Архес

Пролог

По безлюдной, окутанной темнотой площади плëлся древний, как сам мир, скрюченный жизнью старик. Слева от него сквозь мрак проступали крепостные стены с чёрными прямоугольниками бойниц, полдюжины башен, вонзившие острые крыши в ночное небо. Справа безликим одноглазым великаном нависала обсерватория, где разочарованные учились мечтать, а угнетëнные обретали надежду.

Люди не любили той площади и в будний день обходили еë стороной. Кто-то боялся попасть в руки стражам – молва об их бесчинствах с годами лишь обрастала подробностями. Другие кляли страсть к звёздам – не хотели быть одураченными волшебным мерцанием солнечных плевочков. И лишь старик, что устал бояться и не потерял надежду, даже лишившись ноги, пришëл сюда и встал на то самое место, где столетия назад уже кто-то стоял. И обратился к холодной, насмешливой Луне с той же страстью, как и его почивший в безвременье предшественник.

– Внемли мне, о великая царица ночи! Внемли мне, старику без рода и имени. Внемли, ибо кроме тебя никто не услышит мой голос. Слова мои пророчат грядущее, но нашëл я их, обратившись к минувшему.

Не было в землях Теи более кровавого и безумного правителя, чем царь Ирда Ясноликий! Осиротели от его злобы сотни и тысячи несчастных. Моря захлебнулись от рек из слëз и страданий. Поля поросли чертополохом, а богатые стада оскудели и истощились. Много бед принëс в земли Теи Ирда Ясноликий, и не будет ему за то ни любви, ни прощения во веки веков.

Верь мне, о великая царица ночи, ибо кто если не я, старик без рода и имени, расскажет тебе всю правду о правителе Ирде Ясноликом, больше известном как Ирда Кровожадный?

То был мудрый и добрый царь, навсегда оставивший о себе светлую память. Он своими руками вёл Тею к благоденствию, и пусть плюнет в меня тот лжец, что скажет, будто не стал он жить лучше за эти годы. Днями и ночами, без отдыха и сна Ирда Кровожадный выискивал новые пашни для хлеба и луга для скота. Он изничтожил бедность и голод, прекратил распри, что терзали эти земли бесконечными войнами. Мир и процветание наступили в Тее под взором Ирды Кровожадного.

Верь мне, о великая царица ночи, ибо лишь моим слепым глазам не открылось ничто, кроме истины. И лишь мой беззубый рот способен поведать правду о том, что было. О Тее, где нет и никогда не было царя Ирды, коего величают и Ясноликим, и Кровожадным.

Многие годы жила Тея без царя и власти. И были годы страшные, полные скорби, когда голод и болезни выкашивали целые города, а жестокие битвы обращали в прах несокрушимые крепости. Но были и годы сытые, урожайные, когда люди плодились и размножались, возводили новые города. И никто тогда не поднимал меч, дабы опустить его на голову соседа. И было как есть. И будет как было.

Таков мой рассказ, о желтоликая правительница звёздной синевы. Лишь тебе решать, что в моих словах истинная правда, а что чистая ложь. Да и был ли Хронос, вечное сердце Теи, до сего часа?

Старик замолчал, устав говорить, и прислушался к далëким окрикам стражей, что разгоняли последних повес. Слушал мягкий бриз, ласкающий древние камни Хроноса, и ленивые волны Изумрудного моря. Старик слышал, как дышит город, и не мог отличить его дыхание от своего.

А потом он понял, что ждать-то нечего, и ушёл.

Глава 1. День без Ночи. Часть 1.

В избушке с белыми ставнями на изломе ручья сегодня было шумно и суетно. Семья Ивы готовилась к Дню Без Ночи – самому светлому празднику Теи, когда всю ночь не заходит солнце, а люди щедро угощают друг друга и дарят подарки. Так испокон веков люди провожали один год и начинали новый.

Пятилетний Юн любил этот праздник. Единственный день в году, когда можно вдоволь наесться и не жалеть, что последний кусок достался кому-то другому. В остальные же дни на столе не бывало ни мяса, ни сладостей, а скудную стряпню приходилось делить с тремя братьями и младшей сестрой.

Ранним утром, не изменив традиции, в дверь постучал царский гонец.

– Милостью царя и вседержителя Ирды вручить положено яства для Дня Без Ночи, – прогрохотал он, стоило только отцу Юна открыть дверь.

Гонец вручил ему увесистую корзину, из которой торчал козий окорок, и откланялся. Юн никогда не понимал, зачем нужно делать это так громко? Ведь теперь каждый деревенский прощелыга знает, что Ивам есть чем поделиться за ночным пиром, и обязательно потребует порции.

Юн выждал, пока отец поставит корзину на стол, и первый бросился смотреть, что же там внутри.

Кроме окорока в корзине лежали увесистая половина сырной головы, разные овощи и фрукты, небольшой горшочек мëда, два кулька с крупами. Но самое ценное, от чего в животе растеклось тёплое предвкушение, было на дне. Маленькая, размером с мамину ладошку, коробочка с пастилой. Но вот ведь беда. В прошлом году – Юн запомнил это совершенно отчётливо – в наборе таких коробочек было пять, и каждый из детей получил свой кусочек чистого удовольствия. А сегодня, выходит, либо родители поделят это на всех, и никто толком не поймёт, что съел, либо отдадут всю пастилу кому-нибудь одному. И тут даже гадать не надо, кому именно. Конечно же Ириске. Она младше всех, да ещё и девочка к тому же.

Братья быстро потеряли интерес к набору и разошлись, не увидев в нëм ничего нового. Юн же никак не мог оторвать взгляд от заветной коробочки. Он вдыхал густой запах мяса и всё ярче представлял, что положит в рот кусочек пастилы, и он растает на языке, как летний зной тает на коже от речной прохлады.

Желание наполнилось силой, стало нестерпимым, и Юн наконец сдался. Он резко схватил коробочку и бросился наутëк. Юркнул в приоткрытую дверь, перескочил через три ступеньки крыльца и рванул вниз по улице, вздымая пыль босыми пятками. Позади слышались ругань отца и крики братьев, которые сулили маленькому Юну все возможные кары. Но тот мог думать лишь о коробочке. Только не уронить, только не потерять, только донести до укромного места.

Позади остались ещё два двора и жалкая изба, подпëртая замшелым бревном. Дорога покинула деревню, зигзагом поднялась на холм. Оттуда открывался вид на всю долину, разлинованную полями с зелёной пшеницей. Среди них, как грибы на поляне, торчали лужицы деревушек и озёрца сëл. А вдали, совсем уж на краю видимости, чернело море пригорода и белели высокие стены Хроноса.

Юн никогда не бывал в городе, но охотно представлял, что там есть. Громадные каменные дома, чьи крыши не увидать с земли, сколько голову не задирай. Башни, по которым можно добраться до самых звёзд. И царские палаты размером с облако, красивее которого ничего на свете нет. А в порту стоят здоровенные парусные корабли, пришедшие из тех краëв, где чудеса такое же обычное дело, как парная репа на обед.

С другой стороны холма рос густой лес. Поговаривали, там жил нелюдимый отшельник. Якобы, он якшался с нечистью и всеми ведьмами окрестных деревень, знал язык Луны и жил на свете с самого сотворения мира. Вот только мальчишки постарше сколько ни искали его, так и не нашли. Разве что следы какие-то, да объедки. Юн же до немоты боялся леса и старался к нему не приближаться. Слишком уж яркое воображение превратило его в сказочную страну, где кособокие людоеды бродят в поисках пищи, а сверху на них глядят пучеглазые совы размером с человека, и всё ухают, ухают.

Юн выбрал третий путь. Прямиком к ручью, где на старом причале, за плотной стеной камыша можно спрятаться от лишних глаз. Там он уселся на краю мостка, свесил ноги и запустил пальчики в бойкое течение. Вода приятно защекотала кожу, охлаждая ровно настолько, чтобы не сопреть в удушливых зарослях.

Юн поднял коробочку перед собой и стал разглядывать. Деревянная, с откидной крышкой. А на крышке какая-то гравировка: две завитушки и орёл между ними, ниже линия из каракулей. Может даже буквы, которым учат знатных детей. А на торце выжжены угловатые узоры, какими украшают праздничные наряды.

И вот что странно: Юн ощупал и осмотрел эту коробочку со всех сторон, но так и не вспомнил, какой была прошлогодняя. Да и куда делась та? Неужели потерялась? Или лежит где-то, пылится?

Чем упорнее вспоминал Юн прошлый День Без Ночи, тем меньше ему хотелось пастилы. А вскоре пробудился и стыд. Кем надо быть, чтобы отнять у несмышлëнной сестрички единственную сладость в году? Она ведь прошлую даже не помнит.

Юн представил, как вернëтся домой и благородно вручит сестре коробочку с пастилой. Тогда мама обнимет его и похвалит, а папа взлохматит ему светлые волосы. Всё это было бы куда приятнее, чем одно мгновение, пока пастила тает во рту

Внезапно, с громким и отчаянным кваком, над головой Юна пролетела лягушка и скрылась в камышах. Мальчик вздрогнул и зажмурился на миг. И тут же услышал звонкий шлепок по воде. Всего мгновения хватило, чтобы понять, что произошло. Но и это было слишком долго. Когда Юн вновь открыл глаза, он увидел коробочку, стремительно несущуюся вниз по течению.

– Стой! – закричал Юн, поднимаясь.

Коробочку вынесло на середину ручья и потянуло в сторону леса. Юн хотел было броситься за ней в воду, но не решился – он ещё слишком плохо плавал и ни за что бы не успел. Потому он выскочил из зарослей и помчался вдоль ручья, стараясь не упускать коробочку из виду.

Так Юн пересёк опушку и погрузился в чащу леса, где никогда не был. Его не страшили ни тени, ни гулкие звуки. Лишь бы не упустить, лишь бы не проглядеть. Юн искренне клялся сам себе, что ни за что больше не будет красть.

Когда отчаяние уже почти взяло верх над Юном, коробочка вдруг подскочила, направилась к берегу, где застряла в опавшей ветке. Юн мигом подбежал, достал её. И, прижав к груди, повалился на сырую землю. Всё внутри ликовали. Как будто само Солнце снизошло и подтвердило, что Юн всё понял правильно и сделал верный выбор. Что жертвовать самое ценное ради близкого и есть счастье.

Но прежде чем вернуться домой, всё же захотел хотя бы просто посмотреть на пастилу. Всего одну секундочку. Разве это преступление?

Великим и нестерпимым было разочарование, когда Юн поднял крышку и увидел промокшую бумажку с несколькими строчками каракулей. Слëзы хлынули по щекам от досады. Юн закрыл ладонями лицо, чтобы даже лесные звери не увидели, как он плачет. И не заметил, как из чащи к нему вышел старец.

Косматые седые волосы, усыпанные зелёной ещё листвой и мелкими веточками, жидкая борода до пупа. Такие же седые ткани, будто сплетённые из тех же волос, спадали с плеч до самой земли. Кособок был отшельник, сутул, опирался на сучковатый костыль. Но в добрых водянисто-голубых глазах сияла мудрость и терпение, каких среди людей и не встретишь.

Отшельник встал над Юном и навалился на костыль. Долго молчал наблюдая. А потом спросил:

– Чего же ты так горько плачешь? Что за горе с тобой приключилось?

Юн разом стих и, открыв глаза, посмотрел на старца. То ли вид его показался безобидным, то ли добрый голос так успокоил, но Юн и не подумал бояться. Вместо этого ему стало необходимо, чтобы хотя бы этот незнакомый человек его утешил.

– Я плохой брат! И очень-очень плохой сын!

Отшельник же кивнул неспешно.

– Если ты в этом уверен, значит так оно и есть, – сказал.

– Я украл у сестры пастилу! А когда передумал и захотел вернуть, нашëл в коробке записку, которую даже причитать не могу. Получается, мне теперь и вернуть-то нечего. Всё равно скажут, что я всё съел.

Отшельник наклонился и подобрал с земли записку. Поднёс еë поближе к глазам, прищурился и прочитал по слогам:

«Мы, царь Ир-да и ца-ри-ца Ефи-ми-я, по-здра-вля-ем те-бя, до-брый че-ло-век, и тво-ю семь-ю со свет-лым праз-дни-ком Дня без Ночи. Год ми-нув-ший был тя-жë-лым и скуд-ным на у-ро-жай. Не у-да-лось соб-рать бо-га-тые кор-зины и на-пол-нить их яс-тва-ми вся-ки-ми. Но и не ис-пол-нить тра-ди-цию не мо-жем. По-се-му при-ми, доб-рый че-ло-век, эти скуд-ны-е да-ры да по-мо-лись с на-ми Солн-цу и про-ро-ку его Ра-ду, да-бы гря-ду-щи-е ле-та бы-ли бла-гост-ны и бо-га-ты.»

Юн сёл и растерянно посмотрел на отшельника.

– И что это значит? – спросил.

– Что хлева пусты и на праздник пустили последнее, – старец устремил взгляд на течение ручья, пожевал губами и добавил: – Иди домой, мальчик, и отдай записку отцу. Твоë наказание не будет жестоким.

– Почему?

– Впереди столько горя, что твоя шалость в нëм ничего не значит.

Юн испугался слов отшельника и понял, что тот не шутит. Да и стал бы кто-то в здравом уме забавляться настолько жестоко? До боли хотелось ошибиться. Но отшельник не посмеялся, не успокоил. Он будто прочитал мысли Юна и двинулся прочь, не сказав больше ни слова. А Юн только теперь сообразил, что не знает, как выбраться из леса.

– Погоди! – крикнул он старцу. – Ты вот так запросто оставишь меня здесь одного?

Тот обернулся на миг и произнëс без всякой жалости:

– Следуй за светом и никогда не заблудишься.

Обида сдавила горло, удушливо стиснула грудь. Хотелось вновь заплакать, но резкий птичий клич отвлёк Юна. Он вскинул голову и увидел кусочек залитого солнцем неба. А когда опустил взгляд на место, где секунду назад стоял отшельник, того уже и след простыл.

На этот раз страха не появилось. Юн понял, что если опять заплачет, то останется в лесу навсегда. Но сейчас, когда старец с мудростью в глазах указал путь, глупо было этим не воспользоваться. Юн подобрал коробочку, вернул в неë записку. А потом отправился прямиком к месту, над которым увидел солнце. Оттуда дальше, к следующему проблеску света. И так вскоре добрался до края леса, где понял, что всё время шёл против течения реки.

Часть 2.

Юн продрался сквозь кустарник на опушке и остановился перевести дух да осмотреться.

Неподалёку, по дороге, что делило широкое поле надвое, ползла вереница теней. Фигуры людей в чёрных одеждах расплывались в знойном полуденном мареве, а впереди понурый мул тащил телегу с дощатым гробом. Обычно в таких телегах не бывает живых, но сейчас верхом на гробу сидела старуха в цветастом платье. На покойницу она походила не больше остальных, да и ногами покачивала совсем как ребёнок.

За телегой первым шёл батюшка Коляда с кадилом. Он распевал заунывную летанию, и его зычный голос растекался по зелëному полю, долетая до Юна сплошным завыванием. От него у любого взрослого настроение исчезнет на весь, но в ребёнке же наоборот, только любопытство и будоражит.

Юн не раз видел похороны, но сейчас никак не мог понять, почему хоронят живую старуху. Он подбежал ближе к дороге и взглядом проследил, как вереница проползает мимо. А затем обратился к трём мальчишкам, которые явно к процессии не относились, но упорно следовали за ней с праздничными лицами.

– Кого хоронят-то?

– Будто сам не видишь. Старую Изу, кого же ещё? – ответил старший из ребят. Долговязый и курносый Син из соседней деревни.

Юн глянул ещё раз на телегу и только теперь признал в старухе на гробу ту самую Изу. Он слышал о ней немного. Что сын служил в царском воинстве двадцать пять лет, а как вернулся, так сразу же на пороге и помер. Иза с тех пор как только не сквернословила и про царя Ирду, и про Тею, и про священника, который содрал с неë последние деньги за отпевание сына.

– А в телеге разве не она сидит? – нахмурился Юн, чувствуя, что над ним насмехаются.

– Она самая, – спокойно признал Син.

Никто из мальчишек и не подумал смеяться, отчего Юн смутился ещё больше.

– Но она ведь живая, – сказал он, топнув ногой.

– И что с того? Коляда сказал, что еë время пришло. Ты же не будешь спорить со священником?

Юн не нашëл, что возразить. Ему всегда твердили, что через священников говорит сам Бог. А разве может быть Бог не прав?

Вереница прошла дальше, а Юн так и стоял, глядя ей вслед. Он жалел бедную Изу и не понимал, чем она заслужила такой участи? Но о чëм Юн и подумать не мог, так это о шраме, который оставила странная встреча в его душе. Пройдëт время, и Юн взглянет на неë уже другими глазами. А сейчас он так устал удивляться и переживать, что просто тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и побежал по дороге в обратную сторону. Теперь-то он прекрасно понимал, где находится и что до родной деревни рукой подать.

Часть 3.

Отец не ругал Юна, когда тот вернулся и отдал коробочку с запиской. Не стал он слушать и объяснения. Просто взял сына за руку и отвёл за дом. Там смочил розги в бочке с водой и долго, со свистом, хлестал Юна по голому заду.

Мальчик вздрагивал от каждого удара, но не издал ни звука. Он знал, что это лишь разозлит отца, потому изо всех сил сжал зубы, вглядывался в прозрачную речную воду и даже не заметил, что по щекам текут слëзы.

Отец остановился на пятнадцатом ударе. Он отпустил сына и, пока тот отдуваясь натягивал штаны, сказал:

– Ты украл из корзины для всей семьи. Обокрал братьев и сестрëнку. Разве тебя за это совесть не мучает?

– Но в той коробочке была только записка.

– Это не имеет значения, Юн. Когда ты крал еë, ты думал, что в ней лежит что-то вкусное. Ведь так?

– Я думал, там пастила. Как в прошлом году, – с глубоким вздохом признался Юн.

– Твоя память обманула тебя. Хотя еды в прошлогодней корзине было больше, никаких лакомств царь туда никогда не клал.

– Но я же помню! Я же не мог еë выдумать! Я еë постоянно вспоминал и так сильно ждал этого дня, что снова еë попробовать.

– Пастила действительно была, но не в царских дарах. Мы с матерью весь год копили деньги, чтобы побаловать вас в этот светлый праздник. Это семейная традиция.

Юн расширил глаза от удивления.

– И в этот раз тоже?

– Да. Вчера я ходил за ней на ярмарку.

Робкая надежда появилась в груди и затрепетала, как мотылёк при виде далёкого огня. Юн спросил едва слышно:

– Ты дашь еë мне за ужином?

– Нет, Юн. – Отец строго покачал головой. – Ты провинился и должен выучить урок. Розги это наказание. Но если ты не увидишь последствия своего поступка, то и справедливость наказания не поймëшь никогда.

Юн потëр зад, который беспощадно пекло, и глубоко пожалел, что вообще вернулся домой. Остался бы в лесу, как тот отшельник, и до самой старости общался бы со зверями. Они никогда косо не посмотрят, даже если сорвать ягоды с чужого куста. Да и есть ли в лесу чужие кусты? Кому они там принадлежат?

В размышлениях об этом Юн провёл остаток дня. Послушно помогал готовить праздничный ужин, таскал тяжёлые вёдра и ворочал мешки. И самую малость надеялся, что его старания смягчат гнев родителей. Несколько раз он замечал, как мама с нежностью следит за ним. Отец же был непреклонен. Даже когда Юн обессилел, тот всё равно говорил делать то или это и не давал ни минуты бездельничать.

Братья тоже милосердием не отличились. Подтрунивали над Юном по любому поводу, высмеивали. Старший, Ан, ядовито комментировал каждую оплошность. А средний, Вей, мелко хихикал, повторяя слова Ана.

– Юн, ты с медведями жил? Что ж ты всё задеваешь? – процедил старший, когда Юн притащил ведро воды и слегка задел табурет.

– Юна медведи растили, – подхватил тут же средний.

Яуг, который был старше Юна всего на два года, всегда ходил хмурый и не обращал внимания на шутки братьев. Уже только за одно это Юн мысленно его благодарил.

А несмышлёная, златокурая Ириска так и не поняла, отчего Юн попал в немилость. Когда шутки братьев казались ей слишком уж жестокими, она подходила, гладила Юна по руке и приговаривала:

– Не слушай их. Они глупые и злые. Сами-то постоянно что-то роняют.

Юну были неприятны еë утешения. Он считал все упрёки заслуженными, а от сестры попросту отмахивался: знала бы она причину, даже и не подумала бы его жалеть.

За делами время прошло быстро, и к полуночному ужину стол ломился от всевозможных яств. Был и верчëный окорок с румяной корочкой, и печёночный рагу, и фаршированная грибами курица. А на десерт – медовый пирог, который у мамы получался лучшим в деревне. Дом наполнился тëплыми, аппетитными запахами, от которых недолго слюной захлебнуться. Но предназначался ужин не только для семьи Ивы.

Поздним вечером в центре деревни селяне начали устанавливать длинные столы и приносить свои блюда. Так отмечался каждый День без Ночи испокон веков. И так было суждено отметить День без Ночи в последний раз.

Пока завершались последние приготовления, мама подозвала всех своих детей.

– Милые мои, я понимаю, что вам бы хотелось есть что-нибудь вкусное почаще, но сейчас тяжёлые времена. Мы с папой долго копили деньги, чтобы побаловать вас хотя бы сегодня. – Она открыла небольшой мешочек, что держала в руках. Достала два кремовых прямоугольника пастилы и протянула Ириске. – Я хочу, чтобы вы запомнили этот вкус и когда станете взрослыми могли покупать такую же нежную пастилу хоть каждый день. – Мама достала ещё два кусочка и отдала Яугу. – Я хочу, чтобы ваши дети не ждали лакомств больше чем праздника.

Она дала пастилу и Вею с Аном, но когда взгляд еë перешёл на Юна, мама сжала губы. Усилием воли она подавила слабость и связала мешочек, потрепала волосы Ириске. А потом сказала с наигранной весёлостью:

– Ну, бегите, родные мои.

Юну было горько, что милосердия он так и не заслужил. Надежда съëкнулась, а вместо неë в груди осталась тянущая пустота. Ни радости от праздника и предстоящего ужине, ни облегчения, что суматошный день уже почти прошëл.

Праздник начался как всегда. Громкими словами, смехом. С шумом вспомнили, что было хорошего и плохого в уходящем году. Забыли обиды и сразу же наплодили новые. Подрались. Помирились. И когда подошло время разжигать жертвенный костëр, старуха Була вдруг горько заплакала.

– Наверное, без меня будете следующий День без Ночи встречать.

– Что ты мелешь, Була? – отозвался пьяным голосом Дорт. – Ты уже лет десять собираешься помереть и всё никак не соберёшься.

Була резко забыла про слëзы и злобно сверкнула глазами.

– Что бы ты понимал, недотëпа, – прошипела она. – За своими дочерями уследить не можешь, а мне каждое слово припоминаешь.

Все выпили за то, чтобы Була жила столько, сколько ей вздумается. И Юн первый осушил за это свою чарку со сбитнем. Он любил Булу и меньше всех в деревне хотел, чтобы она умирала. Она рассказывала удивительные истории о дальних краях и знала всё на свете. Послушать еë собирались дети из многих соседних деревень, и никто не перебивал, даже если Була начинала повторяться.

Глубоко за полночь разожгли огонь. Кострище собрали ещё накануне, и было оно высотой с дом. А когда пламя охватило его целиком, седовласый староста объявил:

– Поднесите дары огню, люди Теи! Будьте щедры, ибо Солнце сегодня к нам благосклонно!

Люди стали подходить, бросать что-то. Одни заворачивали подношения в бересту, другие бросали открыто. Каждый своë, что ценно только для него. И никто не спрашивал, в чëм ценность.

Детей мало интересовал этот обряд. Они устроили игру в прятки и носились по всей деревне со звонкими визгами. Один только Юн остался за столом и со скучающим видом следил за игрой.

Когда подошëл Ан, стало ещё тоскливее.

– Снова издеваться будешь? – спросил Юн, даже не взглянув на брата.

Ан с минуту потоптался, как будто решаясь на что-то мерзкое, и произнëс наконец:

– Ты, наверное, из-за пастилы такой хмурый?

– Ну да.

– Так сильно еë любишь, да?

– Вроде того.

– И нам, наверное, завидуешь?

Юн посмотрел на брата исподлобья, но всё же кивнул и пробубнил:

– Немного.

Ан потоптался ещё немного и резко вытащил из кармана два кусочка пастилы. Положил их на стол и сбежал, пока Юн не завалил его вопросами.

А тот не мог поверить своему счастью. Уставился на подарок, затаив дыхание, и пытался навсегда запомнить в мельчайших деталях, как выглядит и как пахнет пастила. Чтобы каждую ночь видеть еë во сне и ни с чем не перепутать этот кисло-яблочный запах.

Юн коснулся пальцем пастилы, но тут же отдëрнул руку, словно за это могли обвинить в воровстве. А потом вдруг его осенило: пастила была той самой ценностью, которую надо принести в дар Солнцу. Это испытание, чтобы проверить, насколько Юн готов к взрослой жизни. И он взбодрился от этой мысли, ведь нет ничего приятнее, чем подтверждение, что ты уже не ребёнок.

Селяне ещё стояли возле костра, но обряд уже подходил к завершению. И все хором ахнули, когда через толпу протиснулся Юн. Его не успели остановить. Мало кто вообще сообразил, что происходит. И лишь проследили немым взглядом, как мальчик бросает в огонь какие-то две маленькие палочки. А в следующий миг отец схватил Юна за руку и оттащил в сторону.

– Ты что себе позволяешь?! – в гневе прорычал он. – Как ты посмел бросать в жертвенный костëр мусор? Ты осквернил его, понимаешь? Ты разгневал Солнце!

– Но это был не мусор, – промямлил сквозь слëзы Юн. – Это моë подношение. Самое ценное, что у меня есть.

– И что же это?

– Пастила…

– Всë-таки выпросил у мамы? – смягчился было отец. Но когда Юн мотнул головой, гнев вновь перекосил его лицо. – Опять украл?

– Нет, клянусь! Ан отдал мне свою. Я не вру!

Отец сжал губы, поразмыслил немного, изучающе разглядывая снующих по деревне детей. Среди них был и Ан.

– Хорошо. Я спрошу у него, правда ли это. Если так, то ты молодец. Но если это ложь, то тебе несдобровать. И ты будешь рад, если наказание придёт от меня.

Юн испытал огромное облегчение и даже гордость. Но в тот момент он и не подозревал, что ждёт его впереди. Что Ан смутится своего чистого порыва и не признаёт, что отдал брату праздничное лакомство. Что отец до крови отхлещет Юна розгами на глазах у всей деревни и из-за этого они больше не скажут друг другу ни слова. И не узнает Юн, что священник Коляда, чьи руки сейчас плели судьбу семейства Ивы, разъярëн как никогда. Ропот людей над могилой заживопогребëнной старухи Изы и мальчишки-хулиганы, что бросались камнями, возмутили священника до глубины души, и милосердие в его сердце замолкло.

Не подозревая о грядущей тьме, Юн беззаботно направился к остальным детям и провёл остаток светлой ночи за шумными играми.

Часть 4.

На следующий день после полудня в дверь дома Ивы заколотили так, что стëкла задребезжали в окнах. Дети на печке резко подобрались, забились поглубже. Любава побледнела, стала белее снега. И даже сидевший за столом отец уменьшился как будто вдвое.

Он встал на неуверенных ногах, открыл дверь и вышел к собравшимся перед домом селянам. Закрыл за собой поплотнее, чтобы семья не слышала. Но Юн всё же мог разобрать каждое слово.

– Батюшка Коляда узнал, что натворил твой мальчишка. Говорит, что треба воздать ему за богохульство, – сообщили люди.

– Я сам накажу Юна как следует. Передайте батюшке, что я сделаю всё сам и без всякой жалости. Такое моё слово.

– Так нельзя, Ива, ты же знаешь. Твоë наказание не утешат гнев Божий. Нужно чтобы он предстал перед судом как любой грешник.

– Прошу вас, добрые люди Теи. Умоляю! Дайте мне вернуть честное имя семьи. Скажите батюшке, что к вечеру я исполню кару, и он сможет убедиться, что не было в моей руке ни капли жалости.

– И правда! – раздался из толпы голос Булы. – Чего в том плохого, если отец своего сына сам и накажет? Я много лет знаю Иву и всем сердцем верю в его справедливую душу. Он преподаст Юну такой урок, который вернёт неразумное дитя на путь истинный.

– Спасибо тебе, Була, – произнëс Ива, когда все одобрили предложение.

Юн непонимающе поглядывал на Ана, чтобы тот объяснил, отчего люди ропщут у двери. Да только брат всë как-то виновато отводил взгляд и молчал. Зато Вей похихикивал:

– Снова Юну всë гузно розгами отходят. Будешь потом хныкать весь день, да зад поглаживать, будто там клад лежит.

– Я не хныкал! – пихнул его Юн.

– Мальчики, тише! – взмолилась мама.

Она прислушивалась к разговору на улице не меньше ребят и сорвалась с места, когда отец открыл дверь.

– Отойди, Любава, – холодно велел тот. Взглянул на печку и произнëс: – Юн, спускайся. Пойдёшь со мной.

Мальчик втянул шею, предчувствуя боль, но ослушаться не посмел. Сполз с печки и поплëлся на выход, не отрывая глаз от пола.

Отец отвёл его в центр деревни, где уже собрались почти все жители. Там он и стал пороть сына. На виду у всех, не зная усталости. В какой-то момент обычно терпеливый Юн перестал сдерживать крик. Его надрывный, полный мольбы голос разнëсся далеко за площадь и не оставил никого равнодушным. И все, кто ещё мгновение назад требовали справедливой кары, затихли.

Отец, взмокший от усердия, остановился лишь когда сломал розги. Тогда он отпустил Юна с окровавленным задом и заглянул в его красное, заплаканное лицо.

– Я ненавижу тебя! – сказал мальчик от всего сердца и больше никогда с отцом не разговаривал.

Юн убежал прочь, пусть даже ходить было больно. Спрятался на причале в камышах и там, свернувшись клубком на самом краю мостка, провёл остаток дня. Возвращаться домой он не хотел ни за что на свете, а убежать совсем не хватало смелости.

Только в сумерках он подумал о маме и о том, что она, наверное, места себе не находит. Она утешит, как всегда утешала, и обнимет, как никто другой обнять не сможет. И тогда боль отступит, а пустота в душе перестанет так душить.

Юн вернулся домой и сразу же очутился в маминых руках. Но объятия эти были совсем не теми. Судорожными, излишне крепкими. От них веяло отчаянием, как будто мама не утешала сына, а прощалась с ним.

– Мой хороший мальчик! Мой маленький, хороший мальчик! – повторяла она, уткнувшись носом в его макушку.

– Мамуль, ты какая-то странная. – Юн отстранился, посмотрел на неë с недоумением.

Любава выглядела особенно плохо. Осунулась и состарилась лет на десять. А в еë скорбных глазах не осталось уже слëз, иначе их поток был бы необузданным.

– Ты заболела? – спросил Юн.

Мама глубоко и неровно вздохнула, но слова для ответа подобрала не сразу. Она прикусила губу и замотала головой. А потом прошептала:

– Нет, мой хороший.

Юн не поверил и прижался к ней сильнее. Он так увлëкся мыслями о здоровье мамы, что про свою боль вовсе забыл. Хотел помочь ей, утешить, согреть.

Внезапный стук в дверь заставил Любаву сжать сына крепче прежнего. Из дальнего угла горницы вышел хмурый отец. Окинул взглядом Юна и жену, и только потом открыл припозднившемуся гостю.

В дом, без спроса, ворвался Коляда. В чёрной, пыльной рясе, с золотым кубом на груди. И как всегда один только его вид испугал Юна до онемения. Всклокоченная борода, болезненно заострëные скулы и горящие одержимостью глаза. Сейчас его лицо покрывал глянец пота, отчего Коляда выглядел гостем из самого страшного кошмара.

– Ива, ты готов отдать мне мальчика? – спросил он, даже не взглянув на хозяина дома. Всё его внимание устремилось к Юну.

– Я наказал его сам. Вся деревня видела, и все сказали, что это достойное наказание.

– Не имеет значения, что говорят миряне. Я доложил в Хронос о богохульстве, сотворëнном твоим сыном. Его ждëт костëр искупления.

Мама иступлëнно закричала. Ива сжал кулачищи, но поднять их на батюшку не осмелился. Вместо этого бросился ему в ноги и принялся целовать башмаки.

– Умоляю вас, отче! Я преподал ему такой урок, какой он не забудет никогда. Юн просто глупый ребëнок и не умеет бороться с порывами. Он научится. Обязательно. И будет самым верным сторонником церкви. Вот увидите, отче.

Юн смотрел на отца широко распахнутыми глазами и не мог понять, как этот гордый и сильный человек вдруг стал таким жалким? Почему он так боится, что батюшка покажет Юну какой-то костëр?

Коляда оттолкнул Иву ногой и брезгливо зашипел:

– Ну и что же, что он ребёнок? Дети нынче пошли распоясанные. Никакого уважения ни к старшим, ни к вере, ни к царю. Куда же это годится? Давеча Изу хоронили, так мальчишки-негодники в меня камнями кидаться удумали. Где ж это такое видано?

Лишь чудом сдержался Юн, чтобы про Изу всю правду не рассказать. Происходящее с каждой секундой поражало его всё больше и стало страшно даже вздохнуть лишний раз. И всё отчётливее понимал он, что священник пришёл совсем не с добрыми намерениями.

– Отче, молю вас! – Вновь бросился Ива к ботинкам Коляды. – Помилуйте. Помилуйте, отче. Что хотите просите. Последнюю рубаху отдам. Всё просите.

Глаза священника хищно сверкнули. Он скользнул взглядом по горнице и остановился на Любаве.

– А что, прям-таки всё отдашь? – ухмыльнулся Коляда. – И даже жену свою отдашь?

Ива онемел и выпрямился. На его лице в миг не осталось ни одной кровинки. Но ответить он не мог – не решался потерять честь безвозвратно.

На выручку ему пришла сама Любава:

– Я согласна, – сказала она, отстранила Юна и встала.

Она ушла вместе с Колядой и вернулась уже глубокой ночью растрёпанная, сломанная и безмолвная. Выпила воды из крынки, прошла к кровати. Она не приласкала детей и не взглянула на мужа – в глазах еë вовсе не осталось жизни.

Всё, что услышали от неë в ту ночь, были три коротких слова:

– Он не придëт.

Но Коляда обманул. Он вернулся с рассветом и привёл тринадцать верных мужчин, скрывших лица платками. Они выломали дверь и схватили Иву с Любавой. Коляда стащил Юна с печки и поволок за собой.

Мальчик часто оглядывался на дом, пока тот не скрылся за деревьями, и всё не мог поверить, что на истошные крики ни один селянин не пришëл помочь. Даже деревенские собаки в этот сумеречный час как будто сбежали куда подальше.

Часть 5.

Страх немного отступил, лишь когда Юн увидел пригород Хроноса вблизи. С любопытством он разглядывал пëстрые ярмарочные шатры, словно раскрашенные во все краски мира разом, и трëхэтажные корявые трущобы, собранные из всякого хлама. Казалось, такое можно было увидеть только во сне. Яркое, бесформенное, огромное. И всюду в толпе встречались то забавные уродцы, то разодетые скоморохи. Они сновали по узким улочкам с обыденными лицами, общались на понятном языке. А Юну с трудом верилось, что здесь это нормально.

Чем ближе к стенам города, тем плотнее прижимались дома друг к другу, пока вовсе не превратились в цельные кварталы со своими внутренними двориками и мрачными переулками. Эти проходы порой напоминали мышиные норы, только в человеческий рост. Из них по всему пригороду растянулась целая сеть. Плотная, как панцирь, она будто сдерживала Хронос на самом берегу моря и при случае спихнула бы его в воду.

За стеной, в самом городе, было гораздо чище и ещё наряднее. Мелованные терема с изразцами и украшениями, золотые купола храмов над крышами, боярские палаты, купальни и купеческие лавки с заманчивыми витринами. Всё это было куда красивее, чем Юн себе представлял даже в самых смелых фантазиях. Разглядеть бы получше, остановиться, да только Коляда спешил и всё дёргал за руку, не давая медлить.

Он провёл мальчика в самое сердце города – на Солнечную площадь. Там уже стояли десять кострищ, к девяти из которых были привязаны грешники и богохульники. Мужчины и женщины, провинившиеся самым злостным образом и заслужившими казнь. Такова была традиция после каждого большого праздника. И вроде бы делалось это в назидание, но каждый раз найти новых преступников не составляло труда.

Поглазеть на казнь собралось великое множество людей. Они заполнили и саму площадь, и всё прилегающие улицы. Кто-то забрался на обсерваторию, лишь бы ничего не пропустить. И только главное место – скрытое под навесом ложе царской четы – пока пустовало.

Коляда передал Юна палачам и удалился. Крепкие мужчины в чёрном, с оголëнными волосатыми руками и замотанными чëрной тканью лицами. От них смердило болью, страхом, самим злом в чистейшем виде. И эта вонь, смешанная из застарелого пота, залежалой грязной одежды, сырости, едва не заставила Юна выплюнуть желудок себе под ноги. Сдерживала лишь вера, что всё это понарошку.

Палачи подняли мальчика к жертвенному столбу над кострищем. Крепко привязали руки и ноги. И так стянули узлы, что едва нет переломали кости.

Вера потухла только теперь. Перед лицом галдящей толпы. Грубые верёвки стёрли надежду. И всё, что видел сейчас Юн перед собой – всё это было последним.

Он видел, как Коляда с поклоном подошëл к разодетому в золото и серебро старику, что опирался на посох с навершием в виде двуглавого змея. Патриарху Ведуну. Они коротко переговорили, и патриарх благожелательно похлопал Коляду по плечу.

Отчаяние подступило к горлу Юна сильнее, сдавило грудь и вырвалось наружу истошным воплем. Но вопль этот потонул в гомоне, что разлился по площади волной. Царь и Царица со свитой появились со стороны царских палат и торжественно направились к ложе.

Люди расступались перед ними, хотя ещё мгновение назад казалось, что даже иголка уже не упадёт в этой толчее. Царь приветствовал всех, покачивая головой и помахивая рукой. Его парчовый камзол переливался на свету россыпью драгоценных камней. С плеч свисала пурпурная накидка с меховой оторочкой. А на поясе висел парадный клинок, чью гарду царь Ирда придерживал свободной от приветствия рукой.

Царица Ефимия шла на шаг позади мужа и отвечала толпе нежной и скромной улыбкой. Но платье еë сияло даже ярче наряда мужа. Золотые нити превратили привычные узоры Теи в сказочные рисунки, а драгоценности наполняли сказку волшебством. И никто из тех, кто увидел бы Ефимию сейчас, не усомнился бы в еë происхождении от самого Солнца.

Царь и Царица прошли под навес к креслам с бархатной обивкой. Ещё раз поприветствовали толпу. А затем к ним приблизился патриарх и зычным голосом провозгласил:

– Приветствую тебя, милостью Божией правитель Теи! Приветствую тебя, милостью Божией правительница Теи! Приветствую вас, уважаемые и мудрые исполнители царской воли во благо Теи! Сегодня мы узреем воочию, как огонь вершит справедливость. Эти десять грешников осквернили светлейший из праздников. И дабы вернуть благосклонность Солнца мы обязаны вершить суд честный и слепой.

Первая грешница, беловолосая Исина. Еë вина ужасна и очевидна. Ровно в полночь она затушила жертвенный костëр кувшином мочи и осквернила День без Ночи. Молвите, о правитель Теи, достойна ли она очистится от греха через сожжение?

Молчание окутало Солнечную площадь. Всё как один ждали решения царя. Но тот медлил и пристально рассматривал грешницу. Исключительной красоты девушка, хрупкая и настолько изящная, что даже столб, к которому её привязали, казался дубовым стволом. Страх лишил несчатную рассудка и теперь всё происходящее вызывало у неë безудержный, истеричный смех.

Царице как будто не понравилось замешательство мужа. Она склонилась к его уху и что-то шепнула. Царь Ирда повёл плечами, кивнул и спросил у патриарха:

– Сколько надобно кувшинов с мочой дабы затушить жертвенный костëр? Ему и ведра не хватит.

Патриарх Ведун не нашëл, что ответить, и подозвал священника, который привëл Исину. Тот поклонился и замер, не поднимая головы.

– Ваше Величество, она помочилась на костёр, но тот и впрямь не потух.

– Помочилась? – удивился царь.

– Как есть говорю, Ваше Величество.

– То есть присела и… И даже волос не подпалила?

– Она… Ваше Величество, прощения прошу. Мне срамно говорить о таком.

– Не лучшее место для скромности ты выбрал.

– Вы правы, Ваше Величество. Дело в том, что эта девица помочилась стоя, совсем как мужчина. Как есть говорю! Ничего не выдумываю.

Царь с минуту медлил, не отрывая взгляда от Исины. Потом наклонился к царице и шёпотом о чëм-то спросил. Царица не ответила. Поджала губы и возмущённо отвела глаза.

– Ты врëшь, – заявил наконец царь священнику громко, чтобы вся площадь это услышала.

– Ваше Величество? – занервничал тот.

– Приведите девицу сюда. Пусть расскажет, как у неë это вышло.

Священник так и застыл на месте. Ему больше нечего было сказать, чтобы скрыть ложь, и поняли это всё. И пусть крови люди ждали куда больше, чем справедливости, царь Ирда не привык идти на поводу у толпы. По крайней мере, не сегодня.

– Она невиновна! – объявил он.

Недовольный гул пронëсся по толпе. Послышались оскорбления и самого правителя, и его жены. За такое полагалось наказание, да только скрытые в безликой массе хамы так и остались неизвестными.

Патриарху Ведуну понравилось решение царя не больше. Тень на миг скользнула по его лицу, но он быстро вернул самообладание. А пока вспоминал имя следующего грешника, Ирда показал на Юна и спросил с усмешкой:

– А этот малыш что сотворил? Тоже пописал на костёр?

Патриарх подозвал Коляду и дал ему слово.

– Ваше Величество, этот маленький стервец вывалил в жертвенный костёр ворованное угощение. Так он хотел уязвить брата за то, что сам угощение не получил.

– Похоже, есть в твоих словах смысл. Украсть у брата, да ещё и костёр осквернить… Это и впрямь похоже на страшный грех. Но я бы хотел услышать, что скажет он сам. Приведите его сюда.

Патриарх Ведун и священник Коляда были недовольны таким решением, но не сказали о том ни слова. Один из палачей развязал Юна и подвёл к царскому ложу. Мальчик так растерялся, что забыл поклониться, за что сразу же получил удар по ногам и упал на колени. Захныкал.

Царь и бровью не повёл. Лишь спросил холодно и беспристрастно:

– Значит, ты обворовал родного брата и осквернил украденной едой жертвенный костëр? Так ли это было на самом деле?

– Нет! – вскинул голову Юн. Он вдруг понял, что если царь ему не поверит, то жить осталось совсем немного. – Я не воровал. Ан сам отдал мне пастилу, а я отдал еë солнышку.

– Давай-ка помедленнее. И с самого начала.

Юн вздохнул поглубже и рассказал всё с самого начала. С того утра, когда в доме появилась корзина с едой. Не забыл и про отшельника с его мрачным пророчеством, и про живую покойницу бабу Изу.

– Она уже помирала! – принялся оправдываться Коляда. – Я всего-навсего начал отпевание заранее. Это часто делается со старыми и хворыми. Но дети слишком глупы, чтобы понять, как угнетает немощь.

Слова его не остановили Юна, и он продолжал. Упомянул и порку, и праздничный ужин, и свою жертву Солнцу.

– Так вот как всё было? – подумав произнёс царь. – Это многое объясняет. Но почему же ты не рассказал всё это отцу?

Тогда Юн продолжил свою историю. Про вторую порку и про мольбу отца, про то как мама ушла в ночь с Колядой и вернулась предельно уставшей.

Стоило услышать об этом царице, как взгляд еë вспыхнул гневом. Она склонилась к уху царя и что-то прошептала. Тот кивнул и прервал Юна мановением руки. Какое-то время водил холодным взором от мальчика к священника и обратно. А потом хлопнул по подлокотнику и провозгласил:

– Решено! Привязать мерзавца к столбу!

И указал пальцем с тяжёлым перстнем на Коляду.

Недоумение охватило толпу. Даже патриарх не сразу сообразил, о ком речь, и в первый миг снисходительно улыбнулся. Но следом глаза его расширились, а рот изумлëнно приоткрылся.

– Это немыслимо! Незаконно! – воскликнул он, задыхаясь от возмущения.

– Моя воля и есть закон, – сухо напомнил царь Ирда.

– Но Ваше Величество! Это же человек Солнца!

Чтобы поддержать мужа царица Ефимия взяла его за руку и сдавила так, что пальцы побелели.

– Такой чёрный мужчина не может быть человеком Солнца. В нём нет и крупицы света, а сердце безжалостно и лживо. – Спокойный, как неприступная крепость, продолжал стоять на своëм царь Ирда.

Лицо патриарха скривила ядовитая гримаса. Он перехватил посох, но всё же поклонился и признал:

– Ваша воля – закон, о мудрейший правитель.

Палач хмыкнул и схватил Коляду. Тот в миг обезумел. Принялся вопить и извиваться, даже попытался укусить палача, но получил за это хлëсткую затрещину и ненадолго обмяк.

Толпа на минуту притихла, не зная, как реагировать. Потом кто-то одобрительно заулюлюкал, а вскоре уже вся площадь ликовала.

Что произошло дальше Юн не знал. Царь приказал своему стражу отвести мальчика домой, и они вдвоëм покинули площадь под громогласное «Виновен!».

Часть 6.

Благодарность царю была безмерной и настолько искренней, что слëзы наворачивались на глаза, стоило только Юну вспомнить лицо правителя. Боль от верёвок и звон в ушах ещё долго напоминали о чуде, свершившемся на площади. Оно заставило взглянуть на мир по-новому. Без восторга от ярких красок, без любопытства к интересным мелочам, он оказался полон грязи и кривизны.

Не вызывали радости белокаменные дома Хроноса, пёстрые шатры и корявые трущобы. Всюду бродили безразличные к праздникам и казням люди со снулыми лицами. И заботила их лишь житейская кутерьма в попытке дотянуть до завтра. Юн едва сдерживался, чтобы не закричать им: «Позовите царя! Он вам поможет, он спасёт вас из этого ада!». Только грозный вид охранника в блестящем кольчужном доспехе не давал открыть рот.

Со временем волнение отступило, и Юн переключился с бедняков Хроноса на своего молчаливого спутника. Вернее на массивный меч, что висел у того на поясе. Юн никогда не видел оружие так близко. Резная серебристая гарда, кожаная оплётка рукояти и похожие на чёрную длинную щепку ножны.

– А он острый? – спросил Юн и протянул руку к мечу.

Но страж его остановил и коротко ответил:

– Острый.

Голос его прозвучал сухо, грубо, давая понять, что разговаривать страж не намерен. Но Юн не собирался отступать. Он твёрдо решил для себя, что больше никогда не будет стесняться, потому что вряд ли потеряет от этого жизнь. А если будет молчать, то всё равно от судьбы не уйдёт.

– И ты умеешь им махать? – спросил он.

– Умею.

– И даже взаправду кого-то убивал?

На этот вопрос страж прочистил горло, но промолчал.

– А это тяжело? – подумав спросил Юн.

– Что именно?

– Ну… Драться по-настоящему. Неужто не проще договориться и помириться?

– Иногда по-другому нельзя.

– Можно! – воскликнул Юн. Топнул ногой и остановился, скрестив руки на груди.

Страж не сразу это заметил и прошёл ещё несколько шагов, прежде чем развернулся. Склонил голову на бок, с интересом разглядывая упрямого мальчишку.

Рассмотрел наконец спутника и Юн. Тот удивительно походил на отца: широкие плечи и рост такой, что макушка задевает небо. А в серых глазах слились нежная доброта и твёрдая воля.

– Ты разве никогда не встречал людей, чьи убеждения настолько крепки, что ни одного слова они не воспринимают? – спросил страж после минутной паузы.

Юн опустил взгляд на землю под своими ногами. Хотел бы он сказать, что таких людей нет, но лицо батюшки Коляды всё ещё было свежо в памяти.

– Может, и с ними можно договориться, если быть чуточку терпеливее?

Страж хмыкнул.

– Ни у кого нет столько терпения, чтобы переубедить всех.

– У меня есть!

– Терпение?

– Да!

– А доводы? Иногда можно трепаться без устали целый день, а всё равно не найти нужных слов.

– И… И что же делать? – смутился Юн и пожалел, что взял на себя лишнюю ответственность.

Пусть это был обычный разговор на безлюдной дороге, Юн чувствовал, что выбирает путь. Он обещал не стражнику, но самому себе. И теперь боялся, что не справится. Потому и ответ он ждал с застывшим сердцем. Ведь кто, если не этот большой и сильный человек, знающий цену слов, сможет дать совет в самом нелёгком вопросе?

Страж подошёл ближе, положил руку на плечо Юна и пристально посмотрел ему в глаза. Сказал:

– Учись и ищи. Сидя на месте ты останешься слабым. Но если найдешь истинную суть вопроса, то и слова придут в твою голову сами. А теперь пойдём дальше. Мы слишком долго топчемся на месте.

Ответ понравился Юну и он пошёл вслед за стражем, представляя, как вырастет и обучится грамоте. А потом прочитает ту единственную книгу, которую видел в своей жизни. «Апофазис. Книга Рада». Отрывки из неё батюшка Коляда зачитывал каждую неделю на рассветной проповеди. То были истории из древних времён, которые учили чему-то важному и сложному. Тому, что непременно должен знать каждый, но все почему-то забывают.

Когда дорога перевалила через последний холм перед деревней, Юн окончательно отбросил страх и забыл, как крепко сжимали его верёвки ещё совсем недавно. Он уже предвкушал, как вновь окажется в нежных маминых руках. А потом задаст взбучку Ану. Тот, может, и старше, но, как оказалось, редкостный трус.

От нетерпения Юн рванул дальше вприпрыжку и не заметил, как насторожился его спутник и положил руку на меч. Не заметил Юн и того, что на деревенских улицах, несмотря на полуденный час, не было ни души.

Дом стоял с распахнутой дверью. Внутри был жуткий бардак и влажные ещё пятна крови. И запах… тошнотворный запах смерти, который ни с чем не спутаешь.

Мальчик не мог поверить своим глазам. Он выбежал на улицу, огляделся. И когда понял, что не ошибся домом, закричал, срывая горло:

– Мама! Папа! Где вы всё?!

Страж проникся его горем, но слов утешения не нашёл. Подошёл ближе, а Юн уткнулся ему в ногу да и заплакал.

На крики из соседнего дома вышла старая Була. В мрачном мешковатом платье, с покрытыми чёрным платком волосами. Она остановилась неподалёку, в тени отцветшей сирени, и наблюдала за юном, прикрыв ладонью рот. А во влажных глазах набирались слëзы.

Булу заметил страж и спросил:

– Вы знаете, что здесь случилось?

Она сделала шаг, отняла от губ руку и выдохнула:

– Бедный мальчик.

– Царь Ирда помиловал его и велел отвести домой к родителям. Но…

– Утром всë случилось. Когда отец Коляда явился за Юном со своими людьми. Сам взял Юна да в город потащил. А Ива, родитель Юна, будто озверел. Драка там началась страшная, не на жизнь, а на смерть. И Любава туда же, и дети…

– Неужто всё погибли? – удивился страж.

Була кивнула, не в силах ответить. Потом вздохнула со всхлипом и произнесла:

– Их на кладбище повезли. Всей деревней. А я тут осталась. Сил не нашла…

Стражник стиснул зубы до скрежета и положил руку на макушку Юна. Словно одним этим жестом он мог избавить мальчика от боли того мира, где тот оказался.

– Как же ты теперь? Беспризорником будешь…

– Я дам ему кров, – сказала решительно Була. – Люди у нас в деревне добрые, не дадут мальчику пропасть. Всем миром поднимем.

Но стража такой ответ не успокоил. Он вновь посмотрел на дом Юна и пообещал:

– Я расскажу Его Величеству о том, что здесь произошло. Он справедлив и мудр. Быть может, позаботится о ребёнке, в чьей судьбе уже принял участие.

Була выслушала его с недоверием, но всё же кивнула.

– Он смышлёный мальчик. Кабы ему грамоте обучиться, так он бы себя и проявил, – сказала она.

Страж согласился и пообещал вернуться через день с ответом от царя. Потом опустился перед Юном на корточки, протёр его мокрую от слëз щеку и произнëс с отеческой нежностью:

– Будь сильным, малыш. Теперь ты глава своего рода. Помни об этом и взвешивай каждое решение, дабы не посрамить своих предков.

Он встал и пошёл прочь, часто оглядываясь, пока не поднялся на холм и не растаял в мираже полуденного зноя. А Юн и Була ещё долго смотрели туда, где видели его в последний раз.

В тот миг они ещё не знали, что жить этому доброму и честному человеку осталось до вечера. Не знали и о том, что возмущённый зверствами церкви Ирда помиловал всех грешников без исключения, а вместо них казнил на кострах самих обвинителей. И, конечно, они не знали о мести патриарха Ведуна, которую тот учинил, едва костры прогорели. Он призвал всех верных Солнцу на борьбу с царём Ирдой Кровожадным. И страж, что отводил Юна в деревню, с мечом в руках прорывался от восточных ворот Хроноса до царских палат, где и сложил голову в неравном бою.

Часть 7.

Безутешно было горе маленького Юна. Он замечал виноватые взгляды селян. Они все будто провинились в чëм-то, но признаться боялись. Да и Була вела себя странно. Как воды в рот набрала и больше двух-трёх слов не произносила, часто гладила Юна по голове да тоскливо вздыхала. И только надежда вновь увидеть стража не давала пасть духом

Под конец третьего дня Юн понял, что со стражем случилась беда.

– Он врал тебе, милый. Просто хотел успокоить, – сказала как-то Була. Больше всего она боялась, что глаза мальчика совсем потухнут, но и обманывать его не могла.

Юн замотал головой.

– Нет! Это не так!

– Он хороший человек, но у него много своих дел.

– Нет! Я знаю, что это не так!

Була сдалась и не стала переубеждать, потому что и сама до конца не верила в свои слова. Впервые в жизни она увидела человека, приближённого к царю, и не могла поверить, что он способен на ложь. Ведь если такие люди могут кривить душой, то остальные подавно не скажут и слова правды.

Настала третья ночь после казни. Деревня уснула, и лишь одному Юну не спалось. Он смотрел в темноту перед собой и гадал, чего ради всë это свалилось на него? Мерзавец Коляда на рассветных проповедях часто приговаривал, что на всë воля Божья. Но что ж это за воля такая? Одна несправедливость рождает другую несправедливость, и с каждым разом всё хуже и хуже. Отец Коляда говорил, что был в древности пророк Рад, и он избавил людей от греха первородного, который обрекал вечно блуждать в темноте и не видеть света. Но отчего же теперь каждый проступок карается так, будто из-за него мир обратится в прах?

Эти мысли проникли глубоко в Юна и так взбаламутили его ум, что вскоре мальчик уже и лежать спокойно не мог. Он прислушался к ровному дыханию Булы и убедился, что она спит. А затем выскользнул из кровати и на цыпочках выбрался на улицу.

Ночь выдалась душной, жаркой, какая бывает только в середине самого засушливого лета. В густом, как кисель, воздухе лениво парили звёзды и надкушенный диск Луны, и даже сверчки и светлячки с трудом пробирались сквозь вязкую ночь.

Юн побрёл, куда глаза глядели, и не очень-то отрывал взгляд от своих ног. Только когда оказался на краю деревни понял, что не хочет останавливаться. И так шёл дальше, пока не очутился у пригорода Хроноса.

С первых же шагов Юн заметил перемены. Те дома, что и так напоминали груды мусора, теперь лежали в руинах. В них ещё копошились люди, но в предрассветной мгле это напоминало мышиную возьню.

Те красочные шатры, что так запомнились тремя днями ранее, прогорели дотла. Теперь от одного вида этого поля углей и сажи становилось жутко.

На узких улочках пригорода Юн часто встречал телеги. Наваленный с горкой груз скрывала мешковина, а рядом ошивались дворняги, приманенные вонью горелого мяса.

Любопытство не дало пройти мимо. Юн осторожно приблизился к одной из телег и, с трудом дотянувшись, приподнял край ткани. Под ней лежали человеческие тела, сваленные как попало. Ноги, руки, чья-то обгоревшая голова, на которой уцелела одна только прядь.

Юн отпрянул и упал, споткнувшись, поднялся, снова упал. А потом исторг из себя остатки ужина да свернулся клубком на оплавленной пожаром земле.

Люди не заметили. Проходили мимо, не повернув головы, и никому в этот тëмный час не было дела до одинокого мальчика, дрожащего от слëз.

Юн встал лишь с рассветом, когда первые лучи солнца коснулись недрогнувших стен Хроноса. Тогда же раздался протяжный трубный рёв, и люди потянулись к городским воротам.

– Царя казнить будут, – шептали одни.

– Ирду Кровожадного сожгут, – вторили им другие.

– Наконец-то, правосудие. Дождались, – бормотали третьи.

И Юн вновь потерялся в догадках. За что? Почему? Как можно казнить такого благородного человека? Такого могущественного человека. Такого доброго и смелого человека.

Юн поплëлся вместе со всеми, и вскоре людской поток привëл его на Солнечную площадь. Зевак к тому времени уже собралось целое море и увидеть что-то из гущи толпы было невозможно. Юн стал пробираться к центру. Он стойко переносил пинки и тычки, упрëки вовсе не замечал. А когда добрался до первого ряда, едва не оглох от гула.

Из крепости на площадь вышел царь в сопровождении палачей. Узнать его было сложно, как и не узнать нельзя. Опухшее от побоев лицо то ли чёрного, то ли фиолетового цвета, свёрнутый на бок нос. Распущенные волосы спадали со лба и крепко прилипли к лицу запяченной кровью. Разодранная, бордовая от крови рубаха лоскутами свисала с плеч и не закрывала истерзанного тела.

Обессиленный и униженный, царь волочил на себе столб для костра и изредка посматривал на ликующую толпу тем взглядом, в котором не было уже жизни. Не раз он спотыкался, чем вызывал волну радости у зевак. И пусть удавалось остаться на ногах, было видно, как гнетёт его звериная жестокость подданных.

Ирда медленно прошёл мимо Юна, и конечно же не узнал его. Но Юн вдруг почувствовал, что этот путь для царя значит что-то великое. В каждом шаге, в каждом вздохе Ирда стремился быть достойным своего имени. Но без поддержки, в потоке плевков и оскорблений, воля его таяла. И потому когда Ирда всё же упал, Юн выскочил из толпы и бросился ему на помощь.

– Вставайте, Ваше Величество! Вы можете! Я знаю! – кричал он, дëргая царя за руку.

Ирда принял помощь, опëрся на плечо мальчика. Сжал его слишком сильно, поднимаясь, но Юн только стиснул зубы.

А потом в глазах Ирды как будто вновь вспыхнул огонь.

– Спасибо, малыш. Спасибо, – прошептал он и двинулся дальше, уже с гордо поднятой головой.

Больше он не споткнулся ни разу и дошёл до кострища с достоинством царя. Там два палача забрали у него столб и установили над хворостом. Потом привязали самого Ирду. И когда всё было готово, над площадью раскатом грома разлился голос патриарха Ведуна.

– Слушайте меня, добрые люди Хроноса, ибо отныне моë слово – закон. Царь Ирда предал нас и нашу веру, отринул волю Солнца и насмехался над ней своим эфирным преображением! Ему, кровожадному деспоту, грешники и мерзавцы стали милее служителей света. Оттуда и напасти, что обрушились на долю нашей благословенной страны. Отвернувшийся от Солнца не достоин милости Его.

В молитвах и терзаниях провёл я ночь, и явилось мне видение на рассвете. Сплетëнный из солнечных лучей пророк Рад вошёл в мою келью и сказал мне, как я говорю сейчас с вами. Как есть говорю вам то, что услышал.

«Грядут лета тëмные, и гладу, и мору быть. Кара то за непослушание и грехи. Но явился я дабы облегчить страдания твоего народа. Сожги царя-грешника, ибо нет ему прощения. Огласи весть о грядущих летах Скотомии, ибо не будет там места ни свету, ни празднествам в его честь. И правь Теей как царь, ибо лишь человек света устоит перед лукавством ночи».

Такой была воля Солнца, переданная мне пророком Радом, и я исполню еë!

На том новый правитель замолчал и знаком велел палачам поджигать. Костёр вспыхнул стремительно. Пламя охватило Ирду, пожирало его одежду, очернило кожу и стало править мышцами, как кукольник марионеткой. Но даже стона не сорвалось с губ царя. Стойко смотрел он на свой народ, пока огонь не погасил в нём последнюю искру жизни.

Молчал и народ. Ещё недавно он ликовал, предвкушая невиданное зрелище, а теперь, словно узрев бездну, растерялся и онемел. И лишь редкие голоса раздавались то здесь, то там:

– Скотомие? Что это?

– Темнолетье…

– Что же нам делать?

– Тяжёлые годы грядут…

И только один Юн во всём этом море сердец искренне оплакивал несчастного царя Ирду Ясноликого, оболганного и названного Кровожадным. Не мог он смириться с тем, что его спаситель вдруг оказался виновником всех зол, что есть и будут на земле. Как не верил Юн и ни единому слову патриарха Ведуна.

А на следующий день, с рассветом, небо затянуло тяжёлыми тучами и солнечный свет пропал как будто навсегда. Лишь сумерки и ночь отныне сменяли друг, сея повсюду несчастья и мор. Так началось Темнолетье, названное в летописях Скотомией, и продлилось оно десять долгих лет.

Глава 2. Царица. Часть 1

Годы прошли после казни царя Ирды. Тяжёлые тучи сгустились над землёй, лишь изредка пропуская блеклые лучи солнца. Заморозки летом и промозглые зимы губили посевы и скот. Голод и болезни выкашивали деревни, опустошали города и сëла. А царь-патриарх Ведун с престола Хроноса безжалостно требовал подати «Во искупление грехов перед Солнцем». Несправедливость пропитала страну, растеклась грешной вольностью по сердцам людей и мало что осталось в них от чести старых устоев. Князья Теи взбунтовались, отказываясь повиноваться новой власти. Разразилась междоусобица, брат пошёл на брата, а сын возненавидел отца. И так продолжалось восемь лет.

В один из дней, когда царская рать проходила через деревню, тринадцатилетний Юн спрятался в кустах у дороги, затаился. Ему нравилось наблюдать за воинами. Разглядывать их доспехи и оружие, наблюдать за ледяным хладнокровием мужчин, идущих на войну. Это восхищало. Такой решимости не встретить среди мирных жителей – тех заботит лишь хлеб насущный да чтоб изба не развалилась.

Когда показался первый отряд, Юн замер. Боялся выдать себя. Воины не любили лишнего внимания, из года в год становились всё злее и запросто избили бы любопытного мальчишку. О чëм-то подобном ходило множество слухов, а проверять их не очень-то хотелось.

Сегодня рать больше напоминала шайку разбойников. Ни стройных рядов, ни начищенных доспехов. Кто в дырявых кольчугах, кто в потертой кожаной броне, даже сапоги были не у всех. Человек десять шли в лаптях, а двое вовсе босяком. Но сильнее всего Юна поразили лица. Если раньше в рать набирали крепких бойцов, то теперь плечо к плечу шагали косматые седовласые старики и юноши с первым пушком под носом.

И всë же Юн смотрел на них, не моргая. Он мечтал, как однажды сам пойдёт на войну, добьëтся почёта и вернётся в родную деревню с титулом и богатством. К тому времени Темнолетье наверняка пройдёт, жизнь снова наполнит Тею. Тогда Юн сможет поставить гранитный памятник над могилой своей семьи, о чëм поклялся, когда впервые увидел жалкий столбик на вспученной сырой земле. Оставалось только дождаться пятнадцатилетия и записаться в царскую рать.

Не смущало Юна даже то, что сражаться придётся за царя-патриарха Ведуна. Мудрая старая Була часто повторяла, что вся власть от солнца, и только Ему ведомо, для чего происходит то или иное. Со временем Юн понял и принял это. Что ему до того Ведуна? У него была Була, и дом, и деревня, и защищать это всё он стал бы без всяких сомнений. А остальное не имело значение, и было не ближе, чем звëзды с луной.

Рассматривая вереницу воинов и телег, Юн всё отчëтливее понимал, как плохи дела в Хроносе. Ведь если нет денег достойно вооружить своих защитников, значит на что-то менее важное не найдётся и этого. Да и как такие воины могут вообще кого-то победить? Разве что враг будет не лучше.

Стих наконец топот последних ног, удалились скрипучие телеги. Тогда Юн выбрался из укрытия и отряхнулся. Тягостное впечатление у него осталось от сегодняшних наблюдений. Запах грядущих бед повис в воздухе, и Юн вдыхал его вместе с пылью.

Он вернулся домой и рассказал Буле об увиденном. Та замешивала тесто для хлеба. Пара ложек пшеничной муки, а остальное всё трава да коренья. Горечь сплошная, а не хлеб. Но на голодный желудок даже это станет лакомством, от которого лишь дурак будет воротить нос. Да и Була так умело готовила, что, пожалуй, и камни бы аппетитно поджарила, если б понадобилось.

Она выслушала мальчика и спокойно рассудила:

– Горя у нас на земле и без того в избытке. Да только пока солнце за облаками укрыто, нет Его воли во всех наших напастях. Потому и неведомо нам, долго ли у них ещё пыл не остынет.

– И что же делать?

Була на миг отвлеклась, и Юн немедленно потянулся к тесту отщипнуть кусочек. Но тут же получил по рукам. Слишком уж хорошо Була изучила его повадки и теперь как будто даже затылком видела, что он делает.

– В город иди. Осмотрись там, послушай, о чëм люди толкуют, – сказала она строго.

– Что? Зачем это? – испугался Юн.

Он не бывал в городе со дня казни Ирды и всячески избегал любых возможностей туда отправиться. Секретом это не было. Була всё это прекрасно понимала, видела и раньше никогда не толкала Юна навстречу его страху. Так откуда же теперь эта жестокость? Почему Була заговорила тем голосом, спорить с которым бессмысленно?

– Я не пойду туда! – всë же воспротивился Юн.

Но Була неумолимо покачала головой и сказала:

– Юн, ты молодой и смекалистый мальчик. Нечего тебе в деревне прозябать да голодной смерти ждать. Пойди в город и погляди, что к чему. Ежели перемены нагрянут, подсуетись. Авось и счастье своей найдëшь. А ежели всё спокойно, то к царю на службу просись.

– Бабушка, неужто ты меня выгоняешь?

– Что? – Була резко обернулась к нему. – Милый мой, как же ты мог подумать такое? Разве могу я тебя оставить одного в такое неспокойное время?

– Нет? – неуверенно прошептал Юн.

– Конечно, нет! Я лишь хочу, чтобы ты охотнее искал свой путь. Иначе здесь осядешь, пока земля совсем не остынет.

– А что в этом плохого?

– Ах, милый Юн. Ты так перепугался, что моих слов вовсе не слышишь. Я твержу, что не твоë это. Ты не человек земли.

– Но… Кто же я тогда? – спросил Юн, безнадёжно запутавшись.

– Твоë призвание в книгах. В их мудрости. Твой пытливый ум пригодится там куда больше, чем в пахоте и страде.

– Я ведь даже не умею читать.

Була всплеснула руками, подняв в воздух облачко муки, и шутливо посетовала:

– Юн! Неужто ты взялся убедить меня, что вовсе и не умëн?

Юн улыбнулся, да только в душе всë же не поборол сомнения. Три дня он размышлял над словами Булы, разбирал их по буковкам в поисках чего-то, что сразу не заметил. Но решение так и не принял. Сколько не приближался к нему, сразу же отступал. Слишком ярко горели в памяти два посещения Хроноса. Со временем они обросли такими жуткими подробностями, что теперь и не разобрать, где правда. А тот миг, когда Юн отважился помочь царю, являлся в кошмарах в исконном виде и оттого был ещё страшнее.

На утро четвёртого дня Юн наконец сказал сам себе, что если он струсит сейчас, то потом ни о царской рати, ни о большой семье и мечтать будет не вправе.

Он позавтракал жидкой кашей с краюхой хлеба и как всегда остался голодным. Натаскал воды и дров на несколько дней, хорошенько подмëл в избе. И заявил, что отправляется в Хронос. Була на это лишь улыбнулась, но так искренне, так широко, что вся забота о мальчике проявилась в той улыбке, вся надежда на его большое будущее и уверенность в его дарованиях. И это рассеяло страх.

Часть 2.

Юн покинул деревню в полдень и успел дойти до пригорода, пока седая хмарь не обратилась окончательно в ночную мглу. И в этом сумрачном безвременье показался Хронос. Город, утонувший в запустении и не сохранивший даже толики сиятельного величия прежних лет.

Бурьяном заросли места, где когда-то пестрели ярмарочные шатры. Трущобы, и без того убогие, ещё гуще обросли мусором, поглотили соседние пепелища. В их стенах виднелись обгоревшие доски, как дань памяти пожару, сменившему эпохи. Но чуднее всего смотрелось сохнущее бельë, развешенное под окнами и над проулками. Кто бы мог подумать, что даже погрязнув в помоях можно вспоминать про чистоту.

За городскими воротами разруха казалась насмешкой над старым миром. Без брусчатки улицы превратились в грязевую кашу, размоченную частыми дождями. Плесенью и серостью заросли белокаменные чертоги, потускнели разноцветные терема. А над крыльцом царских палат красовался неуклюжий рисунок голой девицы. Увидев его Юн смутился и отвёл взгляд. Слишком сильное, небывалое желание родилось в его теле. От такого хотелось держаться подальше.

После царского квартала Юн отправился в порт. Район трактиров и кораблей, где жизнь даже в самый голодный месяц кипит переплетением иностранных языков, запахами прокисшего пива, свежего рома, тухлых водорослей и утреннего улова. Возле каждой двери с вывеской качались матросы, загоревшие в каких-то дальних морях, где бывало открытое солнце. Крепкие, полные жизни и уверенные, что Темнолетье не навсегда. Рядом с ними местные походили на бледные тени. А Юн, вдобавок, выделялся болезненной худобой. Некоторых моряков так это впечатляло, что они совали мальчику кто вяленую рыбу, кто хлеб, кто ещё что-то съедобное. И так вскоре набралось столько еды, сколько Юн не видел с последнего Дня без Ночи.

Он долго сопротивлялся соблазну съесть всё. Хотел отнести домой, разделить с Булой, растянуть на неделю, а то и на две. Но вскоре понял, что щедрость пьяных матросов бесконечна, и решил без всяких зазрений совести устроить себе сытный ужин, а потом пройтись по набережной ещё раз, как бы глазея на заморские парусники, и собрать такой же ужин для Булы.

Есть у всех на виду было стыдно, как будто всю эту добычу Юн стащил. Потому он устроился в сыром закутке меж двух складов и принялся с аппетитом уплетать всë без разбора. А когда не осталось ни крошки, улёгся отдохнуть на деревянный поддон, спрятанный от лишних глаз за дырявой бочкой, и уснул.

Разбудили его два грубых голоса. Они о чëм-то спорили неподалёку и старались говорить не громче шёпота, но получалось это отвратно. А когда кто-то из них упомянул имя царя Ирды, Юн открыл глаза и прислушался.

– Я в жизни в это не поверю! – заявил первый. Его низкий голос клокотал от возмущения. – Никогда не слышал, чтобы при Ирде был такой бардак! При нём порядок был, и все своими делами занимались. Стражи с преступниками боролись, священники в храмах молитвы читали, а крестьяне на полях копались. И нечего мне лапшу на уши вешать!

– Это тебе так глашатаи рассказывали, будто всё в порядке, – не скрывая издëвки посмеивался второй. – А знал ли ты, как Ирда целые деревни голодом морил? Ежели в городах еды не хватало, он сам выбирал деревню, откуда вывозил всё подчистую. А селяне потом с голоду пухли и умирали в страшных муках. Ты хоть представляешь, как часто это заканчивалось людоедством?

– О, Солнце! Давай без подробностей, – опешил первый, подумал немного и тихо спросил: – Это правда? Я и представить не мог...

А второй, почувствовав слабость собеседника, продолжал:

– Деревню Заводь знаешь? Вот так же и с остальными.

– Заводь? Не, не слышал о такой.

– То-то же! Ничего ты не знаешь, потому что только Ирдово враньё и слушал. А из Заводи десять лет назад царь все запасы и скотину вывез. Людям то и податься некуда было.

– М-да… – горько протянул первый. И заключил: – Морочат всё людям головы, а сами зверства творят, от которых кровь в жилах стынет.

– И не говори, брат. Но радует меня, что и сам царь, и царица его, прохвостка эта, по заслугам получили. Надо бы выпить за это.

– Точно! От чарки пива я бы не отказался.

Они ушли и улица вновь погрузилась в тишину. Шелест волн, скрип снастей на кораблях, отголоски пьяных голосов. Но сколько бы не слушал Юн портовую колыбельную, но заснуть не мог.

Он знал про голод в деревне Заводь и даже видел его своими глазами. Там жил его друг Бер, и Юн часто таскал ему крохи, которые оставались дома после обеда. Спасти друга он так и не смог, но именно тогда впервые увидел, что такое настоящий голод. Вот только случилось это не при Ирде, а на второй год Темнолетья. В этом Юн был уверен так же, как и в том, что солнце в тот год не показалось из-за облаков ни разу.

От мысли, что люди способны так легко верят в ложь, Юну стало не по себе. Он поджал ноги и обхватил колени. Стиснул зубы в бессильной злобе. Он сердился на того жёлчного мерзавца без имени, который ради потехи жонглировал трагедиями. Но ещё больше Юн злился на доверчивого здоровяка, так запросто отказавшегося от своих убеждений.

Сон так и не пришёл, хотя на дворе стояла глубокая ночь. Скоро и лежать стало невмоготу. И Юн выбрался из укрытия, чтобы прогуляться по городу.

Часть 3.

Колючая, густая темнота, что днëм пряталась по переулкам и подвалам, в этот час властвовала над городом. Уродовала лица прохожих, настырно обволакивала и тушила последние огни и дома превращала в гранитные склепы древнего кладбища.

Юн сторонился людей. Его пугало, с каким пристальным вниманием те провожают его взглядом. Словно он был товаром на прилавке, но таким неказистым, что даже задаром его брать не спешили. К счастью, людей на улицах было немного, и вскоре Юн приноровился избегать их вовсе.

Вскоре он набрëл на площадь с библиотекой, некогда похожей на храм науки и обитель тайных знаний. Ныне она уже мало чем отличалась от остальных зданий. То же запустение, та же грязь. Одна из четырёх колон на крыльце рассыпалась, резной рисунок на мраморном фасаде разбит вдребезги, а тяжëлые дубовые двери стояли отдельно, рядом с дверным проëмом. Казалось, раньше стены украшали ещё и скульптуры, но они исчезли, оставив после себя пустые ниши.

Люди в чëрных мантия выносили из библиотеки книги и свитки и с варварским, остервенелым пренебрежением сваливали всё в кучу посреди площади. Не жалели они ни богословские труды, ни философские трактаты, ни технические и научные работы. Не тревожило их и то, что на вид некоторые книги стоили целое состояние – кожаные оплëты, украшенные драгоценными камнями, древние, пожелтевшие страницы, покрытые рукописными завитушками. Всё это сокровище, о котором мечтали цари и мудрецы, лежало теперь в куче, подобно мусору перед сожжением.

За действом безразлично наблюдали стражи. Стояли с факелами вокруг кучи и изредка перешëптывались о каких-то пустяках.

– Видал вчера, Нил в канаве уснул?

– Не видал.

– Пожрать бы чего.

– И выпить.

Вот и весь разговор. А без него тишина и только шлепки от очередной книги.

Какое-то время Юн стоял в стороне и наблюдал, силясь понять, что происходит. Смысла он в этом разглядеть не мог, но чувствовал кощунственную неправильность. Разве можно так обращаться с книгами? Особенно с теми, чьи обложки украшали символы Солнца и Радоверия. Вот только и люди в мантиях явно принадлежали к церкви, и безучастность стражи подтверждала, что таков новый порядок. А ведь эти же люди ещё недавно сжигали любого за малейшее прегрешение.

Вскоре библиотека опустела и церковники выстроились вокруг кучи. Тогда ожили стражи. Они опустили факелы, поджигая книги с разных сторон. Голодное пламя занялось с жадностью, устремилось к центру, вверх, и в считанные секунды озарило площадь пляской оранжевого света. Трескучий гул нарушил тишину, напоминая зверя, выпущенного из клетки, но оставшегося на цепи.

В этом свете проявились тексты, что не попали в костëр и разлетелись по площади. Церковники принялись собирать их, будь то замызганный клочок бумаги или целый манускрипт, подбрасывали в огонь. Будто даже одно упущенное слово могло испортить великий замысел.

Юн не мог сохранять спокойствие. Всем сердцем он молил Солнце, чтобы сберегло оно хоть что-то. Чтобы потух огонь от внезапно налетевшего ветра. Или чтобы вдруг одумались люди, носящие на себе святые знаки, и сами залили пламя водой. Но ни тому, ни другому не суждено было случиться.

И тогда ярче молнии сверкнула в голове Юна шальная мысль. Безумная, дерзкая, равная самоубийству. Он сам должен спасти хотя бы одну книгу, и это уже будет чудо.

Медлить было нельзя. Огонь не охватил ещё всех книг. Стражи не ждали подвоха и лениво обсуждали костëр. Церковники увлеклись сбором опавших страниц. Миг, когда призрачная надежда на успех ещё жива.

Не слышал Юн за очумевшем биением сердца ни голос страха, ни шёпот разума. Он бросился к костру, опалив себе лицо жаром. Ухватил пухлую книгу в чёрном переплëте, с золотым диском Солнца спереди и серебряным полумесяцем Луны сзади. Были там и какие-то закорючки, но смысл их Юн не знал. Да и рассматривать их сейчас не собирался. Схватил да рванул прочь.

Стражи встрепенулись. Заорали ему, чтобы остановился . А потом кинулись следом, когда увидели, что Юн лишь разгоняется.

Он понятия не имел, куда бежать и где прятаться. Только находил тëмный угол, чтобы перевести дух, как тут же слышал крики:

– Он здесь! Сюда! Держи паршивца!

И топот тяжёлых сапог устремлялся прямиком к Юну. А тот вновь бежал, чуть не наощупь петляя по мрачным переулкам. Безнадёжно заблудился, выбился из сил. И когда уже глубоко пожалел, что вообще в это ввязался, топот позади него стих.

– Где он? – крикнул кто-то из стражей где-то вдали.

Юн скользнул в тёмный угол, затаился, прислушался. Лëгкие рвало от боли, а ноги гудели так, словно не сделали бы больше ни шагу.

Только уходить стражи не собирались. Они рыскали, подбирались всë ближе, ещё минута-другая, и они будут здесь. Придётся снова бежать, опять искать укрытие. Но сил на это уже почти нет.

В отчаянии Юн обнял книгу покрепче и теснее прижался к стене. И тут вдруг понял, что та щербатая и залезть по ней не сложнее, чем по лестнице. Он ощупал еë, глянул вверх и вздохнул, как после удушья. Уж на этот путь сил хватит.

Юн сунул книгу за ворот рубахи и ловко вскарабкался по выступам, прям как на баню в женский день. А на крыше лёг и осторожно выглянул из-за края.

Один из стражей появился почти сразу. В одной руке он держал факел, в другой обнажëнный меч. Чуть только появилась бы возможность, он прирезал бы Юна. Но мальчика он упустил и только злобно бубнил себе что-то под нос.

Страж неспешно подошёл к углу, где минуту назад прятался Юн, и вслепую рассёк темноту клинком. А затем двинулся дальше, пока не свернул в соседний переулок.

Спускаться Юн не спешил. Он перевалился на спину и устремил затянутый пеленой усталости взгляд в ночное небо. Как всегда мрачное, безлунное и беззвëздное, и такое низкое, что как будто рукой дотянуться можно.

Часть 4.

Город не спал. Где-то поблизости кто-то хохотал, кто-то громко и взахлёб что-то рассказывал, а кто-то… стонал?

Юн это понял не сразу, но когда в голове прояснилось, он вдруг осознал, что где-то рядом страшно пытают женщину. А то и не одну. Но смутило Юна другое. Эти стоны вызывали не сострадание и даже не жалостью, как если бы они были наполнены болью. Наоборот, они побуждали срамной интерес, даже фантазию. А следом откликнулось и тело, прошлись мурашки по коже, выросло напряжение.

Бороться с любопытством было невыносимо, и Юн решил узнать, что за пытки вызывают такие странные звуки. Он встал и, осторожно ступая по черепице, отправился к источнику стонов.

Долго идти не понадобилось. Вскоре показались освещённые окна царских палат, в каждом из которых виднелась отдельная комната с кроватью. Лишь узкая улочка отделяла их от крыши, на которой был Юн, и разглядеть он мог всё, что происходило внутри, до малейших деталей.

Женщины, порой даже очень симпатичные, сплетались телами с потными, грязными мужчинами, чья жирная кожа лоснилась в неровном свете ламп. Голоса их, полные похоти, звенели в ушах Юна. Но всё же было и другое чувство, непонятное и странное, которое не давало отвернуться. Оно превосходило и тот азарт, что загонял Юна на баню, полную селянок, и то смущение, что появилось при виде вывески над царскими палатами.

Он двинулся дальше вдоль череды окон и разглядывал то, что происходило в комнатах. Порой замирал, силясь понять смысл странных поз. Порой ускорялся, когда зрелище казалось слишком уж отвратительным или комната была пуста. Но возле последнего окна Юн застыл окончательно.

Там в одиночестве сидела женщина. Тëмные, распущенные волосы с проседью, костлявые, сутулые плечи, спина, затëртая постелью до шрамов. Но стоило женщине обернуться, как сквозь сеть морщин и маску бескрайней печали, Юн признал в ней царицу Ефимию, вдову царя Ирды. Перепутать он не мог, слишком хорошо запомнилось еë лицо, когда лëгким касанием она поддержала мужа в решении помиловать Юна. И вот, спустя восемь лет, она всё так же обитает в царских палатах, только всё перевернулось вверх дном. Да и выглядела она куда старше своих тридцати пяти лет. Это не возраст состарил еë, а жизнь в позоре и унижении.

Юн не хотел уходить. Уселся здесь, напротив окна, под покровом темноты незаметный для чужих глаз. Мог заняться чем угодно, но он просто смотрел на царицу и с каждой секундой всё отчётливее видел, как она прекрасна. Пусть не так свежа, не так легка, но даже под шкурой проститутки Ефимия оставила достоинство правительницы. Невесомые жесты, плавные касания. И глаза. Чистые и холодные, как древний лëд, завораживали с той силой, на какую простолюдины не способны. И пусть Ефимия не знала, что за ней наблюдают, Юн всё надеялся, что она посмотрит прямо на него. И каждый раз, когда она поворачивалась лицом к окну, мальчик забывал, как дышать. С нежным восторгом он наблюдал, как Ефимия шарит взглядом по подоконнику в поисках какой-то вещи, и желал, чтобы это продолжалось вечно.

Перед рассветом к царице пришёл мужчина, и Юн отвернулся. Чтобы отвлечься от ревностных мыслей он достал спасённую книгу и стал еë рассматривать.

На обложке в темноте ничего нового Юн не заметил. Зато на первом же развороте увидел настоящую карту. Среди чёрточек и завитушек сложно было понять, Тея это или вообще целый мир. А дальше каждую страницу покрывали плотные столбцы рукописных слов. Иногда попадались рисунки. Где-то маленькие, как украшение новой главы, где-то замысловатые, страшные и очень жестокие. Часто такие рисунки занимали одну страницу, но несколько раз и целого разворота им было как будто мало.

Понять хоть что-то в темноте было невозможно. Впрочем и с рассветом понимания Юн так и не обрёл. Зато увлёкся настолько, что вздрогнул от неожиданности, когда услышал позади себя удивлëнный женский голос:

– Мальчик, ты что здесь делаешь?

Юн громко сглотнул и мысленно отругал себя: при утреннем свете не только лишь картинки становятся виднее. Потом развернулся и наткнулся на строгий взгляд царицы.

– Здрасьте, – выдавил Юн и попытался улыбнуться.

– Почему ты сидишь напротив окна проститутки? Ты подглядывал?

– Я? Что? А вы проститутка?

Юн попробовал это слово на вкус и отметил, что оно напоминает слëзы. До горечи солëные, безутешные, которые наворачиваются сами собой, чтобы окончательно опустошить душу. И плевать, что это слово значило на самом деле, оно не подходило Ефимии, как луже не место в полуденном небе.

– Мальчик, ты здоров? У тебя вид такой, будто ты сейчас в обморок упадëшь, – смягчилась царица.

– Нет-нет, всё в порядке. Просто я вас помню, Ваше Величество.

Ефимия вздрогнула, потом прикрыла рот и посмеялась.

– Видимо, слишком давно мы встречались в последний раз. Я тебя не узнаю. И да, мальчик, не стоит обращаться ко мне с почтением. У меня нет ни титулов, ни званий. Всего лишь проститутка из дома терпимости, чьë имя не многие ещё могут вспомнить.

– Я Юн, помните? Его Величество помиловал меня восемь лет назад!

– Да? – лоб Ефимии напрягся от раздумий. А затем прояснился вновь, и вместе с ним всё лицо как будто озарилось светом, помолодело. И царица произнесла с такой простотой, словно сама только что побывала в том времени: – Конечно, теперь я отлично всё помню. Ты тогда был совсем крохой. Я даже поверить не могла, что святые люди так жестоки и готовы сжечь ребёнка. Но меня греет мысль, что ты дожил до этой нашей встречи и не забыл, как добр к тебе был царь Ир…

Голос Ефимии дрогнул, и она осеклась. Прочистила горло.

– Я ничего не забыл, – заверил еë Юн, чтобы избавить от неловкой паузы. – И тот день помню, и день казни Его Величества. Только… за что его так?

– Об этом нельзя говорить. Это даже знать небезопасно. Тебе же будет лучше оставаться в неведении и верить молве. Люди уже по-своему всё объяснили.

– Но они врут! Они разве сами не понимают?

– Они в это поверили, потому что так спокойнее. Сам поразмысли. Время нынче тягостное, а что дальше будет вовсе не ясно. Уж лучше убедить себя, что худшее позади, чем жить в страхе перед завтрашним днём.

– Может потому Темнолетье не прекращается? Если люди только и делают, что врут, Солнце нас никогда не простит.

– Темнолетье? А что ты знаешь об этом, Юн?

Мальчик задумался, но кроме суеверий и слухов, смог вспомнить лишь речь царя-патриарха Ведуна на казне Ирды.

– Что это наша расплата за грехи, – ответил он неуверенно. – И что предрëк еë явившийся на рассвете пророк Солнца Рад, сплетëнный из лучей.

Ефимия усмехнулась, взмахнув рукой, и язвительно сказала:

– Ловко придумано. Отличный повод захватить престол. Ты не находишь?

Юн ошарашенно округлил глаза. Даже просто допустить, что Ведун лукавил, казалось кощунством. И все прекрасно знали, какое за это бывает наказание.

Ефимия заметила замешательство мальчика и мягко добавила:

– Прости, я не должна была так говорить. Кто я такая, чтобы сомневаться в словах Святейшего Патриарха и Царя вся Теи? Проститутка, изгой, отброс.

– Не говорите так! Вы царица! И всегда ею будете! Я не знаю, чем провинился Его Величество перед Солнцем, но для меня он всегда будет добрым царëм, а вы его царицей! – пламенно заговорил Юн.

– Ты очень храбрый мальчик, но сейчас не время для таких речей. Скажи лучше, что за книга у тебя? Ты разве умеешь читать?

Юн совсем забыл о книге и удивлённо опустил на неë взгляд. Потом покрутил головой по сторонам, убеждаясь, что никто не подслушивает. И наконец показал Ефимии обложку.

– Там священники сжигали целую кучу книг, а я спас эту. За мной погнались стражи и тогда я залез сюда, чтобы спрятаться.

Ефимия мягко рассмеялась, прикрыв ладонью рот.

– Выходит, ты воришка книг?

– Я не вор! Еë всë равно сожгли бы.

– И что же ты собираешься с ней делать? Прочитаешь? Или продашь?

– Я… – Юн смутился. – Я не умею читать. Я даже не знаю, о чëм эта книга.

– Но всё же она у тебя. И только тебе решать, что делать с ней дальше. Мне знакомо еë название, и я могу с уверенностью сказать, что судьба подталкивает тебя на очень сложный, но в то же время очень важный путь.

– Правда?

– Истинная правда. Ты держишь «Апофазис», главную книгу Радоверия. В ней история человеческого рода и жизнеописание пророка. Но в отличие от тех книг, что есть в каждой церкви, эта была написана в год смерти Рада. Почти целую тысячу лет назад.

– Но зачем же тогда еë сжигать, если она такая важная? – удивился Юн.

– Быть может разгадка есть в самой книге, и тебе потребуется научиться читать, чтобы еë найти?

– Читать? У меня нет денег на это. Да и кто станет возиться с деревенщиной? На нас даже городские лавочники смотрят, как на скот.

– К чему лавочники, когда учить тебя может царица?

– Вы? Правда? Вы научите меня грамоте?

– Да, правда. Если судьба привела тебя к моему окну, я не могу противиться ей. А теперь спускайся с крыши и иди сюда.

Юн было сделал шаг, но вдруг замялся. От одной мысли, что ему предстоит войти в гнездо разврата, стало дурно.

– Но меня же не пустят. Скажут, что я слишком мал и что без денег нельзя, – забормотал он.

Но Ефимия лишь небрежно отмахнулась и сказала:

– Здесь никому нет дела до твоего возраста. Мораль умерла вместе с царëм. А деньги… – Она на секунду отошла от окна и вернулась с небольшим кошельком. Подумала немного, а потом бросила его Юну. – Вот. Здесь хватит на десять посещений.

Юн округлил глаза и уставился на пойманный кошелёк. Тяжесть монет внушала трепет, от которого всё внутри дрожало. Никогда он не видел таких денег, и уж тем более не держал их в руках.

– Так много? – прошептал он.

– Я пойму, если ты решишь потратить всё на еду. Не мне тебя за это судить. Но имей ввиду, больше у тебя такой возможности не появится.

Сложный это был выбор. И соблазн в кой-то веке пожить не впроголодь, и страх перед тем миром, куда приглашала Ефимия. И даже просто желание вернуться домой, в безопасность, и больше никогда не покидать деревню. Но Юн всë же глубоко вздохнул и кивнул.

Он слез с крыши, обошëл бордель и вошёл в него под вывеской с голой женщиной. Внутри о царских временах напоминали лишь потертые диваны с бархатной обивкой, два линялых гобелена да остатки мозаики на потолке. Впрочем и это показалось Юну невероятной роскошью, от которой можно и дара речи лишиться.

Людей в залах первого этажа было немного. Несколько жизнерадостных мужчин, увлечëнно общавшихся с откровенно разодетыми девицами, да пара слуг, похожих как две капли. Никто из них не заметил вошедшего Юна. Но пока тот оглядывался, из глубины борделя к нему вышла дама постарше. Она явно здесь всем заправляла и судя по проницательному взгляду давно уже научилась видеть мужчин насквозь.

С еë появлением Юн оробел ещё больше. Решил было, что его сейчас отругают и погонят прочь, что даже слушать не будут. Но хозяйка борделя окинула мальчика взглядом и, коротко узнав, к кому тот хочет, объявила цену:

– Один рубль золотом.

Неловко, едва не уронив коналëк, Юн достал монету и положил на изящную ладошку хозяйки борделя. Та расплылась в широкой улыбке, спрятала деньги в складках своего чëрно-бордового платья и провела к Ефимии.

Так начался мучительно долгий путь к знаниям, который занял два года. Раз в неделю Юн отправлялся в город, приходил к Ефимии и несколько часов учился. Сначала освоил грамоту и письмо, а потом вместе с царицей прочитал «Апофазис».

Часть 5.

Было ничто и было всё, и солнце сияло над пустыней. Увидел Бог, как одиноко Ему, и рассеял свет повсюду. Родились из света и суша и моря, и растения, и твари разные. И расцвела земля под солнцем, и сказал Бог «Это хорошо». Но не было порядка на земле и тогда из света создал Бог человека по образу и подобию Своему. Мужчина и женщина появились, и расплодились они, почитая Бога как Отца своего, заполняя всю землю.

Прошли века, полные любви и света, и многих потомков дал первый человек. Но отвернулись люди от Бога и перестали его почитать. Устыдились они друг друга, испугались, стали обвинять в грехах своих. Несправедливость и ложь наполнили их сердца, и разразилась война. Тогда отвернулся Бог от людей и спрятал солнце за непроглядной тучей.

Так началось первое Скотомие, время тьмы и горя. Мор охватил людские поселения, забирая и хворых и здоровых, слабых и сильных, взрослых и детей. Так продолжалось десять лет, и две трети всех людей сгинули.

На первый день одиннадцатого года явился пророк Маф и стал слëзно умолять Бога о прощении. Сорок дней и сорок ночей длилась его молитва, и Бог услышал еë, ибо Маф был праведным человеком и грешного слова за всю жизнь не говорил. Явился Бог и сказал: «Человек опорочил себя и не будет ему прощения. Но Я верну солнце на тысячу лет, дабы учился он ценить свет.».

В тот миг закончилось первое Скотомие и на десять веков вернулся людям свет. Были в те века и годы благоденствия, и годы разрухи. Мая научил людей видеть в солнце Бога и поклоняться ему. Но и теперь свет не был спасением от тьмы. Солнце вставало утром и садилось вечером, и не было в том страха, что грешные дела нарушат эту извечную череду.

Тогда солнце скрылось вновь, и началось второе Скотомие. Десять долгих лет мерзость запустения ширилась по земле и пожирала всё живое. Не было спасения ни тварям земным, ни гадам морским, ни птицам небесным. И тогда явился пророк Туман и услышал то, что ни один другой слышать не мог. Глас Божий обратился к нему и сказал: «Возведи град среди марева и слëз, наряди его грехом и ужасами разными. Пусть все человеки видят и помнят, как близка тьма и как отвратительна еë личина. Но внутри зданий посели умиротворение и покой, дабы все помнили, что лишь в себе самом человеку под силу держать чистоту. Сделай так, и солнце вернётся на тысячу лет.».

Так Туман и сделал. Собрал тех немногих, кто ещё мог держать инструмент в руках, и заложил город в низине вечного тумана, где дождь не останавливается ни на миг. Все демоны и бесы, порождения тьмы и страхов людских наполнили улицы того города, но каждый дом внутри был подобен храму и поражал вошедшего невинной чистотой и богатствами.

Опомнились люди, увидев ту разницу. Сбросили путы грехов и пороков, ибо были они противны природе человеческой и угнетали тяжелее пут железных. И солнце тогда вернулось на десять веков.

Вновь были и благоденствие и войны, счастье и кровь, радость и смерть. И так со временем это стало привычно, что люди вновь забыли о Боге и солнечном Его лике на небосклоне. Забыли о заветах мудрецов, о наказах старцев. Забыли о том, зачем был возведён град Туманов.

И Скотомие началось в третий раз. Ещё свирепее, ещё больнее была кара за грехи. Разбилась единая Тея на десятки государств и сотни княжеств. Пошли войной брат на брата, сея запустение там, куда не добралось Скотомие. Но и в самой черноте, на исходе дней человеческих, нашёлся тот, чья праведность не вызывала сомнений. Оран Первозванный, князь Хроноса и земель разных.

Обратился Бог к Орану и сказал: «Собери войска и иди на Туманов. Град падёт без боя, ибо увидят, что Я с тобой.»

«Но как они это увидят, если не осталось в них ни веры, ни надежды?» спросил Оран.

Ниспослал тогда Бог Орану книгу нерукотворную, в которой был устав новой церкви и символ, какого до селе не видел ни один человек, но который видели все. Золотой шар, подобный солнцу, распустивший лучи, как лепестки, в четыре стороны.

Оран принял дары с благодарностью и сделал, как Бог велел. Пришëл он под стены града, полный страх и сомнений. И встретился лицом к лицу с воеводой местным. Показал ему книгу и воевода вздрогнул, ибо узрел истинную веру. Следом показал ему Оран и символ. Тогда воевода пал ниц, ибо признал в том символе солнце. А следом и вся рать Туманова преклонилась перед Ораном с его малым войском.

Но взойдя на престол Туманова, увидел пророк, что стар и как мало осталось ему, чтобы вернуть порядок на землю. Возвёл он очи к небу и взмолился о новом повелении. И Бог ответил. «Ты мудр, Оран, раз понял, как слаб и недолговечен. Но ответ уже есть в тебе, в твоëм чреве. Потомки твои понесут свет Церкви Солнца по миру, и будет их бесчисленное множество.»

И всë случилось так. Оран родил четырёх сынов и отправил их по четырём сторонам. И солнце вернулось на небосклон, простив людей на десять веков. Пока оране, потомки пророка, распространяли по земле свет и возвращали людям веру, сменялись дни и ночи, как и было им велено Богом. И были годы благоденствия, и были войны. Всё стало как было и неминуемо приближалось четвёртое Скотомие.

Оране полюбили власть и богатства, порочно сопровождавшие веру, и забыли о Завете. Многие и вовсе впали в ересь, отказавшись от предка своего Орана. И так церковь стала силой, равной которой не было ни у царей, ни у купцов, но раскололась она на десятки малых учений.

Солнце отвернулось вновь, земля погрузилась во тьму. И как бы не готовились люди, не было в них ни духа, ни сил пережить Скотомие и не погрязнуть в порочной мерзости окончательно.

Тогда и пришëл Рад, сотканный из лучей солнца. Он явился не от мужчины и женщины, но послан был свыше. И явился он в момент, когда заблудшие люди готовы были снести последний маяк. Они кричали, будто лишь солнце вправе светить на земле, и что вернëтся оно, когда не останется ни одной рукотворной искры на земле.

Вспышка озарила толпу на портовой площади, и в ней была сияющая фигура пророка. Люди вдруг разом замолчали. И в той тишине Рад провозгласил новый Завет.

– Не для того солнце восходит на небо, чтобы потушить весь огонь и все искры. И не для того оно покидает небосклон, чтобы воздать за любопытство и погрузить во тьму. Это лишь смена дня и ночи, что началась с сотворением всего сущего и не прекратится до конца времëн.

Солнце не тиран и не деспот, – продолжал говорить пророк, ибо никто не осмелился его остановить. – Как Бог однажды подарил нам жизнь, так и солнце дарит свет и тепло. И каждый несëт этот дар, как высшую ценность, ровно как и жизнь течёт в каждом до последнего вздоха. Взгляните на меня, чтобы увидеть Солнце, и уверуйте, что в каждом света ничуть не меньше. Ровно как свет солнца побуждает Божия творения к движению, мы, люди, созидаем свои творения и приумножаем их. Ровно как Скотомие отбирает тепло и сеет запустение, мы, люди, влекомые страхами и злобой, уничтожаем всё, что когда-либо создали или видели. Солнце не вернëтся лишь потому, что мы уподобимся тьме. Но уподобившись тьме, мы никогда не сможем возродить, что имели. Так можно ли гасить свет в душе и уповать, что это вернëт свет Божий? Любовь, лишь она приумножит свет даже в годы сплошного мрака. Лишь ей подвластно истинно уподобится солнцу и светить кругом, не взирая на чины и титулы. Одна только любовь не требует ничего взамен, но ширится от взаимности, как и свет не ищет отражений, но в них лишь множится.

Таким было первое слово пророка, и не осталось на площади того, кто нашёл, чем возразить. В ту ночь люди вновь увидели свет, но теперь он исходил из них самих. И радость наполнила сердца.

Многими речами пророк Рад доносил свою истину до отчаявшихся людей, и надежда вернулась к ним вновь. Ученики разнесли истину пророка Рада по земле, и солнце вернулось на небосклон. Велика и безгранична была любовь людей к посланнику Божьему, и слова его стали сильнее мечей и корон.

Но оране негодовали, и возмущение их не знало границ. Пророк обличал их спутанные учения и лживые проповеди, требовал вернуться к заповедям пророка Орана. Всё меньше людей смотрели на оран, как на избранный народ, ведь не было в них смысла, если каждый человек несёт в себе свет.

Патриарх чувствовал, как власть ускользает из его рук, и не смирился. Он выманил Рада из града Хронос и велел схватить его. Так, связанного и истерзанного, Рада привезли в Туманов и устроили казнь в полночь, укрыв темнотой свою подлость. Но на площади перед патриаршей обителью, где устроили костёр, собрались многие и многие. Люди молчали, словно бы веруя, что казнь отменят. И в этой тишине все слышали, как дрожит голос патриарха в его обвинительной речи.

Когда же костëр под Радом воспламенился от четырёх сторон, площадь на миг озарилась ярчайшим светом. И Рад исчез вместе со светом.

На том книга закончилась, и продолжение истории Юн узнал уже от Ефимии. Про то, как ученики Рада долгие годы были гонимы отовсюду. Их выслеживали, отлавливали, как зверей, и беспощадно вырезали. Но истина проникала в души людей очистительным поветрием. Свобода, рождëнная одним лишь осознанием внутреннего света, покоряла города и веси. И вот, спустя два столетия оране уступили. Они позволили прочим народам занимать чины и саны в Церкви Солнца. А ещё через сто лет верховным законом церкви стал Устав Рада. Так пророк, сотканный из света, изменил мир и уравнял людей.

Часть 6.

Ефимия обучила Юна не только истории церкви, но и другим наукам, которые знала сама: математике, географии, литературе, естествознанию. И в этом неиссякаемом потоке Юн с упоением наблюдал, как велик и многогранен мир, как плотно наполнен он чудесами, которые даже кто-то умудрился объяснить. С каждым возвращением в родную деревню, он что становилась она всё меньше и меньше. Кривоватые избы с мутными оконцами, корявые деревья вперемешку с кудрявыми кустами, разнузданная дорога, утоптанная сапогами военных и колёсами обозов. Речка, илистой прохладой и спокойным шелестом наполнявшая воздух. Юн лишь теперь увидел это осознанно и понял, что деревня как будто застыла во времени. Вокруг что-то происходило, шумело, менялось… а тут каждый день походил один на другой.

Вот и Була уже лет десять предрекла свою скорую кончину, но так и продолжала еë ждать да повторять при случае, что осталось недолго. Поначалу Юна пугали еë слова. Услышав их, он старательно проявлял всю заботу, на какую был способен, словно это могло убедить старушку пожить подольше. Потом привык и всё чаще пропускал мимо ушей. А Була оттого горько причитала, мол, никто и не заметит, когда она преставится. Много чего она бубнила, и никакие уговоры не могли еë переубедить.

Зато походы Юна к царице вызывали у Булы восторг. С нескрываемым любопытством она слушала рассказы о городе и о Ефимии, выпытывала детали, приучая мальчика обращать внимание на всякие мелочи. Только они насыщали самую невероятную историю правдивостью и рассеивали даже смутные сомнения.

Була по-женски чутко отнеслась к горю Ефимии. С пониманием качала головой, утирала слëзы.

– Воздалось ей за грехи мужа, бедняжке. Такая вот она, справедливость. Одни грешат, другие виноваты, – сказала как-то Була.

Юн был с ней согласен. Да и как могло быть иначе? Все кругом были верили, что в темнолетье виноват один царь Ирда и его спесь, не имевшая границ. Поговаривали даже, что он общался с хозяином темноты. Именно он, повелитель демонов и бесов, увёл царя с благочестивого пути. Внушил мысли об эфирном преображении и вынудил огнëм насаждать богомерзкие технологии.

Но всё же и сомнения терзали Юна. Так и не смог он до конца поверить в то, что повторяет народ. Не хотел. Это казалось вызывающе просто – обвинить во всех невзгодах одного человека.

Что было правдой, могла сказать только Ефимия, но она избегала разговоров про мужа. Оставалось только гадать, что за этим скрывается? Смертельная обида или то, что невозможно выразить словами? Царица ведь знала своего мужа как никто другой, понимала его, чувствовала. Одно еë слово значило больше всех слухов и сплетен вместе взятых.

И однажды, во время занятий, Юн набрался смелости спросить прямо:

– Разве не из-за поступков Ирды солнце отвернулось от нас?

В глазах Ефимии вспыхнуло пламя, заставившее Юна отшатнуться.

– Не смей так говорить! – приказала она. Помолчала немного, гневно раздувая ноздри, и произнесла уже мягче: – Ирда вëл Тею к свету, как бы она не упиралась. Да, было больно и сложно. Да, страшно. Но все великие дела требуют жертв. А эти святоши могут только разрушать. Даже свои заповеди уже превратили в каракули на заборе. Разве что не подтираются ими.

Ефимия всегда делила жителей Теи на «они» и «мы», будто это два разных народа. «Они» – фанатики, которых не волновала ни наука, ни даже священные писания. Имели значение только слова клириков, самым громким из которых был царь-патриарх Ведун. А «мы» – это все те, кто жаждал свободы, подаренной пророком Радом. Свободы мысли, устремлений, воли.

– Ирда видел, каким должен стать мир и шëл к тому, чтобы добиться всеобщей справедливости. Разве избранные согласятся просто так стать как всё? Конечно, нет, – добавила Ефимия и замолчала, поняв, что перечить Юн не намерен.

Тот задумчиво посмотрел в окно, где сквозь седые сумерки темнолетья виднелся рассечённый пополам купол обсерватории. Последний оплот науки в пучине суеверного страха. И сердце Юна сжималось тоской оттого, что нельзя одновременно сохранить веру в Любовь и движение науки. Неужели так противоречивы эти два явления, что будут бороться до последнего, пока не останется что-то одно? И тут возник у Юна вопрос, который он безудержно крикнул, пусть Ефимия и сидела рядом:

– Но почему же они сжигают и свои книги?

Царица сжала губы, не в силах признать, что не знает ответа. Отвернулась. Да только Юн оббежал еë и вновь заглянул в чистые, но такие печальные, вставшие боятся, глаза. И спросил:

– Почему они уничтожают не только науку, но и веру? Они же сами еë провозгласили!

– Не кричи, Юн. Нас могут услышать.

– Ты боишься? Боишься того, что не знаешь ответа?

– Да! Я не знаю! Доволен? Я понимаю, почему они поганят имя Ирды, но ума не приложу, зачем борются с правдой о пророке Света. Может, считают себя выше Бога и пытаются вести людей куда сами желают? Или не хотят, чтобы мы снова пошли по пути Ирды, потому что иначе нельзя…

– А куда мы шли? – удивился Юн. – Что такого сделал царь, что так сильно всех озлобило?

Ефимия вновь замолчала, но в этот раз в еë взгляде не было страха. Она смотрела, как впервые смотрят на океан. С внезапным осознанием его величия, бескрайнего простора, и как неподатлив он словам, если всю жизнь провёл возле пруда.

– Он сделал меня царицей, – сказала наконец Ефимия и улыбнулась. А потом увидела, как как Юн смотрит на неë с зарождающимся презрением, и поспешила объяснить: – Я была дочерью сапожника и жила в крошечной деревне далеко на юге. Такая связь была не просто запрещена, она была немыслима. И она сломала всё устои, по которым Тея жила тысячи лет.

– То есть, он просто взял тебя в жëны назло законам? Приказал? Или купил?

– Нет. В своих путешествиях он встретил меня ещё девочкой и запомнил на всю жизнь. А когда пришла пора выбирать жену, он отверг всех именитых невест и примчался ко мне без свиты и охраны, измотанный спешкой, в дорожной пыли и не евший несколько дней. А я… я ещё девочкой поняла, что он мой. Мой Ирда. И просто вышла… к нему…

Царица улыбнулась широко и светло, а глаза еë наполнились слезами. Одна из них сорвалась по щеке, упала с подбородка на руки. Ефимия даже не пыталась это скрыть. Иначе ведь и быть не могло.

Юн встал перед ней на колеи, взял за руку и поцеловал ладонь, смоченную слезой. Он любил Ефимию, как умеет любить только юноша. Пылко, страстно, всей душой желая обнять и слиться воедино. Но когда она назвала Ирду своим, всё внутри Юна обмерло. От ревности застучало в висках.

«Ну почему даже спустя столько лет, отдавшись едва не половине мужчин города, ты всё так же носишь имя мужа в сердце? Что за жуткая логика движет тобой?», – мысленно вопрошал Юн.

Он начал подниматься поцелуями выше, по запястью. Тогда Ефимия убрала руку и ласково сказала:

– Не надо, Юн. Ты ещё не понимаешь, что такое любовь.

Слова еë звучали твëрдо, будто она прочитала Юна насквозь и вынесла приговор. Громом небесным обрушились они на разгорячённую голову.

Юн вскинулся и спросил, не пряча обиды:

– Лицом не вышел? Или ещё мал? Или потому что в карманах пустота?

– Не в этом дело. – Ефимия покачала головой. – Ты ищешь любовь, но получишь только утешение чрева. Я не могу так поступить с тобой. Это подло и несправедливо.

– А ты не думала, что я тебя действительно люблю? И умею любить как никто и никогда не любил. Просто позволь мне доказать это!

Юн вновь приблизился, потянулся к руке царицы. Но та ответила непреклонно:

– Нет.

– Нет?

Теперь уже в Юне закипела не ревность, но гнев. Он вскочил, заметался по комнате. Опрокинул кресло и сбросил какие-то вещицы с полок.

– Это нечестно! – цедил он злобно. – Ему ты отдалась целиком, потому что он царь, а ты дочь сапожника. А во мне видишь какую-то чернь, хотя сама давно стала проституткой. Я тебя купил на этот вечер. Вот и делай, что положено!

Ефимия спокойно следила за ним, словно давно ждала этой вспышки. В еë глазах не было ни осуждения, ни издëвки, ни даже обиды. Лишь всецелое понимание, какое бывает у заботливого наставника к заблудшему ученику.

Юн так и не решился взять силой то, чего жаждал, и остановился перед окном. Тяжело дышал, с ненавистью разглядывая купол обсерватории.

– Ты сердишься, потому что знаешь, что не прав, – тихо сказала Ефимия.

Юн не ответил. Вся его любовь, весь его свет, который он готов был отдать без остатка, превратились в вязкий дëготь унижения, что растëкся по душе и наполнил всё тело.

– Судьба ведëт тебя через страшные испытания, каких и врагу не пожелаешь, – утешала Ефимия. – Но и награда, если не свернëшь, будет велика. И истинную любовь ты встретишь, когда будешь к ней готов.

– Откуда тебе это известно? Лежишь тут целыми днями то под одним мужиком, то под другим. На улицу даже не выходишь. Как ты вообще можешь рассуждать про честность?

– Такое моё покаяние за то, что не сберегла любимого. После переворота из нашего с Ирдой дома сделали бордель, а меня обрекли на голодную смерть. Никто не давал мне крова, редкие люди делились коркой хлеба. Я стала гонимой отовсюду, равной прокажëнным. Тогда я поняла, что должна остаться здесь если не царицей, то хоть проституткой. Я до сих пор помню, как была здесь счастлива, как звучали в этих стенах голоса моих детей. А это куда важнее того, что происходит с моим телом.

Юн резко обернулся и увидел в этот раз не царицу и не проститутку, а пустую оболочку, чья душа осталась в прошлом. И от этого стало тошно. Что за человек может так обращаться с собственным телом? Безумец? Но сказать это язык не поворачивался.

А Ефимия продолжала:

– Ты найдешь ту, которую назовешь своей. Ты узнаешь еë, когда поймëшь, на что смотреть, что слушать. И тогда увидишь разницу между минутным влечением и вечным единением.

Юн не слушал. Не хотел слушать. Слова Ефимии потеряли смысл и едва долетали до его сознания. Бессмысленный поток слезливой чуши. Бред. Мерзость.

Наконец Юн закрыл глаза, шумно втянул воздух. И ушëл, не попрощавшись, чтобы не вернуться никогда.

Глава 3. Луна. Часть 1.

Через год Темнолетье подошло к концу. В одно морозное утро среди зимы тучи растаяли, будто кто-то встряхнул пыльную скатерть, и воссияло солнце. Немногие сообразили сразу, отчего вдруг стало так светло, иные испугались и забились в дальний угол. И только дети, что видели солнце лишь во снах, крикливо рванули на улицу понежиться в жарких лучах новой эпохи.

Голод прекратился в конце весны, с первым урожаем. Стало проще кормить скот, леса стал наполняться дичью. И люди, привыкшие беречь каждую крошку, взялись восстанавливать ххозяйства да делать новые запасы. Казалось, самое страшное позади, но оно лишь приближалось.

Междоусобица, что под конец Темнолетья почти затихла, вспыхнула с новой силой. Князья почуяли азарт, когда увидели цветущие простор, отданные на растерзание лихим шайкам. В следующий год огнëм и мечом они навели порядок на вольных землях, подчинили восставшие селения. А потом сцепились друг с другом ещё яростнее прежнего. И не было в той борьбе ни победителя, ни проигравшего.

Только один Юн, казалось, отделился от забурлившего мира. Не хотел он больше слышать ни про войну, ни про Хронос, ни про странное вольнодумие, которое охватило церковь Солнца и Радоверия. Это напоминало царицу Ефимию и оттого в груди жгло. До боли и слëз, до мышечных спазмов душила пустота на месте отнятого сердца.

Но и сложа руки Юн не сидел. Он отыскал в соседей деревни плотника и убедил взять себя подмастерьем. Это избавляло и от нужды и от лишних дум, к тому же Юн хорошо чувствовал дерево. В каждом плавном изгибе и потайных пазах ему виделось нечто сокровенное, что требует трепета и нежности, но в то же время твёрдой уверенности. Тонкая грань, нарушив которую можно было разрушить всё. Юн же балансировал на ней так, словно с рождения не выпускал стамеску из рук.

Не прошло и трëх лет, как мастер объявил:

– Мне больше нечему тебя обучить. Хочешь – оставайся работать со мной. Не хочешь – ты можешь теперь начать своë дело и сам.

Юн не остался. Вернулся домой, устроил мастерскую в родительском доме, а жить по привычке продолжил с Булой. Но тоска… тоска тем настойчивее возвращалась в душу, чем лучше руки знали свою работу. Стоило дать мыслям волю, как они устремлялись к Ефимии. Это еë изгибы так кропотливо вытачивал Юн каждый раз. Это еë тайны прятал он в скрытых пазах. Это еë запах мерещился в привычных запахах мастерской.

Старая мудрая Була понимала всё, пусть ни о чëм и не спрашивала. Она часто смотрела на Юна украдкой, поджав губы, боясь поранить его хоть одним словом. Только когда минуло пять лет после разлуки с Ефимией, и всё как будто стало привычным, Була осмелилась произнести:

– Что же ты всë маешься, милый? Уже и вырос совсем, и дело себе хлебное выбрал, а всё о ней думаешь.

Юн прожевал корку хлеба, сглотнул и насупясь ответил:

– Да не думаю я ни о ком, бабушка. Просто устал сегодня.

Була склонила голову на бок и с мягким укором сказала:

– Я, разве, не вижу? Разве никогда не любила? Юн, милый мой, ты не первый и не последний, кого отвергла возлюбленная.

– И что? Мне от этого должно стать легче?

– Нет, не должно. Но ты уже давно пережил еë отказ. Наберись сил и иди дальше. Выбери себе жену, восстанови родительский дом…

– Не хочу! – твёрдо, не сдержавшись, прикрикнул Юн и встал. Заметался по горнице. – Мне не нужна другая, понимаешь? Никого я не встречал умнее Ефимии. А как она смотрит? Будто меня насквозь видит, всего, с потрохами. Чего хочу, чего боюсь, о чëм мечтаю. Разве будет так женщина смотреть на каждого встречного? Вот именно. Не будет! Просто она сама этого испугалась. Я ей не безразличен. Я это знаю!

– Но как ученик… – тихо добавила Була. На Юна она не смотрела, а взгляд устремила в чашку с водой.

И Юн не услышал. Он продолжал, распаляясь и всë яростнее помогая себе руками выразить необузданный поток чувств.

– Она просто считала меня маленьким и думала, что не смогу обеспечить ей достойную жизнь. Я добьюсь еë. Обязательно. Я стану самым известным мастером по дереву и смогу купить терем под стать ей. Вот увидишь!

– Мой мальчик. Ты стал таким высоким и сильным, а всё равно остался ребëнком. Царица Ефимия не пойдëт с тобой, даже если ты бросишь к еë ногам всю Тею.

– Почему это? – Юн вдруг остановился и обернулся к Буле.

Та поëжилась и произнесла тише прежнего, будто остерегаясь гнева Юна:

– Потому что она многое видела и многое поняла. Ей не нужен ты как мужчина потому что она знает цену человеческой судьбы. Она хотела тебе добра, но не собиралась привязывать к себе.

– Но… я смогу сделать еë снова царицей… – неуверенно сказал Юн.

Редко, лишь в самых бредовых фантазиях, он допускал и такую мысль. Занять престол Хроноса лишь для того, чтобы добиться еë благосклонности – вот уж цель, достойная безумства любви. И сейчас, в пылу спора, Юн готов был хоть на такое. Но Була не ужаснулась и не восхитилась. Только поджала губы и скупо спросила:

– А дальше?

Что мог ответить Юн, кроме единственного слова, оставшегося в голове? Ни предположений, ни образа. Казалось, дальше будет просто жизнь. Но какая?

Юн посопел немного и недовольно признал:

– Не знаю.

Он тяжело упал на стул, облокотился на стол и обхватил голову руками. Була хватило бы одного слова, чтобы его добить, но она молчала.

А Юн наспех выдумывал то будущее, к которому бы устремился без оглядки. Да только его не было. Он полюбил Ефимию униженную и разбитую, в поношенном откровенном платье, с запахом других мужчин на теле, от которого еë хочется отмыть и который порождает в груди колючую ревность. А без всего этого кто она? Вызовет ли ту же бурю в сердце, если еë улыбки останутся без тоски?

– Милый, ты запутался, – ласково произнесла Була, когда решила, что пауза слишком затянулась. – Просто признать это тяжело. Она дала тебе ощущение своей значимости, но ты увидел в ней уязвимую и падшую женщину, которую надо спасти. Любовь же не делает кого-то лучше или хуже другого. Она позволяет принять человека, какой он есть. С тем, что в голове у него сейчас, и с тем, каким он был раньше.

– Разве так бывает?

– Редко. Очень редко.

– А вдруг, если я откажусь от неë, то упущу единственную женщину, которую могу полюбить? – Юн поднял глаза и посмотрел на Булу с такой надеждой, будто кроме неë никто не знал ответ.

Но Була покачала головой и тихо сказала:

– Я не знаю этого, мой мальчик.

Часть 2.

Тот разговор не помог Юну. Он лишь посеял зерно сомнений, а чтобы оно проросло ушло немало времени. Впервые воображение Юна устремилось за грань дня воссоединения с Ефимией, стало отметать слишком уж безжизненные картины. А следом преображался и образ царицы, так трепетно хранимый памятью. Всё меньше в ней оставалось идеала, который хотелось бы принять навсегда.

Что до сердца, то оно привыкло любить страстно и нежно, привыкло к этой тоскливой надежде. И теперь, отпуская Ефимию, оно погружалось в пустоту, где нет смысла ждать следующего дня и нет нужды к чему-то стремится. Юн хотел бы занять мысли кем-то, да только понять не мог, кем. Кого хочет, кого полюбит, кого возжелает.

Мысли с лëгкостью уносили его в фантазии. Грязные, влажные, полные криков и стонов. Там Юн исследовал своë тело с жаром, от которого порой сводило все мускулы. А когда пик наслаждения проходил, оставалось отвращение к самой мысли о близости. Наступал короткий, пресыщенный перерыв. Иногда день, иногда несколько часов. А потом желание вспыхивало с новой силой. Неуëмное, сбивающее с ног и такое нестерпимое, что стирало в голове все предрассудки и запреты.

Когда сердце вовсе перестало цепляться за Ефимию, Юн решился наконец подыскать себе спутницу из соседних деревень. Это оказалось куда труднее, чем описывала Була. Одна из девушек постоянно хихикала, что быстро раздражало и в целом не настраивало на серьёзный лад. Вторая краснела и дрожала от легчайшего касания, а позволить себе что-то более тесное Юн не мог, переживая за еë душевное равновесие. Третья была глупа и пуста, от каждой мало-мальски глубокой мысли сначала зевала, а потом выражала сомнение, что такие вещи вообще кому-нибудь интересны. И вроде бы всё это пустяки, но Юн боялся ошибиться и обречь себя на вечную пытку. Да и девушку порочить не хотелось. Сплетни как пойдут, так уже не остановятся.

За советом Юн пошёл к соседу – крепкому мужику, отцу большого семейства. Звали его Борд, и если кто и мог подсказать, как выбрать жену и не жалеть потом об этом, то это именно он.

– Молодëжь… Ищите себе проблемы там, где их днëм с огнëм не найти. В моë время всё куда сложнее было, и то справлялись, – заключил Борд, выслушав Юна.

Они сидели на лавочке под разлапистой, охваченной ягодным пожаром рябиной. День выдался жарким, и все, кто мог, высыпали на улицу. Сновали туда-сюда, кричали. А промеж людей жужжали мухи с кулак и шмели.

Борд часто поглядывал вдаль, где игрались его дети, и улыбался.

– В чëм же это сложнее было? – не понял Юн.

– Во всëм. До Темнолетья нельзя было просто так подмигнуть девчушке и повести еë гулять. Да вообще просто так знакомиться было неприлично. Понравилась? Сватайся к еë родителям или братьям. Согласились? Играй свадьбу, плати откупные. А потом хоть до дыр зацелуй, всё равно закончится детьми. Теперь же гляди, какая вольница. Хочешь – гуляй. Хочешь – целуй. А не сошлись, не влюбились, то и расстаться недолго. Церковь нос не сунет, а родня если есть, то им дела нет ни до чего. Осиротели люди с этим Темнолетьем. Ей-богу, осиротели.

– А что лучше?

– Лучше? – усмехнулся Борд. – Будь я моложе лет на двадцать, запел бы от счастья и побежал бы за юбками. А если бы старше был, то запричитал бы про мораль и нравы, и посулил бы всякие невзгоды.

– А сейчас?

– А сейчас скажу, что всегда будут те, кого судьба обделила. С одной стороны бабник какой девчушке мозги запудрит, покрутит да бросит. И будет она ночами стенать по разбитому сердцу, а то и с малышом на руках останется. А с другой стороны несчастные пары, которые и разойтись не могут, и уживаться терпежу не хватает. Так и живут, маются, и сами мучаются и детей изводят и всём соседям покоя не дают.

– Ты тоже маешься? – удивился Юн.

– Я то? Э, нет. Мне то повезло. – Борд сплюнул через левое плечо, а потом добавил, подумав: – Но будь у меня такая возможность, я бы поискал свою любимую чуток подольше.

Юн нахмурился, запутавшись ещё больше. Прочистил горло и уточнил:

– То есть это нормально, если я попробую и у меня не получится?

– Об этом я и толкую, Юн! Мы едва пережили такое горе, о каком раньше только в жутких церковных сказках слышали. Людям хочется вздохнуть полной грудью, жизнь почувствовать. И девчонкам, и парням. И я первый плюну в лицо тому, кто осудит тебя за это.

– Но я даже не знаю, как это сделать.

– Серьёзно? В твои-то годы? Ты ж плотник. Неужто считаешь, что с девушкой поболтать при луне будет сложнее, чем завитушки на мебели вырезать?

– Это разное, – хмыкнул Юн.

– И то верно. Говорить-то ты ещё в детстве научился.

– Да я же не о том…

– Зато я о том. У тебя есть язык, да и внешностью природа не обделила. Просто соберись с духом и воспользуйся этим.

Юн смотрел на него и не верил, что Борд говорит искренне. У него было пятеро детей. И если младшие едва дотягивали отцу до пояса, то старшая дочь, Луна, была младше Юна всего на год. Значило ли это, что и с ней можно вот так попробовать, ничего не обещая?

Но спрашивать об этом Юну было неловко и он промолчал.

Часть 3.

Несколько дней после того разговора Юн ходил сам не свой. Присматривался, примерялся. И вскоре вдруг понял, что замечает Луну чаще прежнего. То в толпе мелькнут еë волнистые, белокурые волосы, то вдали покажется еë тонкая фигурка. Луна всегда была красивой и озорной, всегда казалась ярче подружек, но лишь теперь Юн рассмотрел в ней девушку. И ему понравилось то, что он увидел.

Вот только подойти к ней смелости не хватало. Казалось бы, это всё та же девчонка, которая в былые времена и подраться могла и сплетни обожала. Да и в остальном немногим отличалась от подружек. Но нет. Теперь, едва завидев Луну, Юн робел и спешил убежать куда подальше. И ходил потом сам не свой да всё ругал себя за трусость.

Через неделю, самым наглым способом, в эту историю влезла судьба, столкнула Юна и Луну лицом к лицу и вынудила поговорить. Случилось это на окраине деревни, где за последней избой был заросший кустами овраг. Юн любил там уединяться, когда желание становилось нестерпимым. Никто случайно не войдёт, ничего не увидит. Потому и казалось, что об этом месте кроме Юна никто и не знает. Но сегодня на узкой тропе из-за кустов вышла раскрасневшаяся Луна и от неожиданности невинно улыбнулась.

– Привет… А ты чего здесь?... – смутился Юн.

– Привет… просто гуляла… – искоса глянув на него ответила Луна.

– Одна?

– А что? В спутники напроситься хотел?

– Если и так? Убежишь?

Луна вдруг вскинула на него взгляд. Дерзкий, озорной и такой прямой, что и слов больше не надо было. Но она всё же прошептала:

– Нет, не убегу.

В тот момент в груди Юна затрепетало то, что казалось безвозвратно забыто. Тепло растеклось по венам, по коже разбежались колючие мурашки. А губы сами собой растянулись в улыбке. Так началась любовь, которой любовались соседи, которой завидовали одинокие сердца и о которой мечтательно вздыхали юные девицы.

Каждый поцелуй был как первый и последний, каждый взгляд как признание. Минуты в разлуке стали пыткой, а часы вместе проносились как миг.

– Люблю тебя. Люблю, люблю, люблю… – шептала Луна, бросаясь в объятия.

– Жить без тебя не могу… – отвечал ей на ухо Юн.

Лелеял еë, прижимал к себе, с жадностью вдыхая запах еë волос. И день за днëм всё повторялось вновь.

Не прошло и месяца, как Борд стал приглашать Юна в гости, называть зятьком и при любом удобном случае намекать на свадьбу.

– Да я не против, – смущённо признавался тот. – Надо только дом подготовить, хозяйством обзавестись. Как всë придумаю, тогда и свадьбу сыграем.

– Ты вот что, зять, голову-то дурью не забивай. Поможем вам, чем сможем. И с домом, и с огородом. И про приданное не забудь. Я его уж сколько лет собираю. Запросто обживëтесь, только бы любовь была. А с этим, как я посмотрю, у вас всё прекрасно.

Юн не спорил. Он искренне хотел взять Луну в жëны целиком и навсегда. И пусть она частенько привирала и преувеличивала, пусть любила пробудить в Юне ревность, всë это меркло в сравнении с тем жгучим желанием, которое она будила одним лишь прикосновением или взглядом.

Но в то же время что-то останавливало. Неясное, неуловимое, словно ногу занëс над невидимой пропастью и знаешь, что шагать ни в коем случае нельзя. Вдруг этой свадьбой Юн перечеркнëт нечто более важное? Вдруг Луна не та самая? Да и почему это вообще имеет значение? Страсть, может, и пройдёт, но останется близость… Любовь.

Долго Юн думал об этом. Совет бы у кого спросить, да только деревенские уже все решили. Он и Луна это две половины одного целого, и нечего тут пургу мести.

Так и лежал Юн ночи напролёт в постели, ломая голову. Смотрел в окно, возле которого стояла кровать, и устало разглядывал небо. Как медленно, в россыпи звëзд проплывает жëлтый диск одноглазой луны. В том Юн видел и свою любовь. Ослепительные поцелуи, касания, взгляды. Яркая Луна, которой хочется обещать всё и навечно. Но остальное пространство души – тьма страхов и сомнений. Пустота. И только из-за неë всё кажется таким ярким.

Несколько месяцев прошло в метаниях, пока не наступил двадцать второй день рождения Юна. Праздновать такие дни было не принято, но всё же встретил его Юн в приподнятом настроении. Ему нравилось это число, да в придачу получалось раньше срока завершить стол и стулья для столичного купца по имени Жила. Важная шишка, если верить слухам. Так что освободив вечер от лишних забот, Юн решил провести его с Луной на берегу ручья.

– Он наверное всем своим друзьям расскажет, у кого мебель заказывал, – мечтал Юн.

Он лежал на траве бок-о-бок с Луной и разглядывал редкие облака в ослепительной синеве. Сами мысли как будто не имели значения. С тем же успехом Юн мог бы рассуждать о количестве перьев на курице. Но он решил помечтать.

А Луна как всегда поддержала:

– Конечно, расскажет. Потом они к тебе в очередь выстроятся.

– Точно. И я им такой: «Здра-а-авствуйте, люди добрые. Милости просим-с».

Юн раскинул руки, как бы приветствуя новых заказчиков, и задел бедро Луны. Та прикусила губу и повернулась на бок, лицом к Юну. Коснулась его груди кончиками пальцев и стала выводить узоры.

– А потом мы напишем моему дяде и он покажет твою мебель царю-патриарху.

Это была одна из тех слабостей Луны, которые заставляли Юна возвращаться на землю. Дядя еë служил при дворе мелким чиновником и видел царя-патриарха разве что во сне. Но это не мешало Луне вспоминать о нëм при любом удобном случае.

В этот раз Юн пропустил еë слова мимо ушей и продолжал:

– Потом построим большой дом. И там будет много комнат. Очень много. Столько много, что без карты заблудишься.

– А мы даже карту рисовать не будем, – заулыбалась Луна. – Пускай гости блуждают годами. Зато мы свой дом будем знать до последнего гвоздика. И сколько там углов, и сколько дверей, и сколько окон. И даже сколько тайных комнат… Там же будут тайные комнаты?

– Конечно! Специально для тебя сделаем.

– Отлично. Я там устрою ведьмовской уголок и стану настоящей ведьмой, как бабушка Лоя.

И снова запинка. Луна обожала рассказывать, что еë бабушка, умершая ещё до Темнолетья, была ведьмой и что они с Луной исключительно похожи. Ни то, ни другое не было правдой, но это окружало образ Луны таинственностью, возвышало над остальными, и потому никакие возражения не принимались.

Впрочем, сегодня Юн и этому не придал особого значения, пошутив:

– Ага, развесишь всюду жабьи потроха, а мне гадай, курица будет в супе или что-то квакающее.

Луна прыснула от смеха и шлëпнула Юна по груди. Сказала с наигранной строгостью:

– Даже если там будет жаба, я еë сварю так, что пальчики оближешь. И вообще! Какое тебе дело, что там вообще будет лежать? Ты же знаешь, что тебе я никогда гадости не приготовлю.

– Ни капельки не сомневаюсь, – сдался Юн.

И Луна вновь засияла улыбкой. Положила голову ему на грудь и прислушалась к учащëнному биению сердца. Юн ласково провёл пальцами по еë спине, прижал теснее к себе и зажмурился от счастья. Сомнения будут ночью, а сейчас вместо них были дурманящий запах волос Луны, жар еë тела и милое, спокойное сопение.

Прошло немного времени в молчании, а потом Луна тихонько зашептала, словно выплетая заклинание:

– У нас появятся дети. Маленькие карапузики. Они заполнят все комнаты, и в доме всегда будут звучать смех и топот крошечных башмачков. Они будут путаться под ногами и постоянно что-то ломать. Я буду их за это ругать, а ты меня успокаивать. И всë чинить. И даже грубого слова никогда не скажешь.

– Почему это? – удивился Юн.

Луна подняла голову и обернулась к его лицу. Осмотрела внимательно. И произнесла как приговор:

– Потому что ты не умеешь ругаться.

– Может просто случая подходящего не было?

– Нет, не из-за этого. Ты мягкий. И драться, кстати, тоже не умеешь.

– А это тут при чëм? И вообще, почему это плохо?

– Я и не говорила, что это плохо. – Луна пожала плечами и добавила: – Но ведь полюбила я тебя именно такого.

Она приблизилась, ещё секунду вглядывалась в глаза Юна. А потом поцеловала. Горячо, как и сотни раз до того, жадно и голодно.

Они ворочались на траве, борясь за право быть сверху, и сами не заметили, как в лучах заходящего солнца остались нагими. Замерли вдруг. Юн навис над ней, открытой и беззащитной. Луна смотрела на него, готовая идти на край света и дальше.

Мысли скрылись за барабанной дробью сердца. Кожа покрылась мурашками от еë ласкового дыхания. Немигающий взор проникал сквозь страхи и смятения, к пульсирующей от страсти душе.

И Юн впился поцелуем в Луны., смакуя вкус шелковистой кожи. Губы скользнули ниже, кончик языка изучал изгибы. Когда тело Луны отзывалось дрожью, Юн задерживался, запоминал, исследовал эти точки. Они складывались в карту еë наслаждения. А Юн впитывал его как своë собственное. Каждый стон и мимолетная судорога отзывались в нëм. Внушали уверенность, что в тонком искусстве любви он стал жрецом и мастером.

Юн спускался ниже, к истоку нежности и красоты Луны. К магниту взглядов, чувств, мыслей. К тому, что принято не помнить, но и забыть невозможно. Юн до безумия хотел коснуться его губами, ощутить вкус, втянуть жадно запах. Но он оттягивал этот момент, ведь промедление лишь сильнее разжигало огонь.

Или же было нечто другое. Что отталкивало даже сейчас, когда не осталось места ничему кроме желания. И вроде бы запах пробирал до глубины. Илистый, травянистый, впитавший всë, чего касалась Луна за день. И вроде вкус пробуждал аппетит. Солоноватый от пота и чуть вязкий, мускусный, каким тесто наполняет горницу и живёт там уже когда хлеб давно поспел. Но всё равно двигаться ниже было тяжелее с каждым поцелуем.

Наконец Юн коснулся губами чëрного пушка и замер. Нет, ниже нельзя. Невозможно. Как бы ни хотелось.

Юн выпрямился и взглянул на раскрасневшееся лицо Луны. Она извивалась в истоме, желала его целиком и молила о том мутным взглядом.

– Возьми меня. Возьми, возьми, возьми… – шептали еë губы.

И Юн взял, не встретив препятствия. Ощутил еë впервые. Как нежный жар и влажное пламя обхватили его, сжали. И стон вырвался из груди Юна, сливаясь со стоном Луны. Вновь губы их слились в поцелуе.

Не осталось на речном берегу его и еë. Лишь одно целое, охваченное беспрерывным движением. То неловко ускоряясь, то замедляясь и почти замирая, они восходили всë выше к пику. А когда тот был уже совсем рядом, страсть взяла верх и над мышцами.

Внезапно волны предвкушения сменились обжигающим штормом. Юн и Луна сдавили друг друга, страшась потеряться в этой стихии. И застыли, вслушиваясь в отголоски промелькнувшей бури, что долго ещё пульсировали в их тела.

– Я и не думала, что может быть так хорошо, – прошептала Луна, когда смогла говорить, а Юн перевалился на землю рядом с ней.

Она устремила невидящий взгляд в ночную высь, и было ясно, что мысли еë где-то далеко. Юн же наоборот погрузился в себя, сонно прикрыл глаза и лениво ответил, вязко перекатывая слова:

– Всё потому что ты создана для любви.

– А ты создан любить меня?

– Получается, что так.

Часть 4.

Юн промолчал о настоящих своих чувствах. Только что он достиг блаженства, о котором мечтал лишь в самых откровенных снах. Рядом была прекрасная Луна, готовая исполнить любую фантазию и наградить за то теплом и нежностью. Но червоточина в душе Юна портила всё. Она удаляла от Луны и гасила любовь, что бурлила в груди ещё час назад. И никак не верилось, что виной тому какие-то вкус и запах. Это же пустяк. Сегодня они такие, завтра другие.

Об этом Юн рассуждал уже дома перед сном. На печке сопела Була, за окном выл ветер, раскачивая деревья. И не было на затянутом тучами небе ни звëзд, ни луны.

Юн с кротовьим усердием копался в памяти, пока не нашëл действительно значимую, как он решил, причину. Луна не была девственницей, хотя всë время кичилась своей невинностью. Она бы даже поклялась, не моргнув. И хотя Юну было безразлично первенство, но ложь казалась сродни предательству.

Найдя ответ, который его успокоил, Юн заснул. Но только сон к нему пришёл тревожный и печальный. Юн скользил в сумрачном потоке сквозь свою жизнь. Видел семью. Лица всплывали из памяти совершенно явственно: мама и папа, трое братьев, маленькая Ириска. Обычный день дома, когда знаешь, что вечером будет ужин, а перед сном колыбельная. Потом Юн увидел свою несостоявшуюся казнь. Священник Колядун, перекошенный злобой, царь Ирда и рядом с ним молодая, прекрасная Ефимия. Вдруг священник сгинул, царь обуглился, а царица постарела. Юн вновь увидел годы Темнолетья, ощутил горечь хлеба из корешков и услышал шелест страниц той книги, что так и осталась в борделе. Было и много другого, что Юн не успевал опознать или понять. А в конце пути ждала дева. Разглядеть еë призрачный силуэт было невозможно, но запах… Возле неë крепко пахло жасмином и дождëм. Горьковато цветочный дух сплетался с влажной сыростью и озоном.

Даже этого неясного образа хватило, чтобы по телу Юна растеклось чистейшее счастье. Хотелось удержать хотя бы запах, поселить его в сердце, потому что иначе жизнь вновь станет бесцельным блужданием в сумраке.

– Кто ты? – спросил Юн, потянулся к силуэту.

Но тот отпрянул, стал отдаляться, и счастье ушло вместе с ним. Юн бросился в погоню, да так и остался на месте. Боль наполнила оставшуюся пустоту, и вскоре Юн закричал, не выдержав пытки. И даже когда проснулся он продолжил кричать. Рывком сёл на кровати, стал щупать себя, царапать, как будто искал что-то под кожей.

– Что ты, милый? Чего орëшь-то? – спохватилась сонно Була.

Она приподнялась на локте и озадаченно посмотрела на Юна. Но тот замолчал, огляделся и икнул, заметив, что за окном идëт дождь. А потом хрипло ответил:

– Прости, бабушка. Чепуха какая-то приснилась.

– В час быка и не такое бывает. Чего приснилось-та?

– Да так… Не помню уже, – признался Юн.

Из всего сна он запомнил лишь запах дождя и жасмина и то, какое счастье он подарил. Сейчас он ещё был уловим, но уже таял среди привычных ароматов дома.

С той ночи запахи обрели для Юна огромное значение. Он искал их в работе, в каждодневных делах и в природе. Но похожего нигде не находил. Он вечерами исследовал тело Луны, порой доводя еë до исступления одними ласками. Но и там не находил искомого. Илистый и мускусный, иногда с духом полевых цветов, иногда совсем не цветов. Но всегда живой и с каждым днём всё более чужой.

Немногим больше двух недель ушло на поиски. Сон превратился в миф, а его откровения померкли. Юн уже понимал, что вряд ли признает тот запах, даже если когда-то его отыщет. И всë же одержимость требовала искать дальше, в самом сокровенном месте. Юну хотелось этого до скрежета зубов, но в то же время он боялся, что Луне не понравится. Такие ласки принято считать грязными, постыдными, оскверняющими то ли женское начало, то ли мужское.

Впрочем, и не попробовать Юн тоже не мог.

Подходящий момент выдался одним из тех привычных уже вечеров, когда они с Луной отдыхали на берегу реки и игривыми разговорами коротали время до заката. Голова Луны лежала Юна на груди, волнами раскинув волосы по его телу. Она слегка подрагивала, но кроме этого ничто не выдавало бушующего внутри желания.

– Где же ты этому всему научился? – насупившись спросила Луна.

Она рассматривала шею Юна, словно пытаясь понять, как можно так целовать, чтобы трепетало всë до кончиков пальцев.

– Нигде. Само как-то получается, – честно ответил Юн и пальцами повëл по еë спине до поясницы и обратно.

Луна блаженно прикрыла глаза и тихонько застонала. А потом распахнула ресницы и с лукавым озорством спросила:

– А правда, что ты в дом терпимости два года подряд ходил?

– Угу, было дело.

– И что, хочешь сказать, что не занимался тем, чем обычно там мужчины занимаются?

– Не-а. Я там грамоте учился.

– Грамоте? – Луна прыснула от смеха. – У проституток? И всë для того, чтобы потом деревенским письма писать?

– Вообще-то нет. Просто было любопытно, что эти закорючки значат. Ну а письмо, если надо, мне не сложно написать.

– И вот прям ни разу не спросил, как свести девушку с ума?

– А ты прям сходишь с ума?

– Ну… почти… – Луна прикусила губу, сдерживая улыбку.

– И до меня никогда ни с кем такого не было?

От этого вопроса она покраснела и отвела взгляд. Шепнула еле слышно:

– У меня вообще до тебя никого не было.

Юн хмыкнул, но промолчал. Впрочем и это стало для Луны настоящим испытанием. Она выждала немного, прежде чем вновь взглянуть на Юна. И наконец призналась так вымученно, словно правду тянули из неë силой:

– Трое. Но все они давно в прошлом. – Потом ещё подумала и зачем-то добавила: – И всё они до сих пор меня любят. Один даже на коленях умолял, чтобы я к нему вернулась.

– Ладно, были и были, – вздохнул Юн.

Он не хотел продолжать этот разговор, да только Луна таким итогом не удовлетворилась. Он недовольно хмыкнула и произнесла с наигранной нежностью:

– Какой же ты у меня стеснительный.

– Почему это?

Луна принялась с невинным видом пощипывать волоски на груди Юна.

– Ты всё время боишься сказать что-то не то или сделать что-то не так. И ещё смотришь так, будто тебя без слов должны понять, – пролепетала она.

– Думаешь, я боюсь? А может, просто заранее знаю, к чему это приведëт?

– Ну конечно. Всё-то ты знаешь.

– Спорим?

Луна хихикнула и, спрятав на миг лицо в груди Юна, вновь посмотрела на него уже серьёзно.

– Давай. Выкладывай, что у тебя на уме? – сказала.

Юн замялся. Он и впрямь не договаривал о многом, но что стоило озвучить сейчас? Как не испортить такой момент? И он выбрал главное:

– Я хочу поцеловать тебя там.

Глаза Луны расширились, а щëки налились пурпурным румянцем. Губы задрожали, зашевелились беззвучно, повторяя одно только «Да».

Они слились в поцелуе и долго крутились по траве, прежде чем Юн начал путь вниз. По знакомой уже карте неги, уничтожая остатки брони Луны. Она таяла капля за каплей, и когда Юн коснулся лобка, сил на смущение у Луны уже не было. Она положила ладонь ему на голову и подтолкнула ниже.

Юн едва сдержался от дикой смеси чувств, что вспыхнули в нëм одновременно. И возбуждение от небывалой близости к источнику, и благодарность за доверие перейти эту грань, и отвращение от вкуса влаги, так густо собравшейся на нежных лепестках. От первого же прикосновения Юна едва не вывернуло, но он подавил этот позыв и продолжил. Вдруг ещё не распробовал? Вдруг есть какая-то сладкая сердцевина? Ведь неспроста он столько об этом грезил?

Когда снаружи не осталось неисследованных складок, Юн проник внутрь. Омерзительная горечь резанула по языку и стало ясно – прожить с Луной всю жизнь будет невозможно. Потому что в тот миг она задрожала и взвилась на пик наслаждения.

Юн не прервал еë негу. После всех прелюдий взял Луну, чтобы оправдать доверие. Но не было в нëм уже ни страсти, ни желания. А потом лëг рядом и обнял, как ни в чëм не бывало. Стал врать, в каком он восторге и какая Луна сладкая. Она верила. Считала, что больше нет преград между ними и что любовь будет вечной.

Часть 5.

На следующий день, в самый горячий за месяц полдень, Юн сдавал заказ купцу Жиле. Они стояли во дворе мастерской, и пока купец пристально изучал каждый предмет, Юн витал в своих мыслях. Утирал крупные капли пота и коротко кивал, когда Жила что-то говорил.

– У тебя золотые руки, мальчик мой, – заключи купец. Потрепал Юна за плечо. – Эй, ты меня слышишь?

Юн вздрогнул, и смахнул со лба очередную каплю пота. Посмотрел на красное, довольное лицо Жилы. Как только его ещё удар не хватил? Кафтан тяжелее иного тулупа, массивная золотая цепь с каким-то орденом, на пальцах перстни с драгоценными камнями. Тут и молодой бы от приступа слëо. А Жила, пусть и без седин ещё, но давно уже не мальчик, да и полноват. Немудрено, что он краснее помидора стал и еле хрипит. Впрочем, и улыбаться ему это не мешало. А чего он улыбается, небось, и сам не знает.

– Вы будете брать? – Юн нахмурился, но так и не вспомнил, понравилась ли мебель купцу.

– Он ещё спрашивает! Конечно, буду! Нынче хорошего плотника днëм с огнëм не отыщешь. А ты вона куда забрался. В глушь какую. Тебе бы в Хронос перебраться, мастерскую открыть. От знатных покупателей отбоя не будет, это уж я тебе как есть говорю.

– Ну да… – Юн опять прослушал всё.

– Ох уж эта жара… Мальчик мой, ты сегодня явно где-то в другом месте пребываешь.

Жила ещё раз хлопнул Юна по плечу, а потом, хохоча, снял с пояса кошель. Отсчитал десять рублей, добавил ещё одну монету и вручил Юну.

– Спасибо. Вы это… если что-то ещё сделать надо или починить, я готов.

Жила махнул помощникам, с которыми приехал, чтобы они грузили мебель. А сам попрощался с Юном и побрëл к телеге. Погладил прикорнувшую кобылу по морде. И забрался на место позади извозчика.

Не принесли Юну радости деньги, а пустота во дворе показалась вдруг какой-то неправильной. И мысли вновь устремились к решению, принятому ночью. Оно рушило всë, но оно было честным.

Даже не попытавшись прибраться, Юн покинул мастерскую. Луну он нашёл возле коровника на другом краю деревни и отвёл в тихое место.

– Ты чего такой хмурый? Купец от заказа отказался? Или ты что-то задумал? – улыбнулась она, но так нервно, натянуто, что Юн отвернулся, не в силах на неë смотреть.

Он тяжко вздохнул и сказал серьёзно:

– Нам надо поговорить.

Луна попыталась его поцеловать, но Юн увернулся. Тогда улыбка еë растаяла, щëки побледнели. Она наконец ощутила напряжение, что витало в воздухе. Задрожала.

– О чëм? – спросила.

– Мы должны расстаться.

Слова давались с трудом. Юн выталкивал их из груди, а они всё равно звучали тише шелеста травы. Да только для Луны они всë равно были раскатами грома в самом сердце бури. Слëзы переполнили глаза, хлынули по щекам.

– Почему? – спросила она, тщетно ища взгляд Юна.

А тот смотрел куда угодно, но только не на неë. Нечего ему было ответить, вот и бормотал что-то бессвязное:

– Прости… Мы не подходим друг другу… Ты слишком хороша для меня… Не хочу тебя мучить… Извини…

Луна скривилась от боли. Юн хотел, чтобы она уже прервала его, обругала, даже ударила. Сделала бы хоть что-то. Но она молчала, а он продолжал нести чушь:

– Так будет правильно… Ты найдëшь кого-нибудь лучше… Ты очень хорошая… Я не достоин тебя…

Вдруг Луна сорвалась с места и побежала прочь. А Юн не обернулся, чтобы проводить еë взглядом.

Часть 6.

Остаток дня он провёл в мастерской. Работа не шла. Юн испортил несколько заготовок и раза два чуть не отсëк себе палец рубанком. Весь мысленный взор занимала Луна, а грудь переполняла к ней жалость. Но лишь одна мысль так и не пришла к Юну в этом шквале сожаления. Ни разу он не усомнился, что поступил правильно.

Именно поэтому, когда поздним вечером к нему домой явился Борд, Юн не испугался. Ему было горько и неприятно, что вновь придëтся об этом говорить, но совсем не страшно за последствия.

Борд был взвинчен и немного пьян. Его растерянность проявилась на лице, превратив обычно грубые черты в саму детскую невинность.

– Юн, скажи мне, Солнца ради, что у вас произошло? – спросил он мягко, по-отечески, всë ещё надеясь что-то исправить. – Луна весь день ревëт, слова сказать не может. Ты хоть объясни, а то я ничего не понимаю.

Юн не мог сказать истинную причину – она звучала бы как бред. Да и та, про постоянные ложь и уловки, тоже весила теперь немного. Всё это покажется прихотью, вызовет смех и презрение. Юн понимал это и сказал просто:

– Так надо, Борд. Извини.

– Как это надо? Кому? Луне или тебе?

– Нам обоим. Мы не подходим друг другу.

– Юн, ты спятил? Да я в жизни такой пары не видел. Всё налюбоваться не мог. Ты ведь не проходимец, Юн. Ты правда еë любишь. Или ты свадьбы испугался? Так нечего. Потом сыграем, как время придëт.

– Не сыграем. Я ошибся, Борд. И не хочу, чтобы эта ошибка зашла слишком далеко.

– Ошибся, значит? – Борд поджал губы, лицо его заострилось. И он повторил громко и твëрдо: – Ошибся, значит?!

– Да. И мне правда жаль, что так получилось.

– Жаль ему! Я знаю, как это называется! Запудрил девочке мозги и воспользовался! Кобель ты самый обычный!

Борд заводился, багровел. На последних словах уже перешëл на крик. Казалось, ещё немного, и он пустит в ход кулаки. А Юн по-прежнему хранил спокойствие.

– Я не воспользовался ею, и ты это прекрасно знаешь, – сказал он.

Но Борд нервно всплеснул руками.

– Знаю? Да я уже понятия не имею, что я знаю, а что мне блазнится! Но это единственное объяснение, которое я могу найти!

– Если не считать того, что мы с Луной просто ошиблись.

Тут уже Борд перестал сдерживаться и отпустил поток отборной брани.

– Ты за кого меня держишь? За мальчишку? – кричал он, не скупясь на мат. – Я вас всех уже за версту чую! Никого больше к моей девочке не подпущу! Погуляла раз и хватит!

– Пожалуйста, не трогай еë, – спохватился Юн. – Она тут ни при чëм, это из-за меня всë.

– А ну заткнись, благодетель недоделанный! – рявкнул Борд так громко, что в окнах задребезжали стëкла.

Но замолчал сам. Тяжело задышал, испепеляя Юна взглядом. Долго так стоял. Очень долго. Сжимал и разжимал кулаки, скрежетал зубами. А потом прошипел:

– Уходи, Юн. Уходи из деревни и больше никогда не возвращайся. А если останешься, то, клянусь Солнцем, я тебя убью.

Невозможно было ему не поверить. И перечить опаснее, чем идти с голыми руками на зверя. В тишине Борд медленно развернулся и ушëл, громко хлопнул дверью.

Только теперь, когда в избе стихло, Була напомнила о себе. Всё это время она наблюдала из тени и ждала.

– Ты поступил подло, Юн.

– Думаешь, я не знаю? Но если бы я женился на Луне, было бы ещё хуже.

Юн передëрнул плечами, прошёл к столу и сел. Посмотрел на Булу, но быстро отвëл взгляд. Совестно ему было. И неважно, правильно ли он поступил, на душе всë равно будто что-то прокисло.

А Була же имела ввиду что-то своë. Она тяжело вздохнула и произнесла тем голосом, которым обычно говорила самые мудрые мысли:

– Не в том твоя подлость, что закончил это, а в том, что зашёл слишком далеко. Ты ведь позволил ей любить и быть любимой. А теперь, когда она к этому привыкла, отбираешь всë.

– Так получилось. Я же не виноват, что не сразу это заметил. Я же тоже человек, в конце-концов.

– Ты давно заметил, не ври. Но понимать не хотел.

Юн потрясëнно уставился на неë, гадая, как она узнала? Неужели его переживания были такими очевидными? Или Була опять увидела его насквозь? В любом случае, выкручиваться было поздно.

– Я думал, это пустяк. Мне было с ней хорошо, так зачем на мелочи внимание обращать?

– Мелочи бывают разные. Ты бы хоть раз к своему сердцу прислушался, коль в голове от поцелуев ничего не осталось.

– И что теперь делать? Ты ведь слышала Борда.

– Слышала. Не перечь ему, – Була встала, подошла к печи и достала из тайника большой кошель. Деньги, которые Юн собирал на перестройку отцовского дома. Она положила кошель на стол и сказала: – Забирай деньги и уходи в город.

– Навсегда? – ужаснулся Юн.

– Да. Я сказала бы на год или два, но тогда ты будешь ждать возвращения, и время пропадëт зря. Не жди. Открой мастерскую, начни дело. И попробуй найти ту единственную, которая станет твоей судьбой.

– Я теперь даже не знаю, возможно ли это. Может, у меня судьба оставаться одному. И так род Ива прервëтся.

Була подошла ближе и положила иссушенную старостью, мозолистую руку ему на грудь. Сказала с материнской нежностью:

– Слушай сердце, мой милый. Доверься ему больше, чем глазам и ушам. Оно подскажет, какие мелочи можно не замечать, а на какие смотреть во всю ширь.

– Легко тебе говорить. – Юн повëл плечами, точно вдруг озяб.

– Я знаю, мой хороший. Но тебе это необходимо. Есть люди, которые могут ужиться с кем угодно. Другие разборчивы, но мелочи их не оттолкнут. Ты же редкий случай. Тебе нужна одна единственная, а без неë ты жить не сможешь. Потому сложный это путь или нет, но иного не дано.

– А как же ты?

– Я? – удивилась Була, как если бы ответ был написан на каждой стене. Развела руками. – Буду жить здесь дальше, как и всегда.

– Но…

– Хочешь сказать про мой возраст? Тогда лучше молчи. Потому что я ещё достаточно крепка, чтобы о себе позаботиться.

Юн не стал дальше ни о чëм спрашивать. И утра решил не ждать. Пусть на дворе была глубокая ночь, он ни минуты больше не мог оставаться в месте, где никто не хочет его видеть.

Он отсчитал себе только половину монет, собрал нехитрый запас одежды, потом сходил в мастерскую за инструментами.

Прощались коротко. Була пожелала доброго пути. Юн дрожащим голосом пообещал, что обязательно вернëтся. И ушëл, оборачиваясь на каждом шагу, пока не растворились в темноте и изба с тонкой, скрюченной фигуркой на крыльце, и вся деревня, где кроме дома Булы свет горел только у Борда. А затем Юн перевалил через холм и даже те крошечные точки света пропали бесследно.

Впереди же, в сердце зарождающегося рассвета, сиял Хронос. Всю дорогу к нему Юн представлял, какой теперь стольный град. Наверное, воспрял за семь лет после Скотомии и спустя три года после примерения князей. Улицы расчистили, по-новой вымостили. По ним расхаживают ухоженные, разодетые горожане. А вместо борделя опять царские палаты.

Юн думал о чëм угодно, лишь бы не вспоминать про Луну. Было стыдно за безразличие к ней. Стыдно настолько, что теперь любая мысль о близости вызывала тошноту.

На подступах к Хроносу Юн уже знал, куда направится первым делом. К царице Ефимии.

Часть 7.

Засветло Юн добрался до пригорода и ужаснулся от увиденного. Те трущобы, что ещё в Темнолетье казались самым ярким отражением нищеты, разрослись шире. Собранные из мусора хижины заполонили пустыри, расползлись лабиринтом вдоль стен. И по нему, будто выползшие из безумного кошмара, бродили уроды и калеки. Чумазые, перекошенные, безносые и беззубые, безухие и безгубые, колченогие, однорукие, горбатые. С раскрытыми язвами, гниющие заживо и неотличимые от мертвецов. Среди них бегали и дети. Голые, с ног до головы покрытые грязью, с радостными одутловатыми лицами.

Юн заставлял себя идти дальше и не смотреть по сторонам. Да только от запаха разложения это не спасало. А вместе со смрадом впервые пришла мысль, что всë-таки надо было остаться с Луной и прекратить валять дурака. Не так уж отвратителен был вкус еë желания, а чистота не шла ни в какое сравнение с прочими женщинами, каких видел Юн.

Он отмахивался от этих мыслей, гнал их прочь, но только с каждым шагом они крепли.

Проще стало, когда Юн прошёл в сам город. Конечно, всё его надежды не оправдались. Мостовых не было и в помине, дома сильно обветшали, обшарпались, поросли мхом. Прокажëнные попрошайки и поношенные проститутки встречались на каждом шагу. Впрочем и обычных, прилично одетых горожан на улицах было полно. В толпе мелькали стражи в начищенных доспехах и люди в чëрных рясах с покрытыми головами. От встреч с ними плечи Юна дëргались, а по коже неслись холодные волны страха.

Бордель оказался на прежнем месте. Как не делась никуда и Ефимия. Постарела, огрубела. В глазах еë ещё была искра, которая когда-то покорила Юна, но теперь она тлела где-то в глубине, за туманом отчуждения.

Ефимия не узнала Юна, когда тот ввалился с сумкой наперевес. Хмыкнула глухо, легла на кровать и, задрав подол рубинового платья, раздвинула ноги.

– Оставь вещи у входа, сладенький, и иди скорей ко мне, – сказала она соблазнительно.

Юн опешил. Не моргая смотрел то на лицо, покрытое толстым слоем пудры, то на обнажëнную плоть. И не мог сдвинуться ни на шаг.

– Ну что же ты оробел? Неужто с женщиной никогда не был? – посмеялась Ефимия и потянулась к своей промежности.

– Стой! – резко крикнул Юн. – Прикройся! Я здесь не для этого.

Ефимия на миг замерла, а потом улыбнулась и встала. Замурлыкала:

– О, я понимаю, чего ты хочешь. Шалунишка.

– Я ничего такого от тебя не хочу. Ты правда меня забыла?

Наконец Ефимия перестала улыбаться, подошла ближе. Присмотрелась. Несколько секунд звенела струна тишины. И наконец лицо царицы прояснилось, даже как будто помолодело.

– Юн? Ты? – спросила она осторожно, боясь рассеять мираж.

А Юн улыбнулся ей чисто и широко, ненадолго забыв про всё печали.

– Да, ты вспомнила.

– Зачем ты пришёл? – Ефимия вдруг ожесточилась и отвернулась. Отошла к окну. – Как глупо после стольких лет всë ещё на что-то надеяться.

– Я думал, ты будешь рада меня увидеть.

– Рада? Нет. Ты ошибся. Я забыла, что такое радость. И ты главная причина этому.

– Я? – удивился Юн. Меньше всего он ждал, что и здесь его будут обвинять. – Это чем же я тебе так насолил?

Ефимия рывком повернулась к нему и посмотрела с такой болью, словно Юн провернул нож в спине, который однажды сам вонзил.

– После восьми лет, что я скорбела по Ирде, ты стал первым, кто подарил мне надежду. Ты выбирал знания, даже когда мог потратить деньги на еду. Ты тянулся к свету вопреки законам и правилам. Так я думала. А потом оказалось, что ты меня не слушал, а как обычный глупый мальчишка просто возжелал то, чего не мог получить. Зачем ты здесь теперь? Я всë так же дома, и по прежнему мои сердце и душа принадлежат Ирде. Тело же… ты не получишь, потому что потакать твоим заблуждениям я не хочу.

Юн выслушал еë. Голова пухла от усталости и понять всё он не успевал. Но главное всё же уловил. Те уроки нужны были Ефимии не меньше, чем ему, а может и больше. Потому что для него это была возможность выбиться в люди, а для неë – последняя соломинка, которая не даëт сорваться в пропасть отчаяния.

– Прости меня, Ефимия. И нет, я пришëл не за тем, что мне не принадлежит.

Теперь уже удивилась Ефимия. Еë тонкие, косые брови приподнялись, а в серых глазах зардела робкая надежда.

– Тогда зачем?

– Я запутался. Насчёт тебя и Ирды я всë понял. Хотя на это ушли годы. Но вот чего я сам хочу – так и осталось для меня загадкой.

Надежда в глазах Ефимии стала ещё ярче, лицо смягчилось.

– По крайней мере, ты нашёл смелость это признать. Хотя… вряд ли ты действительно понял про нас с Ирдой всë. Иначе и про себя вопросов бы не осталось.

– Да? Ну и что же я упустил?

– Самое главное. Что мы любили друг друга. Когда поймëшь это, всё остальное откроется само.

– Так я, вроде, об этом и говорил.

– Нет. – Ефимия качнула головой. На еë губах уже играла едва заметная улыбка. – Любовь к своей второй половинке это любовь не к отдельному человеку, а к тому, кто стал частью тебя. Это любовь к самому себе, частью которого стал другой человек. Когда потребности и мысли его воспринимаешь как свои.

– То есть на свои желания надо рукой махнуть?

– Не совсем. Это жертвенность, без которой любви не может быть. Отринув эго и поставив любимого во главе своего мира, твои же желания изменятся.

Юн нахмурился, раздумывая, и спросил, не скрывая сомнений.

– Что, вот так просто принять девушку как главную часть себя? А если ей это не нужно? Или, например, что-то меня в ней раздражает? Мелочь какая-нибудь. Вкус… например.

– Насильно мил не будешь. Если есть то, что вызывает отторжение и не даëт принять человека целиком, значит, это не твой человек. Если она стоит за стеной непонимания, это не твой человек. Если она подпитывает твоë падение и разложение, гнев и ревность, то это не твой человек. И если принять за любовь отношения с чужим человеком, то очень быстро окажешься в ловушке, когда с каждым днëм падаешь всë ниже, а уйти слишком больно.

– Кажется, я понимаю. Но как найти девушку, которая умеет так любить? Она же не расскажет об этом при знакомстве. А если я начну отношения, но поздно пойму, что ошибся?

– Когда научишься так любить, уже не ошибëшься. Но чтобы научиться нужно уметь слушать сердце и понять, что все вокруг такие же люди, как и ты. Все без исключения. Со своими эго, ошибками и добродетелями, со своей историей. Каждый это вселенная, но не каждый может это принять.

Юн усмехнулся. Покачал головой. Многое, что говорила Ефимия, было либо похоже на сказку, либо и так очевидно. Но с последним утверждением он согласится не мог совсем.

– Ты, может, давно на улицу не выходила? Там полно всякой мерзости, какой только хочешь. У них мышление едва шире собаки приблудной. А царь-патриарх? Мне и на него как на вселенную смотреть?

– Да. Они другие. Со своими пороками и достоинствами, желаниями, устремлениями. Но такие же люди.

– Так может мне ещё расцеловать их? Как Рад говорил? Возлюби врага и ближнего…

– Возлюбить… – Ефимия грустно вздохнула. – Возлюбить это не с поцелуями лезть, а признать, что человек в своей жизни поступал по разному и не тебе решать, прав он или нет. Ты можешь лишь понять, что побудило его так низко пасть? Что влечëт ещё глубже? И хочет ли он вырваться? Ведь у него есть ответы на все эти вопросы, но хранит он их глубоко в сердце. Потому что они делают его уязвимым.

Юну нравился этот разговор всё меньше. Как будто Ефимия предлагала стать блаженным дурочком. Хотелось восстать против этого, спорить до хрипоты.

– Это же чушь! А если мне плевать на всех этих людей? И я не хочу их понимать.

– Плевать? Вот прямо так? – усмехнулась Ефимия. – Они же просто мимо проходят, а тебе уже плюнуть хочется? В твоëм сердце страх и предвзятость, а это, как и любая тьма, лучшая почва для зла. Именно это тащит тебя всё глубже и шепчет на ухо, что ты куда лучше их всех, что выше на голову и умнее во сто крат.

– Ефимия, ты действительно думаешь, что если я не считаю отбросы ровней себе, то и полюбить не смогу?

– По-настоящему? Нет. Потому что никогда не услышишь свою душу, если не научишься видеть душу последнего грешника. Но если однажды откроешь глаза, то закрывать их уже не станешь.

– Может, я и не хочу их открывать?

– Хочешь. И потому пришëл. Потому что знаешь, что твоя вторая половинка существует и боишься еë не найти. Ты видел еë во сне, я угадала?

– Я видел только силуэт, – признался Юн неохотно.

– Потому что даже во сне твоë сердце окружено стенами. Но пока ты не готов их разрушить.

– И это всё, что ты можешь сказать?

Юн был разочарован. Он представлял, как Ефимия сорвëт покров с тайны его терзаний, но ошибся. Она лишь укрепила его страх навсегда остаться в одиночестве.

– Возвращайся, если посчитаешь нужным, – сказала Ефимия ему вслед, когда Юн развернулся и направился к двери.

Он застыл на миг и холодно, через плечо, ответил:

– Прощай. Теперь уж точно.