Апельсин

Часть 1

Лидусик позвонила в четверг поздно вечером, когда Марго уже собиралась улечься спать. Оставшиеся полбутылки водки на завтра с сожалением убрала в шкафчик, с глаз подальше, потому что очень тянуло добить. Но сегодня – в самый раз, достаточно. Для антидепрессанта и снотворного, хотя первое не очень срабатывало. Поэтому-то и хотелось наплевать на все договоры с собой и пустые, в никуда и никому, обещания снизить дозу до минимума. В душе паршивенько сифонило одиночеством и пенсионерской ненужностью. Ещё и ноги ломило страшно. Нудный дождь, докучливыми каплями долбивший по жестяному подоконнику, добавил нытья не только в настроение, но и в ее артритные суставы. Возраст, вздохнула Марго, втирая в колени «Вольтарен». А тут еще тревога за дочь въелась кислой ржавчиной – ни стереть, ни соскоблить. Не звонила несколько дней, и сама не отвечала на вызов. Что там с ней стряслось в этой Москве? И тут звонок. Марго аж вздрогнула.

— Мам, привет, — голос невнятный и словно уставший.

— Блин, Лидусик, ты обалдела, что ли?! Ты чё трубку не берешь?! — заорала Марго. — У тебя все нормально?

— Мам, я, кажется, заболела, — тихо ответила Лидусик.

— А что болит конкретно? Горло? Температура есть? — всполошилась Марго.

— Не, температуры нет. Просто мне плохо очень. Мам, правда, плохо.

— А чего делать-то? Ты бабушке звонила? Ты вообще где сейчас? — засыпала вопросами Марго, волнуясь все больше.

— Мам, деньги вышли на билет. Я домой хочу, — попросила Лидусик. — Не звонила я бабушке. Чем она поможет-то? — словно собирая последние силы, вымученно добавила она.

— Здрасьте-забор покрасьте! А учеба? Домой она захотела. Таблеток надо купить, пару дней отлежаться и вперед, к знаниям, — хохотнула Марго.

— Мам, я не могу на учебу ходить. Плохо мне. Понимаешь?! — голос зазвончел, в нем послышались слезы.

— Тише, детка, тише. Все. Поняла. Переведу сейчас. Что-нибудь придумаем для учебы, справку сварганим, — Марго молола первое что пришло на ум. Насторожилась тут же. Для Лидусика учеба в академии всегда была на первом месте. Мальчики, гулянки, подруги — побоку. Второстепенно. Без единой четвёрки сессии сдавала. Значит, что-то не так там у нее действительно. Может, с Павликом поругалась? Павлик — это ее молодой человек. Приличный мальчик из приличной московской семьи. Марго нарадоваться не могла, когда они подружились, хотя и ревновала немного по-матерински.

— А Павлик где? Рядом? — поинтересовалась Марго.

— Нигде. Нет его. Все, мам, я устала. Не хочу больше говорить, — тоненько прошелестело в телефоне, и вызов прервался.

Господи, что это такое-то?! Марго забегала по комнате в поисках сигарет. Нашла. Дрожащими руками вытянула одну. Несколько раз пощелкав зажигалкой, закурила. Немного успокоилась, достала водку, плеснула в стакан, добавила колы и залпом выпила. Эх, в порцию завтрашнюю залезла. Да и нехай с ней, с порцией этой. У нее ребенок в беде. Имеет право…

Утром, наскоро собравшись, не проспавшаяся и опухшая после недолгого сна (водку она все-таки приговорила), Марго помчалась в аэропорт. Ночью Лидусик смской сообщила, что купила билет и прилетает в девять сорок. В Пашковском народу — тьма. Задержали восьмичасовой рейс, и неприкаянные, злые пассажиры слонялись из угла в угол — от газетного киоска к буфету и обратно, матеря погоду, российский аэрофлот и собственное невезение. Марго пристроилась возле терминала, откуда выпускали прилетевших. Наконец стеклянные врата отворились, и счастливая толпа ринулась вперед, отчаянно выкручивая шеи в поисках встречающих знакомых лиц. Лиды среди них не было. Как так-то? Марго заметалась в поисках справочного бюро, на ходу тыкая пальцем в номер старшей дочери.

— Ленка, Лидка не прилетела! — выпалила Марго.

— Как не прилетела? А куда она делась тогда? — в недоумении протянула Ленка. — Может, ты ее пропустила?

— Я не слепая. И пока в сознании, — отрезала Марго. — А чё делать-то? — проскулила она.

— Не паникуй. Иди в справочное. Там точно скажут, была Лидусик или нет на борту, — посоветовала Ленка.

— Ой, доча, подожди-ка, звонит она. Перезвоню! — Марго поспешно переключилась на вызов Лиды.

— Ой, донечка, ты чего нас так пугаешь-то? Ты где, милая? — не дожидаясь голоса дочери запричитала в телефон Марго.

— Маргарита Георгиевна? — неожиданно раздался бархатистый мужской голос.

— Ага. Я, — растерялась Марго. — А вы кто?

— Я — доктор. Доктор Васильчиков. Вы пройдите, пожалуйста, в медпункт. Ваша дочь здесь находится. Только вы не волнуйтесь, ничего критического, — однако тон посуровел. Марго эту суровость кожей почувствовала. Ноги подкосились, и она медленно сползла по стеночке на пол. Сразу подбежали люди, кто-то совал ей бутылку с водой, кто-то махал перед лицом журналом.

— Алло, алло! Маргарита Георгиевна, вы меня слышите?! — надрывался доктор Васильчиков.

Марго жестом показала окружившей ее немногочисленной толпе, что с ней все в порядке. Толпа с готовностью и одновременно с сожалением – хоть какое-то развлечение сорвалось – рассосалась. Марго крепко сжала телефон в руке и поднесла к уху.

— Да-да, я вас слышу. А что случилось? Я уже бегу, — она поднялась на ноги и неуверенным шагом направилась по направлению стрелочки на равнодушном табло с красным крестом.

— Подходите. Здесь все объясню, — коротко ответил врач и отключился.

Разные мысли проносились у Марго. Не будут из-за простой простуды такой кипеж поднимать. Ветрянка? Да переболела в детстве. Руки-ноги поломала? Так и сказал бы сразу врач, а не устраивал сеансы таинственных переговоров. Что еще-то может быть? Она неслась, как ей казалось, со скоростью экспресса, но непослушные ноги заплетались, так и норовили зацепиться одна за другую. Наконец дошла. Или донеслась. Или доплелась. В кабинетике чисто и уютно. Пахнет спиртом. Марго заметалась взглядом. Нет здесь Лидочки. Только доктор за столом. Куда дели ее девочку?!

— А где?.. — она осеклась на полуслове. Врач вышел из-за стола осторожно, взял ее под локоток.

— Вы — мама же, да? А я – Васильчиков. Доктор.

— Бабушка, — машинально ответила Марго, все еще крутя головой.

— Как бабушка? — опешил доктор Васильчиков и принялся листать медицинскую карту. — Ну вот. Написано же.

— Слушайте, оставьте эти формальности. Дочь моя где? — Марго напряглась. Когда-то уже это было. Давно.

— Так вы мать или бабушка? Голову мне не морочьте! — рассердился доктор и тут же остыл, увидев глаза Марго. «Бешеная какая-то. Блин, какая разница уже. Все равно ребенок не жилец. Черт. Надо же как…». Так подумал доктор Васильчиков и распахнул перед Марго дверь, которую она сразу не заметила, в другое помещение.

— Вы только сделайте вид, что все нормально, когда Лиду увидите. Поверьте, ей это сейчас необходимо, — попросил доктор, задерживая Марго.

— У нее анорексия. Последняя стадия. Держитесь, прошу вас, — добавил он, крепко сжав ладонь женщины.

Она отпрянула. «Не могу. Не могу опять то же самое проходить. Не хочуууу». Марго зажмурилась. Сквозь крепко сжатые веки просачивался свет. Она открыла глаза. На кровати в самом углу кабинета на кушетке что-то мелкое и непонятное копошилось под белым пододеяльником, видимо, пытаясь выбраться наружу. Марго сделала шаг назад, схватилась за руку доктора.

— Что это? — прошептала Марго.

— Не что, а кто. Ваша дочь. Ну или внучка. Как вам угодно, — доктор Васильчиков решительно подошел к кровати и расправил белье.

— Мама! Ну наконец-то! — раздался из-за его спины тихий и радостный голос Лидусика. — Ты че так долго?

Она протянула навстречу ручки-прутики. Марго бросилась к кровати.

— Милая моя, я здесь. Просто такси долго ждала. Ну, дай-ка я на тебя посмотрю, — Марго никак не могла проглотить ком, разопревшей горошиной застрявший в горле. Она обернулась. Доктор Васильчиков чутким взглядом дал понять, что истерить нельзя. А как тут смолчать? Неровные, спутанные клочки волос облепили маленькое личико, обтянутое желтоватой, полупрозрачной кожей. Скулы заострились. Спекшиеся губы спрятались в валившейся яме рта.

— Детка, что-то ты неважно выглядишь. Может, домой уже поедем? — Марго отводила взгляд, судорожно шаря возле кровати в поисках сумки с вещами.

— Мам! Я совсем плоха? — понаблюдав за Марго, спросила Лидусик.

— Нет, что ты, милая! Просто Алена скоро приедет к нам, надо поторопиться, — Марго быстро сориентировалась. — Давай, скоренько. Я машину вызову. Собирайся.

Пока она вызывала такси, Лидусик встала и покачиваясь прошлепала к раковине. Марго зажала рот рукой. Ноженьки мои, рученьки мои сладкие, да куда ж все подевалось-то?! Кожа да кости…

— Лида, тетя Нина поможет тебе собраться, а мы пока побеседуем с твоей… э… мамой, — доктор призывно сделал знак рукой Марго, приглашая ее следовать за собой. Марго послушно поплелась за ним в кабинет.

— Маргарита Георгиевна, не буду от вас скрывать, — начал устало, вполголоса доктор Васильчиков. — Лида очень больна. И если вы в ближайшее время не предпримите экстренных мер, она умрет. Органы уже начали давать перебои, — так же тихо закончил он фразу.

— Да что нужно делать-то?! Что вы душу рвете, а толком ничего сказать не можете, — в сердцах воскликнула Марго, и частые слезы закапали на сложенные на коленках руки.

— Вы успокойтесь, Маргарита Георгиевна, для начала. Не лучшее для истерик время. Вам надо к дочери идти, а глаза красные будут. Не надо ее расстраивать, — внушал доктор. — Сейчас надо делать все так, чтобы Лида поняла, что ей ничего не угрожает, ее любят и поводов для беспокойства нет.

Марго силилась взять себя в руки, согласно кивала в такт словам, понимая и соглашаясь с доктором. Но глаза совершенно перестали ее слушаться и вновь начинали сыреть. Она пошарила в сумке, достала платок, высморкалась, и эти нехитрые манипуляции немного ее успокоили.

— Что надо делать? — твердо спросила Марго, настраиваясь на самое плохое. Больница? Да на раз-два. Мало, что ли, она протаскалась по врачам с Лидуськой в детстве? Анализы? Без проблем. Ленка на машине — куда надо, туда и отвезет. Деньги? Вот это — да. Денег было немного. То, что осталось от продажи материной квартиры и покупки жилья для Лидуси, Марго положила в банк — ей же на учебу. Да ладно! Найдет она деньги, да и шут с ней, учебой этой.

— Может, врача завтра на дом вызвать? — спросила Марго робко.

— Вы с ума сошли?! Какой дом?! Какой врач?! Вам надо срочно везти девочку в психоневрологическую лечебницу! — резко вскочил со стула и заорал доктор Васильчиков, потом осекся и негромко добавил: — Ей профессиональная помощь нужна, капельницы, психолог, в конце концов.

— Вы хотите, чтобы я ребенка в психушку сдала? — вскинулась Марго со злостью. — Это вы не в своем уме! Что там молоденькая девочка делать будет? — зашипела она, опасаясь, что в лазарете, где одевали Лиду, будет слышен их разговор.

— А если вы этого не сделаете, Маргарита Георгиевна, то ваша девочка через несколько дней никогда и ничего уже делать не будет, — глядя в глаза Марго, жестко отрезал доктор Васильчиков.

Марго сникла. Нет, второй раз через это она пройти не сможет. Она сама свихнется. Или еще чего хуже…

— Вы точно знаете? — все еще сопротивлялась Марго. — Наверняка?

— Я, может, и не специалист по душевным болезням, но четко вижу и знаю, когда организму нужна срочная, причем очень срочная, помощь. Не первый год в медицине, — обиженно ответил доктор.

— Простите меня, — Марго вгляделась в карточку на халате. — Андрей Борисович, простите, ради бога, — смущенно залепетала она. — Я честно не хотела вас обидеть. Простите!

— Пустое, я привык, — махнул рукой примирительно врач. — Я понимаю вас. Но поторопитесь. Если уж совсем откровенно, каждая минута дорога.

Он на секунду замялся.

— Да, и, если есть возможность, ну вы понимаете, о чем я, положите ее в частную клинику. Все-таки психика хрупкая у ребенка, а в городской всякого насмотришься. Незачем ей страхи такие видеть, — он снял очки, достал мятую, непонятного цвета тряпочку и принялся старательно их натирать.

Его добрые участливые глаза подслеповато щурились, выискивая пылинки и грязинки на стерильных стеклах. Он не сказал самого главного этой несчастной женщине. Даже своевременное лечение не гарантировало успех. Вот такая она коварная, эта анорексия. И никто от нее не застрахован. Даже взрослые тети, не говоря уже о глупеньких девчонках, фанатично гоняющихся за мировыми стандартами от моделей…

— Ну я пойду? — спросила Марго в нетерпении. Телефон пиликнул сообщением — такси подъехало. Пора уже домой. А завтра она подумает обо всем. Водки бы. Марго поерзала на стуле.

— Идти-то можно уже? — она громко повторила вопрос.

— Да-да, Нина приготовила уже выписку. Идите, конечно, — доктор Васильчиков рассеянно проводил взглядом подорвавшуюся с места Марго. — Постойте! — вдруг воскликнул он.

Марго замерла на месте, потом крутнулась на каблуках и застыла в немом ожидании.

— Так вы все-таки мама или бабушка? — он с любопытством взглянул из-под очков. — Это не для протокола, как говорится.

— Бабушка я по крови Лиде. Воспитываю ее с полутора лет, как мать погибла, — коротко ответила Марго. — Еще вопросы есть? — с неприязнью спросила она. Не любила, когда ворошили старую боль, которая за двадцать лет притупилась, но не исчезла и начинала грызть, приглушенно, все еще болезненно, при каждом напоминании.

— Нет, что вы! Я просто так спросил, — виновато ответил доктор, почувствовав в голосе собеседницы прохладу. — Идите уже, Лида ждет.

Марго прикрыла дверь за собой. В боксе была только Лидусик, которая в скорбной старушечьей позе притулилась на стульчике возле кровати, ожидая Марго.

— Ну что, красавица, готова? — бодро поинтересовалась Марго. Излишне бодро. Потому что Лидусик вскинула острый подбородок и внимательно глянула на мать.

— Мам, все так печально, да? Что доктор сказал? — Лидусик смотрела на Марго с надеждой.

— Плохо все. В больницу тебе надо срочно, — вздохнула, решив сказать правду, Марго. — Как же ты так довела-то себя, доча?! — протяжно, в отчаянии добавила она.

— Не знаю, мама. Само собой получилось, — тихо ответила дочь.

— Ладно, все. Поехали домой! Машина уже пришла, — Марго вбила обратно пытавшиеся прорваться слезы и подхватила Лидины вещи…

До второго этажа, где находилась квартира Марго, они добирались минут пять, постоянно отдыхая после каждого маленького Эвереста в восемь ступенек. Даже короткий шажочек Лидусику давался с трудом. Она запыхалась, раскраснелась, и от этого нелепого румянца на высохшем лице делалось не по себе. Марго отворачивалась, чтобы не разреветься в голос. Дома она уложила дочь в комнате, и та затихла, отходя от тяжелого для нее подъема. Марго кинулась к сумке. По дороге в аэропорт успела заскочить в магазин. Не слушающимися руками откупорила пластиковую крышечку, разбрызгивая по столу, набулькала водку в стакан и разбавила колой. С чувством наслаждения выпила. Закурила. Ну и что теперь будет? Ясен перец, учеба в тартарары. Фиг с ней, возьмем академ по здоровью. Какие последствия после этой сраной анорексии бывают-то? Блииин, родить бы смогла. Если с Лидкой что-то случится, ей жить больше незачем. Нельзя терять дочерей. Сынов тоже, конечно, нельзя. Вообще, нельзя терять детей. Неправильно это. Одна уже лежит. Двадцать лет как лежит под вычурным мраморным памятником. Марго еще налила. Достала из холодильника огурец. Судорожно заглотила сжимающую горло жидкость, вяло хрустнула зеленым крепышом, посмотрела на опустевший стакан, налила еще раз и, секунду помедлив, выпила и это. Все, стопе. Скоро Ленка придет. Опять орать начнет. Марго достала из баночки кофе кусочек мускатного ореха, пожевала. Во рту стало вязко и противно. Ничего, зато Ленка не учует запах спиртного. У нее на это дело нюх наметан. Она снова хлопнула холодильником – пусто. Для себя всегда ленилась готовить. Да и много ли одной-то требуется? Доширак на обед, колбаса на ужин. Утром Марго не завтракала. Выпитая с вечера водка аппетит отрубала начисто… Приготовить что-то надо. Лидусик проснется, а еды-то нет. Марго осеклась. Тьфу ты, какая еда? Как она ее кормить-то будет? К стулу привязывать? Из разных передач и ток-шоу для домохозяек она знала, что при такой заразе есть невозможно как обычным людям. Не-воз-мож-но. Да. Но сварить хотя бы суп – надо. Вдруг Лидусик, вспомнив детство, захочет мамкиных вкусняшек. Марго положила мясо в кастрюлю, налила воды и поставила на плиту. Надо борщ сварганить. Настоящий. Со шкварками. Как Лидусик любит.

Марго копошилась на кухне, чистя свеклу, морковку, шинкуя капусту и нарезая аккуратными кусочками сало для поджарки. Время от времени заглядывала в комнату к дочери. Лидусик все еще спала. Марго повеселела. Ну вот, спит же нормально. Че этот доктор страху нагнал? Ничего, откормим. Были б кости, а мясо нарастет. Да все пучком будет. Это Маришку она не отстояла, а внучку-то не отдаст костлявой. Она нет-нет да и поглядывала на шкафчик, где за упаковкой туалетной бумаги пряталось заветное зелье. Может, накатить, что ли, сюсь грамм? Не, Ленка точно унюхает. Хотя. Марго схватила телефон.

— Лен, ты когда будешь? Лидусик спит пока, не торопись.

— Да еще на работу заеду. Потом в магазин и к вам. Через час, наверно.

— Вот и ладненько. А я борщ варю! — жизнерадостно объявила Марго.

— Мам! Ты че, синячешь там уже? — пахнуло в трубку подозрительностью.

— Да ты что! Тут такое. У Лидки анорексия, в общем. Приедешь – расскажу. Вот, борщ варю, — начала оправдываться Марго, но сообразила, что оправдываться — значит признать вину. — Да как у тебя язык поворачивается про мать такое думать?! — возопила она обиженно.

— Ну все, все. Скоро буду, — примирительно ответила Ленка и отключилась.

Вот и хорошо. Марго достала бутылку, плеснула, добавила колы. Ну, чтобы всем здоровьичка! Выпила, мотнула головой, проглатывая. Фуф, гадость какая! Она взяла сигареты и вышла на балкон. Май. Тепло. Огромная, раскидистая акация под окном тянула ветви к небу, благоухая белыми скромными розетками. Рядом сирень, разродившись пухлыми, многоцветковыми конусами, красовалась нежно-фиолетовым нарядом и давила на обоняние приторным запахом…

Двадцать лет назад тоже был май. Так же цвела сирень. А Маришка лежала в реанимации, скованная трубками и прищепками в носу и на пальцах. Прогрессирующий цирроз. На фоне приобретенного иммунодефицита. Марго не очень хорошо помнила те дни. Суматошные, то обнадеживающие, то лишающие рассудка от горя. Муж (какое далекое уже слово) продал поднятый, приносящий стабильную сотку в месяц бизнес, дачу, и дорогущий мерседес, чтобы из Москвы каждое утро самолетом доставляли свежую плазму. Переливали. Десять суток как на качелях. То вверх, то вниз. То жизнь, то смерть. Деньги – всего лишь ненужные бумажки. Смерть победила. Потом уже Марго узнала, что Маришка была наркоманкой – муж подсадил. Так и заразилась. Для родни придумали версию со стоматологом, занесшим инфекцию. Да и девочке, дочке Маришки, незачем было знать потом, от чего погибла ее родная мать. Недели через две после похорон Лидусик назвала Марго мамой. Деда так и не смогла назвать папой. Очень уж он был суров и немногословен. До самой его смерти называла — деда. Не смог дочь одну надолго отпустить в неведомые края — на вторую годовщину упал прямо на кладбище у могилки Маришки. Эту потерю Марго почти и не заметила. Ну был там кто-то рядом все эти дни. Что-то говорил, поесть заставлял, по руке гладил, с Маришкой гулял. А потом и этот исчез. Вот только Лидусик не дала ей погрязнуть в безумии. Маришка бы не простила. Девочка требовала внимания. Она росла несмотря на все несчастья и смерти. Она жила, неся в своих маленьких жилках Маришкину кровь, Маришкины глаза цвета ангельской небесной синевы, Маришкин независимый и вольнолюбивый характер. Не оставишь же ее. Ленка тогда первой беременностью ходила, а папа Лидусика сгинул после смерти жены в загульной московской жизни, изредка напоминая о себе денежным молчаливым приветом…

Марго загасила в пепельнице истлевшую сигарету. Ох, елки-палки. Мясо! Выкипело, наверно, все к черту. Марго помчалась на кухню, путаясь в тапочках и больно ударяясь о дверные косяки. На плите, сердито ворча и разбрызгивая каскады бульонных капель, подпрыгивала крышка, норовя завалиться в сторону. Марго швырнула ее на стол, включила вторую конфорку и поставила сковороду нагреваться. Потом скинула в нее кусочки сала, а когда сало вытопилось и свернулось в коричневые полупрозрачные завитушки, сгрузила в скворчащий жир лук и овощи. Картошку надо почистить еще. Лидусик так и спала. Из комнаты не доносилось ни звука. Что-то долго спит. Умаялась в дороге, бедняжка. Домофон радостно заголосил. О, Леночка приехала. Через пару минут старшая дочь вкатилась в квартиру. Именно вкатилась. Она сама частенько над собой посмеивалась, называя то колобком, то бочонкам на ножках. Телосложением своим не тяготилась — муж любил, на работе уважали, с дороги не сталкивали. К зеркальным отражениям после родов второго ребенка привыкла сразу почти. Ну не Водянова, ну и ладно, как говорится. Марго скептически оглядывала фигуру дочери, пока та в коридоре скидывала обувь и пристраивала на пуфике многочисленные авоськи — с работы ехала, по пути в магазины забежала, как и говорила. Все бы им пожрать только, с раздражением подумалось Марго. Лидусик, видать, насмотревшись на тетку, генов испугалась — вдруг так же окоровеет. Хотя сама Марго в свои пятьдесят пять выглядела прекрасно — ни жиринки. Разве что живот торчал, как у беременной. Ну так не молодайка уже давно, да и образ жизни такой – пьюще-сидячий.

— Ма, есть че пожевать? — Лена крикнула из туалета, журча и с блаженством охая. — Фуф, еле дотерпела.

— Не ори-ка ты там. Спит еще Лидусик. Нет пока ничего, борщ скоро готов будет. Подождешь? — спросила Марго, скидывая в бурлящую кастрюлю капусту.

— Ясень пень, подожду. Аж живот сводит, — ответила дочь уже из ванной. Щелкнула выключателем и вошла в кухню. — Блииин, пахнет как вкусно!

— А ты че, не лакала сегодня совсем еще? — Лена подозрительно прищурилась на мать. Подошла, повела носом, как собачонка на кость.

— Дура, что ли? Сказала же — борщ варю, — обиделась Марго. — Не до того сейчас.

— А я че? Хорошо же. Может, хоть Лидка пробьет тебя на трезвую жизнь, — благодушно улыбаясь заметила дочь.

— Сто раз уже говорили! Это моя жизнь! Как хочу, так и живу. В своей разбирайся, а ко мне не лезь, — вскинулась Марго и швырнула в сердцах полотенце на стол.

— Не только твоя жизнь. Ты мне мать. И детям моим бабка. Ты когда их видела-то последний раз, бабушка-лошадушка? — спокойно спросила Ленка.

— Ну началось утро в деревне! Че опять завелась? Сказала же — не пила. К внукам завтра, ну или послезавтра, съезжу. Болтаем же по телефону, че такого-то? — начала оправдываться Марго, чувствуя, что права дочь. Ох, как права.

— Ну-ну, если ты это называешь болтовней, когда звонит в одиннадцать вечера синяя бабушка и спрашивает, сделали ли дети уроки, — все так же спокойно парировала Ленка.

— А что не так-то?? Я что, не могу спросить у внуков про уроки? — повысила голос Марго.

— Можешь, конечно. Только ты к вечеру забываешь, что твоей младшей внучке пять лет и в школу она еще не ходит, — шумно вздохнув ответила дочь. — Ладно, все. Закрыли тему. Надоело одно по одному мусолить. Готов борщ?

Марго растерялась. А когда такое было-то? Она же знает, что Улька еще маленькая. Господи, стыдобище! Не подавая вида, достала поварешку, тарелки. Руки дрожали, тарелки звякнули одна о другую.

— Лен, налей сама. Что-то я разволновалась сегодня. Лидка долго спит. Пойду будить, — Марго устало опустилась на табурет. — Посижу маленько и пойду. Ты ешь, ешь.

Лена с беспокойством глядя на мать, взяла половник.

Марго, ступая почти на цыпочках, пошла в комнату. Из-за задвинутых штор в было полутемно. Лидусик лежала в том же положении, как легла три часа назад. Даже одеялко не сдвинулось, даже простынка не сморщилась, подумала Марго. Ей стало страшно. Она медлила возле кровати. Казалось, сила страшная и могучая не давала ей прикоснуться к ребенку. Говорят же — ноги приросли к полу. Марго силилась оторвать тапочку и сделать шаг — но не могла. Не получалось.

— Лид, Лида, — тихонько позвала она.

Молчание.

— Лииидаа, Лидусик, дочааа, — чуть громче.

И опять тишина.

Марго облизала вмиг пересохшие губы. Руки заходили ходуном, и она буквально скрутила их крестовым узлом на груди. Попятилась к двери и так задом вывалилась в коридор. С белым лицом она медленно вошла в кухню. Ленка наяривала материн борщ вприкуску с толстым куском черного хлеба, покрытого сантиметровым слоем майонеза, читала журнал. Всегда за едой брала в руки книгу или другое какое чтиво. Что попадется.

— Лен, там… — Марго силилась проговорить нужную фразу, но от страха язык перестал слушаться.

— Лидусик? — Ленка вскочила.

Ложка звякнула, плюхнулась в тарелку, расплескав на белой скатерти бордовые жирные пятна борща. Марго безмолвно кивнула. Дочь схватила Марго за локоть — руки мать так и смогла разжать – и решительно потащила ее за собой. Лена приблизилась к кровати. Прислушалась. Нахмурилась.

— Зеркало принеси. И скорую вызывай, — коротко бросила она.

— Чего? Какое зеркало? — Марго, казалось, перестала понимать происходящее. Словно и не с ней все это сейчас происходит. Она так и застыла в проеме двери. Марго даже не пришло в голову, что нужно зайти и хоть как-то помочь.

— Мама! Обычное. Маленькое зеркало.

— Ага, сейчас, доча, принесу.

Зеркало, зеркало. А. Трюмо есть в прихожке. Она рванула в коридор. Господи, что я делаю?! Маленькое зеркало. Маленькое. Снова метнулась на кухню. Боже мой, Господи, ну дай мне это маленькое зеркало!!! Глаз скакал с предмета на предмет. Вот же! Косметичка! Там пудреница, а в ней есть зеркало. Марго вывалила свои дамские сокровища на стол, выхватила черный пластмассовый квадратик и понеслась к Ленке. Она, зажмурив глаза, швырнула пудреницу на постель не подходя близко. Ленка, откинув одеяло, с остервенением растирала руки и ноги Лидусику. Марго несколько секунд понаблюдала за движениями старшей дочери и тихо вышла. Глупо. Зачем сейчас эти растирки? Кому они нужны?

— Ты скорую вызвала? — заорала Ленка.

Ой, мамочки мои, забыла же, пока зеркало это долбаное искала. Марго очнулась, взяла телефон. Скачущими пальцами еле-еле набрала номер. Потом, раскидывая рулоны туалетной бумаги, достала водку. Выпила прямо из горлышка. Закрыла глаза. Нет. Нет! Это не должно повториться. Марго снова глотнула. А она знала — Лидусик жива. Вот знала и все. Не может бог так дважды покарать. Да и за что ее карать-то? За аборты? Так тогда пол мира нужно выкосить. Неееет. Фигу вам, господин Господь! Лидка будет жить!

— Мам, жива она! Только в обмороке глубоком, — словно в подтверждение ее мыслей донеслось из комнаты.

Ну что и требовалось доказать, с удовлетворением подумала Марго и хлебнула из бутылки. Растрепанная, красная, в кухню заскочила Ленка и судорожно стала глотать воду прямо из графина. Напившись и отдышавшись посмотрела на мать.

— Так полагаю, в больницу я поеду с Лидусиком? Не удержалась? Подлакнула? — спросила устало.

— Доча, я совсем вымоталась. Сил нет. Знаешь, как я испугалась, — виновато заканючила Марго.

— Да, конечно, знаю. Мне ли не знать-то, — усмехнулась Ленка. — Когда приедут?

— Обещались скоро. Сейчас приедут, наверно, — Марго, уже не пряча бутылку, достала стакан. — Накатишь? Нервы успокоить.

— Ага. А потом на докторов змеем Горынычем дышать. Не. Не буду. И ты не усердствуй, — как главная в семье назидательно ворчала Ленка…

Скорая приехала минут через пять. Лидусика переложили на носилки, подключили трубки какие-то и поспешно унесли в машину. Ленка натянула плащ.

— Мам, ты продукты убери в холодильник. Испортятся. Завтра заберу. Антошке сама позвоню.

Она обнялись.

— Доч, ты прости меня, непутевую, — Марго засопливела носом, всхлипывая, уткнулась в воротник Ленкиного плаща.

— Мам, да ладно. У меня же нет выбора. Ты не шали тут без меня. Я там на ночь останусь. Справишься? — Ленка улыбнулась, взяла материно лицо в ладони. — Не плачь. Все будет хорошо. Не как в тот раз.

— Да, Леночка, я знаю. Ну все, все. Не буду, — Марго вытерла подолом халата слезы. — Езжай с богом. Звони!

— Я позвоню утром. Ложись спать, — послышалось уже с лестницы. — Я позвоню.

* * *

Лидусик проснулась от птичьего гомона. Почему так громко? Она попробовала встать. Руки и ноги словно скованы. По всему телу разбросаны трубки и какие-то шланги. Даже в носу что-то было воткнуто. Лидусик напряглась. А что вчера было? Или не вчера? Она помнила, как прилетела, как ей стало плохо после полета, как лежала в боксе аэропорта, как мама приехала. Все. Дальше — провал. Кажется, до дома добрались. Или не добрались? Лидусик попыталась крикнуть. Вместо звука вырвалось хриплое бульканье. Тишина. Только за окном орут птицы. Раздражает. Она приподняла голову. Больничная палата на двоих. Соседняя койка пуста, аккуратно заправлена шерстяным синим одеялом. Значит, она здесь совсем одна. Устав держать голову в напряжении, Лидусик откинулась на подушку. Будем ждать. Кто-нибудь все равно к ней придет же. Вдруг послышался звук открываемой двери. Лидусик с трудом оторвала голову от подушки. В палату вошла пожилая симпатичная женщина с пушистыми, как у сказочной бабульки седыми кудряшками, выбивающимися из-под строгой белой шапочки. В одной руке у нее было ведро, в другой швабра. Женщина натянула перчатки и окунула тряпку в ведро.

— Мммм, — промычала Лидусик, пытаясь привлечь внимание.

— Ох ты, матушки мои, очнулась, сердешная! — запричитала нянечка, отшвырнула швабру и бросилась к кровати. — Что болит? Где болит? Водички дать?

Лидусик моргнула утвердительно. Горло пересохло так, что, казалось, воздух, горячим потоком прорываясь через нос, скребет по гортани наждачкой.

— Щас, деточка, щас, милая, потерпи, — нянечка закрутилась по палате в поисках графина или бутылки с водой.

— На-ко вот, попей, голубушка, попей, — женщина заботливо приподняла подушку, и Лидусик сделала несколько глотков.

Вдруг форточка звякнула под порывом ветра и распахнулась.

— Вот же ж непогода и есть непогода. Весна! Ветер тянет, — ворчливо сказала санитарка и направилась к окну.

— Мммм, — опять замычала Лидусик и заворочала глазами.

— Что, не закрывать? Ну и нехай так будет. Дыши воздухом, тебе нужно. Меня тетя Нюра зовут. Поломойка я тутошняя, — тетя Нюра подошла, подоткнула одеяло со всех боков. — Ниче, небось, не простудишься. Дыши, девка, полной грудью дыши, — добавила она, с жалостью глядя на больную.

Она подняла швабру и вновь принялась мусолить ершистой тряпкой пол, что-то бормоча или напевая — не разобрать было. Лидусик повернула голову и с тоской уставилась на окно, за которым в буйной круговерти ветра клонились к земле ветви акаций. Она устала бодрствовать. Ничего не хотелось. Ни пить, ни есть, ни спать. Ни жить. Лидусик никогда не была дурой. Понимала, что сама довела себя натуральным образом до полусмерти. Но так хотелось быть красивой! Стройной, подтянутой, с грациозной походкой. Эта учеба поглощала все свободное и несвободное время, даже на спортзал ни минуточки не оставалось. Когда тут за фигурой следить, если даже спать не получалось вдоволь. С едой тоже не складывалось по времени. То семинар, то буфет закрыт, то одни булочки только к вечеру оставались. Вечером тоже готовить не успевала – сразу за домашку садилась, наскоро перекусив купленными в кафе пирожками с капустой и яблоками. За зиму поправилась на этих булочках и пирожках почти на семь килограмм. Одежда стала откровенно мала, обтягивала мясистые бока и крутовыгнутую попу. По утрам Лидусик вбивала свое ставшее ненавистным и ненавидимым тело в джинсы — единственную одежду, в которой не чувствовала себя жирной свиньей. К обеду, организм, затянутый в тесные рамки коттоновой тюрьмы, начинал высказывать недовольство — урчал живот, болели бока, натертые узкой каймой пояса, сидеть было не просто неудобно, а больно. Тогда Лидусик решила похудеть. Хотя бы ради одежды и Павлика, который в шутку стал ее называть «моя помпушечка». Нет, конечно, сначала ради Павлика она решилась на такое издевательство (не очень-то Лидусика привлекало ласковое – помпушечка), а потом уже ради вещей, в которые она не влезала. Но Павлик все равно ушел — незаметно, без объяснений и хлопанья дверьми. То ли надоели вечная занятость возлюбленной и ее бесконечные семинары, то ли сама Лидусик, не просто похудевшая, а истончившаяся за три месяца до мотыльковой прозрачности… Одержимая Лидусик на уговоры Павлика не реагировала, реплики его пропускала мимо ушей, с настойчивостью танка перла вперед к победе над физиологией. И он ушел… Платья и джинсы начали болтаться на ней, как на неправильно выбранном манекене — не по размеру. Тошнота после еды, головокружения, неприязнь к окружающим, депрессия, накрывшая ее плотным душным покрывалом, особенно яро навалившаяся после расставания с Павликом. Ай, всего и не перечислишь. Лидусик понимала – тонет, захлебывается. Но выпутаться уже не получалось. И не пихала давно два пальца в горло, чуть не до самого пищевода — рвота сама начиналась даже после мороженого…

Тетя Нюра домывала палату. Лязгала ручкой ведра, выжимала тряпицу и краем глаза поглядывала на Лидусика. Как там она? Неожиданно в открытую форточку влетел воробей. Лихорадочно заметался по палате, ломясь то в дверь, то в окно. Устал. И притих на карнизе, с любопытством поглядывая вниз. Лидусик приподнялась на локтях.

— Тетя Нюра, его надо выпустить, — прошелестело из простыней и трубок слабо.

— Ох, ты, батюшки, заговорила! И че это воробышку приспичило-то? Не иначе, в гости к тебе пожаловал, — сказала санитарка с улыбкой, а в голосе слышались совсем другие нотки – протяжные, длинные, тревожные. — Щас я его шваброй прогоню, пусть летит. Нечего ему здесь делать, — с состраданием добавила она.

— Кыш, кыш, сердешный, давай домой лети, — тетя Нюра махала швабровой палкой сторону, где приютилась птица.

Воробей, подумав, слетел с карниза, нарезал еще пару кругов вокруг люстры и легко выпорхнул в форточку. Тетя Нюра перекрестилась, с беспокойством поглядывая на больную. Ну хоть улетел. Не к добру это, ох, не к добру.

— Ну ты отдыхай, детушка, отдыхай, сил набирайся. Не думай про эту птицу поганую, — тетя Нюра собрала свои помывочные причиндалы и тихонько пошлепала к двери.

Хм. Почему это птица — и поганая? Хороший вполне себе воробей. Заблудился просто. Так успела подумать Лидусик, улетая куда-то ввысь, — легко и свободно, впервые за много-много месяцев ей стало хорошо. Радость теплой волной закружила, подкинула к небу и окунула в мягкую ласковость облаков. Как же хочется спать…

* * *

Она очнулась от странного звука. Словно кто-то совсем рядом громко чавкал жвачкой. Лидусик присела на кровати, удивляясь, куда делись все провода и трубки, змеями обвивавшие ее тело еще совсем недавно. За окном глубокая ночь, судя по тишине и темноте. Она пошевелила руками. Не больно. Подергала пальцами ног. Нормально. Слушаются. Вдруг вспомнила от чего проснулась. Что за звук-то? Шамканье на секунду замолкло. Лидусик пошевелилась. Звука не было. Причудилось, видать. Она вновь откинулась на подушки. Странно. Почему-то чувствовала себя превосходно. Даже захотелось бутерброда с колбасой. И чтобы масло толстым слоем было. И хлебушек непременно белый и сдобный, только с пекарни. Лидусик сглотнула слюну, заполонившую рот при мысли о колбасе. Она еще полежала в ожидании, что кто-то про нее вспомнит. Охамели в конец! С голоду можно сдохнуть, а никому нет дела. Ее злость, раздутая страхом одиночества и чувством брошенности, заклокотала, было, маленьким гейзером, но быстро улетучилась. Ночь же. Все спят. Ей стало лучше, и трубки сняли. Все просто и логично. Хотя, если она выздоровела, это не значит, что надо вот так бросать человека, совершенно одного — голодного и с урчащим животом. Ну и ладно! Сама пойду. Лидусик решительно скинула ноги на пол, нашаривая тапочки. Тапочек не было. И пижамы тоже на ней не было. За исключением какой-то полупрозрачной пелерины с завязочками сзади. Приехали, блин. Ну и как я в таком виде сейчас по коридорам пойду, возмущенно подумала Лидусик.

Вдруг совсем рядом раздался опять тот самый необычный звук, который ее разбудил. Да кто там чавкает-то?! Лидусик встала. Легкое головокружение повело ее назад, но она удержалась, схватившись на спинку кровати. Выдержала паузу. Звон в голове и кружение предметов улеглись через несколько секунд. Она огляделась. Свет от крохотной настольной лампы освещал лишь кусочек пространства палаты. Остальная ее часть тонула в полумраке, разбиваемая лишь причудливыми тенями, увеличенными до жутковатых размеров. Стало страшно. Почему никого нет? И тишина еще эта. Кроме равномерного хрумканья, гулкая тишина. Даже шума проезжающих машин не слышно. Лидусик подошла к столу. Цветы в вазе. Наверняка, Лена принесла. Апельсины в пакете. Фуу, не хочу кислятину эту, колбаски бы. Телефон. Телефон! Она схватила мобильник и тут же разочарованно швырнула обратно. Связи нет. Лидусик присела на стул. Надо бы выйти. Посмотреть, что там к чему. Может, кто и не спит. Ну должны же быть на посту медсестры. Она представила, что сейчас встанет, откроет дверь и выйдет наружу. Озноб щекотливыми муравьями пробежался по спине. Почему-то здесь, возле кровати, казалось безопаснее. Безопаснее – от чего? Лидусик поежилась. Неожиданно чавканье возобновилось, разогнав ломкую, сомнительную тишину. Она вздрогнула. Хрум-хрум-хрум. Неприятно. Лидусик включила фонарик на телефоне и посветила в угол, откуда раздавался непонятный, пугающий шум.

На стуле возле кровати висели ее джинсы. На джинсах сидела мышь и с удовольствием их глодала, подслеповато щурясь глазами-бусинками на сноп света. Господи, что это такое-то?! Лидусик забыла все слова, которые надо бы орать в таком случае. Мышь. Сидит и спокойно жрет ее джинсы, которые стоят как четверть лаборатории, в которой на мышах проводят какие-нибудь опыты. Лидусик смотрела на животное, животное нагло смотрела на Лидусика, продолжая кромсать острыми зубками Лидусикину собственность.

— Ну че уставилась? Мышей не видала? — первой не выдержала мародерша.

Почему-то Лидусик не испугалась. Это сон? Ну конечно! Только во сне мыши разговаривают. И в мультиках. В ней опять поднялась волна возмущения. Хоть это и мультяшная мышь, но джинсы-то вполне себе реальные. Что здесь вообще происходит?? Она выхватила из пакета апельсин, готовая в ту же минуту метнуть тропический плод в нахалку.

— Вот тока без фанатизма. Витаминами кидаться нельзя! — строго провозгласила мышь, цепкими лапками отложив остатки штанины. — Не кипятись. Тебе же они уже не нужны, а мне в самый раз, — миролюбиво добавила мышара.

— Это почему это не нужны? — Лидусик сама удивилась, как вступила в диалог. Блин, бред какой-то. Беседу беседую с мышью. Смешной сон.

— Ну, ниче конкретно сказать не могу — не в моей юрисдикции. Но джинсы тебе точно не понадобятся, — норушка с довольным видом почесала брюхо. — Харе трындеть, пора нам, — спохватилась она и проворно соскользнула по несъеденной штанине на пол.

— А куда пора? — растерялась Лидусик. — Завтра мама обещала приехать.

— Совсем зубья ни к черту. Эх, вот она — старость, — ковыряясь коготком в зубах, сокрушенно вздохнула мышь. — Мама не приедет. Занята она будет.

— Как занята? Чем? — удивилась Лидусик.

— Ну чем, чем. Потом узнаешь — чем, — отрезала норушка. — Скидывай простынку-то. Уходим.

— Как это — скидывай? Я что, голая, что ли, пойду? — возмутилась девочка.

— Милка моя, поверь мне, старой плешивой мыши. Не нужна тебе одежда. Никто и не заметит. А мне пригодится еще на завтрак твоя пелеринка, — весело ответила мышь. — Идешь, нет?

Лидусик, чуть помедлив, проворно скинула больничную рубашку, в сомнении посмотрела на нее, аккуратно повесила сверху изглоданных джинсов. Было зябко. Она поежилась, скрестила руки на груди и двинулась к открытой двери, через щелку которой пробивалась полоска неяркого коридорного света с поста медсестры. Норушка трусила впереди, ежесекундно оглядываясь.

— Обязательно было голышом меня гнать куда-то? Тебе нравятся эксгибиционисты? — поинтересовалась Лидусик на ходу.

— Ой, ну я тебя умоляю, — сморщила носик мышь. — Да кому ты нужна-то? В зеркало себя видела? Тобой тока детей перед сном пугать, чтоб крепко зажмурились.

Лидусик обиженно смолкла. В бесконечном больничном коридоре притаилась тьма, разбиваемая лишь светом тусклого ночника на стойке, за которой дремала, уронив толстую щеку на руку, девушка в белом халате. Они прошмыгнули мимо. Хм, действительно, никого. Лидусик расправила плечи, разжала руки. Кого стесняться-то? Два маленьких хилых комочка, которые у иных женщин назывались грудью, не нуждались в защите от посторонних глаз. Ибо и груди не было, и посторонние глаза не наблюдались. Вереница плакатов о вреде курения и туберкулезе, развешанная по стенам, не кончалась. Странно, ведь не может же быть так длинно и долго. Мышь исчезла впереди, и лишь настойчивое попискивание говорило, что норушка где-то рядом. Лидусик устала. Шли примерно уже полчаса, а выход все никак не обозначался. Что за фигня? Да ни одна больница мира не может быть такой огромной. Хотя — сон. Всего лишь — сон, успокаивала себя Лидусик.

Наконец что-то замаячило метрах в трех впереди. То ли выход, то ли просвет какой-то. Писканье стихло, и дробная мерная чечетка коготков по полу тоже. Пришли, что ли?

— Ну че? Готова? — раздалось снизу.

— А к чему — готова? — Лидусик силилась впотьмах разглядеть свою нечаянную подружку, но пол расплывался единым серо-коричневым пятном, на котором увидеть что-либо было затруднительно.

— Да к новой жизни же. Вот что за непонятливая ты такая, — прогундосила мышь возле ног. — Еще чуть-чуть, эх, напрягись, пять сек осталось, — залихватски добавила она.

Ну к новой жизни если, то можно и поднатужиться. Лидусик прибавила темп. Быстрее бы наружу. А там — сон, не сон — проснется, доберется до дома и видно будет. Светлое пятно приближалось с каждым шагом. Наконец Лидусик поняла, что это светятся два проема в створках двери из коридора. Там, за этой дверью, она обретет свободу, избавится от всех страхов и увидит маму. Она протянула руку, чтобы открыть дверь, но замешкалась.

— Не, ну ты че остановилась-то? Открывай давай, я же не могу, — пискнула мышара.

— Я боюсь. Там слишком ярко. Вдруг меня увидит кто-нибудь — я же голая совсем, — заартачилась Лидусик. — Дай я хоть в простыню какую-нибудь завернусь.

— Да нету у нас времени! Дурында ты этакая, пока ты эту простыню искать будешь, — возопила мышь и саданула с размаху лапой по Лидусикиной щиколотке.

— Больно же! Ты что делаешь, мерзкая грызуниха?! — разозлилась она и попыталась достать ногой хулиганку.

Мышь проворно отскочила на безопасное расстояние и, сверкая глазенками, с любопытством уставилась на спутницу.

— Ну извини, погорячилась малеха. Торопиться надо. Ждут нас, — деловито проворчала она. — Пошли уже, путешественница.

Лидусик промолчала. Да, собственно, судя по всему, наготы стесняться было глупо. В этом сне все шиворот-навыворот, может, у них так принято голышом рассекать. Единственное, что ее тревожило — реальность сна. Все было логично, чинно-благородно, никаких несуразностей, которые случаются обычно в сновидениях. Разве что — говорящая мышь. А вдруг это ее подсознание такие финты выделывает, напичканное снотворным? Ну да ладно, выйдем из этих катакомб — разберемся. Не больница, а бомбоубежище какое-то. Лидусик решительно потянула дверь на себя. Норушка прошмыгнула в образовавшуюся щель и ходко потрусила вперед. Лидусик вышла наружу и обомлела. Она в растерянности оглядывалась по сторонам и не верила своим глазам. А куда подевалось-то все?? Где прибольничная площадь со скамейками и огромными акациями? Где жилой массив, начинающийся сразу за территорией больницы? Где, в конце концов, солнце и небо?! Солнца точно не было, а вместо неба над ней нависло нечто куполообразное и тусклое. Почти у самого порога покоилось огромное дерево, выкорчеванное непонятно каким исполином или ветром прямо с корнями, которые спутанными жердями беспомощно повисли над землей. До самого горизонта простиралась унылая равнина, редко утыканная серо-зеленой кустистой растительностью неизвестного происхождения. Равнина была абсолютно прямой, без кочек и ухабов, словно кто-то засыпал футбольное поле тонким слоем земли и навтыкал кустики.

Лидусик заволновалась. А где дом искать? Маму как искать в этой фантасмагории? Что вообще это такое? Землетрясение? Цунами? А откуда цунами там, где нет океана?! Тогда, может, война? Точно! Пока она была без сознания, случилось непоправимое. Все погибли. И только она и эта нахальная тварь выжили, потому что то джинсы делили, то шастали по нескончаемым коридорам больницы. Это раньше войны годами длились. А сейчас — нажатием одной кнопочки. О, боже! Постапокалипсис. Лидусик присела на краешек поваленного ствола. Вдруг пришла спасительная мысль. Это таблетки, после которых она никак не может проснуться! Скорей бы уж утро, и все закончится. Поежилась, хотя не было холодно. Не холодно и не жарко. Вообще — никак. Она принюхалась. Даже воздух не пахнет. Вакуум какой-то. Нужно собрать себя в кучу, что-то надо делать, куда-то двигаться. А может, вернуться? В больнице же должен кто-то остаться. И еда там есть на кухне, наверное. Кстати. Странно, но есть и пить расхотелось. Лидусик встала, подошла к двери и дернула. Дверь не поддалась. Она дернула сильнее. Бесполезно. Все. Обратного пути нет. Она вернулась к дереву, присела.

- Ну и че мы сидим, кого ждем? — раздалось рядом знакомое пищание.

Лидусик оживилась. О, нашлась пропащая душа. Хоть и втянула ее эта душа в самую кошмарную авантюру, какую можно было только придумать. Во сне придумать.

— Мышара, ты где шлялась-то? Я думала, ты меня бросила. Хотела вернуться, а дверь не открывается, — радостно зачастила Лидусик.

— Не надо нам назад. Только вперед! — мышь раздула щеки, усы смешно растопорщились в стороны.

— А куда — вперед? — спросила Лидусик недоверчиво. — Тут же голь одна да пустота.

— Пошли, со мной не пропадешь, — бодро ответила мышь и призывно махнула хвостиком.

И они пошли. Голым ступням было совсем не больно идти по земле — она была мягкой и податливой, послушно принимая форму пяток. Про свою наготу Лидусик забыла. Так даже комфортнее было. Нигде не жало, ничего не стягивало — шагалось просторно и смело. Зачем вообще люди придумали одежду? Если тепло — зачем она нужна? Чего стыдиться-то? Они прошлепали минут пятнадцать. Пейзаж не менялся. Те же крохотные, словно запыленные, кустики, та же ровная, удобная для ходьбы дорога. Тот же купол над головой. Лидусик не чувствовала усталости, будто моторчик какой-то появился у нее внутри, который гнал и гнал ее за быстролапой спутницей. Еще минут через десять пути Лидусику показалось, что на уровне горизонта что-то появилось темное. Не то город, не то лес. Ну наконец-то! Эта неуютная равнина закончится скоро. Она приободрилась.

— Норушка, а что там на горизонте виднеется, не знаешь? — спросила Лидусик.

— Отчего же не знаю? Знаю, конечно. Там я, надеюсь, тебя передам в другие руки. Ну или лапы. Короче, кого пришлют, — охотно ответила мышь не останавливаясь.

— Как это? Кто пришлет?! — опешила Лидусик.

— Милка моя, ты че, еще не догадалась, где находишься? — мышь обернулась в недоумении. — Все, алес, как говорится. Ты — на том свете почти. Вот, веду тебя. Если не дойдешь до конца — значится, померла раба божия Лидия.

— То есть — как померла? А мама? А Лена? А как же моя учеба? — Лидусик резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую преграду. — Меня нет, что ли? — почти шепотом спросила она. — А я-то думаю, что за странный сон такой мне снится.

— Ага. Почти сон. Тока коматозный, — согласилась мышь.

— Аааа, так значит, я еще не совсем умерла, — с надеждой воскликнула Лидусик.

— Ну, как бы тебе сказать-то попроще, ты еще жива по земным меркам, но уже как бы и не жива, — терпеливо принялась объяснять мышь. — Ты в пограничном мире пока.

Мышь на несколько секунд задумалась, подыскивая правильные и верные слова. Эти пограничники странные такие — тяжело с ними: то рыдают, то пытаются бежать обратно, то в припадке царапают себя и глаза закатывают. Нет, она все понимает — сама такой же неопытной трусихой была, когда сюда попала. А потом ничего, попривыклось. Даже интересно стало. Только вот переводить через границу очень не любила — хлопотно больно. Да и жалко их, несмышленышей. Словно дитя без мамки. От всего шарахаются. А у нее — задание. Довести, передать другому, который поведет дальше. Путь-то неблизкий. Хотя бывало, что и возвращались погранцы назад. А она только рада была, потому что очень это тягостно — наблюдать, как душа уходит из человека. Если вовремя не поймать — потеряется. И будет бродить по таким вот равнинам, искать пристанища…

— Да ты не дрейфь. Мамашка твое сердце пока крепко держит. Тело почти угасло, а она не отпускает душу-то, — мышара по-доброму глянула на сникшую девчушку. — Не боись, авось, и прорвемся, — почти ласково добавила она.

— Так мама там, наверху? Она рядом со мной? — со слезами спросила Лидусик, медленно опустилась на землю и уткнула лицо в коленки.

— Хм. Это мы наверху. А они внизу. Но Марго рядом с тобой. У кровати сидит, — хмыкнула мышь. — Ну пошли уже. Идти-то все равно надо, — мышь вздохнула.

При упоминании имени матери Лидусик вздрогнула. Она давно уже свыклась с мыслью, что Марго — бабушка. Да от нее и не скрывали. Портрет мамы Марианны всегда стоял на комоде в зале. Но она ее не помнила. Совсем не помнила. И называть Марго бабушкой — язык не поворачивался. Лидусик даже не представляла сейчас, какой могла бы быть та, другая мама.

— Слушай, мышенька, а ты бы ей передала, что со мной все в порядке, — чуть слышно попросила Лидусик.

— Супа рыбного поела, что ли?! Очумела девка в конец, — возмущенно замахала лапами мышь. — Что я ей скажу-то? Что бегает тут ее дочь между небом и землей голышом, как Маха обнаженная, и с мышей разговаривает?! Думай, о чем просишь-то, — уже спокойнее добавила она.

— Но я точно еще жива? — Лидусик решительно вытерла слезы.

— Да зуб даю! — мышара, обнажив зубатую пасть, тыкнула в желтый резец когтем.

— Ну пошли тогда! Чего стоим-то? — Лидусик легко вскочила на ноги. — Что нужно, чтобы я вернулась?

— А вот туточки собачка и порылась. Немного нужно. Чтобы от тебя отказались все, кто встретится на твоем пути.

— Ну что ты все время загадками-то говоришь?! — в отчаянии вскрикнула Лидусик. — Нельзя меня не мучить, что ли? Мне же и так плохо!

— Так я и объясняю тебе. Каждый, кого мы с тобой встретим, может тебя забрать. Ну в смысле, я должна буду передать тебя новому проводнику. И тогда — каюк. Неизвестно — куда он тебя засунет, в какой мир, — растолковывала мышара. — Поэтому меня слушай и делай, как говорю.

— А другие возвращались? — робко задала вопрос Лидусик.

— Возвращались. Но не часто. Это как повезет, — равнодушно ответила мышь.

Надежду давать нельзя. Иначе уже точно не выбраться отсюда. Надежда силы убивает, слабым делает. Как говорится, на бога надейся, а сам не плошай. А что? Раньше мудрости больше было. Не то, что сейчас…

И они побрели дальше. Лидусику казалось, что уже прошло несколько часов. Пейзаж не менялся. Вообще ничего не менялось. Только темная кромка у горизонта с каждым шагом становилась ближе и ближе. Уже можно было различить высокие кроны деревьев, которые послушно гнулись под дуновением ветра. Странно. А здесь все мертво. Ни единого колыхания припорошенной серой пылью растительности. Усталости не было. Казалось, тело жило отдельно от сознания. Эмоции, настроение, мысли — остались. А вот все остальное исчезло. Испарилось куда-то. Причем Лидусик знала, что так и должно быть. Это было странное ощущение. Не то полета или парения, не то отсутствия физического существования, не то другой жизни, которую она видела в американских триллерах. Лидусик склонялась к последнему. Мышь бойко бежала впереди, изредка останавливаясь и одобрительно поглядывая на подопечную…