Апостол Смерти

Глава 1 «Сорок дней спустя»

Я помню, как умер. Никого в заполярном округе не удивишь снежной метелью в апреле и страшным гололёдом на дорогах, и многие водители пренебрегают правилами безопасности. Пренебрёг и я.

Честно говоря, я никогда не боялся смерти. Ради чего цепляться за место под солнцем, если оно уже не дарит тот тёплый свет из далёкого детства? Когда жизнь заключается в вечной борьбе с долгами и урчащим желудком, тебе остаётся лишь выживать, и смерть уже не кажется таким страшным явлением.

В тот день я мчал по трассе на своей девятке. Как приобрёл эту советскую старушку в начале зимы, так и не сменил изношенную резину.

«Ладно, со следующей зарплаты возьму с рук», — думал каждый месяц, раскидав подачку работодателя по обязательным платежам. Квартплата, телефон, сеть, бензин, ремонт машины. На еду бы хватило. Хотя к голоду я привык с детства.

Музыка режет слух дешёвой акустикой, печка еле греет, все стёкла в машине давно запотели. Я потратил единственный выходной на мелочную подработку и тороплюсь домой, напрочь отключив инстинкт самосохранения. Во время обгона вахтовки выезжаю на встречную полосу и не успеваю перестроиться, а навстречу из-за поворота вылетает внедорожник. Его водитель наверняка, как и я, очень спешил домой.

Дождалась ли его семья, я так и не узнал. Удар, страшный грохот, и я перестаю чувствовать холод. Так и сижу, свесив руки и уткнувшись щекой в смятый руль. Не пошевелиться, ни рукой, ни пальцем, но, заключённый в собственном теле, я ещё соображаю и осознаю себя.

К машине подбегает мужчина в синем пуховике с эмблемой Норильского Никеля и пытается открыть мятую дверь. Я смотрю на него и жду помощи, но по выпуклым ошарашенным глазам понимаю – мне не помогут. Я мёртв.

Он лезет в карман за сотовым. Сейчас приедет ДПС, скорая, труповозка… Я понимаю это. Полиэтиленовый мешок, морг, могила. Вот и всё.

И тут за его спиной появляется женщина. Она одета в лёгкое чёрное платье, будто бы вышла на пляж, невозмутимая и прекрасная. Порывы ветра и виляющий зигзагами снег не касаются длинных угольных волос. Женщина смотрит на меня, как на близкого друга, вытягивает длиннопалую руку и манит к себе.

Мне не страшно – наоборот, хочется довериться и пойти за ней. И едва я осознаю это, как некая сила перемещает меня куда-то в пространство, откуда я вижу своё покалеченное тело в смятой машине.

А потом забвение. Пустота.

Сколько прошло времени? Не знаю, но вдруг начинаю ощущать… себя! Ощущаю, что я есть, и даже могу двигаться. Вокруг полный мрак.

Я делаю рывок и прохожу сквозь неощутимую преграду. Солнечный свет не ослепляет, от ветра не становится холодно. Небо чистое, снег почти растаял, по земле тянутся покрытые льдом лужи. Теперь понятно, что с момента моей смерти прошёл, по крайней мере, месяц или чуть больше. В нашем северном городе так выглядит конец мая.

Передо мной могилы. Я на кладбище Голиково.

Оборачиваюсь и вижу унылый чёрный колумбарий. Меня не похоронили, а кремировали, что неудивительно в условиях вечной мерзлоты, где даже дома построены на высоких сваях. Интересно, кто взял на себя организацию моих проводов в последний путь? Родственников нет, друзей никогда не было. С коллегами натянутые и исключительно рабочие отношения – на что-то большее у меня не было времени. В принципе, это не важно. Мой прах расположен ниже уровня глаз, в крайней нише. Две старые искусственные гвоздики, ни фотографии, ни свежего цветка или конфеты. Навещать меня некому.

«Баланецкий Никита Андреевич 22.11.1987г. – 13.04.2009г.»

Печально. Дата рождения и дата смерти. А вся жизнь в крохотной чёрточке между ними. Как бы то ни было, я вернулся. Пусть и непонятно зачем.

На мне всё та же одежда, в которой я погиб. Чёрные джинсы, серый свитер с молнией на воротнике и лёгкая ветровка. Я снимаю её и не чувствую никакой разницы. Не тепло и не холодно. Надеваю обратно и иду в сторону крематория, к остановке. Как удобно – морг, ритуальный зал, крематорий и здесь же кладбище, далеко ходить не надо. Как быстро от меня избавились.

Холодный ветер то стихает, то обдаёт резкими порывами. Забавно. Он не теребит одежду и волосы, не бьёт по лицу. Я есть, но меня в каком-то смысле и нет. Или наоборот. Какая странная аллегория!

На остановке мне встречается пожилая пара. Они трясутся от холода и прячут лица под капюшонами, а на меня не обращают ровно никакого внимания, хоть я и стою возле них довольно долго. В конце концов, холод берёт верх, и старики уходят в тёплую будку, а я ещё долго смотрю им вслед, думаю и решаю попробовать.

Подхожу к двери и берусь за ручку. Наверняка металл холодный, но мне он кажется комнатной, какой-то нейтральной температуры. Я медленно тяну на себя, однако ручка плавно поглощает мои пальцы и извергает их с другой стороны, словно является голографическим изображением. Что, в принципе, и следовало ожидать.

Далее без всякой цели направляюсь в сторону города. Всегда любил ходить посреди дороги, не опасаясь машин, и не упускал случая, когда перекрывали проезд на время больших праздников. Обычно дети гоняют по дорогам на велосипедах, взрослые прогуливаются компаниями, я же всегда шёл один. Просто гулял и наслаждался временным снятием хоть какого-то запрета. Пусть даже на один день.

Вдоль по обочинам тянутся ряды гаражей, свалки и груды мусора. Вместо соли твёрдый снег посыпан гранулированным чёрным шлаком, а в тех местах, где снег уже растаял, землю с весенней травкой заменяет серый гравий. Живописных пейзажей здесь нет и никогда не было. Хочешь получить кусочек природы – уезжай далеко за город, в потравленную газом тундру, и радуйся тому, что есть. А ещё лучше – собери вещи и улетай в тёплые края, пока север окончательно не загубил твоё здоровье.

Ещё издали я замечаю автобус и продолжаю идти навстречу, не замедляя шага. Между нами уже десяток метров. Метр. Лобовое стекло прямо перед лицом. Погружение, точно в воду. Кабина водителя, салон с тремя-четырьмя скучающими пассажирами, – причём пол проносится сквозь мой живот – выныривание, и снова улица. Ничего так.

Ещё немного, и вокруг меня простилается оживлённый Норильск, «жемчужина Заполярья», «крупный центр цветной металлургии» и один из самых загрязнённых городов мира, подверженный экологической катастрофе.

Я иду по тротуару – порядком надоело проходить сквозь машины, всё-таки к таким экстраординарным ощущениям я ещё не привык. Люди щурятся от ветра, подростки идут без шапок, дурачатся и делают вид, что им совсем не холодно. И никто не обращает внимания на шагающего по улицам мертвеца. А я всё брожу и брожу, не чувствуя ни усталости, ни холода, ни какой-либо потребности.

Зачем я здесь?..

* * *

Не знаю, сколько времени я блуждал по городу, заглядывая в лица живых. Почти ни одна мысль не зародилась в моей голове. Я смотрел и слушал, но мозг даже не пытался анализировать информацию, и меня это вполне устраивало. Суета утомила при жизни, и теперь, бродя в одиночку, как раньше, я просто наслаждался своим мёртвым покоем.

Для других жизнь продолжалась. Все куда-то спешат, кто-то решает по сотовому рабочие и бытовые моменты, кто-то тащит пакеты с продуктами. Вот пробегает супружеская пара с коляской, рыча друг на друга под истерический плач младенца. Там задрипанный алкоголик тянет к молодому парню дрожащую руку, прося мелочь «на проезд».

Вот она, ваша жизнь. Всё, ради чего вы так мечтали скорее вырасти из сказочного детского возраста и жить «как хочется». Чем же вы так недовольны? Ваша сказка закончилась, началась взрослая жизнь, разве вы не этого хотели?

Редкие карликовые деревца и кусты Ленинского проспекта покачивали на ветру голыми ветками. Солнце скрылось, и бетонный город опутала ещё более депрессивная серость. Я взглянул на небо и не увидел ни одной тучи или облака. Это трубы промышленных заводов выбрасывают в атмосферу гигантские столпы газа, что ползут по небосводу, как тяжёлые куски ваты по отравленной воде.

Только тогда я и заметил, что в воздухе стоит едва заметный голубоватый туман, а некоторые горожане прикрывают лица в попытке спастись от кислого привкуса серы во рту и щекотания в горле, вызывающего сухой кашель. За это я и не люблю центральный район. Завод по выработке облаков здесь всегда работает исправно.

Электронный циферблат на здании управления комбината показывал мне приближение вечера и четыре градуса по Цельсию со знаком минус.

А вокруг голоса и обрывки разговоров.

— Сегодня двадцать второе?

— Двадцать третье. Суббота.

— Точно! С этой работой вообще выбило из жизни…

Я остановился. Из всех разговоров вокруг меня я расслышал обрывок именно этого.

Двадцать третье мая. Я не подсчитывал в уме, цифра сложилась сама, будто бы мой мозг был калькулятором, и я осознал – сегодня сорок первый день после того, как меня не стало. Выбило из жизни.

Минуло ровно сорок дней, и вот, я снова здесь. Почему? Зачем? Вряд ли все усопшие возвращаются по истечении религиозного срока, ведь тогда бы весь православный мир был заполнен душами мёртвых, а я здесь один.

Я стал оглядываться по сторонам, пытаясь убедиться, что меня окружают исключительно живые. Несколько раз становился на пути людей, и они проходили сквозь меня, как через пустое место, коим я в какой-то степени и являлся, и ни одна живая душа не поразилась этому зрелищу.

Умиротворение начало покидать меня. Мысли судорожно забили кулаками по черепной коробке, едва не затмив мой мёртвый рассудок. Ведь так не может продолжаться вечно. Не бывает так, что дух умершего блуждает по миру живых до скончания веков, прекрасно осознавая всё, что происходит вокруг.

Или бывает? Мои представления о неупокоенных душах ограничиваются только фрагментами фильмов ужасов, и ни в чём оставаться уверенным я не могу.

Что я знаю о сорока днях? К своему стыду, почти ничего. Я не крещённый, но слышал от кого-то, что по окончании этого срока происходит взвешивание грехов и добродетели усопшего, а затем решение дальнейшей судьбы его души. Какой же приговор вынес мне Отец Небесный? Я мог бы предположить, если бы только знал, что происходило со мной все эти дни, но память была чиста. Этот период просто вырезали из моей истории остро заточенными ножницами, вот только кому принадлежала держащая их рука, Богу или дьяволу, оставалось лишь гадать.

— Это не важно, — сказал я сам себе, пока несколько человек проходили сквозь меня. — Не важно…

И медленно побрёл дальше. В никуда.

— Важно одно – зачем я здесь. Что мне надо сделать, чтобы пойти дальше, куда бы это «дальше» меня ни забросило. Ничего же не происходит просто так, зачем-то же меня вернули. Значит… Это точно что-то значит.

Я рассуждал вслух, пусть в своих рассуждениях и топтался на месте. Просто собственный голос действовал успокаивающе, создавал иллюзию жизни, как будто бы я оставался частью этого мира, и мысль о том, что в нём нет для меня места, уже почти перестала напоминать о себе.

А вообще, это оказалось даже приятным – болтать с самим собой посреди оживлённого города и не бояться, что кто-то примет за психа. Давайте откровенно – кому не надоело ущемлять себя ради того, чтобы люди, до которых вам нет никакого дела, не приведи господи, косо на вас не посмотрели?

Вдруг меня начал распирать смех, и впервые в жизни я даже не подумал его подавить. В жизни! Я расхохотался во весь голос, истерично замахал руками, как крыльями, стал орать на прохожих, но всем было плевать.

— Кому-нибудь есть дело?! Ты меня слышишь? — Защёлкал пальцами перед лицом проходящего мужчины. — А ты? Аллё, приём! — Рявкнул в лицо болтающей по телефону женщины. — Чтоб вы провалились! Почему-меня-никто-не слышит?!

— Вот псих!

Я застыл с раскрытым ртом и резко обернулся.

Первое, что я увидел, был чёрный гроб с перевёрнутой звездой в круге. А потом, приглядевшись, понял, что это рюкзак-торба на спине удаляющейся девушки.

Она… это мне?

— Эй, — ошарашено выдохнул я. — Эй, подожди!

И бросился догонять её. Хотел схватить за руку, но моя ладонь вновь словно бы окунулась в воду. Я обогнал девушку и загородил ей дорогу.

— А ну-ка стой!

Девушка остановилась и враждебно уставилась прямо на меня. Её лицо было обильно покрыто пудрой, глаза обведены чёрной подводкой, под ярко алыми губами красовался блестящий шарик пирсинга. Стразы на шапке – конечно же, чёрной – изображали череп и две скрещенные кости.

— Молодой человек, дайте пройти! — и вежливо, и грубовато заявила девушка, хотела обойти меня, но я снова не позволил.

— Подожди! Ты… — Я замялся, не зная, что сказать в такой дурацкой ситуации. — Ты живая?

— А ты больной! — огрызнулась она.

— Нет, я здоров. То есть… Как бы сказать…

Пока я думал, она опять попыталась меня обойти, но не тут-то было.

— Слушай, я… я сейчас милицию вызову! — попыталась запугать меня, но у самой дрогнул голос.

Я пессимистично заметил:

— Боюсь, милицию скоро вызовут на тебя.

— Да с чего бы?

— Кроме тебя, меня никто не видит. Всем кажется, что ты стоишь посреди улицы и говоришь сама с собой.

Она вконец растерялась и стала оглядываться в поисках поддержки. Прохожие обходили нас по широкой дуге, посматривали на девушку и не обращали абсолютно никакого внимания на меня.

— Слушай, — отрезвляюще сказал я. — Пойдём куда-нибудь, где нет людей, и я всё тебе…

— Может, сразу раздеться и в кусты? — закипела она. — Ты бы меня ещё конфеткой поманил, придурок! За кого меня держишь?

Одна пенсионерка схватила за руку ребёнка и пронеслась мимо, зыркнув на девушку и проворчав что-то про милицию. Женщина с телефоном, которой я орал в лицо, вытаращила глаза. Не на меня, а на мою новую знакомую. Та стала бледнее смерти.

— Встретимся за музеем, где первый дом Норильска. Знаешь такой экспонат? Там обычно никого, но вокруг полно жилых домов. Кто-нибудь да увидит тебя в окно, так что можешь не раздеваться, — заверил я девушку и сразу пошёл в назначенное место.

Она придёт. Почему-то я знал это точно.

* * *

До музея было не больше пяти минут ходьбы. Я добрался за две, вошёл внутрь сквозь дверь и, побродив по первому этажу, сделал для себя новые открытия. Как я хожу по земле, так могу и подниматься по лестницам, не проваливаясь в ступени. Потрогать какие-либо предметы возможно, а взять или передвинуть их не получается. Зато опереться на стол или рассесться в компьютерном кресле могу спокойно. Правда, мебель не подстраивается под моё эфемерное – или как это теперь называется? – тело, обивка не прогибается, не появляются складки, спинка не опрокидывается, как бы я ни пытался развалиться поудобнее. Если быть слишком упорным, можно случайно пропустить её через себя и свалиться на пол, но на первый раз меня пронесло. А вот на второй не очень, и я искренне порадовался, что невидим окружающим.

Никогда не отличался особой пунктуальностью, но сейчас опаздывать чревато. Выйдя к чёрному входу, провёл руками по стене, надавил посильнее, и бетон поглотил мои руки. Ощущение было в какой-то степени приятным. Как в детстве, когда подолгу сидишь в ванне, гладишь ладонями влажную щекочущую поверхность и медленно погружаешь их в остывшую воду, проверяя её плотность.

Моя новая знакомая была здесь и шарахнулась в сторону, когда я появился из ниоткуда прямо за её спиной.

— Только не пугайся, ладно? — миролюбиво вскинул руки.

— Ты откуда взялся? Что тебе надо?! — всё же испугалась она, пятясь от древнего бревенчатого домика.

— Не кричи. Я хочу понять.

— Что понять?

— Как бы так объяснить…

— Прямо!

Я пожал плечами.

— Ну, прямо так прямо. Я недавно в аварии разбился. Насмерть. А сегодня вышел из могилы и хожу теперь по улицам, но меня никто не видит и не слышит.

— Ты головой ударился? — поморщилась она.

— Даже не представляешь, как! Меня не видит никто, кроме тебя! Я несколько часов шарахался по городу, а все люди проходят сквозь меня и в упор не видят. Ты точно можешь как-то помочь мне пойти дальше. В рай, в ад, куда угодно, но я не должен быть здесь, понимаешь? Ты много за свои, сколько тебе там, видела души мёртвых?

Девушка молча смотрела на меня, как на пьяницу в белой горячке. Конечно, за такого она меня и приняла. Я не рассчитывал, что всё будет просто. Сам бы не поверил.

— Иди домой, ладно? Отоспишься, и всё пройдёт, — совсем спокойно сказала она и торопливо прошла мимо меня.

Я дождался, пока девчонка выйдет на оживлённую улицу, и помчался следом. Выскочив на проезжую часть, обернулся и раскинул руки.

— Вот, смотри!

— Уйди, машина! — истошно прокричала она, но было поздно.

Серая «Волга» проехала через меня и не причинила никакого урона. За ней промчался джип, а следом коммерческий автобус.

Когда перед моими глазами пронёсся полный салон – точнее, ноги пассажиров – и вновь возникла улица, я увидел, как моя знакомая хватается за белое лицо и чуть не падает в обморок, а прохожие с любопытством оборачиваются к ней.

Дабы не довести девушку до палаты с мягкими стенами, я вернулся на тротуар.

— Ну как, убедилась? Я мёртв, но всё равно здесь. Ты одна меня видишь, значит, можешь мне помочь. Только в обморок не падай, ладно? Я тебе ничего не сделаю при всём желании. Просто пойми меня, как бы ты поступила, окажись, не дай бог, на моём месте?

Поначалу она таращилась на меня своими красивыми, но уж больно сильно накрашенными глазами. Затем потупилась и побрела обратно вдоль музея, по всей видимости, сама не понимая, куда идёт.

— Всё. Я это пробовать больше не буду. Да пошёл он со своим… кайфом! — услышал я тихое бормотание. — Это же было вчера, почему до сих пор не отпустило?

— Так, стой! — Я остановил её, положив руки ей на плечи. Аккуратно, чтобы случайно не сунуть их внутрь. — Во-первых, не знаю, что ты там употребляешь, но на месте твоих родителей я бы тебя прибил.

— Я ничего не употребляю, — девушка боялась смотреть на меня. — Просто… Лёша уговорил попробовать, я вообще не хотела.

— Вот и пошли этого Лёшу куда подальше! Во-вторых, я не глюк. То, что ты видела, было на самом деле.

Она свела брови, посмотрела на мою руку на своём плече и накрыла своей. Точнее, наши ладони слились воедино, потому что она не могла меня коснуться. На бледном лице запрыгали мускулы.

— Как… как такое в-возможно? — заикаясь, просипела она.

— Я не знаю, но это правда, — подключил я всю свою искренность. — Сорок дней назад я ехал по трассе и разбился в аварии. Гололёд был, я обгонял и не успел перестроиться.

— Сорок дней?

— Сегодня сорок первый.

— Тебя поминали?

Я опустил руки и отшатнулся. Поминки! Вымаливание живыми мёртвого. Неужели это и вправду имеет такое значение?

— Наверное, нет, — нехотя бросил я. Девушка вновь нахмурилась.

— Почему?

— Некому. У меня нет родственников.

— А друзья, коллеги?

— Говорю же тебе – некому.

Она замялась.

— Как ты так жил и не завёл хоть одного друга или хорошего знакомого? У всех же есть хоть кто-то.

Фыркнув, я в сердцах признался:

— А никак и не жил. Пахал на двух работах, коротал свой век от зарплаты до зарплаты. Так что учись хорошо, если хочешь «жить». Это большая роскошь. Тебя как звать-то?

Тихо хмыкнув и чуть отступив от меня, девушка изрекла:

— Лера.

— А лет сколько?

— Семнадцать. Почти.

— Меня Никита зовут. Точнее, звали. Теперь вот ты будешь.

— Я бы сказала, что рада познакомиться, но пока не уверена.

Я невесело усмехнулся.

— Мы с тобой оба теперь ни в чём не можем быть уверенными. Ну что ж, Лера-семнадцать-почти, куда, говоришь, ты сейчас шла?

Она неохотно ответила:

— К друзьям.

— Друзья отменяются. Зайдём в церковь, поставишь мне свечку за упокой и напишешь поминальную записку. Начнём хотя бы с этого.

— Ты спятил? Я не хожу в церковь! — взъелась Лера.

— Сатанистка что ли? — подтрунил я. Она нервно закатила глаза.

— Нет! Просто не хожу, и всё. Не в моих принципах.

— Ну извините, сейчас не до принципов. Идём.

На её лице я увидел чёткую схему моего дальнейшего маршрута. Даже то, что она говорит с призраком, – или кто я там теперь – больше её не пугало.

— Я тебе, конечно, сочувствую, но поищи кого-нибудь другого, — Лера отступила ещё на несколько шагов. — Раз я тебя увидела, увидит кто-то ещё.

Развернулась и быстро пошла обратно к дороге, демонстрируя мне прыгающий на спине гроб.

Я не собирался отпускать единственного человека, с которым могу поддерживать контакт. Пусть даже это малолетняя девчонка-гот.

— Нет уж, погоди! — догнал её. — Вдруг ты единственная во всём городе или даже в мире, кто меня видит? Что мне прикажешь делать?

— Кто ищет, тот всегда найдёт.

Лера остановилась у пешеходного перехода, покрутила головой и стала переходить дорогу. Пришла моя очередь пускать дым из ушей.

— Не будь эгоисткой! А если бы ты увидела, как человек тонет, а кроме тебя вокруг никого, ты бы и ему сказала: «Поищи кого-нибудь другого»?

— Отстань!

— Я прошу всего лишь поставить мне свечку. Это не много, богохульница! Да это… это твой долг, чёрт возьми! Помочь мёртвому обрести покой!

Мы пересекли проезжую часть и теперь шли вверх по проспекту.

Лера игнорировала меня. На всякий случай я махал руками прохожим, пару раз крикнул и даже попрыгал, но результат оставался прежним. Его не было.

— Вот видишь? — обернулся я, когда голова одного мужчины вынырнула из моей руки. Лера поёжилась и уставилась перед собой. — Как, кого я должен искать, если меня всё равно что нет?

Она не отвечала. То ли не хотела привлекать внимание разговором сама с собой, то ли надеялась, что я обижусь и уйду.

— Окей. Ладно, молчи, — выпустив пар, я пожал плечами и сунул руки в карманы куртки. — Всё равно не отстану, я везде с тобой буду. Дома, в школе, в твоей комнате, на кухне. Надо будет, и в ванной тебя достану, так что особо не…

Внезапно Лера рванула к подъехавшему на остановку автобусу. Здесь я замешкал. Зайти-то я в него зайду, а вот повезёт он меня, или пол улизнёт из-под ног, ещё не знаю. Самое время проверить.

Лера едва успела. Длинный жёлтый автобус поглотил ввалившуюся в него толпу и уже начинал трогаться с места. Я залетел в салон, когда двери уже закрывались, и прищемил бы ногу, будь она материальна. Автобус поехал, и я вместе с ним! Ещё одно приятное открытие.

Салон был почти заполнен. Терпеть не могу общественный транспорт! Одна из причин длительного пайка на бич-пакетах ради накопления на старенькую девятку. Стыдливо умолчу о том, что у меня никогда не было водительских прав, и ездил я на свой риск, но, как оказалось, рисковал не кругленькой суммой штрафа, а собственной жизнью.

Ладно, чего уж.

Тяготы тесного контакта с людьми вышли на новый уровень. Никто меня не толкал и не прислонялся, я свободно шёл в толпе, как сквозь туман, то и дело вытягивая вбок голову, и быстро нашёл мою беглянку.

Она ушла далеко вперёд, втиснулась между водительской кабиной и стеклянной перегородкой и притаилась.

Я подкрался и склонился так, что моя голова вынырнула из чьей-то спины.

— Так куда мы едем?

Она аж подпрыгнула со страху, увидела меня, красивого, торчащего из чужой плоти, накинула капюшон и отвернулась к окну.

Пассажир вскоре отошёл, а через секунду меня пронзила совсем низкая, круглой формы кондукторша и требовательно гаркнула:

— Передняя площадка, проезд оплачиваем!

Лера уставилась на чужое лицо, глядевшее на неё из моей груди, плечи, торчащие из боков, объёмные груди, – прости, господи! – вывалившиеся из моего живота, и спешно полезла во внутренний карман пальто. Руки её не слушались, пальцы соскальзывали с собачки. Девушка достала синюю корочку, открыла с третьего раза и показала кондуктору студенческий проездной.

— Заранее готовить надо, — проворчала та и потащилась ловить других пассажиров, протискиваясь через толпу и хватаясь то за один поручень, то за другой, как Тарзан за лианы.

Пока мы ехали, меня не тянуло упасть, даже когда автобус поворачивал, останавливался и опять разгонялся. Стою себе, как приваренное к полу сидение, даже не шатаюсь. А быть мёртвым мне уже начинает в какой-то степени нравиться.

Автобус приближался к окраине города. Только почитав вывески в салоне, я понял, что мы едем в один из отдалённых районов. Причём мой родной.

— Да ты мне судьбой послана, сестрёнка, — я благосклонно улыбнулся Лере. — Буду к дому поближе. Не люблю я Норильск, там серой воняет. Правда, теперь я этого не чувствую, но всё равно бесит.

Лера поджала губы, воткнула в уши наушники, включив музыку на полную громкость, убрала телефон и, закрыв глаза, откинулась на стеклянную перегородку.

Пришлось ехать молча. Я скучающе осматривал то пассажиров, то наши сказочные окрестности. Любоваться там было нечем. Трубы, пустыри, редкие будочки остановок на фоне горных плато, покрытых снегом почти круглый год, турбазы и выжженные газом карликовые деревца тундры. Двадцать третье мая, а весенней зеленью ещё даже не пахнет. Гололёд и грязный снег. Суровая северная романтика.

Внезапно связывающая меня с внешним миром нить резко оборвалась. Мы подъезжали к месту моей гибели.

Я припал к стеклу кабины водителя, затаил дыхание и… не увидел ничего. Дорога и дорога. Обочина и обочина. Участок, где я сделал последний вдох, приблизился за пару секунд и пронёсся в одно мгновение. Мне же показалось, будто бы ко мне, прихрамывая, подползло бесформенное струпчатое нечто, прошептало мне что-то важное и уныло поковыляло дальше, искать новую жертву.

Нутро царапнуло разочарование. Что я ожидал там увидеть? Свою несчастную машину-гармошку? Она наверняка уже гниёт на свалке. Венок? Цветы? Одинокого скорбящего? Я вас умоляю, кому есть дело? Ну разбился там кто-то и разбился. Нечего отвлекать других водителей почтением чьей-то там памяти. Оно, наверное, и правильно.

Вздохнув, я отлепил ладони от стекла и наткнулся на Лерин взгляд.

Не прошло и получаса, как мы прибыли на автовокзал моего района. Лера вышла последняя, как бы нехотя выбравшись из укромного уголка. Наушники были убраны обратно в карман, и теперь я мог спокойно покапать ей на мозг.

Правда, не успел. Достав телефон-раскладушку, она выбрала последний номер в журнале звонков и нажала на клавишу вызова.

— Привет, — тепло сказала Лера в трубку. — Вы сегодня собираетесь?.. А, уже! У тебя? Я скоро буду.

Когда она захлопнула крышку мобильника и спрятала его в карман, мы уже перешли дорогу, и я ткнул пальцем в сторону деревянной церкви с золотыми куполами на двух башенках.

— Нам туда.

Как я думал – полный игнор. Лера спокойно плыла в потоке людей и убедительно меня не замечала. Я пожал плечами и поравнялся с ней.

— Мы идём в гости? С кем будешь меня знакомить? Я много нового о тебе узнаю, будем, так сказать, знакомиться с тобой ближе. Судьбой как-никак мне послана, а я мужчина с серьёзными намерениями.

Попусту я пытался вытянуть из неё хоть слово, как-то подцепить, спровоцировать. Не поддавалась. Шла себе, поглядывала по сторонам и безразлично, а кому-то с вызовом, отвечала на взгляды прохожих, которых притягивал её внешний вид. Куда мне против выдержки неформала!

Но наши так просто не сдаются.

Глава 2 «На приёме у некроманта»

В престижном эркерном доме мы поднялись на лифте на восьмой этаж. Остановившись у новенькой лакированной двери, Лера сняла шапку, педантично поправила чёрные волосы и, украдкой вдохнув поглубже, позвонила.

— Я всё ещё здесь, — на всякий случай напомнил я, помахав рукой, и девушка вздрогнула. — Что-то ты занервничала?

Дверь открыл крепко сложенный мужчина лет до двадцати пяти. Полурасстёгнутая чёрная рубашка демонстрировала на его шее каучуковую подвеску с серебром, закатанные рукава – пару серебряных браслетов. Уложенные к затылку тёмные волосы местами слиплись от геля, чёлка немного выбилась. Выглядел он и солидно, и в какой-то степени брутально, а бешеная музыка в квартире намекала на не совсем адекватные наклонности.

— Понятно, — усмехнулся я, пока Лера, обменявшись с мужчиной приветствиями, проходила в квартиру. — Смотри, дорогая, я тот ещё ревнивец.

Прихожая встретила уютной обстановкой с новеньким ремонтом и безупречным порядком, что ярко контрастировало с внешним видом владельца и его агрессивной музыкой. Ни чёрных обоев, ни паутины в углах, ни треснутого зеркала с нарисованной дверью для вызова пиковой дамы. Даже соринки на полу не видать. Признаю, с первым впечатлением вышла осечка. Вполне себе ухоженная дорого обставленная двушка. Удивительно, что дверь открыл сам хозяин, а не горничная или дворецкий. Любопытно, а в спальне у него так же чистенько и богато?

— Кого это ты привела?

Я так и остался стоять с воткнутой в закрытую дверь ногой. Мрачный взгляд мужчины заметался по прихожей и очертил границы моего силуэта.

— Да ладно, — нахмурился я и развернулся к нему.

— Дёма, это Никита, — расстёгивая пальто, Лера виновато улыбнулась. — Он увязался за мной в городе, и… я решила вас познакомить.

Хозяин квартиры странно воззрился на девушку.

— Лера. Ты в курсе, что он мёртв?

Вздохнув, она покивала головой и без всякой надежды спросила:

— Ты его не видишь, да?

— Мёртвых нельзя увидеть.

— А что с ними можно сделать? — вырвалось у меня. — Ну-ка расскажи, раз такой умный, мне интересно послушать.

Он заметил, что Лера неодобрительно смотрит на меня, – или, точнее, куда-то через его плечо – и спросил:

— Что он говорит?

— Просит тебя о помощи. Прямо-таки умоляет, готов встать на колени.

— З-зараза мелкая, — прошипел я, покачав головой, и глаза девушки победно сверкнули.

Демид разгладил лицо, нацепив флегматичную маску, и отвернулся от меня.

— Раздевайся, проходи, — бросил на ходу, вошёл в зал и сказал кому-то: — Хватит этого мяса, Хеллсинг. Уши вянут.

— Да Сумрак, ну! — возмутился чей-то нетрезвый голос, но уже через секунду давящая на психику музыка всё равно стихла.

Идя вслед за Лерой мимо большого зеркала на стене, я увидел своё отражение, как будто был обычным человеком. Странный всё-таки из меня призрак.

Тёмных тонов зал был просторным и ожидаемо роскошным. Я бы назвал его кабинетом питерского дворца, если бы когда-нибудь бывал в Петербурге. Длинный угловой диван с креслом, парчовые шторы с подхватами, винтажного образца книжный шкаф и сервант с хрустальной посудой, свечами и парой цепляющих глаз статуэток. На столе-горке красуется компьютер с огромным плазменным монитором, множество дисков на полках, принтер и какие-то бумаги. Над головами нависла на чёрных цепях люстра с лампочками, имитирующими свечи. Эстетичность зала подчёркивали красное вино в бокалах, два сорта винограда в хрустальной вазе и разломанная плитка шоколада на разложенной на журнальном столике фольге. Мои уличные ботинки не оставляли следов, но мне всё равно стало как-то неловко ходить по мягкому ковру, что должен украшать стену музея, а не пол квартиры. Здесь не было и как будто даже не предусматривалось телевизора. Похоже, жертвы зомбоящиков в этой пещере Алладина не живут.

Пока Демид выключал компьютер, Лера села на мягкое кресло, а я визуально оценил собравшуюся компанию.

Хладнокровный и довольно обеспеченный для своих лет хозяин квартиры. Симпатии у меня он не вызывал. Знаем мы этих мажоров, сынков бизнесменов или чиновников. Этот ещё и заносчивый, словно сколотил себе состояние трудом стёртых до мозолей рук.

На диване располагались двое. Особо притягивал внимание парень со стогом крашенных чёрных волос, весь обвешанный металлической атрибутикой, как ритуальная ёлка. Рисунок на его футболке – сидящая в позе лотоса демоница на фоне пламени под едва читаемой надписью – был затёрт от частого ношения и стирок. Вот уж у кого патологически не может быть такой гармонии в голове и в доме, как у того, кого он называет Сумраком. Неформал выглядел ненамного старше Леры. Хорошо если достиг совершеннолетия.

Третий парень, ровесник Демида, был более скромной наружности. Не такой представительный, но и не то что бы уж совсем неформал. Волосы заплетены в хвост, минимум мишуры – один серебряный браслет с покачивающимся на нём крестом, короткая двойная цепь на джинсах, большая пряжка в виде черепа на ремне и спрятанная под футболкой цепочка, вероятно, с крестиком. Выразительные черты лица придавали этому парню образ человека добродушного и располагающего к себе. Он сидел в расслабленной позе, закинув ногу на ногу, покачивал бокал и наблюдал за бордовыми плесками вина.

И Лера. Девушка в короткой юбке и чёрной кофточке с открытыми плечами. Вполне миловидная и красивая, только больно не хватает цвета.

Тихий гул компьютера смолк, и Демид, развернувшись на компьютерном кресле, кратко бросил Лере:

— Рассказывай.

Я не слушал историю нашего знакомства и разглядывал книги на полках. Много русской и зарубежной классики, чуть меньше фантастики, немного истории, справочников по менеджменту и предпринимательству, программированию и английскому языку. Ни одного руководства по спиритизму, эзотерике или чего-то в этом роде. Хотя на самом шкафу лежит ещё пара стопок потёртых книг, будто убранных с глаз долой.

— Он сказал, сегодня сорок первый день как он умер, — подводила итог Лера.

— Хрень какая-то! — пробухтел взлохмаченный неформал. — Сумрак, кто тут глава некромантов? Профильтруй нам эту муть.

Я удивлённо свистнул. Некроманты? Ну и повезло же мне!

— Мне кажется, он не обрёл покой, потому что его никто не поминал, — пояснила Лера.

— Да всем насрать, что тебе там кажется.

— Хеллсинг! — строго осадил неформала парень с хвостом.

— Фантом! — огрызнулся чернявый, послав в него молнию из глаз.

— Мда-а… — протянул я, взъерошив волосы и наблюдая компанию любителей выделиться из толпы. И как меня сюда занесло?

Будто не заметив перепалку, Демид равнодушно сказал:

— Скорее всего, у этого духа просто остались незаконченные дела. Это самая частая причина всех неупокоенных, с которыми я общался.

Меня так и покоробило.

— Из незавершённого у меня только кредиты и долги по ЖКХ. И вообще, раз я для тебя единица из сухой статистики, что ж ты не общаешься со мной, как с другими мёртвыми? Ну-ка?

Лера наградила меня недовольным взглядом, что не укрылось от внимания Демида.

— Что он говорит?

Поколебавшись, она передала ему суть моего ответа. Лицо Демида накрыла туча.

— А действительно, Сумрак! — фыркнул Хеллсинг и дёрнул головой, чтобы откинуть с глаз чёлку. — Как это так? Ты его не слышишь, как других мёртвых, а она его и видит, и пощупать где надо может.

— Не могу я его щупать! — зарделась Лера.

— Да, здесь случай особенный, — заметил Фантом и поднёс бокал к губам.

Демид подумал немного, встал и вышел из зала. Движимый любопытством, я отправился за ним, и мы вошли в спальню.

Плотные шторы закрывали окно, но благодаря полоске света из приоткрытой двери я разглядел в темноте пустой письменный стол, огромную кровать с тумбочками, шкаф-купе и какую-то картину на стене.

Сумрак достал из ящика стола две свечи, поставил на стол на расстоянии полуметра друг от друга и зажёг зажигалкой. Потом вытащил из того же ящика деревянную шкатулку, а из него предмет, похожий на кусок засохшей ветки, и положил между свечами. Следующим был небольшой мешочек, с которого Демид развязал шнурок и высыпал содержимое на стол.

Меня охватил холодный паралич. Как сквозь сонную завесу я наблюдал, как некромант водит ладонью, словно песок на пляже, разглаживая по столу землю. Кладбищенскую землю, собранную с чьей-то свежей могилы. Я не знаю, как понял это. Не знаю, что за сила при виде этой земли заточила меня в глыбу льда, и знать этого не хотел. Могильный холод обволакивал всё моё естество и проникал в глубины души. Перед глазами мерцали жуткие депрессивные образы, принимали очертания крестов, надгробий и мягкой гробовой обивки. Это сводило меня с ума.

Господи боже, что же ты делаешь со мной?

Я видел, но не понимал действий некроманта, слышал, но не разбирал его слов. Шёпот и тихое бормотание сливались в моей голове в два, потом в три и в четыре голоса. Как будто не один, а сразу несколько человек наперебой читали потусторонние заклинания. Голоса их крепли и в конце концов стали оглушать меня.

Когда я был готов сорвать с плеч голову и разбить её об стену, меня поглотила мёртвая тишина. Вскоре из оцепенения меня вырвало громкое мяуканье.

Всё это время мы были не одни. На кровати лежала сибирская кошка, взрослая, но совсем миниатюрная и худая, с пушистой дымчатой шерстью и огромными зелёными глазами.

Демид стряхнул землю с ладони на стол, повернулся и стал следить за кошкой. Она с удивлением смотрела то на меня, то на него. Неужели видит?

— Что скажешь, Ева? — спросил некромант, так буднично, словно животина должна была ответить.

Кошка вытаращила на меня глаза и мяукнула, а потом, с беспокойным мурлыканием тряхнув головой, спрыгнула с кровати. С опаской подошла ко мне, вытянула шею и принюхалась, однако подойти не решилась. Постояла в замешательстве и, как котёнок перед незнакомой игрушкой, подняла лапку и боязливо шлёпнула меня по ноге. Точнее, попыталась, ибо лапа прошла насквозь. Кошка опять мурлыкнула, будто ругнувшись, и трусцой выскочила из комнаты.

— Как же это с тобой случилось, Никита? — озадаченно изрёк Демид.

— Чёрт его знает, как случилось, — вздохнул я и хотел было уйти, как взгляд мой упал на то, что я принял за кусок ветки. — Твою мать, это что, человеческий палец?!

Демид озадаченно свёл брови.

— Я нашёл останки на заброшенном кладбище и похоронил их, а палец взял себе, как артефакт для обрядов. Мертвец не возражал и теперь помогает мне.

Здесь я окончательно потерял почву под ногами.

— Ты что, меня слышишь?

— Как живого. — Демид начал аккуратно собирать со стола кладбищенскую землю. — Обычно я интуитивно понимаю мёртвых и могу общаться с ними без слов. Твой же голос звучит в моей голове, как из мысленной гарнитуры. Странно, что с тобой мне приходится говорить вслух. Ты не слышишь, о чём я думаю?

Я пытался выхватить из тишины какие-либо слова, но разобрал только голоса из зала. Что-то они там спорят.

— Нет, — признался нехотя. — Похоже, в твоей мысленной гарнитуре сломался мысленный микрофон.

Демид убрал мешок с землёй в ящик, положил на ладонь человеческую кость и стал поглаживать её пальцами второй руки, как хрупкого мышонка.

— Ладно, главное, я установил с тобой контакт. Не мешало бы разобраться, почему тебя видит простая девушка, когда это не дано даже опытным некромантам. Если мёртвым нужна помощь, они знают, к кому обратиться.

— Тебя послушать, так я не мёртвый, а какая-то ошибка природы.

— Ошибка или нет, твой случай особенный, и я с ним разберусь.

Меня передёрнуло.

— Да пожалуйста, только, бога ради, убери ты уже этот палец!

Мой пыл заметно удивил некроманта, но испытывать моё терпение он не стал. Бережно уложил в шкатулку кость несчастного трупа и убрал в ящик.

— А ты необычный дух, Никита. Очень необычный…

* * *

Когда мы вернулись к остальным, Лера с нетерпением спросила:

— Дёма, ну что? Ты установил контакт?

— Да. — Демид сел в компьютерное кресло, а я остался стоять посреди зала. — Теперь я могу слышать его голос, но общаться нам приходится вслух. Он не слышит моих мыслей.

— Такой вот я ущербный, да, — протянул я, скрестив на груди руки.

— Странный дух, ты не находишь? — прищурился Хеллсинг и стрельнул глазами в Леру: — Ты его до сих пор видишь?

— Как обычно, — пожала та плечами.

Парень треснул кулаком по подлокотнику.

— Да какого хрена-то?!

— Уймись, — велел Фантом.

— Что – уймись? Почему я уже какой месяц пытаюсь обучиться магии смерти и ни хрена не происходит, а она с ним, как с живым, похлеще тебя, Сумрак? Она этому даже не училась! Почему?!

— С этим я разберусь, — бесстрастно ответил Демид.

— Давай сейчас разбираться и восстанавливать справедливость! — заорал Хеллсинг, опять дёрнув головой чтобы откинуть чёлку. — Она посвящение проходила? В могиле лежала ночью? Собаку в жертву приносила своими нежненькими ручками? Нет! Тогда какого…

Дальше посыпались возмущения из отборных народных ругательств.

— Хватит тебе на сегодня, — Фантом преспокойно забрал у него бокал. Похоже, к вспыльчивости своего приятеля все здесь привыкли.

— Что хватит?! Мне никто не ответил! — проревел Хеллсинг и даже не заметил, как у него отобрали вино. — Я вам что тут, дырка от очка, или где?!

— В общем так, — выдал, как непробиваемая скала, Демид и поднялся с кресла. — Чтобы разобраться во всём, мне надо остаться с духом наедине. Когда что-нибудь пойму, дам вам знать.

— Разумно, — согласно кивнул Фантом, встал и потянул за руку Хеллсинга. — Пойдём, Лёх, хватит на сегодня.

Тот упирался, но скоро уступил, и парни вышли в коридор.

Лера отложила телефон, который рассеянно перебирала в руках последнюю минуту, и подошла к Демиду.

— Можно мне остаться у тебя? — произнесла она, пряча глаза, будто в чём-то виновата. — Я не буду вам мешать, просто мало ли, вдруг понадоблюсь.

Из коридора слышались ворчания и терпеливые ответы. Хеллсинг продолжал возмущаться, чем-то гремя и что-то роняя, Фантом подгонял его и кратко отшучивался. По звукам слышно было, как они облачались в куртки.

— Да, конечно, — бросил Демид и пошёл провожать гостей, мимолётно коснувшись Лериного плеча.

* * *

Весь процесс общения с некромантом обернулся допросом. Сумрак пытался докопаться до некой истины и понять в моей ситуации что-то такое, чего не понимаю я сам. Мои же односложные ответы не поясняли ему ничего нового.

— Ты погиб сорок дней назад?

— Сегодня сорок первый.

— Зачем вернулся?

— Почём я знаю? Вышвырнуло меня из могилы, и всё.

— Почему ты явился именно Лере?

— Если бы меня увидел кто-то, кроме неё, явился бы этому кому-то. А вообще, никому я не являлся. Увидела меня только она, вот я к ней и пристал.

— Что ты от неё хочешь?

— Я без понятия, чего мне хотеть от твоей Леры!

— Почему ты не пришёл ко мне или к другому некроманту?

— Откуда мне знать, к кому приходить? Я понятия не имел, что некроманты вообще бывают.

— Как ты мог этого не знать?

— А я тебе что, Пушкин?

— Все мёртвые чувствуют, к кому могут обратиться за помощью.

— Ты сам-то где-нибудь в толпе встречал хоть одного мёртвого?

— Они не материальны, и их невозможно встретить в толпе. Их души просто существуют во вселенной, как молекулы воздуха, не важно, в какой точке мира они жили. Я общался и с русскими, и с европейскими, даже с африканскими душами, как с умершими недавно, так и с теми, кто ушёл столетия назад.

— А я, представь себе, имею тело, и далеко я не молекула воздуха. У меня есть и руки-ноги, голова и много чего интересного. Даже куртка вот, в которой я разбился. Если бы я не помнил свою смерть, то и дальше ходил бы себе спокойно, пока кто-нибудь не прошёл сквозь меня.

— Интересно.

Две свечи озаряли спальню. Демид сидел на кровати, то задумчиво перелистывая страницы ветхой чёрной книжки в мягком переплёте, то поглаживая кошку на своём колене.

За весь диалог он так и не взглянул на меня, как будто разговаривал сам с собой. Раз мой голос он слышит прямо в своей голове, скорее всего, он не может знать, где и с какой стороны от него я нахожусь. Странно всё-таки так общаться, но это лучше, чем ничего. Хотя жизнь покажет, что мне принесёт это общение. Жизнь! Когда я уже привыкну?

Рука Демида замерла на кошачьей спине.

— Что с тобой происходило после аварии и перед тем, как ты вышел из могилы?

Я задумался, и перед моим мысленным взором предстала женщина в чёрном платье. Она стояла босиком на снегу, смотрела на меня, пока я сидел со свесившимися руками, уткнувшись щекой в руль, и манила к себе. Я ни разу не задумался, что это за сущность, душа или некая сила. Может, это была сама Смерть?

Прежде чем я успел осмыслить, рассказывать о ней некроманту или нет, слова вырвались сами:

— Ничего. Забвение.

Ни слова больше не сорвалось с моих онемевших уст.

Я понял. Это тайна. Священная тайна завесы загробного мира, познать которую дано лишь проходящим за её сокровенные границы без возможности вернуться назад. Воля ваша, госпожа Смерть. Как только меня отправят в таинственное «обратно», я унесу вашу тайну с собой в могилу.

— Совсем ничего? — подавлено изрёк Демид.

Женщина в моём воображении глядела на меня непроницаемыми синими глазами и медленно покачивала головой.

— Ничего.

Нас опутало молчание и могильная тишина. Даже Ева перестала мурлыкать и вместе со своим хозяином застыла, как чучело со стеклянными глазами на восковой фигуре человека.

Некромант опять углубился в чтение, перелистнул жёлтую страницу и, нахмурившись, стал что-то вдумчиво читать. Затем медленно закрыл книгу и перешёл к выводам:

— Ты являешься необычным, уникальным духом, Никита. Ты сохранил не только прижизненный облик, но и способность мыслить и испытывать эмоции, свойственные тебе при жизни. Я не знаю, что делать конкретно в твоём случае, так что начнём с общепринятых дел. Если мёртвые обращаются к некромантам, в основном, они хотят закончить свои дела или помочь близким. Иногда они просят привести в порядок их могилы или найти их пропавшие тела. Иногда помочь расследованию их убийств. Некоторым просто хочется общения. Подумай и скажи, что хочешь ты.

И я стал думать. А чего мне хотеть? Воскрешения? Это невозможно, ежу понятно. Вернуться туда, откуда я пришёл, по сути, сам не зная куда? Если так задуматься, раз меня вернули, как бракованный товар, значит, это зачем-то нужно, и вряд ли для того, чтобы меня, как ракеткой в бадминтоне, отбили в это абстрактное, непонятное «обратно».

А может, и в правду что-то, оставленное мной при жизни, не желает отпускать меня за грань. Но вот что? Что?!

— Я не знаю, — устало признался я. — Уж явно не долги выплатить.

Демид снова принялся гладить кошку, и та затарахтела, как трактор, стала тереться головой и облизывать ему руку.

— Что за долги? — спросил некромант.

— Стандартный набор – кредит, коммуналка.

— Много ты должен?

— Да ладно! Ты серьёзно? — не поверил я ушам.

— Если единственным смыслом твоей жизни была их выплата, стоит рассмотреть этот вариант.

— Ты издеваешься.

— Скажи мне сумму.

— Вот ещё!

— Никита…

— Слушай, закрыли тему! — начал я злиться. — Это последнее, о чём я хочу думать! Последнее, ясно? Хотя бы на том свете я могу не думать о деньгах?

Конечно, по меркам этого мажора мои долги были как ему сходить на шоппинг и сводить девушку в ресторан. Однако ставить акцент на своей бедности и социальном неравенстве я не собирался.

Демид чутко уловил моё настроение и перевёл тему:

— В дневнике усопших описан один ритуал. Возможно, он может тебе помочь, — взглянул он на свою древнюю книжонку. — Он довольно сложный, я его не практиковал, и мне нужно время для подготовки. Много времени, как минимум, вся ночь. Ты не обидишься, если я попрошу тебя выйти из моей спальни?

Я фыркнул.

— Нашёл тут кисейную барышню!

Однако вышли мы вместе и заглянули в зал к Лере.

Она разложила диван, застелила его простынёй и теперь, сидя на постели, надевала на подушку наволочку. Рядом лежали какие-то вещи из торбы вроде косметички, свёрнутых капроновых колготок, зарядки для телефона и ещё какой-то мелочи.

— Мне нужно подготовиться к ритуалу, не заходи ко мне, — сказал Демид, пробегая глазами по постели и поджатым голым ногам девушки. А потом отвёл взгляд. — Можешь поесть, холодильник в твоём распоряжении.

— Хорошо, — улыбнулась она, отложив подушку и опустив ресницы. — Дашь во что-нибудь переодеться на ночь?

— Да, сейчас.

Некромант принёс Лере аккуратно сложенную чёрную футболку, а перед тем, как уйти, замешкал, увидев бутылку из-под вина, бокалы и закуски на столе.

— Я всё уберу, — заверила его Лера. Демид благодарно кивнул и впервые при мне улыбнулся.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Мы остались одни, и я, кашлянув, невинно поинтересовался:

— Твой приятель в курсе, что это статья? Нет, я, конечно, понимаю, что этот богатенький Ричи ментов не боится, но…

Лера закатила глаза, бережливо положив на колени футболку и накрыв её ладонями.

— Тебе какое дело? И вообще мне почти семнадцать. Возраст согласия никто не отменял.

— Мне-то до лампочки, а вот родителей твоих я бы пожалел, — я сложил в карманы руки и заходил по залу. Лера с кислым лицом отвернулась. — Они знают, что ты ночуешь у взрослого мужика?

— Во-первых, у этого взрослого мужика я уже как дома, и у нас с ним… Между нами ничего нет, — тихо процедила Лера, взглянув на меня исподлобья.

— О, это замечательно! — приободрился я. — Я уже говорил, что тот ещё ревнивец.

— А во-вторых, не смей даже заикаться о моих родителях, ты понял?

Я усмехнулся и повернул к ней голову, но гневный и в то же время затравленный вид девушки отбил всё желание глумиться.

Глава 3 «Дом мёртвых»

Всю ночь я гулял по залитому солнечным светом безлюдному городу и наслаждался свободой. Теперь ни холод, ни усталость, ни необходимость идти утром на работу не могли отравить моего удовольствия. Должны же быть хоть какие-то плюшки в моём положении?

Иногда я заходил в круглосуточные ларьки, поглазеть на сонных продавщиц, или в пустынные торговые центры с закрытыми павильонами. Ходил посреди дорог с редкими машинами и пьяными компаниями на тротуарах. Прогулка без ограничений так увлекла меня, что я совсем потерял счёт времени, опомнился в самый разгар дня и поспешно вернулся к Сумраку.

Вчера, как порядочный человек или честный дух, я не подсматривал, как некромант готовится к ритуалу. Зачем портить себе впечатление от грядущего представления, изучив репетицию? Леру тоже не донимал, от греха подальше.

Обоих я застал на кухне. На обед – или поздний завтрак? – Демид предпочитал омлет и бутерброды. Дорогая копчёная колбаса из оленины, кофе только молотый, сваренный в солидной кофемашине, без молока и сахара. Негоже почётным колдунам пить растворимую гадость с примесями и питаться соевой подделкой. Вот ведь у кого жизнь.

Лера охотно взяла на себя приготовление пищи и щеголяла по кухне в мужской футболке, как в платье, сверкая стройными ножками. Чего здесь говорить, и внешность и фигура были при ней.

Сидящий во главе стола Демид почти не смотрел в сторону девушки, сосредоточенный на своих мыслях. Приняв от неё кружку горячего кофе, он сделал щедрый глоток, при котором я бы ошпарил язык, и сообщил:

— Я до утра готовился к ритуалу, но этого всё равно мало. За ночь такому не обучаются, так что нужно быть готовыми к любому исходу.

— А что за ритуал-то? — спохватился я. Ещё бы завтра спросил, а я ведь могу.

Лера принялась аккуратно нарезать колбасу на разделочной доске. Демид следил за этим так внимательно, что его можно было заподозрить в тотальном контроле. А вдруг один кусочек будет отрезан не так ровно и тонко, как надо.

— Прежний глава общины некромантов не успел научить меня всему, что умел, — начал он издалека, — но передал мне дневник усопших, в котором хранятся его знания.

— Община? Некромантов? — удивился я.

— Да, группа чёрных магов, специализирующихся на некромантии.

— А глава, получается, ты?

— Совершенно верно. В этом дневнике описан ритуал воздействия на неприкаянную душу. Думаю, стоит опробовать его на тебе.

— Значит, тот, предыдущий, уже сталкивался с подобным? — участливо поинтересовался я. Лера поставила на стол тарелку с нарезанным батоном и кусочками колбасы.

— Нет. Этот дневник передаётся от предшественника к преемнику все годы его существования. Первые записи его сделаны ещё на дореволюционном языке, — ответил Сумрак. Я присвистнул.

— Вон откуда корни тянутся. А где ваш прежний вождь?

Лера закончила с сервировкой стола и села по правую руку от Демида. Я осмотрел когда-то привлекательную еду и не почувствовал пробуждения аппетита, как будто бы завтракал какой-то час назад.

Демид попробовал омлет, удовлетворился вкусом и положил на батон колбасу.

— Покончил с собой, — коротко сказал некромант и надкусил бутерброд.

— О как, — опять удивился я. — Почему?

Он невозмутимо приступил к завтраку. Лера тоже не потеряла аппетит, и по её равнодушному виду я понял, что длительное молчание её приятеля входит в норму. А может, манеры его величества не позволяют ему разговаривать во время приёма пищи? Меня вдруг покоробило. Ну не вызывал у меня никакой симпатии этот заносчивый «Сумрак»! Кем он себя мнит? Подумаешь, тоже мне, глава общины некромантов!

Демид словно почувствовал моё возмущение и как ни в чём не бывало сказал:

— Как только я свяжусь с его душой, я узнаю, почему он это сделал.

— Антон погиб совсем недавно, и пока с момента смерти не пройдёт сорок дней, с душой связаться невозможно, — ненавязчиво произнесла Лера. Должно быть, заметила, как меня раздражают манеры её надменного дружка.

— Понятно, — кисло ответил я, встал и вышел из кухни.

— В каком состоянии твоя могила, Никита? — спросил мне в спину Демид. Он ведь даже не знал, что я собрался уходить. — Табличка, фотография, крест. Место захоронения должно быть в надлежащем виде.

— В обычном виде моя ячейка мёртвого общества. Фотки только нет.

— Далеко ты жил?

— Нет. На Таймырской, — небрежно бросил я и собрался было свернуть за угол.

— Покажешь.

Я оглянулся.

— Что?

Сумрак, вздёрнув бровь и уголок рта, глянул прямо на то место, где я стоял.

— Дорогу. И своё гостеприимство.

* * *

Моя конура находилась в старой хрущёвке. Не буду говорить, какое слово в простонародье употребляется для описания местности, куда ещё нужно знать, как проехать на машине, и скажу красиво – на окраине города. Некогда белые стены пестрили разъевшими обшивку язвами, где-то выглядывали ряды кирпичей и старая краска. Дом казался местами обшарпанным исполинской наждачкой.

Когда мы вышли из солидной чёрной иномарки Демида, я стал невольно следить за его реакцией. Да, моё захолустье не шло и в сравнение с его эркерным домом с огромными лестничными площадками и пентхаузом. Зато в моём подвале и у мусоропроводов не греются крысы. И пускай в подъездах хрущёвок не развернуться, а мусоропровод там отсутствует в принципе, то, что в недрах «элиты» всё же копошатся отвратные, заразные твари, меня ободрило.

Сумрак не стал воротить носом, пиликнул сигнализацией и пошёл к подъезду. Зато Лера плелась за ним с таким лицом, будто бы он вёл её на прогулку по городской свалке.

Я понимал, что другого способа провести их к себе домой нет, но идея наведаться за ключом к соседу, пусть и была не только самой оптимальной, но и единственной возможной, мне не нравилась.

Вопреки ожиданиям, моя квартира не была опечатана, не наблюдалось также и следов взлома. Наверное, соседи и не подозревают, что меня больше нет. Им до меня и дела нет.

— Сюда. — Я неохотно ткнул пальцем в покоцанную дверь соседа, и Демид решительно постучал.

Не раньше, чем через минуту ожидания раздался тяжёлый металлический лязг, эхом отразившийся по подъезду. Из-за двери выглянула седая голова низкого худощавого старика в квадратных очках.

— Добрый день. Пётр Иванович? — вежливо заговорил Демид со знанием своего дела.

Сосед стрельнул подозрительным взглядом в Леру и опять в него.

— Пётр Иванович, — подтвердил он хрипловатым старческим голосом. — А вам кого?

— Мы друзья Никиты Баланецкого, вашего соседа.

— Никитки-то? — Дверь открылась шире, и сосед предстал перед нами в поношенной клетчатой рубашке и рваном на колене синем трико. Он носил эти вещи, сколько я его помню. — А я давно уж его не вижу, и машина во дворе не стоит. То ли загулял, то ли совсем пропал на своих подработках…

— Умер Никитка, — как битой по голове, огрел его новостью Демид.

У старика откинулась челюсть.

— Как… как это умер? — просипел он. — Никитка! Помер?!

— Больше сорока дней прошло, Пётр Иванович, — сочувствующим голосом сказал Сумрак. — Меня зовут Демид, я только прилетел с отпуска, и Лера, его девушка, — положил руку на плечо Леры, — мне рассказала.

«Моя девушка» растерялась ровно на секунду и состроила скорбное выражение.

— Разбился он на своей машине, — траурно произнесла она и опустила голову. Демид обнял её за плечи, а старик заахал. — Гроб на колёсах эта его древняя десятка, я всегда ему это говорила, и вот!

— Девятка! — воскликнул я, но Демид оборвал меня на полуслове:

— К вам не заходил участковый?

Сосед, поколебавшись, почесал пальцем голову.

— Ко мне-то, бывает, кто и стучит, да я ж пока с кровати встану, пока до двери доковыляю, открою, а уже и нет никого.

— Могила без фотографии, — сообщил некромант.

— У Никиты ни родственников, ни друзей не было, — всхлипнула Лера и спохватилась. — Кроме нас. А у меня только наши совместные фото… сказали, нельзя на могилу…

— Никого у него не было, — энергично закивал Пётр Иванович. — Мать погибла, а как и бабка его, Лидия Семённа, померла, так совсем один остался. Два дня внука с армии не дождалась! А ведь носилась последнюю неделю перед дембелем его, суетилась, готовилась, а тут возьми и скакни давлёнка! Хотел Никитка приехать на бабкины блины, а приехал на её похороны. В такие долги влез, чтоб бабку схоронить, совсем исхудал с голодухи.

— Может, хватит? — разозлился я. — Просите у него ключ!

— Это очень трагично… — начал было Демид, но старика уже несло по полной.

— Тяжко парню пришлось по жизни, ох тяжко! — тараторил он, вылезая из квартиры в древних рваных тапках. — Отца не знал, мать потерял в детстве. Та вон тоже в аварии разбилась. Видать, судьба у них такая.

— Пётр Иванович…

— Тогда-то они с бабкой и переехали сюда лет десять назад. Семённа, как дочь схоронила, с давлёнкой замучилась, сахар заскакал, все болячки повылезали! Работать уже не могла, а пенсия эта копеечная – всё на лекарства да кусок хлеба. Не справлялась она. У Никитки ещё первый пушок под носом не вырос, как подрабатывать начал. Всё на себя взвалил, так школу и не окончил. Хороший был парень, толковый, ответственный, цены ему не было!

— Да все только и знают, что говорить «хороший», а помочь никто не хочет! — плаксиво взвизгнула Лера.

Пётр Иванович зашлёпал губами.

— Я ж конечно!.. Да если б только знал! Чем смогу, да… А что нужно-то?

— На его могиле нет фотографии, — повторил Демид отрезвляющим тоном. — Нам нужно попасть в его квартиру и найти…

— Да-да-да! Щас, щас я принесу…

Кивая, как болванчик, Пётр Иванович скрылся за дверью и через минуту вынес старый ключ на потемневшем кольце.

— Вот ключик ихний. Я вам сейчас открою, — пробормотал он и зашаркал к моей квартире, костлявыми старческими пальцами переворачивая ключ в нужное положение. — Надо же, Никитка! Да как же так-то?

Как только в двери лязгнул замок, старик, всё ещё держа ключ в скважине, пошаркал тапками по полу и метнул на Леру выразительный взгляд.

— Как, говоришь, тебя зовут?

В животе у меня неприятно ёкнуло.

— Лера.

— А годков-то тебе сколько?

— Восемнадцать, — не моргнув и глазом, соврала она. Сумрак подался вперёд.

— Пётр Иванович…

— А Никитку вы давно знали? — почти непринуждённо спросил мой сосед, спрятал ключ в карман трико и бодренько подёргал костлявыми плечами.

— Нет! — рявкнул я.

— Да, — одновременно со мной сказала Лера, и замялась. — Ну… не очень давно. Год… может.

— Какой год, Лера! Я только в армии два года…

— А-а-а. Ну проходите-проходите!

Старик распахнул дверь и гостеприимно замахал рукой, и со съёжившимся сердцем я принял приглашение в собственный дом. Дом мёртвых.

Пройдя по узкому коридору к залу, окинул взглядом своё скромное – нищее… – пристанище. Обои местами ободраны, старая мебель покрыта пылью, с дверных проёмов сыплются куски облупившейся краски. Своим грозно ревущим пылесосом я пользовался хорошо если за месяц до своей смерти, настолько был то занят, то уставший. Можно было представить, что творилось с тёмным от грязи постсоветским ковролином. Как же я ненавидел сейчас свою убожескую нищету, которая в итоге и свела меня в могилу.

— Я думаю, можно не разуваться? — полувопросительно произнёс Демид и прошёл сквозь меня.

— Будьте как дома.

Через позорный зал я прошёл в свою не менее позорную комнату.

Древний фотоальбом хранил очень мало моего прошлого. Большую его часть занимали изображения бабушкиной молодости, среднюю – несколько этапов жизни матери – её младенчество, детство, первый класс, пионерский период и первые шаги к самостоятельному полёту.

Я же в этой семье как будто был гостем или дальним родственником. Детские фото можно пересчитать по пальцам, а с момента смерти матери меня словно бы тоже не стало. Вот я десятилетний сорванец в объятиях молодой женщины, которой не исполнилось и тридцати двух, а вот уже меня провожают в армию.

Лера долго рассматривала фото, где две женщины в купальниках и бриджах и ребёнок в одних шортах позируют на фоне жёсткого снежного покрывала. Вокруг тонкие деревца северной тундры со скудными зеленоватыми веточками, неподалёку ржавый мангал с шашлыками, импровизированный стол и ствол карликовой берёзы вместо скамьи. В кадр он не вошёл, но я помню каждую мелочь того дня. Это была последняя съёмка привычной, по-своему счастливой жизни, что навсегда ушла от нас вместе с тем коротким летом.

— Да, не густо, — вынес свой вердикт Демид. — Я видел, в зале стоит в рамке твоё армейское фото.

— Нет уж! — возмутился я. — Не надо меня увековечивать в солдатском обличии. Дембельнулся и вычеркнул из жизни эти два года. Хватило.

— Укоротил и так короткую жизнь. А на компьютере есть фотографии?

Я пожал плечами.

— Ну так. Может, парочка хренового качества.

Грязно-серый компьютер тарахтел на всю квартиру. Не знаю, что больше всего меня сейчас нервировало, этот гул, некромант, едва касающийся пальцами грязной роликовой мышки, или Лера, осматривающая огромный старый компьютер, как скелет динозавра. Я сидел на прогнутой кровати и краем глаза поглядывал в монитор.

На экране возникла папка с несколькими изображениями.

— Вообще не густо, — обречённо вздохнула Лера.

Сумрак открыл первую фотографию. На ней едва-едва по крупным пикселям можно было разглядеть содержимое багажника моей бедной машины. Дальше пошли еле различимые изображения груд инструментов, ремонтируемой техники, записи на тетрадных листах и прочие моменты рабочего быта.

Но вот попалась первая живая душа. На зернистом чёрно-белом фото смущённо улыбалась, глядя выше объектива камеры, темноглазая блондинка в шёлковом халате. Фон её украшала часть круглых настенных часов.

Демид щёлкнул мышкой, а Лера оглянулась и осмотрела циферблат над моей кроватью.

Я упёрся лбом в кулак, чтобы не видеть её заинтересованное выражение и следующие несколько фотографий.

— А говоришь, поминать тебя некому, — тихо сказал Демид. Я одёрнул руку ото лба.

— Она не знает о моей смерти и меня самого уже не помнит. Это было ещё до армии.

— Помнит, — будто сам себе пробурчал некромант и переключил размазанную фотографию кривляющейся в постели парочки. — Всё она помнит, Никита.

— Вот эта вроде ничего, — опередила мои негодования Лера. — Качество бы только получше и… Хотя ставить такое, наверное, не очень прилично.

При виде следующей фотографии меня охватили новые приступы раздражения. Да уж, лохматый мачо топлес – хоть и запечатлённый по грудь и немного в профиль – не самое адекватное изображение на надгробной плите.

Подумав немного, Демид спросил:

— А ты сам себя не фотографировал?

— Как волк из «Ну, погоди!» что ли? — хмыкнул я.

— Как сейчас молодёжь любит. Телефон так поднимут, — он приподнял руку над головой, — и фотографируются.

Я громко фыркнул.

— Вот делать мне больше нечего.

— Тоже не понимаю эту моду, — поддержала меня Лера. — Это глупо и неудобно. Ладно, если бы придумали такие телефоны, чтобы можно было видеть, как фотографируешься, а не щёлкать вслепую. То пол-лица получается, то глаз обрезанный, то ещё что. — Увидев, как улыбнулся, глядя на неё, Демид, она спешно добавила: — У нас в училище гламурные курицы так фоткаются! Кадра с десятого что-то у них и выходит.

Сумрак пролистал последние пару фотографий и заявил:

— Вот. Самый оптимальный вариант.

Свой выбор он остановил на единственной фотографии с цифрового фотоаппарата. На ней зубоскалили трое гаражных работяг с одной из моих последних подработок, а я в это время подходил к ним, чтобы что-то спросить, совершенно случайно попал в кадр и посмотрел в камеру. Благо, выгляжу здесь сносно. Одет более или менее прилично и пока ещё чисто, губы не скривлены и не вытянуты, как обычно получатся во время неожиданной съёмки во время разговора. Я даже производил впечатление «вполнесебеничегошнее».

— Вот так обрежем, — Демид изобразил двумя пальцами стороны квадрата вокруг моего изображения, — и распечатаем. Сейчас заедем в фотосалон, заодно и купим рамку.

— А как же керамика и установка на плиту? — удивилась Лера.

— Займёт много времени, сама понимаешь. Я хочу провести ритуал сегодня ночью, там же, на кладбище. Обойдёмся пока быстрым вариантом. Главное, чтобы было изображение усопшего.

Я уже собирался возмутиться и спросить, зачем мы так тщательно подбирали фотографию, но при последнем слове некроманта поёжился. Невозможно привыкнуть к подобным словам в свой адрес, находясь среди живых людей и строя планы. Я – усопший.

Демид вставил в слот свою флешку, уткнулся в монитор и флегматично бросил:

— Выезжаем на Голиково сегодня в девять. Тебе, Лера, лучше остаться дома.

— Я не пойду домой! — огорчённо выдала та. — Можно я тоже поеду?

— Лер. — Некромант грузно втянул воздух, щёлкая по кнопке мыши немного быстрее, чем нужно бы. — Пойми правильно, ты со мной уже почти сутки, и сейчас, по закону, я за тебя в ответе. Если мать объявит тебя в розыск, у меня будут проблемы. Вернись домой, так всем будет лучше.

— Понятно, — вздохнула Лера и отвернулась. — Ладно.

— Никита, будь готов к девяти вечера. А пока мы у тебя дома, подумай, что бы ты хотел забрать отсюда с собой. Что положить на твою могилу?

Я замялся, подёргал плечами и бросил:

— Компьютер, ящик пива и холодильник. Желательно полный.

— Проблематично.

— Ну, тогда ничего.

— Может, какую-то любимую вещь – украшение, брелок, сувенир, фотографию? Подумай, пока мы здесь. Другой возможности не будет.

Думать пришлось долго. Я походил по квартире, осмотрел все полки, повспоминал, что лежит в ящиках и шкафах, и, так и не придумав, попросил первое, что пришло в голову.

* * *

Лера уже влезла в пальто, а Демид открыл первую дверь, когда по второй, металлической, створке забарабанил чей-то кулак.

Некромант, в отличие от Леры, не ахнул и не ругнулся, как я, а замер и прислушался к тишине.

— Перегнули, — смиренно шепнул он и крутанул ручку замка.

— Старший сержант милиции Сафронов. Поступил вызов о проникновении неизвестных в квартиру покойного.

Милиционер, мужчина лет тридцати, выглядел внушительно и устрашающе. Плечи важно расправлены, острый подбородок вздёрнут, суровые глаза буравят некроманта, перескальзывают на Леру, и насупленные брови его удивлённо вздёргиваются.

— Я-то не сразу чухнул, а потом думаю – не было давно у Никитки девушки! — тараторил за его спиной голос соседа. — К нему вообще только одна приходила, до армии ещё, яркая такая, светленькая и весёлая, а эта ну ни в какие рамки. Чёрная вся, как уголь активированный, странная. А парень с ней этот…

— Ничего, разберёмся, — отвечал ему второй, грубоватый голос.

Сумрак шире открыл дверь, как бы показывая, что утаивать нечего.

— Почему же проникновение? — спокойно спросил он. — Причину визита мы объяснили, и товарищ Пётр Иванович сам впустил нас.

— Пройдите в квартиру и предъявите документы, — вежливым, но не терпящим возражений тоном попросил сержант, и оба милиционера решительно переступили порог.

Приступать к допросу они не торопились. Обошли всю квартиру, то ли оценивая моё скромное имущество, то ли разыскивая место преступления, и вошли в зал, где один сел на табуретку, другой остался возвышаться, как грозный блюститель порядка.

Демид и Лера сидели на диване перед сержантом и рылись по карманам куртки и пальто в поисках документов, а я нервно переминался у порога в зал. Что же теперь будет?

Сержант как бы с неохотой задал пару поверхностных вопросов, поглядывая из-за чёрной планшетки с бланком рапорта на потенциальных нарушителей. Стоило ему открыть студенческий билет, его брови подпрыгнули, а взгляд устремился на Леру.

Я отметил, что между сержантом и подозреваемой возникла странная связь. Милиционер как будто бы вдруг понял нечто такое, что неминуемо кому-то что-то сулило. Она же в свою очередь поняла, что понял он, и, не имея хладнокровия Демида, занервничала.

Сержант открыл паспорт Демида и стал невозмутимо вникать чуть ли не в каждую букву. На секунду мне показалось, что, задумчиво жуя губы и бегло посматривая на притихших подозреваемых, он лишь тянул время, чтобы подумать и что-то решить.

Наконец он отложил рапорт и решительно встал.

— Ты куда? — удивился его напарник

— Позвонить надо, — кратко бросил сержант. — Потом объясню, пока ничего не оформляем.

Подошёл к порогу буквально перед моим лицом и с пресной надменностью обратился к Лере:

— Что ж ты дедушке соврала, что тебе восемнадцать, Абраменко Валерия?

Лера воинственно отчеканила:

— А ему какая разница, сколько мне лет? За враньё не для протокола административное и уголовное правонарушение не предусматривается.

Сержант усмехнулся, покачал головой, как бы совсем не удивляясь, и вышел из квартиры, на ходу достав мобильник.

Я встал рядом с Лерой и услышал едва различимое и пораженческое «Гад!», брошенное ею под нос.

Второй милиционер важно уселся на табуретку и раскрыл студенческий билет.

— Что же вы так, обманным путём, да в чужую квартиру? — Он старательно подражал величавому тону старшего товарища. — Родственниками умерших жильцов не являетесь?

— Нет, — ответил Демид.

— Значит, ни на какое имущество претендовать не можете.

Некромант посмотрел на него с вызовом.

— Я не знаю, за кого вы меня приняли, но повторю – мы хотели взять только фотографию для могилы друга. Больше, вы сами видите, здесь претендовать не на что. Ради чего я, по-вашему, рисковал проблемами с законом?

Лера недвусмысленно кашлянула, а я, если бы имел плоть, уже бы врезал ему как следует. Всякому терпению есть предел!

В квартиру вернулся сержант, забрал у товарища паспорт и протянул Демиду.

— Вы свободны и на выход, — приказным тоном огласил он и воззрился на Леру. — А ваша малолетняя барышня задержится до прибытия следователя.

Некромант подчинился так безропотно, что я застыл в недоумении. Так вот просто бросил девчонку на растерзание милиции и спокойно ушёл, не сказав ей ни слова, и даже не попытался помочь. Кажется, раздавшийся телефонный звонок ему оказался важнее.

— Эй, а… — растерянно брякнул я вслед Демиду, а Лера опять тихо кашлянула и чуть качнула головой. Его уход нисколько её не расстроил.

Милиционеры расслабились, сбросили с себя личины стражей порядка и, беззаботно болтая, ушли курить в подъезд.

— Надеюсь, ты объяснишь, что это было? — я смотрел в окно, как некромант садится в машину. — Мне всё меньше нравится твой некро-фраер с его барскими замашками. Ты правда считаешь это нормальным?

Лера не отвечала, а я, наблюдая, как чёрный BMW без угрызений совести выезжает со двора, не скоро заметил её молчание. Она сидела на диване и с отсутствующим видом смотрела в пол. Как бы ни хотелось, высказывать дальше своё мнение я не стал. Пускай подумает и сделает выводы сама.

От нечего делать я несколько минут шатался по квартире, опять выглянул в окно и не без удивления увидел, как от дома отъезжает милицейская машина.

Входная дверь распахнулась, раздались тяжёлые шаги, и на пороге возник высокий мужчина внушительно крепкого сложения. Расстёгнутая лёгкая куртка являла взору светло-голубую рубашку под офицерским кителем и галстук с двуглавым орлом на зажиме. Перед нами возник как минимум капитан, а то и майор милиции.

— Поехали, — грубо выдал он и сразу вышел.

Лера намотала на ладонь лямку торбы так, что покраснели пальцы, слетела с дивана и устремилась за ним.

Следователь не стал проводить следствие на месте. Когда мы вышли на улицу, молча кивнул Лере на золотистый Патриот, дождался, пока мы устроимся на заднем сидении, сел за руль и сразу заблокировал двери.

Я жил неподалёку от дежурной части, быстрее дойти пешком, чем выезжать с этого горе-двора. Однако офицер туда не поехал и вырулил на главную дорогу.

Лера включила телефон, и уже через несколько секунд он стал разрываться от сообщений. Рискуя развить косоглазие, я разглядел уведомление о сорока двух пропущенных вызовов от матери и штук десять SMS от неё, которые Лера и не подумала прочесть. Открыла она только последнее сообщение от абонента «Сумрак», повернула телефон и показала мне:

«В 21:00 буду у подъезда. Пускай не опаздывает».

Машина остановилась у девятиэтажного бледно-розового дома. Офицер не спешил разблокировать двери, осмотрел эгоистично припаркованные во дворе машины, чуть постукивая пальцами по глянцевой поверхности руля, и взглянул на Леру в зеркало заднего вида.

— Я надеюсь, понятно, что подобная выходка осталась без последствий первый и последний раз? — низким, спокойным и оттого жутким голосом произнёс он. Лера жадно смотрела на подъезд и молчала. — Мне повторить вопрос или мы едем в дежурную часть?

Волны ненависти и отчаяния, исходящие от Леры, стали почти осязаемы. Тишина была наэлектризована взаимной неприязнью. Неужели у этой девушки проблемы с законом? А казалась такой милой.

— Понятно, — без всякого почтения ввернула она, растянув губы в псевдо-улыбке.

— Ещё раз не вернёшься домой до комендантского часа, и учёт в детской комнате милиции тебе обеспечен. Это тебе тоже понятно?

Лера прожигала взглядом его коротко стриженный затылок, а когда следователь вновь посмотрел в зеркало, спешно отвернулась.

— Так точно. Товарищ майор, — выразительно, почти по слогам, процедила она.

— Домой пошла.

Двери щёлкнули, и Лера пулей вылетела на улицу. Я едва поспел за ней, но заговорить с девушкой не решился.

Глава 4 «Взгляд с керамической фотографии»

Лера жила в уютной трёхкомнатной квартире. В длинном коридоре было довольно темно, только сероватый свет тянулся из окон открытой кухни и зала.

Пока Лера снимала верхнюю одежду и сапоги в гардеробной, я собрался изучить её жилище, но тут из спальни вышла женщина. Довольно симпатичная и ухоженная, она была похожа на Леру, только ниже, с короткими светлыми волосами и уставшим выражением на пылающем лице.

— Ты не скажешь, где шлялась больше суток? Что с телефоном?

Она старалась произнести это тоном строгой матери, но вышло еле внятно и жалко.

Лера захлопнула двери гардеробной и прошла по коридору в ванную.

— Лера, я с тобой говорю! Почему у тебя выключен телефон? Ты хоть в училище на консультации была? У тебя экзамены!

Лера помыла руки, размашисто отряхнула их над ванной и двинулась обратно. Если бы мать не отшатнулась от дверного проёма, дочурка бы спокойно попёрла на таран.

На кухне Лера со стуком переставила с плиты на стол чугунную сковородку и воззрилась на мать.

— Консультация? Нет, ещё не залетела. Телефон пропила. Шлялась по всем желающим взрослым мужикам. Подробности интересуют?

И начала есть плов прямо из сковородки, с вызовом глядя на мать.

Наблюдая, я не совсем понимал, что происходит. А вот женщина отреагировала почти смиренно, более того – выглядела так, будто виновата она, а не загулявшая и нагло огрызающаяся дочь. Я невольно задумался.

Леру действительно так обидели, что терпят подобное обращение, или она типичный трудный подросток, кошмар родителей, что боятся лишнее слово сказать своему чаду? За сутки нашего знакомства она производила двойственное впечатление.

Мать устало опустилась на стул. Я заметил, что корни её волос были безжалостно тронуты сединой, хотя на вид женщине не исполнилось и сорока.

— Лера, ну за что ты так со мной? Почему ты не хочешь понять, что мне ещё сложнее, чем тебе, и я заслуживаю простого женско…

— Я не требую от тебя всю жизнь быть одной, но этого… — напустилась на неё Лера, но умолкла, в изумлении уставившись в коридор.

Я услышал, как открылась входная дверь и занял наблюдательный пост за Лериной спиной. В квартиру, как к себе домой, вошёл… тот самый следователь, офицер, который только что вытащил нас из моей квартиры. В одной руке он держал портфель-дипломат, в другой связку ключей. На мать и дочь он посмотрел так, будто бы обеих увидел первый раз за сегодняшний день.

До меня стало доходить.

Лера бросила ложку в сковородку.

— Вот что ты выбрала, да? Уже и ключи ему папины дала?

Мать не шелохнулась и выглядела пришибленно. Майор как ни в чём не бывало закрыл дверь, аккуратно поставил дипломат на трюмо и зашёл в гардеробную.

— Рома, ты голодный? — как можно бодрее произнесла женщина. Перед Лерой словно помахали красной тряпкой.

— Конечно голодный! — рявкнула она. — Крови напился на своей службе, надо бы и закусить. Располагайся, Рома, поужинаем в семейном кругу! — И чуть-чуть не скинула со стола сковородку.

— Лера, прекрати.

— Что прекратить?! Я вчера ясно сформулировала тебе твой выбор – или я, или он! Под одной крышей я с этим…

— Формулирую яснее – выборы отменяются. — Роман возник на кухне в кителе с майорскими погонами и нашивками МВД. — Да, Кать, положи, пожалуйста, — коснулся он плеча женщины и смерил Леру хладнокровным взглядом. — Переоденься и позови Вадима к столу. Будем ужинать.

Лера потеряла дар речи. Катерина поспешила накрывать на стол, а майор, удовлетворившись воссозданной дисциплиной, вышел из кухни. Лера на глазах перевоплотилась из неукротимой девушки в несправедливо наказанного ребёнка, и в какой-то степени я её даже понимал.

— Да ты!.. Какое право ты имеешь здесь командовать?! — крикнула она офицеру в спину со слезой в голосе, которую отчаянно и тщетно пыталась подавить. — Мы тебе не опера в твоём отделе, ты… вонючий мусор!

— Лера! — грозно отрезала мать. Присутствие майора чудотворно наделило её смелостью.

На кухню вбежал мальчик лет восьми и с задиристым криком «Лерка-злючка, Лерка-злючка!» уселся за стол.

— Ма-ам! — требовательно, но дружелюбно, воскликнул он. — Дядя Рома пришёл, давай ужинать!

— Да, Вадик, сейчас будем. Ты руки помыл?

— Да-а-а! Дядя Рома уже спросил, и я ему показал! — Мальчик вскинул ладошки, гордясь своей самостоятельностью.

Лера осатанела. Я хотел что-то сказать, поддержать или успокоить, но пока не стал. Попробуй, отвлеки шипящую на чужака кошку – бросится и на хозяина.

— Дядя Рома? — прорычала Лера.

Катерина продолжала сервировать стол, а Вадик напевать несвязные песенки и стучать ногами по ножкам стола. Все были слишком заняты, чтобы реагировать на Лерины недовольства, чем буквально брызнули водой в раскалённое масло.

— Да к чему эти стадии?! Может, сразу будем называть его папой?! Знаете, что? Подавитесь своим дядей Ромой, но без меня! Пусть ещё и сынка своего приведёт на моё место. Или лучше я к нему перееду? А что? Давно пора познакомиться. Создадим целых две семьи! И вам будет спокойно, и нам приятно.

Катерина отложила ложку и укоризненно воззрилась на дочь.

— Не позорь меня, — тихо попросила и продолжила накладывать плов в переполненную тарелку.

— Лерка-злючка! — закривлялся Вадик.

Чувствуя, что сейчас разразится буря, я предпринял попытку:

— Лер, не надо. Пойдём в твою комнату?

— Лерка опять злючка!

— Да заткнись ты! — рявкнула Лера, то ли мне, то ли брату, и вылетела из кухни.

Я прошёл по коридору и увидел, что она облачается обратно в пальто, и попробовал ещё:

— Плохая идея! Может лучше…

Тут появился Роман и снял с крючка на двери все связки ключей. Услышав их звон, Лера выскочила из гардеробной.

— Отдай мои ключи.

Майор запер дверь, сжал связки в огромном кулаке и беспристрастно заговорил:

— Мы, кажется, договорились о побегах из дома. Раз просьбу «по-хорошему» ты не понимаешь, объясняю более доступным тебе языком.

— Знаешь!..

— А теперь, будь добра, иди к себе и переоденься. Форма одежды домашняя, светлая.

— Как хочу, так и…

— Сегодня я останусь здесь на ночь. Хочешь ты или нет, придётся привыкать, ибо завтра я перевезу сюда свои вещи. Отцовские ключи заберёшь в наследство, разумеется, не сегодня. Себе я сделал дубликаты. Вопросы есть?

Никогда раньше я не видел настолько бледных людей, какой сейчас стала Лера. При виде таких обычно бросаются за нашатырём или вызывают скорую. Она обморочно шатнулась и тихо выплюнула:

— Предательница!

Бросилась в свою комнату и громко хлопнула дверью.

Майор, позвякивая ключами, неприхотливо пошёл следом, и по моей спине прошёлся холод. Он добился своего, чего ещё ему надо? Отчим есть отчим, офицер есть офицер, а сочетание два в одном и вовсе взрывоопасно и местами токсично. Однако, к моему облегчению, Роман скрылся в противоположной спальне, и теперь мы могли спокойно поговорить.

Я прошёл в комнату сквозь закрытую дверь и оказался в полном мраке.

Лера швырнула на кровать пальто, зажгла спичкой длинную свечу на письменном столе, и передо мной предстала большая фотография мужчины в деревянной раме. Мне сразу бросилась в глаза натянутая сбоку чёрная лента.

— Если ты собрался читать мне нотации, — изрекла Лера, — говорю сразу – лучше подавись ими и иди…

В общем, послала она меня далеко и рявкнула вдогонку пару красных словец.

Никаких нотаций я читать не собирался. Я искренне хотел как-то её поддержать, но траурная фотография остудила мой порыв.

Я смотрел на изображённого мужчину. Мёртвый на мёртвого. Его добродушные глаза заворожили меня, очистили разум, и на какой-то момент я забыл обо всём на свете. Так же было, когда я приблизился к месту своей гибели.

Отец Леры был уже лысеющим, но сохранившим привлекательность мужчиной в пляжной рубашке. Улыбаясь в камеру на фоне моря, он не мог и подумать, что этот жаркий светлый день запечатлеет его в светлой памяти его дочери и будет возвращать её в те времена, когда ещё ничего не предвещало беды.

Лера сидела за столом на низко опущенном компьютерном кресле, вся объятая мраком, и огонёк свечи освещал её лицо. Окно было задрапировано тёмным пледом. Из полумрака комнаты выделялась кровать, небольшой пузатый телевизор на тумбочке, кресло с какими-то чёрными вещами и заставленные книжные полки мебельного гарнитура. На письменном столе ничего лишнего. Неплохой компьютер и фотография со свечой.

Лера провела пальцами по раме.

— Он из-за них умер, — сумрачно произнесла она.

— Из-за кого? — не понял я.

— Из-за матери и её мента. В частности, из-за него. Он убил его!

— У тебя есть основания для такого серьёзного обвинения?

Она обернулась и полным злобы тихим голосом прошипела:

— Ты специально говоришь, как этот вампир в погонах? Издеваешься?!

— Я даже и не думал! — от всего сердца заверил я. — Извини, случайно вышло. Так что случилось?

Она опять отвернулась к фотографии и перевела дух.

— Ещё и полугода не прошло, как папы нет с нами, а они… Как замечательно мы тогда жили! У нас была дружная, если не сказать, примерная семья. Папа хорошо зарабатывал в шахте, маме почти никогда не приходилось работать, жила себе в своё удовольствие. Салоны красоты, дорогие шмотки, побрякушки. Мы часто ездили на море и за границу, выбирались по выходным в тундру на шашлыки. Гармония и идиллия. Чего ей не хватало? Этот Рома свалился, как снег на голову. В школьные годы они с мамой были в одной компании, и вот, «случайно» встретились. Он пришёл к нам под видом старого друга, а сам рыскал глазами, как шакал, выискивал лазейку, всё пудрил мозги отцу и подбивал клинья к матери. Я это видела! Но как дура, надеялась, что пересмотрела сериалов и не так поняла. Ну, увидела их раз в его машине за нашим домом, да ерунда, подумаешь! Всё случилось в конце года. Я возвращалась домой, а там… Во дворе милицейская машина, из подъезда выходит Рома со своими ментами и тащит папу, заломив ему руки. Я просила его отпустить, спрашивала, что случилось, за что его скрутили. На что Рома мне ответил: «За нападение на сотрудника милиции», бросил отца в машину… и они уехали. А мать дома ревела в разгромленной в хлам спальне. Я всё поняла.

— Ты думаешь, что они…

— Тут и думать нечего! Повелась, растаяла, вот и наплевала на семью. Что ей трудоголик-шахтёр, если вокруг так и вьётся солидный и такой импозантный офицер! Папа застал их дома и отреагировал, как нормальный мужик – надавал ему по морде.

— Такому зарядить надо постараться, — вспомнил я могучую комплекцию майора. — Что было дальше?

— Самое паскудное! Он скрутил отца и вызвал наряд, они повязали его и увезли в отдел. Нападение на сотрудника милиции, понимаешь?!

— Тише ты, не кричи! — осадил я её пыл. Лера поникла и снова отвернулась к фотографии. — А мать-то что сказала?

— А что, по-твоему, она скажет? Заикалась, выдумывала на ходу, но я не идиотка! Ехать в милицию не рискнула, меня бы всё равно не пустили. Телефон папа дома оставил. Он собирался на ночную смену, и я решила любой ценой его увидеть. Сбежала ночью из дома и пришла на остановку, где обычно он садился на заказной автобус. Он пришёл сам не свой, замученный, избитый! У него трясся голос, путались мысли, и он ничего не смог мне внятно объяснить. Он был сам не свой. Несколько раз попросил у меня прощения, обнял так, будто прощался, поймал такси и отправил домой. А сам ушёл на смену.

Я начал догадываться, что было дальше.

— А работал он, говоришь, в шахте.

Глубоко вздохнув, Лера спрятала руки под стол.

— Да. Этой же ночью… Не успел среагировать. Несчастный случай на производстве… Там, на остановке, я видела его в последний раз. Хоронили в закрытом гробу.

Только сейчас, наблюдая её со спины, я заметил, как сильно трясутся спрятанные под столом руки, как вздымаются плечи, а голова медленно опускается всё ниже.

— Уйди, — шепнула Лера. — Уйди, Никита, оставь меня в покое!

И я ушёл. Встал у двери и попытался переварить всё, что узнал. А потом услышал шаги, вышел из-за угла и встретился лицом к лицу с Романом. Не было сомнений, что он шёл в комнату Леры.

Майор, переодетый в домашнюю рубашку, остановился прямо напротив меня и задумался.

— Уйди, — сказал я ему. — Уйди, Рома. Не ходи туда, оставь ты её в покое, Христа ради!

Офицер не двигался, но было похоже, что он обдумывает мой совет и взвешивает все за и против. Его хмурый взгляд пробежался по тому углу, за которым располагалась Лерина комната, скользнул обратно, переполз прямо на моё лицо и пробежал по нему несколько быстротечных мгновений.

И Роман нехотя вернулся на кухню. Я вдруг встрепенулся, будто придя в себя после гипноза, почесал затылок и пробормотал:

— Всё это, конечно, грустно и трагично, но… но мне-то к чему эта информация?!

* * *

Сегодня в центральном районе города небо было затянуто рваными облаками и тяжёлыми столпами газа, солнце выглядывало редко, по кладбищу разгуливал ветер. Серость, уныние и мёртвая энергетика. Аж сдохнуть хочется.

По дороге на кладбище некромант расспрашивал меня, какие сладости я любил при жизни, каким цветам отдавал предпочтение и чем бы хотел украсить свою могилу. Ничему из предложенного я отдавать предпочтение не хотел. Эта тема вообще казалась для меня малоприятной и начинала раздражать. Я отмахивался, безрезультатно пытался сделать погромче музыку на магнитоле, – всю дорогу нас развлекал советский и постсоветский рок – но Демид же, отмалчивался я, намекал или просил прямым текстом, отставать не желал. Он буквально вытянул из меня информацию, какие последний раз я ел сладости, после чего заехал в магазин и вернулся с упаковкой конфет и букетом из четырёх красных роз.

Свою ячейку я нашёл сразу. Ноги привели сами. При виде своего имени и двух судьбоносных дат на чёрной надгробной плите я грустно улыбнулся. Теперь стены моей жилплощади сжались до размера коробки.

Демид шёл вдоль колумбарных стоек, то и дело останавливаясь, чтобы поправить цветы или смахнуть грязь с чьей-то фотографии. Когда он всё-таки соизволил присоединиться ко мне, место моего погребения подверглось тщательному изучению.

В отголосках умиротворяющей тишины мне мерещилось отдалённое эхо голосов всех, кто покоился вокруг меня. Их неразличимые слова действовали, как расслабляющая музыка, и мне даже хотелось закрыть глаза и уснуть.

— Ну что ж, Баланецкий Никита Андреевич, приступим к делу.

Сумрак аккуратно поставил в подставку розы, положил на полку два батончика конфет старой-доброй советской марки, мой складной перочинный ножик – единственную дорогую вещь, что была у меня при жизни – и поставил на край полки свечу в зелёной лампадке.

Смысл этой милостыни был мне непонятен. Я здесь, а подарки там. Меня так и распирало желание сообщить Демиду, что розами и конфетами он отправит в рай Леру, но никак не меня. Пришлось даже сжать пальцами губы, настолько был велик соблазн отпустить хоть какую-нибудь шутку.

— Ты курил при жизни?

— Ну так. Баловался.

Демид достал дорогую пачку и возложил мне сигарету.

Ветер затеребил все красочные цветы на чёрных колумбариях и сдул подаренную мне сигарету. Я рефлекторно хотел поймать её, и только хапнув рукой воздух, вспомнил, кем теперь являюсь. И что вдруг меня дёрнуло?

Однако, раскрыв ладонь, я не поверил глазам. Ничего не заметивший Демид положил на полку упавшую сигарету, которая одновременно была и в моей руке.

— Офигеть, это как? — поразился я.

— Что такое?

— Я сигарету на лету поймал. Вот она, смотри!

От изумления и восторга я и забыл, что невидим для некроманта, а тот с невозмутимым видом продолжал поправлять мои дары, чтобы они не занимали слишком много места.

— И что здесь удивительного? Для чего ещё на могилы приносят гостинцы? — Демид щёлкнул противоветровой зажигалкой и поджог свечу в лампадке.

— Я что, серьёзно могу брать всё, что лежит на могиле? — не унимался я.

— Именно на твоей могиле. Всё, что тебе приносят.

— Охренеть!

Схватив с полки конфету, я развернул обёртку, как малое дитя, затолкал в рот батончик и замычал от удовольствия. Я чувствовал её вкус, и чёрт возьми, это была самая вкусная конфета на всём белом свете!

Может, это и логично, но батончиков на могиле меньше не стало. Я поддел пальцами фантик, приподнял вторую конфету и увидел, что та осталась на месте, а я держал как будто бы её фантомную копию. А вот та, что уже была съедена, пойти ко мне в руки не пожелала. Ясно. Мой лимит ограничен, и бесконечно потреблять одно и то же угощение мне не удастся. Даже у предметов есть одна-единственная «душа».

Съев вторую конфету, я увлечённо поподбрасывал перочинный ножик и спрятал в карман. После всего испытанного мной удовольствия мне просто необходимо было закурить, вот только нужна зажигалка, и я попросил её у Демида.

— Разве у тебя нет своей? — равнодушно спросил он.

— Да у меня вообще ничего нет.

— Ты перед смертью всё выложил из карманов?

— Э-э…

И в правду. Сколько времени я разгуливал по городу без единой возможности подержать что-то в руках и даже не додумался порыться в собственных карманах!

В куртке, кроме ножа, ничего не было. Иначе бы я давно уже это нашёл, ведь постоянно хожу с руками в карманах. Во внутреннем тоже оказалось пусто, а вот в джинсах обнаружилась старая, но ещё рабочая зажигалка.

Демид поставил на полку мою фотографию в рамке, сел на корточки и стал раскладывать из сумки свой некромантический арсенал. Удобно, что моя ячейка оказалась в одном из нижних ярусов.

Скоро напротив колумбария был изображён круг из рассыпанной кладбищенской земли, рядом лежал иссохший человеческий палец, а некромант читал про себя старинный дневник. Иногда он тихо проговаривал непонятные слова, точно пытаясь их запомнить, несколько раз повторял их шёпотом, приплетая некие полуразличимые фразы, и снова углублялся в чтение.

Через несколько минут он поднял с земли блестящий кинжал, задрал левый рукав куртки, лёгким движением сделал надрез у своего локтевого сгиба, и на кладбищенскую землю покапала кровь.

Я был настолько этим ошарашен, что первое пришедшее на ум многогранное слово застряло в глотке. На руке Сумрака красовалось ещё несколько старых шрамов.

Когда кровь почти перестала капать, некромант поднял человеческую кость, выпрямился во весь рост и приказал:

— Баланецкий Никита Андреевич, пришедший в мир двадцать второго ноября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года от Рождества Христова, и покинувший его тринадцатого апреля две тысячи девятого года от Рождества Христова, – услышь меня и войди в магический круг.

Официально властный тон произвёл невыразимое впечатление, и я почувствовал себя виновником торжества, предметом некоего таинства. Как на сцену перед публикой, покорно переступил границу круга, потоптался и развёл руками.

— Ну… вошёл.

Некромант поднял выше раскрытую книгу одной рукой, а той, что продолжала истекать кровью, вознёс человеческую кость и стал зачитывать непонятные потусторонние слова.

И опять это произошло. Снова будто бы один за другим меня стали оглушать голоса одного человека. Его шёпот, бормотание, властный глас, монотонный ропот, отдалённый нарастающий крик. Всё одновременно звучало в моей голове и норовило разорвать меня изнутри на молекулы.

Я схватился за голову. Сколько ещё это будет продолжаться?! Я пытался закричать, потребовать остановить это, но не мог выдавить ни звука. Хор одного некроманта крепнул и множился, оглушал меня, слова неестественно ускорялись и вот, обратились в нечленораздельный гул, а мои муки уже достигли предела.

— ТАК ИСПОЛНИ ЖЕ МОЮ ВОЛЮ! — с внезапной чёткостью прокричали все голоса, и в этот миг мне на грудь будто бы свалилось что-то тяжёлое, и в полной тьме зазвенела тишина.

Ни единого проблеска в кромешном мраке, ни одного звука. Я не смел пошевелиться, боясь понять, что от меня ничего не осталось, что шевелить уже нечем, и меня самого больше нет. Опять, и теперь окончательно. Мне страшно это осознавать.

Но вот я понимаю, что всё ещё чувствую себя. Подо мной твёрдая поверхность. Кажется, лежу на спине. По крайней мере, у меня ещё есть спина! Набираюсь смелости, делаю одно движение, второе, третье, и понимаю, что у меня есть ещё и руки, ноги и голова. Вот что значит счастье!

Из груди вырывается смех.

— Никита? — слышу неподалёку. — Где ты?

Голос Сумрака напряжён и взволнован.

— Где-то здесь! — всё ещё нервно посмеиваясь, отвечаю я.

— Где – здесь? Что с тобой?

Я перевернулся и пополз на его голос.

Темнота резко рассеялась. Оказывается, я упал прямо на колумбарий, а как дух бестелесный, не врезался в него, а пролетел насквозь и оказался внутри.

Поднявшись на ноги, осмотрел фотографии своих «соседей» и мысленно извинился за вторжение в их обители.

— Нормально всё со мной, — сказал молча негодующему Сумраку. — Упал вдруг прямо в колумбарий, а там темно, вот и не понял, где я. Так что с ритуалом? Ты закончил? Что дальше?

В руке побледневшего некроманта затряслась книга.

— Почему ты упал? — выдавил он из себя. — Ты не должен был выходить из круга! Как так вышло, что ты всё время стоял спокойно, а в самый важный момент вдруг упал?!

— Да не знаю я! Как будто валуном огрело, я сам ничего не понял, — кинулся я на свою защиту, так как Сумрак грозился сорваться на крик. — Ты сам-то всё сделал правильно в этом своём ритуале? Разорался, блин!

Он уже открыл рот, чтобы текстануть в ответ, но стиснул зубы и сдержался. С видом человека крупно облажавшегося кинул дневник на сумку, шлёпнул по надрезу куском ваты, закатал рукав и почти уже спокойно проговорил, убирая в шкатулку кость:

— Одной ночи подготовки мало. Ритуал сложный, заклинания нужно произносить строго определённой интонацией и в определённой громкости. Определённые мысли, определённое состояние души и даже эмоций. Одно слово, одна неверно произнесённая буква, лишняя мысль, и… и ничего.

Неудача сильно подкосила его. Как ни пытался он казаться невозмутимым и вполне готовым к нулевому результату, уязвлённое самолюбие оставляло следы на его лице и в каждом движении. По старой памяти я хотел было мысленно позлорадствовать провалу заносчивого «чёрного мага», но тут вдруг ощутил необъяснимое желание уйти.

Меня тянуло куда-то вдаль, к соседнему ряду колумбариев и почему-то обязательно к другой их стороне. Не понимая и не пытаясь понять этой тяги, я оставил некроманта собирать пожитки, доверился манящему зову и через минуту встретился лицом к лицу с тем, кто звал меня.

Абраменко Глеб Васильевич, ушедший в декабре минувшего года. Отец Леры.

С лёгкой улыбкой он смотрел на меня с керамической фотографии, живой, полный сил и… обеспокоенный. Не знаю, отчего вдруг на меня нашла мысль о его тревоге. Возможно, последствие моей внезапной суеверности, но я отчётливо видел в его добродушных глазах отчаянную боль и мольбу.

Обжигающей волной на меня нахлынул поток образов. Я увидел страдания Леры и Катерины. За секунду их сегодняшняя перепалка пронеслась в моей голове ускоренной съёмкой, а под конец до боли в глазах замерцали двое. Суровый Роман и Глеб Абраменко, разражающийся немым криком.

Со всех ног я подлетел к Демиду и выпалил:

— Ты должен упокоить дух Лериного отца!

Некромант удивился, но продолжил складывать в сумку свой арсенал.

— С чего ты взял, что ему нужна помощь? — сухо изрёк он.

— Я нашёл его могилу и почувствовал, что… Короче, он не может обрести покой, пока его семья страдает из-за Лериного отчима, Романа.

Закрыв сумку, Демид расправил плечи и устремил вдаль холодный взор.

— Её семья страдает от её же упрямства, и помочь надо не мёртвому, а ей это упрямство побороть, — холодно отрезал он.

— А ты помочь не можешь?

— Некромантия здесь бессильна. Я не психолог и не медиум, через которого её отец бы сам вправил ей мозги.

— А… — опешил я. — А поддержку неравнодушного друга кто-то отменил?

Говорил это я уже в его спину. Демид закончил свои дела и направился к кладбищенским воротам.

— Если тебе так плевать на неё, зачем вообще с ней водишься? — догнал я его.

— Мне не плевать на неё! — огрызнулся некромант.

— В чужой квартире её с ментами бросил, и пальцем не повёл. Как это называется?

— Они поняли, с кем имеют дело, и падчерицу следователя оформлять бы не стали.

— Тебя надо было оформить! Давай начистоту – сколько раз ты уже откупался?

— Никита, чего ты от меня хочешь?

— Лерин отец просит о помощи, вот чего я хочу!

— Если мёртвым нужна помощь, они сами обращаются к некромантам.

— Значит, хреновый из тебя некромант!

Он резко остановился и сжал кулаки. Затем, так и не оборачиваясь ко мне, медленно произнёс:

— Пока я не разберусь с тобой и не проведу успешный ритуал, остальным мёртвым придётся подождать или обратиться к другому магу. Я уже говорил, что твой случай особенный, а в силу своего статуса я только такими и занимаюсь.

— Статуса? — опешил я. Демид стоял как ледяная статуя и молчал. — Так её отец всё-таки обращался к тебе?

— Даже обитателям загробного мира приходится становиться в очередь. Это в твоих же интересах!

С этими словами он безошибочно обжёг меня взглядом и широким шагом продолжил путь.

— Да что ты о себе возомнил, сноб лощённый? — тихо прошипел я.

Уговаривать его бесполезно. Усопший не получил помощи от профессионала загробных дел и обратился ко мне, неизвестной ошибке природы или тайного замысла Господа. Стало быть, мне необходимо разобраться. Для начала в том, что же я такое.

Глава 5 «Welcome to Hell»

Ещё на первом этаже Лериного подъезда я услышал знакомые голоса и поспешил наверх. С привилегией использовать лифт в одиночку пришлось попрощаться, и на шестой этаж я поднимался по лестницам. Благо, моя призрачная плоть больше не ведает физической усталости.

Лера стояла спиной ко мне, скрестив руки, и заметить меня не могла. Я и не собирался сразу заявлять о себе. Так можно узнать больше сокровенных гадостей и много чего интересного.

— Лёш, иди домой, а! Ну поздно уже, — устало пыталась вразумить известного мне типа Лера.

— Никуда я не пойду, пока ты мне всё тут не разжуёшь! — Хеллсинг возбуждённо дёрнул лохматой головой, чтобы откинуть с глаза приставучую чёлку. — Почему этот мёртвый явился именно к тебе?

— Потише, нас могут услышать.

Парень завопил на весь подъезд, что ему это, как бы так сказать, безразлично, и продолжил:

— Что ему от тебя надо?

— Я вчера уже говорила, и сейчас в десятый раз тебе повторяю – он сам не понимает, что ему нужно. Вроде как попасть в рай, или куда там нужно уйти после смерти. Но он не знает, как это сделать, и что…

— Почему он именно к тебе пришёл?!

— Потому что я единственная, кто его увидел!

— Почему ТЫ его видишь?!

— Да не знаю я, Лёша, не знаю! — теряла терпение Лера.

Хеллсинг выматерился и с размаху треснул кулаком по стене. Его так трясло от злости, что я начинал всерьёз опасаться, не кинется ли он с кулаками на Леру. Она, судя по нервным, беспорядочным движениям, боялась того же.

— Наберись терпения, — героически спокойно произнесла она. Хеллсинг метался по лестничной клетке, ругался себе под нос и тряс разбитой рукой. — Дёма во всём разберётся. Он, наверное, уже провёл ритуал…

— Дёма то, Дёма это, — недобро оскалился неформал и остановился против неё. Чёлка опять упала ему на глаз. — Сучка ты неблагодарная, Лерка! Да если бы не я, не познакомилась бы ты со своим Дёмой, и о магах не узнала. Так бы и сидела, как дура, одна и ныла, что у тебя нет друзей, и из дома слинять некуда. Я тебя и в компанию привёл, и тайну нашей общины раскрыл, чтобы тебя, готичку хренову, мистикой порадовать, и вот твоя благодарность. Дёмочка у нас крутой, богатенький, предводитель некромантов. Будто волк среди овец! Не какая-нибудь там грязь из-под ногтей, как я. Вот только нахрен ты ему не сдалась, это все видят!

— Я тебя бросила, потому что ты стал слишком много пить, Лёша! — с чувством воскликнула Лера. — А то, что ты употребляешь в последнее время, вообще ни в какие ворота не лезет.

— Самой-то понравилось! — осклабился Хеллсинг.

Лера от возмущения стала заикаться.

— Т-ты… из-здеваешься, да?!

— Хочешь ещё? У меня есть.

Он полез в карманы, а Лера испуганно ахнула и стала отдёргивать его руки.

— Ты что, совсем с ума сошёл?! — в панике взвизгнула она сквозь зубы.

Хеллсинг схватил её за запястья.

— Да я тебе всё отдам, траву, деньги! Сколько хочешь, достану, украду, убью, если надо! — как одержимый, прошипел он ей в лицо. — Только скажи мне, Лера, скажи! Почему этот мёртвый пришёл к тебе? Что в тебе такого, чего нет в самых крутых некромантах, что?!

— Я-не-зна-ю! — отрывисто прошептала она. — Лёш, пожалуйста, иди домой. Ты же неадекватный, у тебя глаза стеклянные!

В какой-то момент мне показалось, что неформал сейчас заревёт бешеным зверем и швырнёт девушку с лестницы, настолько парня распирал гнев и беспомощность, настолько зловещим было затишье. Как я сейчас проклинал своё проклятье быть бесплотным духом, который не в состоянии прийти на помощь, когда на его глазах происходит подобное!

Очень медленно, будто ржавые тиски, Хеллсинг разжал пальцы, и Лера отлетела от него как можно дальше. Наши взгляды скрестились, и я увидел, насколько сильно она напугана.

Внезапно раздавшиеся шаги заставили её от страха буквально схватиться за сердце. Прикрытая общая на четыре квартиры дверь ржаво скрипнула, и на площадку выглянул Роман.

— Комендантский час в разгаре, — сурово сообщил он Лере и стал внимательно изучать Хеллсинга острым офицерским глазом.

Парень таращился на него, как баран на новые ворота, а потом нацепил улыбку и попятился к лестнице.

— Понял, товарищ командир, ухожу! — вскинул он руки ладонями вперёд.

— Вы в каком состоянии, молодой человек? — заподозрил неладное майор.

— В самом что ни на есть адекватном. Никакого криминала! — с растянутым до ушей оскалом заверил его Хеллсинг и принялся боком спускаться по ступеням, держась за перила обеими руками. — Спокойной ночи, Роман Сергеич. Приятных вам снов и тёплых объятий Морфия!

Когда парень проходил мимо меня, я поймал на его лице коварное выражение диснеевского льва, убивающего своего брата, и ещё долго не мог избавиться от дурного предчувствия.

* * *

Двери, двери, этажи, квартиры… Коридоры, комнаты, люди, двери… Одну за другой я открываю, захожу и всё ищу, но никто не хочет со мной разговаривать. Одни игнорируют, другие смотрят с презрением, а кто-то раздражённо отмахивается от меня и кричит:

— Не мешай нам жить!

И мне приходится искать дальше. Лестничная площадка, следующий этаж, квартира, за стёклами окон сплошная чернота, снова двери, коридоры, сжатые челюсти, косые взгляды и злость в ответ на вежливое обращение. Никто не хочет меня даже выслушать.

— Извините, пожалуйста…

— Не мешай мне жить!

— Я только хотел…

— Я живу! Убирайся!

Иду в следующую квартиру. Семья за столом резко умолкает, как только я появляюсь на пороге кухни. Один взор устремляется к потолку, другой в тарелку, третий во тьму за окном, четвёртый пронзает меня так, что в грудной клетке становится больно от обиды и страха.

Я мчусь в другую квартиру.

Господи, ну кто-нибудь… Кто-нибудь!

Я дёргаю дверь так сильно, что глаза режет от ветра. Меня это не останавливает. Я найду! Найду!

Несусь вперёд и вдруг замираю от изумления.

Ведь я знаю эту квартиру. Я уже ходил по этому длинному коридору, бывал на этой кухне и в одной из спален. Но почему я опять здесь?

Ноги несут меня в зал. Там на мягком угловом диване сидит женщина с ребёнком на коленях. Они так крепко держатся друг за друга, так тесно их объятие, что, кажется, им совсем нечем дышать. Лицо женщины до неузнаваемости опухло от слёз, а растрёпанные волосы седы как снег. Лицо мальчика прижато к материнской груди.

— Всё хорошо, мой маленький. Всё будет хорошо, вот увидишь! — как одержимая, чеканит женщина, гладя ребёнка по светлым волосам и спине.

— Мама, мне страшно.

— Я с тобой, малыш, мы вместе! Всё у нас будет хорошо, только потерпи, родной, потерпи…

Не в силах выдержать их боль, я плотно закрываю двери и захожу в комнату.

Находящуюся в ней девушку тоже узнаю сразу, и скорее, интуитивно. Она одета не в привычное чёрное, а ослепительно белоснежное, длинное до пят платье, и похожа на бескрылого ангела. Волосы натурального русого цвета. Здесь она настоящая. Её также душат слёзы, но, забившись в угол, она страдает в одиночку.

Её пальцы сжимают то собственные плечи, то локти, то тянутся за спину и стараются обхватить лопатки.

— Кто-нибудь… — всхлипывает она. — Пожалуйста, ну кто-нибу-у-удь!

— Лер? — еле выговариваю я, и голос дерёт мне глотку. — Лера, ты не одна.

Она вскидывает голову и обжигает меня отчаянным взглядом. Одна слеза течёт за другой, губы трясутся в истерике. Взъерошенные волосы и цепкое самообъятье придают ей сходство с душевно больной в длинной смирительной рубашке, а вот в глазах больше рассудка, чем у всех встреченных мною жильцов этого дома. И в них нет ни презрения, ни злости.

Я пячусь спиной к двери, нащупываю ручку и выхожу. Не могу так больше. Это невыносимо!

Боюсь поднять глаза, но понимаю, что на меня смотрит и так и ждёт противоположная дверь. Она знает, что я должен открыть её, знает, что мне нужно войти. Ну что ж…

Малиновые обои на стенах согревают взор. Здесь находится застеленная бордовым пледом двуспальная кровать, на ней большие и маленькие подушки и мягкое красное сердечко с надписью «I Love You» посередине. За окном, как и везде, стоит кромешная тьма.

На краю кровати, точно скромный гость, которого здесь не ждали, сидит мужчина в пляжной рубашке и шортах. Локти его упёрты в колени, пальцы тесно переплетены, а лысеющая голова низко опущена, как в молитвенном покаянии. Дверь захлопывается за моей спиной, и мужчина медленно поднимает глаза.

В них тоже нет презрения, нет и слёз. Нет абсолютно ничего. Я смотрю будто бы в окна сгоревшего дома, где трагически погибли его обитатели, и чувствую всю въевшуюся в обугленные стены боль.

— Как вот уйти? — измученно шепчет он. — Как мне их бросить, скажи? Не могу. Я не могу их бросить, понимаешь?

— Послушайте…

— И никто не поможет!

Он опускает голову так низко, что чуть не касается лбом колена, и начинает трястись в тихом плаче.

— Прошу, помоги им… Ведь ты можешь это сделать, раз он не хочет! — молил он непонятно кого. — Я виноват, да, это всё я, но Катя!.. Помоги же… Помоги… Лера! По… помо…

Голос его надрывается, то крепнет, то угасает, и вот, пропадает совсем. Мужчина продолжает трястись и качаться всем телом, грозясь с минуты на минуты свалиться на пол.

Внезапно мне в спину приходится такой удар дверью, что я чуть не падаю на пол. В спальню врывается майор, бегло глядит на меня, как на пустое место, и устремляет взгляд на мужчину. В глазах офицера сверкает ненависть и неприкрытое торжество.

— Нет, — умоляет несчастный. — Прекрати это, не надо!

— Это больше не твоя забота, — враждебно цедит Роман.

— Но ты не понимаешь! Так же нельзя… Лера!..

— Теперь это моя семья. А ты получил своё, ублюдок.

Покойник издаёт беспомощный стон и утыкается лицом в ладони.

Тут из ниоткуда возникает женщина в чёрном платье. Тонкая длиннопалая рука гладит мужчину по плечу и горестной голове, глаза полны нежности и материнской любви. Мужчина замирает и больше не подаёт признаков жизни, а она поднимает на меня ничего не выражающие глаза и чего-то ждёт.

Я больше не могу здесь находиться.

С измученным стоном срываюсь с места и через секунду лечу в чёрную пропасть, окружённый осколками стекла.

* * *

Не мог бы и подумать, что дух мёртвого может спать и видеть сны, а хорошо это или плохо, жизнь ещё покажет.

Проснулся я в кресле, на котором уселся глубокой солнечной ночью, когда все уже спали. Одетая и накрашенная, Лера лежала на заправленной кровати и, глядя в потолок, слушала музыку. Под депрессивный аккомпанемент высокий загробный голос ведал нам о зыбкой грани между адом и раем и о том, что антихрист уже среди нас.

— Под твою музыку сдохнуть хочется, — громко сказал я.

Лера даже не вздрогнула и не повернула ко мне головы.

— Ага… Кайф, да?

— Ты как, уже не заключённая?

Она закрыла глаза, с наслаждением дослушала песню и апатично протянула:

— Нет. Пока ты дрых, я успела съездить в училище и сдать экзамен… Можешь меня поздравлять. Я стала ещё ближе к бессмысленной и штампованной взрослой жизни… Ты рад за меня?

— А сколько время? Мы успеваем в церковь? — переполошился я, а Лера всё таращилась в потолок.

Её угнетённое состояние всё больше приближалось к критической стадии. Вчера она была не в настроении что-либо обсуждать. Безучастно выслушала рассказ о проваленном ритуале, оправдала поведение Хеллсинга чередой неудач в личной жизни и развитии в магической сфере на фоне вредных привычек и завалилась спать.

— Не денется никуда твоя церковь. — Лера встала с кровати и подошла к шкафу. — Выйди, мне надо переодеться.

Я без нареканий выполнил её просьбу и осмотрел дверь в родительскую спальню, вспоминая в подробностях свой сон. После чего осмелился войти.

Малиновые стены плескались в солнечных лучах. Широкая кровать, шелковистый бордовый плед, нескольких пухлых подушек и мягкое красное сердечко с надписью «I Love You».

* * *

Мне не было стыдно за эти слёзы. Да, мужчине негоже плакать, максимум допускается скупая мужская слеза в самые горестные периоды жизни, но кто запретит страдать душе?

Несколько свечей озаряли в полумраке фигуру распятого Иисуса, какие-то побольше, какие-то почти уже догоревшие, дешёвые тонкие и чуть дороже толще, и каждая источала любовь и скорбь пока ещё живого к уже ушедшему. Я чувствовал горе всех, кто ставил эти свечи, а себя мне пришлось оплакивать самому. Такая вот у меня судьба.

Лера не видела моих слёз. Она вообще не смотрела на меня, заворожённая мирными огоньками, не обращая на меня внимания. И мне было всё равно. Косой взгляд, недоумение, тактичное молчание – да что вообще всё это, когда ты осознаёшь, что мёртв, и смотришь на свечку в церкви, поставленную за упокой твоей души!

Исполинские иконы, свечи и запах ладана и древесины навивали тоску и умиротворение одновременно. Четверо прихожан, женщина и трое детей разных возрастов, крестились и кланялись перед свечами за чьё-то здравие. Их боль я тоже ощущал. Кем бы ты ни был, несчастный тяжело больной, – отцом, братом, сестрой, иным родственником или близким другом – дай Бог тебе скорейшего выздоровления и отсрочку от свечи в уже другом месте.

Каждый отчаявшийся в беде приходит сюда.

Утерев слёзы, я попытался взять себя в руки, но везде, отовсюду на меня буквально обрушивались оползни и ливни чьих-то страданий. В конце концов, когда ко мне повернулась Лера, я выскочил из церкви, перекрестился, спустился с крыльца и только тогда смог перевести дыхание.

* * *

Погода сегодня была сравнительно тёплая, целых пять градусов со знаком плюс. Глядишь, и снег скоро растает. Уже чувствовалось, что через неделю наступит всеми любимое долгожданное лето – пора отпусков, каникул и отдыха в тундре, гаражах и на туристических базах.

В разгар дня улицы заполнились людьми. Всем хотелось погреться на обычно холодном солнце и, вызвонив друзей и родственников, вооружившись детьми, собаками и – куда без этого – шапками, люди вышли на прогулку.

Когда мы покинули территорию церкви, Лера надела наушник, дабы притвориться, что говорит по гарнитуре, и томно произнесла:

— Я сделала, что ты хотел. Уж извини, что не приняли записку об упокоении – ты не крещённый, здесь я не помогу, но свечка стоит. Тебе стало легче?

На самом деле, мне нечего было ответить, и я неопределённо бросил:

— Как тебе сказать.

В молчании мы перешли дорогу и свернули в тихий двор, но и там были люди.

— Может, тогда оставишь меня в покое? — апатично произнесла Лера. — Уходи к Дёме. Мне больше нечем тебе помочь.

Об этом я уже задумался и сам. Дело сделано, свеча за мой упокой стоит, ничего больше меня рядом с Лерой не держит, кроме одного факта – она одна меня видит. Вот только мне это не даёт ровным счётом ничего.

Меня продолжал тревожить мой странный сон и чувства, испытанные мной у могилы Лериного отца. Быть может, в этом кроется хотя бы часть разгадки того, что я такое и почему я здесь. А иначе вряд ли бы всё это происходило со мной.

Сейчас, испытав величайшее разочарование в своей смерти, я чувствовал себя опустошённым, как измятая пластиковая бутылка. С чего я вообще взял, что мне так нужна эта свечка? Я искал совсем не то и не там. Мне не помог ни Бог, ни глава настоящих некромантов, а если я застрял по той причине, что меня не крестили, значит…

Значит, мне остаётся только биться головой.

Ведь с того света меня достали явно не долги за коммуналку!

— Странно. — Лера остановилась посреди улицы, задумчиво глядя в телефон. — Хеллсинг прислал какое-то MMS.

Я пожал плечами.

— Так просмотри его.

— Ага! Ты знаешь, сколько у меня денег сожрёт, если я включу интернет? — хмыкнула она, но на закачку MMS-ку всё же поставила.

— Ну не смотри. Мало ли что там тебе прислал этот нарик, — насупился я. — А вообще, я тебе уже говорил и не поленюсь повторить – нельзя водиться с такими людьми! Или тебя на иглу посадят, или вообще, не дай бог…

— Лёша не наркоман! — кинулась Лера на защиту сомнительного друга. — Я не знаю, что с ним в последнее время, он просто вдруг помешался на некромантии, но для её развития нужны годы и годы практики. Он же занимается этим недавно и, само собой, не может обогнать Дёму, вот и бесится, и все его вредные привычки оттуда.

Я хохотнул.

— Все беды из-за вас, женщин.

— Я-то здесь при… — возмутилась Лера и тут застыла с открытым ртом, уставившись в экран телефона. — Это… это что?

Я глянул из-за её плеча и неопределённо обронил:

— Фотка какая-то.

Лера защёлкала пальцами по клавишам, чтобы увеличить фотографию и вблизи рассмотреть лица двух мужчин, улыбающихся в камеру в дружеском объятии.

Я удивлённо присвистнул.

— Вот это поворот!

— Никита, — Мобильник дрогнул в руках Леры. — Что это?

— А ты не узнала?

— Нет, скажи мне ты. Что это… такое?!

— Праздник какой-то. Глянь, какие рубашки нарядные, у одного вон бокал с шампанским, а лица красные, весёлые! Я думаю, это Новый год. — Лера стремительно багровела, и мне пришлось отбросить колкости. — Твои глаза тебя не обманывают. Это Роман и Демид.

Словно потеряв последнюю и такую наивную надежду, Лера поникла.

— Почему… они вместе? Они что, они… знакомы?

— Лера. — Она обратила ко мне потерянное и такое несчастное лицо. — Как же ты не замечала, что они похожи? Командирские повадки, заносчивость, внешность в конце концов! Ладно я, но ты-то их не первый день знаешь.

Лера умоляюще замотала головой и, казалась, была готова заткнуть уши, лишь бы не слышать меня.

— Нет. Нет-нет, это не правда! Это… это какая-то…

От раздавшегося звонка она выронила телефон. Чёрно-серая раскладушка на секунду повисла на гарнитуре и брякнулась ей под ноги, хлопнув крышкой. Разгорячённая адреналином, Лера тут же подхватила мобильник, сломав об тротуар пару чёрных ногтей, и ответила на звонок.

— Да!.. Как мне?! Лёша, это что?!

Она слушала собеседника с таким несчастным видом, что мне искренне захотелось её пожалеть и как-то помочь. Лера пожевала губы и обречённо произнесла:

— Хорошо, скоро буду.

И сбросила вызов.

— Так, стой, не горячись! — вскинулся я, но Лера уже неслась в сторону дороги. — Да подожди ты!

Я едва поспевал и с трудом поравнялся с ней.

— Не едь к нему! Позвони Демиду…

— Да пошёл этот Демид! — выпалила она, задыхаясь на бегу. — Он… Он… всё это время знал и просто слушал, как я ему душу изливала! Да я… Я сейчас всё выясню!

Провод от гарнитуры бился об её ноги, и Леру уже не заботило, что для окружающих она рычала сама на себя.

— Не ходи к нему, дура! — пытался я вразумить её. — Тебе вчера было мало? Он же себя не контролирует! Я не смогу тебе помочь, если…

— Да ничего он мне не сделает, отвали!

Вдоль дороги напротив автовокзала стояли в ряд несколько машин, и Лера без разбора прыгнула в первую попавшуюся «Волгу».

Пытаться её переубедить я уже не смел. Всё равно будет огрызаться в ответ под недоумение водителя. Да и толку не будет. Если Лера на эмоциях, она разгромит лбом все стены и сделает любую опрометчивую глупость.

Всего через минуту телефон её зазвонил снова.

— Да! — нервно выдала Лера в трубку. — Кто это?

И мгновенно пошла красными пятнами. Я придвинулся к ней поближе и услышал из трубки знакомый голос:

— Будь так добра, сходи в магазин за мукой. Хочу приготовить ужин, пока твоя мать на работе. — Помолчав, будто подбирая слова, Роман мирно и даже почти – ну почти! – дружелюбно добавил: — Твоя помощь приветствуется. Вечно перебарщиваю со специями и не довариваю яйца.

Я зажмурился и стиснул зубы. Если бы ты только знал, майор, как же не вовремя ты решил поиграть в хозяюшку и доброго дядю!

— Только не нервничай, спокойно, — я коснулся Лериного локтя. — А лучше сходи за мукой, потом с ним об этой фотке и поговоришь. Лер, не делай глупостей, а? Ещё не поздно назвать таксисту другой адрес.

Слушать меня она, конечно, не стала, но обороты всё же сбавила.

— Я буду не скоро, дядя Рома. — добавила с иронией. — Сходи сам в свой магазин и не звони мне больше.

После чего хлопнула крышкой мобильника и отвернулась к окну.

Вздохнув, я откинулся на спинку сидения и от всей души сказал:

— Ведёшь себя как этот психованный алконавт. Что один, что вторая – истерички, вы друг друга стоите. Подумай над этим.

Ответа не последовало.

* * *

Сомнительный дружок Леры обитал в общежитии, что в нашем городе называют «гостинкой». Одноподъездное девятиэтажное здание с двумя лифтами и длиннющими коридорами, испещрёнными сотнями дверей. За каждой крохотная прихожая, – она же и кухня – совмещённый санузел с миниатюрной сидячей ванной и единственная комнатка. На первом этаже находилась колясочная, какие-то салоны, офисы сфер услуг и помещение вахтёра, которому, естественно, плевать с высокой колокольни, кто к кому приходит и в какое время планирует уйти. Практически ничего общего с общежитиями у этих домов супер эконом класса я не видел. Буйные соседи да не вытравляемые клопы и тараканы, конечно, не в счёт.

На зелёной двери жирным чёрным маркером была нарисована большая пентаграмма с рунами, а над ней надпись «Welcome to Hell». Хеллсинг встретил Леру с ироничной улыбкой, так и сияя от знания некой истины.

— Глядите, кто до меня снизошёл! — Он пропустил Леру в тесную прихожую и стал заботливо расстёгивать её пальто. — А я уж и не надеялся, что богиня переступит мой порог. Конечно, сдалась ей эта берлога, когда есть храм самого повелителя мёртвых.

— Откуда у тебя это фото? — дрожащим голосом спросила девушка.

— И с порога сразу к делу. Ни тебе здрасьте, ни как жизнь волочишь, жалкий смерд, — обиженно протянул Хеллсинг, стянув с неё пальто, забрал торбу и повесил на крючок.

— Лёша, ответь, пожалуйста!

— Сам лично сфоткал. Завалялась у меня на компе, вот и решил тебе показать, порадовать. Ну как, у меня получилось? Тебе же понравилось, правда? — Поскалившись, он стёр с лица ухмылку и в корне переменил тон. — Ты разулась? Проходи!

Лера спешно выскочила из сапог и зашла в комнату со старым ремонтом, шаткой мебелью, разбросанными вещами и мусором.

Я заметил, что в этом хаосе доминируют пачки из-под чипсов, грязная посуда и пивные бутылки. На пошарканном компьютерном столе стояла кружка пенного, вяленая рыба на газете и пустая бутылка объёмом в два с половиной литра.

Надпись на этикетке заставила смириться – проблем не избежать.

— Он выжрал больше двух литров крепкого пива, — предупредил я Леру. —Крепкого, Лера, и ни разу не качественного! С его тощей комплекцией это как тебе пол-литра водки.

Лера тем временем села на прогнутый диван и, услышав, растерянно окинула взглядом стол.

Хеллсинг запер входную дверь, а связка ключей отправилась в карман его трико. Тогда-то я впервые за своё… «существование» всерьёз стал опасаться за чужую жизнь. Лера тоже заметила, что оказалась в ловушке, и тут же встала.

— Зачем ты спрятал ключи?

Хеллсинг вошёл в комнату, сел на табуретку и, сцепив пальцы в замок, уставился на Леру. Чёрная чёлка наполовину скрыла его глаз.

— Сядь.

— Лёша, — встревожилась Лера. — Давай не будем делать глупос…

— Да не буду я тебя насиловать, всралась ты мне! —заплетающимся языком выпалил неформал. — Сядь, говорю, и давай уже… поговорим!

Лера колебалась, смотрела то на него, то на закрытую дверь, то вскользь на меня, но всё же опустилась на край дивана и нервно сжала мобильник.

— Ле-ер? — подал я голос. — Дело добром не кончится. Позвони Демиду, пускай приедет. Ну хоть сообщение ему отправь, чтоб знал, где ты!

Упоминание о Сумраке подействовало не так, как я хотел, и Лера словно отключила инстинкт самосохранения. Совсем как я, когда последний раз был за рулём.

— Где ты их фотографировал? — Растерянность её как ветром сдуло. — И почему они были вместе?

Хеллсинг тихо рассмеялся.

— Лёша, расскажи мне, что ты знаешь! — строго, как учительница, выдала Лера. — Кем они… Откуда они знают друг друга?

Парень резко выпрямился и с оскалом сумасшедшего выдал кривляющимся голосом:

— Крошка сын к отцу пришёл, и сказала кроха: «Как же я произошёл от такого лоха?». Что, неужели так трудно было догадаться? Нет, ну серьёзно, Лера!

— Нет… — мотнула та головой. Это был не ответ на вопрос, а отрицание, нежелание признать правду, что всё стучится и стучится во все двери и окна. — Нет, этого не может быть.

— Да на хрена мне врать?!

Опровергнуть ей было нечем, и Лера, поёрзав, как на разбитом стекле, снова встала и заходила по комнате. Хеллсинг торжествующе наблюдал за ней.

Девушка несколько раз обогнула тесную жилплощадь, – при этом наступив на пачку из-под чипсов, споткнувшись о «пилот» и пнув пустую бутылку – остановилась и пораженчески выговорила:

— Давно ты знаешь?

— О них – с Нового года. Отмечали у Сумрака, и майоришка этот тоже зашёл. Ненадолго, правда, но провести фотосессию и запомнить его, как видишь, я успел. А вот то, что он закрутил с твоей мамкой, я только вчера узнал, когда его увидел.

Лера беспомощно обхватила рукой лоб и в третий раз опустилась на диван. Тогда-то в Хеллсинге щёлкнул выключатель. Он вмиг перестал сиять и, вновь уронив на лицо чёлку, вонзил в Леру стеклянные глаза.

— Теперь поговорим.

— Может, он не знает? — вспыхнула надеждой Лера. — Может, Дёма не в курсе, что на самом деле его… его…

— Мать твою он знает? — Хеллсинг раздражённо скривился. Конечно, не для обсуждения семейных драм он заманил сюда Леру, это сразу было понятно. По крайней мере, самому адекватному из собравшихся здесь.

— Видел несколько раз, — ответила Лера. — Здоровались даже.

— Я на днях ему звонил. Хотел зайти, но Сумрак сказал, что занят – возит отца с его бабой по магазинам, пока его тачка в ремонте.

— Его бабой?!

— Ну, женщиной! Да не суть, ты поняла, о чём я! — нервозно задёргался Хеллсинг.

Леру вновь парализовало шоком.

— Значит… даже мама знает.

— Короче, Лера! Я тебя позвал…

— Они все сговорились против меня. Все! — как кобра, зашипела Лера, вцепилась в лицо обеими руками и слёзно простонала: — Лёша, ну почему все всегда против меня? Скажи, почему?!

Я чувствовал себя здесь лишним, в этом убогом доме, в этом чужом теперь для меня мире. Пускай с миром ещё предстоит разобраться, но в этой загаженной комнатушке меня быть не должно.

Хеллсинга явно бесило хныканье этой девчонки, меня – все её драмы, свидетелем которых я, на свою голову, стал. Надоело. Махнуть рукой да уйти к заносчивому некроманту – толку будет больше. Барские замашки в сравнении с пустой тратой времени и подростковым нытьём ещё можно стерпеть.

Я уже почти решился, почти уже поднял руку, чтобы махнуть Лере и, пожелав ей удачи, наконец положить всему конец…

…Как Хеллсинг вытащил из-под футболки пистолет и направил дуло на Леру.

Глава 6 «Крик чужой души»

— Кончай ныть и рассказывай о своём мёртвом дружке!

— Твою мать, Лера! — завопил я.

Увидев пистолет, девушка застыла и перестала дышать. Очень медленно её руки легли на колени и заходили ходуном.

— Лё… Лёша… Т-ты ч-чего?.. Откуда… пистолет? — начала заикаться она шаблонными фразами.

— От верблюда! — тоже ничего оригинальнее не придумал Хеллсинг. Он сам дрожал всем телом, не то от страха, не то от адреналина или ещё чего притупляющего рассудок. Лоб покрылся испариной. — Где этот твой Никита? Он здесь или нет?!

— Здесь я, здесь! — зачем-то вскинул я руки, как будто сам находился под прицелом. — Лера, скажи ему, что я вот он.

Она молча бегала глазами то по Хеллсингу, то по пистолету, в который он вцепился обеими руками. У неформала уже так взмок лоб, что его плотно облепила надоедливая чёлка, почти полностью закрыла один глаз и начинала застилать второй. Парень втянул воздух сквозь стиснутые зубы и проорал:

— Говори!

Лера попыталась кивнуть, но вышло нервное дёргание головой.

— З-здесь… он… здесь… Слышит тебя.

Хеллсинг рывками раздул лёгкие, крепче обхватил пушку и попытался смахнуть с глаз чёлку. Без рук у него это не вышло. Парень подёргал головой, резко отлепил волосы рукой и вскочил на ноги, словно боялся, что за эту секунду на него могли напасть. Лера вскрикнула и вжалась в спинку дивана, как затравленный котёнок.

— Что тебе надо, дохлое чмо?! — выкрикнул с надрывом Хеллсинг, уставившись куда-то в пожелтевший потолок. — Почему именно она?! — Ткнул пистолетом в Леру. — Что в ней такого, сука, отвечай! Что?!

— Я не знаю! — сокрушался я в ответ. — Лера, скажи ему!.. — и осёкся. Ничего нового она ему не скажет, а слышать правду этот псих не хочет. Что, что делать?!

Руки Хеллсинга опустились по швам. Точнее, обмякли и повисли, как у марионетки, у которой перерезали нити кукловода. Голова низко опустилась, и нехорошая улыбка растянула взмокшее багряное лицо.

— Не хочешь по-хорошему, — констатировал он, как ему показалось, факт. — Не хочешь идти на контакт, да? А вот так?

Он прыгнул на диван, схватил Леру за шиворот, прижал к себе и, ткнув в её горло дулом пистолета, взревел:

— Так ты тоже не хочешь? Не хочешь поговорить, как мужик с мужиком?! Выходи на контакт, паскуда сраная, или я ей глотку прострелю!

В отчаянии я рванулся к Хеллсингу и стал замахиваться кулаками, но ничего из этого, разумеется, не вышло. Парень испустил свирепый рык и снял пистолет с предохранителя, а второй рукой сжал Лерино горло.

— Никита! — удушливо просипела она.

— Давай, Никита, выходи, подлый трус!

Лера не могла дышать и синела, мокрые глаза затянули кровавые сетки.

Не помня себя и сгорая от собственной никчёмности, я выхватил из кармана перочинный нож и несколько раз засадил его в спину неадекватного парня.

Позже я не мог вспомнить, как делал это. В памяти остались картинки резких взмахов руки и лезвие, то поблёскивающее на свету, то исчезающее в чужой плоти. Пару раз мне чудились пятна крови, но на ноже, одежде и руках не нашлось ни единой бордовой капли.

Мои жалкие старания были обречены. Я отшатнулся и выронил нож. В тяжёлом воздухе застыла тишина, а через мгновение до меня донеслись беспорядочные звуки.

Лера с кашлем выползла из-под обмякшего психа, а сам Хеллсинг, согнувшись и еле дыша, ощупывал свою грудь и солнечное сплетение.

Я не стал тратить драгоценные, чудом добытые минуты. Пока он орал и тыкал в Леру пистолетом, под его колено угодил её мобильник, крышка наполовину открылась и загорелась подсветкой. Схватив с пола нож, я стал тыкать остриём на кнопку вызова журнала звонков.

— Ну давай же… Давай!

Несколько секунд мучений, и на дисплее наконец появились последние звонки. Ещё немного, и пошёл вызов. Я бросил нож и подполз к Лере.

— Лера! Лера-Лера, очнись!

Она с трудом разлепила веки, вновь зажмурилась и медленно, глубоко задышала.

Согнутый в три погибели Хеллсинг смачно выругался.

— Ах ты… ты что со мной… сделала? — попытался выпрямиться, но скорчился от боли и гневно зарычал. — Убью, тварь!!!

— Лера, вставай, надо бежать. Забери у него ключи! — пытался я привести Леру в чувства. Но потормошить за плечи и похлопать по щекам, как назло, не мог. — Быстрее, пока он не очухался!

— Убью нахрен! — Парень схватил пистолет и с размаху швырнул в монитор, и чёрное выпуклое стекло разлетелось вдребезги.

Лера на ощупь поднялась на колени, глубоко дыша, прижалась к спинке дивана и запрокинула голову.

— Лёша… за что? — выдохнула она. — Я ничего не знаю… Я не знаю!

С безустанными ругательствами Хеллсинг сполз на пол, подобрался и почти набрался сил, чтобы встать.

— Никуда ты не уйдёшь… пока я не получу… пока я не узнаю… всю правду… Ты поняла?! — прогудел он, с ненавистью взирая на неё. Очень медленно неформал встал на дрожащие ноги, что несколько раз подкосились под его весом.

— Прекрати, пока не поздно. Тебя же посадят!

— Да кто меня посадит? Я же памятник! — Хеллсинг расхохотался, словно бесом одержимый, шатнулся, чуть не упал и с руганью ухватился за стол, порезав ладони об разбитое стекло.

Он принялся жадно опустошать кружку с пивом, но поперхнулся, уронил её на пол и рассыпался во все стороны благим матом. Судя по всему, парня охватила бешеная жажда, и Хеллсинг, скособочившись, поковылял в ванную, придерживаясь на ходу за стены и не переставая браниться.

Телефон не подавал признаков жизни.

Я пытался привести Леру в чувства, уговаривал завопить на всю гостинку, звать на помощь и швырять по комнате стеклянные бутылки, чтобы соседи вызвали милицию или сами постучали в дверь. В конце концов, это всё-таки шанс остаться живой.

Но оклемалась Лера только через несколько минут. Обхватив голову, словно пытаясь удержать её на шее и не уронить на пол, девушка слабо шепнула:

— Ни…Никита?

— Я здесь, Лера!

Хеллсинг вернулся из ванной без футболки, в одних штанах. Наверное, пытался найти неведомые раны или просто намочил её, пока пил из-под крана и держал голову под струёй воды. С волос щедро стекала влага, а с порезанных рук ещё капала кровь. Шёл он свободно, не шатаясь, и за стены уже не держался. Зрачки глаз сужены до точек, а между бровями залегла глубокая полоса.

— Я не знаю, что это щас было, и кто из вас это сделал, — сухо сказал он, подобрал пистолет и развалился на диване рядом с Лерой.

Я едва успел уйти, чтобы он не сел на меня, а также заметил, что на спине парня нет ни одного пореза.

— Да плевать! — снова разъярился Хеллсинг. — Хрен у меня что получится, потому что я лох конченый! Неудачник и дерьмо на палочке, и это не лечится!

— У тебя всё ещё впереди, Лёша, — осторожно сказала Лера. — Ты освоишь некромантию и…

— Да пошла эта некромантия, всё из-за неё! Из-за этой долбаной игры с тёмными силами! Пытаешься строить из себя нечто большее, на такие жертвы, сука, идёшь, душу в себе убиваешь, чтобы всем доказать… Чтобы себе самому доказать, а оно!.. Да пошло оно всё!

Хеллсинг вдруг будто поперхнулся и посмотрел на Леру так, что меня прошиб холодный пот.

— Да пошло оно всё, — повторил он на корню изменившимся голосом, тихим и хриплым, как у старика. — Давай уйдём отсюда, Лерка. Вместе.

И, вытянув руку, ткнул дулом пистолета в Лерин лоб.

— Лёша, — шепнула она. На виске выступила испарина.

— Что, страшно? — апатично изрёк парень. — А я не боюсь, мне терять нечего. Я всё равно сдохну.

И никто, кроме меня, не услышал, что в двери поворачивается ключ, никто не увидел, как в коридор врываются люди.

Роман влетел в комнату, как пушечное ядро, и выбил пистолет из руки Хеллсинга. В следующий миг в воздух взметнулся второй здоровый кулак, смачный удар, парень свалился с дивана и приложился об шкаф.

Демид спешно запер дверь, забежал в комнату, окинул её стремительным взглядом и развернул к себе Леру.

— Что он с тобой сделал?

Роман волоком вытащил Хеллсинга на открытое пространство и заломил ему руки за спину.

— Ты слишком далеко зашёл, парень.

— Пошёл ты, ментяра!

Я не успел увидеть, что сделал майор, но горе-некромант вмиг перестал рычать, глухо стукнулся головой об ковёр, и в комнате наступила тишина.

Лера молча смотрела на Сумрака, пока тот не убрал от неё руки. Ему не нужно было слов. Роман тем временем сидел на корточках и изучал пистолет, что валялся на полу. Затем подобрал ствол, поднялся и стал придирчиво его рассматривать.

— Травмат. И разрешения, я так понимаю, не имеется, — хмуро заключил он.

Демид подошёл ближе, рассмотрел пистолет и изменился в лице.

— Это же мой.

Майор грозно воззрился на некроманта.

— То есть любой обормот с улицы может украсть твоё оружие, а ты и не заметишь? Ты как его хранишь? — прорычал он так, что даже я чуть не испугался. — Раз устраиваешь дома проходной двор, огнестрельное оружие надо надёжно прятать и проверять каждый божий день! А ещё не мешало бы отсортировать свой круг общения. С кем ты якшаешься? — с презрительным выражением кивнул он на пьяное тело.

Демид с достоинством вынес и тяжёлый взгляд, и суровый тон. Даже глаз не отвёл.

— В последнее время было много дел, я давно его не проверял, — признался он.

— Ломиться в чужие квартиры и шляться по кладбищам важнее безопасности? — сверкнул глазами майор и поднял выше пистолет. — Занимайся своим шаманством сколько влезет, но ещё хоть раз это попадёт в чужие руки, клянусь, самолично лишу тебя лицензии. Ты меня знаешь, я шутить не буду.

— Понял.

— Я не мешаю вашим семейным разборкам? — послышался недовольный голос Леры, и разгорячённый Роман тут же переключился на неё.

— Ты не видела, что по твоему дружку наркология плачет? Зачем к нему пришла? Думаешь, у твоей матери запасная дочь на антресолях завалялась?!

Рассвирепев в ответ, Лера единым духом выпалила историю с MMS сообщением. Благо, хватило ума при офицере оправдать поведение Хеллсинга бессвязной белой горячкой.

Роман и Демид мрачно слушали её, по-прежнему стоя плечом к плечу, похожие на двух русских богатырей – старшего наставника и младшего, но уже состоявшегося ученика. Когда Лера высказалась, они переглянулись и, кажется, пришли к молчаливому согласию.

— Ну что ж, — Роман глубоко вздохнул и даже почти перестал полыхать праведным отцовским гневом. — Веришь или нет, я хотел как лучше, но раз дошло до такого…

Он бросил пистолет на стол, снял куртку и сел на стул напротив Леры.

— Да, это правда, Демид мой сын, и Катя об этом знает, — приступил к даче показаний майор, когда Сумрак сел чуть поодаль от Леры. — Это была её идея – держать тебя в неведении и быть спокойной, когда ты сбегаешь из дома.

— Как с ребёнком со мной сидел, да? — Лера обожгла взглядом некроманта.

— А ты вела себя как взрослая? — холодно парировал майор. — Ты мать до отчаяния довела, что нам ещё оставалось?

— Я довела? До отчаяния? — в голосе Леры прозвучала сталь. — А ты, Рома, до чего довёл моего отца? Из-за тебя он погиб в шахте, от него осталась бесформенная масса, а ты преспокойно занял его место и ещё смеешь меня упрекать? Да, я терпеть тебя не могу, и хоть на цепь меня посади, это ничего не изменит!

— Успокойся, пожалуйста, и выслушай одну историю. Но учти, что иногда всей правды лучше не знать.

Лера саркастично склонила набок голову, заметила просящее выражение Сумрака, скривила губы и села поудобнее.

— С твоей матерью я знаком со школьной скамьи, — подумав немного, начал Роман. — Особо близко не общались, я старшеклассник, она младшая сестра знакомого со двора. С Димкой, твоим дядей, когда-то были в одной компании. В разгар восьмидесятых я демобилизовался. Среди молодёжи тогда была мода на бунтарскую жизнь, и меня, признаться, в это тоже затянуло. В итоге пришлось жениться через год – Демид родился. Катю видел неоднократно. Периодически появлялась с братом в нашей компании. До моей женитьбы.

Какое-то время Роман разглядывал заляпанное окно с грязными жёлтыми шторами.

— Только ради меня она и приходила. Я тогда хоть и ушёл в вольный загул, мозги немного всё-таки были. Мне двадцать один, ей только исполнилось пятнадцать. В таком возрасте шесть лет играют большую роль, сама понимаешь.

Лера потемнела лицом и отвела взгляд подальше от Демида.

— Когда она узнала, что я женюсь, в компании больше не появлялась, да и мне уже было не до этого, началась семейная жизнь. Катю с тех пор не видел больше двадцати лет, хоть и жили в одном городе. Только случайно услышал, что она вышла замуж за моего одноклассника, и…

Лера так и опешила.

— Одноклассника?!

— Да. Как бы неприятно тебе было это слышать, выбор её я не одобрил. Глеб был слишком непредсказуемым. Активист, отличник и пример для пионеров. Кто поверит, что в свободное время этот тимуровец взрывает школьные унитазы, пьёт в подъездах, дерётся во дворах и издевается над животными? Кто бы подумал, что на выпускном после незначительной и вроде бы замятой перепалки он нанесёт однокласснику такие тяжкие телесные, что вместо военкомата бедный Колька Парфёнов отправится на больничную койку? Парень просто покурить на улицу вышел, уже забыл, что с кем-то повздорил, и даже не увидел, кто на него напал.

— Да отец в жизни мухи не обидел!

— Из-за раннего брака мне пришлось бросить институт и устроиться в милицию. В девяностые работы хватало. Бандитские разборки, беззаконье, ещё и «подснежники» по весне в тундре и среди города. Трупы, — уточнил он, потому что Лера с непониманием нахмурилась. — Народ спивался, обезьянник кишел сбродом. Разумеется, не «блатными». Алкаши, шпана да мелкие хулиганы. Девяностые раскрыли все тёмные стороны, люди и дали свободу своим тайным монстрам. Одним они помогали выжить и прокормить семьи, а другим забыться и спрятаться от проблем. Сколько раз мне приходилось повязывать былых друзей, с которыми когда-то бесился на детской площадке, а позднее по вечерам пил пиво! Жизнь всех помотала. Несколько раз мне попадался и старый-добрый Глеб Абраменко, собственной персоной.

Лера посмотрела на него так, будто бы он сморозил бессвязную глупость.

— И всегда одно и то же – пьяный разбой и уличные потасовки. Каждый раз я умудрялся его отмазать, то состава преступления не выявлю, то в КПЗ отмажу. Надо было разок его на пятнадцать суток закрыть, может, тогда бы хоть что-то до него дошло, вот только Катерину было жалко. Первый раз я его отпустил, он и прочухал, что я просто Катю пожалел, и впредь давил на жалость, прикрывался ею и тобой. Мол, жена и ребёнок пропадут без него, а он, хоть и пьёт, какие-то гроши домой всё же приносит. Я и отпускал. Если б я только знал тогда, если б хоть раз пришёл к ним посмотреть…

Здесь он отвёл глаза и сжал челюсти.

— На что посмотреть? — спросила Лера.

Роман дёрнул поджатыми губами и продолжил, как ни в чём не бывало:

— В конце девяностых у нас завёлся очередной серийный маньяк. Подчерк один – все жертвы женщины, у каждой несколько ножевых, украдены деньги и золото. Убийства происходили ночью или ранним утром, и всегда в разгар весны и осени, в период обострения психически больных. Осенью девяносто восьмого одной из жертв стала моя жена, Оксана. Так Демид лишился матери.

Вдруг в неведомой глуби моего сознания возник знакомый образ. Я не видел перед собой Лериного отца так отчётливо, как в минувшем сне. Он явился мне, как блик яркого воспоминания, нисколько не загораживающий картину яви. В этом видении Глеб удручённо посмотрел на меня и в раскаянии опустил голову. И я понял…

— Её смерть дала толчок нам обоим, и мы поставили цель найти убийцу любым способом. Я получил юридическое образование на заочке, пошёл по карьерной лестнице и получил должность следователя. А Демид помешался на загробной тематике и занялся некромантией.

— Ты знаешь? — удивлённо и не без скептицизма оборвала его Лера.

— Я и не скрывал, — пояснил Сумрак. — Сначала просто зарывался в книги, а через несколько лет вышел на Антона, единственного в Норильске некроманта. Он меня посвятил и стал обучать магии смерти, а со временем мы собрали местную общину. Контакт с конкретными духами по своему желанию – это навык опытного и могущественного мага. Мне пришлось долго учиться. Только этой зимой я смог связаться с духом матери.

Лера начинала терять связывающую нить, но с любопытством осведомилась:

— И что же она тебе сказала?

Некромант переглянулся с майором, как бы согласовывая с ним дальнейшие слова. Ни один, ни второй, в своей манере, не изменили выражения лиц, однако друг друга поняли, и Демид обратил на Леру странно предостерегающий взор.

— Она указала мне на тебя.

— На меня?

В моём призрачном видении Глеб издал глубокий, протяжный вздох.

— Привела меня к твоему дому, и я увидел тебя. Ты тогда с ним шла, — Демид кивнул на неподвижного Хеллсинга, — но я сразу понял, на кого она указывает. Я дождался, когда он проводит тебя, поймал его у подъезда и предложил вступить в нашу общину.

Он с отвращением покосился на безжизненного неформала. Окружённый бутылками и пустыми обёртками, тот выглядел как алкоголик после бурной попойки. Не хватало раскатистого храпа и слюны в уголке приоткрытого рта.

— Его чуть удар не хватил от счастья, — тон некроманта исходил плохо скрытым ядом. — Решил, что он избранный, а я узрел в нём потенциал великого чёрного мага. Только приводить ко мне тебя он не спешил, сколько я не намекал и не предлагал прямо. Хотел сначала пройти инициацию и покрасоваться перед тобой.

Лера опустила глаза, взглянула на Хеллсинга и грустно вздохнула. Помрачневший Сумрак сделал вид, что не заметил.

— Мы решили пропустить много важных нюансов, чтобы скорее посвятить его, а в список членов общины в дневнике усопших Антон его даже не вносил. Так что к некромантии Хеллсинг не имеет никакого отношения, и никаких талантов к тёмным искусствам у него нет. Он фанатеющий по субкультурам позёр, и только.

— Не надо его оскорблять! — Лера исподлобья взглянула на Сумрака и с горечью постановила: — Ты его просто использовал. Если бы не это, он бы не докатился до такого состояния.

На лице Демида дрогнул мускул и запульсировала жилка.

— Когда ты всё же начала ко мне приходить, — выжал из себя некромант, — дух матери почему-то молчал, и я решил проводить тебя до дома. Ведь именно туда она привела меня в тот раз. Возле твоей двери я почувствовал зов. Мать звала меня в квартиру, но время было уже позднее, чтобы напрашиваться в гости. Я всё рассказал отцу и сообщил ему твой адрес.

— Я же пробил его по базе, увидел знакомые имена и решил проведать старых друзей, — подхватил майор, а Лера снова гнала от себя выводы.

— К чему вы оба клоните? Вы же хотели найти её убийцу, при чём здесь мой дом?

— Лер, просто выслушай, — посоветовал я.

— Я подкараулил Катерину и подстроил случайную встречу, — непреклонно продолжал Роман. — Она пригласила меня на ужин, и весь вечер я наблюдал за ней и Глебом. Будь уверена, опыт следователя у меня работал на полную мощность, и скелеты в шкафах их брака я разглядел.

Образ Глеба схватился за понурую голову и замотал ею из стороны в сторону.

— У них всегда всё было хорошо, — настаивала Лера.

— Распознать психически нездорового человека не так уж и сложно, если на то намечен глаз. А уж бешеный страх близких, например, жены, и подавно.

— Да что ты несёшь?!

— Замолчи! — процедил я со сжатыми зубами.

— А доказательство самого страшного – обручальное кольцо моей жены на пальце Катерины, — забил Роман последний гвоздь. — Золотое, с маленьким белым камнем. Я его хорошо помню. Это была единственная её драгоценность, которую Оксана не заложила в ломбард в те не сахарные времена, и которая пропала вместе с кошельком с парой жалких червонцев. Я сопоставил свои наблюдения и пришёл к выводам.

— Мало ли колец…

— На следующий день позвонил Кате и назначил ей встречу, когда Глеб будет на работе.

— Он каждый год проходил медкомиссию на работе, и психиатр…

— Сначала она всё отрицала. Как и ты, твердила, что у вас идеальная семья, но только слепой бы не увидел, насколько она была запугана и как устала хранить страшную тайну. Ещё раз спасибо моей профессии, я нашёл к Кате подход, и она рассказала всё, с чем ей пришлось жить столько лет. В девяностых, когда Глеб злоупотреблял, он не только попадал в уличные разборки, но и держал в страхе семью и соседей. Ты этого не помнишь, потому что Катерина годами не вылезала с тобой из кабинета детского психолога. Она до сих пор уверена, что ты выросла замкнутой и впала в эту свою черноту из-за всего, на что ты насмотрелась в неосознанном возрасте.

— На что насмотрелась? — несчастно промолвила Лера.

— На его пьяные выкрутасы! На то, как он валялся голым и обделанным посреди коридора, как упал на стеклянный сервант и обрызгал кровью всю квартиру. Как чуть не выронил тебя с балкона! Как разнёс вдребезги всё, что было в зале! Как избил Катю до выкидыша! Как…

— Пап, хватит!

Вид у майора был на редкость озверевший, руки сжались в кулаки, лицо исказилось сатанинской злобой, губы искривились в натужной попытке сдержаться, прекратить выплёвывать всё, что долгое время он держал в себе. Наверное, если бы не Демид, офицер бы ещё не скоро остановился.

На Леру было жалко смотреть. Она сидела, низко, совсем как её отец в моём видении, склонив голову. Я хорошо понимал ту волну воспоминаний и ужаса, что захлестнула и пронзила её насквозь. Буквально на себе я ощущал, как в её черепной коробке одна за другой взрываются гранаты, разрушая в осколки выстроенный мозгом защитный купол.

«Я виноват… Они заслужили счастье… Виноват… Помоги!» — эти мысли крутились и крутились в моей голове, пока до меня не дошло, что принадлежат они отнюдь не мне.

«Что я должен сделать?»

«Помоги им».

«Как?»

— В общем, она сопоставила факты, — вернул Роман личину хладнокровного офицера. — На фоне алкоголизма у Глеба поехала крыша, а убийства происходили в самый критический период его обострения. После последней жертвы в «сезоне» в семье наступало затишье, а в доме откуда-то появлялись деньги. Убийства прекратились, когда он остепенился – если можно так выразиться – и бросил пить, а заодно и откупился перед Катей золотыми украшениями. Теми, что снял со своих последних жертв.

— Зачем она носила их? — пролепетала Лера.

— Из страха. Десять лет после этого она играла роль счастливой жены, лишь бы он не догадался о том, что она знает о его прошлом. Она хотела, искала предлог, чтобы от него уйти. Но каждый раз, стоило ей попытаться проявить хоть какие-нибудь признаки недовольства их браком, он смотрел на неё затуманенными глазами, и ей казалось, что именно так он смотрел на своих жертв «за минуту до…». Несколько раз в год он впадал в лунатизм. Вставал ночью или рано утром, наворачивал круги с открытыми глазами по квартире, переставлял все попадавшие ему под руку предметы. А потом садился на кровать, сопел на всю спальню и часами смотрел, как Катя притворяется, что спит. Если же она не спала, начинал говорить, проклинать и оскорблять её, как последнюю нелюдь. Разумеется, проснувшись, он ничего не помнил и вёл себя как обычно. Ей не хватало духу разозлить его и хоть раз пойти наперекор его слову, и именно поэтому они жили… «дружно», как самая счастливая и примерная семья. Твой отец был душевно больным, Лера, а помочь матери было некому. Родители в деревне со своими букетами северных болячек, вечно занятой брат за границей строит карьеру и поднимает детей, с друзьями связи потеряны ещё в девяностых, не без помощи распрекрасного муженька. Она была одна, наедине со своим кошмаром.

Настала такая стесняющая, мёртвая тишина, что мне показалось, будто я вернулся в ячейку со своим прахом. Глеб больше не говорил со мной, как я ни пытался вызвать его в воображении. Образ мертвеца напрочь выветрился из памяти.

Сказать, что на Лере не было лица – не сказать ничего. Она была «никакая». Парализованная и отсутствующая, ни малейшего движения, ни одного вдоха, как будто перед нами сидел манекен.

— Он бродил по ночам, — промолвила она, почти не шевеля губами. — Чем-то гремел, что-то делал… Я просыпалась тогда. Один раз зашла на кухню, а он там… выливал чай из заварника на стол и посыпал гречкой. Да ещё с таким видом, как будто занят важным делом. Мама сразу пришла и увела меня спать. Мне было лет восемь. Я думала, мне приснилось. Мама убедила, что это был сон.

Роман долго всматривался в неё, и заговорил лишь когда Хеллсинг издал резкий, короткий стон:

— Больше он не убивал. Работал на семью, делал вид, что ничего и не было, не замечал своего лунатизма, баловал тебя и Вадима и регулярно наводил ужас на Катю. В тот день… тот самый день перед его смертью, у меня зазвонил сотовый. Звонок был с Катиного номера, и я услышал что-то похожее на то, что слышал сегодня, когда мне позвонила ты.

— Я не звонила тебе, — покачала головой Лера.

Роман глянул на лежащий на диване телефон с открытой крышкой.

— Может, ты случайно нажала последний вызов, и это предотвратило ещё одни трагические последствия. Я с Демидом хотел по магазинам съездить, а тут твой звонок, и всё точь-в-точь как тогда. А тогда я услышал, как Глеб кричит не своим голосом, бредит и крушит что-то тяжёлое, а Катя в слезах пытается его вразумить. Оказывается, он залунатил, пока спал с ночной смены, и в тот раз что-то пошло не так. То ли приснилось ему что, то ли совсем уж каратнуло. Пока я нёсся к ней, слышал по громкой связи, как он разгромил всё вокруг и стал швырять по комнате саму Катю. — Майор опять плотно сжал челюсти, а в глазах вспыхнул ледяной огонь. — Если бы двери были закрыты… Я примчался, когда он схватил с кухни нож и ворвался с ним в спальню. Он был неадекватен и опасен, в нём пробудилась какая-то звериная мощь. Я обезвредить любого могу, боевым навыкам обучен, а вот с ним мне пришлось тяжко. Нож из руки выбил, а оглушить его пришлось постараться. Он мне чуть голову вазой не разбил. Пока он очухивался, я вызвал ребят с работы. Не через дежурку, как положено, а позвонил старшему на мобильный, чтобы разобраться без оформления. Тому, кстати, сержанту, который вчера приезжал на ваш вызов. Жалко, что ты стала свидетелем той сцены, и пришлось тебе врать, но что мне ещё оставалось делать? Больше всего Катя хотела, чтобы её дети никогда не узнали, каким монстром был их отец. Мы с нарядом вывезли его в тундру и топили головой в сугробе до тех пор, пока он не пришёл в себя и не понял, что натворил. Сразу, как только это произошло, он на одном дыхании выпалил признания во всех своих тёмных делах, как будто его подсознание так и ждало, когда его припрут к стенке, чтобы выпустить наружу все его грехи. Он покаялся и в убийствах, и в насилии над женой, в своих пьяных выходках. Рассказал даже, как напал на выпускном на бедного Кольку Парфёнова, который до сих пор не знает, кто и за что отбил ему все почки и переломал рёбра и челюсть.

Вдруг по Лере словно бы шарахнула молния, и девушка напустилась на майора:

— Да мало ли, что он сказал в таком состоянии! Да, может он и был болен, но где доказательства того, что он был убийцей?

Внезапно мой слух порезал отчаянный крик, и перед мысленным взором вспышками замерцал призрачный образ Глеба.

— Лера, хватит, он говорит правду! — неожиданно сам для себя прогремел я. — Твой отец сам сказал мне, я вижу его, как мёртвый мёртвого. Это всё правда! Его дух не может обрести покой, пока его близкие страдают! Перестань вести себя как капризный ребёнок и пойми наконец, что после всего, что она пережила, твоя мать заслужила простого семейного счастья!

Я не знал, что скажу всё это, потому что не думал о чувствах Катерины, пока из моих уст не вырвался крик чужой души, украшенный моими эмоциями.

Мелькнувший на секунду дух Глеба с надеждой поднял взгляд.

Роман и Демид не могли не заметить, как гнев Леры преображается в смирение и раскаяние. На полу со стоном зашевелился Хеллсинг. Майор сразу же оказался рядом, бесцеремонно вздёрнул его и усадил на пол, стукнув спиной об шкаф.

— Ну что, дегенерат хренов, допрыгался?

Парень пьяно щурился и едва удерживал на плечах лохматую голову. Он пролепетал что-то несуразное, икнул и вдруг с омерзительным звуком опорожнил желудок прямо себе на колени. Роман едва успел отскочить.

Я встретился глазами с Лерой. Она выглядела так, будто бы прожила бесконечно долгие, бессмысленные годы, полные страданий и жестоких издевательств. Однако теперь походила не на обиженную девочку, а на осознающую и принимающую все трудности жизни женщину. Не то соглашаясь, не то благодаря, Лера слегка кивнула мне и, пока майор за волосы тащил Хеллсинга в ванную, повернулась к некроманту.

— Так значит, будем братом и сестрой?

Демид поколебался, – я бы даже сказал, смутился – придвинулся к Лере и накрыл ладонью её лежащую на коленях руку. Было видно, что к этому разговору он готовился давно, и сейчас, как обычно и бывает, ему стоило усилий наконец его начать.

— Лера. Хочешь верь, хочешь нет, я завидовал чёрной завистью, когда ты встречалась с этим психом, который и мизинца твоего не стоит. Ты заслуживаешь намного-много большего. — Он устало вздохнул и наконец посмотрел ей в глаза. — Дело здесь не в разнице в возрасте, как ты могла подумать, и не в том, что ты мне не нравишься. Это не так.

Он говорил так вкрадчиво и убедительно, что мне и самому стало интересно, в чём же дело. Демид крепче сжал Лерину руку, несколько раз провёл по ней большим пальцем и перешёл к главному:

— Я некромант, Лера. Главенство в магической общине требует от меня постоянной жертвенности. Магии смерти нужна полная отдача, физическая и духовная. Я просто не имею права на глубокие чувства и не имею права на собственную семью. Из-за меня уже страдали, потому что я не мог ответить той взаимностью, какую ждали от меня. Я не хочу делать несчастной и тебя, не хочу видеть, как страдаешь ты и не хочу тебя терять, как близкого человека. Прости меня… Но я сам избрал такой путь, и этого не изменить.

Я громко вспрыснул и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Капец! Браво, Ромео. Премия Оскар за лучшую драматическую роль.

Судя по звукам из ванной, Роман очень хотел засунуть Хеллсинга в воду, а тот не особо понимал, чего от него требуют. Но офицер изъяснялся доходчиво, – пусть не всегда устно – и неадекватное тело забарахталось в ванне, как рак в кипятке.

Лера присмотрелась к Сумраку на корню изменившимся взглядом, так, словно наконец-то его разглядела. И прохладно улыбнулась.

— Вот уж последнее, что ты должен делать, это оправдываться передо мной, — сказала она. — Вы с отцом уже открыли мне глаза. На всё.

— Лера, я правда хотел бы…

— Не надо, Дёма.

Она отняла руку и встала с такой лёгкостью, как если бы сбросила тяжёлый груз. Демид остался сидеть с таким выражением, словно ему влепили пощёчину.

Я победно усмехнулся:

— Моя девочка! Я тобой горжусь.

— Хочу обнять маму, — со счастливой улыбкой сообщила Лера, как о каком-то достижении. — Не представляешь, как я хочу её обнять, я с детства этого не делала!

Сумрак грустно улыбнулся.

— Поверь, я представляю. Мать это святое.

Лера вдруг вспомнила, кто лишил его матери, и вспыхнувшая радость погасла как свеча. Некромант скрылся привычной царственной маской и заверил девушку:

— Ты ни в чём передо мной не виновата. Я никогда не держал на тебя зла и впредь не буду. Но давай закроем эту тему раз и навсегда.

— Давай, — согласилась девушка, обеими руками держась за гордую отстранённость.

— Никита здесь?

— Куда ж я денусь, — хмыкнул я, ещё улыбаясь.

Лера осмотрела всю комнату и пожала плечами.

— Минуту назад был здесь.

— И давно я стал для тебя таким неза… — обидчиво начал было я и осёкся. Нет. Этого не может быть!

Демид зачем-то тоже порыскал глазами и предположил:

— Может, смотрит, как отец топит Хеллсинга. Уверен, его это забавляет.

— Да, наверное, это действительно увлекательное зрелище.

— Это что, шутка такая?! Я здесь!

Роман вернулся в комнату, а из открытой двери ванной донёсся всплеск. Будто в водоём плюхнулся тяжёлый валун.

— Найдите ему какие-нибудь вещи, — сказал майор и вопросительно обратился к Лере: — Я надеюсь, ты согласна, что его необходимо лечить?

Сглотнув ком, Лера кивнула.

— Ему нужна помощь. Хватит с нас душевно больных на улицах.

Я замахал руками перед её лицом.

— Ау, Лера! Я здесь, посмотри на меня!

Помявшись, она устремила взгляд мне в лоб и решительно позвала:

— Рома!

Шаги за моей спиной стихли. Лера пробежала глазами по моим волосам и улыбнулась:

— Больше не забирай мои ключи, ладно?

— Нет… — Я погонял воздух перед её лицом и медленно погрузил палец прямо ей в глаз. Лера не обратила на это абсолютно никакого внимания и продолжала улыбаться с пальцем в глазнице. — Нет! Нет, нет, как же так?!

— Если поможешь мне приготовить ужин, я, так и быть, подумаю. Правда, уже не сегодня. Сейчас я повезу вашего дружка, куда следует.

— Демид! — завопил я, как никогда и в жизни, и в смерти.

Некромант не повёл и ухом. Сказал что-то отцу вслед и вместе с Лерой принялся рыться в ящиках шкафа.

— Ребят, вы…

Я развернулся и схватил полный паралич. Все мои внутренности устроили бешеное сальто.

У порога комнаты стояла женщина в чёрном платье и с грустной улыбкой смотрела на меня. Рядом с ней мне счастливо улыбался Глеб. Я видел их так, как будто бы они были живыми людьми, только на грязный линолеум не падали их тени.

— Спасибо, Никита, — умиротворённо прошептал Глеб. — Удачи тебе.

Черноволосая женщина нежно взяла его за руку. Вдвоём они прошли через всю комнату мимо Леры и Демида и просочились сквозь шторы. Разражаясь утробным криком, я выбросился вслед за ними в окно и долгие, нескончаемые часы лежал лицом вниз на обтянутом гололёдом асфальте.

Глава 7 «Против самой Смерти»

Ветер… Липкий снег кружится в оживлённом вальсе, словно радуясь какому-то празднику. Так в разгар июня северная природа отмечает долгожданный ледоход. Значит, совсем скоро наконец наступит тепло, и нет ни одной живой души, которая бы в своей манере не радовалась сегодняшнему снегу, предвестнику грядущего солнечного сезона.

Для меня больше не существует тепла и радости. Я брожу и брожу, не зная куда, не зная зачем, по пушистому снегу, по белой пустоши, окружённой промышленными строениями, свалками и столбами электропередач. Ни усталости, ни холода – только невыразимая тоска и чудовищное одиночество, и от этого хочется умереть.

Вот уже больше двух недель я совершенно один хожу по границе загробного мира. Уже больше полумесяца храню обет молчания и не слышу хоть каких-то слов в свой адрес. Те, кто мог со мной общаться, ушли с головой в благоустройство своей жизни, и словно бы забыли меня.

Я знал, что крутиться вокруг них бесполезно. Меня перестал ощущать предводитель некромантов, контактирующий с усопшими, а стало быть, я окончательно утратил связь с миром живых и ещё больше приблизился к званию пустого места. Статус «Ничто».

Но я ещё есть! Я могу дышать, думать, чувствовать. Если и есть кто-то, сотворивший со мной, или просто допустивший такое, то, вероятно, он обо мне забыл. Это мой ад – отражение внешнего мира, другая сторона зазеркалья, где я томлюсь в небытие, окружённый теми, кто продолжает жить. За какие грехи моя душа горит в этом снежном пламени?..

Я вспоминаю черноволосую женщину, которую видел в момент своей смерти и в тот день, когда ещё мог с кем-то говорить. Она чарующе красива, изящна и абсолютно нема. А ещё она редкостная сволочь. То, что это есть воплощение смерти или иной потусторонней силы, я не сомневаюсь. Как и в том, что именно она подвергла меня такому страшному испытанию, без каких-либо объяснений причин или мотивов.

Долгие, бесконечные часы я проводил в церквях и взывал к божьей милости. Терзаемый безысходностью, заходил даже в мусульманскую мечеть, изо дня в день валялся ничком у подножий икон и прямо посреди храма, задыхался в слезах и молил об упокоении. Но творец, будь он Господом или Аллахом, не слышал меня. И для Бога я оставался ничем.

Мои ноги начинают подкашиваться, но не от усталости, веки слипаются, отнюдь не из-за приставучих снежинок, что на самом деле пронзают всего меня насквозь. Я больше не могу. Я больше не могу это терпеть!

— Сволочь… — первое моё слово за бесконечность. — Сволочь ты, да за что?!

Кости в ногах растворяются в кислоте, и я падаю на снежную перину. Не больно. Не холодно. Ничего. Рука сжимается в кулак и начинает бить по замёрзшей земле, раз, потом ещё, и ещё, всё сильнее и сильнее. Пусть бы стало больно, пусть бы пошла кровь!

Удар. Снова удар. В груди зарождается трескучий стон, раздвигает лёгкие, сжимает сердце и вырывается из уст отчаянным криком. Глаза обжигает, начинает щипать. Хоть какая-то боль, помимо душевной.

— Тварь! — Удар. — Так… — удар, — же… — удар, — нельзя. — Кулак встречается с покрытым снегом асфальтом и безжизненно обмякает. — Так нельзя… ТАК НЕЛЬЗЯ!

Собственное эхо глумится надо мной. В горле вырастает огромный каменный ком, и я почти не могу дышать. Горячие слёзы не впитываются, а просто исчезают в мягкой снежной поверхности, не оставляя на ней даже намёка на мокрый след.

Меня нет… Меня нет ни для этого мира, ни для живущих в нём.

Мне мерещится грустный, сочувствующий вздох, и вдруг… чья-то рука начинает гладить меня по голове, как жалкую собаку.

— Можно, — слышу еле различимый в пурге шёпот. — Тем, кто властвует, всё можно.

Не веря, готовый к разочарованию жестокой шуткой разума или смерти, я поднимаю голову и… вижу человека.

Он убирает руку от моих волос и разглядывает меня чуть прищуренными, холодно улыбающимися глазами, а прямо сквозь него невозмутимо просачиваются, продолжая свой танец, вихри пушистого снега.

* * *

Я ещё не мог поверить, что это действительно происходит. Как подобранный с улицы щенок, крутил головой, разглядывая то место, в которое меня привёл этот таинственный незнакомец, но ничего не мог запомнить.

Он вёл меня по чужому помещению, периодически хватая под руку и буквально таща на себе, настолько я был опьянён усталостью от своего полусуществования. Весь путь сюда затерялся в туманных закоулках моей памяти. Меня как будто бы телепортировали. Одна картинка, вторая и третья, и вот, я в большой роскошно обставленной квартире.

Меня усадили в кресло. Стеклянный звон, звук льющейся жидкости, и в руках откуда ни возьмись возник бокал с белым вином. Я проводил пальцами по стеклу, щупал скользкую ножку, наблюдал за золотистыми плесками, а потом поднёс бокал к лицу и впервые за вечность мучений испытал блаженное забвение, вдохнув дурманящий аромат.

Я присосался к бокалу, как голодный вампир к чужой шее, осушил до дна и словно вынырнул из проруби.

— Не так быстро, друг мой. Такое добро нужно беречь как подарок судьбы.

Бокал выпал из рук. Он не только не разбился, но и не произвёл ни звука, упав на ламинат. Я пытался сфокусировать взгляд и понять, толкнуть дверь рассудка, чтобы впустить туда хоть какие-то приметы стоящего надо мной человека.

Он был одет в чёрные брюки и белую рубашку с небрежно расстёгнутыми верхними пуговицами, под которыми болтался странно смятый и растянутый серый галстук. Лицо с резкими грубоватыми чертами и длинным острым носом казалось великодушным и добрым, но в глазах задорно плескались признаки… пренебрежения? Цинизма? Или смирения с жестокой судьбой.

Вскинув уголки губ, он вновь наполнил бокал и с видом замученного ненавистной работой официанта протянул мне.

— Ещё?

Я не шелохнулся. Сидел и смотрел на него снизу вверх, а он так и стоял с вытянутой рукой и скривлёнными в бесцветной улыбке губами.

Я не один такой. И всё же я не мог быть один!

На секунду мне захотелось броситься на него с расспросами, угрожать, выбить ответы силой. Эта секунда прошла, наступила другая, и я покорно принял бокал. Ещё одно подобие улыбки, и мой собрат удобно – насколько позволила бесплотная оболочка – устроился на кожаном диване.

— Кто ты? — спросил я. Пить больше не хотелось.

— Тот же, кто и ты, — ровным голосом ответил он. — Никто.

— Что с тобой случилось?

Его брови шевельнулись, как бы в удивлении.

— Я умер.

Этот полу-ответ меня не устроил. Я внимательно рассмотрел воротник мужчины, смятый, растянутый галстук, и внутри у меня ёкнуло.

— Ты повесился на собственном галстуке, — заключил я. — Ты суицидник. Поэтому ты здесь.

Он даже глазом не моргнул, но я однозначно произвёл на него впечатление.

— Почему же тогда здесь ты? — в свою очередь спросил он.

Покрутив в молчании бокал, дабы сосредоточиться и подготовить себя к долгому разговору, я зашёл с другой стороны.

— Может, представишься?

— Игорь, — просто ответил он.

— Никита, — не остался я в долгу, ответив с той же флегматичностью, и тоже замолчал. Чувство, что он не столько ждёт развития знакомства, сколько анализирует моё поведение, не покидало меня.

Игорь отметил, что я, хоть и в положении весьма шатком, не собираюсь распускать нюни и цепляться за него, как утопающий за тростинку, и улыбнулся уже не только одними губами. В пустых серых глазах мелькнуло нечто вроде признака жизни.

— Никакая свечка тебе не поможет, Никита, как и ритуал на кладбище. А изводить себя истериками в церквях просто глупо.

— Ты следил за мной.

— А ты бы не следил?

Без угрызений совести я проигнорировал этот вопрос и задал свой:

— А что поможет? Раз ты знаешь побольше меня, так просвети.

Игорь застыл в одной позе и так долго глядел в одну точку, что мне уже натурально становилось не по себе. Я словно разговаривал с манекеном и ждал, что он действительно мне ответит.

— Игорь?

Сдвинув брови, дух рассеянно посмотрел на меня.

— Если бы я знал, я бы с тобой не разговаривал. Разве нет? — ровно, без единой эмоции проговорил он. — К тебе ведь тоже являлась она?

Я поставил бокал на стол рядом с бутылкой и спросил:

— Женщина в чёрном платье? Кто она?

— Ты и сам это понял.

— Понял, но… — я подавил охватившее волнение, — но зачем она сделала это с нами? Чего она хочет?

— Когда-то самым страшным для меня было то, что я этого не узнаю… А теперь я привык. Понять замыслы смерти не дано никому. Даже мы, её приближённые детища, вынуждены томиться в неизвестности… Я самоубийца, ты некрещёная душа, по которой никто не скорбит, вот тебе и все причины… Нам нет места ни здесь, ни там. Мы ничто. А у «ничего» нет и не может быть никакой цели.

Он говорил мучительно медленно, делал паузы между фразами, как будто разучился общаться или, уставший от бессмысленного существования, настолько впал в апатию, что просто выдавливал из себя слова.

— И что же, — нервно усмехнулся я, — мы до второго пришествия будем «ничем»? Скитаться по миру, смотреть, как проходят эпохи без всякой надежды на-а… на упокоение, перерождение или вроде того?

Помолчав, то ли размышляя, то ли пытаясь заставить себя говорить, Игорь с неохотой протянул:

— Возможно… Как-то скрасить это существование может проводник – единственный живой, кто видит мёртвого. У него можно попросить принести что-нибудь на могилу… или просто поболтать. Когда одиноко.

— Моя «проводница» перестала меня видеть.

— Ты не должен был вмешиваться в её жизнь, — Игорь хмуро посмотрел на меня.

— Её умерший отец просил меня о помощи. Как я мог это игнорировать? — вздыбил я плечи.

— И что ты с этого получил? Конкретно ты, а не чужой тебе покойник? В чём твоя выгода?

Придумать в свою защиту хоть какой-то аргумент я не смог, и Игорь тут же ощутил своё превосходство.

— Если тебя видит хоть один живой, ты должен использовать эту возможность по максимуму. — Он кивнул на бутылку с вином. — Но если будешь им помогать, тебя просто используют и забудут, а ты ещё и лишишься проводника и всего, что он может тебе дать.

— И что нам тогда остаётся?

Вспыхнувшая было оживлённость Игоря потухла, как разряженный фонарь.

— Ничего. Выжимать из них подношения, хоть какой-то утешительный приз. И держаться друг друга, Никита. Теперь нас двое. Теперь наша участь коротания вечности должна стать… более сносной.

— Вот уж черта с два! — с жаром воскликнул я. — Я всю жизнь только и делал, что выживал, чтоб не подохнуть, и куда меня это привело? Во всём должен быть какой-то смысл! Нас не зря сюда вернули, этому есть какая-то причина, но вместо того чтобы её искать, ты опустил руки и жалуешься, как типичный раб системы. Зарплату урезали в два раза? Плохо, ну ладно. Ввели налог на воздух? Нате вам, сволочи, подавитесь. И умереть нормально не дают? Надо быть пустым местом до скончания веков? Печально, ну что поделать, буду плыть по течению куском дерьма, но даже не попытаюсь что-то изменить!

Лицо Игоря отразило смесь недоумения и гнева. Он отрывисто процедил:

— Как ты собрался это менять?

— Для начала найду причину. Разберусь, постараюсь понять, зачем меня вернули, что я должен сделать, и сделаю это любой ценой.

— Ты хочешь пойти дальше? А если там ещё хуже? — Игорь исказился в унылом страхе.

— Дальше севера не сошлют.

— Это тебе не шутки, Никита! А если она вернула нас из милосердия, из жалости? Вдруг нам суждено гореть в аду, а это наша лучшая участь, меньшее из двух зол.

— Смерть не ведает милосердия и жалости. А ад… Мы уже в нём, если ты до сих пор этого не понял. — Я решительно встал с кресла. — Не знаю, как ты, а я в нём гореть больше не собираюсь.

Игорь долго осматривал меня обречёнными, потухшими глазами, после чего отвернулся в сторону окна и пассивно произнёс:

— Запомни этот адрес, Никита. Пока один… коммерсант, — он процедил это слово с выраженным презрением, — с семьёй в отпуске, я обитаю здесь.

Я расценил это как прощание и без сожалений пошёл на выход.

— Сколько уже времени ты скитаешься! С чего ты взял, что именно сейчас что-то изменится? — не унимался Игорь. — Смирись с тем, что у тебя есть, не делай хуже. Не надо рисковать.

Я буквально физически ощущал, как мою спину и затылок полосует умоляющий и немного злобный взгляд одинокого духа, что так просто смирился со своей участью и ждёт того же от меня.

Я обернулся и тактично, хоть и безжалостно, отрезал:

— Я всё же рискну. А ты сиди тут и довольствуйся подачками.

И покинул его временное пристанище, невольно, против сознательного желания, прокрутив в голове точный адрес.

* * *

Снег прекратил валить с серого полотна неба, ветер постепенно стих. Я забрался в машину, собирающую на остановках попутчиков, и из центра до родного района я доехал в более или менее комфортной обстановке. Повезло, что на единственное свободное место попутки не нашлось пассажира, иначе бы пришлось в буквальном смысле всю дорогу торчать из чьего-то тела. Автобусы и маршрутки были забиты до отказа. Будний день, все возвращаются домой с работы. Жизнь продолжается.

Я домой ехать не хотел. Эта квартира не манила меня, вызывала отвращение от одного воспоминания о ней, и мне уже было всё равно, что с ней будет дальше. Это больше не мой дом.

В надежде хоть с чего-то начать обещанное Игорю «разбирательство» я пришёл к дому предводителя некромантов, но уже по отсутствию во дворе чёрного BMW понял, что явился зря. В квартиру я всё-таки поднялся, но, как и следовало, ожидать, совершенно напрасно. Демида дома не оказалось. Его тощая маленькая кошка любовалась улицей с пластикового подоконника и совершенно не ощутила моего появления. Здесь было, как обычно, чисто, уютно и невыносимо пусто, как и во всём мире.

Идти к Лере бесполезно, и пока я не стал напрасно тратить время. Без всякой цели шёл и шёл вдоль дороги, сунув руки в карманы и периодически пиная уже тающий снег. Конечно, без всякого успеха, но меня это не останавливало.

Уже довольно далеко от автовокзала я ходил по оживлённой улице, невольно просачиваясь сквозь прохожих, и прокручивал в голове разговор с Игорем.

Стоит ли говорить, что зародившийся крохотный росток надежды увял ещё до появления на свет из промёрзшей почвы? Со своим отчуждённым смирением ни другом, ни партнёром по общему делу Игорь мне не станет. Хвататься за него, как за единственного собеседника, я стану лишь в том случае, если пройдут годы, десятилетия пустых поисков и тщетных попыток отгадать и выполнить замысел смерти. Когда я опущу руки и стану таким же унылым апатичным призраком, что слоняется по чужим квартирам и клянчит у проводника подачки. А то, что я таким стану, я не допускал даже малейшей мысли. И шёл вперёд.

Надоело пропускать через себя людей. Я решил перейти дорогу и выйти к менее оживлённым улицам, откуда на меня смотрела знакомая гостинка. Искать пешеходный переход, по понятным причинам, не потрудился, оглядываться по сторонам тоже. В час пик машин на дороге было довольно много, и я то и дело сливался с чужими салонами.

Сунув руки в карманы, я невозмутимо шагал по дороге и тут что-то заставило меня резко обернуться.

Чья-то тёмная щуплая фигура со всех ног улепётывала от дороги к дворовой территории, и я, как раздразнённый бродячий пёс, бросился следом.

Хоть и был порядком длинноногим, скрыться от меня он не успел. Крутанул головой, увидел, – да, он увидел меня! – передумал забегать в подъезд и с прижатым к груди пакетом помчался обратно, в сторону дороги. Я не чувствовал усталости, и в этом было моё преимущество.

Я почти уже догнал, как он выскочил на дорогу, и я что есть мочи крикнул:

— Стой!!!

Но было поздно.

Пронзительный скрип колёс об мокрый асфальт, жуткий глухой удар, и парень, как тряпичная кукла, отлетел на несколько метров и приложился об багажник впередиидущей машины. Его пакет угодил под встречную «Ладу», и дорогу обрызгала тёмная пенная жидкость. Со всех сторон заскрипели колёса. С громким металлическим грохотом в багажник сбившей пешехода машины въехал автобус.

Я стоял на обочине и с неимоверным ужасом смотрел на бездыханное тело. Он лежал на боку, спиной ко мне, и мелкие ручьи тающего снега уже разносили по дороге кровавые струйки, вытекающие из черноволосой головы. Из машин повыскакивали люди, а я уже подлетел к парню, не помня себя, схватил за плечи и развернул к себе.

От того, что я увидел, дорога поплыла у меня из-под ног. Тело продолжало лежать на боку со сложенными у лица руками, как спящий младенец, а за плечи я держал перевёрнутого на спину духа. От этого Хеллсинг был похож на сросшихся в поясе близнецов. Затуманенные страхом глаза пробежались по мне, скользнули за моё плечо, и зрачки его расширились.

Я уже знал, кого там увижу.

Она стояла совсем рядом, возвышалась над нами зловещей тучей и навивала нечто потустороннее, мистическое и неизбежное. Свою новую жертву она одарила вниманием всего на один миг, взглянула на меня и медленно, точно в разочаровании, покачала головой. Не этого она от меня ждала. Не этим должна была обернуться моя встреча с новым проводником.

— Я не хотел, — придушенным шёпотом залепетал я. — Ты же знаешь, я… я не хотел этого, он сам!

Её тонкие чёрные брови едва-едва заметно сдвинулись, и меня словно обварило кипятком. Я отпустил парня и, по-прежнему стоя на коленях, развернулся к ней всем корпусом.

— Не надо… Пощади, не забирай его!

Рука смерти поднялась, длинные пальцы сложились в изящный приглашающий жест, лицо разгладилось, и пронзительно синие, как гуашь, глаза устремились на Хеллсинга.

Вокруг в суматохе толпились люди.

Дух неформала шевельнулся, начал плавно подниматься, точно игла, тянущаяся к магниту. Вот туловище уже парит в воздухе, поднимаются ноги, душа окончательно отделяется от тела. Хеллсинг стоит лицом к лицу со смертью. Она не торопит его, наблюдает, как поднимается его рука, и терпеливо ждёт прикосновения.

Не успел я ничего осознать, как неведомый импульс толкнул меня на отчаянный шаг. Я схватил Хеллсинга за вторую руку, вскочил на ноги, изо всех своих мёртвых сил дёрнул его на себя и наткнулся на сопротивление.

Тянувшаяся к смерти рука так и застыла в воздухе. Я опять потянул на себя, но душа была пригвождена намертво, как будто я пытался тянуть дерево за ветку.

Черноволосая женщина посмотрела на меня, удивлённо склонила набок голову, и мне вдруг удалось немного перетянуть душу на свою сторону.

Борьба продолжалась. Вновь и вновь я тянул и дёргал, задыхался от усталости, еле выгребал из неведомых закромов силы и волю. Мои мышцы пропитывала вялая слабость, казалось, ещё секунда, и я просто упаду замертво, сдавшись, предав парня сырой земле.

И вдруг мои руки начали дрожать от внезапно обуявшего меня страха. Смерть недовольна мной. Я невольно погубил того, кого она мне послала, а теперь и вовсе осмелился перечить её планам. Да кто я такой, чтобы так дерзко нарушать её волю?!

В ужасе я почти уже разжал пальцы.

«Оставь это, Никита, отбрось упрямство! — прозвучал в моей голове голос Игоря. — Смирись с тем, что у тебя есть сейчас и не делай хуже …»

— Я всё же рискну, — прошептал я свой ответ, и тоном «А, была не была!» прорычал: — Я всё же рискну!

Он видел меня! Он нужен мне живым!

Прилив энергии окатил меня с такой мощью, что на миг закружилась голова. Внутри разбушевался ураган, наполнил решимостью каждую клетку души. Во что бы то ни стало, любой ценой, я вырву его из хватки смерти!

Вцепившись в руку парня, как кошка в крысу, я мысленно активировал все возможные для мёртвого духа мощи и рванул. Опрокинулся навзничь на дорогу, сжал пальцы и с потрясением обнаружил, что в руках ничего нет. Неужели ничего не вышло?! Я не смог!

Я поспешно вскочил на ноги и закрутил головой. Потусторонней женщины здесь не было. Какой-то мужчина бился в попытке реанимировать Хеллсинга массажем сердца, улицу оглашала сирена скорой помощи.

Мужчина отдёрнул руки, приложил пальцы к шейной артерии парня и громко крикнул:

— Пульс есть! Разойдитесь все, пустите скорую!

Всё происходящее дальше в течение неизвестного времени то сливалось перед моими глазами в размытые сгустки, то царапало их острой чёткостью. Бригада скорой помощи, милиция, ДПС, носилки, взволнованные люди, кровь и затор на дороге. Я оставил всё это позади и побрёл во двор. Туда, где пытался скрыться от меня мой новый проводник.

Оправиться от шока и обмозговать всё, что сейчас произошло, я не успел. Ноги сами остановились, глаза нехотя поднялись, а голова так и осталась опущенной. Напротив меня стоял Игорь и откровенно негодовал.

— Зачем ты это сделал? — дёрнулся он. — Строишь из себя ангела-хранителя! Кто тебя просил?!

Я не поднимал головы и смотрел на него исподлобья. Игорь продолжал злопыхать:

— Я говорил тебе, предупреждал – мы не должны помогать людям! Понравилось играть в супергероя? Никита, ты детище самой Смерти, а не мальчик на побегушках у этого сброда!

Он сжал губы, взгляд перепрыгивал с одного моего глаза на другой, и я наконец поднял голову.

— Знаешь, что, Игорь? Я больше не буду надеяться на кого-то и вымаливать свой покой. И не буду, как ты, сидеть сложа руки. В любой ситуации, в которую я попаду, я буду действовать, даже если это сделает меня мальчиком на побегушках. Это лучше, чем «ничто» и, возможно, перспективно. Если ты не согласен со мной и будешь дальше уговаривать быть пустым местом, – наши с тобой дороги расходятся.

Игорь был задет очередным косвенным обвинением его в трусости, хорошо было заметно и упрямое убеждение в собственной правоте. Проживший до и после смерти дольше меня, он считал, что знает всё лучше, а вот с тем, что «новенький салага» учит его правильному существованию, мириться не желал.

Я не собирался спорить. После общения с таким «сородичем» одиночество уже не так страшило меня, как ещё сегодня утром, и без какой-то боязни и объяснений я собрался уходить.

— Никита! — окликнул меня Игорь. — Если… если этот парень выживет…

— Выживет.

— Он проведёт в больнице всяко не одну неделю. Приходить к нему тебе нет никакого смысла, искать другого проводника — тоже. Пока тебя видит один, тебя не увидит больше никто другой… — Игорь запнулся, подбирая слова, и кинулся догонять меня. — Ты такой же одинокий, как и я! Нам нужно держаться вместе! Ты слышишь меня? Кроме меня у тебя никого нет! Куда ты собрался идти?!

Без всякого удовольствия я понял, что он прав, и из груди вырвался обречённый вздох.

Глава 8 «Мальчик для битья»

Хоть и был вполне готов к вечному угнетению, долго находиться рядом с Игорем я не мог.

Компании пропащей родственной души с такой же загадочной судьбой он радовался от силы полчаса. За это время я успел узнать, что смерть настигла его в возрасте тридцати двух лет, причём не так уж и давно, и последние недели он был лишён всякого общения, так как его проводник улетел в отпуск. Вот, в принципе, и всё. На вопрос о том, что заставило Игоря соорудить из собственного галстука петлю, он угрюмо отмахнулся и ушёл в себя.

Большую часть времени я гулял по улицам, со скуки ездил во все отдалённые районы города, слушал бессмысленную болтовню своих попутчиков, думал о жизни и смерти и, если везло, полностью отключал разум, как в первые часы моего выхода из ячейки колумбария. Эти минуты помогали мне сохранить самообладание и контроль над уставшим рассудком перед лицом бесконечности.

Периодически, но не так часто, как хотелось бы, мне удавалось уснуть в одной из спален нашего с Игорем временного пристанища и даже видеть какие-то сны. Не те реальные видения, что изводили меня в квартире Леры, а вполне себе безобидные нелогичные и незапоминающиеся картинки искажённого прошлого и абстрактного будущего. Просыпаясь поутру или в разгар ночи, – как тут сориентируешься, когда квартира круглые сутки залита солнечными лучами – я чувствовал лёгкий душевный подъём, словно бы несколько быстротечных часов побыл живым человеком.

Пару раз ездил в городскую больницу и торчал на посту, в надежде узнать о своём проводнике.

В первый свой визит со слов то зевающих, то хихикающих медсестёр, помимо всех подробностей личной жизни их коллег и знакомых, я узнал, что интересующий меня пациент родился в рубашке, пережив остановку сердца под колёсами машины. Однако больше всего медсестричек интересовало не феноменальное везение пациента, а то, что он всего день как выписался из психоневрологического диспансера, и вот, снова попал на больничную койку. Построение гипотез о его психическом состоянии им представлялось весьма забавным и занимательным.

Среди этих кудахтающих куриц нашлась всего одна-единственная, что заступилась за парня, но тут же оказалась оклёвана и высмеяна со всех сторон. С тех пор молодая медсестра принималась за писанину или уходила работать сразу, как только заводилась излюбленная тема, и, конечно, это только добавляло веселья соседкам по больничному курятнику.

Приехав во второй раз, я узнал, что Хеллсинга выписывают через пару дней, и стал готовиться к встрече. Она должна состояться в спокойной обстановке, без погони, травм и воя сирен.

В день выписки я поджидал своего нового проводника на остановке, но попадаться на глаза пока не стал. Дабы не выделяться среди по-летнему одетых людей, снял куртку, сунул свитер в рукав, оставшись в футболке, ушёл на заднюю площадку автобуса, уселся спиной к Хеллсингу и изредка проверял его наличие на своём месте. Всю дорогу он просидел в одной позе и безразлично осматривал позеленевшие карликовые деревца и переполненные народом турбазы.

Северную природу уже захватил солнечный июль, снег полностью сошёл, лишь иногда в тундрах или на вершинах отдалённых гор мерцали грязно-серые пятна. Пакет с больничными вещами – интересно, кто соизволил привезти ему тапки да полотенца? – валялся под ногами Хеллсинга, а скомканная куртка, в которой его доставила в больницу скорая, лежала на коленях. Одетый не по погоде в чёрные вещи, парень обливался по́том, сильно отросшие волосы утратили вызывающую черноту, липли к лицу и шее, и вообще выглядел он не ахти.

Все пассажиры в этот летний день находились в приподнятом настроении, смеялись, болтали друг с другом и по телефонам, в автобусе стояла прямо-таки предпраздничная атмосфера. Один Хеллсинг источал уныние. Вид у него был растерзанный, как будто только что он прорвался через осаду во время побега из психушки, лицо истощилось и посерело, под потухшими глазами темнели уродливые полукружья.

Я мог догадываться о причинах его подавленности. Судя по истории болезни, которую я подглядел через плечо лечащего врача, амнезией Хеллсинг не страдал, значит, должен помнить обстоятельства несчастного случая, а соответственно и меня. Должно быть, понимает, что я вновь приду к нему, и почему-то очень страшится этой встречи. Что ж, придётся быть предельно осторожным, чтобы он снова не попал в неприятности.

На автовокзале мне удалось выскочить незамеченным из автобуса и слиться с толпой. С перекинутой через плечо курткой шёл чуть торопливой походкой и аккуратно обгонял размеренно шагающих людей.

Я научился избегать случайное слияние, пока готовился к этой встрече. Пришлось периодически тренироваться прошмыгивать мимо людей, постепенно увеличивая скорость шага, и не допускать даже мимолётного прикосновения. Мой план состоял в том, чтобы поймать Хеллсинга на безопасной территории у его дома и тем самым избежать возможной погони и неприятных казусов.

Проводник ничего не подозревал. Плёлся далеко за мной, уткнувшись взглядом под ноги, и сверкал на палящем солнце чёрной одеждой. Этим он был виден издалека. Вопреки моим опасениям, Хеллсинг не пытался отыскать меня. Наверное, даже не подозревает, что я знал точную дату его выписки и пришёл к больнице за пару часов до его освобождения. Так, на всякий случай.

Чтобы добраться до его дома, нужно было перейти дорогу и сесть на автобус местного маршрута. Вместе с другими пешеходами я перешёл на зелёный свет светофора, увидел приближающийся пазик и поддал газу. Хеллсинг остался стоять на красном, но в том и состояла моя задумка. Я должен был прийти к его дому раньше него.

У подъезда гостинки я прождал довольно долго. То ли автобус где-то потерялся, то ли Хеллсинг решил пройтись пешком или вовсе не собирался сейчас идти домой. Однако не успел я начать волноваться, как знакомая фигура замаячила на горизонте.

Он шугливо переминался у пешеходного перехода и ждал, пока перед ним остановятся все машины и уже начнут нетерпеливо сигналить. Его замешательство было вполне понятно. Всего в нескольких метрах отсюда чуть меньше месяца назад он и попал под машину.

Я набрал полные лёгкие неощутимого мной, но наверняка тёплого воздуха, выдохнул и прислонился к бетонной стене.

— Ну, с богом!

Как только дорога осталась позади, Хеллсинг перестал вертеть головой едва ли не на триста шестьдесят градусов и опять повесил нос, приблизился к подъезду и прошёл мимо меня. Я звучно прокашлялся.

Парень остановился на третьей ступеньке и воровато оглянулся. Мы смотрели друг на друга до тех пор, пока я не потерял терпение, и всё же спокойно проговорил:

— С выпиской. Как здоровье?

Он выглядел совершенно пришибленным, а его апатичности позавидовал бы и сам Игорь. С обречённым видом неформал отвернулся и продолжил подниматься по лестнице, а я, всё так же держа за петельку куртку, висевшую на плече, пошёл за ним. Ни взрыва эмоций, ни бегства, ни единого слова. Так мы и шли к его комнатушке.

В лифте я всё-таки не выдержал:

— Вот так бы сразу, без побега и борьбы за жизнь. Верно ведь?

— Чего тебе от меня нужно? — сказал проводник севшим голосом. Он как будто бы не разговаривал все эти недели.

— Ты же сам так хотел нашей встречи. Орал, травматом в бедную девчонку тыкал, звал меня. Ну вот, я пришёл.

— А-а… По щучьему велению, по моему хотению?

— Вроде того.

Он слегка нахмурился и посмотрел прямо на меня.

— Ты Никита?

— А ты другого мёртвого ждал?

Хеллсинг поёжился так, словно с потолка на него обрушилась тонна льда, и вылетел из лифта, едва двери начали открываться.

После шикарной четырёхкомнатной квартиры Игоря мизерная конура показалась не то старым чуланом, не то пристанищем бездомных. Я даже увидел двух улепётывающих тараканов! Всё здесь осталось таким, каким было в день моего невольного визита. Те же бутылки и пачки из-под закусок, разбросанные по всей комнате, та же здоровая бутылка из-под крепкого пива валяется под столом, разбитый монитор, в который Хеллсинг швырнул пистолет. Хорошо хоть стекло убрал со стола и пола.

Помнится, по разговорам медсестёр, Хеллсинг попал в больницу на следующий день после выписки из психдиспансера. Неужели совсем не было времени на элементарную уборку в жилье площадью в четырнадцать квадратных метров? И здесь теперь, скажите на милость, я должен обитать?

Хеллсинг вытащил из пакета пару блистеров, а из них по таблетке, зашёл в ванную и запил их водой из-под крана.

Никаких любезностей я, разумеется, не ждал. Сам прошёл в комнату, сел на диван с расправленной постелью и стал ждать. Было довольно необычно видеть неуравновешенного парня таким смирённым и безразличным. Должно быть, здесь не обошлось без особого лечения и курса сильных психотропных.

В полном молчании мой проводник бросил таблетки на компьютерный стол, скинул с себя мокрую футболку, вылез из носков и джинсов и надел домашние штаны, после чего, потоптавшись передо мной и не рискнув сесть рядом, так и остался переминаться у компьютерного стола. С последней нашей встречи без того худой парень совсем истощал. Я мог пересчитать все его рёбра.

— Ну и что теперь? Свечку за тебя поставить? Побить челом в церкви? Почему ты не с Лерой? На морях всяко лучше, чем здесь.

— Она перестала видеть меня в тот самый день…

— Как это перестала? — огорошено перебил меня Хеллсинг.

— Вот так и перестала, — пожал я плечами. — Пока ты валялся в отключке, провела занимательную беседу со своим отчимом, выпотрошила все скелеты из семейных шкафов, что-то для себя усвоила и… перестала меня видеть.

— Но почему?

— Её отец не мог обрести покой на том свете, пока в их семье царила вражда, и только когда она узнала всю правду о нём и примирилась с Романом, он… смог пойти дальше. Отец её, в смысле. И всё, больше она меня не видела, а Демид не слышал и не чувствовал, хотя я находился рядом с ними здесь, в этой комнате.

Хеллсинг долго переваривал информацию. Я буквально видел, как его мозг перегревается и накаляется докрасна, и ждал, что из ушей вот-вот повалит дым.

— Да при чём здесь всё это?! — начал терять равнодушие проводник. — Ты что, явился к ней, чтобы упокоить душу её мёртвого отца?

Я пожал плечами.

— Всё возможно. Есть у меня одно предположение, что меня вернули для помощи мёртвым, и помочь себе я могу, только помогая им через таких, как ты. Так что, давай, говори, кто у тебя умер.

Хеллсинг ни черта не понял. Наполовину скрытые чёлкой глаза ошеломлённо заметались по мне.

— Никто у меня не умирал!

— Да не может быть. Где твои родители?

— В Питере. Купили мне эту халупу и свалили.

— Бабушки, дедушки?

— Разъехались давно.

— Тёти, дяди?

— Тоже.

— М-м-м…. — Я зачесал голову, соображая. Встал и заходил по комнате. — Ну хоть какие-то родственники или друзья есть же у тебя, кто умер? Ну не может быть, что нет!

Хеллсинг неприязненно скривил рот.

— Слушай, я тебе русским языком сказал – никто у меня не умирал, ясно?! Тебе как будто так и хочется!

— Ещё бы мне не хотелось! — в сердцах плюнул я и спохватился. — В смысле подтвердить свою теорию, а не чтобы у тебя кто-то умер. Не дай бог.

Я вдруг вспомнил всех своих родных, которых больше нет, всё, что испытал, когда потерял их. Подумал о Лерином отце, о её пролитых слезах по нему, подумал о матери Демида… И поник.

— А ты счастливый… Даже представить себе не можешь, насколько.

— Ага, счастье так и прёт, — еле слышно произнёс Хеллсинг. — Никто даже не узнал, что я уже в двух больницах провалялся. Вот же посчастливилось.

Я почти не расслышал его слов, настолько сдавила меня скорбная печаль. Впервые я почувствовал себя абсолютно ничем, пустым местом, у которого нет ничего, кроме страшной потерянности. Я вдруг осознал, что я совсем один. Один, и уже очень давно.

Так мы и молчали, углубившись каждый в свою печаль.

Я не сразу заметил, что Хеллсинг взволнованно заметался, не услышал и звука отпираемого замка. Опомнился и вернулся в действительность, где меня, по сути, не было, когда тот, кого не должно быть в этой комнате, подал равнодушный и такой знакомый голос.

— Как здоровье, Хеллсинг?

В комнату, не разуваясь, прошёл Демид, а за ним, заперев дверь и отдав ему ключи, появился Фантом, парень располагающей наружности с заплетёнными в хвост волосами. Некромант, пока мне неизвестный и ещё не сыгравший никакой роли в моей загадочной игре.

Сумрак смотрел на Хеллсинга так, как будто пришёл выбивать из него крупный карточный долг, хоть протянутая рука и ждала всего лишь рукопожатия.

— А… постучать нельзя было? — промямлил сконфуженный Хеллсинг и нехотя пожал руку сначала ему, потом Фантому.

— Разговор есть.

С видом человека, не понимающего, как в мире могут существовать такие халупы, Сумрак пробежался глазами по грязной комнате, взялся двумя пальцами за краешек простыни и вздёрнул её вместе с одеялом на подушку. Удобно уселся на диван и, когда Фантом опустился рядом, изучающе осмотрел Хеллсинга.

— Ну садись, что ты топчешься?

От такой наглости обалдел даже я. И спустя время Демид оставался для меня загадочной тёмной лошадкой. С одной стороны, он производил впечатление зазнавшегося мажора и, как стало понятно позже, офицерского сынка, которому можно всё, и за это ничего не будет. Если же копнуть глубже, узнаешь, что эта властность и безграничная самоуверенность исходит не только из генов и воспитания, но и от статуса предводителя некромантов, накрепко переплетающего его душу с магией смерти. Опережая предрассудки, выясняется, что на этот тёмный путь он встал во имя благой цели отыскать убийцу матери, которой он лишился, как и я, ещё мальчишкой. Дочь этого убийцы он не только не презирал, но и всячески оберегал от знания страшной правды о страшном прошлом её родителя и, если верить искренности некроманта, высоко ценил её чувства и дружбу.

В общем, как здесь ни покрути, Сумрак представал то заносчивой скотиной, то чуть бы не благородным рыцарем, и я никак не мог понять, что он за человек, чего можно от него ожидать.

Но избавиться от субъективной неприязни я всё-таки не мог и порой злился на себя самого, понимая, откуда исходит это чувство. Так уж устроена жизнь — кому мир на блюдечке с каёмкой, а кому выживание в нищете и борьба за кусок пресного хлеба.

Хеллсинг уселся на стул у компьютерного стола. Нервишки парня вновь были на пределе, глаза бегали по всей комнате, скрещенные пальцы обеих рук выписывали кренделя.

— Пришли поинтересоваться моим здоровьем? — пробормотал он.

— И это тоже, — кивнул Демид. — Как твоя голова, не болит?

На бледном лице Хеллсинга прыгнул мускул.

— Нет.

— Все таблетки пьёшь своевременно?

— Да.

— Когда последний раз?

На секунду мне показалось, что Хеллсинг схватит со стола лекарства и швырнёт их Демиду в лицо. Но таблетки – или страх? – делали своё дело исправно. Мой проводник спокойно взял полупустые блистеры и показал некромантам со всех сторон, точно доказывая подлинность купюры.

— Только что выпил. Пять минут назад.

— Умница, — сухо похвалил его Сумрак и, как я понял, собрался перейти к сути своего визита. Понял это и Хеллсинг, сжал таблетки в руке и торопливо выпалил:

— Откуда вы узнали… когда меня выписывают?

— Ну, это было не сложно, — впервые подал голос Фантом. — Общительные медсестрички запомнили меня, когда я привозил тебе вещи, и радовались каждому моему звонку на пост.

Он говорил вполне себе дружелюбно, без ноток превосходства и показательной заботы, и дёрганные движения вчерашнего пациента чуть замедлились.

— А ты часто звонил?

— В основном в смены Марии, — располагающе улыбнулся Фантом. — Помнишь, светленькая, кудрявая, с высоким хвостом?

— А-а, в розовом костюме которая?

— Да-да-да! Скромная такая, но милая, смеётся красиво, как колокольчик.

Лёгкая улыбка оживила Хеллсинга и на миг стёрла впечатление недавнего психа.

— А её Машкой зовут? — спросил он. — Я всё хотел, да как-то не решился имя её спросить.

— Учись, студент, пока я жив, — по-доброму усмехнулся Фантом, завалился на спинку дивана с видом мастера обольщения и стал делиться методами грамотного знакомства с девушками.

Хеллсинг постепенно освобождался от напряжённости. Пальцы его перестали судорожно сжимать лекарства, плечи расслабленно опустились, и парень радостно поглощал каждое услышанное слово. Он не замечал, что внимательно наблюдающий за ним Демид так и ждёт подходящего момента, когда жертва потеряет бдительность, чтобы застать её врасплох.

И вот, когда руки спокойно легли на колени, спина выпрямилась, а похрустывание блистеров полностью затихло, Сумрак выдал:

— Я связался с душой Антона.

Улыбка застыла на лице Хеллсинга, как в посмертной маске. В тяжёлом молчании двое некромантов не сводили с него глаз.

Я воспрянул духом. С душой Антона. Стало быть, всё же есть кто-то умерший! Антон… Странно, но это имя что-то потревожило в моей памяти. Я как будто бы понимал, но ещё не осознал, о ком идёт речь.

Ответ пришёл сам собой. Прежний предводитель некромантов! Тот, что по неизвестным причинам покончил с собой, оставив Демида своим преемником. Ну конечно, прошло больше сорока дней с момента его смерти, и он должен был уже выйти на связь, как и планировал Сумрак. Вот только почему некромант смотрит на Хеллсинга так пронизывающе, так… злобно?

Густую тишину прорезал новый скрип блистеров.

— А, ну… уже ж… прошло сорок дней, пора бы, — тут же заблеял Хеллсинг. Сам того не заметив, он дёрнулся, и блистер с таблетками вылетел из его рук и упал к ногам Демида. На первых парах Хеллсинг рванулся было поднимать, но так и остался сидеть на месте, будто приклеился к стулу.

Я ещё не знал, что мне предстоит услышать, однако дело стало обретать скверный оборот для моего нового проводника. В воздухе так и витала угроза, граничащая с опасностью, и я чувствовал, нет, я знал, что произойдёт что-то нехорошее.

— Тебе неинтересно, что он мне сказал? — спокойно осведомился Демид.

Хеллсинг выпрямился на стуле и расправил совсем сжавшиеся плечи. Как ни старался, что-то скрыть парню было просто не суждено — его тело, дрожащий голос и бегающие глаза всё говорили сами за себя.

— И что он тебе сказал? — Проводник дёрнул головой, но отросшая чёлка всё равно падала ему на глаз. — Объяснил, из-за чего он… убил себя?

— Он себя не убивал. По крайней мере, умирать он не собирался и не хотел. Это произошло против его воли.

Хеллсинг громко усмехнулся, как бы не веря и удивляясь, но никого здесь обмануть не мог.

— Ты же смотрел его дело у отца, — с гонором заявил он и сам испугался своего тона. — Экспертиза ж установила… ч-что он сам спрыгнул, что е-его никто н-не толкал…

— Да, смотрел, — чуть погодя холодно подтвердил Демид. — А ещё я узнал, что при нём почему-то не было ключей от квартиры. Я, конечно, всё равно смог попасть к нему домой, ты знаешь, для меня нет закрытых дверей. Мне нужен был дневник усопших, но почему-то он, — Сумрак чуть склонил набок голову, — лежал совершенно не на своём месте. Кто-то положил его туда уже после смерти Антона.

Плечи Хеллсинга вздыбились чуть ли не до самых ушей и так и замерли.

— Ну, а… а при чём здесь я вообще?! Да и когда это было-то!

— Лёх, ты ничего не хочешь нам рассказать? — присоединился к допросу Фантом, однако спокойным и доверительным тоном.

— Чего вы хотите от меня услышать?!

— Ты же знаешь лучше нас, что Антон мог сказать Сумраку. Расскажи, что произошло, Лёха, не вынуждай нас делать выводы самим, ведь иначе…

— Да что иначе-то?! — Хеллсинг вскочил со стула. — Что иначе?! Я… я понятия не имею, что он там мог сказать, ясно? Я не знаю!

— Антон указал мне на тебя. — Демид тоже поднялся на ноги, спокойно, слишком спокойно для того, что подразумевали его слова. Блистер с таблетками хрустнул под его кожаным ботинком. — У тебя был единственный шанс рассказать по-хорошему, и мы бы все вместе обсудили причину его поступка. Но тебе, оказывается, есть что скрывать.

Всего одно движение, и Хеллсинг со сдавленным возгласом сложился пополам. Я почти ощутил на себе полученный им удар кулаком под дых и тоже перестал дышать. Опираясь рукой на стол, парень с большим трудом смог устоять на ногах и всё пытался глотнуть хоть немного воздуха.

— А теперь вопрос на миллион, — с неотъемлемым спокойствием сказал Демид, возвышаясь над ним. — И спрашиваю я тебя последний раз, Хеллсинг, – что-произошло-с Антоном? Что ты знаешь?!

Опасно звонкий металлический голос раскатился по комнате и бросил Хеллсинга в дрожь, как тварь перед разгневанным творцом. Рука на столе тряслась, грозясь не выдержать веса тела, грудь тяжело вздымалась. И всё же, затравленно оглядывая некромантов сквозь длинную чёлку, он продолжал хранить молчание. Даже взволнованно подбадривающее выражение Фантома не заставило его говорить.

Отдышавшись, парень набрался сил и выпрямился, но тут же получил звучный удар кулаком по лицу, налетел на стул и вместе с ним опрокинулся на пол. На столе задребезжала грязная посуда.

— Не бей по голове, — предупредил Фантом ровным, слегка разочарованным тоном. Демид отмахнулся:

— Мозги не разлетятся. По крайней мере, до завтрашнего дня. — Он обошёл стул и сел на корточки перед лицом стонущего от боли Хеллсинга. Из разбитого носа парня сочилась кровь. — А вот потом могу гарантировать тебе новую встречу с твоей Машкой. Как тебе ещё одна бесплатная путёвка в больничный санаторий? Третья за лето. У тебя есть сутки, чтобы подобрать правильные слова для полного изложения на твёрдую пятёрку. Если же проходной балл вдруг не наберётся, завтра, — посмотрел на наручные часы, — в два часа будет вынос тела. Я предупредил тебя, Хеллсинг, даже не пытайся скрыться. Я тебя везде найду, а надо будет, и с того света достану. Ты знаешь, я могу.

С последним сказанным словом он выпрямился в полный рост и вместе с Фантомом удалился из комнаты, не потрудившись запереть за собой дверь.

Хеллсингу стоило немалых усилий подняться с пола. Он болезненно морщился, тихо шипел сквозь зубы и бросал себе под разбитый нос бессвязные ругательства. Кровь продолжала стекать по губам и подбородку, а на боку и плече буквально на глазах зарождались объёмные синяки.

Я смотрел на него и продолжал недоумевать. Что за неведомые персонажи окружают меня, что за игру они ведут? Лера, мой первый проводник, из неё выбыла, о ней можно забыть, предварительно пожелав удачи в её семейных делах. Даст бог, больше не свидимся, ради её же блага и моего спокойствия. Хеллсинг, этот типичный неудачник, мальчик для битья или просто кретин, вляпавшийся в историю, из которой ему никогда не выпутаться самостоятельно. Фантом производил положительное впечатление, но вполне мог как протянуть ему руку помощи, так и набросить петлю на его шею с выражением сочувствия на лице. А вот от Сумрака конкретно в этой ситуации пощады не жди. Он раздавит парня, как таракана, если тот не выложит ему нужные сведения. Только бы не стало хуже от того, что он узнает!

Теперь у меня не оставалось сомнений, и я точно знал, что должен действовать.

— У тебя есть фотография этого Антона? — без предисловий спросил я, когда Хеллсинг принял более или менее вертикальное положение.

Он проковылял к дивану и неуклюже расправил вздёрнутую Демидом постель.

— Покажи мне его, я смогу тебе помочь! Мне только нужно знать, как он выглядит.

Напоминающий раненое животное, Хеллсинг завалился поверх постели и вытер окровавленное лицо краем одеяла. Я начинал закипать.

— Ну скажи хоть, где его могила, а дальше я сам разберусь!

— Пошёл… ты! — выдавил он из себя и попытался замотаться в одеяло, но смог лишь прикрыть голову и верхнюю часть туловища.

С минуту я осматривал жалкое неподвижное тело, думал, соображал и принял решение. Что ж, упрямый ишак, не хочешь помочь мне помочь тебе и загадочно погибшему Антону, я попробую справиться сам. И отнюдь не ради ещё одного спасения твоей трусливой шкуры!

Я хотел произнести эти слова вслух, но от увиденного моё горло сдавил спазм. Завёрнутый в одеяло парень задрожал, скукожился, вжался в подушку, и до меня долетели звуки сдавленного, отрывистого дыхания. Такое ни с чем не спутаешь.

Что ж ты наделал, парень? Что ты такого наделал?!

Глава 9 «Вкушая власть»

По ощущениям не прошло и десяти минут, хоть каким-то краешком сознания я понимал, что весь путь не мог занять меньше часа. Дороги, люди, машины, тундры, гаражи, замусоренные пустоши, кладбищенские ворота… И вот, опять, опять я здесь!

Крематорий, морг и первые могилы пронеслись, как кометы с длинными хвостами. Цель – чёрные стойки колумбариев с красочными пятнами цветов и фотографий – возникла в поле зрения и должна была быть достигнута за несколько секунд, но стремительный полёт внезапно оборвался, как будто мой несущийся истребитель сбило вражеским снарядом.

Будь я живым, мне бы стало адски больно. Пролететь кубарем пару десятков метров, разок-третий-седьмой перекувыркнуться, обязательно приложившись с размаху лицом, и последний метр проехаться щекой по асфальту, вот же веселуха! Когда всё прекратилось, не думая и не понимая ничего, я открыл глаза.

Всего на мгновение мне почудились последствия такого смачного падения — звон в ушах, размытость взора, полёт в невесомости и нарастающая боль. Моргнул разок, и всё стало прежним, словно бы просто прилёг полежать посреди заасфальтированного «вестибюля» кладбища. Ни боли, ни дискомфорта, ни капли крови. Однако адреналин всё ещё кипел во мне, и в один рывок я снова оказался на ногах, встрепенулся, как мокрая птица, огляделся и увидел…

— Ты?!

— Я. — Игорь поправил съехавший набок галстук.

— Какого хрена? Ты опять следишь за мной?!

Он смотрел на меня насуплено, как-то обиженно и немного злобно. Заправленная белая рубашка наполовину выползла из брюк, и по его потрёпанному виду стало понятно, что жёсткий асфальт пропахал своим телом не я один.

— Не лезь в это дело, Никита. Не нужно вторгаться в жизнь людей.

— Она отправила нас сюда, чтобы мы помогли другим мёртвым! Тем, кто, как и мы, не обрёл покой, но и не вернулся обратно, — горячо сообщил я ему. — Лера, мой первый проводник, перестала меня видеть, потому что я помог её мёртвому отцу, и тем самым…

— Но тот, к кому ты пришёл сюда, не обращался к тебе за помощью! — парировал Игорь. — С чего ты решил, что он не упокоенный?

— Потому что это единственный умерший у моего проводника, и я должен был…

Игорь торжествующе растянул губы и точно бы стал выше ростом и шире в плечах.

— А у моего проводника умерших не было вообще. Так, прабабушки и прадедушки, которых он не застал в живых или не помнил. Мне очень жаль, Никита, но здесь ты ошибся.

Я мысленно отмахнулся и рванул к колумбариям, но произошло то, что заставило меня остановиться на всём ходу. Пальцы Игоря впились в мой локоть. Казалось бы, ерунда, кабы не пара «но». Игорь стоял от меня на расстоянии полусотни шагов, и при всём желании не мог оказаться рядом настолько быстро, а от его хватки я ощутил самую что ни на есть настоящую боль!

Оторопевший до потери речи, я таращился то на него, то на его цепкие пальцы, а Игорь жёг меня победоносно пылающими глазами. Он вновь чувствовал своё превосходство надо мной.

— Не надо туда идти, — угрожающе ласково предупредил он и оскалил в улыбке ровные белые зубы. — Лезть в это дело для тебя нет никакого смысла, и тому неудачнику ты ничем уже не поможешь. Завтра от него не останется мокрого места, и я тебе так скажу — мир без него станет лучше.

Каждый мой мёртвый нерв натянулся до отказа.

— Откуда… ты знаешь? Тебя ведь там не было!

Игорь так и сиял плохо скрываемым триумфом. Хватка на моём локте немного ослабла, вновь причинила боль, дух притянул меня совсем близко к себе и заговорщицки прошептал:

— А как ты прибежал сюда на своих двух за несколько минут и даже не понял этого? Как по-твоему я слежу за тобой и остаюсь для тебя незамеченным? Ты знаешь, на что способен, или всё что тебя интересует, это прыгать на двух лапках перед этими идиотами, которые сами должны прислуживаться перед тобой? Что, Никита, что ты выберешь? Вечное раболепие или вечную жизнь, в которой ты сам себе хозяин, которую ты можешь скрасить такими деяниями, что существование в небытие покажется тебе подарком смерти! Я совершил ошибку, что не поделился своими знаниями сразу, но теперь… теперь я тебя всему научу. Пойдём со мной. Забудь того неудачника! Я расскажу тебе, как манипулировать другими людьми, научу перемещаться из одного города в другой за пару минут, покажу, что значит власть, и что есть настоящее развлечение. Только… только забудь ты о том, что себе напридумывал! Забудь, нет у нас никаких заданий от смерти, а если и есть, тебя используют в своих целях и отправят гореть в адское пламя! Мы, грешники, отвергнутые раем, получили величайший шанс на избавление. Мы больше никому ничего не должны. Ты ещё не представляешь себе границы нашей свободы… А их нет! Мы вольны существовать вечно, так, как нам заблагорассудится, и мы можем… мы можем…

Он аж захлебнулся от переизбытка чувств, сжал губы и отстранился. Это была самая длинная речь, какую я от него слышал, но под свой конец она исчерпала все ресурсы и увяла, и Игорь уже не мог подобрать слов. В конечном итоге он поиграл желваками, обвёл глазами испещрённую могилами долину и уставился на меня.

— Выбирай.

Во мне бушевала вьюга. Всем своим видом Игорь показывал, что готов четвертовать меня, если я немедленно не откажусь от принципов и шанса решить свою судьбу. Через его плечо на меня глядели фотографии с колумбариев, и я не столько слышал, сколько ощущал их зов. Они ждали меня, и среди них таился тот, кто мне сейчас нужен, тот, кому был нужен я. Решать надо было быстро.

Как можно реалистичнее я изобразил признаки нарастающей внутренней борьбы, смотрел то на могилы, то на Игоря, то куда-то под ноги и откровенно колебался. Он не сводил с меня прищуренных глаз.

— Нет границ свободы? — промямлил я.

— Совершенно.

— А я… я что, правда добрался сюда за несколько минут?

Вопрос прозвучал так искренне, с такой невинной физиономией, что Игорь приободрился. На самом деле, это действительно было для меня важно.

— Я еле за тобой поспел. С твоей недальновидностью ты вряд ли сам раскроешь в себе все свои способности, так что… без меня ты пропадёшь.

Меня так и подначивало спросить, каким же образом эти способности раскрыл в себе он, но не стал портить его иллюзии своего совершенства.

— Если я пойду с тобой, ты научишь меня всему?

— Только если ты раз и навсегда забудешь о неких заданиях смерти и отдашь всего себя своему новому существованию.

Я молчал. Игорь ждал. И вот, когда положенная минута на размышление истекла, я настроился на решительность и взглянул на него совсем по-другому.

— Да будет так.

— Поклянись!

Игорь протянул руку, и я тут же вспомнил Демида. С точно таким же выражением он предлагал рукопожатие Хеллсингу, после чего запутал, избил и пообещал скорую расправу.

— Поклянись, что больше никогда не будешь помогать проводникам и пойдёшь со мной в новую жизнь после смерти, — строго повторил Игорь, и со скребущими на душе кошками я пожал ему руку.

— Клянусь.

Он сильно сжал мою ладонь, снова причинив боль и не сводя с меня пронизывающих глаз. Я с достоинством стерпел, и Игорь осклабился в улыбке коварного дьявола.

— Ну а теперь давай повеселимся.

* * *

Оказывается, чтобы быстро оказаться в нужном месте, стоит просто очень этого захотеть, пропитаться этим желанием и сделать лишь одно резкое движение, первый рывок к своей цели. До смеху просто и до дрожи жутко. Вот я на кладбище, под золотистыми лучами солнца, а через пару минут уже в городском дворе, скрытом в тени искусственных токсичных облаков.

В памяти мелькают картинки стремительного бега. Я словно примчался сюда в состоянии аффекта после сильнейшего стресса – трагической новости, убийства собственными руками или гибели целого города на моих глазах. Но дыхание свободно, сердце спокойно, и ни единого признака усталости, как если бы занятый посторонними мыслями, я просто вошёл в соседнюю комнату.

Через секунду рядом возник Игорь.

— Ну как ты, приятель? — самодовольно хлопнул он меня по плечу.

— Н-норм, — промычал я, ещё не совладав с рассудком.

— Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет.

— И не будет. — Игорь заискивающе улыбнулся. — Забудь о физических изъянах и слабости тела. Ты нечто большее, чем эти жалкие существа.

Он повёл рукой в сторону молодой пары. Впереди, задыхаясь, бежала растрёпанная девушка лет восемнадцати, а за ней гнался парень.

— Лиз! Лиз, да стой ты! — Догнал и поймал её за руку.

— Да только всё начало налаживаться! — взвизгнула она, взмахнув ярко алыми, как у русалочки, волосами. — Только квартиру в порядок привели, ты работаешь, я работаю, что тебе ещё не хватает? Сдалась тебе эта армия!

— Да разве это работа? — более сдержано воскликнул парень. — Я хочу устроиться в шахту, но не берут в Норникель без военного билета, мне надо отслужить! Сейчас служба всего год, а потом пойду на рудник, и заживём нормально.

— Мы и так нормально живём, Саша!

— Для мужика на севере получать тридцать тысяч — это не нормально, а стыдно.

— С моей зарплатой нам с тобой хватает! — вздёрнула нос девушка.

— А потом? — не отступал парень. — Когда поженимся, когда дети пойдут? Как я буду содержать семью? Лучше я сейчас сам явлюсь в военкомат к осеннему призыву, чем они призовут меня чёрт знает когда, в самый неподходящий момент. Так же для нас будет лучше, Лиз!

— Два года не призывали, значит, вообще забыли о тебе, и…

— Ты пока поработаешь тут, денег накопишь, с мамой моей ремонт в квартире сделаете, а я приду с армии…

Игорь загородил мне обзор.

— Ты всё думаешь, что всем вокруг нужно помочь, — якобы понимающе проговорил он, — что люди страдают, не могут решить без тебя свои проблемы. А ты не пробовал для начала покопаться в их грязных мыслишках, понять, что они заслуживают — твою помощь или то, что получили? Давай поглядим.

Он встал перед пылающей девушкой, наклонился к ней и доверительно проговорил:

— Ну сколько можно уже всех мучить? Скажи ему, Лизонька, открой ему свой маленький секретик, что не даёт тебе спокойно жить. Положи этому конец.

— …и как только начну нормально зарабатывать, сразу с тобой пойдём в ЗАГС, — продолжал распинаться парень.

Игорь отошёл, и девушка зло вспыхнула:

— Да не пойду я за тебя замуж, сколько можно намекать, дубина?! И детей я тебе рожать не собираюсь, и вообще… — Она вдруг испугалась своей откровенности, но остановиться уже не могла. — То, что я с тобой живу, не значит, что я хочу заводить с тобой семью. Мне восемнадцать лет! Я пожить хотела самостоятельно, у меня уже все подруги с парнями жили, одна я, как клуша, с родителями да малым, с которым должна сидеть каждую свободную минуту!

— Мы же любим друг друга, — непонимающе проблеял парень.

— Да иди ты в баню со своей любовью! Лучше бы я с Олегом осталась, он хоть не такой зануда и мямля, как ты! Сто раз уже пожалела!..

От её крика я не расслышал, что Игорь внушал теперь её парню. Лицо молодого человека стало потрясённым, потом озабоченным, и тут залилось гневной бордовой краской.

— Да ты благодарна должна быть, что я тебя, змею, на груди пригрел! — пролаял он, как бешеный пёс. — За душой ни гроша, хозяйка из тебя, как из дерьма граната, и в постели бревно!

— Что-о-о?!

— Не раз меня предупреждали, что ты стерва продажная, что с тобой нельзя связываться, а то гнильцой недолго заразиться, да походу это не лечится!

— Саша… — выдохнула опешившая Лиза, чуть не плача от обиды, но теперь по полной несло уже его.

С личиной царя и бога Игорь обнял меня за плечи и с довольной ухмылочкой увёл со двора, где из открытых окон начинали выглядывать любопытные лица.

Я не мог поверить тому, что увидел.

— Что ты внушил ему? — пробормотал я, когда сообразил, что Игорь опять не сводит с меня глаз.

— Не внушил. Всего лишь посоветовал наконец высказать всё, что он на самом деле о ней думает.

— А девушка? Как ты узнал, что она его не любит? О её «маленьком секрете»…

Игорь заливисто рассмеялся.

— Я тебя умоляю! Все они одинаковые, тем более в таком возрасте. У каждой есть свои гаденькие секретики, которые разрушат любые отношения. Если, конечно, всплывут. Тем более, здесь всё очевидно. Парень собрался в армию, добровольно. Какая девчонка, только вкусившая обманчивые прелести совершеннолетия, будет ждать на пару с его матушкой? Разве тебе это незнакомо? Ты же вроде служил. — Он закончил своё замечание едким смешком.

Сердце вдруг подпрыгнуло в груди и ударило меня по горлу. Возможно, это отразилось на моём лице – краем глаза я поймал на себе знакомый прищуренный взгляд. Так Игорь смотрел на меня, когда пытался уловить скрытые мысли и чувства.

— Нет. Незнакомо.

— Ты можешь рассказать мне, Никита. На ближайшую вечность я твой единственный друг, и нам не нужно что-либо скрывать друг от друга, — авторитетно заметил Игорь. — Между нами не должно быть секретов, ведь больше их высказывать некому… А человек не может хранить их в себе вечно. Даже если он мёртв.

Я остановился. Он тоже, и между нами протянулся незримый канат, в ожидании, кто рискнёт потянуть его первым.

— Тогда, может, расскажешь, почему ты повесился?

Я произвёл эффект. Посвящать меня в свою тайну он если и собирался, то явно не так скоро. Как ещё объяснить такую неправдоподобную улыбку?

— А для тебя это действительно важно, — проговорил он, — или банальное любопытство раздирает?

Его тихий голос заглушали автомобильные сигналы со стороны дороги. Хоть мне и удалось что-то расслышать, что-то додумать, оживлённость Ленинского проспекта нервировала и сбивала с мысли. Для установления доверительного контакта требовалась более спокойная, располагающая к откровениям атмосфера.

— Мне важно, чтобы между нами было полное доверие, — невинно ответил я и поплёлся обратно во двор. Игорь пошёл за мной, и это было хорошим знаком. — Если до конца времён я буду общаться с одним лишь тобой… — Я выдержал паузу, подражая его манерам. — Я не люблю ложь и недосказанности и не хочу терпеть это от единственного своего собеседника. Я так не смогу, Игорь, и говорю об этом сразу, чтобы избежать возможных конфликтов в дальнейшем.

Пока мы неспешно пересекали двор, Игорь молчал, переваривая не то мою откровенность, не то моё лукавство. Да, мало кому приятны ложь и недосказанность, но то, что я сказал, обычно не занимало особого положения среди других моих принципов. А зря. Думаю, с этих пор нужно постараться приравнять его к более высоким приоритетам.

С этим решением мою грудь неприятно кольнула данная на кладбище клятва.

Идя плечом к плечу со мной, Игорь туманно произнёс:

— А ты можешь быть убедительным… Если действительно откровенен со мной.

— Так может быть…

Он резко остановился и одарил меня странной, прямо-таки леденящей улыбкой. Глядя на такой оскал, невольно поймёшь, что Хеллсинг – самый адекватный и уравновешенный, если не сказать, интеллигентный человек.

— Пойдём повеселимся, Никита! — оживлённо воскликнул Игорь, будто после тяжёлой смены встретил лучшего друга. — Так и быть, не буду вытягивать из тебя историю с дамой твоего сердца. Созреешь, сам расскажешь.

— А как же… — заикнулся я, но Игорь снова обнял меня за плечи и потянул в сторону своего подъезда.

— Я только сегодня понял, какой был идиот! Веселья! Вот чего так не хватало нам с тобой, и только мы можем помочь в этом друг другу. Со скуки и тоски сдохнуть можно, а зачем нам это, верно? Вот мы сейчас с тобой сядем…

Установления доверия не вышло. Игорь словно бы напрочь забыл, о чём мы говорили, и всё распинался, выжимал из себя порой нелепые и бессвязные возгласы о необходимости досуга и о наших планах на вечер. Мне оставалось только идти за ним и делать вид, что я крайне заинтересован и готов весело провести время, а все наши правды ещё подождут.

* * *

У каждого своё понятие о досуге и методах его проведения. Кто-то не представляет себе веселья без алкоголя и шумной компании, кому-то достаточно одного-двух друзей да горячего чая с печеньем, а некоторые рады и видеоиграм в одиночестве или со старым приятелем. Есть такие, кто не видит радости жизни без дискотек и ночных клубов с долбящей по мозгам примитивной музыкой и фонтанов коктейлей. Некоторые и в тридцать лет готовы беситься в снегу и кататься с горки на санках и детских ледянках.

Хорошо было в детстве. Легко. Развлечение само находит детей, таких беззаботных, жизнерадостных существ, что видят счастье в мелочах и даже скучную уборку в комнате способны превратить в увлекательное приключение.

Просто не верится, что когда-то таким был и я. Сейчас всё это кажется смутным, далёким, как будто добрая половина жизни привиделась мне во сне, оставив по пробуждению смазанные картинки в закромах памяти. Половина жизни… Господи, как же мало я прожил!

Пока мои ровесники курили и распивали по подъездам просроченные коктейли, я вкушал плоды взрослой, практически самостоятельной жизни. Подработки, вечные хождения по бюрократическим делам в ЖЭК-ах и поликлиниках, забота о больной, с каждым годом всё больше сдающей бабушке. С тех пор в моей повседневности установилась одна развлекательная программа — совместный вечерний просмотр её сериалов и телепередач. На остальное, если и находилось время, уже не хватало сил, а постепенно иссякло и желание.

Гулять было не с кем, как и заводить новые знакомства, а потребность в общении мне заменил старенький «б-ушный» компьютер, на который я накопил отказами от маленьких радостей. Компьютерные игры помогали мне уйти от реальности и забыть о заботах, хотя бы на какое-то время.

Я слышал, что немногочисленные обладатели такой роскоши, как компьютер, в большей степени зависают в «сети» – местной альтернативе всемирного интернета. Обычно я не интересовался тем, с чем не сталкивался лично, а о том, что за зверь такой «интернет», имел весьма смутное представление. Так уж вышло. Все мои мысли были заняты более важными делами, а на неважные я времени не тратил, ибо знал его ценность. Но мода процветала, разговоры однодневных коллег по шабашкам всё чаще склонялись ко всяким сайтам знакомств и причудливой, сомнительной на первый взгляд возможности получить на свой компьютер бесплатные игры и кино. И я поддался любопытству.

Всего через несколько дней с чувством занесённого в век технологий кроманьонца я щёлкал мышкой по невероятным «ссылкам» «браузера» — долго не мог запомнить это слово — и познавал виртуальный мир форумов, файлообменников и сайтов. Техник, продвинутый мужик лет сорока, знакомил меня с современностью, как добрый архангел, посвящающий новенькую душу во все прелести райского сада. Это сейчас звучит красиво, а тогда я чувствовал себя старцем из деревенской глуши. Тогда-то я и понял, насколько отстал от жизни, пока выживал, а когда выяснилось, что больше можно не покупать диски с играми и кино на видеокассетах, счастья моему не было предела, а в доме иногда появлялась более вкусная еда.

Техник также объяснил мне разницу между интернетом и нашей местной «сеткой». Норильский интернет славился тем, что пользоваться им было практически невозможно — любая доступная в каждой точке мира ссылка у нас грузилась как минимум минуту, вместо положенных нескольких секунд. Смотреть и слушать что-либо онлайн — к этому слову тоже пришлось привыкнуть – по этой причине было совершенно невозможно, а о скачивании файлов можно и не мечтать. Техник объяснил это чудовищно низкой скоростью по причине того, что сигнал проходит через спутниковый канал за невозможностью проложить оптоволокно по болотистой местности к крайнему северу.

«Кто знает, — неопределённо сказал он тогда, — может, лет через десять-пятнадцать и нашу отсталую дыру опутает могучая всемирная паутина».

Но пока этот утопический момент не наступил, люди пользовались своей, местной паутинкой. Не всемирной, но всенорильской. Сеткой. С иностранцами, конечно, не познакомишься, да и с остальными россиянами тоже, но зато скорость приемлемая, можно бесплатно скачивать кино, игры и музыку. Правда, только у местных пользователей, если у кого-то имеется то, что нужно конкретно тебе, но в принципе, несмотря на скудность выбора, мне хватало. Я привык довольствоваться малым.

Незадолго до армии я обзавёлся парой-тройкой виртуальных знакомых в общем чате местного сайта знакомств. Они, игры да фильмы и были моим единственным развлечением и обществом до самой смерти.

Способ Игоря развлечься мне откровенно не понравился, вызвал возмущение, а вскоре и вовсе злость. К моему разочарованию, он не особо налегал на алкоголь, и потому сохранял ясность ума. Да, мёртвый дух может пьянеть от спиртного подношения проводника.

После пары бокалов и пустой болтовни мы отправились по соседским квартирам понаблюдать за чужой личной жизнью и, как выразился Игорь, провести пару интересных опытов.

В пустых квартирах он не задерживался. Визуально оценивал материальное состояние хозяев по их жилищам и ворчливо комментировал: «Твари зажравшиеся», «А что так мало телевизоров? В четырёх комнатах ладно, а в туалете они как без сериалов?». Либо: «Нищеброды какие-то, самим не противно?», «Куда они зарплату просаживают, что денег на нормальный ремонт не хватает? Всё, пошли отсюда!». В общем, угодить ему было нереально.

Как только мы попали в освещённую квартиру, наполненную дружелюбными голосами, я начал предчувствовать скорые перемены к худшему, и хитрая улыбка Игоря закрепила мои опасения.

Самой мирной его забавой было подстрекание вполне милого и послушного ребёнка к бунту и оскорблениям родителей. Так он мне показал, что воздействие на несформированные личности — самое простое, на что способен дух.

— На этого даже времени не трать, — указал он мне на взбешённого отца, что шёл из соседней комнаты с ремнём в руке. — Сильная личность. Кулаком об стол, и всё должно быть так, как он сказал. Ты его не заставишь делать то, чего он не хочет.

Я не послушал его. Встал между отцом и мальчиком лет шести, заплакавшим от вида толстого ремня, и попытался убедить мужчину не трогать ребёнка. Но тот прошёл сквозь меня, раздались звонкие шлепки и истеричный вопль мальчика. Мне пришлось повысить голос, чтобы Игорь услышал меня:

— Отчим моей бывшей проводницы из таких же, но я как-то убедил его не лезть к ней с нравоучениями!

Игорь нехотя оторвался от созерцания воспитательного процесса. Я не мог не заметить, что дух явно наслаждался насилием над слабыми.

— Значит, он сомневался, стоит ли ему это делать. Если такой человек колеблется между двумя вариантами, ты можешь только помочь ему сделать выбор, и то не всегда. Одно или другое. К какому-нибудь другому решению он не придёт, ты хоть убейся.

— Смешно, — буркнул я, подавленный нарастающим плачем ребёнка, который был ни в чём не виноват. — Пойдём отсюда.

— Как скажешь.

Сквозь стену мы оказались в комнате соседней квартиры. Я ощутил, как сжимается сердце от детского крика, что был слышен и здесь.

— Как ты уже понял, в нашей власти манипулировать людьми, — демонстрировал свои знания Игорь. — Дети – самое простое. Что им ни внуши, всё отчебучат. Если это в их силёнках, разумеется.

Мы вышли из спальни и прогулочным шагом пошли по коридору, заглядывая в другие комнаты.

— Женщины тоже легковнушаемы, ты это уже видел сегодня на улице. С ними просто. Особенно подтолкнуть к опрометчивым поступкам или поселить всякие глупые мыслишки в их головы. Проверено – один раз озвучил ей, скажем, какой-нибудь пусть самый нелепый страх, и бедная барышня полдня из него слона раздувает. Страдает, бедняжка, от собственных тараканов в голове. Их мысли – вот их настоящий ад.

— И много барышень ты так замучил? — без всякого интереса спросил я.

Игорь окунул голову в закрытую дверь, осмотрел комнату и вылез обратно.

— Пойдём на следующий этаж. Здесь никого… Нет, не много. Бывает, если долго забавляешься с ней, она начинает… как будто что-то чувствовать. Решает, что там, где она находится, какая-то «нехорошая энергетика» или вроде того. — Игорь высокомерно фыркнул. — Всегда знал, что бабы ведьмы!

«И откуда ты такой циник?» — хмыкнул я про себя.

Мы поднялись на следующий этаж и вошли в ближайшую квартиру.

Я сразу понял, что здесь живут пенсионеры. На вешалках висят старомодные пальто, зонтики и клетчатая авоська. В квартире безупречный порядок, с единственной комнаты доносится громкое тиканье часов, а с кухни тихое шипение толстого слоя масла. Я мог поклясться, что в воздухе стоит аппетитнейший запах, и от нахлынувшей ностальгии чья-то невидимая рука скрутила мои внутренности.

— Здесь живут ещё два типажа, — поведал мне Игорь.

На кухне сутулая старушка выкладывала из сковородки на тарелку пирожки. Её иссохшие руки двигались очень медленно, вилка слегка подрагивала в пальцах, а наколотый на неё пирожок, казалось, вот-вот сорвётся и упадёт на пол. Однако на кухне бабушка орудовала уверенно, со знанием своего дела, и всё, до чего она касалась, подчинялось ей и не смело выказывать признаки неповиновения.

Пришли мы к самому окончанию готовки. Старушка выключила плиту, убрала сковородку на дальнюю конфорку, накрыла пирожки полотенцем и с тяжёлым вздохом села за стол, отдыхать.

— Попробуй, внуши ей что-нибудь, — посоветовал мне Игорь.

С чувством нарастающего смущения я сел на свободный стул и наклонился к бабушке. Она тоскливо осматривала бесцветными глазами рассыпанную на столе муку, бутылку подсолнечного масла у плиты и гору грязной посуды в раковине.

— Вам нужно отдохнуть, — негромко сказал я ей. Мне очень не хотелось, чтобы Игорь слышал меня. — Уборка подождёт, прилягте на кровать.

Старушка опять издала глубокий вздох, тяжело поднялась со стула и принялась мыть посуду.

Игорь довольно усмехнулся.

— Этот типаж я называю апатичные пустышки. Те, чей огонь уже угас в силу возраста или… ну, просто жизнь стала не мила. Глубокая депрессия. Не пытайся управлять ими — абсолютно без толку. Манипулировать просто детьми, женщинами и ещё всякими юнцами, пока у них бурлит горячая кровь и играют гормоны. Это ты тоже сегодня видел. Таким только дай повод себя показать или полезть на рожон.

— Понятно. — Мы вышли из кухни и остановились в коридоре. Если честно, мне не хотелось уходить отсюда, покидать домашний уют… — Дети – проще всего, потом женщины и молодые парни, и самое трудное, так сказать, «пустышки» и сильные личности. С твоими категориями всё ясно, но зачем нам это?

Игорь безоблачно улыбнулся:

— Не знаю. Но раз это в нашей власти, мы должны как-то этим пользоваться.

— Откуда ты всё знаешь? Все эти категории людей, наши способности?

— Видишь ли, Никитка, пока я был совершенно один, я не сопли распускал, а познавал свои возможности, — колко заметил Игорь и предупредил мою реакцию: — Кстати, помимо того, что ты перечислил, есть ещё один типаж людей. Категория. И, между прочим, старик, что живёт здесь, прекрасно под неё подходит.

— Давай обойдёмся без неприятностей у пенсионеров! — резко выдал я. Пытался, но не сумел скрыть всё больше нарастающее раздражение.

Игорь одарил меня просвечивающим, как рентген, взором и в который раз ухмыльнулся.

— Что ж… Покажу тебе персонажа куда поинтереснее древнего старикашки. Идём.

Мы вернулись на лестничную площадку.

— Где-то живёт тут один… — Игорь задрал голову и начал с такой сосредоточенностью осматривать побеленный потолок, будто хотел отыскать на нём единственную тёмную точку. — Кажется, двумя этажами выше… Если память не изменяет… Пойдём.

И мы пошли.

Позже я не хотел вспоминать этот случай. Если бы можно было вырезать из памяти хотя бы небольшой фрагмент, я бы с удовольствием схватил самые острые ножницы и без сожалений оставил в воспоминаниях сквозную дыру. Настолько всё это было мне противно.

В спальне следующей квартиры мы застали двоих. Бритоголовый парень с татуированными от плеч до кистей руками галантно разливал по стаканам розовое шампанское. На кровати рядом с ним, счастливо улыбаясь, сидела девушка.

— Ай ты мой хороший! — задорно похвалил соседа Игорь. — Исправился, встал-таки на путь истинный, дамочку вон какую завёл. Ну да, ну да… — И с предвкушением взглянул на меня. — Перед тобой представитель ещё одной категории. Управлять им проще, чем женщинами и детьми.

И вдруг я почуял недоброе.

— Игорь! Не надо.

— Надо, Никитка, надо.

— Не вздумай портить людям жизнь! Я уже понял, что ты хотел мне сказать, так что пойдём…

— Никуда мы не пойдём, пока я не покажу тебе, что хочу. Или на нём, или на том старике.

— Я не буду смотреть на то, что ты собрался делать.

— Никита, не зли меня!

— Я сказал нет! Пошли отсюда!

— Вот значит как?

Игорь стремительно подлетел ко мне, такой взбешённый, что я уже приготовился получить по лицу. Но Игорь не собирался меня бить. Пока.

— Может, ты ещё и передумал оставаться со мной? — угрожающе произнёс он.

Несмотря на источающую им угрозу, я не колебался с ответом.

— Если ты несёшь вред людям ради развлечения, нам с тобой и в правду может быть не по пути.

После банального тоста парень с девушкой чокнулись стаканами.

Игорь стоял едва ли не вплотную ко мне, сверлил меня пылающими яростью глазами, и думал, рассчитывал, подыскивал способ посильнее надавить. И вот, преисполнился торжественным озарением.

— Хорошо, — высоко задрал он свой длинный нос. — Не хочешь смотреть — не надо. Но запомни — то, что сейчас произойдёт, будет сугубо на твоей совести. Видит бог, я никому не собирался причинять бед.

Я не хотел ни видеть, ни слышать, ни знать, и намеревался сейчас же уйти из этой квартиры. Почти уже дошёл до входной двери, почти не заметил, как женский смех сменился возмущённым возгласом, перерос в крик, а после и в отчаянный плач. Ему сопутствовала возня, звук разрываемой ткани, злобный мужской голос, перерастающий в звериный рык. Это парализовало меня, наполнило грудь горячим свинцом.

— Куда же ты, Никита?! — плотоядно крикнул Игорь. — Иди и посмотри на то, что ты сделал! Посмотри в её глаза и попробуй объясни, за что ей это!

Я попытался заткнуть ладонями уши, но женский плач и скрип старой кровати раздражали каждую клетку моего мозга.

— Ты слабак, Никита! Слабак! — надрывался Игорь. — Пока ты думаешь о других, о тебе не думает никто! Ты должен быть властителем, а не пешкой в чужой игре! Хищником, а не добычей! В твоей власти делать с ними всё, что ты только захочешь!

— Прекрати!

— Я буду их мучить! Буду мучить так, как тебе и не снилось, пока ты не научишься… пока ты не поймёшь, что каждый заботится только о самом себе, однако все – все! – используют твою жертву для собственной выгоды! Из тебя будут высасывать соки, выжимать последние капли и выбрасывать в урну, когда эти капли уже будут не нужны!

— То, что тебе не повезло при жизни, не даёт тебе права отыгрываться на других! — завопил я.

— Это в моей власти, значит, я могу всё, и мне ничего за это не будет!

— Зачем тебе это, Игорь?! Почему ты это делаешь?

— Потому что я могу! И ты тоже можешь, но если… если ты не будешь со мной, я клянусь… я буду уничтожать всех, кого мне захочется. Я буду унижать их, портить им их жалкие жизни, разрушать семьи и… и убивать! Я клянусь, Никита, если ты сейчас уйдёшь, ты будешь до конца вечности нести бремя вины за то, что сейчас…

— Да пошёл ты!!!

Не помня себя, я вылетел из квартиры и помчался туда, где нет ни криков, ни давления, но не смог убежать от собственных чувств.