Аргентус: Гравировка судьбы

Пролог

13 марта 2025 года.

Поздний вечер.

Треклятый дождь с каждой минутой становился всё сильнее, как будто небо решило смыть весь город в канализацию. Я шел по тротуару, держа зонтик, который под напором усилившегося ветра швыряло из стороны в сторону. Видимость упала до пары метров — свет фар машин едва пробивался сквозь плотную завесу воды.

Сильный порыв ветра вывернул зонт — и через мгновение купол зонта оторвался от стержня, и он, кувыркаясь, улетел в темноту. Я ругнулся, машинально попытался догнать его, но через два шага поскользнулся на слякоти и чуть не навернулся на спину.

Я вытянул руку и уныло посмотрел на сломанный каркас и на периферии зрения увидел, что на пешеходном впереди стоит маленькая, сухонькая бабулька с авоськой, полной продуктов. Она пыталась было перейти, но машины настолько плотным потоком неслись мимо, что у нее просто не получалось вклиниться между ними.

«Чёрт, хозяйственный закроется через десять минут», — взглянул я на часы, уже делая следующий шаг. Но она стояла там под сильным дождем, и так же, как и я, была без зонта. Я просто не мог пройти мимо. Вспыльчиво, почти зло, махнул рукой:

— Эй, бабуль, давайте я помогу! — крикнул я, хотя думал, что она вряд ли услышит сквозь шум дождя.

Она повернулась, улыбнулась и кивнула. Свет фар проезжающей машины на мгновение ослепил меня, и мне показалось, что я заметил в её глазах странный жёлтый свет — слишком яркий и живой. «Наверное, блик от фонаря», — махнул я рукой, уже подходя к ней.

Я взял бабушку под руку и удивился, насколько крепкой хваткой она обладала. Мы шагнули на дорогу, и я поднял руку, чтобы остановить поток машин. Первые несколько машин просигналили и промчались мимо. Но затем весь поток, вслед за первым рядом, стал замедляться.

— Быстрее, бабуль, тут как на автостраде! — подбадривал я её.

Она шла медленно, переставляя ноги с осторожностью, видно возраст сильно сказывался на ней. Вода уже вовсю хлюпала в кроссовках, мокрые из-за дождя волосы загораживали обзор, а авоська била меня по колену, а я уже начал жалеть, что не обошел её стороной.

— Вот, сынок, спасибо… — бормотала она, будто почувствовав моё недовольство, но я перебил:

— Не говорите, экономьте силы! Ещё немного!

И тут услышал гул.

Обернулся.

Сквозь пелену дождя пробивался свет крупных фар. Грузовик. Он несся, словно выпущенная торпеда, и я понял, что водитель не видит нас и не планирует тормозить.

— БЕЖИМ! — рявкнул я, дёрнув её за руку.

Но она внезапно споткнулась, и авоська выскользнула из её рук. Несколько картофелин покатились под колёса одной из машин, исчезая в потоке воды.

— Моя картошечка! — запричитала бабушка, инстинктивно потянувшись за ними.

«Боже, какая картошечка, женщина!» — мозг сразу взорвался негодованием.

— Бросайте её! — заорал я, толкая её в сторону и прыгая следом. Но я не успел.

Время растянулось.

Я увидел, как грузовик врезается в лужу, поднимая волну грязной воды. Услышал визг тормозов — звук, от которого сжались все мышцы.

Удар.

Сначала — глухой хруст. Потом — ощущение, будто я резко стал легким, как пушинка. Тело взлетело в воздух, рука дернулась так резко, что хрустнуло плечо.

Приземлился на спину. Воздух вырвался из лёгких от удара, и я понял, что не могу вдохнуть. Голова ударилась об асфальт — мир вспыхнул белым.

Попытался было повернуть голову, но шея не слушалась. Дождь стучал по лицу, смешиваясь с чем-то тёплым, заливающим глаза. Я невидяще смотрел на грузовик и линию машин метрах в двадцати от меня и пытался найти человека, ради которого я пострадал, но не находил и малейшего следа её присутствия.

«Где бабулька?»

Потом звуки мира начали растворяться, пока не осталась только барабанная дробь дождя. И тьма, которая забрала даже боль.

***

Темнота была абсолютной, — ни звука, ни ветра, ни шороха.

Я зажмурился, поковырялся в ушах, но ничего не изменилось. Мне стало некомфортно. В больнице свет выключили? Я тут же заметил, что не чувствую привычных ощущений. Ни тепла, ни холода. Ни боли. Ничего. Только пустота кругом.

Аааа... Я.. умер?

А как же различные теории? Где ад? Где рай? Ну или там реинкарнация на крайний случай? Где хоть что-то? Просто… ничего. И от этого «ничего» становится ещё страшнее. Я чувствую, как моё сознание цепляется за последние остатки реальности, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть какую-то точку опоры.

— Обычно они плачут.

Голоса возникли внезапно — не звуки, а вибрации, пронизывающие саму суть моего существа.

— Этот… сопротивляется.

— Он подходит.

— Кто вы? — мысль обрела форму, и пустота содрогнулась.

В ответ — тишина, густая, как смола. «Может, это сон? Я в коме и это голоса снаружи?» — пронеслось в голове, но надежда тут же исчезла. Голоса вернулись:

— Мы — Ткачи.

— Шьём разрывы.

— Рвём, чтобы сшить.

«Рвём, чтобы сшить? Как это вообще работает?» — мысль металась в голове, пока я пытался осмыслить услышанное. Казалось, сама ткань реальности вокруг меня дрожала, отзываясь на эти вопросы. В голове всплыл образ старой штопаной одежды, которую мать когда-то пыталась спасти от окончательной гибели. Каждый стежок был неровным, но он удерживал ткань от распада. Не думаю, что со мной сейчас говорит профессиональная швея, а абсурдная в этом моменте аналогия заставила нервно усмехнуться, но голоса невозмутимо продолжили:

— Нити Порядка рвутся. Хаос растёт. Мы делаем заплатки.

— Но заплатки ветшают.

— Ты станешь… новой заплаткой для одного из миров.

Образы ворвались в сознание, как волна, смывая все привычные представления о мире. Я увидел миры — не планеты, а слои, натянутые, как паутина. И трещины, зияющие между ними.

— Смотри, — прозвучало в пустоте, и трещины между слоями расширились, обнажив зияющие раны. Из них выползали какие-то аморфные твари с блестящими, как обсидиан, телами.

— Они — голод, — пояснили Ткачи.

— Пожирают порядок.

— Ты будешь стеной.

— Почему я? Каким боком я должен стать стеной??! — выдохнул я сквозь зубы, наблюдая, как одна из тварей огромных размеров впивается клыками в сияющий шар, похожий на Землю.

— Ты видел разрывы ещё до смерти, — ответили хором.

— Замечал трещины в асфальте.

— Видел наши проявления.

«Проявления?» — перед глазами внезапно всплыл тот самый момент: жёлтый блеск в глазах бабульки. «Фонарь…» — теперь, в пустоте, её образ казался слишком ярким, слишком… искусственным. Да и какой это мог быть отсвет фонаря, если она стояла ровно под ним?!

— Вы… вы её контролировали? — мысль вырвалась резко, как удар ножом. — Она специально стояла там? Чтобы я…

Голоса прервали, будто щёлкнув пальцами:

— Мы не дергаем нити.

— Мы плетём узоры из того, что рвётся.

— Ты сам протянул руку.

«Сам?» — я вспомнил, что и правда сам решил помочь ей. Но ведь это обстоятельства сложились так, чтобы я увидел её? Если бы ветер не вырвал зонт, я бы вряд ли заметил её. Да и то как она ухватилась за мою ладонь — слишком резко, слишком цепко. Как будто боялась, что я передумаю.

— Вы знали, — сказал я, — знали, что я не пройду мимо неё в такой ситуации… Значит, всё подстроили!

Пустота дрогнула, и голоса зазвучали тише, почти шёпотом:

— Мы не шьём судьбы, — ответили Ткачи, и их голоса слились в монотонный гул.

— Мы штопаем последствия.

— Она была нитью. Ты… решил стать иглой.

«Бред! Я ничего не решал!» — мысленно закричал я, но протест утонул в новых образах: города, превращённые в руины, существа с гигантскими крыльями, пожирающие свет. Я стоял посреди руин, окружённый тенями разных существ. Мои руки светились непонятными рунами. Воздух дрожал от энергии, а под ногами трескалась земля, как тонкий лёд.

— Твоя душа… гибкая. — продолжили Ткачи

— Ты можешь выжить там, где другие рассыпятся.

— Ты можешь укрепить границы.

— А что будет, если я не захочу? Или не справлюсь? — голос дрогнул.

— Нити порвутся.

— Трещина поглотит и этот мир.

— Ты — шанс.

— Кто вы вообще? Откуда взялись?

— Мы… следствие.

— Когда первая реальность треснула.

— Стали скреплять.

— То есть вы не боги?

— Боги создают новые миры.

— Мы — штопаем старые.

— А эти… твари? Те, что в разломах?

— Осколки иных миров.

— Голодные.

— Им нужна наша плотность, чтобы восстановить свою.

— Я не хочу… — сказал я, чувствуя, как пустота сжимается вокруг. — Почему не кто-то другой? Почему бы мне не штопать Землю? Зачем было меня убивать?!

— Ты не единственный.

— Но ты протянул руку.

— Ты выбрал помочь.

— И что, теперь я должен штопать чужие миры?

— Твой мир… слишком плотный.

— Его нити крепки.

— Но Аргентус… его ткань рвётся.

— Аргентус?

— Мир, где ты родишься.

— Его трещины зияют.

— Ты станешь его заплаткой.

— А если я откажусь?

— Ты уже мёртв.

— Отказ — исчезновение.

— Согласие — шанс.

Видения сменились: я стоял на краю пропасти, держа в руках клубок светящихся нитей. Внизу клубилась тьма, и из неё протягивались щупальца какой-то хтони.

— Выбор без выбора… — мысли путались, сменяя друг друга с бешеной скоростью. Я не успел… Не успел сделать так много. Сказать маме, как сильно я её люблю. Позвонить старому другу, с которым давно не общался. Даже просто посидеть спокойно у окна с чашкой кофе, глядя на родной город, который теперь казался таким далёким и нереальным. Как же глупо всё вышло! Из-за какого-то секундного порыва я потерял все, что имел… А теперь я здесь, с этими странными существами, которые называют себя Ткачами, и передо мной стоит выбор, который, по сути, не выбор вовсе. Но что остаётся? Исчезнуть? Раствориться в пустоте? Я не готов просто исчезнуть!

— Подождите, — произнёс я, чувствуя, как образы вокруг начинают обретать чёткость. — Если я закрою трещину в Аргентусе — я буду свободен?

Тишина. Голоса Ткачей замерли, будто они обдумывали мой вопрос. Затем, словно эхо, раздался их ответ:

— Да.

— Закрытие трещины освободит тебя.

— Но только если ты справишься.

Я задумался. Свобода. Это слово звенело в голове, как колокол. Шанс вернуться к нормальной жизни, пусть даже в этом странном мире.

— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как решимость наполняет меня. — Я согласен. Я закрою трещину.

— Да будет так.

Их последние слова смешались с рёвом непонятно откуда взявшегося в пустоте ветра:

— Не разочаруй нас, Ардин.

— Шей аккуратнее.

Вспышка. Боль. Свет.

Глава 1

Густая, плотная тьма окружала меня со всех сторон. Не знаю, сколько длилось мое пребывание в ней, но я чувствовал себя так, словно оказался заперт в защитном коконе. Снаружи, за пределами этой оболочки, постоянно раздавались странные звуки. Глухой гул, непонятные шорохи и эхо чужого мира непрерывно давили извне. Внезапно тишину прорезал крик. Пронзительный, полный боли и отчаяния, он разрывал пространство, вырывая меня из пустоты. Но это был не мой крик.

— Эрр-лиаан! Т’лиан-гх венн! — голос мужчины, низкий и хриплый, как скрежет камней, дрожал от напряжения, — Гром’аррр… з’дессс крр-шал!

Я почувствовал как что-то стало выдавливать меня из моего кокона, и меня тут же охватило негодование. Да как вы смеете выгонять меня из теплой колыбели (почему-то в тот момент у меня была именно такая ассоциация)! Мне стало тесно, давление со всех сторон казалось просто чудовищным, и складывалось ощущение будто меня выжимают через трубочку для сока. А еще гул. Гул крови в ушах, гул чьих-то голосов. Я попытался закричать от боли, но рот моментально заполнился непонятной жидкостью, густой и солёной.

«Что происходит?!» — мысль промелькнула яркой вспышкой, и ответ тут же пришел в голову. Меня рожают!

Судорожный толчок — и вдруг тьма разорвалась, и яркий свет ударил по глазам. Холод ударил по коже, заставив всё тело дёрнуться. Я рефлекторно вдохнул. И воздух обжёг лёгкие, как раскалённый клинок, но лишь на мгновение.

— Ззз-драаав… м’лышш-тарр, — проговорил надо мной голос, напоминающий скрип ржавых петель.

Мир вокруг вззорвался резкими звуками и невыносимо ярким светом. Веки казались склеенными, а попытка их открыть выдала лишь плывущие, смазанные силуэты. Вместо четкой картинки передо мной двигалось огромное темное пятно.

Мой новый, еще не приученный к фокусу взгляд упрямо пытался зацепиться за детали, но видел лишь кашу: что-то рыжее колыхалось где-то сверху, а прямо перед моим носом тускло блеснули две круглые штуки. В нос ударил резкий запах сушеных трав. Крупное пятно приблизилось, превращаясь в намек на лицо — по очертанием было похоже на старика, по крайнем мере я понял что брови у этого человека пышные, а еще он постоянно что-то бубнил.

И тут этот силуэт перевернул меня и шлёпнул по заднице. Боль не была сильной, но из-за неожиданности и сковавшего меня возмущения я вскрикнул. Слёзы, наконец, хлынули из глаз, окончательно размывая и без того беспомощную картинку. Больно! Вот так значит меня встречают в новом мире?!

— Жыв’хонекк-сей, — буркнул старик, передавая меня кому-то, — Ррроды т’яж-сс-сс эн-тарр, Эрр-лиаан-гх, — тут он ненадолго закашлялся, — но Ссслав-вей Аэтр’ону-маар! Назов’йт’ крреп-п’им имен-тарр — всё хорр-шо.

Я попытался сфокусироваться на его словах, чтобы отвлечься от боли, но в голове всё смешалось. «Ррроды… Ссслав… имен-тарр» — эти обрывки звучали подозрительно знакомо. «Роды»? «Слава»? «Имя»? Но остальное тонуло в гортанных звуках, словно старик давился собственным языком.

Я напрягся, пытаясь уловить смысл. «Тяж… эн… что-то там» — «Тяжело»? «Это»? А потом — «Аэтр’ону-маар». Последнее слово прозвучало как какой-то возглас, чем-то похожий на наш «Слава богу!».

— Спассси-рох… Гром’арр-донн, — Меня бережно прижали к чему-то очень тёплому и завернули в ткань, которая резко пахла лавандой. Лицо женщины оказалось совсем близко — на том единственном расстоянии, где мои неразвитые глаза могли поймать хоть какое-то подобие фокуса. Моего лица коснулись пряди длинных, чёрных волос. Я не мог различить форму её носа или губ, но совсем рядом были два крупных изумрудно-зелёных пятна — её глаза, блестевшие от слёз. Как там говорил старый пердун… Элиана?

Старик кивнул и направился на выход.

— С’мотрр-вей, Д’арренн… т’вои-крр… з’рак-тарр! — произнесла она, и её голос зазвучал радостно, почти восторженно.

Повернуть голову я не смог — шейные мышцы новорождённого были как ватные, — поэтому пришлось просто скосить глаза на звук шагов. К постели подошёл мужчина. С такого расстояния его лицо оставалось сплошным невнятным пятном, но моё внимание привлёк сильный контраст: тёмная масса выделялась рыжими волосами, стянутыми сзади, и два ярких синих пятнышка глаз, которые уставились на меня сверху вниз. Фигура замерла, и меня неуклюже коснулась большая, шершавая ладонь. Даррен? Вот как. Это мой новый отец.

— Т’вой-нос-сей… Эрр-лиаан-гх, — ответил мужчина.

Я нахмурился пытаясь понять смысл сказанного, но его речь звучала еще непонятнее, чем у старика. Будто звук трущихся друг о друга камней.

— С’мотрр-вей, Д’арренн… ч’увств-тарр-сей. З’дессс… крр-акк т’ы-гх… гол’од-вей..

— Т’огда-сей… Игнат’ей-гх!, — проворчал мужчина, — В’ чест-вей… д’ед-огн’вей-тарр.

В какой-то момент я сдался и перестал вслушиваться в речь отца. Чувствую, его я еще не скоро начну понимать. Я сжал кулачки от досады. Худшее в моём положении — это полностью осознавать себя и при этом быть полностью отрезанным от внешнего мира. Настоящая тюрьма в собственном теле. А еще меня пугает не иметь доступа к привычному потоку информации. Сейчас для меня все в новинку, но потом я почти на сто процентов уверен, что мне будет очень не хватать интернета.

— Н’етт-сей! — Элиана качнула головой, и тёмные волны её волос закрыли мне обзор, — Онн-тарр… Ар’динн-гх. Ар’динн… Терр’новей-Эмб’ерхаррт. Крр-орни… п’омн’ил-вей.

Родители общались на том же странном языке. Речь матери лилась мягче, но я всё равно выхватывал лишь знакомые слоги. Одно слово она повторила дважды — Ардин? Скорее всего это моё новое имя. Оно резало слух, как ножом по стеклу, но все равно было мелодичнее, чем все что они говорили до этого.

— Сп’ит-вей, м’ал-тарр… Ар’динн-гх.

А потом Элиана стала напевать местную колыбельную:

«Сп’ит м’ладен-тарр, с’ын Т’итаан,

Под з’ащ’ит-вей… ст’арр-стен.

В’етр-д’ыш’ит… т’уман-гх,

Ш’еп’ит ск’аз’к’и… д’рев’ей».

Мелодия была простой, но запоминающейся. Я пытался сосредоточиться на словах, силился понять хоть что-то, но видимо моему организму уже было достаточно нагрузки за сегодня и сон стал затягивать меня в свои объятия. Последнее, что я услышал, был шорох шагов Даррена, который ходил по комнате, собирая какие-то вещи.

***

Первые дни по ощущениям тянулись бесконечно. Лежать, пялиться в потолок, ждать, когда тебя перепеленают или сунут грудь в рот — вот и вся моя «активная» жизнь. Даже козявку достать не мог — руки, как тряпки, не слушались. А уж про то, чтобы почесать нос… Элиана смеялась, когда я кряхтел, пытаясь дотянуться до кончика носа и промахивался, попадая себе в ноздрю или рот. Говорила что-то вроде: «Смотрите какой упрямый!» Но я-то знал правду: это не упрямство. Это бессильная ярость взрослого мужика, запертого в теле младенца.

Особенно бесили физиологические потребности. Никакого контроля! Захотел в туалет — пожалуйста, мокрая пелёнка и унизительное мычание, пока нянька не прибежит. А еда? Ну, сосать женскую грудь — в целом в этом занятии для взрослого мужика есть что-то приятное, но точно не в качестве единственного источника калорий. Но хуже всего была скука. Мир сузился до четырёх стен, кристаллов на потолке и бесконечных узоров на кирпичах.

Поэтому я занялся единственным доступным для младенца делом — тупо выживал и пытался не сойти с ума от скуки.

Мир вокруг двигался по одному и тому же кругу. Элиана то напевала колыбельные, то вслух перебирала какие-то сушёные травы, а когда ей нужно было уйти в лавку, меня оставляли на Брунду — туповатую и вечно сонную няньку. Отец появлялся редко, от него всегда пахло железом и дёгтем. Слушать их разговоры быстро надоедало: гортанные щелчки, шипение и рычащие звуки утомляли непривычные детские уши, а улавливать смысл без знания местной речи всё равно не получалось.

В целом я все равно быстро учил их язык. Куда больше меня бесило собственное тело. Разум требовал действия, а руки и ноги двигались сами по себе, будто чужие. Худшее издевательство — всё прекрасно соображать, но оставаться беспомощным куском мяса, который не может даже перевернуться на бок.

Чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь, примерно к концу первого месяца я начал дрессировать свои конечности и экспериментировать с жестами. Понятно, что заговорить сейчас я не мог при всём желании, да и рановато было — не хватало ещё напугать предков. А вот знаками общаться никто не запрещал.

Сначала пошли в ход простые движения. Указательный палец означал «дай» или «хочу туда», а сжатый кулак — чёткое «нет», особенно когда нянька пыталась впихнуть в меня какую-то безвкусную размазню. Постепенно я усложнил систему. Если Элиана брала меня на руки, я тыкал двумя пальцами себе в глаза, а потом показывал вперёд — это значит «покажи, что там». Круговое движение кистью — «разверни меня».

Мать поначалу удивленно поднимала брови, глядя на мои упрямые зырканья и пантомиму, но быстро втянулась в эту немую игру. Ей, кажется, даже нравилось, что её ребёнок соображает чуть быстрее, чем она ожидала.

И всё же бессилие злило. Ты можешь сколько угодно крутить пальцами и строить сложные немые комбинации, но когда тебе нужно элементарно попросить сменить пелёнку или объяснить, что у тебя затекла спина, тело всё равно подводит. Вместо нормальных слов из горла вырывалось только невнятное младенческое мычание. Приходилось затыкаться, терпеть и продолжать тупо изучать этот мир через доступные мне детали.

Когда зрение более-менее нормализовалось, я начал осматривать комнату и делать выводы. Кирпичные стены — уже неплохо, не землянка. Металлические окантовки на окнах говорили о нормальном уровне ремесла. Но больше всего меня зацепили гроздья кристаллов на потолке, которые сами загорались в темноте и гасли, стоило Элиане сделать определенный жест. Электричества здесь явно не было: ни розеток, ни проводов, ни запаха озона. Значит, местная замена технологиям — магия. И это охренеть как круто!

Семья, судя по всему, жила в достатке. Дом крепкий, просторный, к тому же родители могли позволить себе нанимать Брунду, чтобы та сидела со мной. Родиться в сытой семье, а не в канаве — уже огромный плюс для старта.

Вот и сейчас мать сидела за рабочим столом у моей кроватки. Весь стол был заставлен пучками сушёных трав и глиняными пузырьками. Элиана методично растирала какие-то листья в ступке, затем ссыпала порошок в прозрачную стеклянную колбу и долила туда прозрачную жидкость. Раствор тут же среагировал и за светился мягким голубым светом, осветив её лицо.

Выглядело это жутковато, но завораживающе. Я на секунду забылся и попытался выдать вполне привычное: «Ну ни хрена себе», но речевой аппарат выдал лишь невнятное: «Убуэбуэ».

— Проснулся? — произнесла она, заметив что я начал что-то болтать на своем «младенческом» языке. Её лицо озарилось улыбкой, и она подошла ко мне. — Голодный, да?

Она взяла меня на руки, и распахнула ворот рубахи для понятно какого мероприятия. Я конечно есть не хотел, но раз уж предложили — грех отказываться. Все-таки, если не думать об этом с точки зрения морали, мне даже нравится быть младенцем…

— И чего ты так зыркаешь?

Опа, чуть не спалился со своими мыслями!

— Смотришь так, будто всё понимаешь. Весь в отца, у того тоже вечно такой вид, будто он один тут делом занят…

В этот момент скрипнула дверь, и в комнату вошёл Даррен. Мужчина он был высокий, широкоплечий, его кожаный доспех слегка поскрипывал при ходьбе. На поясе висел меч, а на груди была эмблема — два перекрещённых клинка над спиралью.

Своего биологического отца за эти дни я видел редко, но теперь мне стало понятно почему. Даррен служил в местной гвардии-страже (это я так до конца и не понял) и поэтому часто отсутствовал дома. Интересно, какое у него звание? А есть ли здесь вообще система званий…

— Совет сегодня соберётся, — сказал он, бросив взгляд на Элиану. — Кальдеры опять что-то затевают. Говорят, они хотят сместить старейшину Венгарда.

— Неужели они думают, что город вновь будет готов лечь под их правление? — Элиана нахмурилась, и её голос стал холоднее. — Их время уже прошло, и эти интриги только ослабляют нас перед лицом настоящей угрозы.

Многие слова я еще не знал, но общий смысл я улавливал.

— Угроза всегда есть, — ответил Даррен, подходя к окну. — Но если Кальдеры получат контроль над обителью силы, то смогут заменить меня. А это значит, что мы окажемся в меньшинстве.

Я лежал на руках у Элианы, наблюдая за их разговором. Эти фамилии я слышу впервые, но уже примерно понимаю что эти две семьи враждуют, а значит политическая ситуация в городе напряженная.

— Нам нужно быть осторожными, — продолжил Даррен. — Если Кальдеры победят, то первыми пострадают Венгарды, а затем и до нас очередь дойдет. Старый мар’зумат’т’ик-сей Кальдер, — тут я не разобрал, что за слово произнес Даррен, — не оставит меня на посту главы стражи.

— Пусть только попробуют, — процедила Элиана, и её пальцы слегка сжались вокруг меня. —Тогда им придется менять не только главу стражи, но и главу их дома. Не думаю, что он переживет отравление лунным семицветником в своем возрасте!

Их разговор прервал голос Брунды с первого этажа.

— Госпожа, к вам гость!

Элиана аккуратно положила меня обратно в кроватку и спустилась на первый этаж. Я едва слышал их разговор, да еще и Даррен мешал тем, что решил измерить комнату шагами.

— …Госпожа Элиана… — произнёс он низким голосом. — Я принёс новости… Сегодня вечером состоится…

— Благодарю, Лоренс, — ответила она, — Передай старейшине Венгарду, что мы…

Тут Даррен особенно громко топнул при очередном развороте и я не услышал, что ответила гостю Элиана. И спустя пару мгновений она поднялась обратно наверх, неся в руках какой-то свиток, и, увидев Даррена, вздохнула.

— Надеюсь, этого будет достаточно. Если Кальдеры победят, то город падёт раньше, чем наступит следующий Красный шепот.

— Тогда нам нужно быть готовыми, — сказала Элиана, разворачивая свиток.

Я лежал в кроватке, пытаясь переварить услышанное. Ну вот и первые политические интриги в новом мире, а еще Элиана упомянула какую-то волну. И очень грустно, что я, будучи младенцем, нахожусь рядом с тем, на что повлиять не могу. Я ведь и защитить себя никак не смогу в случае чего!

Глава 2

Летели дни, недели и месяцы. Моё тело крепло, и управлять им становилось всё проще. Думаю, если бы меня отдали в секцию фехтования, я бы уже делал выпады деревянной палкой не хуже самого д’Артаньяна. Однако, Элиана, как истинная мать, уже давно заметила, что я явно развит не по годам. Ну, а как иначе? Поди прикинься идиотом, когда ты уже прожил целую жизнь в другом мире! И если сначала меня жутко бесило, что я больше не Павел, а какой-то там Ардин, то теперь… привык.

Вот представьте: все эти «агу», «бу», «дай» и прочие младенческие прелести — это, конечно, мило, но когда ты в душе взрослый мужик — становится немного неловко. Так вот, я решил не мучиться и забил на притворство. Зачем страдать? Решил, что не будет ничего плохого в том, чтобы создать себе репутацию гения ещё с пелёнок. Ну, а что? Кто меня заподозрит? Я ведь не простой попаданец, я вообще считай что местный, раз уж родился здесь.

Как проявлялась моя гениальность?

В первые месяцы я просто донимал родителей своими «умными» взглядами. Представьте себе картину: сидит такой пупс в своей кроватке и смотрит на вас с видом профессора, размышляющего о квантовой физике. Элиана умилялась, а Даррен хмурил брови, словно пытаясь разгадать о чем же я думаю в моём взгляде. А я просто пытался понять, что это за хрень они едят на завтрак. Пахнет вкусно, а давать не хотят. Мол еще не по зубам, соси сиську!

А потом я научился ходить и мне снесло крышу. Это был триумф! Дом превратился в огромную исследовательскую лабораторию, и я был в ней главным учёным. Моё желание исследовать окружающий мир было сравнимо с… да с чем угодно, лишь бы получить хоть немного новой информации и нормальной еды! После месяцев кормления грудью, я был готов слямзить всё, что не приколочено к полу и не спрято от меня на самых верхних полках, пока что до них я дотянуться не мог. Жильцы дома ежедневно испытывали весь спектр эмоций, находясь рядом с маленьким тасманским дьяволом. Как я уже говорил ранее, в нашем доме есть нянька. Зовут её Брунда и даже будучи ребенком, для меня она казалась маленькой. И, честно говоря, я сначала принял её за гномку. Ну а кто бы не принял? Широкая кость, крепкая фигура, короткие жилистые ноги… Да и ворчала она, как старый рудокоп, недовольный количеством золота в жиле.

Лицо у Брунды было такое… колоритное. Круглое, с крупным носом, покрытым сеточкой морщин, и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые, казалось, видели тебя насквозь. Волосы — жесткие, как проволока, и заплетенные в две толстые косы, которые она обычно укладывала вокруг головы, словно корону. На самом деле корона ей бы очень пошла. И царство под горой тоже.

Внешне Брунда выглядела довольно сурово, и внутри она была такой же практичной и строгой. Брунда не была из тех, кто балует детей. У неё всё было чётко и по делу. Никаких поблажек, никаких сюсюканий. Она постоянно думала, что если что-то сказать ребенку, значит, так он и будет делать. Потому взвыла она уже на второй день, я ведь принципиально делал все ровно наоборот! То я заберусь на стол с травами Элианы, то попытаюсь прочитать какую-нибудь пыльную книгу на верхней полке, устроив книгопад в небольшой родительской библиотеке, то залезу под стол и начну грызть ножки. А что такого? Я ведь ребенок и познаю мир как могу! Да и к тому же тогда ну очень уж сильно чесались десны.

Брунда, кстати, оказалась кладезем полезной информации. Пока она ворчала и убирала последствия моего перфоманса, я краем уха слушал её рассказы о мире, об этом местном боге Аэтроне и о прочей магической фигне.

Но самое интересное началось, когда я понял, что могу манипулировать родителями. Ну, а кто из нас не манипулировал родителями в детстве? Просто у меня это получалось… более осознанно. Например, если мне хотелось какую-нибудь вещь (а мне хотелось всё!), я начинал громко «плакать». Не просто хныкать, а именно рыдать, да так, чтобы у Элианы сердце разрывалось. Работало безотказно! Через пять минут я уже играл с новой погремушкой в виде дракона. Даррен, конечно, ворчал, что я расту избалованным сорванцом, но что он мог поделать? Мама сказала да — значит, так и будет!

А иногда, играя с очередной погремушкой, я вдруг вспоминал, что мной вообще-то недавно было получено высшее образование. И тогда мне хотелось просто забиться в угол и тихонько плакать от безысходности. Как же так? Вместо того чтобы разбираться с налогами и карьерными амбициями, я сейчас ползаю по полу и облизываю игрушки, отчетливо понимая, что это не поведение взрослого образованного мужчины. В общем штормило меня знатно, и уж даже не знаю из-за тела ребенка это всё или просто моя психика перестала вывозить, но в какой-то момент я просто забил на это. Если не можешь сопротивляться, возглавь!

Раз я был ребенком, то и старался извлекать максимум из своих манипуляций. Каждый раз, когда Брунда пыталась меня укорить своими нотациями о том, как «правильные дети» должны себя вести, я просто поднимал брови, смотрел на неё с таким выражением лица, что у нее потом еще пол дня зубы скрипели и продолжал исследовать дом, поднимая его вверх дном. В общем, не жизнь, а цирк с конями! (или с гномками, в данном случае).

И вот, однажды утром, после того, как я попытался скормить местному коту (у которого кстати не было клички, а потому он стал Пузочухом, из-за своей любви к почесушкам пуза), подозрительную на вид траву в виде эксперимента (меня вовремя остановили), было принято решение: меня нужно выгуливать. Ну, или как минимум, выводить на свежий воздух.

Как-то так я и узнал где живу в этом мире. Наш дом находился за пределами города под названием Синий Брод, где-то в часе ходьбы до него. Это был двухэтажный дом, добротный такой, из серого камня, с крышей, поросшей мхом. Снаружи он выглядел довольно скромно, но внутри было просторно и уютно. Вокруг дома раскинулась небольшая территория: сад с фруктовыми деревьями, небольшой огород и даже курятник, немного в стороне протекала широкая река.

В общем, место неплохое, даже было ощущение небольшой виллы на берегу средиземного моря (только вместо моря — грядки). И если бы не постоянные ворчания Брунды, можно было бы даже сказать, что я живу как король! Но меня грызло любопытство. Мне очень хотелось увидеть город. Целиком.

Проблема была в том, что Брунда не отпускала меня ни на шаг. Стоило мне только подумать о том, чтобы вылезти за калитку, как она тут же оказывалась рядом, словно читая мои мысли. Но гений не был бы гением, если бы не нашёл выход из любой ситуации!

План созрел мгновенно: забраться на крышу, чтобы осмотреть город с высоты. Вопрос был в том, как это сделать, не попавшись Брунде. И решение оказалось… ну, не то чтобы простым. Но я же гений, верно?

В какой-то момент я задумался, что для малолетки я был ненормально вынослив и силён. Конечно, будучи взрослым человеком, я уже «помнил» как ходить, цепляться, брать вещи и т. д. И возможно это помогло мне быстрее окрепнуть, а возможно месяцы лазания по дому, висения на дверных проёмах и попыток вскарабкаться на всё, что можно было обхватить, дали о себе знать — пальцы стали цепкими, плечи неожиданно сильными. Ну по крайней мере именно в моем ощущении это было так. Не уровень даже подростка, конечно, но и не совсем обычный ребенок. А может это такой бонус от Ткачей, чтобы я не помер раньше времени?

Дом у нас двухэтажный, каменный, и если честно — лезть на такую крышу было тем ещё авантюризмом. Но архитектура работала на меня. К стене дома слева лепилась летняя кухня — низенькая каменная пристройка с плоской крышей. А за ней, уже с задней стороны дома, стоял курятник. Вплотную. Получался такой… каскад. Курятник пониже, летняя кухня повыше, и уже от неё — к самому дому.

Нужно было только добраться до курятника, пока Брунда возится в саду.

Я выглянул из-за угла. Брунда стояла спиной, обстругивала какой-то куст, и ворчала. Что-то про вредителей и «чтоб вас всех». Отлично. Можно начинать.

Первый этап — курятник.

Забраться на него с разбегу не вышло: курятник оказался выше, чем я думал, а мои короткие ручки доставали разве что до воздуха. Пришлось думать. Возле курятника валялась старая деревянная колода — тяжёлая, занозистая, но это был мой билет. Превозмогая себя, я подтащил её к стене и забрался. С колоды достал до края крыши, зацепился, закинул ноги… и вот я уже на курятнике. Первый этап — пройден. Куриного жюри не было, но я бы себе поаплодировал, если бы не Брунда рядом.

Второй этап — летняя кухня.

Крыша курятника была ниже кухни где-то на метр. Я встал на цыпочки, потянулся… и легко зацепился за край каменной пристройки. Подтянулся — и перекатился на плоскую крышу. Тёплые каменные плиты под ладонями, запах дыма от вчерашней стряпни… Здесь было даже уютно. Но расслабляться рано.

Третий этап — стена дома.

И вот тут стало серьёзно. Двухэтажный дом серьезно возвышался над летней кухней. Стена — из серой каменной кладки, грубой и неровной. И где-то между первым и вторым этажом я заметил то, что мне было нужно: каменный карниз. Узкий выступающий ряд кладки, сантиметров пятнадцать-двадцать шириной. Декоративная деталь, которая сейчас должна была стать моей ступенькой.

Я встал на самый край крыши летней кухни. Потянулся вверх. Пальцы… не доставали. Сантиметров десять, может пятнадцать. Пришлось прыгнуть.

Оттолкнулся обеими ногами — и вцепился в карниз. Пальцы сжались на каменном выступе, и я повис. Ноги болтались в воздухе, подо мной — крыша летней кухни, а ещё ниже — Брунда, которая в любой момент могла обернуться.

Сердце заколотилось так, что я был уверен: она его сейчас услышит.

Я прижался животом к стене, нащупал носком сандалии уступ в кирпиче — и уперевшись в него кое-как влез. Стоял на узком каменном выступе, прижавшись спиной к стене, как ящерица. Дышать было тяжело. Подо мной — метра четыре до земли. Вокруг — ничего, за что можно ухватиться. Только стена сверху и пустота снизу.

Ну вот. Я на полпути к смерти или к триумфу. Разницы пока не чувствовалось.

Четвёртый этап. Последний.

Край крыши нависал надо мной — серый каменный карниз, поросший мхом, выступающий из стены сантиметров на тридцать-сорок. От карниза, на котором я стоял, до него было всего ничего — полметра, может чуть больше. Вытяни руку — и достанешь.

Я достал. С первого раза. Пальцы легли на камень, сжались — и тут же начали съезжать.

Камень был старый, пористый, весь в мелкой крошке. Пальцы скользили, как по мылу. А главное — крыша выступала наружу. Это значит, что я висел не прямо под ней, а как бы зацепился за навес, который уходил дальше от стены. Подтягиваться нужно было не только вверх — а на себя и вверх, выталкивая тело из-под этого навеса. Как подтягиваться на турнике, который висит не над головой, а перед тобой. В разы тяжелее.

Я повис. На одних пальцах. Ногами упереться не во что — подо мной пустота, карниз торчит из стены ниже, до него не дотянуться. Между небом и очень неприятным падением.

Пальцы начали слабеть. Один за другим. Безымянный на левой — разжался. Мизинец на правой — пополз. Я болтался на стене, раскачиваясь вперёд-назад, и при этом ещё и слышал, как где-то за домом Брунда продолжает ворчать на кусты. В любой момент она могла обойти дом, поднять голову и увидеть меня. Вот это будет разговор… если я вообще выживу после такого падения.

При очередном махе назад я попытался закинуть одну ногу на карниз крыши — и не получилось. Нога прошла мимо, стукнулась о край крыши и упала обратно. Раскачивание от этого только усилилось, и меня понесло не только вперёд-назад, но еще и влево-вправо с каждой секундой всё шире. Пальцы горели, и я чувствовал, как сила утекает из них, как вода из дырявого ведра.

«Ещё одна попытка, — сказал я себе. — Или две. На третью уже точно не хватит сил!»

Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Я ждал момента, когда тело уходило назад, к стене — и в этот раз поджал колено заранее. Мах назад — рывок — и нога взлетела вверх. Мимо. Опять мимо! Сандалий скользнул по краю, но не зацепился. Но я хотя бы почувствовал, что это возможно!

Вперёд. Назад. Вперёд. Назад.

Третий раз. Последняя попытка. Мах назад — и я уже не просто поджал колено, а вывернул ногу так, чтобы носок сандалии шёл ребром к краю. Скрежет сандалии, и я зацепился. Нога встала ребром прямо вдоль карниза и это изменило всё.

— Ардин! Пресветлые девы, ты какого демона там делаешь?! — снизу, от грядок, раздался резкий, сердитый голос Брунды. Наверное, она возилась в земле и услышала скрежет моей обуви по камню. — А ну слезай живо, шею сломаешь! И отцу всё расскажу!

— Я… тренируюсь! — выдавил я сквозь зубы, стараясь не разжать пальцы от неожиданности. — И спуститься я сейчас могу только вниз головой!

Теперь я висел не на одних руках. Нога брала часть нагрузки, и пальцы сразу вздохнули — не расслабились, нет, но хотя бы перестали кричать. Я подтянулся. Раз. Камень с края карниза крошится под руками. Два. Лучше — грудь легла на край. Три. Перекатился через край — плашмя, как рыба на льду.

Лёг на крышу и обнял её. Просто обнял. Камень был тёплый, нагретый солнцем, и я лежал, прижавшись щекой к шершавой поверхности, и слушал, как колотится сердце. Брунда орала что-то снизу, но я ее не слушал.

Руки тряслись. Пальцы — в белой каменной крошке. Сандалий на правой ноге болтался на одном ремешке.

Но я был наверху и я был счастлив. Возможно, это была не лучшая идея, и теперь мне еще нужно будет как-то спуститься, но это уже проблемы будущего меня…

Теперь можно было спокойно осматривать окрестности, ведь мир открылся передо мной во всей красе!

По западной сотроне тянулись поля. На востоке виднелся какой-то местный лес, так сходу и не скажешь хвойный он или лиственный. Но больше всего меня интересовал север.

И там, вдалеке, я увидел его — Синий Брод. Город лежал в низине — серая россыпь крыш, окружённая зелёными квадратами полей. Я сразу заметил, что город разделён на две части рекой, через которую перекинуто несколько мостов. В северной части города возвышалась высокая каменная стена, которая полумесяцем охватывала её. Башни, словно каменные стражи, гордо возвышались над стеной, а над ними развевались флаги. А с нашей стороны стены не было! Вернее… там были только остатки этой стены. Какие-то полуразрушенные башни, куски кладки, поросшие травой… И больше ничего. Будто кто-то решил, что эта часть города больше не нуждается в защите. Или просто забыл про неё.

М-даа… Я, конечно, понимаю, что мир не обязан быть похожим на учебник истории, но блин, я же помню, как выглядят нормальные средневековые города! Стены должны окружать его со всех сторон, как скорлупа орех, защищая от всякой нечисти и врагов. А тут что? Да здесь с юга — любой голожопик с ножичком может устроить веселье местным жителям.

Как так-то? Это что, здесь настолько безопасно, что можно спать спокойно, не боясь, что ночью прибегут какие-нибудь гоблины и порежут половину города? Или тут просто все настолько пофигисты, что им плевать на свою безопасность? А может, всё гораздо проще. Может, просто местным властям наплевать на южную сторону города, и они думают, что там живут какие-то отбросы общества, которых не жалко?

Но почему тогда здесь живут мои родители? И Брунда тоже… Они точно не похожи на маргиналов. Да и дом у нас вполне приличный, поля вон, сад даже есть. Наверняка есть другая причина, но пока что мне остается только гадать.

***

Так вот про город. Однажды Брунда решила взять меня с собой в Синий Брод. И еще бы она меня не взяла, я ведь после того как увидел город вдалеке, все мозги ей проел своим нытьем (когда меня сняли с крыши конечно же). Ну уж очень мне хотелось посмотреть на местный очаг цивилизации вблизи.

Сборы были обстоятельными. Брунда нарядила меня в льняную рубаху, такие же штаны и сандалии, а на голову нацепила соломенную шляпу — на улице август, жара несусветная, так что наряд был в самый раз. Сама она облачилась в свой обычный наряд: широкое платье, фартук и добротные сапоги. На голове — неизменный платок. За спиной у неё болтался огромный мешок, в который, судя по её словам, должны были поместиться всякие «полезные штуки». А в руках — увесистая палка.

— От кабанов, — буркнула она, когда я спросил её для чего ей эта палка и попытался её отобрать. Ага, как же! Скорее, от меня, если я начну снова выпендриваться.

Дорога до города заняла около часа. Идти было легко и приятно. Август выдался на редкость солнечным и теплым. Воздух был наполнен ароматами трав и цветов, а небо было высоким и чистым, без единого облачка.

Я шёл рядом с Брундой, стараясь не отставать и задавая ей кучу вопросов, чтобы она не скучала. «Почему трава зелёная? Почему небо синее? А почему мама по ночам кричит?» Брунда отвечала на мои вопросы с неизменным терпением, непременно пропуская все мои каверзные вопросы. Хотя иногда она ворчала, что я слишком много болтаю и лучше бы мне не задавать глупых вопросов.

По пути до города я только и успевал крутить головой. Сначала шли поля, сменяющиеся небольшими садами. Хозяйства, как под копирку: добротные домики, аккуратные огороды, ухоженные сады с фруктовыми деревьями. Практически как у нас, только чуть меньше, или чуть больше. Иногда попадались пасеки с жужжащими пчёлами, иногда — небольшие пруды с утками. Везде чувствовалась рука человека, заботливо возделывающего землю. Всё какое-то… одинаковое, правильное. Словно кто-то взял и расставил эти хозяйства по линеечке, чтобы глаз радовали. Идеальная пастораль, блин.

Наконец, показался Синий Брод. Здесь, ближе к городу, уже стали заметны изменения. С прилегающих дорог тянулись телеги, постепенно останавливаясь недалеко от разрушенных стен и образуя стихийный рынок. В воздухе витало оживление, словно перед большим праздником. Люди ходили быстрее, говорили громче, а на лицах у многих читалась деловая суета. Пахло свежей выпечкой, жареным мясом и ещё какими-то незнакомыми, но очень аппетитными специями.

— Что происходит? — спросил я у Брунды, дернув ее за платье.

— Торговые караваны прибыли, — ответила она. — После зимних набегов монстров много добра накопилось.

— Монстров? — переспросил я, уже начиная приплясывать на месте от любопытства. Монстры!

— Да, — кивнула Брунда. — Каждый год одно и то же. Как ночи начинают тянуться, нечисть наглеет — лезет к обителям силы. Это называют «Красным шёпотом». В эту зиму особенно трудно было, оттого и добра столько привезли. И часть из них иногда добирается до нашего города и нападает на северную стену. Но это очень редко даже в самые тяжелые года.

— А что, у нас есть монстры? А что за места силы? А почему только под зиму? А что за «Красный шёпот»? — закидал её вопросами.

— Конечно, есть, — усмехнулась Брунда. — Разные твари водятся в наших лесах и болотах, и даже в реке, что протекает через город. Но городская стража их обычно отгоняет, а потом дает заказ в гильдию наемников — для убийства твари. Весной и летом они не особо активные, слава Аэтрону. А вот к концу осени, когда приходят холода, они вновь начинают наглеть — всякие твари лезут на стены и выныривают из реки, чтобы добраться до местной обители силы в главном донжоне города.

— Интерееесно. — протянул я, в очередной раз удивляясь насколько этот мир интересен и одновременно опасен.

— Их убивают и потом продают их шкуры, кости и прочие полезные штуки. Применений на самом деле очень много: и кузнеца, и алхимики, и даже маги нуждаются в них. Вот за этим добром мы и пришли. Твоей маме понадобились некоторые ингредиенты для её снадобий, — сказала Брунда

— А какие монстры на нас нападают? — не унимался я.

— Разные, — уклончиво ответила Брунда. — Каменные великаны, варги, похожие на огромных волков, тролли, стриги и всякая другая мелочь. Тебе, Ардин, нужно усердно молиться Аэтрону, чтобы никогда с ними не встретиться!

— Да-да, Аэтрон то, Аэтрон сё. А что за обитель силы такая?

— Ардин, да чтоб тебя! Откуда я знаю, что это за обитель силы такая? Слышала, что в донжоне какой-то кристалл стоит, который магию притягивает. Всякая нечисть на него как мухи на мёд лезет. Ну и городская стража там крутится, чтобы эту нечисть отваживать. Всё! Больше ничего не знаю, и знать не хочу! Хватит с меня вопросов, голова уже трещит. Не отходи от меня далеко!

Я надул губы и отвернулся. Ну вот, как всегда! Спросишь что-нибудь, а в ответ — «Отстань, голова от тебя уже болит!». Взрослые, что с них взять. Сами ничего не знают, а другим еще и рот затыкают. Но в глубине души я понимал, что Брунда и правда не знает, что это за обитель силы такая. Просто слышала звон, да не знает, где он.

А зря! Звучит-то как интересно! «Кристалл, который магию притягивает… нечисть как мухи на мёд…» М-м-м… Нужно будет обязательно узнать об этом побольше. А пока… Буду делать вид, что мне не интересно. Чтобы Брунда не ругалась. Но сам-то я всё равно буду думать об этом! О монстрах, о магии, о таинственном кристалле в городском донжоне…

В такие моменты хотелось поскорее снова стать взрослым. Я ведь наверняка буду магом! Это ведь канон жанра. Попаданец попадает в попадиляндию, становится убернагибатором, получает славу, богатство и много женщин! Хе-хе.

Пройдя через своеобразную ограду, мы оказались в самом центре этой суеты. Рынок бурлил и кипел, как огромный котёл. Торговцы кричали на все лады, зазывая покупателей, грузчики тащили на спинах огромные тюки, дети бегали между телегами, а собаки лаяли и дрались за кости. Я огляделся по сторонам, пытаясь разглядеть тех самых монстров, о которых рассказывала Брунда. Но ничего похожего на троллей и варгов я не увидел. Только обычные люди.

— А тут есть живые монстры? — спросил я с надеждой.

— Нет, живых тут не бывает, — ответила Брунда. — Монстр — это тебе не курица! Его так просто не сдержать. Монстрами в клетках забавляются только аристократы, нам же нужны только их части.

И действительно, пройдя немного дальше, я увидел огромные прилавки, заваленные всякой всячиной. Шкуры, кости, клыки, рога, когти, перья… И всё это — явно не от домашних животных.

На одном прилавке я увидел огромный череп с острыми клыками.

— Это кто такой был? — спросил я, тыча пальцем в череп.

— Варг, — ответил торговец. — Хороший трофей. Отличный оберег для дома получится, пацан.

На другом прилавке лежали какие-то скользкие и мерзкие на вид щупальца.

— А это что за гадость? — спросил я, морщась.

— Щупальца стриги, — ответила Брунда. — Говорят, они обладают целебными свойствами.

Я с отвращением отвернулся. Еще на Земле я не мог понять как люди могут спокойно смотреть на осьминогов — они ведь такие мерзкие! А некоторые еще и разбирали его на запчасти и с большим удовольствием употребляли в пищу! И даже считали большим деликатесом.

Брунда же начала ходить от прилавка к прилавку, осматривая товар и торгуясь с продавцами. Она явно знала толк в этих вещах и умела выбивать «скидки». Говорила что-то вроде:

— Да за эти щупальца мне три дня назад Торвин предлагал вдвое меньше! Ты что, берега попутал, старый хрыч?

— Да Торвин тебе тухляк впарить пытался! А я тебе свежак предлагаю! Парни только позавчера эту тварь замочили! — орал в ответ раскрасневшийся торговец.

Я же просто стоял рядом и рассматривал людей. Первым делом на глаза попадались торговцы. Без них конечно никуда на этом празднике жизни. Были и богачи в бархатных камзолах, увешанные золотом. Рожи довольные, лоснящиеся, как у котов, наевшихся сметаны. Смотрят на всех свысока, как на букашек. Видно, что деньги для них — это всё. Таким только и дай возможность нажиться на чужом горе.

А были и другие. Попроще. В кожаных фартуках, заляпанных кровью и грязью. Видно, что сами этих монстров разделывали, потом и кровью свой хлеб добывали.

Покупатели тоже были разные. В основном, конечно, всякие зельевары и алхимики, вроде Элианы. Шарятся по прилавкам, выискивают редкие ингредиенты для своих снадобий. У этих типов вообще не очень презентабельный вид. Глаза горят безумным огнём, волосы торчат во все стороны, а от одежды пахнет то травами, то какой-то тухлятиной. В целом, напоминают наших яйцеголовых, по уши зарывшихся в новые исследования.

Была и другая, отдельная категория. Команды здоровенных мужиков с суровыми лицами и оружием за спиной. В некоторых командах были и женщины, которые в основном ходили с луками. Видел даже одну команду, в которой, судя по всему, было аж два мага. Мужчина и женщина шли с подобием посохов в руках, но при этом также как и остальной отряд носили кожаные доспехи с металлическими вставками в жизненно-важных местах.

Все это укладывалось в мое представление классического фэнтезийного мира. Но к сожалению, Брунда не дала мне поглазеть побольше. Она купила все что надо была и не сочла нужным задерживаться на рынке дольше необходимого.

***

Я лежал на траве и смотрел на небо. Свежий воздух, пение птиц, запах травы… Облака плыли, словно корабли, и мне вдруг вспомнились слова Ткачей: «Аргентус… его ткань рвется». Неужели этот мир действительно в опасности? Неужели мне предстоит стать его спасителем? Звучит, конечно, пафосно, но что-то подсказывает мне, что вся эта авантюра плохо попахивает.

Сначала я думал: «Да пошло оно всё к чертям! Это не мой мир, не мои проблемы». Но потом… потом я посмотрел вокруг. На эти поля, на эти фруктовые деревья, на этот курятник, в конце концов! И понял, что мне здесь нравится. Мне нравится этот дом, эти заботливые родители, даже эта ворчливая Брунда, которая сейчас сидит на веранде и бессовестно дрыхнет, якобы присматривая за мной.

Мне нравится, как солнце греет кожу, как пахнет трава после дождя, как поют птицы по утрам. Мне нравится эта простая, спокойная жизнь, в которой нет места суете нашей Земли. И если этот мир трещит по швам, то это значит, что рано или поздно вся эта красота может исчезнуть. Но при этом не хочется полностью верить в слова Ткачей, кто они, а кто я? И какова вероятность, что они сказали мне правду, а не просто отправили на убой? Что может сделать один человек, пусть даже у меня появятся магические силы?

Я, конечно, не супергерой и ставить целью своей новой жизни спасение мира не собираюсь, но и смотреть, как эти непонятные твари сжирают всё, что мне здесь нравится — тоже не буду. Вот не буду, и всё. Принципиально.

Так что план простой: расти, учиться, становиться сильным. И не дать никому испортить этот дом, этот сад, эту ворчливую Брунду… и этот чёртов курятник. Последнее — особенно.

Глава 3

Вот же ж угораздило! Казалось бы, сколько раз я просил Брунду сводить меня в город за эти два года — и ничего особенного не происходило. А тут стоило один раз выбраться из дома, как мир перевернулся с ног на голову.

В какой-то момент, мама отправила Брунду сходить в торговый квартал, куда с исчезновением летнего стихийного рынка перебрались все нераспроданные товары, надежно законсервировались и стали продаваться дороже чем обычно, просто за счет красивой «упаковки», а также несомненно за счет вложенных усилий по консервированию какого-нибудь щупальца!

Я, естественно, напросился сходить с Брундой.

Брунда, как обычно, ворчала без умолку. Мы зашли в первую же лавку — небольшую, с низким потолком, где под балками висели связки сушёных трав и какие-то подозрительные шкуры. Брунда сразу схватила с прилавка мешочек с чем-то серым и невзрачным.

— Сколько за пепельную полынь? — спросила она у торговца.

Торговец лениво поднял глаза от книги, в которую что-то записывал.

— Три медяка за унцию.

Брунда чуть не выронила мешочек.

— Ты что, с ума сошёл?! В прошлом месяце она стоила полторы!

— В прошлом месяце был летний рынок, — пожал плечами торговец, — Теперь его нет. А сезон скоро начнётся. Спрос вырастет, предложение упадёт. Закон торговли, женщина.

— Закон грабежа, ты хочешь сказать! — Брунда шлёпнула мешочек обратно на прилавок, — Это же обычная полынь! Растёт на любом склоне!

— Обычная? — торговец усмехнулся, — А ты попробуй её собрать, когда варги начнут бегать по этим склонам. Или когда стриги вылупятся из гнёзд. Риск, женщина. Риск стоит денег.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о прилавок, и мерзко улыбнулся:

— Хочешь дешевле? Иди сама в пустоши, найди эту полынь, сорви, высуши. Только не забудь захватить меч и пару друзей. Если вернёшься — твоя полынь будет самой дешёвой в городе. Гарантирую.

Брунда фыркнула, но ничего не ответила. Схватила меня за руку и потащила к выходу.

Мы вышли. Брунда ругалась так, что маленькие птички на крышах, похожие на воробьев, шарахались в стороны.

— Сукины дети, — бормотала она, крепко сжимая мою ладонь, — На страхе наживаются. Знают, что скоро твари полезут, и дерут три шкуры.

Я молча семенил рядом, пытаясь не отстать. Будучи человеком двадцать первого века, я отлично понимал базовые законы экономики: спрос, предложение, эластичность, сезонность. Но если у себя на Земле все эти термины слабо проявлялись в реальной жизни, тщательно маскируюясь под разными маргетинговыми компаниями, то в этой жизни они превращаются в наглую морду торговца, который продаёт тебе не просто коготь, а твой собственный страх перед зимой — это было необычно и познавательно.

Мы заглянули ещё в пару мест. Лавка алхимического стекла — цены взвинчены, потому что «песок для стекла подорожал из-за караванов». Лавка сушёного мяса — «мясо Глотка, для выносливости», но цена такая, будто мясо было от самого Аэтрона, упаси господи. Везде одно и то же: наглые рожи, завышенные ценники и один и тот же аргумент — «сезон скоро, риск большой, плати или иди добывай сам».

Мы шли по главной улице Торговых рядов. Здесь пахло пылью, сушёной кровью, пряностями и потом. Толпа была густой, и Брунда постоянно ворчала про «толчею» и «наглость этих торгашей».

Постепенно узкие, кривые улочки квартала начали расширяться. Грязные деревянные навесы уступили место каменным фасадам. Мы приближались к центру города.

И тут перед нами открылся вид, от которого я невольно замедлил шаг. Впереди возвышался замок, который я неоднократно видел издалека — Донжон. Массивное, мрачное сооружение из тёмного камня, окружённое двойным кольцом стен. Тяжелый, незыблемый и абсолютно равнодушный к суете торгового квартала. Именно там, в его недрах, по слухам, находилась Обитель силы — и тот самый кристалл, считающийся в этом мире наивысшей ценностью, из-за которой происходят крупные войны. А чуть поодаль, на Центральной площади, белел Храм Аэтрона. Невысокий, но широкий, с колоннами и плоской крышей, и чем-то напоминал сооружение эпохи римлян. Он казался спокойным островком в этом бушующем море человеческой жадности и страха.

Внезапно со стороны площади раздался громкий голос глашатая. Он стоял на небольшом помосте у входа на площадь, которая как раз граничила с торговым кварталом и кричал, перекрывая шум толпы:

— Жители Синего Брода! Внимание! Представитель Союза Магов прибыл для проверки детей на наличие магических способностей! Все, кому есть восемь лет и старше, обязаны явиться на площадь через двадцать минут!

Голос его звучал властно, но в то же время с оттенком высокомерия, словно он объявлял о чём-то само собой разумеющемся. И словно в подтверждение его слов, со стороны храма, ударил колокол. Один. Другой. Третий. Колокола храма Аэтрона зазвучали тяжело и торжественно, их медный гул поплыл над крышами, заглушая даже рыночный гомон. Звон был не праздничным — размеренным, властным, напоминающим о том, что за словами глашатая стоит не просто объявление, а приказ выше стоящего.

Люди вокруг сразу зашевелились активнее. Кто-то начал стягиваться к площади, чтобы посмотреть на предстоящее событие, а некоторые очевидно, поспешили домой, чтобы привести своих отпрысков. Я заметил, как женщина рядом с нами прижала к себе сына, а её взгляд на него пестрел смесью тревоги и надежды. Другие реагировали гораздо спокойнее, словно это событие было чем-то совершенно естественным, хотя я видел, как они невольно выпрямлялись, стараясь выглядеть более достойно.

— Брунда, можно я отойду? — спросил я, стараясь сделать свой голос как можно более невинным, хотя внутри уже все свербело, — В кусты… ну, ты понимаешь.

Она нахмурилась, но потом махнула рукой:

— Только быстро, паршивец. И не вздумай теряться.

Я кивнул и, не дожидаясь повторного разрешения, юркнул в сторону. Толпа была достаточно плотной, чтобы скрыть моё исчезновение, и через несколько секунд я уже стоял в тени одного из домов, наблюдая, как Брунда продолжает путь по рынку. Често говоря, я поражаюсь отношением людей к детям в этом мире. Брунда даже не обернулась, чтобы проверить куда я делся. Ну мне же лучше.

Это был маг в красной мантии с золотой вышивкой, которая блестела на свету. Он был высоким и подтянутым, с черными волосами, собранными в короткий хвост. У него было симметричное лицо с острыми скулами и тонкими губами, слегка изогнутыми в усмешке. Он осматривал толпу серыми глазами с легким пренебрежением, будто заранее считал большинство собравшихся недостойными своего внимания.

Рядом с ним стоял большой светящийся шар. Внутри находился кристалл размером с человеческую голову, который излучал мягкий, пульсирующий свет. Перед шаром выстроилась очередь из детей. Одни выглядели напуганными, другие — взволнованными, но все вели себя очень тихо и почтительно, словно боясь оскорбить мага своим поведением.

Я сделал шаг вперёд, намереваясь подойти, но чья-то рука легла мне на плечо. Обернувшись, я увидел незнакомца — мужчину средних лет с добрым лицом и длинной седой бородой.

— Ты куда собрался, малыш? — спросил он, наклоняясь ко мне, — Тебе ещё рано. Сказывают, магический дар только с восьми лет начинает формироваться. И кажется мне тебе еще точно не восемь лет, подожди своё время.

Маг заговорил, и его голос был подобен удару колокола — громкий, чёткий, с едва уловимой насмешкой:

— Подходите по одному. Прикоснитесь к кристаллу. Если он засветится — вы одарённый. Если нет… — он сделал паузу, и его губы растянулись в ещё более широкой усмешке, — значит, вам не суждено стать частью великой истории магии.

Первым к кристаллу подошёл мальчик лет девяти. Он протянул руку, и кристалл остался тусклым. Маг лишь кивнул, словно это было предсказуемо, и мальчик, опустив голову, вернулся к родителям. Так повторилось ещё несколько раз, пока наконец кристалл не засветился ярко-зелёным светом, вызвав благоговейный шёпот толпы. Мать ребёнка чуть не заплакала от счастья, а сам мальчик сиял, как новенькая монета. Маг сказал родителям и ребенку встать пока в стороне и продолжил отбор.

Из сорока детей, которые прикасались к кристаллу, только у двух он показал наличие магических способностей. Остальные расходились, опустив глаза, словно их только что осудили за что-то. Маг же продолжал наблюдать за происходящим с тем же выражением лёгкого презрения, будто всё это было для него лишь формальностью.

Когда всё закончилось, маг спустился с помоста и начал разговаривать с семьями, чьи дети оказались одарёнными. Я стоял в стороне, не в силах отвести взгляд от этой картины. В груди клокотала зависть — острая, почти физически ощутимая. Эти дети только что получили билет в совершенно другой мир, мир, где они станут больше, чем просто жителями маленького городка. Они смогут творить невозможное, управлять стихиями, исцелять, защищать…, а может, и править. Это была моя мечта еще в прошлой жизни — стать магом. Я представлял себя на их месте, чувствуя, как внутри разгорается желание. Но чем дольше я наблюдал за происходящим, тем одновременно сильнее начинало шевелиться неприятное чувство.

Люди вокруг мага вели себя странно. Они не просто уважали его — они боялись. Их движения были осторожными, голоса — тише, а взгляды то скользили по нему с благоговением, то опускались вниз, будто встречаться с ним глазами было опасно. Такое отношение не возникает просто так. Оно выковывается годами, возможно, даже веками. Что-то в этом человеке вызывало не только восхищение, но и страх. Что-то, о чём я пока мог только догадываться.

И тут произошло то, что изменило все мои представления об этом мире.

***

Рукоять ножа, обернутая грубой тканью, от силы сжатия натерла ладонь до крови, но я не чувствовал боли. Я вообще мало что чувствовал, кроме этого пожирающего душу, холодного комка в груди, который рос и крепчал с каждым годом.

Я стоял в толпе, позволяя людям теснить меня, вдыхая запах их пота, пыли и животного страха. Они смотрели на мага так, как смотрят на бога. Но я-то знал, что он не бог. Он был просто паразитом, который слишком долго чувствовал себя в безопасности.

Я перевел взгляд на парня, стоявшего чуть поодаль. Он смотрел на мага с жадностью, с какой-то всеобъемлющей завистью. Глупый мальчишка. Он думал, что магия — это дар. Что это свобода. Он не знал, что магия — это жернова. И я был здесь, чтобы остановить хотя бы один механизм в них.

Три года. Ровно три года назад этот самый маг стоял на этом самом помосте. Тогда кристалл засветился над моей маленькой Элли. Я помню, как она улыбалась, как гордо смотрела на меня, думая, что теперь мы заживем богато. Но когда маг забрал её, моя жена, не помня себя от ужаса, схватила его за рукав мантии, умоляя не разлучать нас с ребенком.

Маг даже не стал применять заклинание. Он просто отмахнулся, словно от назойливой мухи. Воздушная волна швырнула Марту на булыжники мостовой. Я слышал хруст её позвоночника. Я видел, как маг брезгливо отряхнул рукав, а стража скрутила меня, когда я попытался броситься на него. Элли увезли непонятно куда. А через месяц мне привезли мешочек с серебряными монетами — «компенсацию за потерю жены».

Я не потратил ни одной из этих монет. Я хранил их как напоминание. Я работал в кузнице, спал по три часа в сутки, каждую ночь строил план мести и своими руками выковал этот короткий, кривой нож. Я узнал, что этот инквизитор раз в три года объезжает провинцию для отбора. Я ждал его. Я знал, что его магия не даст мне много шансов, но я знал и другое: его бдительность должна была притупиться от всеобщего рабского подчинения. Он забыл, что обычные люди тоже умеют кусаться!

Маг отвернулся, чтобы говорить с родителями «избранных». Его спина была открыта. Его движения были полны той самой ленивой, тошнотворной грации, от которой у меня сводило зубы. Он чувствовал себя творцом этого мира.

Я выдохнул. Комок в груди лопнул, выплескивая наружу не страх, а чистую, дистиллированную ярость.

Я выхватил нож из-под полы грязной куртки. Лезвие поймало тусклый свет. Я рванулся вперед, расталкивая ошеломленные тела.

— Сдохни, проклятый колдун! — мой голос сорвался на хрип, но в этом крике были и Марта, и Элли, и все те, чьи жизни он перечеркнул из-за своей гордыни.

Я видел, как он оборачивается. Я видел, как меняется его лицо. Там не было страха, но и ледяного спокойствия тоже не осталось. Его безупречно симметричное лицо исказилось от дикого, клокочущего раздражения. Тонкие губы брезгливо затряслись, обнажая зубы, и он злобно, почти устало выплюнул мне прямо в лицо:

— Ещё один город… и ещё одна ничтожная чернь решила мне отомстить! Как же вы мне надоели!

И в этот момент я понял, что пропасть между нами была абсолютной. Но я хотя бы заставил его потерять самообладание. Я заставил его посмотреть мне в глаза с искренней, бешеной злобой.

Между его пальцами с ревом вспыхнуло пламя. Оно было неестественно ярким, почти белым, с золотыми искрами. Жара ударила в лицо, опаливая брови и ресницы, еще до того, как огонь коснулся меня…

В ту долю секунды, пока пламя обхватывало меня, время словно растянулось. Я не успел почувствовать боли. Я лишь успел подумать, что мальчик в толпе был прав — это был билет в другой мир. Только мой билет вел не в мир магии, а в пекло, где я наконец-то смогу обнять жену и дочь.

Я улыбнулся, глядя в безумные глаза мага, и огонь поглотил меня.

***

Мужчина в грязной куртке, стоявший недалеко от меня, внезапно выхватил из-под полы короткий нож. Его лицо исказилось от ярости, а глаза загорелись безумием. Он рванулся вперёд, расталкивая толпу. Люди попятились, заметив оружие в его руках.

— Сдохни, проклятый колдун! — завопил он, поднимая нож над головой.

Я увидел, как маг резко, почти дергано обернулся. Вся его ленивая грация мгновенно испарилась, уступив место вспышке ярости. Лицо Арканиса перекосило от злости, глаза хищно сузились, а тонкие губы искривились в оскале.

— Ещё один город, и ещё одна чернь решила мне отомстить! — яростно прорычал маг, и его голос разнесся над площадью.

Всё случилось за долю секунды. Маг со свистом вскинул руку, и между его пальцев с оглушительным хлопаньем вырвался яростный столб пламени — яркий, почти белый, с золотистыми искрами. Огонь поглотил нападавшего целиком.

А мага буквально трясло от гнева. Он тяжело дышал, глядя на дымящиеся угли на брусчатке, а его пальцы все еще судорожно подрагивали. Он резко, с силой одернул рукав своей красной мантии, смахивая с манжета налипшие серые хлопья сажи, остатки буквально несколько мгновений назад живого человека.

Маг поднял голову. Серые глаза сузились, зафиксировав взгляд на передних рядах. По площади пронесся шаркающий скрежет сотен подошв о брусчатку — люди молча отпрянули назад, толкая друг друга плечами. Где-то в глубине толпы кто-то глухо охнул, когда ему наступили на ногу.

— Ещё желающие есть?! — рявкнул он, и в этом крике было столько ярости и угрозы, что никто не осмелился даже вздохнуть.

Толпа замерла. Люди стояли, словно окаменевшие, боясь пошевелиться или даже вздохнуть. Кто-то всхлипнул, кто-то прикрыл рот руками, а некоторые просто смотрели широко раскрытыми глазами, не веря в то, что только что произошло.

Рядом со мной, опираясь на потемневшие от времени посохи, стояли двое в выцветших, залатанных мантиях цвета увядшей травы. Судя по запаху дешевого озона и гари, исходящему от их одежды, это были местные наёмники — низкоранговые маги, которых использовали для самой грязной и опасной работы.

— Эх, кабы мне при рождении искра побольше досталась, — шепот прошетал один из них, когда Арканис наконец-то отвернулся, чтобы договорить с родителями детей — Я бы сейчас тоже в шелках стоял, да в донжоне настойку распивал. Приняли бы в Союз магов без разговоров.

— А так — опять в канализацию лезть слизней-мутантов выжигать, — кивнул второй, нервно поправляя на плече потертый кожаный ремешок, — Или в предгорьях шкуры с троллей драть. Каждый день на волоске, а платят — медяками.

— Да не ной, всяко лучше чем быть обычным бездарем, — огрызнулся первый, хотя в его голосе не было злобы, — А Арканис в своём праве. Сам этот дурак полез. Нечего с ножом на члена Союза Магов нападать. Устав Союза суров, но это не он первый начал. Напал на мага — значит, сам себе смертный приговор подписал. Закон есть закон.

— Я не спорю, — второй сглотнул и плотнее стянул на груди грубую ткань мантии, — Просто жутко. Говорят, в иерархии Союза таких, как мы, даже магами не считают, используют как батарейки для зарядки артефактов. Да и сам Арканис этот, поговаривают, часто перегибает палку. В самом Союзе его методами многие недовольны. Из-за этого его, мага такой силы, вместо постижения новых чар или зачистки монстров на рубежах, заставили мотаться по провинциям и лично проводить отборы у детей. Понятное дело, от такой работы характер у него только сильнее испортился.

— Ты давай потише свои мысли выражай, — отрезал первый, сплёвывая слюну на камни под ноги, — А этот герой… — он кивнул головой в сторону пепелища, — Сам выбрал такую участь. Теперь только пеплом и остался.

Я стоял в тени, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Они не осуждали убийцу. Они завидовали ему. И оправдывали его. Меня трясло. Я видел, как легко этот человек убил другого. Без малейших колебаний. Без тени сожаления. Это было не просто убийство — это было уничтожение. И знаете что? Самое страшное в этом было то, что никто вокруг, казалось, не удивился. Они боялись, да, но не потому, что такой поступок был чудовищным. Они боялись его. Потому что знали: для него это нормально. Для них видеть это тоже нормально.

Маг снова повернулся, делая шаг прочь от помоста. Люди впереди беззвучно пятились, наступая друг другу на пятки и освобождая широкий коридор. В тишине слышалось только шорканье ногами и тяжелое дыхание толпы. Никто не поднимал глаз выше колен мага, все смотрели на его проходящие сапоги.

Когда стук его подкованных каблуков окончательно стих за каменным углом ратуши. Я все еще стоял неподвижно, чувствуя, как по спине медленно ползут холодные капли пота, а глаза не могут оторваться от уровня пола.

В этом мире магия не была красивой сказкой. Она была силой, способной за долю секунды превратить человека в горсть пепла. И те, кто владел этой силой, сами устанавливали правила, вообще не оглядываясь на чужие жизни.

***

Раньше как-то я даже не задумывался о том, что я больше не в своем мире, где царит демократия и человеколюбие. А еще у нас не было этих тварей, останки которых продавали на рынке, не было магов, которые считают обычных людей грязью под ногтями. Поэтому я решил, что пора заканчивать с детством и воспользоваться возможностью создать себя заново, но уже имея опыт прошлой жизни. Раз уж судьба меня сюда закинула, раз уж я в этом мире теперь живу, то просирать вторую жизнь я не намерен.

Прежде всего, что самое главное в новом мире? Правильно — информация. Теперь, после случая на площади, я понял, что без информации мне придется туго. И ведь не один раз же лазил в родительской библиотеке, но нелюбовь к чтению перенеслась со мной из прошлой жизни. Надо гнать эту привычку взашей и становиться книжным червём. Где же информацию брать? В книгах, конечно. А значит, надо научиться читать. Ну я и сделал это в своем стиле. Взял и достал всех дома.

Первым делом я, конечно, к Брунде приставать начал. Ну, кто ещё научит, если не она? Подбегал к ней с книгой, тыкал пальцем в текст и требовал объяснений. А она только руками махала:

— Отстань, некогда мне! И так дел полно!

Я не отставал, конечно, доставал её вопросами про буквы, про слова… А потом дошло: она ж и сама-то читать не умеет! Облом-с. Пришлось на Элиану переключаться. Тут оказалось сложнее. Она вечно своими делами занята, и времени мне она уделяет немного, мотивируя это тем, что деньги на жизнь тоже нужно зарабатывать. А Даррен (которого я вообще видел редко) ей на что?.. С ребенком кто общаться будет?

— Мам, научи меня читать! — ныл я.

— Ардин, ну зачем тебе это? — вздыхала она, — Подожди до восьми лет, тогда пойдёшь в храм Аэтрона, как все дети. Там тебя всему научат.

Забавно, что именно в восемь лет отправляют учиться в храм… Ну значит образование в этом мире есть, хоть оно судя по всему и находится под «крышей» местной церкви. Но думаю уже понятно, что я упёртый малый. Каждый день ныл, просил, обещал помогать по дому… В конце концов, сдалась.

— Ладно, — сказала она, — Но если хоть раз заплачешь, будешь учиться вместе со всеми в храме.

Элиана взялась за это дело всерьёз и начала меня муштровать, как солдата новобранца, в надежде, что новая прихоть ребенка быстро ему наскучит. Но не тут-то было. Я тоже взялся за дело всерьез. Начали с азов: букв, слогов, простых слов. Я сидел над этими закорючками и ничего не понимал. Казалось бы, что тут сложного? Язык-то родной уже считай. На нём все говорят, и я с детства его слышу. Но их письменность… Это был какой-то кошмар!

Вроде и буквы знакомые, что-то похожее на латиницу, что-то на манер древнегреческого… Но как они складываются в слова? Почему одни и те же буквы в разных словах читаются по-разному? Почему гласные так странно пишутся, то сверху буквы, то снизу, то вообще сбоку прилепились? Голова шла кругом.

Но Элиана оказалась терпеливой. Она объясняла, показывала, повторяла снова и снова. Но я знал, что изучение нового языка требует времени, неважно письменности или устной его формы. И в какой-то момент… будто щёлкнуло. Все эти правила, исключения, грамматика — всё просто разложилось на полочки, я понял систему и начал читать. Сначала медленно, потом быстрее. Я сам удивился. А Элиана так вообще в шоке была. Сидит, смотрит на меня, как на чудо какое-то.

— Ой, молодец, Ардин, — восхищалась она, — ой, умничка! У тебя так быстро получается! У других детей уходят месяцы, а ты…

А я сижу, щёки раздуваю, как индюк. Ну а как иначе? Знаю ведь, что она хвалит искренне. Да и вообще, приятно, когда кто-то тобой гордится. Хотя в душе-то я понимал: я просто не ребенок, поэтому все и получается быстрее. Второй раз живу так то.

***

Прошло несколько месяцев с тех пор, как я начал осваивать письменность нового мира.

Однажды утром, когда я сидел за столом, разбирая очередной сложный текст о свойствах лекарственных растений (потому что все детские книжки я уже прочитал, а в библиотеке ничего другого и не было больше), Элиана вошла в комнату с загадочным выражением лица. Она подошла ко мне медленно, будто наслаждаясь моментом, и наконец остановилась рядом, положив руку на край стола.

— Ардин, — произнесла она мягко, поправляя выбившуюся прядь волос, — У меня для тебя подарок.

Во второй руке был предмет, который сразу привлёк моё внимание. Это была книга. Древняя, потрёпанная временем, словно она видела еще времена динозавров (если тут такие были).

Обложка книги была сильно потертой, со сбитыми углами. Золотые чешуйки тиснения осыпались от времени, оставив на переплете лишь неровные блеклые канавки. Кожа по краям потрескалась, местами обнажая серые волокна тканевой основы. Книга была тяжёлой и, когда Элиана положила её передо мной, деревянный стол чуть скрипнул под её весом.

Я провел ладонью по обложке, ощущая под пальцами шершавую сухую поверхность. В одном углу виднелись глубокие угловатые царапины, похожие на резные узоры на стенах нашего дома. Раньше посередине было нанесено название книги, но сейчас от него ничего не осталось.

— Что это? — спросил я, не скрывая своего любопытства.

Элиана улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась какая-то странная грусть, будто эта книга является важной частью её самой. Она не ответила сразу, а лишь открыла том на первой странице. Бумага была желтоватой, местами покрытой пятнами времени, а чернила потускнели, но всё ещё оставались вполне читаемыми. На первой странице красовалась надпись крупными буквами: «Книга Первой Памяти: о сотворении мира и веках минувших„.

Я замер. Это была книга о мире, в котором я теперь жил. О его истории.

— Читай, — сказала она с улыбкой, — Эту книгу хранила моя родня, она передавалась в роду Эмберхарт уже многие века, и тут ты найдёшь много ответов на свои вопросы.

Я кивнул, опустил глаза к тексту и повел взглядом по первой строке слева направо.

Книга Первой Памяти - первый фрагмент

«Книга Первой Памяти»

«Фрагмент первый: О Сотворении Мира и Веках Минувших»

Во имя Аэтрона, Творца Всего Сущего, начну я сказ свой о том, как мир наш возник из великой пустоты. История сия передается из уст в уста жрецами храмов, записана на свитках древних мудрецов и высечена на каменных плитах старейших библиотек.

В начале времен существовал лишь Аэтрон, великий Титан, чья мощь была столь велика, что пространство вокруг него обратилось в ничто. Но в сердце своем он носил семена творения — три искры, кои нарекли потом люди Дыханием Жизни.

Первая искра была золотой, как рассвет, и от нее произошли земля и камень. Вторая — голубая, подобно бездонному небу, породила воду и воздух. Третья же, красная, словно пламя костра, дала жизнь всему живому. Когда Аэтрон исторг эти искры из своей груди, они слились воедино, создав наш мир, коий нарекли Аргентусом — Серебряной Звездой.

Но велик был труд творения, и силы покинули Титана. Он раздробился на тысячи осколков, каждый из коих обрел собственную жизнь. Из крупнейших осколков возникли первые маги — прямые потомки Аэтрона, хранители его силы. Они-то и стали родоначальниками всех одаренных, кои и поныне носят в себе частицу божественной крови.

Из малых же осколков появились первые люди, коим не досталось магического дара, но которые были наделены трудолюбием и мудростью. Так началась эпоха Первых Родов.

В те времена все люди жили единым племенем под предводительством Архимага Элариона, первого среди равных, коий обладал наибольшей частью силы Аэтрона. Под его руководством был воздвигнут великий град Ашшарон, где хранилась главная святыня — Кристалл Вечности, содержащий последний осколок души Титана.

Годы текли, и пришло время, когда Эларион осознал, что жизнь его клонится к закату. Боясь, что знания о творении мира будут утрачены, он основал Орден Хранителей, коий должен был защищать Кристалл Вечности и следить за равновесием между магами и простыми людьми. Так зародилось государство наше Ашшарон, где власть принадлежит жрецам Ордена, а все решения принимаются во благо воскрешения творца нашего Аэтрона.

Однако не все были согласны с таким порядком вещей. Проклятый был тот день, когда змей ереси прополз через священные врата нашего благословенного Ашшарона! Да будут прокляты предводитель отступников Карнах и все его потомки, возомнившие себя выше воли самого Творца! С болью в сердце и гневом во мне повествую о том, как один из магов, коему было даровано величайшее благословение — частица силы Аэтрона, возгордился и посмел оспорить священную цель нашего существования. Во главе недовольных стал маг по имени Карнах, который утверждал, что люди должны жить в гармонии с собой, а не служить идеям воскрешения Титана.

О, сколь сладостными были бы крики этих еретиков под пытками инквизиции, коли бы мы смогли схватить их всех! Но увы, им удалось бежать на юг, унося с собой частицы божественной силы, которые не принадлежали им по праву.

В особенности же достоин презрения город Тар-Морн, ставший пристанищем этих отщепенцев, где Карнах провозгласил принцип свободы выбора: каждый человек сам решает, как ему жить и во что верить. Как будто муравей имеет право выбирать, строить ли муравейник или нет! Так и эти… эти…

[В оригинальном тексте видны следы, похожие на размазанные чернила]

Но были и те, кто выбрал иную дорогу. Группа магов под предводительством волхва Таргаша ушла в пустыню, где основала кочевые племена, известные ныне как «Дети Праха». Среди их легенд есть повесть о великом странствии, когда презренный Таргаш получил видение: Аэтрон явился ему в образе горящего столпа и повелел искать потерянные осколки своей души в пустыне. С тех пор кочевники бесконечно скитаются, собирая его частицы и защищая природу от разрушений. Они верят, что истинное Дыхание Аэтрона можно найти только в бескрайних просторах, вдали от городов и цивилизации.

История сия была бы бесконечна подобно кругу, замкнутому в едином дыхании Аэтрона, если бы не знамения, что стали являться миру в последние годы. С древних времён, когда первые жрецы начертали священные письмена на стенах храмов Ашшарона, было предсказано время великой смуты. «И придёт день, когда ткань миров истончится, и твари извне прорвутся сквозь завесу реальности», — так гласили древние свитки, найденные в подземельях великого города.

Но не верили люди пророчествам тем, считая их сказками для устрашения непослушных детей. Пока не появились первые знамения… Небеса, некогда спокойные и предсказуемые, начали озаряться странным светом, подобно тому, как перламутровая раковина отражает свет тысячи солнц. Свет этот был неестественным, он резал глаза и тревожил душу своей противоестественностью.

Земля, кормилица наша верная, начала вздрагивать без видимых причин. Не было того мощного трясения, что порой посылает Аэтрон для наказания грешников, но постоянное, едва уловимое дрожание почвы, словно сам мир дрожал от страха перед чем-то неведомым.

В глубинах древних руин, куда лишь самые отважные исследователи осмеливались спускаться, стали появляться странные символы. Они светились холодным светом и меняли форму при приближении человека. Мудрецы, изучавшие эти знаки, говорили о «тонкой ткани реальности», которая начинает рваться, подобно старому полотну.

Старейшины Ордена в своих высоких башнях замечали, как некоторые заклинания, веками служившие людям верой и правдой, перестают работать так, как раньше. Древние тексты, прежде хранившие мудрость веков, теперь казались написанными на неизвестном языке, хотя буквально вчера любой ученик мог их прочесть.

«Время испытаний пришло», — шептались жрецы в стенах храмов. И действительно, вскоре после первых знамений появились они. Твари извне. Сперва это были единичные случаи: путники рассказывали о странных существах, виденных в лесах, фермеры находили непонятные следы на полях. Но затем…

В зиму 5569 года от Сотворения мира Аэтроном произошло первое массовое вторжение. Из руин древнего града Хар’Даана, хлынули полчища чудовищ. Чудовища, о которых ранее знали лишь из легенд и мифов, обрушились на человеческие поселения. Многие пали в тот год, и только союз всех фракций, только совместное колдовство магов да сердечных чародеев смог остановить продвижение нечисти. Но какой ценой, о Создатель! Мы, дети Твои, были вынуждены отступить к краям земли.

На юге — озеро бездонное, что поглощает свет, как жадный зверь. На востоке и западе — горы, что касаются небес своими вершинами. Лишь на севере продолжается битва за каждую пядь земли.

Многие храбрецы пытались пересечь водную пустыню, ища новый дом. Но ни один из них не вернулся. Говорят, что те, кто осмеливается углубиться в воды, слышат голоса, поющие песни искушения. И эти голоса манят их в глубины, где время теряет свой смысл.

В этот самый год, когда я черчу эти строки трясущейся рукой, положение становится всё более отчаянным. Каждый восход солнца приносит новые известия о павших городах. Даже великие стены Ашшарона, некогда считающиеся неприступными, теперь дрожат от страха.

Я пишу сие не ради славы, но дабы предостеречь потомков.

Я пишу эти строки с молитвой ко всем воинам и магам ныне живущим с надеждой, чтобы кто-то в будущем прочёл этот труд.

Я молюсь, чтобы человечество справилось с этой бедой, ибо вижу, что сие испытание послано нам за грехи наши. За то, что забыли мы о пути Аэтрона и позволили алчности и гордыне овладеть нашими сердцами.

Да пребудет с читателями сего труда благословение Творца и защита его осколков, кои живут в каждом из нас.

Записано рукой жреца третьей степени, братом Тарином из Ордена Хранителей в лето 5578 от Сотворения Мира Аэтроном.

Глава 4

Два года спустя

Февраль в этом году выдался таким, что хотелось забраться под одеяло в октябре и вылезти только к маю. Снег валил третьи сутки подряд, и мир за окном был белым — ни тропинки, ни забора, только смутные тени деревьев, проступающие сквозь пелену. Кристаллы на потолке горели тускло, как будто тоже замёрзли. Печь дымила, Брунда ругалась на поленья — сырые, мол, подсунули, — а я сидел на полу у окна и лепил из теста, которое она дала мне, чтобы не путался под ногами.

У меня получался дракон. Ну, условно дракон. С крыльями из сплющенного теста и хвостом из какой-то ветки, который всё время отваливался.

Я параллельно вспоминал о необычном знакомстве со своим первым другом в этом мире - Риганом.

Мы не виделись уже неделю — метель не выпускала никого за порог. Риган жил в городе, в южной части, где стену так и не восстановили после нападения соседнего вольного города лет десять назад. Его мать торговала сушёной рыбой на рынке, а отца у Ригана не было — погиб два года назад в Красный шёпот, у северной стены. Риган не любил об этом говорить, но я догадывался, что история там вовсе не радужная, ведь потери при защите северной стены, как я уже узнал от отца каждый год очень малы. Бывает даже, когда не бывает даже ни одного погибшего. Так что можно сказать, его отцу не повезло.

При этом, когда мне стало интересно, почему монстры прут только на северную стену, Даррен ответил мне так:

- Во время Красного шепота они становятся безумными, их единственной целью становится самая короткая дорога до Обители, даже если на их пути стоит город с каменными стенами. Ты прав, что это не безопасно, но наша коалиция под знаменами Вальдеров уже много лет не может изменить решение совета в пользу восстановления южных стен.

Слова отца до сих пор не выходили у меня из головы. Слишком уж наглой и неприкрытой казалась эта местечковая грызня на пороге ежегодного апокалипсиса, к которому местные очевидно уже давно привыкли. Из той книги что дала мне мать, я понял, что это только в первые несколько десятилетий твари доставляли людям немало проблем, потом же власть начала лишь создавать вид «великой» опасности. Год от года нападения становятся все малочисленнее, а некоторые виды, о которых говорилось в книге и вовсе уже давно вымерли.

Общения с родителями мне вполне хватило, чтобы составить общую картину этого цирка, который здесь гордо именовали «политикой».

В Синем Броде всё крутилось вокруг Обители силы в главном донжоне и кристалла, который притягивал магию. Тот, кто контролировал Обитель, контролировал распределение эфира - местной единицы энергии, а значит — держал за горло весь город. И сейчас на этой доске застряли две основные силы.

С одной стороны — коалиция Вальдеров, к которой примыкала и наша семья, во главе со старейшиной Венгардом. По сути, это были консерваторы-прагматики. Землевладельцы, потомственные стражники вроде моего отца и ремесленники. Их мотивация была проста до банальности — выжить, сохранить статус-кво и защитить город. Они прекрасно понимали, что если Синий Брод падет под очередным Красным шепотом, их поля, мастерские и жизни сгорят первыми. Именно поэтому Вальдеры упрямо требовали от городского совета восстановить южные стены — ведь любой сбой в миграции монстров или банальный прорыв тварей с реки превратит беззащитные южные кварталы в скотобойню.

С другой стороны стоял клан Кальдеров — аристократы, торгаши и спекулянты, плотно завязанные на интересы Союза Магов. Их старейшина, кстати все еще живой основатель Кальдер спал и видел, как бы сместить Венгарда и убрать моего отца с поста главы стражи, чтобы полностью подмять под себя Обитель. И их позиция по южной стене была насквозь пропитана циничным расчетом.

Кальдеры рассуждали как заправские дельцы из моего прошлого мира. Зачем тратить прорву золота, камня и человеческих ресурсов на восстановление южной стены, если монстры из года в год по какому-то природному навигатору идут исключительно на северную? Для них южные кварталы Синего Брода были «допустимыми издержками». Там жили бедняки, рыбаки вроде семьи Ригана и уличный сброд. Тратить деньги на безопасность нищих? Кальдеры скорее удавились бы. Им было выгоднее вливать средства в укрепление северного донжона, закупать у Союза Магов дорогие защитные артефакты и консервировать редкие ингредиенты, чтобы потом втридорога продавать их испуганным горожанам перед зимой.

«Эгоистичные, зажравшиеся идиоты», — угрюмо подумал я, разминая пальцами податливое тесто.

Они играли в игру престолов на бочке с порохом. Кальдеры верили в абсолютную предсказуемость монстров, а Вальдеры верили в старые каменные догмы. И ни те, ни другие не понимали, что в скором времени их мельтешение в лягушатнике может закончится, раз уж высшие сущности уже спохватились и отправили меня сюда..

Пузочух сидел рядом и с интересом следил за моими попытками слепить идеальную копию из полюбившегося сериала. Кот периодически тянул лапу к дракону. Периодически я убирал тесто подальше.

— Это будет дракон, — объяснил я ему, прерывая свои безрадостные размышления, — Не еда.

Пузочух явно был не согласен.

Левое крыло отвалилось уже в третий раз. Я посмотрел на него. Потом на метель. Потом снова на крыло.

***

С Риганом мы познакомились ровно год назад. Тоже зимой, тоже в серый день — только снег тогда ещё не успел улечься как следует.

Я в очередной раз сбежал от Брунды.

Ну что поделать. Слабость у меня к исчезновениям, особенно в те дни, когда Брунда решала меня повоспитывать. Воспитание у неё выглядело одинаково: долгий перечень того, что делают нормальные дети, и чего не делаю я. Список был обширный. Я с ним не спорил — просто кивал с умным видом, говорил, что обязательно исправляюсь и, естесственно ничего не делал для этого.

В тот день в своих думах о тяжелой жизни шестилетки я дошел до рынка, куда мы как-то ходили с Брундой. При чем это был первый раз, когда я самостоятельно зашел в условную черту города. До этого я всегда обходил его немного стороной, справедливо опасаясь, что ребенку нечего делать одному в не самом благоприятном районе города. Народу немного: зима, холодно, торговля в меру вялая - сейчас только местные торговцы и их команды продают свою добычу. Хоть сезон тварей уже и начался, но первые торговые караваны с действительно стоящей добычей приедут только к началу весны.

Размышляя о том, что было бы хорошо как-нибудь уговорить маму поучить меня алхимии, я заметил, что в проулке — между прилавком с кожаными изделиями и брошеной телегой с углём — происходило кое-что интересное.

Трое мальчишек прижали кого-то к стене.

Прижатый был помельче — тощий, жилистый, с ушами, которые торчали в стороны как ручки у кувшина. Видно было, что парень уже не в первый раз сталкивается с компанией напротив себя.

Его как раз впечатали в стену во второй раз. Он сполз. Потрогал затылок.

Один из детей напротив, с квадратной мордой, которая так и просится на место в обложке «Руководства по сельскому слабоумию» — поправил ему нос кулаком и склонился над ним:

— Я тебя спрашиваю, рыбацкая рожа. Где монета, Риган?

Риган сплюнул кровь на снег. Посмотрел снизу вверх. И промолчал.

— Ты че, глухой? — пихнул его в плечо второй, с ушами в пол-головы. — Кривой с тобой разговаривает, Риган!

— Слышу я, — процедил он. Голос тихий, но злой, — Нет у меня никакой монеты. И не было.

— Не было? — Кривой снова замахнулся, — А я видел, как тебе мамка твоя дала! Видел!

— Мать мне на еду дала! — воскликнул он, — Я всё потратил!

— Потратил… — Кривой усмехнулся, глянул на своих. Те захихикали, как по команде. — Ну конечно потратил. А сдачу куда дел? В заднице заныкал?

Риган дёрнулся. Уперся ладонями в стену, оттолкнулся и поднялся. Нос разбит, губа в крови, на скуле уже наливается синяк… Ноги на ширине плеч, кулаки сжаты.

— Ещё раз говорю, — сказал он. — Нету. У меня. Монеты.

Кривой занёс кулак в очередной раз…

И тут мой внутренний голос — тот, что обычно отвечает за здравый смысл — тихо заметил: «Ну ты же не боец, куда ты лезешь?».

Полезная информация. Своевременная. Я бы даже сказал — исчерпывающая.

Но ноги уже несли меня вперёд. И вовсе не потому что я храбрый — упаси Аэтрон. Просто потому что трое на одного — это не драка. Это свинство. Ещё в прошлой жизни терпеть не мог такую несправедливость… Единственное в прошлой жизни, я никогда не решался это исправить, а сейчас я даже секунды не раздумывал.

Ноги уже несли меня вперёд, а мозг торопливо перебирал варианты столкновения. Противников было трое, да еще и все крупнее и старше меня. Нападать с кулаками смешно, мой кулак они скорее всего даже не заметят. Пусть я и выгляжу крупнее своих сверстников, но разница между нами все равно ощутима. Пнуть ногой? Разве что между ног, но ближайший ко мне так неудачно стоит боком, что мне просто не хватит времени выполнить свой маневр, когда меня заметят. Толкнуть — так он на голову выше и наверняка вдвое тяжелее, только смех вызову...

Мой мозг выдал один рабочий вариант.

Укусить.

Тело среагировало раньше, чем я успел усомниться. Я подскочил к ближайшему — ушастому — вцепился в руку и впился зубами так крепко, как только мог. Он взвыл от боли на весь переулок.

Кривой и рыжий на секунду замерли. Просто смотрели на меня и не могли понять, что происходит.

Этой секунды хватило Ригану — он вскочил на ноги и прямо с ходу двинул рыжему по животу. Сработал эффект неожиданности. Рыжий охнул, оступился и упал в позу креветки на землю.

Могло бы и сработать. Нас было двое, их трое, но момент внезапности — штука кратковременная.

К сожалению, наши противники быстро очухались.

Кривой схватил меня за шкирку и оторвал от руки ушастого. Я болтался в воздухе секунды полторы, а потом меня швырнули в ближайшую стену. От удара о каменную кладку, у меня перехватило дыхание, и, пока я пытался вдохнуть воздух в легкие и встать, Риган кинулся было развивать наступление — и немедленно получил от рыжего в ухо. Ушастый, всё ещё баюкая руку, пнул его для надёжности, еще глубже втоптав того в мешанину из снега и грязи.

На этом, собственно, драка и кончилась.

Хулиганы для надежности еще раз добавили нам с Риганом по ребрам и потоптались по нам ногами. Ушастый в этом не участвовал, всё ещё баюкал руку — на запястье уже проступал багровый след от зубов. Но у нас уже не было сил сопротивляться.

— Он меня укусил! — сообщил ушастый Кривому. Обиженно, как будто ещё не до конца поверил в случившееся.

— Да я вижу, Финн! Завались уже!

— Он вообще нормальный? - спросил рыжий.

Кривой посмотрел на меня. Я сидел у стены и молчал. Смотреть в ответ с достоинством было сложно — ухо горело, в голове звенело — но я старался.

— Ты чего полез? — спросил он наконец, — Тебе-то что за дело?

— Трое на одного, — сказал я.

— И чего?

— Некрасиво.

Он обернулся к Финну — с видом человека, который хочет убедиться что не сошёл с ума. Рыжий только развёл руками. Финн всё тряс запястьем, разглядывая след от зубов — сразу видно, что на ближайшее время всё его внимание будет занято именно этим.

Кривой постоял ещё немного, раздумывая. Потом шагнул к Ригану, наклонился и без лишних слов сунул руку в карман его куртки. Риган дёрнулся — но Кривой уже выпрямился, зажав в кулаке две медные монеты.

— Говоришь, потратил, — сказал он, — А это что?

— Сдача, — процедил Риган, — Это мамина.

— Теперь моя, — Кривой подбросил монеты на ладони, послушал звон и сунул в свой карман, — Вот и стоило оно того, а, Риган? Отдал бы монеты и ушел бы целым!

Риган смотрел на него снизу вверх. Молча.

- Тебе не будет вечно сходить это с рук, Миэль! - прошипел Риган. - Не называй меня Миэлем! Я ненавижу это имя! - закричал на него в ответ Кривой.

Тот постоял ещё немного, переводя дух после вспышки злости. Посмотрел на нас двоих — на Ригана в луже грязи, и на меня сидящего у стены. Потом, будто решив, что с нас уже хватит, он сплюнул в снег, поправил шапку и зашагал прочь. Рыжий тоже плюнул, повторяя за главарем, и потрусил следом. Финн замыкал шествие — всё ещё баюкая руку, что-то бурча себе под нос про «бешеных».

Их шаги захрустели по утоптанному снегу, отдалились, свернули за угол и растворились в рыночном шуме. Переулок опустел. Только ветер гонял между прилавками мелкую снежную крошку да где-то вдалеке орал торговец углём.

Рядом зашевелился Риган — весь краснющий от холода, сопливый, с кровью под носом. Куртка в снегу и грязи, волосы спутались комками.

— Ну ты даёшь, — сказал он хрипло.

— Ты тоже.

— Я-то чего? Мне их троих не свалить, — он сплюнул кровавую слюну в снег и потрогал нос, поморщившись. — А ты влез один. Совсем дурак?

— Ну так получилось же.

— Получилось?! — Риган вытаращился, — Нас обоих отмутузили! Это у тебя «получилось»?

— Ну, ты же цел.

— Я с разбитым носом!

— Ну зато зубы целы!

Он открыл рот. Потрогал зубы. Закрыл. Потом вдруг засмеялся — хрипло, через силу, держась за живот.

— Ты… ты странный.

— Ардин, — сказал я, — Меня зовут Ардин.

— Риган, — он протянул руку.

Я пожал её. Рука была ледяная, костлявая, в царапинах. Но хватка на удивление крепкая.

— Спасибо, что помог, — сказал Риган, поднимаясь и отряхивая снег, — С квадратной мордой этот… главный задира в нашем районе.

— А чего его Кривым называют-то?

— Ну, я сам точно не знаю, но другие ребята говорили мне, что когда Миэль был младше, любил доставать ребят постарше. Он ведь крупнее своих сверстников. Ну так вот, как-то раз он все-таки нарвался не на тех, и его побили. Нос был набок, представь себе! Вот его и назвали Кривым!

Риган аж хрюкнул от удовольствия.

— Но с тех пор он стал сильнее задирать всех, кто младше или слабее его.

- А почему он не любит свое имя?

- Да кто ж его знает. Какое-то время он бесился, когда его называли Кривым, а потом стал беситься, что его называют по имени. Он странный.

— Понятно. Значит он тут у вас главный задира, да? Ну не такой уж он и страшный.

Риган посмотрел на меня. Потом кивнул.

— Ты прав, я тоже его не боюсь, поэтому и побили меня. А я тебя здесь впервые вижу, ты из ремесленного квартала? Смотрю одежка у тебя целая, новая.. - протянул он.

- Да нет, я вообще не в городе живу, в часе ходьбы на юг. У моих родителей там свой дом.

- Ааа, ну понятно. Рад познакомиться, - Риган на мгновение завис, явно переключившись на другую мысль, - Блин, мама меня розгами отлупит, если увидит нос. Да еще и сдачу отобрали!

— Моя за помятый вид тоже не похвалит, — я оглядел грязные рукава куртки.

Возвращаться домой прямо сейчас, пока адреналин еще стучал в висках, не хотелось. К тому же это был отличный шанс узнать что-нибудь от местного, я ведь кроме как с родителями и Брундой ни с кем не общался до этого.

— Ладно, давай провожу тебя? Нам обоим полезно побыть на холодном воздухе, пока лица окончательно не распухли, - сказал я.

- Давай.

Мы похромали по переулкам. Снег скрипел под ногами. Ухо гудело. Нос Ригана, судя по всему, перестал кровить, но он всё равно часто шмыгал. Ригана буквально прорвало на разговоры. Ему нужно было выговориться, и за время пути я без особых усилий узнал всю подноготную местной уличной иерархии.

Всю троицу во главе с Миэлем в этих кварталах знали слишком хорошо. Самого заводилу вечно сопровождали двое: ушастый парень по имени Финн и рыжий Джерр. И если первые двое были обычнымы детьми улиц, то Джерр в этой компании явно выглядел чужаком. Его отец держал собственную кузню и считался отличным мастером, так что парень рос в достатке. За каким чертом сыну уважаемого ремесленника тереться со швалью вроде Миэля — оставалось загадкой для всего квартала.

Сам Риган, как выяснилось, питал куда более благородные, хоть и приземленные амбиции.

— Через два года будет оценка на одарённость, — хмуро поделился он, пнув подвернувшийся под сапог кусок льда. — Но я не дурак, магии во мне ни на грош, Союз меня и на порог не пустит. Так что гвардия — мой единственный шанс. Отец там всю жизнь служил... пока не погиб. Хочу как он, защищать людей.

— А мама чем занимается? — спросил я, чтобы немного отвлечь его от помрачневшего лица.

— Мама рыбой торгует, — Риган снова шмыгнул носом, но впервые за прогулку слабо улыбнулся, — Её лавку тут каждый знает, товар всегда свежий, так что покупателей полно. Правда, если она узнает, что у меня последние монеты отобрали, ухи мне сегодня точно не видать...

За этими разговорами мы и не заметили, как углубились в жилые кварталы и вышли к небольшому аккуратному дому. Риган резко затормозил у крыльца, неловко переступил с ноги на ногу и повернулся ко мне.

— Слушай, — сказал он, — Так ты чего все-таки вступился за меня?

Я пожал плечами. Честный ответ — «потому что решил прожить свою жизнь по-новому» — был бы несколько странноват.

— Да я не знаю, просто увидел и не смог поступить иначе, — сказал я.

Риган задумался. Потом сказал:

— Я бы бил Финну между ног.

— Я знаю, — вздохнул я, - но, блин, Финн так неудобно стоял, что я просто испугался растерять весь эффект неожиданности.

Он опять посмотрел на меня.

— Хочешь завтра погулять? — спросил он.

— Давай, — кивнул я.

***

Как-то так.

Теперь я по возможности старался чаще сбегать из дома. Брунда жаловалась Элиане. Элиана выслушивала, сочувственно кивала и ничего не делала. Я подозревал, что ей самой иногда хотелось сбежать от Брунды и её жалоб.

В этот раз Риган показывал мне город. Он условно разделяется на несколько районов или кварталов. Среди них: рынок, торговые ряды (квартал), ремесленный район, казармы возле северной стены, район аристократии практически в центре города, и жилой район, в котором в основном располагались трактиры и гостиницы для местных и приезжих. Еще за пределами стены на северо-востоке располагалась ставка наемников - этакий палаточный городок, с административным зданием в центре, в котором команды получали заказы на убийство тварей.

В этот раз я особо ни о чем не думал, поэтому смог обратить больше внимания на окружающее пространство, и, скажем так район рынка, где все еще присутствуют жилые дома, оставляет о себе не лучшее впечатление.

Никакого мощёного камня, как в торговом квартале или на центральной площади. Земля, утоптанная сотнями ног, местами подмёрзшая по краям дороги, местами превратившаяся в густую коричневую жижу, которая чавкала под ногами и норовила засосать ботинок. Дома деревянные, низкие, с покосившимися ставнями и крышами, поросшими мхом. Дым из труб шёл кислый, с привкусом чего-то горелого — будто топили всем подряд: старыми досками, кожурой, даже каким-то странным прессованным мусором, от которого у меня защипало в носу.

Под ногами шныряли куры — наглые, упитанные, совершенно не боящиеся людей. Одна из них пересекла нам дорогу, остановилась, повернула голову и посмотрела на меня так, будто это я ей сейчас дорогу перешел.

— Не смотри ей в глаза, — сказал Риган, — Обидится. Будет за тобой ходить.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. На прошлой неделе за одним парнем ходила. Три дня. Пока он её хлебом не задобрил.

Я решил не спорить и перевёл взгляд, всерьез опасаясь, что это не просто шутка. Собака у забора — тощая, с проплешинами на боку и одним ухом — подняла на нас мутные глаза и тут же уложила голову обратно на лапы. Вид у неё был такой, будто она пережила всё, что может пережить собака, и ещё немного сверху. Я отвернулся.

- И почему куры упитанные, а собакену так плохо?.. - задал я вопрос в пустоту. Риган уже ушел дальше и не услышал меня.

Я догнал Ригана, боязливо переступив через лужу, в которой плавал какой-то зеленый и очень дурнопахнущий мусор.

— И ты хочешь сказать, что здесь живут люди? — спросил я.

— Живут, — Риган пожал плечами, — Я тут живу. Но это только район рынка такой, в остальных такого нету. Как мне говорила мама, раньше этот район тоже был лучше. Но сначала война разрушила половину квартала, городские власти не захотели вкладывать деньги в восстановление не только самих построек, но и городской стены, поэтому тут все так и осталось. Любой кто хочет может попасть сюда через разрушенные южные врата, и никого это не заботит.

Мы пошли дальше. Риган показывал — где можно срезать через двор, где кто живет и кто чем занимается. Рассказал даже про другие группы детей, которые тут живут.

Мы свернули на улицу пошире. Здесь было оживлённее. Какая-то женщина развешивала бельё, и из её окна на верёвке свисали штаны таких размеров, что я невольно представил их обладателя — видимо, это был человек размером с небольшого быка.

А потом мы свернули в переулок, и тут же увидели ЕГО.

Посреди переулка, на перевёрнутом ящике, восседал мужчина невероятной комплекции. Он был настолько широк, что казался не столько человеком, сколько передвижным сараем. Наверное и штаны были его...

На голове у него красовался поварской колпак, явно снятый с чужого плеча — колпак болтался на самом темени, как парус на мачте во время шторма, и ему постоянно приходилось его ловить рукой и возвращать на место. Перед ним на земле было расстелено одеяло, а на одеяле — разложены предметы, которые я сначала вообще не смог классифицировать.

— Внимание, господа! — прогремел толстяк, стоило нам появиться, — Внимание, юные ценители прекрасного! Вы смотрите на уникальную коллекцию! Здесь — зуб варга! Здесь — перо грифона! Здесь — хвост русалки! Здесь — коготь дракона! Здесь — ухо тролля! Здесь — всё, что угодно!

Риган дёрнул меня за рукав.

— Пойдём, — шепнул он, — Это Дыба. Он каждый день тут сидит.

— А что он продаёт?

— Ничего. Ну, то есть продаёт, но...

Не успел Риган договорить, как Дыба, услышав наш розговор, уже склонился над нами, одной рукой придерживая колпак.

— Мальчики! — сказал он торжественно, — Вы как раз вовремя! Смотрите — это зуб варга! Настоящий! Я сам его добыл!

Он поднял какой-то желтоватый кусок, размером с мой кулак. Я присмотрелся. Это был зуб. Но навряд-ли варга. Больше похож на зуб лошади. Я в этом даже мог поклясться — в прошлой жизни у моего деда была лошадь, и я её зубы видел.

— А это, — продолжал Дыба, поднимая что-то длинное и серое, — это перо грифона!

Риган фыркнул в кулак. Это было перо. От курицы. Очень большое, но от курицы.

— А это, — Дыба стал совсем таинственным, — это ухо тролля. Настоящего. Горного.

— Дыба, — сказал Риган невозмутимо, — Это кусок кожи. С коровы.

— Что?! — Дыба прижал ухо к груди, как будто Риган оскорбил его мать, — Как ты смеешь, мальчик?! Это ухо тролля! Я его сам... — он запнулся, — ...сам у тролля и оторвал! В честном бою!

— Пятнистый тролль? — заметил Риган, — Никогда не слышал о пятнистых троллях.

— Бывают! — не растерялся Дыба, — Горные такие! Ты что, в горах не был?

Я не выдержал и рассмеялся. Риган тоже. Дыба посмотрел на нас, потом на свой товар, потом снова на нас — и вдруг сам захохотал. Так громко, что куры на соседнем дворе подпрыгнули.

— Ладно, ладно, — вытирая глаза рукавом, сказал он, — Поймали, мальчики. Поймали. Это всё корова. И лошадь. И курица. Но вы же понимаете — людям надо продавать. Люди верят, что тут есть зуб варга — и платят. А я им продаю веру. Это же честная торговля!

— А кто у тебя покупает? — спросил я.

— Туристы, — ответил Дыба без тени смущения, — С севера приезжают. Им же надо что-то привезти. «О, я купил ухо тролля!» — жене покажет, она ахнет. А жена — «Ой, какой ты храбрый!» И всё, счастливый человек. Я делаю людей счастливыми, мальчики. Это благородная профессия.

Риган покачал головой, но улыбался.

— Дыба, а зуб-то ты откуда берёшь?

— С бойни, — признался толстяк, — Хозяин мне за медяки отдаёт. А я его сушу, копчу, лаком покрываю — и вот он, зуб варга!

— А перо?

— У соседки куры старые. Но крупные. Ей перья без надобности, на луки такие не идут, вот она и сама рада отдать.

— А ухо тролля?

— Это вообще портной мне обрезки даёт. Я их вымачиваю в специальном растворе — и они как настоящие!

Он говорил с такой гордостью, будто изобрёл эликсир жизни, а не подделывал трофеи из мусора. Я смотрел на него и думал: в прошлой жизни такие типажи тоже были. Те, кто продаёт на рынках «антиквариат» с блошиного рынка, «норковые шубы» из кролика, «швейцарские часы» из Тбилиси. Мир менялся, а люди — нет.

— Ладно, Дыба, — сказал Риган, — Мы пойдём.

— Погодите! — Дыба наклонился и достал из-под одеяла что-то маленькое, — Вам, мальчики, я дам бесплатно. Это — на удачу.

Он протянул нам два маленьких камешка, серых, ничем не примечательных.

— Это что? — спросил я.

— Камни, — ответил Дыба серьёзно. — Обычные камни. Но если вы будете их носить — удача придёт.

— А если не будем?

— Тогда не придёт. Логично, нет?

Риган взял камень, повертел в руке и сунул в карман. Я тоже взял. Дыба довольно кивнул, снова устроился на ящике и тут же заорал в сторону какой-то женщины, которая проходила мимо:

— Эй, тётка! Хочешь хвост русалки? Настоящий! Только что привёз!

Мы пошли дальше, а за спиной у нас уже раздавался его голос, продающий очередной «уникальный» трофей.

— Ну что, — сказал Риган, — как тебе местная знаменитость?

— Он странный, но я не думаю, что он хочет кому-то навредить своими «трофеями». Скорее он просто верит в то, что говорит.

— Он каждый день тут. И каждый день — одно и то же.

— А ему кто-нибудь верит?

— Ну как, — Риган усмехнулся. — Приезжие наверное и могут поверить, но я пока не видел тут ни одного такого.

Мы свернули в следующий переулок. Здесь было тише. Пахло кожей и дёгтем. У стены, под навесом, сидел старик-сапожник. Старый, сгорбленный, с пальцами, скрюченными годами работы. Он тачал каблук, не поднимая головы.

Риган стал в углу, и показал мне жестом присоединиться к нему. Я не вовсем понял зачем, но встал рядом. Мы молчали и смотрели на его работу.

Старик сидел на низкой табуретке у самых дверей мастерской, под навесом из потемневшего от времени теса. Навес был старый, доски прогнулись, и в одном месте сквозь щель пробивался луч солнца — падал прямо на его колени, поднимая в воздухе клубы пыли.

Перед ним, на низеньком столике-козле, лежал ботинок. Женский, судя по размеру, с оторванным каблуком и протёршейся до дыр подошвой. Рядом — кучка инструментов: шило с костяной ручкой, потемневшей от пота и времени; нож с коротким загнутым лезвием; моток вощёной нитки; несколько кусков кожи разных оттенков; небольшой молоток и баночка с чем-то вонючим, видимо, пропиткой.

Старик зажал ботинок между ног и приступил к работе. Он не поднимал головы. Вообще. Ни на нас, ни на улицу, ни на курицу, которая все-таки увязалась за мной и теперь постоянно пыталась заглянуть мне в глаза. Его мир сейчас был — этот ботинок и этот каблук.

Сначала он взял нож. Лезвие блестело неожиданно остро для такого старого инструмента. Он начал счищать с подошвы старые нитки, остатки клея, крошки грязи. Движения короткие, точные, без единого лишнего жеста. Нож шёл под определённым углом — я заметил, как старик каждый раз чуть поворачивал кисть, и лезвие снимало тонкую стружку. От ботинка поднимался сухой, горьковатый запах старой кожи.

Потом — шило. Он протыкал им дырки по краю подошвы, на одинаковом расстоянии друг от друга. Он не размечал ничего, не чертил, не прикладывал линейку. Просто — тыкал. И каждая дырка оказывалась ровно там, где нужно. Пальцы у него были толстые, узловатые, с коротко обстриженными ногтями. На подушечках — желтые мозоли.

Он взял новый кусок кожи — тёмный, плотный, с матовой поверхностью. Приложил к подошве. Обрезал ножом по контуру — опять же, без разметки, на глаз. Обрезал так, что между новой кожей и старой не осталось ни щели, ни выступа. Потом — снова шило. Проколол и старую подошву, и новую заплатку одновременно, насквозь. И в эти дырки — нитку.

Нитка была толстая, вощёная, с янтарным отливом. Он протягивал её через дырки особым движением — не просто туда-сюда, а с каким-то поворотом кисти, от которого нитка ложилась ровно, без узлов, без перекрутов. Вощение помогало — нитка скользила мягко, с тихим шуршанием.

И молоток. Тук. Тук. Тук-ту-тук. Он пристукивал заплатку, вбивал её в подошву так, чтобы она легла плотно, без малейшего зазора. Каждый удар — короткий, сухой, уверенный.

Потом — пропитка. Он макнул в баночку тряпочку — небольшую, размером с палец, — и начал втирать её в новую кожу. Движения были круговые, медленные. Кожа темнела под тряпкой, становилась мягче, податливее. От неё пошёл тяжёлый, смолистый запах. Дёготь или его аналог наверное. Или воск.

Через буквально 10 минут, старик отложил обувь в сторону и, не глядя на нас, протянул в нашу сторону два сухаря — твёрдых, как камень. Один Ригану. Один мне.

— Спасибо, — сказал Риган.

Старик буркнул что-то непонятное и снова уткнулся в новую пару обуви.

Риган потянул меня дальше, а старик все никак не выходил у меня из головы. Не думаю что Риган привел меня к нему, чтобы я поучился чему-то у него, скорее просто, чтобы получить перекус. Но старик своим мастерством натолкнул меня на определенные мысли.

В прошлой жизни я не успел найти себя в жизни, я и прожил-то всего ничего по сути. Успел закончить вуз, получил диплом, но работу не нашел. Жил на обеспечении родителей и подрабатывал курьером, чтобы снимать хоть какую-то гостинку.

Тогда у меня не было ни целей, ни особой мечты. Из долгосрочных - хотелось стать специалистом в какой-то сфере, но переводы уже начали понемногу заменяться нейросетями и мне стало понятно, что прокормить себя таким видом заработка вскоре может стать проблематичным. А найти новое призвание я как-то не успел.

Здесь, в этом мире, у меня был шанс не повторить ту же ошибку. Я хотел стать профессионалом. Не просто знать что-то, не просто уметь, а делать своё дело так, чтобы это признавали. Как этот старик сапожник. Он не поднимал головы, не кланялся, не заискивал. Но ему приносили ботинки. И он внушал уважение не потому, что он был добрым или сильным. А потому, что он был нужен. Его руки делали то, что другие делать не могли. И это давало ему место в мире.

Смогу ли я, человек другой эпохи, другого мира найти здесь свое место? Наверное, пока что я не готов дать ответ на этот вопрос, но одно я знаю точно. То, что работало еще в моем мире.

Профессионализм обычно идёт вместе с репутацией. А репутация защищает. Она даёт привилегии в этом мире — такие же, как даёт сила. Я сразу вспомнил еще одного профессионала - мага на площади. Он убил человека, и никто не посмел пикнуть. Потому что он был профессионалом в своём деле. Смерть была его ремеслом, и он владел им абсолютно. Люди боялись его не потому, что он был злым. А потому, что он был лучшим в том, что делал. И это делало его неприкасаемым.

Самое главное — не быть посредственностью. Посредственностью, которую можно растоптать, которую можно не заметить, которую можно выбросить за ненадобностью. Посредственность не имеет выбора. Посредственность живёт там, где ей позволяют жить. А профессионал — будь то сапожник или маг — сам выбирает, где ему стоять.

Я хотел стать профессионалом в магии. Это было очевидным путём. Ткачи вселили в меня определенную надежду на то, что я могу владеть магией, что у меня есть «искра». Ведь не просто так они выбрали меня? Магия давала всё — защиту, уважение, свободу, власть. Но было кое-что ещё. Кое-что, о чём я боялся думать вслух, даже в собственной голове.

Если я стану достаточно сильным магом... если я пойму, как устроен этот мир на самом глубоком уровне... может быть, я смогу найти способ вернуться. На Землю. Хотя бы на день. Хотя бы на час. Хотя бы просто чтобы повидаться с мамой. Сказать ей, что я жив. Что я помню. Что я люблю её.

Это была мечта, которая медленно жгла меня изнутри уже шесть лет, как уголёк, который не гаснет. Я не знал, возможно ли это. Ткачи сказали, что я стал заплаткой для ЭТОГО мира. Они не говорили о возвращении. Но они и не говорили, что это невозможно.

Значит, шанс есть.

И для этого шанса мне нужно было стать не просто магом. Мне нужно было стать профессионалом. Таким, как старик с его шилом и молотком. Таким, как Арканис с его огнём. Таким, перед которым расступаются, которого уважают, которого боятся.

Только так я смогу управлять своей судьбой. Только так я смогу выбрать, где мне стоять. И, может быть, однажды — смогу выбрать, куда идти.

Между тем, сухарь был серьёзный, но на удивление питательный. Не знаю, что конкретно было в нем, но я его грыз весь обратный путь и едва-едва справился к моменту, когда мы вышли с западной стороны улицы к мосту над рекой, протекавшей через город, при этом я уже был сыт, как будто полноценно пообедал.

Река — широкая, тёмная, с быстрым течением — протекала через Синий Брод причудливой формой в виде подковы. Она заходила в город с юго-запада, огибала донжон и выходила обратно уже с юго-восточной стороны, устремляясь дальше к морю, которое, по словам Брунды, было где-то далеко-далеко, за пределами наших земель.

Донжон стоял на этом речном изгибе, с севера его защищала двойная стена с башнями, та самая, что выходила на Центральную площадь. Ближе к реке стены второго круга соединялись с первым кругом, а в местах соединений были возведены башни. Помня о том, что в реке тоже водятся всякие твари, возведенная со стороны реки точно не лишняя. При этом, река здесь была широкой, метров сорок, не меньше, и по ней спокойно мог пройти средний торговый корабль — с мачтой, парусами и трюмом, набитым товаром.

Мы с Риганом поднялись на мост — каменный, с низкими перилами, потемневшими от времени и речной сырости. Отсюда открывался вид на донжон с южной стороны. И именно с этой стороны, в массивной каменной стене донжона были врезаны водные врата.

Я их раньше не замечал — Брунда водила меня другими маршрутами. Но сейчас я увидел их чётко. Две массивные каменные башни по бокам, а между ними — арка, уходившая прямо в воду. Сверху арка была закрыта решёткой — толстые железные прутья, опущенные в реку. Решётка сейчас была поднята, и за ней виднелся туннель, уходящий вглубь донжона. Туннель был тёмный, но в самом начале его я разглядел каменную рампу, спускающуюся к воде — видимо, для разгрузки.

— Смотри, — сказал Риган, кивая на врата, — Водные ворота на случай осады. Отец, когда был жив, рассказывал мне о них. Если северную стену возьмут, донжон можно держать почти целый год, пока не подойдет подкрепление. Вода — она же не кончается. И по ней припасы подвозят.

— А если враг перекроет реку?

— Ну, припасов должно хватить на год, - с сомнением протянул Риган, - Но реку перекрыть сложно. Она широкая, течение сильное. Да и стража на лодках патрулирует, - уже более уверенно закончил он.

И тут я увидел, как в туннель водных врат заходит корабль.

Небольшой, плоскодонный, с одной мачтой и короткими вёслами по бортам. На корме — несколько гребцов, на носу — рулевой с длинным шестом. Трюм был нагружен доверху — мешки, бочки, какие-то ящики, увязанные верёвкой. Корабль шёл медленно, лавируя между железными прутьями решётки, и я заметил, как рулевой уверенно направлял его в тёмный зев туннеля. Шестом он отталкивался от каменных стен, и корабль скользил внутрь, как зверь в нору.

Над вратами, на стене, что-то блеснуло — сигнал. Из туннеля донёсся глухой звук — как будто внутри кто-то ударил в колокол, или опустил ещё одну решётку. Корабль исчез в темноте.

— Во, видишь, провиант привезли, — Риган показал пальцем на врата.

— Откуда ты знаешь?

— Мешки на носу — с мукой. Бочки — солёное мясо или рыба. Ящики — скорее всего, соль или железо. По осадке видно, что-то тяжелое везут.

Я посмотрел на корабль, который уже скрылся в туннеле, и на воду, которая продолжала плескаться о каменные быки моста.

Мы пошли дальше по мосту на северную сторону. Река под нами текла на восток, огибая донжон, и вскоре, дойдя до середины моста, мы увидели, как она расширяется — там, где кончались стены донжона и начиналась уже открытая часть города. И там, на противоположном конце изгиба, я увидел причалы.

Их было много. Деревянные, длинные, уходящие в воду рядами. И к ним было пришвартовано всё, что только могло плавать. Маленькие рыбацкие лодки — плоские, с одним веслом, с сетками, свисающими с бортов. Лодки побольше — с мачтами, с парусами, сложенными на палубе. Торговые баржи — широкие, низкие, с крытыми трюмами. И совсем крохотные челноки, в которых помещался разве что один человек с удочкой.

На причалах кипела жизнь. Грузчики таскали мешки, рыбаки чинили сети, какие-то женщины торговали прямо с лодок — корзинами с рыбой, связками чего-то, похожего на водоросли. Дети ныряли с причалов в воду, визжа и брызгаясь. Собаки бегали по набережной, выискивая объедки.

— Отсюда видно рыбный ряд, — сказал Риган. — И торговый. Тут все с утра торгуют. Рыбу, раков - если повезёт найти.

— А жемчуг тут есть?

— Бывает. Но редко. Но мама говорит, что одна женщина нашла жемчужину размером с горошину и продала её за три серебряных.

Три серебряных за горошину. Я прикинул, сколько это в медяках, и представил, как нырял бы в эту реку каждый день, если бы у меня была такая мотивация.

Мы пошли дальше. Мост закончился, и мы вышли на набережную с другой стороны реки. Тут начинался ремесленный квартал. Отсюда донжон был виден уже иначе — не как кулак, а как спина огромного зверя, лежащего в излучине. Водные врата отсюда не было видно — их закрывал выступ стены. Но я знал, что они там. И что за ними — туннель, по которому корабли ввозят припасы прямо в сердце города.

— Знаешь, — сказал я Ригану, — если бы я был врагом, я бы начал с того, что перекрыл бы реку.

Риган посмотрел на меня.

— Ты странный, — сказал он, — Зачем ты думаешь об этих вещах?

- А почему нет? Думать о разном полезно, слышал о таком, а, Риган? - я подмигнул ему.

Риган фыркнул. — Ну-ну, думай, — сказал он, сплёвывая в реку. — А я лучше подумаю, как сделать так, чтобы мать меня не отлупила за то, что я не убрал свою комнату перед тем как ушел гулять.