Апокриф о Безымянном

Пролог. Наследие волн

«Корабль в гавани в безопасности, но он создан не для этого.» Народная пословица

Моя дорогая Элли,

Свет моих очей и тревожащая дух волнами любви, Элли. Вновь пишу тебе послание, осознавая, что не осмелюсь даже отправить его. Но как бы я хотел, чтобы оно оказалось в твоих руках. Чтобы глаза твои бегали по строчкам, как и прежде, когда мы только встретились несколько лет назад. Чтобы улыбка, та самая улыбка, приносящая мне каждое мгновение наших встреч счастье и радость, вновь возникла на твоем лице. Однако это вряд ли произойдет. Ибо страх до сих пор держит меня в своих цепях, а неизвестность лишь затягивает узлы. И я не в силах с ними совладать.

Не ведаю, что же произошло тогда, что ты просто оставила его у врат нашей обители. Почему решила уйти, даже не поздоровавшись? Отчего сбежала, словно вода сквозь пальцы? Все произошло так резко и быстро… Я лишь услышал посреди ночи плач младенца, а когда вышел, то увидел его, лежащего на траве, бережно укутанного в пеленах. Благо, он оказался в полном здравии.

Прошло уже несколько месяцев, а мне до сих пор неспокойно. Теперь же волны твои, ранее ласково, а то и лукаво игравшие со струнами моего сердца, грубо бьют по ним, норовя порвать. Мы столько времени посвятили разговорам о том, что будет дальше. Что твоя прежняя жизнь после его рождения изменится, и ты станешь герцогиней, моей морской госпожой. Но что же изменилось? Так еще столь порывисто и неожиданно, что я моргнуть не успел, как след твой простыл, и остался лишь он. Прекрасное создание, сотворенное нами, лишь нами двумя. Глядя на его лик, тут же вспоминаю тебя. Дар, привнесенный тобой в ту ночь, обратился смыслом моей жизни. Ни на минуту не могу отойти от колыбели, все время смотрю на него и в памяти всплываешь ты — неужели такие юные создания могут быть настолько похожи на своих родителей?

До сих пор помню твою мечту, которую не успел исполнить. Хáутово море — оно до сих пор трепещет у меня в памяти своими волнами. Когда вспоминаю его, следом возникают и твои блестящие под лунным светом глаза: в тот момент ты узнала о том, что я был у него, пусть и единожды. А потом начались расспросы о том, как там, холодно ли у прибрежья, красиво ли… Я отмахнулся, а сейчас жалею об этом. Как же хочется рассказать о том, как там очаровательно. Как захватывает дух от бриза, а голову кружит от истории этого места. Как же ты нестерпимо любила море, всегда тянулась к воде… Видимо, это действительно твое неотъемлемое качество — присущее тебе по крови, по происхождению.

Ох, Элли, знала бы ты, сколько недосказанного хранят мои уста, и как же желанно мне отыскать тебя. Но страх пленит: вдруг ты нарочно исчезла в тени, желая больше меня не видеть? Вдруг ты решила не идти на уступки и остаться там, около подобных тебе? Но мне остается все это неведомо. Отчего и боязно. Видит Единая: моя любовь теплится внутри все это время, что течет подобно песку сквозь пальцы.

Теперь и Хаутово море мною нелюбимо. Ничто не приносит мне радость — дни стали серыми, мрачными и тусклыми. Белые гортензии, столь любимые тобой, будто бы осознали произошедшее и завяли. Лишь ирисы и фиалки продолжают благоухать. И как же мне хочется вновь привнести тебе букет этих самых гортензий, чтобы хоть ещё раз увидеть эту прекрасную, приносящую радость улыбку. И лишь одно чудесное создание заставляет меня испытывать сие неописуемое, всеобъемлющее чувство — это дитя. Мой наследник изо дня в день приносит в безжизненные дни толику счастья и надежды, что не все потеряно. Я чувствую, что в нем есть частица твоей души. Что аромат орхидеи, приносящей по поверьям удачу и процветание, тянется за ним. Что ирисы и фиалки охраняют его, а сам он находится под пристальным взором Единой. Я верю: это младое дарование оберегает именно Она. Но теперь волнуюсь о нем: что же будет, когда он подрастет? Я боюсь потерять теперь и его, ведь он для меня сейчас — единственный смысл существования на этом свете. Если потеряю его вслед за тобой, жизнь не станет мне более мила.

Я клянусь тебе, Элли, во что бы то ни стало, оберегать нашего наследника от всего гнета, что творится за вратами нашего очага. Ни единая душа не будет знать о том, что произошло тогда и что происходит сейчас. Ни один флодренец не будет ведать о том, что было, есть и будет. Дитя останется нашей тайной.

И ничто не заставит меня усомниться в этом решении. И храню нескончаемую надежду, что ты поймешь меня.

Навсегда и вовеки,

Твой рыцарь моря и страж рассвета, Рэм.

Часть I «Тот, кто заперт» | Глава 1. В четырех стенах

Часть I «Тот, кто заперт»

«Отпусти птицу, и она воспарит к небесам.» Народная поговорка

Глава 1. В четырех стенах

«Живи и учись.» Флодрéнская пословица

Ирисы, фиалки, тюльпаны…

Лиса́ндр медленно шагал по саду, рассеянно касаясь ладонью тонких стеблей. Каждый цветок был уникален: один — с изящными лепестками, другой — с пряным ароматом, третий — с хрупкими тонкими листьями. В этом разнообразии было что-то завораживающее, но в то же время — тревожное.

Всякий растущий здесь цветок был любим и ценен, но особое место занимали ирисы и фиалки. Немудрено: они испокон веков считались цветами Единой. В сердце цветника, среди разросшихся стеблей, эти цветы источали тонкий, сладкий аромат, влекущий за собой благоговейный трепет. Будто бы сама Линне́я одним мановением руки насылала ветерок, доносящий до юнца благословенный шлейф.

Фиалки, символизируя чистоту, верность и постоянство, прочно укоренились в ильфа как знак преданности богине, неизменности ее заветов. Их небесный оттенок сливался с ясным сиянием свода над головой, словно напоминая о вечности догматов. Ирисы же, с их переливами розового и сиреневого, говорили о страстной привязанности к Единой, граничащей со страхом расставания. Говорили, что Она сама вплетала их в венок, собирая на Священном поле.

Когда Лисандр садился рядом, он невольно ловил себя на мысли, как гармонично сплетаются эти цвета. Как неизменность и чистота фиалок дополняются пылкостью ирисов. Как вера живёт в этом саду, цепко прорастая между камнями.

Но как бы они ни отличались, всех их сковывали одни и те же границы сада. Как и его самого.

Тюльпаны всегда росли подле этих величественных стеблей. Их лепестки тянулись к небу, показывая всем посетителям цветника свое превосходство, изысканность и статность. Остановившись подле них, юноша опустил голову, разглядывая свое одеяние: на груди, поверх темно-бордового жилета, алел вышитый бутон тюльпана — древний знак его рода и всей флодренской знати.

Быть дворянином — значит нести не только имя, но и бремя сотен, а то и тысяч чужих обязанностей и надежд.

И, являясь продолжателем рода Ха́нгерфорд, Лисандр делал все, чтобы соответствовать такой важной, именитой фамилии. «Иметь достоинство, присущее нашему происхождению, показывать свой статус и созидать добро для нашего королевства», — всегда наказывал ему отец, Рэ́ймонд Хангерфорд. Но он не знал одного: как вообще выглядит этот мир — тот, что за высокими стенами поместья. И кому он, собственно, должен показывать свой статус? Неужто прислуге в поместье?

Никогда не покидая пределы дома и сада, Лисандр и представить себе не мог, что ждет за их границами: какие дивные пейзажи, нескончаемые дороги могут повстречаться ему… Быть может, за воротами — повозки, запряженные бравыми лошадьми, снующие вереницей по залитым солнцем дорогам? А может, гул толпы, собравшейся на удивительное действо у центральной площади? Или же колокольный перезвон — громкий, пленительный, разлетающийся по всему городу и возвещающий каждого флодрéнца о наступлении нового утра?

Именно непонятный запрет отца — не выпускать сына за пределы усадьбы — всегда расстраивал и озадачивал Лисандра. Рэймонд ведь хотел, чтобы его сын стал достойным продолжателем знаменитого рода — одного из Домов Тюльпанов, как называли аристократические семьи Флодрéна. Почему же тогда так рьяно оберегает от внешнего мира? И как бы Лисандр ни старался соответствовать ожиданиям и фамилии, для других он все равно оставался безымянным — для всех, кроме тех, кто окружал его каждый дарованный Единой день.

Подул ветер. И душистый аромат всех цветов, растущих здесь, вновь ударил в нос Лисандру. Тот вздернул голову вверх: небо снова затянуло тучами. Только он обрадовался, что октябрьский день, быть может, впервые за долгое время будет солнечным, — как тучи воротились, становясь все темнее и тяжелее. Ветер крепчал. Ещё мгновение назад его дуновение ласково, почти бережно гладило дворянина по лицу, будто здороваясь, то теперь оно стало грубым и хлестким, норовя ударить его пощечиной. Впрочем, октябрь во Флодрене был именно таким — непредсказуемым. Ясное, радостное утро легко оборачивалось тусклым и дождливым днем. И сегодня, похоже, был как раз такой день.

Хангерфорд поспешил обратно в дом, не потому, что боялся промокнуть — напротив, он любил дождь. Любил, когда вода игриво касалась его кожи. Любил, как капли шептали по плитам сада. Но на сей раз в руках была книга — одна из самых любимых. И мысль о том, что хоть одна капля повредит страницу, претила и заставляла отступить. С легким сожалением и досадой бросив последний взгляд на небо — мрачное, угрюмое, но столь родное и любимое, — он воротился к крыльцу. Поднявшись по ступенькам, Лисандр отворил массивные двери фамильного поместья. Перешагнув порог, он оставил стучащий дождь снаружи, встречая тишину, аромат свечей и старого дерева — внутри. В прихожей его поприветствовал дворецкий.

— С возвращением, лорд Хангерфорд! — учтиво проговорил он, поклонившись Лисандру. — Погода не дала насладиться прогулкой?

Его «с возвращением», повторяющееся из раза в раз, через некоторое время начинало надоедать. Будто Лисандр воротился с дальнего путешествия, а не с прогулки по саду. Да и вопрос его прозвучал скорее из вежливости, нежели из интереса.

— Увы… — пробубнил Лисандр, поправив ворот рубашки и пригладив жилет. — Погода сегодня не на моей стороне, Уильям.

— Угу. Мне поручить гувернанткам принести какие-то книги из библиотеки?

— Не стоит, сегодня посвящу время тем книгам, которые уже есть у меня.

— Угу… Нужно ли что-то попросить у герцога Хангерфорда для вас? — судя по всему, дворецкий не терял надежды лишний раз услужить лорду.

Почему-то Уильям постоянно называл отца Лисандра по титулу и фамилии, даже при разговоре с его сыном. Лисандр не понимал — то дань уважения к их происхождению, или же просто привычка, выработанная за столь долгую службу подле герцога?

— Ничего не нужно, не беспокойтесь. Благодарю, — ответил он Уильяму, отправившись по лестнице на второй этаж, лишь бы поскорее скрыться за дверью и вернуться туда, где все понятно: на страницы книг, к строкам, что не задают лишних вопросов.

Книги с самого детства для Лисандра стали его верными друзьями. Они всегда охотно делились всем, о чем знали, без упрямств и возражений, не скрывая тайн. Их знания были для него необычайно полезными: в библиотеке Хангерфордов Лисандр находил тома по религии, географии, истории и флоре королевства — и с удовольствием погружался в них вновь и вновь. Казалось, он перечитал все, что было в доме. В сущности, так и было — по крайней мере, всё, что считал по-настоящему своим.

Наконец, добравшись до своих покоев — которые он все же называл просто комнатой, — лорд сразу же потянулся к полке. Его рука без колебаний легла на старый фолиант. Лисандр бережно провел пальцами по тисненой обложке, кажется, уже в сотый раз.

— «Легеркрáты Флоратóрии»… — благоговейно проговорил он и, потянув за кончик ляссе, открыл издание на первых страницах, принявшись его перечитывать.

Переплет был потерт, края страниц — подраны и измяты временем. Некоторые листы казались порванными. Книга была старой — и любимой. Она описывала значение всей флоры Флодрена — и с точки зрения религии, и с позиции народных поверий. Настоящее сокровище. Лисандр перечитывал её столько раз, что знал почти наизусть. Учителя да гувернантки не могли дать того, что он искал. Он учился сам. Как однажды Лисандр сказал отцу: «Хочешь сделать хорошо, сделай это сам».

После нескольких бегло прочитанных страниц Хангерфорд остановился на подзаголовке «Аконит, ведьмин цветок». Каждый раз, перечитывая «Легеркраты», он задерживался именно здесь. На этом названии. И на рисунке под ним — синие лепестки, заостренные, будто когти. Почему аконит стал символом Иных? Почему не мак, не дигиталис, не болиголов? Кто они такие — те, кого книги упорно называют Иными, но никогда — людьми? Почему именно они стали опасными, бесчестными, изгнанными? Лисандр не знал. Но если их и правда так боятся… быть может, за этим страхом скрывается что-то большее.

Мысли наплывали одна за другой — будто строки, собирающиеся в главы, — и всякий раз, когда он возвращался к акониту, в нём что-то замирало.

Когда Лисандр пытался расспросить отца о ведьмах, тот каждый раз отмахивался — словно даже намек на эту тему претил ему. Что уж говорить о гувернантках: те лишь молчали, иногда делали вид, что не расслышали, а порой говорили, что «некоторые вопросы лучше оставить взрослым».

Тогда Лисандр понял: если хочешь что-то узнать — разбирайся сам.

В учебниках по истории Флодрена почти не упоминались Иные. Разве что мельком — в разделе о правлении Ирнéста Первого Справедливого. Помимо этого, в учебнике говорилось о зарождении новой династии Крофóрдов, пришедших к власти незадолго после краха прошлой. Также внимание уделялось созданию Святой Инквизиции — якобы для защиты народа от еретиков и опасных личностей. Но Иных среди них выделяли не особо, словно даже их упоминание было сродни истинному имени Падшей.

Ни имен, ни дат, ни объяснений.

Ни одного источника, где он мог бы найти что-то большее.

Мысли об Иных возвращались к нему волнами: то угасая, то вспыхивая вновь. Но не только они. В жизни Лисандра было кое-что еще, не дающее покоя с раннего детства: он не знал ничего о своей матери.

Ни упоминания, ни памяти, ни портрета. Он даже не знал, как ее зовут.

Отец всякий раз уходил от разговора о ней — куда более яростно, чем от любых вопросов об Иных. Это молчание пугало, злило, сбивало с толку. Заставляло волны души Лисандра бушевать. Юноша знал: что бы там ни случилось, его это касалось.

И все же однажды, без всякой задней мысли, случайно, он узнал о ней… хотя бы что-то.

***

Около пяти лет назад, когда Лисандру едва исполнилось десять, он впервые держал в руках «Легеркраты Флоратории». Его внимание сразу привлекло множество сносок: отсылки к другому труду — «Между истиной и ересью во флоре Флодрена». Он решил найти эту книгу. Но дома не оказалось ни дворецкого, ни гувернанток, ни прочей прислуги, — будто все разом испарились, оставив мальчика одного. Делать было нечего — отправился искать сам. Перерыл библиотеку вдоль и поперек, заглядывал в самые нелепые места. Но нужного фолианта так и не нашел.

Тогда он решился на шаг, на который прежде не осмеливался: вошел в отцовский кабинет. Без спросу. Герцога не оказалось на месте. Лисандр воспользовался его отсутствием, начав поиски там. Стеллаж за стеллажом, полка за полкой, ящик за ящиком… На рабочем столе, под бумагами, под пресс-папье, даже — о, Единая! — под вазой с цветами и между перьями. Но и там ничего.

Зато он увидел кое-что другое.

Фотография. Деревянная рамка, совсем немного наклоненная, стояла у края стола. Лисандр подошел поближе.

На снимке — молодая женщина. Длинные волосы уложены набок, мягкой волной ложась на плечо. Цвет не разобрать — изображение было черно-белым, но волосы явно не были темными. Она словно улыбалась не в кадр, а ему. В глазах ее блистали маленькие белые огоньки — будто звезды. Он осторожно достал фотокарточку из рамы. Повертел ее в руках, держа за края, чтобы ненароком не испачкать наверняка ценное изображение. Перевернув, он увидел надпись: «Мáриэли. 1797 год. Сент-Эйли́тское фотоателье.»

Кто такая Мариэли? Почему ее снимок находится здесь, на рабочем столе, под его постоянным взором? Кто она? Родственница? Нет. Он ведь говорил, что у него нет ни сестер, ни кузин. Значит… супруга?

И вновь тысячи различных размышлений появились в голове у Лисандра по мановению одной-единственной мысли. Все они пришли к одному огромному вопросу: «Может ли быть Мариэли моей… мамой?»

Долго рассматривать фотографию Лисандр не успел. Внизу раздался звук отворяющейся входной двери. Подступающий страх оказаться пойманным волной поднялся до горла. Руки мальчика судорожно залетали. Он готов был сделать все, только бы поскорее убежать с места преступления. В панике пытался вставить карточку обратно в рамку, стараясь не задеть стекло, не сдвинуть ни на миллиметр, лишь бы его родитель ничего не заподозрил. В последний момент Лисандр успел разглядеть стол с другого ракурса — лишь затем, чтобы быть уверенным: всё как было. И только тогда пустился в бега. Дворянин выскользнул из кабинета и помчался к себе, даже не осмелившись оглянуться.

***

К удивлению Лисандра, Рэймонд ни разу не обмолвился о том случае. Мог ли он догадаться? Лисандр не знал — и страшился узнать. Он лишь надеялся, что его тайна останется нераскрытой.

Внезапно, он поймал себя на том, что уже добрую дюжину минут смотрит в одну точку — на разворот «Легеркратов», но не читает: мысли увели его прочь.

Порыв ветра хлестнул в лицо. Лисандр повернулся в сторону окна: оно было распахнуто настежь. Он поспешил закрыть его. Странно, оно было заперто… кажется. Хангерфорд подошел, захлопнул ставни и оперся на подоконник. Он прислонил щеку к стеклу, и на мгновение его обожгло холодом. Наблюдая за зрелищем снаружи, он принялся внимать каплям, стучащим о карниз.

С этого ракурса Лисандр мог разглядывать то, что находилось за высоким забором поместья. Обычная проселочная дорога, ведущая прямиком от ворот в разные стороны. Отец когда-то говорил: если понадобится в столицу, держать путь надо прямо от поместья на северо-восток. А куда вели две остальные дороги, он и позабыл. Тротуар, ведущий к воротам, уже весь промок под сильным потоком ливня, а ветви деревьев то и дело склонялись над землей, поддаваясь могучей силе ветра и воды. Лисандр вновь загляделся на завораживающее зрелище. Он пожелал ощутить тот самый чудный запах дождя, такой свежий и манящий… С детства дождь притягивал его — влажный, туманный, непонятно отчего родной.

Желание отворить окно и вдохнуть свежий, морозный воздух охватило юношу. Он уже приподнялся с подоконника, собираясь отойти от морозного окна, как вдруг…

— Что это?

Его глаза встретились с конвертом.

— Почему он здесь? Может, слуги оставили? Как я мог не заметить? — Лисандр, сам не ожидая того, начал размышлять вслух.

Но кто мог ему написать? Да еще и оставить письмо на подоконнике его комнаты? Этого просто не могло случиться.

Сургучная печать и рисунок на ней были совершенно неизвестны. Подойдя к столу и аккуратно поддев сургуч в уголке, он открыл конверт и достал иссиня-белую бумагу, которая на свету еще больше отдавала синим оттенком. Все еще стоя у стола, дворянин бережно развернул сложенное в несколько слоев письмо и… не увидел ничего.

Совершенно ничего. Пустой лист. Ни следа от чернил.

— Ничего не понимаю… — пробурчал он, вглядываясь в бумагу.

Он переворачивал письмо и вверх-вниз, и из стороны в сторону, и смотрел на него под разными углами, но ничего выявить не мог. Лисандр даже успел разозлиться и побраниться с бумагой, пусть та и не отвечала на его ругательства и обвинения.

Тогда Лисандр подошел к подоконнику, куда сквозь тучи пробивались слабые лучи света. Он положил лист, навис над ним, прищурился… Под светом проступил едва видимый блеск.

Невидимые чернила? Кажется, отец говорил о чем-то таком — о различных хитростях. Чернила из лимонного сока: пока не высохнут, их не видно, а после высыхания и следа не остается. И чтобы их проявить и увидеть таинство, нужно нагреть листок над пламенем…

Юноша окинул комнату взглядом и увидел на столе зажженный канделябр. Схватив письмо, он аккуратно поднес его к огню и стал нагревать бумагу в надежде, что способ сработает. Вскоре начали проявляться буквы.

«Получается, получается!» — обрадовался Лисандр, заулыбавшись. Продолжая стоять возле свечи, он добрался до последних строк.

— Ну же… ну же! — поторопил он то ли себя, то ли пламя, которое было в нескольких дюймах от бумаги. И, видимо, оно приняло его слова на свой счет.

Огонь всколыхнулся, руки Лисандра — вслед за ним. Письмо соприкоснулось с языками пламени, которые тут же схватили свою добычу, начав пожирать. Пламя разразилось по всему письму, и юноша запаниковал.

— Ой-ой-ой! Нет, так не должно было быть! Ох-х-х, Падшая подери! — начал он ругаться, изо всех сил стараясь потушить воспламеняющуюся бумагу.

Чудом спасшееся от огненных нападок, письмо все же получило увечья. Зияющая дыра на нем возле последних строк и подписи отправителя будто кричала о неловкой ошибке Лисандра.

— Единая, что ж я натворил… — запричитал Лисандр, присев на стул.

Несмотря на разрастающееся чувство вины, он принялся читать послание, написанное размашистым, но каллиграфическим почерком.

«Дорогой Лисандр Хангерфорд, ты, верно, не знаешь, какая смута охватила Флодрен. Темные времена наступают вновь, и мы вынуждены просить тебя о помощи. Ты — последняя надежда. Было бы неразумно писать сейчас о знамениях, но знай: ты поможешь нам — и мы поможем тебе. Речь идет о…»

И, как назло, именно на этой строчке текст оборвался — Лисандр вновь встретился с прожженным насквозь листом бумаги. Но, опустив взгляд ниже, он обнаружил другой текст. Нет, четверостишие:

«Если хочешь тайну ты узнать,

То уже пора бежать:

Иди на северо-восток –

Даст подсказки сей листок.»

— Они что, собираются еще в загадки со мной играть? — недоуменно воскликнул Лисандр, перечитывая четверостишие снова и снова.

Какие еще подсказки? Для чего? Северо-восток?.. Это… в Сент-Эйли́тс?

Откуда отправитель знает его имя? Да и в принципе, кто может ведать о его существовании? Лисандр не был ни с кем знаком, да и в свет никогда не выходил… Кто же этот неизвестный отправитель, который знает о нем? Может, это знак чего-то важного — раз о нем кто-то знает и обратился лично?

«Что вообще меня может ждать? Тем более — в столице?» — подумал он, осматривая письмо тщательнее прежнего.

Возле письма и стихов были еще какие-то знаки, которые Лисандр, судя по всему, пропустил при первом нагревании. На этот раз он был предельно осторожен: поднял лист повыше, для верности, и снова принялся нагревать. Через пару минут проступили три символа. Первый походил на круг, в котором были заключены три линии, расходящиеся в стороны. Второй — на вертикальную линию с треугольником посередине. Третий выглядел как стрела, устремленная ввысь.

— Ничего не понятно… Странно это все, — он помолчал. — Но не зря же письмо адресовано именно мне, верно? Мне никто раньше не посылал писем. И уж точно таких… безликих. Если бы это был кто-то из окружения отца — письмо передали с рук на руки. Ох, Единая… что же мне делать?

За окном стихло. Лисандр поднял голову и взглянул на улицу: ливень кончился, тучи расходились. Будто сама природа говорила ему: «беги, беги скорее!» Или же… сама Единая?

Времени для раздумий не оставалось. Лисандр еще раз перечитал четверостишие, надеясь, что строчки сложатся иначе.

Северо-восток. Сент-Эйлитс.

Он никогда не был в столице. Нигде, кроме этого сада, этих комнат, этих дорожек, истоптанных за пятнадцать лет. А теперь ему предлагали бежать туда, где люди, улицы, чужие взгляды… где его могут узнать. Или не узнать. Или узнать и не понять.

Туда, где смогут узнать его имя.

Где он сможет обрести имя и перестать быть безымянным.

Страх снова сжал горло колючим стеблем розы.

Отец. Что подумает отец? Что он скажет, когда вернется в пустой дом, где вместо сына — лишь запах не сгоревших свечей и нераскрытая книга на столе? Что Лисандр предал его? Ослушался его наказа? Сбежал, как трус?

Как… как мать?..

Эта мысль ударила больнее всего. Он не знал, что случилось с ней, и случалось ли вообще. Но отчего-то был уверен: она ушла. И не вернулась.

А он собрался сделать то же самое.

Лисандр сжал край стола так, словно пытался удержаться за последний шанс остаться дома. Он хотел, чтобы его остановили. Хотел, чтобы ему сказали: «Не надо. Это ошибка. Это все не про тебя». Но в комнате царила лишь тишина, нарушаемая редкими ударами капель о карниз — дождь почти кончился.

Времени не оставалось. Совсем.

Он решительно, но с дрожью в коленях поднялся.

Осталось только выйти из имения незаметно, чтобы никто не проследил за юнцом, не увидел того, что он вздумал убежать невесть куда.

Единственная верхняя одежда, которая могла быть для него комфортной в столь промозглую погоду — меховое пальто. Иного у дворянина не было: да и зачем, все равно дальше сада да двора не уйдешь.

«Н-да, как же… — горько усмехнулся Лисандр. — Видимо, уйду. Прости, папа. У меня вряд ли есть выбор.»

Чувство вины и страха осело у лорда тяжелым камнем в груди, потянув его вниз. Он осел на пол, тяжело вздохнув, и закрыл лицо руками. Что с ним станет, когда все раскроется? Что подумает отец? Что он предатель? Трус? Или… такой же, как та, о которой он никогда не говорит?

Он не знал ответа. И это пугало больше всего.

Но иного пути не было. Если он останется — ничего не изменится. Если предупредит Уильяма — тот побежит докладывать отцу. Доверить свой «секрет» слугам нельзя. А авантюристом из дешевых романов Лисандр не умел притворяться.

Даже сейчас, когда он всего лишь распахнул дверь своей комнаты, сердце провалилось в пятки. Ему показалось, что кто-то ходит внизу, — что кто-то наверняка увидел его. Все, надежды сбежать нет.

Перешагнув порог, Лисандр подошел к коридорным перилам, схватился обеими руками за них и поглядел вниз.

Никого. Ни души. Но так ли это на самом деле?

Голова закружилась. Дворянин поспешил отойти от ограждения и бесшумно побежал вниз. Он изо всех сил старался ступать тихо.

Ни одна душа не должна была знать о побеге.

Лисандр осторожно приоткрыл одну из массивных входных дверей. Та предательски заскрипела, когда он сделал шаг вперед, чтобы прошмыгнуть в узкий проход. Он застыл. Не мог даже обернуться — проверить, не идет ли кто на звук.

Ни одна душа не должна была знать о побеге.

Но в голове прозвучало: «Беги!» И он повиновался. Быстрыми, короткими шагами лорд юркнул за дверь и оказался на улице.

Ни одна душа не должна была знать о побеге.

Влажно. Душно. Вновь закружилась голова. Но ноги несли его вперед, не позволяя ни секунды отдыха. Добежав до калитки, он потянул ручку вниз. Та тихо взвизгнула, подчиняясь напору — и открыла заветный выход.

Лисандр застыл за воротами. Секунда — и он засуетился. В голове была смута.

«Сент-Эйлитс! — не унимался он, распутывая клубок воспоминаний. — Мне нужно в Сент-Эйлитс! Куда идти? Какая тропа ведет туда?»

Он схватил письмо из внутреннего кармана пальто, перечитал четверостишие: «Иди на северо-восток — даст подсказки сей листок.»

Северо-восток…

Взгляд переметнулся с дороги на письмо, потом снова на дорогу. Стрела на письме указывала на тропу, уходящую прямо от усадьбы.

Ноги вновь понесли Лисандра, и он едва поспевал за ними. Он бежал так впервые, даже не оглядываясь назад. Но чувство вины и подступающий страх неизведанности дали о себе знать.

Они жаждали замедлить его. Придержать. Остановить. Но их старания оказались тщетными.

Мех развевался от бега. Ветер лез под одежду, проникал в глубины существа. Но Лисандр бежал.

Сердце бешено колотилось. Глаза слезились от встречного ветра. Дыхание норовило сбиться.

Он не ведал, сколько бежать. Не знал, куда следует сворачивать. Но он чувствовал: ему поможет письмо. Неопределенность превратилась в фарфоровую уверенность, а та, прогоняемая в голове строки письма, обратилась крепкой сталью.

Это ли свобода?

Или только ее начало?

Или же… начало конца?

Глава 2. Начало конца

«Страх сторожит сад лучше, чем садовник.» Флодренская пословица

Не оборачиваясь, Лисандр видел только размывающиеся по бокам деревья. Они нависали над ним точно минувшие стены забора, которые он преодолел, поспешив навстречу безликому зову. В ушах не было слышно ничего, только глухие удары ног о рыхлую землю. Лишь изредка — шелест листьев под подошвой. А свист ветра был не только вокруг него, но и в голове, не давая покоя.

Лисандр смотрел только вперед — дорога вела невесть куда, но он точно знал, что она приведет к свободе.

К свободе, которую он так долго ждал.

К свободе, которая разломает кандалы его заточения.

К свободе, которая позволит вкусить прелесть жизни — прекрасной, но недосягаемой.

Дорога была неровной. Лисандр то взбегал на невысокие холмы, то сбегал с них вниз, чтобы снова бежать по извилистой тропинке. Ноги нестерпимо гудели, а ступни ныли от такой нагрузки. Предвкушение быстро сменилось усталостью, настигающей юношу с каждым шагом. Он не ведал, сколько еще идти до столицы. Не знал, сколько уже прошел. Однако шагал, боясь, что его могут настигнуть в любую секунду. Неизвестность одновременно притягивала и отторгала.

За весь проделанный путь Лисандр видел, как бескрайние поля сменялись густыми лесами, а они — высокими холмами. Это вызывало неподдельный восторг. Он то и дело ненароком оглядывался по сторонам: все казалось столь величественным, древним, первозданным — созданным, наверняка, самой Единой. Желуди попадались прямо на тропе. Они лежали среди опавшей листвы — блеклой, местами и вовсе бесцветной, — и одиноко глядели ввысь. На каменных глыбах и массивных дубовых стволах виднелся мох, который иногда помогал держать верное направление. Юноша поймал себя на том, что мысленно благодарит его за безвозмездную подмогу.

Где-то сверху прозвучал крик пролетающей мимо птицы. Лисандр не успел увидеть, что за птица это была, но по крику он решил, что это ворона. Она прокаркала еще несколько раз, будто бы поддерживая его доводы, прежде чем скрыться за горизонтом. Впереди виднелась стайка птиц — они летели туда же, куда и он. В Сент-Эйлитс. Внезапно он подумал, что сейчас очень похож на них: мчится, едва унося ноги, навстречу необъятному миру, такому долгожданному и желанному. И наконец почувствовал себя волевым, независимым, свободным. Окрыленным.

Казалось, Лисандр бежал вечность. И когда силы совсем оставили его, то приостановился, прижался спиной к шершавому стволу дерева и попытался отдышаться. Сердце бешено колотилось в груди, а в горле пересохло, да так, что даже сглотнуть было невозможно. В нос ударил горький, заполняющий нутро запах дубовой коры. Глаза неумолимо слезились, и он едва успевал вытирать щеки рукавом рубашки. Ткань на предплечьях противно липла к телу, и лорд то и дело оттягивал ее. Схватившись за колени и согнувшись, он прикрыл глаза, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Спустя мгновение выдохнул и приподнял голову, открыв глаза. Совсем недалеко от него виднелись крыши и высокие своды домов. А среди них — главный Кафедральный собор, который Лисандр знал только по книгам по истории Флодрена.

— Сент-Эйлитс… Кафедральный Эйлитский собор… — прошептал он, не веря своим глазам и переполняющей его радости.

Боль в ногах стихла, и он поспешил поскорее спуститься по очередному холму, чтобы наконец-то достигнуть долгожданной цели — столицы.

С каждым разом гул голосов становился все отчетливее, и от этого у Лисандра еще сильнее сбилось дыхание. Глаза заслезились не от встречного ветра, а от восторга, от чистого, неподдельного счастья. Он здесь, прямиком в столице!

Все вокруг казалось огромным, величественным и неприступным.

Каменные фасады тянулись выверенной линией вдоль улиц — строгие, светлые, точно чертеж, созданный искусной рукой архитектора, чтобы пережить века. Колоннады поддерживали балконы и галереи, а в самом камне, среди холодной безупречности форм, неожиданно расцветали узоры: листья, бутоны, венки, вплетенные в барельефы и капители. Цветы распускались повсюду — застывшие в камне, не источающие живость, но вечность. Символ города, который даже в своей строгости не забыл о жизни.

Лорду хотелось прикоснуться к каждой колонне, к каждому зданию, чтобы почувствовать: все это явь, не плод его фантазий, который так жестоко обходился с ним прежде. Он то и дело оглядывался на любой звук и уже не был уверен, что не свернет себе шею прежде, чем доберется до места, указанного в письме.

Ах да, письмо…

Он, не прекращая идти, достал письмо из пальто и снова принялся перечитывать, стараясь не смотреть на прожженные края, которые так и мозолили глаза. Лисандр не отвлекался ни на что, размеренно ступая по тротуару. Взгляд снова остановился на трех знаках.

Послышалось журчание воды. Лорд мигом поднял голову. Фонтан стоял посреди улицы, украшая ее. Лисандр подошел поближе и остановился, наблюдая, как вода переливается из одной чаши фонтана в другую. Он даже прикрыл глаза, слушая плеск и этот тихий, успокаивающий шум.

Но долго это не длилось.

С другого конца площади послышались детские крики, которые с каждым мгновением становились все громче. Юноша открыл глаза, повернув голову в сторону резвого лепета. Из узкой улочки прямо на него бежали дети. Они были так увлечены игрой, что даже не смотрели вперед. Одна девочка, бежавшая впереди, оглядывалась через плечо — следила, чтобы ее не догнали. Если бы не Лисандр, то она бы врезалась в него и больно упала.

Он едва придержал ее за плечи, сам чуть не свалившись на землю.

— Ой! — воскликнула она. — Простите…

Юноша бережно отпустил ее, давая отряхнуть одежду. Не прошло и нескольких секунд — девочка вновь заговорила.

— Спасибо большое, сэр! — к тому времени к Лисандру подоспели ее друзья.

— Не стоит, — отмахнулся лорд. — Просто надо быть аккуратнее…

«И это говорит человек, который сейчас сам чуть ли не грохнулся и не повалил вслед за собой девочку…» — проворчал про себя Лисандр.

К ней подошел мальчик с круглыми очками.

— Ты не ушиблась? — беспокойно уточнил он.

— Нет-нет, все благодаря этому господину! — девочка благодарно поглядела на Лисандра снизу вверх и улыбнулась.

— Ну что вы, какой «господин», — такое обращение юношу сильно позабавило.

К двоим подбежал еще один мальчик, который запомнился лорду своей худощавостью и взъерошенными волосами. Судя по всему, самый резвый из компании: лицо испачкано в пыли и грязи, щеки пунцовые.

Лисандр поправил воротник пальто, немного встряхнув его. В столице погода благоволила намного больше, чем у усадьбы, так что ему пришлось немного распахнуть накидку.

— Ой, а что это у вас тут вышито? — девочка с интересом ткнула пальчиком в его жилет.

Не успел он ответить, как мальчик провел рукой по темным волосам и воскликнул:

— Это что, лотос?

— Откуда вы знаете, что такое лотос? — удивился Лисандр. Но его не озадачило то, что он обращался к ребенку на «вы». — И нет, это не лотос, это…

— А что это, «лотос»? — худощавый мальчик задумчиво приложил палец к губам. Лисандр еле сдержался, чтобы не сказать: «Не трогать губы грязными руками». — Это сладость какая-то? Я хочу его попробовать!

— Нет, это не сладость, это цветок такой… Но это, — Лисандр положил палец на вышитый бутон на жилете, — не лотос, а тюльпан. Видели когда-нибудь его?

Он, сам удивляясь себе, принялся терпеливо объяснять детям, совсем позабыв о первозданной цели. Он никогда раньше не разговаривал с малышами, но старался уделить внимание каждому. Он все ещё держал в левой руке письмо, присев на корточки, дабы находиться на одном уровне с детишками.

— Видели! — отозвалась девочка, с придыханием начав рассказывать об этом цветке. — У нас их здесь мно-о-ого, — она взметнула тоненькие руки над головой и медленно повела их в разные стороны, рисуя ими большой круг. — У меня мама очень любит тюльпаны, они очень красивые!

— У моего соседа они в саду растут, для них отдельное местечко выделено… — подхватил мальчик, взъерошив и без того лохматые волосы.

— Сэр, а почему он у вас вышит на кармане? — спросил упитанный мальчик лет восьми. Он поправил сползающие очки с толстыми линзами и внимательно разглядывал то жилет Лисандра, то его лицо.

— Ну… — запнулся лорд, убрав прядь челки со лба.

Он не хотел рассказывать настоящую причину вышитого тюльпана, иначе его личность могла бы раскрыться. А тогда не поздоровилось бы ни ему, ни отцу, ни репутации их Дома Тюльпана. Целую минуту Лисандр придумывал, что сказать выжидающе глядящим детишкам. Они смотрели только на него, не отвлекаясь ни на что другое.

Однако, он произнес:

— Мне тоже нравятся тюльпаны. Поэтому… попросил вышить бутон, да… — будто бы это «да» должно было убедить не только детей, но и его самого. — Это как напоминание о… любимом цветке. У вас же, наверное, тоже есть такой?

— Конечно! — вновь подал голос мальчик с очками. — Я люблю ирисы и фиалки… у них же такое важное и серьезное значение! Только глупый этого не знает!

— Во-о-от, — протянул дворянин, улыбнувшись. Он был удивлен, что такой маленький мальчик мыслит явно не по годам. — И у тюльпана, кстати говоря, есть свое значение. У многих растений оно же есть, верно? Во Флодрене мно-о-ого цветов растет — не пересчитать.

— А что это у тебя такое? — неожиданно спросила девочка, заглядывая слева в письмо, зажатое в руке Лисандра.

— Ой, это… — запнулся юноша, внезапно вспомнив, зачем он здесь. Он раскрыл письмо, пробежался по строчкам и…

— Смотрите, смотрите! Разве не эти рисуночки мы видели там?

— Там? — навострил уши Лисандр, посмотрев на девочку.

— Мгм! Мы видели их неподалеку, кажется, у какого-то церковного домика…

У Лисандра сбилось дыхание. Он и подумать не мог, что случайные дети помогут ему найти нужное место. Сердце стало колотиться быстрее, удары отдавались в груди, точно изнутри били тяжелой кувалдой. Толика упования вспыхнула маленьким огоньком внутри. Мысли кружащимся вихрем в голове лишь разжигали его, превращая во все сильнее разгорающееся пламя надежды.

— Скажите, пожалуйста, где вы их видели? — его голос мигом стал встревоженным. — Если не помните, где именно, то скажите примерно: в какой стороне, возле чего находился этот… «домик»?

Она хмыкнула, отвела взгляд к фонтану и поджала губы. Не сводя глаз от воды, девочка простояла так минуту. В итоге за нее ответил темноволосый мальчик:

— Я, кажется, помню…

— Где? — глаза лорда расширились, и он привстал, подходя к мальчишке.

— Вон там, — он развернулся туда, откуда они только что прибежали. — Сначала идёте туда, потом сворачиваете, где улица пошире. Потом будет большая лавка, там еще краси-ивые игрушки на прилавке лежат — её не пропустите! Там надо опять повернуть, а дальше уже прямо-прямо, пока не дойдёте до конца…

Мальчик смутился, нахмурился, поправил очки и поджал губы.

— Извините, если я ошибся.

Лисандр внимательно слушал, уже не удивляясь, как он четко и толково мальчик объясняет дорогу. Когда тот закончил, юноша встал, отряхнув одежду.

— Спасибо большое! — он даже немного поклонился, положив руку на сердце.

В голове пробежала мысль: «Хорошо, что этого не видит отец…»

Он поспешил к повороту, попрощавшись с детьми уже на полпути. В этот раз он попытался запомнить дорогу.

Лисандр прошел через узкую арку между двумя домами и повернул направо, как и говорил мальчик. Перед ним предстала просторная аллея, по обе стороны которой тянулись лавки со всевозможными товарами. Продавцы зазывали прохожих, суетились у прилавков, надеясь на успешный торг. Но в голове у дворянина была лишь одна цель: благополучно добраться до назначенного места.

Что имела эта девочка, говоря «церковный домик»? Церковь «домиком» не назовешь. А собор — и подавно…

Крики и возгласы людей, восторженные и радостные, разносились со всех сторон. Одни подзывали к себе, прося помощи или предлагая разглядеть товар, другие просто радовались дню и мгновением, третьи переговаривались между собой, проходя мимо Лисандра. Все это было так непривычно, так неизведанно и… интересно? Никогда прежде он не слышал столько шума — казалось, что еще немного, и он сойдет с ума: все это клубилось в голове, било по ушам, как набат.

Слева от него стояла большая сувенирная лавка — та самая, о которой говорил мальчик, восхищенно растягивая слово «краси-ивые». Вспомнив его сбивчивые объяснения, юноша повернул за лавку и вышел на улицу, куда более тихую и узкую. Здесь почти не было людей, всего-то парочка прохожих, совсем тихих и безмолвных, занятых своими делами.

«Вот как меняется тут атмосфера… — подумал Лисандр. — Прямо по щелчку пальца.»

Для Лисандра здесь было намного уютнее — не так шумно, лишь тихий гул позади. Не было назойливых продавцов, их прилавков и зазывающих криков — только дома, стоящие вплотную, и тишина. Слышен лишь поспешный стук его шагов о тротуар.

Наконец-таки долгий путь подошел к концу. Лисандр встал напротив капеллы. Она одиноко стояла у самой окраины, далеко от крайних домов. Так вот что за «церковный домик» она имела ввиду… Капелла выглядела старой, заброшенной — казалось, сюда никто не заходил годами. Совсем неухоженная, непригожая стояла она здесь — одинокая и тихая. Трещины на стенах разбегались по кирпичам, а сама постройка давно выцвела.

Он несколько раз обошел капеллу, придирчиво вглядываясь в стены и ища знаки с письма. Потом снова достал письмо, сличил символы и продолжил поиски.

«Вот! — Лисандр остановился у кирпичной стены капеллы. — Эта стрела, прямо как здесь…»

Он нашел первый знак, точную копию стрелы с письма. Но продолжил искать, то и дело оглядываясь — не следит ли кто. Вскоре обнаружился второй знак, похожий на букву «Р». А за ним — и третий. Теперь Лисандр был уверен: он пришел туда, куда нужно.

Лисандр, оглядевшись, потянул ручку капеллы вниз. Та послушно отперела дверь, впуская дворянина внутрь. Только он перешагнул порог здания, как его шаги раздались гулким эхом. Подняв голову, он увидел высокий потолок: внутри не было никаких росписей, которые, как предполагал юноша, должны были находиться на стенах и потолке.

Возможно, из-за этого ее забросили?

Было темно. Но сделав несколько шагов вдоль ряда скамей, располагавшихся по левую и правую сторону здания, факелы и свечи одни за другими зажглись по одному лишь маху.

«Что тут происходит?» — подумал Лисандр, боясь, что его мысль раздастся эхом по всей капелле.

И тут он увидел их, у алтаря. Несколько человек в накидках, скрывающих лица, сначала стояли кругом. Лисандр сделал еще шаг — невольно, сам не понимая зачем, — и они разомкнули круг, повернувшись к нему. Он замер посреди капеллы.

— Кто вы?.. — голос юноши задрожал. Теперь не от волнения, а от страха. Он обхватил его цепями, едва позволяя вымолвить слово.

Они продолжали стоять неподвижно. Но Лисандр отчетливо слышал их дыхание и видел, как чуть заметно колышутся полы накидок. И вот тот, кто стоял в центре, подал голос. Лисандр сделал еще шаг, и оказался совсем близко.

— Лисандр Хангерфорд… — проговорил женский голос. — Ты всё-таки при…

— Стоять, отродья Падшей! — крик перекрыл ее слова.

Уличный свет просочился из распахивающейся настежь двери. Юноша резко обернулся на грохот. К нему и к тем, кто стоял у алтаря, стремительно приближалась дюжина людей, служителей Церкви. Инквизиторы. Знакомый символ на их груди — три соединенных лепестка — не оставлял сомнений. Они держали в руках горящие факелы и веревки, некоторые — кинжалы. С каждым шагом они настигали их все ближе и ближе.

Лисандр мгновенно попятился.

Из-за тесноты в капелле не было возможности даже отойти в сторону. Люди в накидках разбежались по сторонам, лишь бы их не постигла плачевная участь.

Послышался удар клинка. Он вспорол воздух, а следом раздался первый животный вопль. Вспыхнул огонь. Прямо перед глазами у Лисандра языки пламени перепрыгнули на одеяние Исполняющего Инквизитора. Они плясали на нем, все сильнее разгораясь и обжигая.

Прямо перед Исполняющим еще один безликий вытянул руки вперед. Из его ладоней рванулся вихрь. Огонь вспыхнул еще яростнее.

Вновь вспышка.

Еще один свист ветра.

Что это? Лисандр никогда не видел подобного. Как это у них выходит?

Это… магия?

Крики людей в капелле усиливались с каждым ударом клинков. Лисандру показалось, они распадались на десятки, на сотни еще более истошных воплей. Пропитанные болью и сущим страхом, они раздавались в голове гулом. Накатывающая боль резко отозвалась волнами. Эхо разносило вскрики еще сильнее.

Несмотря на страх, сковавший Лисандра, он уворачивался от ударов, и даже пытался помочь тем, кто был внутри капеллы. Спасти их. Но зачем? Они — чужие. С чего бы им помогать? Сердце считало иначе. Он не успевал думать: глаза боялись — руки делали.

Паника нарастала с каждой секундой, отзываясь в груди и животе, окутывая ледяной водой.

Один из Исполняющих обернулся в сторону Лисандра.

— Приспешник Адайн… — прошипел он.

Замахнулся клинком. Юноша хотел закричать от страха, но не смог.

Он не ведал, что его сейчас может ждать. Обречение на смерть? Или чудо свыше — спасение?

— Нет! — все-таки закричал он. Зажмурился, выставив руки вперед.

Лорд ожидал почувствовать острую и обжигающую боль. После — увидеть, как хлынувшая кровь пропитывает одежду. Или пуще — безжалостно обрубленные Инквизитором пальцы.

Но ни того, ни другого не последовало. Возникло лишь покалывающее тепло от кончиков пальцев до макушки.

Что это?

Он умер?

Или… умирает?

Лисандр распахнул глаза. В вытянутой ладони, едва касаясь пальцев, парил водяной шар. Не то испуг, не то удивление — а может все и сразу, — пленило мигом. Он мог лишь буравить его взглядом, не смея пошевелиться.

Инквизитор и сам замер с занесенным клинком. Время остановилось.

Юноша, стоя напротив, смотрел на непонятное творение, созданное то ли из пустоты, то ли из собственных рук. Он даже не думал, что в любой момент Исполняющий может опомниться и вспороть клинком уже не воздух, а его самого.

Едва Лисандр попытался им управлять, так шар начал колыхаться сильнее. И в следующее мгновение лопнул. Мириады капель от шара устремились во все стороны. Инквизитора окатило водой.

— Дрянь! — выругался он, жмурясь. Вода застлала глаза церковника.

И пока тот плевался и жмурился, смахивая с себя воду, Лисандра кто-то схватил за руку мертвой хваткой и повел прочь из здания.

— О-ой! — Лисандр дернулся, готовый драться, лишь бы его отпустили. — Что вы себе позволяете?! Отпустите!

Юноша кое-как поспевал за похитителем: шаг переходил в бег. Его вели к окраине города.

— Замолкни, — раздался звонкий, высокий голос. Он явно принадлежал девушке. — Иначе я тебя сама прикончу. Прямо здесь и сейчас.

И показала ему дрожащий в ладони огонек. Лисандр не понял, убьет ли она его магией или придумает что похуже. Но угроза была убедительной.

Лорд повиновался. Угроза прозвучала убедительно. Ему оставалось только поспевать за девушкой, даже не снявшей с себя капюшон. Он хотел было обернуться, но было поздно: они свернули за капеллу, к лугу. Вскоре, Лисандр и незнакомка скрылись за ним.

Дышать все еще было неимоверно тяжело. Сердце бешено колотилось — сильнее, чем при побеге. Руки неприятно покалывало, но иначе, чем мгновение назад. То было теплое, почти приятное ощущение. Сейчас же это было сродни сотням воткнутых иголок в ладони. Лисандр хотел возмутиться, попросить девушку остановить ход, но вспомнил ее острастку и прикрыл рот. Не хватало еще сгореть в придачу, когда он только-только улизнул из лап самой смерти.

Наконец-таки они оказались в густой чаще леса, далеко от капеллы. Мертвая хватка девушки ослабла. Лисандр потер покрасневшее запястье и прошипел от боли, не сводя глаз от девушки. И тут она скинула с себя капюшон, расправив длинные волосы.

— Я уж думала, продолжишь упрямиться. А то родился с тюльпаном в колыбели — привык, небось, что вокруг тебя только слуги и снуют, — она усмехнулась, еле видимо оскалившись. — Может, из тебя что-то выйдет. Может, остановишь Охоту…

Лисандр не понял, оскорбление ли это или же все-таки похвала, но уточнять не стал.

Но… что за Охота? Неужто Охота Священного Пламени? Но почему он должен ее останавливать? Неужели об этом писали в письме?

«О, Единая, если бы этот проклятый листок не подпалился и я знал, зачем я нужен этим безликим посланникам — ни за что бы не сбежал!» — подумал он, нахмурившись, и попытался отвлечься.

Он начал с интересом разглядывать ее: струящиеся водопадом локоны по ее плечам и утопающие под накидкой волосы до боли были похожи цветом с его волосами — они на свету отдавали медным отблеском, но все же были немного темнее.

Направленный на него строгий и хлесткий взгляд заставлял его стушеваться и поджать губы. На свету ее глаза переливались точно два изумруда, и Лисандр также невольно провел параллель с собой, но тут же отбросил эту мысль. Не кровь, нет: их связывало нечто другое, чему он не мог дать четкого определения.

— А… — начал он и запнулся. Девушка отвела взгляд, уставившись вдаль. — Как тебя зовут?

Он ждал, что она нагрубит и не ответит, но она коротко произнесла:

— Амелия.

— А я…

— Я знаю, как тебя зовут, — перебила бунтарка, отворачиваясь от него. — Пошли. Надо уходить, да поскорее. Сразу говорю, идти долго.

Вопрос — откуда она знает его имя — застрял в горле. Но, вспомнив, что в капелле его уже называли по имени, Лисандр замолчал и поковылял следом.

— Куда мы идем?

— Когда придем, тогда и узнаешь, — четко сказала она, затем продолжила, — не отставай.

Глава 3. Бремя, благословленное Ею

«Святость и вера – залог на благостную жизнь и доблестную службу.» Церковная заповедь

«Да благословит тебя Пресвятая Линнея служить ей верой и правдой…»

Низкий голос епископа разносится по всему зданию гулким эхом, становится все глубже и ниже, пока он продолжает говорить наставления. Мальчик робко стоит напротив, внимая его словам, но все же зоркие глазки не сосредоточены на собеседнике: взгляд блуждает по помещению, разглядывая все что ни попадя. Вековые стены молчат, лишь повторяя сказанное, вторя речам, пропитанным благоговением, верой и сущей надеждой — тем, на что уповает каждый, кто посещал этот костёл хотя бы единожды. Свет просачивается сквозь резные окна: разноцветные стеклышки отражают его, отбрасывая на кафельный пол многокрасочные и пестрые блики, из которых создавался прекрасный, даже единотворный* витраж. В воздухе витает аромат ирисов и фиалок — Седрик слышал эти нотки не единожды и по-настоящему любил вдыхать этот дурманящий, чудный запах. Ладан играет с благоуханием цветов, переплетаясь в одну композицию, будто бы вместе с органом они создавали собственную мелодию, играясь не только со слухом посетителей, но и с обонянием.

«…хранить наши летописи и память о былом в целостности и сохранности…»

Вновь продолжает говорить мужчина, а мальчик вторит вслед за стенами костёла его слова, повторяя их у себя в голове. Он и не думал, что когда-нибудь будет служить на благо Церкви и приносить не только ей пользу, но и своей семье. Грудь медленно вздымается и опускается, чувствуя доносящиеся до него новые нотки в цветочной композиции. Лаванда. Непонятное дуновение, возникшее внутри церковного здания, доносит до Седрика запах. Приятный, терпкий, сладковатый… Успокаивающий, не тревожащий сознание, наоборот — убаюкивающий, усыпляющий, томный. Теперь-то было понятно, почему юнец так быстро успокоился — все благодаря ее чарам. Дурманящим. Умиротворяющим. Расслабляющим.

«Пусть Она благословляет тебя на каждое благое дело и не допускает инакомыслия в твоих деяниях…»

Сейчас в мужском голосе слышны более спокойные, мягкие и вкрадчивые интонации, пришедшие на место надменным, монотонным речам, выученным когда-то давным-давно. Быть может, и на него так влияет запах всех этих растений, запах которых заполонил не только пространство костёла, но и существо посетителей священного здания? Они будто бы обволокли все их тело крепкими нитями, окружили разум и чувства, тянув прямо к небу, навстречу Единой…

«Клянешься ли ты праведно служить на благо Церкви и Ей, беспрекословно верить в ильфа и любить Единую также, как Она — тебя?»

Лишь одно слово сейчас разделяет Седрика и дальнейшую службу здесь. Лишь оно поможет повести его по пути, исконно истинному и верному. Поможет преодолеть все трудности и невзгоды, уже произошедшие в столь детское время его жизни. Руки дрожат, ноги подкашиваются, голова начинает кружиться от дурмана цветов, но все же губы размыкаются и тонкий детский голосок произносит:

— Клянусь.

***

Вновь раздался звон церковных колоколов. Разомкнув глаза, он обнаружил себя лежащим на своем рабочем столе. Огляделся по сторонам. Неужели снова заснул прямо за работой?..

Вокруг лишь привычная глазу комната, к которой юнец успел привыкнуть за столькие годы своей службы в церковном архиве. Продрав глаза и поправив подол растянутой рубашки, Седрик вышел из комнаты, поспешив вновь приняться за работу. Воскресное утро порадовало юношу ясной погодой, которая, на удивление, все еще не испортилась. На часах было уже семь утра — привычное для него время пробуждения, — и он таил надежду, чтобы тучи вновь не заполонили голубое небо, полностью укутав дневное светило угрюмыми, серыми облаками.

Время начинать рабочий день. Конечно, обязанностей и задач уйма — главное, верить в то, что он быстро расправится с ними и преодолеет их, сильно не утратив силы. Работать в церковном архиве Седрику более чем нравилось, здесь можно было найти все, что душе угодно. Обо всем можно узнать — лишь нужно иметь сведения, где лежат необходимые знания. И именно он распоряжался ими.

Множество фолиантов, томов различного содержания и рукописей прошли через него сквозь вереницу времени, тянущуюся уже больше шести лет. Или семи?.. А может, пяти? Седрик уже не помнил, сколько именно он находился здесь. Проходя вдоль массивных, стремящихся ввысь до высокого потолка, стеллажей, он ненароком цеплялся взглядом за всякую стоящую на полке книгу, идя мимо.

Все книги здесь — кладезь уникальных, непохожих друг на друга историй. Несущие за собой память, воспоминания и былые обычаи тех времен. Архивариус был горд возлагать на себя долг беречь эти старинные рукописи, а следовательно — память о прошлых временах. Он относился к своим обязанностям очень ответственно, и при этом любил его всем сердцем, всей душой.

Поначалу он лишь помогал старенькому архивариусу, который к тому времени, когда Седрик подрос и начал становиться юношей, совсем перестал выполнять порученное. А вскоре и вовсе почил, отправившись во Флодем, прямиком к самой Линнее. Каждый раз, вспоминая его, прежний мальчик надеялся, что там ему намного лучше, чем здесь: ведь он прожил жизнь, посвятив полностью себя своему истинному долгу, той дороге, которая уж точно приведет в лучший, достойный мир.

Казалось бы, прошло всего несколько лет работы здесь, а уже кажется, что он здесь пробыл уже несколько десятков. Все те же стеллажи, все столь привычное и знакомое, ничто не бросается в глаза, нет ничего нового, неизведанного и необыкновенного. Да и дни такие же: пробуждение, работа, прогулки по столице, вечерние молитвы и сон. Иногда проходили службы, но посещение Седрика не требовалось как таковое, однако он всегда выказывал желание побыть на церковных службах, посвящая этому собственное оставшееся свободное время.

Работа церковного архивариуса заключалась в том, что следовало принимать, регистрировать и оформлять поступившие документы, контролировать их в сохранности и доступности и, конечно, вести учет — без бюрократии, разумеется, не обошлось. Поначалу было, безусловно, трудно: нечасто ребенка принимают на такую должность, но другой свободной не имелось. Даже будучи всего-то помощником пожилого архивариуса, Седрик желал произвести хорошее впечатление не только на него, но и на остальных церковников, чтобы они убедились в правильности принятого решения по поводу него.

В итоге, так и случилось: после смерти архивиста, никого не искали на его замену, сразу же решили, что именно Седрик займет эту должность. Даже к своему удивлению, за несколько лет помощи старичку он приноровился к высокой стремянке, больше не боялся высоты так сильно, как было вначале; научился правильно распределять документы и раскладывать их так, чтобы безо всяких трудностей достать необходимый. Работа выполнялась на славу.

И сейчас это переросло в рутину, которая, можно сказать, его устраивала. Он не хотел ничего, у него было все необходимое сейчас: никаких золотых гор, ни повышения, никаких прочих грез ему не было нужно. Как и мечт — у него их попросту не было.

Спустя несколько часов, проведенных в архиве, Седрик захотел прогуляться — он, к собственному удивлению, расправился с делами быстрее, чем прежде, так что он мог себе позволить освободиться раньше. Все же, у него был тот же маршрут, что и прежде.

Выбравшись наружу, он мигом столкнулся с влажным воздухом — оказалось, что за то время, пока Седрик был занят работой, успел пройти нехилый дождь, который в итоге обратился ливнем. Сейчас же влажный воздух боролся с сильными порывами ветра, отчего ощущался еще свежее и приятнее. Вздохнув полной грудью, церковник отправился по улочкам Сент-Эйлитса, своим излюбленным и знакомым.

Неподалеку прозвучали гулкие удары колоколов. Седрик взметнул голову ввысь, приглядываясь: на большом циферблате, располагавшегося на главной городской часовой башне, стрелки часов находились на четырех часах дня. Солнце потихоньку опускалось по небесному горизонту, а напротив нее на небе еле-еле проглядывалось луна, готовясь принять свою работу, которую она выполняла изо дня в день, а точнее — из ночи в ночь. Ненароком Седрик иногда сравнивал себя с ними: изо всех сил стараясь угодить всем, он выполнял все поручения как следует, прямо как светила, освещающие дороги и дневным, и ночным путникам. Вот только у него не было напарника, которого можно было бы попросить помочь.

Церквушка, в архиве которой на данный момент работал Седрик, находилась в одном из тихих районов столицы, поэтому шаги юнца раздавались гулким эхом по всему округу. Ранее он работал в других церковных зданиях, например капелле, которая сейчас была закрыта на ремонтные работы. Но, видимо, церковная деятельность в ней прервана на долгие, долгие годы, если не навсегда. Они длились уже несколько лет, примерно столько же, сколько Седрик работает в церкви, перебравшись из той капеллы. Перед глазами вновь промелькнули фрески, искусно нарисованные на стенах внутри нее. Он не ведал, находятся ли они все еще там, или стерты безвозмездно. Но все же, воспоминания иногда ценнее того, что мы видим глазами. Однако хотелось бы сохранить увиденное не только в памяти, но и наяву — чтобы оно всегда согревало душу при каждом взгляде. И те фрески безусловно заставляли ненароком таять сердце архивариуса.

Где-то послышался резвый и громкий лепет двух пьяниц за углом дома: Седрик тут же тяжело вздохнул и почувствовал, как его брови мгновенно опустились вниз и стали тяжелыми, но все же не уловить еле внятный разговор не представлялось возможным:

— Н-ну, наконец-то… здесь опять спо-спокойно… порядок в Флодрен… вернулся-у! — один из мужчин захохотал, захлебнувшись на полуслове, а второй громко икнул. — Инкв… Инкви-з-з-иция тепе… теперь этим И-Иным как ра-аньше… как следует надерё…

И тут архивариус решил дальше не подслушивать, а просто закрыл ладонями уши и отправился по совсем иной тропинке.

И в самом деле: уличные выпивохи обсуждали насущный вопрос. С недавних пор Инквизиция вернулась во Флодрен. Дэринг Второй, сын Ирнеста Первого, который как раз-таки и издал указ о создании этой церковной организации, вновь приказал возобновить ее деятельность. Ранее, жена Ирнеста, Елена Первая, после смерти короля, приостановила ее и народ негодовал, бушевал и бунтовал: было множество протестов, собраний людей у Крофордского замка. Народ требовал и желал свергнуть королеву. Кто же станет слушать чужестранку, прибывшую из королевства, с которой Флодрен воевал многие годы? Ничто не остановило инквизиторов, которые из-за нее ушли в долгую отставку. Даже при ней они продолжали выискивать Иных, чтобы истребить их и оставить свою страну в покое, избавить от этих гнусных созданий. Вскоре и она, после двенадцати лет правления королевством, умерла и на трон вознесся ее сын, Дэринг. Но умерла так неожиданно… Не было ни предпосылок, ни хвори, совершенно ничего. Это одновременно озадачивало и пугало.

Седрик относился к Инквизиции скорее положительно. Взрослея бок-о-бок с церковниками и слушая их слова, он ненароком перенимал их мнение на себя.

Резко раздался разъяренный голос женщины неподалеку:

— Сколько раз я вам говорила — не бегайте тут, болваны?! Идите себе дальше играть, но под моими окнами не надо галдеть!

Седрик тут же пошел навстречу к воплям и, добравшись до места происшествия, наблюдал за ситуацией издалека: женщина выставила руки в бока и нависла над маленьким мальчиком, который виновато опустил голову, теребя подол своей курточки. Она же не унималась:

— Да что ж вы за напасть такая! Совсем ушей нет, что ли?!

Рядом с худым мальчиком, стояли еще два ребенка: девочка и упитанный мальчишка, изрядно поправляющий свои круглые очки. Он водил ногой по асфальту, издавая характерный скрежет и шорох.

В памяти Седрика мигом всплыло то, о чем он старался позабыть. Но вспоминал вновь и вновь. Он прикоснулся к своим волосам, схватив переднюю прядь, блестящей на солнце. Седые локоны блестели на его свету, вновь напомнив о былом. О его прошлом. О риске смерти в столь юный возраст.

Даже если бы он родился с этой седой прядью, это все равно не стало бы для него обыденностью.

Но так не случилось.

Случилось намного хуже, чем можно представить.

Именно этот случай заставил Седрика уверовать в то, что все Иные — жестокие, бесчеловечные существа, в которых нет ни капли сострадания и сочувствия к Обычным, тем, которые живут на совесть, веря в благостность Единой. С другой стороны, если бы не это, Седрик вряд ли бы сейчас находился здесь, под кровом Церкви и епископа, который приютил его и дал работу в архиве.

Всякий раз, когда в голове проматывалась лента воспоминаний, он убеждался, что сила слова — что ни на есть самая мощная и могущественная из всех возможных. Именно она повлияла на его будущую жизнь. Ни удар кулаком, ни даже вера во что бы то ни было не имеет такой мощи, а именно слово. После этого Седрик никогда не разбрасывался речами, какими бы они ни были. Ведь та, которую в ребячестве повидал он, поступила иначе. Жестоко, не думая ни о чем, а тем более — о мальчике, который просто резвился и случайно наткнулся на прохожую, ударившись о нее, та его бранила всеми возможными словами и в итоге прокляла. Даже сейчас Седрик задрожал, будто бы переживал это вновь. Глаза расширились, брови поджались, а губы сжались в тонкую линию.

После — все как в тумане. Лишь слышны всхлипы матери и ее мольбы о помощи, доносящиеся до мальчика, стоящего неподалеку от нее и церковника, который нередко поглядывал на его седую прядь. Как такое может быть — у такого дитя и поседели волосы? Тогда Седрик пробыл в постели несколько недель из-за тяжелой лихорадки, которая настигла его чуть ли не тотчас после насланных проклятий женщины. Позднее, по поручению кардинала, до которого донеслось это ужасное известие, эту женщину каким-то чудом нашли и оказалось, что она была Иной. В тот же день с ней втайне расправились.

Архивариус, кое-как освободившись из потока воспоминаний о былом, двинулся к детям и возмущенной женщине.

— Мисс, что-то стряслось? — как бы невзначай спросил он.

— Спрашиваете еще? Так конечно! Поглядите-ка на них! — ее взгляд тут же упал на церковную одежду, которую Седрик по привычке надел перед выходом. — Эти трое не дают покоя мне, голова раскалывается! Талдычу-талдычу — все без толку…

— Ну что вы так сердитесь на них, они же не нарочно, — Седрик мягко улыбнулся как только посмотрел на детишек, они же, в свою очередь, живо закивали, поджав губы и сложив брови домиком. — Это же, всё-таки, дети. Не серчайте на них, видите, какие они хорошие? Вы же прекрасно знаете, как говорится в Священном Писании: «Следует быть терпимее друг к другу и прощать друг друга великодушно, не задерживая в себе такой тяготящий груз, как обида.»

Заповедь ровным потоком лилась из уст Седрика — то, что он выучил в первую очередь. Он совершенно не хотел, чтобы у них была пусть и не такая участь, как у Седрика, но и не было такой обиды на людей.

Церковник присел на один уровень с детьми, все еще улыбаясь им.

— Поиграйте в другом месте, хорошо? У центральной площади много места, да и к тому же, быть может, встретите еще каких-нибудь друзей… И не обижайтесь на мисс, договорились?

Опыта в разговоре с детьми у Седрика было предостаточно: живя в многодетной семье, ему приходилось искать компромиссы с младшими братьями и сестрами, из-за чего у него выработалось нерушимое и крепкое терпение.

— Хорошо! — воскликнула девочка, заулыбавшись. — Спасибо вам, сэр!

Затем она повернулась к своим остальным двум друзьям и резво прокричала, уже готовая бежать сломя голову.

— А теперь догоните меня!

И дети устремились прочь по улице.

Седрик улыбнулся и, попрощавшись с женщиной, которая также поблагодарила его, пошел дальше по улицам города. Ему было в радость то, что люди благодарны ему за что бы то ни было.

Ведь его мать была очень благодарна церковникам, единственным, кто помог в той ситуации. А сам мальчик видел в тех, кто оказал подмогу непосредственно ему, людей, которым он хочет помогать.

И тогда он выказал желание служить на благо Церкви.

Все те же слова, благословения и молитвы. И короткий, но такой судьбоносный ответ: «Клянусь.»

И вот он здесь, выбравшийся туда, где находится сейчас. Имеющий то, о чем никогда даже не думал: любимая работа, смысл существования и вера. Беспрекословная вера, которая всегда будет вести его по верному пути.

Ведь он — благословленный Ею. Она благословила его на все поступки, совершенные за всю сознательную жизнь. Она проводит его по линии жизни, которая будет лучшей для него. Она, пройдя весь жизненный путь вместе с ним, столь извилистому и тяжкому, в конце наконец-таки приведет его к себе.

И если в самом деле так произойдет, то жизнь прожита не зря.

* Единотворный — в рамках вселенной «Апокрифа о Безымянном» синоним к слову «божественный». Так как во Флодрене не существует понятие Бога как такового — только Единая (Линнея), существует прилагательное, производное от иносказательного имени Линнеи — Единой.

Глава 4. Свой среди чужих

«Ведомая беда всяко лучше тягостной неизвестности.» Народная поговорка

Шаг за шагом Лисандр прогонял наваждение, повисшее туманом в голове после всего произошедшего с ним не за день, а всего лишь за несколько часов. Он и не думал, что судьба преподнесет ему такой подарок — пешком плутать по узким тропинкам, лесам и полям. Это его и радовало: пусть Лисандр и отставал от ведущей их «альянса» от столицы, Сент-Эйлитса, до неизвестного ему пункта назначения, зато он разглядывал чуть ли не каждый росточек, попавшийся ему на глаза. Ему были нипочем яркие, обжигающие лучи солнца, изрядно разыгравшиеся к полудню.

«Вот уж точно денек непростой выдается…» — пронеслось у юноши в голове, и тот продолжил путь.

На самом деле то, что произошло с ним за сегодняшний день, уж точно лишь «непростым» не назовешь. Все эти загадки, неожиданный побег, приход в столицу, риск так позорно погибнуть, столкновение с Инквизиторами… Лисандр постарался отмахнуться от мыслей, попытавшись отвлечься.

В очередной раз, поднимаясь вверх по холму, он приостановился у травы и вновь начал разглядывать расцветшие белые ромашки: одни были выше других, вторые — выделялись своими пышными лепестками, но все они дарили свой неподдельный, легкий и душистый аромат. В «Легеркратах Флоратории» говорилось, что именно они символизируют чистоту, доброту и искренность — и теперь, глядя на них, Лисандр на миг ощутил, будто сама природа дарует ему толику утешения. Всматриваясь в скромные белые венчики, юноша словно искал в них отражение собственных надежд и шанс на то, что значение столь простых, но очаровательных цветов, принесет в его жизнь чистоту и добро.

— Лисандр! — вновь воскликнула Амелия. — Может хватит уже? Мы так никогда не доберемся!

Она поглядела на юношу, что уставился на цветы и спустя мгновение ее возглас раздался звонким эхом по всей округе. И когда он не ответил ей через минуту, будто и не услышав восклик, она крикнула еще раз:

— Я что, с деревом общаюсь?!

Дворянин тут же, словно верный дисцидей, опомнился, вскочил на ноги и понесся к бунтарке. Бежать ему далеко не пришлось, но ноги снова загудели от боли. Она успела затихнуть на мгновение отдыха у луга, но снова вспыхнула, когда юноша остановился у своей спутницы.

Как бы Амелия не возмущалась тому, что дворянин постоянно приостанавливался посреди троп и всерьез разглядывает травинки на земле, она ничего не могла с этим поделать и просто молча шла и следила за ним, иногда смотря назад.

— Если хочешь, я могу тебя оставить здесь одного, в лесу. Сам добраться сможешь?

Ее слова вновь подействовали на Лисандра: он, отряхнув брюки, вновь продолжил пеший путь.

Один незаданный доселе вопрос, стоявший в горле, не давал покоя. Кажется, он был риторическим, но все же Лисандр хотел услышать ответ на него из уст самой Амелии. Лорд долго не решался его задать, и это заметила Амелия.

— Ну? Спрашивай, видно же, что что-то интересует. Я тебя не сожгу…

— Но ты говорила…

— Не заставляй меня брать слова назад.

Лисандр тут же замолк, но через секунду все же задал интересующий вопрос.

— Ты… эм-м… — отчаянно пытаясь подбирать слова, чтобы ненароком не задеть Амелию, он то и дело поджимал губы, — Иная, да? Ну, владеешь этой силой, и все такое… Или как это назвать…

— Дарованием, да, — поправила его Амелия. — «Иная»… давно я не слышала такого прозвища в свою сторону. У вас все еще так и принято нас кличить, — она усмехнулась. — Ничего не меняется… А себя не противно так называть?

— Себя? — удивился Лисандр. — Но я же…

— Ты — тоже Иной. Дарованный. Забыл, как окатил Исполняющего водой?

Он скривился, отвернувшись. Поежившись, он стал обдумывать слова бунтарки. И вправду, Лисандр был одним из них. Но как? Он никогда не наблюдал за собой никаких признаков этой силы, ни разу не чувствовал такого в себе… Как такое может быть? На вопрос Амелии он, в итоге, не ответил. И они вновь пошли по тропе в гробовой тишине.

— Ты говорила про какую-то Охоту… — начал Лисандр, неуверенно бормоча. — Ты про Охоту Священного Пламени молвила?

— А ты знаешь какую-то еще Охоту, помимо этой? — отрезала бунтарка, фыркнув. — Я например нет. Конечно, про эту! И ты в этом, как мне сказали, ой как поможешь. Но пока я не уверена в этом.

В сердце Лисандра больно кольнуло, когда он услышал слова Амелии. Словно ножом провели, да так, что с каждым проделанным ярдом оно саднило все больше и больше. Первое впечатление — и сразу неудачное?

«Н-да, а по-другому, видимо, и не могло быть…» — подумал он и вздохнул. Расспрашивать Иную о его предназначении и задаче более не хотелось.

Все же в его неподдельном интересе он видел нечто полезное, важное и даже интересное. Увлечение Лисандра в чтении различных научных книг наконец-то оказалось востребованным прямо сейчас, в этот момент! Глаза вновь принялись разбегаться в разные стороны, а в голове гудел рой пчел, сносящий все на своем пути. Он перебирал кусочки воспоминаний при исследовании страниц книг и — что самым первым вспомнилось, — «Легеркратов Флоратории».

Он и не заметил, что, опять заглядевшись на окружающую его природу, отстал от Амелии, а та будто бы и вовсе о нем позабыла.

— Э-эй! Подожди! — и помчался к ней.

Она продолжала идти, но замедлила шаг. Лисандр пытался отдышаться и, схватившись за колени руками, смотрел вниз, тяжело дыша.

— Я же тебе говорила, — принялась его отчитывать Амелия. — Пожинай плоды своего излишнего интереса ко всему. Будешь лучше меня слушать…

Но сейчас он ее и вовсе не слушал. Падшая дернула его отвести взгляд в бок и увидеть среди прочей травы и зелени четырехлистный клевер. В этот момент он вновь забыл напрочь о ноющей боли в ногах, сбившемся дыхании и Амелии, что в этот момент, казалось, была готова его задушить, ну или же — в крайнем случае — поджечь.

Зрение обострилось, а из груди чуть ли не вылетали сдавленные восторженные возгласы. Он обернулся к Дарованной, надеясь, что она хотя бы на секунду сменит гнев на милость и сжалится, обратив внимание на его нынешний предмет воздыхания, что сменялся у него раз за разом за все их длительное путешествие.

И в очередной раз голова заныла, начав ворошить ленту воспоминаний и имеющихся знаний о флоре Флодрена. Его вовремя остановила девушка, обратившись к нему:

— Клевер… похоже, ты везунчик, раз уж увидел его и распознал. Нечасто такое увидишь в наших краях, — усмехнулась она и поглядела на Лисандра: тот до сих пор испепелял взглядом клевер, разглядывая его со всех сторон.

— Ты ведь знаешь, что означает четырехлистный клевер? — вдруг залепетал Лисандр и, обернувшись к своей компаньонке, его уголки губ невольно поползли вверх. — Это же знак свыше: издревле принято было считать, что четырехлистник — символ богатства и неимоверной удачи, а также надежды на светлое будущее! Даже Святая Инквизиция не стала идти наперекор дисцидеям! — на мгновение забывшись и начав разглашать Амелии все свои мысли, Лисандр закрыл рот рукой, уже сказав то, о чем думал.

— Ага, а еще он очень полезен в различных отварах. Или настойках. Я в этом несильно разбираюсь. А вот Далия…

— Далия? Кто это? — спросил Лисандр, подняв голову в сторону рядом стоящей Амелии.

— Скоро познакомишься с ней. Давай, пошли, совсем немного осталось.

«Быть может, он хоть где-нибудь, когда-нибудь да поможет?» — подумал юноша и, сорвав клевер, поднялся и продолжил идти вместе с Амелией.

Все оставшееся время он то и дело размышлял о том, что все его существовавшие давеча мечты и мысли, неожиданно для всех и него самого сбылись почти в одно мгновение. То заставило его улыбнуться, продолжая шагать по вытоптанной тропинке вслед за девушкой.

— Дисцидеи, говоришь? — внезапно уточнила Амелия. — Давно я о них не слышала…

— Серьезно? У вас не принято о них говорить, что ли? — искренне удивился Лисандр, норовя начать рассказывать об этом поподробнее.

— Не то чтобы не принято… нет необходимости. В Ковене обычно такие темы редко обсуждаются. Но, кажется, это последователи Единой, да?

Он не стал уточнять, о каком Ковене она говорит. В любом случае, она бы наверняка сказала что-то в духе «потом сам узнаешь».

— Да! — Лисандр был рад, что она сама уточнила у него эту деталь. — И они, как следует предполагать, были авторами «Легеркратов». Ну, и Священного Писания тоже…

— Что ж, значит память хорошая, — усмехнулась Амелия, продолжая шагать вперед. — Мы скоро придем. Тише воды, ниже травы, понял?

— Понял, — кивнул Лисандр, заранее замолчав: чтобы наверняка.

Наконец-таки, после долгих нескольких часов пешего приключения по лесной чаще, они добрались до тихой деревушки, в которой не было даже проходящих по улице жителей. Неподалеку доносилось журчание речной воды, с другой стороны — сверху — карканье вороны.

После раздавшегося крика птицы, он прозвучал вновь, но в этот раз — еще громче. В следующее мгновение по левую сторону Лисандра к Амелии подлетела ворона, усевшись на предплечье девушки: лорд тут же отбежал на несколько футов, еле сдержав крик. Птица снова закаркала, будто бы смеясь над ним.

— Ну-ну, Корбин, не смейся над ним, он же еще новенький, не знает тебя, — Амелия тоже захихикала, поддерживая спутницу.

— Эй! Не вижу ничего смешного! — Лисандр всплеснул руками, мгновенно насупившись. — Погоди… Корбин? Это так ворону зовут?

Девушка тут же замолкла, приняв серьезное выражение лица. Птица все еще оставалась на руке.

— Ну да. Только это ворон. Это мой… — она было хотела сказать что-то, но по привычке оглянулась по сторонам, прежде чем прошептать. — Мой фамильяр.

— Фа-ми… кто?

— Ох-х, Единая… — вздохнула она, а Корбин защелкал клювом. — Столькому тебя учить придется… Идем, проведу тебя в наше убежище.

— Убежище? — переспросил Лисандр.

— А что ты ожидал услышать? Да, оно самое, — как только Лисандр подоспел к ней и стал идти вровень с ней, она перешла на шепот. — Не Церкви же скрываться от нас. Приходится время от времени менять местоположение, чтобы они не настигли нас в самый неподходящий момент.

— Вот как… логично, — пробормотал он.

Деревня Ривергард была уже несколько лет пустой, и это, кажется, никого не волновало. То, как она опустела, было очень страшным и жутким событием — так посчитал Лисандр, когда Амелия начала рассказывать по дороге об этом случае.

— Это все начал Ирнест Первый, — процедила она, поникнув. В ее голосе были слышны твердые нотки, а после она продолжила рассказывать. — Именно он положил начало всем этим убийствам.

— Инквизиция… — проговорил Лисандр, поняв, о чем говорит Иная.

— Именно. Казалось бы, прошло только тридцать четыре года после ее создания, а уже столько потерь. И ведь все из-за одной плешивой…

— Кар-р-р! — прокричал ворон, заглушая речь Амелии.

Она нахмурилась, еле сдержав в себе порыв гнева: Лисандр хотел попытаться успокоить Амелию, как-то поддержать, но увидев образующееся пламя на ее ладонях, стушевался и продолжил молча идти бок-о-бок с ней.

— Падшая ее подери… — запричитала Дарованная. — Это ведь не легенда, а явь.

— Ты о ком? Я не понимаю…

— Никогда не слышал о легенде, положившей начало образованию Инквизиции? — серьезно удивилась Амелия, вздернув брови. — Удивительно. Я думала, о ней все, кого не спросишь, знают.

— Я не обязан знать все на свете! — насупился Лисандр, скрестив руки на груди.

— Н-да? — Иная усмехнулась. — Я-то думала, ты у нас всезнайка. Как-нибудь расскажу тебе эту легенду, пусть мне не особо и хочется. Не стану об этом разглагольствовать посреди улицы, хоть тут кроме нас не живет вовсе.

И вправду: в деревне был слышен лишь плеск речной воды, изредка — дуновение ветра и шелест листьев. Лисандр сразу понял, что долго оставаться здесь они не смогут — слишком опасно, слишком опрометчиво. В любой миг их могли настигнуть.

Наконец-то оказавшись у непримечательной хижины — впрочем, все они были такими в деревеньке, — Амелия отворила дверь, и та противно заскрипела, уведомляя об их приходе. Лисандр зажмурился от противного звука, но все же перешагнул порог вслед за Иной. Хижина внутри была довольно пустой, в ней не было чего-то броского, необычного или незаурядного. На деревянном столе покоилась догорающая свеча, несмотря на царящее солнце за окном. В соседней комнате были слышны шорохи, которые сразу стихли, когда тяжелая дверь лачуги закрылась за посетителями.

— Далия? — произнесла Амелия, проходя внутрь помещения, Лисандр же шел вслед за ней.

Долго ждать не пришлось: вскоре к ним вышла девочка, держащая в руках несколько росточков различных растений, которые Лисандру напомнили лаванду, тысячелистник и мяту. Она с интересом глядела на юношу, разглядывая с ног до головы, а после убрав упавшую на лицо рыжую прядь волос, подошла к Амелии.

— Ну наконец-то, я вас заждалась… Так вот какой ты, Лисандр, — произнесла она, вновь переместив свое внимание на лорда. — Приятно познакомиться, я — Далия.

Юноша даже успел удивиться такому приветливому отношению девицы: если Амелия была с ним груба и даже не сразу сказала свое имя, то Далия была полной противоположностью. Она протянула ему руку в знак приветствия, и Лисандр пожал ее, настороженно улыбнувшись.

— Взаимно… — цвет волос девочки ненароком заставил юношу относиться к ней излишне внимательно и даже недоверчиво: она выглядела как воплощение всех сказаний о ведьмах — рыжие локоны, зеленые — даже изумрудные — глаза и бледная кожа.

— Кхм-кхм… — Далия прокашлялась, покрутив стебельки в пальцах. — Что ж, вы, наверное устали?

— Точнее не скажешь, — пробурчала Амелия, поджав губы. — Ты еще не видела, что там творилось. Без жертв… — она виновато вздохнула. — Видимо, не обошлось.

Лисандр даже и позабыл о том, что будет с теми, кто остался в капелле. Вдогонку за Дарованной он выдохнул и, поникнув, отвернулся, сжав руки в кулаки. Чувство вины стало его медленно пожирать, так как если бы не он, этого бы не случилось и люди не пострадали. И не факт, что все обошлось лишь увечьями. Может, они отправились во Флодем. Но этого уже никак не узнать…

— Ох… — вслед за ними вздохнула и Далия. — Ужас какой… пойдемте, я как раз заварила чай из всего, что у меня было с собой.

— Чай? — навострил уши юноша.

— Да, — кивнула девочка, улыбнувшись. — Я в дорогу взяла много различных трав из сбережений, вот и пригодились. Все равно скоро выдвигаться будем…

— А из чего он? — поинтересовался Лисандр, когда они втроем пошли в другую комнату хижины. Некая забота подруги Далии слегка разрешила эту настороженность юнца к ней. Но все еще было некомфортно и, можно даже сказать, жутко.

— Так… — Далия подошла к чайнику, приоткрыв его крышку, и продолжила: — Я добавила сюда немного валерианы, листья мяты, цветы ромашки и немного фенхеля. Как раз успокоит после… такого.

Только сейчас Лисандр заметил, что фамильяра Амелии с ними не было. Прежде чем это понять, он огляделся вокруг себя, так еще и осмотрел саму девушку.

— Амелия… — обратился он к ней, та кивнула. — А где твой… как его… Кар… Карбин?

— Корбин, — нахмурилась она, прищурившись. — Он гуляет, Корбин не особо любит находиться в помещениях.

— Вот как… — хмыкнул он, взяв чашку с уже налитым чаем.

Лорд смотрел на чашку и ее содержимое минуту, обдумывая, стоит ли пробовать этот напиток. Может ли напиток быть отравлен? Вдруг от него сейчас хотят избавиться, а письмо — лишь повод выманить его из поместья? Если это просто-напросто покушение? Но когда Амелия, а вслед за ней и сама Далия сделали несколько глотков чая, Лисандр все же решил выпить с ними горячий напиток.

Немного отпив, чай тут же разлился по всему телу приятным теплом. На вкус он был достаточно терпким и ароматным. Вослед теплу Лисандр, к своему удивлению, почувствовал прилив спокойствия. Неужели он так быстро подействовал? Он ощутил, как его брови взметнулись, а рот невольно приоткрылся.

Судя по всему, это заметила Далия и на ее лице отразился немой вопрос. Лисандр спохватился, поспешно улыбнувшись и произнеся.

— Спасибо, о-о… — он запнулся. — Очень вкусный.

— Не за что… — теперь травница кивнула и улыбнулась в ответ дворянину. — Если бы не ограниченность всех моих трав, я бы что-то получше сделала. Но, увы… Поскорее бы вернуться, а то постоянно скитаемся, да скитаемся… Как отшельники.

— Но у вас же другого выбора и нет, — предположил Лисандр, повторив слова Амелии. — Или есть такое место, докуда еще не добралась Инквизиция?

— Есть, конечно, даже несколько, — подала голос Амелия. — Но это пока что. Вот, главное обиталище Дарованных уже почти десять лет назад нашли. И Турмалин раскололи. Как бы сейчас такого не произошло…

— Не каркай, — проговорил Лисандр, даже не вслушиваясь в слова бунтарки — он услышал лишь то, что их жилище обнаружили Инквизиторы. Он стушевался только тогда, когда почувствовал жжение на тыльной стороне ладони — его обожгла Амелия. — Ай!

— Ты когда-нибудь точно договоришься, — пригрозила она, попивая чай Далии. Кажется, на нее он пока не очень-то и действовал.

Тишина повисла тонкой, осязаемой подсознанием ниточкой между сидящими вокруг деревянного стола. Лисандр попивал чай, переключая взгляд с Амелии на Далию, надеясь, что не ему придется нарушать стремительно убивающую тишину, а кому-то из девушек. Он думал обо всем, что случилось сегодня, прокручивая все в голове: письмо, побег, желанное посещение столицы, капелла, покушение, второй побег и знакомство уже с двумя людьми. Да уж, столько событий всего за один день… Лорд задумался о том, что будет завтра, если оно, конечно наступит. Может, его во сне кто-нибудь прикончит — лишь Единой ведомо о будущем: кто, если не Она распоряжается им?

Посмотрев в окно, прикрытое тонкими занавесками, закрывающими почти невидимой пеленой улицу, он убедился, что в ближайшее время дождя быть не должно. Вновь показалось ясное небо, скрытое совсем недавно под пеленой грозовых туч; солнце светило уже не так сильно, отчего прохлада снаружи была куда ощутимее. Терпкий напиток согревал Лисандра даже после того, как он полностью его допил. С облегчением вздохнув, он продолжил молча сидеть, смотря в одну точку. В этот момент Далия спохватилась, будто бы вспомнив забытое.

— Ах да, точно, совсем позабыла… — девочка тут же вскочила со стола, идя в сторону камина, располагавшегося напротив кухонного стола. Лисандр с интересом глядел на нее, желая узнать, зачем она подошла туда. Далия вернулась к Дарованной и юнцу с мешочком, в котором при малейшем движении рукой звонко звенел металл. — У меня совсем закончились некоторые мои сбережения, нужно будет докупить несколько трав в столичной лавке. Амелия, если тебе несложно…

— Несложно. Что именно нужно? — безо всяких возражений ответила Иная, и Лисандр даже удивился такой реакции: если бы он попросил девушку о чем-то подобном, то она бы точно несколько минут бранила его.

— Сейчас напишу… — Далия взяла спрятанный за ухом грифель и достала из кармана юбки блокнот. Быстро что-то написав на бумаге, она вырвала из блокнота листок и подала его Амелии. Бегло пробежав глазами по написанному, девушка откашлялась и встала из-за стола.

— Хорошо, мы сейчас пойдем и все купим, постараемся вернуться как можно быстрее.

— Мы? — удивился Лисандр.

— Да, мы. Пора привыкать к тому, что следует помогать своим.

— Своим… — пробурчал он, это слово его озадачило намного сильнее, чем то, что ему вновь придется возвращаться в столицу после долгого пути в Ривергард.

Ему никогда не говорили такого, и никто не считал его своим. По крайней мере, Лисандр особо-таки и не знал мнения окружающих, да и у кого было спрашивать: у гувернанток, Уильяма или прочей прислуги? Скорее они были своими для него. Непривычно было осознавать то, что пока чуждые, незнакомые ему люди уже считают его своим. Непривычно приятно. То ли от все еще согревающего «снадобья» Далии, то ли от этого слова, в груди лорда потеплело и он расплылся в улыбке.

Своим…

— Ну, что стоишь? Пошли, — Амелия поспешила к выходу из хижины. — А то времени в обрез, нам завтра уже выдвигаться на северо-запад.

— Что? Куда? — переспросил он, и тогда уже Дарованная не выдержала: она взяла его за руку и повела прочь из хижины вслед за собой.

— Только вопросы и задаешь… Успеешь все узнать, успеешь!

Перед выходом, лорд все-таки успел немного поменять свой внешний вид, чтобы вдруг за ним не хватились. Поменявшись накидками с Амелией, она также приоделась иначе, и они выдвинулись в путь.

На этот раз путь в Сент-Эйлитс занял намного меньше времени. Так как Лисандр уже не так часто оглядывался по сторонам в поисках различных цветов и растений в округе, они всего за пару часов оказались в столице — Ривергард действительно находилась неподалеку от нее; немудрено, что первая опустела при работе Инквизиции.

Идя по улицам Сент-Эйлитса и направляясь, по словам Амелии, к лавке врачевателя, Лисандр спросил:

— Что нужно взять?

Дарованная тут же схватила листок.

— Сирень, валериана, ромашка аптечная, зверобой и… — она прочитала вслух написанное, затем дополнила. — И фенхель.

— Зверобой? И где ж мы его достанем? Он же цветет в июле, сейчас-то октябрь…

— Вот сейчас и узнаем, — к тому времени они подошли к необходимой лавке. В голове Лисандра она тут же всплыла в памяти: по пути к капелле он проходил мимо нее.

На удивление, у торгующего в этой лавке, оказалось немного зверобоя. Но сирени, которой как таковой было в королевстве самой по себе мало и выращивалась она как садовое растение, у него было в достатке. Судя по всему, у большинства она не имела спроса в такое время года, пусть и обладала хорошими и востребованными лечебными свойствами. На радость Дарованным, все необходимое было в наличии. Как только торг состоялся — и, ко всему прочему, достаточно успешно, — Амелия тут же поспешила к окраине города, со стороны которой они и прибыли.

Лисандр, конечно, не поспевал за ее быстрым шагом, ускоряющимся каждую секунду.

— Ну подожди же ты! Куда так спешить? — отчаянно звал он Иную, пытаясь бежать за ней. Знакомая ноющая боль в ногах вновь раздалась волнами.

Дома на окраинных улицах столицы постепенно отдалялись и вокруг идущих Дарованных были лишь заброшенные, ветхие постройки, в которых, судя по всему, уже никто не жил и не находился вовсе. Здесь мог бы кто-то пройти, но явно какой-нибудь забродивший человек или отшельник.

Амелия остановилась, спрятав растения к себе в карман и повернулась к Лисандру.

— Куда так спешить? Куда спешить?! — возмутилась она. — А ничего, что мы из-за тебя прибыли сюда, чуть ли не дюжину дней плутая по Флодрену, идя с Мабрин-Хейвена до Белтер-Хейвена?! Мы должны были сюда прибыть в мае, на Рождество, а из-за тебя… — Амелия сжала кулаки, но было видно, как ее ладони покраснели и из них отчаянно пытались вырваться алые языки пламени. — А ты еще смеешь возмущаться?! Нам нужно успеть добраться в Самвилд к первому ноября, а сейчас уже чуть ли не конец октября! Как ты с юго-востока доберешься аж до северо-запада так быстро?

Она начала размахивать руками так сильно, что Лисандр уже всерьез думал, что еще одно лишнее слово — и он получит нехилую оплеуху.

— Свалился мне на голову, Падшая тебя подери! — она вновь взмахнула руками, достигнув пика раздражения, и в руках ее вспыхнуло Дарование ярким, пылким огненным хлыстом, который она сразу же постаралась потушить.

Послышались торопливые и удаляющиеся шаги неподалеку. Лисандр и Амелия одновременно обернулись в сторону звука.

— Нас кто-то подслушивал? — предположил он, встревожившись.

— Видимо… Единая, кто бы это ни был, надо что-то сделать… А если этот «кто-то» видел, как призывалось Дарование сейчас? Он же сразу сдаст нас Церкви!

Лисандр заметил, что Амелия вновь начала выходить из себя, и это ему сразу не понравилось: он до сих пор не знал, что еще можно от нее ожидать, поэтому промолчал. В голове ворошились различные идеи, как можно предотвратить неизбежное, но ничего дельного так и не придумал.

— Что ты стоишь как истукан?! — закричала Амелия и в эту же секунду над их голова разнеслось эхом по всей округе карканье. — Корбин!

Фамильяр Дарованной несся по голубому своду, затем начал плавно опускаться, летя вперед, маневрируя между колоннами и домами. Вслед за ним понеслась Амелия, Лисандр же остался на месте, засмотревшись на это зрелище. Все еще погруженный в свои мысли и идеи о какой-либо помощи в этой ситуации, он и не заметил, как остался стоять один посреди улицы, действительно как истукан. И хватился только сейчас.

«Сколько можно уже за ней гоняться…» — запричитал он про себя, стараясь догнать ее.

Изо всех сил несясь по улицам, еле как унося ноги, он вновь услышал протяжное карканье и мужские крики.

— Да отстань ты от меня, проклятая ворона! Отпусти! — возмущался голос, а сразу же после его ругани доносились ответные крики птицы.

Когда юноша подбегал к тому повороту, за которым скрылась Амелия, все стихло. Но тут же раздался глухой стук, а затем — такой же удар, только о землю. Когда Лисандр уже повернул за угол, он увидел Амелию.

— Что ты наделала?!

На земле лежал юноша, облаченный в церковные одеяния.

Лежал он без сознания.

Глава 5. Искры на пепле

«Тише едешь, дальше будешь.» Народная пословица

Он еще никогда не думал, что дни, проведенные за стенами фамильного поместья, будут настолько насыщенными. Хотя, по правде говоря, все произошедшее случилось всего за один день.

Но он ни разу не допускал того, что будет хоть раз в жизни нести вдоль лесной опушки церковника, волочащегося по земле без сознания.

«Как я вообще умудрился оказаться в такой ситуации?..» — думал Лисандр, пока вместе с Амелией нес обессиленное тело парня.

— Как ты вообще до такого додумалась? — Лисандр чуть запыхался, поправляя хват на веревке. — Зачем он нам?

— А ты хочешь, чтоб завтра о нас знал весь Флодрен? Одно слово — и весь Ковен под ударом. Мы не могли его отпустить. Вот и пришлось… — она кивнула на все еще дышащего юношу. — Так поступить.

— Единая… — запричитал Лисандр, пытаясь всеми силами тягать связанного церковника. — Просто замечательно. Теперь осталось этого бедолагу до Ривергарда донести… Сколько еще?

— Немного. Да и он не бедолага — сам виноват, что подслушал. Зато для Далии все нужное купили. Уже хорошо.

К концу пути Лисандр натер мозоли на пальцах от веревки, за которую тянул церковника: Амелия перестраховалась и надежно связала пленника. Деревня была заброшенной, и кроме них там сейчас никого быть не могло, однако они все равно спешили добраться до хижины. Амелия распахнула дверь настежь — та с грохотом ударилась о стену, тем самым возвещая об их возвращении достаточно ясно. Двое Дарованных положили священнослужителя у стены, усадив его так, чтобы он оперся спиной.

К тому времени к ним вышла Далия, что-то записывая в блокнот.

— Ну что, все купили? — она все еще смотрела в свои записи, до сих пор что-то записывая в них.

— Купили, но… — начала Амелия, неловко оглядывая все еще оглушенного юношу.

— Но? — травница, наконец, подняла взгляд на Дарованную и только теперь увидела пленника. — О, Единая! Кто это? Зачем его сюда притащили?!

Она прижала руку к груди, точно пытаясь удержать выскакивающее сердце.

— Далия, спокойно! — спохватился Лисандр, подбежав к девочке. — Он просто…

— Просто представлял угрозу, — резко перебила его Амелия. — Мы не могли отпустить его, иначе он донес бы на нас Церкви.

— «Мы»?! — возразил он. — Это ты его оглушила, не я!

Дарованная нахмурилась, отвернувшись от Лисандра, делая вид, что не слышит его возмущения. В это время послышались кряхтение и тяжелые вздохи.

— О, церковничек приходит в себя, — заметила Амелия, вставая напротив него.

— О-ох… — пленник тяжело вздохнул и дернул рукой, но туго сцепившиеся веревки вокруг его тела не дали ему пошевелиться.

И только сейчас Лисандр мог разглядеть его поближе и получше: парень был одет в обычную церковную форму. На груди поверх рясы у него висел серебряный нательный знак — соединенные между собой три листовидные фигуры, заключенные в круге. Треликс. Сквозь занавески, накинутые на окна хижины, проглядывал яркий солнечный свет, отдающий оранжевыми и даже красными отблесками, отчего кулон поблескивал, переливаясь на свету.

Но самым заметным оказалась светлая прядь, очень явно выделяющаяся среди остальных темных, черных волос пленника. Она была не то что светлой, скорее… седой? Это особенно удивляло дворянина: церковник выглядел молодо, будто ровесник Лисандра и Амелии. Почему у него седая прядь?..

Он распахнул глаза и на мгновение застыл, быстро оглядывая хижину и тех, кто стоял над ним.

— Вы… Вы кто? — испуганно прошептал он, а затем нахмурился и воскликнул, завидев на Амелию. — А-а-а, так это ты, ведьма!

На это она лишь повела бровью, продолжая стоять со скрещенными руками на груди. Лисандр удивился ее выдержке: если бы он такое сказал ей, да еще таким тоном, она бы сразу на него взъелась. Церковник не унимался:

— Так ты еще меня оглушила и в свое логово принесла?! А ты, — он посмотрел на Лисандра, — что, на ее стороне? Единая покарает вас за ваши деяния, знайте!

— Молчи, — сказала Амелия тихо и ровно; она присела на одно колено рядом с ним. — Еще одно слово — и от тебя только пепел да останется.

Она показательно вытянула руку в его сторону, вновь призвав Дарование — в следующую секунду в ее ладони плясало яркое пламя. При виде него, церковник тут же прижался к стене, пытаясь отдалиться от жара огня.

— И только попробуй сбежать и хоть словечко замолвить о нас, — продолжала она ему угрожать. — Я тебя в порошок сотру.

— Ты не посмеешь… — прошипел он. — П-побойся Единой!

— Посмею, — отозвалась Амелия коротко и, будто парируя его страх, пересказала едва слышно церковную молву: — «Я — приспешница Адайн, на всякое горазда» — так?

Лисандр, стоя возле Далии, наблюдал за зрелищем с открытым ртом. Девочка же смотрела на Амелию так, будто бы подобное для нее было делом привычным. Лишь когда её взгляд падал на церковника, связанного на полу, в глазах появлялась настороженность. Немудрено: редко когда встретишь в безопасном укрытии церковника — того, кто по долгу службы жаждет погубить любого Иного.

Судя по испуганному лицу священнослужителя, он угрозы Амелии он понял, принял и запомнил. Она погасила пламя в ладони и равнодушно отошла от него, занявшись свертками.

— Вот и чудненько, — бросила она, выкладывая на стол купленные травы, окончательно лишив церковника своего внимания. — Держи, Далия. Все, что нужно, купили.

— О, спасибо! — девочка оживилась, откидывая рыжие локоны назад. — Только вот… Главный вопрос сейчас в том, как мы отправимся в Самвилд…

— Самвилд? — переспросил Лисандр, смотря на Далию.

— Одно из наших пристанищ, — пояснила Амелия. — На северо-западе Флодрена. Туда мы обычно отправляемся к ноябрю, чтобы отпраздновать Самайн. Отсюда и название такое.

— Понятно… — протянул лорд и махнул рукой на пленника. — А нормально, что он это все слышит?

— Мне что, может еще уши закрыть? — огрызнулся церковник.

— Было бы славно, — отозвалась Амелия. — И рот заодно.

Лисандр вздохнул, покачав головой: судя по всему, их перепалки будут продолжать ещё долго — и, пожалуй, без конца.

— А как тебя зовут? — попытался он выведать хоть крупицу информации о священнослужителе.

По правде говоря, это следовало узнать до того, как они его оглушили и привели сюда. Но попытка — не пытка, вдруг ответит?

— Так я вам и сказал, — огрызнулся церковник, отвернувшись.

— Скажешь, еще как, — вновь принялась угрожать ему Амелия; в ее руке вновь возник огонь.

«Что-то слишком охотно она пользуется силой, лишь бы припугнуть… Неужели так легко можно ею разбрасываться?» — подумал Лисандр.

Парень тут же вздрогнул и залепетал. Похоже, на него манипуляции и угрозы Амелии действовали даже пуще, чем на дворянина.

— Ладно-ладно!.. С-Седрик! Седрик Олдридж! — наконец-таки выдавил он.

— О, как официально, — усмехнулась Дарованная, вновь отозвав магию. — Ну что ж, Седрик Олдридж, придется тебе пойти с нами. Ибо я пока не намерена спускать тебя с мушки.

Но на это он ничего не ответил.

***

Весь оставшийся день Лисандр не мог сомкнуть глаз — что было странно: обычно он валился с ног даже после прогулки по саду или чтения книг. Столько событий за один день должны были усыпить его, как сильнейшее снотворное, но этого не произошло.

Время наверняка уже перевалило за полночь, однако сон так и не приходил. Мысли и обрывки воспоминаний о прошедшем дне метались в голове, не давая покоя. Место для ночлега оказалось вполне удобным, но, конечно, не шло в сравнение с мягкой кроватью в его комнате. Что ж, так вышло. Перечить Единой, чья воля, должно быть, привела его к этой участи, он и не собирался.

Поднявшись, он направился на кухню. Приглядевшись к хижине внимательнее, Лисандр удивился: снаружи она казалась маленькой и скромной, но внутри имелось несколько комнат, кухня, и места хватило бы каждому. Похоже, прежние хозяева были людьми не бедными. Дойдя на цыпочках до кухни, стараясь никого случайно не разбудить, Лисандр увидел тусклый свет от горящей свечи. Огонь плясал над фитилем, а воск плавился под его движениями, радуясь сегодняшнему ночному представлению.

За столом сидела Далия, склонившись над столешницей. Даже в полумраке её рыжие волосы выделялись и словно сливались с оранжевым пламенем свечи. Половица предательски скрипнула — Лисандр замер, будто статуя, пока Далия не подняла голову. Она тут же оживилась и откинула локоны с лица.

— Не спится? — на это Лисандр лишь кивнул.

Она понимающе улыбнулась и, поднявшись из-за стола, пригладила длинный подол юбки, скрывающий ее ноги до самых стоп. Лишь тогда Лисандр заметил, что она слегка хромала и, идя через кухню, переминалась с ноги на ногу. Это его смутило, но воспитанная деликатность при общении с людьми — пусть и опыта в этом у него было с горошину, — остановила задать уточняющий вопрос об этом.

Девочка молча занялась делом: что-то размешала и перемешивала, залила водой — над чашей заклубился пар. В следующее мгновение она несла небольшой чайничек с подвесной ручкой и подносом.

— Чай? — спросил Лисандр, пусть и вопрос, впрочем, был риторическим.

— М-м, — ответила она, кивнув. — И сама немного выпью. Пусть настоится пару минут — и можно будет пить. Я положила то, что обычно помогает мне при бессоннице: валериану, чуть-чуть лаванды и ромашку. Был бы мёд — добавила бы и его…, но взять не успела, — она вздохнула. — Всё случилось внезапно, пришлось торопиться в Белтер… ну, то есть в Сент-Эйлитс, в этот Хейвен.

— Хейвен? Интересно звучит…

— Да, иными словами — пристанища. Мы привыкли их так называть.

— А-а, то есть эта хижина в Ривергарде, неподалеку от Сент-Эйлитса, является еще одним Хейвеном и называется Белтер? Любопытно… А какие еще есть Хейвены и как называются?

Любопытство загорелось в нём мгновенно. Всё, что касалось Иных, их жизни и обычаев, было для него новым миром. Лисандр присел ближе и внимательно уставился на травницу, жадно ловя её слова.

— Всего у нас, Ковена, существует восемь общепринятых Хейвенов. Они все во Флодрене, но в разных его краях. Например, Лугмер — на юго-западе, мы бываем там в начале августа. Есть Йольстид — на севере, к нему идем ко второй половине декабря. А вот Белтер — здесь, на юго-востоке, где находится столица. Сюда мы добираемся к Рождеству Линнеи.

— В мае?.. Но сейчас же октябрь… — удивился Лисандр. — Неужели это действительно все из-за…

— Да, — подтвердила Далия. — Можно сказать, из-за тебя.

В груди кольнуло чувство вины. Из-за него они перебрались через полстраны; из-за него погибли люди; из-за него смута охватила столицу. Он тяжело вздохнул, закрыв лицо руками.

— О Единая… Если бы я знал, что так случится, и шага за порог не сделал бы…

Послышался тихий звон керамики. Лисандр поднял голову: Далия принесла две кружки, начав разливать в них чай. Пар тут же вознесся облачком, растворяясь прямо в полете. Схватив чашку с чаем, Лисандр вдохнул аромат: терпкость лаванды, глубокость ромашки и сладость валерианы сплелись в единый запах, наполнивший грудь. Он на выдохе улыбнулся и, обхватив двумя ладонями стакан, сделал глоток. Травянистый, терпкий и сладковатый вкус разлился по всему телу, даруя всеобъемлющее тепло.

— Ну, как? — спросила Далия, подперев щеку. — Не горько?

— Нет, напротив… Очень вкусно и сладко. А разве он бывает горьким?

— Если переборщить с лавандой: из-за нее неприятная горечь может появиться. Ну, значит, и вправду показалось, — она облегченно выдохнула и улыбнулась краешками губ.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была не тяготящей, а наоборот — успокаивающей и даже благородной. Может, потому что ее пытался заглушить треск пламени о фитиль, которое будто спорил с огнем за право гореть. Воск же продолжал стекать по свече, наблюдая за интересным зрелищем. Совсем недавно пламень плясал вокруг фитиля, и это, кажется, лишь сильнее раззадорило их. Треск раздавался все сильнее и сильнее, и у него удалось заглушить тишину.

— А мы… Мы успеем добраться до Самвилда? — неуверенно спросил Лисандр, постукивая пальцами по кружке.

— Остается лишь надеяться, — выдохнула Далия, вглядываясь в темноту. — Сейчас двадцать шестое октября. Обычно путь занимает два-три дня, но это от Мабрина, но от Белтера — дней шесть-семь. С остановками, конечно.

— Что ж, остается лишь надеяться… — тихо повторил Лисандр, чувствуя себя виноватым. — Простите.

Далия повернулась к нему, озадаченно хмыкнув.

— Простите, — повторил он. — За всё, что произошло из-за меня. Я не думал, что всё обернётся так… Может, я действительно не тот, который вам нужен? Я ничего не умею, не владею силой — она вырвалась всего один раз и не по моей воле.

Он замолчал, пытаясь справиться с подступившим комом в горле.

— Я только и делал, что книги читал да по саду бродил. Ни с людьми толком разговаривать, ни дела настоящего сделать не могу… Почему именно я?

Далия молчала, поджав губы. Лисандр сделал еще несколько глотков чая.

— Из-за меня уже погибли люди, а я остался жив, вышел сухим из воды… Как мне носить такой грех? Что подумает Единая? Что думает Она обо мне… сейчас?

— Послушай… — начала травница. — Именно ты нам нужен. Сама Верховная выбрала тебя. Это она послала тебе то письмо.

— Верховная?.. — переспросил он.

— Та, что ведет весь Ковен. Ей можно… — она помотала головой. — Ей нужно доверять. И, если все сложится так, как планировалось, ты с ней встретишь ее на Самайне.

На это Лисандр бурно не отреагировал. Быть может, дело было в чае или в усталости, но он просто принял сказанное. Если бы об этом ему сказали днем, он бы слишком ярко отреагировал на такое и стал волноваться. Однако сейчас он просто принял это как должное.

Когда кружка опустела, Лисандр вздохнул и поставил ее на стол.

— А ты почему не спишь?

— Тоже иногда страдаю бессонницей, — призналась Далия. — Быть может, когда-нибудь еще встретимся ночью… братец по несчастью, — она хихикнула.

— Сестрица по несчастью, — подхватил он, поднялся из-за стола. Юноша поклонился ей. — Спасибо за компанию и… поддержку. Огромное спасибо.

— Ну что ты, брось, — отмахнулась она. — Иди лучше ложись. Рано утром отчаливаем. Все-таки долго идти…

— Как скажешь. Доброй ночи, Далия.

— Доброй ночи, Лисандр.

Повернувшись в сторону выхода из кухни, он возвращался в постель с легкой улыбкой. Разговор был именно тем, чего ему не хватало. На этот раз попытка погрузиться в сладкий мир грез увенчалась успехом: сейчас вереница мыслей, наконец, утихла, уступив место мирному покою и трели сверчков, раздающихся даже из закрытого окна хижины.

Октябрьский день, такой долгий и тяжёлый, наконец подошёл к концу.

***

Но долго спать Лисандру не дали. Рано утром, на рассвете, его растолкала Амелия, восторженно уверяя, что солнце уже давно поднялось. Когда же он сам посмотрел в окно, то светило лишь начинало показываться из-за горизонта. Возмущаться или пререкаться с Амелией он не стал — себе дороже.

Собравшись — у него, впрочем, вещей как таковых не было, — четверо подростков покинули хижину, создав иллюзию пустого, заброшенного и безжизненного приюта. Лисандр мысленно прощался: и с Ривергардом, и с Белтаром, и с Сент-Эйлитсом. Хотелось верить, что месяцы пролетят незаметно, и он вернется сюда в мае.

Через несколько часов пути усталость давала о себе знать. Маршрут был долгим, но позволял отдыхать и делать передышки, чему лорд очень радовался. Впереди «альянса» двигалась Амелия, за ней — Далия, а позади брели Лисандр вместе с Седриком. Церковник то и дело потирал запястья и массировал пальцами тело. Его развязали лишь утром, и ночь он провел в заключении крепких веревок.

Лисандр сочувственно посмотрел на него, подошел к парню, спросив:

— Сильно болит? — он едва коснулся его руки.

Седрик, как ошпаренный, отдернул руку на себя, шикнув. Лисандр рефлекторно спрятал руки за спину, продолжая идти, переминаясь с ноги на ногу.

— Представь себе, — процедил церковник. — Вот когда поспишь связанный, тогда поймешь.

— Мне жаль, — проговорил лорд, поникнув.

— Жаль, — фыркнул Седрик. — Ага, конечно.

Лисандру и вправду было жаль. Он тем более не знал заведомо то, что произошло с ним недавно и происходит сейчас. Вырвавшийся с корнем из повседневной, привычной жизни, он и знать не знал, что делать, как жить дальше, как планировать будущее, когда нет опоры под ногами в настоящем.

И он действительно понимал Седрика. Как никто другой осознавал его положение и трудности, которые он переживал прямо сейчас.

— Не отставайте! — окликнула их Амелия, даже не удостоив их взглядом.

Вместо нее обернулась травница, посмотрев на юношей через плечо.

— Темп у нас хороший, — она легко улыбнулась. — Думаю, скоро дойдём до какой-нибудь деревни, там и передохнем. А потом уже продвинемся ближе к югу.

Несмотря на нередкие возгласы Амелии и недолгие разговоры с Далией, Лисандр шел молча, позволяя себе утонуть в мыслях о будущем. О том, что он будет делать дальше. О том, какой будет его жизнь дальше, когда все вокруг перевернулось с ног на голову.

Всего один день — а казался целой вечностью. В поместье дни проходили незаметно: читал книгу — и вот уже вечер. А теперь каждый час тянулся, наполненный событиями и тревогой. Привыкнуть к такой жизни будет нелегко.

Его особенно мучило одно, с тех пор, как в капелле вспыхнула сила, он больше ни разу не сумел её почувствовать. Каждая попытка призвать Дарование кончалась ничем. Было безумно тяжело и тоскливо после каждого провала. А рядом Амелия легко разбрасывалась огнём, будто это само собой разумеется. Лисандр постоянно забывал о том, что она тренировала умение владеть магией наверняка годами, а он всего — день. Но понимание не приносило ему покоя.

Седрик брел рядом, обняв себя руками и глядя под ноги. Лорда мучила совесть и вина — как подойти, что сказать? Он даже не представлял, что именно говорить — что уж думать о конкретных извинениях.

Лисандр откашлялся и, вздохнув, все же решился.

— Седрик? — окликнул он осторожно.

— М-м? — буркнул тот, не поднимая взгляда. Пальцы сильнее вцепились в церковную рясу.

— Я… а-а-а… — Лисандр запнулся, пальцы сами заскользили друг по другу. Вдыхая холодный воздух, из его уст прозвучал тихий свист. — Я хотел извиниться. За то, что случилось. Клянусь, я не хотел, чтобы все обернулось так…

— Довольно, — отрезал Седрик, вскинув руку вверх, но быстро пожалел об этом. Он больно зашипел и замычал, вновь схватившись за запястье. От этого Лисандр прищурился, будто бы перенимая на себя ту боль, которую сейчас испытывал церковник. — К чему извинения?

— Но… я же виноват! — выдохнул Лисандр. — Была бы моя воля…

— Тсс, — перебил его Седрик, уже мягче. — Но её не было. Значит, такова воля Единой. Мне остаётся лишь принять то, что предначертано. И тебе тоже. И им, — он кивнул на девушек впереди.

Лисандр всмотрелся в него, надеясь уловить хоть тень выражения лица.

Несмотря на слова церковника, вина все еще колыхалась волнами в душе Лисандра, то и дело напоминая о себе.

— То есть… Ты на меня не сердишься?

Седрик фыркнул и бросил короткий взгляд:

— На тебя? Нет. Ты раскаялся… Точнее, извинился передо мной. А вот эта… бунтовщица, — он вновь кивнул в сторону Амелии, но проговорил это шепотом, чтобы та не услышала. — Вот кому пора бы покаяться.

Вновь наступила тишина, нарушаемая шуршанием опавших листьев с деревьев под ногами. Те уже начали терять краски, хрупкие лепестки осени сыпались под ноги.

После слов Седрика Лисандру стало намного легче — будто свинцовый груз спал с плеч. Наверное, ему и правда нужно было услышать эти простые слова.

Время тянулось слишком вязко. Будто бы оно обратилось тугой веревкой, которую было ни порвать, ни подрезать, ни стянуть в узел. Ноги в очередной раз загудели, иногда заставляя его прихрамывать и останавливаться, но боль уже не была такой острой, как вчера — это удивило Лисандра.

Вскоре впереди, за голыми ветками деревьев и лугом, показались каменные домики, стоящие вплотную друг к другу. Сквозь некоторые резные рамы окон проскальзывал свет, зажженный домочадцами — деревня дышала, в ней все еще кипела жизнь.

— Брэнвуд, — произнесла Амелия. — Здесь мы заночуем. Народ тут немногочисленный, хозяйство не бросят, но и нас не тронут. Так было раньше, так будет и теперь.

Всю дорогу Лисандр наблюдал, как солнце постепенно возносится до вершины небосвода, а потом — плавно опускается вновь по нему. Теперь оно светило прямо на них — лишь домишки и широкие корни деревьев спасали новоприбывших в поселение от жарких, пылких и ослепляющих лучей солнца.

Это был всего лишь один из бесчисленных привалов на пути. Но каждый шаг приближал их к Самвилд-Хейвену. И там, наконец, он узнает, как встречают Самайн.

Глава 6. Между страхом и верой

«Дом там, где цветник.» Флодренское изречение

Прошло уж точно несколько часов с прибытия путников в Брэнвуд. Удивительно было то, что их действительно никто не беспокоил, хотя в соседних домах все еще горел свет, несмотря на неумолимо движущееся время к полуночи. На улице воцарилась тишина, а вот внутри хижины, где остановились странники, — нет.

Седрик сидел на диване, наблюдая за всеми, кто находился в их сегодняшней обители: за Лисандром, который наконец-то смог присесть и перевести дух, за Амелией, помогающей Далии, и за самой травницей, усердно занимающейся уборкой. И в самом деле, ее хлопоты были необходимы: когда он ради интереса провел пальцем по полке камина, то поежился, увидев толстый слой пыли. Такое безобразие у себя он бы ни за что не допустил. Но, с другой стороны, немудрено, что тут так грязно: если они здесь не появлялись больше нескольких месяцев, а то и больше года, пыль имела полное право разрастись в беспорядок.

До сих пор тянуло к церкви. Руки искали любой предмет, который можно было бы рассмотреть, изучить, переставить. Хотелось взять хоть какую-нибудь книгу и углубиться в чтение — лишь бы занять руки привычным делом и вернуть себе ощущение порядка и контроля. Ведь не каждый день его вырывают из привычной, отлаженной жизни, заставляя идти на другой край страны без объяснений. Ради чего всё это — ему так и не сказали. А даже если и говорили кому-то другому, то уж точно не ему. Да и сам он, пожалуй, не стал бы слушать.

И все же тревога не торопилась покидать душу. Боязно было даже думать о том, что кто-то узнает, где он сейчас находится и с кем. Никто не станет разбираться, по какой причине он оказался рядом с Иными и почему пошёл за ними. Решение будет однозначным и быстрым…

Наказание за предательство.

По коже пробежали колючие мурашки, точно от холода. Перед глазами сразу предстала ясная картина: жизнь обрывается, сердце перестает стучать, а после этого — тьма. Или свет? Он не знал и проверять не собирался.

— Э-эй, — кто-то слишком близко оказался рядом, помахав рукой перед глазами. — Все в порядке?

Седрик моргнул, возвращаясь в реальность. Кажется, опять задумался. Перед ним стоял Лисандр.

— Да, — нехотя ответил Седрик. — В порядке. Живой — уже неплохо.

Слова прозвучали тяжело, но, возможно, именно так и следовало сказать после подобных мыслей. Он откашлялся и перевёл взгляд на юношу.

— Ты что-то хотел?

— Нет… Просто ты так смотрел в одну точку, и…

— Я просто задумался, — резко оборвал Седрик и поднялся с дивана.

Шум голосов и лязг посуды, доносившийся с кухни, били по ушам и не давали покоя. Единственное, что сейчас жаждал Седрик, так это тишины и порядка. И единственным местом, где это можно было найти, была улица.

Безо всяких разрешений и вопросов, он направился в прихожую. И только он потянулся к дверной ручке, его окликнули.

— Ну и куда ты собрался на ночь глядя? — голос Амелии. — Уже почти полночь. Ты что, удумал сбежать?

Церковник закатил глаза. Почему она всегда возмущается, всегда спорит?.. Он хотел было съязвить, но, вспомнив все ее угрозы, прикусил язык и ответил как можно сдержаннее.

— Я туда и обратно. Никуда я не сбегу… А здесь есть поблизости церковь? — вопрос вырвался сам собой.

— Для тебя тут ничего нет, голубчик, — небрежно бросила она и тут же отвернулся к Седрику спиной, вернувшись к кухонному столу.

Резко. Грубо. Все как всегда. Седрик обреченно вздохнул и покачал головой. Деталь сама собой укоренилась в памяти: вежливость бесполезна. Он поспешил выйти наружу.

Как только он выбрался наружу, то на пороге тут же столкнулся с холодным, свежим воздухом. Прохлада обволокла с головы до пят своим дуновением. Волочась по тропинке, архивариус жадно вдыхал воздух полной грудью. Выдох — и снова вдох; сколько бы он ни повторял, всякого раза ему было недостаточно.

Вдалеке тянулись низкие нагорья, а за ними поднимались пики гор: где-то острые, а где-то гладкие. Смиренные вершины — так и хотелось отметить мысленно. Да, запад Флодрена Седрик узнавал сразу по его уникальному рельефу. Остальные части королевства были куда равниннее, лишь небольшие плоскогорья преобладали на севере и юге. Судя по маршруту, через несколько дней им предстояло столкнуться с этими горами лицом к лицу.

Здесь было тихо. Спокойно. Поистине мирно. Не возникало даже и малейшей мысли о том, что все может в одночасье рухнуть. Нет, здесь царила абсолютная гармония, и это очень нравилось Седрику.

Наконец-то благодать. Наконец-то спокойствие. Наконец-то покой…

На секунду он прикрыл глаза, вновь поддаваясь приятной прохладе и атмосфере вокруг.

И тут — скрип входной двери. За ним — грохот. После раздались поспешные шаги.

Неужели опять нарушат его покой?..

— Седрик! — окликнул знакомый голос.

Он обернулся и увидел Лисандра, идущего к нему.

— Что? — прерывисто выдохнул Седрик, закатив глаза.

— А ты куда… собрался?.. — волнительно уточнил юноша, вглядываясь в лицо архивариуса.

— Никуда. И за мной следить не надо. Дайте мне хотя бы пару минут тишины.

Седрик машинально окинул взглядом Лисандра. Уж больно слишком он прилично одет для Иного: одежда выглажена, даже после нескольких дней в дороге ни складки лишней, ни нитки торчащей из подола рубашки или жилета… Все сидело как положено — из дорогой ткани, изящно и строго.

Несмотря на то, что он хотел побыть наедине с собой, он задал вопрос, назревший в голове:

— Ты, наверное, из приличной семьи? Почему связался с… ними?

— Ну… — Лисандр замялся, будто бы не хотел чего-то рассказывать. — Можно и так сказать. Из… обеспеченной.

Он опустил глаза — будто стыдился. Но чего?

— А с ними… — он отвел взгляд, поджав губы. — Я и сам не ожидал. История не то чтобы долгая, скорее замудренная. Я пока в ней не разобрался.

Седрик заметил алый тюльпан, вышитый на жилете. Знак. Символ.

— Из обеспеченной, говоришь? Дом Тюльпана? — холодно уточнил он.

— Откуда ты… — запнулся Лисандр. И сразу же посмотрел туда же, куда и Седрик. — А-а-а… ну… да.

Архивариус невольно усмехнулся. Его знания о символике растений, собранные в Легеркратах, снова оказались полезны. Лисандр был слишком эмоционален — и это невольно забавляло.

— Это, можно сказать, секрет. Они-то и так об этом знают, а прочим — ни к чему. Пусть останется тайной.

— Тайной? — Седрик приподнял бровь. — Когда твоя одежда кричит о твоём происхождении? Сними жилет — вот и вся тайна. У тебя другой одежды нет?

Лисандр нахмурился. Ответ оказался ясен без слов.

Седрик посмотрел на свою рясу. Старая, привычная. В ней он наделенный смыслом, своим местом, архивом.

Архив… как же он оставил его? Как же вся работа, которую он с высокой долею вероятности пропустил мимо рук? Все записи, аккуратно разложенные по полкам, наверняка уже ждут — брошенные, как сироты. А епископ, который поручился за него? Что скажет, когда узнает? И что, если весть дойдет выше… до самого Отца Духовного?

Холод пробежал по спине, заставив ноги подкоситься. Его наверняка уже ищут — по всей столице, если не по всей стране. А если из-за него найдут их всех? Если его исчезновение обернется бедой для спутников?..

И тогда, если их обнаружат, именно он станет виновником всего. И поплатится за это сполна.

— Ладно, это не так уж и важно, — отмахнулся Лисандр. — Разберусь с одеждой. Главное — добраться до места назначения.

Он тяжело вздохнул, а вслед за ним и Седрик.

Слишком много свалилось на него за эти два дня. Слишком много. Не-по-силь-но много. Казалось, эта ноша раздавит, утянет на дно, и Седрик не сможет выкарабкаться из-под груза обстоятельств. И ведь не им самим выбранных.

«За что, Единая? За какие грехи я плачу? Я ведь служил от чистого сердца, со смирением… почему же решила повернуть мою жизнь вот так?»

— Да уж, — наконец сказал он, — вот именно. Сначала еще доберись до вашего Сам-вил-да… А идти — по вашим расчетам — не меньше пять дней. Единая, за что мне все это… — он прикрыл глаза ладонью.

— Седрик…

— Что, Лисандр? — сорвался он, вскрикнув. — Ты хочешь сказать, что тебе жаль? Но это не согреет меня, не вернёт к прежней жизни! Ты понимаешь, что значит бросить всё, ради чего жил, всё, к чему шёл годами — и пойти вслепую, куда угодно, лишь бы угодно судьбе? Ты понимаешь, каково это?

Лисандр остановился, смотря на него. Взгляд дворянина был растерянным: Седрик то ли злился, то ли готов был разрыдаться. А может, и то, и другое.

— И теперь я должен идти вашими ведьминскими тропами… Чтобы что? Чтобы что, Лисандр?!

Дворянин приоткрыл рот, но архивариус ответил за него сам.

— Чтобы ничего. Это не вернёт меня туда, где я был нужен. Где мои труды лежат на полках архива, где меня ждут. Не вернёт.

Он отвернулся, обняв себя руками. Холодный ветер дал о себе знать, хлестнув его по лицу. Седрик поежился от его промозглого дуновения, которое он мгновение находил для себя приятным. Зашелестела листва, а в голове зазвучали гулкие ноты органа. Высокие ноты сменялись низкими, когда Седрик пошел по тропе дальше. Рождалась отнюдь не гармония, а сумасбродная, хаотичная какофония — чуждая его педантичной натуре.

Чья-то ладонь легла на его плечо. Снова Лисандр.

— Седрик, я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Ведь я…

В носу защипало. Он резко стряхнул с себя бледную руку.

— Довольно. Оставь меня в покое.

Он уже жалел, что позволил себе выговориться.

Теперь он знает его слабость. Использует ее, как только выдастся возможность…

Юноша смотрел на него с расширенными глазами — от грубости ли, от боли ли, или от всего сразу.

Седрик, поджав губы, стремглав пошел обратно к дому. Слезы принялись застилать взор пеленой, превращая мир в мутные пятна на сером, блеклом полотне.

Он почти не видел дороги, ворвался внутрь вслепую — и ворон с криком взмыл со спинки стула.

— Да замолкни ты!..

Ему что-то вслед крикнула Амелия, но он больше ничего не слышал. Стук сердца бил в висках и ушах, заглушая весь мир.

Комната, выделенная ему, оказалась пуста. Лишь кровать в углу, и она сейчас казалась единственным спасением. Седрик сел на край, обхватил подушку и не выдержал. Слезы полились рекой, создавая на ткани небрежные мокрые кляксы. Как же спать на ней теперь? Всё испорчено, всё неряшливо. Даже в отчаянии мысль о нарушенном порядке больно кольнула в сердце.

Страх продолжал настигать его волнами. Что будет с ним завтра? А что через неделю? Месяц? Полгода? Он не знал. И страшился знать.

Теперь он — беглец. Никто не станет разбираться, был ли он вынужден или предал добровольно. Найдут — осудят. Осудят — казнят.

И что страшнее: быстрая смерть… или бесконечные дни ожидания приговора?

Он провел ладонью по лицу. Ни есть, ни пить, ни думать не хотелось. Только вернуться. Но пути назад нет. Чувствуя, как холод впивается в кожу, пробираясь под рясу, он понял: возвращения домой не будет.

Он знал, что в столице уже поднят шум. В воображении вспыхнул Сент-Эйлитс: архив, брошенные книги, нахмуренные брови епископа. Тот, наверное, молча передал распоряжение. Гонцы. Обыски. Допросы.

А что потом?

Запоздалая тревога кольнула в груди. Его имя уже, наверное, произнесли в головных уборах капелланов, уже склонились над книгами церковные писцы, вписывая в реестры его грех.

Предательство.

Связь с Иными.

И если его найдут… если приведут обратно…

В голове замелькали образы: белые одежды трибунала, каменные стены, холодные цепи на запястьях. Когда-то он думал, что кара — это справедливость. Теперь ему чудилось лишь одно — страх.

Он резко вздохнул, сжимая пальцы.

Лисандр хотел помочь. Хотел! Но почему его слова утешения обожгли сильнее огня? На исповеди Седрик говорил то же самое, и священники слушали, поддерживали цитатами, выученными наставлениями. И всё же становилось легче. Пусть притворно, но легче.

Именно поэтому не старались. Пытались.

А сейчас? Сейчас стало хуже. Потому что в голосе Лисандра было настоящее участие. А он — отверг.

Или… испугался принять?

Как жить рядом с ними дальше? Его не отпустят на свободу, пусть он и не заключённый. Свобода оказалась фальшью: у него нет выбора.

Что ожидает в будущем — и ближнем, и дальнем?

Наставник не простит измены. Архивариус Церкви — и вдруг Иные? Такого не может быть. А если уже случилось — значит, будет покарано. Если епископ разослал гонцов, то прямо сейчас его ищут по всему Флодрену.

Об этом знает лишь Единая. Она распоряжается его жизнью.

И если ему предначертано умереть, то так тому и быть. На то Её воля.

И он ей перечить не станет.

Глава 7. Горы рушатся дважды

«Тьма рассеивается в пламени.» Народная пословица

Туман — густой, вязкий, окутывающий путников с ног до головы — не оставлял и малейшей надежды на то, чтобы увидеть хоть что-то за его пределами. Казалось, он держал их взаперти в невидимом капкане: плотном, непроглядном, чуждом. Даже горы, к которым они вот-вот должны были подойти, исчезли без следа, скрывшись за белесой пеленой. Воздух тяготил грудь, и каждый вдох становился испытанием.

Лисандр мечтал увидеть Смиренные вершины — достояние западного Флодрена, — но нежданная и негаданная туманность погубила его ожидания. А ведь книги по географии обещали иное: там говорилось, что рельеф этого края — единственный в королевстве. Старые горы — низкие, осевшие за сотни, а то и тысячи лет, сразу привлекали взор дворянина. Позади них — новые, высокие, но с удивительно гладкими пиками. Здесь почти не было равнин: лишь среднегорья и низкогорья, вытянувшиеся на многие мили. Такие красоты и чудеса Лисандр хотел увидеть воочию, и когда случай представился, природа обманула его. Туман лишил его надежды — и это раздражало пуще всего.

С тех пор как они покинули Брэнвуд и двинулись на запад, минуло уже несколько дней. Время должно было стереть хотя бы часть воспоминаний, но надлом Седрика стоял перед глазами Лисандра так же ясно, как в ту ночь. Да, «надлом» — именно это слово лучше всего описывало его состояние.

Точно так же, как и самого Лисандра, когда он беседовал ночью с Далией за чашечкой чая у свечи.

Сочувствие и вина, не покидающие лорда, ложились тяжелым грузом. Если бы он не пошел за Седриком в безмятежную ночь, возможно, всего бы произошедшего не случилось. Мысль об этом обволакивала, липла к нему, словно этот же туман, что окутывал четырех странников. Точнее, над пятерыми — Лисандр не сознательно не посчитал фамильяра Амелии — Корбина, что летал вокруг хозяйки.

Они уже дюжину раз успели пожалеть, что решили скоротать путь, свернув через луг у подножия нагорий. Туман, встретивший их ещё за десятки миль, становился всё гуще, неприветливее, будто отгораживал их от мира и погружал в собственный морок. Видимость становилась с каждым шагом все хуже, и это не играло на руку путникам.

— Проклятье… Теперь совсем ничего не видать, — запричитала Амелия сквозь зубы. — Как бы не провалиться куда-то. Эй, хватайтесь за руки! А то так потеряетесь еще…

И правда: видимость таяла с каждой секундой, и вскоре даже вытянутая рука могла исчезнуть в молочной пелене. Единственным способом не затеряться в блеклом лабиринте оставалось предложение Амелии. Четверо тут же схватившись за руки и шагнули дальше.

Лисандр невольно жмурился, совершая шаг за шагом в вязкую пустоту. Руки невыносимо стискивало с двух сторон, но жаловаться он не смел — не самое подходящее время, чтобы волноваться о собственном комфорте. Оставалось лишь смириться и ждать, когда морок отступит сам.

События минувших дней снова и снова возвращались к нему. К резко оборвавшемуся разговору с Седриком, к самому факту, что Лисандр оказался здесь — среди людей, с которыми в привычной, размеренной жизни никогда бы не пересёкся. В очередной раз убеждаясь в силе предначертанности жизни самой Линнеей, он мысленно и благодарил ее за знакомство с ними, и спрашивал, за что Она уготовила столь тернистый путь. Но все же благодарности превозмогали над отчаянно заданными в голове вопросами о судьбе. Ведь если бы он не откликнулся на зов, сидел бы до сих пор в усадьбе, не познав ни этой дороги, ни новой дружбы. Но неизведанность манила к себе, тянула… Он так и жаждал приоткрыть завесу тайны, узнать, что за ней прячется… Или кто?

Сквозь серый купол тумана Лисандр все еще мог разглядеть Амелию, идущую впереди. Иногда он ловил себя на мысли: почему она так груба, резка и даже жестока с ним? Все эти язвительные колкости, порицания были как соль на рану. Быть может, дело во времени? Может, все наладится? По крайней мере, ему хотелось так думать. Изо дня в день её поступки казались ему достойными, даже если слова ранили. Но чтобы судить о ней, нужно было узнать её лучше.

В очередной раз земля под ногами дрогнула.

Такое уже повторялось дважды за все время пути. В первый раз под ногами чувствовалась легкая дрожь. Во второй — ощутимее, сильнее. Теперь же, толчок был осязаем еще больше.

— Что это?.. Почему земля снова трясется? — Лисандр переминался с ноги на ногу, пытаясь обрести прежнее равновесие.

— Может, деревья старые падают… — неуверенно пробормотал Седрик, крепче сжав руку дворянина.

— Несколько деревьев, да еще за такой короткий срок? — в голосе Амелии, доносящимся впереди, слышались скептические нотки. — Сомневаюсь.

Седрик лишь в ответ на это цокнул и тяжело вздохнул.

— Ну не знаю я, что это может быть… Возможно, землетрясение, или…

— Ага, еще накличь беду! — Амелия поспешила остановить вереницу предположений Седрика о случившимся.

— Но ведь… у нас разве не случались землетрясения? — в голосе Лисандра послышалось любопытство. — Если мне память не изменяет, то… были…

— Я точно не знаю, — осторожно протянула Далия. — Но говорят тогда, когда еще существовала Инсания, здесь, на западе, произошло разрушительное землетрясение.

— Инсании… — название отозвалось внутри с тревогой на душе. — Здесь? На западе? А может…

— Ничего не может! — отозвалась Амелия. — Любите же вы все каркать и привлекать всякое…

— Кар-кар-кар! — отозвался Корбин, хлопнув крыльями прямо над её плечом, будто нарочно подтверждая слова.

Как давно Лисандр не слышал бывшее название королевства: Инсания… «Страна, охваченная безумием», — так называли ее раньше соседние государства, такие как Нортленд. Еще до зарождения династии Крофордов — Лютиковых Правителей — она носила такое название. Но благодаря Эйлит Первой сейчас существует процветающее королевство Флодрен — «королевство, окруженное цветами». Удивительно было то, что крупицы информации о бывшем названии и событиях государства все еще сохранились, и о них знал Лисандр, пока жил и учился дома.

И тут грохот. Не снизу — сбоку, оттуда, где за туманной стеной должны были скрываться горы.

— А это что по-вашему?! — голос Лисандра дрогнул, тревога зазвенела не только в душе, расцветшей подобно бутону цветка на солнце, но и в каждом слове.

— Непонятно… — коротко бросила Дарованная. –Но стоять нельзя — шагайте, шагайте! Нужно двигаться, иначе потеряем время. Вот бы только туман рассеялся…

— Но отчего он здесь? — не унимался Лисандр. — Мы ведь не проходили мимо больших озёр или рек…

— За горами их полно, — отозвалась Далия. — Старые впадины после землетрясений при Инсании заполнились водой. К тому же, здесь вчера шёл дождь, роса даже утром ещё не высохла. Влажность слишком высокая.

— Вон оно как… — Лисандр покачал головой, пораженный сведениями от Далии.

Он был удивлен тому, что не знал о такой особенности Западного Флодрена. Он даже представить себе не мог, каким образом он упустил столь важную деталь.

Позади него, крепко держа его за руку, ковылял и Седрик. Лисандр обернулся к нему: церковник то и дело пытался осмотреться вокруг, чтобы хоть что-то увидеть за пеленой надоевшего всем тумана. Но, судя по всему, получалось у него плохо — также, как и у Лисандра.

Глухой стук о землю. Дворянин остановился. Остальным тоже пришлось задержаться на месте. Как только он встал, точно вкопанный, к ногам прилетел маленький, острый камень. Вослед — парочка таких же, но поменьше.

Туман на глазах редел, и вместе с этим к ним подступало тепло. Горы начали проступать сквозь серую пелену, словно оживали. Лисандр снова посмотрел вниз. Камни под ногами были точно такого же цвета и оттенка, что и нависшие впереди массивы.

Треск. Второй. Вслед за ним — третий.

Волнение заныло сначала в животе. Затем в груди, а после застряло в горле.

Что происходит?..

— Ну нет, мне точно не кажется: что-то определенно идет не так! — воскликнул Лисандр.

— Я… не понимаю… — неуверенно промямлила Амелия: такой голос Дарованной Лисандр слышал впервые. — Хорошо, что туман рассеивается…, но эти трески… эти камни…

Как будто в подтверждение ее мыслей и доводов, послышался еще один грохот, но еще громче и масштабнее. Прищурившись и присмотревшись вдаль горных массивов, лорд увидел, как что-то сверху них потрескалось. Звук идет оттуда, камни схожи с цветом гор…

Неужели это…

— Обвал? — подумал Лисандр, озвучив свои мысли вслух.

И, словно говоря, что его слова правдивы, к ногам прилетел еще один камешек, а земля затряслась под ногами с большей силой. Теперь уже было понятно — это не совпадение или случайность. Никогда не ощущая под собой такую могущественную силу земли, Лисандр боялся не удержать равновесие и свалиться прямиком на траву, оказавшись совсем уязвимым.

Его качало из стороны в сторону, точно маятник. Дрожь под ногами усилилась в несколько раз, не давая спокойно стоять на месте. Если бы он сейчас побежал, то точно пал бы ниц.

Оглушающий грохот вновь раздался по левую сторону, сопровождающийся внушительным треском. Смиренные вершины оказались совсем близки к компании, и опасность очутиться под высокими грудами камней и валунов достигала своего пика очень стремительно и слишком быстро.

— О, нет-нет-нет… — залепетал Седрик, до боли стиснув ладонь Лисандра. — Надо делать ноги! Единая, спаси и сохрани…

— Берегись!

Рядом с Лисандром вслед за стремительно вспоротым воздухом повалился на землю огромный валун. Чьи-то руки успели оттащить его от места происшествия.

И тут же руку Лисандра кто-то дернул впереди, а ноги сами понесли его вперед вслед за Далией и Амелией, волоча за собой Седрика. Еле как поспевая за собой же, он не мог даже дать себе лишний раз продыху. Сердце колотилось с бешеной скоростью, а в голове была лишь одна мысль: «Бежать, бежать… лишь бы не погибнуть, лишь бы не попасть под обвал!»

Где-то над головой рокочущим громом прозвучало вторящее карканье Корбин. Оно с каждой секундой становилось все глуше и глуше.

Земля перестала так сильно трястись под ногами, но сейчас в ушах был слышен только гул воспевающего ветра, бьющего прямо в лицо. Вновь раздался треск высоких скал, а вслед за ним несколько грохотов позади — огромные каменные глыбы стремглав неслись прямиком на землю, разваливались на груды, оставляя за собой стены пыли и грязи.

Впереди послышался всполох — тут же повернувшись в сторону звука, на удивление, хоть как-то ориентируясь в пространстве, Лисандр увидел вскинутую руку Амелии и полыхающий в ней огонь. Она призвала Дарование.

— Зачем ты тратишь свои силы?! — воскликнул лорд, пытаясь бежать за ними так, чтобы ему не оторвали руку.

— Так надо! Может, туман рассеется — раньше получалось! У меня осталось еще немного… Дарования…

Шум становился с каждым мгновением все сильнее, а обвал — могущественнее и грандиознее.

— Назад! — вскрикнула Амелия, отгоняя на пару шагов спасающихся назад.

Прямо перед ними упала наземь острая глыба.

— Единая, да что ж такое-то!.. — испуганно залепетал Лисандр, готовый кричать от всего произошедшего.

Грохот. Еще один. Удар оземь.

— Далия! — возле травницы на землю повалился несколько массивных груд камней. Не оправившись от одного удара, Лисандр кое-как вскочил с колен на ноги и поспешил к Далии.

Он схватил ее за плечи, пытаясь отвести ее в сторону, подальше от ломающихся горных глыб.

— Держись за меня! — прокричал лорд, и она вцепилась руками за плечи юноши, позволив подхватить ее и побежать в сторону леса.

Отбежав на безопасное расстояние, где уже находились Амелия и Седрик, Дарованная понеслась навстречу к лорду, чтобы взять Далию за руку.

Туман продолжал рассеиваться. Когда Амелия схватила девочку, лорд судорожно огляделся вокруг, все еще стоя у входа в лес на лугу.

— Лисандр! — закричала Амелия. — Спереди!

Прямо на него, катясь со склона, неслась каменная глыба, стремительно набирающая обороты и скорость.

В голосе Дарованной звучал страх. Такой несвойственный ей ранее… Обернувшись, все еще стоя на месте, он посмотрел ей в глаза: в них читался испуг. Волнение. Первобытный ужас.

Когда Лисандр опомнился и был готов бежать дальше, было слишком поздно. Горный валун почти что настиг его.

— Нет! — вскрикнул он. Юноша зажмурил глаза, вытянув руки вперед.

Его не повалило на землю. Не придавило огромным весом. Ни удара, ни боли.

Все тело напряглось. Пальцы скрутились. Руки судорожно затряслись. Ноги подкосило. Ни вдоха, ни выдоха.

Время будто остановилось. Ни шума, ни гама.

Глаза приоткрылись. Взгляд тут же устремился на ладони. Трясущиеся, напружиненные, а между ними, заслоняя каменную глыбу, вздымалась стена льда. Грубая, с неровными прожилками инея, окутанными трещинами, она стояла, будто сотканная из его чувств. Живого страха, замораживающего все его нутро.

Камень все еще надвигался, но медленно, словно сквозь густую смолу. Еще мгновение — и он с глухим звуком врезался в лед, покрыв его новыми расколами.

Отпусти!

Внутренний голос прогремел в сознании, и Лисандр повиновался. Напряжение сорвалось, как натянутая струна. Лед треснул. Глыба, потеряв силу, замерла, застряв в массиве промерзшей воды.

Тишина.

Он тяжело выдохнул, не в силах оторвать взгляд от собственных рук.

Это был не просто лед. Это был его лед.

Ноги вновь подкосило. Грудь вдохнула пыльный воздух.

Вдох. Выдох.

Усталость и боль в руках тут же отозвались волной. Глаза начали сами собой закрываться, резкие вздохи наполняли и опустошали грудь. Мурашки побежали по всему телу, неприятно пощипывая подобно больным уколам. Легкие сдавило спазмом.

Когда юноша был готов сравниться с землей, его кто-то подхватил. Он не понимал, чьи руки лежали на его шее и спине. Тело резко встряхнули.

— Лисандр, держись, прошу! — голос отзывался где-то вдалеке, надрываясь, пытаясь донести до него хоть что-то. — Встань на ноги! Когда все закончится, тогда падай без сознания сколько угодно! Но не сейчас, умоляю!

Крики были похожи на девичьи. Потом к ним присоединился мужской голос. Возгласы, похожие на вскрики Амелии и Седрика…

— Лисандр! — когда его имя вновь произнесли, а затем потрясли, сознание прояснилось.

Внезапный прилив сил наполнил Лисандра с ног до головы. Он встал, все еще опираясь на руки и крепкую хватку двух знакомых, и после они смогли пойти дальше.

Шаги не были быстрыми. Наоборот — медленные, ровные, томные… Почему они не бегут?

Звон в ушах. Не слышно ни рокота, ни гула, никакого шума вокруг. Все… прекратилось? Или он на грани того, чтобы покинуть этот мир? Неужели он сейчас умирает?

Глаза застлала мгла, с каждой секундой все вокруг стало мутным. Ноги обратились легким, невесомым перышком.

Еле как получилось приподнять голову и распахнуть глаза на мгновение. Вокруг лишь стены пыли и грязи, обломки каменных глыб, горы — поваленные и куцые. От гладких склонов и вершин почти ничего не осталось. Увидеть подошву низкогорий оказалось невозможным — она осталась под грудами поваленных с вершин обломков.

Сквозь темную пелену стало видно, как все стало явным, и белый, непроглядный туман покинул его. Впереди заметен лишь бескрайний горизонт: оголенные деревья и ветки, жухлая трава, застланное темными тучами небо, и еле-еле проглядывающиеся сквозь них лучи солнца… Но в следующее мгновение все погрузилось во тьму.

Все закончилось? Или заканчивается его жизнь?

Голова совершенно опустела, веки сомкнулись. Руки опущены, ноги тяжелее свинца.

Где-то слышен надрывающийся голос Амелии. Донеслось лишь: «Лисандр, молю, открой глаза!.. Скажи хоть словечко!»

Но губы не подчинились. Ничто ему не подвластно сейчас. Слабость окутала его, погружая в глубокий беспробудный сон.

Или это не сон вовсе?

Может… смерть?

Глава 8. Свет познается во тьме

«К знаниям легкого пути нет.» Флодренская пословица

Пусто.

Лишь сплошная темнота, обволакивающая со всех сторон, то ли видимая, то ли обманчиво запутывающая своей беспроглядностью.

Где он? Очнется ли? Конец ли это? Что стало с ним? А что сейчас с остальными?

Стало еще тяжелее. Пространство не давало шанса оглядеться, присмотреться к чему-либо — все вокруг объято тьмой. Также, как и при выходе из леса. Сил совершенно не оставалось. Изо всех сторон что-то давило тягостной наковальней, норовя раздавить и выжать еще не исчезнувшие крупицы энергии.

Вспышка.

Перед глазами в сотый, а может и в тысячный раз пронеслись события минувших дней. Побег, столь неожиданный и пугающий… Риск смерти, будучи так близко и настолько явно, что Лисандр всерьез считал, что ему в тот миг оставались считанные минуты, вновь не дал о себе позабыть. Встреча с Амелией, подоспевшей вовремя, которая увела его из пучины убийств… Огонь, обладательницей которого стала Дарованная, нес за собой и созидание, и разрушение. Знакомство с Далией, такой непохожей на Амелию — добродушная, искренняя и добрая, готовая помочь и выслушать… Церковник без сознания, настолько похожий на Лисандра — встретивший неизведанное резко и не нарочно, оказавшийся в заточении их квартета, но при этом еще имеющий свободу. Обвал, могущественный и жестокий, несущий за собой лишь смерть и угрозу уничтожения, заставил Лисандра оказаться в пропасти тьмы, сцепившей его со всех сторон. То пронеслось будто молния, а после вновь оставило юношу наедине с мглой.

Тьма ему не отвечала. Как бы он ни кричал и возмущался, просил и даже умолял о пощаде, она не отзывалась. Та держала его в своих кандалах, явно слышав все мольбы, несмотря на безмолвность его голоса. Ни одно слово не разносилось в пространстве, да и сам Лисандр не слышал себя. Страх заключил его в цепи, заставляя почувствовать себя совсем беспомощным.

Мысли вновь начали клубиться в голове. Что же с ним будет потом? Как выберется отсюда? Каков же способ будет действенным против мрака? Кто сможет ему помочь? Остался ли он там, у луга, без сознания, или все-таки он уже где-то далеко, в сотнях миль от места происшествия?

Быть может, он уже… во Флодеме?

И лишь одна фраза, повторяясь из раза в раз, крутилась подобно резвому потоку ветра. Разум вторил ей:

«Единая, помоги мне… Если Ты есть, отзовись на мои молитвы. На Тебя лишь осталась надежда…»

Если не Она, то нечто другое ответило на его мольбы. Где-то вдалеке, вокруг непроглядной мглы, вспыхнул яркий, белый огонек. Он, подобно самой могущественной и светлой звезде на небосклоне, озарял с каждой минутой все пространство, зовя к себе Лисандра. И сейчас он смог сделать шаг.

Ещё один шаг. Второй. Третий. До этого неосязаемые и бесчувственные ноги стали подчиняться, и наконец он сумел совершить сначала пару маленьких, неуверенных шажков, затем десяток, а после — несколько.

Свет манил, звал к себе. Кричал издалека, просил Лисандра наконец-то подоспеть к нему, пока тот не покинул его. Будто бы с появлением этого свечения, силы начали возвращаться, вселяться в тело, наполняя его энергией. Благодаря этому, Лисандр смог совершать последующие робкие, но широкие шаги навстречу светочу спасения.

Думалось лишь о том, что находится по ту сторону мглы и куда его приведет свет. Выберется ли он из пустоты, столь глухой, бесконечной и беспробудной? Встретится ли когда-то со своими знакомыми вновь? Как они там — за завесой мрака? Страх того, что он не воротится к ним, вновь посетил юношу. Но он шел.

Шаг за шагом, ярд за ярдом, вдох за выдохом…

— Лисандр… — кто-то тихо окликнул юношу, имя отозвалось в пространстве гулким эхом. Он встрепенулся, остановившись. Голос продолжал звать. — Лисандр…

До яркой звездочки оставалось дойти совсем немного. Дыхание стало прерывистым, а стук сердца — еще живительнее и быстрее. Он ничего не испытывал мгновение назад… Неужели этот свет его оживляет?

Неожиданно стало холодно. И мороз принялся окутывать Лисандра плотным одеялом. Но оно не грело его, а наоборот — замораживало. Дрожь пронеслась по всему телу. Он обнял себя за плечи; ноги стали подкашиваться. Лисандр переминался с ноги на ногу, все еще идя к свету. Мороз кусал его куда ни попадя, обжигая своими порывами, уколами в различные места. От этого стало еще дурнее. Дышать становилось тяжелее. Свет донес ещё молву:

«Я не могу так его потерять! Он — моя миссия! Я не могу его подвести! Ну очнись же, очнись!»

Стужа отступила. Но лишь на мгновение. Сейчас она обратилась жаром, нет, пылающим внутри Лисандра огнем. Он полыхал где-то внутри него, норовя вспыхнуть с новой силой, вырваться наружу из его существа. От жара, обратившегося сильной болью, он захотел закричать. Но юноша был лишен голоса. Здесь, несмотря на прежние крики о помощи и молитвах, он не обладал даром речи. И лишь сила мысли оставалась ему подвластной. Звездочка прерывисто кричала вслед:

«Ты… можешь! Ты не погиб… слышишь?! Ты жив, ты дашь мне выполнить…! Я… я не подвела её… это просто…»

Свет озарял пространство все сильнее, как и Лисандр подступал к нему все ближе и ближе. Чем меньше становилось расстояние, тем могущественнее его охватывали языки пламени. Они обволакивали лорда везде, не давая и минуты покоя.

Вдох за выдохом, ярд за ярдом, шаг за шагом…

Сейчас он мог дотронуться до яркого света, который мгновение назад был маленькой точкой впереди, но как только Лисандр достиг его, прежняя яркая точка обратилась большим светилом, которое смогло бы обхватить юношу с головы до ног и заключить в объятия.

Несмотря на прикрытые веки, свет проникал под них и настигал юношу здесь. Он манил к себе, норовил заставить Лисандра сделать решающий, последний шаг, окунуться в волны белого сияния, отдаться ему…

Шаг. И свет полностью обволок юношу.

Жар отступил. От холода не осталось и следа.

Безмятежность вновь встретила Лисандра. Под ногами больше нет опоры.

Легкое дуновение ветерка тронуло куцые пряди челки. Донесся вслед за ним целый калейдоскоп различных ароматов, то сочетающихся между собой, то настолько несовместимых, но столь знакомых…

Ромашка.

Лаванда.

Ирисы.

Глаза приоткрылись, и в них тут же ударил яркий свет. Но не такой, какой встретил Лисандр в необъятной мгле — иной, не такой белый, как блестящий на солнце снег, а настоящий. Отражающий истинный, праведный мир. Он вдохнул воздух полной грудью, попытавшись распахнуть глаза.

Удалось.

— Очнулся! О, слава Единой, ты очнулся! — совсем знакомый голос раздался по правую сторону от Лисандра. Взволнованный, дрожащий, насыщенный неподдельным счастьем…

Голос оказался известным, но уже за все время стал родным. Губы тронула улыбка — Лисандр ощутил, как их уголки тянутся ввысь.

— Амелия… — пробормотал он, но собственный голос оказался хриплым, тяжелым.

Чуть повернувшись в ту сторону, где, возможно, сидела Дарованная, он увидел ее. Прежняя бунтарка сейчас смиренно сидела на стуле возле лежащего Лисандра, чуть согнувшись. Глаза ее были красными, опухшими, будто она несколько часов проплакала невесть из-за чего. В голове возникла мысль.

«Неужели она плакала…, но из-за чего? Не из-за меня же, верно?»

Сомнения бушевали внутри словно вихрь, стремительно превращающийся в ураган. Он помнил дуновение слов, доносящихся от светоча…, но чьи они были? Он не понимал. И пока не желал разбираться.

Возвращаться в настоящий мир оказалось делом трудным. Лисандр даже не понимал, что с ним произошло и где он находился, пока был без сознания. Да и потерял ли он его лишь на это мгновение? Этого он не мог знать наверняка. Юноша попытался привстать, опершись на ладони, но у него не получилось. Совершенно опустошенный, безо всяких оставшихся сил, он лежал на довольно мягкой постели, смотря в потолок.

— Лежи, лежи… некуда бежать. Мы добрались.

— Добрались?.. — не веря, переспросил он.

— Да. До Самвилд-Хейвена. Мы уже здесь, — юноша вновь повернул голову в сторону Амелии, и на ее лице красовалась широкая улыбка, а по щеке потекла слеза.

— Почему ты плачешь?..

— Что? — она принялась вытирать глаза и щеки рукавом блузы, шмыгая носом. И тут же ее голос стал холодным и четким. — Ничего я не плачу. Просто в глаз что-то попало.

Раздались поспешные, тяжелые шаги, сменяющиеся на бег.

— Проснулся? Где? — раздался знакомый юношеский голос. Где-то над головой зазвенел металл. Седрик.

Не хватало только Далии. Краешком уха Лисандр мог услышать звон посуды, шуршание травы и лязг стеклянных склянок — такие подходящие для травницы звуки. Быть может, она в очередной раз принялась что-то делать. Нечто новое, интересное и непохожее на то, что она творила своими руками ранее. Юноша действительно считал ее талантливой — то, как она заваривала чай, умело владела своими знаниями и распоряжалась ими как только вздумается, заставляло испытывать неподдельный восторг и восхищение. Сейчас он как никогда желал отведать горячий травяной чай, заваренный ею.

— Что… — пробормотал он, пытаясь выговорить хотя бы пару слов. — Со мной случилось?

Седрик присел подле Амелии, оказавшись подле Лисандра, лежащем в постели. Дарованная минуту окидывала взглядом Хангерфорда с легкой улыбкой на лице, но после улыбка сникла, а уголки губ опустились. Брови нахмурились, а затем она произнесла:

— При обвале ты истратил слишком много Дарования, слишком много. У тебя совершенно нет запасного ресурса энергии, так что силы, которые должны были задействованы при атаке Дарования в тот момент, исчерпались из твоих жизненных. Это очень опасно. Мы смогли вывести тебя из леса, подальше от места происшествия, однако… ты упал без сознания.

Показалось, что сердце пропустило удар. А что, если бы Лисандр потратил еще больше жизненных сил, обратив их в Дарование? Он бы… действительно умер? Но об этом он спрашивать не стал.

— А как ты… свое Дарование контролируешь?

Амелия вскинула руку и вынула из-под блузы маленький кулон, в котором был заключен маленький ограненный камень зеленого цвета. Почти такого же цвета, как и ее глаза.

— Мы — Дарованные, имеющие доступ к оставшемуся осколку Турмалина, — носим такие украшения, чтобы хранить в них запасы своей силы. Именно там остается небольшой ресурс Дарования, помогающий в тяжелых ситуациях.

Турмалин… он слышал это слово из ее уст несколько раз уж точно, но не заострял на нем внимание. Что это за камень такой и почему он так важен для них?

— А что он за собой несет? И… его раскололи, верно?

— Да, — отчеканила она, теребя в руках кулон. — Во времена правления Ирнеста Первого зародилась Инквизиция, ее задача заключалась в избавлении от нечестивых вероотступников и Дарованных, которых тогда нарекли Иными. Впрочем, ты это наверняка знаешь.

Лисандр кивнул, но все же молчал, ожидая продолжение рассказа Амелии. И она вновь заговорила:

— Ковен, разумеется, сопротивлялся их нападкам. Множество лет мы боролись с ней… Верховная упрятала Турмалин — источник магии, несущий в себе огромную силу. Он способен исцелить Дарованного и зарядить своей энергией.

Он молча кивнул, вспомнив, о чем говорила Далия еще в Белтер-Хейвене. Верховная — та, что руководит всем Ковеном. Но имени ее он до сих пор не знал. Девушка же продолжала:

— А когда пришла к власти новая королева, Елена Первая, жена короля Ирнеста, она тут же издала указ о прекращении деятельности Инквизиции и Охоты Священного Пламени. Будто бы она знала, что мы — не враги народу. Но кто же знал, что будет совсем не так, как предполагалось…

— Что случилось дальше? — с интересом спросил Лисандр, в очередной раз предприняв попытку привстать с постели, но она не увенчалась успехом. Он знал о том, что Ирнест Первый издал указ о начале Охоты Священного Пламени, и сразу же после его смерти на трон взошла Елена, но о новых деталях со стороны Ковена он не ведал. Отчего внимательно слушал Амелию.

— Как ты уже сказал, юный Хангерфорд, они его раскололи, — внезапно раздался вкрадчивый, глубокий женский голос, приближающийся к Лисандру вместе с гулкими шагами.

Он тут же повернулся туда, откуда донесся голос. Юноша увидел краем глаза, что Амелия вскочила со стула и слегка поклонилась. Лисандр буравил взглядом женщину, не понимая, как сейчас следует ему поступить.

Казалось, что женщина была создана из белого света — точно тот, который Лисандр встретил будучи скованным в кандалах тьмы, — либо из белоснежного снега. Длинные локоны, струящиеся по плечам и уходящие за спину, были точно морозная вьюга, что доносила в своих потоках вихри снега. Чуть приподнятые брови и светло-голубые глаза напоминали о ясном небе в зимнюю пору, когда выпавший ночью блестящий снег отражается лучами солнца, а небосклон кристально-голубой.

— Вижу, что тебе лучше, — хмыкнула она, мягко улыбнувшись. — Как славно. Успеем отпраздновать Самайн.

Подле нее стояла Далия с подносом — на нем стоял чайничек и несколько кружек. Лисандр тут же радостно улыбнулся и он был готов воскликнуть и обнять изо всех сил травницу. Но у него их не было.

— Верховная… — произнесла Амелия, и Лисандр тут же переменился в лице.

Перед ним стоит… Верховная?

Неожиданно, оперевшись о ладони, он все-таки сумел привстать и присесть на кровать, перейдя с лежачего положения. Юноша чувствовал, как сильно его брови взметнулись вверх, а глаза расширились. Некое любопытство, давшее о себе знать подобно капле дождя, упавшей в водоем, заставило его обернуться в сторону Амелии и церковника. Боковым зрением он увидел, как Дарованная резко дернула Седрика, чтобы тот встал. Юнец вскочил, еле как удержавшись на ногах: они неимоверно тряслись и казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Рот был приоткрыт от неподдельного удивления, и он смог выдавить из себя:

— Верховная… — и склонить голову в знак почета.

Женщина засмеялась. Вся ее внешность была точно снежинка — с виду хрупкая, нежная, но в ее глазах, а также голосе читалась и слышалась уверенность наряду с беспрекословностью.

— Ну что ты, полно-полно… Давай тогда уж познакомимся за чашечкой чая. Устроит?

Лисандр оживленно закивал головой.

— Что ж, тогда я представлюсь, — женщина прокашлялась. — Я — Верховная Ковена, ты это уже знаешь. Эирлис Гвинтер, очень приятно.

Она вновь улыбнулась, и Лисандр одарил ее легкой улыбкой в ответ. Представляться он, вопреки этикету, не стал — о нем здесь и так все знают. За такое невежество отец юноши бы его отчитал и заставил в сотый раз перечитывать «Зеркало тюльпанного благородства» — энциклопедию, к пятнадцати годам ставшей ненавистной для лорда, в которой говорилось о соблюдении этикета и манер для юных дворян.

Какое необычное все-таки имя у Верховной… Оно не напоминало обычные имена, встречающиеся ранее. Оно будто бы несколько чужое, уникальное. Да и фамилия такая… Запоминающаяся и осязаемая. Произнося ее, он мог бы почувствовать дуновение морозного зимнего воздуха.

— Очень рада, что застала тебя воочию. Пришлось, конечно, постараться, чтобы вы добрались до Самвилда поскорее… Но, как ты сам понимаешь, случился форс-мажор.

М-да уж, его потерю сознания уж точно можно назвать форс-мажором. Лисандр поджал губы, кротко кивнув. Что уж говорить об…

Только он вспомнил о произошедшем, то сознание помутилось. Юноша прикрыл глаза, схватившись рукой за макушку и зажмурился, прогоняя наваждение.

Когда он приоткрыл глаза, то увидел присевшую Верховную с левой стороны от него, что поправляла подол юбки. Платье на ней оказалось таким же светлым и ослепительно-белым, как и ее волосы: рукава, ниспадающие до запястий, казались воздушными и придавали мягкости и нежности в образ Верховной. Лиф был украшен аккуратно вышитыми рюшами и складками, придавая утонченность и гармоничность в весь фасон платья. Длинная юбка до стоп походила на тонкий слой снега, прикрывающий мокрую, рыхлую землю.

— Хорошо, что Корбин сразу же отреагировал и полетел сюда. Подоспел, кстати говоря, вовремя. Смогли помочь вам выбраться из пучины обвала и спокойно добраться до Самвилда, — произнесла Гвинтер.

Будто услышав, что о нем говорят, Корбин закаркал и в то же мгновение прилетел к своей хозяйке, присев на плечо. Амелия легонько улыбнулась и погладила ворона по макушке.

За каждой фразой Эирлис все незаданные вопросы ранее испарялись — она ловко и умело отвечала на мысли Лисандра. Словно знала, что он мог бы уточнить у нее и заведомо давала на эти вопросы ответ. Вот почему Корбин лишь раз дал о себе знать у гор, а потом его было ни видно, ни слышно.

— Даже не верится, что мы все-таки добрались… — с облегчением проговорил юноша, обернувшись в сторону Амелии и Седрика, после — вновь на Верховную и Далию. — Не представляю, что со мной было, если бы я потратил больше сил тогда. Даже думать не хочется об этом…

— Чтобы такого более не случалось, тебе необходимо иметь при себе какую-либо вещицу, в которой будет фрагмент Турмалина.

— Кстати, о нем… что было дальше после того, как его раскололи?

Эирлис заметно поникла. Отвернувшись, она ответила:

— Два осколка Инквизиция украла прямо у нас перед носом, также быстро, как и пропавших членов Ковена. До сих пор те, исчезнувшие в ту ночь, потеряны без вести.

Далия, внимательно слушая разговор, после слов о пропаже людей резко переменилась в лице и поджала губы. Позже встала, поставив на тумбу чашку с чаем и молча удалилась в другую комнату. Внутреннее сопереживание и деликатность не позволили Лисандру задать вопрос о внезапной смене поведения травницы. Лишь оглянувшись на Амелию и Верховную, они не дали никакого внятного ответа кроме поникших взглядов.

— У нас остался лишь один осколок Турмалина, в котором осталась прежняя сила Дарования — пусть ее и совсем мало. Украшения, имеющие часть от этого камня, несут в себе силу, которая может помочь в трудной ситуации, пополняя силы владельца. Можно сказать, резерв. Это может быть любой аксессуар, будь то серьги, кулоны, перстни… Владелец должен постоянно носить фрагмент Турмалина с собой, чтобы быть в постоянном контакте с ним.

— Вот как… Поэтому ты так распоряжаешься своим Дарованием? — обратился Лисандр к Амелии, и та робко кивнула, понимая, о чем он говорит.

Изрядное растрачивание магии в целях угрозы и шантажа у Амелии наблюдалось за короткий промежуток их общения не единожды и не особо редко. И деталь о том, что у нее есть резервные запасы магии, дали ответ на давно заданный вопрос юноши.

— И что же теперь? — спросил он. — Когда я обрету это украшение, то смогу больше пользоваться своим Дарованием?

— Можно и так сказать, — кивнула Эирлис. — Однако ты все еще не можешь его контролировать. Тебе нужно научиться им пользоваться. Чтобы ты его держал под контролем, а не оно брало над тобой верх. Амелия, думаю, тебе с этим поможет.

Вслед за Гвинтер, Лисандр повернулся к Дарованной: на ее лице не было ни единой эмоции — она совершенно беспристрастно смотрела на Верховную. После, увидев ее многозначительный взгляд, Амелия кивнула и поджала губы — ее пальцы крепче прижались к стенкам кружки.

Юноша заулыбался, когда речь зашла об обучении. Так еще о каком — об овладении магией! Наконец-то настает время изучения этой насущной интересной темы, особенно после того, как он дважды смог ей воспользоваться, пусть и нецеленаправленно. Когда Лисандр сумел призвать Дарование в лесу, отогнав тем самым несущий прямую опасность его жизни валун, он как раз-таки понял — Далия не врала. Именно он нужен Ковену. Некогда призванная магия в капелле исчезла на несколько дней и вновь смогла призваться. И вновь в момент бурных эмоций.

— Дарование призывается зачастую тогда, когда человек переживает сильный поток эмоций? — неожиданно спросил Лисандр.

— Верно, — кивнула Амелия.

— Порою даже самые опытные Дарованные не могут контролировать свои силы в период сильных эмоциональных переживаний. Даже я иногда даю слабину, — призналась Эирлис. — Именно поэтому нам стоит контролировать наши чувства, не позволяя им вырваться наружу вместе с магией.

Лисандр промолчал, так ничего и не ответив. Много вопросов вновь всплыли наружу, но ему показалось, что не будет правильным задать их сразу все. Но остался лишь один, который был важнее всех вместе взятых.

— Сколько осталось времени до Самайна?

— Один день на подготовку. Завтрашней ночью уже начнется празднование, — отчеканила Эирлис. — Надеюсь, к тому времени ты оправишься. Все-таки у нас есть те, кто готов тебе помочь с выздоровлением.

Она улыбнулась, поднимаясь и поправляя подол платья.

— Было приятно с тобой познакомиться, Лисандр.

— Взаимно, — он кивнул, также улыбнувшись Гвинтер. Хангерфорд особо даже и не знал, как следует с ней общаться и обращаться к ней, но, кажется, ей не были важны формальности.

И вновь Лисандр оказался наедине с Амелией и Седриком, сидящими молча возле него. Они трое молчали, а дворянин глядел то на Дарованную, то на церковника, вторя тишине. Она нависла над ними, давя сверху, и вскоре юноша стал нервничать. К счастью, ее прервала Далия, вернувшаяся в комнату.

— Ну, как вы тут? О, Верховная уже ушла… — пробормотала она, ее голос был странно осипшим и тихим.

— Ушла, — кивнул Лисандр, присев поудобнее на кровати.

— Вы, наверное, голодны, — предположила травница, поглядев на их троих. — Пойдемте, что-нибудь приготовлю… все-таки, здесь мы на месяц уж точно.

Дарованная и архивариус встали. Седрик пошел дальше, а вот Амелия остановилась у изголовья кровати Лисандра.

— А с ним что делать? Он толком даже встать с постели не может… — неожиданно обернулся Седрик, указав ладонью на лорда.

— Все нормально, — он вскинул руки. — Я не особо голоден. Отдохните как следует, все-таки, вы так сильно понервничали из-за… всего произошедшего.

На это ему ничего не ответили, Амелия лишь одарила Лисандра поспешным кивком и оставила его одного в комнате. Тишина вновь встретила юношу, начав с ним безмолвный разговор. Как только он остался наедине с ней, мысли в голове судорожно загалдели, заявив о себе.

***

Он и не понял, задремал ли или просто затерялся во времени, смотря в одну точку. Но когда его окликнули, Лисандр тут же встрепенулся и несколько раз проморгал, но все же не повернулся на источник звука. За окном уже было темно, из-за стекла можно было увидеть отражающееся сияние вознесшейся луны на небосводе. Но разглядеть помимо нее то, что красовалось на небе не представилось возможным — стекло было довольно мутным, из-за чего юноша не смог вдоволь насладиться красивым зрелищем по ту сторону.

Его вновь позвали:

— Лисандр! Ну что ж ты, не слышишь совсем? Третий раз уже зову!

Наконец, Хангерфорд смог оторвать свой взор с окна и переместить его на стоящую рядом Амелию. Та вернулась к нему уже в другом образе: вместо привычных заправленных в высокие сапоги светло-коричневых брюк и белой блузы, поверх которой она носила жилет, напоминающий своим оттенком свежую траву, было легкое, белое платьице простого фасона и корсет такого же цвета, как и былой жилет.

Лисандр не смог не подметить неожиданное преображение своей знакомой.

— Тебе очень идет, — признался он, слегка улыбнувшись.

Амелия немного опешила и стремительно сменила гнев на милость, поправив платье.

— Спасибо, — произнесла она, ухмыльнувшись. Затем откашлялась и скрестила руки на груди. — Так я о чем… Сейчас мы устроили совещание по поводу следующих планов на Самайн.

Лисандр было расстроился, что его даже не соизволили позвать, но Дарованная продолжила:

— Мне поручили рассказать тебе все, что мы обсудили, — она присела на край кровати. — Ты же у нас пока на поправку идешь. И поскорее бы ты уже выздоровел, Самайн на носу, а ты лежишь!..

Юноша недоуменно поглядел на нее, будто она сейчас это говорила в упрек.

— Кхм, я имею ввиду… — стушевалась она, закрутив на пальце локон темных волос. — Лежа не стоит отмечать такой праздник. В первую очередь, это торжество праздновалось в честь окончания сбора урожая. А со временем превратилось в День поминания усопших. Мы празднуем его в честь наших предков и былых времен, когда Дарованные только-только пытались освоиться на этой земле. Так что поправляйся скорее, негоже так будет Самайн встречать.

— Вот как… — проговорил он. Сейчас Лисандр совершенно ничего не чувствовал: ни удивления, ни восторга, ни злости. Отчего же? И все же, он уточнил: — Ну, и что просили доложить?

— А-а, — Амелия опомнилась. — С завтрашнего дня начнем подготовку. И ты — непосредственный участник торжества. В Самвилде мы останемся уж точно на месяц, а то и больше, потом выдвигаемся в Йольстид. Ну, если нам за это время никто и ничего не помешает, конечно. Надеюсь, что так и произойдет. Хотя бы месяц спокойной жизни… — она тяжело вздохнула. — Помимо этого, завтра в планах не только приготовить наш дом к Самайну, но и подготовить праздничные блюда. Но об этом уже завтра поговорим, Далия тебе с этим поможет.

— Мне? Ты хочешь сказать, что я буду готовить еду? — он от удивления приложил руку к груди, чуть наклонив голову вперед.

— Ну да, — кивнула Амелия. — Все надо в жизни попробовать, абсолютно все. А по твоему лицу и видно, что даже кухонный нож в руках не держал. Так что не отнекивайся. К тому же, Далия — хороший учитель, особенно в готовке и травничестве. Я уж сама без понятия, что она там удумала… Даже для Верховной это будет новостью.

Лисандр хмыкнул, нахмурив брови. Да уж, когда он сбегал из дома, он и подумать не мог, что в итоге придет к такому — к готовке… Да и в принципе, празднованию неофициальных праздников — Самайна не было ни в одних списках торжественных дней Флодрена, он это отчетливо помнил. Интерес внутри закипал, и в этот момент в комнату кто-то постучался.

В дверном проеме показалась травница.

«Как раз вовремя», — подумал юноша.

— О, проходи, — Амелия улыбнулась, подзывая рукой девочку. Когда она зашла внутрь комнаты, в её руках хранилась небольшая чашка.

— Что это? — Лисандр привстал с кровати, вытянув шею, чтобы разглядеть содержимое чаши.

Пока Далия шла к Лисандру размеренными шагами, периодически юноша мог видеть как она переминалась с ноги на ногу и едва хромала.

— Обезболивающий и оздоровительный отвар, — ответила Далия, ставя блюдце с чашкой на тумбочку возле юноши. Он тут же потянулся взять ее. — Он пока еще горячий, пусть остынет. Пришлось покопаться в травах, чтобы сделать его.

— А что в нем? — с интересом спросил он, поглядев на травницу.

Она вновь улыбнулась. Лисандр подумал, что ей было приятно услышать этот вопрос.

— Липовый цвет, немного чабреца и черной бузины. Все это заварить, дать настояться в кипятке и пить несколько раз в день. Ну, в этот раз сделаем исключение, — она присела на кровать и, слегка откинув спину, приподняв ноги над полом, тихонько шикнула: то ли от какой-то боли, то ли от облегчения. — Ко всему этому, я добавила туда немного листьев мяты, чтобы ты побыстрее уснул. Он достаточно действенный, так что совсем немного и будешь свежим, как ромашка.

Несмотря на предостережение Далии, он взял кружку и стал медленными глотками пить отвар. Терпкий, медовый вкус разлился по телу, а крепкое и пряное послевкусие осталось на языке после того, как все содержимое было выпито. Лисандр вздохнул и присел обратно на кровать.

— Спасибо большое, надеюсь, что он быстро подействует. Не хочу пропустить подготовку к празднику.

— А ты и не пропустишь, — настояла Амелия. — Ни за что, ты должен вместе с нами разделить это мгновение. И я об этом позабочусь.

Глава 9. Подле живых шагают тени

«О мертвых говори только хорошее.» Народная поговорка

Они ушли от тумана — и снова проснулись в нём. Лисандр распахнул глаза и увидел за окном только белесую, бесконечную пустоту. Будто с наступлением праздника, приближающегося медленной поступью, природа насторожилась и приготовилась отмечать празднество вместе с остальными.

Но долго сидеть в постели, ему, конечно, никто не позволил. Точно почувствовав пробуждение юноши, в комнату зашла Амелия, готовая торжественно воскликнуть и начать будить Лисандра. Однако она успела заметить, что тот уже бодрствует.

— Проснись и цвети! — все же громогласно проговорила она, подойдя к Лисандру поближе. — Как себя чувствуешь?

И ведь действительно: только после ее слов он осознал, что совсем не чувствует признаков плохого самочувствия. Все недуги по одному мановению целительного, даже волшебного отвара Далии испарились, напрочь покинув тело. Он пошевелил ногами и руками — совершенно никакой боли. Невольно на его лице появилась широкая улыбка. Заметив поднявшееся настроение у дворянина, Амелия оживилась, хлопнув в ладони.

— Что ж, раз уж ты у нас поправился, принимаемся за работу!

Как и ожидалось, никто не оставил без внимания и обязательство, которым наделили его в этот раз. Будто бы все безмолвно и безо всяких переговоров с самим Лисандром согласились с тем, что он должен помочь обустроить их пристанище к празднику. Он не то чтобы возмущался, скорее недоумевал — почему с ним никто не советовался по поводу такого знаменательного события. Но времени на раздумий, все же, не было. А время поджимало.

В голове клубились слова Амелии о том, что ранее Самайн был праздником урожая, но вскоре стал Днем поминания усопших из-за появления во Флодрене вероисповедания в Линнею, нареченное Эйлит Первой коротким, но броским названием «ильфа». Из-за атмосферы за окном действительно создавалось ощущение, что границы между мирами с каждым разом становились все тоньше и тоньше, норовя стереться и просто-напросто пригласить почивших в мир живых. А туман, подобно вздохам древних духов умерших, стелился по земле, обволакивая со всех сторон. В голове тут же начали вспыхивать обрывки воспоминаний, такие смутные и темные, а разум желал их выбросить прочь из головы.

Встав с постели, Лисандр поправил одежду и, приблизившись к выходу из комнаты, уже отсюда услышал поспешные шаги за дверью. Это немного его озадачило, но все же он вышел в коридор, а Амелия — вслед за ним. Звуки и шаги раздавались из другой комнаты, находящейся по правую сторону от обители Лисандра. Похоже, из кухни. Поспешив туда, юноша увидел мечущуюся из одного угла в другой Далию. Та изрядно пыталась между делом завязать тугой хвост вьющихся рыжих волос, так и норовящих упасть на лицо. К тому времени от Дарованной и след простыл — оглянувшись через плечо, Лисандр не увидел Амелию за собой.

Нарочно проделав пару гулких шагов навстречу к травнице, Лисандр постарался заведомо обратить ее внимание, лишь бы она не испугалась неожиданному приходу. И это ему удалось: громкие шаги разнеслись по комнате отчетливыми ударами и, будто бы в подтверждение прихода юноши, деревянные половицы дома заскрипели под его весом. Далия вскинула голову, только присев перед очередным ящиком в поисках чего бы то ни было.

— Лисандр! — радостно поприветствовала она его, в ее глазах засверкали огоньки. — Доброго утра. Ты себя хорошо чувствуешь?

Похоже, этот вопрос его будет преследовать приличное количество времени, сегодня — уж так точно. Но Хангерфорд учтиво кивнул, указав на себя ладонями.

— Как видишь. Сама ведь говорила, что скоро стану свежим как ромашка. Благоухаю, цвету и расту как прежде, — он усмехнулся, подходя ближе к девочке.

Та засмеялась и судорожно пригладила подол платья да так, чтобы шлейф от юбки прикрывал ее ступни.

— А чем ты занята? — глаза Лисандра еле как поспевали осмотреть каждый предмет, стоящий на кухонном столе.

— Самайн требует хорошей подготовки и дельной еды, — ответила она. — Вот и решилась сделать наши традиционные блюда из тыквы. Ну, и не только из нее…

Тут он вспомнил вчерашние слова Дарованной и сразу же произнес:

— Если хочешь, могу помочь. Будет интересно что-то приготовить самому, наверное… Я раньше ничего такого не делал, но… Может, научусь.

— Буду рада помощи, — проговорила Далия на выдохе. — Спасибо.

В груди разлилось тепло. Неужто это то ощущение, когда тебя благодарят за содействие и подмогу?

Пока Лисандр вновь задумался, Далия уже успела достать глубокую тару и кухонные приборы. На столе стоял мешок, вероятнее всего с мукой, несколько светло-желтых брикетов и тыква. Сразу бросилась в глаза плитка темного шоколада.

— Поразительно… У вас действительно продуктов в достатке, — воскликнул Лисандр, осматривая ассортимент ингредиентов.

— Есть такое. Мы уже приноровились к покупке нужного. Возле наших обиталищ находятся крупные города, отчего не представляется чем-то сложным отправиться туда и запастись нужными продуктами.

— И что мы будем из этого всего делать? — он протянул руку к брикету, обвернутому пакетом. Он оказался довольно мягким и на нем остался след от пальца. Сливочное масло.

— Так, — Далия выпятила указательный палец, указывая на ингредиенты, лежащие на столе. — Масло, мука, сахар… — Она повернулась в сторону шкафчиков. — Немного ванили, корицы… Шоколад и тыква. А, еще немного овсяных отрубей…

И, вспомнив о стоящем рядом Лисандре, она повернулась к нему, наконец-то ответив на его вопрос.

— Ну, я бы хотела приготовить тыквенное печенье. У нас уже создалась традиция готовить его на Самайн. Да и по обычаю следует выпечку готовить, в особенности ту, которую любили почившие, — она вздохнула, идя в другой конец кухни, схватив фартук, висящий на краю стула.

Лисандр в очередной раз заметил резкую перемену в настроении и выражении лица травницы, отчего встревожился за нее. Отчего же так быстро у нее меняется поведение, что ей такое вспоминается, из-за чего она сама не своя? Только он хотел спросить в чем дело, так тут же она повернулась к нему, протянув руку. В ней она держала второй фартук.

— Надевай, — кивнула Далия. — Не хочется, чтобы ты замарался в процессе готовки.

Лисандр понимал, что это неизбежно, да и как-то не хотелось обижать девочку отказом, отчего надел протянутый фартук. Он не очень подходил к его одежде, но, ему казалось, это самое последнее, на что он будет обращать внимания, а Далия — тем более. Что уж говорить об Амелии и Эирлис — они и вовсе могут не увидеть это зрелище. Наверняка у Верховной есть дела поважнее, чем просто наблюдать за кулинарным дуэтом травницы и дворянина.

Далия долго времени не тянула: как только Лисандр надел фартук и завязал его, она тут же начала приготовление фирменного тыквенного печенья. В данном случае Лисандр просто выступал ассистентом и подавал все необходимое травнице. Оказалось, что она умелая не только в травничестве, но и в готовке. Хангерфорд пристально наблюдал за действиями девочки, рассматривая каждое ее умелое движение руками. После этого как Далия взяла другую тару, засыпая туда муку и овсяные хлопья, она протянула Лисандру другую глубокую миску. Как только он схватил ее и поставил перед собой, травница залепетала.

— Так-так-так… — ее руки вновь залетали над столом. Лисандр стоял подле нее, приглаживая в сотый раз фартук. — На, разотри масло с сахаром. Думаю, у тебя хорошо получится.

Он не стал уточнять, как нужно именно растирать масло, так что решил действовать интуитивно. Взяв близлежащую к нему деревянную ложку, он аккуратно положил уже приготовленный размякший брикет сливочного масла. За все время подготовки оно успело размягчиться, отчего стало податливым и под одним касанием начинало таять. Возле него стояла тарелка с уже насыпанным в нее сахаром, отчего пред ним предстала задача пересыпать его в миску с маслом, не просыпав и песчинки.

Однако он ее не выполнил. Только Лисандр перевернул тарелку, то львиная доля сахара просыпалась мимо миски.

— О-ой! — воскликнул он, тут же перевернув тару в исходное положение и отскочив от кухонного стола, позволив крупицам упасть наземь.

Лисандр тут же опустился на пол и стал собирать просыпанный сахар.

— К хорошим переменам, — констатировала Далия. Он вскинул голову и увидел, что Далия стоит с улыбкой на лице, затем тут же присела рядом с ним, помогая собрать рассыпанную долю.

— К хорошим? — переспросил он.

— Ну не к плохим же, на то есть соль… Должны же быть хорошие приметы.

— Мне кажется, что это не очень хорошая примета, — Лисандр поджал губы.

— Почему же?

— Нам вряд ли хватит оставшегося сахара на такое количество масла.

Далия с трудом привстала с корточек: ей пришлось ухватиться двумя руками за столешницу. Лисандр спохватился только тогда, когда она уже встала на ноги, слегка шикнув и сцедив зубы. Укол вины раздался где-то в груди, но травница тут же продолжила работать над своей частью приготовления.

Досыпав сахар, Лисандр стал продавливать масло, стараясь смешать вместе с сахаром. И тут юношу окликнула травница:

— Не дави его, оно и так у тебя мягкое. Начни его смешивать с сахаром круговыми движениями. Сначала медленно, потом набирай обороты.

На долю секунды его сердце ёкнуло из-за того, что он даже не начал тщательно выполнять поручение, а ему уже сделали замечание. Но все же это замечание прозвучало мягче, чем претензии Амелии к нему ранее. Приняв совет Далии во внимание, юноша принялся мешать сливочную массу, и через пару минут ускорился. Со стечением времени она становилась все светлее и воздушнее.

— Отлично, — похвалила она, поднеся к миске Лисандра другую глубокую тару с мукой, в которой виднелись овсяные хлопья.

В воздухе неожиданно завитал запах корицы, и Лисандр невольно принюхался. В это время Далия разбила несколько яиц в миску с маслом, а юноша принялся перемешивать содержимое. После — засыпала туда муку и начала перемешивать получающееся тесто самостоятельно. Буквально на глазах у Лисандра начало получаться густое тесто, и он вцепился взглядом в него.

— А кто любил это тыквенное печенье из… почивших?

Лисандр понимал, что этот вопрос может оказаться очень деликатным для Далии. Но он вырвался изо рта произвольно, и юноша не смог с этим ничего поделать.

На секунду девочка замерла, но после продолжила мешать массу деревянной ложкой, но размеренно, а не так быстро, как минуту назад.

— Его любила моя мама, — в этот раз замер Лисандр, не веря услышанному. — Короче говоря, именно она научила меня его готовить. До сих пор помню все ее советы и последовательность приготовления.

— О Единая, прости, пожалуйста… Я не думал, что…

— Все хорошо, — нехотя проговорила она: Лисандр слышал в ее голосе дрожь. Ничего не хорошо. — Я уверена, что она сейчас во Флодеме. Она пропала в тот же день, когда Инквизиция расколола Турмалин. Вслед за ней исчезли и некоторые другие Дарованные.

— Она была Дарованной?

— Да. Но мне, — она перестала вымешивать тесто, вытянув руки перед собой. — Не передались ее способности. А отец мой был Обычным. Видимо, в него пошла.

То, что Далия не оказалась такой же, как Амелия, подвергло Лисандра в шок. Казалось бы, она выглядела как вылитая ведьма — разумеется, по преданиям, которые он читал в книгах. Встретив тогда, в тихой хижине за несколько десятков ярдов от столицы, он ожидал увидеть от нее проявление Дарования. Но нет, все оказалось с точностью да наоборот: Далия была Обычной. Обычной девочкой, которую Единая наделила такой внешностью, пусть и с не отмеченным нутром.

— Но как так? У меня тоже, судя по всему, отец — Обычный, но мне передались каким-то образом эти… силы. Должно же быть этому объяснение, — произнес Лисандр. — Не знаю, какой была моя мама… Я ее не знаю, ни разу не видел ее. Рос только с отцом. Наверное, она была Дарованной, как и твоя.

— Сила Дарования передается по наследству, также зависит от того, сколько в роду — неважно, с отцовской или материнской линии, — было Дарованных. Судя по всему, родословная твоей матери была очень сильной. А вот моя… — Далия принялась крошить шоколад на мелкие кусочки, умело работая ножом. — Не знаю. Ну, что есть, то есть. Не суждено мне было родиться Дарованной, значит, на то воля Единой.

Лисандра из раза в раз озадачивало то, что и Амелия, и Эирлис, и Далия упоминали Единую в своих речах. Он всегда думал, что Иные верны Аероне, той, которую подавила Линнея. Той, о которой позабыли, когда к власти пришел Дэринг Первый. Той, которую причислили к врагам всея мира и запретили вспоминать ее имя. Лишь клеймо «Падшей Богини», оставшейся за ней до скончания веков было дозволенным. И то, не всегда.

— Вы верите в ильфа? — уточнил Лисандр.

— Конечно, а во что еще? Неужто в Падшую?

— Ну, по крайней мере, так говорит Церковь… И Инквизиция… И народ… — пробурчал он, отворачиваясь.

— Нашел кого слушать, — неожиданно резко произнесла Далия, начав давить вилкой кусочки размягченной тыквы. Поспешно раздавив их, она добавила в тесто сначала тыкву, затем шоколадную крошку, далее перемешивая. — Мы верим в Единую, ведь Она — наша создательница. Создательница всего живого. Конечно, раньше Дарованные верили в других богов, но на то это и прошлое. Настоящее должно менять былое и создавать будущее.

— В других богов? Так их было несколько? Расскажешь?

— Как-нибудь потом, может, твой интерес удовлетворит Верховная. Что-то я разговорилась… — она улыбнулась, поджав губы. — Так, пора поставить печенье в печь.

Наконец-то приготовление тыквенной сладости подошло к концу, и Далия отпустила Лисандра. К тому времени на кухню пришла Амелия.

— О, вы тут готовите? — она принюхалась и с блаженством выдохнула.

— Точнее уже закончили, — подметил Лисандр.

— Молодцы, молодцы… — Дарованная закивала, уперев руки в бока. — Что ж, ты иди, Лисандр, с остальным я сама помогу Далии. У нас есть пара часов в запасе до основных… ритуалов.

Юноша кивнул, уходя прочь из кухни.

***

За эти пару часов вечер успел стремительно наступить, а стол — накрыться благодаря Далии, Амелии и Лисандру: он по одному лишь оклику Дарованной побежал на кухню помогать, и вскоре большой обеденный стол был накрыт различными блюдами. Запах различных вкусностей на столе смешался в единый дурманящий аромат, но лишь один из них выбивался и заставлял юношу жмуриться. Среди медовых лепешек, яблочных пирогов и фруктового хлеба стоял луковый суп. И от его запаха, а тем более вида Лисандр не мог не жмуриться. Но ради приличия старался сдерживать свое пренебрежение и нелюбовь. Он мысленно благодарил Единую, что ни в одном блюде не было сельдерея или оленины.

За окном с каждой минутой становилось все темнее и темнее. Небо, некогда прикрытое тучами, наконец-то показалось из пучины облаков, представ в глубоких оттенках блистающего золота и багрянца к низу небосклона. Воздух стал гуще, чем прежде — природа точно готовилась к тому, что произойдет в полночь. Она будто сама затаила дыхание перед тем, как истончить границы двух миров. С каждым битым часом приближалось неизбежное — то, к чему Ковен готовился очень долго, но Лисандр — всего день. Но от этого ему не становилось легче, а наоборот, жутче — неизвестность ближайшего будущего, норовящего наступить совсем скоро, давила, не давая сделать и шагу.

К началу празднества его попросили надеть другой наряд в цвета Самайна: оранжевый, синий и черный. От оранжевого он сразу мысленно отказался, сделав вид, что произнесли только два последних цвета. Конечно, у него с собой не было никакой одежды. Лисандр стоял у себя в комнате, пытаясь понять, где же ему достать одежду его размера и в цвета праздника.

Внезапно, его размышления прервали.

— Смотри! — воскликнула зашедшая в комнату Амелия. Лисандр повернулся к ней. — Тут, конечно, на размер-два побольше будет, но… Держи, примерь.

В ее руках была черная рубашка с пышными рукавами. На груди был глубокий вырез со шнуровкой, вокруг которого красовались рюши. Свободные брюки по пояс покоились в другой руке у Дарованной, ткань которых отдавала иссиня-черным оттенком. Лисандр попытался не скривиться.

— Единая, что ж так много рюшей…

— А ну, тихо! Надевай давай, времени мало! — Амелия вздернула подбородок, вскинув одежду в руки Лисандру. — Жду пару минут, и попробуй только не надеть!

Выбора у него не было, так что пришлось надевать предложенное. Рубаха оказалось ему свободной, отчего оказалось необходимым натянуть брюки выше пояса. Кое-как разобравшись со шнуровкой, Лисандр вздохнул и провел рукой по рюшам на рукавах и вырезе у груди.

«И куда смотрел портной…» — отчаянно подумал он.

Дверь отворилась и Лисандр тут же выпалил, поворачиваясь к Амелии.

— Можно снять это… недоразумение?

— Много хочешь! — скрестила руки на груди она, подходя к нему и поправляя шнурки на груди. — Нормально же выглядит, что же ты жалуешься? Скажи спасибо, что в принципе нашлась одежда для тебя!

И все же черный цвет носить было не по себе. Немудрено: Самайн являлся тем праздником, когда твое желание не играет роли, хочешь ли ты встретиться с потусторонним миром или же нет.

— Все, пошли! Тебя одного ждем, — не дожидаясь согласия Лисандра, Амелия вышла из комнаты. И он поспешил за ней.

Во главе праздничного стола стояла Эирлис, одетая в синее платье с пышными рукавами, но немного другим фасоном, не как у Лисандра. Черный ворот одеяния сочетался с оттенком ткани, придавая величавости в весь образ Верховной. По правую руку от нее встала Амелия, убрав руки за спину, по левую — Далия. И лишь после них стоял Седрик, переминаюшийся с ноги на ногу, поправляя ворот черной простой рубахи. Похоже, его тоже побудили принарядиться.

На столе помимо еды было множество зажженных свеч, воск которых был таким же, как и рубашки юношей — черным. Он стекал по бокам, точно убегая от нападок оранжевого пламени и изредка капал на скатерть стола.

Лисандр встал возле Амелии, и тогда Эирлис начала свою речь:

— Ранее мы отмечали этот праздник с совсем другими лицами. Но Единая решила, что им суждено отправиться во Флодем. Они были частью нас, частью Ковена, частью этого мира. Сегодня, в эту ночь, их тени вновь с нами. Мы вспоминаем их не с горечью, но с благодарностью. Мы чтим их жертвы, но не оплакиваем — ибо в этот час они рядом.

После этих слов Дарованная дрогнула и ее руки за спиной задрожали, но с еще большей силой.

Лисандр, стоящий напротив Седрика, заметил, что церковник нахмурился и поджал губы, укоризненно посмотрев в сторону Верховной. Увидев взгляд дворянина, он опустил голову.

Гвинтер продолжала:

— Сегодня граница между мирами истончается, и Самайн вновь соединяет живых и ушедших. Мы — потомки тех, кто слышал голоса стихий, кто чтил силу и равновесие. Мы стоим здесь не одни — за нашими плечами истории тех, кто шёл до нас. Их поступки, их вера, их огонь живут в нас. Вспоминая их, мы укрепляем свою связь с прошлым и будущим. И сейчас, отмечая этот древний праздник, мы вспоминаем былое, почитая тех, в кого они верили. В стихийных богов, владеющими силами земли, воды, воздуха и огня. В огнях, что горят сегодня, сгорают страхи и сомнения. Пламя, которое зажёг Арнитас, согревает души живых и освещает путь ушедшим. Земля, дарованная Талевис, питает нас, давая силу идти вперёд. Пусть их благословение ведёт нас, пусть этот год принесет мудрость, единство и силу.

Ноги подкосились от громогласной и четкой речи Эирлис. Лисандр тяжело вздохнул из-за неведомого ему распирающего чувства в груди, подступающего к горлу. Он, почувствовав, что ступни еле как могут его сейчас удержать, схватился за руку Амелии. Она хотела было возмутиться, но, увидев его состояние, успокоилась и поддержала юношу за пояс.

— Этот вечер — о памяти и мудрости. Мы вспоминаем тех, кто был до нас, их любовь, их жертвы, силы. Пусть их знания ведут нас, а голоса звучат в наших сердцах. Сегодня мы открываем двери для них, приглашая за наш стол, в наш круг. Пусть они станут нашими гостями в этот священный миг.

Воздух вокруг них накалился: то ли от пламени свечей, то ли от речи Верховной, словно почившие действительно занимали свободные места за столом, готовясь к трапезе.

— Этот вечер — о завершении и начале. Мы очищаемся, дабы встретить новый виток жизни с открытым сердцем. Из-за нынешней опасности преследующей нас Инквизиции на протяжении долгих лет, невозможно разжечь костер. Но пусть пламя этих свечей освещает наши пути, указывая дорогу к мечтам, что ещё предстоит воплотить.

После слов об Инквизиции архивариус взметнул голову, посмотрев в потолок и тяжело вздохнул, пытаясь стоять ровно. Прикрыл глаза и вновь опустил голову, пытаясь совладать с непонятным для Лисандра ощущением: то было беспокойство, страх или же… сожаление?

— Этот вечер — о нашем Даровании и вечном чуде. Сегодня луна светит ярче, тени танцуют глубже, и в каждой звезде мерцает искра тайны. Давайте не бояться этой силы, а принимать её, ведь она — наша природа, наша душа, наш дар.

Эирлис остановилась, чтобы поднять бокал. Лисандр опустил голову на стол и увидел перед собой бокал с оранжевым напитком, в котором безмятежно плавали долька лимона и кусочки яблока. Яблочный пунш. Схватив стакан, Верховная взметнула его вверх и за ней повторили все те, кто стоял подле нее. Спохватившись, и Седрик вслед за остальными поднял бокал.

— Мы зажигаем огни Самайна! Пусть их свет будет виден через века и границы. Пусть они напоминают, что мы не одни, что жизнь — бесконечный круг, где конец всегда становится началом. Мы — Ковен, мы — семья, мы — вечность. Поднимите же руки к пламени, к небу, к земле! Приветствуйте Самайн! Пусть наши силы будут могущественны, пусть наш круг будет нерушим, пусть этот год принесет процветание всем нам! Пусть эта тризна, посвященная целиком и полностью памяти покинувших, принесет лишь благодать и привнесет в наши жизни дальнейшее благоволение нитей судьбы и милости Пресвятой Линнеи! Да будет так!

И возгласы всех присутствующих здесь вторили словам Верховной:

— Да будет так!

***

После торжественного выступления Верховной никто не сумел проронить и слова. Будто бы с ее словами действительно к трапезе присоединились не только живые, что сидели за столом, но и те, кто давно покинул живой мир, отправившись во Флодем. Повисшая тонкой нитью тишина норовила оборваться, но все же никто не смел ее нарушить. Каждый из находящихся на трапезе лишь отведывал приготовленную еду, изредка посматривая на остальных.

Лисандр, давно насытившийся собственноручно приготовленными блюдами, так и не угостился луковым супом. Он сидел по правую руку от Амелии, перемешивая луковую массу, от запаха которой все еще воротило, но он старался не показывать свое пренебрежение на людях, тем более в такой момент. Отказываться от данного блюда юноша не посмел, так что просто сидел за торжественным столом, нависнув над тарелкой в ожидании, когда Верховная встанет изо стола и объявит окончание тризны.

Огонь, нависший над фитилями черных свечей, изрядно подрагивал, при том, что все присутствующие за столом старались не делать лишних движений. Когда Лисандр это замечал, он поворачивался к Амелии и видел каждый раз, как она буравит пламень взглядом, наблюдая за ним. Лицо Дарованной было хмурым, а брови слегка подрагивали. По мере трапезы он также старался посматривать на нее, но это выходило крайне плохо и всякий раз неудачно. Но все же цепляло взгляд ее отрешенное, отчужденное выражение лица. Оно обратилось таким после первых слов Эирлис, когда та зареклась о почивших, что являлись родственниками присутствующих здесь. Именно после этого момента Амелия была сама не своя: излишне нервная, резкая, в некоторой степени дерганная; но когда Лисандру во время торжественного тоста Гвинтер стало дурно, она на момент изменилась в лице и помогла ему не упасть в момент уязвимости и накатывающей слабости. Лорду захотелось узнать, что с ней произошло, но он не знал как: хотелось подступить к девушке аккуратно, чтобы та не отступила сразу на несколько шагов, а сумела довериться ему.

Не успел он начать размышлять о дальнейших намерениях, его раздумья прервали. Изо стола встала Верховная, а вслед за ней — и остальные.

— Благодарю всех, кто разделил с нами этот момент. Тишина позволила нам соединиться с теми, кто, к превеликому сожалению, покинул наш мир, но вернулся в этот час к нам. Пламени этих свечей преподнесли нам возможность привлечь почивших к нашему столу, дав шанс почтить их память нашими воспоминаниями. Объединение наших сил в столь уязвимый час, когда граница двух миров стремительно потускнела и ослабла, дала отправившимся во Флодем понять, что они не забыты, все еще любимы и ценны нами. Благодарю тебя, Лисандр, — в этот момент юноша дернул головой в сторону Эирлис, не ожидая, что она обратится к нему. — За то, что принял участие в подготовке к этому древнему и такому важному для Ковена празднику.

Лорд кивнул, попытавшись улыбнуться краешками губ.

— Благодарю и тех, кто находится здесь, принимая сторону наших… — Верховная повернулась к Седрику. — Недоброжелателей. Но я вижу свет в твоих глазах. Свет, который твердит мне, что не все потеряно.

Эти слова прозвучали в голове у Лисандра дважды, а то и трижды. Ему показалось, или она действительно переманивает Седрика на сторону Ковена? Но… Не слишком ли это неправильно и неуместно сейчас?

Архивариус поджал губы, прикрыв глаза, но все же кивнул. Дарованная довольно ухмыльнулась, вновь оглядев всех присутствующих.

— Как считали наши предки, Самайн — праздник, влекущий за собой окончание года и начало следующего. В этот день мы отдаем честь и следуем былым обычаям. Пусть этот год будет таким же благородным и светлым, как и наше Дарование. Пусть с наступлением нового года во Флодрен придет благодать и спокойствие, мудрость и ясность ума у каждого флодренца. Мы теплим надежду на то, что с этого момента все пойдет так, как благородно и лучше для всех нас. И пусть та тьма, что наступит вскоре с наступившей зимой, уйдет с первым выпавшим снегом. Наш круг завершен, но связь остается нерушимой. Благодарю вас всех. Пусть будет так.

И вслед за этими словами, тризне был положен конец. Наконец, все смогли выйти изо стола и разойтись кто-куда. Амелия тут же поспешила уйти, но Лисандр пошел за ней следом.

— Амелия, подожди…

— Не сейчас, Лисандр, — оборвала она его на полуслове, отправляясь к себе.

— Говорю же, подожди! — и все же, Дарованная зашла к себе, и Лисандр, нарушив ее границы, вошел в комнату вслед за ней.

— Ну что тебе нужно?..

Сейчас голос девушки слегка подрагивал, а когда она повернулась к юнцу лицом, ее брови взметнулись вверх, будто она была готова заплакать в любую секунду.

— Что с тобой? Ты весь вечер сама не своя… — Лисандр медленно подошел к ней, сократив с ней расстояние.

— Неважно, — отрешенно произнесла она, отвернувшись. — Ты не поймешь.

— Даже если не пойму, то я могу выслушать, — где-то внутри заклубилось чувство неловкости и мысль о том, что он сейчас наверняка навязывается к ней с непрошеной помощью. Но все же юноше хотелось как-то помочь той, которая уже несколько раз приходила к нему на подмогу. — Это… из-за Самайна, верно?

Амелия было остановилась на полпути, но лишь на долю секунды. После присела на край кровати, а вслед за ней и Лисандр. Она ничего не ответила ему, а когда Хангерфорд решил повторить заданный им вопрос, Дарованная все же проговорила:

— Отчасти. Самайн сам по себе заставляет меня вспомнить о необратимом. Да и речь Верховной в этот раз тоже подтолкнула эти воспоминания всплыть в моей голове.

— Ты о тех словах про…

— Да. Про почивших, что являются родственниками тех, кто находится в нашем кругу.

Лисандр замолчал, дожидаясь, когда она решится продолжить.

— Каждый год после Самайна я надеюсь, что в следующий раз сумею принять это легче. Но всякий раз я не оправдываю собственные надежды. Мне кажется, даже спустя несколько десятков лет невозможно свыкнуться со смертью ближнего. Особенно со смертью родителя.

Сердце Лисандра, казалось, пропустило удар. До этого буравя взгляд деревянные половицы, он взметнул голову в сторону сидящей подле него Дарованной. Его рот приоткрылся в немом сочувствии, а Амелия продолжала — она смотрела будто бы в никуда, просто сидела на краю кровати, не видя ничего перед собой.

— А у меня-то прошло всего семь лет. Раны вряд ли заживут за такое малое количество времени. После случившегося меня растила мама Далии, а позже, когда произошел раскол Турмалина… — она запнулась, сжав в руках подол платья. — Судя по всему, и она отправилась во Флодем вслед за моей матерью.

— Амелия… — Лисандр протянул руку к ней, положив ее той на плечо. — Я… безумно соболезную твоей утрате. Не знаю, смогу ли я как-то тебя поддержать, но…

— Не надо. Не хочу. Самайн прошёл — и пусть останутся только радостные воспоминания. Всё остальное… я не могу.

Он не сдержался и приобнял Дарованную за плечи. Та слегка дернулась, но все же не отпрянула. Наоборот — расслабилась, тяжело вздохнув. Из ее губ вырвалось:

— Спасибо.

Порою кажется, что в некоторые моменты жизни человек находится один. Но на самом деле это не так. Былые воспоминания, люди и мгновения жизни остаются позади него, за его спиной, позволяя идти робкими, но размеренными шагами вперед. А во время Самайна, он из раза в раз учится смиряться с тем, что мир переменчив, но память — неизменна.

Сейчас, будучи окутанным воспоминаниями о прошлом, пусть и не своими, а Амелии, Лисандр разделял это мгновение вместе с Дарованной. Самайн дал в этот раз понять, что она — не одна. Что этот момент страха и невольной уязвимости — не слабость, а наоборот, начало преодоления прожитого, страшного мгновения. И все же храбрость заключалась не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы идти, несмотря на боязнь. Каждый шаг в тёмном лесу приближает к свету, даже если ты его пока не видишь.

И если есть с кем преодолевать этот страх, пусть и этот человек для него чужд и неведом, то нужно идти вперед, не останавливаясь.

Глава 10. Пред бурей молчит небо

«Не всегда тишина – предвестие мира.» Флодренское изречение

Лисандр и моргнуть не успел, как после Самайна прошло два, а то и три дня. День за днем пролетали перед ним резкими, мимолетными событиями, столь непримечательными и непривычно размеренными, что он удивился такой спокойной обстановке вокруг. Ноябрь наступил торжественно, а продолжился, на удивление, плавно. Однако что-то в душе Лисандра колыхалось беспокойными волнами, и каждая из них норовила обернуться штормом.

Первые числа ноября дворянину подарили впервые за все это время безмятежные ночи и сон. За эти дни его ничто не тревожило, и лорд мог безо всяких забот побыть среди всех своих знакомых, стараясь привыкнуть к новой обстановке. Однако без чтения Лисандр пробыть не смог. Это и объединяло Лисандра с архивариусом — увлеченность книгами.

Гулкий стук. После — скрип дверных петель. В проеме между коридором и комнатой возник Седрик.

— Лисандр? Что стряслось? — спросил архивариус, продрав глаза.

— Меня к тебе Амелия послала… — неловко начал он. — Сказала, что у тебя есть пара книг, которые ты у нее… выпросил.

— Выпросил… — произнес Седрик на выдохе, покачав головой. — Есть, есть. Проходи.

Перешагнув порог обители Седрика, внутри Лисандр ликовал. Больше недели пребывания среди членов Ковена и постоянные пешие путешествия не позволяли ему провести часок-другой за каким-нибудь фолиантом. Именно тогда он начал скучать по отчему дому.

Отчий дом… И тогда восторг стремительно сник.

Оказавшись внутри комнаты архивариуса, дворянин поежился — в ней было довольно холодно. И тогда он увидел открытое настежь окно. До этого не бывав во временном пристанище Седрика, Лисандр с интересом разглядывал его: аккуратно заправленная кровать, вся мебель стояла ровно и ни к чему невозможно было придраться. Неужто он действительно чистоплотен и аккуратен?

— Да, извини, не успел закрыть, — тихо произнес хозяин обители. — Тут довольно жарко, а на улице хорошая погода.

Лисандр удивился тому, что такой холод кто-то так назвал. Хотя, по сравнению с декабрьскими и январскими морозами во Флодрене ноябрьский холод мог действительно стать хорошей погодой.

Подойдя к распахнутому окну, впуская с каждой минутой в итак довольно холодное пространство уже морозный воздух, Лисандр сам напомнил себе о доме и отце.

Как он сейчас? Ищет ли его? И… жив ли вообще?

Облако пара вылетело изо рта, растворившись в воздухе. Глаза прикрылись, а пальцы стало колоть от холода, касающегося кожи. Брови нахмурились; Лисандр поспешил сцепить руки и согреть их. В комнате стало к тому времени прохладно, так что он поспешил закрыть окно. Чувство стыда укололо сильнее, чем стремительно наступившая стужа. Захотелось вернуться в имение, проверить здравие отца, удостовериться в том, что он жив, что все с ним в порядке… Но Лисандр понимал, что дороги назад нет, а пытаться опровергать это нет смысла. Быть может, когда-то подвернется возможность вернуться, но не сейчас. Да и ему никто не позволит, что уж тут думать…

— Лисандр? — окликнул его Седрик.

— А? А, да, извини… задумался, — он тут же поспешил подойти к архивариусу, что стоял у деревянного стола и держал в руках стопку фолиантов. — Ничего себе… Это тебе Амелия столько всего дала? Откуда у них такие книги?

— Сам не знаю. Я пока сам не принимался, но уже руки чешутся, — юноша неожиданно для Хангерфорда тихо засмеялся. — Но названия у них довольно… непривычные.

Лисандр поспешил схватить лежащую сверху книгу и прочесть название. Взгляд тут же зацепился за него, — «Языческие традиции и обряды». Ранее Верховная и Далия говорили о том, что Дарованные в далеком прошлом, не зная о существовании Единой, поклонялись богам стихий. Неужто про это и написана книга?

— Так, это я у вас забираю-ю-ю… — протянул Лисандр, беря обеими руками массивный фолиант. Прижав его к груди, обхватив ладонями, он присел на кровать вместе с ним. Та недовольно вскрикнула под его весом.

Седрик усмехнулся, глядя на лорда.

— Забирай-забирай, лишь бы начитался…

Во взгляде архивариуса виднелись несвойственные ему отблески радости и спокойствия. Хотя ему повезло не так, как Хангерфорду: находиться подле Иных ему было некомфортно — это оказывалось понятным по его выражению лица, когда он считал, что никто на него не смотрит. Недоверие наряду с неким страхом бушевали в его глазах, что блестели тусклыми огоньками. Так было при Амелии, Далии и Верховной. Но при Лисандре это недоверие будто пропадало и от него не оставалось и следа. Неужто для него Хангерфорд — тот человек, рядом с которым комфортно?

— А ты остальными книгами начитаешься? Эти выглядят не такими уж и большими… — юноша кивнул на прочие стоящие тома на столе.

— По крайней мере, надеюсь, — пробормотал Седрик. — Учитывая, какие меня темы могут там ждать… Может, и вовсе не захочется читать.

И вот, снова этот отчужденный взгляд. Лорд поджал губы, глядя на архивариуса. Все-таки ему не было комфортно даже думать о том, что сейчас он находится подле тех, кого презирает их же вера. Но при этом, все Дарованные — по крайней мере, Амелия и Эирлис, — исповедовали ильфа, как и все прочие. Но об этом, судя по всему, не знал церковник.

— Зато новые знания, — попытался приободрить его Лисандр. — Потаенные секреты всегда интересно открывать для себя, может быть, что-то действительно дельное узнаешь.

— Может быть. А может, и нет, — ответил Седрик, перебирая пальцы.

— Тебе тут неуютно.

— Что?.. — опешил Седрик, удивленно посмотрев на Лисандра.

Юноша сам удивился своей резкости и отчеканенной фразе, но все же повторил.

— Тебе тут неуютно. И это не вопрос. Я понимаю тебя.

Церковник хмыкнул, скрестив руки на груди.

— И как же ты пришел к такому выводу?

— Все и так очевидно. То, как ты смотришь на нас всех, как ведешь себя… Во время Самайна тебе было совсем некомфортно, так?

Он молчал, слушая доводы Лисандра.

— Но поверь, — дворянин отложил в сторону фолиант, встав к стоящему у окна архивариусу. — Мы почти не отличаемся друг от друга, лишь тем, что обладаем какими-то непонятными для меня пока что силами. Наверняка для тебя знакомство с Дарованными было не очень радушным… Но погляди на нас. Мы такие же, как ты, просто имеем то, чего не имеют…

— Не на всех, — перебил он.

— Что? — Лисандр запнулся, стоя с открытым ртом. Он почувствовал, как веки еще сильнее приподнялись, а глаза выпучились на Седрика.

— Ты — не такой, как они. Ты понимаешь меня. Понимаешь, каково мне сейчас. И каково сейчас тебе. Отчего такой добрый ко мне. Не знаю, почему, может, Единая так на меня влияет своими силами, но… Я не вижу в тебе Иного.

И сейчас предыдущие выводы и мысли Лисандра подтвердились самим архивариусом, и его губы невольно тронула легкая улыбка; он ощутил, как опустившиеся брови плавно приподнялись, а где-то в груди что-то ёкнуло.

— Но я Иной… Дарованный, — тут же он поправил себя. — И это неизменно.

— Как же ты можешь верить в ильфа, будучи Иным? И веришь ли вообще? Мне всегда твердили, что…

— Что Дарованные — приспешники Падшей? — Седрик кивнул в ответ. — Я также считал до поры до времени. Но потом мне доказали совершенно обратное.

— Откуда тебе знать, что они тебе не лгут? Что не используют тебя ради своей же пользы? Что после достижения своих целей они тебя попросту бросят?

И теперь Лисандр замолк, не ожидая таких вопросов от Седрика. Он поджал губы, опустив глаза к полу.

— Я… не знаю. Просто чувствую, что я им действительно нужен. И мне хочется им помочь. Неужели у тебя никогда не возникало такого чувства? Что хочется оказать подмогу совершенно незнакомому тебе человеку?

— Возникало, но…

— Вот и у меня так прямо сейчас. Что, если Флодрен действительно в опасности? Я не мог просто оставить без внимания письмо и остаться в комфортной для меня среде. Никто меня не знает, совсем… Если обо мне кто-то узнал извне, значит, это действительно важно. До сих пор не ведаю, как они узнали о моем существовании, но, судя по всему, это и вправду важная проблема. Если не вопрос жизни и смерти. Мне хочется сейчас попросту довериться и помочь.

— А они разве не приспешники Падшей? Тогда почему Церковь утверждает об обратном? — все же настаивал Седрик, вернувшись к своему вопросу.

Лисандр нехотя проговорил:

— Церковь… не всегда оказывается права в полной мере. И в принципе, бывает неправа во многих темах. То оказалось истиной, когда я столкнулся с этим сам. Как раз встретившись с Дарованными. Они исповедуют ильфа, как и все флодренцы.

— Что?.. — опешил архивариус. — Быть такого не может…

— Оказалось, что может. Не знаю, как именно они пришли к принятию ильфа, но… Факт остается фактом.

Седрик стоял в полном оцепенении, смотря в пустоту. Лисандр подумал, что он немного, но переборщил со всеми сведениями, которые выплеснул на церковника одним махом. Он тяжело вздохнул.

— Прости. Просто мне действительно хочется, чтобы ты не чувствовал себя не в своей тарелке здесь. Вот и все. Я сам многого не знаю, но… Знания приходят со временем, сам понимаешь.

Архивариус ничего ему не ответил, лишь нахмурив брови. Лорд вздохнул, взяв фолиант и направившись к двери.

— Извини еще раз, — пробормотал он, покинув Седрика, стоящего посреди комнаты в полном смятении.

***

После разговора с архивариусом желание читать полностью отпало. Причем оно исчезло так резко, что Лисандр даже одуматься не успел, как отложил книгу в ящик, присев на край ложе и устремив взгляд в окно. Может, он действительно переборщил со всеми знаниями, о которых сам недавно узнал из уст Далии и Верховной? Может, и вправду был не прав, пытаясь переубедить Седрика в том, что то, во что он верил всю сознательную жизнь, является неправдой и ложной истиной? Захотелось вновь пойти к нему, по-настоящему извиниться, но на душе стало непомерно гадко и неловко одновременно. В итоге ноги не послушались лорда, и он остался сидеть у себя.

Руки неприятно кольнуло. Лисандр тут же опешил, вздернув ладони. Послышался глухой стук о деревянные половицы. Внезапно слезы, которые норовили упасть на паркет, исчезли. Взгляд устремился вниз и тут же зацепился за капли, что заставили доски пропитаться и потемнеть.

Вода?.. Неужели Дарование вновь проявилось?

Юноша сразу вскочил с кровати, встав посреди комнаты, и вытянул руки перед собой.

«Пусть оно вновь появится… Прошу…» — взмолился он, напрягая пальцы.

Глаза невольно прикрылись, а в следующее же мгновение Лисандр зажмурился. Ноги затряслись, а плечи опустились, задрожав. Он старался всем своим нутром заставить скрывающееся внутри Дарование выйти наконец-то наружу.

Дарование призывается тогда, когда человек переживает сильный поток эмоций…

Его же слова вспомнились в этот момент и юноша тут же заставил вспомнить все волнующие и тревожащие моменты, произошедшие с ним за все это время.

Побег из дома, оставляя отца на произвол судьбы…

Веки резко дрогнули, а брови еще сильнее нахмурились. Размеренное дыхание тут же сбилось, а сердце стало биться быстрее, будто норовя выпрыгнуть из груди. Воздуха оказалось слишком мало: рот приоткрылся, попытка спокойно вдохнуть и выдохнуть не увенчалась успехом.

Возможная смерть от рук исполняющего инквизитора…

Из раза в раз касаясь этой темы мельком, Лисандр всегда не мог спокойно ее воспринимать. Перед глазами в очередной раз вспыхнули моменты из пучины тех событий, а в ушах зазвенели срывающиеся голоса всех присутствующих внутри капеллы.

Обвал, чуть ли его не погубивший…

Вслед за ними словно наяву послышались оглушительные грохоты ломающихся валунов о землю, падающих совсем близко от лорда. Ноги вновь подкосило, а пальцы еще сильнее сжались.

Ладони снова закололо. Он еле как продрал глаза; зрение вернулось не сразу, но как только смутная картинка перед ним стала проявляться, то Лисандр опешил: в его руках вновь колыхался маленький водный шар. Размером очень мал, но это то, чего он так долго ждал увидеть в третий раз! Дарование отозвалось на все его старания! Из груди вырвался прерывистый смех, сопровождающийся резкими вздохами.

— Не верю… неужели!..

— Учишься владеть Дарованием?

От страха Лисандр подпрыгнул, а вслед за ним и сфера. Она подлетела в воздух, а после увеличилась в несколько раз, будто бы испуг юноши также повлиял на нее. Шар повис над полом, прежде чем упасть плашмя, разлетевшись мириадами мелких капель. Юношу тут же окатило водой с ног до головы. Прямо как тогда, в капелле, когда он заставил плеваться исполняющего от его невольно призванной магии.

— А-а-а! — вскрикнул он, вдохнув всей грудью воздух от испуга. Он на пятках повернулся в сторону двери и увидел Амелию, стоящую на пороге его комнаты. Та стояла с поджатым ртом и прикрытыми глазами: юноша увидел на ней капли. — Зачем же так пугать?!

Дарованная потрясла руками, смахивая с себя воду и тут же в ее руке вспыхнул огонек. Присев на корточки перед Лисандром, она стала водить рукой вокруг его тела. Он тут же почувствовал еще ощутимый жар и тепло.

— Уж прости, это ты не услышал, что я зашла. Между прочим, я перед этим еще постучалась. Зато Дарование потренировал, молодец. А это… — он оглядела мокрый пол. — Поправимо. Где-то нашел воду для тренировки?

Лисандр тут же смутился вопросу Амелии. Для призыва Дарования нужно иметь рядом с собой воду? Но как она тогда пользуется своим огнем? Он настолько озадачился этим вопросом, что он остался без ответа.

Да уж, он действительно мог не услышать и малейшего шума, учитывая подход к «тренировке». Лисандр вздохнул, покачав головой. Вскоре, его одежда стала менее мокрой, но все же влажной.

— В этот раз даже сумел сам призвать его. Уже на полпути к контролю сил. И без чьей-то помощи… — в голосе Амелии сквозило удивление и… гордость? — Но постоянные тренировки все же нужны. Думаю, у нас найдется на них время.

Юноша улыбнулся в ответ на ее слова, поправляя рукав рубашки.

— Спасибо…

— А, кстати говоря, пока не забыла… — опомнилась она, проходя вглубь комнаты Хангерфорда. — Тебе церковничек дал те книги, которые я ему вручила?

— Дал, — кивнул он и поспешил к ящику, в который положил фолиант. Достал его и показал Амелии.

— О-о, ну и книжище решил выбрать… Осилишь?

— Шутишь? Я столько книг прочитал, и ты думаешь, что я не сумею прочесть такую? Ты плохо меня знаешь, — усмехнулся лорд, смахнув пыль с обложки книги.

— Ну, то, что плохо знаю — это уж точно, — хмыкнула она в ответ, расплывшись в улыбке. — Что-то от него за последний час ни слуху, ни духу. Когда ты его навещал?

— Где-то больше часа назад, вероятно… — он поглядел на небольшие настенные часы, которые и так показывали время с достаточной погрешностью. Посчитав в уме, сколько примерно прошло времени после посещения Седрика, Лисандр кивнул, прикусив палец. — Да, больше часа назад. А что?

— Ничего. Тишь да гладь, что удивительно. Спрашивать о том, слышал ли ты скрипы и грохот буквально недавно, не стану. Подумала, что ветер, вот и осталась у себя сидеть.

— Грохот? Скрип? — Лисандр тут же почуял что-то неладное.

Он поспешил выйти из комнаты и дойти до входной двери в их обиталище. Сзади него раздались поспешные шаги — Амелия спохватилась и пошла за ним. Схватив дверную ручку и распахнув дверь, та издала протяжный скрип. Когда же отпустил ее, толкнув от себя, петли вскрикнули протяжным писком, и вслед за ними прозвучал грохот.

— Такой? — спросил юноша, сжимая ручку.

Амелия стояла рядом с ним, скрестив руки на груди.

— То есть, ты хочешь мне сказать, что…

— Что кто-то выходил на улицу. Да.

Дарованная тут же помчалась по коридору, Лисандр — вслед за ней. Остановившись у спальни Седрика, она безо всяких предупреждений ворвалась в нее. Юноша юркнул за ней. Оба Дарованных увидели…

Ничего. Пустая комната. И лишь распахнутое окно, что впускало обволакивающий мороз внутрь.

— Падшая его подери! Все-таки сбежал! — закричала она, размахивая руками перед собой. Небольшие тлеющие огоньки вспыхивали и тут же гасли по мере того, как она ударяла ладонями воздух.

— Подожди! — поспешил успокоить ее Лисандр. — Куда он мог сбежать?

Вопрос заклубился у него самого в голове. В самом деле, куда Седрик решил уйти? Ему неведомо то, что находится вокруг деревни, а до ближайшего крупного города идти довольно далеко. Есть ли тут…

— Церкви неподалеку? — и тут они оба помчались в сторону входной двери.

Некогда размеренные шаги двух Дарованных обратились быстрым бегом, и после этого к ним вышла Эирлис. Амелия спохватилась, когда увидела ее и остановилась, учтиво склонив голову. То же самое сделал и Лисандр.

— Что стряслось? — произнесла Гвинтер, ее мягкий, но в то же время и строгий голос обволок Лисандра с ног до головы, словно обнимая.

— Церковник сбежал! Я не думала, что он сможет, что вообще посмеет такое затеять, я… — залепетала Амелия, в очередной раз принявшись активно разводить руки в сторону, все еще не поднимая головы.

— Амелия, — поспешила успокоить ее Эирлис, подойдя к подопечной поближе. Легонько прикоснулась к ее подбородку и приподняла его, вглядываясь в глаза Дарованной. — Успокойся. Далеко он уйти не мог. До Хéзелклифа ему долго будет идти, да и вряд ли он разбирается в местности здесь. Карта осталась на месте.

— Но церковь же тут точно есть неподалеку, и ее очень легко издалека увидеть, — настоял Лисандр, посмотрев на Верховную.

Та перевела взгляд на него и тяжело вздохнула.

— Да, она здесь совсем недалеко. Бегите туда за ним, невесть что у него в голове творится.

Она отошла от девушки, повернувшись в сторону кухни, встав перед Лисандром и Дарованной спиной.

— Приведите его обратно, желательно живым, — она оглянулась через плечо в сторону Амелии.

***

Как могут Иные верить в Единую?

Как могут поклоняться Ей?

Как могут преподносить Ей дары и уповать на Нее в трудный момент?

Мысли о том, что это возможно, не давали Седрику и спокойно провести время у себя в комнате, которая ранее была оборонительным куполом от внешнего мира. Это было то место, где он оставался наедине с собой и мог раздумывать о чем только захочет. Груз, повисший на его плечах вопреки извинениям Лисандра тянул его вниз, желая задавить и уничтожить. В голове не укладывалось то, что Иные — исконно предшественники Падшей и ее последователи, — могут служить и веровать Единой, прародительнице всего живого и процветающего во Флодрене. Церковь всегда твердила об этом устоявшемся мнении — то было прописано в Священном Писании и являлось неопровержимым фактом.

Нет. Это точно ложь. Сказанная лишь для того, чтобы переманить Седрика на сторону Иных.

На душе стало чудовищно гадко. Будто бы сейчас все нутро церковника обволокло то ли жаром, то ли холодом, что заставляли жмуриться и хвататься за сердце.

Какое же святотатство…

Чувство уязвимости и непомерной верности к Единой взяло над Седриком верх. Захотелось сбежать. Сбежать туда, где всегда он видел опору и защиту. Сбежать туда, где его точно понимают и помогут. Сбежать туда, где всегда было хорошо и что всю жизнь являлось для него истинным домом.

Церковь. То, что манило его из раза в раз, пока он глядел из окна пристанища Иных, сборище которых они всегда называли Ковеном, и видел вдалеке, за низкими, совсем невысокими крышами домов. Именно она являлась настоящим пристанищем для него, а не то место, в котором он сейчас находился. Была бы его воля, он побежал бы туда, сломя ноги, лишь бы оказаться внутри, почувствовать любимый запах, въевшийся в его церковную рясу.

Там он почувствует себя счастливым. Родным. Не чуждым.

Осознание того, что его никто и на пару футов, не то что ярдов, за порог этой хижины не пустит, не дало архивариусу повода остановиться и не пойти за святым зовом. Словно кто-то звал его, манил туда, изо дня в день искушая совершить побег, бежать отсюда прочь навстречу к заветному куполу и гранитным стенам. И он поддался этому искушению.

Нельзя, чтобы его остановили.

Теперь уже все было неведомо. Глаза боялись, но руки делали. Шаг за шагом он приближался к входной двери хижины, а когда распахнул ее прозвучал протяжный визг. Седрик хотел было замереть, но в голове прозвучало: «Сейчас или никогда». И он рванул вперед по вытоптанной тропинке, а позади раздался оглушительный грохот захлопнувшейся двери.

Нельзя, чтобы его остановили.

В ушах звенело. Словно сейчас по ним били огромным колоколом, постоянно будивший Седрика ранним утром, который по ощущениям всегда находился у него над головой. Ноги неслись вперед, а церковник еле как поспевал вслед за ними ловить ртом воздух.

Нельзя, чтобы его остановили.

Фасад церкви виднелся совсем недалеко. Небольшое здание все же возвышалось над низкими деревенскими домишками — Седрик помчался мимо них, маневрируя между стенами и заборами хижин, лишь бы поскорее достичь заветной цели. Брови дрогнули, и он ощутил, как их кончики взметнулись вверх, а в носу противно защипало. Глаза еле как прикрылись, а ладони сжались в кулак. Вот оно, то, чего он так долго жаждал! То, что было под невольным запретом все это время. То, что послужит укрытием и убежищем от всех бед и невзгод, свалившихся на него за эти несколько недель. И теперь ничто не помешает ему зайти внутрь и ощутить заветный запах ладана и лаванды, коей окуривали всю церковь — от алтаря до притвора.

Глухие шаги, шорох травы. Вдох, а вслед за ним выдох. Отзывающийся в груди стук сердца.

Седрик остановился у лестницы церкви и склонил голову перед возвышающимся над ним зданием. Подняв руки перед собой, он сложил ладони у груди: они медленно потянулись друг к другу, а пальцы мягко соприкоснулись друг с другом. Их кончики слегка разошлись, затем, словно подчиняясь невидимой воле, сомкнулись вновь, образуя легкий купол.

В голове тут же зазвучали привычные слова молитвы:

«О Линнея, Матерь всего цветущего, чьё слово ведет нас сквозь тьму сомнений, внемли голосу моему. Даруй мне чистоту помыслов и твёрдость духа, дабы не уклониться с пути, что указала Ты. Пусть Твоя мудрость освещает мои шаги, а милость смягчает сердце. Укрой меня под кровом своей благости, дабы святотатство и лукавство не коснулись моей души. Будь моим щитом в час испытаний и мечом в день воздаяния. Я возношу к Тебе свою веру и покорность, ибо в Тебе — истина и вечная защита. Да будет так.»

Поклонившись, он поднялся медленно поступью по ступенькам и вновь остановился у дверей, оглядев портал. Он стоял так минуту, а после отворил дверь и зашел внутрь. И в нос сразу же ударил столь родной, любимый и благоговейный запах. В голове вспыхнули воспоминания былых лет, того момента, когда он давал епископу клятву служить верностью и правдой Церкви. Но вновь укол вины и страха кольнул прямо в сердце.

Свет, как и тогда, просачивался сквозь резные окна. Но из них не создавался цветной, прекрасный витраж. В воздухе витал аромат ирисов и фиалок — Седрик вдохнул этот дурманящий, чудный аромат. Ладан заиграл с благоуханием цветов, переплетаясь в одну композицию. Внезапная тревога мигом улетучилась, также стремительно, как и возник следующий запах — лаванда. Дуновение, возникшее внутри церквушки, донеслось до Седрика. Терпкий, успокаивающий, томный аромат обволок его с ног до головы. Теперь стало совершенно спокойно, и он почувствовал, как его уносит в сонный мир.

Но тут громогласный мужской голос, столь незнакомый и низкий, тут же выволок Седрика из пучины сладких грез и благоуханий.

— Что значит «их здесь нет»?! — взревел неизвестный, и Седрик тут же спрятался за колонну, лишь его макушка и глаза могли видеться из нее. Голос продолжал: — Не может быть такого, что они так быстро ускользнули из столицы, а уж тем более из западных округов! Мои отряды чуть ли не весь Флодрен обыскали! Исполняющие уже знать не знают, где их разыскивать!

«Кого разыскивать? О ком он? И… кто это?»

— Ваше Преосвященство, послушайте!.. — залепетал встревоженный скрипучий голос: со стороны алтаря медленными, размеренными и длинными шагами вышел в поле зрения Седрика мужчина в черной будто смоль мантии. А вслед за ним засеменил пожилой старик: его седые волосы на фоне незнакомца выглядели подобно сияющему свету, отражаясь под лучами солнца. — Я действительно не знаю, куда эти неверные могли подеваться. Видит Единая, я совершенно не ведаю об этом!

Мужчина в мантии резко повернулся к нему: его длинные, темные волосы, точно в цвет его одеяния, волной отбросило в сторону вслед за плащом и шлейфом поистине роскошной одежды. Но лицо… оно было бледным. Настолько, что Седрику показалось, что напротив старца стоит мертвец. Однако мужчина дышал, моргал, как живой человек. Показалось, что сердце пропустило удар. Взгляд сразу же опустился на переднюю часть мантии. И тогда архивариус смог увидеть ее украшенную переднюю часть серебряными, сложными вышивками. И то, что висело у него на груди. Знак ильфа, три листовидные фигуры, заключенные в круг, покоился на тонкой цепочке. Кулон, некогда поблескивающий под солнечными лучами и отражающий это сияние на стену, сейчас лишь отражал дальние пламени свечей у алтарей.

Темная мантия, серебряные вышивки на ней… Нательный треликс со знаком ильфа, отлитый из чистого серебра — такой же был у епископа, Седрик помнил его досконально… И обращение, столь величественное, которое архивариус слышал в далеком детстве, даже начале отрочества — «Ваше Преосвященство»…

Внезапно кто-то схватил Седрика сзади, закрыв ладонью рукой. Он тут же принялся отбиваться от нападающего, который прижал его к себе, но когда увидел в пару дюймах от себя ненавистное пламя, тут же обмяк. Девичий голос прошипел:

— Ты, дрянь такая, посмел сбежать?! Так еще и сюда, в церковь?! Да от тебя сейчас и праха не останется, слышишь?!

Она старалась говорить как можно тише, а Седрик еле слышно замычал, глазами показывая на тех, кто стоял у алтаря.

— Мне неважно, причем вы или нет, Отец, — вкрадчивый, но при этом грозный и строгий голос Инквизитора зазвучал зычным эхом по всей церкви. Рука Амелии дрогнула, и она чуть наклонилась вперед, чтобы самой выглянуть из колонны. — Мне нужно, чтобы эти два нечестивца были пойманы и доставлены в столицу, прямиком ко мне. Один безъединец*, уж слишком деловито одетый, и другая с бордовой рясой, скрывающей ее лик. Вы меня поняли?

— К-конечно, господин Беллфлауэр, — старик опешил, запнувшись и тут же поправил себя. — Т-точнее, Ваше Преосвященство… Говорите, они были замечены в капелле?

Хватка Иной ослабла и ладонь скатилась по лицу Седрика вниз. Он почувствовал, как она задрожала. Затрясся и сам архивариус.

Теперь все мысли и доводы насчет незнакомца подтвердились. Это был Ведающий Инквизитор, прибывший сюда, чтобы разыскать кого-то. Но кого?.. Ответ сам нашел себя и вырвался дрожащим шепотом из уст Амелии:

— Он пришел по нашу душу. По мою и Лисандра.

Примечания: * Безъединец - так называют тех, кто отрёкся от Единой; в учении ильфа приравниваются к еретикам.

Часть II «Тот, кто освобожден» | Глава 11. В бездну взглянуло отраженье

Часть II «Тот, кто освобожден»

«Освобожденный не сразу научится летать.» Флодренская мудрость

Глава 11. В бездну взглянуло отраженье

«Будь верен до конца, как ирис, пронзающий землю к свету, и чист сердцем, как фиалка в росе. Но цветок, не завядший вовремя, станет рано или поздно ядом.» Отрывок из Священного Писания

Топот копыт резал тишину, становясь с каждым разом все громче и громче.

Вороной конь несся сквозь сумрак, вздымая в воздух грязь и жухлую листву. Его копыта били по земле с таким гулом, что его можно было сравнить со звоном церковного колокола.

Хе́зелклиф замер.

Некогда гоняющиеся друг за другом дети остановились, будто зачарованные. Завидев вдалеке приближающуюся фигуру всадника, они сначала замерли, разглядывая ее, а после разбежались кто-куда подобно крысам, что заметили подступающую к ним тень хищника. Торговцы дрожащими руками судорожно сгребали товары с прилавков, закрывая их деревянными ставнями и изо всех сил стараясь не попасть под взор приближающегося мужчины. Кто-то, не успев спрятаться, склонял голову и покорно стоял, не смея смотреть на прибывшего в городок, находящийся неподалёку от гор.

Но всадник, напротив, не искал чьи-либо взгляды.

Ветер терзал его длинные пряди волос, но ему было безразлично. Также, как и на внешний вид: он не знал, как выглядит в данный момент, не видел себя со стороны, ибо знал — ужас идет впереди него. И в конце концов он должен был настигнуть тех, кто сбежал тогда, в один из спокойных и благостных дней в октябре. Тех, кто сбежал из-под хватки Исполняющих. Тех, кто смог избежать кары, которая должна была случиться в заброшенной капелле. А к тому времени, вслед за страхом, до них следовало добраться и самому всаднику.

Для него страх — это соратник, отнюдь не враг. Именно он может помогать ему исполнять все намеченные цели, управлять людьми. Ведь всадник уже давно не знал, что такое по-настоящему ощущать такое чувство, как страх.

Дома Хезелклифа были сооружены из камня, но стены чуть ли не каждого из них покрывались трещинами: после случившегося землетрясения у Смиренных вершин город пытался оправиться, вернуться к прежней жизни, но это удавалось ему не так-то просто.

На фоне блеклых построек и тусклого неба, жители города казались яркими и пестрыми: их лица казались до боли живыми, налитыми кровью. Но лик прибывшего — уж точно нет. Его можно было сравнить с любым камнем, из которого был построен всякий домишко здесь. И, видимо, именно это отторгало людей.

А может, не только это. Ведь не каждый день узреешь такое событие наяву — именно в твой городишко прибыл Ведающий Инквизитор — Гирсо́м Беллфла́уэр.

Мертвая тишина Хезелклифа действительно оказалась приятной.

Тишина — лучший знак власти. Она говорит больше, чем любые слова. Церковник не требовал почтения; оно приходило само, вслед за страхом. Так было всегда. Но сегодня что-то казалось иначе. Помимо тревоги, внутри теплилось чувство чего-то… иного. Но до боли знакомого. Он ощущал боязнь жителей, но также ощущал… их.

Ведающий слегка повел плечами, словно сбрасывая липкую паутину чужого присутствия. Оно скользило под кожей, настойчивое, вязкое, требующее ответа. Но он ему не желал доверять. И от этого не становилось легче — хотя казалось: тот, кто ему необходим где-то поблизости, нужно идти на… зов? Нет, все проявлялось с точностью да наоборот: для него всегда разум был оружием, логика — щитом. Если вера требовала верности, то разум — контроля.

Они точно где-то рядом. Гирсом не слышал их, не видел, но ощущал нутром. Где-то в глубинах души. Как знает садовник, что аконит прячется в цветнике. Как знает вертоградарь*, что сорняк где-то среди его сада. Они должны находиться неподалеку: над Флодреном царствовал ноябрь, а значит, сбежавшие Иные празднуют Самайн. Память с каждым годом искажалась, воспоминания тускнели, но названия запрещенных языческих праздников все еще отчетливо раздавались в голове. Гирсом помотал головой, стараясь прогнать наваждение, вслед за которым в груди возникла режущая, щемящая боль.

Такая же, какую он испытал однажды и больше не желал ощущать когда-либо.

Следовало как можно быстрее расправиться с делом, а также с теми, кто посмел сбежать, избежать приговора.

Церковник спешился. Минув за это время каменную площадь Хезелклифа, он добрался до храма. Оставил коня у лестницы и остановился перед порталом, стоя у подножия ступеней. Беллфлауэр прикрыл глаза, и его руки тут же приподнялись, а кончики пальцев сомкнулись между собой, создавая незримый для остальных листовидный купол. В голове зазвучала привычная молитва:

«Во имя Единой, что затмевает свет и тень, да будет воля Её свершена моей рукой, да очистится мир от скверны неверия. Да будет так.»

Плащ хлестнул по его ногам, когда он ступил на первую ступеньку, стремительно приближаясь к входу. Взгляд зацепился за вымощенные портреты дисцидеев по обе стороны от арочных дверей. Лица их были стерты, как и лик самой Единой. Но глаза… Глаза остались. Пусть без зрачков, без выражения — но они все равно видели. Всегда. Пусть и не должны были.

И он тоже видел.

Время уж точно коснулось этих стен. Их древняя кладка, испещренная трещинами, таила в себе нечто неумолимое, неподвластное смертным — дыхание веков, застывших в каждом камне. Храм видел слишком многое — отчаянные мольбы людей, каждую молитву, произнесенную вслух или в мыслях всякого прихожанина, множество приговоров и решений… Казалось, что он был точно немым свидетелем всего, что происходило в этом городе — храм, забытый даже Единой, но все еще хранящий свои тайны.

Ворота наконец-то скрипнули, пропуская внутрь Инквизитора. В нос тут же ударил запах ладана — терпкий, до боли знакомый и родной. Тот запах, который он впервые ощутил в детстве, после того как потерял все. И именно он пробудил в нем жизнь вновь. Но также он смешивался с чем-то еще — с сыростью, пылью и застарелым воском свечей. Каменные стены были темными, испачканными старой копотью от свечей. Внутри царил благоговейный полумрак — убранство алтаря освещали лишь огоньки, пляшущие вокруг фитиля. Они тут же принялись яро дрожать, когда Ведающий прошел мимо них.

Но здесь не было привычной и сущей благости. Лишь холодный камень и страх, выведенный веками в закон. И воздух здесь не очищал душу, не даровал прихожанам облегчение — более того, он сжимал их сердца и нутро в тиски.

Он пошел по центральному нефу**, направляясь прямиком к алтарю. Там его уже ждали. Дрожащий священник встретил Инквизитора поклоном. Столь низким, что мужчина подумал, что тот коснется лицом каменного пола. Он был моложе, чем ожидал Гирсом — лет сорока, но с постным лицом и пустым взглядом, в котором, все же, таилась боязнь. Его ряса висела мешком на его плечах, а руки были заключены в цепкий замок, прикрытый рукавами одеяния.

— Ваше Преосвященство, я очень признателен, что вы решили нас посетить…

— Ближе к делу, — отчеканил тот. — Вы знаете, зачем я прибыл в Хезелклиф. И знаете, что я задам вам несколько… интересующих меня вопросов. И уж точно знаете, что вам придется отвечать правду и только правду.

— К-конечно, господин Беллфлауэр… я сделаю все, что в моих силах, — губы мужчины задрожали под натиском слов Ведающего, и тот слегка улыбнулся.

— Отлично. Итак, Отец… — он слегка опустил голову, прикрыв глаза. — Где они?

Священник дрогнул.

— М-мы… не знаем, Ваше Преосвященство.

Ложь.

Беллфлауэр все еще молчал, но безмолвие висело тонкой нитью между ним и священником храма. И он уж точно должен был ощутить его. Ощутить, как оно медленно окружает его, связывая своим напряжением, заставляя раскрыть все, что он знал о сбежавших. Приоткрыв глаза, Инквизитор узрел мечущийся из угла в угол взгляд церковника, и как испарина на его лбу становилась все более явной.

— Я… я слышал, что в лесах… — бормотание, почти шепот. — Их могли видеть, но всего несколько раз… и Исполняющие очень часто теряли их след. И те не возвращались туда, где их могли завидеть. Но… они, как говорили, двигались по югу и западу… Но где эти нечестивцы сейчас — клянусь, лишь Единая знает!..

Он оправдывался неосознанно. Ибо боялся. И его страх был осязаем.

Гирсом вздохнул. Выпытывать что-то у дрожащего священника оказалось бессмысленным — он либо продолжит неосмысленно лукавить, либо вовсе и словечка не вымолвит. Здесь искать сведения также бессмысленно.

— Хорошо, Отец. Да пребудет с вами Единая.

И страх тоже.

Позади священника стояли два Исполняющих. Они почти что сливались с тенью храма: их темные накидки скрывали их лица, когда как они сами стояли неподвижно. Гирсом подозвал их жестом — те покорно подошли. Склонился и тихо произнес:

— Обыскать каждый дом. Если кто-то прячет у себя Иных — судить прямо на месте.

Развернувшись к выходу, он украдкой посмотрел на мужчину: тот прикрыл глаза, а его губы читали безмолвную молитву.

Никаких результатов. Хезелклиф более не принесет никаких цветков.

А его улицы уже не казались столь безмолвными. Объявив свой приказ, по улочкам уже во всю шагали Исполняющие. Где-то раздавались крики людей, где-то падали с грохотом опрокинутые сундуки, где-то с силой вытаскивали жителей наружу. Город превратился в живой нерв, что пульсировал под сапогами Ведающего.

Но расцветающее чувство внутри него, заставляющее сердце биться чаще, словно говорило ему, нет — кричало о том, что те, кого он ищет, где-то рядом. Если не в городе, так в его округе.

Здесь ему могли лгать. Могли что-то скрыть невзначай, а может и умышленно. Люди могли бояться. Но страх заставляет не только молчать, внимать мертвой тишине, но и выдавать других ради сохранения собственной жизни. И если в Хезелклифе не знали об Иных, то кто-то где-то определенно знал.

Деревни. Там слухи живут намного дольше, чем сами люди. Там чужаков боятся пуще собственной бедности или приближающейся смерти.

Если Гирсом не нашел их здесь, то обнаружит их там. Или их следы.

Теперь вороной конь стремился не вглубь каменного города, а к его окраине, стремительно вздымая стены пыли и грязи. Когда Гирсом отправлялся в ближайшую от Хезелклифа деревню, солнце клонилось к закату, пока небо окрашивалось в яркие алые и оранжевые цвета, пусть оно частично было прикрыто тусклыми, серыми тучами. Создавалось ощущение, что небосвод горел. Горел ярким, пылким, ярым пламенем, а тучи — лишь дым, вздымающийся ввысь.

Дорога вела к затерянной среди перелесок деревне, которая пусть и была самой ближней к городу, но все же отдаленной от него. Гирсом направлял скакуна по тропе, ведущую прочь из Хезелклифа. Легкий ветер, блуждающий по бескрайним полям и лугам касался всадника, а копыта размеренно выбивали ритм по влажной земле. Ведающий не подгонял животное — дорога требовала тишины. Той, которой иногда совсем не хватало. И она не была тяготящей, как в городишке, что затаивалась в боязни — она будто чего-то ждала, выжидала, сторожила.

Если волк скрылся, значит он где-то затаился. Если тьма отступила, значит готовится вернуться.

Гирсом ждал, что в деревне его ожидает еще один допрос. Пусть там еще нет отряда Исполняющих, есть еще один церковник, который ответит на его вопросы. По крайней мере, он на это надеялся.

Ведающий продолжал путь, пока ветер играл в складках его плаща, касался длинных прядей смолистых волосы и уносил слова, которые еще не были произнесены вслух.

***

Деревенская церквушка была маленькой, скромной, но довольно крепко сложенной: стены пахли сыростью, а запах воска и золы застрял где-то высоко в сводах подобно эху старых молитв. Где-то улавливался аромат ирисов, фиалок… и ненавистной лаванды. Пусть здесь и не было величественных куполов, богато нарисованных фресок, но тут все еще чувствовалось благоговение и вера, присущая подобным местам. В деревне до сих пор сохранялась вера в Единую.

Перешагнув порог нартекса***, гулкие шаги сапогов Гирсома тут же дали знать о его прибытии.

Священник появился из алтаря церкви. Согбенный, старый, он поклонился Гирсому, прикрыв глаза. Его седые волосы блестели на свету, просачивающемся через резные блеклые витражи, что ложились узором на пол помещения.

— Ваше Преосвященство, — скрипучий голос раздался эхом по все округе; старец все еще не поднимал голову.

Гирсом ответил не сразу: он разглядывал Отца, будто выискивая уязвимые места. Но он все же знал — священник тоже его страшится. Ведающий приблизился к нему на шаг, будто позволяя тишине растянуться. Порою тишина способна сказать больше, чем слова. И сейчас это было действительно так. Она говорила о неизбежности необходимого для Беллфлауэра разговора.

— Я задам вопросы, Святой Отец, — его голос прозвучал как никогда ровно, четко. — А вы дадите мне ответы. Причем истинные. Иного не дано.

— К-как скажете, Ваше Преосвященство…

— Чудно, — он слегка приблизился к священнику и прикрыл глаза. — Итак… где они, Святой Отец? Вы прекрасно понимаете, о ком идет речь, не так ли? Все мои подопечные разнесли эту… прекрасную весточку по всему Флодрену. И их разыскивают повсюду. Неужто они провалились сквозь землю? Они двигались по югу и западу и, наверняка, добрались до этих северо-западных округов.

Старец мгновенно вздрогнул и отвел взгляд на блестящее стекло, отражающее закатные лучи солнца. Гирсом понял: он не сможет дать ему внятного ответа. Ибо сам не знает, где пропавшие. Но перечить вряд ли станет. Не может.

— Клянусь, Ваше Преосвященство… если бы я знал, тут же доложил Исполняющим! И эти коварные Иные не смогли бы сбежать — их бы тут же схватили! К нам сюда уж давно никто не приезжал… к-кроме вас, конечно же, чему мы безмерно благодарны. Но… их здесь нет.

— Что значит «их здесь нет»?! — взревел Гирсом, которому уж совсем наскучило слушать лесть и лепет старика. Плечи священника тут же вздрогнули и тот поджал их, слегка вздернув брови. — Не может быть такого, что они так быстро ускользнули из столицы, а уж тем более из западных округов! Мои отряды чуть ли не весь Флодрен обыскали! Исполняющие уже знать не знают, где их разыскивать!

Ведающий отвернулся от старца и двинулся ближе к витражам, вглядываясь в резное стекло. Попытался успокоиться: несколько резких вдохов и выдохов. Дыхание получилось слишком прерывистым, будто он совсем позабыл, как следует дышать.

— Ваше Преосвященство, послушайте!.. — вновь залепетал скрипучий голос священника, а его гулкие шаги раздались эхом по всей церкви.

Гирсом снова прикрыл глаза, ожидая очередные совершенно ненужные ему речи. Люди так любят сладкую ложь, хотя горькая правда бывает куда лучше и превыше пустословных обещаний и оправданий.

— Я действительно не знаю, куда эти неверные могли подеваться. Видит Единая, я совершенно не ведаю об этом!

Мужчина вновь резко повернулся к священнику — теперь голова Отца точно светилась под лучами солнца: седые волосы блестели под бликами. Его зрачки сузились, а брови сложились домиком пуще прежнего. Грудь вздымалась настолько часто, что Гирсом сам стал дышать намного чаще, невольно подстраиваясь под дыхание старца. Но у него создавалось стойкое ощущение, что ему самому не надобно вздыхать… Однако тело иногда вспоминало об этом, казалось, необходимом действии.

— Мне неважно, причем вы или нет, Отец, — вкрадчивый, но при этом грозный и строгий голос Инквизитора зазвучал зычным эхом по всей церкви. Он слегка прищурился, пронзая взглядом стоящего напротив священника. — Мне нужно, чтобы эти два нечестивца были пойманы и доставлены в столицу, прямиком ко мне. Один безъединец, уж слишком деловито одетый, и другая, на которой была бордовая ряса, скрывающая ее лик. Вы меня поняли?

— К-конечно, господин Беллфлауэр, — старик опешил, запнувшись и тут же поправил себя. — Т-точнее, Ваше Преосвященство… Говорите, они были замечены в капелле?

Гирсом оскалился.

— Будто бы сами не знаете. В капелле Сент-Эйлитса, что была еще давно закрыта на ремонтные работы. Думаю, второй раз повторять, кого именно следует искать, не имеет надобности.

— Но как же мы их найдем? Исполняющие не могут постоянно быть настороже… — встревоженно защебетал старец, отводя взгляд от Ведающего. — Да и они, наверняка, передвигаются исключительно ночью…

В этот раз священник произнес действительно дельную мысль. Гирсом слегка нахмурился, приподняв голову.

Ему нужно поймать этих Иных. Любой ценой. Чего бы это ни стоило.

Если их невозможно уловить сейчас, а главное преимущество беглецов — наступление ночи, значит…

Нужно сделать так, чтобы ночь стала их главным врагом.

— В самом деле, ночь — единственный выход для них. Отсюда следует, что надо лишить их его. Чтобы они оказались в ловушке.

— В-Ваше Преосвященство… вы клоните к…

— Да. Объявляю комендантский час по всему Флодрену. Указ должен быть непременно принят по всему королевству. Также… обыщите каждый дом этой деревни. А если кто-то прячет у себя Иных — судите прямо на месте. Если обнаружите самих Иных… приведите их ко мне.

— К-как вам угодно, господин Беллфлауэр…

Указ был написан тотчас.

«Во имя Святой Инквизиции…»

Сбежавших из капеллы было точно двое. Но сейчас их куда больше. Больше трех — это уж точно. Водя пером по пергаменту, на нем возникали слова. Слова, что станут очередным приговором. Приговором, который уж точно поможет ему выйти в этой многолетней схватке победителем.

«С данного момента в королевстве вводится комендантский час от заката до рассвета. Все жители обязаны находиться в своих домах, и любые собрания, превышающие три человека, будут расцениваться как подозрительные и взяты под стражу на месте; каждый, кто будет задержан вне дома после установленного времени, подлежит допросу. Все торговцы обязаны закрыть свои лавки до начала комендантского часа…»

Ночь должна оставаться темной. Не являться убежищем и спасением ни для кого: ни для Иных, ни для Обычных, ни для тех, кто боится света.

Никто не должен скрываться в ней.

И никто не должен видеть в ней соратника.

Он найдет их. Во что бы то ни стало.

Если не сам, так они сами проявят себя в толпе.

«Также объявляю о проведении регулярных проверок среди населения на наличие людей, обладающих силами, дарованными Аероной, далее — Падшей. Каждую неделю будут проводиться обыски и допросы в различных районах королевства Флодрен. Все жители должны быть бдительными и сообщать о любых подозрительных лицах или необычных способностях…»

Контроль не бывает частичным. Не может быть слабым или оспоримым.

Если приказ не дойдет до каждого дома, он обратится обычным слухом.

Если власть не станет законом, она превратится в пустое слово.

«С данным распоряжением прошу всех местных Инквизиторов и губернаторов королевства Флодрен немедленно распространить информацию о новом приказе о комендантском часе и регулярных проверках на наличие сил, дарованных Падшей…»

Об этом должны узнать все. И принять меры как можно быстрее. Иначе — он снова потеряет их след.

«Каждое отделение Инквизиции должно обеспечить осведомлённость жителей о мерах, направленных на защиту нашей веры и порядка. Все центральные города, деревни должны быть доведены до сведения в кратчайшие сроки, в частности — любые населённые пункты в районе Сент-Эйлитса. Далее — донести приказ до церквей портовых городов…»

Ведающий Инквизитор подписал указ, не колеблясь. Чернила высохли не до конца, но написанные на бумаге слова уже принялись обращаться в реальность.

«С уважением, Ведающий Инквизитор, глава Святой Инквизиции, Гирсом Беллфлауэр.

Сердцем, словом, разумом и душой Единой.»

***

Вода медленно стекала от пальцев к запястью, а после от запястья — к предплечью. Ночь наступила достаточно быстро, отчего Ведающий принял решение дождаться рассвета в деревне около Хезелклифа. После всех сказанных слов, приказов и подписанного указа о комендантском часе возникло желание освежиться. Отчего сейчас Гирсом стоял возле умывальника в выделенной ему комнате на ночь, стараясь стряхнуть с себя все сегодняшние воспоминания. И былые — тоже.

Холодная вода обжигала своим морозом, отчего и без того блеклые руки стали еще бледнее. Глубокий вдох… И выдох. Ему показалось, что размеренное дыхание поможет ему и в этот раз.

Вдох. Выдох.

Он поднял голову, небрежно стряхивая с лица морозную влагу. Массивное зеркало, висящее прямиком напротив Инквизитора, потемневшее от времени, беспрекословно повторяло его движения.

Гирсом не хотел смотреть на себя. Но отчего-то все же его глаза поднялись и встретились с собственным отражением.

В зеркале стоял мужчина. Величественный, властный, высокий. Выверенный до последнего жеста и взгляда.

Но все же… что-то было не так.

Позади дрогнула свеча — но зеркало не повторило это движение. Однако на нем дрогнули отсветы.

Мгновение Гирсом просто смотрел на отражение. Словно думал что что-то должно измениться.

Но этого не произошло.

Пальцы сжались. Ему казалось, что в зеркале его кожа была слишком бледной, слишком ровной, слишком гладкой. Будто ее уже давно не касалась кровь. Или же…

Он провел ладонью по лицу. Коснулся пальцем щеки. Отражение опоздало лишь на секунду.

Пустяки. Это просто усталость… Или он не должен ее испытывать? Может, ему все кажется?

Но он отвернулся. Отвернулся слишком резко. Слишком быстро.

Он не мог смотреть на себя. Это не он в отражении. Или все-таки тот, кем его видят на самом деле?..

Свеча в очередной раз дрогнула. И не могла успокоиться еще минуту. Свет от языка пламени то тускнел, то вспыхивал с новой силой, пусть и Гирсом уже не шевелился. В комнате становилось с каждым разом все темнее.

Инквизитор стоял спиной к зеркалу. Но все же чувство, что кто-то сверлит его взглядом в затылок, не покидало его ни на секунду. Возникло совершенно непонятное, давно забытое желание — накрыть стекло тканью. Лишь бы не узреть это… вновь.

Если бы он снова повернулся и посмотрел на себя, то увидел бы, что на его лице играют желваки. Гирсом сжал челюсти, нахмурившись. В голове лишь усталость: мнимая, не до конца понятая, словно она возникла просто… ради надобности? Бессмыслица. Пустые размышления, которые ни к чему не приведут.

Следует лишь дождаться рассвета. Остальное все сделают за него церковники по всему королевству: Исполняющие, священники, капелланы… Завтра начнутся облавы. Новые розыски. Новые пламени по всему Флодрену.

Завтра он все исправит.

А зеркало… Зеркало осталось позади, уже не глядя ему вслед.

Гирсом за эту ночь не сомкнул и глаза.

Примечания: * Вертоградарь — сторож, охраняющий сад; садовник ** Неф — продольный проход внутри храма, ведущий от входа к хору или алтарю *** Нартекс — входная часть храма, преддверие перед основным залом, отделенная от нефа

Глава 12. Сломом крепнет шаг

«Тихие воды глубоки.» Древняя флодренская поговорка

Бежать.

Бежать сломя голову.

Бежать так, что никто не догонит.

Бежать так, что даже тени не останется.

Бежать так, будто за спиной уже вовсю полыхает костер.

Под ногами хрустит мерзлая земля. Сердце колотится в груди, отзываясь в голове и в ушах. Кажется, что оно вот-вот вырвется наружу. Холодный ветер режет лицо, но он не может остановиться. Не должен. Не сейчас.

Где-то впереди бегут две фигуры — безликие, размывающиеся, но до боли известные. Сбежавший церковник и Дарованная. Он бежит вслед за ними. Главное — доложить весть. И бежать.

Если Лисандр замедлится — их всех схватят. Если обернется — то может увидеть тех, кто занес факел над их головами. Если споткнется — все кончено.

Самвилд-Хейвен теперь совсем чужой. Опасный. И до сих пор неизведанный. Главное — сбежать отсюда, пока никто за ними не спохватился. Страх сжимает легкие, дыхание сбивается раз за разом, а ноги перестают слушаться. Но Лисандр бежит. Бежит вслед за ними. В голове сотни, а то и тысячи мыслей, но он старается их отогнать. Однако они его настигают вновь.

Почему Седрик так поступил? Почему сбежал именно в церковь? Почему здесь… Ведающий Инквизитор?

Времени, кажется, совсем мало. Его остается настолько мало, что можно сравнить со стремительно сгорающей спичкой. Осталось совсем немного до хижины. Страх пленит, но в голове выстраивается с каждым шагом четкий план.

Доложить. Сбежать. Скрыться.

И Верховная с этим поможет. Остальные — поддержат. А Единая — убережет.

***

— И какой у нас план дальше? — голос Амелии вырвал Лисандра из пучины размышлений. Он вновь огляделся.

Больше не слышно зловещего удара колокола церкви, не слышно собственных беглых шагов. Сердце утихомирилось, а дыхание размерилось. К тому времени уже смеркалось, и лорд благодарил природу за то, что она помогла им в такой тяжелый час, что позволила мрачной пелене ночи прикрыть их под своей вуалью, уберечь от неминуемой гибели.

И вновь они сбежали. И ведь непонятно — сколько это будет длиться? Вопросы времени — самые тягостные. Всегда против тебя, всегда без какого-то ответа, всегда хранят его до последнего момента. Когда-нибудь они дадут отпор. Но не сейчас. Лисандр слаб. Дарование — нестабильно. А вдвоем Амелия и Эирлис не справятся.

— Лисандр? — голос Дарованной вернул его в реальность. Он снова пару раз поморгал, глядя на нее, сидящую напротив него в тускло освещенной комнате. Она внимательно и выжидающе смотрела на него, ожидая ответа.

— Не знаю, — эти слова дались с трудом. — Я ничего не знаю…

— Замечательно, — Амелия раздраженно вздохнула и скрестила руки на груди.

В этот момент из другой комнаты послышался приглушенный шум: будто кто-то пошевелился или что-то задел ногой. Девушка тут же обернулась в сторону двери комнаты и лишь на миг напряглась.

— Надеюсь, ты не собираешься сбежать и в этот раз? — бросила она через плечо.

Но ей лишь ответила тишина.

Лисандр знал, кто находится по ту сторону двери, пусть и не видел.

Седрик.

Он был рядом, но все еще был чужим.

Лисандр вздохнул: он до сих пор не знал, что думать и чувствовать при мысли об архивариусе — ненависть? Обиду? Злость? Может, толику жалости или сожаления? А может, все вместе? Доверие к Седрику подорвалось, и теперь неизвестно, чего еще можно от него ожидать. Но внутри теплилась надежда, что произошедшее — просто глупая ошибка.

— Сейчас главная задача — не выдать себя. А для вас обоих — продолжать развивать свои силы. Мы не можем вечно прятаться. Не можем вечно ждать.

Уверенный голос Эирлис, которая даже под покровом ночи и блеклым свечением масляной лампы была видна и светла как лунный свет за окном, раздался рядом с Лисандром.

— Тридцать лет… — она опустила взгляд, словно взвешивая каждое слово. — Столько Ковен терпит нападки Церкви. Дарованных осталось очень мало, и у нас больше нет права на ошибку. Мы потеряли слишком многих в этой борьбе и…

Верховная так и не договорила. Лисандру показалось, будто она хотела сказать что-то еще.

Амелия дернулась и юноша увидел, как небольшие всполохи огня засияли в ее ладони, на мгновение осветив лицо, но тут же погасли, обратившись тусклыми искрами. Ее лицо тут же изменилось: брови нахмурились, поза стала скованной, а губы поджались. И в следующее мгновение она встала и направилась в другую комнату лачуги.

Лисандр хотел было ее окликнуть, замедлить, спросить в чем дело, но Эирлис приподняла ладонь. Словно сказала этим, что не нужно.

— Гирсом Беллфлауэр… я видела его очень давно. Тогда, когда он просто был мальчишкой. Тогда его еще можно было остановить. Тогда он еще был… человеком.

То, как быстро и резко она сменила тему разговора, заставило юношу встревожиться. И тут же он зацепился за два последних слова…

«Был человеком? Что она имеет ввиду? В буквальном смысле или…»

— Но годы идут, а он совсем не меняется, — голос Эирлис стал куда более задумчивым, а взгляд — тяжелее. — Я видела его тогда — и сейчас. За столько лет… Те же черты. Те же глаза. Он лишь стал… бледнее. Как будто время обходит его стороной. Но такого не бывает… наверное.

Лисандр задумался. Верховная знала Ведающего еще тогда, несколько десятков лет назад, когда еще правил Ирнест Первый. Он должен был измениться, постареть… Но если верить ее словам, он остался неизменным.

Он все тот же. Словно время для него замерло. И ведь действительно так быть не может. Люди так не живут.

Быть может, ее подвела память, исказились воспоминания? Или просто Гирсом настолько заботится о себе и о своей внешности, что изменений так просто не заметить?

Но что-то в словах и голосе Эирлис заставило усомниться логическим объяснениям. Будто бы она имела ввиду нечто большее, чем просто внешние и внутренние изменения Инквизитора.

Как будто он действительно… не человек.

Внезапно стало слишком холодно; Лисандр поежился.

Внутри полыхало множество чувств. Будто бы у Лисандра нет никакого выбора — все ждут от него беспрекословной верности Ковену и Дарованным, уверенности и полной готовности дать отпор Инквизиции. Но вместо уверенности у него в душе находилось сомнение, сбивающая с равновесия. Только-только все начало налаживаться, так вновь случилось нечто неожиданное, что заставило в очередной раз бежать от смерти.

Смерть в лице Инквизиции ходит по пятам. Дарованных осталось совсем мало. И вся надежда возложена на него и Амелию.

— Ты боишься, что подведешь нас, — на выдохе произнесла Эирлис. — А я боюсь, что мне потом будет некого защищать.

Лисандр сжал кулаки.

— Я не хочу тебя пугать, Лисандр… Но пора смотреть правде в глаза. Ты не просто Дарованный, ты…

Но Верховная замолчала. Отвернулась к окну, точно пытаясь что-то разглядеть в непроглядной тьме. И сразу же продолжила:

— Если ты сейчас не научишься управлять своей силой, ее используют против тебя.

— Но как? — удивился Лисандр, слегка разжав кулаки. Вместо этого он почувствовал, как у него сжалось сердце.

— Ты хочешь контролировать воду, но боишься ее. Страх — худший учитель. Вода не подчиняется приказам, она живет движениями. Ты не сумеешь удержать ее, но можешь двигаться вместе с ней.

Он сглотнул. И ему показалось, будто Эирлис впервые посмотрела на него не как на воина, не как на того, кто должен стать сильнее, а как на человека, за которого… волнуется?

— Ты можешь быть сильнее, чем думаешь, — ее голос стал тише, даже ласковым. — Но для этого тебе надо поверить в себя, Лисандр.

— Но с чего мне начать?

— С того, что перестань бороться с самим собой. Ты не один. И никогда не был один.

Она снова отвернулась к окну, и Лисандру показалось, что она хотела сказать что-то еще. Что-то важное. Вновь.

— Белтейн совсем скоро. И если к тому времени ты не научишься понимать Дарование… — она на секунду замолчала. — Я не знаю, смогу ли тебя защитить.

— И как быстро я смогу совладать с ним?

— Вопрос в том, насколько ты готов учиться. Времени, если так посмотреть, у нас немного, но мы можем оттянуть час восстания. До, как раз-таки, Белтейна, скажем.

— До Белтейна? — переспросил он, слегка подавшись вперед. — Это же первого мая, в Рождество Линнеи, в новый год. Но как? Будет большое столпотворение и на улицах, и в церквях!

— И именно это окажется нашим оружием против Церкви, — четкий и спокойный голос Эирлис заставил юношу успокоиться. — В толпе они не смогут нас выследить, а мы нанесем удар. Но для этого нам нужна серьезная подготовка: вы должны усердно тренироваться, и Ковен должен к тому времени вернуть осколки Турмалина. Отпраздновать Белтейн мы не успеем, но… Думаю, что гадание на Йоль поможет нам понять, как двигаться дальше.

Взгляд Лисандра заметался по комнате, дыхание участилось, а в груди снова заныло сомнение и страх. Оставаться в неведении оказалось невозможным.

— В Рождество Линнеи вера людей в Нее становится еще сильнее, а следовательно, Её силы — тоже. Именно Она поможет нам выполнить тот план, который мы создадим. Белтейн станет лишь началом.

— А если мы не успеем до него, что тогда?

— Тогда мы окажемся в самом центре бури, — выражение лица Эирлис тут же помрачнело и Лисандру пришлось отвести от нее взгляд.

Тишина.

— Я попробую, — наконец произнес он.

— Нет. Не пробуй. Делай.

***

Ночь казалась слишком беспокойной. Лисандр долго ворочался, из раза в раз вспоминая слова Эирлис.

Он должен быть частью воды, а не управлять ей… Довериться потоку, следовать за ним…

И к утру, проспав всего несколько часов — Лисандру даже показалось, что он спал меньше часу, — Амелия разбудила его, сообщив о тренировке. Возражать юноша не посмел — слишком мало времени для раздумий.

Сначала ему показалось это странным — как может Дарованная, владеющая огнем, противоположной стихией, обучить хотя бы чему-то того, кто обладает даром воды? Но беспокоить Верховную ему не хотелось, а выбор оказался невелик.

Они выбрали место на краю утеса — там, где камень образовывал естественный выступ, скрывая от посторонних глаз. Где-то внизу бушевали волны Хаутова моря: они с грохотом разбивались о прибрежные скалы и не давали сосредоточиться Лисандру. Вода манила его, но при этом совершенно сбивала с толку. Теперь, вдыхая соленый воздух, достигающий с далекого берега внизу до них, Дарованный стоял напротив временного учителя и ждал указаний.

— Напомни еще раз, пожалуйста, как надо действовать? — неуверенно переспросил юноша, глядя на ведьму.

Амелия раздраженно вздохнула, уперев руки в боки, недовольно смотря на друга.

— Лисандр… Сколько раз еще мне надо тебе это обговорить? — упрекнула она его, но все же ответила нарочито медленно каждое слово: — Начнем с основ. Смотри на меня и повторяй: руки друг к другу, сомкни глаза и представь нужное.

Амелия повторила сказанное и в то же мгновение у нее в руках вспыхнуло пламя — казалось, это ей давалось очень просто. Она приоткрыла глаза и переместила полыхающий огонь в левую ладонь и тут же по одному мановению руки потушила — от него не осталось и следа. Лисандр завороженно смотрел на напарницу, выступающей в данный час учителем. Как только та взглянула на него, ученик Дарованной сразу спохватился и принялся повторять увиденное.

Лисандр, прежде чем приступить к очередной попытке призвать свою силу, несколько минут стоял, лишь потряхивая руками.

Вдох-выдох.

Ему было одновременно интересно и страшно: на что он горазд? Может, и в этот раз ничего не получится, когда он после встречи с инквизитором окатил второго водой пытался совладать с внутренними силами самостоятельно, без руководства Амелии?

Вдох-выдох.

Ему хотелось владеть магией также, как Амелия: умело, безо всяких усилий, трудностей и метаний внутри себя, ссор с внутренним «я», разногласий и прочих тягостностей. Чтобы вода призывалась по щелчку пальца, не когда ей вздумается, а когда ему надобно.

Вдох-выдох.

Наконец, Лисандр решился.

— Руки друг к другу… — повторял он руководства подруги, пристально наблюдая за своими же действиями.

Он хотел, чтобы все получилось идеально.

— Сомкнуть глаза… — в этот раз уже не получилось наблюдать за своими пальцами и кистями, сейчас задачка оказалась посложнее. — Представить нужное…

Перед глазами он постарался представить реку, стекающую вниз с низменностей Флодрена прямиком в Ривергард — тихую деревушку, в которую он отправился после того, как встретился с Амелией. Доносящееся легкое, но приглушенное плескание волн под высоким утесом также попыталось помочь Лисандру сосредоточиться.

Вода-то предстала перед глазами, а вот в пальцах ни жара, ни покалывания не раздалось.

Пустота.

Скрутив пальцы, он в следующее мгновение тяжело выдохнул, обессиленно опустив руки.

— Не получается… совсем… — отчаянно протянул Лисандр, разочарованно смотря на землю.

— Эй-эй! — возмутилась Амелия. — А ну, прекращай! Результата не будет с первого раза, давай, еще раз!

— Да какой прок с этого. Ты-то вот, призываешь Дар по одному лишь своему велению…

— Во-первых, Дарование, а во-вторых, думаешь, я не тренировалась все это время? — вздернула бровь Дарованная, смотря на Лисандра. — Думаешь, мне это все так легко далось? Как бы ни так! Я столько трудилась, пытаясь перебороть саму себя. И смогла же. И ты сможешь. Давай, с самого начала.

Лисандр вздохнул и в очередной раз прикрыл глаза, выставив перед собой руки. Нахмурил брови, изо всех сил пытаясь увидеть хотя бы капельку воды. У него же тогда, перед Инквизитором, получилось её образовать… Даже целый шар! Да и в Хезелклифе тоже… Почему же сейчас не удается?

Опять ничего.

Юноша окончательно расстроился и даже разозлился, насупившись и топнув ногой по земле. Амелия тут же отреагировала:

— Меньше психов, больше внимания! Не получилось, значит пробуй по новой.

— Да ну полно уже! — вскрикнул Лисандр, взмахнув со всей силы руками. Глаза противно защипало. — Что уж поделать, если во мне совсем нет этого Дара… Дарования… без разницы!

— Лисандр…

— Это уже какой раз, как я пытаюсь призвать стихию? Ничего не удается! По сотому разу повторять эту «мантру», — он показал пальцами кавычки, — не собираюсь, я ее уже вызубрил!

Он то и дело взмахивал руками, ругаясь то ли на ведьму, то ли на себя. Теперь глаза, что только что щипало от подступающих слез, стали сухими.

— Лисандр! — дворянин тут же замолкнул и хотел было опустить руки, но Амелия его тут же остановила. — Не двигайся. Замри. А теперь глаза вниз.

Юноша и подумать не мог, что узреет, опустив голову на свои ладони.

Вода.

Водный шар бултыхал у него в руках, поблескивая под солнцем. На секунду он подумал, что у него в ладонях парит не он, а жемчужина — настолько он был завораживающим.

— Это… Я… У меня получилось?.. — у Лисандра сбилось дыхание и он, казалось, в любую минуту мог закричать от радости.

— А я говорила, — кивнула Амелия, глядя на творение друга.

Радость тут же утихла и Лисандр хотел было поуправлять шаром, как пытался сделать в первый раз, когда удалось призвать Дарование. И, к его удивлению, он не начал дрожать под его ладонями, норовя лопнуть. Юноша постарался двигать руками плавно подобно волнам Хаутова моря, и шар начал растягиваться, превращаясь в продолговатый кнут.

— Молодец, продолжай! — Амелия была резкой, но в голосе сейчас слышалась гордость и удовлетворение результатами лорда.

Лисандр восхищенно наблюдал за потоком воды, стараясь двигать руками размеренно и спокойно. Вода течет, как ей угодно. Либо она будет властвовать над тобой, либо ты над ней. Удивительно, но его тело будто согласовывалась со стихией и ладони шевелились сами по себе. В следующее мгновение хлыст обвил дворянина вокруг пояса и закрутился по оси. Лишь тихий плеск давал знать о том, что это не ледяное кольцо.

— Смотри, смотри как получается! — и тут восторг взял над юношей вверх. Кольцо оборвалось и Лисандр принялся размахивать руками перед собой, тем самым двигая гибкую струю воды вокруг себя и Амелии.

Но неожиданно она перестала слушаться. Как и состояние Лисандра — оно стремительно начало ухудшаться.

Хлыст начал подрагивать в некоторых местах, обрываться, крупные капли воды падали с характерным плеском на траву, некоторые — прямо на Дарованного. Голова начала кружиться, дыхание — сбиваться, а в глазах — темнеть.

— Ох, дело… плохо… — начал причитать Лисандр, с каждой секундой теряя управление собственной магией и над сознанием. Амелия старалась как-то перенять внимание друга на себя, но оно было зациклено на водной сфере.

— Медленнее двигай руками, ты еще хуже делаешь! — вскрикнула Амелия и только она двинулась к своему «ученику», так тут же хлыст задрожал, навис над юношей и сжался до шара. Тот мгновенно лопнул и поток устремился прямо в Лисандра, окатив того водой с ног до головы. Состояние Дарованного еще сильнее ухудшилось. Он повалился на землю.

— Лисандр! — воскликнула Дарованная, тут же подбежав к юноше.

Как будто бы назло, как только Лисандр смог приоткрыть глаза, подул ветер. Он затрясся как на морозе, хотя сегодняшний день был намного теплее, чем предыдущие. Амелия ударила его по лицу пару раз и судорожно потрясла за плечи.

— О Единая, приди в себя! Да что ж с тобой… — она отпрянула, тут же нахмурившись и уперев руки в бока. — Неужели непонятно: всему свой черед? Нельзя все сразу попробовать: ты только смог призвать Дарование и тут же начал им управлять. Ох, сил моих больше нет!

— Ну, учатся ведь на ошибках, — начал оправдываться Лисандр, стараясь не потерять сознание. Ему на секунду показалось, что он — маленький мальчик, которого отчитывает родитель за проказничество. — В следующий раз… буду… действовать по-другому.

— А следующего раза может и не быть.

— А?.. Почему?

— Я не хочу, чтобы и меня окатило водой. Ходить сможешь?

***

Ему казалось, что каждая из его тренировок будет заканчиваться одним и тем же — провалом. Очередным провалом, пусть и с толикой радости и удовлетворения своими навыками. Но сейчас неприятное ощущение и разочарование засели не только в душе, но и распространились по всему телу, отчего Лисандр то и дело постанывал от ноющей боли.

Почему он из раза в раз чувствует такую слабость? Из-за чего он не может пользоваться своей силой в полной мере? В чем же кроется главная проблема? Неужто в нем самом?

Сейчас Лисандр сидел в полном одиночестве, то и дело посматривая на дрожащий огонек в масляной лампе, которая единственная освещала пространство ветхой лачуги. Создалось ощущение, что он прямо как это пламя — неуверенное, нестабильное, волнующееся. Боящееся потушиться и не вспыхнуть вновь. Он поник, вспомнив, как на него рассердилась Амелия. Действительно, почему он не послушал ее, а продолжил стоять на своем? И ведь итог каков — в очередной раз плохое самочувствие, разочарование, клубящееся внутри него и, наверняка, Амелии. И провал.

— Тебе уже лучше? — Лисандр вздрогнул и ахнул, тут же подняв голову в сторону голоса. — Прости, я тебя напугала… Я присяду?

Далия, как всегда, поправляла подол длинной юбки, стоя напротив юноши. Под пламенем лампы ее волосы точно сияли ярким огнем. Лисандру подумалось, что ее волосы — это пламень: настолько они были похожи цветом на него. Девочка принялась переминаться с ноги на ногу и неожиданно для лорда шикнула, точно от резкой боли. И тут он спохватился, поняв, что слишком долго молчит и размышляет над ее вопросом.

— Конечно-конечно, присаживайся…

Травница улыбнулась краешком губ, слегка поджав их. Присев на край дивана подле Лисандра, она приподняла ноги с пола и выдохнула, будто бы испытав огромное облегчение.

— Так… тебе уже лучше? — повторила она свой вопрос, опершись ладонями о достаточно жесткий диван и поглядев на Лисандра, словно ничего ее не тревожило мгновение назад.

— Да, да… — пробурчал он. — Лучше. Спасибо.

— Ты не расстраивайся так сильно, — она положила свою ладонь поверх его и юноша опешил. — И не злись на Амелию. Как бы она не бранилась и не ругала, она хочет сделать все как можно лучше. И много чего принимает в штыки. В такие моменты ей действительно можно довериться, ведь — будь уверен — она выполнит любое дело, порученное ей, по высшему разряду.

— Я не серчаю на нее. А на себя. Сколько уже раз я пытался управлять Дарованием — все без толку. А то, что она бранится на меня — поделом. Если все продолжится подобным образом, мы все из-за меня погибнем. Я не смогу бороться против Инквизиции, что уж говорить о Ведающем.

Отвернувшись от Далии, он прикрыл глаза и поджал губы. Вина и стыд затлели под кожей, норовя обжечь сердце. Травница вздохнула и сжала его руку.

— Лисандр, в первую очередь ты исследуешь свою магию не ради борьбы, а ради самого себя. Стараешься познать себя с другой стороны, совсем неизведанной. Конечно, ты только учишься, оттого и тяжело. Всегда поначалу все новое кажется совершенно недосягаемым и тяжким, но важно продолжить усердствовать над собой, чтобы преодолеть этот этап.

— Я правда стараюсь, — проговорил Лисандр на выдохе, смотря Далии в глаза. Он знал, что ей можно довериться. — Стараюсь быть полезным, таким, чтобы было хорошо всем и никто не подвергался опасности. Но иногда кажется, что у меня ничего не получится, понимаешь?

— Конечно, понимаю. Но быть полезным — значит не только быть сильным в бою, сражать врагов наповал. Быть полезным — делать то, что ты можешь, ради других. Ради себя. И ты это уже делаешь. И ты уже для нас полезный. Ты для нас — свой.

Свой? Он слышал это еще тогда, в Белтер-Хейвене, в первый день встречи с ней и Амелией. Неужто ничего с тех пор не поменялось — он для них все еще свой? А может, все же изменилось: теперь они точно поняли, уверены в том, что он — свой?

— Ты действительно так думаешь? — хрупкая, почти фарфоровая уверенность начала теплиться внутри, полностью затмив тлеющие угольки стыда и вины.

— Я не думаю — я знаю. И все это знают: Амелия, Верховная, я и… — она запнулась. — И другие Дарованные.

Лисандр на секунду подумал, что она хотела произнести имя архивариуса, но вовремя опомнилась. Он вздохнул: все же сожаление в сердце лорда оказалось сильнее прочих чувств. Юноша был уверен, что это — просто ошибка, порыв сердца. Ведь с ним было то же самое. И он бы хотел сделать так, чтобы Седрик тоже стал среди них своим. Пусть и сначала своим среди чужих, как ощущал себя Лисандр на первых порах. Но потом — полноправным членом Ковена.

И все же душу грело одно-единственное слово…

Свой.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Теперь мне действительно стало лучше.

Далия усмехнулась:

— Впервые тебе стало лучше без моих отваров. Можно даже сказать, что успех.

— Да уж… — Лисандр тихо посмеялся, чтобы ненароком не зашуметь в столь поздний час. — Действительно, без…

Но пошумел кое-кто другой.

Резко, окно с грохотом распахнулось, а оконные рамы ударились о стены лачуги. Послышалось громкое, даже оглушительное карканье. Лисандр обернулся: на подоконнике сидел Корбин, безустанно каркая. Вслед за этим раздался противный скрип двери: в комнату вбежала Амелия, поспешив к своему фамильяру. Она не кричала, не спрашивала, нет — ни одного словечка не вырвалось из ее уст. Будто бы она общалась с Корбином в голове. Наконец-то, ворон затих, когда он села на руку хозяйки.

Юноша украдкой посмотрел на Далию, потом — снова на Дарованную, что стояла к ним спиной, а в следующее мгновение — в дверной проем комнаты, из которой молнией выбежала Амелия: в нем стоял Седрик, робко наблюдающий за всем действом.

Только он хотел спросить, в чем же дело, Амелия вздрогнула и замерла, а после — сразу же обернулась к травнице и дворянину.

— В чем дело? — Лисандр сам удивился своему дрожащему голосу.

— Исполняющие направляются в нашу сторону. Придется сражаться.

— Сражаться?! — ошарашенно воскликнул Седрик. — Только ты и сможешь с ними бороться! Нужно бежать!

Лисандр замер, точно обратился куском льда. Бежать? Снова? Но куда? Или все-таки сражаться?

— Мы не можем бежать вместе, — юноша тут же повернулся на Далию. Она стиснула зубы. — Я не настолько быстрая. А вы сможете их отвлечь. Седрик останется со мной.

— Но как же быть? Вы точно сможете скрыться? А он… — но архивариус уже стоял напротив Лисандра. — Ты уверен? — и он кивнул.

Но здесь к четверке вышла Эирлис. Она старалась сохранять самообладание, но на ее лице играли желваки — она страшилась, так показалось Лисандру.

— Бегите. Но, Амелия, не сражайтесь. Отведите их на себя, а мы найдем вас позже, — пытаясь как можно четче и без дрожи в голове произнести эти слова, Эирлис оглядела всех присутствующих и слегка коснулась плеча Далии. Точно снег, мягко падающий на землю.

Решено.

И вновь это слово. Тревожащее дух. Пробирающее до костей.

Бежать.

Глава 13. И станет стеною вода

«Бегущему не выбирать путь.» Народное изречение

Ночь впереди казалась слишком темной. Но стоило лишь оглянуться, и она вспыхивала буйным огнем. Тому виной было то ли Дарование Амелии, то ли пылкие языки пламени факелов.

Они попытались сбежать. В очередной раз. Вопреки словам Амелии.

Зимняя ночь обжигала морозными лезвиями, хлестала лицо, проникала в самое нутро, но ноги неслись лишь вперед. Спотыкаясь о ветки, коры деревьев, Лисандр чувствовал подступающий жар пламени. Сердце колотилось в груди и всякий раз норовило провалиться то в пятки, то подступить к горлу. В висках пульсировала кровь, отзываясь в голове точно ударами молота. А в легких стояла гарь — не было сил ни думать, ни осознавать происходящее. Он спотыкался о спрятавшиеся под покровом ночи камни, что норовили замедлить и дать силуэтам схватить его, но все вставал и бежал дальше вопреки ободранной коже и жуткой, режущей болью.

Позади трещали ветки. Да с таким хрустом, что лорд представлял, как с таким же треском будут ломать не ветви, а его кости.

Послышался глухой стук о землю, а следом — дюжина ругательств. И… карканье. Кто-то из Инквизиторов споткнулся, а кто-то — бранился, проклиная ворона. Корбин нападал на них. Но все же их было много. А вдвоем им не справиться против такого отряда Исполняющих. Исполняющих, что были пуще оравы псов, идущих по следу и учуявших запах крови.

— Беги, беги! — внезапно крикнула Амелия, ринувшись вперед юноши. Тут же побежав впереди, она схватила его за руку и потянула за собой. Предплечье тут же резануло острой болью, но он не мог об этом думать. По крайней мере, не должен.

Но себя ему все равно не обогнать.

Сколько они уже бегут? Минуту? Десять? Вечность?

Ветки скребли по коже, точно стремились порвать ткань рубахи, больно ранить лодыжку или кисть. Одежда противно липла к телу, но Лисандр не мог даже оттянуть ее, хотя бы как-то высушить, лишь на мгновение — нельзя. Им нельзя останавливаться. Но Инквизиторы наверняка знали: они их настигнут. Рано или поздно. Если не силой, так количеством. Загонят в угол.

Так и случилось.

Лисандр это понял лишь тогда, когда Амелия резко замерла.

Стоило им выйти на узкую тропу, так со всех сторон повидались фигуры, скрытые в темной ткани плащей. Лиц не было видно: они скрывались под плотной завесой капюшонов. И у каждого в руках горящий факел, языки пламени которого были готовы и даже рады лизнуть лица Дарованных. Но пока что они освещали лишь серебряные треликсы, мечи и длинные кинжалы церковников.

Ловушка.

Лисандр обернулся. Позади, сквозь деревья, к ним направлялись хищной поступью еще двое Исполняющих.

Слева — лес, справа — крутой обрыв. Сбежать налево — тут же наткнуться на лезвия: либо огня, либо металла. Направо — обречь себя на верную смерть. И то, и другое Лисандр не должен допустить.

Сейчас огонь обратился врагом, когда совсем недавно являлся верным соратником. Покосившись на Амелию, Лисандр заметил — она не призывает Дарование Огня. Боится? Ждет?

Пересохло в горле. Он попытался сглотнуть, но язык прилипнул к нёбу. В голове пронеслось:

«Всё. Это конец.»

— Лисандр, — резко выдохнула Амелия.

Пытаясь держать взглядом подступающих к ним Инквизиторов под контролем, он допустил сместить его на Амелию. Она доставала кинжал из ножен, а на ее лице застыла гримаса ужаса и животного страха. Лисандр видел ее такой впервые.

Собралась сражаться. Но он — нет. Лисандра будто сковало льдом.

Льдом?

Взгляд устремился влево, прямиком к опушке леса. Вопреки треску огня и звону выскальзывающих кинжалов из ножен, Лисандр услышал журчание воды.

Вода. Верный соратник. Сковывающий, сбивающий с ног, могущественный соратник. Тот, кто защитит. Тот, кто лишит контроля всего, чего коснется. Тот, кто сейчас нужен Лисандру.

Если он сейчас не решится использовать Дарование Воды умышленно — на них обрушатся вихри пламени. И на этот раз — не сбежать. Не скрыться. Не защититься.

Инквизиторы шагнули вперед. Гулкий стук сердца.

Как же его учила Амелия?..

Еще шаг.

Он незаметно для Инквизиторов — и даже для Амелии — напряг пальцы, слегка направив их влево. Прикрыл глаза. Представил нужное. Пред ним, вместо пустой мглы, возникли водяные вихри, плеск воды. И Лисандр уловил плеск. И слева, и справа. Возле леса, и внизу обрыва. Озеро и Хаутово море. Вода рядом с ним. Она — его сила. Она — его спасение.

Стук сердца.

Еще один шаг.

И он взметнул руки ввысь, направив вправо.

Плеск воды оказался настолько сильным и громким, что оглушил даже самого Лисандра. Холод прошел сквозь кости: то ли от страха, то ли от мороза озерной воды. Он распахнул глаза.

Вода взревела. Она вырвалась из пустоты, а огонь лишь освещал ее, позволяя выглядеть внушительно и величественно. Выглядеть так, будто она сметет их со своего пути одним лишь взмахом.

Лисандр так поступил.

Сейчас он не боялся воды, а позволил ей управлять им, вести. Или наоборот — но ему было совершенно не до этого. Он доверился ей.

Одна рука осталась неподвижной, другая — сначала плавно двинулась в правую сторону, а поток повиновался, слегка опустившись. А после — взмах! Вода снова ударила стеной, сметая всех, кто подошел к ней слишком близко. Она поднималась все выше, выше, выше…

Клинок лязгнул слишком близко, прямо перед Лисандром. И холод сковал все его тело.

И… всю воду тоже.

Лед.

Лисандр на мгновение забыл, как дышать. Просто смотрел на ледяную глыбу, не веря, что он сотворил. Осознанно. Не по неведению. А намеренно. Он смог управлять водой. И заставил ее обратиться в лед. Глыба сейчас оказалась единственной преградой, разделяющей Исполняющих и Дарованных. Инквизиторов тоже коснулись колкие объятия льда.

Лорд оглянулся. Озеро оказалось пустым. Вместо него стояла яма.

Послышались глухие удары капель воды о траву. Вода замерзла, но не полностью. Она норовила вновь пуститься в резвый танец.

— Я… это… — пробурчал он.

— Позже, позже! — бегло пробормотала Амелия над самым ухом Лисандра. — Бежим!

И единственное, что смог сделать лорд напоследок, так это сжать пальцы вновь, надеясь, что вода замерзнет сильнее. И вновь бросился в бегство.

***

Но вздохнуть с облегчением не удавалось. Волнение и тревога до сих пор тлели, даже горели под кожей, и Лисандр с этим ничего поделать не мог. Лишь волочился за Амелией, пытаясь держать ровный шаг. Простираясь сквозь величественные кроны деревьев, взгляд юноши метался между деревьями: вперед, влево, вправо, назад — туда, где еще недавно ярко пылали факелы, доносились крики и лязги кинжалов.

Никто не кричал.

Эта мысль возникла в голове также резко, как и осознание моментного преимущества против церковников. Вернулась и заставила вдохнуть воздух, как после ледяного укола.

Никто не кричал. И это пугало больше всего.

Дарованный тут же вернулся в тот момент, когда поток воды резко обратился льдом. Когда его оковы заключили почти каждого Исполняющего, и те не могли ни шевельнуться, ни вымолвить словечко — они были совершенно бессильны. А если и пытались что-то выкрикнуть, то лед полностью заглушал их протесты, а отчаянные попытки выбраться из кандалов мороза терпели поражение. Застывшие фигуры, некогда приносящие опасность, на миг потеряли преимущество над Лисандром и Амелией, допустив очередной побег.

Но что теперь с ними стало, юноше было неведомо. Да и не особо хотелось бы знать.

Он вспомнил, как один Исполняющий двинулся к нему, но в то же мгновение подножие ледяной стены сомкнулось на его сапоге. В моменте он этому не придал особого внимания, но сейчас…

Все казалось будто наяву.

Треск. Хруст. И мертвая тишина.

Лисандр моргнул, пытаясь развеять морок и воспоминания, смутно возникающие перед глазами. Вокруг — безмолвный лес. Лишь шелест листьев и глухие шорохи травы, раздающиеся под ногами двух шественников. Но даже это казалось Дарованному чем-то… устрашающим.

Он попытался выдохнуть. Все позади: то, что произошло, осталось в прошлом.

Лисандр мысленно молился Единой, чтобы вновь не встретиться со зловещими силуэтами Исполняющих. Но под покровом ночи лес выглядел жутко, а который час был на тот момент — Лисандр и понятия не имел.

Ужасно шумело в ушах. Пальцы не могли согреться. А легкие будто не могли вместить в себя достаточно воздуха. Но единственное, что хоть немного его радовало — и удивляло, — так это то, что он на этот раз не потерял сознание. Он даже немного отвык от того, что, использовав Дарование, не упал без чувств. И ведь это произошло тогда, когда он начал управлять водой из озера. Быть может, дело в этом? Раньше, призывая Дарование Воды, мир чуть ли не мгновенно рушился, в глазах темнело, а состояние стремительно ухудшалось. А теперь он смог управиться с таким потоком озерной воды…

Юноша слегка прикрыл глаза и тяжело вздохнул. И только он сомкнул веки, то почувствовал, как кто-то схватил его руку крепче. Лисандр спохватился, но увидел лишь перед собой Амелию.

— Все нормально? Мутит? Идти можешь? — она приостановилась, одной рукой держа лорда за кисть, другой — за плечо.

— Да…, а что? — пробурчал Лисандр, продрав глаза от секундного отдыха.

— Действительно, — Дарованная усмехнулась, покачав головой. — Ты заморозил все озеро, еще и недоумеваешь.

— Я… не знаю, как именно замерзла вода, — взгляд Лисандра заметался по округе, стараясь зацепиться хоть за что-то, будто многовековые кроны таили в себе ответ на насущный вопрос: как ему это удалось? — Это произошло так спонтанно, и…

— Потом разберемся. Главное — не падай. Пошли. Остальные нас уже заждались.

Лисандр кивнул, но не сразу двинулся с места. Ему нужно было за что-то зацепиться взглядом.

Лес молчал. И казалось, что тишина была настолько ужасающей и жуткой, что становилось не по себе.

Луна кое-как простиралась сквозь густую листву высоких крон деревьев, касалась своим светом земли и жухлой травы; какие-то растения были то смяты, то скрыты в тени. Лисандру хотелось замедлиться, поразглядывать цветы, как тогда, когда он только встретил Амелию.

И ведь он тогда впервые увидел четырехлистный клевер…

Лорд улыбнулся. Действительно, помимо бойни и кровавой резни — именно такие моменты больше всего запомнились ему за все время пребывания за пределами имения — были еще и хорошие моменты. Но что-то клевер не приносил ему удачи… или пока еще он не раскрылся в должной степени? Может, стоит еще немного подождать?

Подул холодный ветер, и Лисандр снова поежился, обхватив себя руками. Все нутро сжалось, а ему захотелось свернуться калачиком на земле и чтобы сверху еще листьев накидали — чтоб теплее было. Пальцы замерзли до ломоты.

«Такими темпами я замершим тюльпаном стану. А что будет, когда снег пойдет…»

К нему обернулась Амелия. И только когда он увидел ее недовольный взгляд на себе, Лисандр осознал и услышал, как он от мороза клацает зубами. Постаравшись опустить плечи, поднятые чуть ли не к ушам, он почувствовал, как его брови взметнулись от недоумения и даже возмущения.

— Чего ты так на меня смотришь? Тебе самой не холодно, что ли?

— Холодно, — бросила она, вновь устремляя взгляд на дорогу.

— Что-то не похоже на то.

— А ты, похоже, жалуешься, — Амелия, хмыкнув, даже не соизволила посмотреть на Лисандра.

— Конечно жалуюсь! — он вскинул руки, показательно показав покрасневшие ладони. — У меня руки онемели! Ты видела, что я сделал с водой? Там все было во льду!

Дарованная, к удивлению Лисандра, усмехнулась и обернулась через плечо: на ее лице действительно играла улыбка.

«Достаточно редкое зрелище», — признал он, наблюдая за спутницей.

— Ну так разотри их, — голос звучал весело, отчего Лисандр сам улыбнулся.

— Спасибо, мастер дельных советов, — лорд хмыкнул, поджав губы.

— Не за что. Почаще на дорогу смотри еще.

Юноша закатил глаза и принялся растирать пальцы, чтобы хоть как-то согреться. Сначала ничего, но буквально через минуту по ладоням расплылось приятное тепло.

«А ведь совет-то действительно дельный…»

Подув на ладони и всеми силами потирая их друг о друга, он вскоре согрелся. Лес по-прежнему обнимал со всех сторон непроглядной мглой, тревога трепетала внутри, но… впервые за долгое время Лисандр ощутил хоть немного тепла.

***

Светало. Судя по всему, их битва с Исполняющими и путь сквозь нескончаемые деревья и кустарники оказались действительно длительными: они бежали сквозь мрачную ночь, а к концу пути уже проглядывались яркие солнечные лучи. В этот раз они не обжигали глаза Лисандра своим светом — напротив, он был действительно рад с ними встретиться, приветливо позволяя им обволочь его со всех сторон.

Интересно, как там Далия и Седрик? Смогли ли они обойти лес и не попасть под взор Исполняющих? Юноша действительно надеялся, что с ними все в порядке. Как и с Эирлис. Но, по правде говоря, у него внутри выстроилось четкое ощущение, что с ней уж точно все хорошо — она ведь Верховная, раз может управлять Ковеном и Дарованными. Значит, за себя определенно сумеет постоять.

— Долго еще идти? — нахмурившись, спросил Лисандр — кажется, в сотый раз уж точно.

— Нет, — четко произнесла Амелия. — Вон, видишь: уже проглядываются холмы и… Торнвик.

— Торнвик? Неужели? — он подбежал к Дарованной и стал идти бок-о-бок с ней: вдалеке, посреди высоких утесов можно было увидеть проглядывающие дома и мосты. Внутри лорда все сжалось, то ли от волнения, то ли от радости. — Да, Торнвик! Наконец-то!

— Тише! — шикнула она, идя вперед. Лисандр тут же стушевался и поджал губы, насупившись.

Он и не заметил, как они прошли еще несколько десятков деревьев, как роща осталась позади. Перед ними ныне расстилалась опушка, и лорд с облегчением вздохнул, прикрыв глаза. Теперь ему эти нескончаемые высокие кроны дубов уж точно будут сниться только в кошмарах.

Не успел Лисандр опомниться, как услышал знакомый голос и торопливые шаги к себе.

— Амелия! Лисандр! О, слава Единой, вы целы! — в голосе Далии, подоспевшей к двум Дарованным, одновременно слышались тревога, облегчение и радость. — Вас точно не ранили? Все хорошо? Можете идти дальше?

— Да уж точно можем, — юноша усмехнулся: то ли с ноткой горечи, то ли с усталостью. — Мы прошли сквозь целую рощу — кажется, и еще несколько миль пройдем.

— Как вы сумели от них оторваться-то?.. — вновь подала голос Далия, пока к ней подходил Седрик и после аккуратно положил ладонь ей на плечо — именно так показалось Лисандру. Слишком бережным и деликатным оказалось это движение.

— А… так это все этот, — Амелия деловито взмахнула рукой, проведя дугу в сторону Лисандра; тот мгновенно покосился на нее. — Взял и заморозил воду. А они и застыли.

— Как? — лорду показалось, что у травницы в этот момент могла отвиснуть челюсть от удивления. — Заморозил воду? Вот прямо… лед был? Но как? У тебя точно все в порядке? — она вновь перевела взор на него.

— Да… справедливости ради, я почувствовал ее. Ну… воду, — он принялся оправдываться, будто искал в своих отговорках ответы для самого себя. — Она была в озерце неподалеку. И она как будто сама мне говорила, как и что делать… в этот раз было все так легко, но… Вода сама по себе заморозилась. Я испугался, на миг замешкался и отвлекся — а вместо нее уже лед.

Теперь молчание повисло между четырьмя подростками. Но… где же пятый их спутник?

— А где Верховная? — словно прочитав мысли Лисандра, спросила Амелия.

— Она… как только мы дошли до конца рощи и отвела в безопасное место, сюда, сказала, что как только вы придете, мы вчетвером должны пойти в Торнвик, как и планировали. В Йольстид-Хейвен, — последние слова Далия произнесла нарочито четко.

Амелия ответила не сразу. Но после минутных размышлений решительно кивнула и выдвинулась вперед, взяв под руку Далию. А Седрик и Лисандр остались позади: второй тут же поспешил за двумя девушками.

Оказалось, что идти до Торнвика не так уж и долго: только-только Лисандр приноровился и привык к приятному аромату дикой природы и подступающей зимы, так в следующее же мгновение…

С одной стороны в нос ударил непривычный густой и тяжелый запах жареного и копченого мяса. С другой — доносился аромат соленого воздуха, а с третьей… зловонный, едкий запах дыма: он будто не рассеивался вовсе, а висел в воздухе плотным слоем, цепляясь за одежду и горло. Лисандр невольно задержал дыхание, чтобы не закашлять, чихнуть или же скривиться — а может, все и сразу. К тому времени солнце уже оказалось на середине горизонта, отчего среди узких и извилистых улиц уже во всю толпились сонные люди, но это им не мешало толкать друг друга своими вялыми тушами. Лисандр везде слышал воду: точно знал, что за высоким утесом разбивались о скалы резвые, игривые волны Хаутова моря, но также в городе плескалась то ли озерная, то ли речная вода — да, точно, Торнвик построен на реке.

Но отчего-то здесь вода не исцеляла — она журчала в сточных жёлобах, безвольно намеревалась залезть то в нутро, то под подошву, и жила своей грязной жизнью. Из-за шума вокруг и проходящих мимо людей Лисандру стало очень некомфортно. Он чувствовал себя потерянным в столь оживленном городе, отчего понял — Торнвик не создан для остановок. На миг отвернешься в попытках что-то рассмотреть, обернешься — и растворишься в людском, нескончаемом потоке. Поэтому Хангерфорд шел, пытаясь не оглядываться ни на что. Каждый звук — плеск воды, лязг металла, приглушённые голоса — настойчиво тянул внимание на себя, но он упрямо держался выбранного направления. Складывалось стойкое ощущение, что сам город испытывал его на прочность.

Но если посмотреть под другим углом… Затеряться в толпе вместе с остальными могло бы неплохо сыграть им на руку. Скрыться от взора Исполняющих и прочей охраны среди горожан — довольно избитый, но проверенный способ, — думалось ему.

— Мы с Далией найдем Хейвен. Седрик — не высовывайся, — отчеканила Амелия.

Рядом с Лисандром раздалась юношеская усмешка.

— Я с этим справлюсь, уж поверьте…

Но все же Хангерфорд не мог не удивляться каждому явлению, что происходила на улочках Торнвика. Здесь люди совершенно не спешили. Он не был ни в каких городах за исключением Сент-Эйлитса, но даже он не оказался похожим на северный город. Рассветные лучи солнца здесь теряли ясность, преломляясь между домами и мостами так, что свет не согревал, а лишь обозначал присутствие дня.

Истории этого города не рассказывались охотно. Они оседали в приглушенных голосах, в тяжёлом воздухе таверн, в кружках одуванчикового вина, которым здесь вряд ли пренебрегали. Все окутано неким величием, и даже если город полон людей, то ощущалось, что он принадлежит не им, а тем, кто прошел через него многие годы назад.

Но, несмотря на внешний вид города, Лисандр знал, что вокруг все еще таилась опасность. Опасность в виде Исполняющих и тех, кто их разыскивает. И ищет до сих пор.

— Не останавливайся, — проговорила Амелия. — Не оглядывайся по сторонам. Они ищут нас, но пока не разузнали. То, как они меня с тобой запомнили в капелле, — это одно. Сейчас мы одеты по-другому, и единственная отличительная черта и преимущество у них пропало. Попытайся влиться в толпу.

— Но я совсем не привык к такому количеству людей… — пробормотал Лисандр, слегка склонив голову, наблюдая за тем, как ноги шагали по каменному тротуару.

— Держись ближе. Мы почти дошли, — сразу после слов Далии юноша подбежал к ней и Дарованной, слегка подтолкнув за собой размеренно волочащегося Седрика.

Быстро пройдя сквозь толпу вокруг центральной площади — Лисандру помнилось, что она называлась Площадью Ветров, — четверо путников прошмыгнули в одну из безмолвных, но все еще узких улиц Торнвика. Амелия все быстрее и быстрее двигалась, стараясь шагать как можно тише, крепко держа Далию за руку.

— Где-то здесь… — бурчала она себе под нос из раза в раз, и к тому времени, когда они подошли к одному из домов, которые словно повторяли расположение улиц и прилипли друг к другу, ее бормотание стало надоедать.

Дарованная не стала слишком долго рассуждать: зайти внутрь тихо и незаметно или же наоборот. Она схватила дверную ручку и дверь противно заскрипела, с легкостью отворяясь. Лисандр хотел было возмутиться такой беспринципности, но не успел, ибо…

— Э-это кто?

Внутри дома не было видно Эирлис. Вместо нее — незнакомый ему человек, скрывающийся в тени.

Все внутри замерло.

Глава 14. Огонь узнает свое отраженье

«Огонь – хороший слуга, но плохой хозяин.»

Флодренское изречение

— Всё-таки пришли…

Тишину разрезал не мелодичный женский голос, а рокочущий мужской. У Лисандра внутри все похолодело, почти замерзло — точно вода в студеную зимнюю ночь.

«Кто это?.. Где Эирлис? Это что — ловушка?!»

Казалось, юноша оказался в клетке: мысли, как испуганные птицы, теснились в голове, сбивая разум с толку. Любой импульс, даже стук сердца, оказался неповинен воле Лисандра.

Дом был древним и затхлым: пахло сыростью, водой и солью. Хотя в Торнвике пахло почти так же, здешние запахи не были просто неприятными. Они были въедливыми, склизкими, от них хотелось поскорее избавиться — смыть с кожи.

Нечто клубящееся внутри Лисандра волновало душу. Непонятная сила, исходящая от мужчины в тенях, заставила его снова собраться, отогнать панику. Будто между ними была связь. Но лорда не тянуло к незнакомцу — от него веяло отторжением.

— Кто вы, отвечайте?! — шагнув вперед, воскликнула Амелия. Незнакомец все еще скрывался во тьме, заваленной хламом.

— Дивное дело… чужаки ко мне без стука вваливаются, а потом, гляди, вопросы вольные задают. Добро пожаловать, что ли… — проговорил он томно, с хрипотцой. — Но я не серчаю. Пока.

Говор, да и акцент оказались… не флодренскими. Что-то северное, отчужденное, грубое, словно разбивающиеся о скалы волны моря. Холодные, почти что ледяные. Он… нортлендец?

— Сам бы не отказался узнать, кто вы такие, — продолжал незнакомец, шагнув навстречу прибывшим. Лисандр увидел, как Амелия отпрянула, а рука ее сжалась в кулак. — Ведь мне, признаться, толком и не успели разжевать, зачем пожаловали сюда… с ней.

Наконец мужчина показался из-за тени. Лисандр и так различал его высокую массивную фигуру, но теперь тот предстал во всей красе. На широкие плечи была наброшена мешковатая рубаха, сзади ниспадал серый плащ гладкой волной.

В его голосе, казавшемся Лисандру холодным и чужим, проступила горькая нотка. Наполненная болью и чем-то еще, что лорд пока не мог распознать.

«С ней? С Эирлис? Неужто он ее знает?»

— Где Эирлис? — До этого робко прятавшаяся за его спиной, Далия вдруг выступила вперед, выглянув из-за плеча. — И почему вы здесь?

— Она вас сама сюда и притащила. Это все, что мне ведомо. Или все, что сочли нужным мне сказать, — он пожал плечами. — А тут я потому, что это мой дом. И иного, как видишь, у меня не водится. А что до твоего вопроса… она внутри. Сидит себе.

Неожиданно раздались звонкие шаги по деревянным половицам. Вскоре в прихожей стоял не только незнакомец, но и сама Верховная.

Лисандр увидел, как Дарование Амелии утихло, как и ее переживание и напряжение. Сам он тоже выдохнул с облегчением. Но не знал, что и сказать: стоит ли что-либо спрашивать у Верховной в присутствии этого незнакомца?

— В-вы… вы все это время были здесь? — на самом деле он хотел спросить почему та не вышла к ним сразу, но приличия и выученный с малых лет этикет не позволили Лисандру произнести такую вольность.

Эирлис кивнула. Слишком коротко, даже резко, с напряжением. Некогда спокойная Верховная, как тихий снегопад в безмятежную ночь, сейчас казалась Лисандру взвинченной, кое-как совладающей с бурей эмоций внутри.

— Да, я была здесь, — спокойно произнесла она, осмотрев всех присутствующих кроме незнакомца. — Просто… не сочла необходимым выйти раньше.

Амелия, стоящая рядом с Лисандром, вновь напряглась. Настолько, что сжала кулаки до побеления костяшек — из сжатых пальцев начали вылетать маленькие искры. Она бросила яростный взгляд на Верховную, голос сорвался на полукрик:

— Мы вошли в указанный вами дом. Нас встретила не вы, а какой-то незнакомый мужчина, который не знал нас, но почему-то очень хорошо знает вас. Как это понимать?!

Амелия поглядела на незнакомца, после повернулась обратно к Верховной.

— Очень удобно. А мы должны оставаться в неведении, ходить за вами по пятам, беспрекословно слушаться, гадать да лишний раз не рыпаться?!

Лисандр то ли был ошеломлен словами и реакцией Дарованной, то ли восхищен. А может, все и сразу. Но одно он знал точно — она высказалась за него, так еще и добавив пару ласковых от себя.

Мужчина усмехнулся. Ухмылка еще сильнее исказила его шрам на заросшем щетиной лице. Глубокая отметина, будто след от когтя. Когда он слегка покачал головой, темные пряди волос выпали из низкого хвоста, обрамляя острые и грубые черты лица.

— Она, как всегда, все вывернет так, чтобы выйти сухой из воды. Видать, это с годами так и не изменилось в ней. До сих пор любит поступать по такому принципу.

— А ты, Си́верд, как всегда, говоришь вслух то, что мог бы оставить при себе.

Лисандр мысленно запомнил имя незнакомца. Но от этого у него вопросы не убавились, а наоборот — прибавились. И сейчас голова шла ходуном куда сильнее.

Далия, стоящая подле Лисандра, сделала шаг вперед к Верховной. Некогда тихий, дрожащий от волнения голос, стал четким и звонким. Подняв голову, она произнесла, то и дело посматривая на двух взрослых:

— Извините, но… если вы знали, что он будет здесь, то почему не сказали нам?

Глядящий в сторону Сиверд повернулся к Далии, и Лисандр заметил, как глаза мужчины мягко устремились на травницу. Взгляд был нежный, но при этом все еще тревожащий и чуждый. Такой же ледяной, как и голос, вид. Будто в радужках его глаз бушевало Хаутово море, но все еще сдерживающее свои резвые волны.

— Прости, девочка. Не хотел пугать вас. Просто… не знал, зачем вы тут. Как и без понятия, к чему ведет вас Эирлис. А теперь вот гляжу: совсем юные, сбитые с курса, с зоркими глазами, полными вопросов. Словно юнги на борту корабля: море еще не видавшие, но уже штормящие.

Он едва заметно улыбнулся, но как быстро улыбка появилась на его лице, так она и погасла. Сиверд опустил голову, и теперь он казался куда мрачнее.

Лисандр покосился на Верховную, смятенно поджимая губы:

— Мне казалось, что если кто-то и заслуживает знать — то мы. Хотя бы потому, что уже не в первый раз чуть ли не погибли. И еще раз подвергаться опасности… признаться, не хотелось бы.

В голове Лисандра пронеслись все те события, что он едва пережил: нападение Исполняющих в столичной заброшенной капелле, землетрясение у Смиренных вершин, так еще и погоня от стаи Инквизиторов этой ночью… Лорд поежился и вздрогнул так, что даже клацнул зубами.

— Не всегда необходимо говорить то, что знаешь, — холодно отчеканила Эирлис. — Даже если это связано с… такими же, как мы.

Сиверд прищурился, даже не глядя на женщину. Он горько усмехнулся, вновь покачав головой:

— Вот так ты нынче кличешь Дарованных, Эирлис? Все вокруг да около. Боишься произнести это слово? Где же вся твоя хваленая смелость, бравады? Даже тогда ты бы не стала так отзываться о наших. Да и перед кем — перед детьми, которых же сюда и притащила?

— «О наших»? Вы… Вы Дарованный?! — Амелия вздрогнула, с новой силой сжав кулаки. — Хватит говорить загадками! Говорите уже прямо, в чем дело!

Сиверд тяжело вздохнул, и в этом вздохе звучала подлинная усталость. Да такая, что самому Лисандру стало непомерно тяжко. Впервые за все время он почувствовал, как за весь путь натер мозоли на ногах, и как ступни тянули его вслед за собой к полу. Если бы сейчас лорд сделал еще пару шагов, то они бы тотчас обмякли, не позволив ему подняться обратно.

— Ага, девица. Дарованный. Как и ты, — судя по всему, и мужчина заметил искрящиеся всполохи, вылетающие из сжатых пальцев Амелии. — Только не с огнем в ладах… с водой. Совсем уж иная стезя. И пламени мне твоего не надо.

После этих слов Лисандр вздрогнул и не мог осознать услышанное. В ушах зазвенело, а сам он невольно вздрогнул всем телом. Неужто он встретил кого-то еще, помимо него, владеющего Дарованием Воды? Но как нортлендец может быть Дарованным? И сразу же вереница вопросов и возгласов подкатили к горлу, а смятение вместе с восторгом донеслись импульсами от макушки до кончиков пят. Но юноша успел их удержать.

— Вы тоже Дарованный Воды? — это единственный вопрос, который он сумел задать Сиверду.

— А вот себя показал и еще один Дарованный. А так и не скажешь, что тоже ковенский, — хозяин дома впервые добро ухмыльнулся. — Тихий, но с запалом в душе. Настоящий владелец магии воды…

Он замолчал на миг. Взгляд чуть померк.

— Видывал я уже такого. Давненько, однако. Очень похож на тебя… был.

И вновь улыбка сошла с его лица, будто ее и не было. Но Сиверд стушевался и, прокашлявшись, продолжил:

— Да. Дарованный Воды. Вот уж не думал, что когда-либо встречу кого-то себе подобного…

Лисандр хотел было возразить, что он не является «ковенским», но…

— А я не думал, что вы вообще хоть кто-то, — хрипло произнес Седрик, до этого молча стоя за спиной Лисандра. — Все это похоже на дурной фарс: незнакомец в доме, которого никто не ожидал увидеть, Верховная всего вашего «альянса» выходит из тени, все эти перепалки… а потом еще узнается, что вы, — он кивнул в сторону Сиверда, — к тому же еще и Иной. Что еще сегодня мы узнаем? Может, у кого-то еще помимо вас вскроется нечто интересное?

Он вышел вперед, и теперь Лисандр прятался за его плечом несмотря на то, что они с Седриком были почти что одного роста. Эирлис повернулась к архивариусу, а глаза ее сузились, но лицо все еще оставалось беспристрастным.

— Ирония — поистине тонкое искусство, Олдридж, — отчеканила она. — Не каждый способен умело им владеть и пользоваться.

— А вы, выходит, умеете пользоваться людьми, не рассказывая им ничего важного из того, что им следовало бы знать. Ладно уж я — ко мне доверия у вас мало: архивариус, в церкви работал, думаете, что нет шанса на искупление, — он показал пальцами кавычки, все еще смотря на Верховную. — Но они? Неужто они не заслужили знать это? Хотя бы то, что в этом доме находитесь не только вы?

Эирлис на этот раз промолчала, хоть и находилась в смятении и немом недовольстве. Держа руки на поясе, она принялась нервно потирать пальцы между собой, словно пытаясь согреться. Лисандр поймал себя на том, что, в свою очередь, выкручивает себе пальцы до хруста суставов.

Молчание повисло тонкой струной. Но Верховная прервала ее, тяжело вздохнув:

— Я понимаю, что вы злы. И вы вправе.

— Мы просто хотели знать это все раньше, до того как все это стало неожиданным, — не сумела удержаться Амелия, покосившись на Сиверда.

— Да, — Эирлис кивнула, поджав губы. — Я должна была предупредить. Но когда-то вы сможете понять, что иногда молчание — не равнодушие и неуважение, а необходимость.

Далия, сжав руки перед собой и все еще подрагивая подобно хрупкому цветочку, произнесла:

— Мы привыкли доверять вам. Не хочется, чтобы было наоборот…

Как бы то ни было, Лисандр разделял слова всех присутствующих здесь. Отчего коротко кивнул, но ничего не сказал более. Доверия к Верховной у него пусть оказалось немного, но все же оно присутствовало. И, как сказала травница, не хотелось его потерять.

— Вы многое пережили за это время, показали свою стойкость и смелость, — произнесла Эирлис, оглядев всех стоящих напротив нее с тенью грусти и гордости, именно так показалось Лисандру. — И я благодарна, что вы остаетесь рядом, помогаете несмотря ни на что добиться нашей цели любой ценой.

— О, только не об этом, — скрестивший руки на широкой груди Сиверд закатил глаза и фыркнул. — Цель, может, и велика. Не спорю. Только вот методы… не будешь ли со временем напоминать тех, кого ты сама клеймишь и желаешь свергнуть?

— Сиверд, — отчеканила она, не смотря на него.

Он чуть кашлянул, будто не желал слушать Эирлис. Повернулся к окну, где уже вовсю разыгралась темная, непроглядная ночь.

— Раз уж все всё тут выяснили… Пора что-нибудь приготовить. Встречать Йоль без подходящих ему яств негоже.

Точно, Йоль… то, ради чего они отправлялись сюда, на север. В голове Лисандра тут же вспыхнули слова Эирлис о том, что именно на Йоль принято гадать и узнавать свою последующую судьбу и события, что предстоит встретить на перепутьях жизни. Свыкнуться с чуждым говором Сиверда было лорду тяжко, но он всеми силами старался не обращать внимание на грубость тона и другие особенности речи, присущие нортлендцам.

— Ночь длинная, так что успеем подготовить стол и другие важные аспекты для празднования Йоля, — подхватила Эирлис.

— Это значит, что вы нам позволите остаться здесь? — робко уточнил Лисандр, смотря на Сиверда.

Сиверд, не сразу посмотрев на Лисандра, сдержанно кивнул:

— Уж раз буря занесла вас сюда, не бросать же мне вас обратно в шторм. Как говорится: коль на Йоль гость в дом просится — значит, ветер знает, куда гнать лодку.

— Что-то я нигде таких поговорок не слышала, — хмыкнула Амелия, скрестив руки на груди и пройдя вглубь дома.

— Ты не слыхала, а я вот сказал, — он беспристрастно пожал плечами. — Так что теперь говорится. У нас в Хаутпорте и не такое услыхать можно. Особенно, если скажут уверенно.

Лисандр опешил, когда услышал название гавани — Хаутпорт. Теперь многое в Сиверде, совсем неведомое лорду, объяснилось вмиг: глухой, чуть растянутый говор; резкие словечки, чуждые флодренскому слуху, но близкие — нортлендскому… Дворянин знал, что Хаутпорт — особое место во Флодрене. Колония Нортленда в прошлом, она десятилетиями пропитывалась северным укладом. Даже урожденные флодренцы, прожившие там несколько лет, начинали говорить и даже думать, как нортлендцы. И пусть земли были возвращены еще при Хауте Первом — прошло шесть с лишним десятков лет, а север все еще сквозил бурным потоком в лицах, словах и взглядах местных. Хаутпорт являлся не только портом — он был стыком между двумя совершенно разными мирами, так и не слившихся воедино окончательно. Теперь все встало на свои места: Сиверд — флодренец, проживший среди нортлендцев в морской гавани.

— Итак… кто за что берется? — пророкотал Сиверд, сбивая Лисандра из томных размышлений.

Голос его прозвучал громко, с надрывной, явной уверенностью — так, что даже половицы под ногами Лисандра могли задрожать. Дворянин поджал губы и решил промолчать: он не знал, за что принято браться — и уж тем более, что принято готовить на Йоль. Пусть и решительный настрой Сиверда очень вдохновил юношу.

— Я займусь глинтвейном, — откликнулась Амелия, устремляясь в сторону кухни. Метнувшись к столу, она зацепилась о плечо Лисандра. — А ты, тюльпанное благородство, не стой столбом. Помогать будешь.

Дворянин понял: она задела его нарочно. Он вздохнул, смотря на нее. Дарованная же продолжила:

— Ну, хотя бы подашь кружки.

Он неловко улыбнулся и неуверенно произнес:

— Я могу подать кружки… в этом я точно буду полезен. Если не разобью их, конечно.

— На меня даже не смотрите, я к плите не подходил и не подойду, — взметнул ладони Седрик, показательно покачав головой. — Я уж точно спалю что-то, если приближусь к ней. Может, даже этот дом.

Лисандр хмыкнул: теперь есть два претендента на то, чтобы сжечь все и вся.

— Тогда стой у двери и не мешай тем, кто действительно собирается готовить, — произнесла Далия, засучив рукава. — У меня осталось немного душицы, тимьяна и других трав. Могу приготовить рыбный пирог. Думаю, в Торнвике ее не отбавлять. Если вы не против рыбы, конечно… — она покосилась на Сиверда.

Тот улыбнулся, кивнув.

— Я не против — я за. Мука — в мешке у печи. Я тебя проведу.

Амелия огляделась через плечо на стоящего в проходе Лисандра.

— Ты идешь или нет? То, что сейчас зимнее солнцестояние не значит, что можно стоять и прохлаждаться!

— Иду я, иду…

***

Некогда молчаливый, изредка скрипучий дом обратился живым и гулким. Лисандр понял, что одним из исцеляющих отваров для обиталищ Дарованных является именно готовка. Когда Далия была занята тестом для пирога, а Сиверд — разделкой рыбы, лорд и Амелия стояли у плиты. Дарованная пыталась всеми силами ее поджечь, чтобы поставить кастрюлю для приготовления глинтвейна.

— Проклятье… — бранилась она, из раза в раз проваливая попытки чиркнуть спичкой. А если та и зажигалась, то Амелия отскакивала от вспыхнувших огоньков, и спичка за спичкой стремительно гасли.

— Что с тобой такое? — недоуменно спросил Лисандр, между делом отнимая у девушки коробок, в котором резво скрежетали маленькие огнива. — Вроде огнем владеешь, но даже маленькую спичку зажечь не можешь.

Амелия повернула голову в его сторону и посмотрела так укоризненно, что Лисандру стало не по себе. Будто он произнес одно из самых ужасных проклятий на всем цветущем свете. Захотелось провалиться сквозь землю, но сейчас единственным спасением для него могли оказаться щели между половиц — залезть под них, да поскорее. Лорд тут же стушевался и поднял руки в знак капитуляции:

— Точнее… давай помогу, — он достал одну спичку и чиркнул ей о шероховатую поверхность деревянного стола. С первого раза не удалось. Раз за разом искры ослепляли Лисандра, но только с четвертого раза огниво вспыхнуло ярким пламенем, и он смог зажечь плиту. — Вот и все… что там надо для глинтвейна?

До этого молчаливая Амелия, скрестив руки на груди, обернулась к столу. Молча взяла несколько апельсинов и яблок, вручив их Лисандру. Сама же направилась к полке, откуда достала два увесистых кувшина. В одном плескалось нечто темно-рубиновое, отдающее на свету насыщенным алым. В другом переливался прозрачный, янтарный напиток с легкой медовой ноткой.

— Нарезай апельсины и яблоки, — принялась руководить Амелия, между тем заливая в кастрюлю содержимое в емкостях. — Апельсины — кружочками, яблоки — дольками. Попробуй только перепутать.

В воздухе закружились вперемешку ароматы винограда и яблока — Лисандр понял, что в кувшинах были соки — один, должно быть, виноградный, другой яблочный. Он послушно занялся порученным — нарезал фрукты, как велела Амелия, стараясь не подвести. С ножом он, впрочем, до сих пор не сдружился: тот все норовил выскользнуть из пальцев, словно высказывал немой протест. Благо, что пальцы остались целы… пока что.

Разум лорда не покидала молчаливая, но довольно очевидная и пугающая реакция Дарованной на его слова об огне. Будто он действительно задел в ней нечто более ценное, больное, сокровенное.

— Ты… — начал он, пока Амелия стояла у кастрюли и нагревала содержимое. — Извини меня за эти слова. Я не думал, что тебя это так заденет. Ляпнул, не подумав, а ты…

— Хватит, — отрезала она, не смотря на Лисандра. — Не в тебе проблема, а во мне…

Амелия, по мнению Лисандра, должна была продолжить разговор, но вместо этого затихла, словно заставила саму себя замолчать. Вместо этого она снова склонилась над кастрюлей и принялась ворошиться в ней деревянной ложкой. Соки начали постепенно нагреваться, а небольшие и полупрозрачные клубы пара поднимались вверх.

— Когда начнет кипеть — убавь. Глинтвейн не должен закипать, только греться, понял?

— Понял, — кивнул Лисандр и встал на место Амелии, пристально следя за напитком, словно играя с ним в гляделки.

Пока Дарованная находилась у стола позади Лисандра, она вздохнула и пробормотала невнятно, слегка уловимо:

— Горячее не всегда значит… живое.

Юноша нахмурился, но продолжил посматривать за глинтвейном. Вскоре, Амелия вновь подошла к нему, держа в обеих руках различные травы и приправы.

— Добавь немного корицы, — приказала она Лисандру, наблюдая за его руками. Тот послушно закинул в кастрюлю пряность. — И немного гвоздики. Бадьян я сама добавлю, а то еще переборщишь…

Она говорила четко, грубо, отчеканивая каждое слово. Будто пыталась отвлечься от того, что Лисандр, вероятно, задел внутри нее; от того, что она сама не захотела упоминать и рассказывать. Юноша добавил палочку корицы, две гвоздики. Отойдя от плиты, Дарованная закинула еще немного гвоздики и одну звездочку бадьяна. Не успели пряности достичь соков, так воздух наполнился душистым, довольно специфичным, но очень приятным ароматом.

Вернувшись обратно к нарезке фруктов, Лисандр как можно крепче схватил нож и продолжил нарезать яблоки дольками.

— А почему именно глинтвейн? — повернулся он к ней, все еще нарезая фрукты.

— Самый хороший и надежный напиток в такую ночь: создает уют, успокаивает и… согревает изнутри, — последнее качество она произнесла с сомнением и запинкой.

«Что-то опять не так», — думалось Лисандру.

— Да и он мне самой нравится, — продолжала Амелия. — Каждый Йоль у нас в Ковене начинается одинаково — с приготовления глинтвейна. Это уже дело привычки, на самом деле. Для меня — некий ритуал. К тому же, делается легко. А когда я увлечена готовкой, лишние мысли не лезут в голову.

Она, уперев руку в бок, другой помешала напиток в кастрюле, глубоко вдыхая аромат.

— Кардамона и муската, совсем немного, — когда Лисандр отложил нож в сторону, чтобы засыпать пряности в глинтвейн, Амелия уточнила: — Я сама.

Юноша молча вернулся к фруктам, но теперь резал их куда медленнее и осторожнее, чем минуту назад. Острым, как лезвие ножа, взглядом он следил за Амелией и ее действиями, ибо мысли в голове о Дарованной жужжали пуще пчелиного роя.

«Почему-то к Амелии эти лишние мысли не лезут в голову, чем я-то отличился?» — думал он, невольно насупившись и сильнее надавив на апельсин: он тут же брызнул сладким соком на лезвие ножа и дощечку.

Несмотря на задание, Лисандр старался уловить какие-то признаки нервозности в действиях девушки. Но та оставалась беспристрастной, до боли спокойной. Однако боковым зрением он увидел ее подавленный взгляд, очень мутный и усталый. Немудрено — за весь путь все вымотались, вот только… Будто не та усталость плескалась у нее в глазах.

— Ты там долго? Давно уже надо было бросить в кастрюлю фрукты, а ты все мешкаешься, — она рывком подошла к Лисандру и погрузила в бордовую, ароматную смесь фрукты. Юноша почувствовал осязаемый укол вины, но продолжил молча стоять, не найдя, что ответить бунтарке.

Наклонившись над кастрюлей, Амелия снова повела ложкой, будто закручивала внутри воронку. И теперь в кастрюле закрутился настоящий водоворот: апельсины, яблоки, множество пряностей крутились в багровом вареве, впитывая душистый аромат специй и фруктов. Глинтвейн постепенно начал темнеть, насыщаться, а воздух возле плиты и двух Дарованных — тяжелеть.

— Смотри, не кипяти, — пробормотала она.

— Он почти готов, верно?

— Ему еще нужно будет настояться.

Лисандр вернулся к ножу: на разделочной доске остались дольки яблока и апельсина. К своему собственному удивлению, он ловким движением руки одну — самую сочную — закинул себе в рот и с блаженством прожевал ее. Остальные юноша решил оставить про запас: вдруг еще понадобится для глинтвейна. Хотя, если бы он оказался честным с собой до конца, съел бы все без укора совести. Особенно с таким урчащим животом.

Кухня наполнилась мягким светом, приглушенным паром и ароматом пряностей. Было тепло — от зажженных к тому времени Эирлис свечами и горячим напитком, но по спине Лисандра все равно пробежал холодок. Оглянувшись, он не увидел ни одного приоткрытого оконца, ни двери. Будто он испытал его от очередной пробежавшей мысли в голове. И она оказалась действительно леденящей разум.

Он обернулся:

— Так что… что ты хотела сказать? — рискнул он. Интерес заглушил все рамки приличия и выученных параграфов из энциклопедий.

Амелия ответила не сразу. В этот раз она и рукой не дрогнула, не замерла, как в прошлые разы. Лишь повела ложкой по поверхности напитка, и тот закружился, легко повинуясь ее движениям, словно она управляла Дарованием.

— Когда они… — начала она, и ее голос тут же охрип. Попытавшись задержать дыхание и вздохнуть полной грудью, Амелия продолжила: — Исполняющие… нашли Ковен, нас и… и Турмалин, — она стиснула пальцами рукоять ложки, снова запнувшись. — Моя мама не умела сдаваться. Никогда. Даже если приходилось смотреть в глаза смерти. Ради Ковена, ради… меня.

Глинтвейн начал булькать, яро кипеть, словно кричал о помощи, но Амелия не обращала на это внимание. Лисандр же не мог пошевелиться: боялся спугнуть девушку.

— Она знала, что у меня — как и у нее — появится Дарование. Что оно у меня в крови — это было доподлинно известно. Но… — она сглотнула ком в горле. — Оно проявилось поздно. Слишком поздно.

Ее глаза стали стеклышками: тусклыми, бледными, не отражающими яркие блики. Сердце Лисандра защемило.

— Тогда я увидела огонь. Ярый, беспощадный, несущий смерть, а не спасение. Я до сих пор помню тот запах. Волос, кожи, гари… Тогда не только из-за Исполняющих и их зарева лес загорелся. Но и из-за меня.

Она закашлялась, схватившись сначала за горло, после — за грудь.

— Дарование вспыхнуло во мне резко, будто подожгли спирт. Они сожгли маму на глазах ее дочери. Но они сожгли не только ее, но и меня. Огонь разодрал меня изнутри, словно желал сжечь все дотла. Как если бы все, что во мне было — сожгли одним махом. Жить с этим не сложно: привыкаешь, — она обернулась к кухонному столу, на котором мирно лежал коробок спичек. — А вот глядеть в пламя… все еще как в глаза Исполняющим.

Теперь Лисандр осознал, почему при нападении Исполняющих тогда, в лесу, она так испугалась факелов. И сейчас он чувствовал непомерную горечь утраты и боли, но отчего-то был уверен в том, что это меньшая часть из того, что испытывала Амелия изо дня в день, из года в год.

— И пусть Арнита́с благословил меня Дарованием Огня, но… бог огня все равно ранил меня. Но оттого и приспособил к суровой жизни. За это я ему благодарна и поэтому верю в него также, как в Единую.

Он не сразу понял, как дышать, как вообще думать после такого откровения Амелии. В груди противно и режуще заболело, отчего Лисандр оперся о столешницу. Невысказанные слова застряли где-то в горле, которые он не мог ни высказать, ни подавить. Он хотел сказать, что сожалеет. Хотел извиниться от всего сердца. Что это ужасно. Что она невероятно сильная. Но все это казалось сейчас таким притворным, пустым, ненастоящим по сравнению с тем, что она ему открыла. Открыла самое сокровенное, искреннее, сокрытое под тысячами замков и печатей.

Юноша просто подошел к ней ближе. Убавил огонь, отчего глинтвейн перестал кипеть и успокоился. Чуть подумав, взял ее руку своей и накрыл второй. И сейчас это оказалось куда искреннее, чем какие-либо слова.

— Я… — он запнулся. А после на выдохе решился договорить: — Спасибо, что рассказала.

Он тоже оглянулся на коробок спичек — прямо как Амелия, — и на полыхающий под кастрюлей огонь.

— И… если огонь вновь станет невыносимым, приносящим боль — я помогу. Не чтобы зажечь его или потушить. Просто… быть рядом.

Он все еще держал ее руку. И все еще стоял рядом, смотря на ее погасшее, усталое лицо. Но впервые он почувствовал в ней не полыхающее яростное пламя, готовое сжечь все вокруг. А тепло. Согревающее, дарящее уют и… жизнь.

Спустя мгновение, Амелия откашлялась и поправила передние пряди волос, убрав их за уши. Оглянулась в сторону глинтвейна — тот не кипел, лишь согревался под пламенем плиты. Она довольно кивнула и улыбнулась.

— Молодец, следил.

Дарованная похлопала по плечу юноши. Вновь поглядела на напиток.

— Готов.

Потушив пламя над плитой, сняла кастрюлю, поставив ту на деревянную подставку. Все двигалось размеренно, спокойно, словно с каждой минутой приближаясь к чему-то церемониальному, торжественному. Амелия поднесла ложку, наполненную глинтвейном, к губам; попробовала. Задумалась.

— Немного крепче, чем в прошлом году, — пробормотала она. — Либо это я расчувствовалась.

Она наконец-то позволила себе слабую улыбку. Лисандр усмехнулся вслед за ней:

— Либо же в этом году апельсины горчат.

— Принеси-ка кружки: ты обещал, что донесешь их в целости и сохранности.

Пока дворянин отправился за ними, Амелия продолжала говорить наставления и обучать Лисандра, будто отныне его главная и основная цель в жизни — готовить глинтвейн:

— Наливать надо осторожно, через сито.

Лисандр кое-как нашел хорошие глубокие кружки — он удивился, что в доме Сиверда было вообще хоть что-то приемлемое для готовки — и двинулся к Амелии. К тому времени она уже была готова разливать напиток по стаканам. Когда Дарованная начала наливать глинтвейн, то в воздухе с новой силой вспыхнул пряный, душистый аромат.

— М-м-м… пахнет действительно как праздник… — блаженно произнес на выдохе Лисандр. — Очень вкусно…

— Именно, — кивнула Амелия, не поднимая глаз на юношу. — Как говорится: Йоль без глинтвейна — как ночь без света.

— Это существующая поговорка у вас? Интересная…

— Конечно, самая что ни на есть настоящая. Я тебе что, этот… Сиверд? На ходу выдумывать.

— Тише ты!.. — он нарочито обернулся, надеясь, что хозяин дома не услышал слова Амелии. — Лучше пошли отнесем глинтвейн.

К тому времени девушка наполнила напитком последнюю кружку.

— Не «отнесем», а «отнесешь». Теперь ты ответственный за глинтвейн.

— Пирог готов! — Лисандр аж подпрыгнул, когда услышал голос Далии. Он вновь обернулся: травница стояла в проходе, вытирая руки о фартук: тот к тому времени стал немного запачканным. — Осталось только рыбу вытащить.

— Уже идем, — отозвалась Амелия, поставив все наполненные глинтвейном кружки напротив Лисандра. — Давай, неси.

Когда юноша вышел из кухни, в коридоре и гостиной аппетитно пахло — настолько, что живот у Лисандра заурчал с удвоенной силой. Тот невольно облизнул губы, крепко стиснув в руках кружки с налитым в них глинтвейном. Когда он зашел внутрь просторной комнаты, большой обеденный стол оказался накрыт слегка выцветшей белой скатертью с характерными, причудливыми красными узорами и вышитыми цветами по краям. Атмосфера царила торжественная, такая, которую Лисандр чувствовал очень давно, но никак не мог вспомнить, когда именно.

Комната уже была украшена, пусть и не скромно: еловые ветки, гирлянды из хвои, множество к тому времени зажженных свечей различных цветов уже стояли по всей гостиной, но Лисандру больше всего приглянулись красные и золотистые. В воздухе витал приятный аромат можжевельника, что смешивался с запахом приготовленных блюд.

Поставив на накрытый стол пару кружек с глинтвейном, взгляд юноши зацепился за несколько свечей. Четыре стояли, вырисовывая ромб, а пятая — чуть выше, чем все остальные, — по центру стола и внутри фигуры являлась главной в этой композиции. Лисандр пока не стал высказывать свое любопытство вслух — продолжил расставлять стаканы с пряным напитком по столу.

Оглядывая дом, взгляд также зацепился за еловый венок на входной двери: тот был украшен красными лентами, двумя колокольчиками и листьями омелы. А возле окна, среди грандиозной благодати сидел Седрик — тихо, мирно, просто смотря на падающий снег за окном. Будто он гипнотизировал архивариуса, желал позвать его вслед за собой в танец зимы, но тот все равно прильнул к подоконнику и молча разглядывал ни узорчатую скатерть, ни яства, приготовленные другими участниками торжества, ни украшения, расставленные по обители. Лисандру захотелось подойти к нему, узнать, в чем дело, однако он не успел. Из кухни донесся знакомый голос:

— Лисандр! Давай быстрее неси оставшиеся, только не разлей — и сам с ног не свались!

Юноша чуть улыбнулся: он к тому времени уже отнес львиную долю кружек, оставалось лишь несколько. Вслед за ним, когда он относил последние две, из кухни выходила Далия с прикрытым тканью пирогом. Но даже из-под нее доносился душистый, ароматный запах рыбы. Она бережно, почти ласково поставила его на середину стола. Лисандр заметил еще одну деталь: по углам столешницы стояли еще четыре свечи. В итоге юноша насчитал девять. Но пока не понимал, что они символизировали.

К тому времени подготовка к торжественному ужину подошла к концу. Глаза юноши разбегались по всем яствам, но особенно он сверлил взглядом рыбный пирог и запеченную красную рыбу. Ну, и глинтвейн, который он старательно готовил вместе с Амелией.

Когда каждый занял свое место, воцарилась тишина. Но ее из раза в раз нарушал треск фитиля, которого так яростно пожирал огонь. Лисандр, находясь возле Амелии, наблюдал за всеми, кто сидел за столом. Где-то в глубине души начало теплиться предвкушение вместе с нарастающей тревогой, отчего юноша никак не мог найти себе места. Он не знал, когда Эирлис — что была во главе стола — встанет и начнет свою речь, как было на Самайн; когда начнется долгожданная трапеза, что так сильно жаждал урчащий живот; когда хоть кто-то наконец нарушит тишину помимо кричащего о помощи фитиля свечей.

Главная свеча — белоснежная, высокая, самая большая по сравнению с остальными, — в один момент издала громкий треск. Искры от пламени, танцующего вокруг нити, взметнулись ввысь, исчезнув вмиг. Тогда Эирлис наконец-то встала, а вслед за ней — все остальные.

— Сейчас мы празднуем тот праздник, без которого бы не существовало Арнитаса, бога огня. Тогда его воссоздала Матерь всего цветущего в этом мире — Линнея. Мы празднуем Йоль, что дарит свет, тепло и все живое. И я благодарна всем присутствующим здесь, что вы разделяете данное празднество.

От ее слов, как тогда, во время речи на Самайн, у Лисандра побежала россыпь мурашек. Он поежился, будто от холода, но все равно продолжил слушать. Верховная стояла, оглядывая всех сидящих, а после взглянула на пять свечей в центре стола. Их пламя отразилось яркими, оранжевыми бликами в ее светлых глазах.

— Четыре свечи — не просто украшение йольского праздничного стола. Это дань уважения не только нашим предкам, но и о тем божествам, в которых они свято верили. И которые, по их преданиям, благословили Дарованных своими стихиями, — она повела рукой круг, указывая на светочи. — Четыре свечи — четыре стихии: огонь, вода, воздух и земля. Мы чтим Арнитаса, что даровал тепло. Мы помним Брига́нтию, что хранит воду. Мы благодарим Эйло́са, что уносит с ветром все беды и невзгоды. Мы почитаем Тале́вис, что дает земле силы воссоздать новое.

Лисандр сумел перевести взгляд с Эирлис на свечи. Те будто стали гореть ярче, сильнее, яростнее — либо ему просто показалось.

— А пятая, центральная свеча — это Линнея. Матерь всех богов и нас, Дарованных. Та, что указала нашим предкам истинный путь, помогла понять предназначение и истинную цель. Та, что благословляет на каждое свершение, на каждый поступок и подвиг. Та, что дарует жизнь, а не господство. Мы зажигаем их не ради света. Ради памяти о том, кем мы являемся. Ради памяти о тех, кого потеряли. И ради того, чтобы — вопреки всему — встретить новый виток жизни.

Она вновь обвела взглядом всех, но задержала его на Лисандре. Ее взор оказался сродни свежему воздуху, морозному и освежающему. Ему на мгновение показалось, что повеяло зимним дуновением ветра, будто с улицы. Покосившись на входную дверь, лорд увидел, что та закрыта.

— Желательно живыми, — завершила Верховная, склонив голову в благодарность тем, кто слушал ее. — Да будет так.

И на мгновение в гостиной не было ни единого звука. Лишь тихое потрескивание фитилей, как и было в начале. Но после молчание оборвалось — резко, с первым стуком приборов об посуду.

Трапеза наконец-то началась, и Лисандр сразу же принялся ужинать вслед за остальными. Овощной суп, приготовленный умелой рукой Далии, пришелся по душе: густой, пряный, в котором не было ни сельдерея, ни разваренного лука, пусть и с небольшой горчинкой добавленной календулы. Он ел молча, стараясь не показывать, насколько нуждался в полноценном приеме пищи. Внутри все, казалось, начинало оттаивать от длительного мороза. В голове вспыхнули воспоминания, как ему после прогулки по саду в морозный, промозглый день, приносили горячее. И, как думалось сейчас Лисандру, эти отрывки из его памяти сейчас были самыми уютными и близкими. Отчего суп стал еще слаще — несмотря на сладость моркови и репы — и теплее.

Впервые за долгое время, несмотря на все приключения и ужасающие события, он почувствовал себя будто дома. И от этого чувства сердце окончательно растаяло, а на лице возникла улыбка.

Наслаждение заполонило нутро и душу Лисандра тогда, когда он сделал первый глоток приготовленного им с Амелией глинтвейна. Пряный, слегка обжигающий горло вкус напитка оказался приятным, с необычным послевкусием, которое оставалось во рту продолжительное время. Отчего-то он был настолько аппетитным, что юноша почти сразу выпил его до дна. Быть может, когда готовишь что-то сам, оно мгновенно обращается самым вкусным яством или питьем? Судя по всему, именно так. На секунду он задумался, что давно не чувствовал себя настолько живым.

Живым…

Одно-единственное слово заставило его вспомнить все те моменты, когда он находился между жизнью и смертью. И тогда в памяти всплыло — точно капля, упавшая на гладь воды — мгновение, когда Лисандр оказался на смертном одре. Точно цепная реакция: Смиренные вершины, сначала один упавший с их склонов камешек, потом второй, после — третий… Перед глазами предстал обвал. Могущественный, разрушающий, уничтожающий все на своем пути. И когда с гладких склонов прямо на Лисандра устремлялся огромный валун…

Сознание замутило, как и воспоминания. Все, что сейчас мог вспомнить лорд, так это то, как он сотворил ледяную глыбу, а после погрузился во мрак.

Тогда он мог погибнуть. Мог распрощаться с жизнью в свои пятнадцать лет. Мог не узреть воочию то, как его имя узнает сначала один флодренец, после — второй, а потом — весь Флодрен. Он все еще желал стать тем, кого знают, кто вписан в летописные хроники королевства; не являться безымянным, но при этом сохранить безопасность для отца. Ведь если Церковь узнала бы, кем на самом деле является сын почитаемого во Флодрене герцога Хангерфорда — не сносить тогда б тому головы. Отчего приходилось молчать, никому не говорить о себе. Лишь имя.

Но сейчас его волновало одно: как он смог выжить? Если бы не Амелия, не Далия… то что бы случилось? Как умирают Дарованные?

— Верховная… — робко произнес он. — Прошу прощения за вопрос, но… если Дарованный умирает… Дарование остается с ним или угасает? Как происходит смерть?

Никто не ожидал такого вопроса от Лисандра. Амелия подавилась, увлеченно поедая кусок рыбного пирога; Далия выронила из руки вилку, а вот Эирлис… Она отреагировала спокойно, но в ее глазах бушевало нечто… чуждое, будто понимала, о чем пойдет последующий разговор с дворянином. Он же не мог уловить, что именно хранилось в ее взгляде, ибо был направлен не на Лисандра, а на свечи, стоящие посредине стола. Лишь спустя полминуты она, с тяжелым вздохом, произнесла:

— Дарование… не живет само по себе. Оно — не предмет, который можно заполучить и отобрать, передать или вернуть. Не огонь, чтобы зажечь вновь, когда тот угас. Оно — то, что живет параллельно с человеком, Дарованным. В крови. В душе. В его памяти, желаниях, боли, любви. Оно растет вместе с ним… и с ним же умирает. У него нет шанса остаться после смерти Дарованного. Оно угасает вместе с ним.

Голос Верховной был тихим, нежным, но при этом дрожащим. Словно она пока говорила, видела перед собой нечто, что заставляло ее нутро дрожать, волноваться. Не могла найти себе место. Спокойствие в ее случае сейчас не было равнодушием — чем-то более осмысленным, вынужденным самообладанием. Отчего Лисандр заволновался, между тем стараясь понять и осмыслить слова Эирлис.

— Но… бывают исключения, — и на этих словах Лисандр вздрогнул, стиснув пальцами ложку. — Когда душа не уходит полностью. Когда тело вновь оживает. Когда нечто удерживает уже почившего на нашем свете, не дает уйти во Флодем или… в другое место. Тогда тело… может встать. Открыть глаза. Даже заговорить.

Эирлис наконец-то взглянула на Лисандра: тот уловил в отражении ее глаз горящие свечи. Особенно ту, центральную. Белую. Воплощение Единой.

— Таких называют лиме́нумами. Они, несмотря на свое изначальное происхождение, не могут владеть магией, ибо она угасла вместе с душой. Но они могут чувствовать ее. Неосознанно, как некий импульс где-то внутри. Как хищники могут учуять запах крови. Лименумы живут, но… не как все остальные. Они не молодеют, не взрослеют. Остаются в том возрасте, в котором умерли. И чем дольше они остаются на нашем свете, тем меньше остается в них человеческого — того, что было у них при жизни.

Наступила тишина. Поистине гробовая. Никто не смел произнести и слова — даже сам Лисандр, задавший вопрос, который озадачил всех. Невольно оглядев сидящих за столом, взгляд зацепился за Седрика: тот погрузился в размышления, глубоко насупившись и нахмурив брови. Эирлис слегка прищурилась.

— Это настоящая редкость, Лисандр. Таких свет видывал единицы. Но для каждого из них — это боль. И для тех, кто встречался с ними вживую… — на этом моменте ее голос дрогнул. Она запнулась, а после, прокашлявшись, продолжила. — И для тех, кто помнит об этом.

Эирлис замолчала. Слова не могли усвоиться в голове, а еда теперь стала совсем не аппетитной. Несмотря на отчаянные попытки проглотить хотя бы один кусок рыбного пирога или ложку супа, Лисандр не мог больше есть. Впрочем, как и думать. Лишь свечи, точно осознавая происходящее и смысл слов Верховной, стали мерцать тусклее, медленнее, норовя потухнуть. Дворянин не отводил взгляда от тарелки с оставшимся куском пирога, когда как Амелия стискивала в руке ложку, а Седрик бросил взгляд на Верховную, но промолчал.

И только Далия, собравшись с духом, тихо произнесла:

— Нам стоит… вспомнить, ради чего мы собрались.

Голос ее был мягким, словно извиняющимся, но в нем сквозила осязаемая решительность и упорство.

— Сегодня Йоль. И, думаю, если мы уже зажгли свечи, то нельзя отрекаться от самого важного.

— Ты права, — кивнула Эирлис. — В Йоль мы не только вспоминаем прошлое, но и смотрим за завесу будущего. Чаша с водой уже подготовлена. Свечи — для каждого имеются. Все, что остается — смотреть. И, несмотря на любой исход, не бояться…

— Вы о чем? — робко уточнил Лисандр, слегка подавшись вперед и вытянув шею, чтобы посмотреть на Верховную.

— О том самом гадании, о котором я тебе говорила тогда, — юноша сразу вспомнил, о каком моменте шла речь; он кивнул. — Объясним сразу по ходу дела.

Амелия, немного отпрянув от стола, положила на тарелку приборы и на выдохе произнесла:

— Да начнется час гадания, — но тон ее был скорее нейтральным, нежели испуганным или предвкушающим.

***

Как сказала Амелия, начался час гадания. Эирлис отошла в другой край комнаты, откуда достала большую керамическую чашу. Лисандр вытянул шею и увидел, что та уже наполнена водой. Кристально-чистой, прозрачной, отражающей задорно скачущие блики. Помимо прочего света, в ней отразился огонь свечей. Развернувшись, Верховная сказала:

— Сколько себя помню, это гадание было с нами с давних времен. Шло бок-о-бок, как и все праздники. Смысл в нем прост: вода — память, огонь — воля. Смотрите, как отражается свеча в воде. Ровно и ясно — такой же будет ваша дорога в будущем. Дрожит — значит, дорога будет извилистой, с трудностями, множество перемен придется встретить на ней. А вот если отражение вовсе гаснет…

Эирлис на секунду замолчала, но тут же продолжила:

— Тогда это знак. Не всегда однозначный, не всегда сулящий ужасные события. Но всегда — предупреждение, что надо быть начеку.

Все снова замолчали. Лисандр невольно подумал, что молчание в этот день куда мучительнее и звонче, чем в остальные. Будто во время тишины в его голове свистел зимний, студеный ветер, пытаясь прогнать возможные мысли.

— Что ж, начнем, — Эирлис взяла одну из свечей и протянула ее Амелии. — Ты первая.

Выйдя вперед, Дарованная держала свечу в ладонях. Та уже была зажженной, отчего задействовать Дарование было не нужно. Медленно опустившись к чаше, Амелия опустила свечу в воду дрожащими руками. Поставила свечу на край, дала ей отплыть в центр чаши. Лисандр слегка отошел вбок, чтобы разглядеть отражение в водной глади. Огонек отразился — ярко, почти ослепляюще, словно светоч в непроглядной тьме. Подобно свету маяка среди темного, распростертого океана.

— Дрожит, — дополнила Амелия. — Впрочем, как и всегда. Неудивительно.

Вытащив свечу из воды, она поставила ее на стол и быстро отошла в сторону. Сев на ближайший стул, Амелия скрестила руки на груди, гордо задрав подбородок. Лисандр видел, что она как можно сильнее старалась держать лицо, не хмуриться и не поджимать губы, но получалось у нее не совсем хорошо. Сделать вид, что ее это совсем не волнует, также не удалось.

Следующей подошла Далия. Мягко, словно нежный, только-только раскрывшийся бутон цветка, она подхватила горящую свечку и также бережно дала ей отплыть. Вгляделась в огонек, а Лисандр вытянул шею куда сильнее, чем в прошлый раз. Ему показалось, что еще немного — и он себе ее либо сломает, либо свернет. Отражение пламени в воде было ровным, но слегка помутневшим, неясным.

— Не дрожит, остается… — прошептала травница. — Даже… странно.

Она улыбнулась, но как-то застенчиво, озадаченно. То ли она не заметила мутное отражение, то ли не придала ему значения. Либо же увидела и поэтому смутилась — Лисандр так и не сумел понять. Вернулась на свое место она также молчаливо и сдержанно, обняв себя за плечи.

Когда настала очередь Седрика, он решительно помотал головой, скрестив руки на груди.

— Все это глупости. Отражение — это просто вода, это просто огонь.

Но никто ничего не сказал. Даже Лисандр оставался молчаливым, будто язык проглотил. Амелия же, все-таки, кивнула в сторону чаши:

— Что, венценосец* струсил?

— Я не… — он осекся. Тяжело вздохнул. Посмотрел на Лисандра.

Тот просто глядел на него, никак не давил. Тихо, спокойно. Не хотел заставлять Седрика что-либо делать против его воли. Но интерес внутри подогревался, поджигал огонь любопытства. И все же Лисандр старался оставаться спокойным. Быть для Седрика другом, а не врагом.

И все же архивариус подошел к столу, аккуратно взял в руки свечу. Подходя к чаше, он слегка приподнял голову и прикрыл глаза, будто мысленно молился или что-то просил. Позволил свече прикоснуться к водной глади. Лисандр встал возле него, в этот раз не вытягивая шею, чтобы посмотреть на мерцающее пламя в воде. Пламя сначала задрожало — встревоженно, взвинченно: Седрик успел вздрогнуть, но после… оно стало спокойным. Лишь слегка фитиль потрескивал от нападок огня, но отражение оставалось статичным. Юнец выдохнул.

Однако ничего не сказал. Просто отошел в сторону. И теперь настала очередь Лисандра.

Внутри него, казалось, бушевал ураган. Судорожно плескалась вода, затрагивало его самые сокровенные и нежные струны души. Пламя души разгоралось яростно, встревоженно. А ноги не могли подойти к столу и тем более — к чаше, будто приросли к земле. Но он все же решился: взял волю в кулак и схватил свечу.

Все взгляды были обращены только на него. Он невольно почувствовал, как глинтвейн внутри него, некогда обжигающий и согревающий, стал холодным. Как мгновение назад сухие пальцы стали влажными и скользкими. Юноша больше всего на свете боялся уронить свечу. Показалось, что она стала тяжелее всякого груза: неподъемная, непосильная, точно свинцом налитая.

Когда наконец подошел к чаше, он сначала посмотрел на свое отражение. Ровное, гладкое, повторяющее все его движения… и дрожь. Как его зеленые глаза часто моргали, как куцая челка каштановых волос падала на лицо, как сильно дрожали его руки и губы. Но он все-таки положил свечу на воду. Наклонился. Всмотрелся…

И увидел, как на мгновение вспыхнувший в зеркальной воде огонек исчез. Пламя осталось бушевать вокруг фитиля. Но в воде — пусто.

«Что?.. Но почему? Почему у всех все нормально, а у меня… пропало?» — сердце Лисандра заколотилось еще сильнее.

Это знак? Но какой? Что будет с ним… дальше?

Примечания: *Венценосец — в рамках вселенной «Апокрифа о Безымянном» термин, обозначающий кроткого, покорного учению ильфа человека, всецело преданного Церкви.

Глава 15. Зимний шепот иное гласил

«Имеющий ухо да услышит, о чем звенят колокольчики.» Отрывок из речений дисцидеев

Крупные снежинки медленно падали с неба, покрывая землю тонким слоем белого покрывала, даруя ей очищение. Это зрелище казалось поистине волшебным, миром одновременно недосягаемым и осязаемым. Зима в этом году вновь выдалась морозной, отчего Седрик в который раз сидел в церковном архиве, пытаясь забыться в повседневных делах и согреться. Даже сейчас, когда до́лжно праздновать столь знаменательный день, пришедший вслед за снегом и холодом, он не желал отлынивать от обязанностей помощника архивариуса. Старик куда-то вновь запропастился, отчего все дела свалились на хрупкие плечи девятилетнего мальчика.

Точнее, уже десятилетнего.

Только ночью, после двенадцати ударов курантов центральной башни Солембелл, когда на землю упала первая снежинка, и наступил юбилей мальчика. За свою короткую жизнь он успел пережить столько событий и происшествий, что они, вероятно, и не снились иным флодренцам.

И слава Единой, что они так и остались для тех несбывшимися грезами.

Теперь же Седрику приходилось свыкнуться не с одной цифрой в возрасте, а с двумя. В этом ему, конечно, помогла семья, к которой он отправился с первыми рассветными лучами своего дня рождения. Мальчику пришлось ужиться с тем, теперь его жизнь — здесь, в церковном архиве, а значит, на несколько дней он будет расставаться с родными. Однако ни епископ, поручившийся за его благополучие, ни прочие церковники не запрещали ему видеться с родными.

Сейчас же, воротившись из отчего дома, он сидел в архиве, окруженный всевозможными манускриптами, пергаментами и томами. Пыль, поднятая с их страниц, кружила вокруг, вторила хлопьям снега за окном, придавая пущую атмосферу белоснежной, холодной зимы. Деревья за окном тоже оделись в светлые одежды, погружаясь в долгий сон. Засыпало все вокруг, как и тревога в душе Седрика отступала с каждым часом. Зима приносила ему лишь спокойствие и благодать: он всем сердцем любил зимнюю пору, пусть она иногда и насылала на Флодрен пурги и вьюги… Быть может, именно зимой Единая бушевала и гневалась, не желая мириться с тем, что та губит цветы.

С утра он получил очень ценные подарки. Их было немного, но каждый был согрет материнской рукой. То, что подарено матерью, вмиг становится дороже всякой драгоценности. Подвеска в виде колокольчика была сродни тысячам слов и молитв. Седрик знал, да и каждый флодренец ведал о значении этих цветов — защита от нечисти, символ долгой удачи и спокойствия. Несмотря на морозы, этот колокольчик никогда не увянет, а лепестки его навсегда останутся раскрытыми и по-настоящему дивными. И юный помощник архивиста был уверен: его жизнь теперь не подвергнется опасности. Она будет долголетней, безмятежной и посвященной новообретенному долгу.

Но, кажется, ему предстояло получить еще один дар.

Не успев приняться за следующий том, крохотная деревянная дверь в архив распахнулась и протяжно застонала от несмазанных петель. Седрик обернулся: в помещение прошли несколько церковников, посреди которых, невозмутимо и величественно, шагал епископ. Тот, что уберег юное дарование от натисков отродья Падшей. Тот, что поручился за его благополучие при церкви и обеспечил работой. Тот, что изо дня в день вселял в мальчика надежду на лучшее будущее.

Тот, кто указал верный, праведный путь Седрику.

Юнец тут же подскочил и, поправив только натянутую на мальчишеское тело церковную рясу, сложил в покорном, почтительном жесте ладони и опустил их на пояс. Улыбка сама собой озарила его лик, но в голове лишь бушевали вихри сомнения: отчего они пришли к нему именно сейчас? Обычно поручения отдавал либо старец, которому оказывал подмогу Седрик, либо собственной персоной являлся епископ.

— Ваше Преосвященство Ансберт… — тихо, почти шепотом произнес Олдридж, слегка склонив голову в знак уважения. — У вас ко мне есть задание?

Ансберт встал напротив мальчика и в ответ лишь тихо рассмеялся. Покачав головой, он взглянул на подопечного с непривычной лаской.

— Отнюдь нет, мальчик мой, не с поручением мы к тебе пришли, — он положил ладонь на хрупкое плечо мальчика, все еще стоя на расстоянии вытянутой руки. — Тебе же ведомо, какой день ныне, ведь так?

— Верно, Ваше Преосвященство… — улыбка Седрика расползлась до ушей. — Мой день рождения…

— Именно так, — кивнул епископ и прокашлялся. — В сей день, ниспосланный Единой нам с Флодема, как знамение свыше, ты празднуешь свое рождение. И мы не останемся в стороне: мы, верные служители Линнеи, вспоминаем день, когда ты стал одним из нас. Частью… нашей семьи.

Седрик, пораженный, оглядел лица церковников, озаренные благоговейными и добрыми улыбки. Затем с неподдельным удивлением вцепился взглядом в глаза Ансберта. Его глаза тоже улыбались. И не лгали.

— Ты не просто послушник, не просто помощник в архивах. Ты сын Церкви. Дитя Единой. И посему…

Лишь теперь мальчик заметил, что руки епископа были спрятаны за спину. Любопытство, подобно зажженной свече, вспыхнуло внутри юнца, и затаил дыхание в ожидании дара.

— Мы сочли благим и праведным в сей день преподнести тебе дар. Дар, благословением Единой тебе уготовленный.

Наконец, подарок показался из-за спины Ансберта. Скромная, но изящная деревянная шкатулка с замочной скважиной в виде треликса, обрамленная серебром, покоилась в его руках. Седрик еле сдерживал порыв вскочить и раскрыть ее самому, узреть, что находится внутри. Это был первый подарок, полученные так неожиданно.

— Седрик Олдридж, сын и дитя Единой, некогда спасенный от рук ереси, да прими же дар ты наш священный, — в своей возвышенной и благородной манере произнес епископ: каждый раз, когда он так разговаривал с Седриком, тот думал, как бы не заснуть от такой колыбели. Держа одной рукой дно шкатулки, Ансберт приоткрыл крышку, слегка наклонив ларец вперед.

Юнец встал на носочки, вытянув шею. Ему ужасно хотелось узреть, что таилось внутри. И он тут же ахнул, а глаза его, казалось, засияли пуще самого звездного небосвода. В шкатулочке лежала маленькая икона.

Ранее Седрик видел такие иконы дома, но те были куда больше и расписнее… А после начала службы в церковном архиве он стал посещать церковь и капеллы куда чаще и встречался с такими, что превосходили масштабом и громадностью над прошлыми. Иногда ему казалось, что дисцидеи и сама Единая смотрят на него даже сквозь пелену на глазах. Да так пристально, что он чувствовал себя маленьким росточком, пробившимся из земли и тянущимся к солнечным лучам. Он замирал перед этим божественным величием, словно стоял под летним дождем, охваченный не то радостью, не то страхом.

Он робко взглянул на епископа, и тот кивком дал добро подойти поближе и взять в руки подарок. Седрик мелкими шажками подступил к Ансберту и осторожно достал из ларца икону двумя пальчиками, чтобы невольно не испортить и не осквернить небрежным касанием и без того скрытый лик Единой. Сколько он себя помнил, ее лицо всегда было спрятано от зорких глаз, лишь очертания оставались видны. Силуэт — хрупкий, возвышенный, словно воздушный — рисовали с необычайной изящностью. А на каждой иконке изображался уникальный венок из различных цветов, но два всегда присутствовали в этой композиции — ирисы и фиалки.

Прежние иконы и фрески вдруг растворились в памяти: теперь Седрик видел только эту. В ней было нечто сокровенное, то, чего не было в других. Она была будто для него, только для него. Небольшая, с детскую ладошку, она покоилась у него в руке. И венок… венок был особенный: да, там все еще пребывали дуэтом ирисы и фиалки, но также в цветочной композиции участвовали колокольчики. Они, переплетаясь между собой, создавали благоухающую триаду — живое отражение трилистника на треликсе. Мальчику даже на миг почудился их аромат. Он тут же вспомнил подарок матери. Теперь он точно был уверен — эта иконка для него. И она уж точно защитит в следующий раз от ереси.

Поднеся ближе к лицу икону, архивариус принялся разглядывать ее с благоговением ювелира, рассматривающего драгоценный камень, которому предстояло придать огранку. Но такому священному и сакральному дару, думалось Седрику, она не нуждалась — рукописное изображение Единой было совершенным. И мальчик боялся больше всего на свете как-то испортить его. Он не знал, почему эта иконка пробудила в нем столь волнительные чувства, словно волны его души дрожали на ветру.

Но он точно знал одно: это то, что он хранил бы пуще всяких сокровищ. С тех пор это и стало его драгоценностью.

***

Зима пришла так же, как и три года назад — резко, неожиданно, ворвавшись в распахнутые врата Флодрена резвым вихрем. Но сейчас в ней не было того волшебства, что видел Седрик в свой десятый день рождения. И все же, едва она укрыла землю белой пеленой, наступила тихая пора. Все вокруг смолкло, словно в страхе проронить лишнее слово.

Новоиспеченный архивариус по-прежнему любил зиму. Но в этом году он встречал ее в одиночестве — без старца, который все эти годы добродушно знакомил его с миром фолиантов и свитков. Прямо перед первым снегом старец почил, бросив юнца совсем одного среди массивных стеллажей, вздымавшихся к потолку подобно неприступным стенам. Невольно в голове всплыло воспоминание, как он дивился на падающие с неба снежинки и считал их недостижимыми, отчего на лице возникла улыбка. Сейчас же ему казались такими стеллажи.

Спустя годы зима оставалась для него неотъемлемой частью жизни, чем-то поистине родным, своим. Как и ту икону, которую он всегда держал при себе.

Однако зимняя пора больше не обнимала Седрика, охладев к нему. Она просто была рядом — не обжигая и не целуя, не кусая и не лаская. Немая, но ощутимая. Подобно молчаливому духу, сопровождающему его повсюду, где ни ступала его нога. И в архиве, и в отчем доме, и на заснеженных улицах — везде. Будто для зимы юноша перестал быть мальчиком, которого нужно радовать чудесами, а коллегой. Слишком взрослым, чтобы принимать ее утешения.

Он по-прежнему приходил в архив раньше положенного, по-прежнему устраивался за столом в окружении пыльных фолиантов. Только вот пыль, витающая в воздухе, ныне досаждала, и он отмахивался от этого назойливого снегопада и продолжал работать. И все же он продолжал любоваться тем, как иней искусно выписывал на замерзших стеклах причудливые узоры, как его кристаллы захватывали все пространство.

Но сейчас он больше не искал в них ответы, не выискивал в ледяных чертогах неведомого, сокрытого лика Единой или следы волшебства. Он лишь смотрел, разглядывая, и все чаще — в тишине. Ибо умолк задорный голос старца, его вечное бормотание, то раззадоривающее, то раздражающее юнца. Казалось, в этом году снег заполонил пространство не только снаружи, но и внутри церкви и архива, захватив все в безмятежную тишь.

Однако было нечто, леденящее сердце архивариуса пуще нещадной стужи. Епископ. Тот, что одарил десятилетие назад Седрика прекрасным и ценным подарком, теперь хранил молчание. Как и сам юнец. Он не ожидал в этот день ни словечка, ни благословения, ни дара. Так было уже который год. Молчание сделалось неотъемлемой частью зимы. Заключенный в пыльные объятия архива и ледяные — зимы, он лишился последней толики надежды на внимание со стороны наставника.

Ему часто приходилось отвлекаться, перемещаясь из комнаты в комнату. Порой за день Седрик обхаживал все церковные коридоры, разнося фолианты, перебираясь с одного стеллажа к другому, все еще озабоченный роем мыслей. И под вечер, когда обязанности были исполнены, а надежда окончательно угасла в глубине души, он увидел на рабочем столе…

Маленькую коробку. Обычную, скромную, перевязанную потускневшей золотой лентой. И тогда только-только угасшая надежда вспыхнула ярким, ослепительным пламенем. А вслед за ней — восторг и любопытство. Теперь они растапливали холодное, студеное сердце внутри. Пальцы дрожали, с трудом распутывая узел. Избавившись от ленты, он мысленно отсчитал: «раз, два, три…» — и открыл коробочку.

Внутри лежал треликс. Искрящийся, тонкий, отполированный до зеркального блеска… точно выточенный из чистого серебра! Свет лампы играл на его гранях, зажигая на нем танцующие блики. Трилистник, заключенный в серебряный круг, манил к себе, цепляя взгляд и пленяя Седрика. У него перехватило дыхание, и последние осколки льда в душе растаяли. Он никак не ожидал такого дара от епископа, пусть и такого безмолвного, тихого.

Осторожно схватившись двумя пальцами за цепочку, он извлек из коробочки и бережно надел треликс на шею. В памяти ненароком всплыло, как он также, двумя детскими пальчиками, брал икону, с будоражащим трепетом всматриваясь в каждую деталь на изображении. Лишь теперь взгляд уловил в коробке записку.

«Надеюсь, этот серебряный треликс принесет тебе благодать и спасение. Да пребудет с тобой Единая.»

Он точно знал, от кого это. Перечитав строчки несколько раз, Седрик улыбнулся.

Тогда улыбка еще озаряла его лица. Он подумал, что епископ все же не забыл. Подумал — значит, все не напрасно. Подумал…

…Неделю он носил треликс на своей шее, порою забывая его спрятать под рясой.

Неделю, глядя на дар, он улыбался, ощущая тепло серебра о кожу. Казалось, что треликс согревал его, словно в нем было нечто помимо металла — благословение, тепло, любовь.

Неделю он свято верил, что епископ действительно не забыл о нем и не поскупился на столь дорогой и ценный подарок. Ведь такие нательные символы — удел высокопочтенных церковников, один из главных знаков верности Единой и ильфа.

Но потом… что-то в его вере подкосилось.

После долгой службы Седрик без задней мысли снял треликс: уж больно сильно натирал шею. Оставив его на столе, он уловил на пальцах странный запах — немного кислый, чуждый аромату настоящего серебра. Он вспомнил, как пахли серебряные лампады в часовнях — совсем иначе. Как пахла окладка «Легеркратов», кубки…

Приблизив украшение к глазам, Седрик принялся изучать его. Треликс, как оказалось, ко всему прочему еще и потемнел. Но не так, как темнеет серебро — благородно, ровной серой патиной, нет; пятна были с желтизной, с медным оттенком. Будто это была подделка.

В голове возникла лента воспоминаний. И она отразила старый, даже забытый отрывок памяти. Перед глазами предстала мать, показывающая маленькому мальчику, еще без седой пряди, старинное украшение. То самое, что передавалось из поколения в поколение. Тогда мама шептала своему дитя: «Смотри — настоящее серебро не притворно; оно даже стареет красиво…»

Он аккуратно положил треликс на стол рядом с раскрытым реестром, который еще не закончил проверять. Теперь проверка рутинных записей казалась не скучной обязанностью, а поиском ключа к важной тайне. Седрик даже не заметил, как рыщет глазами между строк, выискивая хоть намек на истину, ответ на его подозрения и сомнения.

Где-то в глубине души он надеялся, что это всего-лишь предрассудки, и треликс на самом деле сделан из серебра искусной рукой ювелира, специально для него.

Миг — и руки схватили папку с учетными записями церковной утвари.

И там — строчка. Без церемоний, по существу, овеянная зимней стужей:

«Треликсы, мельхиор. Партия для младших послушников. Отгрузка: 50 шт.»

Как пощёчина. Хлесткая. Обездвиживающая.

Сначала ему не верилось. Сначала он молчал. Обдумывал. Медленно, неотвратимо сознавал. Отчаянно не желал мириться.

Но после в груди разразился дикий жар. Будто кто-то внутри него начал возмущаться. Некто в душе протестовал, отказывался верить. Даже пришлось встать, пройтись мелкими шагами по комнате.

— Мельхиор, — шептал он. — Для младших послушников…

Он понимал, что это не беда. Понимал, что это просто экономия. Знал, что изделие из серебра — роскошь, которую изготавливают лишь по особым случаям. Знал, что послушников много.

Но почему ему не сказали, что треликс не из серебра? Почему позволили наивно верить в правду ложных слов? Почему он из всех получил подделку?

Ему исполнилось всего тринадцать, но в нем уже жила несгибаемая, упрямая истина: если дарят — значит, от чистого сердца; если говорят — значит, правду; если спасли — значит, не предадут.

Он хотел отвергнуть подарок, бросить в дальний угол, чтобы он покрылся слоем пыли и забыть о нем навсегда. Хотел ворваться к Ансберту и крикнуть прямо в лицо: «Зачем вы так со мной?!»

Но он не сделал ничего.

Просто сел за стол, уставившись на свои руки, на пальцы, все еще хранившие смрад окислившегося мельхиора. Запах лжи. Обмана.

И горького, леденящего разочарования.

Он просто сидел с дрожащими пальцами, пока в голове осталась лишь одна мысль: значит, правда младший. Просто один из пятидесяти таких же.

За окном все еще шел снег.

И он все еще любил зиму.

Просто… не сегодня.

***

Зима в очередной раз захватила Флодрен. Без опозданий. За первой половиной декабря отзвучал Йоль — доселе неведомый Седрику ведьминский праздник. А следом наступил и его праздник. Его день рождения.

Но теперь в зиме он не видел ни чудес, ни благодати, ни покоя. Даже смотреть на снег стало тягостно. Он казался не невесомым пухом, а тяжелым, унылым бременем, словно с неба падала пепельная зола. Снежинки утратили сходство с ангельскими перьями. Волшебство растаяла без следа.

В Торнвике зима была совершенно иной. Не белоснежной и чистой, как в дни детства, — а серой, сырой, глухой, словно сама земля отвергала ее дары природы. Сугробы громоздились у обочин, скомканные, испачканные грязью, будто наступала пора оттепели. Но оттепели не предвиделось — холод только набирал силу, и его пора уже обернулась тусклой и совсем безрадостной.

Седрик сидел у заиндевевшего окна, наблюдая, порывы ветра гонят по обледеневшим переулкам мокрый, липкий снег. Здесь, на севере, не было ни знакомого архива, ни размеренной жизни Сент-Эйлитса, ни епископа поблизости. Исчезли и древние свитки, и родные стены, и вечная в воздухе пыль. Стерлось даже четкое понимание, кем он является. Остались только имя… и память.

Ныне ему приходилось жить под одной крышей с теми, кого раньше бы назвал отступниками. Приспешниками Падшей. Церковники не поскупились бы и осквернили их похуже — «отродьями». С Иными. Они же себя кличили «Дарованными». И весь их уклад противоречил тому образу, что вкладывал ему епископ в голову с самого детства. Они не укладывались и в его собственные воспоминания, когда его прокляла Иная. Они слишком громко смеялись. Слишком открыто злились. Жили слишком свободно, но… все равно были вынуждены скрываться от подобных Седрику — от церковников. Они не прятались за личиной возвышенности, не рядились в тоги святости, не играли в благодетелей.

И в этой хаотичной, поистине неправильной и непонятной для Седрика жизни находилось что-то… пугающе подлинное.

Он чувствовал, как внутри колыхалось пламя сомнений и старых убеждений. Как прежнее железное «не должно быть так» борется с новым, возникшим совсем недавно фарфоровым «а вдруг именно так и должно быть?»

За окном кружил снег. День был тот самый. День, позволивший Седрику стать на год старше. Семнадцать лет.

День рождения, который уже никто не праздновал.

И все же оставался один человек, способный понять и принять Седрика. Лисандр. Тот самый дворянин, также нечаянно втянутый в эту историю, пустившийся в бега вместе с Иными и… сам являвшийся одним из них. Но он не походил на приспешников Падшей. Был… другим?

— Все сидишь здесь? — знакомый голос оборвал вереницу размышлений.

Седрик вздрогнул и выпрямился, до этого он сутулился, опершись подбородком о подоконник. Оглянулся: рядом стоял тот, о котором он только что думал. Лисандр. Во всей его внешности читалась аристократическая выправка. Подобно благородному тюльпану, он стоял напротив увядающего колокольчика, тщетно борющимся с унынием.

— Сижу, — буркнул Седрик. — Что мне еще остается? Не слишком-то мне они рады, да и понятно отчего. Да и… не хочется портить себе настроение в такой день.

— Такой день? — Лисандр присел на край кровати позади юноши.

Конечно, он не знал. Никто в этом «альянсе» не ведал, что значит для архивариуса эта дата. Седрику казалось, что все, кто когда-то помнил о торжественности этого зимнего дня, давно позабыли. Отчего становилось еще горестнее.

И только сейчас юнец поймал себя на том, что промолчал в ответ.

— Такой день, — его же словами промолвил он. — Он есть у каждого, просто мой… с каждым годом становится все безрадостнее и… чуже. В этот день я родился. И с каждым разом зима становится все уродливее.

Лисандр молчал. Даже когда Седрик повернулся к нему туловищем и пронзительно глядел в опешившее выражение лица юноши, ища в нем ответ. Тот сидел, и архивариус подумал, что сейчас, наверняка, обдумывает, что сказать. Так и случилось: спустя несколько мгновений Лисандр отвел взгляд и заговорил:

— Я не мастер поздравлять с днем рождения. Да и… негоже как-то — без подарка… — он поправил непослушную прядь каштановых волос. — Но, может, если ты поделишься, что этот день для тебя значит… станет легче? Мне тоже тяжко и одиноко вдали от дома. И пусть всегда я получал подарки, главным всегда было присутствие тех людей, которые понимают меня. Чего мне часто не хватало.

Седрик почувствовал, как брови сами собой сложились домиком, а в носу защипало. Лисандр и так был к нему приветлив, так еще и открылся?.. Он точно не такой, как остальные Иные. Другой, более… чуткий? Не испытывающий к нему ни пренебрежения, ни ненависти. И архивариус хотел ответить тем же.

— А знаешь… — тут Лисандр принялся расстегивать свой бордовый жилет. Архивариус остолбенел, ощутил, как глаза его округлились, а рот приоткрылся. Сняв жилет, дворянин сложил его и бережно уложил к себе на колени. — Его сшил мой отец, специально для меня. Это — все, что у меня осталось от дома. Он не всегда мог высказывать свои чувства словами — и лишь сейчас я это осознаю. Зато он говорил со мной подарками. Вся его любовь, доверие — в каждом стежке.

Он нежно провел пальцами по сшитому золотыми нитями узору, и на его лице засияли умиротворение и тоска.

— Я носил его долго. Он, пожалуй, самый скромный, пусть и с вышитым тюльпаном на кармане. Но он помогал мне… не терять себя. Помнить, ради чего я живу и… делаю теперь, — юноша повернулся к Седрику и, слегка смущаясь, с неуверенной улыбкой протянул ему сложенный жилет. — Думаю, теперь он нужнее тебе. И раз уж праздновать — так с обновкой.

Седрик не знал, что сказать. Словно ветром сдуло все слова. Вместо них он лишь кивнул и принял жилет: бережно, почти благоговейно, боясь невольно испортить или помять ткань. Стараясь скрыть неловкость, он принялся разглядывать каждый шов, каждый завиток золотой нити. Лисандр слукавил, пусть и ненамеренно — его жилет был отнюдь не простым и далеко не скромным. Он был прекрасен, создан специально для него… и теперь подарен Седрику.

— Спасибо… — выдохнул он, не отрывая взгляда от подарка.

В этот миг он чувствовал себя тем самым десятилетним мальчиком, не ждавшим дара от епископа — самого близкого тогда человека, не поскупившегося на драгоценную икону. Она, до сих пор хранящаяся не только среди вещей, но и в самом сердце. А сейчас… он сидел рядом с Лисандром, бережно держа в руках сложенный жилет, всматриваясь в причудливые узоры ручного шва.

Икона, мельхиоровый треликс, тягостное молчание архива — все это было. И миновало.

Но спустя столько лет он вспомнил, каков на вкус настоящий дар. Искренний, идущий от чистого сердца, а не из необходимости. Простой, но оттого и бесценный.

За окном все еще падал снег, но теперь в нем было нечто большее, чем промозглый мороз. Нечто, напоминающее о детстве. Ему даже показалось, что снегопад стал неуклюже осыпать землю, словно детским почерком.

Он всегда любил зиму, но впервые за долгое время ощутил, что за ней кроется не только холод и иней.

Возможно, что-то оживляющее.

Возможно… новое начало?

Глава 16. Воде шепчут правду корни

«Все, что скрыто под землей, рано или поздно прорастет.» Флодренская пословица

Оглушающий плеск хлесткого водяного кнута рассек тишину вокруг Лисандра. Тот вскочил, стоя посреди маленького водоема, и судорожно огляделся.

— Так-так-так… крохотный юнга вновь заснул? Негоже такое впечатление производить на новоиспеченного капитана, так-то, — нарочито звонко, словно щелчок по снастям, цокнул языком Сиверд, покачав головой. — Ах да, каюсь, не капитана — учителя…

Лисандр еще не свыкнулся с мыслью, что этот человек, еще недавно кажущийся чуждым и далеким, теперь стал его наставником. Удивительно было то, что Сиверд согласился даже спустя дюжину отказов и недовольных ворчаний. Но почему — юноша понятия не имел, хоть и жаждал разгадки этого таинства.

— Итак, мой ученик… раз уж ты наконец-таки выплыл на поверхность, — в его усмешке плескались и укоризна, и задор, — пора начинать первый урок. Начнем с основ: что такое Дарование?

И первый же вопрос обрушился на Лисандра ледяным обухом. Он мысленно капитулировал, будучи готовым к самой низкой оценке. Но попытка — не пытка.

— Это… магия?

Сиверд фыркнул, но кивнул.

— Иными словами, да. Но все же не тот ответ, который я хотел услышать. Подумай еще.

— Хм-м… — лоб юноши прорезала морщина, губы плотно сжались. — Насколько я понял, это способность, присущая только Дарованным. И если я правильно понимаю, то одна из четырех стихий подчиняется своему носителю, если тот хорошо обучен.

— Беспросветный ты юнга… — Сиверд снова покачал головой. — Суть-то ухватил, но все равно ошибся: Дарование не подчиняется. Оно не раб и не слуга.

Лисандр втянул голову в плечи, отвел взгляд, пытаясь скрыться за собственным телом. Да, ему уже неоднократно твердили, что Дарование нельзя подчинить, но…

— Но если я могу заставить воду двигаться… разве для этого не нужно подчинение?

— А ты сможешь заставить целое море плясать под дудку твоих рук? — парировал Дарованный, скрещивая руки на груди. — Ответ прост: нет. Оно сметет тебя и даже не заметит. Зато ты почувствуешь сполна его силу. Дарование — это когда ты слышишь его, и оно слышит тебя. Это союз, в котором вы идете в одном направлении.

— Значит… нужно договариваться? — голос Лисандра стал тише волны о берег, когда тот пытался всеми силами понять суть.

— Не договариваться — понимать. А иначе вздумаешь волну оседлать, а она — утянуть тебя на дно. Не от злости, нет… просто ты встал поперек ее пути.

Повисла тишина. Лишь дробный шепот бегущих к краям водоема крохотных, едва волнующихся у ног Лисандра волн, ласкал слух и клонил в дремоту. Вода казалась серой, и всё из-за покрытого тучами неба: погода сегодня отвернулась от солнца, в отличие от прошлых дней. Но для Лисандра в этой серости таился покой.

— Еще раз, — отчеканил Сиверд, и лорд тут же вытянулся подобно стебельку. — Что такое Дарование?

Юноша попытался вдохнуть, вспоминая произнесенные слова Сиверда, и выдохнуть.

— Это… — тихо проговорил он. — Это умение идти вместе со стихией.

Хмурое лицо Сиверда обернулось довольным. Улыбка проступила на лице, как солнце сквозь тучи, исказив шрам на губе.

— Во-о-от, уже лучше. А остальное… вода тебе подскажет сама. Надо учиться слушать ее, а не слышать.

Стоя напротив Лисандра у другого конца водоема, Сиверд небрежным движением ладони поправил свою рубаху. А после молча вытянул руки вперед, слегка напрягши пальцы.

Первые несколько мгновений ничего не происходило. Вода не подрагивала, никак не отвечала на мотивы Сиверда — юноша затаил дыхание, поняв, что учитель показывает ему диалог со стихией. Но стоило немного подождать, как вода тонкой змейкой выскользнула из ровной глади, жгутом вздымаясь перед Дарованным. Лисандр открыл в немом удивлении рот, наблюдая за чудом.

«Он с такой легкостью управляет водой… разговаривает с ней. Или договаривается. Нет… слушает. Вот только… смогу ли я также?»

Восхищение накатило волной, и предвкушение от предстоящей практики стало невыносимым. Забыв спросить разрешения, лорд решился повторить его действия.

Вытянув руки перед собой, он прикрыл глаза. Лисандр чувствовал, как подрагивали ладони, даже не видя их перед собой. Воспоминания о прошлых тренировках вспыхнули перед глазами подобно светочу, осветив темноту вокруг. Быть может, это тот самый час, когда все получится без каких-либо происшествий, и Лисандр сумеет спустя столько тщетных попыток услышать воду, а не подчинить ее себе?

Он прислушался. Попытался не слышать плески воды вокруг себя, а слушать их. Понять, о чем шепчет вода, о чем грезит, о чем сказывает из раза в раз, пока волны отчаянно настигают края берегов.

И вот — едва различимый отклик. То, чего он не чувствовал с того мгновения, когда ощутил воду там, на краю леса — озеро, отозвавшееся на его отчаянный призыв. И сейчас вода, тихо плескавшаяся у ног, откликнулась в кончиках пальцев, которые приятно закололо. А после прошла по ладони, предплечью, проникла глубоко под кожу, прямиком к душе. Холодное, глубокое чувство, точно разверзшаяся морская бездна: необъятная, недосягаемая, бесконечная. Нечто зовущее к себе, тянущее, манящее…

Лисандр открыл глаза и, ведомый разыгравшемся вольными плесками азартом, скрутил пальцы и резко потянул воду на себя, всем своим существом желая доказать, что может: ведь смог тогда управлять целым озером! Неужто не справится с маленьким водоемом?

Еще один рывок!

Вода ответила мгновенно. Но не так, как ожидал Лисандр.

Некогда тихая, сонная гладь, вспенилась и взбеленилась так яростно и рьяно, что над юношей навис огромный вал. Это даже не было гигантской волной — перед ним стоял изголодавшийся, ревущий плесками водяной зверь. Он вырос выше головы — Лисандр поклялся бы, что тот был высотой с небосвод, — завалился вперед, намереваясь разрушить все на своем пути.

— Лисандр! — пророкотал знакомый голос, но за водной стеной юноша не увидел, кто именно отчаянно прокричал его имя.

И в следующее мгновение прокричал уже Лисандр.

— А-а-а! — но его вопль заглушил оглушающий плеск воды.

Вал не обрушился на него. Внезапно вода разделилась на два бурных потока, словно пара толстых хлыстов, а после юноша увидел бегущего к нему Сиверда.

Стихия изменила свой бег и путь под пальцами и действиями учителя: два потока обогнули Лисандра по обе стороны, обрушились на берег, и капли взлетели над ним, впиваясь в кожу ледяными иглами.

Сиверд мертвой хваткой вцепился пальцами в хрупкие плечи юноши. Тот взвизгнул от сильного натиска наставника и распахнул глаза, когда понял, что опасность миновала. Но, судя по всему, появилась новая опасность — в лице Сиверда. Его мечущийся взгляд, сбившееся дыхание… в его глазах плескался такой испуг, что самому Лисандру стало страшно. Мужчина с новой силой сжал плечи юноши и затряс его.

— Ты что творишь?! — голос Сиверда сорвался, неистово дрожа — то ли от нахлынувшей паники, то ли от холода декабрьского ветра. — Утопиться решил?! Или что похлеще придумал?!

— Но… но ведь ничего этого не случилось!.. — выдавил Лисандр, робко бормоча слова. Он дернул плечом: — Отпустите меня! Вы же успели!..

— А если бы нет?! — учитель все же отпустил его, но в его взгляде, сквозь ярость, проступало нечто иное. — Ты что, не понимаешь, что так нельзя с водой? В таких руках, как в твоих, вода — пороховая бочка! Да что уж тут — мир крен даст! Ты даже не представляешь, чего мне стоила одна-единственная оплошность и потерянный штурвал!

Он замолк на выдохе, будто сказал что-то лишнее, но слова уже сорвались с уст:

— Ты даже не понимаешь, что чувствует человек, когда не смог спасти кого-то, будучи уверенным — уверенным, сельгримма тебе в трюм! — что сумеет. Когда у тебя есть силы… и ты все равно смотришь, как он уходит под воду.

Молчание повисло над берегом водоема тяжелой плахой. Казалось, даже вода затихла под гнетом слов Сиверда. Лисандр оцепенел, перекатывая их смысл в голове. Сердце стало тяжелеть, но он все еще оставался в сознании. Юноша сжал кулаки, не находя должного и достойного ответа. Ветер трепал мокрые пряди волос, которые сейчас скорее смрадили морским бризом, нежели приятно пахли. Плечи Лисандра непроизвольно дрогнули, а он всем телом затрясся, в полной мере ощутив декабрьский холод. Весь промокший, промозглый, замерзший, он стоял напротив Сиверда, чье лицо было мрачнее октябрьского шторма. Горький привкус во рту разлился по всему телу, заливая свинцом каждую жилу.

Только он хотел произнести хоть что-то, чтобы успокоить наставника и хотя бы извиниться перед ним, как тот резко обернулся и двинулся в сторону хижины, проносясь мимо тесно стоящих домов. Лисандр остался в полном одиночестве. Вернее сказать, наедине с водой — та до сих пор что-то шептала, но Лисандру ее тихие слова оказались чуждыми: их в его голове сейчас глушил шепот совести и внутренний голос, что не унимался и всеми силами пытался донести до юноши то, что он пока не мог осознать.

Однако одна мысль крутилась в голове отчетливо, рьяно — то, что лорд сам о себе думал и что подтверждал внутренний голос:

«Опять провал… все же получалось раньше, почему опять провал? Я недостаточно силен. Я жалок. Слаб.»

Один шаг — один повтор мысли. И с каждым шелестом травы и хрустом снега эти слова проносились в голове — так сильно, так буйно, как звон медного колокола.

Недостаточно силен. Жалок. Слаб.

***

Лисандр старательно пытался высушить одежду, сидя вплотную к растопленному камину. Он вернулся в домишко почти следом за Сивердом, но наставника нигде не нашел. Впрочем, юноша и не собирался его отыскивать.

«Он зол на меня. Но… я же ничего такого не сделал! Он кричал на меня, как на мальчишку, разбившего фамильный сервиз. Разве я виноват, что попытался сам?»

Он тяжело вздохнул. Нещадящие мысли лезли в голову назойливым роем пчёл, пожирали нутро, тянулись к сердцу — извести, обглодать заживо… Ему хотелось плакать — но слезы не текли по щекам. Лисандр удивился: в детстве он плакал часто, даже слишком; слезы лились водопадами, топили в море печали… Что же случилось теперь? Неужто Дарование тогда проявлялось так, а сейчас — иначе?

Лисандр взглянул на пламя: яростное, резкое, почти безумное. Не ведающее границ, способное сломить все на пути, сжечь дотла. И, похоже, сегодня сам юнец повел себя как огонь: безрассудно, поддавшись своим эмоциям. Но разве этого он хотел?

«Я хотел показать, что могу. Что способен на то же что и Сиверд. Я почти справился, еще бы чуть-чуть — и вышло бы! Ничего бы плохого не случилось…»

Но в голове всплыли слова Сиверда: «А если бы нет?» Стыд и страх настигли его ледяной волной, и юноша вздрогнул всем телом наперекор горячему, обжигающему на столь близком расстоянии, пламени.

Казалось, такой же огонь полыхал в глазах Сиверда, когда тот стискивал его плечи. Только тот огонь был иным: не пламя очага — штормовое, с раскатами грома и ударами молний. Ярость, гнев и… страх? Он был настолько осязаем, что Лисандр запаниковал, пытаясь вырваться из хватки. Его действие так повлияло на Сиверда, что столь контрастная реакция не давала покоя. С ним ведь ничего не случилось тогда, у водоема. Но страх Сиверда был настоящим.

«Он сильный, взрослый… Чего ему бояться? — хмурился Лисандр, глядя на всполохи пламенных искр. — Или за этим кроется нечто потайное, то, что он скрыл? И смогу ли я узнать, что это?»

В голове мелькнули обрывки воспоминаний: как стремительно и почти мгновенно Сиверд разъединил ревущий поток надвое и раздвинул его перед собой, защитив Лисандра от участи. Как он сумел так быстро завладеть водой? Как Лисандру стать таким же сильным?

— Но… он сам говорил: Дарованием невозможно завладеть. Его нужно понимать. Как тогда он так быстро спас меня? Быть может, он прав… — Лисандр снова вздохнул. — Сила не в том, чтобы заставить, а в том, чтобы понять и слышать.

— Удивительно, — раздалось из полутьмы. — Ты хоть раз сказал что-то дельное.

Лисандр вздрогнул, но не из-за промозглого ветра или дурных мыслей, а от испуга. Он обернулся: в дверях гостиной стоял Седрик, скрестив руки на груди. Юноша подумал, что он мог стоять здесь все время, молча наблюдая. Глаза церковника, отражающие яркие всполохи огня, смотрели прямо на Лисандра, внимательным и холодным взглядом.

— Как долго ты тут стоишь? — пробормотал Лисандр, тут же выпрямив спину.

— Достаточно, — пожал плечами Седрик, проходя в гостиную и присаживаясь рядом.

— Неужели я сказал это вслух?.. И многое я произнес вот так? — встревоженно посмотрел он на архивариуса.

— Нет. Я слышал, видимо, только последнее. Последнюю твою умную мысль, — хмыкнул он.

Лисандр вгляделся в лицо юнца: оно оставалось холодным и отстраненным. Словно даже пламя не могло растопить эту стужу.

— Ты думаешь, он кричал на тебя, потому что злился? — Седрик прищурился.

— Что?.. Ты видел, как мы…

— Да. Я наблюдал, — признался Седрик.

Лисандр тут же зардел.

— Но зачем?

— Потому что я не доверяю этому месту. И его обитателям, — сухо произнес архивариус, не глядя на Лисандра. — И потому что хотел знать, что ты делаешь. И что на самом деле представляет этот человек.

Лорд вернулся к словам Седрика, сказанным мгновение назад:

— Он правда на меня злился, — Лисандр почувствовал, как сердце пропустило удар: перед глазами снова предстал образ разъяренного Сиверда.

— Он не злился. Ни на тебя, ни на себя… он боялся.

— Боялся? Но он же сильный, опытный, в конце концов…

— Именно. Потому и знает цену ошибке, — тихо сказал Седрик. — Вот таких людей стоит опасаться сильнее всего. Но, возможно… их и стоит слушать.

— Он просто строгий. Но Сиверд меня спас… — прошептал лорд.

— А если бы не успел? Ты бы лежал лицом вниз, — Седрик нахмурился и опустил голову. — Или что похуже.

— Но он же успел!

Лисандр понял, что в который раз произносит одни и те же слова, и думает об одном и том же. Ему даже показалось, что он попал в водоворот одного и того же дня, только в разных декорациях.

Архивариус вздохнул, а после посмотрел на Лисандра строгим, но при этом очень мягким взглядом, в котором проглядывалась грусть и… сожаление?

— Ты говоришь так же, как я — когда-то. И знаешь, чем это кончилось? Я перестал доверять всем, порою — даже себе.

Между ними был лишь камин и пламя внутри. Бревна потрескивали, тщетно обороняясь от нападок беспощадной стихии, и Лисандру почудилось: они отчаянно кричат о помощи. Он хмыкнул, осознавая, что и ему не помешала бы помощь. Разобраться не только в себе, но и во всем этом происшествии.

— И… с этим ничего не поделаешь. Вспоминая все те моменты, что привели к такому исходу, из раза в раз становится больно и горестно. Но порою думаю: если бы их не стряслось со мной, я бы не стал собой. Таким, кто я сейчас.

— Но… я не ты, — робко возразил Лисандр. — Я справлюсь. У меня все получится…

Седрик едва слышно усмехнулся, но в его усмешке не было злобы, скорее усталость.

— Вот именно так я и говорил. Те же слова, Та же уверенность, — он помолчал. — Но порою ожидания не совпадают с реальностью. И с теми, кто должен был эти ожидания оправдать, — он вновь усмехнулся, но сейчас — горько.

Седрик долго молчал. Юноша смотрел на архивариуса: в его глазах мелькали искры от пламени. Губы плотно сомкнуты, словно он обдумывал, стоит ли что-то еще сказать. Лисандр тоже молчал, стиснув кулаки так, что ногти больно впились в кожу.

Церковник прокашлялся и резко встал, отряхнувшись. Он посмотрел на Лисандра почти по-доброму, за тонкой вуалью строгости таилась нежность, и в его голосе прозвучало нечто новое — не холод, не угроза, а забота:

— Спи, пока можешь. Кажется, утро не принесет тебе облегчения. Так что отдохни… пожалуйста.

И ушел. Лисандр опешил, но все же еле слышно проговорил:

— Доброй… ночи…

В ту же секунду ему вспомнилось: как много лет назад он также сидел возле камина в родном поместье. С отцом. Тогда он тоже ждал слов поддержки. Ждал, чтобы понять: он важен и нужен. Но отец сказал только: «Ты должен быть достойным наследником нашего Дома Тюльпана». И тогда Лисандр плакал так долго, что смог уснуть лишь в обнимку с фолиантом, пытаясь спрятать лицо в твердой, тисненой обложке. Но на самом деле хотелось почувствовать отцовские объятия. Или… материнские, о которых Лисандр мог лишь грезить.

Теперь слез не было. Только пустота и странная, надоевшая тишина.

В эту ночь Лисандру совсем не спалось. И лишь под утро, когда самые первые лучи рассвета поднялись за горизонтом, он сумел сомкнуть глаза.

Утренний туман стелился ровной гладью, покрывая блеклой пеленой северный город. И без того бесцветный, тусклый Торнвик казался серым пятном на чистом полотне — пейзажист растерял все яркие краски. Как и Лисандр утерял свой запал и хоть какую-то радость нового дня.

Туманности настигали его из раза в раз, и это уже чудилось какой-то злой шуткой природы, насмешкой самой Единой. Будто Она сама нарочно вгоняла в смятение, подстраивая погоду под его разочарование.

Вчерашний стыд накатил новой волной. Вереница мыслей, холодной капелью терзающая душу, снова заставила зажмуриться и отвернуться от блеклого пейзажа. В мимолетном отражении стекла Лисандру показалось: его лицо такое же — бледное, бесцветное, лишенное всего живого. Всего настоящего.

Что, если все проделанное до и создающееся Лисандром сейчас — просто бессмысленно? Что, если все его старания напрасны? Какую пользу он может принести, если с самим собой и своими чувствами справиться не может?

Сколько он уже времени провел с этими людьми — пару месяцев? И что в итоге? Никакого результата. Все те же провалы, все те же срывы, все та же…

Бессмыслица.

— Для чего я здесь?.. Почему все в меня верят, в мои силы… но никак не я? — вопрос сорвался с губ отчаянным шепотом, словно Лисандр надеялся, что Единая его услышит и даст ответ.

— Не каждый видит свой свет, пока он не отражен в чужих глазах, — мудрый женский голос ответил на вопрос Лисандра. Он вздрогнул. — И сейчас он и вовсе скрыт за пеленой страха и стыда.

На его вопрос ответила, конечно, не Единая. Эирлис стояла на пороге его комнаты, и даже с такого расстояния юноша видел, как она пристально наблюдает за его сгорбленной фигурой у окна. Он тут же вытянулся — как подобает дворянину.

«Кажется, за последнее время я слишком много лишнего говорю вслух», — подумал Лисандр и тяжело вздохнул.

Верховная подошла ближе и встала рядом, легким касанием притронувшись к его плечу.

— Я понимаю твой страх, Лисандр, — тихо произнесла она. — И он своевременен. Все волнения и предрассудки порой улетучиваются вслед за новыми открытиями и знаниями.

— Но когда же эти знания наконец откроются мне? И какие они? — нетерпение скребло горло, и голос становился глухим, сбивчивым.

Лисандр не смотрел на женщину. Ему было стыдно открываться, показывать свою неуверенность; он скрестил руки на груди и отвернулся.

Боковым зрением он увидел, как Эирлис слегка поджала плечи, а после присела подле Лисандра, вместо того, чтобы стоять и нависать над ним. Он невольно напрягся, но она продолжила говорить — нежным голосом, что был подобен легкому дуновению ветра.

— Одни знания приходят из книг. Другие — из уст в уста. А третьи… передаются по крови. И они — самые ценные из всех трех. Они открываются лишь тогда, когда просящего зовет прошлое, — ее тон стал вкрадчивее, будто она читала древнее предание.

— По крови?.. — озадаченно переспросил Лисандр, повернувшись к Эирлис. — А если мне о моей крови никто ничего не говорил? Только то, что я — последователь тюльпанного благородства?

Верховная взглянула на него, но теперь в ее взоре не было холода, равнодушия или спокойствия. В нем оказалась глубокая печаль и… тоска.

Лисандр не унимался:

— Я не знаю ничего о своем прошлом! Я прожил все свои пятнадцать лет в четырех стенах, окружив себя фолиантами и свитками! Даже родной отец ничего мне говорил — я даже не знаю ничего о своей матери!

Эирлис вздрогнула, и лорд уловил эту дрожь. Она отвела взгляд; Лисандр заметил, как в ее лице что-то дрогнуло — будто неуловимая тень пробежала по ее лицу.

Сердце предательски кольнуло.

— Вы… вы знали мою маму?

Молчание. Мучительное, разрывающее изнутри. Такое, что теперь душу терзали волнение и страх.

Верховная опустила ресницы, и ее голос дрогнул — нежный, почти материнский:

— Да. Я знала твою маму. И не спешила говорить, потому что верила: время подобно воде — чем сильнее ты стремишься ухватиться за него руками, тем быстрее оно ускользнет. Я ждала, пока ты сам придешь к этому вопросу.

Она говорила тихо, будто боялась, что ее слова разобьют нечто хрупкое — то ли внутри нее, то ли внутри Лисандра. Лорд сидел замерев — казалось, что даже сердце прекратило биться, выжидая слова Верховной. Ее голос задрожал еще сильнее.

— Иногда прошлое не дает силы, а только ранит. Но ты имеешь право знать, — в ее голосе проступила нерешительность. — И, быть может, в твоем случае оно даст тебе силы. Силы бороться дальше. Силы идти напролом к цели. Твоя мама… — она замолчала на миг. — Твоя мама бы этого хотела.

Она медленно подняла руку и взяла в обе ладони пальцы Лисандра. Ее руки были холодными, и юноша поежился: и от волнения, и от мороза.

— Твоя мать была Дарованной. Такой же, как и ты. И куда сильнее, чем ты можешь себе представить.

— Что?.. — неверие сжало горло.

Внутри него вдруг возник маленький, совсем крохотный огонек. И с каждой секундой он разгорался где-то глубоко, но ощутимо. Стоило словам Верховной вырваться из ее уст — и он вспыхнул. Тепло разлилось по всему телу и осталось где-то в сердце.

— В тебе ее кровь, Лисандр. И силы.

— Она… тоже была Дарованной Воды?

— Да, — Эирлис едва улыбнулась. — Ее всегда тянуло к воде. Вспомнить только, как она грезила о том, чтобы хотя бы единожды побывать у прибрежья Хаутова моря…

И теперь все встало на свои места. Любовь Лисандра к воде была не просто детской прихотью, не любопытством — это оказалось нечто глубоким, первородным чувством. Зовом крови.

— Но… почему я о ней не знал? И… где она сейчас?

Лицо Верховной вновь исказила тоска. Она невольно сжала пальцы Лисандра, прищурившись.

— Я… — ее голос надломился, и в нем зазвучала растерянность. — Я не знаю, Лисандр. Когда ты был еще крохой… она захотела быть с твоим отцом. Более не скрываться в Хейвенах, а жить спокойной жизнью в вашем поместье. И когда она решилась… в тот же день она пропала.

Сердце замерло.

— Я до сих пор не ведаю, где она может находиться. И… жива ли вообще.

Лисандр долго молчал. Боялся: стоит обронить слово — и новое знание обратится пеплом. Именно это знание стало ценнее всех прочитанных за пятнадцать лет книг и свитков. То, что он искал всю свою жизнь, жило внутри. Теперь он знал, кем была его мать. И теперь он знает, за что бороться.

В груди стало теплее. Разум будто освободился из оков тумана, позволяя ясности проникнуть в свои чертоги и осветить дорогу. Лисандр понял: он не один. Теперь внутри него колыхался огонь — память о своей матери. О Дарованной — той, кто передал ему эти силы. Он — наследник не только Дома Тюльпана, но и силы, которая не принадлежит никому, кроме него. Он — тот, кто продолжит и закончит долг, передавшийся по крови.

«Моя мама бы этого хотела…»

И впервые за долгое время он почувствовал: ему не лгали. Ни Далия, ни Эирлис, ни кто-либо еще.

Он нужен.

Глава 17. Когда волна глядит в глаза

«Корабль, забывший свой берег, никогда не найдет гавань.» Хаутпортская пословица

Утро началось лишь с одной фразы. Хлесткой, застрявшей в голове занозой. Не дающей покоя, бьющей гулким колоколом в виски.

Он должен извиниться. Даже если его не захотят слушать. Даже если не простят.

Он должен. Иного не дано.

«Говорят, осознать свою вину — значит пройти половину пути к искуплению. Но так ли это? — размышлял Лисандр. — Вот и проверим.»

Мама бы одобрила такой поступок… наверное.

Мысли о ней за эти сутки посещали Лисандра чаще, чем за всю сознательную жизнь. Дарованная. Член Ковена. Одна из сильнейших. А он — ее сын.

Теперь он хотел стать, как она: могущественным, честным, справедливым… Чтобы в его крови бушевала смелость, чтобы имя его матери звучало в нем самом.

И первый шаг — примирение с Сивердом. Иначе никак. Он натворил дел, устроил бушующий водоворот между собой и наставником, который следовало утихомирить.

В этот раз Лисандр встал раньше остальных. Выйдя из своей комнаты, надеясь найти Сиверда — тот, по наблюдениям юноши, просыпался спозаранку, — но наставника нигде не было. Рассвет вовсю полыхал на горизонте, освещая снежные сугробы и тусклые городские дома. Зимнее утро просыпалось следом за жителями после морозной ночи, и юноша мог не тревожиться: он успевал.

До восхода из домов боялись выходить. Что уж говорить — никто и не норовил очутиться за пределами очага. Всему виной указ Ведающего Инквизитора, дошедший до северного города: комендантский час по всему Флодрену, от заката до рассвета. Лисандру не помнилось, чтобы когда-либо доходило до таких мер. Впрочем, себе он не доверял — в четырех стенах поместья приказы и законы его не касались, а значит, и вспоминать было нечего.

Даже незримо, тень Ведающего ложилась на каждый дом, угол и закоулок. Никто не мог ускользнуть от его стражи. Но когда яркое светило вставало над морем и городом, указ терял силу.

И когда рассвет вовсю залил небо ослепляющим сиянием лучей, Лисандр двинулся к выходу.

Облачившись в одежду попроще и непригляднее, он накинул мех и прикрыл лицо. В очаге Сиверда не было — значит, он где-то неподалеку.

Если Сиверд и был где-то рядом, то точно там, где слышно море. Где волны бьют о скалы и бушует прилив. Но не в городе, где по ушам бьет нескончаемый людской гул.

Улицы Торнвика еще пытались очнуться от ночных грез, влиться в утреннюю колею. Казалось, густой туман висел не только над ними, но и над разумами жителей: люд постепенно выходил на улицы, двигаясь в неизвестном Лисандру направлении, однако его можно было пересчитать по пальцам одной руки. Одни шли к тавернам, торжественно стоящим посреди улиц, другие — к морю, третьи — к окраинам. Снег скрипел под сапогами, сияя под морозным солнцем. Но даже яркие, ослепляющие лучи не справлялись со своей работой: в городе все еще было морозно и сыро. Лисандр то и дело оглядывался по сторонам, ведь понимал: одно неверное движение, и тени за углом обернутся смертным приговором.

Миновав закрытые лавки и выщербленные каменные стены, он выбрался из лабиринта тесно прижатых друг к другу зданий. Перед ним раскинулась дивная и открытая набережная, не окруженная каменными баррикадами. Море здесь не знало льда даже в лютые морозы: оно бушевало, ревело, рвалось к берегам. Ветер хлестал по лицу, выбивал воздух из легких, и все вокруг напоминало: Лисандр стоял на мысе Ветростой, земле вечной бури, оправдывающей каждым порывом свое имя.

И там, как он и ожидал, стоял Сиверд. Его широкие плечи, закутанные в серый плащ, заслоняли собой часть набережной. Мужчина напоминал неподвижный утес, упрямо стоящий посреди бушующей стихии: лишь край плаща трепал буйный, юркий ветер, словно парус. В его осанке было что-то величественное, суровое — та сила, что рождается не в юности, а в прожитых годах. Казалось, что он смотрел не в даль моря, слушая его грохот, но и дальше, куда юноше пока не дано было заглянуть.

Юноша подошел ближе, шаг за шагом поднимаясь к оконечности. Страх расползался в груди, сердце билось так, будто норовило в любую секунду вырваться наружу, уже стоя в горле. Лисандр редко ошибался — а значит, и извиняться почти не умел. Сейчас же он даже не знал, с чего начать.

— Сиверд, — тихо позвал он. Голос предательски дрогнул. Лисандр больно прикусил губу, чтобы не выдать робость.

Наставник не обернулся.

— Я… хотел извиниться. За вчерашнее. За то, что… подверг себя опасности. И… — слова застряли комом в горле. — И что разочаровал вас.

Долгое молчание. Молчал Сиверд — неподвижный, как утес. Молчал и Лисандр — дрожащий, как осиновый лист. Молчал потому, что больше не находил слов. А если бы и нашел, они бы оказались излишними. Только протяжные крики чаек рвали небо и тонули в гуле Хаутова моря, словно сама стихия пыталась разорвать эту тяжелую тишину между двумя Дарованными Воды. Либо призвать их к разговору.

— Думаешь, что одно твое «извини» все исправит? — наконец ответил Сиверд, и Лисандр вздрогнул от его сурового тона.

«Неужели он так сильно на меня серчает? Неужто правда считает, что я натворил невесть что?» — юноша молчал, спрятав дрожащие руки за спиной и вытянувшись, словно стебелек.

— Ты еще слишком юн, чтобы понимать цену своих ошибок, — Сиверд произнес это резко, но сдержанно. Его слова резали воздух, подобно хлестким ударам ветра.

Лисандр сделал шаг ближе. Он стоял почти вплотную к краю набережной, где море вздымалось внизу, и всё же не отступил. Сиверд же по-прежнему смотрел вдаль.

— Тогда научите меня, — выпалил Лисандр. — Я не хочу быть обузой.

Он взглянул на лицо Сиверда, которое беспристрастно смотрело вдаль. Сердце билось слишком быстро — так, что Лисандр кое-как поспевал за его биением, а за дыханием — и подавно.

И резко Сиверд повернулся: лицо скривилось, на скулах играли желваки. В этом выражении была не только злоба, но еще и усталость. И… боль?

— Учить? Тебя? — он горько усмехнулся, и этот смешок больно кольнул Лисандра в сердце. — Я уже учил однажды. И это обернулось для меня… потерей. Огромной. Думал, что в этот раз будет иначе, но…

И в этот миг в его глазах всплыло нечто больное, точно воспоминание. Нечто большее захлестнуло гнев, погасив его в глади глаз мужчины. Тень памяти. Тень имени. Лорд еле уловил тихий шепот, сорвавшийся с губ Сиверда:

— Ньял… — имя повисло между ними подобно призраку. Призраку прошлого.

Лисандр ощутил: вот он, тот момент, когда можно узнать о Сиверде нечто большее, и тем самым обрести прощение. И если не спросить сейчас, наставник снова закроется. И на этот раз — навсегда.

— Кем он был? — робко проговорил Лисандр, подходя ближе. Теперь он стоял по правую руку от него, придерживая пальцами ровную поверхность ограждения набережной. — Расскажите… пожалуйста.

Сиверд долго молчал. Но потом глубоко вздохнул, и теперь его голос звучал куда тяжелее, чем прежде — будто он ощутил на себе груз бывалых лет.

— Тогда слушай. И запоминай. Потому что такие истории редко рассказывают дважды…

***

Северный ветер доносил до палубы морозный, соленый воздух. Он обволакивал меня с ног до головы, заставлял вдыхать его раз за разом и блаженно выдыхать, чувствуя, как свежесть проникает в каждую частичку тела, очищая ее. Я стоял у штурвала и вглядывался в нескончаемую морскую гладь, что не уставала волноваться и качать наш корабль на своей зыби. Грот-парус ловил еле ощутимый бриз, встречая его с распростертыми объятиями, натягивая шкот.

Хаутово море всегда было приветливо ко мне. Впрочем, все остальные моря — тоже. Оно и понятно: кораблю капитана Сиверда Ванскальда всё нипочем!

— Капитан! — звонко выкрикнул мальчишка, подбежав к штурвалу.

Я скосил взгляд.

— А-ау, Ньял? — отозвался я, не отпуская спиц штурвала.

— У днища — тень! Прямо под нами! Будто кто-то рядом плывет! И она поплыла вперед, к носу и дальше!

Я покосился на юнгу. Его глаза сияли так же ярко, как и водная гладь на рассвете. Рот приоткрыт то ли от предвкушения, то ли от испуга.

— Ты что, ветру поддался, малёк? — лукаво усмехнулся я, снова уставившись на море.

Краем зрения я видел, как Ньял смутился, потупив взгляд. Еле сдержал смешок. Но уже через миг мальчик задорно упер руки в бока и выпалил:

— Я — ветру? Ха! Это скорее он мне поддался! Да я сам ветру в паруса дую!

Я не выдержал — улыбнулся и покачал головой. В глубине души я наслаждался бравадой этого задорного, но смекалистого мальчишки.

— Смотри-ка, язычок-то у моего юнги острый! — я нарочито ткнул его в плечо. — Но давай-ка меньше им трещи и поглядывай по сторонам. А ну, юнга, помогай своему капитану!

— Е-есть! — его голос дрогнул, и он тут же убежал вглубь палубы.

Я проводил его взглядом и только хотел вернуться к штурвалу, как на горизонте, среди темно-синей зыби, показалось…

— Да ну! Ты погляди-ка, Ньял! Это об этом ты сейчас кричал, а?

— Что?! Что там?! — он бросил только что подобранные швартовы и снова подбежал к носу корабля.

— Стая нарвалов… да нет, — прищурился я, — всего двое. Нам везет, ха-ха! — я отпустил штурвал и задорно хлопнул в ладони.

Множество морских походов мы за то время совершили, и столько же историй в памяти сохранились моей. Но именно этот день врезался в нее особенно. Тогда я впервые поведал ему о нортлендских преданиях — о морских легендах и сущностях, что таились под ровной гладью воды.

— А почему я раньше не знал о таких зверьках красивых? — удивился юнга. — В Хаутпорте я их никогда не видывал, о них не слыхал…

— По поверьям, — принялся объяснять я, — нарвалы сулят только хорошие известья тем, кто встретил их у берегов моря. Испокон веков они считались символом мира, любви и надежды. Встретит их семья — к детям; увидит влюбленных пара — к браку; а коль узреть их в тяжкие времена — к светлым переменам.

— Тогда почему их так мало, почти нет? — недоумевал юноша.

Я понизил голос до шепота — так, чтобы его было слышно вопреки шуму волн.

— Есть одна истина. Простая, но скрываемая всеми силами. Церковь не всегда добрые да светлые деяния совершает. Порой она переходит к таким мерам, что никак не провинившийся люд да прочие существа платят жизнью.

С тех пор мальчишка влюбился в этих дивных зверьков и всеми силами желал узреть их вновь. Он не прекращал сетовать о них: о том, какие они красивые и удивительные. А я все реже стал называть его «Ньялом». И все чаще — «нарвалом». И с того дня наша связь стала крепче, чем когда-либо.

Но море никогда не бывает только светлым. Порою его обволакивает тьма — не только с неба, но и с глубин. Там, где рождается надежда, таится и беда. Нарвалы сулят удачу, да за каждым их появлением идет проверка: достоин ли ты этой надежды?

Тогда я еще не знал, что совсем скоро увижу и другую весть морей — ту, что предвещает не радость, а гибель. Сельгримма. Матерь нарвалов, хранящая глубины. И с ее появлением наш корабль никогда больше не вернется к причалу прежним.

Перед тем рейсом море казалось спокойным, почти безмятежным. Но в каждом вдохе соленого воздуха витала тревога, будто из самых глубин.

Эирлис тогда пришла на пристань. До сих пор помню: она, стиснув в тонких пальцах подол платья, взвинченно оглядывалась по сторонам и смотрела на Хаутово море. И задерживала взгляд на мне и Ньяле.

— Не плывите, — сказала она. — Ньял, прошу, останься на берегу. Я чувствую, что что-то не так. Сегодня море не даст вам пощады.

Из губ сама собой вырвалась усмешка. Сколько раз она нам это говорила — столько раз мы возвращались целыми и невредимыми. Тогда я думал, что это ее мнительность и, возможно, почти материнская любовь и привязанность к мальчишке. Будучи сиротой и беспризорником, он обзавелся наставником и той, кто заменила ему мать. Более того — как я мог показаться неуверенным перед своим подопечным? Уверенность всегда была моей броней, а для Ньяла — примером.

— Море всегда преподносит путникам испытания, — ответил я. — Но оно любит тех, кто не боится преодолевать их.

Ньял тогда кивнул, пусть руки и дрогнули. В тот миг, ничего не сказав более, Эирлис ушла.

Когда мы взобрались на корабль и уже отчалили, Эирлис вновь показалась из толпы и бросилась следом по пирсу, держа в руках маленький амулет. Она мне много раз говорила о нем, что готовит его специально для юнги. Украшение должно было сулить удачу и благополучие своему владельцу. Но тогда она не успела его вручить Ньялу. Оказалось слишком поздно: нас уже забрал первый утренний бриз, затянув в морское путешествие.

И только спустя годы я понял, что не стоило смеяться над ее словами. Иногда предчувствие бывает куда сильнее всех карт и румбов.

Сначала ничто не предвещало беды. Волны ложились мягко, и парус мягко подталкивал штиль. Создавалось ощущение, что море покрыли шерстяным одеялом. Но спустя время парус стал вялым, волны совсем утихли, и корабль остановился посреди моря. Я еще тогда подумал: слишком тихо. Слишком гладко.

— Капитан, — позвал Ньял, держа в руках моток каната. — А если ветер не вернется? Это что, мы будем так болтаться?

— Вернется, — отозвался я, махнув рукой. — Море любит испытывать терпение.

Он нахмурился, точно недовольный кот: видимо, посчитал мои слова недостаточно убедительными и серьезными.

— А если нет? — упрямо повторил он.

— Тогда будем грести веслами, — я оторвал взгляд от моря, уперев руки в бока. — А ты возглавишь расчет. Справишься?

Мальчишка приосанился и, гордо задрав подбородок, воскликнул:

— Есть, капитан! Можете на меня положиться! Я всем покажу, как надо!

Я покачал головой, но не остановил его. В этом мальчишке было так много огня и запала, что нельзя было его тушить назиданиями.

Но вскоре на палубу поднялся старший рулевой, седой моряк, и негромко сказал:

— Слишком тихо, капитан. Такое море мне не по нутру.

Я хотел отмахнуться, но после заметил, как и остальные матросы переглядываются между собой. Но молчали, будто море унесло вслед за собой их слова.

— Что с ними? — робко и негромко спросил Ньял, крепко вцепившись в мой рукав.

— Слышал когда-нибудь о сельгримме? — спросил я в ответ.

Юнга покачал головой, сильнее стиснув пальцами ткань. Его глаза широко распахнулись, а дыхание сбилось.

— Это мать всех нарвалов. Издревле нортлендцы говорили: коль она покажется из водной глади — жди беды. Море начнет забирать свое.

— Неужто… сельгримма нас сегодня настигнет? Но… мы же ей ничего не сделали, — дрожащим голосом проговорил юнец. — Я… я люблю море, капитан. Оно же это знает…

Я положил руку ему на плечо, постаравшись улыбнуться. В глубине души я хотел успокоить его, ведь страх на корабле — верный путь к гибели.

— Знает. Поэтому ты и юнга, нарвал. Не бойся, я рядом.

И как только я это сказал, в глубине под килем прошла тень. Громадная. Холод пробежал по спинам всех, кто находился на палубе и уставился на море. Кто-то сложил руки в мольбе, кто-то прижался руками к груди. А я — только крепче вцепился в штурвал.

Ньял еще не понимал, но я-то знал: когда море спокойно, это не всегда оказывается доброй вестью.

Но тогда я сам не думал, что оставалось лишь одно мгновение до…

Тишина разорвалась.

Море вздрогнуло, будто его встряхнула чья-то исполинская рука. Сначала — легкая зыбь, маленькая дрожь. Но после накатилась волна, из-за которой все на борту принялись метаться. Зазвучали криком команды, но все заглушил гул, идущий снизу.

Из самых глубин.

— Капитан! — Ньял еще сильнее вцепился в мой кафтан, прижавшись в этот раз всем телом. — Э-это она?

Я не ответил. В горле застрял ком. Ни одно слово не могло вырваться наружу, как и страх: я не мог позволить ему показаться.

На поверхности показались серые спины, блеснули громадные плавники, и вдруг из воды вынырнуло нечто. Нечто сродни кошмару наяву. Огромная туша, сотканная будто из плоти и тумана. Глаза — два огромных светоча, мертвенно-зеленые. Из пасти — крик, похожий одновременно на рев и плач. Корабль затрясло.

— За весла! — протяжно крикнул я. — Держать нос против волны!

Экипаж метался по палубе, хватая все и сразу. Но зверь нанес удар. Он пришелся под килем, и палуба задрожала так, что я едва удержался на ногах, вцепившись руками за штурвал. Ньял испуганно взвизгнул, его и без того ломающийся голос надорвался. Доски ходили ходуном, люди попа́дали. Несколько — прямо за борт. Их крики тонули в нескончаемой морской глубине.

— Капитан! — взревел Ньял. — М-мы погибнем?!

Я взглянул на него. Такой юный, с запалом в душе, с большими глазами… И в то же время уже ставший мне названным сыном. Сердце рвалось из груди.

— Пока я жив, ты не погибнешь, слышишь?! — рявкнул я, и впервые за долгое время позволил Дарованию внутри меня вырваться наружу. На виду у всех.

Я воздел руки к небу, почувствовав воду вокруг себя. Вода, что рвалась нас утопить, поднялась еще выше, и я сжал ее в кулак, заставив волну разломиться над кораблем. Потоки обтекли нас, не поглотив в пучину — но чудище ударило вновь. На этот раз в корму. Судно жалобно скрипнуло, как жалобный зверь.

И в тот миг я понял — спасти всех невозможно. Придется выбирать.

Я выбрал тех, кого успел. И до сих пор вижу во снах тех, кого — нет.

Мы держались до последнего. Я кричал команде, молил море о пощаде, но сельгримма не знала милости. Она кружила нас, как котенка вокруг своей пасти, снова и снова нанося удары.

— Капитан! — голос Ньяла прорезал нескончаемый гул. Он стоял у мачты, зацепившись за трос, и отчаянно пытался помочь матросам. В его глазах кипел не страх, а необузданная ярость. — Я не дам ей нас взять!

— Уйди оттуда, живо! — заорал я. — К рулю — это приказ!

Но мачта задрожала и в тот же час хрустнула. Тросы, словно змеи, сорвались, оплетая палубу.

Ньяла ударило о доски.

Я рванулся к нему несмотря на рой бегущих матросов, сквозь падающие балки и доски, сквозь путающиеся под ногами швартов и веревок. Все вокруг кричало, ударяя по ушам: люди, море, даже сам воздух. И внутренний голос.

Я видел, как Ньял поднял голову. Улыбнулся — как всегда глупо, словно пытался этим сказать, что все обойдется. Что он сейчас вскочит и продолжит борьбу.

Что он покажет всем, как надо.

А потом тварь ударила еще раз. Палубу раскололо, и Ньяла унесло в пучину.

Я прыгнул за ним. Вопреки всем своим принципам и уставам. Вода сцепила меня ледяными кандалами, пыталась задержать, остановить, заморозить. Но я метался, пытался найти его, схватить за руку. Звал, искал, молил. Силы покидали меня мгновение за мгновением, несмотря на то, что стихия окружала меня повсюду. Чувствовал, как сердце рвется на части. Но там, внизу, была только глубокая бездна и ее холодный свет.

Я поднял на поверхность тех, кого сумел. Четверых из десяти. Остальных унесло море. А вслед за ними и моего мальчишку. Оно потушило его необузданный запал в юношеской, не познавшей взрослых тягот душе.

Когда мы вернулись в Хаутпорт, нас встретил не радостный гул — как раньше, — а холодные взгляды. Люди шептали: «он принес юнгу в жертву», «он — Иной!». Экипаж первым же это и сказал. Я был для них виновным, потому что вернулся из плавания живым.

Вслед за ним эту байку подхватил и прочий люд. Я не оправдывался, не кричал, не боролся. Ибо понимал — Ньяла это не вернет.

Эирлис тоже отвернулась от меня. Не желала больше ничего иметь со мной общего. Ни слова в защиту. Ни одного шага навстречу.

С тех пор я больше не поднимался на борт. Не стоял у берегов моря. Сбежал из Хаутпорта. Теперь я — изгнанник, глядящий на свой второй дом отсюда, издалека, с мыса Ветростоя. Дел Ковена более не касался. Я отрекся от мира, но не от своей вины.

***

Слова Сиверда оборвались и повисли в тишине, оглушаемой свистом ветра. Словно его голос утонул в той же пучине, что и Ньял. Лисандр молчал. История наставника тяжелела на сердце, тянула к земле, заставляла ощутить горечь и боль на себе.

Сиверд закрыл глаза и провел пальцами по шраму.

— Теперь понимаешь, Лисандр? Когда ты бросился в тот водоворот, я увидел не тебя, а его. Того Ньяла, что подверг себя опасности. И которого я так и не смог вернуть. И злился я не на тебя, а на себя. На то, что позволил себе допустить такое вновь, — он сжал кулаки. — На то, что оказался в таком же кошмаре, что и тогда.

Юноша опустил взгляд. Внутри бушевало море эмоций: горе, стыд, сочувствие. Но среди этого водоворота возникло нечто еще — понимание.

— Вы… вы видите во мне Ньяла?

Сиверд посмотрел на него с горечью, но после улыбнулся.

— Я хотел видеть в тебе его. Потому что он был лучшей частью меня. Но это неправильно, — он покачал головой. — Ты — не он. Ты другой. И если я хочу быть твоим наставником, то должен отпустить этот призрак прошлого.

— Поэтому вы так рьяно отказывались становиться им для меня?

— Да. Потому что страшился встретиться со своим миражом и страхом глаза в глаза. Но сейчас… — он повернулся к Лисандру, оторвав взгляд от моря. — Я понимаю, что сделал правильный выбор.

Лисандр вдохнул глубже, будто пытался выбраться из невидимой удавки.

— А я хотел перед вами извиниться. Тоже подумал, что это будет правильно. Так бы…

Он хотел сказать «так бы хотела моя мама», но слова застряли в горле.

— Так бы хотелось взрослому мне, если бы он вспомнил об этом случае. Я понимал, что подвел вас. Но теперь… осознаю, что дело было не только во мне. Вы больше боитесь не за меня, а за то, что потеряете кого-то еще.

Сиверд криво усмехнулся, но Лисандр увидел еще что-то: наставник расслабил плечи, а в его глазах проблеснуло нечто, похожее на облегчение.

— Может и так. Может, старый морской волк нашел ученика, которому не страшно сказать правду.

Они оба замолчали. Но впервые за долгое время Лисандру тишина не показалась отяжеленной — тихой, примиряющей и спокойной.

Вскоре Сиверд отпрянул от перил ограждения и отряхнул свой плащ.

— Возвращайся-ка в дом. Остынь, поразмышляй.

Но идти обратно Лисандр не собирался. Будто ему нужно было остаться наедине с собой и мыслями, а в Йольстид-Хейвене ему уж точно не дадут покоя, будь то Амелия, Седрик или еще кто-то. Однако он кивнул Сиверду и молча пошел по спуску мыса.

Двинувшись по окраине города — там, где проходила невидимая граница между тесными зданиями и свободной природой, — Лисандр принялся обдумывать рассказ Сиверда. В голове гудели его правдивые, наполненные горечью и искренностью слова.

Но вдруг он уловил звук, чуждый городской суетной колее — глухое, но протяжное уханье. Лисандр обернулся: оно доносилось с опушки леса, что тянулась вдоль северного Торнвика и доходила до той самой чащобы, из которой они вышли после побега от Исполняющих.

Лисандр остановился, прищурившись, пытаясь расслышать доносящееся уханье еще раз. Отошел к окраине, прямо в сторону леса. Прислушался.

Звук повторился — слабее, тише, и будто звал юношу.

«Сова?» — подумал он. Но отчего-то в криках птицы было нечто странное — почти осязаемая боль.

Не раздумывая, Лисандр бросился в сторону леса, пытаясь уловить зов птицы еще раз. Он оборачивался по сторонам, прищуривался — то ли пытался развидеть следи крон деревьев сову, то ли расслышать уханье в третий раз. Он свернул в сторону, покидая опушку и входя в чащу, а следом — в глубокие сугробы. Снег хрустел под ногами резкими скрипами, мороз щипал лицо, а Лисандр отчаянно пытался прислушаться к лесной живности, разузнать среди нее не хруст веток и шаги белок, а уханье птицы.

И вот — оно прозвучало вновь, и совсем близко.

Побежав в сторону звука, он вышел на просторную елань, окруженную высокими деревьями. Она была усыпана снегом и походила на большую постель, покрытую белоснежным одеялом. Посреди нее лежала… птица. Крупная, с золотыми глазами, вмявшаяся к снежному сугробу. Лисандр подошел ближе.

— О Единая… — левое крыло птицы висело безжизненно, перья сбились, на снегу темнели капли крови. У самого плеча зияла кровоточащая рана.

Филин слабо махнул крылом, словно пытаясь отпугнуть незнакомца, но сил почти не осталось. Он еще раз томно ухнул, а в груди Лисандра кольнуло от боли, будто он на себе ощущал то, что чувствовал филин.

«Ох… а я думал, это сова…»

— Тише… — прошептал он, присев на корточки рядом с птицей. — Я тебя не обижу.

В голове возникла мысль: что, если его Дарование сможет хоть как-то, но облегчить эту боль? За это мгновение сугроб под крылом еще сильнее заалел, а филин вновь ухнул, слабо и жалобно — рана приносила ему сильную боль.

И впервые Лисандр не колебался. Морозный воздух щипал лицо, обжигал пальцы, дыхание вырывалось облачками пара. Но за этим он уловил другое — жизнь, движение в каждой снежинке, что осела за землю, покрыв слоем морозного одеяла.

Он поднял руки над сугробом и филином, и попытался прислушаться. Снег — та же вода, но замерзшая. Быть может, даже в таком виде стихия откликнется и поможет Лисандру? Влага спала где-то в глубине сугробов, и это четко ощутил Лисандр.

— Прошу… — дрожащим голосом произнес он. Всем телом он отчего-то боялся за жизнь филина. Но еще боялся за то, получится ли управлять снегом. — Дай мне силы помочь…

И снег дрогнул под ладонями. Белая крошка засияла под солнечным светом, растаяла и поднялась каплей над землей. Вслед за ней — мириады таких же капель, взметнувшихся под пальцами Лисандра. Он тут же оживился и, улыбнувшись своим же действиям, медленно толкнул руки вперед, и капли повиновались — они направились прямо на рану филина, обволакивая ее и облегчая морозным касанием боль и жар.

Крыло дрогнуло. Птица расправила когти и перестала сжиматься от страха. Она посмотрела на Лисандра и ухнула — радостно, с благодарностью. Если бы можно было увидеть людским взглядом, что филин улыбается — Лисандр бы точно не отказался от этой возможности. Но почему-то ему казалось, что он вправду улыбается ему. И юноша улыбнулся в ответ.

В груди разлилось приятное тепло. Что-то родное, узнаваемое. Подобно близкому очагу, отчему дому — тому, что действительно казалось неотъемлемой частью его самого. И от этого чувства стало неимоверно приятно.

— Так, аккуратно… — он взял на руки филина. — Видишь? Я тебя не обижу… пойдем, я тебя вылечу.

Филин ответил все еще слабым, но ясным уханьем. Словно этим пытался сказать:

«Я тебе верю».

Глава 18. Тропа в глазах ночи

«Куда шагнет человек – туда и тень его, куда взлетит птица – туда и дух его.» Народная мудрость

— Лисандр?! Где ты был?! — Амелия подскочила первой, когда двери в Йольстид-Хейвен распахнулись.

Теперь все внимание переместилось на Лисандра: всем стали невдомек трескающиеся поленья в камине и благодатный запах трав, распространившийся от кухни по всему пристанищу. Лисандр неловко смотрел на всех, держа в руках раненого филина.

— Она уже всё переворошила в поисках тебя, — отозвался Седрик из дальнего угла комнаты. Глядя исподлобья, он усмехнулся, продолжив: — Когда моряк вернулся, он сам был удивлен: должен был воротиться вслед за тобой, а тебя нигде не было. Такой балаган устроила…

— Замолкни, а! — бросила она, оскалившись на церковника. — Ну, и где ты был?

— Я… — он замялся, не находя слов. Потом опустил голову, поглядев на птицу. — Бегал. Ну и… вот.

Будто это «вот» могло ответить на возмущение Амелии.

— Лисандр, ты вернулся! — послышался голос Далии. Выходя из кухни, она улыбалась, но увидев филина… — Единая! Что с ним? Бедняжка…

Воскликнув, она судорожно вытерла руки о подол фартука. Между делом засунула грифель за ухо, спрятав его за прядью челки, и протянула руки Лисандру, блестящими глазами глядя на филина.

— Какая рана, бедненький… надо срочно его перевязать. Дай-ка его мне, я вылечу!

— Нет, — отчеканил Лисандр и сам удивился своему ответу. Далия отпрянула, недоуменно глядя на Дарованного. Он тут же стушевался. — Я… я хотел сказать, что… что хочу его вылечить сам. Надо перевязать ему рану. Моего Дарования оказалось недостаточно.

— Твоего Дарования? — недоуменно переспросила Амелия. — Ты воспользовался им, чтобы вылечить филина?

— Не «вылечить», а скорее облегчить его боль. Не думаю, что я бы смог водой заштопать ему рану, — нахмурился он.

Лисандр все еще стоял на пороге, и осознав это, поспешил вглубь дома, пройдя мимо Амелии и Седрика. Он вертел головой по сторонам в поисках гладкой и мягкой поверхности, чтобы уложить на нее филина. В итоге он нашел ровный стол в самой дальней комнате.

— Ты хоть накидку сними, а то запаришься… — мягко проговорила Далия, касаясь спины Лисандра пальцами. — Раз уж хочешь сам его вылечить, то придется перевязывать крыло.

Далия куда-то убежала, и пока ее не было, Лисандр положил птицу на стол и растерянно оглядел на ее рану. Перья вокруг были сбиты, местами запеклась кровь.

— А… как? — он почувствовал, как от сострадания и волнения его пальцы сжались в кулаки. Сердце бешено колотилось в груди, а брови сложились домиком. Если бы Лисандр мог посмотреть на себя со стороны, то увидел бы на своем лице тоскливую и жалостливую гримасу.

— Для начала, — проговорила травница, стягивая с плеч Лисандра накидку, — крыло надо сложить так, как обычно оно лежит. Иначе кости срастутся неправильно.

Далия тем временем доставала из своей маленькой сумки аккуратно свернутый кусок чистой льняной ткани. Потом взяла ладони Лисандра и повела ими, показывая как осторожно прижать крыло к телу птицы. Юноша чувствовал, как сильно дрожат его пальцы, а в голове завертелась навязчивая мысль: «а что, если я случайно надавлю — и сломаю филину крыло?..» Но пока он начал всерьез терзаться сомнениями, Далия закончила первую инструкцию его пальцами.

— Дальше берем мазь, — она снова потянулась к своей сумочке, но на этот раз достала из нее маленькую баночку, от которой доносился терпкий смолистый аромат. — Это смесь на основе еловой смолы, зверобоя и пчелиного воска. Снимает боль и не дает ране загноиться. Наноси тонким слоем и только по краям раны — слышишь? — чтобы оставался воздух.

Лисандр сглотнул ком в горле, наконец осознав всю ответственность, повисшую на его плечах: он в ответе за жизнь невинной птицы. Он осторожно взял баночку и послушно мазнул кончиками пальцев мазь, чувствуя, как липкая и чуть горькая на запах смесь остается на них. Аккуратно нанося её вокруг раны, лорд, казалось, все это время ежился и жмурился: его бросало в холодный пот от вида крови и плоти.

— Теперь перевяжи вот так, — травница подала ему аккуратно сложенный моток льняной ткани. — Оборачивай мягко, но не затягивай. Крыло должно держаться, но кровь — течь. Если передавишь…

— Я понял, не продолжай!.. — он сощурился, не желая представлять перед глазами ужасную картину погибшего филина. В такие моменты он ненавидел свое слишком богатое воображение.

Юноша неловко обматывал бинт вокруг крыла, и каждый его жест казался неуклюжим. Но под чутким руководством Далии и ее спокойным взором он смог завязать лен и закончить исцеление крылатого бедолаги. Пока Лисандр во время перевязки невольно касался пальцами туловища или крыла филина, он чувствовал разливающееся в груди странное тепло — словно не только пернатый, но и он сам исцеляется от тревоги и боли.

Лисандр с облегчением и гордостью в душе выдохнул, присев на ближайший стул возле стола. Взгляд был устремлен лишь на мирно лежащего филина. Юноша мягко провел кончиками пальцев по оперению, так, чтобы не возмутить или потревожить птицу. Перья оказались мягкими, пушистыми, словно он погрузил пальцы в нежное, невесомое облачко. Он невольно улыбнулся, наклонив голову набок.

— Бедолага какой… ты представляешь, — он обернулся к Далии, все еще лаская ладонью филина. — Лежал посреди елани на снегу, истекая кровью. Ну как ему не помочь?

Узнав подробности встречи, Далия охнула и покачала головой. Лисандр заметил, как ей тут же стало тоскливо.

— Ну, не беда — мы уже его на путь исцеления поставили, — поспешил он ее утешить, чтобы травница не расчувствовалась. — Но бедолагой, конечно, тяжело быть.

— О, так вот куда ты подевался, спаситель ты наш! — воскликнула Амелия, зайдя в комнату. Хотя Лисандр посчитал, что она скорее вломилась, нежели зашла. Он подпрыгнул на стуле, совсем не ожидая, что Дарованная придет к ним. — Давай его сюда, пусть Седрик обзавидуется.

Лисандр усмехнулся и, аккуратно взяв на руки птицу — как в прошлый раз, — медленными и почти невесомыми шагами двинулся в гостиную. Там оказалось намного светлее и теплее — в камине трещали бревна, радостно встречая посетителей, и филин тут же оживился.

Далия улыбнулась:

— Да, ему действительно здесь намного лучше: теплее и светлее, — в подтверждение ее слов филин заухал прямо на руках у Лисандра. Его пальцы обдало мягкой дрожью, что вызвало неподдельную улыбку.

— А ты его теперь постоянно «бедолагой» кличить собрался? Даже отсюда слышал, как ты только так его и… обзываешь, — подал голос Седрик. — Я бы обиделся.

— Да на тебя посмотри — на все обижаешься, — ответила Амелия, закатив глаза.

— Я хотя бы не угрожаю своим огнем всем кому ни попадя, чуть что не угодив тебе, — парировал Седрик.

Лисандр вздохнул: как они передразнивали друг друга, устраивали словесные бойни, так и не прекращали. Только вот раньше в словах церковника и Дарованной сквозило куда больше желчи и ненависти… теперь ее стало куда меньше, можно даже сказать, что она улетучилась. Да и они не так буйно реагируют на слова…

— Может, прекратите? — подал голос Лисандр. — Что ж, Седрик, критикуешь — предлагай.

— А что предлагать-то? Тут любой вариант придется по душе. Всяко лучше чем «бедолага».

Филин снова ухнул.

— Видишь? — архивариус ухмыльнулся, скрестив руки на груди.

— Раз уж любой… — Лисандр нахмурился, прижав палец к губам. Долго он не думал: — Пусть будет… «Птица»?

Прозвучало не так, как он хотел. Скорее неуверенно, чем задумчиво.

В комнате повисло молчание. Лишь бревна затрещали сильнее, будто насмехаясь над ходом мыслей юноши. Лисандр принялся судорожно разглядывать лица друзей: Далия вздернула бровь, недоуменно прищурившись и глядя прямо на него, Амелия закатила глаза, а Седрик покачал головой, прикрыв лицо ладонью и тяжело вздохнув.

— Оригинально, — буркнула Амелия. — Гениально. Бесподобно. Никто еще не называл птицу «Птицей»! Совсем не банально, не-а…

Лисандр зардел и скрестил руки на груди, опершись боком о дверной косяк. Тем временем филин у него на руках сам заухал так, будто тоже смеялся над выбором юноши.

«А тебе не должно быть обидно?» — нахмурившись, подумал он. И филин отчего-то снова ухнул.

— Ладно… — вздохнул он, прокашлявшись. — Тогда, может, «Пушок»? — наученный прошлым вариантом, он тут же принялся обосновывать выбор: — Ну… он очень пушистый и мягкий, перья… действительно…

— Хм… а это мило! — тепло заулыбалась Далия.

— Слишком мило, — поморщился Седрик.

— Да уж, филин-воитель по кличке Пушок, — Амелия цокнула языком. — Как представлю, так самой стыдно становится.

— Да ну вас! — выпалил Лисандр, насупившись и посмотрев на заиндевелое окно, через которое виднелся тусклый, серый Торнвик. — Только Далия меня и понимает!

Травница тихо засмеялась, покачав ногами вперед-назад, вцепившись пальцами в сиденье.

Желание называть филина «Пушком» отпало напрочь. Пришлось думать о другой кличке. Взгляд снова зацепился за заиндевелое окно, а точнее — за пейзаж снаружи. Тускло, серо, сыро…

Прямо как дома.

— Точно! Уильям! — глаза Лисандра загорелись от такой идеи. — Дворецкий у меня дома! Постоянно хмурый ходил по поместью и угукал!

— Ты серьезно?! — хором воскликнули Амелия и Седрик.

Филин тонко запищал, заворочавшись на руках у лорда. Будто сам был не в восторге от такой идеи.

— Эй-эй, успокойся! — стушевался Лисандр. — Чего это ты взбунтовался? Как будто понял, о чем я говорю! Ладно-ладно, не буду я тебя так называть…

Но в глубине души он расстроился. Так бы он хоть как-то поддерживал связь с домом. Уильям постоянно крутился вокруг Лисандра, пытаясь угодить сыну любимого герцога. Пусть он порою и надоедал лорду своими нескончаемым расспросами и просьбами — даже иногда претил, — Лисандру было одиноко без него. Как и в общем, здесь, без какого-либо домашнего уюта, ему все было чуждо. Идея назвать филина Уильямом упорхнула вслед за остальными двумя.

Будто пытаясь забыться и хоть как-то разбавить обстановку, Лисандр не думая выпалил:

— Седрик! — церковник тут же вскинул голову, а лорд продолжил: — Назову его «Седрик»!

В комнате снова повисла пауза. Седрик резко вскинул брови, то ли недоуменно, то ли возмущенно глядя на Лисандра. Но тут Амелия не выдержала — разразилась звонким смехом. Она откинулась на спинку стула и ударила несколько раз то по подлокотнику стула, то по своему колену, то по столу — так, что с него чуть ли не свалилась чашка.

— О, Лисандр! — кое-как произнесла она сквозь смех, выдохнув. — Это лучшее, что ты придумал за все время!

Она утирала выступившие слезы, продолжая посмеиваться, когда Седрик, скрестив руки на груди, поглядывал то на юношу, то на Дарованную. Он раскраснелся и когда Амелия подуспокоилась, раздраженно буркнул — даже прорычал:

— Совсем с ума сошли, да?

— А что такого? — невозмутимо пожал плечами Лисандр, пытаясь сдержать улыбку. Невольная шутка удалась на славу. — Хорошее имя. Да и подходит ему: такой же угрюмый, задумчивый… звучно, да и понятно всем.

— Сейчас понятно всем, что ты издеваешься, — огрызнулся архивариус, но на его лице промелькнула еле заметная улыбка.

Юноша вздохнул, проводя пальцами по темным перьям филина. Он усмехнулся, сам наслаждаясь собственной шуткой.

— Ладно, ладно… Тогда пускай будет «Снежок».

Но на этот раз раздался не просто смешок, а целый хор реакций. Амелия моментально вскинула руки, прищурилась и с самым невинным видом протянула:

— «Снежок»? Замечательно. Только вот в чем он измазался? В д…

Лисандр дернулся, понимая, к чему она клонит.

— В дегте, конечно же! — поспешно перебила Далия, хлопнув ладонями себе по коленям. Лисандр заметил, как она слегка прищурилась. — Вот и весь секрет.

— Это даже еще хуже, чем «Пушок», — Седрик покачал головой, устало прикрыв глаза.

Но после травница посмотрела на Лисандра, поджав губы.

— Давай что-то другое?..

Филин ухнул с таким видом, будто сам не осознавал, как мог оказаться втянут в такой фарс.

И тогда в голове у Лисандра полностью иссякли все идеи и мысли. Он перебрал уже все, что могло прийти на ум — и смешное, и глупое, и милое… И ничего из этого не подошло — так сказали Седрик, Амелия и Далия. Он поймал себя на том, что снова нуждается в одобрении от окружающих. Будто имя птицы должно было быть их общим решением, а не его выбором. Только вот…

Это ведь его филин. Его спасение. Его спутник. Раз уж это так, то почему ему так необходимо мнение окружающих?

Лисандр молча посмотрел на птицу — она уставилась на него в ответ.

«Бедный… как хорошо, что я тебя услышал в том лесу, — юноша улыбнулся своим мыслям. — Одинокий, потерянный, раненый… словно сомневаешься в каждом своем шаге. Даже во мне, да? Ты — копия меня.»

И тогда Лисандра осенило.

— Гамлет, — тихо промолвил он, даже не смотря на остальных в гостиной.

Это оказалось имя лирического героя одной из десятков книг, которые он перечитывал по дюжине раз в поместье. Тот, которому совсем чужд окружающий мир, мечущийся между двух огней всю свою жизнь… Тот, которому всегда нужен проводник и такой человек, что способен повести его по пути истинному.

Филин казался именно таким — тем, кто нуждается в ведущем его человеке. Впрочем, Лисандр сам был таким. Быть может, такая кличка для птицы будет идеальной?

Лисандр кивнул самому себе.

— Его зовут Гамлет, — подтвердил он, крепче прижав к себе филина.

Лорд не стал им объяснять почему: имя оказалось как влитое, настоящее. Птица ухнула в ответ — коротко, глухо, словно одобряя выбор.

— И тебе не нужна ничья оценка? — хмыкнула Амелия.

— Нет. В этот раз — нет. Я думаю, что это — идеальный вариант.

— Пиршекс… — задумчиво протянул Седрик. — Неплохо. Порою этот писатель действительно вдохновляет.

Лисандр кивнул, но сейчас он больше обращал внимание на продолжительную дрожь в груди — она началась тогда, когда он назвал филина по имени. Гамлет… Как же ему все-таки подходит, и как приятно звучит, даже в мыслях. Казалось, что даже воздух стал чище и легче. На миг — как будто за пределами Йольстид-Хейвена больше не было войны, Инквизиторов и смертельных боен. Как будто он снова… дома.

Но тишину прервала спокойная, мягкая реплика:

— Хорошее имя, — Лисандр обернулся в сторону голоса: в дверях стояла Эирлис. — И, как говорится, они могут предсказать или значить судьбу носящего. Но в нашем случае — мы вершим над нашими же судьбами. И нам нужно продолжить это дело — сделать выбор, как действовать дальше.

Слова повисли в воздухе, и от уюта вмиг ничего не осталось. Амелия нахмурилась, скрестив руки на груди:

— Верховная права. Пока мы тут прохлаждаемся и спорим о кличке птицы, Охота все еще продолжается. И скоро уже не только Исполняющие, но и сам Ведающий доберется до нас.

Далия отложила в сторону травник и, прижав ладони к коленям, продолжила мысль:

— Тогда начнем. Надо решить, где искать осколки. Точнее — осколок. Найдем сначала один, а второй — вслед за ним. Иначе все, что уже проделано, окажется впустую.

Лисандр внимал их словам, но смотрел лишь на Седрика: некогда пылкий, взрывной и бурно реагирующий на каждую из кличек Гамлета, он сидел мрачнее тучи, что день за днем нависали над Торнвиком. Ему, как и лорду, было не по себе от слов Эирлис. Гораздо хуже, если так подумать: все еще находясь между двух огней, он совсем не мог найти себе места и понять, на какую сторону перейти. Лисандр не мог понять его в полной мере, однако…

Он бы очень сильно этого хотел.

— Итак, — Эирлис снова перевела на себя внимание юноши, — нельзя терять ни минуты.

И тогда Лисандр понял: отступать некуда. Настал час, решающий последующую его судьбу.

***

В гостиной Йольстид-Хейвена вовсю горел камин: подложив новую партию бревен, огонь зардел куда сильнее и обдавал жаром каждого сидящего в комнате. Вокруг стола расположились четверо: Амелия, устроившаяся на подлокотнике кресла и покачивающая ногой, поигрывала ремешком кинжала; Далия, сосредоточенная на свитках и карте, казалась юным генералом и куда серьезнее — Лисандр видел ее такой впервые; Седрик молча стоял у стены, скрестив руки на груди. будто желая остаться невидимкой. А Лисандр сидел возле Далии, все еще держа Гамлета на руках, но внимательно рассматривая вместе с травницей карту Флодрена.

В комнату вновь вошла Эирлис. Она села во главе стола. Ее появление для Лисандра оказалось снежным порывом ветра — впрочем, как и все остальные визиты. Он в сотый раз убедился: Верховная для него — точно воплощение самой настоящей зимней стужи. Юноша тут же выпрямился, а остальные подняли взгляд на нее.

— Мы слишком долго бежим, — тихо проговорила она, оглядывая каждого. — И так больше не может продолжаться. Если будем так дальше скрываться, они истребят каждого, одного за другим. Нам нужно решать самим, где искать осколки Турмалина и как их добыть. И главное — действовать первыми. Если опоздаем — действия станут неотвратимыми.

Амелия фыркнула, вскинув бровь.

— Да вот только это они знают прекрасно. Небось спрятали их так, что никто и за тысячу лет не найдет.

— Поэтому нужно действовать и мыслить так, как они. Думать, где бы Церковь сочла место надежным, — отозвалась Эирлис. — Там, куда по их мнению Дарованные не сунутся.

Она замолчала, взвешивая слова. Огонь в камине отражался в ее глазах и, казалось, лишь способствовал тому, что Гвинтер произнесла дальше:

— Очевидно, почему они так уверены в своих суждениях. Ведь их ненависть к нам не возникла сама по себе. Ее взрастили.

— О нет, Верховная, только не про эту…

— О ком? — успел перебить Амелию Лисандр. — Неужто это про ту самую, про которую так мне и не рассказала?

— Я говорю об Адайн, — Эирлис четко произнесла ее имя. Лисандр, сидящий рядом с Дарованной Огня, увидел, как та оскалилась. — О той, которую по ее же вине возненавидел один человек, а после — весь флодренский люд. Хватило лишь одной искры, чтобы воспламенить неугасимый костер.

— Э-э… — нахмурился Лисандр. — А можно как-то… поподробнее?

— Ведьма, — выплюнула Амелия. Юноша вскинул брови: она назвала ее не Дарованной, не Иной, а ведьмой. — Красноволосая дрянь, из-за которой весь Флодрен считает нас чудовищами. Она воспользовалась тщеславием и корыстью кардинала, пообещав ему невообразимую силу и власть, которая даже не снилась Отцу Духовному… А потом обвела вокруг пальца: подожгла его дом, оставив шрам на пол-лица. И тогда он поклялся, что изничтожит весь люд, обладающий Дарованием. Выдумал, что мы, оказывается, обладаем этими силами благодаря Падшей и сулим лишь беды да смерть.

Лисандр слушал Дарованную с открытым ртом. Он и не думал, что Дарованные бывают такими жестокими и… поистине мерзкими. Безусловно: его изначальное отношение к Иным взрастили на таких молвах — гнусные, бездушные существа, отпрыски Падшей… Но после собственный опыт заставил забыть об этих словах. Однако эта легенда об Адайн… заставила задуматься о многом.

Что нигде нет черного и белого. У каждой монеты есть две стороны. Даже цветы — бывают благородные, но среди них может крыться сорняк. Или даже хуже — ядовитый цветок, скрывающийся за личиной безопасного и благоухающего бутона на мирной, непорочной поляне.

И Лисандр надеялся, что даже Церковь может быть другой — не беспрекословно жестокой, окрашенной в черный цвет ряс и греховных деяний, а обладающей светом, поистине святым, единотворным светом и благоговейным шлейфом цветов Единой. Что это не просто символика, а истинно ниспосланный дар Линнеи, и они действительно несут во Флодрен семена веры и любви, мира и спокойствия.

— Видимо, этот кардинал свечку держал, пока свой бред на клочке бумаги писал, — голос Амелии выдернул юношу из пучины философских размышлений. — Эта дрянь тоже была Дарованной Огня. И именно из-за нее каждый раз слышу то, что я «такая же, как она». Далия даже в город выходить боится…

— Ничего я не боюсь! — воскликнула травница. — Просто не хочу.

— Неважно, — отмахнулась Дарованная. — И все потому, что Адайн тоже была рыжей и зеленоглазой. Все, из-за одного исключения мы пожинаем плоды этой…

— Довольно, — Амелию остановила Эирлис, вскинув руку. — Думаю, Лисандр понял.

В подтверждение ее слов юноша кивнул.

— Давайте вернемся к тому, ради чего мы здесь. Далия?

— Да? — отозвалась она. — А, ага… Итак, мы остановились на том, где Церковь скрывает осколок. Хотя бы один. Там, куда по их мнению Дарованные не сунутся.

Травница нахмурилась, хмыкнув. После опустила голову, принявшись накручивать на палец прядь челки, и устремила взгляд на карту королевства.

— В святых местах? Ну, например, в церквях, храмах, капеллах…

Слово словно ударило Лисандра в грудь.

Капелла.

Все вмиг вернулось: подожженное письмо в руках, тяжелая меховая накидка, стальной смрад крови и протяжные крики на одной ноте. Сердце мгновенно забилось сильнее. Пламя, воздух и… вода, которую тогда он призвал в первый раз. А после — Амелия, кое-как спасшая его прямо из-под клинка Исполняющего Инквизитора. Казалось, это все сейчас было так давно, но так давеча…

Но вот что странно: Исполняющие ворвались в капеллу вслед за Лисандром тогда слишком быстро. Будто знали, что там кто-то будет. Словно чуяли.

— Подождите… — выдохнул он, слегка подрагивая. Гамлет встрепенулся у него на руках, но потом устроился поудобнее и затих. — В тот день… в капелле, — он взглянул на Амелию, — когда я очутился там благодаря письму… Исполняющие пришли почти сразу. Не могли же они просто так, по воле Единой, оказаться рядом? Что, если это все было из-за осколка? Что, если он находится именно в капелле?

Бревна в камине треснули, и Лисандру почудилось, что они кричат о правдивости его слов.

Амелия резко повернула голову, пристально смотря на Хангерфорда. Далия же хмыкнула и склонилась еще ниже, прямо к низу карты. Там, где находился Сент-Эйлитс.

— Это объясняет многое, — задумчиво пробурчала она. — Слишком многое.

— Слишком очевидно, — фыркнул Седрик, все еще опершись о стену. Он глядел в окно, не осмеливаясь посмотреть на остальных. Лисандр вздохнул: все же тяжкая ноша у архивариуса.

— Если хочешь что-то спрятать — положи на самое видное и очевидное место, — парировала Верховная.

— Тогда нужен план, — резко отчеканила Далия, придвинув к себе карту еще ближе.

Достав грифель из-за уха, она ткнула пальцем на цветок на карте — обозначение нынешней столицы.

— Сент-Эйлитс. Впереди праздник, один из самых грандиозных — Рождество Линнеи. Первого мая столица погрузится в празднество: всюду шум, гам, толпы людей, процессии. Если мы двинемся к тому времени, их внимание будет рассеяно. Они не смогут уследить за всем и сразу, даже если Ведающий привлечет всех Инквизиторов и церковников, даже Орден Четырехлистника*.

— Умно, — вскинула брови Амелия и тепло улыбнулась. — Да из тебя стратег лучше, чем половина наших полководцев за всю историю.

Щеки Далии слегка порозовели. Она поправила челку, убрав за спину косу, и продолжила:

— Если мы хотим победить, то мы должны все спланировать заранее. Желательно — до мельчайших деталей. Прокрутить каждую из развязок и учесть исключения. Предугадать шаги врагов.

Голос некогда доброй, мягкой и нежной Далии, бережно хранящей свои травы и настои, заваривающей искусной рукой самый вкусный чай, что пробовал в своей жизни Лисандр, резко и бесповоротно изменился. Казалось, что ее кто-то подменил. Взгляд стал серьезным и даже суровым, а пальцы слегка сжимали края карты. Для юноши травница открылась с новой стороны: стороны стратега, ответственного человека, который понимает всю неизбежность ситуации.

— И нужно начать с маршрута, — Лисандр продолжал слушать. — Необходимо построить его так, чтобы водить кругами Инквизиторов и чтобы сбить их со следа. Но вот как?..

Она нахмурилась, а из коридора послышались тяжелые шаги:

— Коль нужно церковников за нос водить, дорога должна пролегать через Хаутпорт, — неожиданно произнес Сиверд. Все обернулись, глядя на моряка.

Лисандр не ожидал, что он вообще встрянет в разговор и будет помогать им, — ведь это дело Ковена. А он, как помнилось юноше, с тех пор поклялся не влезать в них. И теперь сам шагнул навстречу. Невольно он улыбнулся моряку и почувствовал, как в груди разливается тепло. Полпути к примирению пройдено.

— Хаутпорт? — Далия задумчиво провела пальцем по карте. — Северо-восток, город на низменности, порт, где пересекаются две разные культуры… корабли, рынки, пабы. И правда может сработать.

Наставник усмехнулся, скрестив руки на груди.

— В плавании главное — не брать курс прямо на бурю. Эта капелла — и есть буря. И если хотите попасть прямиком туда, идите в обход. И как раз в Хаутпорте вы обретете подмогу. Там все еще помнят имя не только Хаута Первого Мореплавателя, но и Елены.

Он сделал паузу, выжидающе посмотрев на каждого из присутствующих.

— И там, среди морозного моря, цветет один лютик. И он не такой уж и ядовитый, как может показаться на первый взгляд.

— Решено, — произнесла твердо Эирлис. — Мы двинемся в обход, в Хаутпорт. Там найдем подмогу. А в Сент-Эйлитс двинемся к празднику и воспользуемся им, чтобы проникнуть в капеллу.

Она провела ладонью по деревянному столу, внимательно исследуя его взглядом.

— Но помните: ни один план не спасет нас, если мы будем тянуть в разные стороны. С этого момента мы, — она оглядела всех, кроме Сиверда, — единое целое.

Лисандр почувствовал, как внутри воспламеняется не только стойкое чувство тревоги и страха перед грядущей битвой, но и что-то еще — ответственность, смелость, решимость. Впервые он осознавал: его ведет не чья-то чужая воля или слово, а он сам. Сам ведет себя навстречу судьбе, которую выбрал он. И ощущалось это… поистине приятно.

— Мы справимся, — и в его голосе не сквозила робость. — Цветы растут даже сквозь камень.

Крылатое флодренское выражение само по себе вырвалось из уст Лисандра: даже он сам его не ожидал услышать. Но оно оказалось как нельзя кстати.

— Впрочем, есть еще один способ…

***

К тому времени совет подошел к концу, а следом — и разговор. За битым часом и поленья в камине начали тлеть, но до них никому уже не было дела. Решение принято, и у каждого было свое дело. Один за другим начали расходиться кто-куда: Амелия зевнула и ушла вглубь коридора, подхватив Седрика — тот был мрачнее тучи — и потащила прочь, не давая ему снова закрыться в бушующей грозе. Эирлис поднялась и, не сказав более ни слова, мягкими и почти невесомыми шагами вышла из гостиной. Даже Сиверд нехотя отстранился от стены и, что-то буркнув себе под нос, ушел вслед за остальными.

Лишь Лисандр и Далия остались сидеть за столом, да только дворянин уже собирался уходить. Но невольно зацепился взглядом за травницу: склоненная над картами и что-то суетливо пишущая на обрывках пергаментов, она вычерчивала линии, стрелки, сопоставляла грифелем метки на различных старых картах. Ее лицо освещала дрожь робкой свечи, и от этого она казалось то четырнадцатилетней девочкой, то взрослой женщиной — слишком серьезной для своих лет.

Лисандр хотел было подойти и попрощаться, но увидев, насколько она увлечена картами и заметками, решил оставить ее в тишине, лишь под треск пляшущего фитиля. Он только улыбнулся краем губ и, прижав крепче к своей груди Гамлета, вышел из гостиной, двинувшись к своей комнате.

Непринужденно и с несвойственной доселе заботе он посмотрел на филина. В коридоре стояла тишина. Отчего-то Гамлет заворочался у дворянина на руках. Лисандр приподнял его, непроизвольно вытянув предплечье перед собой. Филин сел прямиком ему на руку. Юноша невольно поморщился, почувствовав, как его сильные и острые когти ощутимо впиваются в кожу.

Лорд вздохнул:

— Ну и что нам теперь делать, Гамлет? Думаешь, у нас есть хоть малейший шанс справиться с этим?

Он не ждал ответа. Не думал, что ему хоть кто-то ответит, даже если бы кто-то некультурно подслушал его диалог с птицей. Просто вопрос в пустоту, будто она могла бы дать на него ответ. Однако…

«А ты сам как думаешь?» — раздалось в голове зычным эхом, а после филин посмотрел на своего хозяина многозначительным взглядом и лукаво ухнул.

Сердце екнуло.

— Ты… Ты разговариваешь?!

Его восклик раздался по всему Хейвену.

Примечания: Орден Четырехлистника* - в рамках вселенной «Апокрифа о Безымянном» термин, обозначающий рыцарское братство Флодрена, чьим символом стал четырехлистный клевер как знак редкой удачи и благоволения Линнеи. В народе их также называли «клеверными рыцарями».

Глава 19. Лепестков судьбы глас

«Роза есть голос молчания: лепестками она обещает откровение, а шипами хранит испытание. И тот, кто осмелится сорвать её, узнает – ведут ли красота и рана единым путем к примирению и к битве.» Отрывок из «Легеркратов Флоратории»

Лисандр ошарашенно глядел на своего питомца, не веря, что он мог что-то произнести. Тем более — в его голове. Мысли упорхнули вслед за голосом и возвращаться, судя по всему, не собирались.

— Ты чего орешь?! — воскликнула Амелия, прибежав на крик Лисандра. — Говорящее животное, что ли, услышал?

— Вообще-то, да! — он отчаянно взмахнул руками в сторону Гамлета. — Птица заговорила! Прямо у меня в голове!

«Вообще-то, я не просто птица, а породистый филин!»

— Вот, снова! — юноша в панике схватился за голову, вжав ее в плечи, будто это могло выкинуть из нее голос Гамлета.

Все еще находясь в таком положении, он исподлобья посмотрел на Амелию. Та скрестила руки на груди, а после, завидев взор юноши на себе, тяжело вздохнула. Отчего-то она посмотрела в сторону коридора, нахмурившись. Лисандр решил тоже посмотреть в проход: там никого не было.

Пока что.

В следующий миг через коридор пролетел ворон; Лисандр кое-как сдержал визг. Гамлет заухал, словно насмехался.

— Эй! Не смейся надо мной! — юноша насупился, отвернувшись.

— Помнишь Корбина? — спросила Амелия.

— Как же его не помнить… как закаркает на весь дом — сразу вспоминаешь с теплотой на душе, — закатил глаза Лисандр, посматривая на лукаво глядящего на него ворона. — Конечно, это твой… фа-ми…

— Фамильяр, — избавила его от мучений она. — И, судя по всему, филин тоже фамильяр. Причем твой.

— Мой?.. У меня теперь есть фамильяр?..

— Дошло наконец…

Амелия присела рядом с Лисандром, а Корбин взобрался на ее плечо, тихонько воркуя у уха. В следующее мгновение Дарованная скосила глаза на своего фамильяра — тот утих.

— Фамильяры разговаривают с хозяевами через мысли. Поэтому ты слышишь Гамлета в своей голове. Я тоже слышу Корбина. Если они и говорят что-то вслух, это просто привычные людям звуки: у Корбина — карканье, у твоего Гамлета — уханье.

Лисандр внимал словам Амелии, вспоминая все случаи, когда ее фамильяр проявлял активность. В последнее время он где-то пропадал, но юноша помнил: ворон не любит сидеть в помещении, поэтому хозяйка позволяет ему гулять на свободе.

«Интересно, а как любит проводить время Гамлет? Домосед, или как Ко…»

«О нет, только не как эта непоседливая птица! — воскликнул в голове голос филина, и Лисандр снова подпрыгнул от неожиданности. — Даже сейчас столько всего слышу от этого ворона: воркует и воркует под ухом у этой дивной девицы, прекратить не может, у-ху! Уже успел наскучить!»

«Единая… Ты хоть предупреждай, когда собираешься говорить… А то так с ума сойду! — мысленно проворчал Лисандр, испепеляя взглядом фамильяра. — Погоди…»

— Фамильяры могут разговаривать между собой и слышать друг друга? — заинтересованно уточнил Лисандр, переводя взгляд с Корбина на Гамлета и обратно.

— А вот этого я не знаю, — пожала плечами Дарованная. — Раньше я ни у кого не видела фамильяров… Но точно знаю, что у Верховной он есть. Только вот она никогда его не показывала, да и в свет не выводила…

— Правда? — протянул Лисандр, удивленно посматривая в проем коридора, представляя там Эирлис. — А она не говорила, кто у нее?

— Кажется… горностай, — девушка небрежно пожала плечами. — Не помню. Если она будет в духе, можешь спросить сам. Я не спрашивала.

— Горностай, говоришь?..

В памяти всплыло описание из книги: зверь с белоснежным мехом и черным кончиком хвоста, символ чистоты и благородства.

Лисандр попытался представить эту картину: величественная Верховная с крохотным зверьком в руках. Вытянутый и юркий, он мог постоянно сновать по рукам хозяйки, вороча маленьким носиком по сторонам. Юноша мысленно решил, что горностай Эирлис такой же, как она — белоснежный, чистый… и отчего-то у него в разуме закрепилось слово «прилежный». Перед глазами предстал образ: миниатюрный горностай шевелит усиками и блестящими черными глазками озирается на каждый шорох, вставая на задние лапы.

Он помотал головой: несмотря на все фантазии, он никак не мог связать образ маленького горностая и величественной, мудрой Верховной. Чересчур уж несоразмерными казались…

Гамлет ухнул у него на плече, будто подтрунивал над этой мыслью.

— Ну да… — протянула Амелия, точно угадав его сомнения.

И только сейчас Лисандр понял, что уголки его губ опустились, а брови — сильно нахмурились. Он тут же попытался вернуть спокойное выражение лица.

— Зачастую, если не всегда, фамильяр символизирует не внешний, а внутренний облик своего гардиара.

— Гардиара? — переспросил Лисандр, снова нахмурившись. — Это что еще за колдовская тарабарщина?

Амелия закатила глаза, а Корбин — тихо закаркал, недовольно покачивая головой. Похоже, они — исключение из правил. В случае Амелии и Корбина фамильяр демонстрирует еще и внешний облик…

— Так называют хозяина фамильяра, — коротко произнесла Дарованная.

— Можно было и попроще… — проворчал Лисандр.

Гамлет ехидно ухнул:

«Между прочим, «гардиар» звучит гораздо изысканнее, чем просто «хозяин». Но… от кого мне ждать чутья к красоте речи, как не от тебя…»

«Да помолчи ты уже! — Лисандр снова взялся руками за голову, трепля локоны. — Из-за тебя скоро с ума сойду…»

«Удивительно, как ты с этими всеми происшествиями еще не потерял рассудок. Впрочем, для этого я и здесь, судя по всему… Эх-эх, бедолага-гардиар…»

«Сам ты бедолага!» — и только после этого юноша понял, что это оказалась очередная подколка.

Лисандр попытался отвлечься:

— Кстати… не пора ли собираться? — воспоминания о недавнем совете заставили взволноваться, словно дрожь побеспокоила морскую гладь. — Нам бы поскорее отправиться в путь, пока за нами не явились и не стало слишком поздно.

— Надо бы, — кивнула Амелия, прикусив губу. Похоже, она терялась в веренице мыслей. — Но Далия все еще выстраивает план, так что отправимся ближе к рассвету. Этот комендантский час… все портит, будь этот Беллфлауэр проклят!

— Эй, тише! Не раскидывайся проклятиями попусту… Даже если это самый мерзкий и гнусный человек, он не заслуживает высшей кары на всем цветущем свете. Единая сама за тебя все сделает, когда придет его последний час.

На это Амелия ничего не ответила, лишь скрестила руки на груди и уставилась куда-то в стену.

Но тут Гамлет в очередной раз негромко ухнул у Лисандра на плече, и он едва не дернулся — уж слишком это прозвучало многозначительно. Корбин в ответ коротко каркнул из-за плеча Амелии, будто осадил соперника.

Юноша подозрительно прищурился, переводя взгляд с одного фамильяра на другого.

— Погодите-ка… вы сейчас что… общались?

Корбин на это лишь хмыкнул по-птичьи и отвернулся к стене. Филин же демонстративно выгнул шею, будто показывая, что вовсе не обязан давать объяснения. Конечно, именно так подумал Лисандр. И это его, признаться, несколько оскорбило.

«Вообще-то, — сухо заметил Гамлет у него в голове, — обсуждать это с тобой совершенно необязательно.»

Лисандр шумно выдохнул, прикрыв лицо ладонями.

— Замечательно… они еще и беседы ведут под розой… — пробормотал он.

— Привыкай, — усмехнулась Амелия. — Фамильяры куда хитрее, чем кажутся на первый взгляд.

— Да с каждой секундой этих хитростей все больше и больше… сколько этих «первых взглядов» понадобится, чтобы я хорошо знал своего Гамлета? — однако этот вопрос повис в воздухе.

Лисандр, глядя на двух птиц, почувствовал себя лишним на собственном празднике жизни. Гамлет снова ухнул — теперь глухо, даже как-то насмешливо. Будто бросил в сторону Корбина язвительный комментарий, оставшись довольным своим парированием в непонятном для Лисандра споре. Ворон в ответ каркнул так громко, что даже Далия высунулась из соседней комнаты с колодой в руках.

— Вы там живы? — удивленно спросила она. — Или это снова фамильяры спорят? Амелия, твой опять чудит?

— Да нет… — ответил за Дарованную Лисандр. — Это мой. Ну, наши вдвоем.

Филин громко заухал, взмахнув здоровым крылом. Похоже, Корбин нашел что ответить на слова Гамлета.

Юноша закатил глаза, а Амелия только тихо рассмеялась.

***

Когда Амелия с Корбином оставили Лисандра в полном одиночестве, он с облегчением и даже с некоторым раздражением выдохнул. Казалось, что этот день длился целую вечность, и никак не собирался прекращаться. Будь время нитью, юноша с радостью порвал бы ее, лишь бы оно хоть на мгновение перестало прясть.

Гамлет, сидящий подле Лисандра, все еще недовольно ухал, помахивая здоровым крылом.

«Что на этот раз тебя не устроило?» — поинтересовался Лисандр голосом одновременно уставшим и забавляющимся.

Он подметил: оказывается, даже в мыслях он сумел передать свои чувства. Неплохой навык.

«Или у тебя все то же самое?»

«Вообще-то, уж поверь, меня многое не устраивает… Особенно твое ребячество, о уважаемый мной гардиар, — с невозмутимой чопорностью и нарочито важным видом протянул фамильяр. — И еще подмечу твою привычку метаться. Ты либо жалуешься, либо оправдываешься. Попробуй хоть раз подумать о том, что делать дальше.»

«А тебе-то почем знать, какие у меня привычки? Я ж с тобой только-только познакомился!» — Лисандр взглянул на Гамлета с озадаченным и даже возмущенным взглядом. Пусть слова фамильяра попали прямо в цель — в сердце, — он не собирался показывать истинные эмоции.

«К моему превеликому сожалению, — драматично выдохнул Гамлет, — фамильяры чувствуют и заведомо подмечают поведение своих гардиаров. И, вообще-то, фамильяр — не только компаньон, но и совесть. Так что можешь считать, что я всегда рядом, чтобы напоминать тебе, когда ты ведешь себя подобно взбалмошному мальчишке.»

Лисандр закатил глаза.

«Спасибо, о мудрейший фамильяр, — в филинской манере повторил он, притворно скорчив заумную гримасу. — А советы без нравоучений у тебя бывают?»

Филин ухнул так, будто вопрос был риторическим.

Юноша встал, решив прогуляться по коридору. Гамлет тут же попросился за ним, взмахнув левым крылом. Лисандра эта реакция позабавила: она оказалась куда более милой вопреки высокомерному поведению фамильяра. Он вытянул руку, и птица с довольным лицом уселась на предплечье.

Была бы воля Лисандра, он бы прогулялся по мысу, по улицам вечернего Торнвика, что стремительно погружался в глубокий зимний сон. За окном смеркалось — значит, в силу вновь вступал комендантский час, нарушающий покой всего Ковена. Впрочем, желания выходить из теплого очага в морозную пучину северного города не оставалось. Особенно после того, как он уже оказался средь бела дня в сугробах, пытаясь сохранить жизнь бедному филину. Так что приходилось развлекаться под вечерний поздний час как придется.

Кто-то задувал свечи, кто-то, наоборот, зажигал их, а кто-то собирался поддаться грезам. Йольстид-Хейвен постепенно погружался в полумрак, и Лисандр ощущал как с каждой минутой его самого окутывает шлейф усталости и сна. Но из одной комнаты все еще доносился странный шорох; в ней горел свет. Юноше помнилось, что оттуда выходила Далия, когда взвинченные фамильяры устроили перепалку. Дверь была приоткрыта, поэтому он остановился у нее и взглянул на травницу. Та сидела за столом, в центре которого грандиозно стояла высокая свеча. Огонь вокруг фитиля дрожал, танцевал, а воск поддавался его веселью и таял. Руки девочки что-то перебирали, а по звуку слышалось, что это карты.

Лисандр всмотрелся внимательнее: руки умело тасовали колоду и вытаскивали карты одну за другой. Привстав на носочки, все еще стоя у порога комнаты, он сумел увидеть картинки: на одной был бутон розы, на другой — фиалка, на третьей — орхидея. Ранее он не видел таких колод, отчего интерес забушевал внутри. Когда Далия вытащила пять карт, она сидела неподвижно некоторое время, а после наклонилась над столом и принялась что-то усердно записывать грифелем на клочке бумаги.

Гамлет слегка повернул голову.

«Вообще-то, это неплохая возможность», — произнес он, слегка прищурившись.

«Ты о чем?» — погруженный в наблюдение, Лисандр всмотрелся в лик фамильяра.

«Подумать головой. Она из немногих здесь, кто придерживается такого принципа. Недаром она смышленая и даже сейчас планирует завтрашний путь, — Гамлет покачал головой, вытянув шею. — Не хочешь насытиться здравым умом перед долгой дорогой?»

Лисандр тяжело вздохнул, понимая: если откажется, филин не даст ему покоя. Впрочем, ему самому хотелось побеседовать с Далией и узнать, что это за диковинные карты.

Подойдя к двери, он костяшками пальцев мягко постучал по дереву.

— Да? — отозвалась Далия, даже не оборачиваясь.

Лисандр молча зашел в комнату, ненароком приподнимаясь на носочки, чтобы половицы не заскрипели.

— Не побеспокою? — учтиво спросил он, вставая подле травницы. Узнав вечернего посетителя, девочка заулыбалась. Лисандр продолжил: — А что это у тебя тут такое?

Он кивнул в сторону выложенных на стол карты и колоды в руках Далии.

— А, это? Это цветочная колода, — ответила она, слегка помахав ею. — В данном случае не для игр. Иногда ее используют для гаданий. «Лепестки судьбы», так ее называют.

— Как любопытно… — протянул Лисандр, а Гамлет с его руки переместился на плечо. — Досадно, что я раньше о ней не слышал.

— Действительно странно, — хмыкнула Далия. — Она довольно распространена во Флодрене. Насколько знаю, особенно пользуется спросом в Хаутпорте. Многие игры придуманы моряками. Но, увы, я не умею играть в карты — только гадать. Хочешь, и тебе погадаю?

Лисандр опешил, а фамильяр щелкнул клювом. Похоже, и он тоже удивился предложению.

— Я… я даже не знаю, — юноша принялся в волнении накручивать на палец длинную прядь. — А если что-то плохое выпадет? Это ведь не приговор? Это вообще безопасно?

Далия неожиданно засмеялась, прикрывая рот рукой.

— Карты не пророчат будущее, Лисандр. Они только отражают дорогу, на которую ты уже ступил или только собираешься. В некоторых случаях они могут показать перепутья, в других — советы. Хочешь — покажут предостережение. Хочешь — надежду.

Лисандр шумно выдохнул. Он гадал раньше, на Йоль, и то веселье не увенчалось успехом. А приятными впечатлениями — уж тем более.

— Надеюсь, не будет как в прошлый раз — со свечами? — настороженно уточнил он, вглядываясь в лицо Далии, ища в нем ответ. Желательно тот, что успокоит его колотящееся сердце.

— Не будет, — уверила его Далия. — А вот насчет свечи…

— Отражение огня у меня вовсе погасло, — невольно перебил он.

— Да, — кивнула травница. — Обычно это трактуется как предостережение об опасности… впрочем, неудивительно, что у тебя так. Не переживай, это гадание скорее развлечение, чем чистая правда. По крайней мере, для меня.

— Может, ты и права… — нахмурился юноша, присаживаясь за стол рядом с девочкой. — Но вдруг это все правда? И то, что ты сейчас вытащишь из колоды, сбудется? И сбудется нечто плохое и непоправимое?

В голове завертелись картины будущего: от стихийного бедствия и пылающего инквизиторского огня до действительно неотвратимого — чьей-то смерти. Он поежился и зажмурил глаза, пытаясь прогнать пугающие миражи.

— Знаешь, Лисандр… — Далия чуть улыбнулась, поглаживая ладонью рубашку карты, что лежала на верху колоды. — На самом деле гадание создано не для того, чтобы приоткрыть завесу тайны. Оно лишь показывает отражения того, что уже есть внутри нас. А верить или нет — зависит от нас самих. Не принимай их трактовку за чистую ромашку — свою судьбу выбираешь только ты сам.

— Ладно, ладно… давай сделаем расклад. Только короткий. Чтобы… ну, на всякий…

Далия кивнула и уверенно принялась тасовать колоду.

— Тогда три карты: прошлое, настоящее и будущее.

Слегка прикрыв глаза, она перебирала в руках карты и что-то шептала одними губами. Лисандр пытался вслушаться, но ничего разборчивого не расслышал.

Она выложила три карты рубашками вверх. Лисандр привстал со стула, вытягивая шею: любопытство заиграло новыми струнами, и от прежнего страха не осталось ничего — только волнение и трепет.

Далия перевернула первую карту — прошлое.

— Шестерка Роз, — произнесла она.

Посередине карты был нарисован раскрытый алый бутон. По углам указан номер — шесть.

— И… и что это значит? Э-это плохо? — залепетал Лисандр, на что травница лишь вздохнула и прикрыла глаза. Он сразу понял: надо вести себя тише.

— Тайна, — отчеканила Далия. — Скрытая рана, о которой нужно говорить, иначе она не заживет. Это… — она замолчала, подбирая слова. Между тем активно жестикулировала. — Недоверие, осторожность, неизвестность. Возможно, предвестие перемирия. Но и испытание: если молчать дальше, тайна будет гнить, пока не разрушит всё.

В памяти Лисандра всплыл недавний рассказ Сиверда: рана, раздор с Эирлис, горечь утраты Ньяла — у моряка и у Верховной. Он не ведал, почему подумал именно об этом. Но слова Далии заставили размышлять об этом дальше, пока она переворачивала вторую карту — настоящее.

— Восьмерка Ирисов, — сказала девочка задумчивее. — Путь, быстрое движение, перемены. Возможно, это дорога, на которую нам предстоит ступить. Она сулит надежду, но и поспешность. Иногда слишком быстрое движение может привести прямиком в ловушку.

Юноша нахмурился, стараясь сопоставить трактовки.

— Рыцарь Орхидей. Придворная карта, — хмыкнула она, и Лисандр тут же повернулся к ней, вынырнув из размышлений.

Далия успела вытащить третью, последнюю карту — будущее. На карте был изображен златовласый рыцарь в светлых доспехах, увитых орхидеями. В руке — копье с резным навершием в форме цветка, другой рукой он опирался на щит, украшенный тем же узором. Лицо воина было спокойное, почти торжественное, словно он не бросался в бой, а охранял то, что ему вверено. Голубые глаза глядели точно на юношу. Лисандр подметил, насколько искусно художник передал значение цветка: орхидея была символом богатства и успеха, знаком уважения и почета.

— Обычно придворные карты обозначают определенную личность. В нашем случае — фигуру, которую предстоит повстречать на пути. Рыцарь Орхидей — союзник, защитник, верность, — Далия провела пальцем по лицу воина. — На пути появится человек, который станет опорой. Но он же и проверит стойкость путников.

Тайна, дорога, ловушки… Все выстраивалось до боли структурно и ожидаемо. Но вот союзник? Кто может оказаться им, если это незнакомец? Расклад, хоть и состоял всего из трех карт, получился содержательным. Похоже, Лисандру будет над чем поразмышлять ближайшие… несколько дней уж точно, если не недель.

Далия собрала карты обратно в тонкую колоду, оставив их на краю стола.

— Вот и все, — тихо сказала она. — Как видишь, приговора не было. Просто зеркало пути.

Филин ухнул рядом, и Лисандр отчетливо услышал его голос у себя в голове:

«Вообще-то, союзники редко когда приходят сами. Иногда их нужно заслужить. Вот и увидим, правда это или нет. Ну, и действительно ли ты заслужил союзника…» — он заухал, будто смеялся.

Лисандр покосился на фамильяра и выдохнул.

— Спасибо тебе, Далия. Похоже, мне действительно нужно многое обдумать. Отдыхай, — в его голосе звучала неподдельная забота.

— Во благо, — улыбнулась травница. — Ты тоже иди отдыхай, не грузи себя такими мыслями перед сном. Спозаранку снова в путь…

Он кивнул, однако мысли не собирались покидать его разум. Как и он не мог их прогнать: в этой схватке они одержали безоговорочную победу. Особенно мысли об Эирлис и Сиверде.

«Шестерка Роз… — принялся размышлять он. — Тайна, недоверие и примирение. Может, пришло время сделать им шаг друг к другу?»

«Похоже на то, — отозвался Гамлет. — Гляди-ка, умные мысли возникли в этой очаровательной головушке! Вот видишь: я всегда прав! Стоило немного провести время с травницей — и ума прибавилось…»

«О великий мыслитель и мудрец, благодарю за столь лестный комментарий! — Лисандр закатил глаза, но на его лице проступила улыбка. — И, конечно же, от всего сердца говорю «спасибо» за поистине нужные советы.»

«Сделаю вид, что не услышал иронию, гардиар, — филин тихо заворковал и прижался головой к щеке Лисандра. — Давай-давай, пока не наступила глубокая ночь, нужно устроить задуманное. Или ты хочешь, чтобы та самая рана окончательно сгнила?»

Лисандр нахмурился, пытаясь обдумать все, что скопилось. Шестерка Роз, доводы — собственные и фамильяра, — вынужденность и даже необходимость разговора. Сиверд, подобно ветхому кораблю, стоящему в гавани, был изранен. Но для того ли корабль ржавеет у пристани, коль рожден бороздить резвые волны? Верховная же, как первый снег, как первое дуновение морозного ветра — чистая, искрящаяся, зовущая к обновлению, — должна была нести свет в мир. В её душе должна царить зима: ясная, звенящая, полная покоя. Но и она была растоптана дегтем скорби и многолетней обидой. И вместо этого там поселилась долгая, промозглая осень: ни тепла, ни холода, только туман, сырость и тянущееся без конца ожидание весны.

Он понял: кораблю и снегу пора столкнуться. Впервые за множество лет понять друг друга и просто поговорить. И тогда зима станет освежающей, а корабль прекратит стоять у заброшенной пристани и отправится в плавание.

«Ну? — Гамлет снова отозвался. — Ты ведь знаешь, что не уснешь, пока не попробуешь. И, вообще-то: первый шаг труднее всего — но если ты его не совершишь, он будет тебе сниться далеко не одну ночь…»

В другой ситуации Лисандр побранил бы фамильяра. Но в этой поступил иначе: с уверенностью кивнул. Он прав. Сейчас или никогда. Иного шанса не возникнет. Впереди путь до Хаутпорта, и после него все разминутся по всему Флодрену. Зима останется тусклой и колющей, а корабль — заброшенной ветхостью у пристани.

Он двинулся к выходу. В доме не было никого, кроме их четверки — это он знал точно. Если Сиверд не внутри, значит, где-то у моря. Гипотеза подтверждалась единожды — теперь должна подтвердиться дважды.

Лисандр вышел наружу. Зимний холод тут же окутал его ледяным одеялом, а ветер принялся жадно кусать за щеки и нос. Воздух пропах солью и освежающим бризом. Сквозь чертоги каменных домов, сквозь узкие тропинки и коридоры северного города он знал, куда идти — прямиком к мысу. Туда, где волны шепчут ответы на вопросы. Где море может подсказать дорогу. Где даже отражение в глади способно обрести покой.

Дойдя до подножия мыса, юноша заметил справа от него лестницу из грубого, куцего камня, ведущую вниз. Взглянув на край мыса и набережной, он не увидел ни единой души. Неужто эта лестница ведет прямо к берегу, под нависший Ветростой? Отчего-то Лисандр подумал, что так оно и есть, и поспешил по заиндевелым ступеням. Камни скользили под ногами; он чуть не поскользнулся дважды. Но с каждым шагом снизу все отчетливее и отчетливее доносился гул волн, будто они звали его, желали встретиться лицом к лицу.

И именно там, у бушующих волн в безмятежной ночи, он увидел темную высокую фигуру. Сознание дорисовывало черты — то был Сиверд. Бывший капитан дальнего плавания, не видавший море вблизи несколько лет. И сейчас, спустя все время собственного заточения, он сумел приблизиться к волнам так близко. Юноша хотел подойти к нему, произнести хоть слово, но Гамлет остановил его.

«Тихо! Лучше гляди», — произнес он, и Лисандр послушался. И не зря.

Из другой тропы показалась еще одна фигура. Даже сквозь темный плащ Лисандр разглядел белоснежные волосы. Верховная направлялась вдоль берега, все еще уверенно, но без той властной поступи, что врезалась в память юноши.

Он затаился меж скал, боясь спугнуть их даже дыханием. Но осознание пришло молниеносно: вопреки его желанию заставить их поговорить, за него это сделала вода. Стихия, принесшая им и путь, и страдания. Память и скорбь. Отдушину и боль.

Эирлис остановилась в нескольких шагах от Сиверда.

Лисандр приблизился к ним поближе, спрятавшись за еще одним валуном.

Верховная заговорила не сразу. Ее голос тонул то в шуме волн, то в резвом ветре. Казалось, именно они подсказывали ей нужные слова.

— Я… — ее голос сорвался. Лисандр ощутил ком в горле, будто ему самому предстояла раскаяться. — Я хочу поговорить… не как Верховная. Не как… не как та, кем стала потом. Я пришла как… — она выдохнула, почти шепотом: — Как та, кто была рядом. Тогда. Помнишь?

Сиверд медленно повернулся к ней. Лисандр вцепился взглядом в женщину. И моряк, и лорд знали, о чем она говорит. Прозвучало тихое, сдавленное:

— Ты вспомнила. Спустя столько зим…

— Я никогда не забывала, — прошептала она. Голос дрожал так, будто на море надвигался дикий шторм. — Каждый раз, глядя на Хаутово море, видела тебя. И… его. Видела, как бегу с оберегом… и как поздно прибегаю.

Сиверд резко вдохнул, в голосе вновь прорезалась горечь:

— Ты держала его у себя… А он погиб без защиты. Ты… ты могла его защитить, Эирлис!

Волна ударила о скалы; Лисандр вздрогнул. Тогда мужчина не верил в обереги, но сейчас… спустя столько лет мнение переменилось. Порою должно произойти нечто переворачивающее, чтобы поверить в то, во что никогда не верилось.

— Могла, — отчеканила она. — Но не спасла. И с тех пор не прощаю себе этого.

Моряк смотрел на нее с удивлением и толикой тоски. Тяжесть их слов была настолько осязаема, что, казалось, даже волны не могли с ней справиться — разбивались, рассыпаясь мириадами капель, но Лисандр вслушивался дальше:

— Это я не спас его, — признался Сиверд. — И дело не в твоем обереге, по правде говоря. А во мне. Я виню себя. Только себя. За то, что взял его в море. За то, что не послушал тебя. За то, что не спас. Винил до боли. И… проклял тебя за то, что отвернулась от меня и забыла.

— А я прокляла себя, — ответила Эирлис, шагнув ближе. — Но сколько мы будем еще жить с этими проклятиями, Сиверд? Сколько еще зим молчание будет холодить изнутри?

Но он молчал. И тишина оказалась могущественнее слов. Сиверд стоял к морю, сгорбившись, будто пытался укрыться от собственных мыслей и убивающей изнутри скорби. Эирлис подошла еще ближе, и теперь ее волосы сливались с серебряной гладью Хаутова моря.

— Мы оба потеряли его, — произнесла она. — Я долго противилась. Не желала видеть тебя, слышать. Ненавидела всей душой, всем сердцем. Винила в смерти Ньяла. И вместо того, чтобы держаться вместе, понять… я выбрала стать врагом. Сделать из тебя врага. Чтобы не видеть, как больна сама.

Сиверд покачал головой, стиснув кулаки.

— Мне казалось, что если ненавидеть тебя, боль утихнет. Что станет хоть немного легче. Но, знаешь… не помогло.

Он обернулся к ней. Лисандру прищурился, чтобы лучше видеть лицо. В его взгляде не было прежней обиды, что бушевала в голубых глазах при первой встрече. Сейчас в них плескалась усталость и тень. Скрывающаяся тень того человека, каким он был до крушения. Та тень, которую он пытался спрятать от самого себя, сбежать, уничтожить.

— Ты все еще винишь себя? — тихо произнес он, вглядываясь в лицо Эирлис.

— Да, — ответила она, не отводя взгляда. — Но устала держать это в себе одна.

Она протянула к нему дрожащую руку — столь неуверенно, будто сама ступала на хрупкий, тонкий лед.

Море зашумело с новой силой, подталкивая Сиверда к решению. Он смотрел на нее, стоя неподвижно, и тяжело выдохнул. Пальцы дрогнули, но все же коснулись женской ладони.

— Тогда неси это со мной, — прошептал он.

Их руки сомкнулись. Ветер стих, став невольным свидетелем и только сейчас обрел покой. Лисандр, стоя за валуном, затаил дыхание — ему казалось, он стал зрителем чего-то большего, чем просто примирения. Это было сродни… освобождению двух душ от старого проклятья и бремени.

И тогда в море что-то блеснуло и зашумело. Из чертог темной глади, как звезда среди непроглядной мглы, вынырнул силуэт. Рог пронзал горизонт, сверкая под луной.

Нарвал.

Он стремительно поднял волну посреди Хаутова моря и вновь погрузился в пучину. Лисандр сильнее прижался телом к валуну, но продолжил наблюдать. Дарованные оба видели это явление, и каждый из них улыбнулся.

— Спасибо, — Эирлис впервые произнесла это слово с облегчением.

— Не благодари, — ответил Сиверд. — Просто… следует жить дальше. Хотя бы попробовать.

Разговор подошел к концу. Лисандр тут же поспешил незаметно вернуться в хижину, чтобы не привлечь внимание ни патрульных, ни Дарованных.

Он тихо, почти на цыпочках, вернулся. Внутри все уже спали, лишь тлеющий огонек свечи подавал последние признаки жизни. Йольстид-Хейвен, как и Торнвик, погрузился в глубокий сон. Юноша затаил дыхание, будто и правда скрывал немыслимое преступление, и поспешил поскорее лечь, чтобы заглушить мысли об увиденном. И, впрочем, чтобы подготовиться к раннему подъему в путь.

***

С каждым пройденным ярдом морской воздух оставался позади, становился слабее, призрачнее. Лисандр и остальные путники не шли вдоль Хаутова моря, а ломились напролом к столице. И с каждым шагом лорд становился угрюмее, чувствуя, как пальцы невольно подрагивают, тщетно пытаясь уловить хотя один плеск волн. Но чем дальше от Торнвика, тем беспомощнее чувствовал себя Лисандр.

Снег лежал на дорогах мягким ковром, хрустя под ногами. Чем дальше от севера, тем ровнее и пушистее становилась белоснежная гладь. Лисандр то и дело вдыхал терпкий, освежающий, проникающий в каждую частичку его тела запах зимы. Она очищала его, но не восполняла ту пустоту, что раньше заполняло Хаутово море. Каким бы блеклым ни был Торнвик, он давал сил. Оглядываясь, Лисандр замечал: позади деревья тонули в серой дымке, а впереди под солнцем искрилась сотканная из белоснежных нитей ослепляющая дорога.

Перед самым выходом Лисандр с помощью Далии усердно лечил фамильяра: отвары, мази, а напоследок — Дарование, чтобы хоть как-то облегчить боль. К моменту отбытия Гамлету стало лучше.

Все вокруг казалось молчаливым и безликим. Лишь голоса спутников да редкие звуки природы оживляли длительную, томную дорогу. Никто не спешил. Каждый плелся по снежной глади, словно лодки по едва заметной ряби воды.

Гамлет сидел на плече, то и дело переминаясь с лапы на лапу — Лисандр шипел и бранился, чувствуя, как острые, могучие когти впиваются в тонкую кожу. Фамильяр был явно недоволен.

«Вообще-то, — проворчал филин, — это самая нерациональная дорога. Прямой путь — быть на виду, запомни!»

Лисандр едва заметно усмехнулся, но ничего не ответил. Только продолжал ступать, осматривая спутников.

Амелия шла во главе их взвода — пусть взвод состоял всего из четырех человек и двух птиц… Она настояла на таком названии. Лисандр про себя окрестил его «крохотной и поистине скупой разновидностью взвода». На волосах Дарованной лежал иней, но, казалось, ей он не досаждал. Корбин то кружил над отрядом, то садился к ней на плечо, то снова взмывал к небосводу. Лисандр заметил, как она бросила на фамильяра оценивающий взгляд, точно переговариваясь с ним в мыслях.

— Все в порядке? — поинтересовался лорд.

— Вроде как, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Пока что. Посмотрим.

Сзади Лисандр слышал ровный голос Далии. Рядом с ней плелся Седрик: она объясняла, где тропа короче и ровнее, а где — извилистее. Когда юноша оборачивался, то видел: ее шаг порою сбивался, нога подламывалась, и Седрик хватал травницу за плечо или под локоть. Далия не спорила — молча кивала и снова шла вперед.

Юноша краем глаза отмечал: из недоверия и настороженности в их отношениях проросла забота. Внимательность, общие темы, спокойные беседы. Лисандр невольно улыбался, представляя их за разговорами: от сортов чая до символики цветов в «Легеркратах» — того, что могло объединить юную травницу и семнадцатилетнего церковного архивариуса. Но сейчас их общение походило скорее на взаимные поддевки — не такие, какие были между Амелией и Седриком, но…

— Тебе не холодно? — уточнил Седрик, когда Далия сильнее закуталась в платок.

— А ты чего печешься за меня, как за младшую сестру? — Лисандр готов был поклясться, что Далия вздернула бровь.

— Да ну, — буркнул он. — Просто если ты замерзнешь или — не дай Единая — свалишься от усталости, тащить тебя придется мне.

— Ну вот, а я думала — из рыцарских побуждений, — фыркнула она. — Тебя бы точно в Орден Четырехлистника не взяли, с такими-то помыслами.

Лисандр слышал их перебранку и ощущал только радость. За Далию — что она привыкла к архивариусу и избавилась от недоверия. За Седрика — что он сумел открыться не только дворянину, но и травнице. Ведь она — один из самых надежных собеседников, которых видывал Лисандр.

Ветер усилился, тропа нырнула вниз по холму. За ним, как они перевалили через хребет, показались крыши. Деревня. Шли они уже больше нескольких часов — вышли на рассвете и не останавливались. Лисандр поймал себя на том, что сердце забилось чаще: наконец-то отдых!

«Ну вот, — протянул Гамлет, — привал. Как думаешь, у них найдется местечко для птицы? Точнее, для двух. Хотя, этому ворону только погулять да поесть! — филин заухал, прищурившись. — Надеюсь, найдется… или опять — только люди, люди, люди…»

Лисандр стиснул зубы, чтобы не рассмеяться.

— Что? — спросила Амелия, обернувшись.

— Да так… — покачал он головой, пытаясь скрыть ухмылку. — Просто думаю, что нас ждет в деревне. Надо отдохнуть перед… сама понимаешь чем. И мне тут Гамлет на ушко шепчет.

«Шепчу?! — возмутился он. – Да я уже кричу! Ох, ну что за недотепа!»

Но вопреки своим словам он прильнул к Лисандру головой и заворковал.

В глубине души снова заклубилась тревога — осознание, что неизбежности никак не противостоять. Что судьба давно поставила на кон свои карты. Но у отряда были свои, но показывать их никто не спешил.

Снег поредел, еще сильнее сверкая под ярким солнцем — Лисандр жмурился, пряча глаза от сияющих сугробов. Вместо этого он смотрел на приближающиеся с каждым шагом блеклые деревенские постройки. Дорога все чаще пересекалась с замершими ручьями, а в воздухе крепчал запах свежести и дыхание мороза — настолько чисто и белоснежно было вокруг. В отличие от морского, сырого Торнвика, запомнившегося лишь серым полотном и бризом, леса и пустыри щипали за щеки, кусали нос колючим холодом.

— Вот и ночлег, — первой заговорила Амелия. — Здесь можно переждать, согреться и снова в путь.

Она говорила уверенно, как и всегда, но Лисандр заметил, как ее плечи слегка подрагивали. Дорога далась тяжело даже ей.

— Надеюсь, — выдохнул он, и изо рта вылетело облачко пара.

Они спустились к деревне.

Далия остановилась у деревенского колодца, переводя дух. Глядя в глубину, Лисандр подумал: она ищет в воде ответы. Снежинки мягко ложились на рыжие локоны, выбивающиеся из-под платка; юноша заметил, как бледно ее лицо на фоне белой тропы.

— Ты в порядке? — аккуратно спросил он, шагнув ближе.

— Устала, — ответила она с привычной сдержанностью. На секунду прикрыла глаза. — Но держусь. Мне не привыкать.

— Может, в следующий раз все-таки я понесу твои вещи? — он поник, видя, как она едва держалась на ногах, вцепившись пальцами в выщербленные камни.

Она бросила на него быстрый взгляд: то ли благодарный, то ли уставший, то ли удивленный… но промолчала. Только поправила платок и, чуть замешкавшись, пошла дальше, прихрамывая.

Лисандр ненароком шагнул к ней, но дорогу Далии преградила Амелия, мягко взяв ее за плечи.

— Тебе правда стоит отдохнуть.

— А тебе — подумать о себе, прежде чем заботиться о других, — отрезала травница, но все же улыбнулась.

Седрик все это время молчал, уже бродил по изношенным тропинкам, оглядывая пустые деревянные постройки. Он открыл дверь одной из хижин вглуби деревни, заглянул внутрь и кивнул.

— Тут пусто. Ветер не задувает, печь стоит. Пыльно конечно, — он обернулся к остальным; его выражение лица выдавало недовольство беспорядком. — Но если прибраться, можно смело остановиться.

— А ты у нас всегда такой хозяйственный был? Я даже не замечала… — протянула Амелия, а Корбин на ее плече каркнул, кивая.

— Если бы меньше бранила да причитала, может, и увидела бы. Заходите скорее, пока куда холоднее не стало внутри. И вообще, — он нахмурился, скрестив руки на груди, — не хочу спать на снегу и в пыльной хижине.

Пока заносили вещи, Лисандр заметил, как Седрик машинально подставил плечо споткнувшейся о порог Далии. Вскоре теплый свет залил стены, огонь в печи засиял ярче солнца. В этот раз Амелия разожгла очаг пусть и волнуясь, но без происшествий. Все на мгновение замолчали, наслаждаясь покоем.

Каждый был увлечен своим делом: Далия — приготовлением чая, Седрик — уборкой, Лисандр — слежкой за горящими бревнами, а Амелия проверяла клинок. В итоге решила, что его надо заострить. При каждом скрежете металла Гамлет недовольно ухал, а Корбин, вернувшийся из леса, каркнул так, что у Лисандра зазвенело в ушах.

За скромным ужином и чаепитием завязался привычный разговор:

— Чем быстрее приблизимся к столице, тем лучше, — начала размышлять Амелия.

— Быстрый путь — не всегда надежный, — возразила Далия. — Но, быть может, сейчас он неизбежен.

— Обходить дольше, — нахмурился Седрик. — Можем потерять шанс.

— Что ж… — протянул Лисандр. — Мне добавить нечего. Разве что… держим прямой курс на Сент-Эйлитс и… ждем неизбежного. А потом — на Хаутпорт. Думаю, тогда станет куда проще.

— Н-да, надеюсь… — устало выдохнула Амелия. Голос ее не особо вселял уверенность. По крайней мере, в Лисандра.

— Сиверд сказал, там будет человек, который поможет… — задумчиво хмыкнул лорд. — И еще что-то про лютик…

— Крофорды, что ли? — взметнул бровь Седрик. — Чего они забыли в Хаутпорте? У них там летняя резиденция — да… но зимой?

— Вот и я думаю, — кивнула Амелия, — странно.

— Хотя… — Седрик подался к столешнице. — Кажется, что-то припоминаю. По слухам, там живет младший брат короля, Дэринга Второго.

— Младший брат короля? — удивленно пискнул Лисандр от неожиданности. — Впервые слышу.

— Да сколько на тебя ни гляди — все впервые слышишь, — фыркнула Дарованная, махнув рукой.

— Да тише вы! — обиженно одернул их Седрик. — Так вот… о нем молва добрая. И хаутпортцы, и столичный люд отзывались хорошо. Говорят, он не столь жесток, как его старший братец, и близок к простолюдинам.

— О-о, — покачала головой Далия. — Это… редкость. Особенно среди Крофордов.

— На пальцах одной руки можно пересчитать, кто был добр к людям. Да что уж тут — всего на трех: Эйлит Первая, Елена Первая, ну, и этот… брат Дэринга Второго, — Амелия поджала губы.

— Его зовут Кентегрин, кажется.

— Ну и имечко, — усмехнулся Лисандр, вздернув плечами. — Но красивое. Надеюсь, он и сам такой же.

Все покосились на него. Юноша тут же стушевался:

— Я… имею в виду, что… — он даже зардел. — Что если он нам и повстречается, то проявит себя с хорошей стороны. Но надеяться на великодушие к Дарованным, так еще и от наследника Лютикового Трона…

— Сомнительно, но допустим, — завершила Далия. — Сейчас лучше отдохнуть.

На том и разошлись.

Слова звучали буднично, почти привычно. Лисандру не понравилось это ощущение: неужто страх стал обыденным? Почему именно он, а не любовь, не спокойствие, не уверенность в том, что следующее утро наступит без происшествий? Но сейчас он никак не мог с этим спорить. А как хотелось бы…

Отпустив теснившиеся в голове мысли, юноша погрузился в тепло вечера. Оно тянулось медленно и это было единственным, что напоминало былой отдых в четырех стенах поместья. Выдохнув впервые за столь долгое время, он позволил себе немного, но отдохнуть.

Прикрыв глаза, юноша глубоко вдыхал и выдыхал, чувствуя, как грудь вздымается, наполняясь теплым и свежим воздухом.

Вдох за выдохом, удар сердца за другим, секунда за секундой…

Когда ночь спустилась, огонь в очаге почти прогорел. Лисандр понял: он немного задремал. Чтобы привести мысли в порядок и просто подышать морозным воздухом, он вышел наружу. Снег заскрипел под ногами, воздух резанул легкие свежестью. Над вершинами холмов, прорываясь через кривые голые ветки, висела серебряная луна. Серебря просторы, она служила единственным маяком посреди белой пустоши.

Он остановился, прислушиваясь к едва уловимому свисту ветра. Сначала показалось, что это именно он блуждал в оврагах. Но потом ритм стал отчетливее: тяжелые удары, гул десятков сердец. И среди белизны холмов зашевелились темные точки. Будто кто-то осквернил чистый холст мрачными мазками. Силуэты, тянущиеся ровным строем.

Инквизиторы.

Лисандр сжал кулаки, поняв: неизбежное наконец-то наступило и с каждым стуком сердца настигает их все ближе и ближе.

Примечания: Под розой* - фразеологизм, обозначающий «втайне, по секрету, тайно». Данный фразеологизм возник во Флодрене из-за значения цветка розы – помимо основной символики, роза была символом тайны и секретов. Принимать за чистую ромашку** - фразеологизм, означающий «верить без сомнений, принимать за правду». Во Флодрене ромашки были символом чистоты, правды и верности. Считалось, что белые лепестки – чистота, а золотая середина – истина. Исходя из этого, вскоре в народе появился данный фразеологизм.

Глава 20. Отголосков судьбы эхо

«Судьба – как река: одних движет по течению, другим показывает отражение, третьих топит.» Флодренская пословица

Когда-то Лисандр не знал, когда именно приблизятся Инквизиторы. Боялся, страшился, не выходил из Хейвенов. Мысленно считал дни, часы, секунды до рокового момента. Ждал судного часа каждую дарованную Единой минуту. Представлял рокочущие крики. Пылающий огонь. Лязги клинков и блеск треликсов.

Но сейчас было иначе.

Он знал, что они придут. Ждал этого. И каждый готовился к пусть неравному, но заранее обдуманному бою.

И в этот час настал.

Лисандр застыл на крыльце, вцепившись взглядом в наступающие тени на белом полотне снежной поляны. Чуял нутром: они тоже впились глазами в его силуэт. И уже жаждали стереть его. Тем же способом, что и остальных Дарованных. Казалось, все приближающиеся Инквизиторы слились в одну сплошную черную кляксу, расползающуюся по горизонту. И на фоне белесой пелены это выглядело устрашающе.

Настоящий взвод. Их втрое больше, чем всех, кто укрылся в хижине. Неравный бой. Нечестный поединок.

Но несмотря на это, Лисандр верил: именно четверка одержит победу над святым отрядом Инквизиции. Ведь они несут истину и свет, а нападающие — грех убийства и порок.

Лисандр ворвался в хижину, вскинул руку — знак тревоги. И ночлег наполнился резко прерывающимися звуками. Лязг клинка, громкий шепот, быстрые шаги. Казалось, каждый отзвук поступи их маленького отряда сродни биению взвинченного сердца. Оно колотилось в груди, чуя неизбежную схватку. Свет погасили — последний мирный огонек этой ночи.

Остался лишь пламень войны.

Но юноша оставался уверен: бойня необходима. Лучше отмучиться сейчас, чем страдать потом.

Первые исполины показались напротив хижины. Лисандр взирал на них из окна: черные мантии, сливающиеся с покровом ночи, блеск клинков и… пылающие факелы. Юноша скосил взгляд на Амелию: челюсть сжата, глаза прищурены, грудь вздымается в порывах набрать воздух в легкие.

— Слушайте меня! — крикнул Лисандр, неожиданно для себя самого. — Держимся друг за друга. Боремся за нас. За Флодрен. За мир.

— Столько огня… — пробормотала Амелия, ее голос предательски дрожал.

— У тебя его больше, слышишь? Их пламя тебя не одолеет. Ты сильнее. Ты борешься за мирное небо над головой. За цветущий свет. За себя.

— Но… — она повернулась к Лисандру, и даже сейчас в ее глазах плясали отблески наступающих факелов. — Если я не спасу остальных?

— Сначала спаси себя, — отчеканил он. — Тогда сможешь спасти других.

Он огляделся. Везде только снег. В колодце — либо пустота, либо лед. Как ему бороться?

«Дурень, вспомни, как ты спасал меня! — воскликнул Гамлет у него в голове. — Ты управлял снегом! И это не предел, слышишь?! Преврати снег в лед, а лед… в воду!»

— Точно! — он не был уверен, что сможет растопить лед сам, но… — Амелия, готовься!

— Вы, — Дарованная обратилась к Далии и Седрику, — берегите друг друга. Не лезьте. Спрячьтесь там, где вас не сразу найдут!

Но Далия осталась на месте. Нахмурилась, будто что-то прокручивала в голове. Сейчас она казалась тем самым гением, от которого зависит судьба всех.

Время поджимало. Лисандр уже считал секунды до нападения.

Раз, два…

— План! — воскликнула травница. — У нас низина, снег, плотный наст. Они идут с холмов, севера. Мы не уйдем до рассвета.

Она судорожно огляделась. Амелия уже подняла руки, контролируя поток Дарования. Лисандр, слушая Далию, уже договаривался со снегом, даже не выходя из хижины.

— Здесь открытый пустырь. Только через милю — луга. Если они займут верх — засыплют нас и факелами, и стрелами.

— Оттянем их! — в ладонях Амелии наконец вспыхнул резкий, дрожащий огонь. — Лисандр! Снег плотный?

— Почти по колено! — отозвался он, выглядывая из окна.

— Отлично. Убери слой перед хижиной. И сделай наледь перед склоном.

Он кивнул. Ее слова обратились командами, его действия — их исполнением.

Секунда за секундой…

— А… а мы?! — взвинченно вскрикнул Седрик.

— Я сказала! — крикнула Амелия, вставая в боевую стойку. — Мы с Лисандром выходим вперед. Ты с Далией — позади. Если прорвутся — прикроешь. Всеми силами защищай Далию!

Далия приподняла голову.

— Не геройствуйте, молю Единой. Если прорвутся — пускай. Я справлюсь. Не маленькая уже.

Лисандр знал, к кому она на самом деле обращается.

— Лисандр, держи воду у ног. Когда пойдут вниз — обрушь.

— Понял! — выдохнул он и шагнул к двери.

Ветер ударил в лицо — грубый, сухой. Будто и он предвещал нечто большее, чем бой с Инквизиторами. Третья встреча.

«Единая любит Три Лепестка, — подумал Лисандр. — Что ж, третий раз должен стать удачным. И на этот раз — победным.»

За хижиной равнина уходила в белую пустоту, за ней — переливчатая полоса холмов. Там, меж заснеженных гряд, четко шла пехота огней. Они спускались медленно, не торопясь. Будто знали, что их сегодняшняя добыча никуда не денется.

Но Лисандр думал иначе.

Он шагнул в снег, тут же провалившись по голень, а то и по колено. Руки вытянулись перед ним сами собой, а пальцы скрутились. В голове — мольба о помощи. Он старался договориться со снегом. Понять его, услышать, сделать так, чтобы он услышал Дарованного. Лишь бы высвободиться из колючих оков.

Рядом порхал Гамлет.

«Давай, давай, поднажми, милостивый гардиар! Верь в себя!» — но слова его вселяли не надежду, а сомнение и толику иронии.

«Замолчи хоть на мгновение, если хочешь помочь!» — Лисандр продолжил дело.

И тогда снежинки запорхали вокруг, превращаясь в капли воды. Даже возникли небольшие вихри снега. Он толкнул вперед — снежная воля поддалась. Дорога перед хижиной расчистилась.

Снежинка за снежинкой. Капля за каплей. Вихрь за вихрем. Пространство возле очистилось.

Амелия вышла следом.

— Отлично. Так их и встретим.

Она снова зажгла в ладонях огонь. Вгляделась. И прикрыла глаза.

Лисандр почувствовал дрожь внутри. Словно его стихия отозвалась в чертогах души — вода всегда тянулась к пламени.

— Не замерзни, ладно? — бросила она.

Он хотел ответить, но…

— На склоне! Готовьтесь! — голос Далии донесся из-за спины.

Амелия и Лисандр переглянулись. Она подняла руку — и пламень вспыхнул ярче, почувствовав вслед за своей хозяйкой прилив уверенности и сил.

«Ну что, гардиар, — отозвался голос филина в голове. — Пора. Покажи им, на что горазд тюльпан в зимнюю стужу.»

Факелы опускались все ниже, и Лисандр уловил первый хриплый звук, почти крик — сигнал атаки. Инквизиторы рванули вниз по заснеженному холму, неся тяжелый строй клинков и факелов. Шаг был четок. В каждом движении — уверенность. Они считают, что одолеют их.

— Далия, что делать?! — Лисандр, веря в ее тактику, пытался поймать хоть какой-то совет.

Он судорожно оглядывал местность, выискивая слабые места, где враги увязнут. Вглядываясь в стремящихся всадников, юноша видел: у них не только клинки, но и копья.

— Пусть спускаются прямо сюда! — она указала на угол, сильнее всего пострадавший от нападок зимы. — Лисандр, у ног — топь. Когда начнут тонуть — рви лед, поднимай воду. Амелия, прикрывайте друг друга.

И тогда совершился первый удар.

Инквизитор бросился вперед. В одной руке факел. Клинок — в другой.

Хруст!

Снежная плеть обрушилась на щит. Лед схватил металл, затянулся в хлыст. Враг дрогнул. Замер, с ужасом глядя на ведовство.

Ответный удар: клинок прорезал воздух. Лед посыпался кристаллами. Но Лисандр успел — новый хлыст, новая глыба льда, новый удар! Инквизитора сковало, стиснуло тисками стихии. Он стоял неподвижно, даже не пытаясь выбраться из ледяной брони.

И тогда Амелия направила огонь прямо на него. Лед зашипел, поплыл. Тонкие нити воды опутали конечности противника. Стягивали их веревками. Заклубился пар. Щитник мотал головой, кашлял, задыхаясь.

Лисандр не думал. Думать было некогда. Он делал все по инерции и чутью. Земля отзывалась под ногами. Снег таял по его воле. Вода рвалась наверх — и принимала форму. Каждое движение — точный удар: столб под ногами — удержать. Вихрь снега — замедлить. Хлыст — оттолкнуть.

Амелия плела огонь рядом. И сейчас они были союзниками. Танец противоположностей. Огонь и вода. Он брал холод, она превращала его в тепло. Он создавал каркас, она воплощала напор.

Лисандр выпустил снежный столб — Амелия пустила языки пламени. Тяжелая глыба хрустнула. Теперь он владел звонкой струей воды.

В голове вспыхнуло воспоминание. Вспышка. Как он окатил водой Исполняющего.

«Назад!» — взвизгнул Гамлет.

Перед ним вырос еще один Инквизитор.

И память дала подсказку. Он сжал пальцы и направил струю воды прямо в него.

— Тварь! — закричал Исполняющий.

Новый обрывок памяти: то, как он заморозил Инквизиторов.

Враг ничего не сумел произнести; юноша обратил поток в лед.

Слышны лишь удары и отчаянные крики. Всполохи огня и хрусты льда. Всплески воды и жар пламени. Удары металла по льду. Холод резал. Пламя рдело. Люди падали в снег. Скользили. Задыхались. Валились с ног бездыханные. Стояли статуями во льду.

— Влево! — крикнула Далия. — Там топь! Ведите их в низину!

— Дряни! Приспешники Адайн! — надрывались враги.

Инквизиторы шли плотной стеной. Лисандр отчаянно метал лезвия льда, крутил в руках вихри снега, создавал топи и ямы, лишь бы они дали слабину. Движения становились импульсивными, но в них кипели эмоции. Страх. Желание победить. Одолеть Исполняющих хотя раз. Выполнить план. В руках врагов чего только не было: щиты, факелы, копья, клинки. И еще одно — власть. Безоговорочная, жестокая, грешная. То, что несло не жизнь, а смерть.

Их много. Они знали, что делали раньше. Знали, что так будет и сейчас. Знали, что так продолжат и впредь. Они помнили прошлое. И каждый из путников — тоже.

Исполняющие шептали, срываясь на крик:

— Сожжем снова эту деревеньку! Избавим от клейма Падшей! Что было однажды — то будет и дважды!

Амелия вздрогнула. На секунду стала уязвимой. Но Лисандр продолжал нападать. Скрутив одного, швырнул его потоком во второго. Руки действовали сами. Один Исполняющий терял равновесие и валил другого.

— Амелия, соберись! Прошу!

В ее глазах вспыхнуло не только пламя. Но и гнев, затушенная в глубине души скорбь. Память о том, что давно уже погибло в мире, но жило в сердце. Она стала резче, яростнее, суровее. Теперь один ее удар стоил двух прежних.

— Не дождетесь! — закричала она, поражая противников одного за другим. — Если и придется ее сжечь — сожгу сама! Чистым, праведным огнем!

— Что?! — взвизгнул Лисандр.

Инквизиторский факел бросили прямо к хижине. Попали в бревно. Огонь взвился по дереву. Языки пламени жадно пожирали столбы. Лисандр бросился тушить. Вода возникала в ладонях; он отчаянно пытался миновать пожара. Отталкивал пламя водяной флейтой. Волосы липли к лицу, воздуха критически не хватало.

Ночь заиграла пестрыми красками.

Лисандр увидел, как Амелия одной рукой пустила в пляс огонь. Прямо к дому.

И хижина зардела ярким пламенем.

То было не безрассудство, не порыв отчаяния. То был расчет. Холодный, как лед. И быстрый, как пламя. Огонь бушевал в ее ладонях; она отводила его от той части, где было укрытие.

Она жгла, чтобы создать дымовую завесу.

Она жгла, чтобы выжечь оружие.

Она жгла, чтобы лишить противника укрытий и теней.

Так и случилось: вся низина озарилась пламенем, и тени от фигур Инквизиторов стали видны, как при свете дня. Это и стало главной подмогой. Лисандр снова бросился на оставшихся, что отчаянно уворачивались от нападок Дарованных. Но их все равно было больше. Дым, взмывающий до небес, стелился по низу. Лорд создал вокруг себя и Амелии водяной барьер: чад не доставал их.

В рядах Инквизиторов началась смута.

— Теперь! — проревела Далия. — Тащите их в топь! Когда начнут тонуть — ломайте щиты. Бейте прямо по ногам!

Лисандр рванул снизу, выбил струю воды в щит. Вода заиграла звонким хлыстом. Амелия, превращая снег в воду, а воду — в пар, швыряла его в лица, ослепляла и душила. Исполняющие подскальзывались, падали, истошно кричали. Они тонули в снегу, в грязи, в талой воде.

Холод замораживал сознание. Жар сжигал остатки разума.

Крики, стоны, скрип брони. Все это слилось в один невыносимый звук. Какофония заполонила все вокруг, к которой прибавлялся треск горящей древесины. Морозный холод и сжигающий огонь воссоединились в одном месте. Казалось, мир раскалывался надвое.

На миг действительно все замерло.

Вода перестала течь между ладоней в одночасье. Огонь перестал полыхать. Даже крик Амелии растворился в воздухе, будто его и не существовало.

Из-за холмов, там, где бушевала река, мелькнула тень.

Лисандр подумал: еще один Исполняющий. Они одолели не всех. Но, вопреки страху, лорд стоял неподвижно, словно зачарованный, силясь разглядеть движение.

Фигура стояла неподвижно. И все вело к тому, что она не собиралась нападать. Она лишь наблюдала за теми, кто отчаянно сражался за свои жизни.

Вода у ног Лисандра дрогнула, будто отзывалась на чей-то зов. Не его — чужой, непонятный, безликий. Он отчаянно попытался схватиться за нее.

И мир вспыхнул ярким, белым светом.

На миг почудилось: перед глазами предстало не сожженное поле, а гладь реки. Бездонная, тихая, но полная звуков. Но то было не журчание бьющихся о мелкие камни вихри воды. Не плеск бегущей стихии.

Голоса. Много голосов, протяжно кричащих, молящих о помощи, надрывающих горло в мольбе.

В ней шевелились тени. Шепоты, похожие на измотанные вздохи, заполонили не только его слух, но и разум. Они касались сознания — едва уловимо, словно эхо чужих голосов.

Лисандр не успел отпрянуть. Все стало чужим.

Черное одеяние, блестящий под луной и огнем треликс. Неподвижная фигура: статная, величественная, не боящаяся ни огня, ни клинков, ни Дарования. Тот, кому посмотришь в глаза — и увидишь смерть.

Тогда он понял, кого увидел.

— Надо… бежать… — прошептал он, пытаясь вырваться из морока.

— Что?! — Амелия обернулась, хватая его за рукав.

— Немедленно! — Лисандр толкнул ее к лесу, подхватил Седрика и Далию. — Это он! Быстрее!

Амелия не спросила, кого он увидел. Поняла по взгляду, по застывшему ужасу на лице. И страх настиг и ее. Схватив Далию, она рванула в глубь леса. Седрик — за ними. И Лисандру ничего не оставалось делать, кроме как мчаться следом.

Лишь бы не оборачиваться.

Лишь бы не встретиться взглядом с безликой тенью.

Лишь бы не почувствовать присутствие силуэта у реки.

Снег взвивался от их шагов. Гамлет громко ухал над их головами, а Корбин надрывал горло, проносясь над кронами деревьев.

И лишь когда они скрылись в перелеске, Лисандр оглянулся в последний раз. На горящую дотла деревню. На остывающее поле боя. И…

На фигуру. Она все еще стояла у берега.

И только вода между ними текла вспять.

Они спланировали все: поход в столицу, нападение Инквизиторов, тактику… но не учли самого главного. Того, что подобно колокольчику зазвенело в ночной мгле. Того, что под журчание реки очутилось рядом, нечто, наблюдая из-за склона.

Горечь заполонила нутро Лисандра. План, казавшийся таким продуманным, вновь надломился. И сейчас им все равно пришлось бежать сквозь деревья, лишь бы упрятаться от леденящего взора. Хотя бы на время.

Хотя бы до рассвета…

***

Вода текла не к морю — к реке, где стоял он.

Гирсом стоял у ее подножья, вглядываясь прямо в зеркало воды. Смотрел, как журчанье стихает, повинуясь его воле. В отражении проявилось множество лиц. Страдающие и рыдающие, измотанные и обессиленные — они смотрели прямо на него. Будто просили о помощи, о пощаде, о милости. Разевали рты, словно зовя его по имени. Их шепот сливался с плеском течения, и только Ведающий понимал слова.

Глядя на них, он чувствовал: по пальцам пробегала едва ощутимая пульсация — будто их взгляды и никчемные попытки добиться внимания Ведающего доносили энергию. Силу, чтобы двигаться дальше. Ведь сил оставалось слишком мало. Но он лишь метнул колкий, колючий взгляд — и лики вновь уплыли вслед за течением. Они боялись взора Беллфлауэра. А он боялся, что они растратят то, чего у них и так слишком мало. И что так ценно для него.

Он настиг беглецов. И сейчас видел, как они убегают. Поймал их испуганный взгляд, чувствуя, как по нутру разливается блаженство. Блаженство от осознания: даже стоя у реки, он заставил их бояться. Смотрел, как они отчаянно пытаются скрыться в чащобе.

Как и подобает тем, кто узрел величие Ведающего Инквизитора. Вершителя судеб каждого флодренца.

Четверо движутся к столице. Прямиком в лапы смерти. К приговору. И когда они доберутся до Сент-Эйлитса, рука его не дрогнет — оборвет жизни каждого.

Гирсом поднял взгляд.

Они идут туда, где все началось. Он — туда, где все закончится.

Он видел их всех, даже когда они скрылись в глухом лесу. Всем нутром, ощущая удаляющееся Дарование. Оно отзывалось в пульсе, где-то в чертогах разума. Дышало в такт с ним, заставляло волноваться.

Голоса слабо, едва слышно вновь поднялись со дна, донесся зов тех, кого он некогда сохранил. Как если бы на гладь воды бросили камень, и бурлящая стихия донесла крик из темных глубин.

«Мы здесь…»

«Нам больно…»

«Мы все еще здесь…»

Он выпрямился, вглядываясь в темноту воды, где проступали бледные очертания лиц. Они там, где должны быть. Там, где их долг должен исполниться в полной мере. Там, где прошлое и месть встречаются бок-о-бок. И они — наследники бывалого, и отплатят за него сполна. Ни один их истошный крик не заставит Ведающего усомниться в собственных деяниях, совершившихся десяток лет назад.

Он закрыл глаза. Вода зашептала громче, будто десятки голосов хором требовали силы. Гирсом вдохнул, и тени под поверхностью смолкли.

— Пусть идут, — прошептал он. — Все дороги ведут ко мне.

***

Они бежали, пока силы не иссякли. Лисандр кое-как справлялся с бешеным стуком сердца. Думал — вот-вот выпрыгнет. Ветки деревьев царапали кожу, снег летел в глаза, дыхание раз за разом сбивалось. Но никто не останавливался.

И только когда солнце наконец показалось из-за горизонта, путники смогли выдохнуть. Свет озарил опушку, куда они сумели выбраться. Словно благословение свыше; они направились не на юг, а на северо-восток.

«Не могу поверить, что ты мне об этом не сказал! Обязательно надо было так пугать?!» — возмущался Гамлет, то и дело делая выпады на гардиара. Но он так и не ударил мощными когтями.

«А что, покопаться в моей голове не судьба? Сам же говорил: ваша участь, как фамильяров — знать, о чем думает их гардиар…» — Лисандр усмехался, хоть разум и разрывала тревога о том, как быть дальше.

«Вообще-то, у меня нет такой вредной привычки — вторгаться в личное пространство хозяина… без надобности!» — недовольно заухал филин, замахав крыльями.

«Между прочим, «гардиара», — юноша издевательски ухмыльнулся, видя, как фамильяр от гнева вздернул брови. — Погоди-ка… это значит, что ты меня уважаешь? Или доверяешь?»

«Я… — филин недоуменно хлопал глазами и в итоге уселся на плечо, больно стиснув когтями. — Я не буду отвечать на провокации!»

Лисандр тихо засмеялся, погладив фамильяра по спине.

«Как пожелаешь…»

Выбравшись на тихую поляну, Амелия рухнула первой: упала на колени, опершись руками о снег. Далия села на первый попавшийся пень, прижимая к себе сумку, словно оберег. Седрик стоял неподвижно, глядя в пустоту, будто там мог найти ответы на вопросы. А Лисандр… сел чуть поодаль, обессиленный, но с отчетливым осознанием: они выстояли.

— Мы… мы справились, — тихо прошептала Амелия, даже не шелохнувшись.

— В этот раз… в этот раз — да, — ответила Далия, слегка кивнув.

— А… а в следующий? — отозвался Седрик. Лисандр заметил, как его пальцы дрогнули.

Но никто ничего не ответил. Лорд чувствовал: вместо радости в груди начала отзываться горечь. Они сразились, план сработал, но… не до конца. Они не предусмотрели того, что произошло. Того, что миновало, но лишь на время.

Ведающий Инквизитор. Он видел их, а они — его.

Это победой не назвать. Они выжили — и только.

Но… они оторвались. Обвели вокруг пальца не только отряд Инквизиции, но и самого Гирсома Беллфлауэра. Заставили думать, что они идут в столицу, а на деле…

— Теперь… мы можем спокойно продолжить путь.

И тогда все безоговорочно встали и зашагали дальше.

Но не на юг. Не туда, где вовсю колокол башни Солембелл. Не туда, где рыщет патруль Инквизиции. Не туда, где в Крофордском замке восседает ядовитый лютик.

Гамлет тихо ухнул на его плече:

«Ты ведь понимаешь: мы идем туда, где тебе будет куда лучше, чем сейчас? Всюду водица, море… И это даже не Торнвик!»

«Понимаю, Гамлет, понимаю. Интересно, что же там нас ждет? Быть может, Сиверд прав, и там то, что поможет нам? Или гадание Далии сбудется — встретим союзника? Ох, это знает только Единая…»

«Это пока! Совсем скоро и ты узнаешь… Готов узреть впереди лишь воду да соль?»

Гардиар кивнул.

Лисандр всем нутром ощущал предвкушение от северной гавани. Столько слышал о ней, и теперь увидит своими глазами. Нортленд и Флодрен в одном городе… Где куда ни глянь — всюду шум и гам, бушующие волны Хаутова моря поблизости… руку протяни — и дотронешься до его ласк. Где отовсюду доносятся крики прохожих, торговцев, запах рыбы и соли. Именно там — их дальнейшая судьба. Там решится итог путешествия.

И именно там Лисандр узнает, окажется ли он успехом… или поражением.

— Хаутпорт ждет, — произнес он вслух, глядя вдаль. — Пора идти туда, куда нам предрешено прибыть еще давно.

Часть III «Тот, кто окрылен» | Глава 21. Где плещут волны и пахнут лютики

Часть III «Тот, кто окрылен» «Птица, что не ведала неволи, и падения не боится. А та, что вырвалась, летит дрожа.» Народная мудрость

«Соль моря и сладость цветов редко делят один берег.» Хаутпортская пословица

После заснеженных дорог и белой пелены перед глазами было странно узреть распростертый внизу горизонт. С каждым шагом, тонувшим в глубоких сугробах, приближался и живой, неподдельный шум моря.

Сначала весь мир свелся к одному звуку. Он не гремел и не бушевал: до слуха доносились отзвуки достигающих берега волн, и казалось, стихия отчаянно зазывала к себе. Но вскоре к этой мелодии прибавился звон железа – неужто кузнецы здесь встают так рано?

Светало все ярче. И с каждым шагом город просыпался от морозной дремоты ночи. А вдогонку за рассветом пробуждались и запахи: сперва – отчетливый запах соли, затем – пряный аромат, а следом – запах рыбы. От этой триады неистово кружило голову; мысли неустанно путались, а ноги переставлялись одна за другой, словно налитые свинцом. Едва успев воспрянуть духом, тело ощутило, как усталость снова накатывает волной.

Дома теснились вдоль склона: окраину занимали мрачные, промерзшие деревянные постройки с темными крышами. Но вдалеке, за холмом и мириадами низких крыш, виднелись каменные домишки, на которых благополучно рос мох, а черепицы под дымкой морозного утра казались рыбьей чешуей. Город дышал двумя ароматами: нортлендским северным духом и флодренским цветочным дуновением. Здесь не было шпилей или башен – лишь дальний силуэт маяка, теряющийся в рассветном мареве. И хотя они пришли пешком, именно он стал светочем на пути.

После всего, что случилось этой ночью, было неимоверно странно чувствовать шлейф… свободы – той самой, что верховенствовала над жителями. Здесь царила жизнь: понаслышке шумная, веселая, запоминающаяся. Здесь нет места страху, нет места буйным кострам Инквизиции и теням Ведающего. Запах и шум моря уносили за собой не только следы ночи, но и тревогу, встречая посетителей с распростертыми объятиями.

И этим городом оказался Хаутпорт.

Лисандр наконец ступил на вымощенную камнем извилистую тропу, ведущую прямиком вниз, к узким улицам. Он всякий раз пытался держать курс вперед, но взгляд то цеплялся за красочную вывеску, то блуждал дальше по дороге, то возвращался к игривым волнам Хаутова моря. И чем ближе он был к нему, тем отчетливее ощущал: силы возвращаются, наполняя сердце решимостью и даже облегчением.

Хаутпорт и вправду поражал своим видом. Спускаясь по серпантину к порту, путники шли меж деревянных домов, изредка – каменных. Лисандр подметил: архитектура здесь отличалась от столичной и от тех городов, что они видели прежде. Камень и дерево сплелись воедино, найдя общий язык. Темные балки делили стены на аккуратные квадраты, точно страницы книг, в которых таились будь то история рыбака, сага о купце или сказ про моряка. А местами они сходились накрест, будто чьи-то ладони удерживали дома от юркого ветра. И казалось, Хаутпорт держался именно на этих перекрестных линиях, придавая ему северное, непоколебимое лицо.

– Единая, здесь так и тянет рыбой, – прошептала Далия, прикрыв нос рукой. Она поморщилась, но старалась не подавать виду.

– Да что уж там, смрадит, – процедила Амелия, не стесняясь зажимать ноздри пальцами.

– Зато море слышно, и пахнет им, – подметил Лисандр, вдыхая полной грудью северный воздух.

Рыбой и правда пахло сильно. Причем сырой. Но после зловония оленины, запомнившегося Лисандру еще с детских лет, этот запах казался почти безобидным.

Петляя меж домов и каменных ступеней, они дошли до края пристани, где народ сбился в плотную толпу. Лисандр не смог разобрать и слова, он сразу понял: они сетовали на чужом ему языке. То был не диалект, не искаженная фраза, а нечто сотканное из грубых, резких, цепляющихся друг за друга звуков. Порою речь превращалась в скороговорку, а иногда – в глухую, режущую слух какофонию. Язык отторгал юношу, и от непривычного звучания кружилась голова, не позволяя собраться с мыслями.

Однако догадка пришла сама:

– Нортлендский? – озвучил Лисандр.

– Ага, – кивнул Седрик. – Он самый. Его трудно не отличить. Флодренский мягче, а он – рубленый. Впрочем, среди нортлендцев можно разглядеть и флодренцев: общаются как свои. Может, помогут.

– Может, – вздохнула Далия, переминаясь с ноги на ногу и поправляя платок. – Хоть бы жилье найти. А то уже сил нет. Присесть бы где…

Лисандр заметил, как осунулось ее лицо и как часто она шмыгала носом – лишь бы не простыла. Им действительно следовало найти место, чтобы наконец согреться. В Хаутпорте особенно чувствовались уколы морозных игл.

– Надо бы, – отчеканила Амелия, оглядываясь по сторонам. – Сейчас мы в Старом центре. Здесь одни нортлендцы. Все осталось еще со времен колонизации. Надо возвращаться в Новый; там и общаться сможем, и ночлег найдем. Мы здесь не на один день.

И вправду: оглядевшись, Лисандр понял, как деревянные многоэтажные дома незаметно сменились чередой каменных, низких построек с нависающими фонарями и крутыми лестничными подъемами. Здесь все пахло солью, смолой и еще чем-то резким, пока незнакомым. Но даже от этого запаха ему стало не по себе: он впивался в его одежду липким слоем. Амелия оказалась права: это наследие нортлендского прошлого, когда проигравшая войну Инсания уступила прибрежные земли на несколько десятков лет. Нортлендцы благополучно приплыли сюда и воздвигли гавань.

Впрочем, сейчас, помимо новых впечатлений и старых сведений о Хаутпорте, желанным казалось одно – воротиться в Новый центр, где сильнее всего ощущался… дом.

– Тогда пойдемте скорее, – проговорил Лисандр и первым направился к каменным ступеням, откуда они и пришли. – А то еще не хватало, чтобы на нас какая-нибудь балка свалилась. У верфи стоять – не самая лучшая идея.

Остальные двинулись следом, только вот юноша пошел туда, куда глаза глядели. Интерес вспыхнул в нем с новой силой, и те знания о Хаутпорте, что залегли в подсознании утерянной страницей, наконец-то дали о себе знать. Он точно помнил: после войны с Нортлендом при Хауте Первом появился Новый центр – тот самый, о котором напомнила Амелия. Он стал символом равновесия и победы. И где-то там, на Площади Возвращения, должен стоять памятник одному из великих полководцев династии Крофорд.

Казалось, Лисандр раз десять петлял между улицами. То забредет снова к Старому центру, то выйдет к рыбной лавке, то вернется к старой набережной, от которой так и тянуло илом.

– А ты точно знаешь путь? – недоверчиво спросила Амелия, приблизившись к нему.

– Я и не говорил, что знаю! Просто иду как чувствую… – пробормотал лорд, вновь поднимаясь по лестнице.

– Смотрите, тюлень! – воскликнула Далия.

Лорд тут же остановился. Травница стояла неподалеку и указывала пальцем на тюленя возле незнакомого заведения. Он поднял взгляд – яркая вывеска бросилась в глаза.

– Таверна «У Ушастого Тюленя»… ну и название, – он невольно усмехнулся.

Статуя и вправду изображала дивного тюленя, ушастого – как и говорилось в надписи. Таверна была невысокой, но широкой, тянущейся почти до самого берега. Лисандр тяжело вздохнул: они все еще в Старом центре.

– Единая… так мы никогда не доберемся! Так, все, хватит! Я поведу, – решительно заявила Амелия и вышла вперед.

Лисандр невольно перенял боль Далии на себя: у него самого неустанно гудели ноги еще с той минуты, как они выбрались из чащи. Перед глазами всплывал ужас минувшей ночи, но сил отогнать видения не оставалось. Они сменяли друг друга, и последним, что предстало перед глазами Лисандра, была яро пылающая хижина.

Амелия подожгла ее. Сама. Осознанно. Он видел взгляд, слышал в голосе решимость, следил за движением рук. И сейчас понимал: это был рациональный шаг. Не отчаяние, не испуг, не злоба. Она спасала себя и остальных – не так, как Исполняющие обошлись с Ковеном, сжигая дотла его пристанище и… погубив мать Дарованной.

Поэтому огонь Амелии оказался чистым и праведным.

Мираж рассеялся. Лисандр моргнул несколько раз. Подняв голову, увидел на стене одного из домов вывеску. Сначала он было разочаровался: непонятные слова, незнакомый набор букв. Но ниже, мельче, прочел надпись: «Улица Слияния». Какие интересные названия… то «У Ушастого Тюленя» побывали, то теперь ступают по улице Слияния…

– А почему она так называется? – задумчиво протянул он.

– Насколько я знаю, – откликнулся Седрик, – это граница между Старым и Новым центром. Здесь встречаются и флодренская, и нортлендская культура. Сливаются, так сказать.

– Ну… заметно.

На этой улице соседствовали и строгие, сдержанные нортлендские вывески и флодренские – помпезные, украшенные цветочными узорами. Да и деревянные дома стояли подле каменных. Настоящее слияние двух культур – и выглядело это даже… завораживающе. Значит, Новый центр близко, а значит и Площадь Возвращения.

Но сейчас куда ощутимее хотелось просто остановиться и присесть, чем добраться до Площади. Пальцы ног сводило судорогой, и Лисандру уже мерещилось, что каждый следующий шаг может обернуться последним, прежде чем он рухнет на мостовую.

«Как же тут дивно, ах! – где-то над головой послышался взмах крыльев. – Ну же, оглянись вокруг!»

«Ох, Гамлет, успокойся… – Лисандр покачал головой, не переставая идти. – Потише летай, а то как Корбин будешь.»

«Я – как этот ворон?! – возмутился филин. – Да никогда в жизни!»

«Хорошо, что ты только у меня в голове так верещишь, а то на нас бы уже половина Хаутпорта обернулась… ты ведь помнишь, что я попросил тебя полетать над нами, чтобы не привлекать внимания?»

«Помню, помню, гардиар… как же такое забыть. Будто ты у нас диковинный экспонат: мальчик с филином на плече, вот это диво-дивное! Наверняка он умный и смышленый…»

«Все, все, тихо! У меня и так голова ходуном идет, так еще и ты…»

«Молчу, молчу-ху!» – фамильяр довольно заухал и исчез из поля зрения.

Лисандр понял, что задрал голову к небу, только когда споткнулся о камень и встретился ладонями с острыми выступами. Кожу обожгло, но, вопреки боли, он отряхнулся и пошел дальше. Однако это привлекло внимание Далии:

– Сильно упал?

– Да нет… – он поглядел на ободранные ладони. – Не так уж и сильно. Буду впредь аккуратнее…

– Ага, не сильно… – проворчала она. – Вот найдем ночлег, обработаю.

– Спасибо… – выдохнул он, и когда боль запульсировала острее, шикнул. – Да, надо бы… ну кто такие неровные тротуары делает-то, а? Ребенок бы вообще перелетел.

– Иди давай, защитник! – откликнулась Амелия. – О, ну наконец-то!

Ее возглас заставил Лисандра ускориться и идти рядом с Дарованной. И тогда он осознал, отчего она облегченно воскликнула.

Перед ними предстала площадь. Та самая Площадь Возвращения, о которой Лисандр когда-то читал. Она отличалась от той, что была на картинке в книге, но все же сохраняла величие и триумф. Дома, лавки и фонари вокруг подчеркивали ее торжественность. А в центре возвышался памятник Хауту Первому. Бронза блистала на солнечных лучах, ослепляя и без того восхищенного Лисандра. На голове Мореплавателя покоился лавровый венок, а в руках он стискивал свиток: пакт о Норденбьенском перемирии, положивший начало дальнейшей истории гавани.

– Какая красота… – он не удержался и подошел ближе.

Памятник был окольцован небольшой клумбой, где покоились лишь снег и виднеющаяся за его сугробами земля. Зимняя пора лишала юноши возможности вдохнуть аромат цветов и ощутить, что жизнь способна цвести супротив страху.

Лисандр обратился к остальным:

– Любопытно, что за цветы здесь растут?

– Конечно же лютики, – прозвучало сбоку.

Юноша мгновенно обернулся.

Ему ответил не Седрик, не Амелия и не Далия. Кто-то другой; и голос, на удивление, звучал доброжелательно.

Высокий светловолосый юноша был одет не по-городскому. Покрой не напоминал ни нортлендский, ни флодренский. Будто что-то… смежное.

Взгляд Лисандра приковал к себе расшитый морской темно-синий камзол, местами потемневший, будто пережил и ветер, и соль, и медные трубы. Под ним – льняная рубаха с кружевным воротом, чуть небрежно распущенным, но даже так он придавал облику юноши статность. Свет ложился на металлические пуговицы, где угадывались едва различимые морские узоры.

Но больше всего внимание привлекал знак на груди – вышитый золотой лютик. Сверкающие нити на солнце отдавали белесым блеском, создавая пущий эффект ценности.

Его можно было бы счесть за моряка, но одежда была дороже для простого юнги.

– Они цветут только летом, – продолжил незнакомец, глядя на клумбу, но все еще стоя поодаль, словно опасался чего-то. – Когда море спокойно. Сейчас же они спят. Но совсем скоро здесь должен расцвести морозник – более стойкий цветок, не правда ли?

– Д-да… – нерешительно кивнул Лисандр. – Тоже из семейства Лютиковых… Символ стойкости.

– Именно! – юноша широко заулыбался, любопытным взглядом исследуя дворянина. – А я смотрю, вы знаток во флоре нашей державы. Похвально… очень похвально.

Отчего-то Лисандр зардел от слов незнакомца, но попытался взять себя в руки.

– Извините, мы ведь не знакомы, – осторожно произнесла Далия.

– Верно, – незнакомец чуть склонил голову. – Но разве это мешает беседовать о цветах?

Он говорил мягко, спокойно, словно перекатывающиеся волны моря. И создавалось ощущение, что его ничего не волновало на этом свете, что его не касалась смута во Флодрене.

– Меня зовут… Кен, – добавил он после короткой паузы. – Просто Кен.

Он скользнул взглядом по их одежде, усталой осанке и заснеженным сапогам.

– Путешественники, стало быть? Редко кто заходит в город с южных ворот. Там ведь теперь, говорят, неспокойно?

– Мы… из Торнвика, – тихо ответил Седрик, намеренно избегая ответа на вопрос. – Долгая история.

– Все истории долги, если слушать их у костра, – с улыбкой подметил Кен. – А вот под утренним ветром лучше говорить коротко и по делу, не то унесет за собой.

Он оглянулся, будто проверяя, не слушает ли кто.

– Впрочем, полагаю, здесь не самое лучшее место для разговоров. Рядом есть старый рыбацкий дом: он стоит пустым уже какой год. Туда даже дети не заходят, если верить слухам.

– Почему же? – насторожилась Далия.

– Потому что слухи удобнее правды. И верят в них охотнее. Дом-то пустой по той причине, что рыбак просто-напросто уехал. А жители распустили очередную байку, чтобы напугать других, – юноша пожал плечами. – Если хотите, покажу дорогу. Будете в безопасности.

Он сделал шаг в сторону и кивнул куда-то за плечо, на узкий переулок между домами.

– А с чего бы вам нам помогать? – Амелия скрестила руки на груди, впиваясь взглядом в лицо Кена.

Он обернулся, и на миг в его взгляде промелькнула неведомая Лисандру искра, а после Кен расплылся в мягкой улыбке, понимая настороженность прибывших. Словно ждал этого вопроса.

– Потому что вы прибыли туда, где бушуют волны и цветут лютики. А такие встречи, право, редко бывают случайными.

Лисандр тут же вспомнил расклад Далии – Рыцарь Орхидей. Некий союзник, что повстречается на их пути. Который станет опорой, но при этом проверит путников на стойкость. Вот это ирония… на стойкость – и в клумбе возле памятника Хауту Первому расцветает морозник. Столько совпадений… Мало того, что на придворной карте рыцарь был светловолосым, отважным юношей, так еще и этот Кен очень похож на него. Но озвучивать эти доводы лорд постеснялся.

Четверо обменялись взглядами, не решаясь обсуждать вслух, стоит ли доверять этому юноше. В конце концов Амелия пожала плечами.

Кен двинулся первым. Он маневрировал между домами и ходил по улицам так, будто сам город подчинялся ему. Шагов почти не слышалось, лишь скрип снега под сапогами да тихий перезвон колокольчиков на дверях, что поддавались дуновению ветра.

Улицы постепенно сужались. Хангерфорд понял: они двигались прямиком к Старому центру. Деревянные дома сменялись каменными, а окна – тусклым стеклом, за которым мерцал свет свечей. Запах моря становился все сильнее и отчетливее, к нему примешивалась соль, дым и терпкий дух смолы.

Отчего-то в глубине души у Лисандра заклубилось спокойствие и доверие к этому юноше. Смотря на него, сам лорд наполнялся уверенностью и решимостью, твердой поступью шагая по Хаутпорту. Но от этого вопросов не убавилось.

– Кен, – первым заговорил Лисандр. – И все же, почему вы нам помогаете?

– Потому что вы нуждаетесь в помощи, – просто ответил он, не оборачиваясь. – А я не привык проходить мимо тех, кто сбился с пути.

– Из благотворительности? – прищурилась Далия.

– Скорее из привычки, – усмехнулся Кен. – И, впрочем, из-за воспитания. Меня растили и учили помогать тем, кто попал в беду. Но, кажется, я единственный из своей семьи, кто сейчас жив и придерживается этих принципов.

Они успели пройти мимо пристани, где волны тихо бились о сваи, и поднялись по узкой лестнице, вырубленной на темном камне. Вверху показалась еще дюжина домов, но Кен подошел к одному из тех, кого мох поразил сильнее прочих. На ставнях висели сетки, а на крыше гордо восседала чайка, что сразу по прибытии путников к дому крикнула и улетела восвояси.

– Вот он, – проговорил юноша, останавливаясь у двери. – Старый рыбацкий дом. Удивительно осознавать, что здесь кто-то когда-то жил, заходили в гости… А сейчас сюда только ветер и забредает.

Он оглянулся, встретившись взглядом с Лисандром. Отчего-то лорд, увидев его взор на себе, тут же повернул голову к морю.

– Переночуйте здесь. А вечером… загляните в одно из заведений. У нижней пристани вы могли уже увидеть его. «У Ушастого Тюленя». Там более чем безопасно. Я угощаю.

– Безопасно? – насторожился Седрик.

– Настолько, насколько вообще может быть безопасно в этом городе, – усмехнулся Кен. – До вечера.

Он исчез также быстро, как и появился. Вместо него остался только ветер – промозглый, морской, доносящий до Лисандра не только чувство свободы, но еще и… едва заметной тревоги, что легла тяжестью на сердце. Стоять на морозе – тем более в Хаутпорте – не имело смысла, отчего он потянулся к дверной ручке и зашел внутрь.

Дом и правда оказался старым: стены еще держались, но вот пол… Стоило Лисандру сделать шаг, как половицы под его весом заскрипели так, как неумелый музыкант грубо проводит смычком по струнам. Воздух пал солью и подгнившей древесиной; впрочем, иного и не следовало было ожидать.

Следом вошли остальные. Амелия кое-как завела внутрь Корбина, а вот Гамлет, напротив, беспрекословно исполнил просьбу своего гардиара, устроившись у него на плече.

«Видишь, какой я у тебя послушный? Не то что этот самовлюбленный… индюк надутый!»

«Он же ворон…»

«Ну и какая разница? Будет вороном надутым, делов-то… Все равно – он плохой, а я хороший!»

Лисандр усмехнулся, но если бы поблизости не было ни Амелии, ни ее фамильяра, он бы разразился хохотом.

«Вижу, вижу! Хороший филин, хороший», – нарочито протянул он, давая фамильяру ощутить любовь и похвалу. Лисандр даже успел позабыть обо всех переживаниях, как только прикоснулся подушечками пальцев к перьям Гамлета.

– Прекрасное место, чтобы спрятаться, – буркнул Седрик, проводя пальцем по пыльным поверхностям. – Пыльно, грязно, так еще и дряхло. Еще немного, и обвалится.

– Зато сухо. И не так холодно, как снаружи, – парировала Амелия, отряхивая прилипший снег с сапог.

Присев на одну из кроватей, Лисандр тяжело вздохнул, но его выдох заглушил протяжный скрип старых досок. Хотел было юноша растереть ладони, чтобы согреться, так сразу же шикнул от боли: кожа на них была содрана, царапины уже покрылись коркой. Он совсем и позабыл, что упал.

– Покажи, – тихо сказала Далия, присаживаясь рядом. – Я же обещала.

Она вынула из дорожной сумки маленький флакон: сквозь мутное стекло проглядывалась жидкость – вероятно, один из её настоев. Только она открыла его, в воздухе завитал терпкий, травяной запах.

– Потерпи, ладно? Может быть немного больно, – предупредила она, начав обрабатывать раны.

Лисандр все же пытался убедить себя в том, что это всего лишь неглубокие царапины: он всего-то споткнулся и содрал кожу. Но когда травяной настой коснулся ладоней, юноша зашипел от жжения, едва удержавшись, чтобы не пискнуть.

– Этот Кен… – нарушила тишину Амелия, и Лисандр прислушался, лишь бы отвлечься от боли. – Как думаете, кто он?

– Не рыбак, – отчеканил Седрик. – Слишком четкая речь.

– И не простой житель. Чересчур наблюдательный, – добавила Далия. – Он нас изучал. Причем не как случайных путников… а как тех, кого он ждал. Не могу это объяснить: интуиция…

Лисандр помолчал, вспоминая силуэт светловолосого юноши. Тем временем настой начал впитываться в кожу.

– Может, он просто хороший человек? Невзирая ни на что, они же все равно остались в мире? – предположил лорд.

– В Хаутпорте? Сомневаюсь, – хмыкнул Седрик. – Недаром говорят: здесь доброта продается мерой соли*.

Далия подняла взгляд, нанося настойку на вторую ладонь Лисандра.

– Не знаю, кто он, но не думаю, что он желает нам зла. В его голосе не было угрозы.

– В голосе – нет, – сказала Амелия, раскладывая вещи. – Но вот в глазах… будто он знает о нас что-то, чего мы сами не знаем.

– Ладно. Поживем – увидим, – выдохнул Лисандр, ощупывая руки. – Сейчас лучше отдохнуть, а вечером двинуться в таверну.

Дом погрузился в тишину. Но где-то в глубине, за шумом волн, все еще слышался голос Кена: спокойный, рассудительный, ровный, как морская гладь… перед бурей.

***

Ветер с новой силой раскачивал и без того скрипучие флюгеры, заставляя их кричать громче. Он гнал по улицам снег, пыль и морской бриз, вынуждая путников плотнее кутаться в плащи. Но сквозь морозные порывы пробивался приятный, манящий запах: смесь жареного теста, рыбы и чего-то… отчетливо напоминающего дом.

Впрочем, Лисандр уже знал, откуда доносился этот аромат.

Спустившись по каменным лестницам и миновав несколько холмов, они добрались до того места, куда их пригласил Кен. Лисандр снова пробежался взглядом по названию.

– «У Ушастого Тюленя»… и кто же всё-таки придумал такое название? Никогда не видел таких тюленей, разве что…

Юноша подошел к массивным деревянным дверям и пригляделся к деревянной статуэтке. Высокая, но не достигающая и половины дверного полотна, она оказалась точным олицетворением названия: ушастый тюлень стоял прямо, приветствуя гостей. Мимо пробежали дети, не поленившись подбежать к фигурке, чтобы нежно погладить. Лисандр, сам не зная почему, повторил их жест и провел ладонью по гладкой макушке тюленя.

– Славно, – признала Амелия с едва заметной ухмылкой.

– А еще славно будет зайти внутрь, пока я в ледышку не превратился… – пробурчал Седрик, громко стуча зубами.

Лисандр подошел к двери и машинально постучал, а затем коснулся ручки. Не успел он потянуть ее вниз, так навстречу хлынули клубы теплого пара и плотный букет запахов. И вместе с ними – громкий, звонкий голос:

– Да чтоб вас волна не смыла! Чего встали на морозе, мои хорошие? Проходим-проходим, не стесняемся!

Все до единого, стоящие на пороге, остолбенели.

– Давайте-давайте, заходите, пока ветер не стянул с вас сапоги!

Смутившись от обращенных к ним взглядов, Лисандр поспешил внутрь, стряхивая снег. Лишь тогда он оглянулся на владелицу звонкого голоса, из-за которого почти оглох: невысокая женщина, с пышными формами и руками, которыми, казалось, можно было бы в одиночку ставить паруса. Щеки румяные, несмотря на бледность кожи, улыбка широкая, а глаза столь светлые, сколь и лед под рассветным солнцем. Лорд тут же понял: нортлендка. Волосы собраны в небрежный пучок, а на шее красовался кулон с морской раковиной.

– Усталые, небось? – она поспешно вытерла руки о и без того испачканный в муке передник. – Плащи сюда, обувь к очагу. Садитесь во-он туда, – она указала на дальний столик, почти у печи, – там куда теплее. Сейчас «Ветер с Шхуны» налью – душа тут же согреется!

Далия растерянно улыбнулась:

– Мы… не уверены, что можем…

– Можете все, пока на ногах стоите! – перебила ее женщина, расплывшись в улыбке невзирая на строгий тон. – У меня правило простое: коль голоден – садись, коль замерз – грейся. А все остальное потом.

«Ну, это фактически два правила…» – подумал Лисандр, но спорить не стал.

Похоже, именно она владеет таверной. Такая энергичная, заводная женщина… Лисандру стало то ли не по себе, то ли весело от ее слов и запала.

– Все, давайте, садитесь уже! Вижу же, что голодные… ох, росточки вы мои!

Юноша сразу понял, что с ней не соглашаться – себе дороже, поэтому кивнул остальным. Маневрируя меж деревянных столов, он между делом оглядывал заведение. Низкие потолки, балки, потемневшие от дыма; сети на стенах, старые морские карты, выцветшие фотокарточки… Похоже, здесь бывали не только моряки да рыбаки, но и знатные особы, что могли себе позволить нынче дорогое удовольствие, как фотографии. В углу галдели мужчины в камзолах, а у очага мальчишка чистил рыбу, насвистывая причудливую мелодию.

Взгляд цеплялся за столы: на них дымились похлебки и пироги, в воздухе пахло розмарином и шалфеем, а откуда-то доходил и сладкий аромат меда.

– Не ожидал такого в порту узреть, – признался Седрик, пробираясь между столов с остальными, почти добравшись до указанного женщиной столиком.

– А зря, – раздался до боли знакомый голос, из-за которого сердце Лисандра екнуло.

Шагая впереди, он и не заметил, что их уже ждали. И не кто-то, а сам Кен, который и пригласил их в это дивное место. Лисандр замер прямо у столешницы, а юноша во главе стола так и глядел на него, но после сразу оглянулся на остальных.

– Садитесь-садитесь, милости прошу. Все же, сам пригласил. Уж простите, я хотел прийти к вам и провести прямо к таверне, но Мать Тюлень коварна – не позволила мне уйти из-за стола, пока яства не будут готовы.

– «Мать Тюлень»? – Лисандр дважды поморгал, удивленно смотря на Кена.

Тем временем путники уселись за крупный деревянный стол. Здесь и вправду было тепло: жар от очага ласково обнимал, обволакивая с ног до головы.

– Так зовут владелицу – ту, которая вас прямо с порога обхаживала. А так ее зовут Эйдис, но местные привыкли звать ее так.

– Занятно, – кивнула Далия, осматривая таверну. – Неужто здесь и вправду вкусно готовят?

– А вот сейчас и узнаете.

И в самом деле, Мать Тюлень не заставила долго ждать.

Она, покачивая бедрами, двинулась в сторону их стола, держа в руках крупный поднос с четырьмя глубокими мисками. От них валил такой густой пар, что Лисандр невольно загляделся на вздымающиеся кверху клубы.

– Похлебка «Ветер с Шхуны», – гордо объявила она. – С пылу с жару! Треска – только-только поймали! – перловка, цветки тысячелистника и, конечно же, много тепла.

Она подмигнула Лисандру.

– Тепло внутри – половина здоровья крепнет, Совёнок!

– С-Совёнок? – переспросил он, но Эйдис продолжила расставлять миски перед остальными.

– А вам, Огонек, – сказала она, протягивая чашку Амелии, – цветочный чай с медом. Дивная смесь шалфея, клевера и лаванды! Сразу видно, у вас огонь внутри, так не дайте ему угаснуть.

– Спасибо, – тихо ответила та с мягкой улыбкой на лице. Но отчего-то именно Лисандра слегка задели слова трактирщицы.

– Святенькому, – продолжила она, протягивая Седрику янтарную жидкость, – грог «Тюлений поцелуй». Румянца прибавит, да и уверенности вселит!

– С-святенькому?.. – не удержался Седрик, уже начиная рдеть, однако Мать Тюлень хохотнула:

– Так, чтоб не смущался! У нас здесь, знаешь ли, и капитана «котенком» звать могут, коль с волной затеет спор.

Кен наблюдал за всей сценой с довольной ухмылкой, скрестив руки на груди. Лисандр заметил: сейчас он был без своего расшитого морского камзола: лишь белая рубаха и слегка закатанные рукава. И даже сейчас, в простой одежде, от него исходил шлейф собранности, уверенности и некой статности, происхождение которой лорд никак не мог понять.

– Вот видите, – лукаво протянул он, махнув рукой в сторону трактирщицы, – я ведь предупреждал: она не отпустит, пока не накормит.

– Пожалуй, спорить с такими угощениями сродни греху, – заметила Далия, попробовав похлебку. Вмиг ее глаза расширились, и она восхищенно пролепетала: – Никогда бы не подумала, чтобы рыба и тысячелистник так… дружили. Необычный вкус…

– Да что вы, Цветочек, – с удовольствием ответила Эйдис, расплывшись в улыбке. – Если так поглядеть, то в жизни все может дружить, если вовремя добавить не только цветок да веры, но и понимания. Сама не сразу узнала о таком сочетании. Это все опыт и наблюдательность!

– Точно, – щелкнул пальцами Кен. – Вы, Мать Тюлень, не перестаете меня удивлять. Ваши блюда – произведение искусства. Так сочетать нортлендские и флодренские черты в одной похлебке – это еще постараться надо…

– О, ну что вы, Ваше… – она запнулась, оглядев присутствующих за столом. – Ваша похвала для меня – лучшая награда! Ну, кушайте на здоровье, грейтесь!

Она рассмеялась и поспешила к стойке, оставив за собой аромат шалфея и теплого хлеба.

Лисандр наконец-то позволил себе успокоиться и приняться за еду. Если бы он был перед собой честен полностью, то признал бы урчащий живот и неистовый голод. Глаза разбегались по мискам остальных, из-за чего он припал руками к своей и принялся с большим аппетитом уплетать похлебку.

– Спасибо вам, Кен, за помощь, – произнес он, проглотив очередную ложку.

– Ох, ну что вы, обращайтесь, – отмахнулся он, не притронувшись к своей еде.

Седрик отчего-то тоже не касался стакана с янтарным напитком, лишь принюхиваясь к нему.

– Это грог, – поморщился он, отодвинув его в сторону. – Если кто-то будет, возьмите. А то будет как-то неприлично расстраивать Эйдис…

– О, «Тюлений поцелуй»? Пожалуй, я его хочу отведать. Ох, как здесь его распивают моряки… – Кен потянулся к стакану и сделал несколько крохотных глотков. – Ах да, не переживайте по поводу оплаты – все за мой счет. Мне в радость угостить гостей этого города.

– Вы настолько любите Хаутпорт?

– Больше, чем следовало бы, – усмехнулся он. – Он честный как никто другой. Честнее Хаутпорта не сыскать не то что по всему Флодрену, но и в других державах. Здесь ничто не притворяется тем, чем не является.

Он отчего-то отпрянул от спинки дивана и поставил локти на стол, заговорщически осмотрев сидящих.

– Разве что я.

Лисандру отчего-то стало не по себе, будто он что-то скрывал от них. Нет, он действительно что-то скрывает! Сомнение заклубилось в животе, и лорд прищурился, пристально взирая на Кена. Ну, или в животе заклубился с новой силой аппетит из-за горячей похлебки.

– Что вы имеете ввиду?

Юноша снова оглядел Лисандра, потом всех остальных. Он молчал продолжительное время, будто собирался с духом или подбирал нужные слова. Хангерфорда посетила навязчивая мысль, что Кен действительно таил в себе одну из главных тайн мироздания.

– Похоже, пришло время быть честным.

Он выпрямился, убрал руку от бокала. Вся легкость и игривость испарились вместе с клубами пара от яств. Осталась лишь уверенность и статность, которую Лисандр, впрочем, до этого уже подмечал в нем.

– Возможно, вы слышали о молвах здесь и за пределами Хаутпорта. Что именно тут, среди морозного моря, цветет один лютик.

Лисандр вздрогнул: о таком говорил Сиверд! Но к чему ведет Кен?

– Что ж… я тот самый лютик. Кентегрин Крофордский, к вашим услугам.

Седрик чуть не подавился, Амелия резко подняла голову. Далия лишь сжала ложку – костяшки ее хрупких пальцев побелели.

– Принц?.. – выдохнул Лисандр.

Кентегрин кивнул, не отводя от него взгляда. И снова на его бледном лице заиграла лукавая улыбка:

– Иногда проще и лучше быть просто Кеном, не находите? – тихо сказал он. – Как правило, титулы на корабле тонут первыми.

Снаружи ветер взвыл громче, словно подтверждая его слова.

Лисандр сидел возле Кентегрина и не мог поверить: неужели он сейчас по правую руку от наследного принца? Да он вообще не мог вообразить такое в своей жизни! И теперь многое начало проясняться… но вопросы лишь прибавлялись.

– Правильно ли я полагаю, – деликатно начал он, – что вы, Ваше Высочество…

– О, прошу, – принц взмыл рукой, – без формальностей. Они мне не по душе. Просто Кентегрин.

– А может сразу просто Кен? – усмехнулся Хангерфорд, но тут же стушевался. Однако Кентегрин рассмеялся:

– Как вашей душе угодно…

– И все же, – Лисандр вернулся к своему вопросу. – Правильно ли я полагаю, что вы знали о нашем прибытии?

– Можно сказать, что да. Поверьте, у такого человека, как я, много своих сторонников. И это не только море или ветер… впрочем, и они могут донести до меня важную весть. Но, признаться честно, я не знаю ваших имен.

Каждый представился наследному принцу, и его лицо обрело спокойное выражение лица.

– Лисандр… – повторил он имя, задумчиво оглядывая юношу. – Вы сродни тюльпану в зимнюю стужу. Статный, с ровной осанкой и выдержкой. Неужто и вы тоже умеете скрывать что-то от людского взора? Но от меня мало что может укрыться – сами понимаете, воспитание…

И тогда лорд вздрогнул. Кентегрин стал одним из немногих – да что уж говорить, единственным, – кто тут же догадался о его истинном происхождении. И не по одежке, как догадался на своем веку Седрик – отнюдь; он уловил тюльпанное благородство в повадках юноши. Лисандр отвел взгляд, но все же кивнул.

– Вот и еще одна тюльпанная черта: честность. Похвально, Лисандр, похвально…

– Прошу, пусть это останется в секрете. Не хочу проблем себе и… – он поджал губы, вспомнив того, кто до сих пор ждет его дома. – И отцу.

– Не волнуйтесь, я привык хранить не только свои, но и чужие секреты. Впрочем, думаю, мы еще успеем поближе познакомиться. Ибо…

Не успел он договорить, как в таверне стало тихо. Даже посуда перестала греметь, и затейливая песенка мальчишки у очага прекратила свой напев.

В этой тишине раздалось первое касание струн – непринужденное, будто кто-то неуверенно проверял звук. Потом второе – более звонкое. Умелый музыкант, вышедший к стойке, перебирал пальцами струны лютни, оглядывая каждого сидящего в таверне. Дрожащие аккорды разливались по залу, словно морские волны по песку.

– А вот и наш Уэнделл, – вполголоса сказал Кентегрин, оборачиваясь. – Странник и бедствие в одном обличии.

– Бард? – уточнил Седрик.

– И бард, и шулер, и прорицатель. Поначалу его баллады сложно понять, но со временем жизнь сама заставляет прочувствовать каждую строку. Они иногда чересчур проницательны.

Уэнделл уверенно играл на лютне, пока длинные светлые волосы спадали на лицо, а взгляд был устремлен не на слушателей, а куда-то в пустоту – быть может, на воющий ветер за окном.

И, наконец, зазвучала песня.

Я растила цветы там, где снег не лежит, Где трава по колено, а воздух дрожит. Мне шептали корни: «Не уходи одна, Ты для нас — как рассвет, ты для нас — как весна».

Но однажды в ладонь мне упал мотылёк, Золотистую пыльцу на пальцы прожёг. Он сказал: «Твоё сердце устанет в пути, Но ты всё же иди, ты всё же иди».

Я уйду за холмы, где вечерний покой, Где последний цветок расцветает под рукой. Не ищите меня — я теперь среди трав, Что хранят мою жизнь, мою смерть, мой устав.

В ней слышался зов чего-то утраченного, того, чему Лисандр не мог дать названия. Сердце беспокойно забилось в груди, внутри возникло ощущение, будто он знает, про кого эта баллада, от чьего лица поет Уэнделл. Но разум никак не мог ухватить это. И вместо восхищенных всплесков руками и свистов в адрес музыканта, он озадаченно смотрел на стол и напряженную Амелию, что и вовсе отвернулась от барда.

Он ушел также, как и появился: тихим ростком, прорвавшимся из земли. На мгновение никто не мог нарушить тишину, но спустя несколько секунд таверна залилась привычным гулом. Моряки вновь загомонили, тосты зазвучали в воздухе, а вслед за ними – удары кружек друг о друга.

Тогда и Кентегрин повернулся к новым знакомым с улыбкой.

– Я более чем уверен, что у вас осталось предостаточно вопросов ко мне.

– Несомненно, – буркнула Амелия.

– И хотелось бы узнать на них ответы, – добавил Седрик.

– Разумеется, – кивнул принц, и на его лице снова заиграла ухмылка. – Но в Хаутпорте не принято сразу раскрывать все козыри. А так как я не только житель дивной гавани, но и Лютиковый наследник… я особенно не люблю давать ответы просто так.

– И что вы предлагаете? – нахмурился Лисандр, скрестив руки на груди.

– А вот что, – Кентегрин взмахнул рукой, и тут же к ним подошел мужчина с деревянной коробкой. Принц кивнул ему, и тот, слегка поклонившись, удалился.

Лорд озадаченно смотрел на коробку, пока Кентегрин медленно открывал ее. Внутри оказалась… игральная колода. Такая же, как у Далии, но изысканнее и светлее.

– Предлагаю сыграть в «Клятву и Тайну». В наших кругах она до боли известна.

– Что-то слышала… – пробормотала Далия, попивая цветочный чай. – Но, увы, играть не умею.

– О, поверьте, правила очень просты, – принц принялся легко тасовать колоду. – Побеждает тот, кто первым избавится от всех карт. Проигравший же становится Хранителем Тайны. Остальное узнаете по ходу игры.

– Хранителем Тайны? – переспросил Лисандр.

– Тем, кто расскажет свою тайну выигравшему. Я смотрю, ты больше всех заинтересован в игре? – наследник неожиданно перешел на «ты», пристально наблюдая за Хангерфордом. – В таком случае… Рискнешь испытать судьбу один на один со мной, Лисандр?

Лисандр медленно выдохнул. Он ранее никогда не играл в карты. Исход был заведомо понятен – он проиграет. Но…

– Раз уж судьба так благоволит мне, – усмехнулся лорд, – то пусть так. Попытка не пытка. Быть может, воля Единой окажется на моей стороне.

– Вот и славно, – улыбнулся Кентегрин, закончив тасовать колоду. – Значит, игра началась.

Примечания: Недаром говорят: здесь доброта продается мерой соли* - хаутпортская поговорка, означающая, что даже добро в Хаутпорте имеет цену. В Хаутпорте соль служит мерой ценности и выживания. Так сложилось, что любую услугу, даже доброе слово, здесь соизмеряют с пригоршней соли. Данная пословица употребляется, когда речь идет о помощи не бескорыстной.

Глава 22. Шепчет роза волнам о буре

«Игрой открывают то, что скрывают клятвой.» Народная поговорка

Подготовка к партии началась.

Кентегрин вдумчиво, но умело — почти мастерски — тасовал карты. Лисандру помнилось, что в колоде четыре масти: Ирисы, Фиалки, Розы и Орхидеи.

— Правила довольно просты, — лукаво произнес принц, разровняв карты в руках. — «Клятва и Тайна» — одна из самых простых игр на «Фиалке да Розе».

— «Фиалке да Розе»? — переспросил Лисандр. — То есть не «Лепестки судьбы»?

— Верно, — кивнул Кентегрин, продолжая мешать карты. — «Лепестки судьбы», право, пользуются спросом у меньшинства, да и только для гаданий.

Лисандр медленно перевел взгляд на задумчивую Далию, которая то и дело посматривала то на него, то на принца. И когда та заметила взгляд дворянина, тут же кивнула — точно слушала их диалог с самого начала. Благодаря ее кивку он убедился в правдивости слов наследника.

— Но, признаться честно, — он исподлобья посмотрел на Лисандра, — я был бы не прочь узнать у лепестков, что меня ждет.

— Разделяю, — учтиво улыбнулся лорд, сделав вид, что ранее не гадал на «Лепестках судьбы». — Например, когда начнется наша партия: думаю, очень насущный вопрос, не находите?

— О, так жаждете сразиться со мной? — принц ухмыльнулся, положив карты на стол рубашкой вверх. — А может, вы не только это хотите узнать, Лисандр?

— Все может быть, — пожал плечами он. — И это зависит лишь от исхода партии. И от того, кто станет…

— Хранителем Тайны, верно. Ах да, правила…

Несмотря на лукавость и задорные комментарии, Лисандр понимал — это притворство лишь ради того, чтобы утихомирить водоворот внутри. Разбушевавшийся, он до боли в животе и даже легкой тошноты заставлял неистово волноваться и бояться начала игры.

А главное — потенциального проигрыша.

— Каждому из игроков раздается по шесть карт, — принц начал разъяснять правила, и лорд поспешил вынырнуть из пучины тревожных дум.

Тем временем Кентегрин уже раздавал себе и ему карты по заданному количеству, тем самым соблюдая правила.

— После этого определяется козырная масть — карта на дне колоды.

Он поднял ее, и Лисандр пригляделся: на дне колоды лежал Туз Ирисов.

— Ирисы, — констатировал он.

— Клятва, — дополнил Кентегрин. — Отлично. Ход партии до боли прост; для новичка — самое то.

«Надеюсь», — подумал Лисандр, невольно усмехнувшись и скрестив руки на груди. Спустя мгновение он поймал себя на том, что даже прищурил глаза и вздернул брови, с иронично-вдумчивым лицом слушая наследника.

— Один игрок кладет карту, а другой должен побить ее картой той же масти старше либо козырем. Если не может — берет еще одну карту из колоды. Главная цель — избавиться от всех карт. В противном случае…

— Проигравший становится Хранителем тайны — это я уже усвоил. Звучит и впрямь легко, — Лисандр поджал губы. — Что ж… не будем испытывать судьбу.

— Впрочем, и удачу — тоже, — хищно ухмыльнулся Кентегрин, взяв карты перед собой. — Начинаем.

Даже сейчас, когда игра только-только собиралась начаться, от наследного принца исходил флер азарта. Что же будет тогда, когда партия будет в самом разгаре?.. Лисандру было страшно это представить, что уж говорить о реальности.

Он оглянулся на остальных: те внимательно смотрели на стол, ожидая начала первого хода. Даже они увлечены «Клятвой и Тайной», когда как Лисандр боялся даже взглянуть на свои карты. Юноша глядел на своих друзей в надежде, что они наконец-то оторвутся от стола и посмотрят на него, поддержав перед началом партии. Сейчас ему как никогда нужна была поддержка. Будто от этой игры зависела дальнейшая его судьба.

И когда взгляд Амелии все-таки переместился на Лисандра, она мгновенно заметила его встревоженность и улыбнулась, уверенно кивнув. Вслед за ней подоспели Седрик и Далия. Травница в особенности попыталась незаметными для Кентегрина жестами и мимикой показать, что она болеет именно за дворянина. Конечно: она ведь так любит карты, пусть только и умеет гадать на них. Несмотря на явную усталость, девочка начала смотреть за партией.

Лисандр понял: отступать поздно, да и некуда. Он громко вздохнул и взял в руки карты, внимательно их изучая.

Шестерка Фиалок, Девятка Фиалок, Десятка Ирисов, Рыцарь Ирисов, Семерка Орхидей, Восьмерка Роз… А он сегодня прямо праведник — столько Ирисов и Фиалок! Еще немного, и можно подле дисцидеев стоять, проповеди читать… Вот так удача — получить столько карт этих мастей!

— Не тревожьтесь, — томно произнес Кентегрин, не отрывая взора от своих карт. — Я не стану с вами играть так, как со своими сослуживцами. Все-таки, вы только новичок, ваша первая партия… А мне бы не хотелось, чтобы она стала последней.

— Так?.. — протянул Лисандр, крепче стиснув пальцами карты.

— Так что я буду время от времени объяснять ход игры и правила. Есть некоторые нюансы… Поэтому начну ход.

Кентегрин выложил первую карту — Десятку Роз.

— Розы, — произнес он с легкой ухмылкой. — В данной игре — Тайна. Самая опасная и самая коварная. Они перебивают любую карту, но за это нужно заплатить.

— Чем? — Лисандр приподнял бровь.

— Взять еще одну карту из колоды, — ответил принц. — Но так как это первый ход, мне нет нужды брать ее. Любая тайна требует расплаты. Даже самая маленькая.

Лисандр судорожно переводил взор то на Десятку Роз, то на свои карты. Разум пытался войти в строй, всеми силами искать верное решение. У него в кармане есть козырная карта — Десятка Ирисов. А ничего старше Восьмерки Роз нет.

«Не стоит тратить единственный козырь в первом раунде», — эта мысль прозвучала в голове достаточно явно, чтобы ее проигнорировать.

— Значит, беру, — выдохнул он.

— Хорошо, — кивнул Кентегрин, пристально глядя на стол. — Действительно: иногда лучше промолчать, чем вскрыть все сразу.

Юноша покачал головой, не в первый раз заметив одну примечательную черту в принце — занятные речи и пословицы, которые уж явно не подходили под образ наследника Лютикового Трона. Судя по всему, именно так Хаутпорт влияет на людей — даже на представителей королевской династии.

Лисандр подтянул к себе новую карту из колоды. Королева Ирисов.

— Второй ход мой, — проговорил Кентегрин.

На стол плашмя упал Паж Ирисов.

— А вот это козырь, — начал пояснять принц. — Масть Клятвы. С ними, право, следует быть осторожнее: если отбиваешься Ирисами, то следующий игрок обязан ходить той же мастью.

— Иначе?

— Пасуешь, — он легко пожал плечами, рассматривая лорда. — Или берешь карту.

Юноша снова оглядел имеющиеся на руках карты и выложил Рыцаря Ирисов.

— Старше, — он демонстративно постучал ладонью по ней.

— Вижу, — усмехнулся Кентегрин, кивнув. — Быстро соображаете, милорд. Но не спешите радоваться — Клятва, как правило, оборачивается против того, кто в нее верит. Поэтому нынче мало кто обещает что-либо.

— Философски, — отметил Лисандр, покосившись на наследника.

Принц откинулся на спинку стула и жестом доброй воли предложил продолжить. Игра шла размеренно, спокойно, но оттого не становилось легче — сердце колотилось буйным штормом, и разум отчаянно пытался вырваться из бушующих волн тревоги.

Перед тем, как выложить карту, юноша уточнил:

— Не расскажете про другие особенности мастей?

— Что вы, конечно. Итак… Фиалки. Масть Верности. Их всегда кладут парами. По одиночке не живут: им нужна беспрекословная и взаимная верность. Забавно, не так ли? Даже цветы порой могут требовать, чтобы им верили взаимно.

Хангерфорд задумчиво кивнул, про себя перечисляя карты. Взгляд мгновенно зацепился за пару: Шестерка и Девятка Фиалок! Но он настоял:

— Та-а-ак… а что насчет Орхидей?

— Масть Удачи. Она приносит быстрые выигрыши, да вот только единожды. Туз Орхидей — беспрекословный козырь: перебивает все, даже Розы. Но сыграть им можно только один раз за партию: удача не любит повторов.

— Благодарю. В таком случае…

Лисандр вытащил две карты — Шестерку и Девятку Фиалок.

— Фиалки, — произнес он. — Как вы и сказали, всегда кладут парами.

Кентегрин молча взял карту из колоды, и тогда внутри Лисандра начал утихать вихрь страха: триумф, пусть и недолгий, заставил успокоиться.

— Повезло, — признал принц. — Фиалки редко когда приносят удачу, зато показывают настрой.

Лисандр слегка улыбнулся. Он уже меньше боялся ошибиться — механика становилась понятнее и проще с каждым ходом.

Следом он выложил Восьмерку Роз.

— Рискнете?

— Всегда, — отчеканил Кентегрин и отбил ее Пажом Роз. — Старше. Но за победу придется взять карту.

Он так и сделал; спрятав новую карту к остальным, наследник ухмыльнулся:

— Видите — все честно. Тайна требует платы. Порою — довольно высокую.

Кентегрин ненадолго отвел взгляд. Лисандру почудилось, будто он сказал больше, чем хотел.

— Ладно, — выдохнул он, чуть улыбнувшись. — Идем дальше.

На стол легла Девятка Ирисов. И Лисандр тут же отбился Десяткой той же масти.

— Клятва против Клятвы, — лицо наследника неожиданно стало задумчивым. — Даже как-то иронично.

Он немного помолчал, а после добавил почти шепотом:

— Иногда стоит держать слово даже тогда, когда оно никому не нужно.

Лисандр не ответил, хотя всем нутром почувствовал, что это явно не про игру. Он положил Семерку Орхидей.

— Орхидеи… — протянул Кентегрин. — Удача. Посмотрим, кому она сегодня улыбнется.

Он выложил Девятку Орхидей.

— Удача переменчива, как сказали бы мои судовые товарищи. Сегодня с нами, завтра — с теми, у кого в руках пылает факел.

Удивило то, что он сказал это так ровно, будто говорил о сегодняшней пасмурной погоде за окном. Лисандр тут же поднял глаза:

— Инквизиторы?..

— Возможно, — не глядя на него, ответил Кентегрин. — Говорят, что они уже шныряют по докам. Но не будем о грустном, ваш ход, милорд.

Лисандр вздохнул, выложив Королеву Ирисов.

— Серьезно настроены, как погляжу, — заметил принц и выложил еще одну карту.

Туз Орхидей.

— Недаром говорят, что всегда нужно иметь туз в рукаве. Особенно когда это абсолютный козырь.

Он следом положил еще одну карту на стол: Девятка Роз и подался вперед. Триумф уже играл в его глазах, ведь… он остался без карт на руках. А у Лисандра в ладонях все еще покоилась одна карта, Семерка Роз. Он никак не мог отбиться, отчего молча, поникши, взял еще карту из колоды. Итог партии прозвучал из уст принца:

— Игра окончена.

Лисандр опустил карты, как и взгляд. Недавний триумф погас тусклым огнем, что затопило море предсказуемого поражения и грусти.

— Значит, я проиграл, — констатировал он, пытаясь скрыть от Кентегрина досаду.

— Хранитель Тайны, — уточнил принц, собирая карты обратно в колоду. — По правилам, теперь вы должны что-то мне открыть: секрет, мысль, признание — все, что вашей душе угодно.

Он посмотрел на Лисандра чуть внимательнее, заговорщически:

— Но можете пока что оставить при себе. Не время открываться.

Кентегрин выбрал одну карту и положил перед Хангерфордом. На лицевой стороне — фиалка.

— На память, — коротко выдал он. — Или на удачу. Хотя, право, они редко идут порознь. Быть может, и верность иже с ними — кто знает?

Лорд удивленно похлопал ресницами, а потом бережно взял в руки карту и спрятал в карман рубахи, кивнув. У него не хватило слов, чтобы отблагодарить наследника.

— Что ж… думаю, что на этом можно закончить нашу трапезу, — Кентегрин обернулся к остальным. — Надеюсь, наша игра вас заинтересовала.

— Вполне, — отозвалась Далия, даже чуть улыбнувшись. — Занятно, так еще и просто. Быть может, и я отыграюсь.

— Как славно, — принц расплылся в довольной улыбке. — С нетерпением жду этого мгновения.

— Если честно, сейчас я тоже жду одного мгновения — поскорее лечь в постель, — отозвалась Амелия, зевая. Вслед за ней разразился зевотой и Седрик.

— Верно, — кивнул наследник. — Вам следует отдохнуть. В таком случае не смею вас задерживать. Хорошего вечера.

Все начали собираться обратно, и лишь Лисандр никуда не торопился — он даже сам не понял, почему. В голове все еще вился ворох неугомонных мыслей о Кентегрине, его жизни в Хаутпорте и, впрочем, всех его словах. Хотелось побольше об этом узнать, чтобы уснуть с утихомиренным разумом.

Он тихо подошел к Амелии и произнес:

— Вы идите, а мне надо с Его Высочеством остаться, — даже в такой тихой беседе он постеснялся назвать принца по имени вопреки его же просьбе. — Нужно кое-что узнать, иначе я сегодня не усну.

Амелия молча кивнула, явно понимая: подле наследника Лютикового Трона вряд ли предвидется опасность. По крайней мере, на это Лисандр уповал всем сердцем.

Пока он перешептывался с Дарованной, Кентегрин стоял у стойки напротив Эйдис, расплачиваясь за их яства. Даже с этого расстояния были слышны возгласы трактирщицы и ее лукавые, но столь искренние слова:

— Почаще приходите, ну что вы! Так редко заходите, что аж душа рвется на лоскуты…

— Мать Тюлень, не тревожьтесь вы так: как только подворачивается возможность, так сразу захожу.

— А тюленя моего по голове гладите? — прищурилась она, ухмыляясь.

— Глажу-глажу, как по-иному быть может? Негоже не приласкать ушастого тюленя перед тем, как зайти в таверну «У Ушастого Тюленя», — Кентегрин тихо засмеялся, а вот Мать Тюлень разразилась звонким хохотом.

— Вот ведь болтун, а! — фыркнула она сквозь смех. — Все-все, не смею вас задерживать, а то вас… ждут.

Лисандр тут же приосанился и вытянулся ровным стебельком. В тот же миг в его сторону обернулся Кентегрин и мягко улыбнулся, словно ожидал такого исхода. Он молча — или лорд попросту не услышал его слов — распрощался с трактирщицей и двинулся к нему.

— Все-таки у вас остались ко мне вопросы, Лисандр?

— Верно… их довольно много. Конечно, мне несколько неловко их вам задавать, все-таки я стал Хранителем Тайны, а не вы…

— О, бросьте, — Кентегрин небрежно махнул рукой, забирая свой камзол и надевая его на себя. Лисандр следом за ним схватил меховое пальто и принялся натягивать на тело, чтобы не замерзнуть. — Я с радостью на них отвечу.

Даже невзирая на прочие уступки и действия наследника, юноша никак не мог понять: отчего он так добр к нему? Но, как бы то ни было, он решил принять очередной жест доброй воли и улыбнулся принцу.

— Отлично. Пройдемся по набережной? Уж не знаю, успели ли вы там побывать или нет, но вид красивый. Да и сейчас там будет слышно только море, а оно — безмолвный слушатель и собеседник, мало кому рассказывает чужие секреты.

— У него самого их тьма тьмущая, да? — подхватил Хангерфорд, выбираясь на морозную, студеную улицу вслед за Кентегрином.

— Именно, — он засмеялся, тут же двинувшись к берегам Хаутова моря.

По ощущениям, и без того морозный воздух стал куда суровее и колючее — настолько, что Лисандру приходилось щуриться и дышать ртом, лишь бы не попасться на иглы холода. Пристань была ветхой, но даже спустя столько лет оставалась крепкой и надежной: здесь сильнее пахло солью и железом — немудрено, все же мимо судоверфей и моря проходили юноши. Отчего-то стало спокойно и комфортно: быть может, из-за того, что само Хаутово море обладало тихим нравом в этот час. А может, из-за компаньона… Кентегрин шагал чуть впереди, спрятав руки в карманы камзола, безо всякой тревоги разглядывая корабли.

— Что ж, спрашивайте, — отозвался он. — Все-таки, я обещал. А я привык несмотря ни на что выполнять свои обещания.

— Именно поэтому вы за игрой сказали, что… стоит держать слово даже тогда, когда оно никому не нужно?

Кентегрин усмехнулся и слегка сбавил шаг, чтобы идти подле дворянина.

— Верно. А я погляжу, вы очень внимательны…

— Можно и так сказать. Знаете ли, при чтении книг действительно стоит читать между строк… впрочем, как и при общении с людьми — то, что я узнал за все это время.

— Абсолютно, — кивнул принц. — Вы быстро учитесь, я уже это заметил по мере игры. Что могу сказать… похвально, Лисандр.

На это он ничего не ответил, лишь слегка отвел взгляд, расплывшись в улыбке. Несмотря на то, что его и до этого хвалили, говорили о его достижениях и успехах, слышать это от Кентегрина было… крайне необычно и даже по-новому. Потому что он — никто иной, как наследник флодренского трона и, возможно, он общается с будущим королем Флодрена. И такого рода слова от него — высшая похвала, думалось Лисандру.

— Кстати, если зашла речь об игре… — наконец разорвал тишину лорд. — Вы говорили про факела… это правда? Инквизиция уже здесь?

— Уже, — просто ответил Кентегрин. — Их разведчики в городе уже день так точно, а может, и дольше. Впрочем, Хаутпорт всегда был под присмотром, но не таким жестким, как тот же Сент-Эйлитс. Отчего-то, судя по всему, Инквизиция думает, что здесь мало кто может показать исключительные способности. Немудрено: здесь моряки да рыбаки, и большинство — нортлендцы. А они по своей природе молчаливы и скрытны не по приказу, а по своим убеждениям и нраву.

— И вы… не боитесь?

— Боюсь, что ж лукавить, — выдохнул принц. — Но страх — не повод молчать. Иначе Инквизиция одержала бы победу без мечей и пламени.

До того тихие, размеренные волны стали резче и громче. Лисандр вздрогнул, когда стихия отозвалась где-то в чертогах души, и от этого стало волнительно.

— А почему вы нам помогаете? Вы же могли поступить также, как Его Величество, Инквизиция, Церковь… в конце концов, народ?

— Мог бы. Но я не такой. Ибо всяко легче помочь чужим, чем своим. Особенно когда знаешь, что коль поможешь — сделаешь поистине доброе дело. Эта черта досталась мне от моей матери.

Он горько усмехнулся, подойдя к ограждению и схватившись руками за перила.

— Королева Елена? — отчего-то Лисандру стало необходимостью удостовериться в своих познаниях.

— Да. Она была не просто королевой. Она верила, что закон можно переписать. Что… Иные не жестокие, гнусные существа, а тоже люди. Пошла наперекор воле отца, стала править несмотря на протесты после его кончины…

— И отменила Закон об Инквизиции, — закончил Лисандр.

— Да, — кивнул принц. — И воспитывала она меня также: судить не по званиям и ярлыкам, а по поступкам. Не взирать на людские предрассудки, узнавать все самому, а не вестись на слухи и страх прочих. Старалась сделать так, чтобы я это запомнил на всю жизнь, до самого последнего вздоха…

Юноша неожиданно замолчал, а Лисандр увидел, как принц крепче стиснул перила.

— А потом она скончалась. Также, как и отец — удивительное совпадение, конечно… Такая же юркая, быстрая хворь поразила их двоих. Только вот Ирнеста Первого запомнили как Справедливого, а Елену — Безумной…

— И Аконитовой, — выдохнул лорд, тоскливо взирая на наследника.

— И все потому, что она знала истину — что Иные не чудовища. В этом и кроется вся суть, Лисандр: убежденные в своей вере люди всегда самые опасные. Впрочем, тогда уже гневиться смысла не было: я ничего не успел сделать. Мог лишь наблюдать… И хоронить.

Кентегрин на мгновение улыбнулся — скорее, чтобы не сказать ничего лишнего.

— Знаете ли, — продолжил он, обернувшись к Лисандру. — Когда я задумываюсь о том, что несу наследие своей матери, то это вызывает во мне бурю эмоций.

— Правда? — удивился лорд, покосившись на принца. — И что это за буря?

— Не стану разглагольствовать и перечислять, хоть я и могу, — усмехнулся он, но после этого его лицо тут же стало спокойным, почти грустным. — Я чувствую гордость. Понимая, что не несу за собой разрушение и жестокость — как мой брат, — я действительно испытываю это чувство. Моя мать была одной из самых смелых женщин, которых я знаю. И мне хочется быть таким же, как она.

— Я понимаю, — сочувственно улыбнулся Хангерфорд. — Я тоже чувствую гордость, когда думаю о своей матери. Как мне говорили, она… она была сильнейшей Дарованной.

Эти слова дались с огромным, неимоверным усилием. Почему-то он даже после признаний Кентегрина о том, что он не считает Дарованных чудовищами, гнусными отродьями Падшей, безъединцами… Лисандр кое-как выдавил из себя свое признание.

— Но я ее не знаю. Совсем. Лишь ее имя, кем она была и что она сделала. И то, я это узнал совсем недавно, слишком… поздно.

— Жить в неведении — худшее, что можно себе представить. И, как правило, иногда поздно — не значит напрасно. Главное, что узнали. Это уже начало, — кивнул Кентегрин. — Я тоже не знаю, как и почему захворала мать. И как же мне тоже хочется узнать, что на самом деле стряслось, узнать об этой хвори хоть что-то… Ведь ничто не предвещало беды. А на ее похоронах лишь я скорбел.

— А… а как же Его Величество?

— Дэринг… Дэринг и слезинки не пролил. Впрочем, он всегда был близок к отцу, нежели к матери. Даже внешне походит на него. Мы всегда были порознь, да и не особо ладили.

— Поэтому вы живете здесь, в Хаутпорте? Почему остались у моря? У вас ведь есть… куда вернуться.

После этих слов по сердцу будто кинжалом провели. Лисандр задумался: а есть ли куда ему самому воротиться? Ждет ли его до сих пор отец? Или… уже разочаровался и не считает его своим сыном? Как он там, в имении? Всё еще ли служит у них Уильям, всё еще ли с кухни доносится звон посуды, всё еще ли стоят на полках фолианты, книги? Душа терзалась между желанием и боязнью узнать истину. И сейчас Хангерфорд выбрал страшиться выявить правду… лишь на время. Отчего продолжил слушать собеседника:

— Есть, — пожал плечами Кентегрин. — И отчасти вы правы. Там, куда можно вернуться, меня уже нет. Я с двенадцати лет обитаю среди моряков и флодренцев, неся на своих плечах не только наследие королевы Елены, но и короля Хаута Первого Мореплавателя — учусь морскому делу. Хаутпорт честнее любого дворца: здесь хотя бы знаешь, с кем говоришь. И здесь не опасно говорить о матери. Отчего её наследие до сих пор живо. Не только в кургане с одним-единственным маком на вершине… А вы, Лисандр? Гордитесь тем, что несете волю своей матери?

— Я?..

Он не ответил сразу. В голове метался рой неугомонных мыслей, что предстали перед Лисандром выбором. Идти по стопам матери или выбрать собственный путь? И каждая из этих дум отзывалась в разуме чужим голосом: отцовским, наставническим, чуждым. Сколько он себя помнил, за него решали, как ему жить, что знать, кем быть. Даже находясь запертым в четырех стенах, отец наказывал ему быть истинным тюльпанным благородством. Его жизнь была тенью чужих желаний. Даже имя свое он ныне прячет, скрывает ото всех — чтобы не перебросить обличения на отца, чтобы не навлечь беду.

Но чем больше он скрывается, тем сильнее чувствует: он живет не ради кого-то, а вместо кого-то.

Лисандр сцепил пальцы в крепкий замок, почти до боли.

Свобода обратилась не даром, а пустотой, в которой нужно самому совершать шаг. И если его мать принесла себя в жертву ради людей — как ему казалось, — он не должен становиться новой жертвой ради памяти о ней.

Даже если придется защищать Флодрен, даже если столкнуться с Инквизицией, он будет делать это ради себя — ради того, каким бы мог стать этот мир, а не ради призраков прошлого. Имя ему не нужно: оно все равно никогда не принадлежало ему. Никто о нем не знал всю его жизнь — так почему сейчас должен узнать?

Он останется Безымянным. Из любви к отцу, из памяти о матери, из верности себе. Без клятв, без титулов, без лавров и почестей. Лишь с внутренней решимостью и выбором, которые наконец-то принадлежали лишь ему одному.

Наконец-то.

Лисандр произнес:

— Знаете… я ведаю о подвигах своей матери. Но я хочу идти своим путем. Да, я её наследник, но она была бы рада, если бы я не был зависим от нее и ее судьбы.

Кентегрин замер, повернувшись к нему. Некоторое время он просто смотрел на Лисандра, точно примеряя его слова на себя. И только после того, как волна рухнула на берег, обмолвился:

— Пожалуй, вы правы. Наследие не для того, чтобы держать нас. Скорее для того, чтобы мы поняли, откуда растут корни нашего цветка. Не более.

Он поправил ворот камзола, глядя на море, где редкие волны устало отражали лунный свет.

— И все же… если вас найдут, Лисандр, — голос наследника стал четким, серьезным, и лорду стало не по себе, — не говорите, кто вы на самом деле. Инквизиция особо зла на тех, у кого есть прошлое.

— Они уже здесь, — убедительно кивнул Хангерфорд, вспомнив недавние слова Кентегрина.

— Да. Вопрос только в том, кого начнут искать в первую очередь.

Он посмотрел на Лисандр в последний раз, кивнул — словно давний приятель, не как наследник трона.

— Возвращайтесь к остальным. Мороз крепчает. И пусть ночь хоть немного послужит вам покоем.

— Вам тоже, — коротко ответил лорд, улыбнувшись.

Они разошлись у развилки, где пирс переходил в узкую улочку. Пройдя несколько ярдов, Лисандр обернулся — Кентегрин стоял поодаль, у тех же перил, повернувшись к Хаутову морю. Дорога к рыбацкому дому заняла немного времени, но в этот раз казалась длиннее: ветер бил в лицо, запах дыма, соли и чего-то терпкого смешивались в один-единый смерд, из-за чего кружилась голова. В окнах каменных построек уже давно погас свет, и лишь тусклые уличные фонари освещали переулки.

Лисандр тихо вошел в рыбацкий дом, стараясь не разбудить остальных. Амелия спала, повернувшись к стене, Седрик и Далия тоже не двигались. Лишь фамильяры не дремали, особенно Гамлет — тот сразу подлетел к своему гардиару, принявшись расспрашивать его и даже отчитывать, но усталость Лисандра быстро дала ему понять, что все волнующие вопросы стоит задать с утра.

Скинув пальто, Лисандр присел на край своей кровати и долго смотрел в одну точку, пытаясь вспомнить, с каким тоном Кентегрин сказал: «Если вас найдут, Лисандр, не говорите, кто вы на самом деле».

Потом наконец лег. Мысли все еще ходили кругами, но усталость взяла свое.

И перед тем, как погрузиться в мир сладких грез, он успел подумать: быть может, впервые за все время выбор действительно принадлежал именно ему.

Глава 23. Свеча и море делят тишину

«Тишину у моря делят лишь те, кто познал бурю.»

Хаутпортская пословица

Прошло несколько недель. Хаутпорт все еще находился во власти гнева зимы и её яростных нападок: то на гавань обрушится метель, то настигнет продолжительный снегопад, то пронзит морозная стужа, от которой не могли спастись ни жители, ни сам город.

Впрочем, морской порт был в осаде не только снежной поры.

Как и предупреждал Кентегрин, Инквизиция нагрянула в город, однако патрули и редкие обыски объявила лишь спустя некоторое время. Ее появление было сродни звону церковного колокола: с одной стороны, его ждешь и знаешь, когда он прогремит, но с другой он все равно застанет врасплох. Все это время путники почти не выходили из рыбацкого дома; выбирались лишь по необходимости и после условных весточек Кентегрина. Тот пользовался услугами портовых мальчишек, сновавших с поручениями между тавернами и рыбацкими домами. Для постороннего глаза его письма выглядели как невинные записки о товаре или улове — даже Ведающий не заподозрил бы подвоха.

И лишь тогда, когда отгремела вторая половина февраля, Инквизиция стала показываться реже. Даже сам Хаутпорт выдохся от ее натисков и обходов, что, казалось, не имели конца: стражники бродили ближе к рынкам, а в переулках Старого центра вновь и вновь раздавались былые хохоты рыбаков, звон посуды и лязг железных ведер. В воздухе наконец заиграла привычная и присущая морской гавани непринужденность и веселье.

К тому времени Лисандр успел выбрать для себя укромный залив между отвесными домами: отправляя Гамлета на их собственный патруль, лорд выявил места, куда слежка и обходы Исполняющих не доходит. А подобных этому местечек — тихих, безлюдных, столь отшельнических — в Хаутпорте оказалось уйма. Впрочем, здесь и вода тише, чем в гавани. Даже птиц меньше над головой летает… за исключением одного настырного филина.

К февралю тренировки у моря стали не то чтобы привычкой, скорее необходимостью: каждый день приближал к одному и самому главному, судьбоносному празднику — Рождеству Линнеи. Но для Лисандра сей день сулил отнюдь не радость и грандиозное торжество, а битву. Битву за будущее Флодрена. Именно поэтому он несмотря ни на что, изо дня в день, раз за разом тренировался и пытался выдавать хоть какие-то видимые результаты. Он не только хотел стать сильнее; он желал разделить бремя с водой и передать ей хоть толику своих переживаний.

Он стоял по колено в воде, глядя, как волна одна за другой набегает к берегу и щекочет кожу. Раньше Лисандр пытался сдерживать поток силой — теперь лишь следил, чтобы она не разбивалась о берег. Опуская ладонь в воду, подсознание пыталось ощутить незримое касание волн, их зов и шепот. Словно оно было чем-то осязаемым. Лисандр давно уже понял: вода справедливо капризна. Злишься — она отвечает тем же. Если же учтиво просишь о чем-то — сменит гнев на милость и отзовется. А если внимательно слушаешь — любезно расскажет все, что душе желанно. И когда юноша прокрутил в разуме эти негласные, неоспоримые заветы, волны под нежным натиском его пальцев отступили, послушав его просьбу.

Потом он медленно выпрямился и выдохнул. Хангерфорд понял: еще один шаг к успеху — правильное дыхание. Ровное, как течение реки. Глубокое, как потаенные уголки подводного мира. В ту же минуту вода поднялась, повторяя ритм легких, и начала окружать Лисандра мягким, плескучим кольцом. На вдох шире, на выдох — тише. Если сбиться — разрушится на мириады морозно-колючих соленых капель. Раньше при таком исходе он злился. Теперь же просто повторял все еще раз, чтобы снова оказаться в водяном круге. То было сродни схваткам с Исполняющими — битва за битвой, побег за побегом… и в конце концов Лисандр смог дать им отпор.

Выбравшись из оков, он вытянул кольцо в горсть воды, медленно растягивая и разъединяя надвое. Раньше не удавалось. Но сейчас две струи расходились в стороны, сохраняя форму. Он не стал выбирать одну из них, с какой потренироваться усерднее — уделял внимание каждой, позволял двигать так, как им угодно. Будто сейчас в его власти и руках — перипетии будущего. Каждое из них сулит разные исходы и дополнительные тропы… но вправе ли он выбирать, как пойдет дальше его судьба? Он выбрал свой путь — путь спасения себя и всего королевства. А каким будет финал, на то воля Единой. Он сделает все, что в его силах. Но выбирать между двумя — не его удел.

Под конец тренировки не хватало сил выполнить еще одно упражнение. Солнце спускалось с зенита, прекращая из раза в раз ослеплять Лисандра своими пусть и тусклыми, но могучими лучами. Он сидел на камне и прислушивался будь то к вою ветра, или к крику чаек где-то далеко, ближе к пристаням… либо к морскому шепоту, что вторил свисту бриза, рассказывая нечто забытое, бередящее глубины души. Море всегда знало, что больше всего волновало юношу. К тому времени куда сильнее запахло водорослями и железом. Лисандр наконец-то понял, что ему больше всего претило в запахе Хаутпорта — ил. И он старался как можно скорее от него отмыться и избавиться.

Пора уходить. Когда он поднялся и отправился обратно к рыбацкому дому, ноги с трудом волочились: онемели от холода и уколов морозной воды. Но при этом внутри теплилось чувство, до боли приятное, но пока еще чуждое.

Это первый раз, когда он ощутил, что не проигрывает.

***

Вечер уже вовсю разыгрался по ту сторону заиндевевшего окна: несмотря на блеклость горизонта, солнце попрощалось с Хаутпортом до следующего утра. Впрочем, и луна была готова вознестись по небу. И, признаться честно, Лисандр желал снова встретиться с ней.

Рыбацкий дом к позднему вечеру пропах сушеными травами — Далия повесила их прямо у очага, и вскоре от мятного дуновения начало неистово першить в горле. Но, как бы то ни было, внутри властвовал душистый аромат, приносящий юноше лишь благодать и душевное равновесие. Даже запах моря и соленой влаги приглушились в воздухе, и это, право, оказалось как нельзя кстати: за эти недели Лисандру крайне надоело постоянно улавливать этот дух.

Когда окончательно стемнело, в дверь постучали. Далия замерла, развешивая остальные травы, а Амелия самовольно ухватилась за рукоять клинка. Лисандр был единственным, кто встал и решил отворить дверь. Но за ней не оказалось никакой опасности, напротив: за порогом стоял мальчик лет девяти в плаще и накидке, из которой показался красный нос и пунцовые от мороза щеки. Тот робко протянул свернутый в трубочку и закрученный непримечательной веревкой лист. Очередное послание от Кентегрина. Как только Лисандр взял из детских рук свиток, мальчишка засеменил по каменной тропинке.

Кентегрин в этот раз написал слишком коротко, четко и по существу:

«Город снова обыскивают. Не высовывайтесь. Постараюсь наблюдать за обстановкой и дальше; вас обыски затронуть не должны. Я об этом позабочусь. Хорошего вечера.»

Это было непривычно. Обычно Кентегрин писал сдержанно, обходными фразами, но на этот раз в строках чувствовалась поспешность.

Никто ничего не сказал, когда Лисандр прочел эти строки. Лишь Амелия взяла листок, и сама перечитав послание, смяла его и бросила в пламя камина. Впрочем, никто не возражал: лучше избавиться ото всех возможных улик, чтобы в случае чего обвинения не перешли на Его Высочество.

После весточки принца в рыбацком доме все равно было тихо и уютно, но помимо дуновения трав в воздухе витала тревога, разгоняемая горящей свечой в центре круглого стола. Далия предложила остальным выпить немного чая, а Лисандр вызвался помочь ей с травами, которые она любезно сушила весь день.

Ветер по прежнему давал о себе знать, стуча о ставни окон, но каждый был занят своим делом, так что внимания от обитателей он не добился. Пока травница возилась у стола, вяло перетирала листья тысячелистника, Лисандр сидел рядом, усердно следя за ее действиями и между делом срезая корень валерианы. Под чутким руководством девочки, у него это удавалось с переменным успехом.

— Не дави сильно, и не срезай слишком много. Корень должен дышать и давать аромат, понимаешь? — ее голос был тихим, а движения пальцами — медленными, задумчивыми. Будто она была готова уснуть прямо за столом.

— Дышать? — хмыкнул Лисандр.

— Да, а как же? Все травы живут, порою даже после своей смерти, пока в них остается дыхание земли. Потом умирают, но, видишь, все равно лечат людей. Видимо, в этом и смысл: оставаться полезной… даже после смерти.

Почему-то эти слова она произнесла с такой горечью, будто ей полынь в рот положили. Но Лисандр лишь выдохнул и кивнул, как бы соглашаясь с ее мыслью.

— Может, и люди способны на такое, — пожал он плечами.

— Может. Даже тут можно сравнить человека и траву…

Лисандр слегка хихикнул ее складу ума. Все-таки травничество у нее в крови: все параллели проводит через растения и цветы. Это выглядело даже умилительно, но больше всего — познавательно и интересно для него самого.

— Нет, ну а что? Логично же, — с нарочитой уверенностью произнесла Далия, услышав усмешку лорда. — Если траву высушить правильно, в ней останется жизнь. С одной стороны сухая, но с другой — живая.

— А знаешь… — протянул он задумчиво, приступая к листьям мяты. — Ведь и вправду логично. Те же писатели — их книги даже спустя несколько веков остаются культурным достоянием. Тот же Пиршекс, до сих пор жив… благодаря своим творениям.

— А я о чем говорю! — воскликнула травница, ухмыльнувшись. — Я никогда не скажу чепухи. Давай, Лисандр, приступай к мяте…

— Я же уже…

— Тогда пережми ее немного, так она даст еще больше аромата. Только не измельчай, Единой тебя молю. А то вовсе потеряет аромат и все эфирные масла.

— Хорошо-хорошо…

Он начал усердно мять листья, и в воздухе еще сильнее завитал яркий и освежающий запах мяты, от которого даже кружило голову. Лисандр представил, каким на вкус будет чай, если сейчас только от аромата он блаженно прикрыл глаза.

— Не спеши, — сказала Далия. — Мята любит терпеливых.

— А хмель? — отозвался Лисандр, теперь оказывая натиск на листья нежнее, чем мгновение назад.

— Хмель любит всех, — усмехнулась Далия, ставя воду на огонь. — В особенности сонливых.

Амелия тем временем принесла старое одеяло, постелила его на лавку и сама же на ней расселась, наблюдая за лордом и травницей.

— Честное слово, если еще немного будет пахнуть травами, я сама засну.

— Потерпи, — спокойно ответила Далия. — Хоть что-то должно хорошее происходить… вот, чай приготовим, согреемся еще сильнее.

Седрик сидел у окна, разглядывая причудливые узоры инея на стекле. Порою он даже протягивал к ним палец, вырисовывая копию орнамента и создавая нечто новое. А иногда опускал голову, разглядывая свой треликс и поглаживая его большим пальцем. Когда Далия начала ловко крошить фенхель, он неожиданно заговорил:

— У нас дома мама тоже делала чай. Только без этих названий: даже не говорила, из чего, какие травы положила, цветы… Просто называла его успокаивающим, — архивариус вздохнул, и на его лице показалась легкая улыбка.

— А ты ей помогал? — отозвалась Далия; ее голос отчего-то стал нежнее и спокойнее.

— Редко. Мама считала, что лучше всех приготовить чай никто, кроме нее, не сможет, поэтому мало кого подпускала. Даже рецептом ни с кем не делилась.

— Кого-то мне это напоминает, — лукаво протянула Амелия, скрестив руки на груди.

Лисандр понял, о ком идет речь, и тут же повернулся к Далии, что уже бросала в миниатюрный чайничек все травы.

— Ой, да ладно тебе! — махнула она листьями мяты в руке, и капли воды на них тут же устремились на Лисандра, однако она этого не заметила. — А что, неправда что ли? Между прочим, ты сама не горела желанием хоть раз приготовить чай!

— Зато я глинтвейн готовить умею, и даже Верховная считает его самым лучшим!

— А я отлично умею готовить блюда из ничего, — Седрик прильнул подбородком к подоконнику. — Думаю, тоже хорошее качество. Если меня к плите подпустить, то сожгу все и вся, — он взглянул на Амелию с доброй ухмылкой и подбодрил устремленным вверх кулаком.

Лисандр прыснул от смеха. В груди расплылось приятное, до этого уже знакомое чувство. Он чувствовал себя как дома и, судя по всему, замерзшее из-за страхов и предрассудков сердце Седрика тоже начало оттаивать. Между тем травница клала внутрь чайник валериану.

— И все-таки, — продолжил архивариус, — когда я пил ее чай, все становилось как-то… легче.

— Значит, чай действительно работал, — искренне улыбнулся Лисандр, подперев ладонью щеку и уставившись на умелые действия Далии.

— Или мама, — добавила она, заливая горячей водой травы в чайнике. Тогда она уже положила в него и фенхель, и хмель вслед за мятой. — Иногда не поймешь, кто кого лечит: она или чай. И да, Лисандр, смотри: никогда не заваривай чай в кипятке — только в горячей. А то так утратишь половину запаха и лечебных свойств.

— Понял, — кивнул он.

Травница кивнула в ответ и прикрыла чайник крышкой, откинувшись на спинку стула с явным облегчением.

— Ну, теперь немного подождем. Валериана любит тишину, — Лисандр не в первый раз заметил, что Далия говорит о травах как о живых людях, со своими чувствами и мыслями.

— Прямо как Седрик, — отозвалась Амелия, по-доброму ухмыльнувшись.

— Именно, — ответил он. — Надеюсь, меня потом в настой не добавят, вслед за валерианой.

Атмосфера создавалась все теплее и комфортнее, и это происходило далеко не из-за чая, приготовленного умелой рукой Далии и робкими действиями Лисандра. Все это благодаря компанейскому духу, который наконец-то начал окончательно расцветать в студеной морской гавани, спустя несколько месяцев их путешествия по Флодрену. И Лисандр надеялся, что они все-таки достигнут своей цели и останутся друзьями и дальше. Ведь, как он говорил, цветы растут даже сквозь камень. Несмотря на все трудности и преграды, они сумеют их преодолеть и расцвести вслед за державой.

Но вот… что будет с ними дальше?

— А когда все закончится, — начал Лисандр, неуверенно оглядывая каждого, — что бы вы сделали в первую очередь?

Снова молчание. Никто не решался ответить первым. Однако Седрик все-таки решился:

— Я бы сначала вернулся домой. Проверил, как там все: живы ли, здоровы ли… А потом уже решал дела с архивом. Если, конечно, меня туда подпустят, — он горько усмехнулся. — А это вряд ли. Епископ точно будет не рад моему возвращению.

— Я… понимаю, — с трудом выдавил Лисандр, стараясь сдержать подступающие слезы. — Я бы тоже вернулся домой. К отцу. Извинился бы за все на свете: за побег, за проступки, за молчание… Не знаю, сумеет ли он простить меня. А еще бы стал ухаживать за нашим садом, а не только гулять по нему, — он заулыбался, и крошечная слезинка всё-таки скатилась по его щеке. — Сажал бы цветы сам: георгины, ирисы… А еще тюльпаны и гортензии. Чтобы отец понял: я не забыл, чему он меня учил.

— Георгины… — мечтательно протянула Далия. — А я… я бы стала управлять лавкой при аптекарском доме. Варила бы настои, сушила травы, создавала новые рецепты и рассказывала о них людям. И все же я бы хотела, чтобы ко мне приходили не из-за недугов, а просто так, поговорить. Поставила бы на прилавок фиалки, георгины, ирисы… чтобы сразу при входе чувствовался аромат весны и зазывал к себе.

— А я бы, наверное, осталась там, где я нужнее, — проговорила Амелия. — Помогала бы тем, кто выжил… Дарованным, как-никак, тоже надо будет жить дальше. Может, помогала бы строить дома, или просто была рядом, когда страшно. Во мне ведь огонь: я должна не жечь, а согревать…

Слушать их мечты было одновременно так воодушевляюще и столь… недосягаемо. Ведь это все могло бы произойти только в одном случае — если они одержат победу над Инквизицией. Если добьются справедливости. Если отменят Закон об Инквизиции окончательно, а не на какой-то срок, как было при Елене Первой.

— Тогда мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы они сбылись.

— Сделаем, — рассеянно кивнула Далия, смотря в одну точку. — Иначе никак.

Лисандр устал ждать и сидеть на одном месте, поэтому вскочил и начал разливать по кружкам свежезаваренный чай. Впрочем, к тому времени он как раз должен был настояться. Далия было спохватилась, но он ее остановил:

— Отдохни в кои-то веке… Я сам.

Она промолчала, а лорд снова разглядывал травницу: и без того уставшее лицо сильно осунулось, синяки под глазами стали отчетливее, взгляд — рассеяннее. Лисандр понимал: ей нужен отдых, да поскорее. Он первой налил ей чай.

— Выпей сейчас и ложись. А то ты вечно вся в работе…

— Поддерживаю, — Амелия наконец встала с лавки и села за стол. — Всем нам необходим отдых. Да и учитывая обстоятельства, лишний раз лучше не высовываться. А тебе — в первую очередь.

— Возможно, — нехотя ответила Далия, обхватив кружку ладонями и отпивая чай.

Лисандр вслед за ней попробовал чай. Вкус оправдал аромат — он уловил терпкий, отчетливый запах.

— Горьковато, — сказал он, смакуя.

— Так и должно быть. Потом уснешь крепким сном.

— Надеюсь, ты раньше меня, — Лисандр покосился на Далию, и та улыбнулась. Так искренне, что душа юноши, казалось, заискрилась.

Так они провели свое спокойное чаепитие в ветхом рыбацком доме, за дверями которого бушевали последние вихри зимы. С каждым воем ветра приближалась весна, а следом — финал их пути. Но каков будет итог — это уже вопрос, о котором Лисандр задумается утром.

К тому времени чай остыл. Лисандр ощутил подступающую дремоту. Только он зевнул, как приступ зевоты накрыл и Амелию. Далия, вопреки словам Лисандра, встала и собрала кружки, оставив на столе лишь чайник.

— Остальное допьем утром, — спокойно произнесла она. — Отстоявшийся чай порой лучше свежего. А этот — уж точно.

Амелия улеглась на свою кровать, накрываясь одеялом с головой.

— Завтра, если повезет, будет солнце.

— Или туман, — буркнул Седрик, явно не радуясь возможной погоде.

— Да без разницы, — отмахнулась Дарованная. — Лишь бы не дождь. Не хватало еще гололедицы.

Лисандр снова посмотрел на них и отчетливо осознал: он не чувствует себя лишним. Амелия спокойно сидит на своей кровати, подперев щеку, Далия плутает по комнате, слегка прихрамывая; даже Седрик размеренно разглядывает пейзаж из окна, не оглядываясь назад. Как будто море, эти стены и даже запах трав все это время только и ждали, чтобы они наконец-то устроили совместное чаепитие.

— Вот теперь, кажется, мы и правда друзья, — произнес лорд.

— Да ну. Только сейчас догадался? — усмехнулась Амелия.

— Лучше поздно, чем никогда.

Седрик кивнул, не глядя — соглашаясь. И от этого сердце Лисандра окончательно оттаяло. Он все это время мечтал, чтобы архивариус почувствовал себя в безопасности. Чтобы тот знал: его здесь не ранят.

Свеча еще немного потрескивала, а потом затихла. Огонь — вслед за ней.

— Спать пора, — выдохнул Лисандр.

— Надеюсь, эта ночь будет спокойной. Как и все остальные. Хотя бы этот месяц прожить без происшествий, — почти отчаянно пролепетала Амелия, ложась лицом к стене.

В эту ночь где-то там, за стенами рыбацкого дома, ворочалось море в темноте, охраняя их сон. И им в этот раз снились не погони, не отчаянные битвы — лишь тихий дом на цветочной опушке, в котором хотелось жить.

Глава 24. Клонится ирис пред георгином

«Тот, кто усомнился в Свете, уже возлюбил Тьму.» Отрывок из Священного Писания

Утро в Хаутпорте началось с тумана. Не легкого, как дыхание моря, а густого, вязкого, словно он пытался скрыть нечто неприемлемое для людского взора. Март в морской гавани выдался таким же морозным, как февраль: если этот факт досаждал другим, то для Седрика напротив, это казалось делом привычным и даже приятным. Даже несмотря на слякоть и лужи посреди дорог, снег и сугробы доставляли ему странное удовольствие. И когда замерзал март, Седрик вопреки всем возмущениям прочего люда наслаждался инеем на стеклах и чудесами мороза. Здесь зима никак не хотела отдавать бразды правления благоухающей весне. На то это и север: он всегда был непреклонен перед нападками и волей тепла.

Но отчего-то вместо привычного шума и гула моряков у верфи, радостного смеха торговцев на Улице Штормовых Лавок, везде царило настороженное безмолвие, нарушаемое лишь скрипом вывесок и шумом прибоя. До этого разговорчивые торговцы, рыбаки обратились молчаливыми статуэтками, что лишний раз и словечка не произнесут. А даже если и молвили, то делали это будто поневоле.

Седрик не мог не ощутить всем нутром это осязаемое чувство — страх. Он пропитывал каждый взгляд, каждое движение, липкой паутиной цепляясь за одежду и проникая в глубины души. В детстве ему казалось, что страх очищает, удерживает от гнева и гордыни; ныне он видел, как он превращает пылкие сердца в холодные камни, лишая их воли и свободы. Впрочем… кто он такой, чтобы судить? Ведь сам он шел по узкой улице Старого центра, приглаживая плащ и пряча седую прядь под сажей, подобно преступнику, которому до́лжно скрывать истинное лицо. Он сам был заложником этого ужасного чувства, страшился попасться под взор любого Исполняющего. Он свято уверил, что его ищут по всему Флодрену, что епископ сделает все, чтобы разыскать своего воспитанника. До этого архивариус думал, что это лишь проявление беспокойства за него. Но с недавних пор мысли переменились, и этот жест обратился смертным приговором. Он попытался отогнать эти размышления подальше, куда-то за пределы Хаутова моря, продолжая ступать по вымощенной камнем улице, думая о поручении.

Он не узнавал Хаутпорт — до этого свободолюбивая гавань превратилась в один из многих городов Флодрена, что поддались натискам Инквизиции. Только город вернулся в строй после ее ослабших нападок, так спустя несколько недель она снова начала наседать на жителей, усилив обходы и патрули. И это досаждало не только уроженцам, но и путникам, которые все никак не могли спокойно выдохнуть и дождаться нужного часа, чтобы отчалить из порта навстречу столице.

Поручение от друзей изначально казалось легким — просто поговорить с жителями о чем-то непринужденном, а потом сменить тему на нечто поважнее. Например, об обстановке в городе, об Инквизиции. В теории это действительно могло бы быть проще простого — хаутпортцы, а уж тем более торгаши и купцы, по его наблюдениям были особенно разговорчивы со всеми. Но не в этот раз. Седрик заходил в различные лавки, таверны, даже к стоящим у пристани морякам, расспрашивал сначала о туманной погоде с утра, о прогнозах, о свежих поставках из Нортленда… И даже на такие простые вопросы люди отвечали односложно, будто рапорт составляли. А когда заходила речь о чем-то связанным со слухами, они тут же отмахивались и уходили восвояси под предлогом важных дел: отгрузить товар, обслужить гостей или протереть полки с сувенирами. Впрочем, вывод был один — в виде одного и того же ответа:

«Мы ничего не знаем, юнец. Здесь все спокойно, как и обычно. Ступай.»

Даже дети не играли на улицах, а «У Ушастого Тюленя» и вовсе не было народу. Никто не вился вокруг деревянной статуэтки, не гладил тюленя по макушке, даже если проходил мимо. Это навевало еще большую тревогу и даже некое разочарование. Исследование настроя и мыслей горожан не принесло никаких цветков. Седрику не свойственно было так легко мириться с провалом, отчего он пошел ближе к пристани, чтобы хоть как-то успокоиться и собраться с мыслями.

На самом деле архивариуса тревожило не столько отсутствие ответов, сколько отчетливость тишины, обволокшей Хаутпорт от пристани до самой его окраины. Он уже слышал ее прежде, когда ещё был прислужником в архиве и послушником в церкви.

Седрик остановился у перил, взирая на расстеленное море, уходящее до края горизонта. Над гладью лежала дымка, точно пелена перед глазами, рассеивающаяся с каждым новым приключением с новообретенными людьми в жизни.

И с каждым новым днем он прокручивал в голове воспоминания, одно за другим. Благодаря сегодняшней вылазке в город, архивариус вспомнил назидания епископа, что он произнес однажды:

«Страх — лучший язык, на котором Единая говорит с безъединцами.»

Юный послушник тогда кивнул, принимая его учение как беспрекословную истину, как неоспоримую аксиому, как завет. Епископ сам умел порою запугать мальчишку: методично, подбирая правильные слова. Так, что новоиспеченный воспитанник в тот же миг уносил ноги вслед за его молвой. Тогда Седрику казалось, что тем самым он спасает его.

Теперь глядя в свое мутное отражение в морской глади, он отчего-то еле слышно прошептал, нахмурив брови:

— Я столько лет верил, что это правильно… Теперь почему-то не могу даже думать об этом.

От собственных слов ему стало не по себе. Сердце жгло, точно от самого праведного и пылкого костра Пламени Истины. Будто эти слова было непозволительно не то чтобы произносить вслух — даже прокручивать в мыслях. Будто он сказал нечто грешное, свойственное еретикам и безъединцам, отступникам. С каждым вздохом внутри что-то рушилось, лишаясь опоры, на которой держалось столько лет. И рухнуло в одночасье, заставив почувствовать опустошенность и… свободу мысли. Все думы о принципах Церкви, до этого казавшихся совершенно обыденными, сейчас обратились ужасающими. Он не сомневался ни на минуту в них до злосчастного мгновения — когда Лисандр приоткрыл ему завесу тайны: Иные — не отпрыски Падшей, не приспешники Адайн, а такие же ильферы, как и все остальные. Что они верят в Единую, что следуют ее нравоучениям прилежнее всякого церковника.

Он провел ладонью по лицу, желая стереть с себя ту давнюю слепоту, что десятилетиями пряталась за догмами. Сколько раз он слышал наставления, непреложные и нерушимые, столько раз повторял их другим, полагая, что служит правде. А теперь понимал: она никогда не нуждалась в криках, угрозах и пламени. В пламени нуждались лишь те, кто боялся утратить власть.

Седрик медленно поднял взгляд на море. На его поверхности отражались отблески утреннего света — такие же хрупкие и блеклые, как и родившаяся мысль, которая только-только начала формироваться в голове.

Если Иные были не врагами… то что же тогда было врагом? Его детская слепая вера… или руки тех, кто ею управлял?

Ответ тихо, почти буднично возник сам собой, будто всегда был с Седриком, подстерегал за каждым углом, но тот боялся его признать:

— Не они… — дрожащим голосом прошептал он. — Мы. Мы были для них бедой. Не они для нас.

И впервые за эти годы ему стало непомерно стыдно, по-настоящему стыдно. За услышанные наставления, за принятые на веру слова, за то, что он сам некогда верил, что страх — это благо. Но нет, страх был цепью. И он носил ее так долго, что начал считать за дивное украшение, как…

Как его мельхиоровый треликс, спрятанный епископом за личиной серебра.

Теперь же цепь слетела — тяжелая, ржавая — и оставила след на сердце. Не ранящий. Но до боли отчетливый.

***

Седрик вернулся ближе к полудню, насытившись не только морским воздухом, но и своими новорожденными мыслями, которые с каждым шагом отбивались в голове все громче и громче, норовя заложиться на подкорке. Старый рыбацкий дом, до этого считавшийся для него дряхлой и ветхой постройкой, за эти пару месяцев стал единственным спокойным обиталищем, которое он мог себе сейчас представить. Когда он находился в архиве, то считал, что только это место может для него стать уединением с шепотом зимы и размышлений. Однако насмотренность и путешествие заставили усомниться в данном суждении. Впрочем, даже остальная тройка путников не были ныне для него тревогой или лишними посетителями — они стали добрыми соседями и… единомышленниками.

Усталый, с чуть взъерошенными ветром волосами и сажей на лбу, которую он так и не удосужился стереть, Седрик тихо вошел в дом и прошел к своей кровати, робко присаживаясь на перину. Но даже так не смог не потревожить ту зыбкую тишину, которая царила в их укрытии.

Лисандр поднял глаза первым. Он сидел у окна, перебирая последний моток веревки для багажа: время шло, а следом за ней приближался час отбытия из морского порта.

— Ты… — робко произнес юноша. — Ты сам не свой, или мне кажется? Тебя будто подменили.

Седрик хмыкнул: Лисандр заметил то, чего зачастую не замечали остальные. Не походку, не выражение лица, а то, что было подвластно узреть только самым внимательным — и, возможно, близким. Манеру дышать. И в самом деле: архивариус дышал так, будто грудь была налита свинцом, а каждый вдох отдавался острой резью. Он вцепился пальцами в матрас, отводя взгляд. С минуту молчал, перебирая в голове нужные слова подобно тем самым дюжинам листов с рапортами и отчетов, что приходилось перебирать день за днем в пыльном архиве.

— В городе тихо, — наконец произнес Седрик. — Даже слишком. Никто не осмеливается даже на самые простые, обыденные вопросы отвечать. Вот уж парадокс, да? Люди боятся говорить. Даже дети куда-то запропастились.

Лисандр кивнул, ожидая продолжения своеобразного отчета. Но вместо этого Седрик лишь поерзал на кровати, проводя рукой по лицу, проверяя, сон это или явь. Ему бы неимоверно хотелось поверить в то, что это все лишь грезы.

— Я думал, это… лишь дурные слухи, — пробормотал он. — Что страх влечет за собой беду. Но, кажется… он — это и есть беда.

Лисандр медленно отложил веревку в сторону, окончательно повернувшись к другу и внимательно на него посмотрев.

— Что случилось?

Седрик наконец поднял голову и встретился со взглядом Лисандра. В зрачках дворянина отразился лик архивариуса, и он сам ужаснулся своему выражению лица. На нем сквозил страх — тот самый, что и тогда, когда Лисандр приоткрыл ему завесу тайны об Иных. В Самвилд-Хейвене.

— Знаешь… — начал Седрик, сглотнув ком в горле. — Все, что нам твердили в храме… об Иных, точнее, о Дарованных… о Единой, о долге… Я ведь никогда не сомневался. Ни разу. Принимал за чистую ромашку. Думал, это истина, слова Единой и шепот ирисов. Даже когда… — он запнулся. — Даже когда не понимал.

Лисандр молчал, но его выражение лица было красноречивее всяких слов.

— А сейчас… я увидел ту же тишину, что была там, у нас. Перед молитвами, которые больше походили на приговоры. Перед проповедями, что для меня казались пустословием. И… почему-то только сейчас осознал: это не тишина истины. Это… тишина страха?

Даже сейчас он сомневался в своих словах. Мысли текли ручьем, вырываясь наружу нескончаемым потоком. Ему становилось тяжело дышать, одно наблюдение сплеталось с другим, путаница в голове образовывала клубок сомнений и неуверенности, но он продолжал говорить.

— Ты тогда сказал, что мы с вами ничем не отличаемся. Что я просто смотрю не туда.

— Я помню, — Лисандр кивнул и даже слегка улыбнулся.

— И… я наконец сделал выводы. Понял, куда надо было смотреть, — Седрик слабо улыбнулся в ответ, осознавая те ошибки, которые он допускал всю свою жизнь. — Не на небо, не на алтари, не на скрытый лик Единой… А на людей. На вас.

Лисандр подошел ближе и сел рядом с архивариусом. Кровать заскрипела под ним, но никто из них не обратил на это внимания.

— И что думаешь теперь? — спросил лорд.

Седрик выдохнул, впервые за весь день спокойно:

— Думаю, что истина не может строиться на том, что заставляет людей молчать. И… — его голос стал едва слышен. — Что я много лет боялся не того, кого должен был.

Он вспомнил о седой пряди, измазанной в саже, и стал стирать ее с локонов. И тут же перед глазами пролетели те воспоминания из детства, повисшие густой дымкой, такие недосягаемые, но осязаемые. Точно падающие с неба снежинки, до которых стоило только дотронуться, и они сразу растают, исчезнут на глазах. Но колючий осадок все еще остался на пальцах и на сердце.

Седрик провел пальцами по пряди, стирая остатки сажи. На миг серебряный локон вновь блеснул — как напоминание о том дне, когда ведьма прокляла его, а церковники — спасли.

— Знаешь… — тихо произнес он. — Я всегда считал, что эта прядь — знак. Что Единая оставила его, чтобы я помнил, кому обязан жизнью. И верил без оглядки.

Он вздохнул, прикрыв глаза, как если бы слепая вера снова попыталась вернуть его к себе.

— Но сейчас… чем больше вспоминаю, тем яснее понимаю: все было не так прямолинейно, как мне казалось. Та Иная меня чуть не убила — это правда. Церковь спасла — тоже правда. Только вот… между этими двумя истинами столько тени, что я уже не понимаю, где Свет, а где — Тьма.

Седрик посмотрел на Лисандра впервые прямо, без уклонов и волнения.

— Перед ирисом до́лжно склоняться — нас всегда так учили. И я склонялся всю жизнь, даже когда не понимал зачем, — архивариус снова коснулся седого локона, проверяя, на месте ли он. — Но, быть может… иногда нужно стоять, как георгин? Пусть и под ветром, под бурей… Быть свободным, даже когда тебя считают… предателем?

Он выдохнул и слегка улыбнулся, вытащив из-под рубашки треликс и поглаживая грани лепестков.

— Вот, чего я боялся все время. Не Дарованных, не Инквизиции. А того, что георгин в конце концов окажется во мне сильнее ириса. И, знаешь, Лисандр… я могу сказать все это только тебе.

Лисандр на миг обомлел, но затем расплылся в легкой, но искренней улыбке.

— Седрик… я так рад, что ты это понял. Потому что это твой выбор, никем не навязанный. И да, я рядом. Пока что, во всяком случае. И ты всегда можешь поговорить со мной.

— Верно… — в груди вместо режущих клинков расплылось тепло. — В любом случае, цветы растут даже сквозь камень, ведь так?

— Да. А теперь… — он поднялся с кровати и вновь ухватился за веревку. — Давай продолжим готовиться?

***

Вечером атмосфера в рыбацком доме стала тяжелой, но уже не такой смутной, как утром: каждый уже понял, что день принес больше, чем просто сбор сведений. Седрик говорил мало, но в этом молчании было нечто новое, почти осязаемая определенность. И это грело душу Лисандра.

Когда Амелия развернула письмо, принесенное городским мальчишкой, в доме на минуту стало так тихо, что слышалось только потрескивание очага. Почерк был узнаваем — ровный, каллиграфический, без единой помарки. Впрочем, как и всегда.

«Берег более не безопасен. В городе стало слишком много лишних ушей и глаз. Окраины пока чисты — двигайтесь к ним. Отбывайте немедленно, держитесь прежнего курса. Да хранит вас Единая.»

И прежняя подпись, просто буква «К.»

Кентегрин попрощался кратко, почти по-военному, но из этих нескольких строк сквозила тревога — та, которую он обычно пытался скрывать. Так было лишь единожды. И повторилось во второй раз. Значит, ситуация действительно требует внимания и вмешательства. Впрочем, вмешательство могло быть только одно — поскорее уйти из Хаутпорта.

Сборы прошли без суеты. Далия медленно перебирала травы, бережно укутывая в полотняные узелки. Седрик помогал Лисандру закреплять сумки на упряжке, а Амелия тушила тлеющие догорающие угли в камине.

Когда они вышли из дома, Хаутпорт уже утонул в непроглядном, густом туманном мареве. И это могло сыграть им на руку.

И в самом деле: туман сгущался, скрывая окраины города от лишних глаз. Лисандр шагал впереди остальных, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы ненароком не попасться на глаза ненужных свидетелей. Когда они свернули на тропу, ведущую прямиком к холмам, кто-то негромко щелкнул пальцами — звук раздался тихим, почти мелодичным звоном.

— Именитый странник-полуночник, — протянул знакомый голос. — Идешь так быстро, будто сам туман хочешь обогнать.

Лисандр вздрогнул всем телом, но не побоялся обернуться.

Из серой дымки вышел Уэнделл. Да, тот самый бард, повстречавшийся им некогда в таверне. За спиной висела привычная лютня, которая, казалось, даже по повелению ветра играла задумчивую мелодию. Он выглядел как обычно, но вот улыбка… скользкая, полу-насмешливая, словно он держал в себе такую шутку, которая другим была невдомек.

— Я думал, что у вас сейчас выступление, — сказал Лисандр, всем телом напрягшись, но не подавая виду.

Уэнделл хмыкнул, демонстративно оглядывая юношу с ног до головы.

— Песни редко кончаются вовремя. Особенно те, которые играют на струнах ваших душ, — он прищурился. — Ты ведь чувствуешь? Слишком много тишины вокруг. Тишина всегда предвещает неблагополучное.

— Вы о чем? — нахмурился лорд.

Барду, по ощущениям Лисандра, доставляло удовольствие говорить намеками. Он наклонил голову вбок, прислушиваясь к чему-то: вою ветра, стуку сердца, ходу судьбы…

— Всегда береги тех, кто идет рядом. Не все песни успевают дойти до последнего куплета.

Он улыбнулся шире, но глаза при этом оставались серьезными — до боли серьезными.

— Иногда певцов к финалу становится… меньше.

Лисандр ощутил, как внутри что-то неприятно кольнуло. Словно средь бела дня надломить едва созревший росток цветка, и оставить его изнывающим и страдающим.

— Вы говорите загадками.

— А как иначе? — лукаво протянул Уэнделл. — Мне запрещено иначе.

Он встрепенулся, точно вспомнив еще одну деталь, и тихонько постучал пальцем по своей щеке.

— Путь ваш сложный, странник-полуночник. Но тревожно не тогда, когда вокруг все объято тьмой. Тревожно, когда эта тьма уже внутри.

Бард совершил два шага назад — легких, почти танцевальных, и туман сам отступал под его движениями.

— Ступайте, время не ждет. А я… — он театрально поклонился. — Я еще буду рядом. Когда понадобится.

И прежде чем Лисандр успел задать хоть один вопрос, Уэнделл уже растворился в блеклом мареве — на этот раз окончательно.

Юноша долго смотрел в ту сторону, где исчез музыкант. В груди осталась странная тяжесть — чувство, что кто-то незримый приподнял угол занавеса, позволяя увидеть тень будущего. Он выдохнул, сжал ремень сумки и обернулся к своим спутникам.

Далия, сгорбившись, поправляла сумку на плече, в этот раз прихрамывая куда сильнее; Амелия куталась в плащ, а Седрик стоял чуть поодаль: такой же спокойный, но обновленный, с новым взглядом. И Лисандр понял: что бы ни имел в виду бард, как бы ни складывались грядущие дни — отступать никак нельзя.

Не сейчас.

Не с ними.

Не в то время, когда каждый миг может обернуться последним.

— Пойдемте. Надо поскорее уйти, пока за нами не хватились.

И они двинулись в путь, оставляя Хаутпорт позади, а вслед за ним — и запах моря, ненавистный смрад тины и ила, и аромат последнего лютика, которого не поразил его собственный яд.

Глава 25. Пусть ветер унесет нас домой

«Не плачь о георгине – он вернется в землю, где родился.» Флодренская поговорка

Апрель выдался тяжелым. Снег сошел, но земля не оттаяла до конца, отчего проваливалась под ногами, пытаясь украсть шаг за шагом и заставить путников сравняться с ней. За несколько дней пути после ухода из Хаутпорта они втянулись в эту вязкую весеннюю тишину: где-то проглядывалась капель, а где-то уже вовсю творила волшебство оттепель. Но отчего-то это волшебство никак не хотело встретиться лицом к лицу с четверкой, поэтому им приходилось шагать по размазанной, неровной дороге и проваливаться по щиколотку в сырой почве.

Далия аккуратно, стараясь не отставать, все еще шла с ними, но ее шаги стали короче. Иногда она задерживала дыхание, как бы прислушиваясь к чему-то внутри себя, но после быстро прятала это под легкую улыбку на выдохе. Кутаясь в излюбленный расшитый платок, она прикрывала синяки под глазами и бледное личико кружевом ткани. Лисандр замечал, как она стала тише: меньше смеялась, меньше задавала вопросов, реже поправляла сумку Амелии с излишней педантичностью и реже спрашивала у остальных, не устали ли они. Лисандр для себя это объяснял тремя простыми причинами: недосып, долгая дорога и усталость. Они и правда мало спали последние ночи, а Далия, в свою очередь, бодрствовала дольше всех, помогала Амелии с травами, снадобьями… Юноша знал, что она упрямо не бережет себя. И все же под закрывающимися веками, синевой под глазами проступало нечто другое, чему он пока никак не мог дать четкое название.

Амелия заметно волновалась, но не встревала; могла лишь проявлять заботу действиями: бережно поправляла шарф травницы за ее шеей, следила, чтобы та не промокла во время пути, но делала это осторожно, чтобы не разбить и без того хрупкое равновесие. Лисандр видел это все боковым зрением, чувствуя нарастающую тревогу, но упрямо уверял себя: это все из-за опасности миссии. Стоит добраться до более сухого места, стоит выспаться хоть денечек, и Далия придет в себя. А вслед за ней — и все остальные.

Сегодняшняя дорога расползалась под ногами влажным, скользким месивом из камней и почвы. Снег уже съехал в овраги, повсюду текли маленькие ручейки, но земля все еще хранила зимний холод, и каждый шаг отзывался тягучей ломотой. Хаутпорт оставался позади вот уже пятый день, и четверка двигалась без остановок, пытаясь поскорее добраться до столицы и Белтар-Хейвена, где их уже должна была ждать Верховная и Ковен.

Далия шла подле Амелии, едва заметно припадая на правую ногу. На первый взгляд — обычная усталость после долгих походов. Но Лисандр все чаще улавливал задерживающую дыхание травницу; то, как пальцы ее судорожно сжимали ремешок сумки, как рассеивается взгляд, словно она цепляется за дорогу лишь усилием воли.

Над ними парил Гамлет, крылья которого легко порхали в воздухе. Где-то на вершинах и кронах деревьев мелькал Корбин, чья душа, казалось, жаждала лишь ветра под крыльями и долгих, бесцельных скитаний. Почти все время их путешествия Лисандр у себя в голове выслушивал недовольства филина о вороне, ну и, конечно же, упреки в сторону самого хозяина фамильяра. Но в этот раз в разуме зазвенело возмущение не о птице:

«Ты посмотри на нее, — проворчал он. — Она вот-вот свалится без чувств. Может, ты наконец включишь мозги, а не будешь изображать оптимизм с каменным лицом?!»

«Она просто устала», — упрямо ответил Лисандр.

«Угу, а я барсук! Посмотрел бы на себя со стороны хоть раз, цветочный мальчик, — филин склонил голову, строго вглядываясь в черты лица юноши. — Ты просто боишься называть вещи своими именами, вот и все!»

Лисандр сжал челюсти, но ничего не ответил.

Седрик шел молча чуть впереди. Он много думал в эти дни, и напряжение все чаще застывало на его лице тяжелой гримасой. Лисандр понимал, отчего столько мыслей свалилось на его голову: переосмысливать то, чем жил все годы, — задачка мало кому посильная. Впрочем, юноша не пытался как-то облегчить ношу архивариуса: это лишь усложнит ход мыслей. Казалось, парень блуждал в своих мыслях и совсем отгородился от внешнего мира…

Но когда Далия в который раз оступилась, Седрик заметил это первым.

— Далия? — встревоженно спросил он, оборачиваясь. — Все в порядке?

Та коротко кивнула, как и всегда.

— Просто… ноги ватные, — сказала она с улыбкой таким тоном, будто хотела подбодрить его, но не себя. — Мерзлячка я, вот и все.

Амелия положила руку ей на плечо.

— Может, сделаем привал? Согреемся, а потом с новыми силами пойдем дальше.

— Да ну, не выдумывай, — отмахнулась травница, совершая пару новых робких шагов. — Мы и так отстаем… такими темпами и до июня доковылять не успеем.

Гамлет с шумом спланировал вниз и уселся на плечо Лисандра.

«Ишь какая упрямица! Говорит «не надо», а сама еле стоит. Чего ты вообще ждешь? Когда она ляжет пластом в грязь?»

«Хватит…» — мысленно прошептал Лисандр, но в этот же момент услышал тихий, нелепо короткий звук.

Далия оступилась.

Амелия успела схватить ее за локоть, но девочка все равно начала оседать медленно опадающим лепестком.

— Далия! — вскрикнула Амелия. — Далия, ты меня слышишь?!

Лисандр оказался рядом быстрее, чем понял, что бежит. Сердце уже подступило к горлу, а глаза резало то ли от мороза, то ли от настигающего волной страха. Что с ней? Это настолько усталость ее поглотила, что она еле на ногах держится? Седрик присел на корточки, помогая Амелии подхватить легкое тело травницы и переместить в более безопасное место.

Травница лежала бледная, почти как воплощение апрельской весны. Ее дыхание едва колыхало грудь. Веки дрожали, будто она пыталась всеми силами удержаться на пороге сознания.

Лисандр протянул к ней руку — и только сейчас понял, насколько холодна ее кожа.

— Далия… — тихо позвал он.

Она не ответила. Лишь ресницы заколыхались, как от дуновения ветра. Но кроны деревьев оставались неподвижны.

И в этот момент юноша почувствовал, как внутри что-то надорвалось. Сердце больно екнуло, как если бы от цветка оторвали сердцевину.

«Перестань врать себе, Лисандр, — прошептал Гамлет. — Это не усталость.»

Это не усталость…

***

Битый час.

Столько Лисандр наворачивал круги в пустой комнате, пока в соседней находилась Амелия, безмолвно не подпуская никого, кроме себя, к Далии.

Мысль за мыслью не то что навещали разум Лисандра, а врывались в него. Ударяли, звенели, уничтожали. Убивали заживо.

Сердце билось о грудь. Рьяно, взвинчено, до боли ударяясь о ребра. И так же пробивался наружу росток сомнений, страха, что это…

Конец.

Гамлет твердил об этом, не унимаясь. Но Лисандр не верил. Не мог. Не хотел. Хотел верить в то, что все обойдется. Что это усталость, измотанность, бессонные ночи и трудные дни.

Он не мог больше ждать.

Несмотря на шепот Седрика и протяжные визги Гамлета в голове, он подошел к двери и постучался. Ответа не последовало. Но Лисандр знал — был уверен, — что у Амелии просто нет сил обмолвиться.

Лорд зашел в комнату. Казалось, что и она чахла вместе с той, кто лежала уставшим, вялым цветочком. Далия, чьи огненные локоны были раскинуты на всей перине, лежала на спине.

Широко раскрытые глаза застыли, устремленные взором в потолок, рот приоткрылся в попытках уловить хоть глоточек воздуха, а грудь слабо, но заметно вздымалась. Амелия сидела подле девочки, крепко сжимая её хрупкую, бледную руку в своих, прижатая лицом к тонким пальцам Далии. Она подняла голову на Лисандра — обессиленная, ей будто только на это хватило сил. Ни слезинки не блестело в ее глазах, лишь отражалась та страшная ясность, которой обладают люди, давно ждущие неизбежного.

Когда дверь захлопнулась, Далия медленно повернула голову в её сторону. Казалось, что это ей далось с большим усилием. Лисандр робкими, почти невесомыми шагами подошел к краю кровати и встал на колени перед лицом травницы.

— Далия… что… что с тобой? Ты бледна… — прошептал он. Его слова слились в один непонятный лепет, который он сам не мог различить. — Прошу, скажи, что с тобой все хорошо… давай я тебе сделаю отвар, который ты мне готовила? Сделаю так, как ты учила? Только вылечись, прошу…

Бледное личико сначала просто взирало на испуганного Лисандра, а потом тусклые зеленые глаза едва засверкали. Блекло-розовые губы на миг сомкнулись, а после расплылись в легкой улыбке.

— Не надо, Лисандр… уже все.

— Что? Что… «все»?

— Все, — повторила она. — Настал час, который я оттягивала раз за разом. Я… знала, что он наступит. И уже давно была готова к нему.

Она на секунду прикрыла веки, но после их распахнула, словно испугалась мглы перед глазами. Даже моргать ей стало тяжело. На лбу появилась испарина, и Лисандр оживился:

— Да чего ты вся укутанная? Тебе же жарко…

И тут же встал с колен и принялся стягивать с нее одеяло. Амелия неосознанно потянулась, чтобы остановить его, но тут же отдернула руку, понимая: скрывать уже нечего. Как только он стянул ткань, то увидел посиневшие ноги. Опухшие, словно налитые водой и свинцом.

— Это… — кое-как произнес он.

— То, чем я хворала с детства. Да. И то, чем обернулась моя болезнь.

— Почему… почему ты не говорила?! — испуг обернулся гневом.

— Зачем? — просто ответила она. — Не надо было… справлялась и справлялась. А сейчас… — Далия тяжело вздохнула. — Мне уже ничего не страшно. Оно должно было случиться. Вопрос: когда. И ответ: сейчас.

Амелия, сидящая рядом с Далией, вздрогнула и сильнее прижалась к ней.

— Лисандр… — тихо прошептала травница. — Подойди. Ближе. Прошу.

Амелия, всё это время державшая Далию за руку, чуть подалась назад, освобождая ему место. Не уходя, но позволяя им двоим быть ближе. Лисандр тут же обошел кровать и приблизился.

— Послушай меня внимательно. Пока я… все еще здесь.

— Я… — дрожащим шепотом произнес он, пытаясь не показывать свои слезы. — Я слушаю.

— Ни ты, ни Амелия, никто в этом не виноват. Это все мой удел, моя судьба, воля Единой. Не суждено мне было родиться Дарованной, творить волшебство… лишь жить, больной и беспомощной, но помогать и лечить других. И в итоге покинуть мир живых больной.

— Не говори так… я сделаю всё, чтобы ты выкарабкалась!

— Лисандр… — она мягко поглядела на него, и ее изумрудные глаза с каждым разом теряли свое сияние. Но все еще оставались драгоценностью в сердце Лисандра, которое он так боялся разбить и потерять навсегда. — Не пытайся, прошу. Не делай больно себе. Я давно сдалась. Не надеюсь. Потому что знаю: это бессмысленно. Но если тебе будет легче от моих слов…

Она тяжело вздохнула и прикрыла глаза.

— Я не умираю… просто отпускаю себя. В мир… созданный из любви. Я давно тянулась к нему, постепенно готовясь к тому, что это произойдет. Что я посещу этот мир. Что… наконец-то спокойно пройдусь по траве.

Ещё один тяжелый выдох, слегка дрожащий.

— Я не прощаюсь, Лисандр, — она протянула к нему руку, и юноша мгновенно ухватился за нее, снова встав на колени перед кроватью. — Не прощаюсь, слышишь? Я верю, что мы еще встретимся. И ты поверь. Просто… исполни мое последнее желание.

— Какое? Какое, скажи? Я все сделаю!.. — теперь он больше не мог скрывать свои слезы.

— Не горюйте слишком обо мне. Лишь поплачьте над моей душой немного. А потом… сожгите в пламени. Развейте прах над чистым полем. Пусть… пусть ветер унесет меня домой.

— Как?.. Сжечь?.. А как же курган?

— Не моя судьба, — она легко покачала головой. — Я… я вижу, как меня сжигают, а потом развеивают прах над полем, где… где потом расцветает много цветов. Прошу, сделай… так.

— Хорошо… хорошо, я сделаю это.

Лисандр сжал пальцами одной руки ладонь Далии, а другой — древесную доску кровати. Ещё немного, и он бился бы в рыданиях также, как и терзалось его сердце.

— Не горюй, слышишь?.. Я сделала всё, что в моих силах. Теперь пронеси то, что сделала я, до конца. Это все, что нужно. Я не умираю, Лисандр. Помни: смерти нет. Травы же живут после смерти, так? Вот и я… тоже буду жива.

— Но как же я теперь буду? Без твоих слов, без твоих трав, без… тебя?

— А я буду с тобой. В твоей душе, в отварах, сделанных твоей рукой, в травах и цветах, сорванных твоими пальцами… ты все сможешь. Потому что я навсегда с тобой.

Она тяжело выдохнула, и широко улыбнулась.

— Ты… ты же сам говорил… цветы растут даже сквозь камень, помнишь? Вот и ты расти. Выполни то, что должно тебе. Так же, как и я выполнила то, что было должно мне. И цвети, цвети, Лисандр, слышишь? Я расцвела и… и уже увядаю.

— Далия… — его голос сорвался на тихое рыдание. — Ты будешь моим самым красивым и нежным георгином, слышишь?!

— Да… а ты — моим любимым и самым близким тюльпаном.

И последнее, что она произнесла, было тихое:

— Мы… ещё… увидимся…

Её дыхание сбивалось с каждой секундой. Как стрелки часов: за одним тиком — вдох, за вторым — выдох. Когда этот хрупкий ритм Далии начал сбиваться, Амелия наклонилась ближе, щекой коснувшись её виска. Она не плакала, не боролась, а лишь оставалась рядом, хотя знала: это конец.

И когда раздался последний, еле слышный выдох… последний лепесток самого нежного георгина завял.

Тишина. Безмолвная, тихая, и столь тяжелая, что даже воздух лишний раз боялся шелохнуться. Лисандр какое-то время просто стоял на коленях, сжимая руку Далии, которая с каждым разом становилась все холоднее. Думал, что он просто тонет в миражах, что это все не явь, а дурной сон, и ее пальцы отзовутся на его стискивания. Но… этого не происходило. Он едва мог смириться с мыслью, что пальцы травницы не ответят. Что грудь больше не поднимется. Но разуму требовались мучительные секунды, чтобы признать очевидное.

Далии больше нет.

Мир стал иным. И Лисандр совсем не хотел встречать его. Желал лишь воротиться в прежний, где есть она. Но он не мог. Как бы сильно ни пытался…

Не мог.

Амелия первая разорвала нить молчания. Очень тихо. Настолько, что Лисандр не сразу понял, что слышит что-то помимо своего сердца. Она выдохнула: дрожащий, рваный выдох разнесся по всей комнате, оседая на пол. А потом прижалась лбом к руке Далии, словно пыталась вернуть туда тепло, впитать его обратно, удержать, не отпустить. Чтобы девочка снова задышала, чтобы ей вернулась привычная нежность и пылкость. Но все это уходило… и Амелия перестала бороться. Вместо этого просто гладила ее тонкие пальцы — так, как проводят по хрупким лепесткам увядающего цветка, пытаясь сохранить в касаниях его силуэт.

Седрик стоял немного в стороне. Лисандр и не заметил, как тот успел зайти в комнату. Он не плакал, не двигался, лишь смотрел на Далию так, будто пытался запомнить каждую ее черту — каждую родинку, курносый нос, и уже закрытые изумрудные глаза, — чтобы никогда больше их не забывать.

А Гамлет… Гамлет не сказал ни слова. Он сидел у изголовья кровати, нахохлившись, непривычно маленький. Огромные янтарные глаза смотрели ровно перед собой, в одну точку. И этот филин — обычно язвительный, громкий, порою раздражающий — выглядел так, будто внутри него тоже что-то оборвалось.

Лисандр приоткрыл рот, но в итоге ничего не произнес. Словно слова испарились, а звуков и вовсе не существовало. Он мог только протянуть руку и медленно, с необычайной нежностью провести по рыжим волосам Далии, что разлились по кровати языками пламени. Но они больше не рассыпались кудрявыми волнами, а лежали неподвижно, ужасающе ровно. Локоны словно угасли, стали блеклее и темнее. И от этого стало еще больнее: внутреннее пламя Далии погасло. Насовсем.

— Мы… — Лисандр попытался, но голос предательски надорвался. Пришлось сглотнуть и вдохнуть. — Мы должны сделать все, как она попросила.

Амелия подняла на него глаза, красные от слез, и кивнула.

— Нужно… — она не сумела закончить. Вдохнула. Попыталась снова. — Нужно подготовить…

Лисандр кое-как поднялся. Ноги неистово дрожали, как если бы он прошел половину их предстоящего пути.

Они втроем вышли из комнаты медленно, будто боясь оставить травницу там одну. Но понимали: Далия уже не здесь. И когда дверь за ними закрылась, Лисандр согнулся пополам, чувствуя себя надломленным цветком, которого резали и кромсали, совсем не задумываясь о его чувствах. Ощущал всем нутром, как его лепестки рвут, как ломают бутон, а стебель и вовсе гнут, завязывают в узел. Он сжал зубы, чтобы не застонать от боли вслух. Гамлет сел ему на плечо, неожиданно мягко и осторожно. Но никак не мешал, ведь понимал: любое движение может ранить еще сильнее.

Но Амелия произнесла:

— Пойдем, — она нежно провела рукой по его плечу. — Нужно ее проводить…

И несмотря на всю боль, Лисандр кивнул. В этот момент он понял, что… стал другим. Словно вместе с Далией умер тот мальчишка, который еще не смыслил о смерти, не умел думать о ней. А теперь… теперь ему предстояло донести ее последнюю волю.

Каждый ее цветок.

Каждый ее лепесток.

И он это сделает.

Он обязан.

Для нее.

***

Вскоре костер был сложен. Каждая ветка, взятая Лисандром в руки, отдавалась больными иглами прямо в сердце. Но он понимал, что должен довести дело до конца.

Амелия наклонилась и аккуратно, почти благоговейно, убрала ткань с лица Далии. Юноша разглядывал ее бледное лицо, с которого навсегда ушла румяная нежность. Курносый нос так и оставался неподвижен, а большие зеленые глаза были прикрыты веками. Лисандр больше не мог глядеть на нее: это было словно клеймо. Клеймо для девочки, которой пришлось нести бремя болеющей Обычной, несмотря на ведьминскую внешность. И все равно ее сожгли как Иную. Быть может, огонь сотрет с нее окончательно это клеймо?

Они переложили тело на костер. Амелия провела пальцами по ее волосам, в последний раз поправляя их, беззвучно спрашивая разрешения. Затем выпрямилась и отошла назад, чтобы зажечь костер.

Огонь загорался медленно. Сначала лучинки и балки тлели, не желая впускать в себя жар. Но потом пламя поднялось выше, выше и выше… Пока не начало обнимать Далию.

Пламя росло. Лизнуло край ее платка. Коснулось огненных волос. И после она сама стала воплощением его пылких лент: волосы засверкали короткими вспышками, как разгорающееся в последний раз солнце.

Сквозь треск веток пробился чужой, но столь знакомый звук. Резонанс струны, разнёсшийся меж нескончаемых мириад деревьев и листвы. Лисандр знал, кто это.

Уэнделл вышел из-за деревьев, медленно ступая к ним.

С его плеч свисала привычная сумка, а на груди лежала поющая лютня. Он смотрел на костер не так, как смотрят на смерть. Так глядят на долгий путь, закончившийся там, где надо. Он словно все знал. Знал с самого начала, но как истинный сказитель, не мог открыть главные повороты судьбы раньше времени.

Он ничего не сказал. Лишь кивнул каждому — в знак уважения и скорби — и снова тронул струны. Звук разлился так мягко, что душа Лисандра отозвалась где-то внутри.

Вслед за музыкой полилась и песня. Но в память Лисандра врезалось лишь одно четверостишие:

«Захворает бедняжка, устанет идти И на то поле ей придется уйти… Её огонь проводит туда, Где всех почивших встречает мгла…»

Никто никак не реагировал на его балладу. И никто не пытался остановить барда, выхватить из рук лютню и разломать ее. Все слушали, внимали пению, гармонии струн и голоса. Баллада удивительно сплеталась с треском бревен. И казалось, что огонь соглашался с ним: под отзвуки нот он горел еще ярче, делая то, ради чего его воздвигли.

Далия уходила. Уходила в сиянии священного костра, в льющейся песне, в чистом апрельском ветре, который поднимал ее все выше, и выше…

К небу, где она наконец могла ходить без боли.

Глава 26. Весна ступает под хор свечей

«Когда Линнея дарует цветы, все уста славят свет из высоты.» Из праздничного канта Рождества Линнеи

Город раскрылся дивным бутоном так же резко и неожиданно, когда Лисандр увидел его впервые с вершины лесного холма. Сент-Эйлитс в этот раз казался еще помпезнее и грандиознее, чем в тот октябрьский день. Но в этом торжестве таилось нечто иное. Нечто тревожащее дух, заставляющее сердце трепетать, но не от радости, а от страха.

Лисандр наблюдал за всем из укромного оконца Белтар-Хейвена, затерявшегося среди примитивных деревянных построек столицы. Сидя неподвижно, он мог бы сойти за статую. Взору открывалась предпраздничная суета — приготовления к самому главному дню в этом году, Рождеству Линнеи. И лорд пытался подготовиться к нему пусть и не украшениями, а сердцем, но сердце после всего, что случилось, было не готово отмечать такой праздник.

Ветер, гулявший меж переулков, приносил не холод, а дивный аромат долгожданных цветов: свежесорванные, чуть влажные после утренней росы священные бутоны. Как гласил обычай, их развешивали и ставили кто-куда: ирисы тянулись вверх вытянутыми лентами, фиалки сверкали густым фиолетом, врезаясь в память прохожих томным, бархатистым шлейфом. Лепестки роз лежали под их ногами, словно шептали: это таинство перед великим днем — в канун Рождества Линнеи следует лишь готовиться к нему, а если и вести разговоры, то только тихо, под розой. А мягкая дорожка из лепестков дивного, но колючего цветка, должна послужить тропой, по которой Единая ступит с первыми лучами майского солнца.

Но за этой красотой угадывалось нечто еще.

Люди привязывали белоснежные ленты к столбам, поправляли цветы, ставили их на подоконники, украшали свечные фонари — но делали это взвинчено, поспешно, резко. Словно за ними кто-то стоял и торопил. Лисандр ловил на лицах горожан улыбки, но никак не мог отделаться от мысли: даже они понимают, что вслед за праздником наступает что-то темное.

Инквизиторы расхаживали по улицам ровными шагами. Их поступь доходила даже до пристанища Ковена. Глухая, тяжелая, она казалась ударами церковного колокола, застревающего в разуме. За перекрестками стояла стража, следя, чтобы ни один огонь не зажгли раньше времени, чтобы никто не сплел неправильный венок, чтобы ни один намек на Белтейн не проскользнул в воздухе.

И все же воздух хранил этот намек.

Юноша видел, как юркий мальчишка пробегал мимо, засунув за пояс стебель ландыша и также быстро пряча его, как только тот увидел Исполняющего. Видел, как женщина поправляла корзину с цветами так, чтобы скрыть связку желтых бутонов. Видел, как свечные мастера закрывали ставни раньше положенного, чтобы их не обличили в продаже «неосвещенных огней», ибо в канун разрешались лишь церковные свечи.

И все это складывалось в одну цельную картину: Сент-Эйлитс готовился к Рождеству Линнеи, будто ждал судного дня, а не нового года.

Лисандр выдохнул, положив ладони на холодный, почти ледяной подоконник. Внутри с каждым взором на проходящих мимо жителей нарастала тревога, сродни огромной волне. Он помнил детские воспоминания об этом торжестве: свет, свечи, начало нового года, надежда, подарки на следующий день после празднества. И, оглядываясь на столичные улицы, оставалось лишь прокручивать в памяти эти приятные, мимолетные мгновения. И, впрочем, хоть на миг забыться в них.

Вслед за детскими воспоминаниями пришли мысли о том, правильно ли он поступил, покинув родной очаг? Побег принес свободу. Но свобода принесла осознание: за стенами поместья таилась не такая уж цветущая картина, не такой уж мирный край. Много где крылись сорняки, а иные ростки и вовсе оказались ломкими и гнилыми. От прежних представлений о Флодрене не осталось и следа — лишь легкое дуновение, что вот-вот исчезнет в тревожном, налитым свинцом воздухе.

Лисандр то и дело забывал: Ковен достиг финальной точки. Они в столице, в Сент-Эйлитсе. В том самом городе, куда он первым делом прибежал из-за письма от неизвестных. С одной стороны, юноша был счастлив, что откликнулся за безликий зов: тот открыл ему тайны цветущего королевства, его сорняки, корни всех проблем; в конце концов — знания. А без знаний нет и жизни.

Но с другой… Лисандр хотел бы вернуться в прошлое и оставить без внимания иссиня-белую бумагу и невидимые чернила. Порой казалось: с этим письмом он взял лезвие и разрезал последнюю нить, связывающую его с домом. Отец остался там один, и мысль об этом ранила сильнее любого мороза.

И все же Лисандр понимал: не соверши он этот шаг, и застрял бы навеки в тех стенах, как цветок, не узревший яркого солнца. Он бы жил чужой жизнью и чужими страхами, не зная, что за пределами комнат трещит судьба Флодрена. Прошел бы мимо собственного имени, мимо правды о матери, мимо того, кем ему суждено было стать.

Теперь же, в столице, он ясно видел: путь назад закрыт. Но именно поэтому впереди виднеется дорога. Неровная, извилистая, но ведущая к праведному исходу.

Лисандр позволил себе еще немного поглядеть на украшенные улицы, прежде чем гул столицы не осел вместе с мыслями. И вместо этого всплыло воспоминание: как они в Йольстид-Хейвене обсуждали путь сюда. Казалось, прошло тысячелетие после этого. И все сильнее казалось, что целая вечность минула с тех пор, как Далия…

Он зажмурился, пытаясь отогнать наваждение.

Но то была не вечность — всего несколько недель. Лисандр отчаянно попытался вернуться к тому вечеру за общим деревянным столом, пока за окном царила серая, тусклая зимы.

Пока все еще было… хорошо.

Тогда внутри кипели бурные обсуждения плана. Лисандр все еще видел перед глазами Далию за тем столом: бледнолицую, с тонкими пальцами, перебирающими грифель, с ясным, спокойным взглядом, который вспыхивал ярым огнем, когда речь заходила о стратегиях.

Он и не заметил, как дверь за спиной мягко скрипнула. В комнату вошли Амелия и Эирлис — обе уставшие, но собранные. Верховная особенно пыталась скрыть свою скорбь за личиной авторитарности, за уверенностью, что должна оставаться опорой. Но Лисандр отчаянно видел всю тоску и боль, окружившие женщину с того самого момента, как она узнала об участи Далии.

— Лисандр? — окликнула Амелия. — Мы начинаем.

Лорд кивнул, отстраняясь от подоконника. Он потянулся и только сейчас понял, насколько сильно засиделся: поясница неимоверно тянула, шея затекла. Присаживаясь за миниатюрный стол, где уже сидели Верховная, Дарованная и Седрик, Лисандр пытался размять спину.

Архивариус стоял у стола, едва касаясь пальцами края карты. Он почти не оглядывался на остальных: взгляд оставался задумчивым и сосредоточенным, но Лисандр отчаянно различал в нем кое-что еще — невысказанную боль.

Амелия села за стол первой, разворачивая карту столицы.

— Прошло уже несколько месяцев после последнего Совета. Мы должны вернуться к тому, что обсуждали раньше. Лисандр и… — она запнулась. — И Далия посчитали, что заброшенная капелла у окраины — ключ к Турмалину.

Эирлис кивнула, проведя пальцем по пергаменту.

— Их гипотеза и дальнейшие размышления Далии были логичны. Мы обязаны это проверить. Тем более теперь.

Седрик наконец поднял глаза:

— Далия тогда развила догадку Лисандра. Она посчитала, что капелла действительно могла быть укрытием одного из осколков. Или чем-то, что с ними связано.

Верховная кивнула, глядя на Лисандра:

— Она довела до конца твою идею. Дала маршрут, расписала точки доступа, рассчитала время. Это был хороший план.

Амелия накрыла рукой край карты, чтобы та не свернулась. Будто она была единственным, что сохраняло внутреннее равновесие Дарованной.

— И мы доведем его до конца. Чего бы это ни стоило.

Лисандр опустил взгляд на план. На нем было множество линий, перечеркнутых и обведенных, заметки и стрелки. Все это выстраивала Далия. Раньше лорд помнил их смутно. Но после того, как они попрощались с травницей… Он понял: это почти единственное, что от нее осталось. И теперь ее речи о стратегии остались выбиты на подкорке.

— Сейчас праздник, — тихо сказал он, повторяя слова Далии. — С утра до вечера будут проводиться процессии. Толпа перекроет бо́льшую часть улиц. И, следовательно, патрули будут следить за сборищами людей. Шанс пройти к капелле у нас один.

Седрик добавил:

— Мы идем втроем. Как и запланировали. Далия бы хотела, чтобы мы использовали ее расчеты, а не строили все заново.

Эирлис тяжело вздохнула и встала из-за стола:

— Тогда так и будет. Под покровом праздника мы завершаем то, что начали вы и Далия.

В комнате повисла тишина: звенящая, тяжелая. И Лисандр понял: голос Далии уже не услышать, но ее мысли и доводы все еще ведут их вперед.

Когда обсуждение подошло к концу; наступил и вечер. Следовало избавиться от любых признаков жизни внутри пристанища. Оставить лишь одну церковную свечу — она будет гордо стоять в центре стола.

Сама столица погрузилась в тишину: один из заветов кануна Рождества — вплоть до рассвета в каждом доме должна лишь царить тишь да благодать.

— Тяжелый год выдался… — тихо прошептал Лисандр, пытаясь не нарушать последние часы тишины. Амелия сидела рядом, наблюдая за огнем. — А знаешь почему?

— М-м? — хмыкнула она, не отрывая взора от свечи.

— Потому что високосный, — пожал он плечами. — Следующий будет счастливым, вот увидишь.

Следующим был тысяча восемьсот тринадцатый. И он принесет в первый же день нового года войну.

Глава 27. Колокола ночь держат на изломе

«Фиалка тень хранит, пока ирис стережет рассвет.» Флодренская пословица

Сент-Эйлитс замер в ожидании рассвета: нового года, нового витка, нового света Линнеи. Улицы уже украшены, над дверями домов висели венки из ирисов, а дети неумелыми, неловкими движениями до сих пор развешивали гирлянды из фиалок. Некоторые же, уже находясь дома, приоткрывали окна и ставили на подоконники свечи. Ненароком Лисандр вспомнил себя, такого же кроху: маленький тюльпан, только-только начавший расцветать, зажигал по дому свечи, расставлял по столам и подоконникам цветы, прогуливался по саду и созерцал при виде ирисов. На миг ему показалось, что он смотрит на детишек через окно своей комнаты, но этот мираж рассеялся так же быстро, как и возник.

Но вслед за ним вспыхнули воспоминания, одно за другим: все то же детство, все тот же отражающийся свет в окнах поместья, запах хвои, отцовская рука, умело завязывающая бантик на подарке. Сердце тут же отозвалось на теплые, безмятежные и простые вспышки памяти.

Смешно… Тогда Лисандр искренне верил, что весь мир устроен именно так: справедливый, надежный, празднующий Рождество Линнеи с улыбкой, а не бесконечными патрулями Инквизиции на каждом перекрестке. И истину узрел сейчас, когда путь назад стал невозможен, когда ему уже два месяца как исполнилось шестнадцать.

— О чем думаешь? — тихо спросила Амелия.

Лисандр не сразу смог разомкнуть губы. Впрочем, Дарованная не ждала ответа. Она сидела рядом, бросив короткий взгляд на улицу и тяжело вздохнув, как если бы держала в себе нечто тяжелое, лежащее неподъемным грузом на душе.

— Если бы у нас… — она стиснула пальцы. — Не было магии. Вообще. Ты думаешь… мы могли бы быть там? Как все? Просто смотреть на свечи, праздновать, а не прятаться здесь, как преступники?

Вопрос упал в тишину тяжелым камнем. И ударил больнее, чем все события вместе взятые.

Могли бы?

Лисандр закрыл глаза. Представил себя на площади, счастливого и непосвященного в дела Ковена, государства, их судеб… Узрел, как он толпится среди людей, заливаясь звонким смехом и внимая песням. Почувствовал, как душа наполняется запахом ирисов и фиалок, как ноги ступают по розовым лепесткам, а в носу играет запах церковных свечей и лаванды. Вообразил свое имя, произнесенное не шепотом, а вслух. Свое место в жизни, не вырванное Дарованием, не искаверканное страхом. Представил отца, не сидящего ночью в пустом доме, а поднимающего бокал в честь нового года.

Они могли бы быть там, если бы кто-то когда-то поступил иначе. Всего один шаг, и все выглядело бы иначе. Дело было не в магии и не в вере. А в том, что слишком много неверных шагов сложились в одну дорогу, по которой теперь нельзя вернуться назад и все исправить.

Однако Амелии он все равно не смог ответить. Лишь слегка качнул головой.

Дарованная приблизилась к нему чуть ближе и слегка приобняла его за плечи. Лисандр невольно вздрогнул, совсем не ожидая такого жеста от прежней бунтарки, но, похоже, и ей тоже нужно было ощутить тепло. Тепло не от пламени церковной свечи, не от масляной лампы… человеческое тепло. Чтобы понять, что она все еще жива. Чтобы знать, что вокруг нее все еще есть живые люди, готовые обнять в ответ, поддержать и сказать: что бы ни происходило, они смогут вырваться из гнета событий и всех страхов. Юноша растаял и мягко улыбнулся, доверительно опуская голову на ее плечо.

— Знаешь, — тихо произнес он, — я даже не думал, что моя жизнь принесет мне столько событий, — Лисандр усмехнулся своим же словам. — Звучу, наверное, как очередная сентиментальная реплика в дешевом романе, но… возможно, иногда стоит позволить высказать все свои мысли кому-то, верно?

— Думаю да, — отозвалась Амелия. — Определенно стоит. Иначе… огонь внутри тебя ранит куда сильнее, если не открыться кому-то.

— Я… не знаю, что ждет нас дальше. И сможем ли мы выполнить то, что должно.

— Сможем, — отчеканила она, невольно стиснув пальцами плечо Лисандра. — Иного не дано. Мы обязаны, понимаешь?

— Понимаю… — он вздохнул, и внутри сердце тут же начало биться быстрее, а дыхание — судорожно сбиваться с ритма.

Где-то в соседней комнате часы пробили двенадцать. Тридцать первое апреля сменилось первым мая. Наступил новый год.

— С Рождеством, Амелия, — попытался улыбнуться Лисандр.

— И тебя с Рождеством, Лисандр, — на выдохе пробормотала она.

Они оба думали об одном. О том, что этот год начнется не с привычного празднования, а с плана, от которого зависит не только их судьба, но и судьба всего Флодрена. Им во что бы то ни стало следовало одержать победу над Церковью.

Мысли о моменте, который должен был произойти совсем скоро, совсем не покидали Лисандра. Он прокручивал их раз за разом, и ему становилось с каждым мгновением все хуже и хуже. И когда он готов был хвататься за голову, в отчаянном порыве пытаясь прогнать все думы, из глубины комнаты донесся спокойный, выверенный шаг. То была Эирлис.

— С Рождеством, — произнесла она тихо. — Но нужно постепенно собираться.

Седрик поспешил за ней, а после подошел к двум Дарованным. И сделал то же самое, что и Амелия с Лисандром: крепко обнял каждого из них. Казалось, что Рождество принесло в их жизни немного объятий, и это было по душе Лисандру. Сейчас как никогда раньше хотелось ощутить тепло, когда сердце леденело из-за неминуемого мгновения.

Трое подошли к столу, на котором уже лежали развернутые карты. На одной из них — заштрихованные маршруты, аккуратно проведенные Далией. Ее аккуратный, ровный почерк напоминал Лисандру те моменты, когда она сидела за столом и объясняла им, куда лучше повернуть, как обойти патрули, где может быть ловушка.

— На рассвете вы будете у капеллы, — начала Эирлис. — Я же буду настороже, готовая в любой момент помочь. Мы уже знаем путь. Знаем, что нас там ждет. Осталось только пройти. Быстро и тихо.

Седрик робко коснулся карты.

— Раньше я думал, что ночи перед боем самые страшные и тяжелые. Думал, что страх неизбежен. Но… сейчас мне отчего-то не страшно.

Эти слова не были бравадой, а просто констатацией. Впрочем, как всегда говорил Седрик.

— Быть может, я просто понимаю, что если этот день — судный и последний, то все будет не зря. Быть может, этот день будет последним для меня. Но я хотя бы попрощаюсь не так, как раньше: не останусь тихим, незаметным, удобным, а готовым принять любой исход, зная, что обо мне будут вспоминать.

Лисандр вздрогнул, чувствуя, как сердце щемит от боли и ужаса. А еще от того, что архивариус сказал то, что давно таилось внутри лорда, но тот отчаянно не желал этого произносить вслух.

Он опустил взгляд на руку. В ней покоилась та самая веточка мелиссы, отданная нежной рукой Далии в тот день, когда они еще ночевали в Ривергарде. Казалось, это было так давно… Она тогда ее подарила «для спокойствия», чтобы и четырехлистный клевер, и мелисса, работали в тандеме. Сейчас он робко держал ее в ладони, и он чувствовал, как рука тяжелеет, хотя росточек весил почти ничего.

Лисандр раньше хранил ее как талисман. Но теперь… мелисса означала память и единственную вещь, оставшуюся от Далии, которую можно было ощутить. Сейчас эта веточка служила обещанием помнить. И, если получится, довести дело до конца.

На столе, среди карт, грифелей и тающей свечи, стояла одна-единственная бордовая лилия. Засушенная, хрупкая, с почти прозрачными лепестками на свету. Лисандр заметил ее не сразу. Но как только взгляд зацепился за нее, он больше не мог оставлять ее без внимания. Он не протягивал руку, дабы коснуться ее. Лишь рассматривал под разными углами. Говорили, что именно лилия несет частичку того, кто любил этот цветок. И что она становится символом памяти, уважения и личной связи, которая останется живой, даже если мир изменился навсегда.

Амелия, уловив взгляд Лисандра, тихо подошла к нему и тоже посмотрела на лилию.

— Она любила их, — промолвила она. — Но не считала эту тему важной. Об этом знала только я и… Верховная.

Лисандр чуть наклонился к цветку, стараясь не касаться его. Лилия не пахла, но будто хранила дыхание Далии внутри своей выцветшей сердцевины. Странно: всего один цветок, один стебель, без куста, без поддержки… Но лилия гордо стояла в вазе. Так же, как стояла бы травница, если бы могла дожить до этого утра.

— Отдохните немного, — мягко протянула Верховная. — На рассвете выдвигаемся.

И после этого задула лампу.

Комната погрузилась в полумрак. Но не в мягкий, а в грубый и ужасающий. Проблески уличного света рисовали на стенах жуткие картины, и богатое воображение Лисандра дорисовывало детали. И ими оказались его черты, черты его друзей и… фасад Эйлитского собора.

Снаружи звенели колокола — последние, перед рассветом.

Утром Сент-Эйлитс встретит Рождество Линнеи.

Но для них утром не наступит праздник.

Утром начнется война.

Глава 28. Падет вера перед Пламенем Истины

«Истина познается в огне.» Отрывок из заветов Святой Инквизиции

В Рождество Линнеи улицы Сент-Эйлитса затапливало фиолетовыми реками: в одних местах свисали гирлянды ирисов, в других благоухали фиалки, а с третьих, кружась в воздухе, осыпались на мостовую лепестки роз. Мерцание свечей в окнах, перезвон колокольчиков, зарождающиеся песнопения — все это сплеталось в единый клубок праздника, наполняя и улицы, и сердца людей ликованием. Дети носились с венками на головах, женщины несли корзины с подношениями, старики улыбались — казалось, в этот день жизнь становилась чуточку легче.

Для всех, кроме них.

Выйдя из Белтар-Хейвена с неподъемным камнем на душе, Лисандр все еще не мог настроиться на миссию. Глаза лихорадочно метались по углам столичных улиц, выискивая хоть тень угрозы. Внутри бушевал такой шторм мыслей, что до юноши не долетал звон колоколов.

Они шагали ровно, надев на лица неловкие улыбки и изображая горожан, что спешащих к Эйлитскому собору на центральной площади. За каждым углом таился патруль Инквизиции. И всякий раз сердце Лисандра, словно отлитое из свинца, падало куда-то в бездну при виде Исполняющих.

— Еще один, — прошептала Амелия. — Второй за три квартала.

— Прекрасно, — тяжело выдохнул Седрик. — Все силы стянуты к собору.

До капеллы оставалась пара кварталов.

Первая часть плана Ковена держалась на трех простых столпах: в Рождество охрана сосредоточена в центре; следовательно, окраины уязвимы; этим и нужно воспользоваться, чтобы пробраться в капеллу. Существовали и прочие подробности да исключения, но Лисандр надеялся, что до них дело не дойдет.

Воздух с каждым шагом сгущался, становясь неестественно студеным и тягучим. Привычный шум города по мере приближения к капелле затихал, уступая место гнетущей, звенящей тишине. Даже собственные мысли замолкали, прислушиваясь к этой пустоте.

— Седрик, ты уверен, что там вообще никого нет? — спросила Амелия.

— Я уверен в одном, — начал он, — если бы стражу и поставили, мы бы уже слышали шаги, голоса, лязг оружия… Такое не скрывают. Особенно первого мая.

Он говорил спокойно, размеренно, но его плечи подрагивали, крича о волнении.

Лисандр невольно прокручивал в голове вторую часть плана: найти осколок, уйти незамеченными, усилить Турмалин и продолжить поиски последней части артефакта. Но чем ближе была капелла, тем назойливее терзали сомнения в надежности этой стратегии.

Капелла застыла такой же, как и осенью: неказистой, ветхой, с наглухо закрытыми ставнями. Несмотря на октябрьское происшествие, казалось, что никому не было до нее дела. Ни стражи, ни патрулей, ни следов реставрации. Витало стойкое, почти осязаемое ощущение… пустоты. И в то же время в чертогах сознания, пророс росток сомнений: что-то изменилось. Что-то исчезло, или же того, что мерещилось глазу, вовсе никогда и не существовало.

— Странно, — хмыкнула Амелия. — Здесь все… слишком чисто. Будто ничего и не случалось.

Она бросила косой взгляд на Лисандра, безмолвно напоминая об октябре.

— Ты тоже так думаешь? — лорд встретился с Амелией взглядами, рассматривая ее задумчивое выражение лица. — Это подозрительно. Ее вообще реставрировали?

— Должны были, — задумчиво протянул Седрик, водя взглядом по стенам и двери. — Уже лет десять как. Но… кажется, за эти годы к ней никто и не прикасался.

В его голосе явственно звучали отблески надежды; Лисандр чувствовал, что архивариус верил в завершенность работ.

— Первые годы здесь кишели рабочие, леса, ведра с раствором… А потом все испарилось.

Архивариус потянул за ручку двери.

— Заперто, — озадаченно проговорил он. — Изнутри. При реставрации так не делают.

— Как изнутри? — озадачился Лисандр. — Я же… я же заходил!

— В теории, древесина могла разбухнуть. Зима выдалась суровой. Да и строение древнее, сакральное — с ним все что угодно может приключиться. Вплоть до разрушения.

— Что тогда? Ломаем? — Амелия сделала шаг вперед.

— Нет, — остановил ее лорд. — Не то привлечем внимание. Нужно аккуратно…

— Значит…

Она поднесла ладонь, и в воздухе вспыхнуло легкое оранжевое свечение. Потребовалось несколько мгновений, чтобы дверь издала тихий треск, а лишняя влага с шипением устремилась прочь. Лисандр нахмурился и, следуя за Дарованной, тонкой нитью воды попытался охладить металлическую петлю. Та хрустнула и сдалась, позволяя створке чуть поддаться. Седрик тут же уперся плечом — дверь открылась.

Они юркнули внутрь, стараясь замести следы проникновения.

Капелла дышала пылью и старостью, едва слышным ароматом травы и гнилых досок. От этих запахов неистово кружило голову, и это крайне раздражало. Пройдя по центральному нефу, Лисандр огляделся. Все было так же, как и несколько месяцев назад, и в то же время — иначе. Не то от смрада, не то от волнения, сознание искажалось, выдумывало ложные картинки; память, с каждой попыткой ухватиться за ускользающие детали, подводила все сильнее, и полагаться на нее становилось делом бесполезным.

— Итак, начнем с малого, — нарушил тишину Седрик, уверенно направляясь к алтарю. — Сакристия.

Они прошли в узкий проход. На полу беспечно лежали подгнившие доски, небрежно вырванные книжные листы, пустые склянки… Шкафы стояли пустые. Короба — тоже. Ветхие страницы и вовсе рассыпались в прах от малейшего прикосновения. Сакристия была полностью пустой.

— Что ж, ожидаемо, — пробормотал архивариус. — Но проверить стоило. Тогда пойдем дальше.

Лисандр безропотно доверял ходу мыслей Седрика: тот вырос среди церковников, воспитан епископом, с малых лет работал в церковном архиве — его знания были безоговорочны. Отчего юноша петлял за ним хвостиком, попутно сам вглядываясь в каждый угол в тщетной попытке найти хоть малейший намек на осколок.

Трое обошли почти все. Комната для облачений тоже оказалась пустой. Ниши зияли пустотой. Поиски под половицами привели к безрезультатному исходу, от которого щемило сердце.

Лисандр с каждым разом чувствовал, как тревога внутри него распускалась колючим, ядовитым бутоном. А вдруг осколка здесь нет, и они лишь теряют драгоценное время?

— Седрик… — прошептал он, боясь говорить слишком громко. — А если…

— Если осколка здесь вовсе нет? — перебил тот, точно узнав домыслы юноши. — Вряд ли. Просто… спрятан не по правилам. По особым.

Когда они вернулись в главный зал, взгляд Лисандра притянул алтарь. Надо же, они могли бы стать у него втроем ровным строем, настолько было свободного места.

Слишком свободно?

Очищенный всего лишнего. Лисандр тут же подметил: возле него не было ни завалов, ни инструментов, ни следов реставрации, в отличие от других комнат. Совершенно пустой круг — как будто за это десятилетие к нему никто не дотрагивался и пальцем.

Хангерфорд жестом подозвал Седрика и Амелию, боясь разбудить и без того зычную тишину. Архивариус все понял без слов и начал медленно обходить алтарь.

— Шов слишком широкий, — сказал он, указывая на две широкие плиты прямо перед престолом.

— Это… плохо? — встревожился Лисандр, не улавливая связи между пустотой и швом.

— Необычно. Плиты должны прилегать плотно. Такие зазоры бывают, если под ними — пустота.

Юноша прищурился, постучав костяшками по камню. Звук оказался глухим, почти чуждым, как из пустого колодца. Амелия зажгла над ладонью маленькое пламя, и поднесла его к щели. Воздух возле плиты дрогнул, потянувшись потоком вниз.

— Там есть пространство, — проговорила она, гася огонек. — Небольшое, но воздух туда проходит.

Седрик выпрямился и задумчиво приложил палец к губам.

— Будь я на месте того, кто прячет нечто вроде осколка… я спрятал бы его именно здесь.

Лисандр сжал кулаки. Это было одновременно и прозрением, и отлично замаскированной ловушкой.

— Попробуем отодвинуть, — решился он. — Только тихо. Не ломая.

Седрик кивнул, освобождая место.

— Я покажу, куда поддеть. Алтарь тяжел, но… если создать рычаг под этим углом…

Они работали почти без слов, обмениваясь лишь скупыми указаниями. Амелия подсушила край плиты. Лисандр создал плотный водяной клин, приподнимая камень. Седрик, как только тот поднялся достаточно высоко, подставил под него несколько обломков, удерживая просвет. Как только поток воды иссяк, архивариус медленно сдвинул плиту в сторону. Под ней покоилась еще одна.

Хангерфорд едва слышно ахнул. Все его нутро кричало — то, что им нужно, лежит именно там.

— Осторожно, — предупредил Седрик. — Эту сломать легче легкого.

Амелия опустилась на колени перед ямой, снова призывая пламя для подсветки. Они поддели вторую плиту — медленно, миллиметр за миллиметром, — и наконец сняли.

За тонким камнем крылась маленькая ниша, объятая тьмой, но совершенно сухая. А в ней… что-то отдающее в темноте зеленоватым свечением.

Вся сущность Лисандра мигом отозвалась дрожью в груди, твердя об одном.

Это был осколок Турмалина.

Мир на мгновение стал хрупким: совершишь одно лишнее движение — разобьется вдребезги. Лисандр видел только его. То, ради чего они шли сюда. То, за что боролся Ковен. Но все же…

В воцарившейся тишине ему почудился еще один звук. Где-то в глубине, под полом или за стеной… прошла едва уловимая рябь, прошедшая сквозь камень. Может, это игра воображения? Или сердце колотится в груди так бешено, что уже затмевает разум? А может, ноги дрожат так, что они вот-вот предательски подкосятся, заставив пасть ниц перед алтарем?

Но стоило ему прислушаться, то звук тотчас испарился, точно наваждение.

— Берем? — вернула его в реальность Амелия.

Лисандр осторожно протянул руки. Он ждал холода или покалывания, но камень оказался на удивление теплым, согревающим не только кожу, но и самые потаенные уголки души. Он ворвался в его существо, заполнив собой все пустоты, наполняя их неведомой, доселе неизвестной энергией. То, что было пустотой, теперь обрело силу. Волны его души начали медленно покачиваться, откликаясь на зов Турмалина. Так вот оно какое, это чувство…

На мгновение он даже ощутил нечто вроде эха. отзвук в ушах, в сердце, в сознании… тихий шепот, несколько, нет — целый хор голосов, рвущихся достучаться до него.

Он отдернул пальцы, прижав осколок к груди.

— Все в порядке? — к нему подошла Амелия.

— Да, — рассеянно ответил он. — Просто… он такой теплый, живой…

Он переложил Турмалин с ладони на ладонь, пытаясь нащупать более гладкую грань. И с каждым таким движением воздух в капелле менялся, то становясь невесомым, то вновь наливаясь свинцом.

Щелк. Второй. Третий.

Где-то сбоку, под полом, раздавались странные, несвойственные капелле отзвуки чего-то механического. Будто с места сдвигались древние засовы.

Седрик побледнел.

— Что это?..

Ответа не последовало. Никто не понимал, что все это значило.

Пол под ногами дрогнул, едва ощутимо, но достаточно, чтобы колени предательски подкосились. Лисандр удержался от падения, почувствовав это первым. Взгляд Седрика метнулся к дальней стене.

— К выходу, — выдохнул он. И тут же крикнул: — Бежим!

Но было уже поздно.

Темная каменная плита стены, которую они при осмотре приняли за часть фундамента, отошла в сторону, отворяя узкую, черную как смоль пасть. Оттуда ударил сквозняк, несущий запах сырости, гари и дыма.

Потайной ход.

— Назад! — вскрикнула Амелия.

Отступать было некуда. Едва Лисандр, пряча осколок в складках плаща, обернулся к сакристии, за их спинами открылся второй проход. Темные плащи, лица под капюшонами, отсветы стали на кинжалах, колеблющиеся пламени факелов.

Инквизиторы.

Они не кричали. Не произносили обвинений. Не бросались в атаку, чтобы трое не сбежали от них. Исполняющие смыкали кольцо со всех сторон, прекрасно зная каждый угол капеллы. Их движения были выверены и безошибочны, от этого кровь стыла в жилах.

Седрик рванул к Лисандру.

— Береги осколок! — резко бросил он, но второе слово прозвучало вполголоса. В его голосе сквозила вера, что Исполняющие не знают об их истинной цели.

Амелия воздела руки, и в них взметнулись всполохи огня. Лисандр вскинул ладонь, и в тот же миг на врагов поднялся водяной хлыст.

Но они действовали на шаг быстрее.

Первый удар пришелся по запястью Амелии и глухо кольнул кожу. Пламя погасло, и ее тут же ударили во второй раз, отшвырнув к стене.

— Нет!

Второй удар настиг Лисандра. Юноша попытался поднять водяную стену: самовольно, то не было частью плана. Один клинок вонзился в толщу воды, второй ударил по ногам, выбивая почву из-под ног.

Седрик оказался рядом мгновенно. Он заслонил Лисандра плечом, вцепился в ближайшего Инквизитора, собственным телом создавая живой барьер. Архивариус защищал их, не щадя себя.

— Не трогайте их! — сорвалось у него впервые. Так громко, что Лисандр не узнал его голос.

Но теперь и его настиг удар — рукоятью клинка в грудь. Седрик рухнул на колени, жадно хватая воздух хриплыми вздохами и резким кашлем. Каждый из них был теперь ранен.

И Лисандру, сквозь боль и панику, пришла страшная мысль: нападение Инквизиторов не было хаотичным. Слаженным, выверенным и, что хуже всего, ожидаемым.

План Ковена дал первую трещину, когда земля содрогнулась под капеллой. Теперь же он рушился на глазах, рассыпаясь в прах.

— Хватайте их! Немедленно! И в Собор! — раздалось из-за угла.

Голос был фанатичный, пропитанный безумием и злорадством одновременно. Но это был не Ведающий Инквизитор. Не Отец Духовный.

Но Лисандр знал: теперь встреча с ними лицом к лицу неминуема.

***

В Соборе было тихо.

Настолько, что Лисандр мог слышать только стук собственного сердца.

Тук, тук, тук…

И где-то там, точно под ребрами, бушевал спрятанный осколок. Турмалин жил собственной жизнью: он отзывался на эмоции Лисандра, и его силы норовили вырваться огромной волной, смести всех на пути, без оглядки метать хлысты и бороться. Сердце не стучало — колотилось о грудь, готовое разорвать ее и вырваться наружу. Страх сковывал все сильнее, ведь Лисандр понимал: настал тот самый момент. Но он к нему не подготовился сполна.

Вокруг все было до противного идеально. Свечи горели ровным рядом, всюду его окружали цветы, вода отзывалась отовсюду — Лисандр чувствовал ее будь то из кандиев, сосудов, купелей по сторону баррикад нефов… Прямо напротив него — огромная фреска, отражающая мириады разноцветных лучей и ослепляющая, ослабляющая радужным сиянием. Лисандр то и дело жмурился в отчаянных попытках оглядеться. В этом огромном помещении было пусто. Слишком пусто. Звенящая пустота отдавалась зычным эхом не только в соборе, но и в разуме. Казалось, что вместо головы у Лисандра — пустая коробка. Разум кружился, не отдавал себе отчета. Ещё немного — и он сойдет с ума.

И среди всего этого дурманящего величия находился он. Отец Духовный. Лисандр сразу понял это по его одеянию. Он стоял ровно, глядя на плененных снизу вверх.

Одетый в белую мантию, как снег. Украшенный золотом, как икона. Спокойный, как неоспоримые догматы.

Он стоял прямо у алтаря, а ниже их смерил взглядом Ведающий Инквизитор. Тот, который с самого начала искал их по всему Флодрену.

И нашел.

— Мы давно ждали вас, — спокойным, ровным голосом проговорил Гирсом. — Впрочем, я пытался вас найти, и даже нашел… но в итоге вы сами пришли к нам. Как я и ожидал.

Трое плененных — два Дарованных и один Обычный. Раненые, истощенные, бледные — то ли от страха, то ли от чего бы то ни было ещё — стояли на коленях. Лисандр лишний раз не поднимал взгляд, чтобы не встретиться с жутким взором Ведающего. А Амелия наоборот, испепеляла взглядом каждого, кто находился внутри, будь то Исполняющих, Гирсома, или же самого Отца Духовного.

Голос Гирсома все еще отзывался гулом в голове Лисандра. Он был чересчур спокойным, даже безэмоциональным. Но также юноша уловил в нем знакомую дрожь, едва уловимую. Такую же, когда Дарование отозвалось на осколок в капелле.

Амелия выдохнула и еле слышно прошептала:

— Лисандр… чуть что — беги.

— Не говори глупостей. Довести дело до конца — вот наш удел.

Седрик стоял вместе с ними на коленях. С прямой осанкой, опущенной головой и смиренным поведением. И это ужасало Лисандра больше всего. Будто он уже смирился со всем: даже тем, чего все еще можно было миновать.

— Формха́лл-младшая, — разорвал тишину Отец Духовный.

Амелия тут же вздрогнула и устремила яростный взгляд на него. Голос Отца не был строгим, громогласным, как звучал бы приговор. Он звучал почти нежно, с той особой мягкостью, которой пастыри усыпляют страх. Но каждое слово было сродни раскаленному воску, что капал прямо на запястье, больно обжигая.

— Ты так похожа на свою мать… — он снисходительно улыбнулся и даже усмехнулся. — Такая же очаровательная. Погляди, дитя, те же глаза. Та же кровь на руках. И тот же огонь, который так пожирал ее в ту ночь…

Амелия застыла.

— Не смейте.

— Она так красиво горела…

Каждое его слово отдавалось в Лисандре языком пламени, словно он сейчас сам загорится заживо. Отец молвил речь за речью, а его лицо расплывалось в блаженстве. Юноша готов был поклясться: вместо матери Амелии он видел перед глазами Адайн.

— Помню, как она кричала, пока горела. Иные… очень красиво горят, должен сказать.

Безудержное пламя само вспыхнуло в ее ладонях. Почти белое, с синими всполохами, оно норовило разорвать, неумолимо испепелить все пространство вокруг.

И в тот же миг Гирсом вскинул руку.

Тотчас Инквизиторы двинулись рывками к плененным, но Амелия отгоняла их, а если те приближались невзирая на ее нападки, она не задумываясь поджигала их. Лисандр мигом вскочил на ноги и также стал вступать в бой. Исполняющие двигались и на него, но он поднимал волны, создавал хлысты.

Он вовремя осознал: в помещении собора было достаточно купелей и емкостей с водой, и он тут же собрал всю стихию в единый шар, расплескивая ее под ногами Инквизиторов, образуя одно орудие за другим. Оборонял и себя, и Амелию, и Седрика, который был совсем бессилен.

Но Седрик сам вставал между Лисандром и Инквизитором, тем самым пытаясь защитить Дарованного. Будто это было единственным, что он мог сделать в этой жизни.

И тогда раздался звук. Нет, даже два. Гулкое карканье, а потом — гортанное угуканье.

— Корбин! — вскрикнула Амелия.

— Гамлет?! — недоуменно закричал Лисандр.

В витражах дрогнул свет, и в следующий момент двумя стрелами в помещение ворвались два фамильяра. Они разнесли факелы, сбивали одного Инквизитора вслед за другим.

— Уходи! Здесь опасно! — взревел Лисандр, отгоняя рукой филина.

— Дети! — голос Эирлис зазвенел в зычном эхе.

Она появилась из бокового прохода, окруженная тенью раскинувшегося плаща, и воздух вокруг нее дрожал еще сильнее. Инквизиторы тут же метнулись к Верховной, но юноша отчаянно отгонял их от нее. Краем глаза он заметил, как Гирсом склонил голову вбок, разглядывая Верховную, словно узрел давнюю знакомую.

— Да что вы вообще творите?! — закричал он, отчаяннее сражаясь с врагами.

Воздух вдруг переменился, и нескольких Исполняющих повалило на землю. То были порывы ветра Эирлис. Она впервые для Лисандра использовала свое Дарование: столь умело, что он загляделся, но тут же продолжил биться в схватке.

— То, что должно, — наконец ответил на вопрос Гирсом. — То, что заслужили такие жалкие, грешные создания, как вы, Иные.

— А вы чем лучше?! — одно водяное копье устремилось прямо на Ведающего, но он легко уклонился от него. — Охотитесь, мучаете, сжигаете! Попросту губите жизни!

— Гублю жизни? О, нет-нет-нет, мальчик, это не про меня. Я всегда использую то, что мне необходимо, до последнего…

Гирсом щелкнул пальцами.

На секунду время замерло. Битва прекратилась. Один из Исполняющих хотел снова нанести удар, но его так и не последовало.

Потому что в сумраке за их спинами двигалось нечто другое.

Фигуры. Измотанные, почти что иссушенные, обессиленные. Лисандр ужаснулся, и сердце метнулось к горлу. Люди шли колонной, волоча ноги и смотря в одну точку. Они были словно стая ходячих мертвецов — или ослепленных фанатиков, готовых подчиняться любому приказу.

И приказ последовал.

— Взять их! — отчеканил Гирсом.

И люди стали атаковать: сначала Верховную, потом Лисандра, после Амелию… и всех остальных пришедших. Только вот… они не использовали копья, луки, клинки. Они сражались…

Дарованием.

— Что?! — вскрикнула Верховная.

Лисандр посмотрел на её лицо: его исказил первозданный страх и ужас. Она оглядывалась на каждого вышедшего из тени. Худые, иссохшие, с пустыми, стеклянными глазами. Эирлис в панике перечисляла имя за именем: она знала этих людей не понаслышке.

— Нет… — она залепетала в панике. — Это не вы… что… что с вами стало?! Что вы делаете?!

— О, даже не старайся, — лукаво произнес Гирсом, пытаясь улыбнуться. — Они тебя вряд ли вспомнят. Забыли, небось, за девять лет-то.

— Девять?! — воскликнула она, невольно замерев. — Вы…

Гирсом сделал шаг вперед, наблюдая за схваткой так, как смотрели на тренировку.

— О, еще не догадалась? — он хмыкнул. — Девять лет назад… что ещё тогда случилось? Ах да…

Ведающий ухмыльнулся.

— Раскол Турмалина.

Лисандр вздрогнул и встал, как истукан. И именно тогда по нему пришелся удар. Он в панике поднял толщу воды, но даже так его отбросило в сторону, как от стука копыта.

— Они служат Церкви, — продолжал Инквизитор. — Их воля очищена. Их сила направлена. Они отдают остатки своей магии осколку Турмалина, чтобы вы сделали то, чего мы так ждем. И сражаются.

Лисандр тоже пытался вглядеться в искаженные лица, но чувствовал странную, гнетущую и чуждую пустоту. Будто в колонне кого-то не хватало… или чего-то? Перед глазами он видел пустое место в ораве пленников, но воображение дорисовывало опустевший сосуд, который раньше был наполнен. Наполнен… Дарованием.

— Всех вспомнила? — поинтересовался Гирсом, наблюдая за Верховной с холодным любопытством. — Или только тех, кто дожил?

Эирлис резко подняла взгляд.

— О чем ты?..

— Я ведь говорил, — перебил он мягко. — Не все из них были бойцами. Некоторые годились лишь для того, чтобы отдавать силу. Медленно, из года в год. Пока внутри… не оставалось ничего.

Лисандр ахнул, и волны его души вновь воспряли над ним.

— Куда они делись? — спросил он, сам не зная, почему этот вопрос вырвался из него.

Гирсом усмехнулся.

— Те, кого вы ищете? — он слегка наклонил голову в бок. — Они не дождались этого дня.

Эирлис побледнела. Юноша заметил, как ее пальцы стали неистово дрожать, будто она на мгновение потеряла опору. И сейчас он осознал: есть смерти, о которых не говорят вслух. Потому что тогда пришлось бы признать, что те «пропавшие» никогда не должны были вернуться.

Верховная кричала пленникам, пыталась достучаться. Чтобы они откликнулись, поняли, что она — не враг. Некоторые дрогнули — замерли, как если бы вспомнили себя, о своем имени, прошлом.

Но другие набросились вновь — в ярости, столь свирепой и слепой.

Бой становился все плотнее и сильнее — точно снежная буря.

Амелия метала всполохи огня: алого, белого, местами синего. Она не останавливалась ни на секунду, яростно сражаясь с каждым, кто возжелал посягнуть на ее жизнь.

Лисандр пытался держать воду в своих пальцах, но не образуя ее в щит, а превращая в оружие: острые, режущие лезвия; меткие копья, готовые пронзить врага; резвые хлысты, которые норовили ранить не хуже кожаного.

А Эирлис отбивалась от плененных Дарованных, одновременно пытаясь пробудить их от слепой веры.

Фамильяры над их головами разрывали шум и тишину одновременно, сбивая с толку Инквизиторов и плененных.

Все смешалось в одну-единственную какофонию, и казалось, что лязг клинков, плески воды, всполохи огня играли нелепую, режущую слух композицию. Точно орган, попавший в руки неумелого музыканта, норовящего свести с ума каждого сидящего в зале.

В этот момент Отец Духовный спустился к ним. Но он смотрел не на Лисандра, не на Амелию, ни на кого другого, но…

На Седрика.

На его лице не было ярости. Не сквозила злоба. Лишь холодное разочарование.

— Воспитанник Ансберта… послушный архивариус, полностью отдавший себя своему делу. Ты был возвращен к жизни благодаря нам, помнится мне…

Его речь была четкой, но гнетущей. Лисандр отгонял от себя Инквизиторов ударной волной, пытаясь вслушиваться в речи Отца, следя за Седриком.

— Тебя прокляла ведьма. Но не мы ли спасли твою жизнь?

Седрик молчал.

— Мы дали тебе шанс… — тихо проговорил Отец. — Но ты выбрал Тьму.

Архивариус мигом выпрямился.

— Я выбрал правду, Отец.

— Ты выбрал их, — он кивнул в сторону Дарованных. — Отродий Падшей, приспешников Адайн. Сущностей из Тьмы.

— Но истинная Тьма кроется в тех, кто носит белоснежные рясы, — отчеканил Седрик дрожащим голосом. Эти слова дались ему непросто.

Отец Духовный озадаченно, даже удивленно посмотрел на Седрика, а после его лицо исказила ярость.

— Зря Ансберт до последнего не хотел тебя разыскивать. Ведь понимал — вслед за поиском последует наказание.

Он сделал шаг. Всего один — но этот шаг расколол все.

Амелия взревела:

— Не трогай его!

Лисандр рванулся вперед, но его остановили рывком двое Исполняющих.

Седрик рефлекторно вскинул руки, пытаясь защититься, но сил больше не было.

Отец Духовный коснулся его груди — там, где все еще билось сердце. Касание оказалось ласковым, почти благословенным.

— Да очистит тебя Пламя Истины.

И нанес удар.

Простой. Точный. Выверенный.

Удар клинком.

Человеческий, наполненный властью — не магией. Он вдавил в тело Седрика саму церковную, искаженную догму.

Юноша некоторое время стоял, чуть согнувшись, но после упал на колени.

У Лисандра звенело в ушах. Он больше ничего не слышал и не видел. Мир свелся лишь к одному — к Седрику. Он лишь один раз оглянулся через плечо: Амелия взорвалась огнем. Но то был вопль стихии, ее боли, ее потери. Огонь ударил в потолок, стены, Исполняющих; ослепляющее, рвущее камень. Инквизиторов отбросило. Плененные Дарованные закрыли глаза. Собор получил увечья.

А Лисандр… Лисандр понял, что это единственный шанс. Он подбежал к Седрику, и тут же образовал водяной купол, чтобы никто не смог до них двоих добраться. Юноша упал прямо рядом с ним.

— Седрик! Седрик, прошу! Открой глаза!

И он открыл их, но совсем слабо. Лисандр тут же приподнял его, оглядывая рану. Он отчаянно пытался сделать хоть что-то: воспользоваться Дарованием, исцелить, сделать так, чтобы кровь не лилась из живота. Руки неистово дрожали, когда пальцы пытались напрячься и собрать волю в кулак, призвать магию и остановить море алой крови.

— Седрик! Прошу, не умирай! Я тебя спасу! Ты меня слышишь? Посмотри на меня! Скажи хоть словечко!

И он смотрел на него. С улыбкой на лице.

И тогда Лисандр понял: пути назад нет.

Час настал.

Глава 29. Последний танец зимы

«Колокольчики цветут и под снегом: зима остается с ними до конца.» Отрывок из «Легеркратов Флоратории»

Снег…

Столько снега…

Кружит и тает, оседает на макушку…

Седрик чувствует холод, расплывающийся теплом по всему телу…

И кажется, что он замораживает сердце.

Руки вздымаются вверх, чтобы поймать хоть одну снежинку. Разглядеть её, услышать, о чем гласит зимний шепот. Но Седрик отчаянно не слышит его. Неужели…

Зимний шепот и впрямь иное гласил?

Он думал, что зима приносит жизнь.

Он думал, что именно она дарует ему жизнь.

Он думал, что снег — его верный друг, соратник и коллега.

Но сейчас снег шепчет то, что Седрик никогда не думал услышать вновь…

Он… умирает?..

Морок развевается перед глазами. Взгляд опускается вниз. Алое пятно — нет, лужа, целое алеющее зеркало на кафельном полу. Седрик видит свое отражение. Нет, это не его лицо… Или всё-таки его? Но почему тогда его исказил такой ужас?

Боль разносится режущей волной. Руки тут же прижимаются к животу. И тогда она разражается ещё сильнее, чем в первый раз. А может, это далеко не первый?..

Крик. Протяжный, но такой глухой. Кажется, что он разносится в зычной пустоте. Он все ещё в соборе. Он все ещё стоит на коленях. Под ногами все ещё редеющая лужа, и отчего-то на ней проходит рябь, словно от капель…

Капель крови.

Седрик убирает ладони с живота, и дрожь тут же проносится по всему телу. Кровь. На его ладонях кровь. Его кровь. Алая, горячая, настоящая.

Рубиновые капли текут прямо по его одежде, капают на кафель, сливаются в одну сплошную кляксу.

На него напали. На него покусились.

Его убили.

Но почему он ещё жив?..

В голове проносятся слова. Четкие, отзывающиеся эхом в непонятной пустоте, сводящие с ума…

«Мы дали тебе шанс. Но ты выбрал Тьму.»

Отец Духовный. Он пронзил его клинком. Безжалостно, жестоко, хладнокровно… Его рука не дрогнула. Как и его сердце.

А сердце Седрика обливалось кровью. То ли отчаянно бьющееся о грудь, то ли тихо отзывающееся где-то далеко.

Глаза блуждают по Собору: слева — Инквизиторы против Дарованных; справа — Дарованные против Инквизиторов; а впереди… Впереди стоит он. Его убийца. Отец Духовный. Кажется, что золото на его мантии отдает рубиновым блеском. Что белая ткань испачкана алыми нитями. Что его лик не хладнокровен, а ужасен, искривлен злорадной гримасой. А где-то там, вдалеке, стоит Ведающий Инквизитор.

Но все становится отчего-то чересчур притворным, неведомым, ненастоящим…

Первая снежинка. Она падает прямиком в лужу крови, мигом тает и растворяется в багровом мареве. Точно глинтвейн Амелии в Йольскую ночь…

Вторая снежинка. Она приземляется на дрожащую руку, колит своим холодом и согревает снежным объятием. Точно Лисандр, что подарил ему свой жилет с вышитым золотыми нитями тюльпаном в студеный зимний день, в его День рождения. Вот — истинное, благородное золото…

Третья снежинка. Она летит прямо на нос, донося дуновение зимы. Но как — ведь сейчас же май, Рождество Линнеи! Но сердце отзывается на шепот снежинки. Оно екает и тут же начинает биться медленнее, точно замораживается. Душа, сердце и разум — все сливается воедино. Они отдаются зиме, снежинкам, стуже.

Теперь ему не нужно ждать зимы — она тут, с ним…

Запах колокольчиков. Они зазвенели без предупреждения — ударили в нос почти неуловимым ароматом. Прозрачный, пробивающийся через толщу воды и тысячу дверей. И в этом запахе нечто похожее на дом. Чрезмерно живое, несмотря на то, что…

Его жизнь раздается последними звонами колокольчиков.

То был не ветер. То были не сами цветы. То была сама Линнея.

И она звала Седрика домой.

— Во… Во Флодем? — произнес он одними губами, задрав голову вверх, словно пытаясь увидеть Её сквозь стены и витражи. Узнать, что под завесой тайны кроется за дивный лик Единой. Понять, отчего она прятала свой взор от него.

«Не я прятала. Они. Желали, чтобы Я не видела сего ужаса, что творится на окровавленной, сожженной земле, окруженной дивными цветами», — произнес неведомый нежный голос, словно прочитав мысли.

Как?.. Как они могли скрывать это от него? Как он мог им верить, любить, уважать? И как долго он жил в мороке, не зная, что именно они чудовища?

Ответ раздался в подсознании: до того момента, пока его не похитили Амелия и Лисандр.

Они открыли праведный мир.

Они стали его путеводителями к правде. Они, Иные — по своей сущности враги всего цветущего… Но была ли эта сущность истинной или ложной?

Четвертая снежинка падает прямо ему на грудь. Там, где устало билось сердце.

Оно снова отчаянно ударяется о ребра, когда Седрик слышит надрывающийся голос:

— Седрик! Прошу, не умирай! Я тебя спасу! Ты меня слышишь? Посмотри на меня! Скажи хоть словечко!

Он и не заметил, как к нему припал Лисандр. Весь мир сводится к нему. Седрик смотрит на него, пытается слушать. Взгляд цепляется за слипшиеся на лбу куцые пряди челки. За капли крови и воды на его лице и теле. За… слезы на его щеках?

Вспышка.

Перед глазами предстают обрывки, сменяющиеся снежным вихрем. Так стремительно, что кружит голову, но даже несмотря на это сердце замедляет свой бег.

Седрик лежит на кровати в агонии, отчаянно кашлявший и плачущий от страха. Тот день, когда его прокляли. Мать надрывно плачет, приникнув нежно к изголовью, в мольбах о помощи: «Сделайте хоть что-нибудь!» Тогда его спасли.

Вихрь вновь пронесся перед глазами. Теперь он чует запах ирисов, фиалок и… лаванды. Монотонная речь церковника разносится по костелу, а маленький мальчик внемлет им. Тот день, когда он стал помощником архивариуса. Кроха тихо произносит: «Клянусь». Тогда его приняли.

И снова пурга. Сейчас он сидит за своим столом, отчаянно листая очередной том. Глаза судорожно разыскивают нужные сведения. Тот день, когда его впервые ранили. Седрик тихо произносит: «Треликсы, мельхиор. Партия для младших послушников.» Тогда его предали.

И так раз за разом. Обманы, сомнения, вера, страх, ужас, Дарованные, надлом, побеги, принятие и… смерть.

Всю жизнь он был за Церковь. И только благодаря Лисандру осознал, что нет ничего в мире жесточе, чем слепая вера. Что Дарованные куда живее и праведнее, чем выученные постулаты и лживые легенды. Что он… жил во лжи. И умирает с правдой.

Он снова смотрит на Лисандра: лицо друга искажает ужас. Он снова что-то кричит Седрику, но его голос становится все тише и тише…

А звон и запах колокольчиков раздается все чаще и чаще. Вьюга воет все громче и громче. А снежинки падают одна за другой. Их уже так много…

Губы кое-как смыкаются в немой просьбе:

— Не плачь… когда наступит зима, ищи меня в ней. Только не плачь, прошу… Помнишь: цветы растут даже сквозь камень?

Теперь мир становится снежным, белым полотном.

Его больше ничто не беспокоит. Остались лишь снежинки, стужа и зима.

И это был его последний танец зимы.

Глава 30. Иным становится тот, кто в четырех стенах рос

«Нет тюльпана без корня, как нет благородства без испытаний.» Флодренская пословица

Боль.

Необузданная.

Разрывающая изнутри, жаждущая вырваться наружу.

Режущая. Ноющая. Нескончаемая.

Лисандр чувствовал её. Но для Седрика все кончилось. Его убили. Прямо на его глазах. Ладонь, минуту назад горячая и отзывающаяся слабым движением под пальцами Лисандра, лежала безжизненно и хладела с каждым мгновением.

Юноша бесцельно провел пальцами по бледным костяшкам чужой руки, силясь вернуть жизнь тому, кто ушел навсегда. В животе Седрика зияла дыра. Эта рана, все ещё кровоточащая, вынуждала Лисандра отводить взгляд и… не сдерживать слезы.

Они больше не дышали одним воздухом. Не делились переживаниями. Не лелеяли общие мечты. Теперь навечно разделились их пути, их битвы, их миры.

Если тот, ради кого Лисандр оборонялся, покинул его… какой прок защищаться?

Зачем подчиняться страху?

Зачем думать о последствиях?

Зачем пытаться выжить, когда еще один смысл этого мира рушится под ногами?

Лисандр сжал челюсти. Его плечи дрожали, и дрожь эта шла не от холода снаружи — от ярости изнутри, что кипела и не находила выхода.

Пламя Амелии вспыхивало где-то позади рьяными всплесками, одаривая двоих последним теплом. Однако… для Седрика оно опоздало. Зато его яркости хватило, чтобы выдернуть Лисандра из оцепенения.

Он медленно поднял голову. Мир расплывался в слезах, превращаясь в грубые мазки. Сквозь эту пелену Лисандр видел лишь фигуры — тени Инквизиции, тени, укравшие ещё одну жизнь.

Тени, которые следовало стереть. До последней.

И вода внутри него, таящаяся и обуздываемая все это время, прорвалась наружу, как взбесившаяся река, сметающая плотину.

Лисандр поднялся. Реальность за гранями его боли превратилась в размытое пятно, обратилась акварелью, по которой провели мокрой кистью. Слышался лишь гул крови в висках и разрывающий воздух треск огня Амелии.

И в одном из таких зловещих отблесков пламени показался он.

Гирсом Беллфлауэр.

Ведающий стоял в стороне, взирая на все, как со своей личной трибуны. Он смаковал зрелище, холодно разглядывая каждого бьющегося за свою сторону, словно те были фигурами на доске. Он был изваянием, но все еще живым. Застывшим, но дышащим, ожившим монументом собственной незыблемой власти.

Инквизитор не вмешивался. Выжидал момент.

Но голова его едва дрогнула, когда Лисандр поднялся. Точно хищник, уловивший новое движение в привычной картине бойни. Будто Беллфлауэр узрел в юноше — или на нем — нечто, достойное его пристального внимания.

А Хангерфорд чувствовал не только тяжесть взгляда Гирсома, но и тепло осколка: он согревал, подпитывал, толкая выплеснуть поток воды не только на Исполняющих, но и на самого Ведающего. Смести с пьедестала, лишить спеси, заставить познать тот же животный страх, что он сеял годами. С каждым вдохом жар Турмалина становился все яростнее. С каждым шагом — призрачный, лишь ему понятный звон, отдававшийся в костях и в самой сердцевине бытия.

И… Гирсом тоже его уловил?

Он поднял взгляд выше и оскалился, прищурившись. Точно хищник, увидевший добычу. Но вместо голода в его глазах мелькнуло нечто другое: прозрение, резонанс и… притяжение?

Осколок бушевал, откликался на Дарование Лисандра. И именно этот момент, когда взгляд Ведающего зацепился за Лисандра, стал точкой невозврата.

Слева, за спиной лорда, землю затрясло от удара плененного Дарованного Земли. Справа Амелия осветила темноту языками пламени. Эирлис отражала удары с точностью, которую Лисандр прежде никогда не видел: каждый её выпад был сродни мольбе о помощи, зову о прозрении. Она управляла Дарованием Воздуха, не пытаясь ранить плененных, а пробудить их от морока, освободить от цепей.

— Лисандр! — Амелия сорвалась на крик.

Но он не отвечал. Слышал лишь воду, которая собиралась вырваться наружу.

И позволил ей это сделать.

Первая же волна сорвалась так резко, что он едва сам удержал равновесие. Неукротимая, хлещущая, как обезумевшее море в шторм. Плененные Дарованные бросились вперед, и вода пронеслась над их головами ледяным хлыстом, сбив двоих, ранив третьего.

Ему больше не нужно было думать. Только бить.

В этот хаос встрял ещё один звук: четкий, механический, отзывающийся в голове ударами молота. Юноша обернулся и увидел Гирсома. Уже ближе, чем мгновение назад.

Он не шагал, а будто скользил по полу собора. К Лисандру. К… осколку? Но в бой не вступал.

Гирсом прожигал взглядом не Дарованного. Его взор был устремлен сквозь него. Куда-то за его плечом, но при этом на спину. Он…

Чувствовал осколок? Тянулся к нему?

Но как Обычный может чувствовать Турмалин? Как Обычный может отзываться на магию, на её зов, на её импульс, если никак не может быть связан с ней?

Отчего-то в памяти всплыли слова Эирлис:

«Дарование не живет само по себе. Оно растет вместе с человеком, и с ним же умирает.»

Одна капля упала в море сомнений.

«Но бывают исключения. Когда душа не уходит полностью. Когда тело вновь оживает.»

Вторая капля канула в водную гладь. По ней прошла едва видимая рябь.

«Таких называют лименумами. Они не могут владеть магией, ибо она угасла вместе с душой. Но они могут чувствовать её.»

Третья капля. За ней бурление. И следом девятый вал.

Гирсом — лименум. Ходячий мертвец. Дарованный, умерший и оживленный по чужой воле.

Ведающий смотрел не на Лисандра. Он глядел на второй осколок, упрятанный его же рукой.

И хотел заполучить его обратно.

Тяжесть откровения грянула на Лисандра неподъемным, ледяным грузом. Внутри на него обрушилась волна, как и осознание сущности Ведающего. Но осмысливать не было времени. Каждая минута на счету. Также, как и их жизни. Бой вокруг превращался в бушующее море: земля тряслась под ногами, огонь рвался вверх, а воздух сжимался и расширялся из-за всполохов магии.

Но Гирсом все еще стоял, не причастный ко всему хаосу. Он проходил мимо него, не оборачиваясь по сторонам. Будто у него не осталось слуха, чтобы слышать раздирающие крики. Будто у него не осталось зрения, чтобы видеть перед собой вспышки пламени, капли воды, куски земли и потоки ветра. Будто у него не осталось разума, чтобы осмысливать бойню.

Ведающий двигался параллельно смуте. Словно он и был воплощением этой смуты.

И Лисандр не переставал чувствовать: он смотрел на Турмалин. На его осколок, спрятанный под одеждой юноши. На ту крохотную каплю света, что все еще мерцала под тканью плаща.

— Отдай… — раздавалось из уст Ведающего. И Лисандр знал, о чем он говорил. Гирсом не только чувствовал Турмалин. Желал забрать то, что изначально было частью его жизни, и ставшее единственным, что заставляло его существовать.

Инквизитор не переставал двигаться, но не напролом к юноше, а куда-то в сторону, словно менял позицию на шахматном поле. Не отступал назад, не приближался, а шел ближе к проему, ведущему к основному нефу зала.

К алтарю.

И тогда Лисандр прислушался. Пытался избавиться от какофонии вокруг, от кричащего повсюду Дарования. Старался понять, для чего Гирсом идет прямо к алтарю, туда, где ему и место. Зачем именно сейчас?

Зов. Тихий, едва отличимый от прочего хаоса вокруг.

Отклик. Пальцы невольно дернулись, ощупывая воздух. Также, когда Лисандр невольно чувствовал касанием магию.

Эхо. Сердце дрогнуло от осознания.

Третий осколок Турмалина.

Он спрятан именно там. В алтаре. Где всегда защищено, где постоянно стоит Гирсом, где десяток стражей и тяжелое убранство.

Но как пройти туда? Как забрать осколок и закончить смуту?

— Амелия! — взревел Лисандр, пытаясь докричаться до нее несмотря на бойню. — Осколок… он… там!

Но Дарованная его не слышала, поглощенная яростью и рвущимся огнем из ее пальцев. Эирлис окружена плененными Дарованными. Никто не замечал тихого, плавного маневра Гирсома. Никто, кроме Лисандра.

И Гирсом, уловив его взгляд, снова оскалился и смотрел на него, как на добычу, познавшую намерения хищника. Он склонил голову набок, почти по-детски взирая на юношу. Но в этом жесте было нечто древнее, первозданное, звериное.

— Ты чувствуешь его также, как и я.

В следующую же секунду Лисандр ощутил легкое, почти невесомое дуновение — импульс Турмалина, зовущего к себе. Осколок, спрятанный под подолами одежд, тянулся к другому, желая воссоединиться.

Лисандр не знал, что делать. Бежать навстречу Гирсому? Отступать назад? Звать на помощь?

Но в этот момент сзади послышались шаги. Ровные, четкие, такие он слышал лишь у одного человека.

Верховная.

Она приблизилась к юноше, и ему на миг стало легче и безопаснее. Лорд посмотрел на нее: Эирлис взирала лишь на того, кто стоял во главе алтаря. Сначала ее взгляд был враждебен, полный гнева и отчаяния, но после… он смягчился, будто перед ее глазами предстал не Ведающий Инквизитор, погубивший сотни, а то и тысячи людей, а мальчик, которого она когда-то видела. Не обузданного яростью, отчаянием, дышащего и наполненного теплом. Который все еще жил, обладал душой.

— Гирсом… — проговорила она, нахмурившись, и в ее глазах отразилась тоска.

Его голова дернулась, точно от удара невидимой плетью.

Эти двое знали друг друга. Лисандр отчетливо помнил слова Верховной.

Когда-то были знакомы. До смерти Гирсома. До его воскрешения.

— Останови это. Отдай то, что не принадлежит тебе.

Юноша видел, как их взгляды встретились. И все существо Гирсома выдавало это: что-то древнее, сорванное с его души, болезненно дернулось, напоминая о себе. Но внутри него ничего не ожило. Пустота ничего не помнит.

— Нет, — отчеканил Гирсом. — Турмалин принадлежит мне. Уже десятки лет.

— Значит, я отберу его у тебя сама.

Беллфлауэр вздрогнул и широко распахнутыми глазами смотрел на Верховную, не отводя взгляда. Будто коснувшийся пламени голой рукой, он не мог верить в произнесенное Эирлис. Словно вся битва, раскаленная в главном зале, произошла не ради завоевания Турмалина.

— Ты… не посмеешь… ты не посмеешь оборвать все!

— Если это вопрос жизни и смерти всех, кто здесь сражается… посмею.

— Это… — на миг Гирсом стал уязвимее: он задрожал как лист на ветру, оглядываясь на алтарь, на полчище собственных пленников, Исполняющих. И снова взглянул на Эирлис. — Это вопрос жизни и смерти! Моей!

Лисандр замер. Турмалин — единственное, что держало Гирсома на цветущей земле. Энергия артефакта сродни жизненным силам для лименума. Поэтому он похитил Дарованных, чтобы насыщать осколки магией и насыщаться ей? Чтобы… жить?

— Как вы могли так поступать с теми, кто… кто был таким же, как вы? — сумел дрожащим голосом сказать Лисандр.

— Они убили меня! — взревел Гирсом, но его крик растворился в гуще битвы. — Проклятые Иные погубили мою жизнь! Но Церковь…

Его взгляд на миг затуманился, а на лице возникла улыбка.

— Она спасла меня. Вернула к жизни. Дала понять, что не все потеряно. Что вслед за карой идет месть. Война. Воздаяние.

Гирсом моргнул, возвращаясь в реальность.

— Возлюби врага своего, — отчеканил он. — Порою самый болезненный удар приходится ждать от ближних. И я дождался. И сейчас…

Ведающий отступил от алтаря, и обходя его, рассматривал Верховную с ног до головы.

— Я не позволю тебе нанести мне еще один удар.

Он метнулся к Верховной. Лисандр едва успел задуматься, выдержит ли она этот удар. Гирсом воспрял духом, словно насытился силой, и юноша знал, почему: дело в Турмалине. Лименум насыщался его энергией, восстанавливая свою. Эирлис подняла руку, и воздух вокруг нее сжался так, что мир вокруг Дарованного Воды разделился на две части: на место у алтаря и на побоище. И в следующий миг сжатый поток устремился в Гирсома.

Его отбросило назад. Впервые за весь бой.

— Сейчас! — быстро, но четко сказала Верховная.

И он понял, что именно делать.

Вода вокруг него взметнулась сама, как если бы осколок управлял ею за ниточки. Амелия уже стояла рядом, поднимая огонь плотной стеной, отсекая Исполняющих от алтаря.

Верховная устремилась вперед. Прямо к тому месту, где недавно стоял Гирсом. На минуту задержалась, а после подняла ладонь.

И в ее ладони покоился он. Последний осколок Турмалина.

На миг весь мир, объятый стихийной магией, воплями и криками, замер. Как если бы вода заморозила всех до единого. Если бы пламя сожгло все живое в одночасье. Если бы сжался воздух, не позволяя сделать вдох. Как если бы земля провалилась в бездну.

Но Гирсом все равно бросился к Верховной, точно молния. Однако она была быстрее. Сначала рывок. Потом тишина. А затем удар.

Турмалин сверкал, пока она держала его в своей ладони, ослепляя всех взирающих на него. Свет прошелся по залу дыханием поднимающейся волны.

И плененные Дарованные — стоявшие неподвижно, слепо сражающиеся, спящие с открытыми глазами — вздрогнули. Замер один Дарованный. За ним — второй. А после — сразу десять. Они вспомнили, кем они родились, кем выросли, кем стали. Какими были до цепей, до Церкви, до пленения. Некоторые опустили руки, не желая дальше сражаться против своих. Одни падали на колени и истошно крича о пощаде. Другие — те, в чьих глазах не осталось ничего живого — лишь сильнее столпились с Исполняющими, шепча имя Ведающего, но вскоре упали ниц, так и не поднявшись.

Гирсом молчал, замерев. Словно понимал, что вслед за отнянными осколками последует и его участь. Свет Турмалина истончал его существо, вытягивая то, чего не должно было существовать в мире живых. Как только артефакт оказался в руках света, то стал несущим жизнь. Но все эти годы, находясь в руках тьмы, он нес лишь гибель.

Он попытался броситься к Верховной. Вернуть то, что ныне не принадлежало ему. Но теперь против него были трое: Эирлис — воздух и свет Турмалина, Амелия — пылающий праведный огонь, Лисандр — вода, сорвавшаяся с берегов, рвущаяся вперед со всей силой укрытой глубины.

Гирсом упал на колени и затих. Он не умер, но стал слабее, чем был за эти десятилетия.

Инквизиторы замерли, как только увидели третий осколок Турмалина в руках Эирлис. Без него, без поддержки Гирсома, без плененных все эти годы Дарованных, их могущество рушилось, как зола.

Часть пленников остановилась, понимая, что больше не должна подчиняться Инквизиции. А другая — погибла, не успев осознать, что все было напрасно.

И когда Отец Духовный узрел, что Турмалин не принадлежит им, он поднял руку. И то было сильнее всяких указов.

Охота Священного Пламени остановилась.

И власть ее закончилась.

***

Пахло влажной землей. Травой, только-только начавшей подниматься после долгой зимы. Весной, которая должна по своей природе приносить обновление, но в этом году принесла лишь пустоту. Зияющую пустоту, которую Лисандр не мог перестать ощущать внутри.

Прикрыв неподвижное тело, он с Амелией несли его в укромное место, чтобы со скромными почестями попрощаться с тем, кто за это время стал для них другом. Тем самым человеком, который доказал — дело не в вере, а в людях, и что никогда не поздно осознать свои ошибки и ступить на праведный путь. Дарованная настояла, чтобы прикрыть бездыханное тело Седрика. Говорила, что ему должно быть тепло.

Но разве мертвому может быть холодно?..

Однако Лисандр не возражал. Ведь хотел для Седрика того же. Хотел укрыть его. Хоть как-то защитить… даже если уже поздно. Даже если не защитил тогда, когда это было нужно.

Они нашли место. Укромное, тихое, неподалеку от опушки леса, где впервые встретились Амелия и Лисандр. И недалеко от того места, где они в первый раз увиделись с Седриком. Тогда они его волочили связанного по земле, пытаясь скрыться и не допустить доноса от церковника. А сейчас бережно несли на руках, пытаясь попрощаться с ним и не допустить уничтожения его могилы.

Деревья висели куполом над этим местом, невольно скрывая его в тени и от людского взора. Если бы кто-то и прошел мимо, то ничего не заметил. А если и заметил, то не понял бы.

Лисандр кое-как копал яму, в которую вот-вот должен был положить Седрика. Они не стали делать курган: его бы сразу заметили и узнали, кто именно захоронен в нем. Мгновенно бы избавились. А сжигать в погребальном костре они посчитали лишним — и юноше, и Дарованной хотелось из раза в раз возвращаться к Седрику и… разговаривать? Даже осознавая то, что он никогда им не ответит.

Когда они опускали тело, Амелия едва не вскрикнула, будто сама не верила в то, что делает собственными руками. Лисандр кое-как держался, чтобы не заплакать.

— Мы дадим ему покой, — выдавил он.

Покой… Будто это хоть что-то из себя представляло. Но он верил, что предсмертные слова Седрика правдивы, и ему сейчас хорошо там, подле Единой. Он был готов к своей участи — то было видно по взгляду, по легкой улыбке и по тому, как стремительно он признавал свою гибель.

Но слезы все равно начали течь по щекам с каждой горстью земли, падающую на тело друга. Оно лежало так, будто он спал. Впервые он сможет уснуть без страха, боли и ужаса, что окружали его изо дня в день. Теперь… ему и вправду будет спокойно.

И когда яма окончательно заполнилась землей и вместо нее остался небольшой, едва видимый холм, Лисандр упал на колени в бессилии.

— Седрик… я должен… я должен был успеть… — шептал он как мантру, не останавливаясь.

Он смотрел на то, что осталось. На друга. На первого, кто поверил ему. На того, ради кого Лисандр пошел в бой… и опоздал лишь на секунду. Юноша смотрел на землю, но отчетливо видел перед собой лежащего Седрика, с закрытыми глазами и спокойным лицом.

Ему там спокойно.

Эта мысль возникла сама собой, и вслед за ней… подул первый майский ветер. Коснулся ласково плеча, поглаживая, а потом прошелся по лицу легким дуновением, как касание кончиками пальцев. Легкий, теплый, он согрел юношу также, как и разговоры с Седриком.

И это окончательно сумело то ли успокоить, то ли сломать Лисандра.

Он аккуратно поднялся, чтобы снова не лишиться равновесия и повалиться ниц. Единственное, что он нашел, был белый камень. И поставил его прямо у холмика, как надгробие. Большего Лисандр и Амелия не могли позволить — если бы стояло надгробие, то кто-то из церковников быстро избавился не только от него, но и от тела. Также, как если бы они вознесли курган.

— Может… цветок? — робко напомнила о себе Амелия.

Лисандр отчего-то покачал головой.

— Нет… этого будет достаточно. Он… не любил, когда делали лишнее. Цветы сами прорастут здесь. А камень… будет стоять столько, сколько нужно.

Но Лисандр никак не смог произнести то, что он сказал однажды.

Цветы растут даже сквозь камень.

После того, как эта крылатая фраза вырвалась из его уст в знак поддержки, она обратилась ядом, отравляющим его нутро. Сначала Далия, а потом Седрик… И Лисандр поклялся себе, что больше никогда не произнесет вслух это выражение.

Никогда. Чтобы не было так больно прощаться.

Они стояли вдвоем под кронами деревьев, и робкие лучи солнца пробивались сквозь листья, на миг ослепляя Лисандра светом. Стояли неподвижно, среди запаха земли, травы и цветов, не веря, что жизнь продолжает идти своим чередом.

Лисандр сделал шаг назад. Потом еще. И заставил себя отвернуться. Он не мог смотреть на могилу спокойно. Не сегодня. И не завтра. Быть может, когда-то он сам вернется к ней, сумеет произнести хоть словечко…

Но сейчас он не мог.

И уходя, Дарованный произнес то, что услышали лишь многовековые деревья и цветы:

— Я не прощу себе это. Никогда.

***

Двое Дарованных вернулись в пристанище под вечер. Солнце клонилось к краю горизонта, отчаянно пытаясь спрятаться за ним, лишь бы забыть произошедшее в столь священный день. Теплый, пунцовый свет ложился на стены домов мягко, особенно на Белтар-Хейвен, вспоминавший о прошлом. О Дарованных, что когда-то прятались здесь от преследований. О тех, кто построил это место не для войны, а для жизни.

Теперь же Белтар-Хейвен стоял пустой, среди таких же домов, пытаясь все эти годы скрываться в толпе от взора преследователей. Но сегодня… это казалось слишком изнурительным.

Войдя внутрь, Амелия шла первой, чуть прижимая плащ к груди. Там, под одеждой, прямо у сердца, покоился один из осколков. Тот, который Ковен всеми силами берег как зеницу ока все эти годы от Инквизиции, словно священное зерно, которое должно было рано или поздно прорасти, вернуться на ту землю, где ему должно расцвести. Рука ее заметно дрожала: путь, которым она войдет в жизнь Ковена после войны, будет иным. И то будет путь не ученический, не долгом, не с навязанной волей, а собственный, с осознанными и взрослыми выборами. Выборами человека, который готов стоять рядом с Верховной, когда та оступится, а в будущем — заменить ее, если придется.

Лисандр шагал позади, чувствуя, как под его одеждой дрожал второй осколок, некогда скрытый под алтарем капеллы. Он улавливал расходящиеся по телу теплые волны Турмалина, словно в нем пробуждалась память не только камня, но и того, кто должен помнить о своем прошлом и нести в настоящее свой путь, а в будущем ступать по нему дальше. С той же неотвратимостью внутри Лисандра пробуждалась и его судьба. Как защитника тех, кто не в силах защитить себя.

Эирлис стояла в центре комнаты пристанища, держа в ладонях последний осколок — самый темный из всех трех. Он ненавязчиво сверкал, как будто этим напоминая о тех, кого не удалось спасти, кого она потеряла, чтобы привести Ковен к этому моменту. Победа была рядом, но Лисандр, приближаясь к Верховной, чувствовал, как к горлу подступала терпкая, почти едкая горечь, точно от полыни.

Амелия подошла ближе, и Верховная кивнула ей с мягкой улыбкой на лице — как улыбаются не подопечной, а равной. Дарованная раскрыла плащ, доставая осколок: светло-зеленый и незапятнанный, он сверкал на свету; чистый, подобно расцветшему галантусу в зимнюю пору. Лисандр вытащил свой — более светлый, но в некоторых местах темный, подверженный скверне.

В воздухе мигом вспыхнули тончайшие искры, точно кто-то потер невидимые грани камня друг о друга.

Эирлис подняла ладонь:

— Пора вернуть то, что было разделено.

Стоило приблизиться трем осколкам, как они дрогнули, узнавая друг друга.

Свет не вспыхивал, а расцветал, озаряя каждый уголок пристанища своим сиянием. Три осколка залила мягкая, глубокая, живая бирюза. Они дрожали, сливались, тянулись друг к другу через воздух, который становился плотным, как вода. Они сияли так, если бы их раскалили огнем.

Вспышка. И следом — мириады голосов и шепотов, которые мигом рассеялись в воздухе. Бирюза стала еще светлее, и все три части камня стали чистыми — такими же, как и хранившийся у Ковена осколок. Он очистился от скверны. И вся тьма рассеялась, вместе с касанием лименума.

Турмалин стал цельным кристаллом.

Эирлис подошла ближе и осмотрела камень и, кажется, Лисандр впервые за все это время узрел на ее лице искреннюю, почти детскую улыбку. На миг он понял: для нее этот камень — не инструмент и не оружие. А сердце Дарованных. Ее собственное сердце, пережившее все, чтобы снова забиться.

— Но… что сейчас с Гирсомом? — отчего-то спросил Лисандр, вспоминая упавшего на колени лименума.

Улыбка на лице Верховной тут же погасла вслед за сиянием Турмалина. Она нахмурилась, взгляд метался из стороны в сторону, как если бы выискивала Ведающего где-то в углах пристанища.

— Он… рассеялся вместе со скверной, — тихо произнесла она. — Лименум, питающийся Турмалином, больше не в силах существовать без него. Если бы он просто перестал питаться энергией камня, то остался бессильной тушей. Но когда Турмалин восстановился и очистился… очистился и Гирсом. Для мира — пропал. Для нас и себя — освободился.

Лисандр стоял молча, глядя на бирюзовые грани Турмалина, и пытался выискать в его сиянии и гранях лицо Ведающего, но никак не находил. Бывший Дарованный, убитый руками своих же сородичей, больше не будет страдать. Может, оно и к лучшему… но юноша не сможет узнать, что на самом деле чувствовал Гирсом тогда.

— Значит… — Лисандр запнулся, не находя правильных слов. — Значит, не все, кто питал Турмалин, были там? В той колонне?

Эирлис ответила не сразу. Она взирала на Турмалин, как на потерянного дитя, которого сумели найти и вернуть матери. Глаза ее блуждали по граням камня, словно по чертам этого самого ребенка.

— Нет, — тихо произнесла она. — Не все.

Амелия подняла голову, но все же не вмешалась в разговор.

— Были те, — продолжила Верховная, — чья сила иссякла раньше этой битвы. Турмалин не щадил их. Забирал силы медленно, годами. И не каждый выдерживал это.

Лисандр попытался вдохнуть, но не удалось: внутри все сжималось, и грудь спирало то ли от воздуха, то ли от слов Эирлис. Перед глазами отчего-то возникло лицо Далии: бледное, упрямое, но в котором сквозило неумолимой чертой независимость и упорство, но нацеленное не на себя, а на других. Он вспомнил, как она держалась до последнего, невзирая на хворь.

— Их просто… — юноша не смог договорить.

— Считали пропавшими, — закончила за него Верховная. — Так было проще. Для всех.

Она на мгновение прикрыла глаза, и на ее лице возникла то ли улыбка, то ли гримаса скорби и тоски.

— Среди них была Гортензия.

Имя прозвучало негромко, но довольно отчетливо, чтобы отозваться не только в комнате пристанища, но и в сердцах стоящих подле кристалла. Казалось, что Турмалин и сам коротко вспыхнул, вспоминая это имя. Лисандр вздрогнул, и отчего-то в груди отозвалось болью, как если бы он знал, кому принадлежит это имя.

— Мама… Далии?

— Да, — кивнула Эирлис. — Слабая Дарованная: в ней жило Дарование Земли, но слишком слабо, отчего она смогла его реализовать в травничестве. Однако… она была удивительно стойкой. Такие держатся дольше всего.

Верховная на миг замолчала, зажмурив глаза, как отгоняют миражи перед взором.

— Она… я думаю, что она умерла от истощения. И точно задолго до того, как мы поняли, чем на самом деле обратился Турмалин в руках Ведающего.

Амелия сжала ладони в кулаки, Лисандр же молчал. В его сознании невольно возникла до боли ясная и красочная картина: женщина, медленно отдающая всю себя камню… и ее дочь, идущая тем же путем, уже без магии, но с тем же упрямством жить ради других.

— Далия так и не узнала, — прошептал он.

— Нет, — на выдохе проговорила Эирлис. — Но… быть может, оно и к лучшему. Возможно, это будет куда милосерднее, чем если бы она узнала правду.

Она посмотрела на Лисандра: без величия, власти; в ее взгляде читалась лишь усталость и нежная, почти материнская любовь.

— Но мы обязаны помнить ее имя. Чтобы больше никто не считал ее пропавшей.

Хангерфорд чувствовал, как внутри вспыхивает забытое чувство: не радость, не облегчение, а ощущение дома.

И впервые с начала войны он позволил себе поверить: они сумеют пережить все. Даже это.

Только вот… ощущение дома не покидало. Если мгновение назад оно было приятным, согревающим душу, то теперь… оно обратилось ядом, кинжалом, который норовил ранить сердце и нутро.

Если все закончилось, если опасность миновала, то…

Надо вернуться домой. Чего бы это ни стоило.

И молча, безо всякого разрешения, Лисандр повернулся в сторону выхода и помчался. Помчался туда, откуда сбежал. Где должен был цвести сад и расцветать гортензии, ирисы, фиалки. Где все еще должен был остаться последний тюльпан. Самый родной тюльпан.

Лисандр бежал изо всех сил. И казалось, что он вернулся в тот самый октябрьский день, когда покинул поместье и впервые стремился навстречу безликому зову. Словно он не пережил войну, бойню и не познал свою силу. Не узнал о матери, не узнал о Ковене, не узнал о том, что Флодрен был все эти годы под угрозой краха.

В голове вспыхивали слова из письма на иссиня-синей бумаге, написанные невидимыми чернилами. Распахнутое окно в дождливый день. Открытый фолиант «Легеркратов Флораторий» и заветное слово.

Северо-восток.

Но сейчас он бежал в обратном направлении. Он отчетливо помнил, как бежал в тот день: как только увидел внизу холма Сент-Эйлитс, так и засеменил по спуску. Сейчас он поднимался в гору, воображая в голове летящую по небу ворону. Когда пробежал мимо высокой кроны дерева, то увидел за ней большой валун, на котором рос мох. Он помнил каждую деталь. Помнил проселочную дорогу, три знака в письме, скрип входной двери и ручку ворот.

И как тогда, Лисандр не помнил, сколько уже пробежал. Сколько еще предстоит. Но шел, боясь, что все это обернется миражом.

Неведомо сколько прошло времени. Но он дошел.

Дом.

До этого красочный, украшенный цветами дом обернулся серым пятном на еще более блеклом полотне. Лисандр медленно, дрожащими пальцами отворил калитку и прошел внутрь сада.

Цветы завяли. Трава засохла и стала ломкой. Казалось, что даже клумбы стали блеклыми и потеряли всякий цвет. Что стало?.. Почему о саде никто не заботился? Где отец, Уильям, вся остальная прислуга? Сердце заколотилось еще сильнее, и Лисандр поспешил зайти внутрь поместья.

Пусто. Каждый его шаг отдавался эхом. Никто не прибежал на звук открывающейся двери, как делал всякий раз Уильям. Не доносился шум из кухни, не пахло цветами.

Не пахло… жизнью.

Лисандр побоялся проходить вглубь первого этажа, где находились кухня, гостиная комната и библиотека. Он тут же пронесся вихрем по лестнице… в свою комнату.

Все по-прежнему. Будто никто в нее не заходил. На полках все еще лежали фолианты, свитки, пергаменты… стало лишь больше пыли. Но порядок остался тот же. Лисандр снова подошел к окну своей комнаты. И казалось, что в стекле отразился не он, а тот день, когда шел проливной дождь, как его капли стремительно достигали землю, орошая цветы и сад. Что сейчас он вернулся в октябрьский дождливый день, вновь открыв «Легеркраты Флоратории», читая их в сотый, а то и тысячный раз.

Юноша поймал себя на том, что очень давно не читал писание.

Только вот… больше не посещали мысли о том, что за забором имения. Что таится за этой проселочной дорогой. Что может представлять из себя внешний мир.

Когда он жил под крышей имения, мир сжимался до размеров этих комнат, до тропинки к саду, до нескольких строк в книгах. Но стоило сделать шаг за ворота — и он понял, насколько огромным всё было. И теперь, вернувшись, он видел, что изменилась не комната. Изменился он сам.

Лисандр стоял и не мог пошевелиться. Боялся, что лишнее движение разрушит все, что осталось здесь. Но… почему все еще никто не пришел? Если не Уильям, то отец обязан был проверить, кто нагло вторгся в имение Хангерфордов.

Лорд распахнул двери отцовского кабинета. Также, без спроса, как и в свои десять лет, когда он искал книгу, а в итоге нашел портрет матери. Но там никого не было. Пустота. Даже на столе не было прежней фотокарточки, пресс-папье и даже вазы с цветами. Юноша подошел ближе и увидел, что все-таки кое-что лежало на столе.

Письмо.

Оно лежало раскрытым, но было видно, что его складывали и сворачивали, а потом раскрывали и перечитывали. Обойдя рабочий стол, Лисандр осмотрел его. Почерк был отцовским. Но почему он оставил это письмо? И где он сейчас? Может, он воротится, и нужно лишь подождать?

Вопреки всему, лорд взял письмо в руки и начал читать.

***

«Мой дорогой Лисандр,

Прекрасный, любимый мной всем сердцем, Лисандр. Уж не знаю ли я, когда ты вернешься и прочтешь это письмо, но я уверен, что когда ты будешь читать эти строки, жизни в поместье уже не будет. Не будет звона посуды на кухне, не будет речей прислуги, не будет шелеста страниц из твоей комнаты. Как и меня. Я так боялся этого момента. Больше чем собственной смерти. Больше чем поры, когда я отправлюсь во Флодем. Но он настал, как бы мне это ни хотелось признавать.

До сих пор не могу понять, отчего ты сбежал. Казалось бы, просто октябрьский дождливый день, не сулящий ничего страшного… Но когда Уильям, запыхавшийся и испуганный ворвался ко мне в кабинет, я осознал — этот спокойный день обратился тем, что сулит конец смыслу моей жизни. Ты, сын мой, настоящее тюльпанное благородство, был смыслом всей моей жизни. Ведь тогда, уже шестнадцать лет назад, в одну из февральских ночей, ты оказался у врат нашего дома. Твоя мать, Мариэли — да, именно так ее звали — оставила тебя там, а сама исчезла. Прям как и ты в октябрьский день. Тогда я потерял частичку своей души, а ты позволял расцветать радости и желанию жить внутри меня. Но когда ты пропал… они завяли. Как и тюльпан в моей душе. И ничто уже не поможет им вновь расцвести.

Вся прислуга распущена. Не могу смотреть им в лицо, как и встречать их взгляды. Они не должны видеть меня таким: ослабленным, разбитым и… преданным самим же собой. Мариэли уж точно не была бы рада тому, что я не сдержал одно обещание. Но второе я клянусь сдержать: прислуга никому не расскажет, кто ты, Лисандр. Они не вымолвят и слова о тебе. Я обещал, что о твоем существовании никто не будет знать. Но…

Позволил ли ты Флодрену узнать о себе? Знают ли твое имя, фамилию? Узрели ли на твоих одеяниях тюльпан? Воспользовался ли ты ненавистным тобой «Зеркалом тюльпанного благородства»? Даже если так, я знаю, что ты показал себя достойно. Ведь ты — мой сын. А значит, ты гордость. Гордость нашего Дома Тюльпанов.

Я пишу это письмо даже не надеясь на то, что ты когда-то его прочтешь. Это исповедь, исповедь исключительно моя, последние слова перед неотвратимым. Тишина в имении оказалась слишком звенящей. Настолько, что в каждом уголке слышу свой голос. Тот, что внутри. Твердящий о том, что я не смог тебя уберечь. Что потерял тебя. Что не сдержал обещание перед Мариэли. И это совершенно невыносимо. Я не могу жить с осознанием того, что потерял сразу двух любимых людей в моей жизни. Тех, ради кого я жил.

Я не могу жить ради себя. Ради того, кто собственными руками лишил себя всего, чего любил. Ради предателя и убийцы, что таится внутри меня.

Но ты… но ты живи, Лисандр. Не ради кого-то — ради себя. Несмотря на все, у тебя есть ты. Твой тюльпан, где-то в глубинах души, будет цвести. И благоухать. И вести тебя по всей линии жизни.

А я… позволяю Единой отправить меня во Флодем. И Её цветы станут проводником. А тюльпаны — памятью. Обо мне и тебе.

И знай: даже там, подле Единой, я все еще люблю тебя, Лисандр. И помню о тебе. И гляжу на тебя оттуда.

Живи, наслаждайся, цвети.

Отдающий свою любовь и сердце тебе,Твой отец.»***

Лисандр дочитал последние строки, и мир раскололся на мириады осколков. И эти осколки были сродни лепесткам тюльпана. Того тюльпана, о котором Лисандр изо дня в день вспоминал и думал. Жил с мыслью о нем. И осознание пришло само: этот тюльпан увял. И увял навсегда.

Письмо само выскользнуло из рук. И мягко упало на пол. Также, как и сердце провалилось в бездну, не веря в слова, написанные отцовской рукой.

Отца больше нет. Он отправился во Флодем. Но не потому, что оказался слаб. А потому что пустота внутри него оказалась сильнее всего живого.

Лисандр медленно оперся на край стола, где постоянно стояла ваза с цветами. Попытался вдохнуть, но в глазах потемнело, и он чуть не повалился на пол от бессилия.

Отец был прав: дом пуст, тишина звенит, а в ней отражался голос: столь знакомый, но такой чуждый.

«Ушел. Сбежал. И вернулся слишком поздно.»

Лисандр прижал руки к лицу. В горле стоял ком, и слезы все никак не хотели выйти наружу. Плач остался у могилы Седрика. А в родном поместье было нечто другое: глухое, обескровленное горе, как если цветок остался без воды и с иссохшими корнями.

И сейчас Лисандр был таким цветком. Одиноким тюльпаном.

— Прости меня… — выдохнул он.

Это были первые слова, которые лорд сумел произнести вслух. И единственные, на которые хватало сил.

Он попытался поднять письмо с пола. Аккуратно сложил — так, как его изначально складывали. И спрятал в карман.

Пусть будет рядом. Пусть отец хотя бы так идет с ним дальше.

Лисандр подошел к окну. Там, где должен был цвести богатый сад, теперь были лишь засохшие бутоны и слабые стебли. Ни тюльпанов. Ни цветов матери. Ни ирисов и фиалок. Ни шагов Лисандра, ни шагов отца.

И все же сердце молвило: в пустоте тоже может что-то расцвести.

Медленно, боясь разрушить эту мысль, он выдохнул.

«Флодрен узнает обо мне, папа. Уже узнал. Но никогда не будет знать моего имени.»

Слова складывались сами собой. Письмо отца продолжалось внутри него.

«И если кто-то из летописцев захочет рассказать эту историю… Церковь отвергнет ее. Скажет, что такого не было. Что это неправда, ересь, ложь. Что я — вымысел.»

Он прикрыл глаза. Представил перед собой отца и искренне улыбнулся ему. Вообразил, что Рэймонд также мягко улыбается сыну в ответ.

«А значит… это будет апокриф.»

Мысль за мыслью. И каждая из них превращалась в образ. А образ — в реальность.

«И этот апокриф посвятят Безымянному.»

Тому, кто скрывал имя.

Тому, кто спас Флодрен.

Тому, кто нашел себя, и продолжил идти дальше.

Эпилог. Тень короны к выбору зовет

«Не всякий шторм приходит с моря.» Северная пословица

Он опоздал.

Весть пришла слишком поздно, когда он уже знал все. Битва закончилась, но в ней не было ни проигравших, ни победивших; от нее лишь остались тревога и невысказанные слова. И осознание: теперь ему самому нужно быть там.

В Сент-Эйлитсе.

Родной город встретил его праздничными лентами и фиолетовыми ирисами: даже спустя несколько недель столица не прекращала праздновать Рождество Линнеи. Он и позабыл, каково это — отмечать его настолько торжественно. Шум Хаутова моря все еще наваждением звенел в ушах. И растворялся также, как и появлялось дуновение майского ветра, которое доносило до наследного принца запах ирисов. Запах дома, который давно перестал быть домом.

Кентегрин пересек столичные ворота среди толпы, которая взирала на повозку и перешептывалась, кто объявился на этот раз. Но лишь единицы знали, кто прибыл в столицу.

Младший Крофорд, давно ушедший из дворца, перебравшийся в портовый город. Слишком светлый лицом, слишком нортлендский взглядом. Не их. И все же — их, по крови.

Слуга короля встретил его у лестницы замка, выцветшими глазами и угасшим голосом сводя на нет любые вопросы: Его Величество ждет брата как можно скорее.

Войдя в кабинет, Кентегрин огляделся и почти ослеп от помпезности и торжества, казалось, в родном доме. В груди возникло отторжение, а сердце болело и тосковало по морским просторам, которые стали роднее Крофордского замка. Дэринг Второй сидел за столом, как на королевском троне, прямо напротив принца, но не выглядел победителем. Он сидел в тени, опершись о стол. Его каштановые волосы были растрепаны, а под глазами — темные круги. В руке он держал раскрытый свиток, а вокруг него лежала дюжина таких же.

Кентегрин был уверен: эти свитки — скрытые донесения. О Ковене. О войне, не успевшей остыть, скрытой от простолюдинов, но явная для монарха и Церкви.

— Ты опоздал, брат, — и как обычно, без приветствия. В голосе звучала усталость. — Здесь все уже решено.

Кентегрин молчал. За спиной старшего брата висела карта с пометками, которые не могли быть ошибкой: для него Ковен — угроза. Иные — угроза. Все, что хоть как-то напоминало о матери — угроза.

— Тебе незачем было возвращаться, — продолжил Дэринг. — Твоя… учеба на побережье могла бы и продолжиться. Но если уж приехал домой… придется стать частью нового порядка.

Слово «порядок» прозвучало до боли знакомо. Так говорил их отец. Но никогда — мать.

— Что ты опять задумал? Продолжишь Охоту? — произнес Кентегрин, стараясь не выдавать пренебрежение к принципам брата.

— Я собираюсь защитить Флодрен, — грубо заявил Дэринг. — Эти… отродья чуть не уничтожили Собор. И почти уничтожили страну. Мать ослабила нас: отменила то, что обезопасило людей, держало их в подчинении. Она… — он запнулся, но быстро взял себя в руки. — Она ошибалась.

Кентегрин резко повернул голову обратно на короля. Впервые за годы — прямо, без попытки смягчить углы, без попытки быть младшим братом, которому прощены сомнения — спросил:

— А ты уверен, что не повторяешь ее ошибок?

В кабинете стало тише. Даже стража у дверей, казалось, перестала дышать.

— Осторожнее, брат, — процедил Дэринг. — Сейчас не время для дерзостей.

— Сейчас как раз время. Здесь не осталось никого, кто мог бы тебе сказать правду.

— Тогда скажи правду, — холод в голосе короля стал ледяным, почти осязаемым. — Скажи мне, что ты думаешь.

Кентегрин думал о Хаутовом море. О людях, которых он встретил там — простых, честных, искренних. Об Иных, которые скитались по углам державы, ожидая, что их поведут на костры. О матери, которая желала прекратить их страдания.

Принц выдохнул. Правду он скажет, но не здесь. Слишком рано выдавать все истинные намерения. Если Кентегрин хочет выиграть, следует для начала поиграть по чужим правилам.

— Я думаю, — начал он, но его тон стал таким же, как и голос брата, — ты уже все решил. И мое мнение ничего не изменит. Все равно ты это считаешь справедливостью.

Последнее слово он невольно процедил, вспоминая, как их отца прозвал народ. Ирнест Первый Справедливый, начавший Охоту Священного Пламени. И простой люд считал это справедливостью по отношению к Иным. И считает так до сих пор.

— Верно, — кивнул Дэринг. — Я решил.

Он медленно встал, приблизившись к окну. На мгновение Кентегрин увидел в брате не человека, а силу, набирающую обороты, подобно буре.

— Иные ответили ударом по собору, — промолвил монарх, — теперь Флодрен ответит им.

Дэринг коснулся пальцами карты, прямо на отмеченные красным области.

— Если Инквизиция не справляется со своей задачей, а Ведающий Инквизитор и вовсе пропал… Я возьму все в свои руки. Уничтожу каждого Иного своими руками. До единого.

Свечи на столе колыхнулись. А Кентегрин стоял ровно, хотя у него в душе бушевал ураган.

— Это не война, братец, — продолжил король. — Это воздаяние.

— Тогда… тебе понадобится много сторонников, — выдохнул наследник.

— О, они у меня будут… — уверенно заявил Дэринг. — А те, кто усомнятся в правильности моего решения, станут лишь препятствием. А от них, как правило, следует избавляться.

До этого старший брат не удосужился и единожды посмотреть на младшего. Но сейчас он поднял взгляд и устремил его прямо на Кентегрина.

— Надеюсь, ты не будешь одним из таких препятствий, братец.

Кентегрин едва склонил голову в сторону — жест, который можно было счесть как и за согласие, так и за простую вежливость.

Он молча развернулся к двери. И уже на пороге, прежде чем шагнуть в коридор, понял: этот разговор был последним, прежде чем Флодрен изменится навсегда.

Но более он ничего не произнес. Дэринг же сказал достаточно.

Флодрен входил в новую эпоху.

А путь Кентегрина начинался именно здесь.

Конец первой книги.