Апокалипсис

Глава 1

– Кто здесь? – спросил Дмитрий, то ли услышав, то ли почувствовав чужое присутствие. Его голос прозвучал скорее в голове. Губы лишь слегка пошевелились.

Дмитрий приоткрыл глаза, но мгла вокруг застыла густым, почти осязаемым веществом. Она давила на глазные яблоки, затекала сквозь щели в глазницы.

– Нужно выбираться, – подумал Дмитрий, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь. Сколько времени он был без сознания? Вопрос пришёл из ниоткуда и растворился в никуда.

Всего пару секунд назад за бортом был пустынный жаркий полдень. Теперь – ночь. Или не ночь?

Дмитрий поднял руки – по крайней мере они шевелились. Провёл ладонями по лицу и туловищу. Пальцы двигались сами, дрожали, тычась наугад в подбородок, в рёбра.

Опуская руку, он замер, нащупав отверстие в груди.

– Господи, – Дмитрий с силой закрыл глаза. Мысли поглотила волна неверия.

Дыра была рваной и чудовищно широкой. Пальцы провалились в неё легко, словно в мякиш свежеиспечённого хлеба – уже не горячего, но и не холодного. Боли он не почувствовал, и это было страшнее всего.

Указательный палец неожиданно соскользнул глубже. Подушечка уперлась во что-то мягкое, податливое, пористое, как губка. Лёгкое. Он узнал его сразу, хотя не прикасался никогда.

С ужасом он отдёрнул палец влево, и ноготь скользнул по гладкой, тугой поверхности. Плотная стенка. Скользкая и неподвижная. Сердце.

Откуда он это знал? Он не был врачом, не проходил курса по оказанию первой помощи, но помнил биологию. Девятый класс и учительницу с седым пучком.

Пережив последствия первого шока, Дмитрий провёл пальцем выше – туда, где от сердца должны были отходить толстые упругие трубки. Аорта. Лёгочный ствол. Они были на месте, только пустые. Схлопнувшиеся, словно садовые шланги, из которых на зиму слили воду.

Его сердце молчало.

Лёгкие не дышали.

Артерии были пусты.

Он был мёртв. И осматривал мертвеца, который умер, возможно, уже несколько часов или дней назад.

– Какого…, что это?

Разум Дмитрия, запертый в чернильной мгле тела, бился в поисках ответа.

Но ответов не было. Он знал только одно: где бы он ни был, в каком бы месте ни находился, он точно не в кабине БТР-а.

Дмитрий ощущал себя марионеткой, висящей в коморке. Никакой твёрдой или жидкой поверхности для опоры. Впрочем, и самих нитей также не существовало. Лишь пустота над головой, сколько руками ни води.

Ему хотелось кричать. Но как, когда воздуха не существовало?

Ему хотелось плакать. Но воды в теле не было.

Только чьё-то дыхание. Которое он чувствовал – языками пламени, слегка обжигающими пальцы, холодным ветром, бреющим по волосам.

Это ощущение чужой жизни, идущее извне. Из мира, где пространство и время даже не величины. Где точка отсчёта начала математически размыта – невозможно понять, где и когда время появится.

Вечность стояла. Дмитрий почти успокоился. Разум сам по себе перешагнул на следующую ступень – принятие. Мысли рассеялись.

И вот когда Дмитрий почти впал в нирвану забвения, он увидел свет. Вспышку.

Сначала лишь белое пятно. Оно было ничем – меньше атома, меньше мысли. Но за долю секунды это пятно стало всем вокруг.

Бесконечность начала сменилась бесконечностью конца. Теперь невозможно было определить, где луч света заканчивается и существует ли вообще конец.

Свет просто был – везде и сразу.

Воздух ворвался в грудь и Дмитрий закричал.

Крик вышел из горла сам по себе. Из расправившихся лёгких.

Так кричат новорожденные, только что извлечённые из чрева матери.

Белый свет начал слоиться, распадаться на оттенки. Белое стало серым, серое – каменным. Проступили своды, колонны, неровный пол. И люди. Ему было неловко – вокруг стояли люди, а он кричал, как девчонка. Но никто не обернулся. И это было странно. Хотя страннее было то, что все смотрели в одну сторону, на алтарь. Они все были в неведомом храме, где рождалось время и пространство.

Наступил новый день – день второго рождения. Так закончился переход Дмитрия Сергеевича Городового в новую жизнь.

Но в отличие от своего первого рождения он помнил всё.

Глава 2

– Кха-кха, – раздался рядом кашель.

Выпадая обратно в реальность из микросна, Дима устало протёр глаза.

Вокзал.

Поезд подползал медленно и лениво, словно удав, проглотивший тридцать восемь мартышек. Дима вполглаза наблюдал за ним, сидя на собранных в кучу пожитках. До вчерашнего дня он и не думал, что за годы СВО обзавёлся таким количеством хлама. Теперь плотно утрамбованные спортивные сумки и рюкзаки лежали друг на друге, создавая импровизированный трон для своего хозяина. Наконец поездная змеюка с шипением остановилась и раскрыла внутренности, приглашая пассажиров внутрь для посадки. В проёме вагона показалась полноватая проводница. Она недовольно заметила отсутствие перрона и присутствие пассажиров и, кряхтя, начала спускаться вниз.

– Вам помочь? – скорее с иронией, чем учтиво спросил у неё Дима, поднимаясь с трона.

– Как-нибудь справлюсь, – ответила хозяйка вагона, осматривая Дмитрия с ног до головы. – Ваши билеты, пожалуйста? И предупреждаю: за спиртное сразу высаживаю.

Проводница, почти вырвала протянутые документы для осмотра. После чего долго и пристально сверяла бритое лицо Димы в паспорте с шестимесячной бородой в реальности. Проверив все данные, недовольно отдала паспорт обратно. – Можете проходить. Остановка пять минут. Ждать никого не будем, – она козырнула улыбкой, примечая количество сумок у нагловатого пассажира.

Дима в последний раз посмотрел на здание местного вокзала, ещё советской постройки, разбомблённого, как и деревня за ним. Они квартировались тут целый год. Вдалеке были поля, местами чёрные, выгоревшие, кое-где перепаханные воронками. Ни скота. Ни жителей. Не считая нескольких старух.

Рядом снова закашлял старик. Последний мужик на деревне.

Марья Ивановна всё же убедила соседа съездить на осмотр в город, – подумал о нем Дима, помогая старику подняться на первую ступеньку.

Кашель был мокрым, неприятным. Проводница слегка поморщилась, посмотрев деду вслед, прокричала. – Смотри, не помри мне там.

Когда приеду, будет уже май, – зачем-то подумал Дима, наклоняясь за сумкой.

Он слишком резко поднял самую большую верхнюю и мгновенно почувствовал последствия ошибки. Остеохондроз прострелил спину резкой болью.

Блин. Сорокалетняя развалина. – про себя выругался он. Понимая что деваться все равно некуда, он закинул поднятую сумку в тамбур поезда. После потянувшись в пояснице, развернулся для следующей.

– Дим.

Позвавший его голос принадлежал Михаилу – бывшему командиру. Он стоял справа, не по уставу сложив руки в карманы. Теперь он мог себе это позволить. Михаил тоже отказался продлевать контракт и теперь был почти гражданским.

– Чего? – буркнул Дима, даже не посмотрев на него.

– Домой едем. Новая жизнь начнется.

– Ага.

– Радоваться надо.

– Ага.

Михаил замолчал. Потом спросил тихо, так, чтобы не слышали другие:

– Ты злой сегодня?

– Да не злой я. – Дима, после очередного рюкзака наконец повернулся. Глаза красные, усталые. – просто не выспался. – сказал он и коснулся своей груди словно проверяя.

– Это одно и то же.

Дима пожал плечами, больше не нашёл слов. Потому что Михаил был прав. За это его и ненавидели. И уважали.

– Хорош лекции читать, командир. Давай лучше помогу забраться. – Дима протянул руку. Михаил носил протез, и после ранения его немного шатало.

– Что будешь делать дома? – спросил Михаил, принимая помощь.

– Осмотрюсь сначала. Угол есть. Но я лучше к маме пока переберусь. В одного чую, сопьюсь.

– Знаю.

– Откуда?

– По глазам видно.

Михаил помялся, стоя в тамбуре, ожидая когда Дима закончит. – Как там Алина?

– Нашёл что спросить. Никак. Я с ней не общаюсь.

Дима, наконец закинул последнюю сумку в тамбур. И поднялся внутрь. Слава богу, таскать далеко не придётся. Их купе было вторым. Михаил пошёл вперед.

– А почему ты спросил? – обратился Дима к Михаилу занося след за ним сумки в купе.

– Дочь её видела в интернете. Вот я и подумал, что ты может тоже, поэтому и запил.

– Где? – удивленно спросил Дима закидывая сумки на верхнюю полку.

Михаил не ответил. Достал из кармана телефон. Экран треснут, но работает. Нажал несколько раз, протянул Диме.

Дима взял. На экране – видео. Огромный зал. Люди в смокингах и вечерних платьях. Играет музыка. И посреди всего этого – Алина.

Он узнал её сразу. Хотя прошло два года. На ней было платье, которое внешне стоило больше, чем он заработал за всё СВО. Она смеялась на камеру и с кем-то непринужденно разговаривала. Временами отпивая напиток из хрустального бокала. Рядом стоял мужчина, почти седой, с дорогим лицом, обнимал Алину за плечи, как старую знакомую.

– Видео с какого-то приёма в белом доме, – сказал Михаил. – Месяц назад.

Дима молчал. Большой палец аккуратно, нажал на крестик, закрывая видео. Хотя внутри вспыхнуло желание разбить телефон о стену, размозжить проклятый экран вдребезги, чтобы лицо Алины исчезло навсегда.

Прошло несколько секунд, он выдохнул, почти незаметно. Он запер импульс внутри, не давая ему шанс стать движением. Сколько людей остались бы живы, сколько не сидели бы в тюрьме – если бы умели контролировать тело в этот краткий миг, когда внутри всё закипает.

– Пофиг. Её выбор, – наконец выдавил он.

– Конечно её, – кивнул Михаил. – Пора бы и тебе тоже выбрать мир.

– Опять за старое… Какой мир?

– Тихое место, где картинки не мелькают. – Михаил забрал телефон.

Дима не понял. Отвернулся к окну. Поезд ускорялся. Вдалеке показались зубы дракона – когда-то здесь пролегал фронт.

В соседнем купе старик наконец перестал кашлять. Через несколько минут в дверь постучали.

– Открыто, – сказал Михаил, не оборачиваясь.

В купе боком, по-хозяйски, протиснулась проводница. В руках у неё была плетёная корзина, в которой громоздились упаковки с чипсами, шоколадки, пакетики растворимого кофе и магнитики с видами городов, через которые будет проезжать поезд.

– Мальчики, – промурлыкала она как-то липко, по-торгашески, – я смотрю, вы у меня без угощения. У меня кофеёк есть, медок натуральный, не то что в вагоне-ресторане разбадяженный. Сувениры, в подарок. Вам со скидкой отдам.

Михаил медленно повернулся. Посмотрел на корзину. Потом на проводницу.

– Нам только посуду под чай, – сказал он спокойно. – И всё.

Проводница прищурилась. Улыбка с лица сползла мгновенно, как будто её выключили щелчком.

– Стаканы им, – один глаз у нее слегка дернулся. – Поня-а-атно.

Дверь закрылась с лёгким стуком. Проводница удалилась, было слышно, как она бурчит что-то себе под нос в коридоре – кажется, про «вообще обнаглели» и «за эти деньги».

Михаил снял протез и почесал культю. Потом вдруг прищурившись улыбнулся.

– Слушай анекдот в тему. В общем, сел парень в поезд, зашёл в купе, а там в хлам пьяный мужик. И перед ним 5 пустых стаканов чая. Каждые пять минут заглядывает проводница и спрашивает: «Ребята, чайку не желаете?» Зашедший удивляется: «Никогда раньше такую заботливую проводницу не встречал». С верхней полки доносится: «Эта пьянь два раза сам за кипятком ходил, и оба раза спьяну стоп-кран поворачивал».

Михаил замолчал, ожидая реакции. Дима поднял бровь.

– Это всё?

– Всё.

– Смешно.

В этот момент в дверь снова постучали. Проводница, не дожидаясь ответа, открыла дверь, быстро, почти брезгливо поставила на откидной столик два подстаканника и удалилась без единого слова. Только дверь за ней закрылась чуть громче, чем в первый раз.

Они переглянулись, а потом оба, одновременно, взорвались хохотом. Смеялись, как не смеялись, наверное, с самого начала СВО. Как школьники, только что удачно разыгравшие учительницу. Дима откинулся на полку и вытирал глаза рукавом. Михаил протёр усы.

Тишина вернулась, но теперь она была другой, усталой, как после хорошей работы. Каждый ушёл в себя.

Михаил смотрел в окно на проплывающие перелески. Думал о чём-то своём – может, о дочери, может, о доме.

А Дима вдруг вспомнил…

Ему было восемнадцать. Или девятнадцать? Тогда в местной газете «Маркер Экспресс» выходила рубрика «P.S.» – две страницы в каждом номере. На первой печатали письма, стихи, короткие рассказы читателей. На второй – что-то вроде чата, только медленного, бумажного: люди общались, спорили, хвалили, ругались. В номере была форма для заполнения – пятьсот знаков на сообщение. Дима писал коротко, сразу многим, вырезал форму, запечатывал в конверт и отправлял. Или относил в редакцию, чтобы быстрее. Ответы появлялись через две-три недели, иногда через месяц. С кем-то обменивался адресами, и дальше уже шли настоящие письма. Сейчас такое кажется безумным. Но тогда в этом была своя атмосфера. Свой колорит.

Дима писал много. Стихи – корявые, но честные, всегда с сюжетом. Рассказы – наивные. Один – про девочку, решившуюся на аборт, и старика из будущего, который привёл к ней её нерождённого мальчика. Ещё две поэмы. Жёсткие, злободневные. Диме трижды давали целую страницу. И каждый раз после выхода номера чат закипал: ему высказывали, что он опять занял всю полосу.

Встречи «пээсников» – так они себя называли – случались редко. Место было одно и то же: памятник Пушкину, старая часть города, ближе к реке.

Должна была состояться очередная сходка. Стоял апрель. Снег сошёл, но земля ещё мёрзлая. Ветер пробирался под куртки. Дима шел туда в старом черном пальто, с поднятым воротником, копируя образ Данилы из фильма «брат». Переминался с ноги на ногу и прятал пальцы в карманы.

На пяточке возле памятника собралось человек двадцать. Разного возраста. Дима подходил к группе, и тут кто-то из толпы узнал его и окликнул:

– О, Диман идет!

– Где он? – раздалось из-за спины пээсников.

Дима не успел ответить. Спросившая о нём подошла сама, просочившись сквозь толпу.

Алина. В своей серебристой куртке. Шестнадцать лет. Глаза, которые смотрели на мир с вызовом.

– Ты то мне и был нужен. Что ты там говорил мне в чате?

Дима тогда подумал: «Боевая». Улыбнулся. Думал что таинственно, но вышло от волнения достаточно криво.

До этого они никогда не виделись просто перебросились парой фраз в чате.

Это была мгновенная заинтересованность. Сразу. Так умеют только в восемнадцать – глупо, безоглядно, без страховки.

Они много и долго общались, до вечера. Он провожал её до дома на трамвае и постоянно шутил. Было легко.

Поезд тряхнуло. Дима вздрогнул, возвращаясь в реальность.

Тишина в купе стала совсем глубокой. Такой глубокой, что он услышал собственное сердце – тук-тук, тук-тук – бьющееся в такт колёсам.

В груди стучало.

Глава 3

Июль 2028 года выдался жарким. Лютые зимы и засушливое лето для юга Сибири – не редкость. Но в этот раз антициклон принёс настоящее пекло. Даже тень не спасала, а просто становилась чуть менее душной. Дима сидел на кухне в старой футболке, пил охлажденный чай и смотрел, как мать возится у плиты. Она что-то говорила о подросшей траве на саде, о соседке, о том, что кондиционер протекает и нельзя включить на полную. Дима кивал, не особо вслушиваясь.

Слова проходили сквозь него, не задерживаясь в голове.

Он размышлял что делать дальше. На войне всё было просто: приказ – действие. Здесь приказов не было. Только, чай и мать, и жара выжигающая изнутри.

Телевизор работал фоном. Мать включала его с утра по привычке – для шума. Дима сначала не слушал. Голоса ведущих смешивались с шипением из кастрюли. Но одно слово зацепило.

– Храм.

Он поднял голову. На экране – студия, свет, несколько человек за стойками. Один в рясе. Мать как раз переключала каналы, задержалась на новостном.

– ...строительство Третьего Храма в Иерусалиме, – говорил ведущий. – Вместо святынь ислама, разрушенных во время Ирана – Израильского конфликта в декабре прошлого года. Что это – шаг к миру или к войне?

– Господи, опять про войну, – вздохнула мать и потянулась за пультом.

– Погоди, – сказал Дима. Ему стало интересно, об этом он слышал, еще год назад, от Михаила.

– Это объявление войны, – перебил мулла ведущего. Он стоял у левого края, в белой чалме. К своему микрофону на гибкой стойке даже не притронулся.– мулла словно брезговал находиться с ним в одной оптической оси. – Храмовая гора – святое место для мусульман. Аль-Акса и Купол Скалы были уничтожены, а теперь на их месте строят чужой нам храм. Мы знаем, кто на самом деле за этим стоит.

– То есть, вы оспариваете заявления официальной комиссии, что ракеты разрушившие мечети были иранскими? – перебил ответно ведущий.

– Да что ж такое-то, – мать всё-таки переключила.

Дима молча забрал у неё пульт и вернул канал.

– Дима!

– Мам, подожди.

Молодой, в костюме, с холёным лицом отвечал мулле, даже не запросив слова:

– Те, кто угрожал Израилю, больше не представляют силы. Они остались на задворках прошлого. Храм строят для мира. Это историческая справедливость.

– О, Боже что вы несете. Какая историческая справедливость? – вмешался грузный эксперт стоящий справа от «модного костюмчика» – Вы понимаете, что мы говорим о месте, которое для полутора миллиардов людей священно? Вы думаете, они просто примут это?

– Примут, –ответил костюмчик. – Израиль не виноват в разрушении исламских святынь. Это доказанный факт. Еще раз! Давайте не забывать, что суннитская часть исламского мира была далеко не на стороне Ирана. Хватит плодить конспирологические домыслы.

– Но какой ценой добились их расположения? – эксперт подался вперёд. – Израиль открыл ящик Пандоры, применив ядерное оружие. Вы не знаете Ближний Восток, если думаете, что это так просто забудут. Правящие круги арабских стран не весь народ.

Ведущий поднял руку, призывая к тишине. Потом указал на священника.

– У нас есть ещё один гость. Отец Сергий, настоятель храма в Ростове-на-Дону. Отец Сергий, вы слышали спор. Ваше мнение?

Священник поднял глаза. Он молчал несколько секунд. В студии стало неловко. Кто-то кашлянул.

Отец Сергий заговорил:

– Вы спрашиваете, что это – шаг к миру или война? Я отвечу иначе. Это не о мире и не о войне. Это о престоле.

– О чём? – переспросил ведущий.

– О престоле, который будет стоять в этом Храме. Храм, о котором вы говорите, – строится не для молитвы.

Костюмчик позволил себе короткий смешок. Взял со стойки стакан, сделал глоток. Ведущий подхватил, нацепив дежурную улыбку:

– Отец Сергий, вы сейчас о пророчествах? О конце света?

Священник не отреагировал. Он перевёл взгляд на костюмчика но отвечал ведущему. Костюмчик поставил стакан на стойку чуть громче, чем следовало.

– Я говорю о том, – произнёс отец Сергий, – что написано в Евангелии.

Мулла решил подержать священника:

– Он говорит о своём пророке. Я говорю о нашем. Мы не признаём его Христа, как он не признаёт нашего пророка. Но мы оба знаем одно: этот Храм принесёт кровь.

– Не Храм принесёт кровь, – ответил отец Сергий. – Тот, кто войдёт в него.

Ведущий перебил:

– Давайте без апокалиптики. Мы обсуждаем реальное строительство, а не библейские тексты. Уважаемый мулла, вы сказали, что ислам не смирится. Что вы предлагаете? Бойкот? Священную войну?

– Священная война уже идет, – жёстко сказал мулла. – Не мы начинали рушить святыни, но если это продолжится – мы будем защищаться.

Костюмчик усмехнулся – Храм строит не только Израиль. Весь цивилизованный мир участвует. У новых властей Ирана к нам нет претензий.

– Но исламский мир – это не только Иран. – сказал эксперт. – Вы это понимаете?

– Конечно, понимаем. Поэтому мы предлагаем мирное сосуществование. Уважение к разным традициям. Идея межрелигиозного диалога – это ключ к Святой Горе. Израильский проект Храма предполагает выделение пределов под все арамейские религии, будут построены в равной степени и мусульманские и христианские обрядовые залы. Мы наконец можем жить в мире где не будет религиозных фанатичных войн.

– Межрелигиозный диалог, – перебил священник. – Но под чьим началом? Для прославления Бога строится сей храм, или в угоду чьим-то политическим амбициям? Это не диалог. Это навязывание капитуляции под видом мира.

В студии повисла тишина. Ведущий смотрел на священника, приоткрыв рот. Глашатай Израиля нервно поправил галстук. Мулла сложил руки на груди, и на его лице промелькнуло что-то – может быть, уважение.

Отец Сергий продолжил:

– Вы не знаете, кому вы открываете дверь. Когда он войдёт – будет поздно.

Дима поставил чашку на стол. В желудке было неприятное чувство.

– Мам, – сказал он. Голос был глухой, чужой.

Мать обернулась от плиты.

– Что, Дим?

– Извини. Можешь переключить. – Он кивнул на телевизор, подавая пульт.

Мать удивилась. Спросить не спросила, но щёлкнула пультом. Телевизор погас.

Студия исчезла. Священник, мула, спор – всё схлопнулось в чёрную точку и пропало. В комнате стало тихо. Только суп булькал на плите, да за окном падали на карниз капли конденсата от кондиционеров сверху.

– Что случилось? – осторожно спросила мать.

– Ничего. Надоело.

Дима встал, открыл балконную дверь. Жара ударила в лицо. Он достал сигарету, закурил. Смотрел вниз на двор без людей, засохший газон, вереницу машин у подъезда. Обычный двор в обычном городе. Всё как всегда.

Выдохнул дым. Попытался подумать о чём-то простом: о том, что надо устраиваться на работу, деньги после контракта еще были, но уж слишком быстро таяли.

Остаток дня прошёл как в тумане.

Кондиционер снова потёк. Мама заметила лужу на подоконнике, всплеснула руками, полезла за тряпкой. Пришлось выключать. Через час духота в квартире стала невыносимой. Включили снова, на минимум, с тихим капаньем в подставленное ведро.

Дима что-то делал. Попробовал починить кондиционер. Не получилось. Вызвал мастера на послезавтра. Кажется, ел. Без вкуса, без голода, просто потому что было поставлено на стол. Футболка прилипала к спине. Мысли были вязкими, ленивыми. Всплывали и гасли, не дотягивая до выводов. За окном смеркалось. Но воздух все равно был удушливым. Капли конденсата падая в ведро не успокаивали, лишь раздражали.

Вечером, когда уже стемнело, зазвонил телефон. Дима взял трубку.

– Дима, ты можешь завтра подъехать, есть дело? – голос Михаила был слегка веселым.

Дима молчал. Лежа на диване на подушке смотрел в потолок. Телефон обжигал ухо – он стоял на зарядке.

– Хорошо, – наконец ответил он. – Сначала мне нужно будет кое-куда съездить, потом я свободен. Напиши куда и во сколько?

После звонка он наконец вспомнил что хотел узнать в интернете и открыл браузер. Набрал: Третий Храм, Иерусалим, пророчество.

Поисковик выдал статьи – одна другой мутнее. Дима пролистнул жёлтые заголовки про конец света и наткнулся на текст с цитатами. «Откровение Иоанна Богослова». Он пробежал глазами: дракон с семью головами, поклонение зверю, число 666. Всё это напоминало сценарий дешёвого хоррора, но одна строчка в описании следующего сайта зацепила: «Да не обольстит вас никто: ибо день тот не придет, доколе не откроется человек греха, сын погибели… так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога».

Глава 4

Утро следующего дня было таким же душным, как и предыдущее.

Дима просыпался дважды. Сначала проснулся от того, что за стеной мать гремела кастрюлями. Легкий запах оладий тянулся из кухни.

Дима приподнялся на локте, посмотрел на телефон. Семь утра. Он поспал всего четыре часа и чувствовал себя разбитым. Не вставая долго лежал бессмысленно пролистывая посты в телефоне пока снова не вырубился.

Второй раз Дима проснулся от того, что за окном орали воробьи. Он сел на диване, потер лицо, взял телефон. 10:20 утра и сообщение от Михаила. Тот прислал адрес: «Ул. Лесная, 17».

После не спеша оделся, умылся, и прошел на кухню, – на столе мама оставила записку: «Я испекла оладьи, в холодильнике борщ. Поехала на дачу». Есть совершенно не хотелось. Выпив стакан холодного морса, Дима взял паспорт, трудовую и вышел на улицу.

Жара, пыль, воздух дрожит над асфальтом. Он дошёл до остановки, сел в автобус и поехал на другой конец города.

Центр занятости находился в старом сером здании с бетонным козырьком. В зале по работе с населением работали три окошка из десяти. Слева от входа стоял терминал электронной очереди, уже год как отключенный в целях экономии. Очередь на первичный приём выползала на улицу и заканчивалась метрах в двадцати от входа. Кондиционер на входе ревел, пытаясь хоть как-то обнадёжить стоящих под палящим солнцем людей скорой прохладой помещения. Но это было мнимой надеждой. Внутри из-за постоянно открытых дверей было не менее жарко, чем снаружи. Просто сухой зной солнца сменялся влажной тропической парилкой. Диме повезло: он стоял в самой короткой очереди, на продление статуса безработного, сразу за молодым парнем в костюме, нервно теребившим папку в руках.

Очередь двигалась медленно. Наконец подошла и его. Сотрудница, женщина лет тридцати с уставшим лицом, даже не подняла на него глаз.

– Паспорт, трудовую, ИНН. – сказала она без интонации. Дима протянул документы. Она пробежала по ним взглядом, что-то набрала в компьютере.

– Демобилизованный? – сказала она, в голосе не было вопроса – только констатация.

– Ага.

– Опыт какой?

– До: Дизайнер, Печатник. После: Старший БПЛА отделения.

Она коротко глянула на него и снова уткнулась в экран.

– Вакансий сегодня нет. Приходите через две недели. Может, что-то появится.

Она чуть подалась вперёд и добавила шёпотом:

– Или вот, неофициально. Работа грязная, но деньги платят неплохие, согласно вашим навыкам. – Она протянула визитку. Обычный белый картон, только телефон. Ни названия, ни имени. – Скажете, что от Веры.

Дмитрий взял визитку, не глядя.

– Спасибо.

Он вышел на улицу. Достал ещё одну сигарету. Стоял, укрываясь от солнца под козырьком, смотрел на толпу и думал, что всё это – какая-то глупая ошибка. Что он не должен быть здесь, в этом городе, с этой визиткой в руке. Что есть какое-то другое место, где он нужен. Он прекрасно понимал, что эта за визитка.

Но всё же сунул её в карман и пошёл к остановке. По дороге к боевому другу он почти забыл о ней. Михаил жил недалеко, в старом частном секторе.

Найдя нужный дом, Дима долго стучался. Никто не открывал. Тогда он дёрнул за верёвку, торчащую над ручкой. Дверь открылась. Дмитрий вошёл во двор, прошёл мимо старого сада, где яблони уже наливались соком. В гараже кто-то возился – слышно было, как металл звенит.

– Миха! – позвал Дима.

Из гаража высунулся Михаил – весь в масле, в старой кепке набок.

– Заходи, – махнул рукой.

Дима вошёл. В гараже пахло бензином, железом, отработанным маслом. Михаил возился с мотором своей «Хонды».

– Здорова, – сказал Дима.

– Здорова. – Михаил вытер руки ветошью. – Я вот думаю, дай-ка гляну. Стучит что-то.

– Давно она у тебя?

– Давно. Старая, но надёжная кобылка.

Михаил бросил ветошь. Сел на ящик, жестом показал Диме садиться.

– Ты чего звал? – спросил Дима, садясь на перевёрнутое ведро.

Михаил усмехнулся, открыл стоящую рядом полторашку с водой – выпил.

– Да вот, думаю, мотор надо снять – стучит клапан. Сам не управлюсь, вот я и решил: к тебе обратиться за помощью. Может, подсобишь? К вечеру управимся.

– Бесплатная эксплуатация? – переспросил Дима.

– Не совсем. Потом, шашлык маринуется, баньку истопим. Ольга с матерью на кухне что-то колдуют. Надо отдохнуть, Дим. По-людски. Посидеть, поговорить, выпить. – Михаил посмотрел на него с хитрецой.

– Ну, – сказал Дима, – если шашлык...

– Шашлык хороший. Мясо я сам выбирал.

Дима закатал рукава и подошёл к мотору.

– Что делать?

Михаил полчаса инструктировал, что и как, где держать, что крутить. Они вдвоём возились с железом, переругивались, шутили. Дима держал, светил, подавал. Михаил что-то колдовал, матерился, качал головой.

– Слушай, давно хотел спросить: а где ты научился БПЛА так лихо управлять? – спросил Михаил, не оборачиваясь.

– Дома на компе, – ответил Дима, подавая ключ. – Симуляторы, потом дроны. Потом боевые. Там быстро учишься: или ты, или тебя.

– А я помню, как ты укропского полковника в сортире подловил, – Михаил усмехнулся, не поднимая головы. – Мы все никак не могли найти их штаб за лесополосой. А ты взял и к самому передку выбрался, чтобы глубже просадить дрон в тыл.

– Ну, – хмыкнул Дима, – их полковник оказался чистюлей. Видимо, не терпел запахов выделений. Слишком далеко сортир приказал поставить. Я сначала штаб снял, технику, и тут удача – он срать бежит. Я не садист, добежать шанс дал. И лишь потом.

– В разведсводке читал, – сказал Михаил. – Ты не только полковника накрыл, там ещё двое штабных сидело, помощник и связист. Траванулись чем-то все накануне. Связь на три дня у них встала.

– Терпение – наше всё, – усмехнулся Дима.

– Терпение у тебя есть, – кивнул Михаил. – А вот куда его приложить – не знаешь.

– Да уж, – сказал Дима.

– Всё, давай сюда, – Михаил протянул руку к мотору. – Подержи. Потом поговорим.

Минут через сорок они вылезли из гаража, усталые, перепачканные маслом. Свою рубашку Дима ещё до работы повесил на верёвку во дворе, чтобы не запачкать, но она сорвалась и упала на землю. Теперь на белой ткани темнело грязное пятно. Михаил глянул на рубашку, потом на Диму:

– Не беспокойся, сейчас Олю позову. Она застирает. Быстро высохнет на солнце.

– Нет, я сам, – отрезал Дима.

Он подошёл к уличному умывальнику, смочил пятно, потёр хозяйственным мылом, прополоскал. Ткань посветлела. Дима повесил рубашку обратно на верёвку. Михаил тем временем уже плескался рядом.

– Подвинься, – сказал Дима.

Они умылись вместе – лицо, руки, грудь, смывая гаражную грязь. Михаил ухмыльнулся, глядя на него:

– Пошли немного перекусим перед банькой.

Дима замялся.

– Давай. Давай. Не робей.

Они зашли в дом.

Внутри было чисто и уютно. На кухне, за столом, сидела жена Михаила – Тамара, сухонькая и приветливая. Рядом с ней возилась Ольга. Она резала овощи на салат, но, заметив голый торс Дмитрия, смутилась, запнулась на полуслове, уставилась в салат и начала с удвоенной силой крошить огурец.

– Дим, проходи! – Тамара приветливо кивнула. – Муженёк мой тебя, наверное, совсем замучил?

– Так точно, – улыбнулся Дима.

– Он всегда такой. – Тамара закатила глаза, но беззлобно. – Сначала мучает, а потом – шашлыком, баней задабривает. Миш, дай гостю рубашку-то.

– Да несу уже, – ответил Михаил, доставая из шкафа чистую рубашку и протягивая Диме. – На, оденься. Хватит торсом перед девчонками щеголять.

Ольга, всё ещё не глядя на Диму, поставила перед ним горшочек с картошкой и тарелку с нарезанным салатом.

– Ешьте, пока свежие.

– Спасибо, Оль.

Она пискнула что-то в ответ и выбежала из кухни.

Дима с удивлением посмотрел ей вслед, перевёл взгляд на Михаила. Тот только хмыкнул и пожал плечами, сделав вид, что не заметил.

– Ну, – сказал Михаил, отхлёбывая чай, – рассказывай, чем занимаешься.

– Работу ищу.

– И как получается?

– Да есть одна визитка, – Дима вытащил из кармана помятый картон, покрутил в пальцах.

– Уже что-то, – кивнул Михаил. – Дай посмотрю.

Михаил взял её в руки:

– Только телефон и всё? Ты где такую взял?

– В центре занятости дали. Из-под стола. На днях думаю пробью, позвоню.

– Хм. Странно всё, но да ладно. Без работы сейчас никак. Ты же видел, что в стране творится?

– Краем глаза, – Дима убрал визитку.

– А зря. Помнишь, я говорил: когда Израиль ударит по Ирану ядеркой, мы ответим тем же? Хотел бы я увидеть лица тех, кто думал, что мы не посмеем. И прямо по логову, по западенщине.

– Я помню, – сказал Дима, – как СВО закончилась. И договор подписали.

– Закончилась, да надолго ли? – Михаил хмыкнул. – Европа теперь на нашей границе окопы роет. Милитаризируются, как в тридцатые. И нам экономику рушат, провоцируют.

Тамара, не оборачиваясь от плиты, негромко бросила:

– Опять про войну. Дай человеку поесть спокойно.

– А я что? Я ничего, – Михаил поднял ладони. – Я просто к тому, что сволочи они. Всегда были лицемерами, всё исподтишка, чужими руками. Чуют что их время пришло. Но хрен им вторую революцию, по их сценарию.

– Цены растут, как будто в девяностых снова оказались, – сказал Дима. – Я хоть и молодым был тогда, но помню.

– Это только начало, – Михаил отхлебнул чай, поморщился – горячо. – США с Китаем договорились. Уже всё поделили. Почему им, так Тайвань-то легко отдали? Со своим Конфуцием считают себя очень умными. Да только не по Сеньке шапка, им до евреев как до звезд. Аукнется еще сполна. Нужно было поддерживать нас как запад хохлов,а не сидеть на двух стульях. Стратеги фиговы.

– Я слышал, Трамп себя величайшим миротворцем назвал, – усмехнулся Дима.

– Ага. Америка в выигрыше, Китай, пока, в выигрыше, Европа, как верная собачка, в безумии вооружается. Я всегда говорил: нет тупее немцев на свете. Их два раза с нами стравливали – и они как бараны бежали. Теперь в третий раз вооружаются.

– Миш, – подала голос Тамара, – ну хватит.

– Молчу, молчу, – он примирительно кивнул жене и повернулся к Диме: – Ну сменили мы часть прежней власти, поставили патриотов. Только курс все тот же, легче не стало. Экономика надрывается, Китай хуже врага. Формально осудил, а по факту – удавку затянул. Опять мы холопы, работающие на чужого вассала.

– Красивая картинка, – сказал Дима.

– Зато честная, – ответил Михаил.

Он отодвинул кружку, встал.

– Ну всё, пошли они к лешему. Пойду баню топить. А ты пока посиди, отдохни. Тамара, веники готовы?

– Готовы, – отозвалась жена, всё ещё с лёгким укором в голосе.

Михаил хлопнул Диму по плечу и вышел. Дима остался с Тамарой.

– Он всё это время по возвращении о тебе вспоминал, – сказала она, улыбаясь. – Говорил: «Вот Дима придёт, да, Дима придёт».

– Простите, Тамара. Я просто...

– Ничего. Я понимаю.

Дима кивнул. Тамара подлила ему чаю и больше ни о чём не спрашивала. Через полчаса баня была готова. Они сделали первый заход и теперь охлаждались в предбаннике. Пахло деревом и мокрым веником. Михаил разлил по кружкам пиво. Дима выдохнул.

– Хорошо, – сказал он.

– Хорошо, – согласился Михаил. – Ты знаешь, я тут недавно читал одну книгу... Про тех, кто ищет путь.

Дима поднял бровь:

– Опять?

– Не опять, а снова. Я просто хочу сказать, Дим, что иногда путь – это просто остановиться. Посидеть. Понять. Выпить пивка. Ты слишком много бегаешь, Дим. Даже когда стоишь на месте – ты всё равно словно бежишь куда-то. А надо бы просто посмотреть.

– На что? – спросил Дима.

– На себя, – чуть резковато ответил Михаил. – Ты сам себя не видишь. Ты – как моя «Хонда»: вроде работает, а стучит что-то. Тебе надо понять, что стучит.

– А ты знаешь, что у меня стучит?

– Знаю.– ответил Михаил. – Ты не хочешь ни во что верить, потому что если поверишь – придётся что-то менять. А ты не хочешь.

Дима молчал.

– Может, ты и прав, – наконец сказал он.

– Я не прав, – усмехнулся Михаил. – Я просто старше.

Дмитрий задумался.

– Скажи, Михаил. Ты ведь верующий. В церковь ходишь.

– В храм.

– Хорошо, в храм. А ты веришь, что тот, который строят в Иерусалиме... Он действительно принесёт что-то плохое? Я в передаче вчера видел.

– Я верю, – ответил Михаил, глядя в потолок. – И не потому, что так в пророчествах написано, а потому, что любое дело без Бога – это шаг к чёрту. Зачем им так сдался этот храм? Ты понимаешь, что они не одну сотню лет ищут возможность строительства. Да вся война только ради этого.

Дима хотел ответить, но внезапно онемела грудь. Холод прошёл прямо по грудине, между рёбер – как будто кто-то провёл пальцем изнутри. Он опустил взгляд, проверяя, не проступило ли что-то на коже. Ничего. Только озноб.

«Что за бред», – подумал он.

Но холод не уходил. Дима сидел, вцепившись пальцами в край лавки, и слушал, как Михаил говорит что-то ещё – слова доносились будто сквозь вату.

– И что делать? – смог произнести Дима наконец. Голос прозвучал глухо, будто сквозь ткань.

– Верить, – сказал Михаил. – По-настоящему. Тогда ты увидишь.

«Увижу что?» – хотел спросить Дима, но не стал. Вместо этого он медленно выдохнул, растирая ладонью грудь. Холод отступал, оставляя после себя слабость. Он растёр кожу ещё раз. Тёплая. Обычная. Прошло.

– Во что верить? – произнёс он наконец, глядя в дощатый пол. – Это слишком сложно.

– Это просто, Дим. Ты просто делаешь первый шаг. А после ноги сами приведут.

Дима вздохнул, провёл ладонью по лицу. Наваждение ушло. Осталась только усталость и слабый стук сердца – тук-тук, тук-тук – как напоминание: ещё жив. Он мотнул головой, отгоняя остатки озноба, и через силу усмехнулся.

– Хватит уже. Давай лучше пойдём, поддадим пару.

– Давай, – усмехнулся Михаил. – Я же говорил: понравится.

После бани и шашлыка они сидели на веранде. На столе – свежие овощи, зелень, соленья, хлеб. Ольга вышла снова, но всё ещё избегала его взгляда. Она села на противоположный конец стола. Михаил достал бутылку:

– Ну, по чуть-чуть.

– Можно, – согласился Дима.

Они выпили, закусили.

– Хороша настойка. Твоя? – спросил Дима.

– Моя, – усмехнулся Михаил. – А мариновать мясо Тамара умеет. Нам бы своё дело открыть. Ресторанчик «МихаТам». Звучит?

– Звучит.

Тамара отмахнулась, улыбаясь. Разговоры за столом стали легче, теплее.

Ольга молчала, перебирая салфетку. Потом глубоко вдохнула, будто перед прыжком в воду, разгладила смятую салфетку и подняла глаза:

– Дима, а ты любишь живопись?

– Не знаю, – ответил он. – Никогда особо не интересовался.

– А я вот хожу иногда. В местную галерею. Там сейчас выставка одного художника. Вроде всё обычное, а смотришь – и будто дышишь. Может, сходишь как-нибудь? Я покажу.

Она выпалила это быстро, как заученное.

Дима выдержал паузу. Не специально. Он не знал что сказать, просто вдруг заметил, как у неё дрожат пальцы на скатерти.

– Можно, – сказал он. – Если позовёшь.

Ольга улыбнулась и снова опустила взгляд. Но теперь уже не прячась. Михаил переглянулся с Тамарой, усмехнулся в усы.

– Ну вот и хорошо, – сказал он. – А то сидит человек в четырёх стенах, даже воздухом не дышит. В галерее – столько воздуха-то.

Дима сидел и смотрел на Ольгу. Она подняла на него глаза и улыбнулась ещё раз, уже смелее.

Глава 5

Через несколько дней они встретились у галереи.

Накануне он позвонил ей сам. В трубку проговорил почти официально: «Оль, привет. Ты говорила про галерею. Может, сходим?» Она ответила: «Давай, я завтра свободна. Можно часов в пять».

Когда он подошёл, она уже стояла у входа. Старое здание галереи опоясывали строительные леса, только ни краски, ни рабочих на них не было. Ольга ждала у входа в недорогом офисном костюме, с зонтиком-тростью в руках, изредка поглядывая на небо, где образовались долгожданные кучевые облака. Весь город искоса поглядывал на них весь день, боясь спугнуть или сглазить. Она широко улыбнулась, заприметив его издалека. Дима, подходя, обратил внимание на её чуть длинноватый нос, но тут же поспешил перевести взгляд на улыбку.

– Привет, – сказала она.

– Привет, Оль. Прости, что опоздал. Кстати, тебе очень идёт этот наряд.

– Спасибо, Дим. Только ты не смейся. Я одела его в самый последний момент, после того как на подготовленное платье опрокинула кофе с утра.

– Да уж. Проблема, – сказал Дима и, чтобы выразить хоть какую-то заботу, добавил: – Надеюсь, ты не обожглась?

– Пфф. – Оля закатила кокетливо глаза, махнув рукой. – Слава богу, я пью с молоком. С больши-и-им количеством молока. Ну что, пошли внутрь, а то они работают до шести?

– Ок. Только после дам. – Дима открыл в поклоне дверь перед ней, изображая швейцара, и улыбнулся, почти искренне. Тут же проследовал следом.

Внутри было тихо. Просторное фойе, высокие потолки, старый паркет, поскрипывающий под ногами. Пахло деревом, лаком и пылью.

Ольга сразу пошла в дальний зал, вдоль правой стены. Дима последовал за ней.

– Я покажу работы одного моего знакомого, – сказала она. – Он очень талантливый.

– Они настолько интересны?

– Неописуемо. Я словно оживаю рядом с ними. После всего, что наваливается на работе.

Дима был заинтригован. Но не сказать что сильно. Вскоре они остановились у картины, на которой был небольшой пейзаж с рекой и старым мостом.

– Дим, ты только посмотри, насколько мост старый. Он почти обрушился, но по нему ещё ходят люди. Знаешь, мне кажется, художник хотел сказать, что даже развалившийся мост может быть нужным.

Дима наклонил голову, вглядываясь в полотно, а потом посмотрел на неё:

– А мне кажется, он просто нарисовал мост, потому что он был, и он видел его из окна. И не думал ни о чём.

Ольга слегка прищурила глаза, всматриваясь в его лицо.

– Может, и так. Но тогда зачем он добавил фигуру человека? Если бы он просто рисовал мост, человек бы там не стоял.

– Может, этот мужчина просто шёл мимо в булочную, – парировал Дима. – Если бы я писал эту картину, то нарисовал бы его рыбачащим на мосту. И название добавил: «Денег нет, но вы держитесь».

Ольга засмеялась легко, искренне.

– Ты всё сводишь к быту.

– Я не ищу смысла там, где его может и не быть.

Они пошли дальше. Следующая картина – городской двор, залитый солнцем. Старые качели, песочница с воткнутой детской лопаткой, тени от кроны дерева.

– А это мне напоминает детство, – сказала Ольга. – Про то, что оно рано или поздно уходит и вернуться в него невозможно.

– Или про то, что некому красить качели, – ответил Дима. – Смотри, все в ржавчине. Какое название у картины? «Саженцы выросли». Странное название, я бы назвал проще – «Разворовали».

Она вздохнула, но улыбнулась.

– Ты специально?

– Нет. Просто так вижу.

Она смотрела на него – и в её взгляде было что-то, чего он не мог прочитать.

Они подошли к третьей. Центральная аллея города, мокрая скамейка, серое небо. Картина висела в самом конце зала.

– А это, – сказала Ольга, – моя любимая. Ты смотришь на неё и словно наполняешься прохладой.

Дима долго смотрел на картину, пытаясь придумать новую хохму, но сдался. Она его действительно тронула. Он сунул руки в карманы, пряча возникшую неловкость. Аллея на картине была пустой, но не мёртвой.

– Знаешь, – сказал он, – мне кажется, художник хотел выразить своё ожидание.

Ольга повернулась к нему, удивлённо, чуть приоткрыв рот:

– Я никогда так не думала.

– Ну вот, я тоже могу иногда, – сказал Дима, прикрывая неловкость шуткой.

Он кашлянул в сторону, примечая, что Оля всё ещё молчит, словно ждёт чего-то.

В молчании они немного прошлись по залу, остановившись в конце возле небольшого портрета молодой женщины. Она сидела у окна, в руках раскрытая книга. Взгляд у неё был отстранённый, смотрел куда-то в сторону.

Ольга хотела что-то сказать, но промолчала. Развернулась и пошла дальше.

Дима смотрел на её спину. Лёгкая, прямая, такая же, как и сама Ольга.

Позже, уже на выходе, она спросила:

– Тебе, наверное, не понравилось?

– С чего бы, – сказал он. – Есть интересные моменты. Это лучше, чем просто в кино. Особенно тот шлак, что выпускают в последние годы.

Оля улыбнулась, но улыбка была другой, чем в начале. Может, она уже поняла, что у него ничего нет. А может, наоборот, решила, что он просто закрытый и надо подождать.

Они вышли на улицу. Пока они смотрели картины, прошёл дождик, и воздух наполнился лёгкостью.

– Мне не хочется домой, может, выпьем кофе? – предложил Дима.

– Пойдём, – сказала Оля и протянула как бы невзначай руку. Но Дима не взял, или не заметил.

Они зашли в первое попавшееся кафе. Сели у окна, сделали заказ. Вскоре им принесли мороженое в алюминиевых чашечках, как в СССР. Ольга рассказывала о своей работе в фонде, о том, как они помогают людям с болью, с оформлением инвалидности или операций, о старом доме, который они пытаются сохранить. О мужчинах, которые бросают женщин и детей в болезни и убегают от проблем. Дима слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы.

– О чём ты думаешь, Дим? – вдруг спросила она, опустив ложечку в мороженое.

Он задумался. Честно – над вопросом.

– Не знаю. В общем-то ни о чем. – Дима убрал в сторону свою пустую чашку. – Я убежал на войну от переизбытка эмоций, сразу после развода, а теперь просто плыву по течению.

Она посмотрела на него. Потом положила свою руку рядом, коснувшись пальцами его костяшек. Он не отнял.

– Может, важно не только время или смена декораций, – сказала она, – но и кто рядом?

– Может, – ответил он. – Но я выбрал то, что было доступным. Здесь и сейчас.

Ольга убрала руку, поправила волосы – небрежно, почти по-домашнему, заправив прядь за ухо. Та сразу выбилась обратно. Она этого даже не заметила. Ложечка в её пальцах лежала как-то неловко, под неправильным углом – было видно, что она не пыталась делать это красиво. Просто ела, когда хотелось, и говорила, когда молчать было глупо.

– Ладно, – сказала она наконец. – Давай до дома прогуляемся пешком?

Дима кивнул. Они доели мороженое. Он расплатился, хотя она пыталась возразить и поделить счёт пополам. Потом вышли и пошли к её дому. Медленно, по мокрому вечернему асфальту. Она шла рядом, иногда касаясь его плеча, и молчала. Он тоже молчал. Пробовал заговорить – и осекался. Снова пробовал – и снова осекался. Было трудно. Непривычно.

Дима чувствовал её тепло. Когда-то от такого же касания внутри всё сжималось в пружину. Теперь – ничего. Ольга была хорошей девушкой, скромной, доброй, но рядом с ней сердце не стучало.

У подъезда она остановилась, повернулась к нему.

– Дим, спасибо тебе за компанию, – сказала она.

– Что ты, тебе спасибо, Оль.

Она смотрела на него. Тёплая. Улыбается. И в её глазах – вера в него. Такая открытая, что он не выдержал.

В голове щёлкнуло.

Он сделал шаг, обхватил её лицо ладонями и поцеловал. Грубо и резко, почти вжал Ольгу в стену подъезда. Она сначала замерла, не понимая, что происходит. Даже ответила. Но потом отдёрнула его руки и резко толкнула в плечо.

– Дима, стой, хватит!

Она стояла у двери и тяжело дышала. Не испуганно – скорее растерянно.

– Что ты делаешь?

Дима замер. Сердце колотилось в ушах. Он смотрел на неё и вдруг понял, что не знает, как ответить, как объяснить.

– Прости, – выдохнул он. – Я не знаю, что на меня нашло.

Она сжимала губы и отворачивала взгляд – только бы он не увидел подступающих слёз.

– Я не хотел, – продолжил он. – Просто подумал: почему я ничего не чувствую? Посмотрел на тебя – и накрыло. Мне захотелось почувствовать. Хоть что-то. Любой ценой.

Она долго молчала. Потом, успокоившись, наконец посмотрела на него.

– Я не знаю, что сказать, Дим. Мне нужно идти.

Оля скрылась за дверью подъезда. Дима стоял ещё минуту, потом развернулся и ушёл. Руки спрятал в карманы, чтобы унять дрожь.

Дома он, не раздеваясь, лёг на кровать. Смотрел в потолок, не понимая, как он теперь будет смотреть в глаза Михаилу и, главное, Ольги. Было стыдно. Он был полным дураком. И это не лечится.

На следующий день, проснувшись непривычно рано, Дима начал собирать рюкзак – палатку, спальник, горелку, тушёнку, кружку. Мать слышала его сборы и ждала. Увидев его выходящим из комнаты, спросила:

– Дим, ты куда?

– Я на дачу. Возьму мотоцикл и проедусь немного. Надо подышать.

– Надолго?

– Не знаю.

Она перекрестила его. Он сделал вид, что не заметил.

Через несколько часов дорога пошла на юг. Пыльная, местами разбитая, посёлок за посёлком, речка, озеро, поля, леса бескрайние до горизонта. Солнце стояло высоко, ветер дул пыль в лицо. Он не знал, куда едет, просто хотел, чтобы картинка менялась.

Первые дни были простыми. Поток автомобилей из отпускников, едущих в горы, редкие заправки, закусочные. Он останавливался у рек, разводил костры, варил чай, заваривал лапшу или консерву. Палатку почти не ставил. Лежал в спальнике под открытым небом, глядя на бесконечный потолок звёзд. Спал плохо – просыпался от каждого шороха. Под утро засыпал, а когда открывал глаза, солнце стояло уже высоко. И снова дорога, река, костёр. Дима не спешил сразу в горы, просто исследовал и ехал куда глаза глядят.

Через четыре дня начались предгорья. Дорога пошла вверх. Воздух стал чище, прозрачнее. Дима останавливался на перевалах, смотрел на долины внизу, с серебряными нитками рек. Где-то вдалеке паслись стада коров или овец.

На второй неделе начались настоящие горы. Дорога закончилась. Сначала превратилась в грунтовку, потом – в две колеи, петляющие между камнями. Кроссовый мотоцикл шёл хорошо, но даже ему приходилось тяжело. Дима перебирался через каменистые россыпи, объезжал глубокие рвы. Несколько раз падал. Один раз неудачно – мотоцикл придавил ногу, пришлось остановиться на пару дней, чтобы отлежаться. Тело постепенно покрывали ссадины, синяки, грязь. Но внутри становилось легче. Каждая царапина выстраивала мостик к нему самому.

В один из вечеров, на месте предполагаемого привала, он увидел стаю волков. Они вышли из леса на противоположном берегу реки и смотрели на него. Семь серых силуэтов на фоне кустов. Не приближались, не уходили. Просто смотрели. Дима тогда уже разложился на ночлег и разжёг костёр. Волки стояли так минуту, может, две. Потом вожак развернулся, и стая исчезла в лесу, как будто её и не было. Дима выдохнул. Быстро свернул лагерь, сел на мотоцикл и рванул газ до упора. У него оставалось лишь несколько десятков минут до темноты. Нужно было уехать как можно дальше. В груди билось – впервые за долгое время он почувствовал себя живым.

Проехав с десяток километров, он остановился. Света фар уже не хватало для езды по бездорожью. Эту ночь он провёл почти без сна, в палатке, в окружении трёх костров по периметру, прислушивался ко всему. Вставал, только чтобы подбросить дрова в затухающий костёр. Топорик всегда был под рукой.

Взгляд волчьего вожака Диме очень не понравился. Он узнал его, видел неоднократно.

Тёмная часть леса за освещёнными участками от костров давила чернильной густотой. Дима давно не ждал так рассвета, как в эту ночь. К утру он вылез из палатки и перетащил спальник наружу. Хотел увидеть первые лучи солнца. Но его наконец сморило. Перед тем как уснуть, ему почудился дракон в небе. Семь голов, десять рогов. Он устремился к востоку, туда, где розовело небо, чтобы сожрать рождающееся дитя света. Дима нахмурился, пытаясь вспомнить, где он его уже видел. Неожиданно дракон ударил хвостом по небосклону и третья часть звёзд поверглась на землю.

Сон накрыл его, как волна. Он даже не заметил, как перешёл черту. Проспал почти весь день. Проснулся поздно, услышав шорох ломающихся сухих веток.

Повернувшись, он увидел оленя. Огромный, с ветвистыми рогами, тот стоял на краю обрыва как изваяние. Олень щипал травку и спокойно смотрел вдаль, на долину.

Как тот глухарь на ветке много лет назад. Дима даже мотнул головой – наваждение какое-то.

Он не вспоминал о случае с птицей годами. А теперь вот – лежит в спальнике перед оленем и видит перед собой глухаря.

Это было почти двадцать пять лет назад. Дима тогда поехал в горы с другом и его родителями. Друг попросил родителей взять его за компанию. Им было по тринадцать лет.

У них на двоих была пневматическая винтовка, с апгрейдом: стандартную пружину заменили на более мощную. Пулька пробивала сантиметровую доску насквозь. Но был и минус – заряжать ружьё стало непросто. С другом они бродили по лесу, палили по шишкам, по деревьям.

В один из дней он чуть отстал от друга и увидел на ветке глухаря. Огромного, тёмного, почти сливающегося с корой. Винтовка была при нём. Он прицелился, думая, что с такого расстояния не попадёт. Выстрелил. И попал прямо в глаз. Птица даже не дёрнулась, просто упала камнем.

Было страшно. Первая смерть от его рук. Позже, уже дома, он рубил головы курицам, не запоминая. Первая мысль была убежать. Но он остался, поднял глухаря и поднёс к лицу, чтобы разглядеть, точно ли тот мёртв. Может, притворяется. Нет. Он был полностью, безапелляционно мёртв. Одного глаза не было, и крови почти тоже, что ему показалось странным.

Дима помнил, что тогда он вспомнил цитату из книги про индейцев американских прерий, что нельзя убивать дичь ради забавы, только для еды. Иначе «предки» прогневаются. Дима виновато перехватил тушку и потащил в лагерь – каяться.

Отец друга выслушал его, глядя на тушку, почти не улыбаясь. Когда Дима закончил, он помолчал секунд десять, потом кивнул, хлопнул его по плечу и произнёс:

– Не переживай, Дим. Приготовим мы твоего глухаря. Всё будет согласно традиции племени.

И только тогда позволил себе улыбнуться. Как-то понимающе, будто знал что-то, чего Дима ещё не понял.

Ощипывали глухаря они вместе. Отец друга держал птицу за лапы, а Дима и друг тянули перья. Те выходили с трудом и с влажным треском. Пахло сырым мясом. Под перьями кожа оказалась синеватой и в пупырышках. Глухарь, который на ветке казался великаном, сейчас, мелкий и жалкий, лежал на траве, и Дима впервые подумал: здесь даже есть нечего. Зачем люди охотятся на диких птиц? Когда в магазине даже цыплёнок табака в два раза жирнее.

Отец друга разделал тушку на пеньке топориком, которым до этого строгал ветки для костра. Дима смотрел, как лезвие разделяет кожу, как отделяются сухожилия с тихим хрустом. Кожа да кости. Ни жира, ни мяса – одни жилы.

Варили долго. Костёр облизывал закопчённый котелок, внутри булькало. Пахло скорее кипячёной водой, чем бульоном. Все сидели вокруг и ждали. Сестра друга, брезгливо осмотрев варево, сказала, что не голодна и это есть точно не будет. Мать друга разливала по кружкам чай. Наконец блюдо сняли с огня.

Каждому досталось по кусочку – жёсткому, волокнистому, пахнущему скорее рекой и дымом, чем вкусным мясом. Дима жевал и не чувствовал вкуса. Только соль, которую сыпанул сверху. Он ждал, что сейчас станет легче, совесть перестанет его мучать – что съеденная добыча искупит выстрел. Но не стало.

Было скорее обидно и немного смешно. И очень тоскливо. Он доел, вымыл руки в озере хозяйственным мылом и больше никогда не говорил об этом случае.

Теперь он лежал в спальнике и смотрел на оленя. Тот всё ещё стоял на краю обрыва, такой спокойный, огромный. Этот олень, в отличие от глухаря, стал бы хорошим ужином. Но винтовки при нём не было. А лучами из глаз он стрелять не научился.

Дима пошевелился, присаживаясь. Олень услышал его движения и, испугавшись, обернулся. Дима понял: что-то не так. Он прищурился, подался вперёд – и увидел. Правая глазница у оленя была пуста. Тёмная впадина на освещённой солнцем морде. Волосы на Диминой голове зашевелились, дыхание перехватило. Олень вскрикнул – низко, гортанно, – опустил рога, дважды ударил копытами, готовясь к атаке. Но земля вдруг под ним осыпалась. Он попятился, теряя опору, и вместе с частью земли рухнул с обрыва. Послышался треск веток внизу. И после – тишина.