АрхиБОМЖ

ГЛАВА 1

Последнее, что я помнил – ослепительную вспышку и идиотскую рожу моего Демона-Прилипалы, Шнипеля. Этот сын маминой подруги, которая самка собаки, умудрился перепутать волшебные символы телепортации и самоликвидации!

С мыслью: «КАКОЙ ЖЕ ТЫ ТУПОЙ!», я покинул реальность пространства Грозди, после чего погрузился в небытие.

Я ожидал очнуться в преддверии Врат Ганеша, или, на худой конец, в борделе для падших Слуг Великой Троицы (хоть бы, хоть бы). Но нет! Меня встретило нечто совершенно иное.

Первым вернулось обоняние. На мои новые и никуда негодные рецепторы, внезапно обрушилась резкая химическая атака. В нос ударил коктейль из запаха протухших овощей, бензина (я не мог понять, что за бензин?), мочи и чего-то столь же отвратительного. Потом пробудились тактильные ощущения, которые тоже не доставляли радости. Я лежал на чём-то холодном, липком и твёрдом, зажатый в тесном пространстве. Последним ко мне вернулся слух. В уши ввинчивались одновременно знакомые и при этом совершенно незнакомые звуки речи:

– Петрович! Эй, Петрович! Вылазь из контейнера, а то ща мусоровоз приедет! Ты че, там уснул?

«Петрович? Мусоровоз? Контейнер? – одним мгновением пронеслось в голове. – Не понимаю... Где я? Кто я? Что происходит?»

Я заставил себя открыть глаза. Это обычное для миллиардов существ действие показалось титаническим подвигом. Веки будто весили по тонне.

Передо мной замаячило тощее существо в грязной телогрейке (телогрейка? Знать бы ещё, что за зверь такой), с лицом, которое явно видело лучшие дни. Я попытался изречь что-то величественное, вроде: «Я Велизар, Архидемон на службе Ахар-Бадабана, Сына Великого Дутура, Владетель Сегвенции Сахо, Пожиратель Бездны, награжденным Золотым перстнем и осененный Взглядом Вечности Ганеша! Сгинь, червь!». Но из моего горла вырвался лишь хриплый пропитанный перегаром звук:

– Х-р-р-р… отвали, гнида… мусора…

«Что?!» – я сам же и опешил от своей бессвязной речи, которая должна была что-то означать. Но, по крайней мере, я знал, что я архидемон. Вот только всё же кто такой Петрович?

Мои мысли были моими, но вот тело… Чёртово тело ощущалось чужим, тяжёлым и разбитым! Тушка с трудом поддавалась командам мозга. Ведь я изначально хотел изречь одно, а выдал этим грязным ртом совершенно иное.

Я попытался поднять руку, чтобы испепелить наглеца, который посмел столь непочтительно обращаться к могущественному архидемону, но... Но ко мне крайне неожиданно прилетала жирная птица Обломинго. Конечность казалась тяжёлой, словно свинцовой. Она с трудом оторвалась от липкой поверхности и бессильно шлёпнулась обратно. Но самое жуткое, что повергло меня в ступор, было то, что никакого отклика магии не последовало. Я не ощущал ни капли магической мощи, к которой привык за долгие годы жизни! Не мощь, а немощь!

О, Боги!

– О, живой! – обрадовалось существо. – Петрович, ну-ка, шевелись, говорю же, мусоровоз ща приедет. Я там вчерашний «Оливье» нарыл! Падём захаваем! – это «оливье» произнесено с таким надрывом, будто это нечто уровня императорского сокровища.

С неимоверным усилием я перекатился на бок, после чего уткнулся лицом во что-то мягкое, скользкое и отталкивающе холодное (я предпочел не думать, во что именно). Это самое мягкое и скользкое заполняло все вокруг. И оно было вонючее. Очень вонючее!

Задыхаясь от внезапно нахлынувшей ярости, я забарахтался в отвратной куче и сам не пойми как, извергнулся из «контейнера» и жёстко плюхнулся на пятую точку.

В следующее мгновение моему взору открылся вид на грязный асфальт, зарисованные примитивными граффити стены и унылое серое низкое небо, на котором уже проступили вечерние звезды. На небосводе не наблюдалось ни привычного Ока Ургока, ни Трёх Пылающих Лун.

«О, Яма Дуропа! Где я? Это новые посмертные муки?»

Я лихорадочно перебирал в памяти знания обо всех известных мне планах бытия. Ничего похожего на это в голову не приходило, разве что это мог оказаться захудалый материальный мир! Очень жалкий и крайне вонючий мир. И что самое ужасное, он был почти лишён магии.

По крайней мере, хотелось надеяться на это «почти», ведь если магия тут полностью запечатана (столь жуткие миры хоть и редки, но всё же встречаются), то мне точно кирдык. Вот уж не знаю, что за «кирдык», но общее представление уничтожения всего сущего гнилая память тела мне подкинула.

– Держи, – существо сунуло мне в дрожащую руку смятый пакет. – «Оливье». Хабар с поминок. Делиться надо, Петрович!

Я с отвращением посмотрел на пакет, из которого сочилась мутная белесая жидкость, вид которой навевал не лучшие ассоциации. Мне, тому, кто пил эликсир из слёз новорожденных цербов, предлагали объедки? ОСКВЕРНЕНИЕ!

Собрав все силы, я швырнул пакет об стену.

– Да ты чего, охренел совсем?! – искренне возмутилось существо в телогрейке. – Это ж халява! Еда! Как можно так с ней? Ты чо, белочку словил?

Я сидел весь в грязи и пытался осознать всю глубину своего падения. Руки предательски тряслись. Во рту словно побывал гвардейский драконий полк. А тело в целом и моя печень в частности... О! Я чувствовал свою печень! И это совершенно ненормально. Никто не может ощутить свою печень, пока с ней всё в порядке, поскольку в ней отсутствуют болевые рецепторы. Она была на грани отказа, окаменевший и едва функционирующий кусок плоти, посылающий в мозг тихие, но настойчивые сигналы бедствия.

Я дополз до лужи. Из мутной и маслянистой воды на меня посмотрело опухшее морщинистое лицо сильно немолодого самца человека с седой щетиной, красным носом и пустыми потухшими глазами. На лбу синела свежая шишка.

«Так-так-так… Так, так...»– мысли с трудом проталкивались сквозь забитые туманом извилины.

«Это точно другой мир. Каким-то образом я оказался в другом мире! Да ещё и в теле местного низшего существа! «Бомжа», которого зовут Петрович. И это тело, склеп, в котором меня по какой-то неясной причине заперли – оно умирало».

«О, Гане…»

В этот момент из-за угла с рёвом выехал мусоровоз – огромная, размером с боевого цербера, машина грязно-оранжевого цвета.

– Вась, слышь, тормозни! Петрович же… – закричало существо в телогрейке.

– Похй! – прозвучало из кабины. – Пусть сваливает, пока цел…

Я едва успел откатиться, когда стальные челюсти мусоровоза с грохотом сомкнулись на моём недавнем ложе и вознесли его куда-то в сгущающиеся серые небеса. Мусоровоз опорожнил контейнер в свою ненасытную утробу и, обдав меня сизым вонючим дымом, укатил.

В область моего зрения вплыли тощие ноги в растоптанных ботинках.

– Ну вот, жив, слава богу. Я уж думал ты того… сидел, сидел, и вдруг посинел, да как звезданулся внутрь! Я пересрался писец как! Думал, тебе кранты! Копыта откинул! Но мы ещё поживем, да? Поживём! Пошли, я тебе остатки вчерашней «Пшеничной» припрятал. Отходняк прогоним.

И тут я почувствовал ЭТО. На дне моего собственного демонического сознания, в самых его глубинах, внезапно обнаружился незваный гость. Его присутствие ощущалось слабым, приглушенным и почти угасшим. Это было всего лишь эхо, осколок настоящего Петровича.

Это эхо сложно назвать личностью. Скорее, от предыдущего владельца тела остался сгусток привычек с единственной, но мощной доминантой. Я не слышал мыслей, лишь ощущал импульсы: тупую боль в пояснице, дрожь в конечностях. Но главной являлась всепоглощающая, драконья тяга к алкоголю, или, вернее, к «бухлу», так как приличный алкоголь Петрович уже не пробовал несколько лет. Это эхо въелось едкой кислотой в мою сущность и тянуло меня, словно на поводке, туда, где можно было утолить эту жажду.

«О, Яма Дуропа! Я, Велизар, стал рабом собственного сосуда. Рабом его болезней и пороков. Но как? Почему? О, Ганеш! Разве я не был твоим верным рабом?! Разве я не лил кровь тебе на алтарь? Разве я не возводил храмы из черепов тысяч твоих врагов?!»

Я мрачно посмотрел на дрожащую руку. Внутри меня бушевала бессильная ярость. Она билась, ярилась, но не могла найти выход, грозя сжечь меня на месте. Но когда мой взгляд упал на лужу, на темную маслянистую плёнку, переливающуюся радужными разводами, я ПОЧУВСТВОВАЛ ЕЁ! Нет, не печень. Её-то я ощущал с самого начала, ибо она болезненно покалывала, и казалось, будто выпирала из-под рёбер.

Я почувствовал кое-что другое. То, что могло вернуть меня и могло вновь возвысить. Слабо, очень слабо, но ОНА ощущалась! Моя любимая, родненькая и такая манящая Сила. Это была, конечно, не магия божественной Великой Троицы – Ганеша, Гакотсы и Шиг-Нгар-Ухура. Эта Сила была иной. Хаотичная, рассеянная, рождённая самим этим местом – его болью, отчаянием и гниением.

Это был большой мир с множеством смертных. А там, где проживают в больших количествах смертные (особенно разумные смертные) – в изобилии встречаются боль, страхи и отчаяние! Это эмоции, желательно яркие и негативные. И эта Сила здесь повсюду! Моя демоническая сущность отозвалась на неё едва заметным резонансом. Нужно было лишь сумет её взять.

Потом можно будет и разобраться с тем, как я сюда попал и главное – кого мне за это «благодарить». Велизар ад’Дуфн умеет быть благодарным, ха-ха!

Меня одолевали сомнения в том, что путь к обретению прежнего могущества будет быстрым. Прежде чем встать на него, вначале требуется привести в порядок это полуразложившееся тело. Без тела и без магии я обречён.

Будь у меня прежняя магическая мощь, я бы ни капли не переживал по поводу обветшалой физической оболочки. Да что там говорить, она бы мне вообще не была нужна. Но пока её нет, я нахожусь в очень уязвимом положении. Нужно постараться как можно скорее исцелить и улучшить это тело, ведь мне в нём ещё сколько-то придётся существовать. Хотелось бы думать, что недолго, но это сомнительно. Магическое могущество в низших мирах в одно мгновение не обретают. Особенно в тот момент, когда стартовые условия настолько убоги.

– Ну, чё сидишь? Петрович! Пошли, накернём!

Накернем!

Это магическое слово отозвалось где-то на самом дне сознания, а инстинкты Петровича вдруг вытеснили из меня все остальные мысли.

Накернём!

– Накернём? – кивнул я.

При помощи существа в телогрейке я принял вертикальное положение, после чего мы, пошатываясь, пошли куда-то в гущу мусорных куч.

Хотелось бы сказать, что я проснулся в родном мире с прежним могуществом, но нет. Точно нет! Когда сознание ко мне вернулось, оно вползло в череп, судорожно сжалось в комок и принялось тихо, но настойчиво стучать по извилинам молоточком. С каждым ударом голова раскалывалась, а к горлу подступали волны тошноты. Снова в моём рту словно переночевал драконий полк, обильно орошая его навозом и осушая.

Я лежал, уставившись на гаснущие звёзды неизвестного мира, и пытался припомнить, за какие страшные преступления против разума и здравого смысла заслужил эту кару? Воспоминания протискивались в голову обрывочно: ослепительная вспышка, кривая рожа Шнипеля, затем мусорный контейнер, потом тощий мужик в телогрейке, после уже наступил всепоглощающий, пропитавший каждую клеточку этого немощного тела, запах «Пшеничной». Проклятой, самой дешёвой водки, которая стала последней каплей в чаше моих унижений.

Эхо Петровича, эта презренная ущербная тень, засевшая в подвалах моего сознания, уже вовсю орало на немом, животном уровне: «ОПОХМЕЛ!». Новообретенный инстинкт требовал залить в себя всё, что горит, от технического спирта до жидкости для розжига. Но я, Велизар, Пожиратель Бездн, скрежеща остатками зубов, сжал эту тварь в кулаке своей воли. Нет! Я не позволю этому сосуду управлять мной! Я буду владеть им. Я…

Я должен был сходить по малой нужде. О, унижение! Моё прежнее демонское тело перерабатывало еду подчистую, примитивному же телу смертного по несколько раз в день приходилось выводить из себя всяческие отходы.

Мне с трудом удалось отодраться от куска линолеума, который служил постелью ночью. Я совершил небольшой подвиг, добравшись до большой груды битого кирпича, уже изрядно пованивавшего предыдущими походами по той же нужде местного населения.

Вокруг высились горы мусора. Густой, наполненный смрадом воздух, рвал ноздри. Ржавые банки, выгоревший пластик, обрывки газет, битый кирпич, строительный мусор и, конечно же, гниющие бытовые отходы – непередаваемый букет! Даже стойбище боевых драконов, и то пахло лучше!

Закончив с делами физической оболочки, я вернулся к месту ночлега. Мой взгляд упал на соседа. В «роскошных» апартаментах из картонной коробки от холодильника «Индезит», под шикарным одеялом из старого ватного матраса, похрапывал Василий, он же Соскарь.

Память Петровича услужливо подсказала нужные сведения.

Василий являлся живой иллюстрацией к поговорке «от звонка до помойки». Бывший капитан милиции, гроза районного дна. Но судьба, эта злая сволочь, подложила ему свинью в самый неожиданный момент. Во время задержания матёрых рецидивистов, он, вложив в голос всю мощь лёгких, собирался было рявкнуть в мегафон: «А ну, стоять, сволочи! Посажу!». Но сорвавшись на высокой ноте, его голос выдал нечто визгливо-пронзительное: «А ну, стойте, сволочи! Отсосу!». И вмиг из грозного «Сыскаря» он в одночасье превратился в «Соскаря». Возможно, именно этот случай стал началом его конца. Вскоре у него карьера осыпалась, словно трухлявый пень. Жена сбежала с горячим уроженцем южных краёв, оставив его без жилья и прочего имущества. И вот уже пятый год Василий тихо и безнадежно доживал свой век на этой помойке.

На самом деле, чтобы пять лет прожить бродягой, нужно было иметь отменное здоровье. Именно таким оно и было у бывшего капитана. Но жизнь на «свежем воздухе» и употребление некоторого рода напитков не сочетаются с укреплением тела. Древние предки не дадут соврать. Антропологи давно уже выяснили, что древние люди жили лет тридцать-тридцать пять, если им удавалось не погибнуть в детстве.

Редкие индивидуумы, которых можно считать исключениями из правил, доживали до пятидесяти-шестидесяти лет. Одно то, что скелеты таких людей хоть и крайне редко, но находят, говорит о том, что люди в те времена были добры к своим близким. Без стоматологов у человека не останется зубов годам к тридцати-сорока.

Слабость тела у нынешнего старика, который всю жизнь проработал в офисе, и у дикаря, который каждый день проходил по пятнадцать километров, получал травмы и болел без антибиотиков и прочих крутых лекарств – совершенно разная. Накопленные травмы дедушкам и бабушкам далёкого прошлого не позволяли вести активный образ жизни. Это говорит о том, что соплеменники заботились о них: пережёвывали или перетирали пищу, освобождали от тяжёлой работы.

Пожалуй, лишь благодаря такому подходу, человечество стало таким, каким является сейчас. Доброта позволяла сохранять стариков. Те желали помочь близким, и брали на себя воспитание детей. Ведь пока мужчины на охоте, а женщины занимались своими делами, дети росли бы как сорняки. Именно с тех времен у людей большее уважение вызывают бородатые люди. Умный человек ассоциируется у них с бородатым мудрецом. Если какое-то изречение скажет человек с седой бородой и с гладко выбритым лицом, то большее доверие вызовет первый.

Я внезапно застыл, осознав крайне неприятную вещь. Это были не мои мысли! Мои предки были рождены во Тьме Ямы Дуропа и окроплены священным семенем Зверей Азага!

«О, Ганеш!»

Я бросил презрительный взгляд на похрапывающего товарища. Насколько же жалок был этот смертный! Его окутывала бионергетика, в которой читалась тусклая застарелая боль. Изношенное сердце, гниющая печень, лопнувшие мозоли, а где-то глубже у него застыли стыд за свою позорную кличку и отголоски тоски по утраченному статусу.

Это был жалкий, но всё же источник Силы, который манил меня, словно капля воды помирающего от жажды.

Подобравшись ближе, я приложил ладонь к его груди, прямо над тем местом, где неровно и глухо, словно старый мотор на последних каплях бензина, билось сердце. Закрыв глаза, я отсёк лишние чувства: вонь, гудящую после дрянной выпивки голову, дрожь в собственных руках. Затем ухватился за эту тонкую струну страдания и втянул её в себя. Это было подобно глотку затхлой, тепловатой воды, но в пустыне моего бессилия она показалась нектаром.

Василий крякнул, скривился, а в следующее мгновение его глаза резко распахнулись. После пробуждения он сразу же узрел моё искаженное мгновением наслаждения лицо. Он медленно свёл глаза в кучку и увидел мою руку на своей груди. В этот момент глаза Соскаря начали широко раскрываться от шока, который холодком пробежал по спине и заставил сфинктер нервно сжаться в предчувствии опасности. Его мозг, отравленный годами пьянства, но всё ещё хранящий полицейскую подозрительность, выдал единственно возможную, с его точки зрения, версию произошедшего:

– Петро-о-ович?! – выдохнул он, сжимаясь в комок и прикрываясь телогрейкой. – Ты чего это, а? Я… я не такой, твою мать! Хоть я и Соскарь, но не такой! Отстань!

Со смесью удивления и ярости я отшатнулся. Это просто какой-то сюрреализм. Архидемон, который когда-то повергал целые миры, был принят за представителя нетрадиционных ценностей, покушающегося на честь бомжа в картонной коробке. Дожили!

– Успокойся, смертный! – рявкнул я, попытавшись наполнить голос металлом. – Твоё мужское естество в безопасности. Но вот здоровье – нет.

– Ага, щас… – фыркнул Василий. В его взгляде по-прежнему читалось явное недоверие. Он поправил телогрейку с видом оскорблённого достоинства. Потом на лице вдруг прорисовалось озарение, и он схватился за грудь. – А, может, ты на заначку позарился?!

Я ответил мрачным взглядом, от которого Соскарь содрогнулся.

– Эх… К доктору бы… – протянул он. – Но ты ж знаешь, таких, как нас примут только экстренном случае… Лан, поду к Вальке, кипяточку спрошу. Прочухаться надо.

Он выполз из своего «Индезита», отряхнулся с видом человека, чудом избежавшего худшего, и засеменил прочь.

ГЛАВА 2

Я остался сидеть на корточках, сжимая в кулаке жалкие крохи собранной Силы. Их вряд ли хватило бы, чтобы испепелить таракана. Но для малого акта творения вполне. Хорошая проверка моих возможностей, или невозможностей.

Мой взор остановился на тени под соседним контейнером. Там, среди окурков и битого стекла, лежал маленький и высохший скелетик крысы. Кости были дочиста обглоданы. Он мог стать идеальной основой. Я протянул руку, сконцентрировав на нём всю свою волю, пустив в дело всю украденную у Соскаря Силу.

– Восстань! Но не как безмолвный слуга, а как моё подобие, уродливое и верное. Обрети плоть, которую заслуживаешь!

Из теней, грязи и пыли, из самых отбросов этого мира к скелету потянулись тонкие струйки тьмы. Они обволакивали косточки, наращивая на них лоснящуюся плоть, словно у жирного таракана. Тварь на глазах обросла грязно-серой шерстью, сквозь которую проступали рёбра. Лапки, оснащённые крошечными, но острыми когтями, судорожно выпрямились. Мордочка вытянулась, а в глазницах, в которых прежде зияла пустота, зажглись две крошечные тусклые точки зелёного огня. Тварь была мерзкой, уродливой, пахла гнилью и серой, но она была по-своему жива. И она была моей.

Тварь поднялась на лапы, потянулась, посмотрела на меня и издала звук, похожий на скрип ржавой двери:

«Хозяин?»

Ха! Получилось! Я так не радовался, должно быть, с того дня, как впервые оприходовал служанку в замке отца!

– Херг! Я назову тебя Херг Вонючий, ха-ха! – сказал я, чувствуя странную, почти отеческую гордость. – Иди, обыщи это отхожее место.

Некрокрыс цокнул зубами (их у него было подозрительно много), развернулся и юркнул в щель.

Ровно через час Херг вернулся. Мокрый, перепачканный в чём-то липком, но невероятно гордый собой. Его глазки горели лихорадочным блеском.

«Хозяин! Дело сделано!» – его мысленный голосок, похожий на скрежет ножа по стеклу, прозвучал в моей голове.

Прежде чем я успел его одёрнуть, перед моим внутренним взором развернулась грандиозная, но вместе с этим убогая и вонючая панорама – моё новое место обитания – Нижне-Ухтомский мусорный полигон!

Полигон вплотную примыкал к обширной промзоне небольшого городка Усть-Ухтомска и содержал в себе немало интересных (для Петровича, а через его память – для меня) объектов. Первым из них был «Шлепак» – главная площадь мусорки (хотя и находящаяся на самом западном краю, у главных ворот), он же – обширный и хорошо утоптанный пятачок перед администрацией.

Шлепак был импровизированным обменным рынком, на котором периодически кто-нибудь тусил. На нём всегда было с кем почесать язык, а также можно было заработать какую-то копейку. Администрация свалки то и дело подкидывала бомжам несложную работёнку.

Севернее, из-под земли вырывалась и уходила вдаль здоровенная, ободранная от изоляции ещё в незапамятные времена, ржавая труба теплотрассы, которая в холодное время года всегда была тёплой. Возле неё, словно личинки на теле гамнехета, ютились хибары бомжей. Их строили из подручных средств: оконных рам, картонных коробок, поддонов и кусков рубероида. Летом здесь мало кто тусил, но зимой в этот район мусорки стягивалось чуть ли не всё её население. Ведь тепло зимой равнялось сохранённой жизни. Если уснуть на морозе, наутро с высокой степенью вероятности можно было не проснуться.

Прямо по центру от ворот стояла будка, когда-то бывшая вагончиком прораба. Теперь там царствовала Валька. Крупногабаритная бабища с лицом цвета варёной свеклы и телом, напоминающим мешок с картошкой. Та женщина была уважаемой. Она имела неограниченный доступ к кипятку, что делало её фигурой поистине центровой. Около сторожки также часто кто-то тёрся. Валька адово страдала от скуки и с удовольствием чесала языками с местным народонаселением.

С южной стороны полигона, за буераками, находилась приёмка металлолома. Загон с весами и два крутобоких склада. Здесь царствовали три лица кавказской национальности: Вазген с братьями. Здесь крутились большие деньги.

Чуть в стороне высился корпус «Икаруса» – большого вместительного автобуса времён СССР. Здесь был настоящий аристократический квартал! Старый, выцветший, с заменёнными на фанеру выбитыми стёклами. В нём жил Босяк – бывший зэк, человек с «понятиями». Он редко выбирался из своего логова, почти не пил с остальными, и к нему относились с подобострастием. Вокруг «Икаруса» располагались апартаменты его братвы.

Херг уловил от Босяка самую интересную энергию. Спокойную и холодную, полную скрытой опасности. Босяк был бомжом непростым, он представлял собою стратегический ресурс или нёс угрозу – зависит от точки зрения. Впрочем, оба варианта можно было считать верными.

Эти сведения требовали тщательного изучения. Память Петровича подсказывала, что Босяк имел деловые связи с Вазгеном. Несколько его шестёрок первыми копались в только прибывшем мусоре, выискивая там цветмет. Банда никого не подпускала к прибыльному делу. Всё, на что могли надеяться другие обитатели помойки – это на рытьё в кучах уже очищенных от ценного. Впрочем, в них почти всегда можно было найти по мелочи что-то ещё.

На север от мусорки располагался магазин «Шестёрочка» – место изобилия, на заднем дворе которого стояли контейнеры, куда нередко скидывали просрочку. Это была земля обетованная, аналог моих охотничьих угодий на Сегвенции Сахо. Хлеб с лёгкой плеснецой, йогурты с истёкшим сроком, чуть подгнившие овощи – это место обетованное для обитателей полигона.

Кроме этих основных локаций, по свалке были разбросаны и другие интересные места с важными в социальной жизни этого городского дна функциями.

В дальнем углу, за горой старых шин, в норе, выкопанной под куском шифера, обитала Жанна-из-тех-королев. Как подсказывала память Петровича, в прошлом девица лёгкого, даже легчайшего поведения, она и теперь, продолжала оказывать «услуги» бомжам за портвейн и курево. Её логово было завешано тряпками, которые она называла «занавесками», и пахло дешёвым парфюмом, смешанным с тем же портвейном.

На противоположном конце, в самой глубине, где куски бетона и арматура образовывали нечто вроде пещеры, жил старый бомж по имени Елизар. Он не пил, ни с кем не общался, а только сидел у своего костерка, сшивал из тряпок какие-то странные фигурки и что-то бормотал. Местные считали его немного тронутым, но побаивались.

Самое трогательное и одновременно циничное место находилось на самом западном крае помойки, у леса. Местные бомжи из жалости сколотили из досок и фанеры некое подобие хижины. Там жили несколько сирот-воришек, старшим из которых был пацан по имени Лёшка. Беспризорники промышляли мелкими кражами на рынке и приносили «старшим» Босяка то сигареты, то еду, за что те их терпели и немного опекали.

Были и ещё некоторые персонажи. Но они пока что меня не интересовали.

Получилась целая Сегвенция. Экосистема со своими правилами, слегка хаотичной иерархией и ресурсами.

Наверху цепочки питания находился директор полигона – Шенкель Илья Мойшевич. Богоподобный для этого места, хотя, уверен, что он не совсем самостоятельный – наверняка за ним кто-то стоит.

Где-то рядом находился Вазген, для которого полигон, как и для Шенкеля, был местом извлечения прибыли, а не домом, как для бродяг.

Чуть ниже стоял Босяк с его компаньонами. Эти были непосредственными хозяевами положения «на земле», правда, надо сказать, Босяк, человек неких правил, особо положением не злоупотреблял. Чего нельзя сказать от его корешей, к некоторым из которых местные бомжи питали просто лютейшую ненависть.

Также, важными лицами на свалке были Валька и ещё один сторож – Михалыч (Вальку, правда, уважали куда более, а Михалыча кроме выпивки ничего не интересовало), а также администраторша Леночка (она же Ленок, она же Ленусик), по которой тайно сохли все самцы этой Сегвенции. Но наличие нередко проявляющегося поклонника в малиновом пиджаке по кличке Бык, легко отбивало у всех этих самых самцов даже намёк на любое телодвижение. А внизу находились все остальные, включая меня, Петровича…

Нет, меня, Велизара ад’Дуфна, Владетеля Сегвенции Сахо! И мне на этом дне не место!

Но где МОЕ место? Где Гроздь и Великий Дутур, что правит мириадами миров и чьим верным слугой я был тысячи лет? Где Великая Троица: Ганеш, Гакотска и Шиг-Нгар-Ухур? В какие дебри Вселенной меня забросило?

Ничего этого я не узнаю, пока ползаю аки червь на дне. Для возвышения мне нужна Сила. Мне нужны смертные. Много смертных, которых я смогу использовать по своему разумению. Мне нужна власть над ними. Если не за счёт магии, то за счёт примитивного золота, или что тут у них в ходу? Рубли? Но тут мы снова упираемся в смердящую тушку Петровича в центре помойки. Как прикажете достигать могущества в то время, пока я заключён в этом гниющем вместилище? Как добиваться власти над смертными, если каждый первый из них переломит эту тушку пополам, а в кармане моей тушки не наскребется и ста этих самых рублей?

Нужно меняться внутри и снаружи. Реставрировать тело и возвышаться в местной иерархии, прибирая к рукам местные же финансы! Чем выше я поднимусь, тем больше будет возможностей изучить этот мир и понять, как вернуться в Гроздь.

«Хозяин, там, в куче у «Шестёрочки» я нашёл кое-что! – отрапортовал Херг, виляя своим тощим задом. – Пахнет сладко, но ядрёно!»

Это нечто крыса притащила ко мне. Едва мои ноздри учуяли манящий запах, как я позабыл о вселенских планах, и меня скрутило от непреодолимого желания. Трясущейся рукой я взял пластиковую бутылочку и прочитал:

«Жидкость для снятия лака».

Взвесив на руке и сжав волю в кулак, я запустил ею в мусорную кучу.

«Больше не приноси такого! – мысленно рявкнул я. – Принеси мне чего-нибудь съедобного».

Херг цыкнул и исчез.

Подкрепившись найденным слугой куском хлеба, я почувствовал прилив сил. Вернее, иллюзию прилива сил. Тело перестало требовать немедленной смерти, и я мог начать думать о чём-то, кроме бухла.

Именно в этот момент из-за горы мусора, пошатываясь, появился Соскарь с роскошным фингалом под глазом, переливавшимся всеми цветами радуги от лилового до салатового.

– Твою мать, Петрович! – всхлипнул он, подходя ближе. – Нет, но твою мать!

– Очень информативно... Что с тобой стряслось, смертный?

– Да что со мной может стрястись! – всплеснул руками Василий, восприняв чудачества товарища «нормально». Он попросту посчитал, что его напарник свихнулся. С кем из уличных жителей, прикладывающихся к бутылке, такого не бывает? От такого никто не застрахован. – Перед тем, как идти к Вальке, я решил заглянуть в «Шестёрку», пока там утренний мусор не растащили. И че думаешь?! Рыгорыч, сволочь, с Пеной на борту! Ка-а-ак подлетел, как даст! Пшел, говорит вон! У-у-у, гаденышь!

– Кто подлетел? Куда подлетел? – пока я пытался осознать, какую полётную магию и каким образом использовали аборигены, эхо Петровича в моём подсознании встрепенулось, выдавая обрывочные сведения, которые подсказывали, что речь шла не о волшебстве: «Рыгорыч. Хулиган. Бьёт всех. Отбирает халяву. Боится только бандюков Босяка».

– Прикалываешься, да? – обиженно насупился Соскарь. – Рогорыч мне врезал, даже не с добрым утром не сказал!

Биография Рыгорыча была проста, словно угол дома. Когда-то он работал слесарем-сантехником в ЖЭУ, пил, работал и пил. Чем дальше, тем меньше работал и тем больше пил, пока не пропил в порядке очереди: мотоцикл, гараж, квартиру. Всё ещё неплохое состояние тушки делало его одним из самых больших и сильных мудаков на помойке. Он попросту отбирал у слабых то, чего ему хотелось в настоящий момент: еду, сигареты, иногда деньги. Его боялись, но не уважали. Боялся он только Босяка и его братвы. С ними он лебезил и старательно пытался говорить по фене, хотя в тюрьме до этого никогда не сидел.

Он был одним из немногих, кто мог бы вполне безболезненно вернуться к нормальной жизни. Слесаря в ЖЭУ всегда нужны. Стоило ему бросить бить, как он бы сразу сумел устроиться на работу в любом городе на огромной территории страны: хочешь в Москву езжай, хочешь в Геленджик – таким специалистам везде работа найдётся. А всё потому, что люди всегда будут есть и гадить. Ну, пожил бы сначала в слесарке. А там обычно есть все условия для комфортного существования: койка, душ, интернет или же их можно там быстро и недорого организовать. Уж точно получше, чем на помойке. С получки мог бы арендовать комнату. А там оброс бы своими инструментами, купил бы автомобиль, чтобы их возить, пошли бы калымы, взял бы ипотеку, и можно отыграть назад квартиру годиков за пять-десять – это как он будет стараться. Но пить он любил больше комфортной жизни, поэтому обитал на свалке с остальными неудачниками.

Картинка сложилась. Местный тиран, который сеет страх и боль просто потому, что может.

– За что он тебя? – уточнил я.

– Ну я это… Сказал там ему… – оправдался Василий. – Он у Папараши вчера пачку «Беломора» отжал, а я говорю: «Рыгорыч, нехорошо». А он мне – бац! И говорит: «Что, мусорок, закон вспомнил?». И пошёл, и пошёл…

Папараша – безобидный лысый, как яйцо бомжик преклонных лет, – подсказало эхо Петровича.

«Рыгорыч…»

Путь к власти нелёгкий. И на этом пути мне, разумеется, понадобятся слуги… э-э-э союзники. А Соскарь, при всей его никчемности, был доступным человеческим ресурсом. С него-то и начнём. Покажем, что с обновленным Петровичем выгодно дружить.

– Пошли, – я с трудом поднялся на ватные ноги.

– Ты чё, Петрович? – испуганно округлил глаза Соскарь. – Он же нас обоих в бараний рог скрутит, ля! Он же здоровый, как бык!

– Иди за мной, смертный, – буркнул я. – Сейчас свершится возмездие.

– Совсем крышей поехал, бедолага... – опустив голову, Соскарь поплёлся за Петровичем.

ГЛАВА 3

Мы побрели к «Шестёрочке». Возле неё обнаружили восседавшего у контейнера здорового мужика с нечёсаными непокорными вихрами. Рыгорыча. В его руках была половинка копчёной колбасы, которую он уплетал, чавкая и роняя куски на асфальт. Рядом, словно его тень, елозил худосочный тип с жёлтыми глазами. Пена.

Когда-то Пена пытался стать поэтом, но после того, как его единственный сборник стихов «Слёзы асфальта» был осмеян критиками, а жена сбежала, он запил. Больше ничего Петрович о нём не знал. На помойке поэт-неудачник быстро понял, что его призвание не творить, а шестерить – лизать задницу тому, кто сильнее.

– О, смотри-ка, Соскарь с Петровичем пожаловали! – заржал Рыгорыч, увидев нас. – Фингал-то как расцветает! Красивый!

– Ты глазом-то что-нибудь видишь? – добавил Пена высоким тенорком, глядя на Петровича с издёвкой. – Сейчас Рыгорыч тебе второй фингал в пару организует! Для симметрии, ля!

Рыгорыч оказался настоящим фонтаном негативной энергии. Моя демоническая сущность, голодная до Силы, предвкушала вонючий, но сытный пир. От него исходила боль от похмелья, которая была замешана на тупой злобе и коктейле из физического и душевного страдания.

Его голова раскалывалась от вчерашнего суррогата, который по неизвестной причине гордо именовался «коньяком». Печень, как и у многих обитателей сего места, подавала панические сигналы SOS. Прыщ на причинном месте, который натирала грубая ткань штанов, создавал постоянный, раздражающий и унизительный дискомфорт. А бурление в животе предвещало скорый и неконтролируемый катаклизм.

Душа же… Сквозь общую злобу и желание гнобить и унижать более слабых ближних и дальних, у него проступала одна, огромная, как скала, обида. Старая и заскорузлая незаживающая язва. Я не мог разобрать детали, но её размер и горечь были поразительны. Вся эта негативная энергия буквально бурлила в нём, ища выход через кулаки и злые насмешки над теми, кто слабее.

Соскарь попятился, готовый в любой момент дать дёру. Но я, не говоря ни слова, шагнул вперёд, демонстрируя смелость и уверенность. Моя походка была неверной, а тело протестовало, но воля горела холодным огнем. Рыгорыч смотрел на меня с наглой усмешкой. Таким же образом хищник ожидает глупое травоядное, которое само шагает ему в пасть.

И тут я сделал нечто, что повергло всех в ступор, включая внутреннее эхо Петровича, которое завопило: «Он щас тебя прибьёт, придурок!».

Я подошёл к здоровяку вплотную и в следующий миг положил свою дрожащую после вчерашнего возлияния руку ему на плечо. Затем посмотрел ему прямо в глаза без испуга или злости.

– Смотрю, хренова тебе, Рыгорыч, – сказал я. – Ничего, сейчас полегчает…

Он замер, словно ударенный пыльным мешком. Усмешка сползла с его лица, сменившись недоумением.

– Что ты несёшь?! – в глазах Рогорыча промелькнуло недоумение с примесью страха, который обычно испытывают люди при встрече с сумасшедшими.

Словно страждущий воды в пустыне, я потянулся к его боли. Сконцентрировав всю свою волю, открыл внутри себя крошечный, но жадный насос и потянул, вобрал в себя пульсирующую головную боль, унизительный зуд в интимном месте, спазмы в животе и, самое главное – ту самую, огромную, невысказанную обиду, что отравляла ему кровь.

Увы, это не была чистая Сила, как и в случаем с Соскарём, это была грязная тварная энергия, которую ещё только предстояло переработать. Но, как говорили местные: на безрыбье и сам раком…

Я убрал руку, пошатнувшись от прилива этой мутной энергии. А с лицом Рыгорыча произошла разительная перемена. Наглое хищное выражение сменилось удивлением. Он непроизвольно выпрямился, как будто с плеч свалился невидимый груз, моргнул и потрогал лоб, где ещё секунду назад стучали похмельные молотки.

– Ты… Петрович… – он посмотрел на меня со смесью стыда и удивления. Затем он посмотрел на перепуганного Соскаря, и его взгляд стал каким-то виноватым.

– Эй, Пена, – громко вырвалось у него, но уже без привычной злобы. – Не стой, как пень! Сгоняй в «Шестёрку», возьми… – он порылся в засаленных штанах, извлёк мятую пятисотрублевую купюру. – Возьми флакон, да закуси. И сигарет «Беломор». Быстро!

Пена заморгал, его пропитый мозг не мог обработать смену парадигмы. Тиран, только что готовый крушить всё на своём пути, вдруг отправил его закупать ништяки для… кого? Для Петровича с Соскарём?! Но приказ есть приказ. Он кивнул и пулей помчался прочь.

Мы устроились на перевернутых ящиках близ мусорных контейнеров. В воздухе повисла гробовая тишина. Никто из моих новых знакомых не молвил ни слова. Когда Пена вернулся с добычей, тишина всё ещё висела в воздухе. Рыгорыч молча разлил водку по пластиковым стаканчикам. Выпили. Он вздохнул, и вдруг из его груди вырвался звук, похожий на стон закипающего чайника.

– Вчера... – нарушил он тишину, уставившись в землю. – Я снова видел её, бывшую… Светку, с-суку... Она шла по центру, под ручку с этим… новым… Рожа у него, поперёк меня шире! Комерс, лядь. В малиновом, сука, пиджаке, на понтах, все дела... Видел его на районе и раньше. Витёк, кажись, кличут. На джипе таком здоровом ездит... А с ними девочка, лет пяти. Косичка, бантик…

Он замолчал, сглотнув ком в горле.

Пена замер сусликом, ослеплённым ярким светом в ночи. Он никак не ожидал стать свидетелем слабости босса, которому долгое время лизал задницу.

– И она меня увидела! – продолжил Рыгорыч. – Я за углом смолил, а она мимо шла, повернулась и ТАК на меня посмотрела… Не с презрением даже… а с пустотой во взгляде, словно на мусор. Как на что-то несъедобное, что валяется на асфальте и на что даже наступать не хочется… СУКА! У меня аж земля из-под ног ушла. Я готов был провалиться, лядь! А этот… в пиджаке… даже не заметил меня. Просто прошёл мимо.

Он залпом осушил стакан и налил по новой.

– И ведь я ей когда-то... Я ей… – он махнул рукой, не в силах договорить.

– Рыгорыч, а Рыгорыч… да забей! Скок уж лет-то прошло! Эт Светка, которая Светка-Конфетка? Да в ней под сотку уже веса-то, ха! Нашёл из-за кого убиваться!.. – визгливо хохотнул Пена.

Бац!

Смачный подзатыльник сбросил поэта с косоного табурета.

– Ну, а ваще, ты прав. Сука, конечно… – сказал Пена, заискивающе улыбаясь, усевшись на табурет вновь.

Дальше пили молча. Соскарь, окончательно растерявшийся, тихонько причмокивал. А Рыгорыч снова заговорил. Он говорил о том, как всё это его гложет изнутри. Изливал застоявшийся гной, а я…

А у меня внутри были совсем другие мысли!

«О, Ганеш! О, Яма Дуропа! Внемли моему стенанию! Я, Велизар, Пожиратель Бездн, вынужден вот уже полчаса выслушивать сопли этого двуногого мешка с дерьмом и похмельным синдромом! Он оплакивает самку, которая сбежала от него к особи в малиновом пиджаке! Это ли не верх падения? Я должен был бы вырвать его бьющееся сердце и закусить его душой, а я…»

– Понимаешь, Петрович, – всхлипывал Рыгорыч, – она так на меня смотрела, словно на пустое место.

«Крендель повторяется, – мысленно вздохнул я. – Я лил реки крови во имя Великой Троицы и Великого Дутура! Пролил бездны слёз смертных червей! А этот плачет из-за взгляда самки! Всё же смертные не перестают удивлять. Их миллиарды. Самок из них как бы ни половина. Найди себе любую другую, если с какой-то из них не вышло. Но нет – нужно скатиться на самое дно и глушить душевный пожар за счёт разрушения собственного организма!»

– Ну, бывает, – выдавил я сквозь зубы, заставляя себя похлопать его по плечу. – Женщины... они как стихийные бедствия. Непредсказуемы и разрушительны.

– Точно! – оживился Рыгорыч, найдя в моих словах невероятную мудрость. – Сучки, как ураган! Одному гараж снесёт, а другому тачку принесёт. Эх... Мне «гараж снесло»…

– А кому-то и тачку принесло, – без тени насмешки покивал Соскарь. – Этому, в пиджаке.

Рыгорыч мрачно на него посмотрел, и Соскарь тут же съёжился. Он тут же пожалел о том, что раскрыл рот. Слишком расслабился, позабыв о том, с кем выпивает.

Я слушал Рыгорыча, а внутри переваривался его негатив, превращаясь в крупицы моей собственной тёмной Маны. Этот плачущий смертный самец был маленьким шажком к возвращению прежней мощи архидемона. Надо терпеть. Падения лишь закаляют дух.

В этот момент Пена, который до этого молча впитывал алкоголь, вдруг всхлипнул. Сначала тихо, потом всё громче. Он уставился в свой стакан, и по его щекам потекли пьяные слезы.

– А все почему? Почему?! – навзрыд воскликнул он.

Мы втроём повернулись к Пене. Рыгорыч с любопытством, Соскарь с опаской, я – с внутренним стоном.

«Только не это! Ещё один!»

Эхо Петровича предположило, что сейчас он начнёт цитировать свои «Слёзы асфальта». Да чтоб меня Болотный дракх пожрал!

Но Пена вдруг завёл другую шарманку:

– А потому что страну-у-у... такую страну-у-у развалили! Землю рабочим, заводы крестьянам… ведь жили же, а? Жили же, как люди! И никаких! И ни-ка-ких малиновых пиджаков! Вот этот светкин Витек-то… откуда у него денежки, а?! Спекулянт треклятый! Спе-ку-лянт! Раньше бы статеечку ему и к параше, а сейчас гусем ходит!.. Гм… со Светкой.

– Вот именно! – ударил себя по коленке сжатым кулаком Рыгорыч.

– Капитализм! – поддакнул Соскарь. – Вот где собака зарыта!.. Капи… мать его …тализм! Суки!

В запале Пена вскочил на шатающийся стульчик и продолжил, бурно жестикулируя:

– Всё! Всё распродали, всё развалили! Заводы стоят, народ безмолвствует, а буржуи жиреют! Юра, мы всё просрали!..

«Юра? – промельнуло у меня в голове. – Это кто из нас Юра?»

– Недобили их в семнадцатом! – продолжил разоряться Пена. – Вылезли, гады, в девяносто первом! Такую страну… такую страну… похерили… Кто был всем, тот стал никем! Кухарка у руля государства… Кухарка или… или поэт! Да! Взять хотя бы меня! Да я бы уже лауреатом Ленинской п-премии был бы! Однозначно! П-премии Ленинской, да! Да меня бы на руках… Да я бы столько… столько сотворил бы… Если бы… суки. Юра, мы всё просрали! Такую страну… Суки! А я... ПОЭЗИЮ! – выдохнул он с трагическим пафосом. – Я поэзию... всю жизнь... Я хотел... нести... свет... а они... а она...

Он замолчал, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли и сформулировать из них связное предложение. Но отравленный годами пьянства мозг выдал лишь финальный, беспомощный вздох:

– ...всё пропало...

С этими словами поэт пошатнулся, стакан выпал у него из руки, и он рухнул с табурета вслед за пластиковой посудиной в кучу мусора, издав скорбный всхрап.

Наступила тишина.

– Ну, хоть не начал стихи читать, – практично заметил Рыгорыч, подняв стаканчик. Убедившись в том, что внутри что-то осталось, он допил за Пеной.

– Спит, как сурок, – добавил Соскарь с ноткой зависти.

Я оглядел мутным взором нашу кампанию.

Вот оно – моё новое воинство. Те, с кем я начну возвышение. Пьяница, трус и неудавшийся лирик. У меня просто разрывается от гордости демоническое сердце. Все архидемоны в радиусе ста километров мне завидуют... Ах да! Я же единственный архидемон в округе! Это что же? Я сам себе завидую?

Но где-то в глубине души, сквозь ярость и отвращение, я почувствовал крошечную искру чего-то нового. Сила? Власть? Нет! Это был пробудившийся интерес. Этот жалкий и полный вонючих смертных мир не был скучным. Возможно, впервые за тысячи лет я ощутил какое-то новое чувство, чего не могло испытать восседающее на троне Сегвенции Сахо существо моей прежней мощи. Боль и страдания – Повелители и Владетели привыкли их причинять, а не испытывать. А уж если бы кто-нибудь мне сказал, что я буду выслушивать жалобы смертных на самок... Я бы этого шутника знатно наградил за подобный каламбур.

– Ну что, смертные… – хрипло сказал я, поднимая свой стакан. – За новые горизонты.

Рыгорыч и Соскарь с готовностью чокнулись со мной. Путь к власти, как выяснилось, начинался не с костей врагов, а со дна пластикового стаканчика. И, возможно, такой путь будет даже сложнее. Да, я на дне. Но тем слаще будет возвышение!

ГЛАВА 4

Новый день и новое пробуждение…

«О, Ганеш! Лучше бы я вчера сдох!»

Сознание вернулось, оповещая о том, что организм у меня в наличии. Ну, а что? Если всё болит, то оно это «всё» явно на месте: печень, почки, голова... Сложно было сказать, что в этом теле не болело.

Я лежал, уставившись в серое, но уже светлеющее небо, и пытался припомнить, что же случилось после того, как Пена благополучно отключился. Воспоминания были смазанными и обрывочными, но теперь они, по крайней мере, были. Рыгорыч, разговоры... потом кто-то ещё подтянулся... принесли ещё бухла... Я смутно помнил, как Соскарь, обняв меня за плечи, орал хриплым фальцетом что-то про «наших славных парней из девятого управления». Кажется, мы даже пели.

«О, Яма Дуропа! Как мне стереть это позорище из своей памяти?!»

Но самое удивительное было то, что я проснулся на своём привычном месте – на куске линолеума у горы мусора в центре полигона. Видимо, у этого тела, словно у загнанной клячи, работал автопилот, возвращавший его к единственному известному ему стойлу.

Но если голова просто раскалывалась, то печень... о, моя новая старая печень! Она пульсировала, ныла, горела и, казалось, увеличилась в размерах, нагло потеснив соседние органы. Она была похожа на старый, полуразвалившийся котёл, в котором ещё тлели угли, но вот-вот лопнут последние заклепки.

Так продолжаться не могло. Это тело, этот ветхий сосуд, рассыпался на глазах. Битва с окружающей реальностью была важна, но сначала предстояла битва за собственное физическое вместилище. Иначе все амбиции закончатся банальным циррозом в лучшем случае, или внезапным отказом чего-то важного – в худшем. Хотя о циррозе беспокоиться явно было поздно – он уже цвёл и чувствовался болью в боку.

Я закрыл глаза, отсекая вонь и утренний шум помойки. Погрузившись в подобие транса, направил крохи вчерашней, с таким трудом добытой Силы внутрь. Это было похоже на то, как заливают эпоксидную смолу в трещину в граните – временная мера, но лучше, чем ничего. Я не исцелил печень, лишь слегка «залатал» самые критические участки, замедлив её распад. Эхо Петровича встрепенулось, послав слабый, но благодарный импульс облегчения.

«Алхимия, – внезапно озарило меня. – Вот что мне поможет!

Нужно срочно вспоминать азы. Сварганить простейший эликсир детоксикации. Иначе я не протяну и месяца. Ингредиенты... с ними могут быть проблемы. Вряд ли я найду в этом мире кургунный моченник или светозарный ушылык. Впрочем, есть другой вариант – теневой мир! Так называемая «подложка» реального – ближайший изнаночный план бытия.

Рядом вдруг возник Херг. Некрокрыс приветствовал меня радостным визгом, и я отослал его подкрепиться. Моё творение в этом мире получилось на редкость хилым. Ему требовалось жрать падаль, чтобы на ходу не распадаться на куски.

С трудом поднявшись, я побрёл к более-менее чистому уголку и присел на корточки, подставив лицо слабому утреннему солнцу. Я начал «перемалывать» остатки Силы, превращая её в чистый, пусть и скудный, резерв маны. А пока я это делал, мой взгляд скользил по моему новому месту обитания, и в голове потихоньку начал складываться план.

На деле свалка являлась убогой и вонючей, но она представляла собой сложную экосистему. И чтобы ею управлять, нужно было понять её экономику. А экономика здесь, как подсказывало эхо Петровича, в основном крутилась вокруг металлолома.

Вчерашние разведданные, добытые Хергом, и память Петровича сложились в чёткую картину. Приёмка металла на южной стороне – это точка сосредоточения финансовых потоков полигона. Туда тащили и цветной металл (медь, алюминий, латунь) и чермет (чугун, сталь) и не только с помойки. В пункт приёма тянулись люди со всего Ленинского района Усть-Ухтомска! Цены были копеечные, но для местного населения и для бомжей, пара сотен рублей, уже богатство.

И хотя процесс контролировал Вазген и его жирные братья, Босяк в «Икарусе», тоже имел свой неплохой куш. Его шестёрки первыми обшаривали новые завозы, выискивая самый лакомый цветмет. Нередко они заставляли других бомжей горбатиться над свежими мусорными кучами, а затем отбирали найденное. Подручные Босяка были своеобразной аристократией мусорки, их все боялись. Остальные обитатели полигона копались в уже обобранных кучах, подбирая лишь объедки от этих мусорных крыс. Да и те у них часто отжимали Рыгорыч и ему подобные. Но не стоило забывать и об Илье Мойшевиче Шенкеле – директоре полигона. Я уверен в том, что от мощного потока денег, текущего в жирные ручки Вазгена, отделялся немаленький ручеек прямо к нему.

Вот он, корень проблемы и источник возможностей. Контроль над ресурсами. Тот, кто контролирует поток металлолома, контролирует весь полигон!

Мой план начал обретать четкие и, можно сказать, даже дерзкие очертания. Целью номер один было подмять под себя сбор и сдачу металлолома.

Но как? У меня не было ни сил, ни авторитета. Силовое противостояние с местными шишками было бы самоубийством. Необходима хитрость. Нужно создать альтернативную структуру. Свою «гильдию сборщиков».

А для этого нужны две вещи: люди и Сила.

С Силой было проще. Я окинул взглядом просыпающуюся свалку. Вот копошился Соскарь, терзаемый вчерашним бодуном. Вон куда-то угрюмо топала Жанна-из-тех-королев, размалёванная и оштукатуренная в тоске по утраченной молодости. Где-то бродил Рыгорыч, снова накопивший в себе обиды. Даже прагматичный Босяк, наверняка, носил в себе какую-то застарелую боль.

Тут нет ни единого человека, кто бы не страдал. Они все – ходячие батарейки. Они дадут мне Силу!

Нужно привлекать их под свою руку, создать свою банду. Если буду так действовать, то одним выстрелом убью сразу двух зайцев: получу лояльных слуг сразу и неиссякаемый источник маны для своих демонических нужд.

Но как объединить этих асоциальных, вечно пьяных, вечно грызущихся между собой индивидуумов? Что может стать цементом для этой разваливающейся конструкции?

Я напряжённо думал, перебирая варианты. Запугать? Пока что я совсем не в тех кондициях, чтобы кого-то запугивать. Пообещать золотые горы? Не поверят. Предложить философию? Новый культ? Кого? Ганеша или Шиг-Нгар-Ухура?! Но я не чувствую даже крохотной эманации силы моих покровителей!

Мозг лихорадочно работал, прокручивая вчерашний вечер, разговоры, общую атмосферу пьяного братства, тот странный момент единения... И тут меня осенило.

«БУХЛО!!!»

Это было так просто, что даже было гениально! Универсальный язык, валюта и религия помойки в одном флаконе. О, да! Они потянутся ко мне, видя в «Петровиче» странного, но интересного собутыльника, который может «снять боль». Нужно лишь организовать этот процесс.

И вскоре план приобрёл финальные штрихи.

Мне предстояло стать главным поставщиком «духовной пищи» и сделать себя центром притяжения. Я буду тем, у кого всегда есть бухлишко и с кем можно пропустить стаканчик и выговориться. Я буду слушать их развесистые сопли про никчёмное существование и выкачивать из них накопленный негатив, превращая его в ману!

Затем организую свою банду, костяком которой станут активные и ещё не до конца спившиеся аборигены: Рыгорыч, Михасик, Фуфел и возможно даже кто-то из шестёрок Босяка, недовольный своим положением.

Я предложу им крышу и справедливость. Под моим началом они смогут сдавать найденный металл без риска быть ограбленными. Я обеспечу им безопасность и честный делёж (конечно, с моей, Велизара, долей).

А потом, ха-ха, а потом будет война!

Собрав необходимое количество маны и людей, я либо вытесню братву Босяка, либо договорюсь. Я не жадный.

«Что ж, Велизар, – я хищно оскалился, глядя на просыпающуюся помойку. – Начинается твой путь от бомжа до Повелителя Свалки. Мне нужно начальное вливание: одна-две бутылки самого дешёвого бухла. Херг! Где ты, тварь вонючая? Пора на охоту!»

Но план буквально с первых минут стал терпеть фиаско. Не стоило и думать о том, что мой первенец, некрокрыс, способен помочь мне в этом деле. Он был не просто слаб. Он был ходячим (и то с натяжкой) воплощением немощи.

– Херг. Твоё существование – это оскорбление самой концепции слуг, – сказал я, глядя на то, как он пытался утащить большой ржавый болт, которым я решил проверить его возможности по переноски «тяжестей».

Расстроенный крыс спрятался под лопнутую пластиковую бочку. Будь она железной, её давно бы сдали на металл. Будь она целой – её бы пристроили к делу, сделали бы душевую или просто хранилище для воды. Но в таком виде это был очередной бесполезный хлам, из которого тут возвышаются целые горы.

Для исполнения моих планов требовался новый, куда более сильный слуга. Собака? Да, пёс был бы идеален. Верный, сильный, пугающий. Но один взгляд внутрь себя, на жалкие крохи маны, копившиеся с таким трудом, убил эту идею на корню. Чтобы оживить и присоединить к себе такое крупное существо, нужен был источник мощнее, чем похмельные страдания Соскаря, которого я мимоходом «причастил» утром.

Мой взгляд зашарил по мусорным кучам и вдруг наткнулся на пыльный иссохший комок. Скелет ворона. Его клюв напоминал кривой кинжал. Череп безжизненно смотрел на меня пустыми глазницами.

– Что ж, – пробормотал я, подбирая тушку. – Если не пёс, то хотя бы ворон.

Пернатый слуга, к тому же, выведет разведку на новый уровень. Да, Херг может забраться в любую щель, но ворон способен охватить взглядом весь полигон, транслируя обстановку в режиме реального времени.

Я сгрёб в горсть почти всю накопленную ману. Сконцентрировал волю. В этом мире я пока решил не использовать заклинаний, они требовали слишком большой работы по настройке, привидению формул в соответствие с местными точками силы. Потому основным моим инструментом был грубый примитивный напор воли, подпитанной силой боли, отобранной у смертных.

– Восстань, – прошипел я, сжимая в руке холодные кости. – Но не как жалкая пародия на жизнь, а как моё око в небесах! Будь цепким, зорким и тёмным, словно дух Зверя Дуропа!

Из пыли, из луж с бензиновыми разводами, из вчерашних гниющих обедов, потянулись тонкие струйки тьмы. Они обволокли кости вязкой губчатой массой, вскоре из этой массы с влажным чавканьем проросли перья. В глазницах вспыхнули два уголька багрового огня.

Пришлось, правда, слегка притушить тёмную суть Слуги, чтобы он обрёл более земные черты.

Ворон встряхнулся, издав сухой, костяной треск, и уставился на меня умным взглядом.

– Асат, – объявил я, чувствуя странную гордость. В моей прежней жизни так звали древнего дракона, по глупости разбуженного самым непутевым Сыном Дутура – Агрбаданом. Разъярённый зверь выжег три Сегвенции, прежде чем посланная Великим Дутуром экспедиция не развоплотила его. Этот ворон был его жалким подобием, но имя звучало достойно. – Лети. Пари над этим убогим местом. Стань моими глазами и моими руками!

Асат каркнул – этот звук был похож на скрежет ножа по стеклу, от него сводило зубы. Затем он взмыл в воздух. Его полёт был неестественно плавным и беззвучным.

Я закрыл глаза, позволив сознанию слиться с разумом ворона. Перед глазами поплыла багровая дымка, но быстро исчезла, словно сдутая ветром. Передо мной раскинулся уныло-серый Усть-Ухтомский полигон. Я увидел крошечные фигурки, копошащиеся у «Шестёрочки», узнал походку Соскаря, бредущего куда-то с пустым пластиковым стаканчиком.

Асат сделал круг, и его взгляд (мой тоже) устремился к южной границе полигона – к пункту приёма металлолома. Здесь заправляли три жирных, заросших чёрным курчавыми волосами, мужика в промасленных комбинезонах. Вазген, судя по авторитетной осанке, и его братья – Гурген и Гоген. Один взвешивал на огромных весах ржавый двигатель, другой лениво жевал шаурму, третий что-то орал в телефон, облакотясь на стенку облупленного вагончика. За вагончиком стоял намытый, поблескивающий автомобиль.

И тут на сцене появился ещё один значимый персонаж сей Сегвенции. Босяк. Невысокий мужик лет пятидесяти, сухой, поджарый, с лицом, которое, казалось, было вырублено из гранита. Движения его были экономными и точными. Никакой суеты. Он прошёл к вагончику Вазгена, они поздоровались, и оба скрылись внутри.

– Ближе, Асат, – мысленно скомандовал я.

Ворон, повинуясь моей воле, бесшумно спланировал и устроился на запыленной крыше вагончика, склонив голову к щели над оконной рамой. Звук доносился приглушённо, но для сущности, тысячелетиями подслушивавшей шёпот заговорщиков в звучных сводах демонских цитаделей, этого хватало.

Внутри было накурено, пахло перегаром и чем-то металлическим. Вазген, грузная гора сала, сидел за столом, заваленным бумагами и грязной посудой. Босяк занял позицию у стенки, спиной к углу – привычка, выработанная не в библиотеках.

– Ну что, Аркаша, как обстановка? – начал Вазген с заметным акцентом, откашлявшись. – Вродэ тыхо. Сбор идёт.

– Тишина перед бурей, Вазген, – холодно, без интонации, ответил Босяк. Он крутил в руках пустую пачку из-под сигарет. – Или перед сменой декораций. В городе ветер сменился. Дует по-новому… многих может сдуть.

Вазген налил себе мутной жидкости в стакан, отпил и поморщился.

– Говоры прямее. Старое руководство, я так понымаю, окончатэльно слэгло?

– Слегло, – коротко кивнул Босяк. – Те, кто не лёг, уехали. Или молчат в тряпочку. Теперь у руля новый пахан. Зовут Сирый.

Вазген замер со стаканом у губ. По его широкому лицу пробежала тень беспокойства.

– Сирый? Чёрт... а не Вытька ли, который по автомобылям раньше крутился?

– Он самый. Только теперь он не «Витька», а «Сирый». И крутит он уже не колеса, а шеи.

– И чо он? – Вазген поставил стакан, его толстые пальцы забарабанили по столу. – Старые понятыя уважает? Пацан ровный?

Босяк сухо усмехнулся и едва качнул головой из стороны в сторону.

– Говорят, Сирый уважает только одну вещь – бабло. Наличные. А что до понятий... – Босяк сделал паузу, его каменное лицо не выражало ничего, кроме лёгкого презрения. – Его «понятия» состояли из одного пункта: что выгодно Сирому, то и правильно. Всё остальное – блажь и слабость. Воры его не любят.

– Эм... Это что, никакых «сходок» и «справедливых дэлежек»? – в голосе Вазгена зазвучала тревога.

– Сходки будут. Для объявления его воли. А делёжка... Делёжки всегда будут в его пользу. И счётчик теперь, ясное дело, заведён на всех. С нас, Вазген, – Босяк ткнул пальцем в стол, – будут требовать ровно и без разговоров. Не как раньше, по-соседски, а будто с обслуги.

Из груди Вазгена вырвался тяжёлый выдох.

– И как он добывается, чтобы пахали?

– Тихо, – прошептал Босяк, и в его шепоте было больше угрозы, чем в крике. – Беспроблемно. Кто начинает возмущаться – того просто перестают видеть. Они не появляются ни в больнице, ни в обезьяннике. Просто нет человека, будто и не было. Говорят, он любит новый способ – закатывать всех противников в промышленный бетон. Аккуратно, без лишнего шума и брызг. Ни тебе крика, ни следов. Экологично, лядь! – впервые в голосе Босяка явственно прозвучали какие-то эмоции – смесь страха с презрением.

Вазген с отвращением отпихнул от себя стакан.

– Дырьмо! Значыт, всё по-новому. И наш тыхий уголок под его колпаком теперь?

– Посмотрим. Пока у него до нас не дошли руки, – сказал Босяк, отрываясь от стенки. – Но я уверен в том, что дойдут. Сирый – паук. Он будет плести паутину до тех пор, пока не охватит весь город. Наша помойка ему вряд ли нужна, а вот бабло с неё – очень даже. Готовься, брат. Скоро к нам пожалует проверка. И нам придётся либо гнуть спину, либо... – он не договорил, лишь многозначительно посмотрел на Вазгена.

– Лыбо прогибаться, куда бэжать, – мрачно закончил за него Вазген. – Тэбэ-то хорошо, у тэбя не семьи, не дэтев. А мынэ бэжать-то некуда. Здесь мой дом. И мой бизнес.

– Дом и бизнес у того, у кого длиннее руки и меньше принципов, – философски изрёк Босяк и направился к выходу. – Держи ухо востро, Вазген. И прибери водку. Встреча с новыми хозяевами жизни требует трезвой головы.

Дверь вагончика захлопнулась. Асат, почуяв мою команду, оттолкнулся от крыши. Связь ослабевала, но я услышанного мне хватило.

«Хм... Сирый... Хитрый, беспринципный и методичный паук».

Я чувствовал, что мне с ним ещё придётся иметь дело. Но пока на носу были дела куда более насущные.