Аргентина, любовь моя!

ПРОЛОГ

Далеко на Востоке, за Атлантикой, алело горячее марево. Летнее солнце вот-вот собиралось возвестить начало нового дня. Эллен Мёрфи стояла на балконе своей маленькой, но уютной квартиры в одном из прибрежных районов Буэнос-Айреса. Ее бледное лицо отражало все еще робкие предрассветные лучи. От этого во множестве рассыпанные по лицу веснушки казались каплями золота. Легкий бриз шевелил распущенные белокурые волосы, в беспорядке струящиеся по плечам. Легкая ночная сорочка прятала под собой тонкий, стройный стан юной женщины, не тронутый временем и без потерь перенесший рождение единственного ребенка. Она каждый день вот так встречала рассвет, казалось бы, позабыв уже о тех временах, когда сон был самой вредной ее привычкой. Да, большая часть воспоминаний осталась в ее разуме, но, как она думала, притупилась в душе, не вызывая уже того отклика, не заставляя сдерживать слезы или смех.

— Просыпайся, Лем, пора вставать! — проговорила она, нарушая утреннюю тишь звуками мелодичного голоса.

Из проема соседней двери, выходящей на тот же балкон, донеслось недовольное сопение и нежная возня сонного ребенка. Мать вошла в комнату сына и присела на краешек кровати. Запустив в его непослушную белокурую шевелюру пальцы, она улыбнулась и решила дать ребенку еще немного времени понежиться. Мальчик повернул к ней свое личико и открыл глаза. Со сна его глаза всегда были такими — синими-синими, как у отца, как будто за ночь они накапливали синеву, чтобы потом весь день изливать ее на свет.

— Мама… — мальчик поднялся с подушки и кротко заглянул в глаза матери. — Можно я не пойду сегодня к сеньоре Ортис? Ну, пожалуйста!

— Лем, мы же договаривались, что ты будешь стараться и мне помогать. Ты обещал мне. Прости, но у меня сегодня несколько плановых операций, а я не смогу оставить тебя одного: доктор Мартинес не любит, когда дети сотрудников крутятся под ногами без присмотра. Это больница, там все строго.

— Мама, ну а зачем тебе работать? Дедушка дает нам деньги, мы можем жить в свое удовольствие. А ты ходишь на работу, устаешь, у тебя даже иногда до слез болят ноги… — мальчик решил заговорить мать, чтобы у нее не осталось времени отвести его к воспитательнице перед тем, как идти на работу.

— Так, Лем! Все! Хватит! Подъем! — скомандовала мать, поднимаясь и стягивая с упирающегося ребенка одеяло.

Мальчик залился озорным смехом, и солнце заиграло на его прекрасном личике, снова делая его похожим на того, кого Эллен помнила еще нежным юношей в солнечной зелени Лейквудских лесов. Кого сохранила в памяти с последней встречи посреди затишья в самом центре мировой войны. А полгода назад в сборнике рассказов опубликовали одно из последних его фото. Он изменился, возмужал и стал известным писателем.

Альберт Уайт. Простенький, запоминающийся псевдоним. Уайт — была ее приютская фамилия. И вот теперь, наверное, в память о ней, этот человек назвался ее старым именем. Она читала его романы и в каждом узнавала себя в одной из героинь. Интересно, бросается ли в глаза непосвященным повторение этого образа от книги к книге? Видят ли старые друзья ее за этими образами? Вспоминают ли?

Глава 1 Эллен

Все вышло до нелепости банально. В годы войны появилось множество подобных историй про сильных духом сестер милосердия и любовь, обреченную на разлуку или вечное ожидание.

Она не жалела себя: она сама выбрала свой путь. Альберт не хотел ее отпускать. Да, в те дни он еще был ее опекуном, но причина была не в этом. Позднее Кэнди поняла: он что-то чувствовал к ней, но то ли не мог разобраться в себе, то ли просто не хотел, то ли боялся ее испугать или разрушить их дружбу. А она любила человека, которого сама же прогнала. Заставила его отдать свою руку той, которая дала ему много больше, чем могла дать она сама. Испугалась, что не простит себе, не сможет быть счастливой, вспоминая о несчастье покалеченной женщины. Какая глупость!

Почему в юности мы столь глупы и опрометчивы? Почему мы придумываем себе ответственность, которая на самом деле не столь велика, как нам кажется? Почему мы чрезмерно драматизируем, стараясь сделать себе как можно больнее? С высоты своих нынешних двадцати шести лет она стала видеть все гораздо яснее. Сейчас она бы так не поступила. Сейчас она не отпустила бы свое счастье. Не отказалась бы от него, невзирая на чужие чувства, пусть даже они сильны до самопожертвования. Но все же… Если бы она не отпустила тогда Терри, кто знает, может быть, они бы просто остыли друг к другу, как это впоследствии и произошло. Да и не было бы с ней сейчас ее Лема… Ее маленького Лиама.

Но в то время она старалась как можно глубже загнать в свое сердце эту занозу, которая ныла и не давала ей покоя. Она бодрилась, старалась оставаться прежней Кэндис Уайт. Но сердцу не прикажешь, и пока оно тосковало по добровольно покинутому человеку, она могла совершить еще много глупых и опрометчивых поступков, не впустить в свою жизнь новых впечатлений, людей, новую любовь… Она отказалась жить в большом доме Ардли в Чикаго, оставшись в приюте мисс Пони и получив работу в больнице Лейквуда. Альберт, навещая ее время от времени, заставал свою подопечную в старательно скрываемых унынии и печали, которые она уже не могла заглушить улыбкой завещанной ей Принцем с Холма Пони когда-то в детстве. Эйфория от сознания того, что ее жизнь больше не зависела от мнения тетушки Элрой или Лэганов, и потихоньку налаживалась, от того, что она теперь находилась под покровительством своего лучшего друга и защитника, постепенно сошла на нет. Он старался помочь ей справиться с грустью, как друг, не пытаясь навязать себя, как мужчину, как новое увлечение, тем более, что все еще был ее опекуном. Но, в конце концов, он утомил ее своей кроткой нежностью, участием, и неуместным, с ее точки зрения, весельем, которые не несли избавления от раны. Она даже стала избегать встреч с ним, а при первой возможности бросила все и устроилась в военно-полевой госпиталь в Северной Ирландии. Госпиталь был расположен на территории поместья О’Брайенов близ Белфаста. Эту семью она хорошо знала и любила. Пати тоже не сидела там без дела, а занималась всем понемногу: от распределения обязанностей младшего обслуживающего персонала до сведения счетов и общения с попечителями. Воссоединившись, подруги окунулись в заботы, на время притупившие их скорбь.

В те годы Эллен Кэндис Мёрфи звалась еще Кэндис Уайт Ардли, но, спустя некоторое время, она захотела полной свободы от семьи Ардли и написала Альберту письмо с просьбой аннулировать опекунство. На этот раз он сдался сразу, и она стала просто Кэндис Уайт. Это была обычная прихоть и знак расставания с прошлым. Но для Альберта это стало ножом в сердце. Кэнди это знала. И все равно резала по живому. Он же, устав от постоянной недосказанности и невозможности выразить свою привязанность, сначала злился, а позже принял решение просто жить дальше.

В 1917 году США вступили в войну. Промаявшись до этого целых два года, в занятиях делами семейного бизнеса, Уильям Альберт Ардли оставил за главного в Чикаго своего поверенного Джорджа, мобилизовался для несения военной службы, и был отправлен в Европу.

Он находился в Довиле, проходил амбулаторное восстановительное лечение после ранения, когда совершенно случайно услышал это странное имя — Кэнди. О ней говорили солдаты, пациенты госпиталя, который посещал Альберт. Он выяснил, что она сейчас в этом городе. Учится на хирургическую медсестру и работает в этом самом госпитале. «Сестричка Кэнди». Солдаты испытывали глубокую симпатию к этой веснушчатой малышке, которая нежно заботилась о них, врачевала их раны и проливала елей утешения на их израненные войной души.

Альберт узнал в госпитале ее адрес. Он не совсем понимал, для чего: ведь теперь они были чужие друг другу. Кэнди ушла своей дорогой, даже во снах приходя к нему все реже и реже. И все же, как ни странно, она была рада встрече и даже призналась, что скучала. Ее улыбка была все такой же задорной, лишь немного повзрослев к девятнадцати годам. Возможно, война сделала свое дело, а, может быть, годы тоски по любви, которую она когда-то сама отдала, но, повзрослев, Кэнди приобрела не свойственные ей раньше задумчивость и почти фаталистическое смирение. Ей как будто было все равно, что будет с ней дальше. Тем не менее, они провели несколько дней, постоянно встречаясь в компании однополчан и вдвоем, просто разгуливая по городу. Это само по себе было наслаждением — наслаждением праздностью и спокойствием, которые мало кто мог видеть в эти годы в Европе.

Спустя пару недель после их встречи в Довиле Альберту сообщили об окончании лечения. Последний день перед его отъездом в полк был снежным и промозглым, и Кэнди отказалась выходить на улицу, невзирая на то, что, возможно, это был последний раз, когда она могла увидеть своего мистера Альберта, своего Принца с Холма Пони живым. Может быть, она боялась снова ранить свою душу, но, скрепя сердце, она позвонила в отель, где жил Альберт, и отменила их прощальную встречу. Но не прошло и получаса, как он оказался на пороге ее комнаты в общежитии, весь вымокший от липкого мокрого снега, задыхающийся и неразборчиво бормочущий слова о вечной привязанности, нежности, пережитом и памяти, которая не позволит ей остаться равнодушной, такой же холодной и отстраненной, какой она была все эти дни.

Да, он не был уверен в том, что имеет право сбивать ее с пути, поэтому и не сказал многого, что должен был бы сказать. А она уже привыкла к мысли, что вся ее жизнь — одно больше испытание. С самого детства она только и делала, что скулила. Лила слезы и страдала, стараясь на людях улыбаться и выставлять себя беззаботной и жизнерадостной, неунывающей, идущей в жизнь напролом, девчонкой. Но всякая душа устает от боли и хочет тепла. А нерастраченная любовь ищет выхода… Да, она все еще думала, что любит другого. Но, то ли близость смерти, войны, то ли внезапный душевный порыв подстегнул ее… В госпитале она нравилась многим, выздоравливающие даже пытались флиртовать с ней, и она понимала, что в конце концов в ее жизни появится мужчина. По-настоящему. Но в тот день судьба послала ей Альберта, которому она всегда всецело доверяла, что бы их ни разделяло. Он отпустил свою нежность и, как в прошлые годы, обнял эту хрупкую девушку, затерявшуюся среди войны. А она ответила, не пытаясь оттолкнуть его руки. Она лишь заглянула в его глаза, и ее лесная зелень смешалась с его морской синевой. Это казалось неизбежным. Ласки его теплых сильных рук тоже было не избежать. И никто не мог остановить их. Да и нужно ли было останавливать, если эти двое нуждались друг в друге в этот момент, может быть, сильнее, чем когда-либо.

Это была нежная ночь для двоих, которые никогда не говорили друг другу о любви, но в тот момент любили друг друга, не осознавая этого. Изнывавшая от страха, горечи, жалости к себе и сочувствия к страданиям других душа Кэнди требовала, чтобы тело отрешилось от мира и правил, отдалось тому, кто подарит блаженное, всепоглощающее и всепрощающее тепло… В тот момент они верили друг другу. А утром очень нежно и тепло простились, понимая, что, скорее всего, никогда больше не увидятся. Почему? Это было предчувствие. А, может быть, намерение. Она не сказала ничего, что могло бы заставить его надеяться. Он не сказал ничего, что могло бы заставить ее вернуться в Америку, к нему.

***

Через некоторое время, вернувшись в Северную Ирландию, Кэнди встретила Роберта Мёрфи. Это был жизнерадостный солдат, двумя годами старше нее, сержант одного ирландского корпуса. Молодого человека привлекла ее внешность. Всем окружающим тут же показалось, что это влечение мужчины к женщине, а одна из «доброжелательниц» нашептала сержанту о том, что не стоит и заглядываться, так как барышня «с довеском», «нагуляла где-то брюхо» и так далее, и тому подобное. Это обстоятельство только подстегнуло интерес Роберта, и при первой возможности он лично познакомился с Кэнди, но, как оказалось впоследствии, его интерес был совсем иного рода.

Сержант Мёрфи был очень добрым и обходительным парнем. Настоящий идеал. Кэнди не думала ничего такого… Ее просто привлекло в нем что-то, чего она и сама до конца не понимала. В один из вечеров, случайно оставшись наедине с Кэнди, Мёрфи достал из бумажника фотокарточку, на которой была изображена семья: родители и мальчик лет четырнадцати. Внимание Кэнди привлекла мать. Очень красивая женщина с правильными чертами лица, с разве что немного чрезмерно курносым носом. Ее лицо было усыпано веснушками, а глаза смотрели открыто и добродушно. Однако в этих глазах читалась какая-то тяжесть, как будто эта женщина в свои юные, не более тридцати, годы пережила изрядное количество невзгод.

Мёрфи рассказал о своих родителях. Его мать, Вивиан О’Коннелл, дочь зажиточной семьи канадских ирландцев, была пятнадцатилетней жизнерадостной девчушкой, когда привлекла внимание юного сына местного помещика, тоже выходца из Ирландии, у которого О’Коннеллы арендовали землю под ферму. Джон Мёрфи и Вивиан полюбили друг друга, но их чувство не встретило одобрения у обеих семей. Они совершили безрассудный поступок, и теперь не было иного выхода, кроме как бежать и тайно пожениться. Бежали они в США. Там, близ Лейквуда в штате Иллинойс, недалеко от Чикаго, в 1896 году родился Роберт.

Джон работал бухгалтером на местной лесопилке, но к 1898 году она разорилась, а другой работы рядом не было. Мистер Мёрфи попробовал восстановиться в правах наследника, попытавшись помириться с отцом, но тот был непреклонен:

— Ты сам выбрал свой путь! — был его ответ.

Родители Вивиан не проявляли никакого интереса к пропащей дочери и никогда больше не имели с ней никаких связей. Лишь позже, спустя много лет, после их смерти, Вивиан удалось немного сблизиться со старшими братьями.

В марте 1898 года миссис Мёрфи родила дочь, которую назвали Эллен Кэндис. К этому времени у Джона появилась возможность получить серьезную работу в Южной Америке. Он хорошо знал испанский язык и был готов согласиться, но у него не доставало средств перевезти и содержать первое время на новом месте семью из четырех человек. И тогда родители приняли суровое, тяжелое решение: наследник останется в семье, а девочку отдадут на воспитание в приют. Так, майским утром 1898 года малышка Кэнди оказалась у порога приюта мисс Пони.

Кэнди была поражена и обескуражена. Она — та самая маленькая Эллен, от которой ее родители отказались, чтобы устроиться в этой жизни. Девочка оказалась лишним ртом, который исключили из семьи. Кэнди не знала, как реагировать, не могла поверить. Она боялась сделать неправильный выбор — принять брата или отвергнуть из-за обиды на родителей. И обижаться ли на них вообще?

Пока Кэнди терзалась этими мыслями, Роберт рассказал, что впоследствии Джон Мёрфи заработал небольшое состояние на поставках бразильского леса в Аргентине. Это произошло примерно в 1910 году. Он занялся биржевыми торгами. Его доходы стали превышать расходы, и вскоре он смог положить внушительную сумму в банк под большие проценты. С этим совпало известие о смерти отца. Несмотря на размолвку, Мёрфи-старший оставил все состояние и сталелитейное предприятие сыну. Изгнанники получили возможность вернуться домой. В это же время родители вспомнили о малышке Эллен. От мисс Пони они узнали, что девочку удочерила богатая чикагская семья, и мистер и миссис Мёрфи подумали, что, скорее всего, дочь и не думает о них, живя на широкую ногу в доме банкира. И тогда они решили отказаться от намерения вернуть дочь. Возможно, из-за долгой разлуки их чувства к девочке были не такими сильными, как должны были быть. Роберт не знал причин, почему они так и не разыскали свою дочь. Он же сам долгое время и не подозревал о том, что у него есть сестра. Но некоторое время назад он нашел в секретере отца свидетельство о ее рождении, и родителям пришось открыть ему эту тайну. Тогда Роберт сам обратился к мисс Пони, и хозяйка приюта рассказала ему, как сейчас зовут его сестру и где ее можно найти.

***

Теперь Роберт был просто обязан привезти девушку домой. Тем более, что она свободна от опеки, тем более, что она нуждалась в поддержке. И он был готов помогать ей один, если семья не примет ее с внебрачным ребенком. Но все обошлось. Война, по прогнозам, подходила к концу. Кэнди приехала в Канаду, воссоединилась со своей семьей и приняла имя, данное ей при рождении, а в ноябре 1918 года родила мальчика — Лема, Лиама Гленна Мёрфи.

Она была почти счастлива. Родители не проявляли нежности к дочери, не так уж горячо любили внука, но ей для счастья хватало и того, что у нее есть ее мальчик. Кэнди старалась не думать об Альберте и не сообщила ему о ребенке. Сначала она не знала, как написать о своей беременности, так как подозревала, что, в таком случае, ей придется выйти за него замуж. За этим событием последовали бы трудности, связанные с его семьей, мнением общества и прочими другими обстоятельствами. А через полгода после их встречи он демобилизовался в связи с новым, более тяжелым ранением, вернулся в США и вскоре женился на дочери его партнера по бизнесу, Джейн Моррис. Кэнди ждала, что вскоре у него появится наследник, но наследник не появился. Через три года жена была уличена в измене, состоялся развод. На том и закончилась семейная жизнь Альберта.

В то время продолжался довольно краткий период в жизни Кэнди, когда она предприняла попытку воссоединиться Терри Гранчестером. Узнав о смерти Сюзанны от продолжительной болезни, связанной с давней травмой, отягощенной беременностью и рождением дочери, она решила навестить его в Нью-Йорке. Он остался один на один с крошечной Молли, и ему, как подозревала Кэнди, нужна была помощь и поддержка. Одинокое отцовство Терри и одинокое же материнство Кэнди сблизило их почти так же, как когда-то нежелание сдаваться под натиском предрассудков общества. Кэнди прожила в Нью-Йорке почти год. Они не говорили ни о любви, ни о браке, а просто жили, думая, что, если они прошли через столько испытаний и теперь могут быть вместе, ничто не сможет теперь их разделить. И все же, то подростковое чувство, которое когда-то захлестнуло их на разрыв аорты и заставило так сильно страдать, вдруг обесценилось под натиском обычной жизни с ее повседневными трудностями и неразрешенными вопросами. Оказалось, что детская любовь — совсем не то взрослое чувство, которое заставляет людей желать создать семью и растить общих детей. И, если Терри имел дочь от нелюбимой покойной супруги, то Кэнди была в совершенно другом положении: отец ее ребенка был жив, и она, пусть и невольно, носила в себе некое чувство к нему, которое не так-то просто было загушить здравым смыслом, мечтами из прошлого или отчаянными попытками возродить любовь к когда-то покинутому человеку. Терри чувствовал это. Да и сам понимал, что как раньше уже не будет. Постепенно она и с Кэнди стали просто друзьями. И необходимость постоянно находиться рядом отпала окончательно.

Альберт ничего не знал о них: слишком краток был период их воссоединения, чтобы о нем написали в газетах, а Терри, по просьбе Кэнди, ничего не писал об этом своему старому другу. Он только догадывался по внешности ребенка, что Альберт мог быть его отцом, и не расспрашивал о том, как этот ребенок появился на свет.

Снова оказавшись на распутье, Кэнди опять отправилась в путь. Когда малыш Лем окреп и смог оставаться без матери, с нянькой, она переехала в Буэнос-Айрес. У брата Роберта еще с детства оставались в этом городе друзья, которых он время от времени навещал, иногда приглашая в поездку сестру и племянника. Девушка влюбилась в эту страну, вольную пампу и города, язык и ритмы, и, переехав сюда жить, устроилась работать в одну из больниц Буэнос-Айреса. Здесь у нее появилось несколько друзей, чуть больше постоянных приятелей и очень много знакомых. Здесь ее навещал брат, с которым сложились теплые родственные отношения. Иногда она встречала тут старых фронтовых друзей и даже людей из своего прошлого.

Спустя несколько лет после расставания с Альбертом, узнав многих мужчин, имея с некоторыми из них романтические отношения, Кэнди поняла, что чувство, которое она испытывала будучи рядом с ним, могло бы перерасти в любовь. Она знала, что сейчас он ведет скучную светскую жизнь, что начал писать романы, что он думает о ней. Знала она и то, что он был в Аргентине и Уругвае, и прожил, блуждая по Рио-де-Ла-Плата, больше года, и здесь из-под его пера вышел один из романов и цикл рассказов об американцах в Аргентине.

Позже он приезжал в Буэнос-Айрес несколько раз, но даже случайность ни разу не свела их вместе. Кэнди расценила это как знак судьбы. На войне она стала почти фаталисткой, стала верить в знаки и решила, что они с Альбертом не должны были встретиться здесь. В какой-то момент в ее разум закралась мысль, что сам его приезд сюда был знаком, но Кэнди отмела ее, как неприятную и неудобную для себя самой, в конечном счете признавшись себе, что просто боится. Боится разочарования, того, что что-то начнется, но не получится, что у нее попросту отнимут сына…

Семья Мёрфи ни в чем не нуждалась. Ее глава был владельцем небольшой, но успешной канадской металлургической компании. Когда Кэнди официально вернулась в семью, на ее имя в банке была положена внушительная сумма, на проценты с которой она могла безбедно жить вместе с сыном. Но, тем не менее, у Кэнди было много причин, чтобы не прекращать работать. Первая из них — самая ранняя — возникла еще в ту пору, когда девочка была приемышем богатой чикагской семьи Ардли. Медицина — ее любимое дело. Она хотела быть медсестрой, помогать людям, по мере возможностей облегчать их страдания. Вторая причина была неразрывно связана с первой. Ее мистер Альберт. Несмотря на то, как сложились их отношения, и жизнь после расставания, Альберт верил в нее, ждал от нее такого выбора и всегда поощрял его. Возможно, она помнила об этом и работала в клинике в память о том своем друге и утешителе.

Третья причина возникла совсем недавно. Встретившись со своими родителями, Кэнди не нашла отклика в их душах, так и не ощутив, что значит быть любимой дочерью. Родители же чувствовали вину перед ней: ведь благодаря тому, что они отказались от девочки, семья получила возможность не тратить лишние средства на подрастающую дочь. Сейчас у Кэнди было ощущение, что этим банковским счетом от нее просто откупились.

Поэтому она решила жить на средства, заработанные собственным трудом, а деньги, полученные от родителей, — тратить на помощь нуждающимся и, если захочется, на роскошь. Так она жила уже несколько лет. Кэндис Уайт, окончательно превратившись в Эллен Мёрфи, жительницу Буэнос-Айреса, наконец-то обрела долгожданную свободу и то кажущееся душевное равновесие, которое заставило ее снова смотреть на мир с улыбкой, радоваться солнцу, дождю, океану и жизни.

Глава 2 Прошлое

— Сеньорита Мёрфи, в следующем месяце в Чикаго состоится конференция по хирургии. Я прошу вас отправиться туда, — сказал доктор Мартинес, когда Эллен явилась к нему в кабинет.

— Но я всего лишь хирургическая сестра… — начала было Эллен.

— Вы знаете, как я отношусь к вам и к вашему нежеланию начать карьеру врача. Да, вы женщина, и это немного необычно, но у вас отличные познания и блестящие способности в медицине. Да, вы лучшая хирургическая операционная сестра из всех, с кем мне приходилось оперировать! Но я хочу, чтобы вы вошли во вкус и решили-таки получить более полное медицинское образование. Видя ваш потенциал, я не могу понять, какие препятствия мешают вам стать хирургом, — доктор Мартинес выпалил эти слова на одном дыхании, возможно, думая, что столь эмоциональная речь заставит молодую женщину почувствовать, как он в нее верит. — И не обращайте внимание на предрассудки общества! Каждая светлая голова и золотые руки в нашем деле — это спасенные жизни. Я хочу, чтобы вы привыкли заниматься научной работой, участие в конференциях должно стать неотъемлемой частью вашей профессиональной деятельности. А эта конференция в Северо-Западном Университете обещает стать очень интересной. Кроме того, насколько я помню, вы выросли в тех местах…

— Доктор Мартинес! Вы говорите, что я лучшая хирургическая сестра. Но ведь, если я стану врачом, вы потеряете меня как сестру, — сказала Эллен с легкой усмешкой на губах.

Она с уважением относилась к этому человеку. Но к уважению примешивалась доля материнского умиления. Этот полноватый, лысоватый, но не старый еще доктор абсолютно не внушал тех чувств, которые должен внушать начальник, а тем более, заведующий хирургическим отделением столичного госпиталя. Между тем, в его отделении всегда царили порядок и дисциплина. Возможно, именно потому, что большая часть персонала, который мог расхолаживаться — это женщины, а они-то как раз испытывали к нему все те же чувства, что и Эллен, и просто не могли обидеть или расстроить такого человека.

— Сеньорита Мёрфи, я прошу вас! С вами поедет доктор Мартинес… Мигель… Он обещал мне. Вы с ним хорошо сработались, и ему было бы жаль потерять такую сестру, но вы могли бы ему ассистировать, как врач. В нашей клинике нужны такие тандемы профессионалов, вместе с тем, обладающих универсальностью, умеющих работать в постоянной команде и с новыми коллегами. Прошу вас, Нелли!

Эллен колебалась, она готова была согласиться: сложно противостоять, когда тебя упрашивает такой милый человек. Но, вместе с тем, она сомневалась в своей готовности вернуться в Чикаго, пусть даже на несколько дней. С другой стороны, это была хорошая возможность, воспользовавшись командировкой и добротой начальства, навестить приют мисс Пони.

— Доктор Мартинес… — на мгновение в Эллен зашевелилась Кэнди Уайт. — Можно я подумаю?

— И думать нечего. Вы уже зарегистрированы, билеты на пароход забронированы. Послезавтра утром Мигель заедет за вами. Поезжайте домой, отдыхайте, собирайте вещи. Сына вы оставите или возьмете с собой?

— Если поеду, я хотела бы взять его с собой. У меня же будет пара свободных дней, чтобы погостить у друзей?

— Конечно. Вы же знаете, что командировка — это не только работа, но и развлечение! — сказал доктор Мартинес и весело подмигнул.

— Хорошо. Тогда я не вижу причины отказываться...

С этими словами она вышла из кабинета и направилась в сестринскую, чтобы переодеться.

***

— Спасибо, сеньора Ортис! — поблагодарила воспитательницу Эллен. — Послезавтра мы уезжаем в США, у меня командировка, до Рождества нас не будет в Буэнос-Айресе. Я сообщу вам, когда мы вернемся, — и она протянула женщине конверт, в котором лежал чек. — Спасибо еще раз. До свидания!

— Спасибо вам, сеньорита Мёрфи! До свидания! — сказала женщина. — Ведите себя хорошо сеньор Лиам! — добавила она, когда мать и сын уже спускались по лестнице.

— Прощайте! — выпалил Лем, обернувшись уже на ходу.

Выйдя из подъезда, они направились в сторону своего дома. Идти было недалеко, поэтому такси мать и сын никогда не брали. По пути они полакомились мороженым и заглянули в книжную лавку.

— Мама, а куда это мы едем? К дедушке с бабушкой? К дяде Роберту? Или к дяде О’Коннеллу? — спросил Лем, стараясь поймать языком слишком быстро стекающие капли тающего на жаре мороженого.

— Ты же слышал: в Соединенные Штаты! А наши родственники живут в Канаде, — раздраженно ответила мать.

Вся эта ситуация вызывала в ней сильное нервное напряжение. За прошедшие несколько лет она привыкла даже в мыслях говорить о себе «Эллен», «Нелли», «Нелл», практически не пользовалась вторым именем и боялась снова стать «Кэнди». Она не хотела этого, потому что знала, что вернутся и воспоминания, и боль. Да, она не могла быть уверена. Даже сейчас, когда, казалось бы, все в прошлом.

Она по-прежнему с теплом вспоминала Альберта, она хотела и не хотела видеть его. И да, это было главной причиной. Все воспоминания не могли доставить ей столько боли, сколько доставило бы его безразличие или перемены в нем к худшему. Ей был дорог его образ из прошлого. И, не получив от собственных родителей ничего, кроме разочарования, она берегла в душе чувства к тому Уильяму Альберту Ардли, которого знала в детстве и юности, как памятник той заботе и нежности, которую он ей подарил, не касаясь той ночи в Довиле, которая изменила всю ее жизнь.

Придя домой, она обнаружила под дверью записку:

«Дорогая Нелли!

Я заходил, но не застал тебя. Ты, наверное, должна забрать Лема у воспитательницы? Зайду вечером, часов в семь.

Мигель Мартинес.»

***

— Ты уверена, что готова ехать? Ты могла бы переспорить моего отца: ему ведь сложно тебе перечить, зная, как я к тебе отношусь, — с улыбкой сказал Мигель, усаживаясь за обеденный стол в уютной кухне.

— Да, — коротко ответила Эллен, расставляя тарелки.

Мигель посмотрел на нее с сомнением во взгляде, но промолчал.

Этот молодой человек, пятью годами старше Эллен, был посвящен в большую часть ее жизненных обстоятельств. Так уж повелось, что, будучи по складу своему утешителем и тонким психологом, этот хирург от Бога умел вскрыть и прочистить многие раны, оставшиеся в сердце этой сильной духом, но все же такой хрупкой женщины. Эллен понимала, что это неправильно: мужчина не должен быть подобной «жилеткой» для женщины, которая ему нравится, но все равно с благодарностью принимала его поддержку.

Они познакомились сразу, как только Эллен поступила на работу в больницу. И сразу женщина дала понять мужчине, что рассматривает его лишь как друга. Она нежно, на американский манер, называла его «Майки», любила проводить с ним время, и ей было на самом деле интересно работать с ним. Он не пытался сократить эту дистанцию, видя, что в ее сердце есть кто-то, кого она никогда не забудет. И ее ребенок был лучшим доказательством этому. Он видел, как Эллен растворяется в Леме, как смотрит на него, и в ее взгляде проскальзывает тень воспоминания. Женщина уверяла себя и его, что это лишь воспоминания, но Мигель все же был уверен в ее постоянстве.

Мигель Мртинес очень любил Лиама, а Лиам любил его. Мальчику было приятно внимание к его маме со стороны друга. Он был очень чувствителен к такого рода вещам. Но он никогда не думал о том, что мама может выйти замуж или хотя бы полюбить кого-то. Он знал об отце, а Эллен знала, что ребенок хочет увидеть его, но «так сложились обстоятельства» — эти слова прочной стеной стояли между ребенком и его вторым родителем. Поэтому мальчик неосознанно заменил эту пустоту другом своей матери, который, как оказалось, был совсем не против. Эллен, Лем и Мигель много времени проводили вместе. Они даже ездили в Уругвай и на Кубу, где изучали латиноамериканские танцы.

Да, было у них и общее увлечение. Все началось с танго в одном из городских клубов Буэнос-Айреса. В какой-то момент Эллен вдруг вскочила из-за столика и пустилась танцевать. Одна. Мигель увидел, сколько в ней нерастраченных эмоций, грации и чувства. Он пригласил ее в танцевальное кафе, где она очень быстро превратилась в замечательную партнершу, способную глубоко чувствовать музыку, ритм и душу танца, вкладывая в него изрядную долю собственной души. Да, она не была чопорной англичанкой. И даже не простовато-раскрепощенной американкой или холодной канадкой. В ней текла веселая, задорная кровь древнего ирландского народа, разгульный дух, неразрывно связанный с природой родного края, и умеющий выплескивать свои эмоции не только в словах, но и в движениях. Это был не латинский темперамент, но темперамента ей было не занимать. Она бросалась в танец с отчаянием обреченной на потери женщины, вместе с тем умеющей находить радость в каждом моменте своей жизни, отдавать и принимать тепло, всегда готовой улыбаться.

Ужин, как всегда, прошел за веселой болтовней и проказами непоседы Лема. Достигнув шестилетнего возраста, он стал еще больше походить на отца — и характером, и внешне. Его интересовало абсолютно все. В шесть лет он очень хорошо читал и проглатывал детские познавательные книжки целыми томами, он рисовал, интересовался животными, природой, техникой — да всем подряд, чем только могут увлекаться мальчишки.

— Мама, а что я буду делать в Штатах? Ты же будешь занята… — поинтересовался малыш.

— Ты поживешь в Доме Пони, где я выросла. Там очень весело, много ребят и очень хорошие воспитательницы.

— Не хочу! Если они такие же, как сеньора Ортис…

— Прекрати, Лем! Она хорошая воспитательница и не такая уж неприятная женщина. Кроме того, она живет совсем близко и это удобно для нас. И вообще, мои воспитательницы совсем не такие, как она.

— Я могу тебя познакомить с моей бабушкой, Лем, — вмешался Мигель. — Она старая учительница и очень требовательная. Побыв с ней несколько дней, уверен, ты захочешь вернуться к сеньоре Ортис.

— Вот уж спасибо, — рассмеялся мальчик, — ладно уж, пусть будет Ортис.

— Нелл, завтра у меня несколько важных встреч, поэтому мы не увидимся, — сменил тему Мигель. — Нам лучше сейчас обговорить все, чтобы послезавтра не было никаких заминок.

— Хорошо, помоги мне убрать со стола, и потом поговорим.

***

В порту Буэнос-Айреса было крайне людно. Пароходы, отходящие в Нью-Йорк, всегда были заполнены до отказа. Мигель, Эллен и Лем только что заняли свои каюты и вышли на палубу поглазеть на порт и купить газет на первое время. Эллен сжимала в руках томик романа Альберта Уайта.

— Читаешь его? — заметил Мигель. — Тебе нравится?

— Он пишет очень глубоко и душевно. Наверное, я вижу в его романах то самое хорошее, что осталось в моем прошлом. Его герои всегда находят выход в трудной ситуации и, в конце концов, обретают долгожданный покой. Я привыкла думать, что это послание мне…

— Ты слишком много думаешь об этом. Ты не можешь быть уверена.

— А ты уверен в своих словах сейчас? Ты же тонко чувствуешь человеческую натуру. Неужели и правда считаешь, что в этом ничего нет?

— Ты права. Из того, что я читал, я понял, что этот человек живет прошлым. Может быть, он и начал писать именно потому, что хочет создать свой идеальный мир и спрятаться в нем. И он ждет, что кто-то разгадает его знаки, услышит крик его души. Мне жаль его. Но ты ведь всегда можешь вернуться.

— Я не хочу терять то, что имею сейчас.

— Ты просто боишься…

Все пассажиры разместились в своих каютах, и пароход отчалил. Атлантика принимала в свои воды Эллен Кэндис Мёрфи и ее сына, отправлявшихся навстречу неизвестности.

— Альберт…

Юная женщина стояла на корме и смотрела на уплывающий вдаль город. Ее легкое летнее платье канареечного цвета развевалось на ветру и нежно ласкало тонкое, почти призрачное тело. На мгновение стало казаться, что порыв вот-вот подхватит ее, как пушинку, и унесет далеко, за великие моря и океаны, туда, где нет мыслей и забот…

— Хочешь ли ты видеть меня? Ждешь ли ты? Любишь ли ты меня?

***

Уильям Альберт Ардли проснулся в кресле, в библиотеке своего чикагского особняка. Посмотрев на часы, он понял, что еще не поздно пойти в постель и выспаться по-человечески. Он поднялся и отправился темными коридорами в свою комнату. Нужно было умыться холодной водой и почистить зубы. От этих методичных действий и ощущения холода на лице ему всегда становилось легче, и голова должна была немного проясниться. Работа отнимала все его время: дела семейного бизнеса и работа над новым сборником рассказов. Он сам взвалил на себя это все. По крайней мере, оно отвлекало от скучной повседневности, уныния его чикагских будней. Подойдя к зеркалу в ванной, он взглянул на свое отражение. Амальгама отразила молодое лицо, поросшее рыжеватой трехдневной щетиной, глаза смотрели прямо и твердо, хоть и потускнели изрядно за эти годы…

— Какие годы? — спросил молодой человек вслух.

Он усмехнулся, вгляделся в глаза своего двойника и тут же почувствовал на своей щеке прикосновение нежной девичьей ладони… Он вспомнил: легкое платье, канареечного цвета, потемневшие со временем мягкие волосы, собранные в небрежный пучок у тонкой белой шеи, бездонные, словно гуща дремучего леса, зеленые глаза. И этот голос:

«Хочешь ли ты? Ждешь ли ты? Любишь ли ты?»

Она как будто была здесь, прикасалась к нему, шептала ему эти слова. Нежная и очень красивая. Но, почему-то, такая далекая и повзрослевшая…

— Да, малышка, я хочу, я жду, я люблю! Где ты? Почему я не искал тебя? Почему ты исчезла из моей жизни? — произнес он шепотом. — Потому что я сам отказался от тебя. Слабак, - холодно констатировал он.

Альберт прислонился спиной к стене и несколько раз стукнул затылком. Было больно, но это отрезвляло. Сердце болело. Почему так произошло? Он не думал, что, если бы забрал ее себе, они были бы счастливы вместе. Он хотел, чтобы она сделала выбор сама. Она была еще совсем девочкой и должна была окрепнуть, прежде чем принимать решение. Сейчас двадцатый век, а не восемнадцатый, и даже не девятнадцатый, когда женщина не могла сделать выбор самостоятельно. В итоге, его демократизм привел к тому, что она просто не вернулась. Связь была потеряна. После того, что случилось в Довиле, он не мог заставить себя написать ей, потому что считал, что своим поступком разрушил то, что связывало их до тех пор, пусть их отношения и были к тому моменту разорваны уже долгое время. А его отъезд обратно на фронт не позволил построить что-то новое. Когда же он решился написать ей, письмо вернулось, не достигнув адресата.

Энни тоже ничего не знала о ней. Однажды она поинтересовалась у Пати, как сейчас живет Кэнди, но не получила от нее внятного ответа, и очень легко сдалась. В глубине души девушка радовалась, что Кэнди больше нет рядом. Арчибальд теперь не имел перед глазами этого раздражителя, не засматривался на сторону и будто бы полностью принадлежал своей жене. Он тоже не особо интересовался теперь судьбой Кэнди, думая, во-первых, что эта девчонка никогда не пропадет, а во-вторых, что так даже к лучшему. Кэнди больше не была членом семьи и не имела претензии на свою долю капитала, а, стало быть, причитавшаяся ей ранее часть не уйдет из семейного бизнеса. Подрастали Алистер и Джуди — веселые и жизнерадостные дети, мальчик и девочка пяти и трех лет, и нужно было заботиться об их будущем.

Альберт часто думал о семье и знал, о чем думает каждый из них. За эти годы он стал острее чувствовать каждого. И они часто встречались на страницах его романов, повестей и рассказов.

«Интересно, видела ли она? Читала ли? Поняла ли, что я думаю о ней?»

***

— Алло! Терри! Я в Нью-Йорке! Ты не хочешь увидеться?

— Кэнди! Я так рад! Конечно! — прокричал в трубку мужчина. — У меня сегодня репетиция до четырех часов, а потом я совершенно свободен. Малышка сегодня у моей доброй знакомой, так что вечером я расслабляюсь.

— О’кей! Тогда в половине пятого в нашем кафе.

— Его закрыли. Но я знаю чудесный ресторан неподалеку от театра. Жди меня у служебного входа, поедем вместе.

Эллен была у театра в назначенное время. Терри действительно был очень рад видеть ее. Они сели в машину и отправились в упомянутый ресторан. Там они выбрали наиболее уединенный столик, благо, посетителей было немного, и проблем с размещением не возникло.

— Ну, рассказывай, как жизнь? — хором проговорили Терри и Эллен, и тут же оба рассмеялись.

— Сначала ты, — сказал молодой человек.

Эллен пожала плечами и ответила, что ничего особенного с ее последнего письма не произошло.

— Я приехала с коллегой и Лемом. Завтра у нас поезд в Чикаго. Там конференция по хирургии в Северо-Западном Университете. Я решила оставить сына в доме Пони, пока буду занята, а потом проехать с ним по окрестностям Лейквуда, показать места, где я выросла. Времени мало, но, думаю, успею.

— Да у вас целая программа, — улыбнулся Терри. — А что за коллега?

— Мигель Мартинес. Я писала тебе о нем. Мы хорошие друзья, коллеги и партнеры по танцам. Он хирург, а мой начальник хочет, чтобы я получила образование по хирургии, поэтому нас отправили вместе.

— А еще, потому что твой начальник — отец этого Мигеля, и ты ему нравишься. Я помню, — рассмеялся мужчина.

— Прекрати, Терри! Мы с Майки просто друзья — и не больше. Бессмысленно даже намекать на что-то.

— Но ты же не отрицаешь, что он влюблен в тебя. По твоим письмам это очень хорошо видно.

— Я ничего не отрицаю, но мы с ним давно условились, что мы всегда останемся только друзьями. Ты актер, поэтому видишь все как в пьесе. А между тем, мужчина и женщина могут иметь крепкие профессиональные и дружеские связи. В мире есть не только любовь и влечение.

— Вот только давай без оскорблений, — надулся Терри.

— Прости, — Эллен изобразила виноватое лицо, — я не хотела тебя обидеть пренебрежительным отношением. Прости.

— Прощена! — просиял молодой человек. — Ну что? По шампанскому, за встречу?

Спустя некоторое время они, прогуливаясь по знакомым Нью-Йоркским улицам, вели спокойную беседу за жизнь. Они выглядели, да и чувствовали себя, как старые друзья. И между ними действительно не осталось ни обид, ни былого влечения, а просто нежная дружеская привязанность. Терри очень любил свою маленькую дочь Молли, и это примиряло его с отсутствием в его жизни Единственной и Неповторимой Идеальной Женщины.

— Ты собираешься встретиться с Альбертом?

— Специально — нет, но я не думаю, что мы можем встретиться случайно.

— Чего ты боишься? Что он может забрать ребенка? Но он ведь не может доказать, что Лем его сын?

— Не смеши меня, Терри. Лем — сам доказательство. Если их поставить рядом, даже сейчас, когда Альберт стал старше, будет понятно, что они отец и сын. Этот мальчик иногда даже пугает меня своим просто мистическим сходством с отцом. Ведь я никогда не говорила тебе прямо, от кого родила своего сына. Но ты и сам все видел. И с каждым днем мне становится все сложнее не думать об Альберте, — она вздохнула. — Но дело не только в этом. Я боюсь, что Альберт изменился. Он и так удивил меня тогда, в Довиле. Я боюсь, что он уже не тот мистер Альберт, которого я знала, не тот Принц с Холма Пони. Я не хочу больше разочарований.

— Значит, это произошло там, в Европе? Я всегда думал, что он относится к тебе скорее как старший брат. Что на него нашло?

— Ты не спрашиваешь, что нашло на меня, — она усмехнулась. — Он мужчина. С ним и так все понятно. А я тогда все еще любила тебя. И все же отдалась ему.

— Почему ты не написала ему сразу?

— Боялась, что мне придется выйти за него замуж, и моя жизнь превратится в ад, потому что не этого я тогда хотела. Я вообще не знала, чего хочу. А потом он женился…

— Да, подруга… Загнала ты себя в ситуацию… Я бы на твоем месте рискнул. Я недавно видел Альберта, и он показался мне каким-то изможденным и уставшим от жизни. И рассказы его стали какими-то слишком уж печальными. Ты читала последний сборник?

— Я читала все.

— Кстати, ты в курсе, что наш режиссер хочет просить его написать сценарий к «Лесной нимфе»? Только я не представляю, какая актриса сможет сыграть тебя, — Терри рассмеялся. — Второго такого Тарзана с веснушками не найти.

— Ах, Терри… Я ведь знала, что, вернувшись в США, снова стану вспоминать и мучиться сомнениями. В Рио-де-ла-Плата я забываю обо всем. Я почти верю в свой покой, в то, что ничто больше не сможет поколебать фундамент моего уклада. Если что-то гложет, я просто иду танцевать, и все проходит. А когда приезжаю сюда, понимаю, что глубоко ошибалась. Так было и год назад, когда я последний раз была в Лейквуде и Доме Пони.

— Кстати, я недавно был в Чикаго. Виделся с Арчи и Энни. Мы с ними не очень ладим, но Арчи иногда не прочь поговорить о тебе. Он стал довольно расчетливым парнем, но, вместе с тем, не забыл своей нежной подростковой привязанности к тебе. Я передал ему координаты той братской могилы, в которой похоронен его брат. Недавно они ездили во Францию, чтобы возложить цветы.

— Спасибо, — задумчиво проговорила девушка: ее мысли были где-то не здесь. — Ну что, уже темнеет, мне пора в гостиницу. Придешь нас проводить завтра утром?

— Я постараюсь. В любом случае, мы сможем встретиться еще раз, когда вы будете возвращаться домой. До встречи!

***

Было утомительно, но довольно интересно. Никогда еще Эллен не бывала на столь обширной конференции. Кроме того, на нее все еще смотрели с удивлением. Подавляющее большинство участников конференции были мужчины: солидные врачи, университетские профессора, довольно высокомерные в присутствии женщины, претендующей на научный потенциал, зашоренные бледные студенты с коленкоровыми папками. А ведь предстояло ходить сюда, как на работу. Доктор Мартинес строго-настрого приказал прослушать все самые интересные доклады и поучаствовать во всех семинарах.

— Нелли, можешь расслабиться и заняться своими делами, — сказал Мигель в один из дней. — Я понимаю, что ты не желаешь менять профессию, поэтому не буду настаивать на том, чтобы ты ходила на эту конференцию, как на работу.

— А что мне еще здесь делать? Лем в Доме Пони, ему там, похоже, очень понравилось. А мне в Чикаго, кроме посещения конференции, делать больше нечего. Кроме того, мне все же удалось прослушать несколько докладов, которые помогут мне в моей нынешней работе.

— Да, но вчера ты уснула во время доклада того многообещающего аспиранта, — не успел мужчина договорить, как в него стремительно полетела хлесткая накрахмаленная салфетка.

— Прекрати издеваться! — засмеялась Эллен. — Да, я всегда любила поспать, но теперь я сплю, только если можно и никогда никуда не опаздываю.

— Прости. Я больше не буду. Кстати, я заказал столик в одном хорошем джазовом клубе. Пойдешь со мной вечером? Там хорошо готовят и напитки отменные. И потанцевать, говорят, вполне можно.

В девять часов вечера Эллен и Мигель подъехали к дверям клуба. Внутри оказалось довольно просторно, но невероятно сильно накурено, ближе к стенам стояли столики, а центр зала был освобожден под паркет. На сцене расположился джаз-бэнд, в данную минуту игравший какую-то импровизацию. Мигель и Эллен вошли в зал, и солидный метрдотель, похожий чем-то на пингвина, проводил их к столику.

Осмотревшись, посетители сделали заказ и обратили свое внимание на ансамбль, вслушиваясь в густые звуки джаза, казавшиеся, на первый взгляд, довольно сумбурными, но, в то же время, вызывавшие какое-то животное желание двигаться, следуя за настроением музыки. Оно было сродни мышечной памяти, всплывшей откуда-то из глубины первобытных веков, когда шаманские ритмы были единственным, что в те времена было хоть как-то похоже на танец. Афроамериканская музыка, собственно, и была потомком тех самых ритуальных танцев.

Через некоторое время в зал вошел новый гость. В приглушенном свете и дыму его лица было почти не видно. Судя по реакции работников клуба, он был здесь постоянным и уважаемым посетителем. Расположившись за столиком неподалеку, он не стал оглядываться по сторонам, а лишь закурил сигарету и уставился на сцену, слушая льющуюся оттуда музыку и постукивая по столу зажигалкой в такт ритму.

Закончив импровизацию, джаз-бэнд вдруг заиграл милонгу. Пианист объявил, что эта мелодия — «подарок для нашего латиноамериканского гостя». С этими словами он кивнул в сторону столика, за которым сидели Мигель и Эллен. Молодой человек на секунду задумался, а затем заговорщицки взглянул на спутницу. Они решительно встали из-за стола и вышли на паркет в центре зала.

Это была феерия чувства. Нежная, хрупкая женщина и сильный статный мужчина кружили по залу в быстром ритме милонги, переплетая тела, делая совместные импровизированные шаги так, как будто это был диалог двух, смешанных, но не растворенных друг в друге жидкостей. Они говорили друг с другом о том, о чем никогда не говорили вслух. Это была запретная тема, табу, и только в танце «Майки» мог сказать своей «Нелли» то, о чем обещал молчать вечно, а она снова и снова отказывалась от него и заставляла его замолчать навеки. Их танец был настолько сильным, что даже музыканты стали играть громче и эмоциональнее.

В то время как мужчина и женщина танцевали посреди зала, молодой человек за столиком неподалеку поднялся со своего места, отошел в глубину зала и встал там у стены. Его сердце выбивало бешеные ритмы. Он не мог поверить своим глазам и совершенно не понимал, что думать. Кэнди? Кэнди! Моя малышка Кэнди! Ты ли это? Почему ты здесь? Почему танцуешь с этим незнакомцем? Кто он тебе? Почему ты стала такой? Почему так изменилась? И тут он вспомнил ее образ из своего сна. Это была определенно та Кэнди, которую он видел недавно во сне. Те же нежные, уже не детские, тонкие руки, волосы, немного потемневшие с возрастом, глаза…

Пара закончила свой танец и под всеобщие аплодисменты снова присела к столу. Альберт подозвал официанта и спросил имена мужчины и женщины, которые сейчас танцевали. Официант назвал имя мужчины, имени дамы он не знал, но отметил, что гость в разговоре назвал ее «Нелли». Молодой человек допил свой коньяк, расплатился по счету и вышел из клуба. Встревать сейчас не имело смысла. Сейчас он мог только напугать ее, вызвать агрессию у ее спутника. В любом случае, если Кэнди в Чикаго, он сможет выяснить что-то о ней. Кроме того, после стольких лет было так страшно вновь встретить ее, что нерешительность практически сковывала его по рукам и ногам. Он не мог спугнуть ее. Для начала нужна была информация.

До особняка Альберт добрался пешком. Войдя в библиотеку, он застал там Арчи и Джорджа.

— Арчи, будь добр, оставь нас с Джорджем, пожалуйста! Нам нужно поговорить.

Племянник не стал возражать и быстро ретировался.

— Джордж, у меня будет к вам просьба, — обратился Альберт к своему поверенному.

— Я слушаю вас, мистер Уильям, — с готовностью отозвался Джордж.

— Мне нужна информация о человеке по имени Мигель Мартинес. Он, возможно, приехал в Чикаго откуда-то из Латинской Америки. И еще, какое отношение к нему имеет женщина по имени Нелли. Кроме того… Попробуйте еще раз разузнать что-нибудь насчет Кэндис Уайт.

— Все сделаю, сэр. Можно поинтересоваться…

— Мне кажется, что она в Чикаго. Я видел ее, но не решился заговорить. Я всегда остаюсь на этом месте, и она всегда может найти меня здесь. Но она не сделала этого… — он вздохнул. — Простите меня, я устал сегодня. Пойду к себе.

***

Как ни странно, информацию удалось получить уже следующим утром. В одиннадцать часов Джордж стоял напротив стола мистера Ардли, готовый доложить о результатах своих изысканий.

— Ну, так что же вы узнали? — нетерпеливо спросил Альберт.

— Немного, сэр. Мигель Мартинес — врач из Буэнос-Айреса, приехал в Чикаго несколько дней назад на конференцию по хирургии. Вместе с ним приехала хирургическая медицинская сестра, его коллега Эллен Кэндис Мёрфи. Регистрировались у портье отдельно, поэтому известны имена обоих гостей. Выехать собираются через три дня. О Кэндис Уайт… Я так понимаю…

— Эллен Кэндис Мёрфи? — удивленно-задумчиво переспросил мужчина. — Джордж, вы ее видели?

— Нет, сэр. Но, я думаю, что портье доложит им, что о них спрашивали. Я дал ему денег, но это не гарантия.

— Джордж, я на девяносто пять процентов уверен, что это Кэнди.

Джордж молчал, ожидая, когда начальник наконец придет к решению, но в его взгляде появилась редкая для него теплота: он всегда хорошо относился к малышке Кэнди и очень уважал ее.

— Мистика какая-то. Эллен… Нелли… Мёрфи… Почему? — глядя в одну точку, проговорил Альберт. — Ах, да… Она ведь может быть замужем… — с болью в голосе прошептал он. — Но зачем второе имя?

— Если хотите, я могу попробовать разузнать что-то об этом. Отправлю телеграмму в наш филиал в Буэнос-Айресе. Они наверняка смогут найти информацию.

— Пожалуйста, Джордж. Я теперь не успокоюсь, пока не узнаю все.

Через пару дней поверенный семьи Ардли был на докладе у начальника с новой информацией.

— Сэр, если честно, история оказалась довольно запутанной. Я решил пойти с ближнего конца. Аргентина.

— Не тяните, Джордж… — Альберт не находил себе места и в то же время боялся узнать нечто такое, что могло бы его разочаровать или повергнуть в шок.

— Сэр, мисс Эллен Кэндис Мёрфи, гражданка США и Канады имеет квалификацию хирургической операционной медицинской сестры, разрешение на работу в Аргентине. Она сотрудница одной из больниц в Буэнос-Айресе. На хорошем счету у начальства. Тот Мигель Мартинес — сын заведующего хирургическим отделением этой больницы. Очень талантливый молодой хирург.

— Меня он не интересует, что о девушке? — перебил Альберт.

— Родилась 15 марта 1898 года, дочь владельца сталелитейного бизнеса из Онтарио, Джона Мёрфи. С семьей почти не общается, только со старшим братом. Я сделал запрос в Канаду. Оказалось, что родилась она в США, в Лейквуде, но в семье не осталась, а была отдана в приют из-за финансовых трудностей. Воссоединилась с семьей в 1918 году. У нее есть свой капитал, положенный отцом на ее имя, но к этому счету она практически не обращается. Предпочитает работать и зарабатывать себе на жизнь своими силами. Живет в одном из прибрежных районов Буэнос-Айреса, снимает небольшую квартиру, — тут Джордж замолчал в нерешительности.

— Это все?

— Сэр, у нее есть сын.

Альберт молчал, задумчиво уставившись на носки своих ботинок. В его ушах стучала кровь, а сердце колотилось в бешеном ритме.

— Его зовут Лиам Гленн Мёрфи. Он внебрачный ребенок, мисс Мёрфи никогда не была замужем. Мальчик родился в ноябре 1918 года, 11 числа, — Джордж прокашлялся и немного смущенно добавил: — Вы говорили, что некоторое время виделись с ней в Довиле зимой 1918 года…

Альберт молчал. Сердце упало куда-то в желудок, пропустило удар, а потом оказалось где-то в горле.

— Так и было… — хриплым голосом ответил он. — Но почему же она не написала мне? Ведь я женился на Джейн лишь потому, что Кэнди не дала мне надежды. Молча отпустила меня…

— Этот мальчик — ваш наследник? — осторожно спросил поверенный. — Это меняет положение дел в вашей семье…

— Сейчас это не важно, Джордж, — немного раздраженно оборвал его хозяин. — Они уже съехали?

— Не понял, сэр?

— Они уже освободили номера в гостинице?

— Думаю да, сэр. Но…

— Что?

— Я получил информацию, что ребенок уехал в США вместе с матерью, но в гостиницу она заселялась без него. И я подумал, что, возможно, мисс Кэнди могла оставить его на попечение своих воспитательниц в Доме Пони. И, возможно, они сейчас еще там.

Не успел Джордж договорить, как Альберт вскочил и бросился прочь из библиотеки. Он не понимал, что будет делать, не понимал, чем это все обернется. Он не понимал ничего. Он только знал сейчас, что есть женщина, которую он любит, мать его ребенка.

В гараже он взял машину. Он знал, куда ехать.

Глава 3 Дотянуться до тебя

Путь домой был томительным и скучным. Эллен сумела избежать того, чего боялась и к чему не была готова. Но она увозила с собой какой-то осадок, маленькую занозу, которая заставляла сердце ныть и не давала покоя. У нее было ощущение, что Альберт был рядом, нуждался в ее поддержке, так же, как раньше нуждалась в нем она сама. Но Эллен ничего не сделала. Впервые сомнение было отчетливым. Впервые за эти семь лет она действительно чувствовала досаду от того, что ничего не сделала. Ей стоило найти его, поговорить с ним. Трусиха. Когда она стала такой? В какой момент она стала бояться сделать то, что хочется? В какой момент она перестала признаваться себе в том, чего хочет? Но вдруг Альберт так изменился, что она потеряет свое счастье в Аргентине и не обретет с ним? Ведь, если она откроется ему, обратной дороги уже не будет. И, даже если она сможет вернуться потом в Аргентину, все не будет как прежде.

Эллен почувствовала себя очень глупой, беспомощной и нерешительной. Откуда столько сомнений? Наверное, жизнь давала ей столько печальных уроков, что, в конце концов, она стала тревожной и слишком осторожной.

— Ну что ты страдаешь? Могла бы поговорить с ним. Зачем тянуть все это? От этого только хуже, — тихо проговорил Мигель, когда они остались одни на корме судна, увозившего их домой.

— Ах, Майки, я дурочка. Помнишь, какой я была все эти годы? Я, по-моему, даже и не плакала ни разу. А тут… Нет, я не плачу, но чувствую себя разбитой, и все время скулю и ною.

— Не слышал, чтобы ты ныла, — улыбнулся друг.

— Я ругаю себя. Потому что, если бы я приняла решение, я бы успокоилась. Когда-то я приняла решение, что буду жить с Лемом вот так, всю жизнь. Что мне хватает заботы о сыне. И меня это радовало. Но за последние пару лет он стал так похож на отца, что я все время вспоминаю Альберта. Даже когда я читала его книги, я не вспоминала о нем так часто, как тогда, когда я смотрю на сына. Это разрушило мое душевное равновесие. Я не думала, что испытываю к этому человеку такие чувства.

— Судя по твоим рассказам, вы с ним через многое прошли вместе. И он всегда поддерживал тебя. Неудивительно, что ты испытываешь благодарность, смешанную с влечением: он, все-таки мужчина, который наверняка нравится многим женщинам. И не просто же так он отец твоего ребенка, — рассудил Мигель.

— Я в тот момент совсем ни о чем не думала. Даже о будущем. Мне было просто хорошо с ним… Прости меня, милый, что я все время использую тебя как жилетку. Мне больше не с кем поговорить об этом.

— Нелли, если ты не заметила, я всегда сам начинаю разговор об этом. Поэтому не переживай и успокойся. Мы вернемся в Буэнос-Айрес, и все встанет на свои места, — с этими словами он поцеловал ее руку и ушел в сторону салона.

***

В Доме Пони была суета. Дети никак не могли успокоиться после отъезда Босса Кэнди и шалили, как могли. Мисс Пони, уже не имевшая тех сил, как много лет назад, не могла управиться со всеми, поэтому ей помогали воспитательницы, нанятые мистером Ардли. Сестра Мэри была тут же. В тот момент, когда детей наконец-то удалось собрать у входа в дом, к воротам подкатил «Форд» мистера Ардли, и из машины стремительно выскочил сам попечитель, возбужденный и взъерошенный. Детишки тут же обступили автомобиль и создали оглушительный веселый гвалт, который не могли унять ни сестра Мэри, ни помощницы.

— Где она? — проорал он, подбегая к мисс Пони.

— Вчера уехала на вокзал в Чикаго. Сейчас она уже, наверное, в порту Нью-Йорка, — мисс Пони всегда радела за то, чтобы Кэнди воссоединилась с Альбертом, поэтому не задавала лишних вопросов и понимала, что сейчас лучше ничего не скрывать.

— Сын был с ней?

— Да.

— Он… Мисс Пони, он…

— Да, он очень похож на вас, — улыбнулась пожилая женщина.

— Мисс Пони, как вы думаете…

— Я думаю, что у вас есть надежда. Но вам не стоит сейчас гнаться за ней. Все равно следующий поезд на Нью-Йорк только вечером, вы просто не успеете. Поэтому присядьте и отдохните: вы слишком возбуждены. Потом отправляйтесь домой и выспитесь. А завтра решите, как быть. Без спешки оформите документы, поедете в Нью-Йорк, спокойно купите билеты и отправитесь в Аргентину. Вам лучше встретиться там. Там ей спокойнее. Я дам вам ее адрес. Тем более, что вам совершенно точно нужно подумать.

— Почему же вы раньше…

— Я знала, что ей и так было хорошо, и я не могла ее переубедить. Кроме того, я не видела особого рвения у вас. Мы с вами мало общались в последние годы и совсем не говорили о ней.

— Как она нашла свою семью? — спросил молодой человек, усаживаясь за стол в кухне.

— Кэнди не искала. Ее нашел старший брат Роберт… — и мисс Пони рассказала Альберту все, что знала о воссоединении Кэнди с семьей. — Сейчас она даже почти не пользуется именем, которое носила раньше, хоть его ей дала родная мать. Это немного обидно, потому что с этим именем она выросла здесь, и с ним же встретила все светлые моменты раннего детства, но я могу ее понять: она и слишком много горестей пережила с этим именем.

— Значит, обретя родных, она все равно осталась одна? — выслушав историю, с грустью в глазах проговорил Альберт.

—Не совсем. У нее ведь есть сын. И она общается с братом. Кроме того, ее друг и коллега, Мигель, очень приятный молодой человек. Он ее во всем поддерживает, — мисс Пони внимательно посмотрела в лицо собеседнику. — Не переживайте, Альберт. Она не любит его. Это просто дружба, — улыбнулась женщина. — Он никогда не займет вашего места ни в ее жизни, ни в ее сердце.

— Мисс Пони… Лиам… Какой он?

— Очень милый и живой мальчуган. Поразительно похож на вас. Даже Кэнди удивляется этому сходству, — мисс Пони подошла к комоду и достала фото, которое недавно получила от своей воспитанницы.

Альберт взял протянутую фотокарточку. На ней была очень красивая женщина, сидящая на стуле, а рядом стоял белокурый мальчик в матросском костюмчике. Кэнди очень сильно изменилась. Из смазливой веснушчатой девочки она превратилась в красивую нежную женщину. Мальчик же действительно был очень похож на Альберта: все его черты говорили о возрожденной в нем породе Ардли. Мужчина долго, не отрываясь, смотрел на фото.

— Можете забрать себе. В следующем письме я попрошу Кэнди выслать мне еще одну, — улыбнулась мисс Пони, понимая, что забрать фото обратно будет жестокостью. — А может быть, это будет уже совместное фото вашей семьи…

— Спасибо вам, — с теплой улыбкой произнес Альберт, и его глаза засияли с прежним блеском, как будто не было нескольких лет тоски и самобичевания.

***

За пятьдесят миль пути до дома Альберт немного остыл и успокоился. Включился здравый смысл. Сейчас в процессе несколько важных сделок, требующих его непосредственного участия. Арчи и Джордж без него просто не справятся. Нужно все подготовить, завершить все текущие дела, передать их племяннику и тогда уж с чистой совестью отправляться на поиски собственного счастья.

— Хозяин, с вами все в порядке? — спросила помощница кухарки, Элси, когда Альберт, тяжело дыша, свалился на диван в прихожей. — За вами кто-то гонится?

— Нет, Элси, это я гонюсь за кем-то. Боже, как я устал… — мужчина обхватил голову руками, уперся локтями в колени и застыл без движения.

— Может быть, пойдете к себе? Вы не ужинали, я могу принести ужин вам в комнату, — заботливо проговорила девушка.

— Нет, спасибо, ничего не нужно, — Альберт тяжело встал с дивана и на ватных ногах поплелся в свой кабинет.

В кабинете был Арчи.

— Дядя Альберт, где ты был? Джордж мне ничего не говорит, молчит, как партизан. Что у вас за дела? — осведомился молодой человек.

— Ничего особенного, Арчи, это личное. Тебя не касается, — немного раздраженно ответил мужчина.

— Как это «не касается»? Меня здесь все касается. А если ты опять вот так внезапно исчезнешь и больше не появишься, что я буду делать? — Арчи попытался пошутить, но шутка не произвела впечатления на главу семьи.

— С удовольствием исполнишь мое завещание! — зло огрызнулся Альберт и вышел, хлопнув дверью.

Арчибальд так и остался стоять с удивленной миной на лице и разинутым ртом, а его дядя вдруг подумал, что сказал бы Арчи, узнав сейчас, что есть прямой наследник состояния Ардли.

Альберт бродил по дому в поисках уединения. В свою комнату идти не хотелось. В библиотеку тоже. В его распоряжении была еще дюжина спален, но все было не то. Тогда он спустился по черной лестнице на кухню. Элси убирала посуду и готовилась закончить рабочий день.

— Элси… Свари мне, что ли, какао… Пожалуйста, — хозяин выглядел таким жалким, что девушка даже не стала намекать на то, что ее рабочий день закончен, и сейчас уже ее личное время.

— С вами что-то случилось. Вы сам не свой. Никогда раньше вас таким не видела, — озабоченно проговорила Элси.

— Ты помнишь Кэнди?

— Кэнди? Хм…

— Девочка, которая была под моей опекой.

— Ах, да! Я тогда только пришла в ваш дом. Начала помогать маме на кухне. Помню тот день, когда ваша тетушка решила устроить помолвку Кэнди с вашим племянником. Все в доме так шушукались и закатывали глаза. А потом появились вы. Такой красивый, властный и деловой. Но вы всегда были очень добрым ко всем, и очень любили вашу Кэнди. Если честно, вся прислуга была уверена, что вы сами хотите на ней жениться, когда придет время.

— Серьезно? А что, если она и правда станет хозяйкой?

— Почему бы и нет? — весело улыбнулась Элси. — Она смешливая и добрая. Думаю, она вполне могла бы стать самой приятной хозяйкой на свете, — она немного задумалась. — А что, она возвращается? Я слышала, она порвала все связи с вашей семьей.

— Я надеюсь, что она вернется. Очень надеюсь. Я очень скучаю… Так не хватает ее иногда. Бывало, станешь ее успокаивать после очередной неурядицы, обнимешь, и самому легче становится…

— Вы ее очень любите, хозяин. Ведь так?

— Да. Так.

— Так найдите ее и расскажите ей об этом. Она ни за что не оставит вас тогда. Она ведь очень добрая. Да и вас любит. Я уверена. Вы всегда были рядом и поддерживали ее. Теперь ее очередь.

— Если она будет рядом, то меня и поддерживать не надо будет. Потому что тогда все и так будет хорошо.

Элси только улыбнулась и ничего не сказала. Она молча налила в чашку горячее какао и передала хозяину. Потом сняла фартук, повесила его на крючок за дверью и, пожелав Альберту спокойной ночи, отправилась в свою комнату.

Альберт допил какао, собрал со стола крошки от печенья и вымыл чашку. Выключив на кухне свет, он тоже отправился к себе. Оказавшись в комнате, он прошел в ванную и по обыкновению умылся холодной водой и почистил зубы, а затем, произнеся с усмешкой на лице: «Поздравляю! Вот ты и алкоголик!» — достал из туалетного шкафчика бутылку виски и стакан. Вернувшись в комнату, он распахнул окно, в комнату ворвался холодный декабрьский воздух. Альберт сел в кресло, налил себе алкоголя в стакан, сделал большой глоток и со вздохом расслабился.

Обстановка располагала, и он вспомнил женщину. Ту женщину, которая танцевала перед ним несколько дней назад с каким-то незнакомцем, совершенно не подозревая о том, кто на нее сейчас смотрит. Он вспомнил ее тонкое, но в то же время крепкое тело, натянутое, как струна. Ее плавные, но сильные движения в ритме знакомой уругвайской мелодии. В Буэнос-Айресе и Монтевидео он встречал многих женщин, которые танцевали так же страстно, и они вызывали в нем желание, но это было что-то сродни похоти. Это была не их вина. Они были милыми девушками, замечательными партнершами, искусными и чувствительными к каждому движению ведущего их мужчины. Просто он не нуждался ни в одной из них, и танец получался всегда об одном. Ему было одиноко и тоскливо, его рвало отчаяние, а они давали временное утешение. Его романы всегда заканчивались одинаково. С одной из этих женщин, уругвайкой Аной, Альберт даже прожил пару месяцев, но все закончилось банально и совершенно обыденно. Танца и постели ей было мало, а большего Альберт дать не мог.

Когда он увидел Кэнди, танцующую то, что он танцевал много раз с другими женщинами, он понял, что желание обладать ею не ослабло за эти годы, а, может быть, даже усилилось. Тогда, в Довиле, она была еще девятнадцатилетней девочкой, его желанной малышкой, тело которой трепетало под заботливыми и нежными ласками его рук и страстными поцелуями. Она не совсем понимала тогда, что происходит, но доверилась ему, потому что сама инстинктивно хотела этого.

Он вспомнил робкие, нежные прикосновения ее рук и губ, гладкость ее юной кожи, жар ее молодого тела. Сейчас она была настоящей, живой, созревшей женщиной, и он думал о ней как-то по-новому. Нет, она не перестала быть для него малышкой Кэнди, неунывающей и сильной веснушчатой девчонкой, но к этому всему примешивалось теперь желание, которое лишь смутно проскальзывало в его душе, пока Кэнди росла, и которое теперь было отчетливым и оформленным: желание быть ее любовником, мужем, отцом ее детей.

Если бы тогда, в Довиле, он сказал ей нечто, что могло заставить ее быть с ним всегда, не было бы этих семи лет тревог и терзаний. Если бы он не женился на Джейн… Если бы…

***

— Так, и еще… Арчи, никаких переговоров с Доусоном. Даже не слушай его. Пусть ищет других инвесторов, которым плевать на свою репутацию. Мы с ним не будем работать, даже предоставь он нам тысячу хвалебных рекомендаций. Этот прохвост не дождется от меня ни цента. Мне хватило прошлой ссуды.

Альберт раздраженно поднялся из-за стола и подошел к окну. Арчибальд внимательно следил за его движениями. Дядя был на взводе, но что-то подсказывало племяннику, что совершенно не из-за рабочих вопросов. Нервничать здесь было не из-за чего. Глава компании доверял своему родственнику и знал, что может рассчитывать на него, как на своего заместителя. Арчи не был склонен к риску и, уж тем более, ни в коей мере не посмел бы разочаровать своего начальника и любимого дядю. Единственное, что его волновало сейчас — это причина такой нервозности.

— Я сам этого Доусона не переношу. Не только из-за его финансовых ошибок, но и потому что он совершенно отвратительно фамильярен, — брезгливо поморщился Арчи. — Не волнуйся, дядя, в твое отсутствие ничего непредвиденного не произойдет. Тем более, что в любом случае, все самые важные сделки заверяются твоей личной подписью: доверенное лицо здесь не имеет никаких полномочий.

— Ну, я бы не хотел потерять даже малой суммы. У меня слишком большая семья, чтобы рисковать деньгами, — задумчиво проговорил Альберт.

Он оторвался от созерцания лужайки перед домом, где сын дворецкого, Джимми, пытался отнять палку у пойнтера Айны, и снова сел в свое любимое скрипучее кресло.

— Нужно сказать Джеймсу, чтобы его сын не играл больше с моей собакой, — сказал он, прикуривая и задумчиво потирая подбородок. — Она грызет потом подлокотники кресел в гостиной.

— Она будет скучать по тебе, — улыбнулся Арчи. — Зачем ты уезжаешь, дядя? В Аргентине у нас все в порядке. Зачем нужно твое присутствие в филиале?

— Оно и не нужно…

— Так зачем? Тебя опять потянуло бродяжничать? — усмехнулся племянник. — До войны ты скитался по США, был в Африке. Во время войны — в Европе. После войны тебя понесло в Южную Америку. Казалось бы, теперь тебя должно было потянуть в Азию. Но нет! Ты снова едешь в Южную Америку. Тебя что, там кто-то ждет? — он понизил голос: — женщина?

— Не знаю, Арчи… Не знаю… — уклончиво ответил Альберт, глядя сквозь сидящего по другую сторону письменного стола племянника.

Он затушил сигарету в пепельнице и сложил руки на груди, покачиваясь в кресле.

— Если женщина — это хорошо, — улыбнулся Арчи. — Ты после развода совсем один. Тетушка опасается, что прямая линия Ардли прервется на тебе. Она переживает не столько за компанию, сколько за статус рода. Ты знаешь, она на этом просто помешана.

— Она может не переживать об этом. Я не последний из Ардли. Будь уверен.

С этими словами он стремительно поднялся с кресла и покинул кабинет, не имея намерения объяснять что-либо удивленному его уверенностью племяннику.

***

Милонга, как обычно, прошла в атмосфере сдержанного веселья и удовольствия от искусности партнеров и музыкантов, игравших традиционные аргентинские и уругвайские мелодии в ритме танго. Эллен и Мигель решили пройтись по городу пешком. Сейчас, когда Лем подрос и самостоятельно мог подготовиться ко сну, улечься в кровать и уснуть без маминой песенки или сказки, было намного спокойнее, и Эллен стала получать удовольствие от танцевальных вечеринок в полной мере, не беспокоясь о том, что нужно скорее вернуться домой. Было решено, что Мигель проводит ее до дома, а сам вернется к себе на такси.

— Я тебя не приглашаю: ужасно устала… Наверное, еще не отошла от поездки.

— Ничего, я не обижусь, — ухмыльнулся друг.

Эллен достала ключи и отвернулась, чтобы открыть дверь. Вдруг она почувствовала, теплые нежные руки на своей талии, и горячее дыхание, обжигающее шею. На мгновение она закрыла глаза и вспомнила Довиль. Мужчина с силой развернул ее лицом к себе и притянул ближе. Ничто не могло предотвратить поцелуя, и он состоялся… Как шальная пуля, которая поражает, без разбора, не церемонясь. Мигель жадно впился в губы любимой женщины, она ответила. На мгновение молодому человеку показалось, что она отвечает именно ему, но в ту же секунду он понял, что это не так. По законам жанра, Эллен выронила ключи, которые со звоном упали на керамическую плитку пола. Женщина опомнилась и обнаружила свою ошибку. Она прервала поцелуй и отстранилась от своего друга. Мигель не пытался ее удержать, а она молча отвернулась, открыла дверь, вошла в квартиру и закрыла дверь за собой, оставив мужчину наедине с его любовью.

Эллен сняла туфли и прошла в комнату сына. Лем спал. Мать по обыкновению присела на краешек кровати, потом, подумав немного, прилегла, крепко обняв сына. Мальчик зашевелился от тесноты, открыл глаза и взглянул на мать.

— Почему ты плачешь, мама? Тебя кто-то обидел? — спросил он.

— Нет, малыш, все нормально. Все хорошо. Просто устала. Закрывай глазки и спи.

Мальчик недоверчиво посмотрел на мать, но потом все же закрыл глаза и приготовился засыпать, обняв ее в ответ. Эллен еще сильнее прижала к себе сына.

— Все будет хорошо…

В этот самый момент Альберт уже находился в водах Аргентины. Через несколько часов, рано утром пароход вошел в порт Буэнос-Айреса.

Глава 4 Я здесь

— Доктор! Умоляю! Спасите его! — кричала женщина, хватаясь за халат Мигеля Мартинеса, который спешил по коридору больницы в смотровую комнату.

— Умоляю, уберите ее кто-нибудь! — крикнул Мигель и схватил женщину за плечи. — Успокойтесь! — крикнул он уже ей в лицо. — Все с вашим сыном будет нормально! — с этими словами он передал мать пациента одной из санитарок, подбежавших в ту же секунду.

Врач прошел в смотровую, быстро прощупал живот пациента и, зафиксировав его жалобы и свои наблюдения в карте, тут же определился.

— В операционную его! — сухо сказал он. — Острый аппендицит — точно, возможно, перитонит. Вызовите доктора Гонсало и сестру Мёрфи.

Появились ассистент и операционная сестра.

— Эллен, готовьте операционную!

Больной корчился в муках до тех пор, пока ему не дали наркоз.

— Эллен, доктор Гонсало, готовы?

— Да!

— Ох, слышать бы в обычной жизни столько «Да!», сколько я слышу на работе, — усмехнулся Мигель.

Это разрядило обстановку, и все время операции работа шла очень быстро и слаженно. Перитонита не было, поэтому операция оказалась рядовой и очень короткой.

— Ну, все, теперь доктор Рохо выпишет лекарства и необходимую терапию, и парень будет как новенький. Шейте! — с этими словами он удалился из операционной.

Спустя час он нашел Эллен в больничном парке. Она сидела на скамейке и задумчиво жевала сэндвич. Мигель приблизился и сел рядом. Открыв термос, он налил в чашку кофе и протянул девушке.

— Возьми, плохо всухомятку, гастрит будет, — он никак не мог оценить ситуацию, понять, как она к нему относится после того, что произошло в субботу.

— Спасибо! Только кофе тоже сомнительно полезен для желудка, тем более, когда запиваешь им еду, — улыбнулась она, принимая горячий напиток.

— Насилу отвязался от этой Муньос. До чего же прилипчивая женщина. То орала, чтоб я спас ее сына, а потом стала орать, что меня им Бог послал. Рядовой случай, а я уже ангелом стал. Что же будет, если я какой-нибудь более сложный случай спасу? — рассмеялся молодой человек.

Эллен молчала. Это было невыносимо.

— Слушай, Нелл…

— Ты и так уже многих спас. И более сложные бывали. Это ведь все на моих глазах было, так что можешь не скромничать при мне, — сказала она.

Мигелю показалось, что она не хочет говорить о том поцелуе. Он помолчал, затем налил кофе себе в крышку от термоса и отпил глоток. Эллен порылась в своем мешочке, извлекла оттуда еще один сэндвич и протянула Мигелю.

— С тунцом. Ты ведь любишь?

Несколько минут они сидели, молча пережевывая свой скудный обед, поделенный пополам. Молчание нарушила женщина.

— Слушай, я знаю, что тебе стыдно. А у меня, знаешь, чувство вины разыгралось. Что будем делать?

— Я не знаю. У меня точно нет никакого шанса?

— Я бы тебе сразу сообщила, если бы он появился. Я хотела, честно. Но что-то не получается. Мы могли бы быть вместе, но мне бы пришлось либо быть честной и этим делать тебе больно, либо лгать. А мне ни то, ни другое не нравится.

— Ладно! — вдруг, шумно вздохнув и хлопнув себя ладонями по коленям, сказал Мигель. — В следующий же вечер в клубе найду себе девушку! — изрек он и, поднявшись, отправился в сторону хирургического корпуса.

Эллен долго смотрела ему вслед, дожевывая свой сэндвич, и пыталась понять, что бы это значило. Чуть позже, зайдя в его кабинет вернуть чашку от термоса, она обнаружила его в добром расположении духа. Он производил впечатление человека, принявшего, наконец, решение, и избавившегося таким образом от какого-то тяжкого груза. Он был абсолютно обычным Мигелем Мартинесом. Это ее немного успокоило.

***

На следующей милонге через неделю Мигель сдержал свое обещание. Он даже не танцевал с Эллен. С одной из девушек — уругвайкой Эсперанцей — он танцевал ровно половину вечера. Это была очень красивая девушка, чуть моложе Эллен, стройная и высокая брюнетка с большими проникновенными глазами и чувственными губами. Эллен танцевала очень много, ее то и дело приглашали то знакомые, то незнакомые молодые люди, и те, кто раньше не решался пригласить из-за того, что она по большей части танцевала со своим вечным спутником.

В какой-то момент Эллен почувствовала что-то… Сквозь пелену танцующих тел она видела чьи-то слишком знакомые ей глаза. Он смотрел на нее пристально и вопросительно, как обычно смотрят на милонгах, если хотят пригласить на танец. Между ними как будто протянулась невидимая электрическая нить. Сердце билось в ритме танго, не оставляя возможности дольше сидеть на своем месте. Нужно было что-то сделать. Эллен встала из-за своего столика, он тоже поднялся и стремительным движением очутился на том месте, где через секунду оказалась и она. Они стояли и смотрели… смотрели… смотрели… друг на друга, глаза в глаза, молча, не двигаясь. Прекрасная, тонкая, вся сотканная из соблазнительных изгибов юная женщина в красных туфлях и белом платье, усыпанном мелким красным горохом. А над ней возвышался, как молодое дерево, стойко пережившее все выпавшие на его долю невзгоды, мужчина в элегантном костюме-тройке — красивый, сильный и безумно влюбленный. Мир вокруг перестал существовать. Было пусто и непонятно, ново, необъяснимо и… слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она не верила, а он знал. Он пришел сюда, чтобы танцевать с ней и больше ни с кем. Прикоснуться, вдохнуть такой знакомый и почти забытый аромат ее тела, повести ее в танец, чтобы рассказать обо всем, чего не сказал семь, восемь, девять лет назад.

Они были настолько красивы в этот момент, что сидящие за столиками люди начали засматриваться на эту странную пару, безмолвствующую посреди шума милонги. Даже Мигель понял в тот момент, что у него действительно никогда и не существовало ни единого шанса.

Мелодия завершилась, и оркестр заиграл новую, как будто специально подходящую для этого момента — высокую, нежную и пронзительную. Мужчина взял женщину и забрал ее в свой танец, а она отвечала ему сначала нерешительно, а затем все более растворяя себя в его движениях. Она дала свое согласие на этот совместный, обещающий быть очень долгим, а, может быть, и даже наверняка, счастливым, путь. Это была милонга, но им все равно хватало места, потому что они были единым целым. Они танцевали тоску, расставание, боль, обиду, нежность, ревность, страсть и любовь… Они танцевали, и не было ничего вокруг, что могло бы остановить этот танец. Одна мелодия сменила другую, за ней последовала третья, четвертая… а они все танцевали.

Танда завершилась, потом сыграли «Кумпарситу» и музыка умолкла. Милонга закончилась, музыканты зачехлили свои инструменты и ушли со сцены, гости разошлись. Только Мигель и Эсперанца еще сидели за своими столиками и ждали чего-то.

Посреди зала стояли эти двое: она прислонилась щекой к его груди, а он зарылся лицом в ее золотые волосы, вдыхая чудесный аромат роз, который помнил с тех времен, когда она была еще девочкой.

В конце концов, Мигель не выдержал, поднялся и, перекинув свой пиджак через плечо, направился к выходу. У дверей он остановился, обернулся и на прощание взглянул на Эллен и Альберта.

— Нелли, увидимся в понедельник… — он еще немного постоял в нерешительности, отвернулся и вышел.

Эсперанца немного подождала за столиком и тоже ушла.

***

Марсело выключил почти весь свет и все ждал, когда эти ребята, наконец, смогут оторваться друг от друга. Он слишком долго работал здесь и видел много раз, как на вечеринках рождались парочки, но на милонгах, прямо в зале, такое случается редко, и обычно осуждается. Но это был особый случай, они встретились на милонге, но явно уже любили друг друга, и поэтому Марсело решил, что лучше не встревать.

Через пару минут девушка зашевелилась. Она подняла свое лицо навстречу мужчине, он коротко поцеловал ее в губы и погладил нежную щеку пальцами. Потом, не отрывая от нее взгляда, он взял ее за руку и повел к выходу. У дверей Эллен как будто опомнилась и обернулась. Она нашла взглядом Марсело, рассеянно улыбнулась и махнула ему рукой.

— Спокойной ночи, сеньор Марсело, до следующей субботы! Спасибо за все! Кстати, это Альберт, — сказала она, указывая глазами на своего спутника.

— Очень приятно, сеньор Альберто! — ответил с ухмылкой Марсело. — Спокойной ночи!

Они вышли на улицу. Свежий соленый ветер с океана овевал их тела и души. Было легко и хорошо. Альберт перекинул через плечо пиджак, распустил галстук и закурил, снова взял Эллен за руку и повел ее в сторону океана. Выйдя на набережную, они спустились на песок и подошли к самой кромке воды. Эллен сняла туфли и несла их в руке. Альберт тоже снял обувь. Было тихо, и только плеск прибоя нарушал эту тишину. После шума милонги молодые люди чувствовали себя глухими, и ни один не решался нарушить эту тишину. Девушка бросила туфли на песок, подошла к мужчине, обняла его своими гибкими руками, прижавшись всем телом. Он запустил пальцы в ее распущенные волосы, а она, встав на цыпочки, потянулась вверх, к его лицу. Спустя мгновение их губы слились в нежном, долгом поцелуе.

Побродив молча по пляжу, они вернулись на твердую землю: нужно было идти домой. Если у тебя есть маленький ребенок и он один дома, гулять всю ночь — это неправильно. Эллен первой нарушила молчание.

— Откуда ты взялся здесь?

— Я думал, что первым, что ты скажешь, будет нечто более романтичное, — с усмешкой на губах ответил Альберт.

— Я была уверена, что это сон. Во сне лучше задавать самые рациональные вопросы, чтобы понять, действительно ли это сон, — полушутя ответила девушка.

— Ты совсем не изменилась… Но я почему-то не могу назвать тебя Кэнди… Сейчас ты совсем не сладенькая девчушка. Ты сладкая женщина.

— Тогда зови меня так, как тебе удобно.

— Эллен… Красивое имя, и тебе оно идет.

— Так звали мою прабабушку. Брат рассказывал. Хелен — более традиционное, но все мои предки — ирландцы, поэтому Эллен. Мама добавила Кэндис, потому что я была очень миленькой и сладенькой, — она усмехнулась. — Правда, я этим именем уже не пользуюсь. Здесь все меня называют Нелли, им такая форма ближе.

— Ты дала сыну ирландское и шотландское имена… Продуманно, — усмехнулся Альберт.

— Лиам… Я называю его Лем. Это ирландская форма твоего имени. А Гленн… Я хотела, чтобы он помнил, что он — сын двух славных народов Старого Света, — Эллен помолчала. — Значит, я правильно поняла тебя… Ты не просто так здесь, не случайно. И ты уже все знаешь о сыне. Мистер Уильям Альберт Ардли, Великий и Ужасный, — рассмеялась девушка.

***

У двери квартиры Эллен долго копалась в сумочке, ища ключи. В конце концов, она стала выкладывать ее содержимое в руки Альберту. Через минуту связка была найдена и дверь открыта. В прихожей было темно, но в гостиной горел свет. Сняв обувь, Эллен и Альберт прошли туда. На диване спал мальчик в пижаме, рядом горел торшер, а на животе у ребенка лежала какая-то испанская детская книжка. Эллен подошла к Лему и вгляделась в лицо спящего мальчика. Он сладко вздохнул и продолжил смотреть свой увлекательный сон.

— Отнеси его в комнату, пожалуйста, — шепотом попросила мать. — Только осторожно. Он всегда обижается, если я его бужу на середине сна, — и она ослепительно нежно улыбнулась отцу своего ребенка, от чего его сердце пропустило удар и не сразу вошло в привычный ритм.

Альберт присел около дивана и осторожно взял Лиама на руки. Он был легким, как пушинка, но довольно крепким мальчиком. От этого Альберт впервые в жизни испытал настоящее отеческое чувство спокойствия за своего ребенка. Пройдя в указанном направлении, он вошел в детскую и уложил мальчика в уже расстеленную кроватку, а сам сел на край. Укрывая сына одеялом, Альберт случайно разбудил его.

— Папа? — спросил Лем, открыв сонные глаза. — Папа! Ты опять мне снишься?

— Нет, малыш, я здесь, рядом. Видишь? — и он провел рукой по растрепанным белокурым волосам мальчика.

— Папочка, твои руки такие теплые. А я ждал тебя… Ждал, ждал, а ты все не приходил. А потом я перестал ждать, а ты взял и пришел!

Лем схватил большую ладонь отца двумя руками и крепко прижал к груди. Потом вдруг как будто спохватился и испуганно спросил:

— Ты ведь не заберешь меня у мамы?

— Нет, милый. Ты останешься с мамой, а я всегда буду рядом и никогда вас не брошу, — с жаром ответил отец и подкрепил свои слова тем, что положил ладонь сверху на ладошки сына, сжимавшие другую его руку.

— Всегда-всегда?

— Всегда-всегда!

— Папа, а ты ведь любишь маму?

— Очень люблю.

— А меня ты тоже полюбишь?

— А я и так тебя люблю.

— Так не бывает.

— Почему это?

— Потому что ты меня не знаешь, значит не можешь любить. Нельзя любить человека, не зная его.

— Кто это тебе сказал?

— Сеньора Ортис, моя воспитательница.

— Сеньора Ортис говорила про совсем чужих людей. Но ты ведь мой сын, а я твой отец и я не могу не любить тебя, пусть даже и увидел тебя сегодня в первый раз. Поэтому будь уверен — я очень люблю тебя!

— Правда?

— Правда!

— Тогда хорошо… Папочка, я сегодня так устал. Я весь день играл с ребятами в мяч во дворе, а потом хотел дочитать мою книжку, но уснул. Очень хочется спать… Устал…

— Спи, мой хороший, — Альберт снова погладил мальчика по голове.

Лиам устроился на подушке поудобнее и сладко засопел. Отец поцеловал ладошку сына и убрал обе его руки под одеяло. Потом еще немного посидел, наблюдая за сном ребенка, а когда обернулся к двери, собираясь встать и выйти из комнаты, понял, что все это время Эллен стояла в дверях детской.

Она отвернулась и исчезла из виду, а Альберт поднялся и прошел к выходу из комнаты. На пороге он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на свою маленькую копию, выключил свет и притворил дверь.

***

Эллен стояла у окна, сложив руки на груди. Глаза женщины были закрыты, а на щеках блестели крупные капли слез, которые она минуту назад так старалась не выпустить наружу. Альберт взял ее лицо в свои руки и губами стал собирать слезы. Нежный, теплый, ласковый. Таким она помнила своего мистера Альберта. Почему она так долго шла к нему? Почему не жаждала этих губ, этих нежных прикосновений его ладоней. Только сейчас она поняла, как ей не хватало всего этого.

Она открыла глаза и тут же утонула в его синеве, растворяя его самого в своей зелени. Его взгляд упал на ее губы, жаждущие поцелуя, и он подарил его ей: нежный, теплый, ласковый. Эллен почувствовала соль своих слез на его губах. Она вспомнила ту ночь в Довиле и поняла, наконец, свои чувства. Нужны ли были все эти годы, чтобы вернуть себе любовь, которую когда-то отвергла, даже не узнав ее. С этими мыслями она жадно углубила поцелуй, как будто стараясь наверстать упущенное.

Альберт почувствовал ее порыв, и его горячие ладони опустились ниже, исследуя изгибы желанного тела. Когда он потянул вверх ткань легкого платья, из груди женщины вырвался тихий стон. Она мягко оттолкнула его, прерывая поцелуй, и сквозь сбивающееся дыхание произнесла:

— Лем… увидит…

Альберт схватил ее за руку и буквально поволок ослабевшую женщину в спальню, где мог безраздельно овладеть ею.

Войдя в комнату, он закрыл задвижку и прижал Эллен к двери. Теперь он мог продолжить свое нежное исследование. Теперь его губы ласкали ее тонкую шею, а руки все-таки преодолели неподатливую ткань платья, обнажив белую кожу и нежно-розовое шелковое белье. Ослабевший разум Альберта все же отметил, что эта женщина знает себе цену, раз носит такое нежное и в то же время соблазнительное белье. Она действительно стала женщиной. Сейчас он узнавал ее заново, и ему нравилось то, что он видел и чувствовал. Она больше не девочка, и ему не нужно быть осторожным с ней…

— Кэнди… Эллен… Нелли… Пусть у тебя будет хоть тысяча имен — не важно… — горячо шептал он, даря ей нежные и трепетные ласки. — Ты — моя. Теперь навсегда. Только моя!

***

Альберт стоял в проеме балконной двери, прислонившись к раме, и курил. Эллен сидела на постели, завернутая в простынь, и смотрела на своего мужчину. За те годы, что она его не видела, он стал шире в плечах, и его тело приобрело более выраженные рельефы. Он никогда не любил спорт, но благодаря своим увлечениям, всегда был в отличной форме. Она любовалась им, и хотела снова и снова танцевать с ним, а потом любить его, как в продолжение этой ночи.

Докурив сигарету, Альберт прошел в комнату и выпил воды прямо из графина. А Эллен все смотрела и смотрела на него, и не могла поверить, что это происходит наяву…

— Ну, задавай свой рациональный вопрос! — засмеялся мужчина, разгадав мысли любимой.

Его обнаженное тело так и просило ее ласк. И не было причин, почему бы эти ласки откладывать, потому что ее тело тоже было не прочь испытывать все это снова и снова. И они любили друг друга еще и еще, пока не выбились из сил.

Эллен в полусне лежала в объятиях Альберта, а он задумчиво перебирал спутанные пряди ее волос.

— Ты не спишь? — спросила женщина, перевернувшись на живот и взглянув ему в глаза.

— Нет, малышка, не спится. А ты спи. Я не потревожу тебя, можешь устроиться как тебе удобно.

— Альберт…

— М?

— Я люблю тебя… Я это поняла совсем недавно. По сути, наверное, ты единственный, кого я всю жизнь любила по-настоящему.

— А как же Терри? Ты поэтому не вернула его, когда Сюзанна умерла?

— Я вернула его… — смущенно проговорила женщина, укладывая голову у Альберта на плече.

Альберт молчал. Он не знал, ждать ли ему разочарования, или то, что она скажет дальше, не тронет его слишком сильно? Ведь сейчас она принадлежит ему. Только ему.

— Вернула? — полувопросительно произнес он.

— Я жила в Нью-Йорке почти год. Я переехала, когда стало удобно. Через полгода после ее смерти. Ему нужна была поддержка.

— И вы…

— Все прошло как-то очень быстро. Сейчас мы просто друзья.

— Но ты спала с ним…

— Я не была твоей.

— Была. Ты всегда была моей. Я твой первый друг. Твой первый мужчина. Отец твоего первенца. Я! — Альберт выпалил это почти скороговоркой, поднялся с подушки и, перевернув женщину на спину, навис над ней. — Он же знал о том, что у нас с тобой ребенок. Зачем он это сделал?

— Я никогда прямо не говорила ему. Он догадался сам. Когда наши и до того не самые горячие чувства начали охладевать. Ему было одиноко. А я его первая любовь. Он, как и я, думал, что вот сейчас возродится то былое чувство… Но оно не возродилось. И мы расстались меньше чем через год. Тогда он понял, что в моем сердце кто-то еще. Это определенно должен был быть отец Лиама. А потом он догадался, потому что в самом начале я попросила его ничего не говорить тебе о нас.

— Ты жестокая… — прорычал Альберт, отстраняясь от Эллен и падая спиной обратно на подушку.

— Прости меня…

— Я сам виноват. Я должен был давно дать тебе понять, что между нами возможно романтическое чувство. Но на тот момент я был тебе другом. И напугал тебя. Поэтому ты не знала, как поступить, потому что не представляла, каково тебе будет, если придется связать свою жизнь с человеком, к которому ты испытываешь сестринскую привязанность, но вынуждена будешь делить с ним постель. Пусть это уже и произошло между нами, но это был спонтанный порыв, может быть, ничего не значащий. Ты не могла знать.

— Ты единственный в этом мире человек, способный читать мои чувства, — задумчиво глядя в потолок, медленно произнесла Эллен. — Поэтому ты ничего не сказал тогда?

— Да. Я знал, что ты не сможешь ответить мне в тот момент. Я был в безнадежном положении.

— Альберт?

— Что?

— Все-таки… Я сильно изменилась?

— Почему тебя это так волнует? Люди меняются, но суть-то остается всегда одна. Да, ты изменилась, у тебя даже имя теперь другое, но это не значит, что ты перестала быть той девочкой, которую я знал еще ребенком.

— Я боюсь.

— Чего же?

— Разочаровать тебя…

— Ты не разочаруешь меня. Ты стала взрослее, но осталась все той же веснушчатой девчонкой, моей Кэнди Уайт. Я не собираюсь жить прошлым, но, сравнивая с прошлым настоящее, я вижу, что больше приобрел, чем потерял. Ты стала еще красивее, и… теперь даже тетушка Элрой не сможет сказать, что ты мне не пара, хотя, даже если бы ты не нашла своих родителей, для меня это ничего бы не значило и я все равно любил бы тебя. Кроме того, ты мать моего ребенка, моего первенца и наследника. Это если смотреть с рациональной точки зрения.

— А с нерациональной? — с сомнением проговорила Эллен.

— А с нерациональной… — Альберт помедлил немного, а затем улыбнулся и прижал женщину к себе еще крепче. — С нерациональной — я хочу любить тебя, хочу быть с тобой, хочу танцевать с тобой, как бы ты ни звалась, чем бы ни увлекалась, как бы ни изменилась. Потому что я знаю, что главное в Кэнди Уайт было то, что, даже если она страдала, она никогда по-настоящему не унывала и всегда верила в людей и в себя. А еще она была очень веселой и озорной девчонкой, которая умела и любила лазать по деревьям. И я уверен, что Эллен Кэндис Мёрфи абсолютно такая же. Ведь так?

***

Эллен проснулась от телефонного звонка. Альберта рядом не было. Она поднялась, накинула халат и вышла в прихожую. Подняв трубку, она услышала голос Мигеля.

— Нелли, как дела? Все нормально?

— Майки? К чему такие вопросы? Конечно, все нормально. А что тебя тревожит?

— Ну, мы вчера ушли с Эсперанцей, а вы в клубе последние остались… Альберт сейчас с тобой?

Эллен прислушалась. В квартире было тихо. Альберта не было.

— Ты мне лучше расскажи, что у тебя с Эсперанцей? Вы до чего-нибудь договорились? — решила сменить тему Эллен.

Мигель молчал.

— Эй! Что случилось-то? — настороженно спросила девушка, на самом деле, она догадывалась, чем дело кончилось.

— Ну… В общем… Мы… Она ночевала у меня и…

— А, ясно. Ну так и что?

— Она еще здесь. В общем, это Эсперанца забеспокоилась о тебе, потому что тебя она раньше часто видела на милонгах, а Альберта видела в первый раз и решила, что опасно оставлять тебя наедине с чужаком. Вот.

— Ясно. Ну, совет да любовь! Я пойду, мне нужно привести себя в порядок. Увидимся в понедельник.

Положив трубку, Эллен огляделась и прислушалась. Тихо. И тут в замке входной двери повернулся ключ, и дверь открылась. От неожиданности женщина подпрыгнула на стуле. Это был Альберт. Оказалось, что он не обнаружил в кухне ничего к завтраку и решил сходить за покупками, пока Эллен и Лем спят. Заодно он заскочил к себе в квартиру, принял душ и переоделся.

— Ты что, живешь рядом? — недоверчиво спросила Эллен.

— Да, дом напротив, левее, через проулок.

— И сколько ты уже в Буэнос-Айресе?

— Я приехал в прошлое воскресенье.

Эллен глубоко задумалась…

— Ты что, обиделась, что я раньше не дал о себе знать? — с виноватым видом спросил молодой человек.

— Ох, да нет! Я просто пытаюсь переварить информацию. Столько всего произошло со вчерашнего вечера, что мое восприятие и переработка информации сильно замедлились.

— Ладно, как переваришь, иди в душ, одевайся и буди Лема, а я пока приготовлю завтрак.

Старая добрая яичница с беконом, тосты с мармеладом и кофе с молоком. Эллен вспомнила то время, когда они с Альбертом жили в ее маленькой квартирке в Чикаго. Она задумалась, глядя на любимого.

— Вспоминаешь наше совместное житье в Чикаго? — спросил мужчина.

— Да… Хорошее время было, хоть и много трудностей. Мы с тобой были тогда по-настоящему близки… Я тогда была совсем девчонкой и не понимала, насколько это предосудительно — жить с мужчиной, который тебе никто. Я сейчас думаю, что отношение окружающих и вправду можно было понять.

— Мама, а мы поедем в Чикаго с папой? — встрял Лиам, пережевывая первую в своей жизни яичницу, приготовленную отцом. — Пап, а у тебя там большой дом?

— Не просто дом, малыш, а настоящее поместье. Два этажа, четырнадцать спален, огромный парк и очень много домочадцев. У тебя есть кузен Арчибальд, а у него жена Энни и двое детей — Алистер и Джуди. У тебя есть бабушка — мадам Элрой — она моя тетя, младшая сестра моего отца. Они с мамой не очень дружат, но, думаю, тетушка все-таки полюбит вас. — Альберт умолк, задумавшись над своей последней фразой, а Лем задумался над полученной информацией.

— Алистер? — вдруг переспросил он.

— Да… У твоего кузена Арчи был брат, который погиб на войне. Он был летчиком и разбился во Франции. Арчи назвал своего сына в его честь.

— А мама мне рассказывала. Это тот кузен Стир, могилу которого она искала! — мальчик повернулся к маме.

— Да, Лем, именно он, — ответила мать.

— Так это была ты… — констатировал Альберт. — Я до последнего не верил, что Терри мог сам заняться поисками. Не те отношения у него были с Корнуэллами.

Они умолкли, вспоминая то время. Стир, веселый и неунывающий парень, и Пати, которая так и не отдала больше никому свое сердце. Энтони, погибший так давно, что боль уже подернулась пеленой забвения, и малышка Кэнди — шестилетняя девочка, влюбившаяся в загадочного Принца с Холма Пони… Эллен не смогла сдержать накативших слез. Альберт встал со своего места, подошел к любимой и крепко обнял ее.

Малыш Лем сначала не знал, что ему делать и смущенно смотрел на родителей, а потом тоже вскочил, подошел к ним и обнял их обоих, сколько хватало его детских рук. Так они и сидели, обнявшись, пока Альберт не нарушил молчание, сообщив о том, что завтрак, наверное, безнадежно остыл.

Весь день они провели, развлекаясь: ходили на пляж, гуляли по городу, ели вкусности в уличных кафе, а под вечер сидели в гостиной квартиры Альберта, и он вслух читал истории, написанные им специально для сына еще в пути, на пароходе, следовавшем из Нью-Йорка в Буэнос-Айрес.

Ночью, когда ребенок уснул, Эллен и Альберт нежно и страстно любили друг друга. И не было ничего, что могло бы нарушить единение их душ и тел. Они были безгранично счастливы, стараясь не думать о том, что придется возвращаться к рутине и насущным проблемам.

Глава 5 Семья

Жизнь шла своим чередом. Эллен каждый день ходила в больницу, Альберт работал над новым романом и с документами, которые присылал Арчибальд, любовь крепла, но жить приходилось на два дома: соседей и в Буэнос-Айресе никто не отменял. А по выходным — милонги, вечеринки, друзья, музыка, танго…

В марте Лиам в первый раз пошел в школу. Школа была американская. На этом настоял Альберт, потому что ребенок должен был получить образование, адекватное той среде, в которой ему, возможно, придется жить в будущем: аргентинская культура и так уже давно была впитана мальчиком, и испанский язык он знал, как родной. Вообще, Альберт отлично справлялся с ролью отца — не хуже, чем Эллен с ролью матери, а мальчик боготворил его и слушался во всем.

— Альберт, тебе не кажется, что нужно написать тетушке и Корнуэллам о нас? — спросила Эллен, присаживаясь на край стола рядом с печатной машинкой. — Ты ведешь с Арчи сухую деловую переписку, подписываешь полученные документы, решаешь вопросы по телефону и телеграфу, но ни разу не обмолвился с ним о своей личной жизни…

— Он и так подозревает, что я уехал, потому что меня здесь ждет женщина, — улыбнулся мужчина.

— И все же. То, что эта женщина — я, и то, что у тебя есть сын, лучше рассказать заранее. Прежде, чем мы с ними увидимся. Не хочу видеть на лицах твоих родных удивление, недоверие, а еще хуже — недовольство.

— Неужели ты думаешь, что Арчи и Энни будут удивлены или недовольны?

— Мы не в браке. Фактически — просто любовники. У нас внебрачный ребенок. И меня никогда не любили в твоей семье, — она была даже немного раздражена. — Конечно, Арчи и Энни вряд ли будет неприятно такое родство, но остальные…

— Когда тебя волновали остальные? — улыбнулся Альберт.

— Эти остальные — одна из причин, почему я не сказала тебе, что ты станешь отцом, — строго-назидательно проговорила Эллен.

— Не переживай. Ты дочка богатого промышленника из Канады. Твой статус никого волновать не должен, — он помедлил. — А вот то, что мы с тобой такие разгильдяи, что вне брака ждем второго ребенка — это плохо. Здесь ты права… — ухмыльнулся Альберт, сильными руками мягко переместил Эллен прямо перед собой, обнял ее талию и прижался щекой к ее животу.

Эллен помолчала, запустила тонкие пальцы в волосы любимого и погладила его небритую щеку.

— Ну, я же говорю: Великий и Ужасный — все видит и все знает, — с усмешкой сказала она.

Мужчина хохотнул, оторвавшись от нее, а затем, глядя снизу-вверх прямо ей в глаза, вытянул край ее блузки из-за пояса юбки. Обнажив ее мягкий животик, он стал покрывать его поцелуями, лаская ладонями ее бедра.

— Альберт… — со смехом в голосе произнесла женщина. — Ты сейчас делаешь что-то не то. Это должна была быть просто милая семейная сценка.

Он засмеялся, вернул на место блузку, встал и нежно поцеловал и обнял Эллен. Она улыбнулась и уселась в его кресло, а он занял ее место на краю стола.

— Нелл, кроме шуток, нам с тобой хорошо бы оформить наши отношения. И я хочу признать Лиама. Нужно сходить в консульство. Надеюсь, проблем не будет, и не придется ехать в США и в Канаду. Тебе сейчас совершенно ни к чему отправляться в дорогу.

— Какие романтичные слова… Мечта каждой девушки…

— У нас с тобой вообще все не по правилам, — с улыбкой ответил мужчина. — Но у меня для тебя есть подарок. Я заказал их очень давно у Тиффани. В магазине на Манхэттене. Это была своего рода фантазия на тему несбыточной мечты. Но, может быть, я приблизил этим исполнение моего желания.

Он прошел в другую комнату и вернулся с небольшой бирюзовой коробочкой в руках. Подойдя к Эллен, все еще сидящей в кресле, он встал перед ней на колени, взял ее руку в свою и положил коробочку ей на ладонь. Эллен открыла ее, склонила голову и стала с интересом рассматривать подарок, совсем как в юности. Маленькая Кэнди.

Это были два золотых посеребренных обручальных кольца, довольно широких, украшенных красивой витиеватой резьбой. Одно было совсем маленькое, женское, а второе — явно мужское. Эллен долго рассматривала кольца, а потом взяла большее и надела его Альберту на безымянный палец левой руки. А Альберт взял маленькое кольцо и так же пристроил его на пальчике любимой женщины. Оба кольца пришлись точно в пору. И они закрепили свой союз долгим и нежным поцелуем.

— Надо сказать Лему… — озабоченно проговорила Эллен, когда они закончили свой обряд.

— А что там говорить? «Лем, у тебя скоро будет сестренка» — и все.

— Ох, он начнет задавать много вопросов, я уверена.

— Справимся как-нибудь, — беззаботно усмехнулся отец.

— Разгильдяй!

Мужчина с ухмылкой на лице притянул к себе любимую женщину, и в ближайшие пару часов они не возвращались к этой теме.

***

Все получилось на удивление удачно. Брак был зарегистрирован, ребенок признан. Решили для полной картины обвенчаться в соборе. Животик Эллен уже давал о себе знать, но она все еще была гибкой и стройной, поэтому белое платье без рукавов, усыпанное цветами голубых гортензий сидело идеально. Дополняли платье голубые туфли на высоком каблуке. Волосы были уложены в мягкий пучок у самой шеи, а довершала образ маленькая белая фата — идея Альберта, который хотел увидеть свою малышку настоящей невестой. Жених был одет в темный костюм-тройку и белую рубашку без галстука. Стоял июнь, но они совершенно не чувствовали похолодания, потому что были разгорячены своим счастьем и только и делали, что улыбались.

Когда молодожены под звон свадебных колоколов вышли из собора, друзья, ожидавшие снаружи, осыпали их рисом и розовыми лепестками, а Лем, сегодня выглядевший особенно мило в своем костюме, полностью повторяющем костюм отца, подбежал к родителям, вклинился между ними и взял обоих за руки. В таком виде их и запечатлел фотограф, приглашенный Мигелем, который был здесь же в компании красавицы Эсперанцы.

— Ребята, у нас для вас сюрприз! — крикнул молодой человек. — Все по машинам! В клуб!

По дороге в клуб влюбленные улыбались и целовались. Они чувствовали себя совершенно как юные любовники, наконец-то соединенные судьбой, ставшие мужем и женой, и теперь безраздельно обладавшие друг другом.

В клубе их встретила непроглядная тьма. Их ввели в зал и оставили стоять в неведении, а вокруг подхихикивали многочисленные друзья и приятели. Вдруг, со стороны сцены они услышали звуки гитар и бандонеона. Музыканты играли знакомую Эллен мелодию. Она чуть помедлила, а потом удивленно вскрикнула:

— Карлос?!

В ту же секунду свет в зале зажегся, все вокруг зааплодировали и засвистели, а на сцене появился невысокий, полноватый, но харизматичный и очень элегантный молодой человек, возрастом чуть старше Альберта, в светлом костюме-тройке и шляпе. Его красивый мелодичный баритон полился в зал, волнуя души и сердца всех присутствующих, и заставляя их подтягиваться к сцене, образовывать пары и вторить певцу своим танцем.

— Он только что из Испании. Вернулся с гастролей по Европе, и сразу с корабля на бал. Решил спеть в родном клубе, раз сегодня тут торжество. Это совершеннейший экспромт! — рассказывал тем временем Мигель. — Мы и сами удивились. Он уже почти мировая звезда, а тут решил спеть пару песен для старых друзей. Завтра он уезжает в Уругвай.

Эллен расплакалась. Она не могла остановиться и рыдала на груди у мужа, а тот не мог понять, что происходит.

— Альберт… Не обращай внимание… Я всегда плачу, когда он поет. Я не знаю, что это такое… — объяснила женщина. — Наверное, мне нужно пойти танцевать.

И она, взяв мужа за руку, вышла с ним на середину зала. А тем временем песня закончилась, и музыканты заиграли вступление новой. Карлос улыбнулся паре, оставшейся в центре зала наедине, и изрек:

— А эта песня для счастливых любовников, соединившихся навеки! — и он снова запел.

Альберт сам почувствовал в его голосе нечто такое, что не давало ему шанса остаться равнодушным. И он понял Эллен. И с нежной страстью повел жену в этот танец. Карлос пел, а они танцевали, и все вокруг смотрели на них и не могли оторваться. Как тогда, когда они встретились здесь летом.

Сеньор Марсело нашел в зале Лема и усадил его прямо на барную стойку, чтобы малыш мог хорошо видеть, как танцуют его родители. Мальчик сидел, раскрыв рот, и смотрел во все глаза.

Но песня кончилась. Эллен немного устала и присела за столик. Альберт сидел рядом, обняв ее за плечи и прислонившись к ее виску щекой. Лем добрался до них через зал и теперь тоже сидел рядом, обняв маму за талию и прижавшись белокурой головкой к ее груди. Они сидели так и слушали новую песню Карлоса. А он обволакивал всех танцующих своим голосом, своей бархатной страстью, и никому не хотелось, чтобы он уходил. Но у него было мало времени, поэтому, спустившись в зал и выпив шампанского за здоровье новобрачных, он откланялся и исчез.

— Волшебство! — рассмеялся Альберт. — Этот парень умеет завоевать внимание слушателя и подстегнуть танцора, даже если этот танцор — танцор только в душе. Это добрый знак, что он оказался здесь сегодня. Да, малышка?

Эллен нежно улыбнулась, молча кивнула мужу и устроила голову у него на плече.

После ухода Карлоса стало немного грустно. Но вечеринка продолжалась. Люди не были скованы кодексом милонги и веселились от души. Музыканты играли не только танго, и у танцоров была отличная возможность показать себя и в других танцах. Мигель, Эсперанца, Альберт и Эллен образовали кружок и танцевали в нем каждый поодиночке. Это было очень свободно и приятно, потому что между этими четырьмя людьми не было никакой скованности. Это были близкие друзья. И их совместный путь в этой жизни, как и путь каждой пары в отдельности, обещал быть наполненным и интересным.

***

Здравствуй, Арчи!

Мы с тобой очень много переписываемся по работе, но я ни разу не делился с тобой обстоятельствами своей жизни здесь. Теперь, я думаю, пора тебе все рассказать.

Дело в том, что ты был прав, когда предположил, что я уехал в Буэнос-Айрес из-за женщины. Единственное, в чем я и сам не был уверен — ждет ли она меня. Поэтому я держал все в тайне до сих пор. Много лет назад я понял, что она — единственная женщина, которую я хотел бы видеть своей супругой, матерью моих детей и вечной спутницей моей жизни. Я узнал о том, что она живет в Аргентине совсем недавно. До этого несколько лет я ничего о ней не слышал. Мы оставили друг друга среди войны, в Довиле, когда я отправился обратно на фронт после госпиталя. Тогда мы не были готовы к решительному объяснению. Я был для нее просто другом, и она думала, что любит другого. Тебе, может быть, сложно будет понять наш порыв, так как ты не был на войне, но ты мужчина, и, надеюсь, поймешь меня хотя бы благодаря этому обстоятельству. Перед моим отъездом на фронт мы провели ночь вместе. Безрассудно? Именно. Я тоже так считаю. Но не жалею. Она родила мальчика. А я узнал об этом только спустя долгих семь лет после расставания с ней, вместе с известием о том, где я сейчас могу ее найти. Я всегда думал, что, если она захочет дать о себе знать, то в любой момент может найти меня в Чикаго. Обо мне писали в газетах. Мои книги издаются во многих странах. Я не навязывался ей. Потому что боялся разочарования. А она не появлялась. Я думал, что она забыла меня. Годы шли…

Ты знал ее под именем Кэндис Уайт. Несколько лет назад она нашла свою настоящую семью. Ее отец — владелец сталелитейного предприятия из Канады, Джон Мёрфи. Она приняла имя, данное ей при рождении, и стала Эллен Кэндис Мёрфи. Ее настоящий день рождения 6 марта. А ее сын, которого она назвала Лиам Гленн, родился в 18-м году, 11 ноября — прямо в день окончания войны. Больше никто не называет ее «Кэнди». В семье и здесь, в Аргентине, она «Нелли» и «Нэлл», для других — «Эллен». Но она осталась прежней. Хоть и повзрослела и все-таки немного изменилась, став женщиной, матерью, уважаемым человеком. Она работает в местной больнице хирургической операционной медицинской сестрой, и ее начальник мечтает, чтобы она стала врачом. Не знаю, удастся ли ей это в ближайшее время, ведь она снова ждет ребенка.

Мы встретились и стали, наконец, настоящей семьей, а вчера зарегистрировали брак и обвенчались. Малышка родится к концу октября.

У меня к тебе просьба. Я решил не писать тетушке сам, потому что совершенно не представляю, как рассказать ей, что та дерзкая девчонка, которую она так не любила, — мать наследника семьи Ардли и новая хозяйка в нашем доме. Да и лучше, чтобы кто-то рассказал ей об этом лично. Возьми, пожалуйста, на себя этот тяжелый труд. А лучше расскажи сначала Энни, а потом поговорите с тетушкой вместе.

Я сейчас нахожусь в состоянии эйфории от того, что женщина, о которой я смел только мечтать, наконец, моя, поэтому мне сложно писать подробно и внятно. Надеюсь, за это откровенное письмо ты простишь мне и это, и мое молчание до сих пор.

Я пока не знаю, что нас ждет, но сейчас я очень счастлив.

Кэнди и Лем передают вам всем горячий привет! Сын очень хочет с вами познакомиться.

Твой дядя, Уильям Альберт Ардли

Буэнос-Айрес, июнь 1925

***

Здравствуй, дядя Альберт!

Если честно, у меня нет слов. Энни тоже была шокирована твоей историей. Мы, конечно, знали, что вы с Кэнди всегда были очень близки, но думали, что она безнадежно влюблена в Терри Гранчестера. Может быть, это и стало причиной того, что она не оттолкнула тебя… Но ей следовало бы сказать тебе о ребенке. Так было бы лучше для всех. После смерти Сюзанны мы надеялись услышать о Кэнди. Ждали, что она объявится, и они будут вместе. Но этого не произошло.

Тем не менее, все сложилось хорошо. Ты говоришь, что вы счастливы вместе. Она все же любит тебя! Мы искренне рады этому и поздравляем вас с вашим счастьем!

Тетушка передает вам свой привет и выражает досаду, что на Рождество вас вряд ли можно ожидать в Чикаго, так как новорожденный малыш будет еще слишком мал. Тетушка намерена оставаться здесь, пока ее лучшая подруга, леди Морли, не вернется в Эдинбург из Индии, а это случится только весной.

Надеюсь, что здоровье Кэнди в порядке, и она родит здорового малыша.

Энни передает вам горячий привет.

Твой племянник, Арчибальд Корнуэлл

Чикаго, июль 1925

***

— Он лезет не в свое дело, — констатировала Эллен. — Хотя, конечно, я всегда хорошо относилась к Арчи.

— Ну, я понимаю его реакцию и то, что он анализирует ситуацию. Я научил его этому. В нашей работе по-другому нельзя, — ответил Альберт, прикуривая сигарету и садясь подальше от жены.

— Все равно неприятно. У меня ощущение, что мне уже все кости перемыли, — поморщилась женщина.

— Не обращай внимание. У них не все гладко в семье. В какой-то мере и из-за тебя тоже. Арчи, сама знаешь… Ты — его несбыточная мечта, а Энни — так, за неимением лучшего, — рассмеялся Альберт, и ему в голову прилетела скомканная газета.

— Эй! Пожар устроишь!

— Как тебе не стыдно так говорить? Арчи искренне любит Энни!

— Ребята, вы еще и деретесь? — встрял в перепалку Роберт. — А что, этот Арчи правда был в тебя влюблен, сестренка?

— В нее были влюблены все четверо моих племянников: Энтони, Арчи, Стир и Нил. Она слишком сильно отличалась от тех чопорных девочек, которых они привыкли видеть в светском обществе. Нелл тогда была влюблена в Энтони. Но он трагически погиб, упав с лошади на охоте. Тогда я отправил ее в школу-пансион в Лондон, чтобы как-то отвлечь от печальных мыслей, но там она на свою голову влюбилась в Терри Гранчестера. Поняв, что у них нет никаких шансов, Стир начал встречаться с Пати, а Арчи с Энни, — рассказал шурину Альберт. — Позже Алистер погиб в воздушном бою во Франции. Бедная Пати так и не утешилась. Гранчестер остался с Сюзанной Марлоу, которая спасла ему жизнь ценой своего здоровья. Эта чудила, — указал он на жену, — сама его прогнала, потому что побоялась, что не сможет построить свое счастье на несчастье другого человека. Потом тетушка чуть не выдала ее замуж за Нила без моего ведома. Нил в противном случае грозился уйти на войну. Но я вовремя помешал их помолвке. Нил успокоился и, кажется, остепенился, но Энни и Арчи никогда не отступали от своей традиции ссориться из-за Кэнди, хоть не видели ее уже много лет.

Все помолчали, вспоминая каждый о своем.

— Пати — это та старая дева, которую я видел в госпитале в поместье О’Брайенов? — нарушил молчание Роберт. — Она, кажется, дочка хозяина?

— Роб! Как тебе не стыдно? — одернула брата Эллен.

— Мне не стыдно. Я, кстати, видел ее недавно в Белфасте. Она была на вечеринке у Чарли. Сидела, потупив взор… Не понимаю, зачем тогда ходить на вечеринки?

— Она искренне старается реабилитироваться в этой жизни… Стоп! Брат!

— Что? — испугался Роберт.

— Она тебе нравится! — расхохоталась Эллен. — Она тебе совершенно точно нравится! Вот! Покраснел!

Альберт взирал на эту сцену с легкой усмешкой на лице. Ему было приятно, что у его маленькой Кэнди оказался такой замечательный брат, с которым она может вот так пререкаться, дурачиться и смеяться. Фактически, Роберт занимал сейчас место, которое занимал рядом с ней когда-то он сам. Он понял, что этот брат компенсирует ей всю холодность родителей, которые даже не удосужились прийти к ним в гости в первый вечер своего пребывания в Буэнос-Айресе.

Но назавтра они все-таки пожаловали.

— Мистер Ардли, я так рад! — неистово тряс руку зятя мистер Мёрфи.

— Спокойнее, папа, — осадила отца Эллен.

— Мистер Мёрфи, я рад с вами познакомиться. Тем более, что когда-то я тоже был Эллен отцом… в каком-то смысле… — ответил тестю Альберт. — Миссис Мёрфи, вы прекрасно выглядите. Вы очень похожи с вашей дочерью, — не обделил вниманием и мать Альберт.

Вечер проходил в скучной болтовне. Альберт был полностью оккупирован родителями жены и не мог общаться с Робертом и Эллен. Лиам вообще сидел в уголке с книжкой, никем не замеченный. Дедушка и бабушка как будто и не подозревали о его существовании.

— Мистер Ардли, я бы хотел поместить в ваш банк часть своего капитала, — многозначительно произнес мистер Мёрфи. — Мы могли бы с вами договориться?

«Так вот почему меня так быстро полюбили!» — подумал Альберт.

Вслух он сказал:

— Вы можете отправить предложение моему племяннику и моей правой руке в Чикаго, Арчибальду Корнуэллу. Он этим займется. Я дам вам адрес.

— Но решаете ведь вы? — не унимался тесть.

— Решаю я. Мистер Корнуэлл пришлет документы мне, я с ними ознакомлюсь и подпишу. Хотя, это зависит от размера капитала, который вы собираетесь вкладывать. Вложение некоторых сумм не требует моего участия в сделке.

Альберт понял, что это могло прозвучать оскорбительно, но было уже поздно. Хотя, мистер Мёрфи даже не заметил никакого пренебрежения в его словах.

— А о чем вы сейчас пишете, мистер Ардли? — вставила свою реплику миссис Мёрфи.

— Я пишу сборник рассказов о природе для детей на испанском языке. У меня уже есть здесь издатель.

— О! И ваш испанский настолько хорош, что даже аргентинские издатели не прочь вас опубликовать?

— Мой испанский довольно хорош. Раньше я много путешествовал, поэтому знаю несколько языков.

— О! Это так прелестно…

Альберт так и не понял, что тут прелестного. Он силился найти больше положительных черт в своих тесте и тёще, и ему это удавалось. Они были серьезными и практичными людьми, умели, судя по всему, распоряжаться имуществом и деньгами. В конце концов, они вырастили замечательного сына. Но безразличие к собственной дочери было абсолютно непростительно. Альберт долго размышлял на эту тему и ни к чему не пришел. Наверное, это природа. Среди животных тоже бывают случаи, когда мать бросает своих детенышей на произвол судьбы, отказываясь заботиться о них.

Мёрфи пробыли в Буэнос-Айресе всего неделю. Нужно было возвращаться в Канаду, так как там ожидали незавершенные сделки. Альберт и Роберт расставались закадычными друзьями. Они очень понравились друг другу, а Эллен была этому безумно рада.

***

Зима была на удивление теплой. В июле, правда, с ветрами из Антарктиды пришел небольшой снег, но большей частью было тепло. Эллен радовалась этому, потому что ей не приходилось надевать теплое пальто, которое ужасно сковывало движения и без того отяжелевшей женщины.

Альберт только и делал, что улыбался, глядя на нее. Он постоянно говорил ей всякие приятные вещи, гладил ее живот и прислушивался к шевелениям малышки, и очень часто его ласки заставляли их уединяться в спальне. Эллен понимала, что это все происходит потому, что он много упустил, будучи с ней в разлуке. Он жалел, что его не было рядом, когда она носила Лиама, и он не видел рождения собственного сына. Он явно хотел наверстать упущенное. И она не винила его ни в чем, даже если иногда его нежности были не совсем к месту.

К сентябрю ей стало как-то совсем туго. Постоянно мучили боли в спине, отекали ноги, болели мышцы живота, мучила одышка, и общее состояние было ужасно разбитым. Она всегда была очень крепкой женщиной, и ее тело было натренировано танцами, но сейчас ей становилось тяжело держать вес собственного ребенка. Доктор Освальдо, к которому она обращалась по поводу беременности, даже изрек:

— Ну, что ж вы хотите, голубушка, вам уже не шестнадцать!

— Господи, доктор, да мне и не сорок, а всего лишь двадцать семь! Даже в сорок лет женщины вполне спокойно вынашивают и рожают детей, — ответила Эллен.

— Знаете что, милая… Давайте-ка пропишем вам постельный режим. Полежим, понаблюдаем — глядишь — и поймем, что с вами не так. Я грешу на вашу сердечно-сосудистую систему. Артериальное давление у вас повышенное…

Она шла домой, озадаченная тем, как муж отреагирует на такое назначение врача. Сразу после свадьбы они переехали в другую квартиру, недалеко от больницы, в которой работала и наблюдалась Эллен. Альберт устроил себе рабочий кабинет и проводил большую часть времени там. В кабинете она его и нашла. Не снимая плаща, она прошла прямо туда.

— Милый…

— Что, малышка? — Альберт оторвался от своей работы, чтобы окинуть жену взглядом с головы до ног: в последнее время у него появилась такая тревожная привычка.

— У меня к тебе одно дельце, — сказала Эллен и по обыкновению уселась на стол.

— Что-то случилось? — насторожился муж.

— Ну, ты же знаешь, что я себя нехорошо чувствую в последнее время… Доктор Освальдо порекомендовал постельный режим.

— Мне стоит переживать по этому оводу? Или это просто на всякий случай? — насторожился муж.

— Судя по тому, что я знаю, мне не помешало бы сейчас полежать и отдохнуть.

— Так еще семь недель как минимум… Это все время лежать?

— Это мало, Альберт. Оглянуться не успеешь — у нас уже двое детей, — усмехнулась женщина. — Ты хотел бы все дни и ночи моей беременности провести со мной, вот и получил, что хотел. Но это и правда лучше для благополучия нашей девочки.

— Мы всегда говорим «девочка», а если родится мальчик? — засмеялся Альберт.

— Ты дитя! — воскликнула Эллен и ущипнула мужа за щеку. — Я тут тебе о серьезных вещах толкую, а ты о таких пустяках… Ох… — она прикрыла глаза и схватилась за голову.

— Ладно. Решено! Начнем прямо сейчас? — спросил муж

— Ты справишься с хозяйством?

— Попрошу Эстелиту не только убираться, но и готовить. Помнишь ее пирог?

— Пальчики оближешь! — улыбнулась Эллен.

***

Доктор Освальдо навещал Эллен каждый день после работы. Он прикрепил булавкой к стене на кухне листок с распорядком дня и полезным меню для сеньоры Ардли, потребовал от ее мужа неукоснительного следования написанному и получил его слезные заверения и клятвы. Теперь Эллен жила по строгому распорядку, питалась по диете, принимала необходимые поддерживающие лекарства, занималась физкультурой и по вечерам выходила погулять по парку, расположенному неподалеку от дома. Иногда ее навещал Мигель, который в последнее время был сильно занят Эсперанцей. Эллен ушла с работы пару месяцев назад, на милонги больше не ходила, и поэтому они виделись очень редко. Мигель сообщил ей, что Эсперанца согласилась стать его женой, что очень порадовало Эллен. Ее сердце успокоилось окончательно, когда она поняла, что ее друг действительно искренне любит свою девушку.

— Я никогда не забуду тебя. И Эсперанца это знает. Но я очень люблю ее. И это она тоже знает. Она правда замечательная девушка, и я верю, что мы с ней будем так же счастливы, как вы с Альберто.

— Я очень рада за тебя, Майки. Мне жаль, что мы с тобой отдалились, но я счастлива, если счастлив ты. Ты мой самый дорогой друг.

— Ничего, вот родишь, оправишься после родов, малышка окрепнет — и снова танцевать. Вернешься на работу. Будем видеться часто-часто. И вообще, мы сейчас разберемся с нашими делами, и будем чаще у вас бывать.

По вечерам Альберт читал ей книги. Иногда они втроем с Лемом, сидя на постели, играли в карты или лото. Это была настоящая идиллия. И, несмотря на то, что моменты их близости не перерастали в неистовую страсть, их единение не ослабло, а, может быть, даже усилилось. Они поняли, что их действительно связывает нечто большее, чем физическое влечение или новизна отношений.

— Нелл, прости… Я был жутким эгоистом и совсем не замечал, что тебе тяжело потакать моим желаниям. А сейчас я вижу, насколько тебе лучше без моей животной страсти, — виновато проговорил молодой человек.

— Дурачок! — нежно проговорила жена. — Мне очень хорошо с тобой! Ты что думаешь, если бы я сама не хотела, я бы позволила тебе прикоснуться ко мне? Просто я поняла, что так продолжаться не может, что мне нужно набираться сил перед рождением ребенка и устроить свой распорядок. Мы с тобой просто похотливые разгильдяи! — и она захохотала хохотом Кэнди Уайт.

***

Ночную тишину кабинета нарушало лишь быстрое шуршание золотого пера по бумаге да мирное посапывание ребенка, заснувшего с книжкой на диване. Альберт оторвался от работы и посмотрел на сына. Надо было бы отнести его в кровать, но мальчик мог проснуться, если его потревожить, а он очень не любил, когда прерывают его интересные сны. Мужчина встал, вышел из кабинета и вернулся с пледом. Он тихонько подошел к дивану и укрыл мальчика, а книжку положил тут же на низкий столик.

Вдруг в дверях гостиной возникла Эллен. Она была босая, в одной ночной сорочке и тяжело опиралась обеими руками о притолоку.

— Родной, — шепотом позвала она обернувшегося к ней мужа. — Кажется, малышка к утру родится…

— Позвонить доктору Освальдо? — переполошился Альберт. — Может, я лучше поеду и сам его привезу?

— Не надо, милый. Рано еще. Я пойду в постель пока. Встала только чтобы предупредить тебя.

Альберт все же позвонил доктору. Он приехал вместе с акушеркой через полчаса и был заспанным, но бодрым: сказывались годы работы с пациентками, которые, в силу законов природы, не могли планировать времени, когда им понадобится его помощь. Выгнав мужа и сына из комнаты, он провел осмотр, а после прошел на кухню и попросил кофе.

— Да не нервничайте вы так, сеньор Ардли! Она сильная и здоровая. Все будет хорошо! Идите пока. Посидите с ней. Так будет лучше.

В комнате горел приглушенный свет. Эллен стояла, опираясь о комод, а акушерка раскладывала на столе салфетки и какие-то инструменты. В этот момент роженица ощутила новую схватку, и ее лицо исказила гримаса боли. Это произвело впечатление на Лема.

— Мама, тебе очень больно?

— Ох, сынок, я тебя родила и сестренку твою нормально рожу. Не беспокойся. Душевная боль больнее. Хотя, конечно, роды — это несусветная жуть. Зато результат затмевает все.

— У тебя еще есть силы иронизировать… Это хорошо, — улыбнулся Альберт.

— Да, любимый, — устало улыбнулась женщина.

В этот момент в комнату вошел доктор Освальдо.

— Сеньора Ардли, как вам не стыдно? Вы обещали лежать!

— Не могу, доктор. Невыносимо скучно… — опять сыронизировала Эллен.

— Да что вы, доктор! — вступилась за пациентку акушерка. — Пусть постоит. Пока можно. Ничего страшного.

Эллен все же последовала наказу врача и легла. Лиам скинул обувь и забрался к матери на кровать. Через некоторое время, когда ее снова скрутила схватка, мальчик стал гладить ее живот и приговаривать:

— Милая сестренка, родись, пожалуйста, побыстрее, чтобы маме не было уж очень больно. И еще я очень хочу тебя увидеть. И папа тоже.

Родители притихли и с нежной улыбкой смотрели на сына. Когда он это заметил, то смутился и покраснел, но руки не убрал, продолжая гладить живот матери.

— Спасибо, милый, мне и правда так легче, — сказала Эллен и, приподнявшись с подушек, поцеловала мальчика в щеку.

Они сидели и мирно беседовали о будущем, о планах, перемежая важное всякой ерундой, и периодически прерываясь, когда у Эллен наступала новая волна боли. Через некоторое время схватки участились, и женщина попросила мужа позвать доктора, который, оценив состояние роженицы, заключил, что пора.

Альберт и Лем ждали в коридоре. Доктор позволил им зайти, чтобы обнять и поцеловать жену и мать, и снова отправил из комнаты, теперь уже надолго.

— Ну что, буду рожать… — сказала с неуверенной улыбкой Эллен, когда Альберт обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на жену.

У него было чувство, что он видит ее в последний раз. Но потом он встряхнулся, похлопал себя по щекам и включил оптимизм. Эти мысли не имели под собой никакого основания.

Отец и сын стояли у закрытой двери, и думали, что им делать дальше.

Прошло довольно много времени. За окном уже брезжил утренний свет. Альберт дремал в гостиной, облокотившись о спинку дивана, Лем спал, забравшись на диван с ногами, и его голова покоилась на колене отца.

— Сеньор Ардли! — услышал Альберт голос акушерки сквозь сон. — Сеньор Ардли! Ваша жена родила…

— Что? — опомнился Альберт.

— Ваша жена только что родила девочку. Девочка здорова, правда, почти не кричала, поэтому вы, наверно, не проснулись. Мамочка очень устала, но будет в порядке. Мы вас сейчас к ним не пустим. Нужно еще немного подождать. Может, поспите?

— Не смогу, — прохрипел Альберт. — Пойду умоюсь.

Лем проснулся, когда отец попытался взять его на руки и отнести в детскую. Мальчик сначала не понял, что происходит, а потом встрепенулся и спросил:

— Папа! Что такое? Как мама?

— Все хорошо, у тебя сестренка. Чуть попозже их увидим.

Мальчик просиял и обнял отца. А Альберт еще ничего не понимал. Он впервые в жизни испытал то, что испытывают отцы, ожидая рождения своего ребенка, и пока еще не разобрался в своих чувствах. Но он чувствовал тепло, разливающееся по всему телу, и улыбался.

***

Через пару часов растрепанные и усталые отец и сын Ардли стояли у двери в комнаты, где находилась вторая половина их семьи. Альберт переглянулся с сыном, кивнул ему и, сделав глубокий вдох, толкнул дверь. Комната была залита солнечным светом. Кроме Эллен и малышки там никого не было: Доктор Освальдо и акушерка Рамирес ушли, уступив место сиделке, которая находилась сейчас на кухне и объясняла Эстелите, как правильно кипятить пеленки. Эллен сидела на кровати и заканчивала кормить дочь. Увидев вошедших мужа и сына, она лучезарно улыбнулась и жестом подозвала их.

Она была прекрасна в этих солнечных лучах. Усталое бледное лицо оттеняло величину и зелень ее глаз. Губы походили на лепестки розы, а веснушки играли золотом. Она была будто соткана из воздуха. Золотистые растрепанные волосы обрамляли милое лицо наподобие нимба. Альберт знал, что эта женщина — совсем не святая, но в этот момент она была чистой и прозрачной. Он понял, что заново влюбился.

Отец и сын подошли к кровати и взглянули на девочку. Малышка оказалась очень симпатичной и почти не красненькой, как обычно бывает с новорожденными детьми. Эллен протянула дочь мужу. Он осторожно принял ее в свои большие ладони и присел на кровать рядом с женой.

— Такая маленькая и легкая…

Лиам подошел к отцу и нагнулся над сестрой, чтобы рассмотреть ее личико. Потом он широко улыбнулся, потрогал пальчиком ее курносый носик и изрек:

— Чикита!

Родители рассмеялись.

— Ну вот, дочка. У тебя уже появилось прозвище… Вперед имени, — сказал девочке Альберт, а потом вопросительно посмотрел на Эллен.

— Каталина, — сказала она. — Пусть она будет чистой… Не такой грешницей, как ее мать.

Альберт серьезно посмотрел на жену, а потом улыбнулся.

— Тогда моей частью будет Кэндис. Раз ты отказалась от своего детского имени, я назову им свою дочь. Каталина Кэндис Ардли.

Глава 6 Встречи

— Из лета в зиму… — сказал Лиам, спускаясь по трапу с собственным саквояжем в руках.

— Как бы не простудиться! — сказал его отец.

Чикита чихнула.

— Ну вот, застудили ребенка! — сокрушалась мать. — Говорила я, не надо было ехать. Но ты же принципиальный. Может, все-таки дашь телеграмму в Лейквуд? А вот и Терри!

— Хорошо, хорошо! Как только, так сразу… — угрюмо сказал Альберт и закурил.

— Ола, амигос! — поприветствовал их Террус, подходя ближе. — Я на машине. Думаю, все поместятся. И на ближайшие пару дней вы — мои! — рассмеялся мужчина.

— Привет, дружище! Сто лет тебя не видел. Как поживаешь? Как Молли? — Альберт действительно соскучился по своему другу.

— Да все хорошо. Молли во всю флиртует с мальчиками в театре. Девчонке пять лет, а она уже умеет выудить конфету у кого угодно, — рассмеялся Терри. — Берегись, Лем! — серьезно глянул он на мальчика.

Лиам смутился и промолчал. Он очень переживал из-за предстоящей встречи с родственниками.

— Ну, что мы стоим? В машину, поехали! Вам нужно отдохнуть, чтобы быстро привыкнуть к другому климату.

Эти два дня в доме Гранчестеров прошли невероятно весело. Лиам и Молли сразу нашли общий язык, несмотря на то, что Лем был уже школьником, а Молли еще совсем малышкой. А взрослые во всю веселились и обсуждали прошлое, настоящее, будущее.

— Кэнди изменилась за этот год. Очень сильно, — сказал как-то Терри.

— Да, год назад я встретил ее взрослой, вдумчивой, серьезной и усталой женщиной. А сейчас она та же неунывающая девчонка, которой была много лет назад, — ответил Альберт.

— Она очень страдала в последние годы. Лиам становился все более похожим на тебя, и она все чаще думала о тебе. А год назад ей стало совсем худо.

— Да, видимо, это судьба, что Мигель заказал столик именно в том клубе. Если бы я не увидел их тогда, я бы даже не знал, где искать. Конечно, у меня были связи, способы найти ее. Но я боялся узнать, что она прячется от меня. А то, что она приехала в Чикаго, зная, что мы можем случайно встретиться, вселило в меня надежду, что она, хотя бы, не избегает меня.

Альберт отправил в Лейквуд и в Чикаго две телеграммы с одинаковым текстом: «Мы в Нью-Йорке. Будем в Чикаго 23 декабря вечером». Ответ пришел из Лейквуда: «Сочельник и Рождество решили провести в Лейквуде. Ждем». Решено было с поезда в Чикаго ехать на такси домой, а следующим утром на машине отправиться в Лейквуд. Что крылось за этим «ждем», никто не мог предположить. Альберт и его жена понадеялись, что это означает «будем рады».

***

Часть прислуги уехала в Лейквуд вместе с домочадцами. Чикагский дом был пуст. Остались только дворецкий Джонс и одна горничная — Салли. К приезду хозяина и новой хозяйки Джонс вызвал из дома свою жену — кухарку миссис Джонс. Поэтому, когда Альберт и Эллен с детьми подъехали к крыльцу, их встречали трое. Прислуга очень хорошо приняла Эллен, хоть они и не были знакомы раньше: их приняли на работу всего пять лет назад, когда тетушка Элрой, после развода племянника, начала реформы в доме, снова почувствовав себя хозяйкой.

Лиам был в восторге от дома и от парка, по которому всей семьей пошли гулять после обеда. Взбудораженный от переизбытка эмоций, мальчик долго не мог уснуть ночью. Поэтому родители взяли его к себе в постель «только сегодня!», и вся семья отлично выспалась, чтобы к утру отправиться навстречу неизвестному.

Утром они навестили могилу доктора Мартина, который умер в прошлом году от сердечного приступа. Его клиника, официально носившая теперь его имя, по-прежнему была на попечении мистера Ардли и процветала.

Лейквуд встретил сугробами, Лиам даже порывался вылезти из машины и забраться в снег поглубже, и к концу пути совершенно извел мать своими «хочу!». До поместья добрались к десяти утра. Оставалось время разобрать вещи, отдохнуть и освоиться перед тем, как сесть за стол и отметить рождественский Сочельник.

— Элси! — совсем по-детски воскликнула миссис Ардли. — Ты ведь Элси! Я тебя помню!

— Добрый день, Кэнди… то есть, миссис Ардли.

— Боже, как непривычно звучит! «Миссис Ардли». — засмеялась Эллен.

Тем временем, по лестнице спустились Арчи и Энни в сопровождении своих детей, за ними следовала тетушка Элрой. Альберт тут же подметил, что все трое держатся очень по-хозяйски: видимо, привыкли к постоянному отсутствию главы семьи.

— Ну, что тут у вас новенького? — поинтересовался хозяин, когда его домочадцы подошли ближе.

Но на вопрос никто не обратил внимания, потому что все внимание присутствующих было приковано к Эллен. А она стояла посреди холла, такая тонкая, хрупкая, и в то же время статная, гордая, но добрая, потрясающе красивая женщина. Она держала на руках Чикиту, которая тихонько копошилась, рассматривая свои ручки. Энни и Арчи подошли ближе, а Альберт подтолкнул жену под локоть. Она повернулась к своим старым друзьям, ослепительно улыбнулась и поздоровалась:

— Привет, ребята, давно не виделись…

Арчи остолбенел. В эту секунду он понял, что ему предстоит еще много ссор с женой. Но он не мог оторвать взгляда от этой «Мадонны с Младенцем». И пусть Мадонна была просто женщиной, а Младенец не был божественным и вообще был девочкой, но Арчибальд испытал подлинное благоговение перед красотой, которую созерцал. Энни дернула его за руку, и он пришел в себя и тут же смутился. Неловкое молчание прервала тетушка Элрой.

— Ну, здравствуй, Кэндис. Мы всегда недолюбливали друг друга. Но, если Уильям выбрал тебя, я готова закрыть глаза на наши с тобой разногласия и принять твоих детей, как своих внуков, а тебя, как хозяйку и супругу главы этой семьи.

«А вас никто и не спрашивал…» — злобно подумала Эллен, а Альберт, как будто прочитав ее мысли, успокоительно погладил ее по спине.

— Я рада, тетушка, что вы готовы обойтись без неприязни между нами. Благодарю за теплый прием, — вслух сказала она.

К этому моменту Арчи и Энни наконец собрались с мыслями и смогли внятно выразить свою радость по случаю встречи спустя девять долгих лет. Они обнялись с Эллен, но после объятий Арчи явно чувствовал себя не в своей тарелке. Энни, между тем, прослезилась. Все познакомились с Лиамом и заключили, что он весьма соответствует породе Ардли и очень похож на отца. А Чикиту признали очень милой малышкой, безумно похожей на мать.

Альберт и Эллен отправились распаковывать вещи, устраивать детей и устраиваться сами. Няня маленьких Корнуэллов, Кристи, согласилась помочь с дочкой хозяина, если это будет необходимо, но Эллен отказалась, так как всегда занималась Чикитой сама.

***

Праздничный стол выглядел удивительно красивым и аппетитным. Все собрались в столовой в назначенный час и расселись по своим местам.

— А почему Лэганы не пожаловали? Клара все еще обижена на меня за Нила? — спросил Альберт тетушку.

— Они приедут завтра. Нил, кстати, недавно закончил курс Управления во Флориде. Клара говорила, что он даже отличился. Поэтому, я считаю, что ты все-таки должен принять его на работу…

— Тетушка! — перебил ее Альберт. — Этот вопрос давно закрыт. Человек, которому я не доверяю, не может быть сотрудником компании. Разве что на низкой должности и без широких полномочий. Если он согласен доказывать свою надежность с самого низа карьерной лестницы, то я приму его на работу. Арчибальд прошел все это и заслужил свою должность. Но Нил ведь всегда хотел сразу стать управляющим. На это я никогда не соглашусь.

— Милый, а тебе не кажется, что в Сочельник не нужно быть таким резким? — мягко промурлыкала Эллен, накрыв своей изящной рукой руку мужа и проникновенно посмотрев ему в глаза.

— Хорошо, малышка, будь по-твоему… — согласился Альберт и поцеловал ее руку.

Присутствующие наблюдали за этим спектаклем, не успев донести вилки с рождественской индюшатиной до рта.

Эллен была этим вечером очень элегантна. На ней было темно-красное платье в мелкий белый горох, подчеркивающее тонкую талию, и с глубоким круглым декольте, обрамленным широкой оборкой из той же ткани. Черные туфли на высоком каблуке добавляли ей стати, а волосы были собраны в косу и уложены завитками на затылке. Эллен никогда не носила плотного белья, предпочитая ему тонкое и легкое шелковое, поэтому всегда смотрелась очень естественно, тем более, сейчас, когда она кормила Чикиту. Ее осанка и стройность были результатом природной грации, и не зависели от того, что на ней надето. Альберт иногда спорил с ней по этому поводу. Когда они выходили куда-то вместе, он видел, как мужчины смотрят на нее, и его это раздражало. Даже самое простое платье иногда заставляло ее выглядеть слишком соблазнительно. Сейчас Альберт беспокоился о душевном состоянии своего племянника Арчибальда, который никак не мог совладать с собой, пытаясь решить, куда ему смотреть.

— Господи, не надо было нам приезжать… — тихо пробормотала Эллен, так, чтобы услышал только муж.

— Одеваться надо скромнее, — возразил Альберт.

— Куда еще скромнее? У меня нет ничего другого. И вообще, ты хочешь, чтобы я носила эти картонные латы?

— Нет, конечно, — смягчился муж. — Картонные латы сложно снимать…

— Фу, как пошло…

— Простите, не удержался.

Отсутствие общей беседы стало ощущаться сильнее, и Альберт решил разрядить обстановку:

— Ну, рассказывайте, что мы тут пропустили.

— Хм, Элайза и Джеймс Крэйг объявили о помолвке, — сообщил Арчибальд, обрадовавшись возможности отвлечься.

— О, это добрая весть. Надеюсь, брак поможет ей стать более… ммм… точнее… менее… эм, ладно, пропустим этот пункт. В общем, я рад за нее. Что еще?

— О! Мы ездили весной в Испанию. Как раз по возвращении получили ваше письмо, — сообщила Энни.

— И как Испания? Я там был очень давно. Еще до войны, — вспомнил Альберт.

— Мне очень понравилось! Я хочу следующей весной снова туда съездить.

— Кстати, мы там попали на выступление одного аргентинского певца, — поддержал разговор Арчи. — Энни потом купила его пластинку и все время ее крутит. Присоединилась к клану очарованных им женщин. Я скоро разорюсь на иголках. Что будет, если он приедет в Чикаго.

— Да ну тебя, Арчи! Ты ничего не понимаешь в современной музыке! — обиделась Энни.

— Я ценю классику. Лучше дай потом послушать ту пластинку Альберту и Кэнди. Уж они-то там, в Аргентине, наверняка побольше, чем я, знают про их музыку. Так ведь?

— В Южной Америке своя специфическая музыкальная культура, — объяснил Альберт. — Она основана на смеси национальной музыки коренного населения, потомков чернокожих рабов из Африки, народных песен гаучо и испанских ритмов. Вообще, Латинская Америка произвела на свет очень много чувственных мелодий, которые вполне могут завоевать внимание любого тонко чувствующего человека. Не понимаю, что мешает тебе быть на одной волне с интересами жены. Музыка помогает расслабиться и объединяет. И ты всегда был очень музыкальным… Что с тобой произошло? Мы вот с Кэнди вместе увлекаемся танцами, так что нам не приходится спорить по этому поводу.

— Я вам уже завидую, — надулась Энни.

— Не переживай, милая, — успокоила ее Эллен. — Я тебе покажу несколько танцевальных фигур. Арчи посмотрит и сам захочет, — рассмеялась она.

— Вот уж увольте! — возразил Арчибальд. — У меня работы полно, мне не до танцев.

— Я слышала, что латиноамериканские танцы выглядят очень непристойно, — вставила свое слово тетушка Элрой. — Я не думаю, что они подходят для людей из высшего общества.

— Значит, Энни будет танцевать одна в своей комнате, — посмеялась Эллен.

После праздничного обеда все перешли в гостиную пить кофе с пудингом. В гостиной было очень уютно. Приглушенный свет выделял в углу большую ель, украшенную разноцветными игрушками и электрическими свечами. А за окном шел снег. Детей хотели отправить спать, но они так разгулялись, что их было не унять. Лиам прилип к отцу, потому что испугался тетушки Элрой. Он сидел рядом и разговаривал только с родителями. Стир и Джуди смотрели на него с интересом, но по возрасту еще не могли его ничем заинтересовать. Видимо, малышка Молли Гранчестер была исключением.

— Ну, что, Энни, неси свою пластинку, — скомандовал Альберт.

Энни просияла и побежала наверх. В это время Эллен налаживала граммофон. Когда Энни вернулась и протянула ей пластинку, та, посмотрев на обложку, широко улыбнулась и повернула ее лицевой стороной к Альберту.

— Ты видел? — усмехнулась она. — Даже жена твоего племянника попала под влияние харизмы Карлоса.

— Вы его знаете? — обрадовалась Энни.

— Да, я была с ним немного знакома несколько лет. Он был завсегдатаем клуба, где я часто бываю. Мы не друзья, и даже не приятели, но очень мило пообщались. Он потрясающий певец. Его голос так волнует.

— Он спел несколько песен на вечеринке в честь нашей свадьбы, — вставил Альберт, а Энни сделала круглые глаза и с завистью перевела взгляд на Эллен.

— Это правда?

Эллен кивнула и опустила иголку. Из рожка граммофона полилась лирическая мелодия в ритме танго, и запел Карлос. Энни села на стул рядом с граммофоном и прикрыла глаза, а Арчи с усмешкой воззрился на нее. Тут вскочил Лиам и подошел к матери, приглашая ее на танец. Эллен это не смутило: они часто проделывали это дома. Лем был еще очень маленьким по сравнению с ней, но ей было приятно, что мальчик интересуется танцем. Они сымпровизировали несколько шагов, причем у Лема получалось довольно хорошо.

— Вот бы тебе девочку по росту… А, Лем? — ухмыльнулся Альберт.

— Ему еще рано думать о девочках в смысле танго, — засмеялась его жена.

— Я слышала, что в Европе сейчас многие увлекаются танго. Но я не вижу в нем ничего особенного. Этот танец скорее вызывающий, чем красивый, — не унималась в своих оценках тетушка Элрой. — Что за непристойность — женщина, прямо-таки повисшая на мужчине!

— Значит, вы не видели танго, тетя, — парировал Альберт.

— Мама и папа — опытные тангерос, и танцуют очень красиво! — вдруг осмелел и встрял в разговор взрослых Лиам.

Воцарилась тишина.

— Так вот чем ты там занимаешься, дядя. А я думал, ты работаешь, — усмехнулся Арчибальд.

— Никакая работа не будет в радость и никакая работа не будет сделана хорошо, если не отдыхать от нее время от времени, — спокойно сказал Альберт.

— О! А, может, вы станцуете для нас? — с надеждой во взоре попросила Энни.

— Ой, нет… Это можно сделать по заказу, но обстановка не располагает. Извини, Энни, — сказала Эллен. — Тем более, тетушка явно против.

Тогда Альберт поднялся со своего места на диване, подошел к жене и, взяв ее за руку, резко притянул к себе вплотную. Он склонился над ней, словно коршун над добычей, и их губы почти соприкоснулись. А потом они начали свой танец. Здесь было больше места, чем на милонге, поэтому Альберт решил покрасоваться, и танго получилось на редкость страстным и явственно демонстрирующим женскую сущность партнерши и мужскую сущность партнера. В какой-то момент Эллен так высоко подняла колено, что ткань платья соскользнула на бедро, обнажив край чулка и ленточки подвязок. Глаза тетушки Элрой осуждающе сверкнули, но танцующие этого не заметили, так как были поглощены друг другом. Это был танец, не совсем подходящий для домашнего круга по своему темпераменту, но он дал понять всем присутствующим, что высказываться нужно только после того, как попробуешь.

Даже чопорная тетушка почувствовала, что в нем есть что-то абсолютно притягательное, что уж говорить об Энни, которая смотрела во все глаза и мечтала выглядеть так же в объятиях своего мужа. Что до Арчи, то он в этот момент совершенно четко уяснил для себя, что смотреть на Кэнди больше не нужно, потому что это не принесет ему никакой пользы. В конце концов, он мог вызвать гнев своего старшего родственника, а это, как он понял, не сулило ему ничего хорошего. Арчибальд вспомнил, какой была когда-то Кэнди: красивой, но немного угловатой и неуклюжей пацанкой. Такой они ее и полюбили. Но сейчас она была настоящей женщиной во всей полноте этого понятия. Арчи заключил, что, наверное, женщины меняются под влиянием обстоятельств, и то, что Энни стала меньше привлекать его, как женщина — в некотором смысле и его вина. Энни застряла в статусе жены-матери, потому что он оставил ей на откуп дом, детей, а сам углубился в работу. Между тем, она могла бы быть такой же, какой сейчас была Кэнди: волнующей, притягательной и желанной. Это судьбоносное умозаключение заставило Арчибальда по-новому взглянуть на свою жену, свою семью и свою жизнь. В этот момент он твердо решил осыпать свою Энни лепестками роз.

***

Утром нагрянули Лэганы. Встреча была совсем не теплой, потому что «эта вертихвостка все-таки захомутала богатого и знаменитого», как выразилась Клара в приватной беседе с дочерью. Это был главный вопрос из всех, которые их занимали. Мистер Лэган, напротив, был очень любезен.

— Я всегда хорошо относился к тебе, Кэнди, и я рад, что ты счастлива и что мы с тобой породнились, — выразил свое почтение зять.

— Спасибо, мистер Лэган!

— Кэнди, я теперь твоя золовка, так что можешь называть меня просто Клара. Я думаю, это будет правильно, — любезно разрешила миссис Лэган. — Мы с Уильямом никогда не были близки, так как он был еще маленьким, когда я вышла замуж и уехала к мужу, он больше общался с моей младшей сестрой, но, думаю, теперь, когда у него тоже есть семья, мы станем ближе, — выразила надежду она.

«Не понимаю, как это связано…» — подумала Эллен, а Альберт, как всегда, прочитал ее мысли и погладил ее по спине.

Элайза и Нил были так же любезны. Только Элайза явно сдерживала раздражение, а Нил был искренне рад встрече. Эллен сразу заметила в нем перемену. Он стал намного серьезнее и выглядел вполне надежно.

Приехали и Корнуэллы. Видимо, всем хотелось посмотреть на новую хозяйку и ее детей. Тем более что, по их воспоминаниям, Кэнди не очень-то подходила на эту роль, как бы ни любил ее глава семьи. Корнуэллы были более искренними, и вторая золовка Эллен выразила неподдельную радость за счастье младшего брата. Мэри восхитилась своими младшими племянниками, но, что не удивительно, сразу же занялась внуками.

— Так печально… — протянула Эллен, когда они с Альбертом уединились в уголке гостиной.

— Что такое, милая?

— Мы все здесь — семья, но между нами нет никакой теплоты. Я никогда не искала расположения твоих сестер и их мужей, тем более, мне все равно, что думает обо мне Элайза, но сейчас как-то обидно, что ко мне так пренебрежительно и фальшиво относятся. Нил, кстати, очень изменился, ты заметил?

— Да, он стал какой-то молчаливый и взгляд у него очень доброжелательный. Я не ожидал, честно.

— Возьмешь его на работу?

— Кэнди, хороший взгляд — еще не признак надежности, — рассмеялся Альберт. — Но, возможно, я найду ему должность для испытания. Из главного офиса в Чикаго скоро увольняется один младший клерк. Там Нил будет под присмотром.

— Альберт…

— Да, малышка?

— Ты самый добрый! Ты знаешь, как я тебя люблю?

— Как?

— Вот так! — и она бросилась ему на шею и стиснула в объятьях так, что у него захрустели кости.

— Задушишь, глупенькая! — он отстранил ее и всмотрелся в ее милое лицо, а она смотрела ему в глаза своими зелеными и безумно влюбленными глазами и улыбалась.

Альберт коротко поцеловал ее в губы. В этот момент к ним подошел Арчи.

— Извините, что нарушаю вашу идиллию, — усмехнулся он, — но у меня есть идея. Не хотите пойти на улицу все вместе? Погода сейчас потрясающая. Мама и тетя Клара, дядя Лэган и папа не против. Тетушка тоже хочет пройтись.

— Тогда в снежки! — вскрикнула Кэнди и побежала переодеваться.

***

Прогулка получилась вполне удачной. Старшие Лэганы и Корнуэллы, а также тетушка Элрой не привыкли выражать свои эмоции публично, а, тем более, резвиться в снегу и швыряться снежками. Они просто прогуливались по садовым дорожкам. Клара катила коляску с Чикитой. А вот молодые с детьми охотно увлеклись этим приятным занятием. Даже Элайза присоединилась к ним, чего от нее совсем не ожидали. Все безудержно хохотали, несмотря на забившийся во все отвороты и щели одежды снег. А Альберт и Кэнди оказались самыми неистовыми стрелками.

— Мы в Аргентине снега совсем не видим. А тут такие сугробы! Это счастье! — кричала Кэнди, ныряя в снег.

— Успокойся, неистовая, простудишься! — орал на нее Альберт и тут же заливался хохотом.

Это было настоящее счастье. Кэнди вытащили из снега последней. Когда все уже собирались в дом, ужинать, Альберт силой пытался затащить ее в помещение, чтобы раздеть и отогреть. Но она так упиралась, что он просто поднял ее на плечо и потащил на себе под изумленные, веселые или осуждающие взгляды собравшихся. Альберт не стал останавливаться в прихожей и даже в холле, а понес жену прямо в комнату.

— Альберт, что ты делаешь? — сквозь хохот причитала Кэнди. — Надо детей раздеть, согреть.

— Ничего, это сделают за тебя, я договорился, — заговорщицки сказал муж и опустил жену на кровать.

Кэнди все еще смеялась, когда Альберт стаскивал с себя и с нее ботинки. После он встал на колени перед сидящей на краю кровати женщиной.

— Кэнди…

— М?

— Мне так хорошо, когда ты смеешься…

— Мне тоже, родной. Я давно так не резвилась. Почувствовала себя ребенком, как в детстве, в Доме Пони.

— Кэнди… Кэнди… — шептал Альберт, прислонившись лицом к холодной румяной щеке жены.

Женщина все поняла и крепко обняла мужа. Она целовала его лицо, обхватив его холодными ладошками, а он наслаждался, прикрыв глаза. Ее дыхание стало горячим. Альберт расстегнул свою куртку и бросил ее на кресло, то же он сделал и с ее пальто. Было очень много одежды, а ему хотелось поскорее добраться до ее разгоряченной игрой кожи. Он разделся сам и помог раздеться жене. Он снова поднял Кэнди на руки, уложил ее в постель и прижал собой, покрывая поцелуями любимое лицо.

— Эй, ты тяжелый, — не могла унять смех Кэнди.

— Я знаю. Зато ты не убежишь, — хохотнул он.

— Я и не собиралась…

— У тебя ноги холодные.

— Так согрей.

— Сделаем! — объявил Альберт и опустился ниже, нежно целуя ее живот.

Тепло разливалось по ее телу от его страстных прикосновений. Теперь уже теплые руки мужа и его горячие губы ласкали кожу женщины, а она раскинулась на облаках наслаждения, которое он всегда дарил ей в моменты близости. Кэнди уже чувствовала себя очень привычно в этом состоянии, и ее ничто не отвлекало от принятия его ласк. Они часто были близки, но иногда близость приносила невероятные новые ощущения, которые, становились продолжением ярких эмоций, испытанных накануне. Так было и в этот раз. И, подарив друг другу целое море наслаждения, супруги, стараясь восстановить дыхание, лежали на простынях, усталые, но счастливые от своей нежной близости.

— Мы сумасшедшие… — проговорила, наконец, Кэнди.

— Нет, — тихо хохотнул Альберт. — Это нормально.

— Ты унес меня на глазах у всех. Я уверена, что у тебя на лице было написано твое намерение, — смеялась жена.

— Ну и что? Ты моя жена. Имею право.

— Альберт.

— Ну, что?

— Спасибо… Ты был таким нежным…

— Пойдем, примем душ. Через двадцать минут подадут ужин.

— Господи, я совсем без сил… — устало улыбнулась Кэнди, вставая с постели.

***

За ужином раздался телефонный звонок. Элси вошла в столовую и пригласила миссис Ардли к телефону.

— Кто там, Элси? — спросила удивленная хозяйка.

— Адмирал Браун.

Кэнди вскочила из-за стола и побежала в холл, к телефону. Вернулась она в приподнятом настроении.

— Это был Джеймс? — спросила Клара. — Я так давно его не видела. А почему он попросил к телефону именно тебя, Кэнди?

— Мы друзья. Я как-то встретила его года четыре назад в Буэнос-Айресе. Их судно как раз стояло в порту. Он каким-то чудесным образом знал, что я в городе и нашел меня. Мы с ним ведь познакомились после гибели Стира, а потом потеряли связь. В Буэнос-Айресе он был всего два дня, но мы успели наговориться вдоволь, много вспоминали Энтони, обменялись адресами и стали переписываться.

— Энтони… — с грустью в глазах проговорила тетушка Элрой. — Ему бы сейчас было уже двадцать семь, — и она сочувственно посмотрела на Кэнди, чего та совершенно не ожидала.

— Не печальтесь, тетушка, я уверена, что он смотрит на нас всех и радуется, что у нас все хорошо. Я скучаю, очень, но мой муж и его племянник так сильно похожи, что Энтони как будто рядом… Я назову своего второго сына его именем.

С этими словами она погладила тетушку по плечу и мягко улыбнулась ей, а та удивленно посмотрела ей в глаза, и ее лицо смягчилось. Кэнди поняла, что эта женщина очень много пережила и сейчас уже стареет, поэтому у нее больше нет сил на распри.

Все присутствующие с удивлением наблюдали эту сцену, а Кэнди, как ни в чем не бывало, продолжила свой рассказ об адмирале:

— Мистер Браун сказал, что приедет завтра утром. Хочет навестить могилу сына и жены. И повидать нас всех. Он вышел в отставку и сейчас выбирает, где ему поселиться на пенсии и чем заняться.

— Я буду рад его видеть. Джеймс очень хороший человек и очень любил Розмари. Жаль, что он так редко был рядом с ней и Энтони, — сказал Альберт и немного погрустнел.

Кэнди протянула руку к мужу и взъерошила ему волосы. Что-то произошло в этом доме. В последние годы здесь было холодно и неуютно. Но вот, появилась новая хозяйка, и в дом пришло солнце и мир. Никому больше не хотелось ссориться, ругаться и лицемерить, потому что эта женщина своими простыми и нежными манерами заставляла всех чувствовать тепло, исходящее от нее. И неважно было, насколько хорошо она сможет управляться с хозяйством, руководством прислугой или приемом гостей — она была хранительницей семьи, подлинной и надежной. Она принесла тепло, которое топило лед в сердцах.

— Мне нужно покормить Чикиту, — сказала Кэнди, поднялась из-за стола и вышла из столовой.

— Дядя Уильям, а можно вопрос? — вдруг сказал Нил.

— Задавай! — с удивлением в глазах ответил Альберт.

— Вы называете дочь Чикитой, но ведь это прозвище, а не имя?

— Нет, не имя. Так ее прозвал брат, когда увидел в первый раз. Он решил, что она очень миленькая, и дал ей милое прозвище — «Девчоночка», — усмехнулся Альберт и посмотрел на сына, который тут же смутился и покраснел. — Малышку зовут Каталина Кэндис.

— О, ясно. Как все запутанно… — задумчиво произнес Нил.

— На том стоим! — улыбнулся ему Альберт.

Элайза удивленно посмотрела на брата, но ничего не сказала. По-видимому, она сейчас была единственной, кто еще не совсем оттаял по отношению к Кэнди и ее детям.

***

Мистер Браун приехал около десяти часов утра, прямо к завтраку. Когда он вошел в столовую, Кэнди не удержалась, вскочила и кинулась ему на шею.

— Эй, эй, малышка, не нужно так! Ты все-таки замужняя женщина! — расхохотался адмирал.

— Ай, мне все равно, я так скучала, — покраснела женщина и тоже рассмеялась.

— Джеймс, доброе утро! Я сто лет вас не видел! — сокрушался Альберт, крепко пожимая руку своему зятю.

— Да, когда я видел тебя в последний раз, тебе было двенадцать лет. В тот год, когда умерла твоя сестра. Теперь, когда я сошел на берег, думаю, мы станем больше общаться.

— Да! Обязательно! — встряла в разговор Кэнди и, схватив адмирала под руку, потащила его к столу, где для него уже приготовили прибор.

Все домочадцы по очереди выразили свою радость по случаю приезда мистера Брауна. Потом стали вспоминать его покойных жену, сына, а потом и Стира Корнуэлла. Весь день прошел в беседах. Вечером опять ходили гулять, и опять Кэнди вымокла до нитки и продрогла.

— Ты так заболеешь ненароком, — беспокоился Альберт. — Я твои лихорадки знаю, и нам их не нужно.

Они сидели в гостиной у камина. Кэнди была в тонком шерстяном платье, а на ногах у нее были вязаные тапочки из верблюжьей шерсти. Плечи ее укрывала шаль, которую подарил адмирал Браун. Здесь же были все остальные. Энни расположилась подле Кэнди у камина и возилась с детьми, рядом стояла люлька, в которой мирно посапывала мисс Ардли. Чуть поодаль в кресле сидела тетушка Элрой, которая в последнее время часто дремала сидя. Супруги Лэган и старшие Корнуэллы играли в вист, а Арчи, Нил и Элайза просто отдыхали и слушали, о чем беседуют остальные. Адмирал и Альберт сидели на диванчике и разглядывали альбомы с фотокарточками семьи Ардли. Это была настоящая идиллическая картина. Сейчас Кэнди и Альберт мечтали, чтобы все, что вносило хаос в клан Ардли, исчезло, испарилось, как дым. Конечно, это не могло произойти как по мановению волшебной палочки, но надежда была, и это радовало.

— Я рад, Кэнди, что ты, наконец, воссоединилась со своим Принцем, — улыбнулся мистер Браун. — Я думаю, что Энтони там, — он указал пальцем вверх, — очень рад за вас.

Кэнди улыбнулась, но ничего не ответила, а адмирал перевел взгляд на ее сына, задумался и затем сказал:

— Лиам очень красивый ребенок. Он похож на тебя, Уильям, но напоминает мне моего сына в этом возрасте. Энтони пошел в породу Ардли, хоть в его характере были и мои черты.

— Да уж… Сестра тоже всегда говорила, что мы с племянником на одно лицо, — улыбнулся Альберт.

— Ну, не просто же так я вас перепутала, — рассмеялась Кэнди, подходя к мужу.

Она села рядом с ним, обняла его за талию и прижалась щекой к его груди.

— Постой, Кэнди, о чем это ты? — вдруг встрял в разговор Арчи.

— О нашей первой встрече с Альбертом, — ответила женщина.

— Вы же встретились впервые у реки. Он спас тебя из воды.

— Это была не первая встреча, — ответил ему дядя.

— Как так?

— Помнишь историю про Принца с Холма Пони?

— Это тот принц, которым бредила Кэнди в детстве?

— Ну, спасибо, Арчи. Не думала, что ты тоже решил, что я сочинила эту историю, — обиделась Кэнди.

— А что я должен был думать?

— Энтони догадался, кто он, но не успел мне сказать, — грустно проговорила женщина.

— Ну, и кто же? — все еще не понимал Арчи.

Все, кто был в гостиной, слушали этот разговор с большим вниманием. За карточным столом прекратилась игра, у камина притихли дети и Энни, тетушка проснулась от гула голосов, а Нил и Элайза навострили уши и с интересом смотрели в сторону диванчика.

— Арчи, — проговорил Альберт. — Это был я…

Арчи молчал. Потом он медленно присел на пуфик у дивана, переводя взгляд с Альберта на Кэнди и обратно, лихорадочно анализируя полученную информацию. Кэнди улыбалась, Альберт ухмылялся, а мистер Браун, который единственный из присутствующих был в курсе, узнав эту историю из писем сына, молча наблюдал за развитием событий.

— Но как? — наконец спросил Арчи.

— Все очень просто. После смерти сестры меня отправили в Лондон. Перед отъездом из Лейквуда тетушка устроила прощальный обед, а после него я решил прогуляться по окрестностям, чтобы попрощаться. Я поднялся на Холм Пони и встретил там Кэнди. Она плакала, потому что получила письмо от Энни, в котром та писала, что они больше не смогут дружить, — он взглянул на Энни, а на ее лице промелькнула тень смущения и вины. — Я сказал Кэнди, что она намного симпатичнее, когда улыбается. Вот она и улыбается до сих пор, — он нежно усмехнулся, глядя на жену. — Нам не удалось тогда познакомиться. Но я обронил свою брошь с фамильным гербом. Кэнди хранит ее до сих пор…

— Но почему ты не рассказывал раньше? — не унимался Арчи.

— В последние годы не было смысла вспоминать об этом. А тогда… Я скрывался. Все было сложно. Тетушка была мной недовольна, — усмехнулся глава семьи. — Когда мне исполнилось двадцать, я выпустился из колледжа и решил, что имею право на собственную жизнь. Я вернулся в США, скитался, вел свободный образ жизни, делал то, что сам считаю нужным и приемлемым для себя, и прятался от тетушки. Она превратила меня в затворника, хоть на самом деле просто не знала, где меня искать… В итоге в глазах общества мистер Уильям Ардли почему-то превратился в богатого старика, который не любит появляться а людях, но держит в своих ежовых рукавицах весь клан и огромное состояние. Хотя все знали, что у моего отца было три дочери и сын. Люди иногда бывают абсолютно иррациональными, особенно, когда дело касается слухов или стереотипов.

— Я боялась, — вдруг встряла в его рассказ тетушка Элрой. — Что бы стало с компанией, если бы общество узнало о том, что глава семьи Ардли — мальчишка, который хочет совсем другой жизни? Я чувствовала свою вину перед тобой, Уильям. Но мне некем было тебя заменить. Ты — прямая ветвь Ардли. Единственный наследник.

— Но я же в конце концов почувствовал свою ответственность, — улыбнулся племянник. — Как раз тогда, когда выловил эту девчонку из реки, а потом узнал, как сильно любят ее мои племянники. Я понял, что могу сделать кого-то счастливым, благодаря своей власти. Но я не мог так легко отказаться от своей жизни, и еще очень долго противился выходу из тени.

— Мы все чуть с ума не сошли, когда узнали, что мистер Альберт и дядюшка Уильям — одно лицо, — рассмеялся Арчи. — Это было немыслимо! Бродяга и глава целого рода! А Кэнди на тот момент уже знала… Я помню, как спокойно она отреагировала.

— Мы провели с ней некоторое время в поместье в Лейквуде. Я знал, что скоро уже не смогу вести такую беззаботную жизнь, какую вел в те годы, и что у меня совершенно не будет времени на то, чтобы видеться с ней, а уж тем более, проводить время на природе. И я знал, что она не согласится жить в большом доме, — он задумался. — А о том, что я и есть тот мальчик, с которым она встретилась в детстве на Холме Пони, она узнала, когда мы устроили для нее праздник по случаю ее возвращения в приют.

— Вот уж точно: «пути Господни неисповедимы», — почесал в затылке Арчи.

***

Из граммофона лилась мелодия в ритме танго. Мужчина и женщина танцевали. Они выглядели довольно странно для такого танца: он — в темном домашнем костюме, она — в шелковой комбинации и запахнутом на пояс шелковом халате светло-зеленого цвета. Ее длинные вьющиеся волосы были влажными после душа. Нежное танго двух любящих сердец. Они не хотели никому ничего показать, а просто танцевали. Просто любили.

— Я скучаю по милонгам, — сказал Альберт, опустившись в кресло.

— Я тоже. Очень, — ответила Кэнди, устраиваясь у него на коленях.

— Может, вернемся поскорее в Аргентину?

— Альберт…

— Что?

— Я не думаю, что это хорошая идея. Нам лучше пока побыть здесь. Ты видишь, какие они стали? Им здесь уютно и они почти привыкли ко мне. Тетушка, по крайней мере, точно. Она, кажется, даже готова полюбить меня. Я хочу убедиться, что это не иллюзия.

— Милая, скоро январь. Все разъедутся, и все будет как раньше. Я не думаю, да и не хочу, чтобы наша родня постоянно ошивалась у нас в доме. Тетушка, Арчи, Энни и дети — их достаточно. Лэганы все равно всегда будут думать больше о деньгах, Корнуэллы снова уедут за границу. Разве что мистер Браун останется в Чикаго. А, может, уедет в Нью-Йорк. Не думай, что-то, что сейчас происходит, возможно продлить. Я слишком хорошо знаю своих сестер и их мужей.

Кэнди задумалась.

— Тогда уедем, как только ты разберешься с делами, с которыми Арчи сегодня к тебе обращался, — решила она.

— Ты неисправима! Даже не расстроилась! Откуда ты такая взялась? — рассмеялся Альберт.

— Из Дома Пони! — ухмыльнулась его жена.

— Кстати, давай съездим туда завтра?

— Я не против. Я соскучилась, — и она положила голову на плечо мужа.

— Уже поздно… Надо спать. Я что-то так устал…

— Альберт.

— Что, малышка?

— Поцелуй меня.

И он поцеловал. Поцелуй был глубоким и чувственным. Он любил так целовать ее. В такие моменты между ними не было никакого расстояния. Голова жены по-прежнему покоилась у него на плече, а его рука легла на ее колено. Прервав поцелуй, Альберт взглянул на колени Кэнди, погладил нежную кожу, а затем провел ладонью по внутренней стороне ее бедра в неизвестность, скрывающуюся за кружевным краем комбинации. Он обнаружил, что на ней нет белья, и не смог остановиться. Он стал нежно ласкать ее пальцами, от чего женщина тихо застонала и впилась зубами в его шею.

— Эй, следы останутся, глупенькая! — усмехнулся мужчина.

— Прости… Мне так хорошо… Альберт…

Позже он отнес ее, удовлетворенную и спящую, на постель, и сам лег рядом, обняв жену, и не размыкая объятий до самого утра.

***

На адмирале Брауне поток гостей не закончился. Утром тридцатого декабря, когда вся семья завтракала в столовой, принесли письмо от Роберта Мёрфи сестре. Он писал, что собирается навестить их и встретить Новый год в Лейквуде со своей невестой… Патрисией О’Брайен.

— Я знала! — расхохоталась Кэнди, читая письмо прямо за столом. — Боже! Это было так очевидно, а он отпирался!

— Что он пишет? — заинтересовался Альберт.

— Он приедет сегодня вечером. Вместе с Пати. Она теперь его невеста, — ответила Кэнди.

— Да уж, еще полгода назад он активно отрицал свой интерес к ней, а тут — на тебе! — усмехнулся ее муж.

— Вы о нашей Пати? — поинтересовалась Энни.

— О Пати и моем брате! Я догадывалась, что она не безразлична ему. И вот, все подтвердилось. Так что наша Пати все-таки выйдет замуж и заживет своей семьей, — ответила Кэнди.

— О, добрые вести! — сказал Арчи. — Я всегда надеялся, что она выйдет замуж. Ее верность Стиру была приятна мне, но разумом я понимал, что женщина не должна тратить свою жизнь на скорбь по погибшему.

— Тогда, мы дождемся их и съездим в Дом Пони все вместе? — спросила Кэнди мужа.

— Ну, мы можем съездить туда сегодня, а потом еще раз, когда приедут Роберт и Патрисия. Мы уже почти неделю здесь, а еще не побывали там. Мне совестно. Мисс Пони должна увидеть плоды своей доброты.

На том и порешили. Кэнди и Альберт быстро собрали детей и отправились в Дом Пони. Так было удобнее, потому что им хотелось наговориться вдоволь с воспитательницами Кэнди, которые сыграли такую важную роль в ее жизни.

Мисс Пони была очень рада увидеть бывшую воспитанницу и ее семью. Дети Дома Пони обрадовались Кэнди, Лему, мистеру Уильяму, а малышка Чикита стала звездой дня, влюбив в себя девочек постарше и мальчиков помладше. Пусть, девочка была еще очень маленькой, но ее милая красота не укрылась ни от одного ценителя сей добродетели.

Вернувшись домой, они застали Роберта и Пати сидящими в гостиной в кругу их новоиспеченных родственников. Роберт и домочадцы познакомились и показались друг другу приятными людьми, а Пати сидела, потупив взор, и краснела от внимания, сыпавшихся со всех сторон поздравлений и осознания собственного счастья.

Она не думала, что ее в жизни ждет что-то подобное, поэтому пока еще не отошла от эйфории признания и предложения Роберта. Он нравился ей с первого дня знакомства в восемнадцатом году, но она не могла позволить себе предать память Алистера Корнуэлла, и старалась избегать Роберта Мёрфи все это время. Позже Пати все же поняла, что так больше продолжаться не может, и Стир был бы против того, что она тратит свою молодость, сидя дома и храня верность мертвецу. И тогда она решилась. Она заставила себя выйти в свет. Она хотела встретить Роберта — случайно ли, нарочно ли… И она встретила его. А потом они много раз встречались у общих знакомых, когда он бывал в Ирландии, а она гостила у друзей в Канаде. Она влюбилась. Совершенно точно влюбилась. А он любил уже давно, но не хотел показывать своих чувств столь холодной и нечувствительной особе. Она нравилась ему своим умом и добротой, но была чрезмерно спокойной и замкнутой. Но буквально один вечер решил их судьбу раз — и навсегда. Теперь они были женихом и невестой. И были безмерно счастливы.

Выяснилось, что Роберт и Пати весь ноябрь и часть декабря прожили у своего общего друга Чарли в Белфасте. Там собралось очень интересное общество, и даже нашлись ценители танго. Узнав, что Роберт прожил долгое время в Аргентине и не потерял с ней связей, да еще и танцует, некоторые из присутствующих дам изъявили желание танцевать с ним. Он не смог этого избежать. А после вечеринки Пати подгадала момент, когда он остался один, и попросила его научить ее танцевать танго. С этого все и началось. Утро они неизменно проводили вдвоем за занятиями, а на вечеринках стали танцевать в паре.

Вот и теперь пластинка Энни пришлась как нельзя кстати. Вечер в кругу семьи был довольно скучен, поэтому решили устроить танцы. Музыка была разная, и танцевали практически все, кто был в состоянии. Но когда играло танго, танцевали только две пары. Роберт вел, а Пати робко следовала за ним. Альберт вел, а Кэнди предвосхищала каждое его движение.

Глава 7 Жизнь в ритме танго

— С корабля на бал, — усмехнулся Альберт.

— Нужно срочно придумать, что надеть, чтоб не выглядеть привлекательнее невесты, — смеялась Кэнди.

В последнее время она стала все больше походить на себя прежнюю. Альберту было даже немного не по себе, от того, что он понял, что чувствовал к ней, когда она была еще пятнадцатилетней девочкой.

— Надень это! — он бросил в сидящую на постели женщину лиловый костюмчик из тонкой аргентинской шерсти.

— Ты что? Я буду выглядеть на десять лет старше, как матрона. Нет, точно нет.

— Зачем же он тебе?

— Мама подарила.

— Мама знает толк в том, как отпугнуть мужчин, — расхохотался Альберт.

— Нет, кроме шуток, Эсперанца очень красивая женщина. Но я всегда привлекаю внимание. Пусть в Аргентине много американцев, но я все еще экзотика. Не будь я блондинкой…

— Ты лучшая. И у тебя есть муж. А здешние мужчины очень хорошо понимают данное обстоятельство. Так что оденься так, как тебе нравится.

— Я никак не привыкну к погоде. Столько времени пробыть в зиме, чтобы потом снова вернуться в лето. Но, если бы мы задержались, мы бы пропустили свадьбу.

— Господи, насколько легче я себя чувствую здесь. Дома тяжело соответствовать обстановке. А здесь мы принадлежим только друг другу и детям.

Из собора все поехали праздновать в клуб. Кэнди и Альберт были счастливы чуть ли не больше, чем молодожены. Они наконец-то окунулись в вечный праздник такой любимой, хоть и не родной Аргентины. Буэнос-Айрес… Город, который вновь и, казалось бы, навсегда связал их вместе. Здесь прожил большую часть жизни их сын, родилась дочь. В их крови теперь появилась новая примесь — танго. И ее невозможно было отделить, да и не нужно, потому что в танце они отдыхали, любили, и делали еще много-много приятных вещей.

— Альберто, вы с Нелли сегодня прямо какие-то неистовые танцоры, — рассмеялся Мигель, подходя к их столику. — Даже странно, что сейчас вы сидите. В США не было времени танцевать?

— Было, Мигель, — ответил Альберт, — мы часто танцевали наедине и пару раз в кругу родственников. Но там нет такого количества единомышленников, чтобы в атмосфере бульоном плавал аромат танго. Здесь его родина. Здесь все по-другому.

— Я сейчас в полном блаженстве, — улыбнулась Кэнди, отпивая немного шампанского из бокала. — А ваша свадьба пышнее нашей…

— Мы истинные молодожены: я первый раз женюсь, Эсперанца впервые выходит замуж. Поэтому мы хотели большого праздника. А вы тогда о празднике не очень думали. Вы были полностью поглощены друг другом, Лемом, ожиданием малышки. Мне казалось, что вам и не нужно ничего такого, — рассмеялся Мигель.

— Это точно! — изрек Альберт и обнял жену за плечи.

Домой вернулись поздно. Ноги гудели с непривычки. Приходящая няня, уложив детей, попрощалась и ушла домой. Альберт взял из кабинета патефон и перенес его в спальню. Потом сбегал на кухню и достал из буфета бокалы и бутылку белого вина. Ему явно было мало вечеринки. Кэнди, скинув туфли, прошла в спальню и, усевшись на постель, с интересом наблюдала за манипуляциями мужа. Когда он, наконец, соорудил на туалетном столике подобие бара и завел пластинку с какой-то новой записью, Кэнди спросила:

— Ну, все? Угомонился?

Альберт стащил галстук и подошел к ней. Он взял ее за руку и медленно притянул к себе. Вставая с постели, Кэнди застонала:

— Ну, нет… Я устала… Не могу больше танцевать…

— Ничего, я тебя поддержу, — усмехнулся муж.

Кэнди была без туфель, поэтому встала на цыпочки, и Альберт повел ее танцевать. Их танец продолжался очень долго, а потом плавно перешел в ласки и закончился только под утро на мягкой постели, которая нежно убаюкала двоих, обессиленных страстью людей. А рассветные лучи золотили пьянящую медовую жидкость в бутылке, так и не тронутой за всю ночь.

***

Нежное чувство… Дочь неверными еще шажками топает своими маленькими ножками по ковру кабинета, а сын поддерживает ее за ручки, чтобы она не оступилась и не упала. Лиам и Каталина, Лем и Чикита. Родные, любимые дети, о которых даже и не мечтал еще два года назад. Добрая и прекрасная, теплая жена… Кэнди, которая готовилась чуть более чем через полгода одарить еще одним ребенком. За что ему столько счастья? Чем он заслужил это? Уильям Альберт Ардли не знал. Он только благодарил Судьбу, Бога, Вселенную за этот подарок.

— Ты уже огорошила доктора Мартинеса новостью о том, что ему снова придется с тобой расстаться?

— Ох, милый, даже не спрашивай. Я его стороной обхожу. Не представляю, как сказать. Хорошо еще доктор Освальдо обещал молчать пока.

— Скажи скорее. Если будешь тянуть, у него потом будет меньше времени подготовиться к твоему уходу.

— Доктор Мартинес приставил ко мне одну юную особу, из которой хочет сделать операционную медсестру. Он сказал: «Передайте ей весь свой опыт на случай, если вам не хватит двоих детей». Как в воду глядел. В хирургии есть еще пять сестер, которые вполне могут меня заменить. Нет во мне ничего особенного, а он так привязался…

— Ну, знаешь, мне тоже с Арчи и Джорджем отлично работается, и я бы не хотел их ни на кого променять. Я доверяю только им.

— Да я и не отрицаю важность доверия, дружбы и привычки в работе. Просто ответственность иногда угнетает. А я хочу быть матерью, женой… Может… Мне уволиться совсем?

— Я думаю, что тебе нужно работать, пока работается, а после рождения ребенка ты восстановишься и точно захочешь вернуться. Ты же после рождения Чикиты рано вернулась и уже больше года работаешь.

Кэнди подошла к мужу и села к нему на колени.

— Когда-нибудь наступит то время, когда этот мой жест будет выглядеть нелепо, — рассмеялась она.

— Он никогда не будет выглядеть нелепо, потому что ты всегда будешь моей малышкой, поняла? Сколько бы лет тебе и мне ни было, — спокойно ответил муж.

Он нежно поцеловал жену в висок и, опустив голову, уткнулся носом в ее шею, вдыхая чудесный аромат ее кожи. Их ребенок, возившийся с сестрой на ковре, замер, остановив взгляд на родителях. Он нежно улыбался. Ему нравилось, что родители так любят друг друга. Он, хоть и был еще маленьким, быстро взрослел и понимал уже многие вещи. Мать научила его нежности и доброте, отец — ответственности и уважению к женщине, а вместе они показали ему, что значит настоящая любящая семья.

***

Шел 1931 год… Великая депрессия не обошла и семью Ардли. В это время огромное количество американских финансовых конгломератов потерпело крах. Но Ардли умудрились как-то выстоять, потеряв изрядную долю капитала. Удалось сохранить в собственности один из больших домов в Чикаго, в который и переехали члены семьи, живущие в городе. Так же за семьей сохранилось поместье в Лейквуде, дом в Эдинбурге и вилла в его окрестностях.

Альберт метался между семьей и семейным бизнесом. Эта гонка замучила его настолько, что Кэнди уже не могла справиться с его нервозностью и заставила его лететь в США. Невозможно было находиться в Аргентине и контролировать дела в Чикаго и филиалах. Тем более, что после военного переворота в Буэнос-Айресе стало труднее жить. Правительство США поддержало переворот. Многие американские банки профинансировали новое правительство Аргентины. Ардли в этом не участвовали. Альберт слишком хорошо понимал, что ни к чему хорошему этот переворот привести не может. Политическая обстановка в стране никогда не была безоблачной, но раньше в Буэнос-Айресе можно было жить, не думая о политике. Теперь же стало почти невыносимо. Коме того, санкции нового военного правительства не обошли и танго. Их родной клуб закрыли. Последним оплотом традиции танго остались «Los 36 Billares» на Авенида де Майо и «Cafe Germinal» на Авенида Корриентес. Там царил дух истоков танго, в то время как многие музыканты стали подчиняться веяниям времени и вкусам общества. Спрос рождал предложение.

Поначалу Альберт и его близкие подручные были уверены, что компания сможет легко преодолеть экономический кризис. Потом надеялись. А потом собирали то, что могло удержать компанию на плаву. Альберт, который никогда не хотел быть во главе этого бизнеса, был полностью выбит из колеи.

Кэнди была рядом. По приезде в Чикаго, она смогла получить место старшей медсестры хирургического отделения госпиталя Святого Иоанна. Она работала и поддерживала мужа, совершенно выбиваясь из сил.

Рядом были и дети. Лиам старался изо всех сил учиться, чтобы, если семья вдруг потеряет все, он мог в будущем возродить семейное дело. Он радовал отца своими успехами в учебе, но не мог компенсировать семье то время, что отец тратил на решение проблем, связанных с кризисом. Каталина и Энтони были еще слишком малы, чтобы хоть что-то понимать, но и они притихли, видя, что с папой что-то не так, а мама часто плачет и ругается с ним.

Кэнди очень боялась за мужа. Таким испуганным, измученным и нервным она его еще не видела. В какой-то момент Альберт сказал:

— Да пропади оно все! Я могу зарабатывать своими книгами. Я популярен! — и на две недели закрылся в кабинете.

Но он не мог писать.

К 1933 году Альберт, не без помощи своего, как оказалось, гениального сына, разработал антикризисный план, который позволил компании Ардли не объявлять о банкротстве. Удалось сохранить некоторый капитал, примерно тридцать процентов от докризисного, а также деньги, заработанные Альбертом за десять лет на интеллектуальной собственности и работе над сценариями для Бродвейских постановок. Он не только писал оригинальные произведения, но и делал переводы, что всегда давало ему стабильный заработок не только на родине, но и за границей.

Тетушка Элрой скончалась от инфаркта, не вынеся постоянного нервного напряжения. Лэганы уехали в Шотландию, старшие Корнуэллы по-прежнему были за границей: то в Японии, то в Юго-Восточной Азии. Они отчаянно вызывали к себе сына с его семьей. Но Арчи решил остаться в Чикаго, чтобы иметь возможность помогать Альберту. Родители Кэнди оставались в Канаде. Бизнес мистера Мёрфи все еще держался, но уже трещал по швам. Он был одним из тех, кто, испугавшись краха, перевел свои средства из банка Ардли в другой, как ему показалось, более надежный. Пати и Роберт с их дочерью Конни переехали в Мар-Дель-Плата. Там Роберт получил хорошую должность в компании своего друга, которой не так сильно коснулся кризис. Гранчестеры оставались в Нью-Йорке: как бы ни было тяжело в стране, зрелищ народ требовал всегда.

В конце 1933 года компания вышла на стабильный уровень. Альберт открыл фонд помощи мелким компаниям, которые могли обеспечить гуманитарную помощь малоимущим. Упрочив свои позиции, он, наконец, мог немного расслабиться. К Рождеству хотели вернуться в Буэнос-Айрес. Невозможно было оставаться на этом пепелище. Изрядную долю капитала удалось спасти, но многое было потеряно. Даже тетушка, которая всю жизнь положила на упрочение авторитета семьи Ардли, не пережила этого. Поэтому решено было ехать туда, где возродилась любовь, которая дала так много и Кэнди и Альберту. Изможденные сердца и тела требовали отдыха. И они решили бросить все. Попробовать остаться в Аргентине, насколько позволит положение в стране.

***

— Папа!

— Что, милая?

— Что ты пишешь?

— Роман.

— Опять? Ты же уже писал роман…

— Это другой.

— Другой?

— Чикита, что ты хочешь?

— Я не Чикита. Я Каталина. Я уже большая. Не надо меня называть Чикитой.

— Ну вот, обиделась… — вздохнул отец и, обняв дочь, затащил ее к себе на колени. — Не обижайся. Ты же знаешь, как папа тебя любит?

— Знаю, — все еще дулась девочка.

— Где Тони?

— В комнате, клеит какие-то модели.

— Зови его, пойдем встречать маму с работы.

— А Лем?

— Он с нами вряд ли пойдет. У него свидание.

— Свидание? Ему же всего пятнадцать, — изумилась девочка. — Это с той девчонкой? Как ее… Сильвия!

— Она самая…

— Не понимаю, что в ней такого…

— Ну, она красивая. Вроде бы, умная. Веселая. Танцует хорошо. Я видел. Ее в кафе не пускают, они с девчонками на крыше танцуют. Их крыша как раз на уровне нашего балкона. Иногда приглашают мальчиков. Ты тоже так будешь. А я буду тебя искать по вечерам и гонять твоих поклонников, — рассмеялся отец.

— Вот уж нет, — надулась Кати.

— Малышка. Ты тоже очень красивая. Ты похожа на маму. И вырастешь такой же, как мама.

Каталина была в восторге от этих слов. Ее заветной мечтой было стать похожей на мать и найти себе такого же Принца, как ее отец или, на худой конец, старший брат.

Энтони так и не доклеил свою модель. Услышав о том, что отец и сестра идут встречать маму, он мигом переоделся и выскочил вслед за ними из квартиры. Мальчик был страшно привязан к матери. Даже больше, чем Лиам в его возрасте. Наверное, потому что он был самым маленьким в семье. Он действительно, как и пророчил адмирал, узнав о том, что родился мальчик, был очень похож на своего погибшего кузена. Даже сильнее, чем старший брат Лиам.

Кэнди вышла с работы раньше, чем обычно, поэтому они встретились у ворот больничного парка. Решено было пообедать в ресторане. Альберт не заказывал столик, поэтому зашли в ближайший ресторан.

— Что ты будешь? — спросила Кэнди мужа и нежно улыбнулась.

— Я пока не решил, — получилось немного холодно.

Альберт не мог понять, что с ним происходит. Они по-прежнему любили друг друга, по-прежнему были невероятно сильно привязаны друг к другу, по-прежнему танцевали вместе. Но в последнее время что-то пошло не так. Может быть, он выдохся за прошедшие пару лет, проведенные за попытками спасти крохи семейного бизнеса? Может, жизнь перестала его привлекать? Горячее тело жены уже не было таким желанным, хоть и сохранило прежнюю форму. Между ними пролегла какая-то пелена. Может быть, виноваты дети? Шесть лет назад она стала многодетной матерью, и вынуждена была тратить большую часть времени на детей… Альберт отогнал эту мысль и решил подумать об этом потом.

***

День был тяжелым. Где-то в городе недалеко от больницы под вечер произошла авария с участием извозчика и автомобиля, было несколько тяжелых пациентов, поэтому пришлось задержаться допоздна на работе. Кэнди вернулась домой, когда дети уже спали. Но, кроме этого, в квартире царила ватная тишина, не нарушаемая звуками печатной машинки Альберта. Она звонила домой, чтобы предупредить, что задержится, еще в девять вечера. Сын сказал, что отца еще нет дома. Это было странно.

— Мама? — Лем вышел из комнаты и подошел к ней.

— Ты почему не спишь, сын?

— Зачитался. Мам, а где отец?

— Я не знаю, малыш… — ответила женщина и устало опустилась на диванчик в гостиной. — Ты так вырос уже, а я тебя все малышом называю… — усмехнулась она.

— Ничего. Главное, чтобы отец не называл, — улыбнулся Лиам. — Тяжело сегодня было? — сын сел рядом с матерью, приобнял ее за плечи и с тревогой посмотрел в лицо.

— Да нормально… И не такое бывало, — ответила она. — Иди, ложись. Тебе завтра в школу.

Пожелав спокойной ночи, Лиам удалился в свою комнату. В свои семнадцать лет он был ростом почти с отца, еще не мужчина, но красивый и статный юноша. Его характер сформировался под влиянием характера отца. Эта связь иногда даже пугала Кэнди. Ребенок, который до шести лет отца даже не знал, так привязался к нему за одиннадцать лет совместной жизни, что его мнение целиком и полностью зависело от мнения Альберта. Но в последние два года мальчик стал думать и анализировать вполне самостоятельно. И сейчас Кэнди боялась, что он сделает свои выводы из отсутствия отца так поздно вечером.

Кэнди услышала в прихожей звук осторожно открывающейся двери. Это был Альберт. Не заходя в гостиную, он прошел в свой кабинет. Женщина поднялась с дивана и вышла в прихожую, собираясь последовать за мужем. Но здесь она остановилась. Она знала, чьи это духи. Она даже заметила на одной из вечеринок их взгляды. «Господи! — подумала женщина. — За что так скучно? Я не заслужила более изощренной измены? Более глубокой интриги?». Она знала, что не ошиблась. Его лицо было слишком честным. И сейчас она видела эту измену так, как будто прочитала о ней в газете. Кэнди стояла в проеме двери кабинета и смотрела на мужа. Она боялась произнести хоть слово. А Альберт сидел, опустив глаза, и разбирал ворох каких-то бумаг, которые утром пришли из Чикаго. «Тебе стыдно… — смотрела на него жена. — Я знаю. Ты дурак. Ты знал, что будет стыдно, но все равно пошел с ней. Я стала настолько привычной, что уже не возбуждаю?». Альберт посмотрел на нее, и, как будто прочитав ее мысли, отвел взгляд. Кэнди забрала патефон, взяла с полки первую попавшуюся пластинку и ушла в спальню.

Опустив иголку, она завернулась в плед и забралась с ногами в кресло рядом с туалетным столиком, на который поставила патефон. Из динамика полился знакомый волнующий баритон трагически погибшего в этом году Карлоса. Кэнди сидела, уставившись в одну точку, а из ее глаз лились крупные горькие слезы, выпуская наружу всю обиду, злость и отчаяние женщины, испытавшей предательство.

Она помнила, что уснула в кресле. Но проснулась, почему-то, в постели. Рядом спал Альберт. Запаха той женщины уже не было. Кэнди посмотрела на часы. Девять утра. Она резко поднялась с подушки, но тут же вспомнила, что доктор Мартинес за вчерашний тяжелый вечер дал ей отгул. Она улеглась обратно, натянула одеяло на голову и собиралась уснуть снова, но тут почувствовала, как сильная рука, обхватив ее за талию, тянет куда-то. Альберт прижал жену к себе что было сил. Он освободил ее голову от одеяла и тихо и горячо прошептал на ухо:

— Прости…

— Значит, ты считаешь, что это можно простить?

— Кэнди… Мне страшно…

— Это просто кризис. У всех мужчин после сорока такое бывает. Но это же не значит, что надо изменять…

— Прости…

— Это предательство, Альберт. Я знаю, что в природе так заведено, что в большинстве видов мужские особи полигамны. Но это нужно для сохранения вида. Они живут в таких условиях, понимаешь? А человеку на то и дан разум и дух, чтобы он не поступал как животное.

— Ну вот… Лекция…

— Имею право! Я потерпевшая сторона. Я никогда даже не думала, что могу изменить тебе в браке. Я знаю, что у тебя были женщины, ты даже был женат. Ты знаешь, что у меня были мужчины. Но в браке… Ты дал обещание быть верным… Значит, тебе нельзя доверять? Я столько сил отдала, чтобы ты не умер тогда в Чикаго, когда все рушилось… Ты был на грани, а я помогла тебе справиться… И вот, что я получаю в ответ…

— Прости…

— Альберт… Я люблю тебя… Ты идиот! — и она разрыдалась еще горше, чем накануне вечером.

Альберт развернул ее к себе лицом и стал губами собирать ее слезы. Он часто делал так, если она плакала. От этого ей становилось тепло, и она успокаивалась. Но сейчас ее слезам не было предела. Проплакав добрую половину утра, она уснула в его объятиях.

***

— Что делать будем? — спросила Кэнди, запахивая халат и садясь с ногами на табурет в кухне.

Альберт готовил завтрак. Дети давно привыкли собираться в школу сами, поэтому сегодня их родители, проспав все утро, завтракали в полдень.

— Ты хочешь развестись? — насторожился Альберт.

— Боже упаси! — рассмеялась Кэнди. — Ты от меня никуда не денешься, даже не надейся! Лем уже взрослый, ему скоро в армию, потом поедет учиться в Чикаго или Принстон. Но Каталине и Энтони еще слишком мало лет. Они нуждаются в отце. Хотя, по поводу Лема я погорячилась. Он все еще привязан к тебе, как ребенок.

— Тогда будем решать вопрос малой кровью? — расслабился Альберт.

— Я выспалась. Вчера я очень устала.

— И что теперь?

— Поцелуй меня, — она слезла со своего табурета, подошла к мужу и встала на цыпочки.

Альберт нежно обнял ее за талию, притянул к себе и они слились в глубоком поцелуе. Руки Альберта исследовали ее тело, скрытое под тонким шелком халата. Оно было почти таким же, как в юности. Эта женщина родила троих детей, но способна держать себя в такой форме. Он невольно сравнил тело жены с телом той, которая заняла вчера весь его вечер. И это сравнение было не в пользу мисс Брэди. Эта американка в свои двадцать семь была в худшей форме, чем Кэнди, которая на десять лет старше. Завтрак был забыт.

— Ну вот… Нужны ли эти юные создания? — усмехнулась Кэнди, почувствовав его возбуждение.

Она не верила, что он просто так исправится. Она прекрасно понимала, что, даже желая ее, он будет уходить еще и еще. Потому что мужчины, которые изменяют — изменяют. Но оптимизма ей было не занимать.

Альберт целовал влажное от пота плечо жены, прижав ее спиной к своей груди. Ему было хорошо. А Кэнди была счастлива. Постель они довели до такого состояния, что сложно было понять, где простыни, где одеяло, а где подушки.

— Скоро дети вернутся, нужно привести все в порядок, — тихо сказала женщина, повернувшись на спину и заглядывая в лицо мужу.

— Не говори Лему…

— Он сам догадается. Как прежде все равно не будет…

— Все равно. Он доверяет тебе. Если ты не будешь об этом говорить, он сам ни за что не заговорит.

— Ты прав. Но он будет держать это в себе. Впрочем, пока и вправду можно промолчать.

— Кэнди…

— Что?

— Я люблю тебя…

— А знаешь?

— Что?

— Я верю… Знаю…

Когда дети вернулись домой, они обнаружили родителей в гостиной. Чета Ардли, совершенно забывшись, танцевала танго. Они часто делали так. Но сегодня Лиам почувствовал что-то новое. Как будто в семье начинается какой-то новый этап жизни. Родители стали старше. И их проблемы стали сложнее. И Лиам это понимал.

Каталина, которая уже давно боролась со своим детским прозвищем, в десять лет мечтала стать такой, как ее мать. А Энтони хотел во всем походить на отца.

Сейчас их семья не разваливалась. Она просто переживала шторм, в котором вполне можно было потерять кого-то из членов команды. Но, вместе с тем, любовь, привязанность, нежность, которые связывали их всех воедино, по-прежнему были твердым причалом, о котором просто нужно было помнить, чтобы благополучно добраться до него и встать на якорь в этой тихой гавани.

ЭПИЛОГ

Эллен Кэндис Ардли вернулась домой и обнаружила, что в кабинете, уже несколько месяцев пустовавшем, кто-то есть. Она тихонько подошла к двери и толкнула ее. На письменном столе горела лампа, а в кресле сидел ее муж.

— Решил вернуться? — спросила женщина.

— Куда я денусь от тебя? — иронично-холодно ответил мужчина.

— А как же Мариана?

— Она решила, что я слишком стар для нее. У нее появился более перспективный вариант.

— Значит, если бы она не дала тебе отставку, ты бы не пришел? — задала вопрос Кэнди, привычно усаживаясь на стол подле печатной машинки.

Мужчина поднялся со своего кресла, подошел к жене и обнял ее.

— Кэнди… Ты же знаешь, какой я…

— Знаю… — женщина отстранила его, потом взяла его лицо в свои ладони и вгляделась в синие глаза. — Ты слишком честный. Возможно, если бы ты не был таким, нам бы удалось сохранить нашу семью. А ты, из-за своей честности, ушел, не подумав.

— Зато я быстрее понял, что с тобой несравнимо лучше и сказал ей об этом…

-… и долго мучился из-за того, что не мог вернуться? — закончила за него жена. — Хорошо, что ты католик, и развестись тебе было бы не так просто.

Альберт улыбнулся и нежно поцеловал жену. Его усталое лицо с лучиками мелких морщинок у глаз было по-прежнему красиво, несмотря на годы счастья, тревог, забот и волнений. В сорок девять он выглядел по-прежнему моложе своих лет. Кэнди тоже была все еще красива и стройна в свои сорок один. Но несколько лет назад ему показалось, что жена перестала его привлекать, как женщина. Альберт не был готов к тому, что называют привычкой: слишком страстными и волнующими были всегда их ночи и спонтанные ласки. Ему было не по себе от того, что этого всего стало меньше в их совместной жизни. Устав от рутинной повседневности, глава семьи отправился искать острых ощущений. Он понадеялся, что еще можно что-то изменить, и стал встречаться с другими женщинами. Но он снова и снова возвращался, не находя новизны и того душевного комфорта, который ощущал рядом с Кэнди. Да, он не всегда был верен жене, но ее прекрасное тело и нежная душа были той тихой гаванью, в которую он рад был вернуться. Как сейчас.

— Меня сильно беспокоит то, что происходит в Европе, — тревожно проговорил Альберт, садясь в кресло и усаживая жену себе на колени.

— Да… Я тоже боюсь…

— За Лиама?

— Да. Сейчас он учится, но, если США вступят в войну, он точно уйдет добровольцем. Его же воспитали мы с тобой…

— Я поговорю с ним.

— Я не думаю, что сейчас он способен тебя услышать. Ты обидел его, бросив меня. Тем более что Чикита становится девушкой, а у Тони очень трудный возраст. Ты ушел в такой момент… Лем слишком обижен.

— Я все равно собирался в Чикаго. Так что мы с ним неизбежно встретимся дома. Я попрошу прощения. Полетишь со мной?

— Я думаю, что не выдержу столько часов в самолете.

— С каких пор? Ты же уже летала много раз.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — ответила женщина, и муж насторожился.

— Что с тобой? Ты не заболела?

— Нет, — ответила жена и отвела взгляд.

— Я надеюсь, ты не собираешься уехать в Европу с сестрами милосердия?

Женщина горько усмехнулась, потом помолчала и ответила:

— Если бы меня взяли… Если честно, я рассматривала такую возможность, даже собиралась отправить детей в Чикаго, когда ты ушел… Лем был против, но он понимал, как мне не по себе… Но… Я не прошла медкомиссию.

— Ты все-таки больна? — не унимался Альберт.

— Нет… Я совершенно здорова. Даже странно, для моих лет, после троих детей, — ответила женщина и покраснела.

И тут ее муж все понял. Он осторожно прикоснулся рукой к ее животу, скрытому под свободным в талии платьем, и обнаружил, что тот заметно округлился. Альберт чуть не вскрикнул от этого открытия, и тут же его захлестнула волна такого счастья, которого он не испытывал многие годы до этого. Он понял, чего ему не хватало. Ему не хватало приключений с его малышкой Кэнди. И он расхохотался. Безудержно и нежно. А жена сидела у него на коленях, закрыв лицо ладонями, и все сильнее краснела.