Аплодисменты для мисс Салливан

Глава 1. Клятва

Чайник засвистел не сразу — начал тихо, подобно оперному певцу на пробе голоса, потом всё увереннее, пока не сорвался на пронзительную ноту. Хелен сняла его с плиты раньше, чем звук успел разбудить весь квартал, и на несколько секунд замерла у окна с полотенцем в руках. Дождь закончился ночью, но запах остался — тяжёлый, сырой и сладковатый запах мокрой земли с примесью молодой травы — какой бывает в Денвере только в мае, когда горы ещё в снегу, а внизу, в долине, уже вовсю гуляет весна.

— Ты там опять перекладываешь рубашки? — спросила она, не оборачиваясь. — Я специально гладила их по порядку.

Из спальни донёсся виноватый смешок.

— Я ищу ту, синюю... В клетку.

— Она снизу. Она всегда снизу, Джек, потому что её ты надеваешь реже всего.

Джек появился в дверях кухни босиком и в расстёгнутой настежь рубашке. Он вкатил объёмный чемодан и сонными глазами уставился на супругу. Вид у него был как у того, кто отчаянно пытался выиграть битву с будильником, но с треском проиграл. Ему было немногим больше тридцати, но годы студенческого футбола до сих пор угадывались в развороте плеч и уверенной осанке — хотя сидячая работа вкупе с парой кружек пива после трудового дня понемногу брали своё, и под расстёгнутой рубашкой уже наметился едва заметный, но вполне ощутимый животик, над которым Хелен беззлобно подтрунивала при каждом удобном случае. Ростом чуть выше среднего, светловолосый, и даже ранним утром, с взъерошенными со сна прядями, он умудрялся выглядеть опрятно — привычка следить за собой, стричься вовремя и никогда не выходить из дома небритым въелась в него настолько, что производила впечатление врождённой. Голубые глаза, ещё мутные от сна, щурились на утренний свет, бивший в кухонное окно.

— Ты собираешь меня так, будто я на полгода еду в Антарктиду.

— Я собираю тебя так, будто ты первый раз в жизни уезжаешь без меня дольше, чем на выходные, — Хелен наконец повернулась. В утреннем свете, падавшем из окна, её лицо казалось особенно молодым. Ей было двадцать шесть, но со сна, без косметики, она выглядела на девятнадцать, как в тот год, когда они только познакомились. — Неделя, Джек. Целую неделю за завтраком я буду разговаривать сама с собой!

— Ты и так разговариваешь сама с собой за завтраком.

— Раньше ты хотя бы делал вид, что слушаешь.

Хелен засмеялась и бросила в Джека полотенцем, но он поймал его на лету, шагнул к ней и крепко обнял. Их губы слились в поцелуе, в то время как металлическая ручка чемодана звучно стукнулась об пол. Несколько секунд они просто стояли в центре маленькой кухни, посреди запаха кофе и мокрой земли, и в этих объятиях не было ничего, кроме обыкновенной будничной нежности — той, которая накапливается годами и уже не нуждается в словах.

— Пять дней, — сказал он ей в макушку. — Может, шесть, если Картер опять начнёт тянуть с бумагами. Это Нью-Йорк, Хелен, а не окопы Вьетнама.

— Знаю... — она отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. Во взгляде мелькнул отголосок тревоги. — Просто... Нью-Йорк слишком большой город, Джек. Там столько всего... Столько людей, которых ты никогда не встретишь снова и которым, значит, никогда не придётся отвечать за то, что они говорят или делают.

Джек мелодично рассмеялся, но всё же что-то в словах Хелен неприятно царапнуло его.

— Ты сейчас как моя мать.

— Твоя мать никогда не была права меньше, чем я.

— Чёрт возьми, Хелен...

Он взял её руки — обе сразу, как делал это с их первой встречи, — и заглянул в её карие глаза с театральной серьёзностью.

— Помнишь, что я сказал у алтаря?

Она вздохнула, и уголки губ дрогнули.

— Ты говорил очень много всего. Отец Августин потом полчаса разбирался, что из этого вообще было частью клятвы.

Джек закатил глаза.

— Помнишь главное?

— Пока смерть не разлучит нас... — произнесла Хелен, едва размыкая губы.

— Именно так! — Джек коснулся губами её лба, а после поцелуя обнял с новой силой.

Хелен улыбнулась, и тревога, которая минуту назад тенью пробежала по её лицу, растворилась без следа — так же незаметно, как рассеивается утренний туман над рекой Саут-Платт при первых лучах солнца. Она снова стала собой: практичной, спокойной и уверенной в человеке, за которого вышла замуж три года назад в маленькой церкви на окраине Форт-Коллинса.

— Галстуки не забыл?

— Хелен...

— Я просто спрашиваю.

— Три штуки. Ты сама их укладывала.

— Я укладывала два. Третий сунул ты, пока я не видела, и готова спорить на что угодно, что это тот жуткий зелёный, который тебе подарила тётя Флоренс.

Джек дипломатично промолчал, а Хелен рассмеялась своим музыкальным смехом, который Джек любил больше всего на свете и который, как ему казалось в то майское утро, будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь.

***

Таксист попался незаурядный. Сначала он одной левой погрузил тяжёлый чемодан в багажник, а затем всю дорогу до Стэплтона бесперебойно рассказывал о своём зяте, который якобы видел настоящего йети прямо посреди Колфакс-авеню, а в молодости и вовсе пожимал руку самому Аль Капоне. Джек кивал невпопад, глядя в окно на просыпающийся Денвер: доставщиков молока, разворачивающих тележки у крылец, мальчишку, швыряющего свёрнутые газеты на веранды, пар, поднимающийся от люков теплотрассы.

Хелен стояла у калитки и махала ему вслед — сначала уверенно, потом, когда такси начало удаляться, чуть менее активно, будто расстояние вытягивало из неё часть спокойствия. Джек обернулся всего раз, помахал в ответ через заднее стекло и, увидев улыбку Хелен со слезами на глазах, отвернулся.

Вдруг на его лице медленно проступила ухмылка — не та, широкая и открытая, которой он только что улыбался жене, — а совсем иная: тонкая и загадочная. Такая, какая появляется на лице игрока за карточным столом, когда он уже видит все карты на руках у соперника и готов идти ва-банк. Джек не думал о работе. Не думал о Картере. Не думал о боксёрском вечере и контрактах, которые предстояло подписать. Мысли, вертевшиеся у него в голове, пока такси набирало скорость по пути к аэропорту, были куда проще. Размытые и бесформенные, они уже отчётливо предвкушали что-то, чему он сам ещё не подобрал названия. Три года брака. Три года верности, о которой Хелен никогда даже не приходило в голову беспокоиться, поскольку она искренне и безоговорочно доверяла ему.

Джек посмотрел на своё отражение в стекле, наложившееся на пролетающие мимо пригороды, и усмехнулся собственным мыслям: «Хелен ведь не ясновидящая!». Таксист продолжал травить байки про своего всемогущего зятя, радио передавало фронтовую сводку с Корейского полуострова, пейзажи за окном становились всё более живописными.

А Джек не прекращал ухмыляться.

Глава 2. Восемь миллионов чужих людей

Нью-Йорк встретил Джека не огнями, которые он ожидал, насмотревшись красивых открыток с фотографиями Манхэттена, а непрекращающимся гулом. Ещё в такси, по дороге от аэропорта Ла-Гуардиа, он опустил стекло на дюйм и тут же пожалел: город ворвался внутрь сплошной стеной звука — гудки, скрежет тормозов, обрывок чьей-то перебранки на углу, далёкий металлический вой надземной железной дороги над старыми крышами. В Денвере, если закрыть глаза, можно было различить отдельные звуки: лай собаки через два дома, скрип качелей у соседей, свисток поезда где-то за холмом. Здесь же всё сливалось в один сплошной низкий рокот, будто под городом работал невидимый двигатель, который никогда не глушили.

Не моргая, Джек смотрел в окно — на бесконечные ряды доходных домов с немыми зигзагами пожарных лестниц, на прохожих, шагавших с той особенной целеустремлённостью, с какой ходят только в мегаполисах: словно город выдал каждому секретное задание по спасению цивилизации, и лимит времени уже на исходе. Мальчишка-газетчик у перекрёстка выкрикивал заголовки так громко, будто от этого зависела его жизнь. Продавец каштанов дул на угли под жестяной тележкой. Полицейский-регулировщик в белых перчатках дирижировал потоком машин, точно оркестром.

Никто не смотрел на Джека. Никто не знал, кто он такой, о чём думает, откуда приехал, что у него на сердце. Миллионы людей — и ни одного знакомого лица. В Денвере такое напугало бы. Здесь, наоборот, освобождало.

Отель «Астор» встретил Джека вспышкой хрусталя — огромная люстра в холле рассыпала по мраморному полу дробящиеся отражения, а с улицы через стеклянные двери всё ещё сочился влажный вечерний свет. Мраморные колонны, латунная клетка лифта, пальмы в кадках, вазы с лилиями на низких столиках — здесь пахло воском для мебели, сигарным дымом и чем-то сладковато-цветочным, оставленным для состоятельных гостей.

За стойкой стояла девушка лет двадцати, в аккуратной синей униформе, с приколотым к груди бейджем «мисс Блейк». Она подняла голову, когда Джек поставил чемодан у стойки, и задержала взгляд чуть дольше, чем того требовали приличия регистрации.

— Рады вашему визиту, мистер Брэдфорд, — проговорила она, изучив документ, — прямиком из Денвера?

— Да, — ответил Джек, — но готов признать вину по всем пунктам, которые только озвучите.

Она улыбнулась — сдержанно и профессионально, но с тем лёгким блеском в глазах, который Джек всегда безошибочно узнавал.

— Первый раз в Нью-Йорке?

— Первый. Пытаюсь делать вид, что не заблудился, хоть пока и не покидал холл отеля.

— У нас это обычное дело, — она протянула ему ключ, и её пальцы на мгновение коснулись его руки. — Триста двенадцатый. Лифт налево, лифтёр проводит вас.

— А если я заблужусь между стойкой и лифтом?

— Тогда, боюсь, мистер Брэдфорд, вам придётся снова спросить меня.

Разговор длился меньше минуты, но, поднимаясь в латунной клетке лифта в компании пожилого негра в ливрее с золотыми пуговицами, Джек поймал себя на том, что мысленно снимает с мисс Блейк синюю униформу. Он усмехнулся собственным фантазиям, посмотрел на своё отражение в полированной латуни дверей и покачал головой, словно отгоняя муху: «Хелен ведь никогда не узнает!». Мысль скользнула и исчезла, как исчезает капля воды на раскалённой сковороде.

Номер оказался небольшим, но безупречно чистым: просторная двуспальная кровать, тяжёлые бордовые шторы, отдельная ванная — сама по себе роскошь, о которой в дешёвых мотелях Денвера можно было только мечтать. Джек снял пиджак, ослабил галстук, достал портсигар с самокрутками и закурил у окна, глядя, как внизу загорается неон Таймс-сквер — размытое зарево, похожее на далёкий лесной пожар. Он подумал о Хелен и о том, что нужно будет позвонить ей после распаковки вещей, однако заснул сразу, как только голова коснулась мягкой подушки.

***

Утро началось с бодрящего холодного душа, аромата жареного бекона с яичницей, чашки крепкого кофе и самокрутки, вкус которой показался Джеку особенно приятным. Утренний перекур служил своего рода ритуалом: сворачивание самокрутки успокаивало и приводило мысли в порядок, а запах рассыпного табака заряжал уверенностью на весь день. Он принципиально не курил обычные сигареты, считая их дешёвой бумагой с запахом дыма.

В этот раз заряда уверенности хватило всего на пару часов. Мэдисон-сквер-гарден гудел, как встревоженный улей, ещё задолго до начала вечера боёв: рабочие таскали канатные стойки, электрики проверяли софиты над рингом, а в пресс-зоне за длинным столом уже рассаживались репортёры с блокнотами и потрёпанными шляпами, сдвинутыми на затылок. Джек прошёл через служебный вход, предъявил пропуск агентства «Рокки Маунтин», и его проводили в кабинет организаторов — тесную комнату за трибунами, заваленную афишами, контрактами и пустыми кофейными чашками.

Мартин Беккер, главный организатор турнира, встретил его крепким рукопожатием, но взгляд при этом скользнул мимо, будто Джек был не человеком, а строчкой в графике, рядом с которой нужно было лишь поставить очередную галочку.

— Что ж, Брэдфорд, рад встрече. Как долетели?

— Отлично, мистер Беккер. Готов подписывать бумаги по Дойлу, как только скажете.

Повисла едва заметная пауза, но Джек смог уловить её, словно фальшивую ноту в знакомой с детства мелодии.

— Присядьте, — Беккер указал рукой на старый стул с истёртым сиденьем.

За соседним столом Луис Донован, отвечавший за контракты, торопливо перекладывал папки, избегая смотреть в сторону Джека. Джеральд Хоукс, составлявший расписание боёв, мелом вписывал что-то в большую разлинованную доску, и его рука двигалась с будничной невозмутимостью школьного учителя.

— В чём дело? — спросил Джек, игнорируя предложение присесть.

— Небольшая перестановка в программе, — ответил Беккер, не отрывая взгляда от бумаг. — Ничего катастрофического, мистер Брэдфорд. Коммерческая целесообразность. Вы же понимаете, как это бывает?

— Не совсем, — Джек почувствовал учащение сердцебиения.

Хоукс на секунду замер у доски. Джек проследил его взгляд и увидел собственными глазами то, что до этой минуты было для него лишь смутным подозрением. В графике вечера, в строке главного боя супертяжёлого веса, значилось: «Романо — Монтгомери». Ни слова про Дойла.

— Где мой боец? — спросил Джек ровным голосом, хотя внутри у него уже начинало холодеть.

Беккер вздохнул, отложил ручку и наконец посмотрел на него в упор.

— Ваш боец остаётся в резерве. Сегодня в главном событии выходит местный парень — Люк Монтгомери. Против Винсента Романо. Публика хочет видеть своих. Это Нью-Йорк, мистер Брэдфорд, здесь любят болеть за земляков.

— У меня контракт, — дрожащие пальцы Джека полезли в портфель, — подписанный вашим агентством три недели назад. Рэй Дойл в главном событии вечера, супертяжёлый вес... против Романо. Вот здесь... чёрным по белому, взгляните!

Донован кашлянул и принялся с преувеличенным вниманием разбирать какую-то ведомость. Хоукс молча отвернулся к доске.

— Контракты иногда пересматриваются, — сказал Беккер после паузы, которая тянулась ровно столько, что Джек успел понять: решение было принято задолго до этого разговора. Возможно, ещё даже до того, как он вышел из самолёта. — Это бизнес. Дойла оставят на второй вечер, если турнир пройдёт хорошо. Это неплохой вариант, поверьте мне.

— Кто принял это решение?

Беккер снова опустил глаза к бумагам.

— Наведите справки в Национальной ассоциации бокса.

Джек посмотрел на Донована, потом на Хоукса — ни один из них так и не поднял головы. Он понял, что дальше спрашивать бессмысленно: правду ему здесь никто не скажет, а неофициальную версию, судя по общему молчанию, произносить вслух никто не собирался.

Он вышел из прокуренной комнаты, добрался до телефонной будки за трибунами и, отыскав в карманах мелочь, позвонил в Денвер.

— Картер слушает.

— Сэм, это Джек. У нас проблема.

— Какая? — голос Сэма Картера — широкоплечего мужчины, чей кабинет в Денвере украшали фотографии в рамках с боксёрами и вырезки из спортивных газет, — сразу набрал знакомую жёсткость, с которой он обычно разговаривал с должниками. — Ты должен был позвонить мне два часа назад с подтверждением контракта.

— Дойла сняли с главного боя. Поставили местного боксёра по фамилии Монтгомери. Наш парень теперь в резерве.

Хоть Джек и не видел Картера, он отчётливо представил краснеющую шею босса.

— Как это — сняли?

— Беккер говорит о коммерческой целесообразности. Публика хочет земляка.

— Мне плевать, чего хочет публика! У меня контракт с их подписью! Ты вообще читал, что подписывал, когда летел туда?

— Сэм, контракт у меня на руках, всё честь по чести, только...

— Только что?

Джек прикрыл глаза.

— Только контракты, кажется, здесь мало что значат, если решение принято выше.

— Или ты возвращаешь нашего бойца в программу, — прорычал Картер, — или можешь не возвращаться вообще! Ты меня понял? У меня всё агентство держится на этом бое, Брэдфорд. Если Дойл не выйдет в главном событии, я потеряю половину спонсоров и солидный кусок собственной репутации. Разбирайся. Сегодня же!

Короткие гудки раздались в трубке раньше, чем Джек успел ответить.

До позднего вечера он метался по Мэдисон-сквер-гарден, выглядя как незатейливый рыбак, пытающийся заткнуть дыры в тонущей лодке собственными пальцами. Вернулся в кабинет Беккера — тот сочувственно развёл руками и повторил, что решение не в его компетенции. Отыскал Донована в буфете арены и попытался разобраться в юридической стороне вопроса — тот с неловкой улыбкой ответил, что контракты — это, конечно, важно, но у турнира есть и другие соображения, о которых ему, Доновану, знать не положено. Поймал Хоукса в подтрибунном помещении и напрямую спросил, кто конкретно велел заменить бой, — Хоукс лишь пожал плечами и ответил сухое: «Сверху попросили», не уточняя, что это значит и кто именно просил.

Джеку сочувствовали. Улыбались. Обещали подумать, поднять вопрос, вернуться к разговору позже. Но никто ничего не делал.

Уже под вечер, разбитый и обессиленный, он забрёл в пресс-зону — узкое помещение за трибунами, заваленное пишущими машинками, пепельницами и стопками свежих программок. В углу, за столом с разбросанными листами, сидел пожилой мужчина в потёртом плаще, сдвинутой на затылок фетровой шляпе и с зажатой в углу рта сигаретой. Он что-то методично вычёркивал карандашом в блокноте — судя по всему, готовил материал для завтрашнего выпуска.

— Прошу прощения, — обратился Джек, останавливаясь у стола. — Вы, случайно, не в курсе, что произошло с сегодняшней программой?

Старик поднял голову. Взгляд у него был усталый, но цепкий — как у человека, который повидал слишком много подобных вечеров, чтобы удивляться перестановкам.

— Гарольд Фаррел, — представился он, не вставая, и протянул сухую жилистую руку. — «Дейли Миррор», спортивный отдел. Вы, полагаю, представляете того парня из Денвера — Дойла?

— Джек Брэдфорд. «Рокки Маунтин». Пытаюсь понять, что случилось с нашим контрактом.

Фаррел хмыкнул и стряхнул пепел в переполненную пепельницу.

— Ничего личного с вами не случилось, сынок. Просто в Нью-Йорке редко проигрывает тот, кто действительно играет.

Джек нахмурился.

— Не совсем понимаю.

— Поймёте позже, — старик вернулся к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен, но, когда Джек уже развернулся, чтобы уйти, добавил, не поднимая головы. — Спросите себя, мистер Брэдфорд, кому выгодно, чтобы сегодня в главном событии дрался местный парень, а не приезжий. И кому выгодно, чтобы в этом городе никто никогда не спрашивал вслух, почему решения принимаются именно так, а не иначе.

Джек постоял ещё секунду, ожидая продолжения, но Фаррел уже с головой ушёл в свои записи, словно разговора и не было.

Джек вышел на улицу совершенно опустошённым. Сумерки уже опускались на город, и вместе с ними начался дождь — несильный, но достаточно холодный, чтобы окончательно испортить и без того испорченный день. Джек поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и побрёл в сторону отеля, сам толком не понимая, зачем — снова разговаривать с Картером не было ни сил, ни желания.

В нескольких кварталах впереди, за пеленой мороси, мерцала неоновая вывеска с надписью: «Карлайл Клаб», выведенная витиеватыми алыми буквами над ничем не примечательным фасадом. Из-за приоткрытой двери доносились приглушённые звуки саксофона. Джек на мгновение замер под уличным фонарём, глядя на мокрый асфальт, отражавший неон дробящимися алыми пятнами, и решил, что сегодняшний день уже не способен преподнести ему новых сюрпризов.

Внутри было тесно и дымно, но в то же время неприлично уютно после дождливой улицы. Барная стойка со множеством бутылок, которые ловили на себя тусклый свет настенных ламп, тянулась вдоль дальней стены. Над маленькой сценой в углу горел единственный прожектор, освещавший темнокожего саксофониста в смокинге, который вёл неспешную мелодию специально для тех немногих посетителей, что засиделись здесь допоздна. Пахло виски, сигаретным дымом и чьими-то дорогими духами.

Джек сел у стойки, заказал скотч и уже собирался просто напиться в одиночестве, как вдруг его взгляд встретился с девушкой, сидящей за дальним столиком. Длинные и густые каштановые волосы падали на тонкие плечи крупными волнами, а в тусклом свете её лицо казалось выточенным из чего-то более твёрдого и холодного, чем обычная плоть: высокие скулы, прямой взгляд, обведённые алой помадой губы. На ней было платье глубокого бордового цвета, облегавшее фигуру с ноткой небрежной элегантности, которая вряд ли была случайной. Она невзначай подняла глаза — будто просто оглядывала зал — на мгновение задержала взгляд на Джеке и подарила ему ослепительную улыбку. Джек почувствовал странную неловкость и решил сделать вид, что ничего не заметил. Однако в следующее мгновение незнакомка едва заметным движением подбородка указала на свободный стул напротив себя. Джек взял свой стакан и направился к ней, на ходу пытаясь укротить неровное сердцебиение.

— Эвелин, — она улыбнулась ещё шире и протянула руку.

— Джек, — он пожал протянутую ладонь с тонкими музыкальными пальцами и покрытыми тёмным лаком ногтями. — Джек Брэдфорд.

— Брэдфорд... — Эвелин как бы попробовала фамилию на вкус, чуть склонив голову набок. — Звучит так, будто вам полагается быть банкиром. А вы сидите тут с лицом человека, который весь день проспорил со стеной... и стена победила!

— Настолько заметно?

— Дорогой мой, у вас на лбу можно афиши расклеивать, — она махнула официанту. — Ещё скотч. Двойной. Мистеру Брэдфорду нужно срочно начать выглядеть счастливее.

— Я уже пью.

— Значит, выпьете ещё!

Официант принёс бокалы. Эвелин подняла свой, слегка коснулась им бокала Джека — тонкий звон утонул в мелодии саксофона — и посмотрела на него поверх края с таким откровенным весельем, что он невольно улыбнулся впервые за весь день.

— Ну же, — протянула она, — рассказывайте, кто довёл вас до такого состояния. Хочу знать имя злодея.

— Их несколько. Целая контора.

— О, коллективное злодейство, — лицо Эвелин вновь расплылось в улыбке. Люблю размах! Вы местный?

— Из Денвера. Работаю на боксёрское агентство. Точнее, работал — не уверен, что после сегодняшнего у меня ещё есть работа.

— Только не говорите, что вы сами кого-то стукнули.

— Хуже. Меня стукнули бумагой. Контрактом, если точнее.

Джек рассказал о сорванном бое, о Беккере с его вежливым равнодушием, о звонке Картеру, о странной фразе старого журналиста, смысла которой до конца так и не понял. Сначала он пытался шутить над собственной неудачей, но чем дольше говорил, тем яснее становилось, насколько сильно этот день ударил по нему на самом деле. Эвелин слушала, подперев щёку ладонью и накручивая на палец прядь волос.

— А дома вас кто-нибудь ждёт? — резко спросила она и тут же добавила с усмешкой. — Спрашиваю исключительно из вежливости, не подумайте лишнего.

— Жена... Хелен.

— Три года? Пять? По вам сложно сказать, ведь вы не производите впечатление человека, который считает годовщины.

Джек невольно рассмеялся.

— Три, верно. А как вы угадали?

— Женатые люди либо сияют, либо выглядят так, словно их только что оштрафовали. Вы где-то посередине, — Эвелин отпила виски, глядя на него с явным удовольствием от собственной проницательности. — Работу свою хоть любите? Или тоже «где-то посередине»?

— Сегодня — определённо нет.

— А если завтра вас всё-таки вышвырнут? — вопрос прозвучал легко и игриво, будто она спрашивала, любит ли он котят, а не выпытывала самое больное. — Что тогда, мистер Брэдфорд? Вернётесь в Денвер разводить кур?

Джек не сразу нашёл, что ответить. Слишком точно ударил вопрос и слишком небрежно он был задан.

— Не знаю... — наконец отозвался он, впервые за весь вечер произнося это вслух. — Сбережений хватит на пару месяцев, не больше. Дом принадлежит родителям Хелен. Если меня уволят... — он покрутил бокал в руке. — Ох, не хочу сейчас об этом...

— Тогда не думайте! — Эвелин легонько коснулась его запястья, но оставила ладонь чуть дольше, чем требовалось, чтобы просто утешить. — Сегодняшний вечер точно не для этого. И вообще, — она лукаво прищурилась, — нельзя быть таким серьёзным, мистер Брэдфорд. От этого я чувствую себя вашей школьной учительницей. А я слишком молода для такой роли.

Он усмехнулся и сделал очередной глоток.

— Хорошо. Тогда зови меня просто Джек.

— Уже зову! — она улыбнулась, подперев подбородок ладонью. — Видишь, как быстро я учусь.

Джек несколько раз пытался перевести разговор на неё — откуда она, чем занимается, — но Эвелин ускользала от прямых ответов с той же лёгкостью, с какой шутила.

— Ты слишком много обо мне знаешь, а я о тебе — почти ничего, — сдался Джек.

— Так интереснее, — она наклонилась чуть ближе, понизив голос до заговорщицкого полушёпота. — Мужчины куда охотнее рассказывают о себе женщине-загадке, чем женщине с анкетой из отдела кадров.

— Так ты это специально?

— Разумеется, специально!

Эвелин рассмеялась, откинув голову, и на мгновение стала похожа на озорную девчонку, а не на таинственную леди, которая минуту назад читала его как открытую книгу. Именно тогда, без всякого перехода и всё ещё улыбаясь, она произнесла фразу, которая заставила его забыть о бокале:

— Знаешь, если завтра всё действительно закончится совсем плохо... возможно, я смогу подсказать тебе, как заработать.

Джек удивлённо усмехнулся.

— Что ты имеешь в виду?

Эвелин выдержала паузу. Настолько, чтобы Джек успел напрячься. Потом вдруг рассмеялась и махнула рукой, будто сама удивилась серьёзности собственных слов.

— Не сейчас, — она поднесла бокал к губам, сделала маленький глоток, глядя на него поверх стекла с прежним лукавством. — Сначала мне нужно понять, насколько отчаянным ты готов стать. А это, Джек, обычно выясняется не за разговором о контрактах.

Больше она ничего не объяснила, сколько бы он ни старался вытянуть из неё продолжение. Эвелин только смеялась и грозила пальцем, словно Джек пытался подсмотреть чужие карты. Разговор снова соскользнул в мимолётный флирт: они спорили, что лучше — джаз или свинг, сравнивали Нью-Йорк с Денвером. Несколько раз их руки как бы случайно соприкасались, и ни один не спешил убрать ладонь первым. Джек поймал себя на мысли, что уже давно не думает о Хелен. Вместо ожидаемого чувства вины пришло странное пьянящее возбуждение — будто огромный город, ещё утром казавшийся чужим и равнодушным, теперь разрешал ему на один вечер забыть обо всём, что осталось за две тысячи миль отсюда.

Саксофонист доиграл последнюю мелодию, зал начал редеть. Эвелин допила виски, поставила бокал на стол и посмотрела на Джека томным взглядом:

— Пройдёмся?

— На улице дождь.

— Значит, недалеко.

Дождь действительно не прекращался. Мелкий и упрямый, он покрывал асфальт тонкой блестящей плёнкой, в которой дробились отсветы неона. Они шли медленно, не разбирая дороги — мимо закрытых витрин и мокрых козырьков, мимо такси, шуршащих шинами по лужам, а где-то вдалеке, за крышами, ворчала надземная железная дорога, роняя на мостовую редкие искры и капли ржавой воды. Эвелин взяла его под руку. Он не отстранился.

Под козырьком закрытого ювелирного магазина они наконец остановились — то ли случайно, то ли потому, что оба давно этого ждали, — и несколько долгих секунд просто смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова. Первый поцелуй оказался коротким. Второй — полноценным французским. После него разговаривать было не о чем. Без лишних колебаний они поймали такси, и Джек назвал водителю адрес отеля тем голосом, который сам не узнал, — ровным и слишком уверенным для человека, который в эту секунду окончательно предавал всё, чем клялся три года назад у алтаря.

В лифте они молчали, лишь однажды переглянувшись — с улыбкой, в которой не осталось уже ни капли смущения. Дверь номера триста двенадцать закрылась за ними с мягким щелчком. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга посреди тёмной комнаты, и единственным источником света оставалось зарево Таймс-сквер за окном. Потом Джек осторожно коснулся её волос. Эвелин шагнула ему навстречу.

За окном по-прежнему шумел ночной Нью-Йорк — гудели такси, где-то далеко ревела сирена, и город, равнодушный к судьбе одного случайного приезжего, продолжал жить свою обычную ночную жизнь, не замечая, что в этот самый момент в маленьком гостиничном номере на двенадцатом этаже только что было принято решение, изменившее очень многое — гораздо больше, чем Джек мог себе представить в ту минуту, когда торопливо расстёгивал пуговицы платья Эвелин, вымокшего под нью-йоркским дождём.

Глава 3. Цена ошибки

Джек проснулся с ощущением, словно кто-то всю ночь методично вбивал ему в затылок ржавые гвозди. Несколько секунд он лежал неподвижно — зажмурившись и пытаясь понять, где заканчивается похмелье и начинаются воспоминания прошедшей ночи. Обрывки всплывали неохотно: саксофон, вкус скотча, смех Эвелин, мокрый асфальт под уличным фонарём. Дальше — темнота, сквозь которую пробивались лишь разрозненные образы. Слишком откровенные, чтобы быть простым сном.

Он открыл глаза. Вторая половина кровати была пуста и давно остыла — расправленная простыня выглядела так аккуратно, будто на ней никто и не лежал. В ванной стояла тишина. За окном двенадцатого этажа гудел просыпающийся Манхэттен: где-то внизу лязгнула цепь мусоровоза, взвыл клаксон, дважды свистнул полицейский, разгоняя затор на Бродвее. На тумбочке лежал сложенный вдвое листок гостиничной бумаги. Джек протянул руку, поморщившись от боли в висках, и развернул его. Обладатель крупного и наклонного почерка вывел на нём несколько цифр с подписью: «Эвелин».

Джек невольно усмехнулся. Удивительно, как бесшумно исчезла Эвелин. Ни звука хлопнувшей двери, ни прощального поцелуя, ни неловких утренних объяснений. Будто её вовсе не существовало. Будто весь вечер был всего лишь попойкой, сыгравшей злую шутку. Однако зеркало над комодом говорило другое. Джек подошёл к нему, стянул с плеч простыню, и в тусклом утреннем свете разглядел два лиловых пятна на шее, чуть ниже воротника — там, где их не спрячет даже туго затянутый галстук. На спине, между лопаток, темнели три тонкие царапины. В воздухе комнаты всё ещё стоял еле уловимый шлейф духов — что-то сладкое и терпкое, с ноткой сандала.

Джек скомкал записку и бросил её на пол, туда же, где беспорядочно валялись его рубашка и пиджак. Он сказал себе то, что обычно говорят мужчины в подобных ситуациях: это было просто дурацкое приключение чужого города, оно ничего не значит и не будет иметь продолжения. Он снова рухнул на подушку, и тягучий сон, как денверская глина после дождя, пришёл почти мгновенно.

Разбудил его пронзительный звонок телефона.

— Да... — прохрипел Джек в трубку, всё ещё не до конца проснувшись.

— Это Картер, — голос босса звучал так, словно он с самого рассвета кипел, дожидаясь, пока часовые пояса позволят ему наконец высказаться. — Рассказывай.

Джек сел на кровати, зажав трубку между плечом и ухом, и принялся растирать виски.

— Сэм, я сделал всё, что мог. Ходил к Беккеру, к Доновану, к Хоуксу. Решение было принято до того, как я вообще сошёл с трапа. Контракт им, судя по всему, не указ. Знаешь...

— Мне плевать, кому что не указ! — оборвал Картер. — У меня контракт с их подписью и печатью Национальной ассоциации бокса. Ты знаешь, сколько я вложил в раскрутку Дойла перед этим боем? Знаешь, сколько обещал спонсорам?!

— Сэм, я...

— Молчи и слушай. Я всю ночь обзванивал знакомых в Нью-Йорке. И знаешь, что мне сказали? Что решения по программе Мэдисон-сквер-гарден в последнее время принимает вовсе не чёртова ассоциация. Что кто-то наверху расставляет бои так, как ему выгодно, а бумажки задним числом подгоняют под нужный расклад. Ты хоть спросил, кто?

Джек прикрыл глаза.

— Спрашивал. Никто не говорил прямо.

— Разумеется, никто не говорил, — в голосе Картера прорезалась издевательская нотка. — Потому что таким, как ты, не положено об этом знать. Ты мне нужен был для одного — довезти контракт целым и следить, чтобы наш парень вышел на ринг первым номером. Ты не справился с обеими задачами.

— Это была не моя вина.

— Мне без разницы, чья это вина, Брэдфорд. Мне важен результат! — Картер сделал пару томных выдохов, от которых в трубке раздалось характерное шипение. — Ты уволен. С сегодняшнего дня. Оплачу перелёт обратно. Это меньшее, что я могу сделать после двух лет совместной работы, но в агентстве тебе делать больше нечего.

— Сэм, послушай...

Короткие гудки оборвали фразу на середине. Джек ещё какое-то время сидел неподвижно, продолжая сжимать в руке умолкшую трубку, будто надеялся, что, если подержать её достаточно долго, разговор каким-то чудом продолжится с нужного места. Затем всё же опустил её на рычаг.

Только теперь, в холодном утреннем свете нью-йоркского номера, до него начал доходить истинный масштаб случившегося. Ни работы. Ни денег, если не считать нескольких сотен долларов сбережений, которых хватит от силы на пару месяцев. Дом в Денвере в действительности принадлежал не ему, а родителям Хелен — они с самого начала оформили его на дочь, как своего рода страховку. Если Хелен узнает не только об увольнении, но и о том, что произошло вчера ночью в этом самом номере, возвращаться ему будет попросту некуда.

Он подошёл к мини-бару, присел на корточки и медленно распахнул дверцу. Миниатюрная бутылочка с тремя унциями виски опустела за долю секунды. За ней последовала вторая. Потом Джек сбился со счёта. Алкоголь глушил стыд, страх и унижение, но не отвечал на единственный вопрос, который тяжёлым камнем ворочался где-то в груди: что дальше? Вдруг его взгляд соскользнул с бутылок на пол и наткнулся на скомканный листок бумаги возле кровати. Эвелин. В памяти сама собой всплыла её фраза, сказанная столь легко и игриво: «Если завтра всё действительно закончится совсем плохо, возможно, я смогу подсказать тебе, как заработать». Вчера эти слова показались ему обычным кокетством, приправленным долей загадочности ради интереса. Сегодня, в свете телефонного разговора с Картером, они звучали совершенно иначе.

Джек долго сидел, глядя на смятую бумажку, словно спорил сам с собой о чём-то, чего пока не мог выразить словами. Потом поднялся, разгладил листок на коленке и подошёл к телефону.

Гудок. Второй. На третьем в трубке раздался её голос — спокойный, ровный и без малейшего удивления — будто она ждала этого звонка с самого утра.

— Я думала, ты не позвонишь, — сказала она.

— У меня закончились варианты, — ответил Джек. Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы.

Эвелин не спросила о случившемся. Не поинтересовалась его самочувствием и не выразила сострадания. Она просто продиктовала адрес — художественная галерея на Пятой авеню — и назначила время: сегодня, в семь вечера.

— Приходи один, — заключила она, — и надень что-нибудь приличное. Это не «Карлайл».

Когда короткие гудки сменили тишину, Джек ещё несколько секунд стоял с трубкой в руке, глядя в окно на серую пелену начинающегося дождя. Затем повесил трубку и побрёл в душ.

***

К вечеру Нью-Йорк окончательно утонул в дожде. Мелкая и безостановочная морось превращала тротуары в мутные зеркала, в которых расплывались разноцветные отблески неоновых вывесок. Джек стоял под козырьком у дома на углу Пятой авеню — там, где весь квартал давно облюбовали торговцы антиквариатом и хозяева респектабельных художественных салонов. Латунная табличка у входа гласила: «Галерея Эшкрофт. Живопись и скульптура». Он поправил галстук — тот самый, тёмно-синий в едва заметную полоску, который перед отъездом заботливо упаковала Хелен, — одёрнул полы плаща и толкнул тяжёлую стеклянную дверь.

Внутри пахло воском для паркета, льняным маслом и слабой сладковатой ноткой сигарного дыма. Огромный хрустальный канделябр под лепным потолком заливал зал приглушённым светом янтарного оттенка, в котором мраморная скульптура женщины в центре зала выглядела живой — казалось, что драпировка на её плечах вот-вот качнётся от сквозняка. По стенам, в тяжёлых золотых рамах, теснились пейзажи в духе Гудзонской школы: грозовые ущелья, водопады, одинокие всадники на фоне закатного неба. У дальней стены, между двумя высокими бархатными портьерами, висел единственный портрет — мужчина в чёрном костюме, чьё лицо художник наделил ледяной невозмутимостью Пола Ньюмана. Несколько пожилых посетителей в дорогих пальто неспешно переходили от картины к картине, вполголоса обсуждая мазок и происхождение полотен. Паркет из тёмного дерева, выложенный ёлочкой, отражал свет люстры с той полированной строгостью, какая бывает только в местах, где богатство не кричит о себе, а держится достойно.

«Неужели меня действительно вызвали сюда, чтобы предложить продавать всякую мазню нью-йоркским вдовам?» — Джек невольно усмехнулся собственным мыслям.

Эвелин появилась бесшумно — вышла из-за портьеры так, словно соткалась из полумрака зала. Сегодня на ней было совсем другое платье: строгое, тёмно-зелёное, наглухо застёгнутое до самой шеи, а волосы собраны в тугой узел. Ни кокетливой улыбки, ни того лукавого прищура, которым она весь вчерашний вечер держала Джека на крючке. Девушка, стоявшая перед ним сейчас, казалась совершенно другим человеком — холодным, деловым, чужим.

— Ты пунктуален, — произнесла она вместо приветствия. — Это хорошо. Идём.

Она провела его мимо скульптуры к неприметной двери в глубине зала, замаскированной под филёнку стены, а дальше — узким коридором для персонала, где пахло уже не воском, а сырой штукатуркой. В конце коридора обнаружилась ещё одна дверь, обитая потемневшей кожей. За ней начиналась лестница вниз — узкая, каменная, с чугунными перилами, каждая ступень которой уводила их всё дальше от приглушённого шума галереи и всё ближе к вязкой тишине, копившейся глубоко под землёй. Свет здесь давали редкие лампы в кованых плафонах, отбрасывавшие на стены длинные дрожащие тени. Откуда-то снизу доносился едва слышный гул — не то работающие трубы отопления, не то нечто, что Джек предпочёл не додумывать. Внизу лестница упиралась в массивную железную дверь. Эвелин трижды легонько постучала и через секунду толкнула дверь.

За ней их уже ждали двое. Первый — невысокий и худощавый мужчина лет тридцати пяти, в безупречно сидящем тёмно-сером костюме-тройке. Тонкая полоска усов над верхней губой была подстрижена с хирургической аккуратностью, а вот левую половину лица от виска до самой челюсти пересекал длинный бледный шрам, будто давным-давно кто-то попытался расколоть эту голову надвое и не преуспел лишь чудом. Взгляд у него был ледяной — тот самый, который заставляет собеседника невольно отступить на полшага назад, — а лицо оставалось совершенно неподвижным и лишённым какого-либо выражения. Между тонких губ, чуть тронутых улыбкой, которая ни капли не отражалась в глазах, дымилась тлеющая сигара.

Второй мужчина стоял чуть поодаль, у стены, скрестив на груди руки размером с окорока. Он был на голову выше Джека, широк в плечах настолько, что чёрная кожаная куртка едва сходилась на бицепсах, бритая голова блестела в свете лампы, а густая борода-лопата спускалась на грудь. Из-под его искусанной губы оттопыривался комок жевательного табака, а взгляд то и дело перескакивал с Джека на дверь и обратно — настороженный взгляд человека, привыкшего первым замечать угрозу.

— Эдвард Грэйсон, — представился человек со шрамом, не вставая и не протягивая руки. Голос у него оказался неожиданно тихим — таким тихим, что Джеку пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — А это Джо Уитмор. Он последит, чтобы наша беседа прошла цивилизованно.

Уитмор при этих словах широко ухмыльнулся, обнажив крупные жёлтые зубы, и издал лающий смешок, с которым ему на подбородок брызнула капля слюны. Он тут же смахнул её тыльной стороной ладони, шмыгнул носом и снова застыл у стены соляным столбом.

— Джек Брэдфорд, — пробормотал Джек, подавляя желание развернуться и уйти.

— Я знаю, кто вы, мистер Брэдфорд, — Грэйсон качнул сигарой в сторону свободного кресла напротив стола. — Присядьте. Разговор будет короче, если мы оба избавим друг друга от лишних сантиментов.

Кабинет Грэйсона разительно отличался от роскоши галереи наверху. Стены здесь были обиты тёмным дубом, потемневшим от времени и табачного дыма. Массивный письменный стол из красного дерева занимал добрую треть комнаты, а за спиной Грэйсона, в углу, тускло поблёскивал в свете настольной лампы небольшой встроенный сейф. На стене висела единственная картина — мрачный морской пейзаж: шторм, разбивающий корабль о скалы, — и Джеку показалось, что выбор этот вовсе не случаен. Вдоль другой стены тянулись книжные полки, забитые не столько книгами, сколько аккуратно подшитыми папками. Хрустальная пепельница на столе была наполовину полна окурков одинаковых сигар. Воздух в кабинете стоял спёртый, пропитанный табаком и сыростью, которая просачивалась даже сквозь дубовую обивку.

Джек подошёл к столу и осторожно опустился в мягкое кресло. Эвелин осталась стоять у двери, скрестив руки.

— Насколько я понимаю, — начал Грэйсон, откидываясь на спинку своего кресла и не сводя с Джека леденящего душу взгляда, — вчера у вас выдался неудачный день. Неурядицы с контрактом. Проблемы на работе. Возвращаться в Денвер, судя по всему, вам особо не к чему.

— Кто вам это сказал? — Джек невольно бросил быстрый взгляд в сторону Эвелин, но та смотрела в пустоту где-то над его плечом, словно разговор её вовсе не касался.

— Не имеет значения, — тихо ответил Грэйсон. — Важно то, что я могу предложить вам решение. У меня есть заведение. Закрытое. Для клиентов определённого достатка и определённых вкусов. Мне нужен управляющий. Человек представительный, умеющий расположить к себе людей и — что немаловажно — умеющий не задавать лишних вопросов.

Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым к потолку и продолжил тем же убаюкивающим тоном:

— Двадцать тысяч долларов в год, мистер Брэдфорд. Не считая премий за хороший месяц. И пять тысяч наличными сегодня же — как знак серьёзности моих намерений.

Джек почувствовал, как у него на мгновение перехватило дыхание. Картер заплатил ему за два года меньше, чем Грэйсон предлагал за один вечер. Однако вслух он спросил:

— Что за заведение?

— Такое, о котором на Пятой авеню не пишут в путеводителях, — губы Грэйсона тронула тонкая улыбка. — Скажем так: место, где состоятельные джентльмены находят то, чего не могут найти дома.

Джек медленно покачал головой.

— Это... не для меня. Я ценю предложение, мистер Грэйсон, правда ценю, но я...

— Уже отказываетесь? — перебил Грэйсон. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в голосе на мгновение прорезалась сталь. — Не спешите, мистер Брэдфорд. Взвесьте как следует.

Он щёлкнул пальцами. Уитмор оттолкнулся от стены, подошёл к столу и положил перед Джеком плотный коричневый конверт. Грэйсон кивком указал на него, и Джек, чувствуя внезапный холод в животе, открыл клапан. Внутри лежали фотографии. Барная стойка «Карлайл Клаб». Он и Эвелин, склонившиеся друг к другу над бокалами. Поцелуй под козырьком ювелирного магазина. И, наконец, снимок, сделанный прямо перед входом в отель, — силуэты на фоне зарева Таймс-сквер были слишком узнаваемыми, чтобы оставить хоть какое-то пространство для сомнений.

Кровь отхлынула от лица Джека. Он поднял глаза на Эвелин — та по-прежнему смотрела в пустоту, будто речь шла не о ней.

— Ты... — начал он, но голос предательски сорвался.

— Работа, мистер Брэдфорд, — флегматично ответила Эвелин, впервые за весь вечер посмотрев ему прямо в глаза. — Ничего личного.

— Ещё один комплект, — произнёс Грэйсон, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу тем же привычным движением, каким смахивают крошку со стола, — в надёжном месте. Он отправится по вашему адресу в Денвере в ту же секунду, когда вы выйдете из этой галереи с намерением обратиться в полицию. Или просто откажетесь от моего предложения и попытаетесь забыть этот разговор.

Тишина, повисшая в кабинете, показалась Джеку слишком плотной. Где-то за дубовой обшивкой стен глухо гудели трубы отопления. Уитмор хрустнул костяшками пальцев, и этот звук в мёртвой тишине прозвучал неожиданно громко. Джек смотрел на фотографии, разложенные на красном дереве стола, и чувствовал, как последняя опора уходит у него из-под ног. Он думал о Хелен — о её улыбке в то утро у калитки, о клятве, произнесённой три года назад перед алтарём в маленькой церкви на окраине Форт-Коллинса. Пока смерть не разлучит нас. Думал о доме, который никогда по-настоящему не был его домом. О пустом банковском счёте. О городе в паре тысяч миль отсюда, где для него теперь не осталось ничего, кроме позора.

Грэйсон терпеливо ждал, не торопя его ни словом, ни жестом — так, будто заранее знал ответ и просто давал Джеку время самому дойти до очевидного.

— Хорошо, — произнёс наконец Джек, и собственный голос показался ему чужим. — Я согласен.

По тонким губам Грэйсона вновь скользнула едва заметная улыбка.

— Добро пожаловать, — он прищурился и буквально пронзил Джека взглядом, — на работу.

Уитмор проводил Джека по длинному подземному коридору, стены которого тонули в приглушённом свете редких настенных ламп в кованых плафонах. По обеим сторонам, на равном расстоянии друг от друга, тянулись тяжёлые двери из тёмного дерева, обитые железными заклёпками, а между ними, в позолоченных рамах, висели картины — вычурные портреты полуобнажённых женщин, чьи взгляды, казалось, провожали каждого проходящего мимо. Пол был выложен чёрно-белой плиткой со сложным геометрическим узором, и шаги отдавались от неё раскатистым эхом. Пахло сыростью, застарелым табаком и чем-то приторно-сладким — духами, смешанными с чем-то, чему Джек не хотел подбирать название.

— Твоя, — буркнул Уитмор, остановившись у одной из дверей в самом конце коридора, и толкнул её плечом.

Комната внутри напоминала небольшой, но добротно обставленный гостиничный номер: узкая кровать с покрывалом бордового цвета, шкаф, письменный стол, встроенный бар с початой бутылкой бурбона, радиоприёмник на тумбе и даже небольшая полка с книгами в кожаных переплётах. На первый взгляд — своего рода роскошь по сравнению с тем, что Джек ожидал увидеть в подземелье. Но стоило Уитмору выйти и закрыть за собой дверь, как Джек услышал отчётливый металлический щелчок замка снаружи, и вся иллюзия гостиничного уюта разом рассыпалась. Прежде чем окончательно уйти, Уитмор просунул голову обратно в приоткрывшуюся на мгновение щель и будничным тоном, каким предупреждают о правилах пользования лифтом, произнёс единственную фразу:

— Наружу без разрешения не выходят.

Дверь снова захлопнулась. Замок щёлкнул во второй раз. Джек остался один. Он медленно опустился на край кровати, обхватив голову руками, и несколько долгих минут просто сидел неподвижно, пытаясь осмыслить, во что он только что превратил собственную жизнь одним коротким словом «согласен». Именно тогда, сквозь толстую дверь, до него донёсся звук шагов в коридоре — беспорядочных и суетливых, словно кто-то бежал. А следом — женский крик. Приглушённый расстоянием и толщей дерева, но безошибочно узнаваемый по интонации отчаяния.

— Отпустите меня! Пожалуйста... У вас будут проблемы, слышите?! Дьявол, вы не имеете пра...

Голос оборвался на полуслове. Где-то дальше по коридору с тяжёлым лязгом захлопнулась одна из железных дверей, и крик, ещё мгновение назад отчётливо доносившийся сквозь стены, исчез так резко, будто его и не было.

Джек замер, вслушиваясь в наступившую тишину. Сердце колотилось где-то в горле. «Что скрывается за этими дверями? — подумал он, глядя в темноту комнаты. — И кто эта девушка?!».

Глава 4. Тени Манхэттена

Многоквартирный дом на Западной Сорок шестой улице годами держался особняком среди своих более фешенебельных соседей — узкое кирпичное здание довоенной постройки, каких в этой части Манхэттена оставалось всё меньше по мере того, как квартал понемногу застраивали заново. Парадная дверь со сколотой эмалью открывалась туго, с надсадным скрипом несмазанных петель, а за ней начиналась крутая лестница, покрытая вытертой ковровой дорожкой, когда-то бывшей ярко-красной, а теперь — просто грязно-коричневой. Пахло здесь так, как пахнет в любом старом доходном доме Нью-Йорка: капустными щами, которые кто-то варил ещё вчера, сырой штукатуркой и слабым душком угольной гари, просачивавшимся из подвальной котельной.

Мэгги Салливан поднималась по ступеням быстрым, чуть нетерпеливым шагом — так, как ходят люди, которые давно перестали замечать усталость в ногах, потому что голова у них вечно занята чем-то другим. Стройная, среднего роста, в скромном бежевом пальто поверх строгой блузки, она держала под мышкой потрёпанный блокнот — так же, как иные девушки держат сумочку. Тёмные каштановые волосы были собраны назад и чуть растрепались от нью-йоркского ветра, а карие глаза, обычно цепкие и внимательные — глаза человека, привыкшего замечать детали, которые другие пропускают, — сегодня были устремлены куда-то в пустоту впереди себя, полные мыслей о предстоящей встрече.

Она не была здесь почти месяц. Работа в редакции «Метрополитан Таймс» безжалостно пожирала время: то срочная заметка, то интервью, которое нельзя было перенести, то бесконечная правка чужих статей, которую сваливали на неё, потому что «у Салливан глаз намётанный». А ещё — если говорить откровенно — Мэгги немного обижалась на сестру. Элис вечно срывала их планы в последний момент, находила себе новые компании, новые развлечения, новых поклонников, и с каждым разом дозвониться до неё становилось всё труднее. Сегодня Мэгги решила не звонить, а просто прийти. Застать врасплох, обнять, слегка отчитать за то, что пропадала, — и, конечно, тут же простить, как прощала всегда.

Она поднялась на третий этаж, остановилась перед знакомой дверью с номером «3Б», латунные цифры на которой потускнели от времени, и решительно нажала на кнопку звонка. Тишина. Мэгги подождала, поправила ремешок сумки на плече и позвонила снова, на этот раз чуть дольше. За дверью не раздалось ни шороха, ни шагов, ни привычного «Иду, иду!», которым Элис обычно встречала любого гостя.

— Боже... — тихо пробормотала Мэгги себе под нос, машинально бросив взгляд на наручные часы. Начало двенадцатого — не самое раннее время, чтобы сестра ещё спала, но вполне подходящее, чтобы она, как обычно, где-то задержалась после бурной ночи.

Она уже подняла руку, чтобы постучаться, когда справа, на площадке, скрипнула соседняя дверь. Оттуда выглянула пожилая женщина в застиранном домашнем халате, с сеточкой на седых волосах и настороженным прищуром — тем самым, каким смотрят люди, давно привыкшие судить о соседях по звукам из-за стены.

— Кого-то ищете? — спросила она, не выходя за порог полностью и будучи готовой в любой момент захлопнуть дверь обратно.

— Добрый день, — Мэгги обернулась и постаралась улыбнуться как можно располагающе. — Я ищу Элис. Элис Салливан, из третьей квартиры. Я её сестра.

Женщина смерила Мэгги долгим изучающим взглядом, словно сверяла её лицо с каким-то внутренним списком.

— А, сестра, — протянула она без особого удивления. — Что ж, не появлялась она со вчерашнего вечера. Ушла около семи, разодетая, как на приём к самому мэру, и с тех пор я её не видела.

— Вчера вечером? — Мэгги нахмурилась. — Вы уверены? Может, она просто ушла сегодня рано утром, пока вы ещё спали?

— Милочка, в моём возрасте спят чутко, — старуха фыркнула, скрестив руки на груди. — Дверь у неё скрипит на весь этаж, я эту дверь узнаю с закрытыми глазами. Со вчерашнего дня она не открывалась и не закрывалась ни разу.

Мэгги почувствовала лёгкий укол беспокойства где-то под рёбрами, но тут же одёрнула себя. Элис вечно так делала — уходила к подругам, задерживалась у очередного кавалера, забывала предупредить. Ничего необычного.

— Наверное, осталась у друзей, — сказала Мэгги вслух. Скорее себе, чем соседке. — Она часто так делает. У неё же салон... то есть бутик, она вкладывает в него всю душу, наверняка опять допоздна разбиралась с поставками или ещё с чем-то.

Соседка издала короткий смешок, в котором явственно слышалось нечто среднее между насмешкой и жалостью.

— Бутик, — повторила она, качая головой. — Дорогуша, при всём уважении, никакого бутика у вашей сестры отродясь не было.

— Простите? — Мэгги моргнула, не сразу поняв смысл сказанного.

— Я не знаю, что она вам рассказывает, — женщина понизила голос, хотя на лестничной площадке кроме них двоих никого не было, — но зарабатывает она вовсе не платьями и не шляпками. Мужчины к ней ходят, милочка. Разные мужчины. В разное время суток. Иногда среди ночи так хлопают дверью, что весь этаж просыпается.

— Вы заблуждаетесь! — перебила Мэгги, и её голос прозвучал куда жёстче, чем она сама ожидала. — Моя сестра работает в сфере моды. У неё контракты, клиентки, она сама мне показывала эскизы... Люди вечно придумывают гадости про молодых женщин, которые живут одни, вам не кажется? Особенно если эти женщины красивы и не отчитываются перед соседками за каждый свой шаг.

Старуха не стала спорить. Лишь равнодушно пожала плечами — как человек, которому давно надоело кого-то в чём-то убеждать, — и произнесла со спокойной уверенностью:

— Я двадцать лет живу за этой стеной, милочка. Я слишком многое видела и слышала, чтобы ошибаться в подобных вещах. Но вы, конечно, вольны думать, что вам угодно.

Она качнула головой ещё раз, ставя точку в разговоре, который её, судя по всему, занимал не больше, чем опытного гида толпа шумных туристов, и без дальнейших слов скрылась за своей дверью. На лестничной площадке снова стало тихо. Мэгги ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя на дверь квартиры «3Б» и словно ожидая, что та вот-вот откроется и разрешит всё одним взмахом руки. Но дверь не открылась. И только теперь, в этой тишине, детали, которым Мэгги прежде не придавала значения, начали одна за другой всплывать в её памяти и складываться в узор, разглядывать который ей совершенно не хотелось. Редкие встречи, которые Элис вечно переносила в последний момент под самыми неубедительными предлогами. Новое пальто с меховым воротником и тонкое золотое кольцо с камнем, происхождение которых сестра объясняла невнятным «подарок от клиентки», отводя при этом глаза. Разговоры о работе, которые Элис неизменно и с удивительной ловкостью переводила на что угодно другое — погоду, кино, новую помаду, — стоило Мэгги задать хоть один прямой вопрос. Впервые за все эти годы Мэгги позволила себе мысль, от которой немедленно захотелось отшатнуться: а что, если всё это время сестра попросту ей лгала? И если соседка права — если права хотя бы отчасти, — тогда исчезновение Элис перестаёт быть просто очередной взбалмошной выходкой избалованной младшей сестры. Тогда это что-то другое. Что-то куда более страшное, чему Мэгги пока не могла подобрать название, но уже отчётливо чувствовала его холодное дыхание где-то у себя за спиной.

Она медленно спустилась по скрипучей лестнице на улицу — туда, где моросил мелкий, безобидный на вид дождь, — и, стоя под навесом соседней аптеки, выудила из кармана пальто смятую пачку «Честерфилда». Ту самую, которую держала при себе «на самый крайний случай», хотя бросила курить ещё два года назад и с гордостью говорила об этом всем знакомым. Пальцы чуть подрагивали, пока она подносила спичку к сигарете. Затянувшись, Мэгги поймала своё отражение в мокрой витрине аптеки — бледное, встревоженное лицо — и решительно зашагала в сторону полицейского управления.

***

Главное полицейское управление Нью-Йорка встретило Мэгги обычной для подобных мест суетой: хлопающими дверьми, звоном пишущих машинок за стойкой дежурного, резким запахом дешёвого кофе и мокрой шерстяной формы патрульных, только что вернувшихся с обхода под дождём. Стены, выкрашенные в блёклый казённый зелёный, были увешаны разыскными объявлениями и приказами по управлению. Линолеум под ногами был исцарапан тысячами подошв. Мэгги вкратце объяснила дежурному сержанту цель визита, и её проводили в один из кабинетов дальше по коридору — небольшую комнату с обшарпанным столом, шкафом для папок и окном, выходившим на пожарную лестницу соседнего здания.

Навстречу ей поднялся лейтенант — чуть выше среднего роста, спортивной фигурой и той дежурной улыбкой, которая мгновенно располагает к себе даже самых настороженных посетителей. Тёмные, зачёсанные назад волосы, слегка вьющиеся на висках, были уложены со щегольской тщательностью, а на пальцах и запястьях поблёскивало непривычно много колец и браслетов для полицейского на казённом жалованье. Он неспешно перекатывал во рту жевательную резинку, отчего на скулах то и дело проступали желваки.

— Лейтенант Фрэнк Мэллори, — представился он, протягивая руку с той же лёгкостью, с какой иные мужчины протягивают букет. — Присаживайтесь, мисс...

— Салливан. Мэгги Салливан.

— Мисс Салливан, — повторил он и указал ей на стул напротив стола. — Кофе? У нас тут, конечно, не «Уолдорф», но пить можно.

— Нет, благодарю, — Мэгги села, положив блокнот на колени. — Лейтенант, дело срочное. Моя сестра, Элис Салливан, пропала. Соседка утверждает, что не видела её со вчерашнего вечера, и... — она на мгновение замялась, — и рассказала мне вещи, которые заставляют меня всерьёз опасаться за её жизнь.

Мэллори слушал внимательно — куда внимательнее, чем Мэгги от него ожидала, — время от времени делая пометки в блокноте. Он не перебивал, не торопил, лишь изредка уточнял детали: возраст сестры, последний известный адрес, приметы, круг знакомых. Когда Мэгги закончила, он отложил блокнот и посмотрел на неё с выражением искреннего отеческого сочувствия, совершенно не вязавшегося с тем скучающим блеском, который на долю секунды промелькнул в его глазах в тот момент, когда она входила в кабинет.

— Мисс Салливан, дело, судя по вашим словам, действительно серьёзное, — произнёс Мэллори после короткой паузы. — Я бы хотел, чтобы этим занялся лично шеф Харрингтон. У него больше ресурсов, больше связей, понимаете? Если с вашей сестрой действительно случилось неладное, лучше начать с самого верха, чем терять драгоценное время внизу цепочки.

Мэгги слегка удивилась подобной обходительности — обычно заявления о пропавших молодых женщинах, которых в Нью-Йорке случались десятки в неделю, редко удостаивались личного внимания шефа полиции, — но кивнула, слишком встревоженная, чтобы задаваться лишними вопросами.

— Буду благодарна за любую помощь.

— Тогда идёмте, я провожу вас, — Мэллори поднялся, одёрнул пиджак жестом человека, привыкшего выглядеть безупречно в любых обстоятельствах, и первым направился к двери.

Они прошли длинным коридором, где пахло типографской краской от свежих циркуляров, приколотых к доскам объявлений, и ещё крепче — сигаретным дымом, въевшимся в стены за десятилетия. Миновали комнату детективов, где несколько человек в рубашках с закатанными рукавами склонились над машинками и разложенными по столам делами. Прошли мимо архива, из-за приоткрытой двери которого доносился запах старой бумаги и пыли. Поднялись на этаж выше, туда, где коридор внезапно становился шире, а линолеум под ногами сменялся благородным паркетом — недвусмысленный знак того, что здесь начиналась территория начальства.

Дверь с табличкой «Роберт Харрингтон. Главный полицейский департамент» оказалась массивной, дубовой, с латунной ручкой, отполированной тысячами прикосновений. Мэллори постучал, дождался сухого «Войдите» и распахнул дверь перед Мэгги с галантным полупоклоном. Кабинет, в который она вошла, разительно отличался от казённой скромности остального участка. Здесь царил порядок, какой бывает только в музейных залах, — тщательно выверенный, безупречно поддерживаемый и не допускающий ни единой лишней детали. Тяжёлые деревянные жалюзи процеживали дневной свет узкими полосками, ложившимися на массивный письменный стол из красного дерева. У стены выстроился ряд книжных полок, забитых томами в кожаных переплётах вперемешку с наградами, кубками и фотографиями, на которых Харрингтон в парадной форме пожимал руки людям, чьи лица Мэгги узнавала по первым полосам газет. Отдельный угол кабинета был безраздельно отдан хоккейному клубу «Нью-Йорк Рейнджерс»: вымпел с эмблемой команды, фотографии игроков в рамках, клюшка, подписанная выцветшими чернилами, и небольшой кубок, на латунной табличке которого значился год «1951» — триумфальный для команды. У другой стены, на низком буфете, ровным строем стояли бутылки виски — надо полагать, подарки от людей, знавших толк в подобных знаках внимания. За столом, в громоздком кресле, сидел сам Харрингтон — высокий и худой старик с бледным выцветшим лицом и коротко остриженными седыми волосами. Его щёки были выбриты идеально гладко, без единого пропущенного волоска, а взгляд серых глаз казался Мэгги на удивление холодным и суровым для человека его возраста и положения — взгляд, привыкший скорее оценивать, чем сочувствовать. Левый глаз старика едва заметно подрагивал — нервный тик, который Харрингтон, судя по всему, давно перестал замечать сам.

— Рад видеть вас, мисс, — произнёс он, поднимаясь навстречу с той сдержанной учтивостью, которая отличает людей, десятилетиями привыкших держать в узде и лицо, и голос. — Прошу, присаживайтесь.

Мэгги опустилась в кресло напротив стола, чувствуя странную неловкость под этим внимательным взглядом. Она снова, уже во второй раз за это утро, пересказала всё: исчезновение Элис, слова соседки, свои опасения. Харрингтон слушал не перебивая, изредка делая короткие пометки серебряным пером в блокноте, лежавшем перед ним на зелёном сукне стола. Его голос, когда он наконец заговорил, звучал ровно и обнадёживающе:

— Мы поднимем все нужные службы, мисс Салливан. Проверим больницы, морги, арестантские списки за последние сутки. Если ваша сестра где-то в городе — а я убеждён, что она где-то в городе, — мы её найдём. Даю вам слово.

Слова были правильными. Именно теми, какие хотелось услышать любой встревоженной сестре. И всё же, покидая кабинет, Мэгги никак не могла избавиться от неприятного ощущения где-то под кожей — ощущения, что всё это время Харрингтон смотрел вовсе не на её заявление, разложенное перед ним на столе. Он смотрел на неё саму. Слишком долго. Слишком внимательно. Так смотрят не на простую потерпевшую, а на что-то, что нужно сперва хорошенько изучить, прежде чем решить, как с этим поступить.

***

Когда дверь за Мэгги закрылась, в кабинете на несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь глухим тиканьем напольных часов в углу. Харрингтон ещё какое-то время смотрел на дверь неподвижным взглядом, будто мысленно продолжал разговор, который уже завершился. Затем медленно откинулся на спинку кресла, выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда кубинскую сигару. Он раскуривал её неторопливо, ритуально, чиркнув спичкой о шершавый бок коробка и сделав первую глубокую затяжку. Дым лениво поплыл к потолку, оседая сизыми слоями в узких полосках света, пробивавшегося сквозь жалюзи. Харрингтон затянулся во второй раз, в третий... и вдруг закашлялся. Сперва негромко, затем всё сильнее и надрывнее — так, что ему пришлось податься вперёд в кресле, одной рукой упираясь в край стола. С нескрываемым раздражением он вдавил тлеющую сигару в хрустальную пепельницу, рванул на себя верхний ящик стола и извлёк оттуда маленький ингалятор. Несколько судорожных вдохов — и кашель постепенно начал стихать. Дыхание выровнялось. Харрингтон ещё с полминуты сидел неподвижно, откинув голову на высокую спинку кресла и прикрыв глаза. Затем на ощупь убрал ингалятор обратно в ящик и запер его на маленький ключ, извлечённый из жилетного кармана. Когда он снова открыл глаза, его лицо вновь было безукоризненно невозмутимым — словно приступа и не было вовсе.

Именно в этот момент в дверь негромко постучали. Не дожидаясь ответа — как стучат только те, кому заранее известно, что им рады, — в кабинет вошёл Эдвард Грэйсон. Он аккуратно притворил за собой дверь, окинул кабинет быстрым взглядом и опустился в кресло напротив стола с той же непринуждённостью, с какой садится человек в собственной гостиной.

— Роберт, — плавно произнёс он, чуть склонив голову.

— Эдвард, — Харрингтон кивнул в ответ, пододвигая к нему через стол хрустальный стакан и бутылку виски. — Как продвигаются дела?

— Без осложнений, — Грэйсон плеснул себе на два пальца и неспешно пригубил, прежде чем продолжить. — Работа идёт своим чередом. Новые девушки поступают регулярно, клиенты в целом довольны. Лишнего шума пока не было.

— Пока, — эхом повторил Харрингтон, и в этом единственном слове прозвучало нечто, заставившее Грэйсона на мгновение приподнять бровь. Старик выдержал паузу, барабаня сухими костлявыми пальцами по краю стола, а затем произнёс, глядя собеседнику прямо в глаза. — Среди тех, кого вчера привезли... не было ли случайно девушки по фамилии Салливан?

Грэйсон задумался лишь на пару секунд — ровно столько, сколько нужно было, чтобы перебрать в памяти последнее пополнение.

— Была, — ответил он наконец. — Молодая, рыжая. В документах, которые при ней нашли, значилась именно эта фамилия. А что?

— То, что несколько минут назад в этом самом кресле, где сейчас сидишь ты, сидела её родная сестра, — спокойно сообщил Харрингтон, откидываясь на спинку кресла. — Журналистка. Настойчивая и упрямая — из тех, что не умеют вовремя остановиться и предпочитают докапываться до сути, вместо того чтобы просто смириться с неприятностями.

Тонкие губы Грэйсона тронула едва заметная улыбка, не отразившаяся в холодных глазах.

— Любопытное совпадение.

— Совпадений в нашем деле не бывает, Эдвард. Ты же знаешь это не хуже меня, — Харрингтон сделал глоток виски. — Я возьму её под наблюдение. Если понадобится — вмешаюсь лично, прежде чем она успеет причинить нам обоим лишние хлопоты.

Грэйсон коротко кивнул — жест человека, полностью доверяющего суждению собеседника и не видящего нужды его оспаривать.

— Не сомневаюсь, что вы разберётесь с этим наилучшим образом, мистер Харрингтон.

Они не обсуждали деньги. Не вспоминали об услугах, оказанных друг другу за долгие месяцы такого сотрудничества, — в этом попросту не было нужды. Между преступным миром Нью-Йорка и теми, кто по долгу службы должен был этот мир искоренять, давным-давно стёрлась последняя граница, а с ней исчезла и всякая необходимость произносить вслух то, что оба и без слов прекрасно понимали. Мужчины подняли стаканы, легонько чокнулись — глухой хрустальный звон растворился в табачном дыму, всё ещё висевшем под потолком кабинета, — и выпили.

Тем временем этажом ниже, в самом обычном канцелярском шкафу для картотеки, лейтенант Мэллори уже вкладывал в новую папку единственный лист бумаги, на котором аккуратным почерком дежурного клерка было выведено: «Салливан, Маргарет. Журналистка. Метрополитан Таймс».

Сама Мэгги в эту минуту уже шагала по мокрому тротуару в сторону редакции, полная решимости во что бы то ни стало найти сестру собственными силами, — и понятия не имела, что где-то за её спиной, в тихом кабинете с задёрнутыми жалюзи, за ней уже начали наблюдать.

Глава 5. Никто не услышит

Дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом, и Элис впервые за весь этот кошмарный вечер осталась совершенно одна. Несколько долгих секунд она стояла посреди комнаты неподвижно, будто боялась, что любое движение выдаст её чему-то невидимому, притаившемуся в углах. Затем медленно, шаг за шагом, принялась осматривать пространство, в котором оказалась заперта. Широкая кровать с аккуратно застеленным покрывалом. Шкаф из тёмного дерева. Небольшой письменный стол. Дверь, за которой угадывалась крохотная душевая. Радиоприёмник на тумбе. Даже телевизор. На полке у изголовья кровати выстроилось несколько книг в потрёпанных переплётах. Комната выглядела уютной. Слишком уютной для места, куда человека привозят силой, с кляпом во рту и мешком на голове.

Элис подошла к двери и осторожно, словно не веря собственным глазам, взялась за ручку. Повернула. Заперто. Разумеется, заперто — иначе и быть не могло, но какая-то детская часть её сознания всё же надеялась на чудо.

Она принялась мерить комнату шагами из угла в угол, пытаясь понять, где именно находится. Подвал? Заброшенный склад? Тайное убежище, о существовании которого не подозревает ни одна живая душа в этом городе? За окном — если это вообще было окно, а не искусно нарисованная имитация — не доносилось ни единого звука с улицы. Ни гудков клаксонов, ни грохота надземки, ни привычного нью-йоркского гула, который сопровождал её каждую ночь последние годы. Только давящая тишина, будто весь мир наверху попросту перестал существовать.

В памяти одна за другой всплывали истории, которые она не раз слышала от других девушек, работавших на углах у Таймс-сквер и в переулках у Гарлема. Байки со страшилками, пересказанные шёпотом за сигаретой между двумя клиентами — про чёрные джипы без номеров, про девушек, исчезавших посреди ночи без единого следа, про таинственную организацию, которая будто бы забирала неугодных или неудобных и больше никогда не выпускала их на свободу. Элис всегда посмеивалась над подобными разговорами. Слишком уж это напоминало дешёвые радиопостановки, которые крутили по вечерам для домохозяек. Реальная жизнь, думала она, куда прозаичнее и куда скучнее всяких выдумок.

Сейчас, стоя посреди этой обманчиво уютной комнаты, она впервые за долгое время почувствовала настоящий животный страх. А что, если всё это время истории были правдой?

У противоположной стены, рядом со шкафом, висело небольшое зеркало в простой деревянной раме. Элис машинально подошла к нему, ища в собственном отражении хоть какую-то опору. Из зеркала на неё смотрела миниатюрная, но безупречно фигуристая девушка, чьи огненно-рыжие волосы даже сейчас, спутанные и растрёпанные после похищения, крупными волнами падали на обнажённые плечи. Зелёные глаза, обычно игривые и лукавые, сегодня были широко распахнуты от испуга, а яркая помада на полных губах чуть смазалась по краям. Короткое платье цвета фуксии, ещё вчера казавшееся ей идеальным нарядом для вечера в «Копакабане», теперь выглядело нелепо неуместным — слишком открытым и беззащитным для того, что, судя по всему, готовила ей эта ночь. От неё всё ещё исходил насыщенный аромат её любимых духов — тех самых, которые она наносила настолько щедро, что запах чувствовался за милю, — и сейчас этот сладкий шлейф казался ей издевательским напоминанием о беспечной жизни, которую она вела ещё несколько часов назад.

Элис отвернулась от зеркала. Смотреть на собственное отражение дольше не было сил. Замок негромко щёлкнул. Дверь открылась, и в комнату плавно вошёл невысокий, худощавый мужчина в безупречном тёмно-сером костюме — тот, чьё лицо пересекал бледный шрам от виска до самой челюсти. Первым делом он обвёл комнату внимательным взглядом, словно проверяя, всё ли осталось на своих местах: кровать, шкаф, зеркало, книги на полке. Лишь после этого его ледяные глаза остановились на Элис.

— Добрый вечер, — произнёс он тихим голосом, в котором не было ни капли той злобы или похоти, какую Элис ожидала услышать. — Меня зовут Эдвард Грэйсон. Полагаю, тебе уже объяснили, где ты находишься.

— Мне ничего не объяснили! — выкрикнула Элис, отступая на шаг к стене. — Меня заткнули кляпом и притащили сюда, как какой-то мешок с картошкой! Кто вы такой?! Что вам от меня нужно?!

— С сегодняшнего дня ты работаешь на меня, — Грэйсон произнёс это так же спокойно, как минуту назад произносил приветствие, будто озвучивал строчку из делового контракта, а не приговор чужой жизни.

Несколько секунд Элис не находила слов — страх сковал горло настолько, что она едва могла дышать. Но страх быстро уступил место ярости, той самой ярости, которая рождается у людей, привыкших полагаться только на себя и никогда никому не подчиняться.

— Работать на вас?! — она шагнула вперёд, сжав кулаки. — Да вы с ума сошли! Я точно не стану выполнять ваши грязные приказы! Меня найдут! У меня есть сестра, она журналистка, она обратится в полицию, и они найдут вас, где бы вы ни прятались!

— Полиция, — Грэйсон едва заметно усмехнулся уголком губ, но эта усмешка не отразилась в глазах. — Поверь, моя сладкая, полиция — последнее, чего тебе следует ждать в качестве спасения.

— Отпустите меня немедленно! — она кричала, а голос предательски дрожал, хотя Элис изо всех сил старалась, чтобы он звучал твёрдо. — Вы совершаете колоссальную ошибку! Вы понятия не имеете, с кем связались!

Грэйсон молчал, спокойно наблюдая за её вспышкой с тем же выражением полного и ничем не потревоженного безразличия, с каким иные люди наблюдают за грозой из окна собственной гостиной. Чем дольше кричала Элис, тем спокойнее становился он сам — словно вся её ярость лишь подтверждала нечто, что он и так прекрасно знал заранее.

— Никогда!.. — завершила она, задыхаясь, — слышите?! Никогда я не стану делать то, что вы прикажете!

Элис преодолела разделявшее их расстояние в два стремительных шага и со всей силы, на какую была способна, ударила его открытой ладонью по лицу. Звук пощёчины разнёсся по комнате неожиданно громко. На мгновение повисла звенящая тишина. Грэйсон медленно поднял руку и коснулся ладонью покрасневшей щеки — с той же неторопливостью, с какой делал абсолютно всё. Затем на его губах вновь появилась едва заметная улыбка — на этот раз чуть шире предыдущей, хотя по-прежнему совершенно лишённая тепла.

— Что ж, — протянул он, — этого следовало ожидать.

— Убирайтесь, — прошептала Элис, внезапно осознав, что удар не принёс ей ни капли того облегчения, на которое она рассчитывала.

— К утру, — Грэйсон сделал шаг назад, к двери, не сводя с неё ледяного взгляда, — ты изменишь своё решение. Уверяю.

Он развернулся и вышел так же неспешно, как вошёл. Замок щёлкнул за его спиной. Тишина, повисшая в комнате после его ухода, продлилась недолго — от силы несколько минут, показавшихся Элис вечностью. Затем замок снова щёлкнул, и дверь открылась во второй раз. В комнату вошли двое. Первым — огромный бритоголовый мужчина в чёрной кожаной куртке, из-под ворота которой на груди и шее проступали синеватые линии тюремных татуировок. Он молча шагнул внутрь, заполнив собой добрую половину дверного проёма, и Элис невольно отступила к стене, ощущая, как земля уходит из-под ног. За ним, чуть отставая, вошла мексиканка средних лет в белом медицинском халате — с тщательно уложенными тёмными волосами, ярким макияжем и золотыми серьгами, поблёскивавшими в тусклом свете лампы. В руках она несла небольшой переносной холодильник, какие используют для перевозки скоропортящихся медикаментов.

— Что вам нужно?! — выкрикнула Элис, вжимаясь спиной в стену. — Не подходите ко мне!

Однако Уитмор пересёк комнату двумя широкими шагами, и прежде чем Элис успела сделать хоть что-то ещё, его тяжёлая рука сомкнулась на её запястье. Дальнейшее происходило как в тумане — словно в кошмарном сне, обрывки которого неумолимо стираются из памяти при пробуждении. Треск ткани — платье цвета фуксии, ещё вчера казавшееся ей идеальным, разошлось по шву одним рывком его руки, будто сшитое из бумаги. В следующий миг Элис осталась без белья. Мощный толчок в плечо — и она уже на кровати. Совершенно беспомощная, беззащитная и лишённая последнего, что могло её прикрыть. Кожаные ремни, туго стянувшие запястья и лодыжки, впивались в кожу до синяков. Собственный голос срывался на крик, который, казалось, никто, кроме этих стен, так и не услышал. Элис визжала, вырывалась, царапалась, пока хватало сил, — но силы человека, как бы отчаянно он ни боролся, ничего не значат против ремней и превосходящей силы того, кто привык ломать людей голыми руками. Через несколько секунд Уитмор молча поднялся, не произнеся за всё это время ни единого слова, и вышел из комнаты так же безучастно, как вошёл, — словно сделал самую обыкновенную и ничем не примечательную работу. В комнате осталась только женщина в белом халате.

— Меня зовут Долорес Эррера, — произнесла она спокойным и профессиональным тоном, каким медсёстры обычно успокаивают пациентов перед неприятной, но необходимой процедурой. У неё было смуглое лицо с тонкими чертами, тёмные глаза, подведённые густой чёрной тушью, и полные губы, накрашенные насыщенно-алой помадой, — лицо женщины, которая, несмотря на возраст, умело боролась с каждым годом, прибавлявшимся к её паспорту. От неё пахло смесью дорогих духов и чем-то стерильно-больничным.

Мексиканка поставила холодильник на край кровати и откинула крышку. Внутри, обложенный колотым льдом, лежал длинный прозрачный предмет — гладкий, продолговатый, покрытый тонкой корочкой инея, словно настоящая сосулька.

— Не сопротивляйся, — произнесла Эррера всё тем же ровным голосом, обходя кровать так, чтобы оказаться в изножье: там, где ремни развели связанные лодыжки Элис в разные стороны, лишая её последней возможности хоть как-то защититься. — Так будет немного легче.

— Что это? Что вы делаете?! — Элис дёрнула связанными руками, хотя прекрасно понимала, что ремни не поддадутся, и попыталась сжать бёдра. Тщетно. Ремни фиксировали её обнажённое тело мёртвой хваткой.

Эррера не ответила. Она склонилась ниже, туда, где кожаные ремни оставляли Элис самой беззащитной, — и Элис, задыхаясь от ужаса, поняла, что сейчас последует.

Первым пришёл холод — острый, ледяной, вошедший в неё глубоко и без всякой жалости, будто зима одним движением поселилась внутри её тела. Ровно там, куда прежде не было доступа ни одному чужому прикосновению без её согласия. Элис втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы и попыталась выгнуться, но ремни держали крепко, не позволяя сдвинуться даже на дюйм.

Эррера буднично закончила своё дело, отступила от кровати, захлопнула крышку холодильника и направилась к двери. Уже на пороге, взявшись за ручку, она на мгновение остановилась и хладнокровно произнесла:

— Эта ночь покажется тебе бесконечной.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул в третий раз за этот вечер.

Несколько минут Элис лежала неподвижно, чувствуя лишь тот пронизывающий холод внутри себя — и, вопреки всему, что подсказывал ей рассудок, начинала надеяться, что самое страшное уже позади. Может, это лишь очередная унизительная формальность. Может, сейчас лёд просто растает без следа, и весь этот кошмар останется позади.

Лёд действительно таял, освобождая действующее вещество. Элис ощутила первую боль, которая обжигающей вспышкой родилась где-то в самой глубине, а затем стремительно расползлась по всему телу, поднимаясь от бёдер к животу, к груди и разрывая её изнутри с такой силой, какой Элис прежде не могла себе даже представить. Это не было похоже ни на что знакомое — ни на самую тяжёлую боль, какую она когда-либо переживала прежде. Это была боль, будто нарочно рождённая для того, чтобы стереть в человеке последнее, что в нём оставалось от достоинства.

Элис выгнулась на кровати всем телом, до предела натянув кожаные ремни, впившиеся в запястья и лодыжки. Она пыталась закричать, но из горла вырвался лишь судорожный стон, который через секунду всё же перерос в надрывный крик — крик, эхом заметавшийся по маленькой комнате и разбившийся о толстые каменные стены подземелья.

За этими стенами, на многолюдных нью-йоркских улицах, никто не вздрогнул. Никто не обернулся. Прямо над головой Элис, в каких-то тридцати футах, туристы фотографировались на фоне мерцающих огней Таймс-сквер, таксисты сигналили друг другу в вечерних заторах, а джазовый оркестр в соседнем квартале доигрывал последнюю мелодию для засидевшихся посетителей. Огромный равнодушный город продолжал жить своей обычной ночной жизнью, даже не подозревая, что где-то глубоко под его сверкающей поверхностью в эту самую минуту умирает последний след прежней Элис Салливан — беспечной, дерзкой и уверенной в собственной неуязвимости девушки, какой она была ещё вчера вечером.

Глава 6. Без лишних вопросов

В ту ночь Джек почти не спал. Комната, в которой его заперли, была слишком удобной, чтобы ощущать себя пленником в полном смысле этого слова — мягкая кровать, встроенный бар, книги на полке — и в то же время слишком наглухо закрытой, чтобы забыть об этом хотя бы на минуту. Всю ночь он пролежал, глядя в потолок и слушая собственное дыхание вместе с едва различимым гулом невидимых труб где-то за стеной. Мысли путались, сменяя друг друга по замкнутому кругу. Он убеждал себя, что всё ещё можно исправить. Что достаточно честно отработать положенное, получить деньги, дождаться удобного случая — и уехать обратно в Денвер, к Хелен, будто ничего и не произошло. Будто эта ночь была лишь очередным дурным сном, каких у него в жизни хватало.

Под утро в дверь коротко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошёл Уитмор — всё в той же чёрной кожаной куртке, с заспанными, но цепкими глазами.

— Пора, — произнёс он вместо приветствия, — у тебя две минуты и выдвигаемся.

Голос у него был негромкий, но интонация не оставляла места для сомнений — спорить с этим человеком не приходило в голову даже теоретически. Джек поднялся, наспех ополоснул лицо холодной водой в крохотной ванной и, уже одетый, полез в карман пиджака за портсигаром. Пальцы, всё ещё чуть подрагивающие после бессонной ночи, привычно принялись за дело — щепотка табака на тонкую бумагу, скручивание, облизывание края. Ритуал, обычно приносивший ему заряд спокойствия на весь день, сегодня почему-то не задался с самого начала: табак крошился, бумага рвалась, и получившаяся самокрутка вышла кривой, неровной, словно скрученной не той рукой. Он всё же закурил, но первая же затяжка отозвалась во рту неприятной горечью — знакомый годами вкус вдруг показался чужим, словно даже табак в этом месте отказывался быть прежним. Джек нахмурился, затянулся ещё раз, пытаясь убедить себя, что дело в качестве купленного заранее табака, но наконец сдался, затушив самокрутку в пепельнице после третьей затяжки.

— Шевелись! — бросил Уитмор.

Они вышли в коридор — тот самый, со сложным геометрическим узором чёрно-белой плитки и портретами полуобнажённых женщин в тяжёлых рамах, — и Джек, уже без вчерашнего потрясения, притупившего восприятие, теперь замечал детали, которые накануне ускользали от него. Коридоры оказались шире, чем ему запомнилось. Электрическое освещение здесь было явно новым и дорогим, с искусно вмонтированными в стены плафонами — не чета тусклым лампочкам, какими освещали большинство нью-йоркских подвалов. Плитка под ногами тоже была свежей, будто её положили совсем недавно, специально под это заведение. Тяжёлые двери с железными заклёпками тянулись по обеим сторонам через равные промежутки — некоторые наглухо закрытые и молчаливые, из-за других же доносились приглушённые женские голоса: где-то смеялись, где-то тихо переговаривались, а откуда-то издалека долетел короткий всхлип, который Джек предпочёл не заметить.

Уитмор шёл впереди размеренным шагом, словно вокруг не происходило ровным счётом ничего необычного. Коридор наконец вывел их в просторное помещение, разительно отличавшееся от всего, что Джек успел увидеть в этом подземелье прежде. Здесь царила совсем иная атмосфера — атмосфера респектабельного заведения, куда ближе к элитному мужскому клубу, чем к тому, что Джек ожидал увидеть в борделе. Мягкие кожаные диваны иссиня-чёрного цвета были расставлены вдоль стен, между ними — низкие столики из красного дерева с хрустальными пепельницами. В дальнем углу тянулась барная стойка, за которой выстроились ряды бутылок — виски, коньяк, шампанское лучших марок. На стенах висели картины в позолоченных рамах — обнажённая натура в духе классической живописи, изысканная и одновременно откровенная. Откуда-то из скрытых динамиков лилась ненавязчивая джазовая мелодия — саксофон, приглушённые ударные, — создавая иллюзию расслабленного домашнего уюта. Единственным, что нарушало эту иллюзию, были двое вооружённых охранников, застывших по обе стороны от главного входа, — крепкие мужчины в тёмных костюмах, чьи пиджаки едва заметно топорщились под мышкой.

Грэйсон уже ждал у стойки в дальнем конце зала, больше похожей на конторку администратора дорогого отеля, чем на что-либо, связанное с преступным миром. Перед ним, раскрытая на середине, лежала толстая бухгалтерская книга в кожаном переплёте, исписанная убористым почерком.

— Доброе утро, мистер Брэдфорд, — произнёс он своим тихим голосом, не отрывая взгляда от страницы. — Надеюсь, вы хорошо устроились.

Джек предпочёл промолчать, и Грэйсон, кажется, ничуть не удивился этому молчанию.

— Ваши обязанности несложны, — продолжил он, наконец подняв глаза. — Вы встречаете гостей у этой стойки. Проверяете приглашения — у нас их выдают по рекомендации, случайных людей здесь не бывает. Принимаете оплату. Следите, чтобы никто не устраивал скандалов внутри зала. Решаете любые бытовые нужды, которые могут возникнуть у клиента. И — это самое важное — вы никогда, ни при каких обстоятельствах, не задаёте лишних вопросов.

Последняя фраза прозвучала так же спокойно, как и вся остальная речь, но Джек безошибочно уловил в ней скрытый вес — будто именно в этих словах заключалась истинная суть его новой должности.

— Если клиент просит определённую девушку, — добавил Грэйсон, вновь опуская взгляд на бухгалтерскую книгу, — вы приводите именно её.

— А если девушка сопротивляется? — вопрос вырвался у Джека прежде, чем он успел его обдумать.

Грэйсон медленно поднял глаза. Какое-то время он молчал, разглядывая Джека с тем же ледяным спокойствием, с каким разглядывал бы фигуры на шахматной доске.

— Значит, она ещё плохо понимает, где находится.

Больше Джек вопросов не задавал.

***

Первый клиент появился уже спустя полчаса — грузный пожилой мужчина в безупречно сшитом костюме, с массивными золотыми часами на запястье и тростью с серебряным набалдашником, которую он, судя по всему, носил больше для стиля, чем по необходимости. Он поздоровался с Джеком за руку так непринуждённо, словно был знаком с ним долгие годы, — с той снисходительной теплотой, с какой состоятельные люди приветствуют новую прислугу, ещё не удосужившись запомнить её имя.

— Новенький, — заметил он, окинув Джека оценивающим взглядом. — Что ж, Грэйсон умеет подбирать людей!

Вслед за ним потянулись остальные — сперва по одному, затем целыми группами. Некоторые приезжали с личной охраной, терпеливо дожидавшейся у выхода из подземелья, другие предпочитали появляться в одиночестве, стараясь не привлекать лишнего внимания даже здесь, за плотно запертыми дверями. К середине дня Джек начал замечать закономерность, от которой у него неприятно похолодело внутри: слишком многие из посетителей казались ему смутно знакомыми. Промышленник, чьё лицо он видел на первой полосе «Уолл-стрит Джорнал» ещё месяц назад. Адвокат, чью фамилию упоминали в связи с крупным судебным процессом. Человек в строгом сером костюме, в котором Джек, хоть убей, узнавал кого-то из окружения городской администрации, но не мог вспомнить точное имя. Именно тогда до него начало доходить истинное могущество Грэйсона — не просто бандита, распоряжающегося подпольным борделем, а человека, хранящего под замком чужие тайны, репутации и карьеры десятков влиятельнейших людей города. Человека, который, оставаясь в тени, на деле управляет теми, кто искренне считает себя хозяевами Нью-Йорка.

Работа шла на удивление размеренно: Джек проверял приглашения, кивком подзывал охрану, если требовалось проводить гостя к нужной двери, принимал плотные конверты с наличными и аккуратно записывал суммы в отдельную графу учётной книги — в точности так, как показал ему утром Грэйсон. Он старался не задерживать взгляд на лицах девушек, которых охранники время от времени проводили через холл, — светловолосых, рыжих, темноволосых, в разной степени раздетых и в разной степени равнодушных, — и почти преуспевал в этом занятии, убеждая себя, что чем меньше он видит, тем легче будет заснуть этой ночью.

Спокойствие продержалось до самого вечера. Тяжёлая металлическая дверь у входа с грохотом распахнулась, впуская в холл двух охранников, которые вели девушку — совсем ещё юную, вряд ли старше двадцати, с растрёпанными светлыми волосами и лицом, залитым слезами. Она отчаянно вырывалась, упиралась каблуками в свежую плитку пола, выкрикивала что-то бессвязное сквозь всхлипы — но охранники, не обращая на её сопротивление ни малейшего внимания, молча волокли её дальше, вглубь коридора, туда, откуда доносился приглушённый смех клиентов.

Джек почувствовал, как у него внутри всё сжалось в тугой узел. Через несколько минут откуда-то из глубины подземелья донёсся первый крик — короткий и отчаянный. За ним — второй, ещё пронзительнее первого. А затем всё разом стихло, будто чья-то невидимая рука одним движением выключила звук. Джек невольно обернулся к Уитмору, который в этот момент, привалившись плечом к стойке в нескольких шагах от него, неспешно перекатывал во рту комок жевательного табака, глядя куда-то в пространство с абсолютно безучастным выражением лица, словно ничего из произошедшего не заслуживало даже секунды его внимания.

— Что с ней? — спросил Джек, не узнавая собственного голоса.

Уитмор лениво пожал плечами, сплюнул в стоявшую рядом урну и, не глядя на Джека, ответил с той же интонацией, с какой сообщил бы прогноз погоды на завтра:

— Скоро поймёт правила.

Больше он ничего не добавил. Хотя Джеку, в сущности, больше ничего и не требовалось.

***

Той же ночью, уже вернувшись в свою обманчиво уютную комнату, Джек долго лежал без сна, глядя всё в тот же безмолвный потолок, что и накануне. Крик неизвестной девушки, полный по-настоящему животного ужаса, снова и снова звучал у него в ушах, отказываясь стихать, сколько бы Джек ни пытался заглушить его алкоголем из мини-бара. Теперь он понимал со всей отчётливостью, какой ещё вчера у него попросту не было: место, в котором он оказался, держалось вовсе не на деньгах, не на дорогих коврах и хрустальных бокалах, не на респектабельных гостях в безупречных костюмах. Оно держалось на страхе — тщательно организованном и продуманном до мельчайших деталей. Том самом страхе, который Грэйсон умел внушать чужими руками, не пачкая при этом собственных. И где-то на самом дне этой мысли, куда Джек изо всех сил старался не заглядывать, зрело куда более пугающее осознание: с каждым часом, проведённым в этих стенах, он сам понемногу становился частью этого механизма — человеком за стойкой, который проверяет приглашения, принимает деньги и никогда, ни при каких обстоятельствах, не задаёт лишних вопросов.

Глава 7. Ты не одна

Домой Мэгги вернулась значительно позже обычного — время близилось к десяти вечера, когда она наконец свернула на свою улицу. После кабинета Харрингтона она успела обойти три городские больницы, трижды пересказать дежурным медбратьям одни и те же приметы сестры и трижды услышать один и тот же вежливый, но ничего не значащий ответ: «Нет, мисс, подходящих под описание не поступало». Дождь к тому времени почти прекратился, но промозглый ветер продолжал гулять по улицам, забираясь под воротник пальто и заставляя ёжиться на каждом углу.

Дом, в котором Мэгги снимала квартиру уже восьмой год, стоял на тихой улочке в Мюррей-Хилл — узкое пятиэтажное здание из бурого песчаника, каких в этой части Манхэттена были десятки, с чугунной оградой перед крыльцом и стеклянной дверью парадной, наполовину затянутой узорчатой решёткой. В холле пахло, как обычно, воском для полов и слабым ароматом чьей-то стряпни, просачивавшимся из-за дверей нижних квартир. Почтовые ящики жильцов, начищенные до блеска консьержем, тускло поблёскивали в свете единственной лампы под потолком.

Мэгги поднималась по лестнице медленно, будто каждый следующий этаж давался ей тяжелее предыдущего, — а ведь она проделывала этот путь сотни раз, обычно не замечая ни ступеней, ни собственной усталости. Её квартира на четвёртом этаже была небольшой, но обжитой: узкая гостиная, совмещённая с рабочим уголком, где на письменном столе громоздились стопки старых газет и черновиков. Крохотная кухня и не менее крохотная спальня, отделённая от гостиной тонкой перегородкой. На стенах — несколько фотографий в рамках, среди которых, чуть покосившись, висел снимок двух сестёр, сделанный ещё в родном Уотервилле штата Мэн, в куда более простые и куда более счастливые времена.

В квартире стояла непривычная тишина. Мэгги машинально щёлкнула выключателем настольной лампы, стянула пальто и повесила его на крючок у двери, а затем долго стояла у окна, глядя на россыпь огней ночного города и совершенно их не замечая. Перед глазами вновь и вновь возникал кабинет Харрингтона. Шеф полиции не сказал практически ничего конкретного — только правильные и обнадёживающие слова, произнесённые с идеально выверенной интонацией сочувствия. Но его взгляд… Холодный. Безжизненный. Так смотрят не на человека, пришедшего просить помощи, а на очередной документ, который необходимо аккуратно подшить и убрать в архив. Мэгги пыталась убедить себя, что просто перенервничала, что несправедливо судить о людях по одному лишь взгляду, брошенному в минуту стресса. Но тревога, засевшая где-то глубоко под рёбрами, никуда не уходила.

Она легла спать в надежде, что усталость возьмёт своё. Сон не приходил. Стоило закрыть глаза, как перед ней возникала Элис — не сегодняшняя взрослая, а совсем ещё маленькая, вечно растрёпанная, с вечно разбитыми коленками девчонка, которая никогда никого не слушала. Мэгги вспомнила, как однажды, в четырнадцать лет, Элис сбежала из дома на целый вечер только потому, что родители запретили ей идти на дискотеку. Как в пятнадцать впервые пропала на несколько суток, а вернулась как ни в чём не бывало, с независимым видом, словно и не заставляла всю семью сходить с ума от беспокойства. Как спорила со взрослыми, бросала колкости направо и налево и искренне верила, что весь мир вращается исключительно вокруг неё. Мэгги вспомнила, сколько раз сама вытаскивала сестру из очередных неприятностей. Прикрывала её перед родителями, придумывала оправдания для учителей, уговаривала не связываться с сомнительными компаниями, а после очередной громкой ссоры плакала в подушку, прекрасно понимая, что завтра всё вновь повторится.

Потом была новая жизнь — Нью-Йорк, университет, работа. Элис тоже перебралась сюда вслед за сестрой. Но однажды между ними будто выросла невидимая стена. Элис всё реже рассказывала о себе, всё чаще появлялась в дорогих нарядах, о происхождении которых предпочитала не распространяться, и каждый раз находила новое, гладко звучащее объяснение своим успехам. Мэгги верила ей. Наверное, потому что очень хотела верить. Сейчас же каждое из этих воспоминаний звучало совершенно иначе — слова соседки, ледяной взгляд Харрингтона, гробовая тишина за дверью квартиры «3Б», — всё это складывалось в одну страшную картину, в которую отчаянно не хотелось верить, но которую становилось всё труднее игнорировать.

Она перевернулась на другой бок. Потом ещё раз. Подушка под щекой понемногу становилась влажной, и лишь спустя какое-то время Мэгги с удивлением осознала, что плачет уже давно. Не потому, что сестра годами её обманывала. Не потому, что жила совершенно другой, скрытой от неё жизнью. Мэгги плакала потому, что где-то в этом необъятном городе сейчас находился единственный по-настоящему родной ей человек. И этот человек, возможно, прямо сейчас зовёт на помощь. А она даже не представляет, где искать.

Перед самым рассветом Мэгги наконец перестала бороться с собственными мыслями. Она села на кровати, обхватила колени руками и долго смотрела на светящийся циферблат будильника на тумбочке. Наконец тихо произнесла в темноту, словно сестра могла её услышать сквозь весь этот огромный город:

— Только дождись меня…

Она ещё не знала, каким именно образом будет искать Элис, но впервые за эту бесконечную ночь Мэгги отчётливо поняла одну простую вещь: если полиция действительно ничего не предпримет, искать сестру придётся ей самой. Она поднялась, умылась ледяной водой, чтобы хоть немного привести опухшие от слёз глаза в порядок, и начала собираться на работу, смутно предчувствуя, что сегодняшний день изменит очень многое.

***

Редакция «Метрополитан Таймс» занимала три этажа старого делового здания на углу Западной Сорок первой улицы, и жила своей обычной, вечно спешащей жизнью: по длинному общему залу сновали журналисты с гранками в руках, беспрерывно стучали пишущие машинки, кто-то на повышенных тонах спорил с редактором из-за заголовка, кто-то хохотал над очередной городской нелепицей, вычитанной в свежей сводке полицейских протоколов. Под потолком висел плотный сигаретный дым, смешанный с запахом типографской краски и растворимого кофе, который варили здесь же, в огромном закопчённом кофейнике у окна. Для всех вокруг это было самое обычное утро. Для всех, кроме Мэгги, которая практически не спала этой ночью. Она едва успела опуститься за свой стол и вставить чистый лист в машинку, когда из-за приоткрытой двери кабинета в дальнем конце зала раздался громкий, хорошо поставленный голос:

— Салливан! Зайди на минуту!

Кабинет главного редактора отличался от общего зала лишь тем, что был чуть менее шумным и чуть более захламлённым: письменный стол, погребённый под грудами свежих полос, гранок и вчерашних выпусков конкурирующих газет, вешалка с потрёпанным плащом, окно с видом на ряд одинаковых кирпичных домов и одинокий фонарь, едва пробивающийся сквозь туман. За столом восседал Том Пирс — тучный мужчина лет сорока пяти, с вечно закатанными рукавами рубашки и подтяжками, туго натянутыми на объёмном животе. На краю стола, в неизменной коробке, лежала горка пончиков, к которым он то и дело тянулся, продолжая при этом диктовать секретарше правки к завтрашнему номеру. Не дожидаясь, пока Мэгги закроет за собой дверь, он сразу перешёл к делу, не предложив ей даже присесть:

— Салливан, ты хороший журналист, — начал он, не отрываясь от бумаг. — Один из лучших, что у меня есть. Однако в последнее время ты пишешь так, будто сама перестала верить собственным статьям.

Мэгги молчала, чувствуя, как внутри неё нарастает тянущая тревога.

— За три недели ты сдала одну проходную заметку про городской бюджет и два материала, которые пришлось полностью переписывать редактору, — Пирс наконец поднял на неё глаза, и в его взгляде, при всей резкости, промелькнуло нечто похожее на искреннее беспокойство. — Это на тебя не похоже, Салливан. Совсем не похоже.

— Я знаю, мистер Пирс, — пробормотала Мэгги, стараясь сосредоточиться на разговоре, хотя мысли снова и снова возвращались к Элис. — Просто в последнее время…

— Если тебе нужен отгул — бери, — перебил он, не дав ей договорить, и махнул рукой в сторону двери, словно уже отпускал её, — но до конца месяца я хочу получить от тебя материал, о котором заговорит весь город. Иначе, извини, мне придётся подыскивать другого сотрудника.

Он сделал паузу, отложил недоеденный пончик обратно в коробку и неожиданно смягчился, подавшись вперёд всем своим грузным телом.

— Что случилось, Салливан? Ты сама на себя не похожа.

Мэгги долго смотрела в окно, на серое, затянутое тучами небо над крышами соседних домов. Ей отчаянно хотелось рассказать правду, но она понимала, что стоит ей произнести вслух хотя бы намёк на то, чем, возможно, занималась сестра, — и новость мгновенно облетит всю редакцию, обрастая слухами и домыслами. Элис этого не заслуживала. Не заслуживала даже теперь, когда сама Мэгги уже не была до конца уверена в её невиновности.

— Семейные проблемы, — скупо ответила она, прервав затянувшуюся паузу.

Пирс понимающе кивнул, будто это короткое объяснение сказало ему достаточно.

— Тогда займись ими, Салливан. Пока ещё не поздно.

***

Выйдя на улицу, Мэгги долго не могла решить, куда направиться дальше. Домой? Обратно в полицию, требовать конкретных ответов? Снова обходить больницы в надежде на удачу? Всё это внезапно показалось ей бессмысленным хождением по замкнутому кругу. И тут в памяти всплыла фраза, которую она когда-то услышала от одного из старых криминальных обозревателей редакции — циничного и потрёпанного жизнью старика, который давно вышел на пенсию, но чьи слова засели у неё в голове крепче любых редакционных инструкций: «Если хочешь узнать правду о городе — не иди в мэрию. Иди в дешёвый бар».

Спустя полчаса Мэгги толкнула тяжёлую обшарпанную дверь заведения под неприметной вывеской «У Флэннагана» — небольшого, полутёмного бара в паре кварталов от Адской Кухни, из тех, куда приличные женщины в строгих платьях заглядывали крайне редко. Внутри пахло дешёвым табаком, разлитым пивом и промокшей от дождя одеждой завсегдатаев. Деревянный пол был исцарапан каблуками и ножками стульев, над барной стойкой тускло горела единственная лампа под жестяным абажуром, а несколько посетителей, сидевшие за щербатыми столиками, разговаривали приглушёнными голосами, время от времени бросая настороженные взгляды в сторону входной двери.

Мэгги, в своём безупречно строгом бежевом пальто и с аккуратно уложенными тёмными волосами, была здесь чужой с первой же секунды. Это чувствовалось хотя бы по тому, как разговоры на мгновение стихали, стоило ей пройти мимо очередного стола, и как несколько мужчин у стойки начинали перешёптываться, отпуская вполголоса недвусмысленные шуточки в её адрес. Она подошла прямо к барной стойке, за которой молодой бармен с прыщавым лицом протирал стакан несвежим полотенцем.

— Простите, — начала Мэгги, доставая из сумочки маленькую фотографию Элис. — Вы, случайно, не видели эту девушку? Элис Салливан, рыжие волосы, зелёные глаза, обычно… довольно ярко одевается.

Бармен мельком взглянул на снимок, потом снова на Мэгги, и уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки.

— Мисс, у меня тут таких рыжих за неделю штук двадцать проходит. Всех не упомнишь.

— Пожалуйста, приглядитесь получше, это очень важно…

— Я же сказал, что не помню, — он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Мэгги, не сдаваясь, направилась к ближайшему столику, за которым двое мужчин в потрёпанных пиджаках неспешно тянули пиво.

— Прошу прощения, вы не видели эту девушку?

Один из них присвистнул, окинув Мэгги оценивающим взглядом с головы до ног.

— О, а ты сама ничего, дорогуша. Может, присядешь к нам вместо расспросов?

Второй громко расхохотался, чуть не расплескав пиво. Мэгги почувствовала, как краска приливает к щекам, но упрямо шагнула к следующему столу. Затем к следующему — снова и снова показывая фотографию, снова и снова натыкаясь то на равнодушное пожатие плечами, то на откровенно издевательский смешок, то на совет поискать «в другом районе», поскольку «тут таких не водится». Так прошёл почти час. Мэгги начала терять последние крупицы решимости.

— Боже мой... — пробормотала она себе под нос, без сил опускаясь за свободный столик в самом дальнем полутёмном углу зала. — Что я вообще здесь делаю…

Она открыла сумочку, чтобы убрать фотографию, и пальцы наткнулись на смятую пачку «Честерфилда». Мысленно обругав себя последними словами за слабость, Мэгги всё же вытащила сигарету, зажгла спичку дрожащими пальцами и глубоко затянулась, откинувшись на спинку стула.

— Господи... — выдохнула она, чувствуя, как никотин хоть немного, но унимает натянутые до предела нервы.

Именно в этот момент напротив неё, без единого слова, на свободный стул опустился пожилой мужчина — лет шестидесяти на вид, в аккуратной, хоть и явно поношенной одежде, с усталыми, но цепкими глазами и длинными густыми усами.

— Простите, что вмешиваюсь, мисс, — произнёс он негромко, смущённо разводя руками. — Я случайно услышал, о чём вы спрашивали у бармена. И у тех джентльменов тоже, хотя джентльменами их назвать сложно.

Мэгги настороженно выпрямилась, машинально прикрыв ладонью фотографию на столе, которую так и не убрала из-за сигарет.

— И что с того?

— У меня тоже пропала дочь...

Эти слова изменили всё. Мэгги медленно опустила руку с сигаретой, вглядываясь в лицо собеседника уже совсем другими глазами.

— Меня зовут Артур Миллер, — представился он, кивнув. — Не возражаете, если я закажу нам обоим по чашке кофе? Буду честен: то ещё пойло, но хотя бы горячий.

— Да, пожалуйста, — выдохнула Мэгги, откладывая недокуренную сигарету в жестяную пепельницу на столе. — Мэгги Салливан. Журналист.

Пока бармен нехотя наливал две чашки жидкого кофе, Артур Миллер молча разглядывал свои мозолистые руки — натруженные руки человека, всю жизнь имевшего дело не с бумагами, а с кожей, шилом и молотком.

— Я держал небольшую мастерскую по ремонту обуви и кожаных изделий, — заговорил он наконец, когда чашки оказались на столе. — Ещё в Тампе начинал, во Флориде, а потом перебрался сюда вместе с молодой женой. Хорошее было время. Работал честно, растил дочь.

— А теперь? — осторожно спросила Мэгги.

— А теперь живу один, — он тяжело вздохнул, обхватив чашку заскорузлыми пальцами. — Жена умерла пять лет назад. А дочь… — его голос дрогнул, — дочь пропала ровно месяц назад. Полиция ничего не нашла. Газеты написали пару строк на последней странице, да и те быстро забыли.

Он помолчал, глядя куда-то в пустоту поверх плеча Мэгги, а затем неожиданно спросил, понизив голос до шёпота:

— Ваша сестра… Она случайно не работала по ночам?

Мэгги вздрогнула так резко, что чуть не опрокинула чашку. Первым порывом было привычно возмутиться, отвергнуть саму мысль, — но слова застряли где-то в горле, потому что теперь она уже не была ни в чём уверена.

— Я… — начала она и тут же замолкла.

— Не оправдывайтесь, — мягко произнёс Миллер, накрыв её руку своей широкой мозолистой ладонью. — Моя дочь тоже работала. Стыдиться здесь нечего, мисс Салливан. Ваша сестра и моя дочь не сделали никому ничего плохого. Они просто выбрали не самую верную дорогу в этой жизни. Но это ведь не значит, что они заслужили исчезнуть бесследно, правда?

Мэгги почувствовала, как к горлу подкатывает ком, и на этот раз, впервые за целые сутки, ей показалось, что рядом сидит человек, который действительно понимает её боль — не из вежливости, не по долгу службы, а потому что сам прошёл через то же самое.

— Боже мой... — прошептала она, качая головой. — Значит, я не одна такая...

— Далеко не одна, — подтвердил Миллер и наклонился ещё ближе через стол, словно опасался, что их могут подслушать даже в этом полупустом углу зала. — Ходят разговоры, мисс Салливан, о чёрном автомобиле без номеров, который забирает девушек прямо с улицы. О тех, кто исчезает после самого обычного заказа и больше никогда не появляется. О какой-то организации, которую никто никогда не видел своими глазами, но о которой шепчутся все — от последней уличной девчонки до старого патрульного, который слишком долго прослужил в этом городе, чтобы во что-то не верить.

— Вы думаете, это правда? — Мэгги невольно потянулась к своему блокноту.

— Я думаю, — Миллер прищурился, — что для простых слухов совпадений слишком много. Слишком много девушек пропадает одинаково. Слишком много дел закрывается слишком быстро. И слишком многие люди, которые должны искать правду, почему-то предпочитают её не находить.

Мэгги торопливо раскрыла потрёпанный блокнот и принялась записывать каждое слово огрызком карандаша, который всегда носила при себе. Миллер, заметив это, вдруг накрыл её записи широкой ладонью.

— Только не печатайте моего имени, — попросил он. — Мне ещё жить в этом городе.

— Не буду, — Мэгги подняла на него глаза, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой не было ещё вчера вечером, — но я найду их, мистер Миллер. И мою Элис, и вашу дочь. Даже если мне придётся искать в одиночку.

Артур Миллер долго смотрел на неё в полутьме бара, и в его усталых глазах читалась не насмешка и не сомнение, а нечто гораздо более горькое — невысказанная жалость человека, который слишком хорошо знал, чем обычно заканчиваются подобные обещания. Но вслух он не сказал ничего. Лишь молча кивнул и допил свой остывший кофе.

Когда несколько минут спустя Мэгги вышла на мокрую после дождя улицу, она чувствовала себя уже совсем другим человеком. Растерянность, весь день не отпускавшая её, наконец уступила место чему-то более твёрдому и определённому. У неё появилась первая настоящая ниточка — пусть тонкая, пусть состоящая пока лишь из слухов, но вполне реальная. Оставался лишь один вопрос, на который у неё пока не было ответа: существует ли на самом деле эта загадочная организация — или же весь Нью-Йорк просто рассказывает сам себе одну и ту же городскую страшилку, чтобы хоть как-то объяснить бесследные исчезновения собственных дочерей?

Глава 8. Бумага стерпит всё

Поздний вечер в подземельях Грэйсона ничем не отличался от полудня, а полдень — от глубокой ночи. Здесь давно перестало существовать привычное течение времени: за толстыми каменными стенами и запертыми железными дверями не наступало ни рассветов, ни закатов. Менялись лишь клиенты. И время от времени девушки, которых приводили на смену тем, кого забирали куда-то дальше по коридору — туда, откуда никто никогда не возвращался.

Для Элис сегодняшний день стал первым после той ночи — ночи, которую она уже никогда не сможет забыть, сколько бы лет ни прошло. Боль так до конца и не отступила: каждое резкое движение по-прежнему отзывалось внутри жгучим огнём, а каждый шаг по холодному полу комнаты служил напоминанием о том, что с ней сделали. Но сегодня она больше не сопротивлялась. Не спорила. Не кричала и не умоляла. Когда дверь открывалась — она поднималась с кровати. Когда входил очередной клиент — на её лице появлялась улыбка. Когда её о чём-то просили — она молча выполняла просьбу, какой бы унизительной та ни оказывалась.

Элис усвоила простую истину, вбитую в неё той единственной ночью крепче любых слов: неповиновение ничего не изменит. Оно лишь вернёт тот же кошмар. Возможно, ещё более страшный. А возможно, закончится куда быстрее — безжалостным выстрелом где-то в глубине коридора, куда её просто больше никто не увидит идущей. Поэтому она делала всё, что от неё требовали. Даже когда тело отказывалось слушаться. Даже когда хотелось закричать от одной лишь мысли о новом прикосновении чужих рук. Каждую улыбку приходилось заставлять появляться на губах усилием воли. Каждое ласковое слово, произнесённое вслух, отдавалось где-то глубоко внутри острым предательством самой себя. Порой Элис ловила себя на страшной мысли, что уже не может с уверенностью сказать, где заканчивается притворство и начинается настоящая зияющая пустота.

Комната, в которой её держали, за эти сутки успела примелькаться до последней детали: широкая кровать с тёмным покрывалом, шкаф, зеркало в простой раме, книги на полке, которые Элис так ни разу и не открыла. Единственным новым штрихом стали портреты в тяжёлых рамах над изголовьем — две ослепительно улыбающиеся женщины с киноэкранов, глядевшие на всё происходящее в комнате с безучастным совершенством.

Поздно вечером, когда очередной поток посетителей наконец иссяк и за дверью на несколько драгоценных часов установилась непривычная тишина, Элис осторожно опустилась на край кровати и плавно, стараясь не шуметь, приподняла край матраса. Под ним лежали несколько скомканных исписанных листов — свидетельства всех её прошлых неудавшихся попыток. Бумага была испачкана расплывшимися пятнами от слёз, а многие строчки были зачёркнуты так яростно, что наконечник авторучки местами прорвал лист насквозь. Элис уже трижды пыталась написать письмо. Начинала аккуратно, но практически сразу останавливалась, не в силах подобрать нужные слова. Комкала бумагу. Плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто за дверью не услышал. Начинала заново — и снова заходила в тупик где-то на второй строчке, будто всё, что она хотела сказать, было слишком огромным, чтобы уместиться на одном листе.

Она долго смотрела на груду испорченных попыток, разложенных на коленях, а затем отложила их в сторону и взяла последний оставшийся чистый лист. На этот раз рука уже не дрожала. Сначала на бумаге появились родители — маленький белый дом в штате Мэн, старая яблоня у самого крыльца, скрипучие качели, о которых они с Мэгги в детстве часами спорили, чья сейчас очередь качаться, и неизменный запах воскресного пирога, который мать пекла каждое утро задолго до того, как вся семья просыпалась. Потом — Мэгги. Старшая сестра. Вечная отличница. Вечная зануда. Та, кто всячески пыталась удержать младшую от очередной глупости, первой прибегая на помощь, стоило Элис вляпаться в новую историю.

Элис неожиданно для самой себя улыбнулась — по-настоящему, впервые со вчерашнего вечера, когда её затолкали в машину без опознавательных знаков. Она медленно и торжественно вывела на бумаге:

«Ты всё время пыталась меня воспитывать. И знаешь... наверное, ты была права гораздо чаще, чем мне хотелось это признавать».

Чернила на мгновение расплылись — на бумагу одна за другой упали слёзы, но Элис уже не останавливалась. Она торопливо писала дальше, боясь, что кто-то войдёт и отнимет у неё эту последнюю возможность. Просила прощения — за годы лжи, за упрямство, за бесконечные побеги из дома, за все те ночи, когда заставляла родителей не смыкать глаз от тревоги. За то, что скрывала правду даже от самого близкого на свете человека, придумывая истории про несуществующий бутик, про клиенток, про модные показы, которых никогда не существовало.

Последние строки дались тяжелее всего. Она долго сидела неподвижно, глядя в одну точку на противоположной стене и собирая остатки мужества. Затем всё-таки написала:

«Если это письмо когда-нибудь попадёт к тебе... пожалуйста, не ищи меня. Я не хочу, чтобы ты погибла из-за моих ошибок».

А в самом конце, там, где рука уже почти не слушалась от нахлынувших слёз, добавила ещё несколько строк — тех, что дались тяжелее остального письма вместе взятого:

«И если меня когда-нибудь всё-таки похоронят... пожалуйста, попроси, чтобы в прощальном зале сыграли „Half as Much“ Розмари Клуни. Ту самую песню, помнишь? Мы слушали её в баре во время нашей последней встречи, и ты тогда так странно на меня посмотрела, будто уже что-то предчувствовала. Пусть она звучит вместо всех слов, которые я так и не успела тебе сказать».

Элис перечитала написанное несколько раз, водя пальцем по местами размытым слезами строчкам. Затем бережно сложила лист вчетверо и на мгновение прижала его к губам — так, словно прощалась с последним, что ещё оставалось у неё от прежней жизни, от той беспечной рыжеволосой девчонки, которая ещё неделю назад танцевала в клубе на Бродвее, не зная забот тяжелее выбора вечернего платья.

Затем она вновь спрятала письмо под матрас, туда же, к остальным неудавшимся черновикам, и на мгновение замерла, прислушиваясь. За дверью уже слышались приближающиеся шаги — очередной клиент, ожидавший, что застанет её такой же покорной и приветливой, какой она была весь этот бесконечный день. Элис торопливо вытерла лицо тыльной стороной ладони, поправила растрепавшиеся рыжие волосы и одёрнула на себе новый комплект белья — кремовое, отделанное тонким кружевом, безупречно сидящее по фигуре. Его в комнату принесли утром, запретив ходить в чём-либо ином внутри этих стен, — правило, чьё нарушение грозило последствиями, о которых страшно было даже думать. Вероятно, Грэйсон желал, чтобы в его тюрьме все девушки выглядели безукоризненно.

Она бросила последний взгляд в маленькое зеркало на стене — на бледное, измученное, но уже привычно улыбающееся отражение — и повернулась навстречу двери, вновь надевая ту самую улыбку, которую теперь приходилось продавать вместе с собственной свободой.

***

Уже глубокой ночью, когда даже самые нетерпеливые клиенты давно разошлись, в комнату Элис вошёл Грэйсон — один, без своего неизменного громилы за спиной. Он медленно обвёл взглядом обстановку, будто гостиничный инспектор, явившийся с внезапной проверкой: заглянул за штору, коснулся пальцем края покрывала, окинул взглядом полку с нетронутыми книгами.

— Рад видеть тебя такой послушной, крошка, — произнёс он наконец своим неизменно тихим голосом.

Элис промолчала, сидя на краю кровати с прямой спиной и опущенными глазами.

— Видишь? — Грэйсон едва заметно усмехнулся уголками губ. — Я ведь говорил тебе в первый вечер. Люди меняются быстрее, чем сами готовы себе признаться.

Она медленно подняла голову, и в её взгляде на мгновение мелькнуло что-то от прежней, дерзкой Элис.

— Люди, — произнесла она с горечью, — вы просто ломаете людей. Вот и всё, что вы делаете.

— Нет, — Грэйсон покачал головой, подходя ближе и с неторопливой аккуратностью поправляя смятый край покрывала, словно это имело хоть какое-то значение. — Ломает жизнь, бэби. Я лишь пользуюсь тем, что она уже успела сломать до меня, — он присел на край тумбочки, разглядывая её с тем же холодным спокойствием, с каким смотрел на неё в первый вечер. — Ты ведь сама выбрала эту жизнь задолго до нашей встречи. Не колледж. Не тихую семью где-нибудь в пригороде. Не скучную работу в конторе. Ты выбрала мужчин за деньги — сама, ещё до того, как мои люди привезли тебя сюда. Я всего лишь сменил тебе работодателя, только и всего.

Элис почувствовала, как внутри неё поднимается новая волна бессильной, но жгучей ярости — куда более мощная, чем боль, всё ещё не отступившая от той страшной ночи.

— Лучше бы вы меня просто убили... — сквозь слёзы прошептала она с абсолютной убеждённостью в каждом слове.

Грэйсон ненадолго задумался, будто взвешивая эту мысль с той же деловой отстранённостью, с какой взвешивал любое другое предложение.

— Нет, — ответил он наконец. — Мёртвая ты перестанешь приносить прибыль. Это было бы попросту нерационально.

Он поднялся, ещё раз окинул комнату быстрым финальным взглядом — не как человек, прощающийся с кем-то, а как хозяин, убеждающийся, что имущество содержится в надлежащем порядке, — и двинулся к двери.

Глава 9. Свой среди чужих

На следующее утро после разговора с Артуром Миллером Мэгги вновь направилась в полицейское управление. Всю ночь она проворочалась без сна, снова и снова прокручивая в голове услышанное в баре, и к рассвету пришла к выводу, который казался ей на редкость логичным: Харрингтон, скорее всего, просто ещё не располагает всей картиной. Слухи о чёрном автомобиле, о пропадающих девушках, о таинственной организации — всё это, вероятно, оседает где-то на уровне рядовых патрульных и никогда не доходит до самого верха, до человека, облечённого достаточной властью, чтобы начать настоящее расследование. Стоит рассказать ему всё, что она узнала от Миллера, — и, возможно, шеф полиции наконец воспримет её слова всерьёз.

С этой мыслью она поднялась по знакомым ступеням главного управления, миновала дежурного сержанта, безразлично кивнувшего ей как уже примелькавшемуся лицу, и уверенно направилась к лестнице, ведущей на второй этаж — туда, где за массивной дубовой дверью с латунной табличкой располагался кабинет шефа полиции.

Она не успела дойти даже до середины коридора, как навстречу ей, придерживая под мышкой тонкую картонную папку с бумагами, вышел молодой мужчина в тёмном костюме — высокий, стройный, с аккуратно зачёсанными назад светло-каштановыми волосами и наблюдательным взглядом голубых глаз, в которых сквозило нечто, разительно отличавшее его от прочих сотрудников управления: не скука, не привычная усталость, а живое и настороженное внимание.

— Мисс Салливан? — он остановился прямо перед ней, слегка склонив голову. — Мэгги Салливан, верно? Вы приходили вчера по поводу пропажи сестры.

— Да, — Мэгги удивлённо приподняла брови. — А вы...

— Детектив Ричард Рейли, — он твёрдо пожал протянутую в ответ руку. — Мы не были представлены официально, но я присутствовал в тот день неподалёку от кабинета шефа Харрингтона. Куда вы направляетесь?

— К нему же, — Мэгги кивнула в сторону дальней двери. — У меня появилась новая информация, детектив. Важная информация.

На лице Рейли на мгновение промелькнуло тревожное выражение.

— Мисс Салливан, — произнёс он тише, придвинувшись на полшага ближе, — я бы настоятельно попросил вас не делать этого. Во всяком случае, не сейчас.

— Простите? — Мэгги нахмурилась, невольно отступая. — Это ещё почему? Он шеф полиции этого города. Кому мне ещё рассказывать о пропавшей сестре, если не ему?

— Просто поверьте мне на слово, — Рейли понизил голос ещё сильнее, бросив беглый взгляд в сторону дальнего конца коридора, где несколько сотрудников в форме неспешно проходили мимо, не обращая на них особого внимания. — Мне нужно поговорить с вами. Но не здесь. Есть кафе неподалёку — тихое и спокойное место, где нас никто не услышит.

Мэгги смерила его подозрительным взглядом. Всё происходящее внезапно показалось ей крайне странным: молодой, никому не знакомый детектив внезапно перехватывает её в коридоре и настойчиво уводит от разговора с собственным начальником, ссылаясь на некую таинственную необходимость. В голове тут же зародились неприятные подозрения — а что, если этот Рейли и сам работает на кого-то, кому выгодно, чтобы она не добралась до Харрингтона? Что, если это попытка заткнуть ей рот, только более изящная, чем откровенное запугивание?

— С чего мне вам доверять? — спросила она напрямую, скрестив руки на груди. — Я вас впервые вижу, детектив. Может, объясните для начала, в чём дело, прежде чем куда-то меня уводить?

Рейли на мгновение замялся, будто подбирая слова, а затем произнёс — спокойно, но с той внутренней твёрдостью в низком грудном голосе, которая заставила Мэгги невольно прислушаться внимательнее, чем ей самой хотелось бы:

— Потому что, мисс Салливан, если вы действительно узнали что-то важное о пропаже сестры, кабинет шефа Харрингтона — последнее место в этом городе, где стоит об этом рассказывать. И я предпочёл бы объяснить вам почему за чашкой кофе, а не посреди коридора, где нас могут услышать десятки лишних ушей.

В его голосе не было ни настойчивости мошенника, ни фальшивой участливости, к которой Мэгги уже привыкла за годы журналистской работы с равнодушными чиновниками. Было нечто другое — взвешенная уверенность человека, который знает больше, чем готов сказать сразу, и явно тяготится этим знанием. Мэгги, сама не до конца понимая почему, вдруг почувствовала, как её настороженность понемногу отступает.

— Хорошо, — произнесла она наконец, — но предупреждаю, детектив: если это окажется пустой тратой времени, я всё равно вернусь сюда и добьюсь встречи с Харрингтоном.

— Договорились, — на губах Рейли впервые за весь разговор мелькнула застенчивая улыбка.

***

Кафе оказалось небольшим, но уютным заведением в двух кварталах от управления — из тех тихих и полупустых в утренние часы мест, куда обычно заглядывают клерки из соседних контор в короткий перерыв между делами. Внутри пахло свежемолотым кофе и тёплой выпечкой. У окна негромко играло радио, передававшее утренний выпуск новостей вперемешку с рекламой стирального порошка. Немолодая официантка в накрахмаленном переднике проводила их к столику в самом дальнем углу зала, подальше от входной двери и от единственных других посетителей — двух пожилых мужчин, увлечённо обсуждавших вчерашний бейсбольный матч за своим столиком.

— Два кофе, пожалуйста, — попросил Рейли, дождавшись, пока Мэгги устроится напротив, и лишь затем сам опустился на стул, аккуратно положив папку с бумагами перед собой.

Когда официантка отошла, он на мгновение замялся, машинально коснувшись пальцами небольшого серебряного кулона, свисавшего на тонкой цепочке из-под воротника рубашки, — жест, который, судя по всему, давно превратился у него в неосознанную привычку.

— Прежде чем вы расскажете мне свою историю, — начал он, наконец убрав руку от кулона, — я хочу, чтобы вы понимали: я привёл вас сюда совсем не для того, чтобы вытянуть информацию и передать её кому-то ещё. Я коп, мисс Салливан, и мне бы хотелось им оставаться. В самом честном смысле этого слова. И всё же в последние месяцы службы я стал замечать в этом управлении вещи, которые меня всерьёз тревожат.

— Какие вещи? — Мэгги подалась вперёд, забыв на мгновение о собственной осторожности.

— Пока просто расскажите мне вашу историю, — мягко, но настойчиво повторил он. — С самого начала. А потом я поделюсь тем, что знаю сам.

Официантка принесла две дымящиеся чашки кофе, и Мэгги, сделав глубокий вдох, начала рассказывать — о той скрипучей лестнице в доме Элис и словах пожилой соседки, о холодном и ничего не выражающем взгляде Харрингтона в его музейно-опрятном кабинете, о бессонной ночи и разговоре с Пирсом в редакции, наконец, о вечере в баре «У Флэннагана». Рейли слушал внимательно, не перебивая, изредка делая короткие пометки карандашом на полях папки, лежавшей перед ним, — и его сосредоточенное молчание почему-то придавало Мэгги уверенности куда больше, чем любые ободряющие слова.

— А потом, — продолжала она, — ко мне подсел пожилой мужчина. Сказал, что случайно услышал мои расспросы. Несколько недель назад у него тоже пропала дочь. Его звали Артур Миллер. Он...

Мэгги замолкла на полуслове и почувствовала, как у неё внутри всё обрывается от жгучего стыда. Она обещала. Она дала слово этому уставшему и измученному горем человеку, что никогда никому не назовёт его фамилию, — и вот, спустя каких-то несколько часов, произнесла её вслух первому встречному детективу в первом попавшемся кафе.

— Боже мой... — прошептала она, прикрывая рот ладонью. — Забудьте, что я сказала. Пожалуйста, забудьте это имя, я обещала ему...

Однако Рейли уже не слушал её извинений. Он замер, не донеся чашку до губ, а на его лице отразилось выражение неподдельного удивления.

— Миллер, — медленно повторил он, опуская чашку обратно на блюдце. — Вы уверены? Именно эта фамилия?

— Да, — растерянно подтвердила Мэгги. — А что? Вы... вы его знаете?

Рейли долго молчал, разглядывая остывающий кофе с таким видом, словно внутри чашки скрывался ответ на мучивший его вопрос. Затем он наконец поднял глаза, и в его взгляде читалась та же внутренняя борьба, что несколько минут назад в коридоре управления.

— Мисс Салливан, — вкрадчиво произнёс он, — то, что я собираюсь вам рассказать, может стоить мне службы, если кто-то узнает, что это исходило от меня. Но, кажется, у меня больше нет выбора.

— Я слушаю, — Мэгги замерла, не притрагиваясь к своему кофе.

— Около месяца назад мне поручили отнести в кабинет шефа Харрингтона несколько срочных документов — обычное дело, курьерская работа, которой в управлении занимаются младшие детективы, когда секретарь занят. Харрингтона на месте не оказалось, а дверь кабинета оставили не запертой — редкая небрежность для человека такой педантичности, но, полагаю, его просто вызвали куда-то в последний момент. Так вот, я оставил бумаги на столе, как и полагалось, и уже собирался уйти, когда заметил приоткрытый нижний ящик его картотечного шкафа. Не могу сказать, что мной двигало разумное решение, мисс Салливан. Скорее обычное любопытство, свойственное каждому, кто выбрал эту работу...

Рейли сделал паузу, отпил немного остывшего кофе, будто собираясь с духом перед продолжением.

— Внутри я нашёл папку. Секретную, судя по грифу на обложке, — папку, которой полагалось находиться в главном архиве, а не в личном шкафу шефа полиции. Дело касалось молодой женщины, которую полиция задержала несколько недель назад после того, как та явилась в один из участков с обвинениями в адрес... в адрес самой полиции. Утверждала, что офицеры причастны к сокрытию похищений девушек где-то в городе. Говорила о некой организации. В документах её состояние описывалось как тяжёлое психическое расстройство — навязчивые идеи, мания преследования, полная потеря связи с реальностью. Её признали нуждающейся в принудительном лечении и без долгих разбирательств отправили в психиатрическую клинику. Дело засекретили и изъяли из общего архива.

Мэгги слушала, чувствуя, как по спине пробегает липкий холодок.

— И вы думаете, что эта женщина говорила правду? Что её просто... заставили замолчать таким образом?

— Тогда я так не думал... Мисс Салливан, поймите меня правильно: в этом городе действительно хватает людей с настоящими психическими расстройствами, и полиция, при всех своих недостатках, не заинтересована упрятывать в клиники каждого, кто рассказывает неудобную историю. Я убеждал себя, что это просто трагическое, но объяснимое совпадение. Одна несчастная женщина, одна больная психика, один закрытый архив — в конце концов, у полиции хватает секретов и без всяких заговоров.

— Но?

— Но фамилия, которую вы только что произнесли, — Рейли посмотрел ей прямо в глаза, — это фамилия той самой девушки из папки. Её звали Нэнси Миллер.

Несколько долгих секунд Мэгги сидела совершенно неподвижно, чувствуя, как разрозненные детали — слова соседки, холодный взгляд Харрингтона, разговор в баре, а теперь и это — начинают складываться перед её глазами в одну общую картину. Тяжёлую и пугающую. Внезапно она ощутила, что весь город, ещё вчера казавшийся ей просто равнодушным и огромным, на самом деле скрывает нечто гораздо более организованное и продуманное, чем она могла себе представить. Однако почти сразу за этим ощущением пришли сомнения, отрезвляющие, как холодный душ.

— Может, это просто совпадение... — протянула она. Скорее для самой себя, чем для Рейли. — Миллер — не такая уж редкая фамилия. В Нью-Йорке таких, наверное, сотни.

Рейли сдержанно улыбнулся.

— Я тоже так подумал, когда впервые прочитал ту папку, мисс Салливан. Долго убеждал себя, что совпадений в большом городе куда больше, чем принято думать. Но услышав сегодня от вас фамилию мужчины из бара, потерявшего дочь примерно в то же самое время, когда женщину по имени Нэнси Миллер объявили сумасшедшей и заперли за решёткой психиатрической лечебницы... — он покачал головой. — Моя уверенность в простых совпадениях, признаться, довольно сильно пошатнулась.

Мэгги медленно опустила взгляд на свои руки, обхватившие остывшую чашку кофе.

— Значит, вы думаете, что Нэнси — дочь Артура Миллера? И что её признали безумной вовсе не потому, что она действительно сошла с ума, а потому, что она узнала слишком многое?

— Я не знаю этого наверняка, но мне кажется, что расследование, которое вы начали вчера в том баре, мисс Салливан, только что превратилось в нечто гораздо большее, чем поиски одной пропавшей сестры.

Мэгги подняла на него глаза, и в её взгляде промелькнуло нечто похожее на настоящую, хоть и хрупкую, решимость.

— Тогда, детектив Рейли, — сказала она твёрдо, — выходит, у нас с вами появилось общее дело.

Глава 10. Хороший клиент

Для Джека наступил второй рабочий день в подземном царстве Грэйсона, хотя внутреннее чувство времени настойчиво уверяло его, что прошло уже гораздо больше — будто первая ночь растянулась на добрую неделю. За минувшие сутки он успел увидеть и услышать достаточно, чтобы окончательно перестать воспринимать это место как обыкновенный подпольный бордель. Девушки здесь почти не разговаривали друг с другом. Почти не смеялись — по крайней мере, не тем смехом, который рождается сам собой, от настоящего веселья. Их улыбки были слишком правильными, слишком выверенными, слишком натянутыми, словно улыбался не живой человек, а искусно сделанная маска. Некоторые старательно избегали смотреть клиентам в глаза. Некоторые вздрагивали от любого резкого звука — хлопнувшей двери, громкого смеха, случайно упавшего бокала. Джек окончательно убедился, что находится вовсе не на работе в привычном смысле этого слова, а внутри тщательно декорированной тюрьмы, в которой решётки заменили бархатными шторами, а надзирателей — обученной прислугой в смокингах.

Пятую авеню, как и весь Манхэттен, весь день заливал не прекращающийся дождь, и из-за непогоды поток клиентов заметно поредел: обычно оживлённый холл сегодня был пуст, а музыка из скрытых динамиков звучала как-то особенно гулко в этой непривычной тишине. Поздно вечером из своего кабинета вышел Грэйсон — в неожиданно хорошем настроении, с зажжённой сигарой в тонких пальцах. Проходя мимо стойки, за которой Джек без особого энтузиазма перебирал бухгалтерские записи, он небрежно бросил, даже не остановившись:

— Как видишь, работы сегодня нет. Можешь сам немного развлечься, если желаешь.

Фраза прозвучала так буднично, словно он предлагал лишний стакан виски за счёт заведения, а не доступ к запертым в подземельях пленницам. Джек заставил себя изобразить на лице подобие благодарной улыбки, хотя внутри у него всё сжалось от совершенно иного предвкушения — того самого случая, которого он, сам не до конца понимая зачем, ждал со вчерашнего вечера. Перед глазами тут же всплыло лицо миниатюрной рыжеволосой девушки, к которой он несколько раз за минувшие сутки провожал клиентов.

— Можно к той рыжей? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно небрежнее.

Грэйсон усмехнулся уголком губ — коротко, ничего не значаще.

— Иди, — он неспешно затянулся сигарой и, не сказав больше ни слова, скрылся за поворотом коридора.

Джек долго стоял перед знакомой железной дверью, собираясь с духом, словно ему предстояло не постучать, а прыгнуть в ледяную прорубь. Наконец он всё же вошёл.

Элис поднялась с кровати сразу, едва услышав щелчок замка, — на её лице мгновенно расцвела та самая привычная улыбка, отработанная до автоматизма. Она, без единой эмоции в движениях, начала медленно стягивать с плеч бретели кремового белья — так, как выполняют давно выученный, до отвращения знакомый ритуал.

— Не надо, — Джек осторожно поднял раскрытую ладонь.

Элис замерла, удивлённо взглянув на него — впервые по-настоящему посмотрев в лицо, а не куда-то сквозь.

— Я пришёл не за этим, — повторил Джек ещё тише.

Она долго молчала, изучая его настороженным взглядом и пытаясь понять, кто перед ней на самом деле. Очередной клиент с извращённым вкусом к разговорам перед делом? Новый управляющий, желающий проверить товар лично? Или человек Грэйсона, подосланный, чтобы прощупать её на предмет строптивости?

— Тебя действительно похитили? — наконец спросил Джек, не дожидаясь, пока она сама решится заговорить.

Ответа не последовало. Элис лишь плотнее запахнула на себе выбившуюся бретель и отступила на полшага назад, к спинке кровати.

— Ты здесь против своей воли? — повторил он ещё мягче.

Она по-прежнему молчала, и в её зелёных глазах читалась откровенная борьба между инстинктивным желанием выкрикнуть правду первому встречному и многолетней привычкой никому не доверять — привычкой, которую последние дни лишь закрепили намертво.

— Послушай, — Джек медленно опустился на единственный стул у стены, стараясь держаться как можно дальше от кровати, чтобы не пугать её собственным присутствием, — я понимаю, почему ты молчишь. Правда понимаю. Но я хочу, чтобы ты знала, кто я такой. Не потому, что жду от тебя ответной откровенности. Просто... тебе, наверное, надоело видеть перед собой одни только маски.

Он заговорил. Сначала неуверенно, потом всё более свободно, будто плотина, двое суток сдерживавшая эти слова, наконец прорвалась. Рассказал о Денвере, о работе промоутером в боксёрском агентстве, о сорванном главном бое и звонках боссу Картеру, оборвавшем его карьеру одним коротким «ты уволен». О баре «Карлайл», где утопил неудачу в скотче. О коварной незнакомке по имени Эвелин, чья улыбка показалась ему тогда просто везением, а не тщательно расставленной ловушкой. Он говорил и о собственной измене — без единой попытки приукрасить или оправдать себя, — о жене Хелен, оставшейся в Денвере в счастливом неведении, о предложении Грэйсона и, наконец, о том, как оказался здесь, за этой самой стойкой, проверяющим приглашения у людей, чьи лица потом старался забыть как можно быстрее.

Когда Джек закончил, в комнате повисла звенящая тишина. Элис смотрела на него уже совсем иначе — не как на очередной винтик беспощадного механизма, а как на человека, который, при всех своих грехах, тоже оказался пойман в те же самые сети, пусть и совершенно другим способом. Она медленно опустилась на край кровати, обхватив себя руками, и долго молчала, словно собирая последние остатки решимости. Потом заговорила — шёпотом, глядя куда-то в пол перед собой:

— Меня привезли сюда прямо с улицы... Дальше я мало что помню. Мешок на голове, чьи-то руки, машина. А очнулась уже здесь.

Элис рассказала о первом разговоре с Грэйсоном, о его ледяном спокойствии, о собственной ярости и той самой пощёчине, о которой Джек уже успел кое-что услышать от самого Уитмора. Рассказала о Джо Уитморе, о ремнях, о том, как боролась до последнего и как всё равно проиграла. Затем добралась до женщины в белом халате и вдруг замолчала. Джек заметил, как краска медленно заливает её щёки — не смущение, а нечто более глубокое — животный страх, поднимающийся откуда-то из самой глубины памяти.

— Была ещё мексиканка, — произнесла она, не поднимая глаз. — Медсестра. Эррера её звали. Принесла с собой лёд. Не буду рассказывать, что именно она сделала... Просто поверь мне, ты даже представить себе не можешь, что это за боль... — голос дрогнул, но Элис упрямо продолжила. — Я так кричала, что сорвала связки. Мне казалось, меня разрывает изнутри. А в какой-то момент... — она судорожно вздохнула, и щёки вспыхнули ещё сильнее, — в какой-то момент я даже не сдержалась. Обмочилась... Прямо привязанная к этой кровати, как последнее животное. Так и лежала до утра... Нет, ты даже не представляешь, насколько это было ужасно...

Джек сидел неподвижно, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — не от отвращения, а от бессильной ярости, для которой у него не находилось слов.

— Несколько раз я теряла сознание, — продолжала Элис уже чуть спокойнее, хотя голос всё ещё дрожал, — а когда боль немного отступила, решила не открывать глаза. Притворилась, что всё ещё без сознания... И тогда в комнату вошли трое. Грэйсон. Его подручный громила. И девушка.

— Какая девушка?

— Насколько я поняла, та самая Эвелин, которая завербовала тебя в баре. Её фамилия Прескотт, кстати... Во всяком случае, так к ней обращался сам Грэйсон. Они думали, что я без сознания и ничего не слышу. Или просто не воспринимали меня за человека... Грэйсон похвалил эту Прескотт. Сказал, что она отлично справилась — нашла именно того человека, который был им нужен. Эвелин рассмеялась. Ответила, что всё оказалось даже проще, чем она рассчитывала. Безработный мужчина, чужой город, свежая измена жене — такой человек, по её словам, обязательно ухватится за любую возможность, лишь бы не возвращаться домой с пустыми руками.

Элис сделала паузу, и в её взгляде, устремлённом на Джека, проступила едва заметная тень сочувствия.

— Тогда я впервые услышала, зачем ты здесь на самом деле.

Джек нахмурился.

— В каком смысле «зачем»? Я здесь, потому что меня загнали в угол чёртовыми фотографиями, на которых...

— Нет, — перебила Элис, качая головой, — ты не понимаешь. Дело не только в шантаже. Однажды полиция обязательно найдёт это место. Рано или поздно так всегда случается. Однако настоящий хозяин, — она кивнула в сторону двери, — останется в стороне. Во всём обвинят управляющего. Человека, который встречал клиентов, проверял приглашения, принимал деньги, вёл всю бухгалтерию. Тебя, Джек. Ты и есть тот, кого приготовили на роль козла отпущения задолго до того, как ты вообще узнал об этом месте.

Джек почувствовал, как внутри него разливается пробирающий до костей холод — куда более пугающий, чем всё, что он пережил за последние два дня.

— Откуда ты вообще знаешь такие вещи? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдавал охватившего его ужаса. — Про Грэйсона? Про то, как всё устроено?

— Ещё на воле я была знакома с одной опытной профессионалкой. Она проработала на улице куда дольше, чем я, и рассказывала истории, в которые я никогда до конца не верила. Что в Нью-Йорке уже несколько месяцев пропадают девушки — одна за другой, без следа. Что существует человек, который держит под собой чуть ли не всех уличных проституток города. И что ему помогают. Причём не какие-то мелкие сошки, а люди наверху, в самой полиции... — Элис сделала глубокий вдох, будто набираясь смелости произнести следующие слова вслух. — Харрингтон... Роберт Харрингтон. Шеф полиции. Они с Грэйсоном работают в тандеме. Грэйсон просто переберётся в новое укрытие со всем имуществом, а Харрингтон получит очередную звёздочку на погоны за «разоблачение» громкого дела. Они продолжат как ни в чём не бывало, а тебя ждёт электрический стул.

Джек невольно вспомнил слова пожилого журналиста, сказанные ему в первый же день на Мэдисон-сквер-гарден, — те самые, смысл которых тогда так и остался для него загадкой: «В Нью-Йорке редко проигрывает тот, кто действительно играет». Сейчас эта фраза внезапно обрела совершенно новый, куда более зловещий смысл.

В комнате надолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом невидимых труб за стеной. Элис вдруг подняла глаза и слабо улыбнулась:

— Знаешь, Грэйсон и правда умеет ломать людей... По-настоящему ломать. Не кулаками, не криком — а так, что человек сам перестаёт понимать, где заканчивается его собственная воля и начинается то, что в него вложили... Даже представить страшно, что он придумал для остальных девушек здесь. Для тех, кто оказался не такой... сговорчивой, как я в итоге стала... — она опустила взгляд, задумчиво разглядывая собственные руки. — Если всё-таки выберешься отсюда, Джек, пожалуйста... больше никогда не изменяй своей жене. Слышишь меня?

— Если выберусь, — Джек улыбнулся в ответ, — обещаю.

Он поднялся со стула, легонько кивнул и вышел в коридор, где всё так же ярко горели настенные лампы. Дверь закрылась за его спиной с привычным металлическим щелчком. Джек стоял неподвижно в пустом коридоре несколько секунд, чувствуя, что вышел из этой комнаты уже совсем другим человеком. Ещё утром он был просто напуганным управляющим, покорно исполняющим чужие приказы в надежде однажды выбраться отсюда живым. Теперь он знал куда больше — и знал, что это самое знание уже не отпустит его до конца, каким бы путём ни развернулись дальнейшие события. Молчание теперь превращало его в такого же виновного, как и тех, кто построил этот подземный ад собственными руками.

Глава 11. Жёлтые стены

Психиатрическая лечебница «Гринвейл» располагалась в самом конце Оливер-авеню в Куинсе — там, где городская застройка постепенно редела, уступая место разрозненным пустырям и голым тополям, обрамлявшим территорию клиники высокой оградой. Мэгги стояла перед металлическими воротами с облупившейся чёрной краской уже несколько минут, не решаясь войти, — в тёмно-синем шерстяном пальто с широким поясом, туго перехватывающим талию, и в такого же цвета берете, из-под которого выбивались непослушные пряди каштановых волос. Сегодня она сознательно выбрала более строгий стиль, ведь догадывалась, что предстоящий разговор потребует куда больше сдержанности, чем требовали обычные журналистские будни.

Само здание клиники — массивное, четырёхэтажное, из потемневшего от времени и городской копоти кирпича — производило гнетущее впечатление уже одним своим видом: узкие решетчатые окна, облезлая парадная лестница, ведущая к тяжёлым дверям с матовыми стёклами. Территория, некогда, вероятно, задуманная как ухоженный сад для прогулок пациентов, давно превратилась в неопрятный пустырь с редкими скамейками, на одной из которых сейчас неподвижно сидела пожилая женщина в больничной робе, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами.

Мэгги толкнула тяжёлую дверь и вошла в холл, где её немедленно охватил характерный больничный запах — карболки, хлорки и чего-то приторно-сладковатого. За стойкой дежурная сестра равнодушно листала журнал регистрации, а вдоль дальней стены, на жёстких деревянных скамьях, сидели несколько посетителей, ожидавших разрешения на визит к своим родственникам.

— Я к Нэнси Миллер, — произнесла Мэгги, протягивая удостоверение журналиста. — Я договаривалась о...

Договорить она не успела. Не дожидаясь дальнейших объяснений, дежурная сестра поднялась и, коротко кивнув, попросила подождать буквально минуту. А спустя несколько мгновений к Мэгги вышла сама заведующая отделением — высокая, худощавая женщина лет пятидесяти с гладко зачёсанными назад седеющими волосами, в накрахмаленном белом халате и очках в тонкой металлической оправе. Доктор Эстер Синклер — так значилось на приколотом к халату бейдже — производила впечатление человека, привыкшего держать всё вокруг себя под тотальным контролем.

— Мисс Салливан, — произнесла она сухим тоном, протягивая узкую холодную ладонь, — рада знакомству. Прошу за мной.

Мэгги невольно удивилась подобному вниманию к обычной журналистке — ей представлялось, что придётся долго убеждать младший персонал, ссылаться на редакционное удостоверение, а то и вовсе получить отказ. Однако доктор Синклер, судя по всему, была заранее осведомлена о её визите и без единого лишнего вопроса повела Мэгги через длинный коридор вглубь здания. Коридоры «Гринвейл» были выкрашены в тот же безрадостный горчично-жёлтый цвет, который, казалось, покрывал здесь абсолютно всё: стены, обшарпанные плинтусы, даже потолок, местами тронутый бурыми разводами от протечек. Свет из редких ламп ложился на эти стены каким-то особенно тревожным оттенком, словно вся больница была выкрашена в цвет затянувшейся, никак не проходящей желтухи. Мимо них то и дело проходили санитары, толкавшие тележки с подносами, а откуда-то из глубины коридора доносился приглушённый стон — не то боли, не то бесконечной тоски.

Палата Нэнси Миллер оказалась в самом конце коридора — тесное помещение без двери в привычном понимании: проём закрывала лишь массивная решётчатая рама, сквозь прутья которой можно было разглядеть узкую железную кровать, привинченный к полу табурет и зарешеченное окно под самым потолком. Стены здесь были выкрашены в тот же гнетущий горчичный цвет, что и коридоры, — цвет, от которого у самой Мэгги уже через несколько минут начала ныть голова.

— Пятнадцать минут, — предупредила доктор Синклер, отпирая решётчатую дверь длинным ключом на связке. — Пациентка легко возбудима. При первых признаках беспокойства я вынуждена буду прервать визит.

С этими словами она удалилась, оставив Мэгги наедине с молодой женщиной, сидевшей на краю кровати. Нэнси Миллер оказалась совсем ещё юной — на вид не старше двадцати пяти лет, — с коротко остриженными тёмными волосами, неровно подрезанными чуть выше плеч, и худым, измождённым лицом, на котором выделялись огромные, неестественно тёмные глаза. В этих глазах читалось не столько безумие, сколько беспросветная усталость — усталость человека, который слишком долго боролся с чем-то невидимым и давно перестал верить, что борьба когда-нибудь закончится в его пользу. Больничная роба серовато-бежевого цвета висела на её худых плечах, как на вешалке.

Первые минуты Нэнси молчала, глядя куда-то в пространство поверх плеча Мэгги отсутствующим взглядом, словно её мысли блуждали где-то далеко от больничной палаты. Она прерывисто дышала, и Мэгги, наблюдая за ней, невольно засомневалась: а что, если Рейли всё-таки ошибся? Что, если перед ней действительно просто тяжело больная девушка, а совпадение фамилий — не более чем жестокая игра случая?

— Нэнси, — начала Мэгги, осторожно присаживаясь на единственный табурет напротив кровати. — Меня зовут Мэгги Салливан. Я журналист. Ищу свою сестру. Мне кажется, с ней могло случиться то же самое, что и с вами.

Никакой реакции не последовало. Нэнси продолжала смотреть в одну точку где-то на стене, будто вовсе не слышала обращённых к ней слов.

— Нэнси, пожалуйста, — Мэгги подалась чуть ближе. — Я знаю, что вам, наверное, очень страшно говорить об этом, но мне больше не к кому обратиться.

Прошла ещё минута полного молчания, прежде чем Нэнси наконец медленно перевела взгляд на Мэгги. Она несколько раз крепко зажмурилась, словно собирая остатки воли, и лишь потом заговорила — тихо, сбивчиво, то и дело останавливаясь на середине фразы.

— Я работала на улице... Возле Таймс-сквер... С девятнадцати лет.

Мэгги в буквальном смысле превратилась в слух, но Нэнси замолкла.

— Машина... — продолжила она спустя минуту. — Большой джип... чёрный. Мужчина попросил меня сесть. Сказал, что заплатит за целую ночь. Я села. А очнулась уже... — она вновь замолкла и потёрла запястья тонкими пальцами, будто вспоминая давно исчезнувшие следы верёвок, до сих пор саднящие под кожей, — очнулась уже связанной. В незнакомой комнате.

— Вы помните, где это было? — Мэгги затаила дыхание, доставая из сумочки блокнот. — Какой-нибудь адрес, район, название улицы?

Нэнси надолго замолчала, глядя опять куда-то мимо собеседницы потерянным взглядом. Где-то в коридоре громко хлопнула дверь, и Нэнси вздрогнула всем телом, испуганно вжав голову в плечи.

— Не помню... — прошептала она наконец, зажмурившись перед тем, как продолжить. — Было темно. Мешок на голове, потом... — она снова замолчала, нервно потирая запястья. — Но... когда я сбегала... помню картины. Много картин. И статую, кажется, женскую. Будто я оказалась внутри музея. Огромные золотые рамы, тишина, запах воска... Я подумала тогда, что схожу с ума — где ещё держат пленниц, если не в подвале какой-нибудь трущобы? А там были картины. Настоящие, дорогие картины...

Мэгги торопливо записывала каждое слово, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Нэнси, я понимаю, что вам тяжело, — она постаралась вложить в голос как можно больше ласки, — но, пожалуйста, попробуйте описать внешность похитителей. Кем они были?

Нэнси долго молчала, а её глаза вновь заполнились той самой непроглядной пустотой. Затем, без всякого предупреждения, её худые плечи затряслись — сначала едва заметно, потом всё сильнее, — и она разрыдалась, закрыв лицо ладонями, словно пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний. Мэгги, не раздумывая, подалась вперёд и обняла её за плечи, чувствуя, как Нэнси прижимается к ней всем телом, содрогаясь от беззвучных всхлипов.

Именно в этот момент в дверях палаты появилась доктор Синклер — уже со шприцем и небольшим стеклянным флаконом в руках, будто заранее знала, что разговор придётся прерывать именно так.

— Довольно, — резко произнесла она, окинув обеих неодобрительным взглядом. — Я предупреждала, что подобные разговоры вредят пациентке. Она и без того крайне возбудима.

— Прошу вас, ещё пару минут, — попыталась возразить Мэгги, но заведующая уже решительно направлялась к кровати.

Мэгги заметила, как переменилось лицо Нэнси при виде шприца в руках доктора Синклер. В её глазах не было обычного страха перед уколом или болью — в них читалось нечто гораздо более страшное: глухое отчаяние человека, прекрасно знающего, что должно случиться дальше, и совершенно бессильного этому помешать.

— Это ей не повредит, — сухо заметила доктор Синклер, обращаясь скорее к Мэгги, чем к пациентке, и деловито поднимая подол больничной робы Нэнси. — Лёгкое успокоительное. В её состоянии это необходимая мера.

Игла мягко вошла в ягодицу, и уже спустя несколько секунд взгляд Нэнси начал терять остатки сосредоточенности, заполняясь стеклянной пеленой.

— Прошу вас пройти со мной, мисс Салливан, — заведующая указала на дверь.

Мэгги вышла в коридор, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от гневной обиды. Несколько минут она уговаривала доктора Синклер позволить ей вернуться в палату хотя бы ненадолго — под предлогом того, что не успела попрощаться, — и в конце концов та, поколебавшись, всё же уступила, явно рассчитывая, что увиденное быстро отобьёт у настойчивой журналистки всякое желание возвращаться сюда снова.

Мэгги вошла обратно в палату — и застыла на пороге. Девушки, с которой она разговаривала всего несколько минут назад, больше не существовало. Нэнси лежала на кровати, широко раздвинув ноги, и бормотала что-то бессвязное — обрывки фраз про войну, про марсиан, спускающихся с небес на серебристых кораблях, про какого-то генерала, который якобы прятался под её кроватью ещё вчера ночью. Её взгляд утратил всякую осмысленность, скользя по стенам палаты и не различая ни предметов, ни людей перед собой. Больничная роба была задрана выше пупка, а руки двигались хаотично, бесцельно теребя то, что скрывали густые лобковые волосы.

Мэгги стояла в дверном проёме, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Ещё совсем недавно перед ней сидела испуганная, но абсолютно вменяемая девушка, отчаянно пытавшаяся рассказать правду о пережитом кошмаре. Сейчас же перед ней было лишь тело, послушно исполнявшее команды затуманенного препаратами рассудка, — живое доказательство того, насколько легко можно стереть человека изнутри, даже не прикасаясь к нему.

— Видите? — негромко произнесла доктор Синклер, вставшая у неё за спиной. — Именно поэтому подобные визиты крайне нежелательны, мисс Салливан. Пациентка совершенно нестабильна.

Мэгги медленно отступила назад, в коридор, чувствуя, что продолжать разговор дальше уже не имеет никакого смысла. Единственный живой свидетель, способный подтвердить существование того, что она искала, был заперт не только за решёткой этой палаты, но и внутри собственного, окончательно разрушенного сознания.

— Боже мой, — прошептала она, подумав об Элис. — Что же с ней сделали...

***

На улице снова моросил мелкий дождь. Мэгги остановилась у чугунных ворот клиники, застёгивая пальто до самого горла и пытаясь унять дрожь, которая, как ей казалось, никак не была связана с холодной нью-йоркской погодой. Она уже собиралась поймать такси, когда её взгляд случайно скользнул по противоположной стороне улицы — у обочины, чуть в стороне от единственного уличного фонаря, стоял неприметный серый автомобиль без опознавательных знаков полиции. За рулём, слегка приоткрыв окно и прикуривая сигарету, сидел человек, чьё лицо Мэгги узнала мгновенно, несмотря на дождь и расстояние между ними, — лейтенант Фрэнк Мэллори.

Их взгляды на мгновение встретились. Мэллори, не выразив ни малейшего удивления, тут же отвернулся, завёл двигатель и, не оглядываясь, тронулся с места, быстро растворившись в потоке вечернего движения.

Глава 12. Своя игра

Джек стоял за стойкой в дальнем конце просторного зала. Кожаные диваны иссиня-чёрного цвета пустовали. Ровно как и барная стойка — с вымытыми до блеска бокалами и целым арсеналом бутылок элитного алкоголя. Из скрытых динамиков всё так же лилась ненавязчивая джазовая мелодия, но сегодня она казалась Джеку издевательской — слишком лёгкой и беспечной для мыслей, которые крутились у него в голове вот уже добрых три часа.

С того самого разговора с Элис прошло немало времени — минула вся вторая половина вечера, — а он до сих пор не мог заставить себя думать о чём-либо другом. Слова пленницы прочно въелись в память, и теперь, стоя за своей аккуратной стойкой в свете приглушённых ламп, Джек уже не видел перед собой просто подпольный бордель. Он видел систему. Огромную, разветвлённую и продуманную до последней детали, словно кем-то тщательно вычерченный часовой механизм. Вербовщики вроде Эвелин, отыскивающие подходящих жертв среди павших духом мужчин. Палачи вроде Уитмора и медсестры Эрреры, ломающие волю там, где бессильны уговоры. Покупатели — вся эта респектабельная публика в дорогих костюмах, которая приходила сюда, как в обычный клуб по интересам. И, наконец, покровители — люди в форме, призванные защищать закон, а на деле давно продавшие его оптом, вместе с собственной совестью.

Каждая открывающаяся дверь теперь казалась ему дверью тюремной камеры. Каждый благообразный посетитель в безупречном костюме — человеком, добровольно покупающим чужую боль, расфасованную и упакованную с той же деловитой аккуратностью, с какой в приличных лавках продают элитный табак. Даже улыбки девушек, которых охрана время от времени проводила через холл, больше не казались ему просто вымученной работой — в них чудился беззвучный крик, спрятанный под маской отработанного до автоматизма гостеприимства.

Однако страшнее всего было не это. Страшнее всего было понимание того, что теперь неизбежно ждало его самого. До этой ночи Джек как-то умудрялся не додумывать мысль до конца, гнал её прочь всякий раз, стоило ей подступить чуть ближе, но сейчас, в тишине пустого холла, отгородиться от неё уже не получалось. Рано или поздно полиция — та её часть, которая ещё не была куплена с потрохами, — доберётся до этого места. И когда это случится, отвечать придётся не Грэйсону, надёжно спрятанному за кулисами всей этой машины. Отвечать придётся человеку за стойкой. Управляющему. Тому, кто встречал клиентов, проверял приглашения, вёл учётную книгу, — тому, чьё имя стоит на каждой странице этого проклятого гроссбуха. Ему. Именно ему. Похищение. Незаконное удержание. Соучастие в сексуализированных преступлениях против десятков женщин. Джек прекрасно представлял себе, как это будет выглядеть в зале суда — если вообще дойдёт до суда, а не ограничится тихой расправой где-нибудь в переулке ещё до того, как он успеет произнести хоть слово в свою защиту. Электрический стул. Или газовая камера где-нибудь в другом штате, если дело решат передать федералам. Он читал о подобных процессах в газетах, и никогда прежде не задумывался, каково это: сидеть по другую сторону судейского барьера, зная, что весь город, ещё вчера казавшийся тебе просто серым мегаполисом, теперь жаждет твоей крови, даже не подозревая, что настоящие виновники в это самое время спокойно потягивают виски в собственных особняках.

Вдруг Джек осознал, что никогда больше не увидит Хелен. Эта мысль резанула его так внезапно и так глубоко, что он невольно вцепился пальцами в край стойки, ища опору. Хелен, которая сейчас, наверное, сидит одна за кухонным столом в их маленьком доме в Денвере, разговаривая сама с собой за завтраком, как и обещала в то майское утро. Хелен, которая понятия не имеет, что муж, которого она провожала с тем трепетным беспокойством, уже никогда не вернётся домой тем же человеком — если вообще вернётся. Он никогда больше не обнимет её так, как обнимал в то последнее утро на кухне, среди запаха кофе и мокрой денверской земли. Никогда не услышит её музыкального смеха, которым, как ему тогда казалось, будет наслаждаться всю оставшуюся жизнь.

И здесь, в тишине пустого холла, Джека настигла настолько простая и настолько беспощадная мысль, что он чуть не задохнулся от её тяжести: если бы он тогда, в первую же ночь в этом городе, не поддался соблазну, не позволил себе увлечься улыбкой чужой женщины в баре, — ничего из этого просто не произошло бы. Не было бы фотографий в конверте. Не было бы шантажа. Не было бы кабинета Грэйсона и устного согласия, вырванного страхом. Верность — та самая будничная верность, над которой так легко смеяться после третьего бокала виски, — оказалась вовсе не пустым словом из церковной клятвы. Она была единственной надёжной стеной между человеком и пропастью, в которую он мог рухнуть в любую минуту слабости. Джек сам разрушил эту стену — одним пьяным вечером, одним минутным желанием почувствовать себя свободным от собственной семейной жизни, — и теперь расплачивался за эту слабость куда более страшной ценой, чем мог себе представить в самом кошмарном сне.

Как ему выбраться отсюда? Он снова и снова задавал себе этот вопрос, разглядывая в пустой зал — неподвижных охранников у входа, закрытую дверь кабинета Грэйсона в дальнем конце коридора — но ответа не находил. Убежать невозможно: наверху его ждёт полиция, готовая надеть наручники в ту же секунду, когда всё это выплывет наружу, а внизу — только смерть от рук людей, для которых убить человека легче, чем осушить стакан бурбона. Молчать и покорно ждать своей участи он тоже больше не мог — точно не после разговора с Элис и точно не после того, что она рассказала ему шёпотом в своей комнате.

За стеклянным потолком галереи, там, наверху, на Пятой авеню, дождь усилился до настоящего ливня — Джек слышал его безостановочный шум даже здесь, глубоко под землёй, будто сам Нью-Йорк плакал вместе с ним, не в силах ничем помочь. Посетителей в такую погоду не было. Грэйсон так и не вышел из своего кабинета за весь вечер — лишь однажды приоткрыл дверь, чтобы бросить короткое распоряжение проходившему мимо охраннику, и снова скрылся за ней. Джек невольно усмехнулся собственным мыслям. Даже ливень, даже пустой холл, даже отсутствие единого клиента — ничто не могло остановить этот огромный и безупречно отлаженный механизм. Он работал в любую погоду, при любых обстоятельствах, потому что был выстроен не для конкретного вечера, а на долгие годы вперёд.

***

В начале четвёртого часа утра в галерею вошёл мужчина в дорогом плаще с широкими лацканами, безукоризненно сидевшем на его атлетичной фигуре. Он держался с той непринуждённой уверенностью, которая отличает людей, привыкших входить в любую дверь без стука. Лениво перекатывая во рту жевательную резинку, он по-приятельски кивнул охранникам у входа, словно заглядывал сюда далеко не в первый раз.

Джек несколько секунд разглядывал его из-за стойки, стараясь понять, откуда ему знакомо это лицо — уверенное, надменное, с той нарочитой аккуратностью в укладке волос, которая выдаёт человека, привыкшего подолгу любоваться собственным отражением. И тут его осенило: газета. Совсем недавно, ещё до всех этих событий, он мельком просматривал свежий выпуск в номере отеля «Астор» и наткнулся на большую статью с фотографией — молодой лейтенант полиции Нью-Йорка, раскрывший громкое ограбление ювелирного магазина на Мэдисон-авеню. Одна из самых перспективных фигур в управлении, писали газетчики. Образец честности и профессионализма для целого поколения молодых офицеров. Фрэнк Мэллори. Тот самый человек, чья фотография ещё несколько недель назад символизировала для всего города надежду на честный закон, сейчас неспешно приближался к стойке подпольного борделя с видом завсегдатая, явившегося за привычным вечерним развлечением.

— Ключ, — бросил Мэллори, останавливаясь перед Джеком и даже не потрудившись поздороваться.

— Какую комнату, сэр? — спросил Джек, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него всё похолодело от одной лишь мысли о том, что могло скрываться за этим лаконичным запросом.

— Рыжую, — Мэллори чуть скривил губы в подобии улыбки. — Она ведь у вас новенькая, не так ли?

Джек молча протянул ключ, чувствуя, как в груди тяжело сжимается сердце. Комната. Рыжая. Элис. Он прекрасно понимал, что ничего не может изменить, что любая попытка вмешаться закончится для него в лучшем случае избиением, а в худшем — куда более скорой расправой, чем та, которая уготована в будущем. Оставалось лишь стоять за стойкой, механически перебирая страницы учётной книги, и ждать. Каждая минута тянулась мучительно долго, будто время намеренно замедляло свой ход, чтобы продлить бессильную пытку.

Спустя, как показалось Джеку, целую вечность, дверь снова открылась, и Мэллори вышел в коридор с тем же невозмутимым спокойствием, с каким входил, — поправляя воротник плаща и продолжая лениво жевать резинку, словно только что завершил самую обыкновенную деловую встречу, а не покинул комнату испуганной пленницы. Он неторопливо подошёл к стойке.

— Проводи меня к мистеру Грэйсону, — произнёс он тоном, в котором не было ни капли просьбы — только отработанная уверенность человека, давно знающего дорогу, но сохраняющего видимость соблюдения формальностей.

Джек молча вышел из-за стойки и повёл его через коридор — мимо всё тех же железных дверей и могильной тишины за ними, — к кабинету Грэйсона в самом конце подземного лабиринта. Он осторожно постучал.

— Входите, — из-за двери тут же донёсся тихий голос.

Джек толкнул дверь. Мэллори прошёл внутрь без малейшего колебания, будто оказывался здесь далеко не впервые, и Грэйсон, оторвавшись от бумаг на своём массивном столе, встретил его лёгкой улыбкой — той самой, какой встречают старого и проверенного временем знакомого. Джек успел увидеть лишь крепкое рукопожатие, прежде чем дверь закрылась перед самым его носом. Он долго стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой сейчас, судя по всему, продолжалась обыденная беседа двух старых компаньонов. Слова Элис, сказанные накануне — про Харрингтона, про полицию, про людей, помогающих Грэйсону сверху, — окончательно перестали быть просто домыслами напуганной девушки. Они превратились в неопровержимый факт, увиденный собственными глазами. Полиция — по крайней мере, часть её, причём часть далеко не последняя, — действительно стояла по одну сторону баррикад с теми, кто похищал, ломал и продавал чужие жизни.

***

Позже той же ночью работа окончательно прекратилась — последние клиенты давно разошлись, ливень над Пятой авеню так и не думал стихать, и Джек наконец вернулся в свою комнату: узкая кровать с бордовым покрывалом, шкаф, встроенный бар, полка с книгами, до которых у него так и не дошли руки. Он опустился на край кровати и долго сидел неподвижно в темноте, ощущая, как перед глазами одно за другим всплывают лица. Элис, с её измученной улыбкой и непрерывным страхом в зелёных глазах. Эвелин, чей смех теперь казался ему воплощением холодного расчёта. Грэйсон, невозмутимый и ледяной. Теперь ещё и Мэллори — символ той самой полицейской чести, которая на поверку оказалась не более чем удобной декорацией.

Все эти лица неожиданно сложились перед его внутренним взором в целостную картину, и картина эта не оставляла места для сомнений: закон никогда не придёт сюда. Не потому, что закон бессилен. А потому, что сам закон давно сидит за одним столом с преступниками, деля с ними прибыль и молчаливое соучастие. И тогда в его голове родилась мысль — настолько простая и настолько чёткая, что сердце Джека внезапно застучало быстрее, а ладони покрылись липкой испариной, несмотря на прохладу подземной комнаты. Если эту систему невозможно разрушить снаружи, остаётся лишь один путь. Ударить изнутри. По самому сердцу этого механизма.

Грэйсона нужно убить.

Не арестовать. Не разоблачить перед честным судом, которого попросту не существует в этом городе. Убить. Собственными руками. Не дожидаясь ничьей помощи и не рассчитывая на чудо. Джек поразился той пугающей ясности, с какой мысль прозвучала у него в голове, — ни следа паники, ни капли сомнения — словно решение вызрело в нём задолго до этой минуты, и сейчас он лишь наконец набрался смелости признаться в этом самому себе. В висках стучало, дыхание участилось, и на мгновение ему показалось, что даже стены тесной комнаты слышат каждый удар его сердца.

Он поднялся с кровати и принялся лихорадочно оглядывать скудную обстановку вокруг — деревянный стул у стола, тяжёлое металлическое основание настольной лампы, пустую стеклянную бутылку из-под бурбона, хрустальную пепельницу на тумбе, чугунную спинку собственной кровати. Любой из этих предметов, при должной решимости, мог однажды стать оружием. Но момент ещё не настал: Грэйсон почти никогда не оставался в одиночестве дольше нескольких минут, а свора вооружённых телохранителей, словно бесшумные тени, вечно маячила где-то поблизости, готовая вмешаться при первом же подозрительном движении. Нужно было ждать. Выжидать подходящую секунду с той самой холодной и расчётливой терпеливостью, без которой успех в подобном деле попросту невозможен.

Джек ещё несколько минут неподвижно стоял в темноте, чувствуя, как бешеный стук сердца постепенно начинает выравниваться, уступая место хирургической сосредоточенности. Затем он рванул к письменному столу и, не включая верхний свет, зажёг лишь настольную лампу, отбрасывающую тусклый круг на исцарапанную деревянную поверхность.

Он взял чистый лист бумаги. Взял ручку. И начал писать — быстро, уверенно, без единой помарки или исправления, будто эти слова давно созрели где-то глубоко внутри и лишь дожидались подходящего момента, чтобы вырваться на бумагу. Он не позволял себе останавливаться, не позволял сомнениям взять верх, — рука двигалась стремительно, ритмично, с напором, пока наконец не вывела последнюю строку.

Закончив, Джек внимательно перечитал написанное, а затем аккуратно сложил лист — сперва вдвое, потом ещё раз, и ещё, пока тот не превратился в плотный квадратик размером не больше спичечного коробка. Он спрятал его в трусах, прижав как можно ближе к телу, — там, где даже при самом тщательном обыске никто не догадался бы искать. Затем погасил настольную лампу, и комната погрузилась в знакомый полумрак, разбавленный лишь тусклым светом, просачивавшимся из-под двери.

Джек лёг на кровать, глядя в невидимый в темноте потолок, и впервые за время, проведённое в этом подземном аду, ощутил нечто отдалённо похожее на спокойствие. Он начал собственную игру.

Глава 13. После полуночи

Мэгги сидела на краю своей кровати в тёмной квартире, обхватив колени руками, и мысли одна за другой выстраивались в её голове с той пугающей ясностью, которая обычно приходит только глубокой ночью, когда дневная суета уже не в силах притупить работу разума.

Детектив Рейли оказался прав. Прав на все сто, как бы отчаянно ей ни хотелось, чтобы это оказалось лишь нелепой цепочкой случайностей. В Нью-Йорке действительно существовала банда, похищающая девушек прямо с улиц, и полиция — та самая полиция, куда она обращалась за помощью в первый же день, — вовсе не бездействовала по недосмотру. Она бездействовала намеренно.

Мэгги шаг за шагом прокручивала в памяти сегодняшний визит в клинику «Гринвейл» — и чем дольше вспоминала, тем яснее проступали детали, которым она в тот момент не придала должного значения. Заведующая отделением встретила её лично. Не медсестра, не дежурный по этажу — сама доктор Синклер, будто заранее знавшая о её приходе, будто её появление там было согласовано заранее с кем-то, кто счёл нужным приставить к обычной журналистке персональное сопровождение. И как быстро, без единого лишнего вопроса, без формальностей, которых Мэгги ожидала от любого серьёзного медицинского учреждения, её провели прямиком в палату к Нэнси Миллер.

А потом — этот укол. Мэгги вновь увидела перед глазами испуганное лицо Нэнси. Услышала её сбивчивый, но абсолютно цельный рассказ о работе на улицах и внезапном похищении. И то, как буквально через несколько минут после инъекции эта же самая девушка превратилась в бессвязно бормочущее существо, неспособное отличить собственную палату от поля боя. Обычное успокоительное так не действует. Мэгги видела достаточно нервных срывов среди коллег по редакции, чтобы знать разницу между седацией и тем, что доктор Синклер сделала с Нэнси прямо у неё на глазах. Это было не лекарство, а заглушение — намеренное и профессионально выверенное заглушение единственного живого свидетеля.

Наконец, Мэллори — тот самый лейтенант, встретивший её в главном полицейском управлении после разговора с соседкой Элис, — обаятельный молодой офицер с бесчисленными перстнями на пальцах. Именно он стоял у ворот клиники и наблюдал за ней. Не случайно проезжал мимо. Наблюдал.

Мэгги взвесила все факты, и они сложились в единую, слишком отчётливую картину, чтобы списать её на разыгравшееся воображение перегруженного бессонницей рассудка. Возвращаться в «Гринвейл» во второй раз было бы откровенным самоубийством — там, судя по всему, за ней теперь следили не менее внимательно, чем за самой Нэнси.

И тут её осенило. Мэгги резко поднялась с кровати, подошла к шкафу и распахнула дверцы с лихорадочной поспешностью. Строгое бежевое пальто, в котором она проходила все последние дни, полетело обратно на вешалку — слишком узнаваемое для того, что она задумала. Она достала простой тёмный плащ без каких-либо украшений, повязала голову скромным платком, туго затянув узел под подбородком, и сменила элегантные туфли на удобные ботинки, в которых можно было бы, если понадобится, бежать. В таком виде она вполне могла сойти за одну из тысяч безымянных нью-йоркских девушек, возвращающихся с ночной смены, а вовсе не за настойчивую журналистку, которую, возможно, уже взяли на заметку.

Она сунула в карман плаща блокнот, огрызок карандаша и последние наличные, какие нашлись в квартире, накинула на плечо сумку и, не оглядываясь на собственное отражение в зеркале прихожей, выбежала за дверь, вниз по знакомой лестнице — туда, где её уже поджидала безлунная нью-йоркская ночь.

***

Стояла на редкость тёплая для мая ночь — впервые за неделю в небе над Манхэттеном не было дождя, и это странным образом придавало городу совершенно иное, празднично-весеннее настроение. Мэгги шла вниз по Бродвею — воспетой в бесчисленных песнях улице, которая широкой лентой рассекала весь остров с севера на юг, — и с каждым кварталом город вокруг неё менялся, как оживающая сцена в театре теней.

Начав путь ещё в верхней части Бродвея, неподалёку от Гарлема, где по вечерам из открытых окон доносились обрывки джаза и блюза, а редкие прохожие неспешно прогуливались мимо закрытых на ночь витрин, Мэгги медленно спускалась всё дальше на юг — туда, где огни становились ярче, а шум оживлённее, туда, где спал самый праведный житель Нью-Йорка, а самый грешный только начинал свою ночную жизнь.

Ближе к Таймс-сквер улица преобразилась окончательно. Гигантские неоновые вывески — «Кэмел», «Честерфилд», «Кэнэдиан Клаб» — заливали мокрый от недавних дождей асфальт разноцветными бликами. Такси нескончаемым потоком катили по проезжей части, то и дело сигналя друг другу. Из распахнутых дверей баров вырывались взрывы смеха и обрывки музыки. Компании подвыпивших мужчин в шляпах и элегантных пальто шумно переходили от одного заведения к другому. Дважды к Мэгги подступали разгорячённые весельчаки — один предлагал угостить её коктейлем в «Критерионе», другой просто хотел познакомиться, — но она вежливо отстранилась от обоих, безошибочно чувствуя, что это не те люди, которых она ищет.

Наконец она остановилась на самом краю Таймс-сквер, укрывшись в густой тени под козырьком закрытого на ночь магазина — там, куда не доставал мигающий свет ближайшего рекламного щита. Отсюда, оставаясь полностью незаметной, она могла спокойно наблюдать за всей площадью — за громадой Эмпайр-стейт-билдинга, темнеющей вдалеке на фоне ночного неба, за нескончаемым людским потоком, за яркими афишами кинотеатров.

Чуть поодаль, у самого края тротуара, собралась компания молодых девушек в ярких платьях — они смеялись, курили, поправляли причёски, привлекая внимание проходящих мимо мужчин той отработанной непринуждённостью, которая выдавала в них настоящих профессионалок. Мэгги неотрывно наблюдала за ними, чувствуя, как в груди сжимается что-то леденящее.

В таком напряжённом и изматывающем ожидании прошёл почти час. Мэгги уже начала думать, что этой ночью ничего не случится, когда у обочины, чуть в стороне от компании девушек, бесшумно остановился чёрный «Кадиллак». Мэгги напряглась всем телом. Из джипа вышел широкоплечий мужчина с густой бородой и выбритой наголо головой — даже издалека было заметно, как перекатываются под чёрной кожаной курткой мощные, словно вытесанные из камня, мышцы. Он держался с уверенностью человека, привыкшего добиваться своего без лишних усилий, — не крался, не оглядывался, а шёл открыто, заранее зная, что никто здесь не осмелится ему помешать.

Он подошёл к одной из девушек — миниатюрной брюнетке с короткой, аккуратно завитой стрижкой, в тесном платье цвета вишни, — и та мгновенно расцвела улыбкой, откинув голову и рассмеявшись какой-то его фразе. Он что-то сказал ей вполголоса, и она рассмеялась снова, на этот раз чуть смущённо, прикрыв рот ладонью. Со стороны сцена выглядела невинно — обычное уличное знакомство, каких на этой площади случались десятки за одну только ночь.

Мэгги смотрела на девушку — совсем юную, живую, всё ещё улыбающуюся, — и в груди у неё полыхал пожар чувств. На месте этой брюнетки легко могла оказаться Элис. Возможно, именно так всё и началось: обычный вечер, обычный флирт, обычная машина у обочины. Мэгги больше не судила сестру — это чувство исчезло где-то между слезами первой ночи и разговором с Артуром Миллером в баре. Осталась только ноющая боль и отчаянное желание успеть прийти на помощь. На мгновение ей до дрожи захотелось выбежать из своего укрытия, чтобы закричать, предупредить, оттащить брюнетку от этого бородатого гиганта — оттащить силой, если понадобится. Но она заставила себя остаться на месте, царапая ногтями кирпичную стену за спиной. Стоит вмешаться сейчас — и след оборвётся навсегда, а вместе с ним оборвётся и последняя надежда найти Элис.

Мужчина галантно распахнул перед девушкой дверь автомобиля, помог ей устроиться на сиденье и сам сел за руль. «Кадиллак» плавно тронулся с места и покатил вниз по Бродвею. В ту же секунду Мэгги выбежала из своего укрытия. Первое такси пронеслось мимо, даже не сбавив скорости, — водитель, судя по всему, не заметил размахивающую руками пассажирку в темноте. Второе тоже проскочило дальше, обдав её брызгами с мостовой. Тогда Мэгги, не раздумывая больше ни секунды, выбежала прямо на середину проезжей части. Жёлтый «Плимут» с покатой крышей затормозил в считаных дюймах от её талии, взвизгнув шинами по асфальту. Пожилой водитель — щуплый старик с седой бородкой в стиле Рекса Стаута — опустил стекло и высунул свою плешивую голову:

— Вы вообще соображаете, что делаете?! Я же мог вас размазать, чёрт дери!

— Простите, — выдохнула Мэгги, уже вцепившись в дверную ручку. — Пожалуйста, мне очень нужна ваша помощь. Видите тот чёрный «Кадиллак»? Прошу вас, пожалуйста, не потеряйте его из виду!

Какое-то время таксист колебался, хмуро разглядывая её сквозь приспущенное стекло, — но, встретившись взглядом с её глазами, полными неподдельного страха, молча кивнул и щёлкнул рычагом передачи.

— Садитесь, — только и сказал он.

Погоня оказалась куда сложнее, чем Мэгги могла себе представить. «Кадиллак» несколько раз скрывался за громоздкими грузовиками, сворачивал в переулки, растворялся в плотном ночном потоке машин, и всякий раз, когда Мэгги уже была готова отчаяться, старый таксист безошибочно вновь находил взглядом знакомые задние огни где-то впереди, среди десятков других.

— Тридцать лет уже вожу по ночам, — неожиданно заговорил он, ловко перестраиваясь в соседний ряд вслед за «Кадиллаком». — У меня трое внуков, мисс. Старший, представьте себе, тоже хочет за руль сесть, едва школу закончит. Я ему говорю: внучок, найди себе работу поспокойнее...

Он продолжал неспешную болтовню — о внуках, о жене, готовящей по воскресеньям знатный ирландский рагу, о том, как изменился город за последние тридцать лет, — и эта размеренная беседа удивительным образом помогала Мэгги не поддаваться панике, в то время как сердце бешено колотилось, а глаза не отрывались от удаляющихся огней впереди.

Наконец «Кадиллак» свернул на Пятую авеню и остановился у респектабельного фасада с латунной табличкой. Таксист притормозил примерно в пятидесяти ярдах позади.

— Ждать вас, мисс? — спросил он, оборачиваясь.

Мэгги покачала головой. Она не хотела втягивать ещё одного случайного и ни в чём не повинного человека в эту историю.

— Спасибо вам, — произнесла она, протягивая смятые купюры, — все, какие нашлись в кармане, гораздо больше положенной платы, — и вышла из машины.

Мэгги дождалась, пока бородатый громила выведет брюнетку из автомобиля и вместе с ней скроется за дверью галереи, и лишь после этого медленно, на негнущихся ногах, направилась к тому же входу. По дороге губы Мэгги беззвучно шевелились — она молилась, как молилась в детстве перед сном вместе с матерью, повторяя слова так тихо, что даже сама едва их слышала. Прямо перед дверью, у латунной таблички с надписью «Галерея Эшкрофт. Живопись и скульптура», она машинально перекрестилась — коротким и торопливым движением, — глубоко вдохнула прохладный ночной воздух и толкнула тяжёлую стеклянную дверь.

***

Глубоко под землёй, в просторном холле с чёрными кожаными диванами и хрустальными бутылками на стойке бара, Джек стоял на своём посту. Грэйсон уехал ещё вечером, прихватив с собой одного из охранников, — куда именно, Джек не знал, да и не очень хотел знать. С тех пор в подземелье воцарилась та особая тишина, которая бывает в особняке, когда хозяин отлучился, а слуги ещё не решаются вздохнуть свободно.

Тяжёлая металлическая дверь с грохотом распахнулась, и в холл ввалился Уитмор, волоча за собой отчаянно сопротивляющуюся девушку — миниатюрную брюнетку в измятом вишнёвом платье. Она царапалась, извивалась, пыталась вырваться, выкрикивая что-то бессвязное сквозь всхлипы, но громадные руки Уитмора держали её с той же лёгкостью, с какой держат непослушного щенка.

— Макс! — рявкнул Уитмор, обращаясь к единственному оставшемуся охраннику у входа. — Иди подсоби, а то эта вертлявая мне всю рубашку испортит!

Охранник по имени Макс, коренастый мужчина с квадратной челюстью, послушно отделился от стены и направился к ним, чтобы схватить девушку за свободную руку. Вдвоём они поволокли её дальше, вглубь коридора, из которого ещё долго эхом от бетонных стен отдавались её отчаянные и захлёбывающиеся крики.

Джек замер за стойкой, чувствуя, как сердце внезапно начинает колотиться с бешеной скоростью. Такого шанса больше не будет. Охраны у дверей теперь нет, Грэйсон где-то на улицах города, Эвелин и Эррера — далеко в лабиринтах подземелий. Он выждал, чтобы шаги Уитмора и Макса окончательно стихли в конце коридора, и бросился к двери — той самой, которая вела к узкой лестнице, а дальше, наверх, прямиком в галерею. Джек бежал, чувствуя, как дыхание сбивается, а судорожные глотки воздуха режут лёгкие. Сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот проломит рёбра изнутри. Добравшись до двери, ведущей в галерею, он привалился спиной к холодной каменной стене и несколько долгих секунд стоял неподвижно — зажмурившись, пытаясь восстановить дыхание и унять предательскую дрожь в руках.

Наконец Джек осторожно приник к узкой щели между дверью и косяком. Зал галереи оказался совершенно пуст. Впрочем, это было ожидаемо: кто в такой поздний час станет разглядывать пейзажи Гудзонской школы? Джек с досадой чертыхнулся сквозь стиснутые зубы. Он рассчитывал на случайного покупателя, на кого угодно, кто мог бы вынести письмо наружу, а вместо этого перед ним расстилался безлюдный, тускло освещённый зал с мраморной статуей в центре.

Джек торопливо сунул руку себе за пояс, прямо в трусы, — сложенная в тугой квадратик записка была на месте, прижатая к телу так плотно, что он почти забыл о её присутствии. Затем ощупал внутренний карман пиджака — пустая стеклянная бутылка из-под бурбона, которую он предусмотрительно прихватил с собой ещё вечером, тоже никуда не делась, холодя ладонь сквозь тонкую ткань. Оставалось только ждать.

И тут за спиной, на лестнице, послышались шаги.

Джек замер. Каждая клетка его тела мгновенно оцепенела — он даже не дышал, боясь выдать себя с потрохами. В голове пронеслась паническая мысль: Уитмор. Это Уитмор поднимается за ним, чтобы застать его здесь, у самого выхода, с запиской в белье и бутылкой в кармане, — и тогда всё закончится, даже не начавшись.

Размеренные шаги приближались. Вскоре на верхней площадке лестницы появился Макс. Охранник хмуро оглядел закрытую дверь и, заметив прижавшегося к стене Джека, скривился в раздражённой гримасе:

— Ты какого чёрта тут ошиваешься? — прорычал он, делая шаг вперёд. — Твоё место у стойки, а не...

Договорить он не успел. Джек, не давая себе времени на раздумья, стремительно выхватил бутылку из кармана и со всей силы, на какую был способен, обрушил её на голову охранника. Стекло глухо треснуло о череп, и Макс, даже не успев поднять руки для защиты, рухнул на каменные ступени с глухим звуком.

У Джека закружилась голова — не от удара, а от захлестнувшей его волны адреналина. Такой мощной, что на мгновение перед глазами всё поплыло, а ноги едва не подкосились. Он никогда прежде в жизни не бил человека, тем более так — бутылкой по голове, без предупреждения, с явным намерением причинить вред. Сердце колотилось где-то в висках, ладони вспотели, дыхание превратилось в хриплые всхлипывания.

Он замер, вслушиваясь в тишину лестницы и ожидая, что вот-вот снизу раздадутся тяжёлые шаги Уитмора, спешащего проверить, куда пропал его напарник. Но снизу не доносилось ни звука.

Джек снова приник к дверной щели. На этот раз в зале галереи появился посетитель: девушка в скромном тёмном плаще и повязанном на голове платке медленно бродила между картинами, явно чем-то встревоженная. Джек не мог толком разглядеть её лица, но заметил напряжённую линию плеч и то, как её пальцы то и дело нервно теребили край сумки. Он снова проверил записку у себя в трусах. Всё ещё на месте. Глубоко вдохнув, Джек толкнул дверь и шагнул в приглушённый янтарный свет галереи.

***

Мэгги медленно переходила от картины к картине, делая вид, что внимательно разглядывает пейзажи в тяжёлых золочёных рамах, хотя на самом деле почти ничего перед собой не видела. Воск для паркета, льняное масло, слабая нота сигарного дыма — весь этот тщательно выверенный аромат богатства странным образом смешивался у неё в голове со словами Нэнси Миллер, произнесёнными в жёлтой больничной палате: «Но... когда я сбегала... помню картины. Много картин. И статую, кажется, женскую. Будто я оказалась внутри музея...».

Мэгги была уверена, что пришла по адресу. Но чем дольше она стояла посреди этого роскошного зала, тем меньше могла себе представить, где конкретно, среди мраморных скульптур и позолоченных рам, можно было бы спрятать десятки похищенных девушек. Ни единого намёка на что-либо противозаконное. Только тишина, полумрак и полотна в духе Гудзонской школы.

— Могу я чем-нибудь помочь, мисс? — раздался позади неё вкрадчивый голос.

Мэгги обернулась. К ней приближался высокий, худощавый молодой человек с зачёсанными назад волосами и цепким, слишком хитрым для простого продавца взглядом.

— Нет, благодарю, — сдержанно ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто смотрю.

— Вас интересует что-то конкретное? Пейзажи, портреты? У нас как раз поступила прекрасная коллекция...

— Нет, — повторила Мэгги, отступая на шаг. — Правда, просто смотрю.

Продавец не отставал, продолжая говорить о скидках новым клиентам и происхождении полотен, а Мэгги мысленно молилась, чтобы он наконец оставил её в покое. Именно в этот момент краем глаза она заметила движение у дальней стены. Из неприметной двери в глубине зала вышел мужчина: светловолосый, с многодневной щетиной на осунувшемся лице, в помятой рубашке под чёрным пиджаком. Он быстрым шагом направился прямо к ней. Не успела Мэгги хоть что-то сообразить, как он оказался совсем рядом, и в её ладонь незаметным движением легла сложенная бумажка.

— Не читайте здесь, — прошептал он, задыхаясь, словно только что пробежал марафон. — Уходите. Прямо сейчас. Бегите!

Продавец, разумеется, заметил эту странную сцену. Его вежливая улыбка тут же сменилась настороженной подозрительностью, и он быстрым шагом двинулся в их сторону.

— Всё в порядке? — ласково поинтересовался он, приближаясь. — Что здесь проис...

Джек развернулся и без единого слова ударил его в лицо — сильно, с размаху и той техникой, которую не раз видел на боксёрских тренировках в Денвере, хотя сам никогда прежде не применял. Кулак врезался в челюсть продавца с глухим звуком, и тот с грохотом рухнул на паркет, увлекая за собой одну из низких подставок для скульптуры.

— Беги! — выдавил Джек хриплым, ломающимся от волнения голосом, срывающимся на фальцет.

Мэгги, не раздумывая ни секунды и сжимая в кулаке записку, метнулась к выходу и через считанные мгновения скрылась за стеклянной дверью.

Джек тем временем опустился на колени рядом с оглушённым продавцом и торопливо обыскал его карманы. Пальцы наткнулись на что-то металлическое — револьвер, спрятанный в кобуре под пиджаком. Джек выдернул оружие как раз в ту секунду, когда продавец, застонав, начал приходить в себя, ошалело моргая и пытаясь сфокусировать взгляд.

— Поднимайся, — приказал Джек, направляя дуло револьвера ему прямо в грудь. Голос дрожал, но рука с оружием оставалась твёрдой. — Медленно. И без глупостей.

Продавец, всё ещё не до конца пришедший в себя, повиновался. Джек погнал его обратно к неприметной двери, вниз по узкой лестнице, туда, где на каменных ступенях по-прежнему лежал неподвижный Макс. Проходя мимо, Джек мельком взглянул на охранника, и с удивительно холодным спокойствием отметил, что тот, похоже, вовсе не дышит.

Коридор внизу оказался пуст. Джек, ежесекундно ожидая встречи с Уитмором лицом к лицу, сжимал револьвер всё крепче и крепче, готовый выстрелить без предупреждения. Однако ни Уитмора, ни кого-либо ещё, видно не было. Длинный коридор безмолвствовал. Джек довёл продавца до собственной комнаты и втолкнул внутрь, захлопнув дверь ногой.

— Пожалуйста, — сразу же залепетал тот, вскинув руки перед собой, — пожалуйста, не стреляйте, умоляю вас, я не...

— Заткнись! — оборвал его Джек. — Кто ты такой? И как давно работаешь на Грэйсона?

— Не работаю! То есть... — он судорожно сглотнул, — то есть и да, и нет. Меня зовут Вайнер. Мою сестру тоже похитили... несколько месяцев назад. Я пришёл сюда её искать, и остался пленником... точно так же, как вы. Со временем мне стали доверять. Разрешили работать наверху, в галерее.

— Чушь, — процедил Джек, крепче сжимая рукоять. — Пленникам не дают в руки оружие.

— Именно поэтому мне и дали, — Вайнер говорил быстро, захлёбываясь словами, но в его голосе звучала та отчаянная убедительность человека, который излагает не выдумку, а выстраданную правду. — Подумайте сами: без доверия это место попросту не может существовать. Грэйсону нужны люди наверху, которые выглядят обычными продавцами, а не тюремщиками. И для этого приходится кому-то доверять. Ну не татуированного же амбала туда ставить, верно? Мне повезло... или, если хотите, не повезло, что выбор пал на меня.

Джек медленно опустил взгляд, чувствуя, как первоначальная уверенность понемногу даёт трещину. История звучала слишком убедительно, чтобы оказаться простой выдумкой перепуганного пленника, — и всё же он не мог до конца избавиться от подозрения, что перед ним просто искусный лжец, отчаянно цепляющийся за собственную жизнь.

— Сядь в угол, — приказал он, — и не двигайся, если тебе дорога жизнь.

Вайнер послушно опустился на пол у стены, обхватив колени руками, а Джек, не сводя с него дула револьвера, попятился к двери, чтобы держать под прицелом сразу и пленника, и вход в комнату.

Началось томительное ожидание. Джек стоял у двери, вслушиваясь в каждый шорох за стеной, и мысленно, снова и снова, представлял себе тот момент, когда в проёме наконец покажется Грэйсон. Он видел это так отчётливо, будто уже прожил эту сцену наяву: невозмутимое лицо, тонкая усмешка, холодный взгляд, а затем — оглушительный выстрел, который положит конец всему кошмару. Он несколько раз откинул барабан револьвера, пересчитывая патроны, — их вполне хватило бы не только на Грэйсона, но и на Уитмора, и на Эвелин, и на медсестру Эрреру, и даже на охранников, которые сейчас сопровождали хозяина где-то на ночных улицах города.

В ожидании возмездия Джек вспоминал собственную жизнь — думал о том, сколько лет провёл, заботясь исключительно о себе. Работа в Денвере, которую он выполнял спустя рукава, лишь бы не напрягаться сверх меры. Пьянство после неудач вместо честного разговора с женой. Измена, разрушившая всё в одну случайную ночь. Бесконечные попытки переложить вину на кого угодно, только не на самого себя, — на Картера, на Беккера, на невезение, на большой равнодушный город. Он никогда, ни разу за все свои тридцать с небольшим лет, по-настоящему не рисковал ничем ради кого-то, кроме собственного комфорта. Возможно, сейчас, впервые в жизни, у него появился шанс сделать что-то стоящее. Если ценой собственной жизни удастся освободить хотя бы нескольких пленниц, если удастся вырвать хотя бы одну искру справедливости из этого прогнившего города, — значит, всё было не зря. Даже измена. Даже эти три страшных дня. Даже смерть, которая, весьма вероятно, ждала его за той самой дверью.

Прошёл час. Может быть, два — Джек давно потерял счёт времени, застыв в напряжённом ожидании звенящей тишины, каждая минута в которой превращалась в вечность. Наконец где-то наверху, за пределами комнаты, глухо скрипнула массивная подвальная дверь. Джек мгновенно напрягся всем телом, вскинул револьвер обеими руками и направил его на дверной проём. В коридоре послышались тяжёлые шаги.

Дверь комнаты медленно открылась. В проёме показалась лысина массивной головы Уитмора. В огромной ладони он держал кольт. Джек вскинул револьвер выше. Сердце гулко стучало о рёбра, заглушая все прочие звуки. Палец лёг на спусковой крючок. В эту же секунду сзади, из непроглядной темноты, на него обрушился сокрушительный удар.

Перед глазами вспыхнул ослепительно белый свет. А затем наступила темнота.

Глава 14. Капканы повсюду

Мэгги вылетела из дверей галереи на пустынную ночную Пятую авеню. Парализующая паника стала первой, что она осознала, едва ноги коснулись тротуара. Такси. Она отпустила такси — отправила своего единственного спасителя за следующим заказом, не подумав ни на секунду, что может понадобиться путь к отступлению. Сердце колотилось так яростно, что отдавалось глухими толчками где-то в висках. Руки предательски дрожали, и Мэгги крепче сжала в кулаке смятую записку — единственное вещественное доказательство того, что произошло за последние несколько минут и единственное, что связывало её сейчас с истиной, ради которой она была готова рисковать собственной жизнью.

Она боялась. По-настоящему, животно, до дрожи — боялась, что бородатый громила, спрятавшийся где-то в галерее, вот-вот выйдет следом за ней на улицу. Что продавец, которого оглушил неизвестный мужчина в измятой рубашке, придёт в себя раньше, чем она успеет скрыться. Что за каждым тёмным окном, за каждой припаркованной машиной прячется кто-то из людей группировки, только и ждущий момента, чтобы схватить её так же, как когда-то схватили Элис.

Пятая авеню в этот час выглядела неестественно пустой — широкая мостовая, вдоль которой темнели силуэты роскошных витрин и респектабельных фасадов, спящих за опущенными жалюзи. Вдоль тротуара выстроились ряды аккуратно припаркованных на ночь автомобилей — блестящие и неподвижные, словно уснувшие звери. Ни одного пешехода, ни одного такси, ни единой живой души. Лишь где-то очень далеко, за спинами каменных громад, глухо гудел не желающий засыпать город.

Мэгги побежала вверх по улице — туда, где угадывалось хоть какое-то подобие жизни. Спустя несколько кварталов она наконец заметила его — высокого, статного мужчину, стоявшего у распахнутой дверцы длинного тёмно-синего «Крайслера» с хромированными молдингами, поблёскивавшими в свете уличного фонаря. Мужчина был одет с некоторой артистической небрежностью — тёмный свитер с закатанными рукавами, чёрные брюки и лакированные туфли. Длинные тёмные волосы были аккуратно перехвачены на затылке узкой лентой, а на подбородке виднелась лёгкая, но ухоженная щетина. Он как раз доставал что-то из багажника, когда Мэгги, не разбирая дороги, буквально налетела на него.

— Пожалуйста... — выдохнула она, вцепившись обеими руками в его плечи, будто он был последней твёрдой опорой в стремительно рушащемся мире. — Пожалуйста, помогите мне, я... мне нужно... увезите меня отсюда, пожалуйста, я вас умоляю!

Мужчина удивлённо приподнял брови, окинул её быстрым взглядом — растрёпанный платок, побелевшее от страха лицо, — и, не задавая лишних вопросов, коротко кивнул.

— Хорошо, хорошо, — произнёс он мягко, но решительно снимая её руки со своих плеч. — Садитесь. Только успокойтесь, прошу вас.

Он помог ей устроиться на заднем сиденье и сам сел за руль. Массивный автомобиль плавно тронулся с места, и Мэгги, обернувшись, впилась взглядом в заднее стекло, судорожно высматривая любое движение позади. Но улица оставалась пустой.

— Какие-то проблемы, мисс? — поинтересовался мужчина, взглянув на неё в салонное зеркало. Голос у него оказался низким, приятным и удивительно спокойным для сложившихся обстоятельств.

— Нет, — соврала Мэгги, — то есть... просто задержалась допоздна, а такси поблизости не нашлось.

Мужчина понимающе хмыкнул и больше вопросов не задавал. Лишь спустя несколько минут, немного отдышавшись и совладав с бешеным стуком сердца, Мэгги наконец решилась разжать кулак и развернуть смятую записку. Строчки, написанные торопливым, но разборчивым почерком, запрыгали у неё перед глазами в тусклом свете уличных фонарей, проносившихся за окном:

«Под картинной галереей "Эшкрофт" на Пятой авеню есть подвал, где насильно удерживают десятки похищенных девушек — проституток, танцовщиц, случайных прохожих. Их избивают, пытают и заставляют выполнять то, на что они никогда бы не согласились по доброй воле. Здесь настоящее рабство, а не обычный бордель. Полиция покрывает всё это — шеф Харрингтон в дружеских отношениях с человеком по фамилии Грэйсон, который здесь всем заправляет. Умоляю вас: ни в коем случае не обращайтесь в полицию! Звоните сразу в ФБР по номеру 683–6800. Расскажите им всё, что здесь написано. Пожалуйста, поторопитесь — там десятки живых людей, которым нужна помощь».

Мэгги перечитала записку дважды, и с каждым словом внутри неё что-то обрывалось всё глубже. Последние сомнения, ещё теплившиеся где-то на краю сознания, рассеялись без следа. Артур Миллер был прав. Ричард Рейли был прав. Всё это время она имела дело не с обычной уличной бандой, промышлявшей на страхе нескольких несчастных женщин, — а с огромным, тщательно продуманным механизмом, в который были втянуты и полиция, и медицина, и, возможно, десятки других уважаемых людей города.

Она подумала об Элис. О том, что могли сделать с сестрой за эти дни изверги, способные на подобное. Слёзы сами собой навернулись на глаза, и Мэгги торопливо вытерла их тыльной стороной ладони, стараясь не разрыдаться на заднем сиденье незнакомой машины. Именно тогда до неё дошло, что она совсем не знает, куда держит путь.

— Простите, — обратилась Мэгги, наклоняясь вперёд, — а куда именно мы едем?

— В полицейское управление, мисс, — флегматично отозвался водитель, не отрывая взгляда от дороги. — У вас, судя по всему, серьёзные неприятности. Вам определённо нужно туда.

Внутри у Мэгги всё похолодело.

— Нет! — воскликнула она, вцепившись в спинку переднего сиденья. — Нет, мне не нужно в управление, пожалуйста, остановите машину! Мне нужна просто ближайшая телефонная будка, вот и всё! Высадите меня где угодно!

Но мужчина словно не слышал её. Он не сбавил скорость — напротив, «Крайслер» лишь заметно прибавил ход, и уличные фонари за окном замелькали чаще. Только теперь, слишком поздно, Мэгги поняла весь ужас произошедшего. Не было никакой счастливой случайности. Не было доброго прохожего, оказавшегося рядом в нужный момент. Она сама, обезумевшая от страха, вложила себя прямиком в чужие, заботливо расставленные руки — так же слепо и доверчиво, как когда-то, наверное, садились в машины все те девушки, чьи имена теперь навсегда терялись в подвалах под Пятой авеню.

— Остановите машину! — закричала она, приподнимаясь с сиденья и отчаянно пытаясь вцепиться в руль. — Остановите немедленно!

Мужчина среагировал мгновенно и без малейшего колебания: резкий удар тыльной стороной ладони отбросил Мэгги обратно на сиденье, отозвавшись острой болью в скуле и звоном в ушах. Записка выпала из ослабевших пальцев и, кружась, спланировала на пол салона.

Оглушённая Мэгги вжалась в кожаное сиденье, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — и сквозь пелену выступивших слёз увидела впереди, за лобовым стеклом, неумолимо приближающиеся, ярко освещённые прожекторами очертания здания Главного управления полиции Нью-Йорка.

***

Джек медленно возвращался в сознание сквозь тягучую пелену боли, пульсирующей где-то в затылке. Первое, что он ощутил, — холод. Он был раздет догола, и кожа соприкасалась с прохладной, слегка шершавой поверхностью бордового покрывала его же собственной кровати. Он попытался пошевелиться и тут же почувствовал, как тугие кожаные ремни впиваются в запястья и лодыжки, надёжно притягивая его к железному каркасу кровати с четырёх сторон. Любое движение отзывалось лишь тщетным напряжением мышц — вырваться не было ни малейшего шанса.

Дверь комнаты открылась с уже привычным металлическим щелчком, и на пороге показалась Эвелин. Она вошла неспешно, покачивая бёдрами, будто заглянула проведать старого приятеля во время дружеского визита. На её губах играла тёплая улыбка — та самая, которая три ночи назад так безнадёжно вскружила ему голову в баре «Карлайл».

— Ну надо же, — протянула она, останавливаясь у изножья кровати и окидывая его обнажённое тело неторопливым взглядом, — а ты неплохо здесь устроился, Джек. Смотрю, тебе нравится, когда тебя привязывают. Знала бы я раньше о таких предпочтениях — устроила бы тебе кое-что поинтереснее той ночи в отеле.

Джек попытался ответить что-то дерзкое, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый стон.

— Молчишь, — Эвелин наигранно вздохнула, присаживаясь на край кровати. — А ведь совсем недавно был таким разговорчивым. С той рыжей девчонкой, помнится, наговорил на добрых полчаса. Денвер, жена, затянувшаяся командировка с изменой в первую же ночь... Так трогательно, что я аж расплакалась.

— Ты... — прохрипел Джек, — ты слышала?

— Милый, — Эвелин звонко рассмеялась, — здесь слышат абсолютно всё. Каждая комната прослушивается. Круглые сутки. Без перерывов. Неужели ты и вправду решил, что мистер Грэйсон настолько беспечен, чтобы позволить своим людям болтать о нём без присмотра? — она театрально щёлкнула языком. — Он знал о вашем разговоре с Элис ещё до того, как ты вышел из её комнаты, Джек. Знал каждое слово, каждую твою жалкую попытку сыграть героя.

Джек почувствовал, как внутри у него всё обрывается — не от новой информации, а от осознания того, насколько глупой и наивной оказалась вся его затея с самого начала. Записка. Её передача. Всё это было просчитано, взвешено и заранее обречено на провал — ещё задолго до того, как он написал первое слово на злополучном листе бумаги.

— За предательство здесь наказывают особенно тщательно, — продолжила Эвелин, склонившись чуть ближе, и в её голосе теперь звенела откровенная издёвка. — Знаешь, Джек, из всех мужчин, что мне доводилось находить для мистера Грэйсона, ты оказался, пожалуй, самым разочаровывающим. Такой перспективный вначале — отчаявшийся, безработный, изменивший жене в первую же ночь в чужом городе, — а превратился в жалкого героя-любителя с запиской в трусишках, — она покачала головой. — Ах, право, даже немного обидно.

Раздался стук. Эвелин поднялась с кровати, направилась к двери и впустила Долорес Эрреру. Медсестра вкатила в комнату тяжёлый металлический столик на резиновых колёсиках, на котором аккуратными рядами были разложены инструменты, при виде которых у Джека по спине пробежал холод. Стеклянные шприцы разных размеров. Металлические зажимы, поблёскивающие в свете лампы. Стерильные бинты, свёрнутые тугими рулонами. Флаконы с бесцветными растворами без единой этикетки. Толстые кожаные ремни, помимо тех, что уже удерживали его на кровати. Марлевые салфетки. Эмалированный лоток с ровными краями. Небольшие хирургические ножницы с изогнутыми лезвиями. Пара резиновых перчаток, аккуратно сложенных рядом. И ещё несколько предметов, назначение которых Джек даже не мог себе представить.

— Ну что ж, — произнесла Эвелин у двери, бросив последний взгляд в его сторону, — не буду вам мешать. Долорес знает своё дело куда лучше меня.

Дверь за ней закрылась. Джек лежал неподвижно, скованный ремнями, чувствуя, как холод медленно расползается по всему телу, вытесняя последние остатки мужества.

— Не сопротивляйся, — произнесла Эррера, наполняя шприц прозрачным раствором. — Так будет немного легче.

Глава 15. Уик-энд на Лонг-Айленде

Дверь кабинета хлёстко закрылась за спиной Мэгги, и она невольно вспомнила, что всего три дня назад сидела в этом же самом кресле, у этого же массивного стола из красного дерева, с надеждой и наивной верой в то, что человек напротив действительно намерен ей помочь. Тот же музейный порядок, та же безупречная выверенность каждой детали — книжные полки с кожаными корешками и наградами, угол «Нью-Йорк Рейнджерс» с их вымпелом и клюшкой под стеклом, ровный строй бутылок дорогого виски на буфете. Только теперь всё это выглядело иначе — не респектабельным кабинетом человека, стоящего на страже закона, а тщательно декорированной клеткой хищника.

— Прошу извинить за столь необычное приглашение, мисс Салливан, — произнёс Харрингтон, неторопливо обходя стол и опускаясь в своё высокое кресло. Его голос звучал столь любезно, словно речь шла о досадном недоразумении с испорченным ужином, а не о похищении журналистки посреди ночи. — Уверяю вас, это в ваших же интересах.

Сердце Мэгги колотилось так яростно, что удары отдавались прямо в кончиках пальцев. Она стояла посреди кабинета, не решаясь сесть и чувствуя, как ледяная волна страха поднимается откуда-то из глубины живота и подступает к самому горлу.

— В моих интересах? — переспросила она, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе.

— Именно так, — Харрингтон сцепил костлявые пальцы перед собой на зелёном сукне стола. — Вы, мисс Салливан, слишком глубоко зашли в дело, о масштабах которого даже не подозреваете. С этой минуты вы будете находиться под моим личным контролем. Исключительно ради вашей же безопасности. С этого момента любая самодеятельность может закончиться для вас весьма трагически.

Первые секунды Мэгги молчала, скованная тем самым ледяным ужасом, который охватил её ещё в дверях. Но чем дольше она смотрела на невозмутимое лицо Харрингтона с нервно подрагивающим левым глазом, тем сильнее внутри неё разгорался огонь, вытесняющий страх без остатка.

— Вы покрываете преступников, — произнесла она, и её голос, ещё секунду назад дрожавший, теперь приобрёл обвинительную твёрдость. — Вы предали присягу, которую давали этому городу. Вы позволяете похищать, пытать и продавать женщин, а сами сидите в этом кресле с наградами за примерную службу на стене!

Харрингтон слушал обвинения с той же снисходительной улыбкой, с какой слушал бы капризного ребёнка, требующего включить мультики.

— Никого я не предавал, мисс Салливан. Просто однажды понял то, что вам ещё только предстоит понять. Если, конечно, доживёте до подобного прозрения. Закон существует для честных людей — для тех, кто нуждается в иллюзии порядка, чтобы спокойно спать по ночам. Настоящая же власть в этом городе принадлежит тем, кто умеет договариваться, — он взял паузу, задумчиво разглядывая Мэгги. — Знаете, ещё во время нашей первой встречи я обратил внимание на вашу настойчивость. Внутреннюю силу, которая редко встречается в женщинах вашего возраста. Именно поэтому я решил оставить вас при себе, а не передавать людям Грэйсона... — Харрингтон усмехнулся и, не сводя пристального взгляда с собеседницы, потянулся к настольному селектору. — Эй, Мэллори! Зайди ко мне.

***

Наручники холодом врезались в запястья Мэгги при каждом толчке автомобиля на неровной дороге. Она сидела на заднем сиденье дорогого штатского седана уже, казалось, целую вечность — час, а может, и больше, — глядя, как за окном сменяются пейзажи: сначала последние огни ночного города, затем редкие пригородные посёлки, а после и вовсе тёмные силуэты деревьев и кустарников, обрамлявших пустынное шоссе. Впереди, на пассажирском сиденье, неподвижно восседал сам Харрингтон, всё в той же безупречно выглаженной форме. Машину вёл молчаливый мужчина в штатском, чьё лицо Мэгги так и не разглядела как следует.

Она понимала, что они давно покинули пределы Нью-Йорка, и от этого понимания страх внутри неё разрастался с каждой оставленной позади милей, подкатывая к горлу вязким комом. Она не знала, куда её везут. Не знала, будет ли искать её кто-нибудь из знакомых или коллег. Однако даже в эти тяжкие мгновения Мэгги всё равно думала об Элис. Молилась про себя, чтобы там, в подземелье под галереей на Пятой авеню, сестра всё ещё была жива, всё ещё дышала, всё ещё ждала спасения.

Когда автомобиль наконец свернул с шоссе на длинную подъездную аллею, небо на востоке только-только начинало сереть, окрашиваясь у самого горизонта в первые робкие оттенки розового и золотого. Лонг-Айленд встречал рассвет тишиной, нарушаемой лишь пением ранних птиц и лёгким шелестом листвы в кронах старых вязов, тянувшихся вдоль дороги плотной стеной. Воздух здесь разительно отличался от городского — свежий, влажный от ночной росы, пропитанный запахом скошенной травы и солоноватостью океана.

Вилла показалась из-за поворота внезапно — огромное трёхэтажное строение в колониальном стиле, с белоснежным фасадом, высокими колоннами у входа и десятками тёмных окон, за которыми пока не угадывалось ни единого признака жизни. Первые лучи восходящего солнца ложились на белый камень мягким светом, придавая всему поместью обманчивый вид загородной идиллии.

Двое крепких мужчин в тёмных костюмах вывели Мэгги из машины и повели через парадный вход — мимо просторного холла с высоким потолком и массивной хрустальной люстрой, мимо гостиной, откуда доносился слабый запах свежих цветов, — прямиком к изящной винтовой лестнице, ведущей на верхние этажи. Мэгги не запоминала деталей, а охваченное ужасом сознание фиксировало лишь разрозненные обрывки: блеск паркета, тяжёлые портьеры, чей-то портрет в золочёной раме на стене.

Её довели до спальни на третьем этаже, сняли наручники и втолкнули внутрь, тут же заперев дверь снаружи. Комната оказалась просторной и по-настоящему роскошной: широкая кровать под балдахином, застеленная белоснежным бельём из тончайшего льна, туалетный столик с зеркалом в резной раме, мягкие кресла у камина, персидский ковёр, поглощающий звук шагов. Однако при всей этой показной роскоши окна были наглухо закрыты тяжёлыми деревянными ставнями, запертыми на массивные металлические засовы, — ни единого шанса на побег и ни единого просвета, через который можно было бы докричаться до внешнего мира.

Мэгги, дрожа всем телом, опустилась на край кровати и обхватила себя руками. Плакать не было сил. Ощущалось лишь всепоглощающее оцепенение, сковавшее изнутри. Вдруг её взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежала стопка чистой бумаги и несколько авторучек. Она поднялась, взяла лист и ручку и, вернувшись на кровать, начала писать.

Слова приходили сами собой, будто давно копились где-то глубоко внутри, дожидаясь этой самой минуты. Мэгги писала об их с Элис детстве в маленьком доме в штате Мэн, о старой яблоне у крыльца и скрипучих качелях, о бесконечных детских ссорах и о том, с каким отчаянием она годами пыталась удержать младшую сестру от очередной глупости, от очередного безрассудного шага в пропасть. Впервые за долгие годы она позволила себе признаться на бумаге в том, что никогда, ни на секунду, не переставала любить Элис — несмотря на всю ложь, недомолвки и попытки отгородиться. Она просила прощения за собственную строгость, за все нравоучения, которые сестра, должно быть, ненавидела всей душой, и писала, что всё ещё надеется — вопреки всему, вопреки этой запертой комнате и наглухо заколоченным ставням — однажды снова обнять её: живую, настоящую и прощённую заранее за любые ошибки.

Слёзы закапали на бумагу, размывая чернила расползающимися пятнами, но Мэгги не останавливалась. В последних строках она сообщила, что находится на вилле Роберта Харрингтона где-то на Лонг-Айленде и честно призналась, что не знает, удастся ли ей выбраться отсюда живой. А если не удастся, просила Элис позаботиться об их стареющих родителях и беречь их так же крепко, как сама Мэгги всю жизнь пыталась беречь непутёвую младшую сестру.

Закончив, она сложила лист пополам и спрятала его под тумбочку у самой стены — туда, где его вряд ли бы сразу заметили. По щеке беззвучно скатилась очередная тёплая слезинка.

***

Дверь спальни открылась спустя, как показалось Мэгги, целую вечность томительного ожидания. На пороге стоял Харрингтон — всё в том же кителе и наглаженной рубашке с расстёгнутым воротом. В его обычно ледяных и невозмутимых глазах теперь горел огонёк возбуждения.

— Не бойся, — ласково произнёс он, шагая к кровати, — я не причиню тебе вреда, если будешь вести себя разумно.

Он схватил её за плечи прежде, чем Мэгги успела увернуться, и потянул к себе, стягивая с её плеч чёрное пальто одним резким движением. Платок соскользнул с её головы, и каштановые волосы рассыпались по плечам.

— Пожалуйста, не надо! — выдохнула Мэгги, отчаянно пытаясь вырваться из его цепкой хватки. — Я... я ещё никогда не была с мужчиной. Я девственница, слышите? Я верю в Бога, и я всегда мечтала, что впервые это случится только с любимым мужем, с человеком, которого я...

— Как трогательно, — рассмеялся Харрингтон и в следующую секунду с треском разорвал ткань её платья у самого ворота.

Именно в этот момент из внутреннего кармана его расстёгнутого кителя выскользнул небольшой стеклянный ингалятор и беззвучно канул в складки сбившегося покрывала. Харрингтон, поглощённый нечеловеческим возбуждением, этого падения даже не заметил. Мэгги зажмурилась, чувствуя, как невыносимый стыд захлёстывает её с головой. Не в состоянии больше сопротивляться и понимая, что силы не равны, она замерла, позволив ему стянуть с неё остатки одежды.

— Пойду смою с себя городскую пыль, прежде чем перейти к более... греховному занятию, — произнёс он с издевательской ухмылкой, оправляя рубашку. — Это ведь по-божески, мисс Салливан, не правда ли?

Дверь в смежную ванную комнату закрылась. Спустя мгновение послышался шум льющейся воды.

Мэгги, всё ещё дрожа, села на кровати, судорожно прикрывая обнажённое тело покрывалом. Поблёскивающий предмет, застрявший в складках смятой ткани, тут же привлёк её взгляд. Ингалятор. Она подняла его дрожащими пальцами, разглядывая крохотный стеклянный флакон. Сначала с недоумением. Затем — с обжигающей сознание ясностью. Астма. У него астма. Настоящая, тяжёлая, судя по тому, что лекарство он прячет даже в карманах рабочей формы.

Мэгги поднялась с кровати и, не давая себе времени на раздумья, торопливо проверила ближайшую тумбочку. Внутри, среди прочих мелочей, обнаружилось ещё три таких же ингалятора — два совсем новых, в нетронутой упаковке, и один явно использованный уже не раз. Она открыла вторую тумбочку у противоположной стороны кровати и нашла там ещё два.

По телу Мэгги прошла пронизывающая до костей дрожь. Она подняла взгляд к потолку, сложила руки у груди и, едва шевеля губами, прошептала короткую молитву, прося у Бога прощения за то, что собиралась сделать. После, не позволяя себе больше медлить, бросилась к массивному комоду у стены, распахнула верхний ящик, вернулась к обеим тумбочкам и лихорадочными движениями собрала все найденные ингаляторы. Она сложила их в ящик комода, захлопнула его и повернула торчавший в замке маленький ключ, а затем, метнувшись обратно, зашвырнула ключ в непроглядную темноту под широкой кроватью.

Плеск воды в ванной комнате постепенно стихал.

Мэгги ринулась к своей сумочке, брошенной у кресла, торопливо выудила оттуда компактную пудреницу и высыпала себе на дрожащие ладони изрядную порцию тонкой и невесомой пудры.

Наконец она подошла к двери ванной комнаты и замерла в ожидании. Сердце колотилось так яростно, что ей казалось, будто сам воздух вокруг вибрирует от этих ударов. Из-за двери донёсся беззаботный свист — Харрингтон напевал себе под нос какую-то старую мелодию — свист человека, абсолютно уверенного в собственной безнаказанности и в беспрекословном контроле над сложившейся ситуацией.

Дверь распахнулась. Мэгги, не давая себе ни секунды на сомнение, резко подалась вперёд и с силой швырнула горсть пудры прямо ему в лицо, одновременно дунув на собственные ладони, чтобы разметать облако как можно шире. Харрингтон отшатнулся, ошеломлённо моргая. Оба одновременно закашлялись. Мэгги — коротко и отрывисто. Харрингтон — глубоко и надрывно. Её кашель быстро отступил, стоило лишь отвернуться и глубоко вдохнуть чистого воздуха. Его же кашель, напротив, только усугублялся, перерастая в нечто куда более пугающее — хриплые и свистящие вдохи, лезвием бритвы проходящиеся по лёгким. Харрингтон убрал Мэгги с дороги одним толчком — насколько резким, что она отлетела к стене, чудом удержавшись на ногах, — и бросился к ближайшей тумбочке. Он распахнул все ящики разом — пусто. Метнулся ко второй, у противоположной стороны кровати, и одним движением перевернул тумбочку — тоже пусто.

— Ах ты дрянь!.. — рявкнул Харрингтон, буравя Мэгги налившимися кровью глазами. — Где?.. Верни, сука!

Он неспешно сел на край кровати, ни на миг не убирая обеих рук от собственного горла. Кашель не отпускал. С каждой секундой он становился всё мучительнее и безнадёжнее. Харрингтон рухнул на смятую простыню, содрогаясь всем телом, и его голос, ещё недавно казавшийся таким ледяным и уверенным, теперь срывался в жалкое блеяние:

— Прошу тебя... верни лекарство... Я отпущу... слышишь? Отпущу тебя домой, целую и невредимую... Только верни...

— Где Элис? — холодно спросила Мэгги, не шелохнувшись ни на дюйм и глядя на него сверху вниз с невозмутимым спокойствием. — Где моя сестра, Харрингтон?

— Не... — он опять зашёлся хриплым кашлем, — не знаю точно... но сегодня вечером она была совсем рядом с тобой... В галерее на Пятой авеню... в подвале... Прошу, верни лекарство, я...

Он снова разразился потоком грязных ругательств, попытался подняться, но тут же рухнул прямо у ног Мэгги. Его лицо сделалось ярко-багровым, вены на шее вздулись пульсирующими жгутами, а затем, буквально на глазах, багрянец стремительно уступил место восковой бледности.

Мэгги беззвучно наблюдала за происходящим, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы.

— Прощайте, — прошептала она. — Господи, прости меня...

Харрингтон дёрнулся в последней судорожной попытке вдохнуть. И затих навсегда.

Мэгги медленно переступила через неподвижное тело, опустилась на колени прямо на полу спальни и, содрогаясь от рыданий, вырывавшихся из самой глубины груди, начала неистово молиться — шёпотом, торопливо, путаясь в словах, которые сами собой всплывали из далёкого детства, из воскресных служб в маленькой церкви города Уотервилл.

***

Мэгги сидела на полу, обхватив колени руками и глядя перед собой заплаканными глазами на стену спальни, не решаясь обернуться. Наконец, собрав последние остатки воли, она медленно повернула голову.

Харрингтон лежал у самого края кровати, свернувшись в позе эмбриона. Его лицо было мертвецки-бледным, а стеклянные глаза смотрели в никуда. Мэгги почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, и, зажимая рот ладонью, стремительно отвернулась. Собравшись с духом и стараясь больше не смотреть на тело, она проскочила в ванную комнату и дрожащими пальцами обыскала китель, совсем недавно принадлежавший ещё живому Харрингтону. В одном из внутренних карманов нашёлся маленький металлический ключ. С ним она поспешила к двери спальни, отворила замок и, не тратя времени на то, чтобы прикрыть наготу, выбежала в безмолвный коридор.

Спускаясь по изящной винтовой лестнице, Мэгги наконец смогла разглядеть просторный холл виллы как следует: высокие окна, задрапированные тяжёлыми портьерами, антикварные часы у стены, мраморный пол, отражавший первые лучи рассветного солнца, пробивавшегося сквозь щели неплотно закрытых ставен. Её взгляд лихорадочно метался по гостиной в поисках одного-единственного предмета — и наконец нашёл его на маленьком столике в углу: чёрный телефонный аппарат.

Мэгги бросилась к нему, схватила трубку и, с бешено колотящимся сердцем, набрала номер, который на свёрнутом во много раз листе бумаги написал тот мужчина из галереи «Эшкрофт». Гудки тянулись мучительно долго. Один. Второй. Третий.

— Федеральное бюро на связи, говорите, — в трубке раздался неожиданно бодрый для раннего часа мужской голос.

— Меня зовут Маргарет Салливан, — заговорила Мэгги, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на всё пережитое. — Я журналист «Метрополитан Таймс». Под картинной галереей «Эшкрофт» на Пятой авеню в Манхэттене вот уже несколько месяцев удерживают десятки похищенных девушек — насильно, в подпольном борделе. Всей этой сетью управляет человек по фамилии Грэйсон. Шеф полиции Нью-Йорка Роберт Харрингтон был его сообщником — был, потому что он только что скончался прямо здесь, на своей вилле на Лонг-Айленде. Среди пленниц моя родная сестра, Элис Салливан. Пожалуйста, вышлите людей немедленно, у вас очень мало времени...

— Мисс, повторите адрес виллы, — перебил голос на другом конце провода, — и назовите ваше точное...

Договорить он не успел. Снаружи, за высокими окнами гостиной, послышался отчётливый визг тормозов подъехавшего автомобиля. Мэгги замерла, её сердце на мгновение остановилось, а затем застучало с удвоенной силой. Вскоре входная дверь распахнулась, и в холл ворвались те самые двое охранников, которые вели её в спальню пару часов назад.

Трубка выскользнула из ослабевших пальцев Мэгги и закачалась на длинном витом шнуре, глухо ударяясь о край столика. Из неё всё ещё доносился приглушённый голос дежурного, задающего один вопрос за другим. Мэгги подняла голову, выпрямилась во весь рост посреди холла — обнажённая, с растрёпанными волосами и заплаканным, но неожиданно спокойным лицом — и широко раскинула руки в стороны, словно бросая вызов обоим мужчинам разом.

— Джокер в колоде! — выкрикнула она, и её голос эхом разнёсся под высокими сводами холла. — ФБР уже знает обо всём! Слышите меня? Обо всём! Адрес, имена, ваш подвал с пленницами — всё! Девушек освободят! Вашу проклятую сеть уничтожат до последнего человека!

По её щекам катились слёзы, но в голосе не было ни капли страха — только торжествующее спокойствие человека, исполнившего то, ради чего он был готов заплатить любую цену.

Один из охранников достал пистолет и направил дуло прямо на Мэгги, в то время как второй, не проронив ни слова, метнулся вверх по винтовой лестнице и вскоре скрылся в спальне. Спустя несколько секунд он появился на верхней площадке, перегнувшись через резные перила, и сипло крикнул вниз:

— Эд, босс мёртв!

Мэгги истерично рассмеялась сквозь слёзы.

— Ну так стреляйте, — произнесла она без малейшего трепета, глядя прямо в дуло направленного на неё пистолета. — Убейте и меня тоже. Я верю в Бога, слышите вы? И я буду счастлива умереть, если такой ценой спасу десятки чужих жизней! Спасу мою родную сестру!

Оглушительный грохот выстрела разорвал тишину пустого дома, эхом прокатившись по мраморному холлу, по винтовой лестнице и по всем трём этажам роскошной виллы.

Глава 16. Однажды они постучатся

Из-за тяжёлой железной двери комнаты Джека время от времени доносились приглушённые стоны — звуки, от которых любой нормальный человек содрогнулся бы. Однако Эвелин и Уитмор, застывшие в обнимку прямо у порога, слушали их с совершенно иным выражением на лицах.

— Ну как там наш маленький предатель? — с усмешкой поинтересовался Уитмор, лениво проводя губами по её шее. — Дола, поди, уже успела превратить его в отбивную?

— М-м-м, — Эвелин прикрыла глаза, прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам с нескрываемым наслаждением. — Ему сейчас точно не до мыслей о побеге, дорогой. Долорес знает своё дело — с ним сейчас происходят такие вещи, что бедняга, наверное, уже и имени собственного не помнит.

— Ты как будто радуешься, — Уитмор хохотнул, крепче прижимая её к себе.

— А почему бы и нет? — Эвелин лукаво улыбнулась, откидывая голову ему на плечо и вслушиваясь в очередной приглушённый стон за дверью. — Знаешь, милый, есть особый шарм в том, чтобы слышать, как человек, ещё вчера считавший себя героем, ломается по-настоящему. Не эти жалкие всхлипы испуганных девчонок, а вот такой, мужской, отчаянный крик. У-ф-ф-ф, боже... Тот самый момент, когда до него доходит, что он обречён. Я такое слышала не раз, но каждый раз это... — она зажмурилась, слегка приоткрыв рот, — восхитительно...

— Может, хватит слушать чужие развлечения? — Уитмор притянул её ближе, жарко выдохнув в ухо. — Пойдём лучше устроим своё!

Эвелин рассмеялась, кусая сосок Уитмора через облегавшую тело футболку.

— Пожалуй, — согласилась она, — только дай мне ещё пару минут послушать... О, обожаю!

***

В это самое время наверху — у фасада галереи «Эшкрофт» на Пятой авеню — бесшумно один за другим останавливалась вереница тёмных автомобилей. Из них выскальзывали фигуры в чёрной тактической экипировке — бронежилеты, глухие шлемы с прозрачными защитными масками, короткоствольные автоматические карабины, прижатые к плечу в готовности к немедленному применению. Территория вокруг здания оцеплялась молниеносно и слаженно: агенты рассредоточивались по периметру, блокируя все возможные пути отступления, пока штурмовая группа под командованием невысокого, крепко сложенного мужчины с седыми висками — специального агента Марвина Стоуна — бесшумно приближалась к входной стеклянной двери.

Стоун поднял руку, и дверь галереи распахнулась от одного мощного удара сапогом. Продавец Вайнер, дремавший за кассой после тяжёлой для него ночи, даже не успел подняться со стула — в следующее мгновение на его запястьях защёлкнулись наручники, а рот прикрыла чужая ладонь, обрывая любую попытку поднять тревогу. Вайнер не сопротивлялся, а лишь испуганно хлопал глазами, пока его выводили из зала мимо мраморной статуи и золочёных рам.

Основная группа устремилась дальше, к неприметной двери в глубине зала, а оттуда — вниз по узкой каменной лестнице прямиком к длинному подземному коридору с причудливым узором плитки и рядами железных дверей.

Операция разворачивалась стремительно и слаженно, отработанная до автоматизма сотнями часов учений. Агенты двигались вдоль коридора парами, синхронно выбивая одну дверь за другой мощными таранами, и следом за грохотом высаженного металла в комнаты врывались люди с оружием наперевес. Одну за другой из тёмных комнат выводили ошеломлённых девушек — кого-то заворачивали в одеяла прямо на месте, кого-то вели под руки, кого-то вовсе несли на руках.

В комнате Элис в этот час царила гнетущая, но до боли привычная тишина. Она сидела на краю своей кровати с бледным лицом, облачённая в новый комплект белья — на этот раз ярко-алого цвета, безупречно сидевшего на её миниатюрной фигуре, — и молча ждала очередного клиента, которого ей полагалось встретить отработанной улыбкой. Внутри у неё давно уже не осталось ничего, кроме механического ожидания.

И тут за дверью послышались шаги — торопливые, множественные, — а следом донёсся оглушительный грохот выбиваемой соседней двери. Первой реакцией Элис стал парализующий ужас. Грэйсон. Должно быть, Грэйсон что-то узнал, взбесился и теперь методично расправляется со всеми пленницами. Она вжалась в изголовье кровати, зажмурившись и готовясь к худшему. Однако сквозь толстую железную дверь до неё донеслись обрывки криков из соседних комнат — мужские голоса, выкрикивающие незнакомые прежде слова: «Федеральное бюро расследований! Вы свободны!».

Сердце забилось быстрее. Элис отчаянно отказывалась верить собственным ушам. Она подалась вперёд, впилась пальцами в край покрывала и с невыносимым напряжением продолжала вслушиваться в приближающиеся шаги.

Дверь её комнаты содрогнулась от мощного удара тарана и распахнулась, стукнувшись о стену. В проёме показались вооружённые фигуры в чёрной экипировке. Элис, увидев перед собой не Грэйсона или Уитмора, а настоящих живых спасателей, выкрикивающих те самые долгожданные слова, почувствовала, как весь мир вокруг неё стремительно темнеет. Застонав, она без чувств повалилась на кровать.

***

Тем временем в одной из свободных комнат чуть дальше по коридору Эвелин и Уитмор, уже избавившись от одежды, не подозревали ровным счётом ничего о происходящем снаружи. Они жадно целовались, и лишь когда Уитмор на мгновение отстранился, чтобы перевести дыхание, его чуткий, натренированный годами слух уловил нечто чужеродное.

— Тихо, — буркнул он, отталкивая Эвелин в сторону и хватая со стула кольт.

Он поспешно набросил халат на голое тело и выскочил в коридор — как раз в то мгновение, когда навстречу ему вывернула целая группа вооружённых агентов. Уитмор инстинктивно вскинул кольт, но времени на прицельный выстрел ему не дали. Град пуль обрушился на него прежде, чем палец успел коснуться спускового крючка. Несколько точных выстрелов отбросили массивное тело назад, и Джо Уитмор рухнул на плитку коридора замертво, так и не успев воспользоваться силой, которой месяцами наводил ужас на десятки беззащитных женщин.

Эвелин настигли через считанные секунды. Она даже не успела набросить на себя хоть что-то, кроме простыни. Обнажённую и растерянную, её грубо вытолкали в коридор, сковав руки за спиной наручниками.

— Постойте! — воскликнула она, пытаясь придать голосу дрожащую беспомощность. — Я тоже пленница... меня держали здесь силой, я...

— Заткнись, — отрывисто бросил один из вооружённых людей, подталкивая её вперёд. — О тебе нам всё известно, Прескотт.

— Пожалуйста, — Эвелин сменила тактику: теперь в её голосе звучала неподдельная мольба, — позвольте мне хотя бы одеться, умоляю вас...

Никто не ответил. Её повели наверх, через коридор, мимо тела Уитмора, мимо распахнутых дверей опустевших комнат, вверх по узкой лестнице — туда, где над Пятой авеню вовсю разгорался рассвет. Снаружи, у входа в галерею, уже успела скопиться целая толпа — журналисты с громоздкими фотоаппаратами и вспышками, репортёры радиостанций с микрофонами наперевес, зеваки, разбуженные утренним переполохом, — все они напирали на полицейское оцепление, выкрикивая вопросы, а агенты в чёрной экипировке грубо расталкивали толпу, требуя не мешать проведению операции.

Именно на глазах у всей этой беспощадно любопытной толпы Эвелин — обнажённую, с закованными за спиной руками — вывели наружу. Вспышки фотоаппаратов защёлкали одна за другой, выхватывая из полумрака её искажённое лицо и ничем не прикрытое тело. Обжигающий стыд захлестнул её с головой — тот самый, от которого хотелось провалиться сквозь землю в ту же секунду. И именно тогда, стоя посреди этой глазеющей толпы, скованная и беспомощная, Эвелин позволила себе по-настоящему задуматься о десятках девушек, к злоключениям которых она была причастна. Если один-единственный миг подобного унижения казался ей сейчас невыносимым — что же довелось пережить им? Тем, кого держали месяцами, кого ломали намеренно, кого лишали не только одежды, но и самого права называться человеком? Эта мысль пронзила её острее любой боли. Впервые за очень долгое время Эвелин заплакала — не от стыда или страха, а от чего-то куда более глубокого и куда более позднего, чем настоящее раскаяние.

***

Далеко за пределами города — там, где Лонг-Айлендское шоссе разрезало предрассветные поля серой асфальтовой лентой, — чёрный «Кадиллак» Грэйсона стремительно удалялся от Нью-Йорка. Лейтенант Мэллори успел предупредить его буквально за несколько минут до начала штурма — коротким звонком, оборвавшимся на полуслове.

— Вперёд! — приказал Грэйсон водителю, даже не повышая голоса, хотя внутри у него шевельнулось нечто похожее на тревогу. — Не сбавляй обороты.

— Заскочим за лейтенантом? — осторожно спросил водитель.

— Каждый отвечает за собственную судьбу, — бросил Грэйсон, глядя прямо перед собой. — Так было всегда.

Однако впереди, там, где шоссе сужалось перед мостом через один из бесчисленных лонг-айлендских заливов, беглецов уже поджидало оцепление — машины ФБР и полиции штата, перегородившие проезжую часть плотным кордоном, отбрасывающим длинные тени в свете первых лучей восходящего солнца.

Впервые за долгие годы безукоризненное самообладание изменило Эдварду Грэйсону. Осознав, что пути побега надёжно перекрыты, он выхватил из-под сиденья винтовку и, опустив стекло, открыл беспорядочный огонь по ближайшим полицейским машинам — с той же отчаянной яростью, с какой загнанный зверь бросается на охотников в последней попытке вырваться. Несколько выстрелов достигли цели, разбив лобовые стёкла и заставив агентов прятаться укрытии. В возникшей на мгновение неразберихе «Кадиллаку» удалось на полной скорости протаранить первое, наспех выстроенное кольцо оцепления.

В этот момент детектив Ричард Рейли, стоявший чуть в стороне от основной линии заграждения, принял решение, не дожидаясь ничьих приказов. Он знал: если машина Грэйсона вырвется сейчас на открытую трассу, второго шанса уже не будет — слишком много просёлочных дорог и поворотов, теряющихся среди лонг-айлендских полей, которые непременно помешают погоне. В его голове мелькали разрозненные образы — детство в Бруклине, старший брат, так и не вернувшийся с Корейской войны, серебряный кулон на груди, который он носил в память о нём. Месяцы полицейской академии, клятва, которую он давал с искренней юношеской верой в справедливость. Наконец, недавнее знакомство с Мэгги Салливан и её непоколебимая уверенность в том, что даже один честный человек способен изменить ход событий, если только осмелится попробовать.

Рейли завёл двигатель. Он прекрасно понимал, что может погибнуть. Однако впервые за всё время службы в полиции он ощутил кристальную ясность: существуют вещи важнее собственной жизни.

Разглядев в свете фар стремительно приближающийся «Кадиллак», Рейли до предела вдавил педаль газа и резко вывернул руль, направляя собственную машину наперерез.

Время замедлилось. Прекратило течь. Он видел, как охваченный паникой водитель Грэйсона инстинктивно рванул руль в сторону в последний момент. Но было поздно. Слишком поздно и слишком резко для такой скорости. Рейли крепко зажмурился, готовясь к столкновению, которое, как ему казалось, должно было оборвать всё разом.

Столкновения не последовало. Вместо этого позади, за спиной, раздался оглушительный грохот — треск сминаемого металла, звон разлетающегося стекла, а следом глухой удар о землю. Рейли открыл глаза, судорожно вцепившись в руль вспотевшими пальцами. Его собственная машина неподвижно стояла на обочине. Целая и невредимая. Он вышел наружу на ватных ногах и обернулся.

В нескольких десятках ярдов позади, в глубоком придорожном кювете, лежал искорёженный, смятый в гармошку остов чёрного «Кадиллака» — колёсами кверху, с погнутым и дымящимся кузовом. Спустя минуту к месту аварии прибыли полицейские и агенты ФБР. Каким-то чудом на месте оказался и сам Марвин Стоун, ещё час назад успешно провернувший операцию по штурму галереи. Его лицо в лучах разгорающегося рассвета выглядело столь же непроницаемо спокойным, как и во все последние часы этого безумного утра.

— Вызвать скорую? — спросил Рейли, всё ещё тяжело дыша и не отрывая взгляда от дымящегося кювета.

Стоун долго разглядывал груду искорёженного металла, из которой не доносилось ни единого звука или стона — лишь тихое потрескивание остывающего двигателя.

— Да, — произнёс он наконец, — но пусть они не торопятся.

Глава 17. Аплодисменты

Пятая авеню перед собором Святого Патрика с раннего утра была заполнена людьми. Сотни тёмных силуэтов в траурных одеждах медленно стекались к высоким готическим шпилям, устремлённым в затянутое серыми облаками нью-йоркское небо. Мужчины в чёрных пальто и приспущенных полях шляп, женщины в тёмных вуалях, придерживающие друг друга под руки, — все они молча выстраивались вдоль каменной лестницы, ведущей к массивным бронзовым дверям собора. Где-то вдалеке, из репродуктора на углу соседнего здания, доносились приглушённые расстоянием звуки государственного гимна — обрывок утренней радиопередачи, случайно совпавший с этим скорбным утром, отчего сама атмосфера города казалась пропитанной официальной торжественностью прощания.

Ровно в десять часов утра колокол на одной из двух устремлённых в небо башен собора начал отбивать удары — гулкие, разносящиеся далеко над крышами Манхэттена, — и в тот же миг тяжёлые бронзовые двери медленно распахнулись. Толпа, до этой минуты молчаливо ожидавшая у подножия лестницы, потянулась внутрь плотным потоком, минуя громоздкие каменные своды портала, украшенного резными фигурами святых, и растворяясь в полумраке величественного нефа.

Внутри собор Святого Патрика поражал своей готической высотой — устремлённые ввысь колонны терялись где-то в полумраке сводчатого потолка, а сквозь длинные витражные окна пробивались редкие лучи утреннего света, косыми полосами ложась на мраморный пол, отполированный шагами нескольких поколений прихожан. Сотни рядов деревянных скамей постепенно заполнялись людьми. Глухой шорох одежды, редкие приглушённые всхлипы и тихий скрип половиц под ногами были единственными звуками, нарушавшими скорбную тишину этого утра.

У самого алтаря, в окружении белых лилий, стоял открытый гроб. Мэгги Салливан лежала в нём удивительно спокойной — с уложенными каштановыми волосами, обрамлявшими бледное лицо, в строгом тёмном платье с высоким воротом. На её губах застыло умиротворённое выражение тихого покоя, словно она просто уснула после тяжёлого дня.

Под сводами собора зазвучал детский хор из несколько десятков девочек в белых стихарях, выстроившихся на балконе над входом. Их голоса, пока ещё немного робкие, начали распевать «Half as Much» Розмари Клуни. Эстрадная песня, обычно звучавшая в барах или кинотеатрах, здесь — под величественными готическими сводами — приобретала совершенно иное звучание. Пронзительное. Душещипательное. Юные хористки, привыкшие исполнять церковные гимны и рождественские кантаты, явно чувствовали себя непривычно с этой светской мелодией. Несколько голосов чуть дрогнули на первом куплете, но регент за фортепиано уверенно вёл их дальше, и к середине песни детские голоса слились в единую чистую мелодию, эхом отражавшуюся от каменных стен.

В самом первом ряду, ближе всего к гробу, сидели родители Мэгги — мужчина и женщина, которых горе, казалось, состарило разом на добрый десяток лет. Отец — невысокий, ссутулившийся человек с редеющими седыми волосами, в застёгнутом на все пуговицы тёмном костюме, купленном явно много лет назад и теперь небрежно висевшем на исхудавших плечах — неподвижно смотрел прямо перед собой, сжимая в натруженных руках старую фетровую шляпу. Мать — маленькая, поблёкшая женщина в чёрном платье и такой же чёрной шляпке с вуалью — беззвучно шевелила губами, читая молитву, а по её щекам один за другим катились ручейки слёз. Рядом с ними сидела Элис — в строгом траурном платье, с бледным лицом, устремившим взгляд куда-то в пол, на носки собственных туфель. Её пальцы — крепко, до побелевших костяшек — сжимали сложенный вдвое лист бумаги.

Чуть дальше, по другую сторону центрального прохода, сидел Джек Брэдфорд — заметно похудевший, с едва зажившими ссадинами на скулах и запястьях, всё ещё двигавшийся немного скованно, будто каждое движение отзывалось в теле непроходящей болью. Но куда сильнее, чем эти видимые следы пережитых пыток, его изменило нечто иное, невидимое глазу, — тот особый, повзрослевший взгляд человека, для которого весь мир перестал быть прежним. Рядом с ним сидел Артур Миллер всё в том же поношенном пиджаке, крепко сжимая в мозолистой ладони старую фетровую шляпу. Возле него расположилась Нэнси в однотонном чёрном платье и бусах с тёмными жемчужинами. Отец и дочь держались за руки, словно боясь вновь потерять друг друга. В парадной полицейской форме позади них сидел Ричард Рейли, машинально касаясь пальцами серебряного кулона на груди.

Дальше, заполняя всё пространство огромного нефа, расположились десятки других людей: агенты ФБР в строгих тёмных костюмах, многочисленные полицейские, не запятнавшие себя предательством, целые ряды спасённых из подземелья Грэйсона девушек, многие из которых всё ещё не до конца оправились от пережитого, о чём говорили ссадины на открытых частях тела и потухший взгляд. За ними — журналисты с блокнотами, старавшиеся держаться незаметно, и сотни простых горожан, никогда не знавших Мэгги Салливан лично, но тронутых её историей.

Когда последние ноты песни стихли под сводами собора на кафедру медленно поднялся священник. Отец Бернард оказался невысоким, худощавым стариком с гладко выбритым, изборождённым морщинами лицом и прозрачными от старости седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. Облачённый в строгую чёрную сутану с белым воротничком, он держался со статной и отработанной десятилетиями служения торжественностью, которая отличает священников, повидавших на своём веку не одну сотню подобных прощаний. И всё же в его глазах, за стёклами круглых очков в тонкой металлической оправе, читалась совершенно неподдельная скорбь.

— Братья и сёстры, — начал он зычным голосом, разносившимся под сводами до самых дальних рядов, — сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы просто проститься с человеком. Мы собрались, чтобы отдать дань милосердию, которое живёт в этом мире вопреки всей его жестокости. Сострадание редко бывает удобным. Оно почти никогда не приходит без цены. И жертвенность — истинная, безоговорочная жертвенность — не выбирает подходящего момента. Она приходит тогда, когда человек видит перед собой чужую боль и не может отвести взгляд, даже зная, чего ему это будет стоить.

Он сделал паузу, обводя взглядом заполненный до отказа неф, пару раз кашлянул в кулак и продолжил:

— Есть люди, которые, сами того не желая, становятся светом для других. Не потому, что искали славы или благодарности. А потому, что однажды перед ними встал выбор — отвернуться или остаться, — и они, вопреки собственному страху, остались. Мэгги Салливан не была ни солдатом, ни детективом, ни человеком, облечённым властью. Она была всего лишь сестрой, которая любила слишком сильно, чтобы сдаться.

Отец Бернард снял очки, коснулся пальцами уголков глаз и вновь надел их, а затем произнёс, обращая взгляд в сторону первого ряда:

— Сегодня последние слова должна сказать не церковь. Их должна сказать сестра.

Элис медленно поднялась со скамьи — бледная, хрупкая, будто вот-вот готовая переломиться пополам от одной лишь тяжести собственного горя, — и осторожными шагами направилась к кафедре, сжимая в руках драгоценное письмо. Она встала перед микрофоном, несколько долгих секунд молча глядя на исписанные, местами размытые строчки, а затем начала читать тихим, но на удивление ровным голосом:

— «Моя дорогая Элис. Если ты когда-нибудь будешь читать эти строки, значит, случилось что-то по-настоящему страшное. Но прежде чем ты успеешь испугаться или заплакать, я хочу, чтобы ты вспомнила вместе со мной один день. Помнишь ту старую яблоню у крыльца нашего дома в Уотервилле? Помнишь качели, которые скрипели так громко, что папа грозился их выбросить, а мы всё равно спорили каждое утро, чья очередь качаться первой? Помнишь запах воскресного пирога, который мама пекла ещё до того, как мы вообще успевали проснуться?

Я помню каждую нашу ссору, Элис. Каждый твой побег из дома, каждую ночь, когда я не могла уснуть, гадая, где ты и жива ли. Я столько лет пыталась удержать тебя от очередного безрассудного шага, от очередной пропасти, в которую ты, казалось, рвалась с таким упорством. Наверное, ты ненавидела меня за это. За все мои нотации, за вечное занудство старшей сестры, которая никак не может оставить тебя в покое.

Но знаешь что? Я хочу, чтобы ты знала — впервые я говорю это вслух, хотя должна была сказать это уже тысячу раз, — я никогда, ни на одну секунду, не переставала тебя любить. Несмотря на всю ложь. Несмотря на все недомолвки и ту стену, которая незаметно выросла между нами за эти годы в Нью-Йорке. Прости меня за мою строгость, Элис. Прости за каждое нравоучение, которое ты, должно быть, ненавидела всей душой. Я делала это только потому, что боялась тебя потерять, а не потому, что не верила в тебя.

И знаешь, я всё ещё надеюсь — вопреки всему, что происходит сейчас, вопреки этой запертой комнате, вопреки заколоченным ставням, за которыми я пишу тебе это письмо, — я всё ещё надеюсь однажды снова обнять тебя. Живую. Настоящую. Прощённую заранее за любые...»

Голос Элис дрогнул и оборвался на полуслове. Она стояла у кафедры несколько мучительных секунд, беззвучно содрогаясь, а затем письмо выскользнуло из её ослабевших пальцев и упало на деревянную поверхность кафедры. Элис закрыла лицо ладонями, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Не в силах больше сдерживаться, она бросилась прочь от кафедры — вниз, к гробу, — и, упав на колени перед неподвижным телом сестры, обвила её руками, прижимаясь щекой к холодной груди. Она целовала Мэгги в лоб, в виски, в бледные застывшие щёки, а сквозь надрывные рыдания повторяла бессвязные фразы — словно заклинание, словно отчаянную молитву:

— Прости меня... Мэгги... Родная... Прости...

Несколько прихожанок из первых рядов, сами не сдерживая слёз, поднялись со своих мест и, бережно взяв Элис под руки, отвели её обратно к скамье, усадив между родителями, которые тут же обняли её с двух сторон, будто пытаясь удержать вместе последние осколки собственной разбитой семьи.

Отец Бернард молча подошёл к кафедре, поднял оставленное письмо и, надев очки, продолжил читать сам — чуть дрожащим голосом, в котором, несмотря на весь его многолетний опыт подобных служб, всё отчётливее слышалась живая скорбь:

— «... за любые ошибки, которые ты когда-либо совершила или ещё совершишь. Слёзы капают на бумагу, Элис, и я вижу, как чернила расплываются под ними, но я не могу остановиться, потому что, возможно, это последнее, что я успею тебе сказать.

Я нахожусь на вилле Роберта Харрингтона, где-то на Лонг-Айленде. Я не знаю, удастся ли мне выбраться отсюда живой. Если нет — я прошу тебя только об одном: позаботься о наших родителях. Береги их так же крепко и так же отчаянно, как я всю жизнь пыталась беречь тебя, свою непутёвую, но горячо любимую младшую сестру. Не дай им остаться в этом мире совсем одинокими.

Я люблю тебя, Элис. Я всегда любила тебя. И я не жалею ни об одном дне, что провела, пытаясь тебя защитить.

Твоя Мэгги».

Отец Бернард замолчал. Несколько раз он снимал очки, чтобы вытереть повлажневшие глаза дрожащей рукой, прежде чем наконец нашёл в себе силы дочитать письмо до конца. Когда он произнёс последнее слово, в соборе воцарилась абсолютная тишина. Казалось, даже дыхание сотен собравшихся здесь людей на мгновение замерло под высокими готическими сводами. Никто не шевелился. Никто не издавал ни звука.

Первой со своего места поднялась Элис. Она медленно встала со скамьи, глядя на безмятежное лицо сестры в гробу, и соединила ладони перед собой. Раздался хлопок. Тихий. Одинокий. Затем ещё один. И ещё. Это не было неловкой попыткой нарушить тишину. Это было единственное, что в эту минуту казалось ей правильным, — безмолвный жест благодарности той, кто отдала за неё собственную жизнь.

Через несколько секунд к ней присоединился отец Бернард. Он осторожно опустил письмо на кафедру и, не скрывая катящихся по щекам слёз, начал хлопать вместе с Элис.

Следом поднялся Джек Брэдфорд. Затем родители Мэгги — сначала отец, тяжело опираясь на спинку скамьи, а следом и мать, всё ещё содрогавшаяся от рыданий, но уже сжимавшая перед собой дрожащие ладони. Поднялись Артур и Нэнси Миллеры, разомкнув руки впервые с начала процессии. Поднялся Ричард Рейли, коснувшись напоследок серебряного кулона на груди. Один за другим поднимались агенты ФБР, честные полицейские, десятки спасённых девушек — те самые, кого Мэгги никогда не встречала лично, но чьи жизни оказались навсегда связаны с её подвигом.

Без единого слова. Без всякой команды. Без чьей-либо просьбы. Люди просто вставали один за другим, потому что каждый из них в эту минуту отчётливо понимал: сейчас они провожают не просто человека, лежащего в открытом гробу у алтаря. Они провожают мужество, ставшее совестью. Совесть, ставшую добротой. Доброту, ставшую любовью. И любовь, которая, вопреки всему, что этот жестокий город бросал ей навстречу, оказалась сильнее самого страха смерти.

Аплодисменты нарастали. В них не было ни капли торжества. Ни капли радости. Только бесконечно горькая человеческая благодарность. Последнее «спасибо», которое можно было произнести без слов. Заветное обещание, что имя Мэгги Салливан никогда не исчезнет из памяти всего Нью-Йорка.

Вскоре всё пространство огромного нефа собора Святого Патрика утонуло в густом рокоте немых аплодисментов.