полиция уже выехали.

Конечно. Конечно, облава. Гребаный Громов. Он не просто догадался. Он был уверен и действовал.

— Ясно, — проскрипел Мастер сквозь зубы. Сердце заколотилось чаще, но разум оставался холодным. — Спасибо.

Он сбросил звонок. Значит, придется действовать еще быстрее. Намного быстрее. Времени на подготовку, на ритуальную чистоту, больше не было. Придется импровизировать.

— Такси!

Он резко поднял руку, его голос прозвучал как выстрел. Одиноко стоящий у обочины седан мигнул фарами. Вяземский быстрым шагом пересек улицу, рванул на себя заднюю дверь.

— Улица Адмирала Нахимова, дом двадцать семь, и быстро.

Водитель молча кивнул и вдавил педаль газа в пол.

Поездка прошла в тумане. Мастер смотрел на проносящиеся за окном улицы, но не видел их. Он видел только лицо Громова. И теперь понимал: тот не блефовал. Он знал. Этот пропитый сукин сын точно что-то знал.

Машина резко затормозила у кованых ворот его особняка. Он бросил на переднее сиденье несколько скомканных купюр — гораздо больше, чем нужно.

— Сдачи не надо.

Вяземский выскочил из машины, даже не закрыв за собой дверь. Несколько быстрых шагов по гравийной дорожке. Ключ в замке, поворот. Он ворвался в дом как ураган, проигнорировав испуганный взгляд выскочившей навстречу горничной.

— Не мешать, — бросил он на ходу, направляясь не в кабинет и не в спальню, а в дальнюю, неприметную дверь под лестницей.

Старые, тяжелые дверцы подвала поддались с тихим, протяжным скрипом, будто жалуясь на вторжение. Он шагнул вниз, в сырую, пахнущую землей, плесенью и чем-то кислым, как прокисшее вино, темноту. Щелкнул выключателем. Тусклая, одинокая лампочка под потолком, защищенная ржавой сеткой, озарила узкое пространство.

Вдоль одной стены тянулись массивные дубовые стеллажи, уставленные покрытыми паутиной бутылками — коллекция, собиравшаяся десятилетиями. В конце узкого коридора виднелась массивная, окованная железом дверь. Не хранилище для вина. Тюрьма.

Еще один ключ. Тяжелый, старинный, больше похожий на орудие пыток, чем на предмет для отпирания замков. Он вставил его в скважину. Замок щелкнул с натужным, лязгающим скрежетом, эхом, отразившимся от каменных стен. Он толкнул дверь и вошел.

Никаких рун и алтаря. Помещение было до отвращения утилитарным: голые каменные стены, источающие холод, и земляной пол. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым, пропитанным запахом страха и страдания, который не выветрился бы и за сто лет.

На стене напротив входа, раскинув руки, висело жалкое подобие человека. Его запястья и лодыжки были зафиксированы в широких железных кольцах, намертво вбитых в каменную кладку. Он не был распят, он был растянут, словно экспонат в жуткой коллекции. Голова безвольно упала на грудь, длинные, сальные и спутанные волосы скрывали лицо.

Мастер помедлил. Звук его дорогих кожаных туфель, шагающих по земляному полу, был единственным в этом темнейшем подземелье.

Он подошел ближе. Исхудавшее, изможденное тело пленника было покрыто старыми и свежими кровоподтеками. На нем висели лохмотья — остатки некогда дорогого твидового пиджака и порванная, грязная рубашка.

Мастер поднял руку и грубо, двумя пальцами, откинул волосы с лица пленника. Тот застонал, слабо, едва слышно, и попытался пошевелиться, но цепи лишь глухо звякнули.

Свет от коридорной лампы падал сбоку, выхватывая из мрака детали. Щеки и подбородок, заросшие густой бородой. Некогда интеллигентные, тонкие черты, теперь искаженные гримасой страдания. Ссадина на переносице.

Мастер наклонился ниже. Пленник медленно, с нечеловеческим усилием поднял голову. Его веки дрогнули, приоткрылись. Глаза — заплывшие, полные боли и безнадежного ужаса — попытались сфокусироваться.

На лице Мастера появилась хищная, предвкушающая улыбка.

— Ну, привет.

Глава 6

Докучаев вылетел из своего кабинета как пробка из бутылки шампанского. Он не шел, он почти бежал по коридору, прижимая смартфон к уху. Его лицо было багровым. До меня долетали лишь обрывки фраз, что он говорил, но и их было достаточно, чтобы понять — маховик раскрутился до запредельных скоростей.

— Да. Да, сейчас. Немедленно.

Он скрылся за поворотом, ведущим к выходу, и его голос затих.

— Пора, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

Все взгляды в комнате тут же обратились ко мне. На лицах девушек застыло напряжение. Алиса сидела, вцепившись в подлокотники кресла, ее костяшки побелели. Лидия стояла у окна, прямая как струна.

Я понимал их состояние. Опять этот поехавший, то есть я, лезет не в свои дела и пытается решать то, что от него не зависит, и снова подвергает опасности их жизни.

Три жизни, связанные в один тугой и неудобный узел. Но если я проигнорирую этот вопрос, если позволю этому ростку ядовитого плюща укорениться, он может аукнуться мне значительно позже. И значительно, значительно болезненнее.

Поэтому все ростки новых проблем нужно стараться рубить на корню. А у меня их еще с момента перерождения такой вагон и маленькая тележка, что я до сих пор расхлебываю чужое дерьмо, даже не начав разбираться со своим собственным.

— Пошли, — бросил я, накидывая на плечи плащ.

Мы вышли из кабинета, прошли через притихший офис, где сотрудники провожали нас молчаливыми взглядами, словно по коридору шел не коронер и его подчиненные, а мученики, которых вели на Голгофу.

Мы молча сели в машину. Лидия устроилась сзади, а вот Алиса на этот раз не стала проситься за руль. Она проскользнула следом за Лидией и села позади меня. Я почувствовал, как она чуть ли не вжимается в спинку кресла, словно ища защиты. Этот жест сказал мне больше, чем любые слова.

Я сел за руль, вставил ключ в замок зажигания. Двигатель ровно заурчал. Я посмотрел вперед, на мокрую улицу. Черный служебный автомобиль, подобие «Волги» Докучаева уже выруливал с парковки, направляясь в сторону центральной площади.

Я приготовился тронуться и внезапно замер, ощутив приступ идиотизма.

— А какой у него адрес? — спросил я в пустоту салона.

В ответ — гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем поворотника «Волги», которая уже почти скрылась за углом.

— Докучаев! — почти в один голос воскликнули девушки сзади.

— Газуй за ним, Виктор! — вторила ей Лидия.

А ведь действительно. Соображают, чертовки. Мне явно нужен отдых, потому что под гнетом постоянной мозговой активности, стресса и частых впрысков адреналина — я начинаю изнашиваться и, как говориться, тупить. А мне это просто непозволительно.

Я воткнул передачу и вдавил педаль газа в пол. Массивный «Имперор» сорвался с места, едва не взвизгнув шинами по асфальту. Мы вылетели на дорогу, преследуя удаляющиеся огни приставской машины.

«Волга» неслась по городу, игнорируя светофоры и разметку. Мы следовали за ней, держась на расстоянии. Но самое удивительное началось, когда мы выехали на проспект. Словно по невидимой команде, из прилегающих улиц в наш строй начали вливаться другие машины.

Вот из-за угла вывернули два полицейских седана с включенными, но беззвучными маячками. С другой улицы к нам присоединился невзрачный серый фургон-«бусик». Затем — пара неприметных черных автомобилей без опознавательных знаков. Они не сигналили, не требовали уступить дорогу. Они просто встраивались в наш кортеж, образуя единый, стремительный поток, несущийся к одной цели.

Среди них, в зеркале заднего вида, я заметил знакомый седан. Тот самый, что преследовал нас тогда ночью. Я невольно улыбнулся. Значит, нашли все-таки адрес остроухие, ну или поймали полицейскую волну по радио и отсекли разговоры, а теперь едут вместе со всеми. Неважно, как они догадались. Важно то, что они здесь.

Этот город, немного ранее казавшийся по-субботнему сонным и апатичным, внезапно ожил, превратился в потревоженный улей, который явно разворошили раскаленной кочергой.

Мы свернули с проспекта и углубились в тихий респектабельный район частных особняков. Дома здесь утопали в зелени, отделенные от улицы высокими коваными заборами. Мы доехали почти до самого тупика, где «Волга» пристава резко затормозила, и я остановился следом.

Наше стихийное шествие окружило небольшой, но пышущий богатством двухэтажный особняк. Аккуратный газон, дорожки, выложенные плиткой, фасад из дорогого облицовочного кирпича, большие окна. Дом успешного, респектабельного человека. Ничего зловещего. Ничего, что могло бы выдать его тайную суть.

И тут началось кино.

Дверцы машин распахнулись одновременно. Из полицейских седанов выскочили люди в форме, занимая позиции по периметру и перекрывая улицу. Из неприметных черных машин вышли люди в строгих деловых костюмах, но с такой выправкой, что сомнений не оставалось — СБРИ. Из серого фургона, словно десант, высыпала группа в полной боевой экипировке. Тяжелые бронежилеты, шлемы с тонированными забралами, и в руках не какие-то полицейские пукалки, а настоящие штурмовые винтовки.

Я смотрел на это, и внутри меня росло странное чувство. Смесь удивления и удовлетворения человека, который повлиял на это все.

Могут. Могут же, когда хотят. Ну или когда потрясешь эту банку с пауками. И кажется, я только что это сделал.

— Сидите здесь, — сказал я девушкам, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Не выходить, что бы ни случилось.

Я вышел из машины, поправляя ворот плаща. Влажный воздух был наполнен невидимым напряжением. Я увидел знакомые лица. Следователь Потапов, отдающий короткие приказы своим подчиненным. Капитан Соколов из СБРИ, его лицо было непроницаемым, как камень. Шая и Нандор, стоявшие чуть поодаль у своей машины. Их эльфийская стать выделялась даже на фоне людей в бронежилетах. К группе присоединялись черные седаны с едва заметными золотыми крестами на дверцах. Инквизиция тоже была здесь. Весь свет. Вся королевская рать.

— Готовы? — раздался глухой голос одного из бойцов в балаклаве. Они стояли у высоких кованых ворот.

Остальные молча кивнули. Раздался лязгающий удар — один из силовиков, держа за ручки массивный переносной таран, со всего размаха ударил в район замка.

С первого раза у него не получилось. Тяжелая калитка лишь содрогнулась. Не как в кино, хех.

Еще один удар. Металл жалобно взвизгнул, прогнулся, но устоял. Боец отступил на шаг, снова размахнулся. Третий удар пришелся точно в цель. Металл снова завизжал, а затем с оглушительным треском лопнул. Замок был выбит. Калитка распахнулась.

— Вперед-вперед-вперед! — раздались отрывистые команды. — Пошел-пошел!

Группа штурма, пригнувшись, хлынула во двор. За ними двинулись остальные. И, конечно же, я не мог просто так остаться в стороне.

***

Штурмовая группа двигалась быстро и слаженно, как единый механизм из стали и кевлара. Нандор и Шая следовали за ними, стараясь не отставать. Их легкие ботинки бесшумно ступали по выложенной плиткой дорожке, ведущей к парадному входу. Вокруг царила напряженная тишина, нарушаемая лишь глухим топотом десятка пар тяжелых берцев.

Нандор держал руку на рукояти пистолета под пиджаком. Шая, напротив, выглядела почти расслабленной, но ее темные глаза внимательно сканировали пространство — окна особняка, кусты, тени под навесом крыльца.

— Коронер? А вы что здесь делаете?

Голос Нандора был негромким, но в нем прозвучало неприкрытое удивление. Рядом с ними, шагая в ногу с отрядом, возникла высокая фигура в темном плаще. Громов. Он даже не запыхался.

— То же, что и вы, — ответил коронер, не глядя на него. Его взгляд был прикован к дому. — Как вы там говорили? Мы в одной лодке?

— Мы так не говорили, — холодно возразил Нандор. Этот человек продолжал его раздражать своей самоуверенностью.

— Правда? А по-моему, все так и было, — в голосе Громова прозвучала легкая ирония.

— Прекратите пререкаться, — вклинилась Шая, и ее мелодичный голос прозвучал как серебряный колокольчик на фоне грубого мужского говора. Она бросила на брата осуждающий взгляд. — И да, Нандор, так и было. Коронер, — она повернулась к Громову, и ее тон смягчился, — пожалуйста, не лезьте на рожон. Мы благодарны вам за помощь и за то, что помогли выйти на след опасных подозреваемых, но держитесь в стороне.

Громов хмыкнул. Короткий, сухой звук, в котором Шае послышалось столько всего. Словно вся его жизнь была сплошной опасностью, и он лавировал в океане между акулами чаще, чем выходил в аристократический свет.

— Моя шкура мне дорога, — отозвался Громов, его взгляд так и не оторвался от дома. — Но я должен увидеть все своими глазами.

«Что за принципиальность? Зачем ему это?» — пронеслось в голове у Шаи. Он же сделал все что было в его силах. Он мог бы вообще сюда не являться, ведь это не его зона ответственности. Он мог спокойно сидеть в своем кабинете и ждать отчета. Но он был здесь. В самом эпицентре бури.

Группа достигла крыльца. Один из бойцов в каске жестом приказал всем замереть. Он осторожно, кончиками пальцев в тактической перчатке, коснулся массивной дверной ручки. Медленно нажал.

Дверь, к всеобщему удивлению, не была заперта. Она бесшумно подалась внутрь, открывая темный провал холла.

Никакого выбивания, никакого штурма. Просто открытая дверь, похожая на приглашение в ловушку.

— Лежать! Работает спецназ! — крик командира группы разорвал тишину, и бойцы хлынули внутрь.

Почти сразу же из глубины дома донеслись короткие, испуганные женские вскрики, а затем топот тяжелых ног и отрывистые команды.

Нандор и Шая вошли следом, за ними Громов.

Огромный холл. Пол из полированного темного мрамора, стены, отделанные панелями из резного дуба, гигантская хрустальная люстра под потолком. Все дышало деньгами. Старыми, аристократическими деньгами. На полу лицом вниз лежали две женщины в форме прислуги, над ними возвышались бойцы с автоматами наизготовку. Женщины плакали, их плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Больше в холле никого не было.

Началась методичная зачистка. Группа разделилась, бойцы растекались по комнатам как капли ртути. Первый этаж: гостиная с огромным незажженным камином, библиотека с тысячами книг в кожаных переплетах, столовая, кухня с фарфоровой посудой, сверкающей в полумраке. Каждая комната была безупречно убрана. Ни пылинки, ни следов борьбы. Ничего.

Нандор, Шая и Громов шли за одной из групп. Они поднялись на второй этаж по широкой витой лестнице. Здесь располагались спальни. Хозяйская спальня с огромной кроватью под балдахином, небрежно брошенный на кресло шелковый халат. Гостевые комнаты, идеально застеленные, словно в дорогом отеле.

Каждый ящик, каждый шкаф были вскрыты. Каждый угол осмотрен. Никаких потайных дверей. Никаких следов оккультных ритуалов. И самое главное — никого из тех, кого здесь ожидали увидеть.

— Чисто! — доносились доклады из разных концов дома. — Второй этаж чист!

Нандор остановился посреди хозяйской спальни, его лицо было непроницаемым. Он оглядел комнату, пытаясь уловить хоть что-то — запах, вибрацию, след чужого присутствия. Но дом был нем и холоден. Он ощущал лишь запах воска, лаванды и старого дерева. Запах богатства и покоя, а не логово маньяка-оккультиста.

Шая подошла к нему.

— Он ушел, — прошептала она. — Он знал.

Нандор молча кивнул. Сомнений не было. Их ждали. Точнее, их не ждали. Хозяин просто собрал самое необходимое и исчез, оставив после себя лишь безупречно убранный пустой дом., словно насмехаясь над ними.

Он посмотрел на Громова. Коронер стоял у окна, глядя во двор, где уже начинали работать криминалисты. Его лицо было спокойно. Ни разочарования, ни удивления. Словно он ожидал именно такого исхода. Или по крайней мере пытался сделать вид. Человек-загадка.

В этот момент по рации командира группы раздался треск и взволнованный голос одного из бойцов, осматривавших задний двор:

— Командир, мы нашли вход в подвал. Он запечатан на замок. Вскрываем?

— Да, — отозвалось по рации. — Только ждите, мы идем.

Нандор посмотрел на Шаю.

— Подвал, — сказал он.

— Ага, — отозвалась Шая. — Закрытый на замок, — она перевела взгляд на Громова. — Что думаете, господин Коронер?

— Насчет подвала? Ничего, — сказал он сухо, продолжая смотреть в окно. Шая увидела, как он провел языком по передним зубам. Это случилось непроизвольно, просто механическое действие человека, который очень глубоко погружен в свои размышления. — А вот то, что он исчез из дома, говорит об одном — в рядах полиции или СБРИ есть крот.

***

Эльфы переглянулись. Моя догадка была настолько очевидной, что они, вероятно, уже пришли к ней сами. Кто-то предупредил Вяземского. Кто-то, кто знал о готовящейся операции.

Мы спустились на первый этаж и вышли на задний двор. Группа штурма уже собралась у неприметной двери под лестницей, ведущей с террасы в сад. Дверь была старой, из поржавевшего от времени металла, и была заперта на массивную цепь, продетую через скобы и скрепленную огромным, ржавым амбарным замком.

— Ломайте, — скомандовал Соколов, который, очевидно, взял на себя руководство операцией.

Один из бойцов шагнул вперед, держа в руках огромный болторез. Инструмент в его руках выглядел как клещи хищного насекомого. Он вставил губки болтореза в дужку замка. Раздался глухой скрип, затем громкий, режущий ухо лязг, когда закаленная сталь поддалась. Боец отбросил перекушенный замок в сторону. Цепь с дребезжанием упала на каменные плиты.

Дверь открыли. Из проема пахнуло сыростью, затхлостью, запахом мокрой земли и чего-то еще кислого, словно прокисшее вино или перебродившая квашенная капуста.

Начался спуск. Впереди, пригнувшись, шли двое бойцов штурмовой группы. Лучи подствольных фонарей их винтовок резали густой, почти осязаемый мрак. Мы — я, Нандор и Шая — двигались следом, за нами Соколов.

Узкая каменная лестница вела вниз. Стены были влажными на ощупь, со свода свисала паутина. Впереди виднелся длинный, узкий коридор, освещенный единственной тусклой лампочкой под потолком, защищенной ржавой проволочной сеткой. Вдоль одной стены тянулись стеллажи, заставленные бутылками в толстом слое пыли. Сказать особо-то и нечего — обычный винный погреб зажиточного провинциального аристократа.

Но меня интересовало не вино, а то, что находилось в конце этого коридора. То, что я уже успел приметить в лучах мелькавших фонарей.

— Дверь, — подал голос один из бойцов, его голос прозвучал глухо из-под шлема.

В конце прохода виднелась массивная, окованная железом дверь. Не такая, какие ставят в винных погребах. Такие ставят в тюрьмах.

— Вскрываем.

Бойцы не стали возиться с замком. Другой спецназовец вынес вперед небольшой таран, похожий на кувалду, и с коротким размахом ударил в область замка. Дерево затрещало. Второй удар — и дверь с оглушительным грохотом распахнулась внутрь.

Штурмовики ворвались в открывшийся проем. Мы шагнули следом.

Лучи фонарей вспороли тьму как нож черную бархатную простыню. Они метнулись по голым каменным стенам, по земляному полу, и замерли, скрестившись на противоположной стене.

— Тело! — выдохнул кто-то.

— Человек! — раздались голоса.

Он висел на стене, растянутый, словно на дыбе. Его запястья и лодыжки были закованы в широкие железные обручи, вмонтированные прямо в каменную кладку. Голова безвольно свисала на грудь, длинные, спутанные, сальные волосы скрывали лицо. На нем были лишь лохмотья того, что когда-то было дорогой одеждой.

Я смотрел на него, и с каждой секундой по моей коже бежали не просто мурашки., а целый табун. Ощущение было такое, будто кожа попросту покрывается инеем. Этот холод исходил не от сырости подвала. Он исходил от фигуры на стене. Холод безысходности и долгого, мучительного страдания.

Но чем я сильнее вглядывался в фигуру, в бороду, которая топорщилась сильнее на подбородке, старый замызганный твидовый пиджак, тем сильнее мне становилось не по себе.

Двое бойцов и Соколов подошли к пленнику. Один из них осторожно откинул прядь грязных волос с его лица, в. Второй направил луч фонаря, освещая его.

— Какого хера… — выдохнул Соколов, сделав шаг назад.

Я подошел ближе. И то, что я увидел, заставило замереть даже меня, человека, который, казалось, видел уже все.

Лицо, заросшее густой, нечесаной бородой. Искаженные страданием, но все еще узнаваемые черты. Ссадина на переносице. И глаза… глаза, которые медленно, с нечеловеческим усилием приоткрылись и попытались сфокусироваться на свете. В них не было ничего, кроме пустоты и боли.

— Да это же… нет… этого не может быть!

Не может. Я был согласен с Соколовым. Но как объяснить то, что я видел перед собой, я не представлял.