Апокалипсис тельца

Пролог: Тень на балконе

Февраль 2027. Мар-а-Лаго. 4:47 утра.

Холод пробирается под пальто. Донни стоит на западной террасе, туда, где фонтан летом бьет на три метра, а сейчас — только черная вода с коркой льда. Пальцы сжаты на перилах. Мраморные львы по бокам смотрят в Атлантику, но Донни смотрит внутрь.

Стеклянная дверь за его спиной приоткрыта. Оттуда — тепло, запах кофе и старого дерева. Там внутри — охрана, стюард с подносом, папки с утренними рейтингами, которые он уже прочитал трижды.

36 процентов.

Самый низ за всю историю. Даже хуже, чем при Картере. Даже хуже, чем у Никсона перед отставкой.

Он не курит. Никогда не курил. Но сейчас ему хочется, чтобы в руке была сигара, дым, хоть что-то, что затянется и выдохнется, как пар в этом февральском воздухе.

— Ты думал, будет легче, — говорит он вслух.

Голос осекается. Не потому, что холодно. А потому, что ответ приходит мгновенно. Не снаружи — изнутри.

А ты думал, золото — это тяжесть?

Донни не оборачивается. Он уже знает: в стеклянной двери, чуть левее его отражения, стоит еще одна фигура. Та же поза. Те же плечи. Но галстук другого цвета — алый, не синий. И глаза смотрят не на океан, а прямо на него.

Мистер Голд улыбается. Не широко. Так, уголком рта.

— Я не звал тебя, — шепчет Донни.

Ты никогда не зовешь. Я прихожу, когда рейтинги падают. Когда семья спит. Когда ты смотришь в любую отражающую поверхность и видишь не себя, а того, кто платит по счетам.

Донни сжимает перила сильнее. Мрамор холодный, как ложь.

— У меня есть план. Перемирие в Иране — еще можно вытащить. UAE даст еще полмиллиарда. Крипта взлетит, когда я подпишу executive order.

Executive order, — повторяет Мистер Голд, и в его голосе нет насмешки. Только констатация. Словно он читает определение из словаря. — Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты подписывал EO по крипте?

— То был баг. Системный сбой.

Нет, Дональд. То был я. Я показал тебе, как выглядит твоя империя без тебя. Две минуты. Курс упал на 40 процентов. И ты заплакал в туалете Овального кабинета. Я видел.

Тишина. Только волны внизу — негромко, как дыхание большого животного.

— Чего ты хочешь на этот раз?

Мистер Голд делает шаг вперед. Теперь он не в отражении — он стоит справа, в полуметре. Так близко, что Донни чувствует запах: дорогой одеколон, металл, и чуть-чуть — горелой проводки.

Я хочу, чтобы ты перестал притворяться. Ты не спасаешь страну. Ты не ведешь войну. Ты играешь последний акт. И ты знаешь, чем заканчиваются мои спектакли.

— Я всегда выигрываю.

Ты всегда платишь. Выигрывают другие. Твой отец выиграл? Он умер с долгами, Дональд. Твой брат выиграл? Он умер в пентхаусе с бутылкой. Ты помнишь, как пахнет Фредди в последний раз?

Донни резко оборачивается.

Никого.

Стеклянная дверь, его собственное отражение, усталое, с мешками под глазами, с красными веками. Галстук синий. Пальто нараспашку. Дыхание облачком.

Он смотрит на свои руки. Пальцы белые, вцепились в мрамор так, что суставы выпирают.

— Шоу продолжается, — говорит он пустоте.

Из двери выходит охранник в черном костюме.

— Сэр, вам нужно отдохнуть. Через три часа звонок премьеру Израиля.

Донни кивает, не глядя на него.

— Принеси зеркало. В спальню. Большое.

— Сэр?

— Большое, мать твою. Напольное. Чтобы видеть себя всего.

Охранник молчит секунду, потом уходит.

Донни остается один. Ветер хлещет по лицу.

И где-то внутри, в самом низу, там, где кончается позвоночник и начинается страх, шепот:

Шоу продолжается. Только я теперь и продюсер, и зритель. А ты — марионетка, которая думает, что дергает за ниточки.

Донни закрывает глаза.

Когда открывает — океан тот же. Небо серое. Рейтинги — 36 процентов.

Но на перилах, рядом с его левой рукой, лежит золотая монета. Не доллар. Не коллекционная. Старая, потертая, с быком — тельцом — на аверсе.

Он не помнит, чтобы она была там раньше.

Он берет ее. Кладёт в карман пальто.

И заходит внутрь.

Глава 1 Перемирие на игле

Вашингтон, D.C. Резиденция Белого дома. 6:15 утра. Тот же день.

Золотая монета лежит на тумбочке у кровати. Донни смотрит на нее уже пятнадцать минут, не двигаясь. Бык на аверсе — рогатые загогулины, грубый рисунок древней монеты — кажется, дышит. Или это у Донни дрожит взгляд.

За стеной — шорох. Жена уже встала. Кофеварка плюется паром.

— Дональд, у тебя звонок через сорок пять минут. Сулеймани звонит через посредника. Не опаздывай.

Голос плоский. Давно уже не «Донни». Просто факт.

Он садится на край кровати. Ноги гудят — вчера он играл в гольф три часа, потом летел из Палм-Бич в Вашингтон, потом этот пролог на балконе, потом бессонница. Ему семьдесят девять. Скоро восемьдесят. Годы не уходят, они въедаются в кости.

В душевой он стоит под горячей водой, уставившись в кафельную плитку. Там нет отражения — плитка матовая. Безопасно. Но голос все равно приходит.

Ты собираешься звонить Сулеймани? Человеку, который три года назад обещал «стереть тебя с лица земли»? Какой же ты теперь «великий переговорщик». Великий переговорщик не спит с монетой под подушкой.

— Это не под подушкой. На тумбочке.

Ты проверил.

Донни выключает воду. Одевается механически: темно-синий костюм, белая рубашка, красный галстук. Боевая раскраска. В зеркале ванной — его лицо. Только его. На этот раз.

Но он все равно отворачивается.

---

Совещание в ситуации — 7:45 утра

Подземный бункер Белого дома. Не тот, что для ядерной угрозы, а поменьше — для кризисов. Длинный стол красного дерева. Экран на стене показывает спутниковые снимки Ормузского пролива: три иранских быстроходных катера, похожие на тараканов, кружат вокруг танкера под флагом Либерии.

Советник по национальной безопасности Харрингтон — тощий, с залысинами и голосом, который скрипит как несмазанная дверь — тычет лазерной указкой.

— Сэр, перемирие висит на волоске. Иранцы согласились на двухнедельное прекращение огня, но выдвинули новые условия сегодня в 4 утра по местному времени. Они хотят:

Он поднимает палец.

— Первое: полное снятие санкций с нефтехимического сектора. Второе: доступ к замороженным активам — сто двадцать миллиардов долларов. Третье: письменные гарантии, что вы не будете поддерживать «режим change» в следующие шесть месяцев.

Донни сидит в кресле во главе стола. Пальцы сложены домиком.

— Мы уже давали гарантии.

— Они хотят подписать их кровью, — вставляет госсекретарь Морган. Бабий, с тяжелым подбородком и привычкой говорить басом. — Фигурально, конечно. Но атмосфера, сэр, дерьмовая. Их посредник в Исламабаде слился вчера вечером. Не выходит на связь. Мы думаем, Корпус стражей исламской революции перехватил инициативу у гражданского правительства.

Донни смотрит на спутниковые снимки.

— Рейтинги?

Тишина. Все смотрят на пол. Наконец Харрингтон кашляет:

— Gallup сегодня утром — тридцать шесть процентов одобрения. Неодобрение — пятьдесят два. Это... это рекордный антирейтинг для действующего президента в условиях военного конфликта.

— В условиях затянувшегося конфликта, — поправляет Морган. — Люди устали. Бензин по пять долларов за галлон. Инфляция...

— Я знаю, что такое инфляция, — перебивает Донни. — Я построил империю на инфляции. Я покупал недвижимость, когда процентные ставки были двадцать один процент. В восемьдесят втором. Вы, Морган, тогда еще колледж не закончили.

Морган замолкает.

В углу стола сидит старший советник Миллер — молодой, с бритым черепом, глаза как две щелочки. Он ждет паузы и вставляет:

— Сэр, может быть, стоит объявить о сделке с UAE сегодня? Отвлечь внимание. Пятьсот миллионов за сорок девять процентов World Liberty Financial — это мощный сигнал. Крипто-рынок ликует.

— Не сегодня, — говорит Донни. — Сначала я звоню Сулеймани. Я хочу услышать его голос.

Все переглядываются.

— Сэр, — осторожно начинает Харрингтон, — у нас нет прямого канала с Сулеймани. Он командир «Кудса». Это как звонить...

— Как звонить дьяволу, — заканчивает Донни. — Знаю. Но дьявол, детка, всегда готов к сделке. Иначе он не был бы дьяволом.

Никто не смеется.

Донни встает. Кресло отъезжает с низким скрипом.

— Я позвоню из Овального кабинета. Один. Без вас. Подготовьте переводчика и линию. Через двадцать минут.

Он выходит из бункера. Коридором идет медленно — ноги гудят сильнее. Проходит мижу портрета Линкольна. Останавливается.

Линкольн смотрит печально. Или осуждающе. Донни никогда не умел читать эти старые портреты.

Он тоже думал, что выиграет войну. Его убили в театре, — шепот изнутри. — Ты знаешь, что такое театр, Дональд. Ты сам — театр.

— Заткнись, — шепчет Донни.

Мимо проходит помощница с папкой. Смотрит удивленно.

— Я не вам, — говорит Донни. — Я себе.

Она кивает и ускоряется.

---

Овальный кабинет — 8:30 утра

Тяжелые шторы задернуты. Донни сидит за Резолют-стол. Перед ним телефон — не мобильный, а старый, правительственный, с защищенной линией. Красный аппарат. В мембране, как говорят техники.

На столе — папка с досье на Касема Сулеймани. Фотография: седой, с бородкой, в военной форме, без галстука. Глаза как два орешка. На второй странице — его слова, сказанные три года назад: «Трамп — игрок казино. Он думает, что жизнь — это рулетка. Но рулетка всегда в пользу казино. А казино — наше».

Донни провел пальцем по строчке.

— Игрок казино. Оригинально.

Он набирает номер. Гудки. Потом щелчок, и женский голос на фарси говорит что-то. Потом переводчик в линии:

— Генерал Сулеймани слушает. У вас есть пятнадцать минут.

— Передай генералу, что я ценю его пунктуальность. Утром в Тегеране сейчас... — Донни смотрит на часы. — ...восемь вечера. У вас там ужин. Я не хочу отрывать генерала от его барашка.

Пауза. Переговоры. Потом голос генерала — низкий, с хрипотцой, через переводчика:

— Президент Трамп. Вы звоните, чтобы признать поражение?

Донни сжимает трубку.

— Я звоню, чтобы сказать: ваше перемирие — фейк. Вы не хотите мира. Вы хотите время, чтобы перегруппироваться и ударить снова. Я знаю эту игру. Я сам так делал в «Трамп-тауэр» в девяностом.

Длинная пауза. Потом генерал что-то говорит на фарси. Переводчик:

— Генерал говорит, что вы — клоун. Но клоуны иногда полезны. Они отвлекают внимание от настоящей угрозы. Настоящая угроза — ваши генералы, которые хотят войны любой ценой. Генерал предлагает вам сделку: вы публично заявляете о выводе войск из Сирии, мы — размораживаем активы и отводим катера от Ормуза. Без санкций. Без гарантий. Только слово.

Донни чувствует, как в груди поднимается волна жара.

— Слово генерала, который обещал «стереть меня с лица земли»? Да я скорее подпишу сделку с Сатаной.

И тут же, внутри — отчетливо, как если бы Мистер Голд стоял рядом:

Ты уже подписал. Помнишь балкон? Помнишь монету? Ты думаешь, золото — это Сатана? Нет, Дональд. Сатана — это бесплатно. Золото — это дорого.

Донни молчит так долго, что переводчик спрашивает:

— Сэр? Вы еще на линии?

— Я... — Донни трет лоб. — Скажите генералу: я согласен на обсуждение гарантий. Но не сегодня. Сегодня я хочу, чтобы катера убрались из пролива. Это жест доброй воли. Без жестов — без разговоров.

Снова пауза. Потом переводчик:

— Генерал говорит: «Пусть клоун продолжает танцевать. Когда устанет — позвонит сам». Генерал завершает разговор.

Клац. Линия оборвана.

Донни смотрит на красную трубку. Потом медленно кладет её на место.

Никто не звонит пятнадцать минут. Никто не входит.

Он встает, подходит к окну, раздвигает шторы. Сад Белого дома, серый, февральский. Деревья голые. Где-то за ними — Пенсильвания-авеню, а дальше — вся страна, которая его ненавидит.

Тридцать шесть процентов, — шепчет Голд. — Знаешь, что это значит? Это значит, что из ста человек шестьюдесять четырем ты не нужен. Они хотят, чтобы ты исчез. И только я хочу, чтобы ты остался.

— Почему? — спрашивает Донни вслух. — Зачем я тебе?

Потому что без тебя мне придется искать нового хозяина. А это так утомительно. Учить нового человека лгать, торговаться, смотреть в зеркало и не моргать. Ты — лучший ученик, Дональд. Жалко терять.

Донни сжимает подоконник.

В кармане пальто — монета. Он чувствует её тяжесть через ткань.

Звонок внутренний. Голос Миллера:

— Сэр, через час пресс-конференция по итогам переговоров. У нас есть заявление?

Донни закрывает глаза. Открывает.

— Есть. Я скажу, что перемирие — это победа. Что иранцы отступили. Что Америка снова великая.

— Но, сэр, они не отступили.

— Они отступят, когда я скажу, что отступили. Разве ты не знаешь, как работает театр?

Он отходит от окна. Поправляет галстук. Смотрит на свое отражение в стекле шкафа — темное, размытое, но все же.

— Мы выиграем эту войну, — говорит он отражению. — Даже если придется её проиграть.

Отражение не отвечает.

Но золотая монета в кармане становится чуть теплее.

Глава 2 Дубайский коридор

Вашингтон, D.C. Отель «Уиллард». 22:47.

Пресс-конференция закончилась четыре часа назад. Донни стоял за трибуной, улыбался, разводил руками, говорил «мы сделали Иран снова маленьким». Журналисты переглядывались. Никто не поверил. Но аплодисменты своих — всегда.

Сейчас он сидит в люксе на третьем этаже. Не президентский кортеж, не мигалки. Простая черная «Субару» без опознавательных знаков. Два телохранителя внизу, в вестибюле, делают вид, что пьют виски.

Напротив — двое.

Первый — Абдулла Аль-Мансури. Советник по инвестициям из Абу-Даби. Гладкое лицо, дорогие часы «Патек Филипп», говорит с британским акцентом, учился в Оксфорде. Второй — его телохранитель, молчаливый, с выпуклыми глазами, сидит в углу, не моргая.

Между ними на столике — ноутбук, планшет, папка с золотым тиснением.

— Господин президент, — Аль-Мансури улыбается, но глаза холодные. — Благодарю за встречу. Шейх Тахнун передает вам наилучшие пожелания.

— Передай шейху, что я тоже его люблю, — говорит Донни. — Но любовь любовью, а деньги вперед.

Он не пьет. Перед ним стакан воды с лимоном. Лед давно растаял.

Аль-Мансури открывает папку.

— Пятьсот миллионов долларов за сорок девять процентов World Liberty Financial. Цифры те же. Но структура меняется.

— В какую сторону?

— Шейх хочет не просто долю. Он хочет два места в совете директоров и право вето на любые регуляторные изменения в США, касающиеся криптовалют.

Донни молчит. Потом смеется. Коротко, без веселья.

— Вето? Это не продается. Даже за миллиард.

— За полтора — продается, — спокойно отвечает Аль-Мансури.

Тишина. За окном — гудки машин. Где-то внизу пьяная компания поет гимн.

— Ты шантажируешь меня, Абдулла?

— Я предлагаю сделку. Шейх знает, что ваш Конгресс начал расследование по поводу конфликта интересов. Если сделка не закроется в ближайшие две недели, вы потеряете все. А если закроется — у вас появятся друзья. Очень богатые друзья.

Донни смотрит на свои руки. Пальцы сплетены. Большой палец правой руки давит на левый — туда-сюда, туда-сюда.

Из угла комнаты, там, где кресло у стены, — шепот. Только Донни слышит.

Он прав. Ты знаешь, что он прав. Без них ты труп. С ними — зомби. Какая разница?

Донни не оборачивается. Он уже знает, что Мистер Голд сидит там, закинув ногу на ногу, в своем алом галстуке. Смотрит на Аль-Мансури с легким любопытством, как на подопытную крысу.

— Два места в совете — нет, — говорит Донни медленно. — Одно. И никакого вето на регуляторку. Но я могу гарантировать, что мой SEC будет смотреть в другую сторону два года. Устно. Никаких бумаг.

Аль-Мансури делает паузу. Откидывается на спинку дивана.

— Шейх согласен на одно место. Но вето заменяет на право «совещательного голоса» по любым изменениям в крипто-политике. Это не блокировка, это... консультация.

— Звучит как блокировка через заднюю дверь.

— Бизнес есть бизнес, господин президент.

Донни смотрит на него долго. Достает из кармана пальто золотую монету — ту самую, с быком. Крутит в пальцах.

Аль-Мансури замечает монету. Брови приподнимаются.

— Антиквариат?

— Талисман, — говорит Донни. — У каждого диктатора должен быть талисман.

— Вы не диктатор.

— А кто сказал? — Донни усмехается. — Ладно. Передай шейху: я согласен на совещательное вето. Но сумма поднимается до шестисот миллионов. За пятьдесят один процент — мои люди управляют операционкой. Его люди смотрят.

Аль-Мансури переглядывается с молчаливым телохранителем. Тот еле заметно кивает.

— Шестьсот. Принимается. Документы будут готовы через сорок восемь часов. Подписание — в Цюрихе, на нейтральной территории. Вы прилетаете частным бортом.

— Я президент, Абдулла. Я не могу просто взять и улететь в Цюрих.

— У вас есть ранчо в Нью-Джерси. Рейс «Трамп-шаттл» из Тетерборо до Женевы — пять часов. Никто не узнает.

Донни прячет монету обратно в карман.

— Сделаем.

Они жмут руки. Аль-Мансури коротко кланяется, выходит. Телохранитель за ним. Дверь закрывается бесшумно.

---

Донни остается один.

Ну, почти один.

Мистер Голд выходит из тени. Теперь он стоит у окна, заложив руки за спину. Смотрит на улицу.

Шестьсот миллионов. Ты продал пол-империи за сумму, которую твой отец потратил бы на одно здание в Бруклине.

— Рыночная цена, — отвечает Донни. Он не оборачивается. Смотрит в потолок.

Рыночная цена — это то, за что продают, когда боятся, что завтра не продашь ничего. Ты боишься, Дональд?

— Я никогда не боюсь.

Ты боишься того, что в кармане. Монета. Откуда она взялась? Ты не помнишь. Ты боишься спросить себя, кто её положил. Ты боишься, что это был ты сам — но в тот момент, когда ты был не собой.

Донни встает. Подходит к бару. Наливает виски — первый за три дня. Пьет залпом, не чувствуя вкуса.

— Это моя сделка. Моя компания. Мое будущее.

Твое будущее закончилось в тот момент, когда ты впервые сказал «You're fired» не работнику, а своей совести. Сейчас есть только настоящее. А в настоящем — ты сидишь в дешевом отеле, торгуешься с людьми, которые через год сдадут тебя прокуратуре, потому что ты им станешь не нужен.

Донни поворачивается.

Голд уже не у окна. Он стоит в дверях, рука на ручке.

Позвони Эрику. Скажи ему, что ты сделал. Посмотри на его лицо.

— Эрик поймет. Он всегда понимал.

Именно поэтому он тебя ненавидит.

Дверь открывается. Голд выходит в коридор.

Донни смотрит на пустой дверной проем.

Через минуту звонит телефон. Эрик.

— Папа, я слышал про встречу. Ты продал им место в совете?

— Совещательный голос. Не продал — обменял.

— Это одно и то же. Мама будет в ярости.

— Твоя мама всегда в ярости. Я звоню не для этого. Готовь юристов. Через два дня летим в Цюрих.

Длинная пауза.

— Ты уверен?

— Я никогда не был так уверен.

Он лжет. И Эрик это знает. И Мистер Голд, который уже сидит в коридоре на стуле для персонала, сложив руки на коленях, — он это знает лучше всех.

Донни нажимает отбой.

Кладет телефон на столик. Рядом — папка с золотым тиснением, которую забыл Аль-Мансури. Открывает.

Внутри — фотография. Шейх Тахнун на яхте. На заднем плане — горизонт Дубая. А в углу снимка, почти незаметно, — отражение в стекле яхты.

Человек в алом галстуке.

У Донни немеют пальцы.

Он закрывает папку. Засовывает её под диван. Встает, идет к выходу. Останавливается перед зеркалом в прихожей.

Смотрит.

Свое отражение. Усталое, красноглазое, с монетой в кармане и сделкой на шестьсот миллионов.

— Ты еще здесь? — шепчет он.

Отражение не отвечает. Но за его спиной, в глубине коридора, кто-то смеется. Тихо. Почти нежно.

Донни выходит вон.

Глава 3 Семейный совет

Белая гостиная, частная резиденция Белого дома. 11:23 утра. Два дня спустя.

Солнце пытается пробиться сквозь облака, но вязнет в них, как в вате. Донни сидит в кресле у камина — огня нет, только холодный мрамор и поленья, сложенные пирамидкой. Напротив — Иванка и Джаред. Эрик стоит у окна, скрестив руки на груди. Тиффани на экране айпада — она на Западном побережье, но Донни настоял, чтобы все были «в комнате».

Младшие — Бэррон в школе, не в счет.

На кофейном столике — распечатки соглашения с UAE. Шестьсот миллионов. Совещательное вето. Цюрих послезавтра.

Тишина такая, что слышно, как за стеной охранник переминается с ноги на ногу.

— Ну? — Донни обводит всех взглядом. — Кто первый скажет, что я сошел с ума?

Иванка опускает глаза. Джаред смотрит в потолок. Эрик продолжает сверлить окно.

— Я не скажу, что ты сошел с ума, папа, — говорит наконец Иванка. Голос мягкий, как всегда, но в нем появилась сталь, которой Донни не помнил раньше. — Я скажу, что ты подписываешь себе приговор.

— Приговор? Шестьсот миллионов — это приговор? В моем мире это называется прибыль.

— В твоем мире, — Иванка поднимает глаза. Теперь в них что-то другое. Жалость? — В твоем мире, папа, уже нет разницы между прибылью и взяткой.

Джаред кашляет. Эрик резко оборачивается.

— Слушай, Иванка...

— Нет, Эрик, это ты послушай. — Она встает. Ходит по ковру. — Конгресс начал расследование по World Liberty Financial. Прокуратура Южного округа запросила документы. Если мы подпишем это соглашение сейчас, в разгар войны, с человеком, которого подозревают в отмывании денег через крипту, — нас разорвут. Не демократы. Свои же. Республиканцы.

— Я переживал расследования и раньше, — бормочет Донни.

— Ты переживал, когда у тебя был адвокат, который отсидел за тебя. Сейчас у тебя нет даже этого.

Донни сжимает подлокотники кресла. Кожа скрипит.

— Что ты предлагаешь? Отказаться? Потерять шестьсот миллионов и показать миру, что я струсил?

— Я предлагаю тебе остановиться, — говорит Иванка. — Выйти из игры. Объявить, что ты не будешь баллотироваться на третий срок. Передать бизнес Эрику и Дону. Уйти в закат. Как нормальный человек.

Эрик отходит от окна. Садится на диван рядом с сестрой.

— Мама так и сказала. Мы говорили с ней вчера.

Донни переводит взгляд с одного на другого.

— Вы говорили с матерью без меня? О моем будущем?

— О будущем семьи, папа, — поправляет Иванка. — Потому что твое будущее — это наше будущее. И если ты рухнешь, мы рухнем вместе с тобой.

Она садится обратно. Теперь она напротив него, колено к колену.

— Джаред разговаривал с генералами. Они готовы поддержать «переходный период», если ты уйдешь добровольно. Тебе дадут иммунитет по всем делам, кроме...

— Кроме чего?

— Кроме вмешательства в выборы. И санкций. И возможно, Ирана.

Донни медленно поворачивает голову к Джареду. Тот отводит взгляд.

— Ты, — говорит Донни. — Мой зять. Человек, которому я дал все. Ты договаривался с генералами за моей спиной?

— Я договаривался о спасении, — тихо отвечает Джаред. — Ты не видишь, что происходит. Рейтинги — 34 процента сегодня. "Фокс" тебя уже не защищает. Традиционные медиа только и ждут, чтобы добить. Если ты не уйдешь сам — тебя уберут. И не только с поста.

— Кто уберет? — голос Донни становится тихим. Опасным. — Скажи мне имя.

— Все. Система. Та самая, которую ты пытался сломать. Она перемалывает всех. Ты думал, ты исключение?

Донни смотрит на свои руки. Пальцы дрожат. Или это только кажется.

Интересный поворот, — шепот из угла. Мистер Голд сидит в кресле у камина, положив ногу на ногу. Никто его не видит. Только Донни. — Семья против тебя. Даже та, которую ты любил больше всех.

— Я не уйду, — говорит Донни вслух. — Это мой дом. Моя страна. Моя война.

— Папа... — начинает Иванка.

— Нет. Ты, Иванка, всегда была моей любимицей. Но если ты думаешь, что я продам себя за иммунитет, ты ничего не поняла. Я не продаю. Я покупаю. Я покупал всю свою жизнь. Здания, казино, титулы, президентство. Я куплю и этот суд.

— А если не купишь?

— Тогда я проиграю. Но проиграю как мужчина. А не как трус, который сбежал через черный ход, пока его дети торгуются с генералами.

Иванка закрывает лицо руками. Эрик смотрит на отца с чем-то похожим на восхищение — или ужас.

Джаред встает.

— Если ты не уйдешь, я выхожу из администрации. Сегодня. Я не хочу быть в команде, которая идет ко дну.

— Выходи, — пожимает плечами Донни. — Двери открыты. Ты всегда был слишком мягким для этой работы.

Джаред смотрит на Иванку. Та опускает руки, глаза красные.

— Я остаюсь с папой, — говорит она. — Прости, Джаред. Но я остаюсь.

Джаред молчит минуту. Потом разворачивается и выходит, хлопнув дверью.

В комнате трое. Донни, Иванка, Эрик. И тот, в углу, которого никто не видит.

— Ты поступила правильно, — говорит Донни дочери. — Ты всегда была умнее его.

— Я не умнее. Я просто знаю, что если ты упадешь — я упаду с тобой. Потому что я — это ты. Ты сделал меня такой.

Донни кивает медленно.

— Я горжусь тобой.

— Не надо, — она вытирает глаза. — Это не гордость. Это страх.

Она встает, поправляет юбку. Уходит к двери, останавливается.

— Ты видел новости? Блокада Ормуза. Иранцы захватили два танкера под британским флагом. Нефть по сто двадцать за баррель.

— Увижу, — говорит Донни.

— Папа... — она колеблется. — Ты в порядке? Ты выглядишь... не здесь.

— Я здесь, — он улыбается. Улыбка не доходит до глаз. — Более здесь, чем когда-либо.

Она уходит.

Эрик подходит к отцу, садится на подлокотник кресла.

— Ты хоть понимаешь, что только что сделал? Джаред — наш канал к республиканцам в Конгрессе. Без него мы слепы.

— У нас есть другие каналы.

— Какие? Миллер? Он продаст нас за место в кабинете.

— У нас есть я, — говорит Донни. — Этого достаточно.

Эрик вздыхает. Он хочет сказать что-то еще, но смотрит на отца и замолкает.

Потому что в глазах Донни — не огонь, который был раньше. Там пустота. И в этой пустоте кто-то сидит и улыбается.

Эрик не видит Мистера Голда. Но чувствует его присутствие — как сквозняк в закрытой комнате.

— Ладно, — Эрик встает. — Я позвоню юристам. Подготовим Цюрих.

— Умница.

Эрик выходит.

Донни остается один с тем, в углу.

Она осталась, — говорит Мистер Голд. — Иванка. Твоя любимица. Но она осталась не из любви. Из страха, что без тебя она никто. Ты сам сделал её такой. Ты всех сделал такими.

— Это называется семья, — шепчет Донни.

Это называется империя. Империи пожирают своих детей. Ты читал историю? Рим, Монголы, Британцы — все одно и то же. Дети предают, отцы умирают, империя рушится. Единственная империя, которая не рушится — та, где нет людей. Только золото.

— Заткнись.

Мистер Голд встает. Подходит к камину. Проводит пальцем по мрамору.

Ты подпишешь сделку в Цюрихе. Ты потеряешь Джареда. Через месяц потеряешь Иванку — она уйдет, когда поймет, что ты не выиграешь. Ты останешься один. С монетой в кармане. И со мной.

— Это не монета. Это бык. Телец.

Одно и то же, Дональд. Золотой телец. Ты поклонялся ему всю жизнь. Теперь он поклоняется тебе. Почувствуй разницу.

Голд исчезает. Просто — раз — и нет.

Донни сидит в кресле. В пустой комнате. Перед холодным камином.

В кармане пальто монета нагревается. Или ему кажется.

Телефон вибрирует. СМС от неизвестного номера: «Цюрих. В отеле Baur au Lac. В среду. Не опаздывай».

Он не знает, кто отправил. Не хочет знать.

Убирает телефон. Смотрит в окно.

Солнце наконец пробилось. Светит прямо в лицо.

Донни не жмурится.

Глава 4 Час быка

Цюрих / Вашингтон — перекрестный монтаж

Сцена 1. Цюрих. Отель «Baur au Lac». 14:23 по местному времени.

Номер люкс на третьем этаже. Окна выходят на Цюрихское озеро — серая гладь, чайки, яхты миллионеров. Донни сидит за столом красного дерева. Перед ним — толстый договор, на титульном листе золотом тиснено: World Liberty Financial / ADQ Holdings. Соглашение о стратегическом партнерстве.

Эрик справа, с юристами на телефоне — громкая связь, голоса из Нью-Йорка, Лондона, Дубая. Слева — пустое кресло. Для Аль-Мансури.

Опоздал на двадцать минут.

— Где этот, — бормочет Донни, барабаня пальцами по столу. — Я не привык ждать.

— Папа, международные переговоры, — устало говорит Эрик. — Они всегда...

— Не учи меня международным переговорам. Я вел сделки с якудза в девяностом. Они приходили вовремя.

Эрик вздыхает. Смотрит в телефон.

Через минуту дверь открывается. Входит Аль-Мансури — не один. С ним двое: пожилой мужчина в темно-синем костюме без галстука и молодая женщина с планшетом, рыжая, веснушки, говорит по-английски с ирландским акцентом.

— Господин президент, — Аль-Мансури улыбается, — прошу прощения за задержку. Позвольте представить мистера Харриса из Лондона, он представляет интересы шейха по европейским активам. И мисс О'Брайен, нотариус, международное право.

Донни кивает. Не встает.

— Садитесь. Читали договор?

— Шейх прочитал, — Аль-Мансури садится напротив. — Осталось подписать.

— Ничего не осталось. Мы вносим правку.

Тишина. Нотариус поднимает брови. Эрик замирает с телефоном у уха.

— Какую правку, папа?

— Сорок девять процентов — за шестьсот миллионов. Но я добавляю условие: если через два года компания выйдет на IPO, шейх получает преимущественное право выкупа еще десяти процентов. По рыночной цене.

Аль-Мансури смотрит на него долго. Потом достает телефон, пишет сообщение.

— Шейх спрашивает, зачем вам это? Вы же остаетесь мажоритарием.

— Затем, что через два года я не буду президентом. Буду просто Дональдом Трампом, бизнесменом. А бизнесмену нужны гарантии, что его не выкинут из собственной компании.

— Шейх не выкидывает партнеров.

— Шейх не выкидывает полезных партнеров. Я хочу быть полезным и после Белого дома.

Аль-Мансури снова смотрит в телефон. Ждет.

Ответ приходит через минуту.

— Шейх согласен. Но сумма за опцион — двести миллионов. Авансом.

Донни усмехается.

— Двести? За воздух?

— За возможность, — поправляет Аль-Мансури. — Возможность стоит денег. Вы же сами учили: opportunity is everything.

Донни смотрит на Эрика. Тот пожимает плечами.

— Идет, — говорит Донни. — Восемьсот миллионов общей суммы. Документы переделать. Подпишем через час.

Он встает. Проходит к окну. Смотрит на озеро.

В отражении стекла — не только его лицо. Рядом, чуть сзади, стоит Мистер Голд. Сегодня он в сером костюме. Галстук темно-бордовый. Руки в карманах.

Восемьсот, — шепчет Голд. — Ты продал кусок души за восемьсот миллионов. Дешево, Дональд. Очень дешево. Я бы взял миллиард.

— Рынок есть рынок, — беззвучно отвечает Донни.

Рынок? Ты торгуешь не акциями. Ты торгуешь будущим. Своим. Их. Тем, кто будет жить после тебя.

— После меня — хоть потоп.

Людовик тоже так говорил. Гильотина его не спросила.

Донни отворачивается от окна.

— Готовьте бумаги, — говорит он комнате. — Я подпишу. Потом у меня звонок в Вашингтон.

Он не знает, что звонок будет не тот, который он ждет.

---

Сцена 2. Вашингтон. Ситуационная комната. 09:47 утра по местному времени.

(Одновременно с Цюрихом)

Харрингтон стоит у экрана. Трансляция с дрона над Ормузским проливом. Три иранских фрегата окружают танкер «Морнинг Глори» — флаг Либерии, груз — сырая нефть, два миллиона баррелей.

— Сэр, — Харрингтон говорит в пустоту, потому что «сэр» сейчас в Цюрихе, — иранцы выдвинули ультиматум: если в течение двенадцати часов мы не отведем авианосную группу «Дуайт Эйзенхауэр» из Персидского залива, они начнут минирование пролива.

Морган, госсекретарь, сидит за столом, сжимая ручку так, что она трещит.

— У нас есть ответ?

— Нет. Президент на встрече, не берет трубку.

— Черт, — Морган встает. — Соедините меня с вице-президентом. Сейчас же.

Вице-президент — старый союзник, но беззубый. Он будет смотреть на Моргана круглыми глазами и спрашивать «что делать».

На экране — иранский фрегат дает сигнал. Танкер замедляется. Останавливается.

— Они берут его на абордаж, — говорит кто-то из аналитиков.

Все смотрят, как по трапу спускаются люди в черных балаклавах. Винтовки. Крики. Матросы поднимают руки.

Морган закрывает глаза.

— Когда президент выйдет на связь, скажите ему: у нас захват судна. Нефть по сто тридцать пять. Рейтинг упадет еще на три пункта к вечеру.

— А что делать с ультиматумом? — спрашивает Харрингтон.

— Ждать. Пока Донни закончит играть в бизнесмена.

---

Сцена 3. Цюрих. 15:40.

Договор подписан. Две синие ручки. Подписи: «Дж. Трамп» (он все еще подписывается как владелец бизнеса, не президент), «А. Аль-Мансури (по доверенности)». Нотариус ставит печать. Эрик фотографирует документ на телефон.

— Отправляю юристам, — говорит Эрик. — Папа, это исторический момент.

— Все моменты исторические, сынок. Вопрос — какой историей они станут.

Аль-Мансури протягивает руку. Донни жмет. Ладонь холодная, сухая.

— Шейх будет доволен.

— Передай шейху: я жду его в Мар-а-Лаго, когда все устаканится.

— Устаканится, — кивает Аль-Мансури. — Когда-нибудь.

Он уходит. Нотариус за ним. Остается Донни, Эрик и пустые бокалы с водой.

Донни достает монету из кармана. Крутит в пальцах. Бык смотрит прямо.

— Папа, — Эрик садится рядом. — Нам звонят из Белого дома. Иранцы захватили танкер.

— Знаю.

— Откуда?

— Чувствую. У меня нюх на дерьмо. Сколько они хотят?

— Отвода авианосца. И снятия санкций.

— Нет, — Донни прячет монету. — Авианосец остается. Я не отступлю.

— Папа, если начнется минирование пролива — нефть подскочит до двухсот. Экономика рухнет.

— Пусть рушится. Я на этом заработаю.

Эрик смотрит на него с ужасом.

— Ты серьезно?

— Я серьезен как смерть, Эрик. У меня восемьсот миллионов в кармане. У них — война, которую они не могут выиграть. Кто, по-твоему, дольше продержится?

— Народ не простит тебе роста цен.

— Народ простит все, если я укажу на врага. Враг — Иран. Не я.

Он встает, подходит к бару. Наливает виски.

— Готовь самолет. Летим в Вашингтон. У меня пресс-конференция в восемь вечера. Я скажу, что мы не отступим. Что Америка сильна. Что я — единственный, кто может остановить третью мировую.

— Ты не можешь её остановить.

— Я могу сказать, что могу. Этого достаточно.

Донни пьет виски залпом. Смотрит в зеркало над баром.

Мистер Голд стоит позади, положив подбородок на плечо Донни. Так близко, что Донни чувствует его дыхание — холодное, с запахом озона.

Театр, — шепчет Голд. — Ты прав. Это театр. Но в театре кто-то всегда умирает в финале. Ты готов узнать, кто?

Донни не отвечает. Он берет пальто, монету, телефон.

— Пошли, — говорит Эрику. — У нас спектакль.

---

Сцена 4. Борт «Трамп-форс-1» (Boeing 757). Над Атлантикой. 19:12 по Гринвичу.

Донни сидит в мягком кресле, откинув спинку. Рядом — пульт, экран, телефон. На экране — новости CNN: кадры захваченного танкера, иранские флаги на мачте, женщины в черном плачут на набережной в Либерии.

Звук выключен. Донни смотрит на картинку, как на немое кино.

Эрик спит в соседнем кресле, накрывшись пледом. Молодой, уставший. Донни смотрит на сына.

Он не спит, — говорит Голд. Он сидит напротив, в кресле стюардессы. — Он притворяется. Боится с тобой говорить.

— Пусть боится. Страх — хороший учитель.

Твой отец тоже так думал. Он тебя боялся. Ты его. Семейная традиция.

— Моя семья — это не традиция. Это бизнес.

Бизнес, в котором все друг друга ненавидят. Лучшая модель.

Донни переключает канал. Fox News. С ними — ведущий, который еще три месяца назад называл Донни «величайшим президентом». Теперь он говорит: «Оправданы ли действия администрации в Иране? Возможно, нам нужна свежая кровь».

— Свежая кровь, — бормочет Донни. — Он еще вспомнит эти слова.

Телефон вибрирует. СМС от неизвестного: «Поздравляю со сделкой. Мистер Голд доволен».

Донни смотрит на экран. Пальцы замерли.

Он не отправлял это сообщение. Никто не знает про Мистера Голда.

— Эрик, — зовет он. — Ты спишь?

Эрик молчит. Дышит ровно.

Донни смотрит на сообщение еще минуту. Потом удаляет его. Кладет телефон на подлокотник.

Закрывает глаза.

В темноте за веками — золотой бык. Он стоит на задних ногах. Рога — как два месяца. Глаза — как две монеты.

Бык открывает рот и говорит голосом отца:

«Ты никогда не был достаточно хорош, Донни. Даже с золотом».

Донни открывает глаза.

Самолет идет на посадку. Внизу огни Вашингтона.

Он достает монету. Кладёт на колено. Смотрит.

— Я буду достаточно хорош, — шепчет он. — Я убью их всех. Иран. Прессу. Семью. Тебя.

Монета молчит.

Но где-то в салоне, в темном углу, раздается смех.

Тихий. Долгий. Бесконечный.

Глава 5 Прямой эфир

Вашингтон, D.C. Брейдинг-рум Белого дома. 19:47.

За кулисами пахнет потом, кофе и страхом. Донни стоит перед зеркалом в полный рост — поправляет галстук, хотя тот и так идеален. Гримерша уже ушла. Остался только он и отражение.

Но отражение сегодня послушное. Молчит. Смотрит устало.

В дверь стучат.

— Сэр, три минуты.

Миллер просовывает голову. Лицо бледное, глаза бегают.

— Забудьте про цифры, сэр. Просто говорите, что мы сильны. Что Иран отступит. Что вы — победитель.

— Я всегда так говорю.

— Сегодня говорите убедительнее. Рейтинги упали еще на два пункта после захвата танкера. CNN пустил сюжет с женами моряков. Тяжелый сюжет.

Донни кивает, не глядя на Миллера.

— Кто в зале?

— Обычные. Пресс-корпус. Но есть пара новых лиц — «Вашингтон Пост» прислал расследователя, который ведет дело по UAE. Смотрите на него.

— Я на всех смотрю, — говорит Донни. — Идите.

Миллер исчезает.

Донни смотрит в зеркало еще секунду. Подмигивает себе.

— Шоу начинается, — шепчет.

Выходит в коридор. За ним — два помощника, охранник. Короткий путь к трибуне. За дверью — гул голосов, камеры, свет.

---

Пресс-конференция. 20:00.

Свет бьет в глаза. Донни щурится — не привык. Обычно он контролирует освещение, но сегодня техники поменяли схему. Кто-то решил, что «естественный свет» лучше для телевидения.

Трибуна знакомая. Перед ней — логотип Белого дома. Руки по бокам.

— Добрый вечер, — начинает Донни. Голос ровный, чуть хриплый. — Сегодня я хочу поговорить с вами о победе.

В зале тихо. Камеры жужжат.

— Иран захватил танкер. Это правда. Но это не поражение. Это — доказательство их отчаяния. Когда враг идет на отчаянные шаги, значит, он чувствует нашу силу.

Он делает паузу. Смотрит в зал.

— Я только что вернулся из Цюриха, где подписал важнейшее экономическое соглашение. Мы укрепляем нашу финансовую систему. Мы делаем Америку крипто-столицей мира. Это — наше будущее.

Репортер из «Пост» поднимает руку. Донни его замечает, но игнорирует.

— Иранцы выдвинули ультиматум. Я отвечаю: мы не отведем авианосец. Мы не снимем санкции. Мы будем стоять до конца.

— Господин президент, — перебивает репортер «Пост», не дожидаясь разрешения. — Вы сказали «до конца». Что это значит? Ядерная война?

Донни смотрит на него. Тот — молодой, лет тридцать, очки в тонкой оправе, блокнот на коленях.

— Я не говорил про ядерную войну. Я сказал...

— Вы сказали «до конца». Уточните.

В зале напряжение. Донни чувствует, как в груди поднимается что-то горячее.

— До конца означает, что мы не сдадимся. Америка не сдается.

— Но ваши рейтинги, — продолжает репортер, — упали до рекордного минимума. Американцы не верят, что вы можете выиграть эту войну. И многие обвиняют вас в конфликте интересов из-за сделки с UAE, которую вы только что подписали. Не кажется ли вам, что вы ставите свои бизнес-интересы выше национальных?

Донни сжимает край трибуны. Пальцы белеют.

— Следующий вопрос, — говорит он сквозь зубы.

— Вы не ответили, сэр.

— Я сказал: следующий вопрос.

Голос сорвался. Зал замер.

Донни чувствует, как что-то происходит внутри. Словно кто-то переключает рычаг.

Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще — но слова приходят не его голосом. Или его, но не его.

— Знаете, — говорит он, и тон меняется. Становится ниже, вкрадчивее. — Мне надоело притворяться, что я должен вам что-то объяснять. Вы — фейк-ньюс. Вы — враги народа. И вы сидите здесь, в моем доме, и задаете мне вопросы о моих деньгах.

Репортер бледнеет. Остальные переглядываются.

— Сэр, я просто...

— Ты просто ничего не понимаешь. — Донни улыбается. Улыбка не его. Слишком широкая, слишком острая. — Я построил империю. Я стал президентом. Я веду войну. А ты сидишь в третьем ряду и делаешь заметки карандашиком. Кто из нас, по-твоему, имеет право задавать вопросы?

Миллер за кулисами делает знак — увести. Но Донни не видит.

— Я скажу вам всем, — продолжает он, обводя зал взглядом. — Я выиграю эту войну. Даже если для этого придется сжечь дотла весь Ближний Восток. Даже если нефть станет по тысяче долларов. Даже если вы все — он обводит рукой журналистов — останетесь без работы. Потому что я — это Америка. А Америка — это я.

В зале тишина. Камеры работают. Это идет в прямой эфир.

Кто-то в пятом ряду шепчет: «Боже мой».

Донни смотрит прямо в объектив главной камеры. Его зрачки расширены. На лбу выступил пот.

— И еще, — говорит он, и голос становится почти ласковым. — Мистер Голд передает вам привет.

Он отходит от трибуны. Резко. Ступени — два шага — и он в коридоре, за кулисами.

Миллер хватает его за локоть.

— Сэр, что это было? Кто такой Мистер Голд? Вы никогда...

— Отвали, — говорит Донни. Голос снова его. Усталый, хриплый. — Я сказал то, что сказал.

— Это было безумие. Нас разорвут.

— Нас и так разрывают. Какая разница?

Он идет по коридору, не оглядываясь. Шаги гулкие, как удары.

---

Частная гостиная. 20:30.

Донни сидит в кресле, сжавшись. Пальцы трясутся. Рядом — Иванка. Она смотрит на него с ужасом и жалостью.

— Папа, кто такой Мистер Голд?

— Никто. Персонаж.

— Ты никогда о нем не говорил. Никогда.

— Я много о ком не говорю.

Она садится на подлокотник. Берет его руку. Пальцы холодные, как лед.

— Папа, посмотри на меня.

Он поднимает глаза. В них — пустота. И в этой пустоте — отражение.

Иванка вздрагивает.

— Что с твоими глазами?

— Что?

— Они... золотые. На секунду.

Донни закрывает лицо ладонями.

— Уходи, Иванка. Пожалуйста.

— Я не уйду.

— Уходи, — рычит он. — Пока я не сказал что-то, что ты не захочешь слышать.

Она медлит. Потом встает. У двери оборачивается.

— Я люблю тебя, папа.

— Знаю, — бормочет он, не открывая лица. — Это твоя проблема.

Она уходит.

Донни сидит один. Через минуту он достает из кармана монету. Кладет на ладонь. Смотрит.

Бык смотрит в ответ.

— Ты, — шепчет Донни. — Это ты говорил через меня.

Монета молчит.

Но за его спиной, в углу комнаты, кто-то есть. Он не оборачивается. Он уже знает.

— Зачем ты это сделал?

Чтобы они увидели, кто ты на самом деле, — отвечает Мистер Голд. — Не президент. Не бизнесмен. Мой. Всегда мой.

— Я не твой.

Твой отец тоже так говорил. В конце. Когда сидел в кресле, в своей башне, и смотрел на пустые экраны. Он сказал: «Я не твой, Голд». А через месяц умер. Сердце. Ты помнишь?

— Он умер от старости.

Он умер от тебя. От того, что ты стал мной. Он увидел в тебе свое отражение и не вынес.

Донни сжимает монету так, что край впивается в ладонь.

— Чего ты хочешь?

Чтобы ты перестал бороться. Чтобы ты признал: ты не управляешь империей. Империя управляет тобой. А я — это империя.

— Нет.

Посмотри на рейтинги. Посмотри на войну. Посмотри на семью. Ты проигрываешь, Дональд. Все. Абсолютно все. Единственное, что ты выиграл — это я. И я не отпущу.

Донни поднимает голову. В углу никого.

Он смотрит на монету. Кладет её на стол. Встает.

Подходит к зеркалу.

Смотрит.

В отражении — его лицо. Усталое, старое, испуганное.

Но глаза — золотые.

— Нет, — шепчет он. — Нет, нет, нет...

Он трет глаза. Когда убирает руки — цвет нормальный. Карий.

Или ему только кажется?

Телефон вибрирует. СМС: «Отличное выступление. Мистер Голд в восторге».

Донни швыряет телефон в стену. Пластик трещит, экран гаснет.

Он садится на пол. Прямо на ковер. Спиной к стене.

Сжимает голову руками.

И сидит так долго, очень долго, пока за окном не гаснет свет.

Глава 6 Чистка

Вашингтон, D.C. Коридор Западного крыла. 7:15 утра. Следующий день.

Донни не спал. Глаза красные, веки тяжелые. Он сидит в Овальном кабинете с пяти утра — перечитывает расшифровку вчерашней пресс-конференции. Каждое слово. Каждую паузу.

«Мистер Голд передает вам привет».

Он уже трижды звонил Миллеру, приказывал вырезать эту фразу из всех записей. Миллер молчал. Потом сказал:

— Сэр, это было в прямом эфире. Ее уже зациклили в «Субботнем вечере в прямом эфире». Мы не можем...

— Можете, — оборвал Донни. — У вас есть хакеры. Есть ФБР. Я не знаю, как, но сделайте.

Миллер сказал «да, сэр» тоном, который означал «нет, сэр».

Теперь Донни один. Кофе остыл. На столе — папки, телефон (новый, помощники принесли вчера ночью), и монета. Он положил её на край стола, быком к себе.

Смотрит.

Не отрываясь.

Ты не спал, — шепот изнутри. — Это хорошо. Когда ты не спишь, ты слабее. Когда ты слабее, ты честнее.

— Я всегда честен.

Ты всегда лжешь. Даже себе. Особенно себе.

Дверь открывается без стука. Входит Миллер. Лицо серое.

— Сэр, у нас проблема.

— Одна?

— Три. Я начну с плохих.

— Начинай с худших.

Миллер кладет на стол три папки.

— Первое. Госсекретарь Морган подает в отставку. Через час пресс-конференция. Он сказал, что не может «служить под руководством человека, который угрожает сжечь Ближний Восток и говорит о таинственных мистерах Голдах».

— Морган — тряпка. Пусть уходит.

— Второе. «Вашингтон Пост» сегодня утром опубликовал расследование. Они нашли связь между вашим советником по крипте и шейхом Тахнуном. Прямые переводы. Двести тысяч долларов.

— Это не я. Это советник.

— Это не важно. Они связывают с вами. Конгресс требует ваших показаний под присягой.

Донни встает. Подходит к окну.

— Третье.

Миллер медлит.

— Третье, сэр... Иранский посол запросил экстренную встречу. Говорят, у них есть «психологическая экспертиза» вашего вчерашнего выступления. Они хотят понять, с кем имеют дело.

Донни оборачивается.

— Психологическая экспертиза?

— Они считают, что вы... нестабильны. И хотят использовать это в переговорах.

Донни смеется. Коротко, безрадостно.

— Нестабилен? Я? Я самый стабильный гений, которого вы видели.

— Сэр, — Миллер мнется. — Может, стоит... сделать паузу. Неделю без публичных выступлений. Сослаться на усталость.

— Усталость? Я не устал.

Ты устал, — шепчет Голд. Донни чувствует его за спиной. — Ты устал так, как не уставал никогда. Но ты не можешь признать. Потому что усталость — это поражение.

— Идите, Миллер. Я подумаю.

Миллер уходит. Донни смотрит на папки. Не открывает.

Вместо этого берет монету. Кладёт в карман пиджака. Прямо к сердцу.

---

10:00. Частная столовая.

Завтрак в узком кругу. Иванка, Эрик, Тиффани на экране. Джареда нет — он вчера улетел в Нью-Йорк, «подумать».

Иванка не ест. Смотрит на отца.

— Папа, что значит «Мистер Голд»? Ты должен нам сказать.

— Персонаж, — Донни режет омлет. — Для драматического эффекта.

— Ты назвал его на всю страну. Люди думают, у тебя галлюцинации.

— Пусть думают. Это не галлюцинации. Это... метод.

Эрик откладывает вилку.

— Папа, я нашел кое-что. В твоих старых блокнотах. Из девяностых.

Донни замирает.

— Каких блокнотах?

— Те, что ты хранил в сейфе в «Трамп-тауэр». Я попросил юристов открыть.

— Ты не имел права.

— У меня есть доверенность на экстренные случаи. Я считаю, что сейчас экстренный случай.

Эрик достает из портфеля копию. Пожелтевший лист, каллиграфический почерк — почерк самого Донни, но более молодой, резкий.

Донни читает. Глаза расширяются.

«24 ноября 1993. Встреча с С. в Атлантик-Сити. Он сказал: "Ты продал душу, когда впервые обманул рабочего. Теперь я твой партнер. Зови меня Мистер Голд". Я думал, это шутка. Но потом я выиграл суд. Потом я купил Плаза. Потом я стал тем, кто я есть.»

— Это ничего не значит, — Донни отодвигает лист. — Старые записи. Я люблю придумывать.

— Ты придумывал Мистера Голда тридцать лет назад? — спрашивает Иванка. — И он до сих пор с тобой?

— Это метафора.

— Какая метафора, папа? — Эрик повышает голос. — Ты вчера говорил с ним на пресс-конференции. В прямом эфире. Ты смотрел в пустоту и улыбался. Я видел.

Донни молчит.

Тиффани на экране шепчет:

— Может, папе нужен врач? Невролог?

— Мне не нужен врач, — рявкает Донни. — Мне нужно, чтобы моя семья меня поддержала, а не копалась в старых бумагах.

Он встает. Салфетка падает на пол.

— Эрик, ты будешь отвечать за расследование «Пост». Заткни их любым способом. Иванка, свяжись с共和党цами в Сенате. Скажи, что если они не встанут на мою сторону, я назову их имена в следующий раз.

— В следующий раз? — Иванка бледнеет. — Папа, не будет следующего раза. Мы не можем рисковать.

— Это не тебе решать.

Он выходит из столовой. Оставляет детей — на экране и вживую — смотреть друг на друга с ужасом.

---

11:30. Овальный кабинет. Встреча с иранским послом.

Посол — пожилой, седой, в темном костюме. Говорит по-английски с сильным акцентом, но грамотно. Напротив него — Донни. Между ними — пустой стол. Ни переводчиков. Ни советников.

— Господин президент, — начинает посол, — я здесь не для переговоров. Я здесь, чтобы понять.

— Понять что?

— Вчера вы сказали, что готовы «сжечь Ближний Восток». Это угроза войны. Или это... болезнь?

Донни сжимает подлокотники.

— Это не болезнь. Это — стратегия.

— Стратегия, которая убивает? Вы знаете, сколько американских солдат погибло за последний месяц? Сорок семь. Сорок семь семей ждут своих детей. Они смотрят на вас. И слышат про Мистера Голда.

— Не смейте учить меня, как говорить с моим народом.

Посол вздыхает. Достает из портфеля бумагу.

— Генерал Сулеймани просил передать вам личное послание.

Донни берет лист. Текст на фарси и английском. Крупные буквы:

«Ты думал, что золото делает тебя бессмертным. Нет. Золото делает тебя мишенью. Мы не будем воевать с Америкой. Мы будем ждать, пока ты сам себя уничтожишь. Твой Мистер Голд — это твоя могила. Копай глубже.»

Донни медленно рвет лист пополам. Потом на четыре части. Потом на восемь.

— Передайте генералу: я копаю не могилу. Я копаю золото. И когда найду — закопаю его.

Посол встает.

— Вы больной человек, господин президент. Я буду молиться за вашу душу.

— Не тратьте время. Моя душа уже продана. Спросите у Мистера Голда.

Посол крестится — он христианин, маронит — и выходит.

Донни смотрит на клочки бумаги на ковре.

Поднимает один. На нем слово «мишень».

Сжимает в кулаке.

---

13:00. Частная резиденция. Спальня.

Донни лежит на кровати, не раздеваясь. Смотрит в потолок. На груди — монета. Он положил её на сердце, прижал рукой.

В дверь стучат.

— Войдите.

Входит Иванка. Одна. Садится на край кровати.

— Папа, я поговорила с психиатром. Своим. Она сказала, что диссоциативное расстройство — это лечится.

— У меня нет расстройства.

— Ты разговариваешь с человеком, которого никто не видит. Ты назвал его на всю страну. Ты написал о нем в дневнике тридцать лет назад. Это не здорово.

Донни молчит.

— Папа, пожалуйста. Позволь мне привести доктора. Неофициально. Никто не узнает.

— А если узнают? Тогда я — сумасшедший президент. Империя рухнет. Все рухнет.

— Империя уже рушится, папа. Я пытаюсь спасти тебя. Не президента. Тебя.

Донни поворачивает голову. Смотрит на дочь.

— Ты правда веришь, что я сумасшедший?

— Я верю, что ты одинок. Очень одинок. И ты придумал друга, который говорит тебе то, что ты хочешь слышать.

Она ошибается, — шепот из угла. Мистер Голд сидит в кресле у окна, закинув ногу на ногу. — Я говорю тебе не то, что ты хочешь. Я говорю правду. Это хуже.

— Уйди, — шепчет Донни.

— Что? — не понимает Иванка.

— Не ты. Он.

Иванка оглядывается. Пустая комната.

— Папа, здесь никого нет.

— Он здесь. Всегда здесь.

Иванка берет его за руку.

— Папа, послушай меня. Ты сильный. Ты всегда был сильным. Ты можешь победить его. Просто скажи ему «нет».

Донни закрывает глаза.

— Я пробовал.

— Попробуй еще раз. Ради меня. Ради внуков.

Долгая тишина.

— Ладно, — говорит Донни. — Приведи своего доктора. Но тайно. Если хоть одна утечка...

— Не будет утечек, — Иванка целует его в лоб. — Ты молодец, папа.

Она уходит.

Донни лежит. Монета на груди тяжелеет.

Доктор, — шепчет Голд. — Ты думаешь, доктор поможет? Доктор скажет, что я — продукт твоего воображения. А что, если я нет? Что, если я реален? Тогда доктор сойдет с ума вместе с тобой.

— Заткнись.

Ты не сможешь меня заткнуть. Я — это ты. Твоя жадность. Твоя гордость. Твоя одержимость. Ты не можешь убить меня, не убив себя.

Донни открывает глаза.

Садится на кровати.

Смотрит на монету.

Кладёт её на тумбочку. Быком вниз. Чтобы не смотрел.

— Посмотрим, — говорит он пустоте. — Посмотрим, кто кого.

Он встает. Идет в душ. Включает холодную воду.

Стоит под струей, пока не начинает дрожать.

Когда выходит — монета по-прежнему на тумбочке. Бык смотрит в потолок.

Донни отворачивается. Одевается. Идет на совещание.

Но по пути — в коридоре, в отражении стеклянной двери — он видит силуэт. Человек в алом галстуке кивает ему.

Донни проходит мимо, не глядя.

Но знает: Голд улыбается.

Глава 7 Лечение

Вашингтон, D.C. Частная резиденция Белого дома. 14:23.

Доктор Элен Рейнольдс — маленькая, суетливая, с седыми волосами, собранными в пучок. Она ведет частную практику в Джорджтауне, специализируется на «высокофункциональных пациентах с диссоциативными симптомами». Иванка нашла её через три слоя посредников — бывшая медсестра, которая знала подругу, которая лечила сенатора от депрессии.

Донни сидит в кресле у окна. Руки на подлокотниках. Лицо — маска.

Доктор Рейнольдс напротив, на диване. Открывает блокнот. На коленях — диктофон.

— Я должна записывать, мистер Трамп. Это профессиональная необходимость. После сессии запись будет уничтожена.

— Делайте что хотите, — бормочет Донни. — Все равно меня уже похоронили.

— Я здесь не для того, чтобы хоронить. Я здесь, чтобы понять.

Она включается диктофон. Красная лампочка горит.

— Расскажите о Мистере Голде.

— Я рассказывал дочери.

— Расскажите мне. Когда вы впервые его заметили?

Донни молчит. Смотрит в окно. За стеклом — серое небо, деревья без листьев.

— В девяностом. Или в девяносто первом. Я строил «Трамп-тауэр». Там были проблемы с рабочими. Итальянцы. Подрядчики.

— Проблемы?

— Они требовали больше денег. Грозили. Я сказал им: «Я не плачу шантажистам». Тогда они пригрозили сдать проект. Я потерял бы миллионы.

Донни делает паузу.

— Я лег спать. И во сне ко мне пришел... кто-то. Он сказал: «Дональд, ты можешь победить. Но ты должен мне кое-что пообещать».

— Что вы обещали?

— Не помню. Проснулся — и точно знал, как их переиграть. Я позвонил в ФБР, сказал, что они связаны с мафией. Их депортировали. Проект сдали вовремя.

— И с тех пор он с вами?

— Не всегда. Он приходит, когда я в тупике. Когда мне нужна... смелость.

Доктор Рейнольдс делает пометку в блокноте.

— И сейчас он здесь?

Донни медлит. Потом кивает.

— Где?

— В углу. За вашей спиной.

Доктор оборачивается. Пусто.

— Что он делает?

— Улыбается.

— Опишите его.

— Костюм. Дорогой. Галстук алый. Волосы — как у меня, но темнее. Глаза... не могу описать.

— Почему?

— Потому что когда я смотрю в его глаза, я вижу себя. Но старше. Злее. И... спокойнее.

Доктор Рейнольдс наклоняется вперед.

— Мистер Трамп, вы когда-нибудь слышали о термине «эго-состояние»?

— Я слышал много терминов. Я построил империю на том, что игнорирую термины.

— Эго-состояние — это часть личности, которая отделяется и действует автономно. Часто — в ответ на травму или стресс.

— У меня нет травм.

— У всех есть травмы. Смерть брата. Отец. Банкротства. Выборы. Империя, которая никогда не бывает достаточно большой.

Донни сжимает подлокотники.

— Вы хотите сказать, что я сумасшедший?

— Я хочу сказать, что ваш мозг создал помощника. Который говорит вам то, что вы не можете сказать себе.

— Он говорит мне не то, что я хочу. Он говорит то, что я боюсь.

Доктор делает паузу.

— Например?

— Он сказал, что я умру один. Что дети меня предадут. Что золото — это не власть, а клетка.

— И вы верите ему?

— Я верю, что он прав.

Доктор Рейнольдс кладет блокнот.

— Мистер Трамп, я хочу провести один тест. Он называется «пустое кресло». Вы когда-нибудь пробовали говорить с Мистером Голдом напрямую?

— Я говорю с ним постоянно.

— Я имею в виду — громко. Лицом к лицу. Представьте, что он сидит в этом кресле, — она показывает на пустое кресло справа от себя. — И скажите ему то, что вы никогда не говорили.

Донни смотрит на пустое кресло.

Молчит минуту. Две.

— Ты, — начинает он. Голос низкий, напряженный. — Ты сделал меня великим. Но ты же и разрушил меня.

Он замолкает. Смотрит.

— Что он отвечает? — спрашивает доктор.

— Он говорит: «Я не разрушал. Я строил. Ты разрушал себя сам, когда верил, что ты важнее сделки».

— Скажите ему: я не верю.

— Я не верю, — повторяет Донни.

— А что он теперь?

— Смеется.

— Скажите ему: уходи.

— Уходи, — голос Донни дрожит.

Долгая пауза.

— Он ушел? — спрашивает доктор.

— Нет, — Донни смотрит в пустое кресло. — Он пересел. Теперь он сзади. Он положил руки мне на плечи.

Доктор Рейнольдс сглатывает.

— Мистер Трамп, я хочу, чтобы вы сделали упражнение. Закройте глаза. Представьте себе комнату. В комнате — вы и он. Теперь представьте, что вы берете его за руку и ведете к двери.

— Он не пойдет.

— Представьте, что идет.

Донни закрывает глаза. Морщины на лбу углубляются.

— Я веду его. Он сопротивляется. Говорит: «Ты не сможешь без меня». Я говорю: «Смогу».

— Открывайте дверь.

— Я открываю. Там — коридор. Темный.

— Ведите его дальше.

— Он идет. Но теперь он смеется. Говорит: «Это твой коридор, Дональд. Ты ведешь меня в себя. Чем дальше, тем глубже».

Донни открывает глаза. Они влажные.

— Не получилось, — говорит он. — Он всегда на шаг впереди.

Доктор Рейнольдс выключает диктофон.

— Это нормально. Такие вещи не лечатся за один раз. Я выпишу вам лекарство — легкое, для сна. Без рецепта, травы. И давайте встретимся через три дня. Здесь же.

— А если станет хуже?

— Позвоните мне. В любое время.

Она встает. Протягивает визитку.

Донни берет. Смотрит на имя: «Доктор Элен Рейнольдс. Психиатрия. Конфиденциально».

— Вы никому не расскажете?

— Я давала клятву.

— Клятвы нарушают.

— Тогда я нарушу свою, если вы нарушите свою. Не рассказывайте о нашей встрече. И я не расскажу.

Донни кивает. Она уходит.

Остается один.

Хорошая женщина, — шепчет Голд из угла. — Добрая. Но глупая. Она думает, что я — галлюцинация.

— А ты нет?

Я — это ты через тридцать лет практики. Я — твой лучший результат. Ты хочешь меня выгнать? Тогда будь готов стать обычным. Скучным. Тем, кто платит налоги и умирает в хосписе.

— Может, это лучше, чем быть твоей марионеткой.

Марионетка хотя бы танцует. А без меня ты просто лежишь в гробу, еще не умерши.

Донни берет монету с тумбочки. Смотрит на быка.

— Я найду способ избавиться от тебя.

Ищи. Я подскажу. Но за каждую подсказку — плата.

— Какую плату?

Ты узнаешь, когда придет время.

Донни кладет монету в карман. Звонит Миллеру.

— Подготовьте заявление. Я беру выходной на три дня. Усталость. Необходим отдых.

— Сэр, война...

— Война подождет. Или нет. Но я не могу говорить перед камерами, пока не разберусь с... со здоровьем.

— Слушаюсь.

Донни отключается.

Смотрит в окно.

На стекле — едва заметное отражение. Два человека. Один в синем галстуке, другой в алом.

Они смотрят друг на друга.

Кто из нас настоящий? — шепчет Голд.

— Узнаем в финале.

Донни встает, подходит к окну. Касается стекла пальцем.

Отражение в алом галстуке делает то же самое.

Их пальцы встречаются на холодной поверхности.

Глава 8 Три удара

Вашингтон, D.C. Частная резиденция. 6:15 утра. Третий день «выходного».

Донни спит плохо. Травяные капли доктора Рейнольдс помогают ровно на четыре часа — потом он просыпается, весь в поту, с именем на губах. Сегодня утром он кричал «Фредди». Брат, который умер в пентхаусе с бутылкой.

Он сидит на кровати. Монета — под подушкой. Он проверил. Она там.

Телефон вибрирует. Не служебный — личный. Тот, о котором знают только дети и Миллер.

Семь пропущенных. Все от Эрика.

Донни набирает ответ.

— Что?

— Папа, включай CNN. Только что.

Он щелкает пультом. Экран на стене загорается.

Крупные буквы: «Атака на USS Michael Murphy. Пентагон подтверждает попадание».

— Что за херня?

— Иранские катера выпустили ракету. Не противокорабельную — старую, китайскую. Попали в корму. Восемь раненых, двое в критическом.

— Эсминец на дне?

— Нет, держится. Но это объявление войны, папа. Формально.

Донни встает. Нагим проходит к окну. Шторы раздвигает рукой.

— Кто отдал приказ?

— Пентагон молчит. Сулеймани взял ответственность через полчаса. Сказал: «Это месть за ваши угрозы сжечь Ближний Восток».

— Я не угрожал. Я сказал, что готов.

— Для них это одно и то же.

Донни трет лицо. Щетина колет пальцы.

— Где советники?

— В ситуации. Ждут тебя.

— Я буду через двадцать минут.

Он бросает трубку. Идет в душ. Вода горячая, почти кипяток — он стоит, не двигаясь, пока кожа не краснеет.

Выходит. На тумбочке — монета. Бык смотрит прямо.

— Ты видел? — спрашивает он.

Молчание.

— Я знаю, что ты видел. Ты всегда все видишь.

Они хотят войны, — шепот из-за спины. Донни не оборачивается. — Не иранцы. Твои генералы. Они ждали этого момента.

— С чего ты взял?

Потому что ракета старая. Она не могла пройти ПВО эсминца, если бы кто-то не отключил систему на три минуты. Спроси у адмиралов. Они заулыбаются.

Донни замирает.

— Ты говоришь, мои люди подставили меня?

Я говорю, что ты потерял контроль. Над армией, над страной, над собой. Теперь они делают то, что считают нужным. А ты — президент, который разговаривает с пустотой.

— Я не разговариваю с пустотой.

С кем же?

Донни не отвечает. Одевается. Кладет монету в карман. Выходит.

---

7:45. Ситуационная комната.

Генералы на экранах — трое из Центкома, один из Пентагона. Вживую — Харрингтон, Миллер, новый и.о. госсекретаря (Морган ушел, временно назначен заместитель, женщина с лицом школьной учительницы).

Донни входит — все встают.

— Сидеть. Докладывайте.

Харрингтон подходит к экрану.

— Эсминец «Майкл Мерфи» получил попадание в кормовую часть. Система «Иджис» зафиксировала запуск за три минуты до удара, но... были помехи.

— Какие помехи?

— Кибератака. Взломали спутниковый канал. Мы не видели ракету до последних десяти секунд.

Донни вспоминает слова Голда. Кто-то отключил систему.

— Кто мог взломать?

— Иран. Россия. Китай. Или... — Харрингтон мнется.

— Или?

— Или свои. Кто-то, у кого есть доступ.

Тишина. Генералы на экранах отводят глаза.

Донни медленно садится.

— Я хочу расследование. Не ФБР. Моих людей. Миллер, займись.

Миллер кивает, бледный.

— Что с ответом, сэр? — спрашивает генерал на экране. — Мы готовы нанести удар по иранским радарным станциям в Ормузе.

— Нет, — говорит Донни. — Пока нет.

Все переглядываются.

— Сэр, — осторожно начинает и.о. госсекретаря, — если мы не ответим, союзники решат, что мы слабы. Саудовцы уже звонят.

— Пусть звонят. Я не хочу полномасштабной войны за три дня до того, как...

Он замолкает.

— До чего, сэр? — спрашивает Харрингтон.

Донни смотрит на свои руки.

— Ни до чего. Просто у меня было предчувствие.

Он встает.

— Объявите двухдневный траур по раненым. Никаких военных ответов. Я позвоню Сулеймани сам. Сегодня вечером.

— Сэр, он не пойдет на переговоры после атаки.

— Пойдет. Потому что я скажу ему, что знаю про старую ракету. И про кибератаку. И про то, что кто-то хотел войны.

Донни выходит.

В коридоре его догоняет Миллер.

— Сэр, откуда вы знаете про старую ракету? Нам только что пришла аналитика.

— Чутье, — говорит Донни, не глядя. — У президента должно быть чутье.

Он идет в Овальный кабинет. Закрывает дверь. Достает монету.

Смотрит на быка.

— Ты был прав. Мои люди меня предали.

Монета молчит.

— Кто? Назови имя.

Ты не хочешь знать.

— Хочу.

Тогда спроси у Эрика. Он знает больше, чем говорит.

Донни убирает монету. Звонит сыну.

— Эрик, быстро ко мне. Один.

---

9:15. Овальный кабинет.

Эрик стоит у стола, бледный, с папкой под мышкой.

— Папа, я хотел тебе сказать...

— Что ты знаешь про атаку?

— Я... — Эрик мнется. — Я нанял частное агентство. Они нашли переписку. Между заместителем министра обороны и... компанией, связанной с UAE.

— При чем здесь UAE?

— Они хотят войны. Высокие цены на нефть. Их крипто-инвестиции зависят от нестабильности. Если рынок паникует, они скупают активы по дешевке.

Донни смотрит на сына долго. Потом тихо:

— Ты знал это до атаки?

— Знал. Но не был уверен.

— И не сказал мне?

— Ты был... не в себе, папа. После пресс-конференции. Я боялся, что ты не воспримешь.

Донни встает. Медленно обходит стол. Подходит к Эрику вплотную.

— Я всегда воспринимаю. Я построил эту империю на том, что воспринимаю. А ты — мой сын. Ты должен был прийти ко мне. Не к Иванке. Не к адвокатам. Ко мне.

— Прости, папа.

— Простить? — Донни усмехается. — Ты продал меня тем, кто хочет войны. За что? За место в совете директоров? За долю в компании?

— Нет, папа. Я пытался тебя защитить.

— Ты защищал себя. Как и все.

Донни отворачивается. Подходит к окну.

— Уходи.

— Папа...

— Уходи, пока я не сказал того, что нельзя вернуть.

Эрик медлит. Потом выходит, тихо закрыв дверь.

Донни стоит у окна.

В отражении — двое.

— Еще один, — говорит он. — Эрик. Ты говорил, что Иванка предаст. Но она осталась. А Эрик — нет.

Дети всегда предают, — шепчет Голд. — Вопрос — когда. Эрик выбрал удобный момент. Он думал, ты слаб. Он ошибся.

— Я силен?

Ты слаб как никогда. Но твоя слабость делает тебя опасным. Слабый зверь кусается в последнюю очередь.

Донни сжимает кулак.

Телефон вибрирует. СМС от неизвестного: «Записи доктора Рейнольдс. 500 биткоинов. Иначе — CNN».

Он смотрит на экран.

— Как они узнали?

У тебя везде враги. В Белом доме, в охране, в семье. Даже доктор, возможно, продала тебя.

— Она не продаст. Она дала клятву.

А ты давал клятву президента. Помогает?

Донни удаляет сообщение. Не отвечает.

Но рука дрожит.

---

12:00. Частная столовая.

Обед в одиночестве. Суп остыл. Донни смотрит в тарелку, не поднимая ложки.

Входит Иванка.

— Папа, я говорила с Джаредом. Он хочет вернуться.

— Пусть возвращается. Мне плевать.

— Он приедет с адвокатами. И с предложением.

— Каким?

— Развод. Юридический. Не с тобой — с компанией. Он хочет выйти из всех проектов, забрать свою долю и уйти.

— Пусть забирает. Я куплю его долю.

— У тебя нет свободных денег, папа. Все в UAE сделке.

Донни поднимает голову.

— Тогда он получит не деньги. А проблемы.

— Папа, не надо угроз.

— Это не угроза. Это бизнес. Если он хочет выйти — пусть выходит через суд. Я нанимаю лучших адвокатов. Он проиграет.

Иванка садится напротив.

— А если я уйду с ним?

Донни замирает.

— Что?

— Если я уйду с Джаредом. Если я выберу мужа, а не отца. Что тогда?

Долгая тишина. Донни смотрит на дочь так, будто видит её впервые.

— Ты не уйдешь.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты — это я. Ты не можешь уйти от себя.

Иванка опускает глаза.

— Ты прав, — шепчет она. — Я не могу. Но, папа... я боюсь того, во что ты превращаешься.

— Во что?

— В человека, который смотрит в пустоту и видит там друга. Который говорит о Мистере Голде на всю страну. Который теряет семью, друзей, союзников — и не замечает.

— Я все замечаю.

— Нет. Ты замечаешь только то, что хочет показывать тебе... он.

Она кивает в угол комнаты.

Донни оборачивается.

Никого.

— Его там нет, — говорит Иванка. — Никогда не было. Это ты, папа. Только ты.

Донни смотрит на пустой угол.

Потом переводит взгляд на дочь.

— Уходи, — говорит он тихо. — Пожалуйста.

Иванка встает. На пороге оборачивается.

— Я люблю тебя, папа. Но я боюсь, что скоро мне придется выбирать между любовью и страхом.

Она уходит.

Донни сидит один.

Достает монету. Кладёт на стол.

Бык смотрит на остывший суп.

Она права, — шепчет Голд. — Ты превращаешься. В меня.

— Я не хочу быть тобой.

У тебя нет выбора.

Донни берет ложку. Ест холодный суп. Не чувствуя вкуса.

За окном — серое небо. Как предвестник бури.

Глава 9 Аукцион

Дубай. Отель «Бурдж-аль-Араб». Номер на сорок восьмом этаже. 22:17 по местному времени.

Три дня прошли. Траур по раненым морякам закончился ничем. Иранцы молчат. Эсминец дрейфует в порту Бахрейна. Донни не спал двое суток — сначала готовил ответ, потом отменил его, потом снова готовил. Теперь он здесь, за семь тысяч миль от Вашингтона, в номере, который пахнет ладаном и деньгами.

Перед ним — Аль-Мансури. Но не один. Сегодня с ним женщина. Лет сорок, черные волосы, глаза как два оливки. Одета в строгий брючный костюм. На шее — кулон в виде быка. Донни замечает его сразу.

— Господин президент, — Аль-Мансури улыбается, но глаза напряжены. — Позвольте представить госпожу Эль-Хашем. Она представляет личные интересы шейха Тахнуна.

Женщина не улыбается. Смотрит на Донни так, будто изучает экспонат.

— Я слышала о вас многое, господин президент. Ваша пресс-конференция была... впечатляющей.

— Я не за этим прилетел, — Донни не подает руки. — Я прилетел, потому что вы шантажируете меня записями моего психиатра.

Аль-Мансури делает шаг назад.

— Записи? Какие записи?

— Не прикидывайся. СМС пришло с вашего номера. Я проверил.

Женщина, Эль-Хашем, спокойно садится в кресло. Поправляет юбку.

— СМС — это жест доброй воли, господин президент. Мы хотели показать, что можем. Но мы не хотим использовать. Мы хотим торговать.

— Торговать чем? Моей болезнью?

— Вашим будущим, — она достает планшет. — Мы знаем, что вы встречались с психиатром. Знаем, что вы принимаете лекарства. Знаем, что вы говорили о Мистере Голде. Эта информация стоит дорого. Но мы готовы её не публиковать.

— В обмен на что?

— На эскалацию.

Донни замирает.

— Что?

— Мы хотим, чтобы вы ответили на атаку эсминца. Бомбить иранские радарные станции. Поднять нефть до двухсот долларов. Наши крипто-активы вырастут в три раза. Вы получите свои восемьсот миллионов. Мы получим свои миллиарды.

Донни смотрит на неё, потом на Аль-Мансури.

— Вы хотите войны?

— Мы хотим денег, — поправляет Эль-Хашем. — Война — это всего лишь инструмент. Вы же сами учили: never waste a good crisis.

— Это моя страна. Мои солдаты. Мои граждане.

— Ваши граждане вас ненавидят, господин президент. Рейтинг — тридцать два процента сегодня. Вы проиграете выборы, если доживете до них. Единственное, что у вас есть — это мы. Наши деньги. Наша поддержка.

Она встает. Подходит к окну. За стеклом — огни Дубая, море, бесконечность.

— Шейх предлагает вам сделку. Вы бомбите Иран. Мы даем вам миллиард наличными, через крипту, неотслеживаемо. Вы объявляете о «великой победе». Рейтинги подскакивают до сорока пяти. Вы остаетесь президентом. Мы остаемся партнерами.

— А если я откажусь?

— Тогда завтра утром CNN покажет ваши разговоры с доктором Рейнольдс. Вы станете посмешищем. Империя рухнет. Семья откажется от вас. Вы умрете в одиночестве, Дональд. Как ваш брат. Как ваш отец.

Донни сжимает кулаки.

— Вы не посмеете.

— Мы уже посмели, — она достает из кармана флешку. — Здесь три записи. Ваш голос. Ваши слова. Ваш Мистер Голд. Хотите послушать?

Донни молчит. Чувствует, как монета в кармане нагревается.

Они играют с тобой, — шепот Голда. Где-то справа, у барной стойки. — Но ты можешь переиграть. Скажи «да». А потом сделай по-своему.

— Я подумаю, — говорит Донни.

— У вас есть ночь, — Эль-Хашем кладет флешку на стол. — Завтра в восемь утра мы ждем ответ. Не позвоните — флешка уходит в редакцию.

Она кивает Аль-Мансури. Они уходят.

Донни остается один.

С флешкой. С монетой. С голосом в голове.

---

23:40. Тот же номер.

Донни сидит в кресле, глядя на флешку. Не трогает. Словно змея на столе.

Ты знаешь, что делать, — говорит Голд. Он стоит у окна, заложив руки за спину. — Ты всегда знал.

— Бомбить Иран? Начать войну ради денег?

А что теряешь? Ты уже потерял семью. Друзей. Совесть. Осталось только имя. Сохрани его.

— Если я бомблю, я стану военным преступником.

Ты уже военный преступник. Дроны убивают детей каждый день. Какая разница — десять или сто?

Донни встает. Подходит к окну. Смотрит на отражение.

— Почему ты не оставишь меня в покое?

Потому что ты сам меня позвал. В девяностом. Когда обманул рабочих. Когда сказал себе: «Плевать, я важнее». Я — это твое «плевать». Я расту с каждым разом, когда ты выбираешь себя вместо других.

Донни закрывает глаза.

— Я хочу выбраться.

Невозможно. Ты слишком глубоко.

— Тогда помоги мне.

Я помогаю. Я всегда помогал. Но помощь стоит дорого.

— Сколько?

Твою душу. Но она уже моя. Так что — бесплатно.

Донни открывает глаза. В отражении — двое. Один плачет. Другой смеется.

Он отходит от окна. Берет флешку. Сжимает в кулаке.

Звонит Миллеру.

— Соедини меня с Пентагоном. Прямо сейчас.

— Сэр, три часа ночи в Вашингтоне...

— Я сказал: соедини.

---

00:15. Видеозвонок с генералами.

Экран ноутбука. Четыре квадрата — генералы в разных часовых поясах. Все в форме. Все ждут.

— Господа, — говорит Донни. — Я принял решение. Мы наносим удар по иранским радарным станциям в Ормузе. Цели — только военные. Без гражданских. Завтра, на рассвете по местному времени.

Генерал с лицом бульдога — командующий Пятым флотом — кивает:

— Цели готовы, сэр. Ждали приказа.

— Я знаю, что ждали, — Донни смотрит в камеру. — Но есть одно изменение. Удар будет не с воздуха. С моря. Крылатые ракеты с эсминца «Джон Маккейн». Иран должен знать, что это ответ на их атаку.

— Сэр, «Джон Маккейн» в доке на ремонте.

— Выведите завтра утром. Скажете, что экстренный выход.

Генералы переглядываются.

— Будет сделано, сэр.

— И еще, — Донни делает паузу. — Кто санкционировал утечку о моей встрече с психиатром?

Тишина.

— Я жду.

— Сэр, — осторожно говорит генерал-бульдог. — Мы не имеем отношения к утечкам. Это гражданские.

— Найдите мне имя. К утру. Или я найду сам.

Он отключается.

Сидит в темноте. Только свет от экрана.

Флешка все еще в кулаке.

---

04:30. Номер. За два часа до рассвета.

Донни не спит. Он написал заявление об отставке. Три строчки. «Я ухожу по состоянию здоровья. Америка должна быть великой без меня».

Смотрит на лист. Сжимает. Разжимает.

Ты не уйдешь, — Голд сидит на краю кровати. — Ты слишком труслив для отставки. Слишком горд. Ты подпишешь удар. Ты развяжешь войну. Ты станешь мной.

— Я уже стал.

Почти. Остался последний шаг.

— Какой?

Отказаться от доктора. От семьи. От всего, что делает тебя человеком. Остаться только Тельцом.

Донни смотрит на монету. Она лежит на столе, быком вверх.

— Если я стану Тельцом, ты исчезнешь?

Нет. Я стану тобой. А ты исчезнешь.

Долгая тишина.

Звонит телефон. Миллер.

— Сэр, Пентагон подтвердил: удар в 06:15. Ракеты нацелены.

— Отменить, — говорит Донни.

— Что?

— Я сказал: отменить удар. Немедленно.

— Сэр, но генералы уже...

— Я президент, мать вашу. Отменить. Я сам позвоню Сулеймани. Скажу, что мы не воюем. Что мы ищем мир.

— Сэр, это будет выглядеть как...

— Как слабость? Пусть. Слабость лучше, чем безумие.

Донни бросает трубку.

Берет заявление об отставке. Смотрит на него.

Разрывает на мелкие кусочки.

Потом берет флешку. Идет в ванную. Бросает в унитаз. Спускает воду.

Флешка исчезает.

Ты совершил ошибку, — шепчет Голд. Теперь его голос не насмешливый. Злой. — Ты пожалеешь.

— Может быть. Но я буду жалеть как человек. А не как твоя марионетка.

Донни смотрит в зеркало.

В отражении — только он. Один. Усталый. Старый.

Но золотых глаз нет.

Он достает монету из кармана. Смотрит на быка.

— Ты больше не нужен, — говорит он. — Я выбрал.

Монета молчит.

Он кладет её на пол. Наступает ногой.

Когда поднимает — монета треснула. Бык расколот надвое.

Донни выходит из ванной. Одевается. Звонит пилоту.

— Готовь самолет. Мы летим в Вашингтон. У меня пресс-конференция в полдень. Я объявляю о мирных переговорах.

— Сэр, иранцы...

— Пусть иранцы делают что хотят. Я больше не играю в их игры.

Он убирает телефон.

На пороге номера оборачивается.

В комнате никого. Только треснутая монета на полу.

И тишина.

Глава 10 Признание

Вашингтон, D.C. Овальный кабинет. 14:30. День возвращения.

Самолет приземлился в восемь утра. Донни не поехал в резиденцию — сразу в Овальный кабинет. Отменил все встречи. Никого не впускал три часа. Сидел за столом, смотрел на пустое кресло в углу — там, где обычно стоял Мистер Голд. Кресло пустовало.

Он не знал, радоваться или бояться.

В два часа дня дверь открылась без стука. Вошла Иванка. За ней — Эрик. Оба бледные, осунувшиеся. Словно не спали все дни, пока отца не было.

— Папа, — начала Иванка, — мы видели твои распоряжения. Ты отменил удар по Ирану. Ты объявил о мирных переговорах. Генералы в бешенстве.

— Пусть бесятся, — Донни не поднял головы. — Я президент. Я принимаю решения.

— Но почему? — Эрик шагнул вперед. — Ты же говорил, что мы должны ответить. Что слабость убьет нас.

— Я передумал.

— Передумал? — Эрик почти кричал. — Папа, это не сделка в недвижимости. Это война. Если мы не ответим, Иран подумает, что мы боимся. Они ударят снова.

— Может быть, — Донни поднял голову. Глаза красные, но взгляд твердый. — Но я не хочу быть тем, кто развязывает третью мировую из-за денег.

— Из-за денег? — Иванка села напротив. — При чем здесь деньги?

Донни помолчал. Потом достал из кармана треснутую монету. Положил на стол между ними.

— В Дубае мне предложили миллиард за эскалацию. Шейх хотел, чтобы я бомбил Иран ради роста нефти и крипты. Они шантажировали меня записями психиатра.

Тишина.

— И ты отказался? — тихо спросила Иванка.

— Отказался.

— Папа, — Эрик сел на подлокотник кресла, — это... это самый сильный поступок, который я видел от тебя.

— Не льсти, — Донни усмехнулся. — Я не герой. Я просто... устал. Устал быть тем, кто продает всё за золото.

Он взял монету. Покрутил в пальцах.

— Мистер Голд ушел. Не знаю, навсегда или нет. Но сейчас его нет.

— Ты скучаешь по нему? — спросила Иванка.

— Скучаю, — признался Донни. — Это страшно, да? Я скучаю по голосу, который говорил мне, что я бессмертен. Но бессмертие — это тюрьма. Я хочу быть смертным.

Он встал. Подошел к окну.

— Я объявлю о мирных переговорах завтра утром. Прямой эфир. Скажу, что мы не боимся мира, что сила Америки не в бомбах, а в... — он запнулся, — не знаю. В чем-то еще.

— В людях, папа, — подсказала Иванка.

— В людях, — повторил он. — Я почти забыл, как это звучит.

---

19:00. Частная столовая. Ужин с семьей.

Впервые за много месяцев Донни собрал всех. Иванка с Джаредом (тот приехал, но сидел молча, не поднимая глаз), Эрик с женой, Тиффани на экране, даже Бэррона привезли из школы — подросток, уже почти взрослый, смотрел на отца настороженно.

Донни поднял бокал с водой.

— Я хочу сказать вам всем... я был не прав. Много раз. Я думал, что империя — это всё. Что золото — это бог. Но бога нет. Есть только вы. И я чуть вас не потерял.

Никто не пил. Все смотрели на него.

— Папа, — Эрик откашлялся, — мы... мы всегда с тобой.

— Нет, — Донни покачал головой. — Не всегда. И правильно. Я был монстром. Я слушал голос, который говорил мне, что я выше всех. Но я не выше. Я такой же, как вы. Только старше и глупее.

Иванка заплакала. Джаред положил руку ей на плечо.

— Что ты будешь делать, папа? — спросил Бэррон. Голос ломается — переходный возраст.

— Мир, сынок, — сказал Донни. — Я буду делать мир. Настоящий. Не тот, что в сделках. А тот, что... внутри.

Он постучал себя по груди.

— Там долго было пусто. Я хочу заполнить это чем-то другим.

— Чем? — спросил Бэррон.

— Не знаю еще. Но я ищу.

Он поставил бокал. Посмотрел на семью.

— Я люблю вас. Простите меня.

Тишина длилась минуту. Потом Иванка встала, обняла отца. Эрик присоединился. Джаред — нет, но кивнул издалека.

Донни закрыл глаза. Впервые за долгое время ему не казалось, что кто-то стоит за спиной.

---

23:00. Овальный кабинет. Ночь.

Донни не спал. Сидел за столом, перечитывал завтрашнюю речь. Слова шли тяжело — он привык говорить о победах, а не о мире. Каждое предложение приходилось вытаскивать из себя, как зуб.

Он выключил настольную лампу. Остался только свет из коридора — тонкая полоска под дверью.

В углу, там, где раньше стоял Мистер Голд, было пусто.

Донни вздохнул. Достал треснутую монету. Положил перед собой.

— Ты здесь? — спросил он тихо.

Ни звука.

— Я знаю, что ты слышишь меня.

Молчание.

— Ты был мне нужен. Тридцать лет. Ты помогал мне, когда никто не верил. Ты говорил мне, что я могу всё. Но ты же и врал. Не всё. Не всегда. И теперь я выбираю... себя. Не тебя.

Он замолчал.

Из темноты угла — едва слышно, как шелест листьев — донёсся голос. Но не изнутри. Снаружи. Реальный.

Ты уверен?

Донни вздрогнул. В углу никого не было. Но голос был.

— Уверен.

Тогда брось монету.

— Зачем?

Брось. Если она упадет быком вверх — я уйду. Если вниз — я останусь.

— А если на ребро?

Тогда ты свободен.

Донни сжал монету. Треснутый бык царапал ладонь.

— Это нечестная игра.

Игра всегда нечестная, Дональд. Ты сам учил меня.

Донни закрыл глаза. Подбросил монету.

Она завертелась в воздухе — медленно, словно во сне. Упала на стол. Завертелась волчком.

Донни смотрел, не дыша.

Монета остановилась.

На ребре.

Она стояла вертикально, трещина делила быка пополам — одна половина смотрела вверх, другая вниз.

— Что это значит? — прошептал Донни.

Ответа не было.

Тишина.

Он протянул руку, чтобы взять монету. Но она рассыпалась в пыль. Золотая пыль легла на стол тонким слоем.

Донни посмотрел на свои пальцы. Они были чистыми.

Он встал. Подошел к зеркалу.

В отражении — он один. Усталый, старый, но с живыми глазами.

— Спокойной ночи, Мистер Голд, — сказал он. — Где бы ты ни был.

Зеркало молчало.

Донни выключил свет и вышел.

Глава 11 Финальный акт

Вашингтон, D.C. Белый дом. 5:47 утра. День пресс-конференции.

Донни проснулся за час до будильника. Сон был пустым — ни снов, ни голосов, только чернота и чувство полета. Он лежал, глядя в потолок, и прислушивался к себе.

Тишина.

Внутренняя тишина, которой не было тридцать лет. Словно в комнате, где всегда работал телевизор, наконец нажали кнопку «выкл».

Он сел на кровати. Рядом — пустое место. Мелания уехала в Мар-а-Лаго еще до его полета в Дубай. Сказала, что «не может смотреть на это». Донни не звонил ей. Не знал, что сказать.

На тумбочке — новая монета? Нет. Только пыль от старой, которую он собрал вчера в конверт. Он открыл конверт — горстка золотых крупинок. Ссыпал в ладонь, подул. Пыль разлетелась по комнате.

— Прощай, — сказал он пустоте.

Никто не ответил.

---

8:00. Завтрак с Иванкой.

— Ты выглядишь... спокойным, — заметила она. — Это пугает.

— Меня это тоже пугает, — Донни пил кофе без сахара. — Я привык к шуму. Тишина — как новая страна. Не знаешь, куда идти.

— Ты идешь на пресс-конференцию. Объявляешь мир. Это направление.

— А потом?

— Потом... — Иванка отложила вилку. — Потом мы подумаем. Ты обещал Бэррону сходить с ним на бейсбол.

— Я помню.

— И Эрик хочет, чтобы ты посмотрел новые проекты в Майами. Без политики. Только бизнес.

— Бизнес, — Донни усмехнулся. — Странное слово. Раньше оно значило «я покупаю тебя». Теперь не знаю.

— Может, оно будет значить «я строю что-то для детей»?

— Может быть, — он допил кофе. — Ты когда-нибудь верила, что я могу измениться?

Иванка помолчала.

— Я верила, что внутри тебя есть кто-то, кто хочет измениться. Я просто не знала, сможет ли он победить Мистера Голда.

— Победил, — сказал Донни. — Или проиграл. Не разберу.

Он встал. Поцеловал дочь в лоб.

— Молись за меня. Если ты еще умеешь.

— Я всегда умею, папа.

Он вышел.

---

10:00. За кулисами пресс-конференции.

Тот же коридор. То же зеркало. Донни смотрит на себя — костюм темно-синий, галстук красный. Боевая раскраска. Но лицо другое. Спокойное. Уставшее, но не загнанное.

Миллер подходит, поправляет микрофон на лацкане.

— Сэр, речь готова. Держитесь фактов. Мирные переговоры. Отвод войск. Гуманитарные коридоры. Никаких «Мистеров Голдов», пожалуйста.

— Без шуток, — кивнул Донни.

— И еще, сэр. Иранцы согласились на переговоры в Швейцарии. Через две недели. Они запросили гарантии, что вы не будете...

— Не буду. Скажи им: слово Трампа.

— Они спросили: чье слово? Трампа-президента или Трампа-бизнесмена?

Донни задумался.

— Скажи: Трампа-человека.

Миллер ушел.

Донни остался перед зеркалом.

— Последний акт, — сказал он себе. — Сделай его хорошим.

Он шагнул к двери. И замер.

В зеркале — за его спиной — мелькнула тень. Алый галстук.

Он резко обернулся.

Никого.

— Ты обещал уйти, — прошептал он.

Тишина.

— Я не боюсь тебя.

А должен, — шепот, почти неслышный, как ветер под дверью. — Я всегда возвращаюсь, Дональд. Не сегодня. Не завтра. Но когда ты будешь слаб — я здесь.

— Я больше не буду слаб.

Будешь. Ты человек. А люди слабы. Я — твоя сила. Твоя тень. Ты не можешь убить тень, не погасив свет.

Донни сжал кулаки.

— Сегодня свет горит. И ты не нужен.

Он толкнул дверь и вышел к трибуне.

---

10:15. Пресс-конференция. Прямой эфир.

Свет бьет в глаза. Камеры. Журналисты — те же, что и в прошлый раз. Репортер «Пост» сидит на том же месте, блокнот наготове.

Донни подошел к трибуне. Положил руки по бокам. Посмотрел в зал.

— Доброе утро, — начал он. Голос ровный, без обычного напора. — Сегодня я хочу говорить не как президент. Не как главнокомандующий. Как человек, который ошибался.

Тишина в зале стала плотной, как стена.

— Я сказал много слов. Некоторые из них были правильными. Некоторые — нет. Я угрожал. Я хвастался. Я играл роли. Но сегодня я хочу снять маску.

Он сделал паузу. Собрался с мыслями.

— Война с Ираном зашла в тупик. Не потому, что мы слабы. А потому, что война не решает проблем. Она создает новые. Я отдал приказ о возможном ударе. И я его отменил.

В зале шепот.

— Я объявляю о начале мирных переговоров. Полное прекращение огня. Отвод войск из региона. Снятие санкций в обмен на верифицированное разоружение.

Репортер «Пост» поднял руку. Донни кивнул.

— Господин президент, что изменилось? Две недели назад вы говорили о «сожжении Ближнего Востока».

— Я ошибался, — сказал Донни. — Я слушал плохих советчиков. Внутренних и внешних. Но теперь я слушаю себя. И себя я слышу впервые за долгое время.

— А Мистер Голд? — спросил кто-то из заднего ряда. — Он все еще с вами?

Донни посмотрел прямо в камеру. Улыбнулся — не своей обычной улыбкой победителя, а грустной, почти просительной.

— Мистер Голд ушел. Надеюсь, навсегда. Если нет — я буду бороться. Как борются с зависимостью. Как борются с демонами.

— Вы признаете, что у вас были галлюцинации?

— Я признаю, что был человеком, который слишком долго смотрел в зеркало и забыл, кто там на самом деле. Сейчас я смотрю и вижу старика, который хочет мира. Этого достаточно.

Он отошел от трибуны. Не дожидаясь следующих вопросов.

В коридоре его ждал Миллер. Глаза мокрые.

— Сэр, это было... это было хорошо.

— Не хорошо, — сказал Донни. — Честно. Впервые за долгое время.

Он пошел по коридору. Не оглядываясь.

За его спиной — ни тени.

---

Эпилог: Отражение без золота

Мар-а-Лаго. Июнь 2027. Закат.

Донни сидит на веранде, лицом к океану. На столике — стакан ледяного чая без сахара, папка с документами (потенциальная сделка по продаже части гольф-клубов — он решил сокращать империю, а не расширять), и телефон с выключенным звуком.

Сзади — шум. Внуки играют в траве. Бэррон что-то говорит Иванке, она смеется. Эрик разговаривает с подрядчиками о новом корте.

Донни смотрит на воду. Волны накатывают, откатывают. Монотонно. Успокаивающе.

Он провел рукой по лицу. Кожа дряблая, морщины глубокие. Он почти не красит волосы — седина пробивается у висков. Выглядит на свой возраст. Впервые не стесняется этого.

В кармане — ничего. Ни монеты. Ни пыли. Пустота.

— Дедушка, — подбегает внучка, лет пяти. — Ты грустный?

— Нет, — он садится на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я думаю.

— О чем?

— О том, что важно.

— А что важно?

— Вы, — он щиплет её за нос. — Вы важны.

Девочка смеется и убегает.

Донни остается один. Солнце садится в океан — апельсиновый диск, расплавленный на горизонте.

Из дома выходит Иванка. Садится рядом.

— Как ты, папа?

— Жив.

— Этого мало.

— Пока достаточно.

Они сидят молча. Ветер треплет волосы.

— Ты слышишь его? — спрашивает Иванка тихо.

— Кого?

— Мистера Голда.

Донни закрывает глаза. Прислушивается.

— Нет. Только океан. И детей.

— Ты боишься, что он вернется?

— Всегда буду бояться. Но страх — это не слабость. Это напоминание.

— О чем?

— О том, что я могу его выбрать. И каждый день я выбираю не его.

Иванка берет его за руку.

— Я горжусь тобой, папа.

— Не надо. Я еще не заслужил.

— Ты пытаешься. Это уже много.

Донни открывает глаза. Солнце почти скрылось. На небе — первые звезды.

— Знаешь, что я понял? — говорит он. — Золото — это не власть. Это клетка. А свобода — это когда можешь посмотреть в зеркало и не увидеть там никого, кроме себя. Даже если ты не идеален. Даже если ты ошибался.

— Ты ошибался, папа. Много.

— Знаю, — он сжимает её руку. — Но я здесь. Я еще дышу. Я могу любить. Этого не купить ни за какие миллиарды.

Он встает. Смотрит на небо.

— Пойдем внутрь. Холодно становится.

Они идут по веранде. Донни останавливается у стеклянной двери. Смотрит на свое отражение.

Пожилой мужчина. Усталый. С сединой на висках. В глазах — не золото, а простая человеческая усталость и, может быть, надежда.

Он улыбается отражению.

Отражение улыбается в ответ.

Никакого второго лица. Никакого алого галстука.

Только он.

— Заходи, папа, — зовет Иванка.

— Иду.

Он делает шаг. Дверь закрывается за ним.

Внутри — свет, голоса, смех детей. Жизнь.

Снаружи — океан, тьма и тишина.

И где-то далеко, на самом краю слуха — или воображения — шепот:

До встречи, Дональд. До следующей слабости.

Но Донни не слышит. Или делает вид, что не слышит.

Он идет к семье.

И это — его последний выбор.