Анжелика. Новая история (фанфик Анжелика - маркиза ангелов)

Глава 1

Париж, март 2018 года. Мелкий дождь, который вроде и не льёт, но заставляет зябко ежиться, пробивался сквозь старые оконные рамы. В офисе Le Clairon — маленького, шумного и вечно суетливого интернет-издания — пахло кофе и дешёвой типографской бумагой.

Анжелика сидела за своим столом, уткнувшись в экран ноутбука, и пыталась дописать заметку о городской свалке. Пальцы бегали по клавишам быстро, но без вдохновения. Статья — очередной проходной материал, который никто не прочитает до конца.

Ей было двадцать, она училась на втором курсе журфака Сорбонны и подрабатывала здесь, чтобы хоть как-то оплачивать съёмную комнату и учебники.

Сегодня всё раздражало: шум принтера, звонки телефонов, громкий смех коллеги в соседнем отделе. Даже экран монитора мигал так, будто нарочно дразнил. Анжелика откинулась на спинку стула, сжала виски ладонями и глубоко вдохнула.

— Сансон, — раздалось из-за спины. Голос главного редактора, Бернара Лемуана, всегда звучал так, словно он одновременно недоволен и слегка удивлён, что вообще кого-то позвал. — Зайди ко мне в кабинет.

Она поднялась, не скрывая раздражения. Кабинет Лемуана был на два этажа ниже — тёмная комната с единственным окном, заваленная стопками газет, журналов и чужих жизней в виде папок с надписями фломастером.

— Присаживайся, — кивнул он, листая бумаги. — Ты ведь хотела стать автором популярной статьи?! Я прав?

Анжелика в недоумении посмотрела на шефа и ответила: - Конечно!

— Можешь считать, что твое желание осуществилось - со слегка ехидной, как показалось Анжелике, улыбкой сказал Лемуан.

Анжелика посмотрела на него удивлённо, пытаясь понять, не шутит ли он и с чего это ей, студентке вдруг выпала такая честь. Ранее шеф не был к ней так расположен.

— Тебе знакома фамилия - Жоффрей де Пейрак?

Она моргнула. Имя было знакомо — мелькало в новостях о тендерах, строительстве ветряных электростанций и скандалах на грани судебных.

— Миллионер? — уточнила Анжелика, стараясь, чтобы голос прозвучал равнодушно.

— Миллиардер, — поправил Лемуан. — Так вот, он хочет дать заказное интервью. Лёгкий имиджевый портрет, без грязи. По его условиям — встреча в Марселе, на яхте.

— На яхте? — в голосе скользнул сарказм. — Замечательно. Может, ещё и в купальнике?

Редактор усмехнулся, но взгляд остался холодным. — Этот человек заплатит хорошие деньги за это интервью, и я не намерен отказываться от такого гонорара, даже если во время интервью заказчик попросит журналиста раздется до гола. Я выбрал тебя, потому что знаю, что тебе нужны деньги. И ещё… — он достал из ящика тонкую папку и положил перед Анжеликой. — Кажется, он знал твоего отца...

Анжелика подняла глаза. Ее лицо побледнело, сердце сбилось с ритма.

— Это… шутка?

— Нет, — пожал плечами Лемуан. — В его старых проектах мелькала фамилия Сансон. Я не лезу в личное, но, может, тебе будет интересно узнать, что именно.

Анжелика смотрела на папку и чувствовала, как в груди медленно поднимается что-то тяжёлое и горячее. Смерть отца была темой, которую она давно перестала обсуждать даже с близкими. Официальная версия — несчастный случай на строительстве. Однако в эту версию ни Анжелика, ни члены ее семьи не верили, слишком много странностей было вокруг смерти не отца.

— Вы хотите, чтобы я согласилась? — спросила она тихо.

— Я хочу, чтобы ты взяла это интервью, — ответил Лемуан, глядя прямо. — А что ты с этим сделаешь — твоё дело. Главное, чтобы Пейрак заплатил нашей редакции обещанный гонорар.

Анжелика посмотрела на папку, нарочито медленно взяла ее в руки, делая вид, что размышляет соглашаться ей или нет на предложение Лемуана, хотя на самом деле в душе она ликовала и готова была прямо сейчас ехать брать интервью у этого миллиардера.

Выждав минутную паузу, Анжелика закрыла папку, прижала её к себе и попрощавшись с редактором вышла из кабинета. За окном дождь превратился в мелкую морось. Теперь она знала: через пару дней она окажется лицом к лицу с человеком, который, возможно, хранит ключ к самой большой тайне её жизни.

Примечания:

Le Clairon - с французского переводится - Горнист, от слова Горн.

Примечание автора: визуализации и закулисье — в Telegram: @angelique_joffrey (введите ник в поиск).

Глава 2

Поезд из Парижа прибыл точно по расписанию, но Анжелика вышла на перрон с видом человека, который оказался здесь не по своей воле. Марсель встретил её мягким, тёплым воздухом, запахом соли и шелестом мачт, раскачиваемых ветром. Пальмы вдоль набережной лениво шумели, и всё это почему-то раздражало её ещё сильнее. Слишком курортная картинка для того, что её ждало.

Она дошла до причала, где белоснежные яхты сияли металлом и стёклами, и почувствовала, что в своём строгом светлом пиджаке и джинсах с деловой сумкой через плечо выглядит здесь чужой.

— Мадемуазель Сансон? — раздался сзади хриплый мужской голос.

Анжелика от неожиданности вздрогнула, хоть и знала, что ее должны встретить на вокзале, об этом они договорились с секретарем Жоффрея де Пейрака в телефонном разговоре.

Анжелика обернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока, подтянутый, с мягкой, чуть ироничной улыбкой. Льняная светлая рубашка, дорогие часы, уверенная, но ненавязчивая манера держаться.

— Бернар Андижос, — представился он, слегка склонив голову. — Я друг Жоффрея. Он попросил меня встретить вас.

— Очень любезно, — коротко кивнула она. — И где же ваш друг?

— На яхте. Заканчивает один важный звонок. Вы ведь не против, если мы поедем к нему? — его тон был безупречно вежлив, но чувствовалось, что это скорее формальность, чем вопрос.

Анжелика кивнула и они отправились к припаркованном неподалеку красному Opel. Буквально через десять минут, они подъехали к богато оборудованному причалу и на Анжелику вдруг нахлынуло чувство тревоги.

Они зашли на причал, шаги глухо отдавались по деревянным доскам. Бернар шёл рядом, время от времени бросая на неё быстрые взгляды, словно прикидывая что-то про себя.

— Жоффрей говорил, что вы журналист? — спросил он, будто между прочим.

— Да, — ответила Анжелика сухо.

— Интересно… — он чуть улыбнулся. — Обычно пресса присылает к нему мужчин в дорогих костюмах или женщин с агрессивной манерой вести беседу. Вы… совсем другая.

Анжелика едва заметно пожала плечами. — Думаю, мы оба скоро поймём, понравится ли ему это.

Бернар тихо рассмеялся и, сделав приглашающий жест, указал на яхту. Белый корпус отливал золотом в лучах солнца, на палубе кто-то двигался.

— Прошу, — сказал он, помогая ей подняться по трапу.

Анжелика слегка неуверенно ступила на трап, чувство тревоги усиливалось.

Внутри было прохладно и пахло морем и деревом. Оглядевшись по сторонам, она сначала никого не обнаружила, но пройдя вперед, в кают-компании увидела высокий силуэт мужчины, который стоял возле окна и смотрел вдаль.

Анжелика несколько секунд стояла в нерешительности, раздумывая - может бросить все и сбежать отсюда пока не поздно. Однако любопытство и желание узнать, что же на самом деле случилось с ее отцом, взяло вверх и она слегка кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание.

Мужчина видимо знал, что она стоит у него за спиной, потому что повернулся медленно, словно в каюте никого не было.

Высокий, широкоплечий, в идеально выглаженной светлой рубашке с закатанными рукавами. Серые глаза с насмешливым прищуром сразу зацепили взгляд Анжелики. И — шрам, который она видела на фотографии. Тонкая, неровная линия от виска к скуле, не уродовавшая, но придававшая лицу опасную резкость. Она заметила его мгновенно и почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Мужчина задержал на ней свой взгляд дольше, чем вежливо, и чуть склонил голову. — Мадемуазель Сансон?

— Да, — коротко ответила она.

- Жоффрей ле Пейрак, рад видеть вас у себя на яхте.

Он откровенно её разглядывал — не нагло, но внимательно, словно изучая. Молодая, красивая, с тем самым типом лица, который заставляет оборачиваться на улице. И при этом — холодная настороженность в глазах. Он почувствовал ее тревогу, но вида не подал.

— Не ожидал, что редакция отправит… вас, — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка.

— А кого вы ожидали? — её брови чуть приподнялись. — Кого-то более… привычного?

— Возможно, — уголки его губ дрогнули.

Он жестом пригласил её пройти дальше в большую каюту, похожую на гостиную с большим диваном и двумя креслами. И жестом предложил присесть на диван. — Вы совсем не похожи на тех журналистов, с которыми я привык общаться.

Анжелика не ответила. Она не была уверена, это комплимент или предупреждение, но в его глазах что-то блеснуло. И она поняла: этот человек опасен.

Примечание автора: визуализации и закулисье — в Telegram: @angelique_joffrey (введите ник в поиск).

Глава 3

Яхта тронулась почти бесшумно. Мотор работал ровно, вода у борта шуршала, рассыпаясь мелкими брызгами. Марсель постепенно отдалялся, превращаясь в акварель: разноцветные фасады домов, вереницы лодок, шумная набережная — всё это растворялось в светлом, чуть дымчатом горизонте.

Анжелика устроилась за небольшим столиком в огромной каюте. Перед ней — блокнот, диктофон, чашка кофе, который Жоффрей поставил перед ней без лишних слов, словно делая одолжение. Он сел напротив, небрежно откинувшись на спинку кресла. В такой позе он, казалось, занял слишком много пространства, будто он уже здесь хозяин всего, включая воздух между ними, от чего Анжелике сразу стало тяжело дышать.

Когда он проходил к столу, она заметила лёгкое, едва уловимое прихрамывание. Движение почти незаметное, но из-за него он привычно вытянул одну ногу вперёд, при этом выглядело это так, словно он гордился своим изьяном. Анжелике же его поведение показалось вызывающим, но она промолчала, понимая, что находиться не в том положении, чтобы делать этому человеку замечания.

Когда он садился напротив, ее взгляд снова упал на шрам на его левой щеке — тонкая, неровная линия от виска к скуле — придавала лицу мужественность и в тоже время опасную резкость. Другие, наверное, сочли бы это особой мужской привлекательностью, но для Анжелики в нём было что-то отталкивающее. Не физически — нет, он не был уродлив, напротив, выглядел именно так, как представляют себе «успешных мужчин» в глянце. Но сочетание этого лица с холодным, цепким взглядом вызывало у неё ощущение, что рядом хищник.

Она избегала смотреть прямо на него. Каждый раз, когда взгляд невольно скользил в его сторону, её словно обжигало: в этих глазах не было тепла, только уверенность и привычка оценивать людей, как фигуры в своей игре.

Он, похоже, уловил ее настроение. Когда их взгляды всё же встретились, он чуть прищурился, и уголки губ дрогнули в почти невидимой, самодовольной улыбке, как у человека, уловившего чужую слабость.

— Вы давно работаете в журналистике? — спросил он, и в его голосе было не любопытство, а ленивое испытание.

— Достаточно, чтобы знать: лёгких тем не бывает, — ответила она, глядя в блокнот, а не на него.

— Даже интервью с владельцем энергетической компании? — он чуть подался вперёд, и она почувствовала его взгляд, словно он физически коснулся её лица.

— Особенно, если этот владелец известен своей… непредсказуемостью, — произнесла она, не поднимая глаз.

Он усмехнулся, явно довольный её сдержанностью. Пальцы лениво постукивали по подлокотнику, издавая раздражающий ритм. — Мне говорили, что вы ещё учитесь. Второй курс?

— Верно.

— Значит, у вас хватило амбиций отправиться к совершенно незнакомому мужчине, на его яхту, в открытое море? — каждое слово прозвучало как вызов.

— Я приехала работать, — отрезала Анжелика, — а не играть в психологические игры.

— Хм, — он слегка наклонил голову. — Не уверен, что одно без другого возможно.

Молчание было тяжёлым. Она чувствовала, что он не просто изучает её — он ищет трещину в её защите. И это вызывало в ней неприятное, почти физическое ощущение, как если бы её держали под прицелом.

Бернар, всё это время находившийся на палубе, заглянул внутрь: — Курс проложен. Можете работать, я не буду мешать.

Жоффрей кивнул, но глаз от неё не отвёл. — Итак, мадемуазель Сансон… — он чуть подался вперёд. — С чего мы начнём? С ваших вопросов… или с моих?

Она отложила ручку, но не спешила отвечать. Несколько секунд просто смотрела на него — ровно настолько, чтобы это было вежливо, и ни мгновением дольше.

— Обычно интервью всё же начинают с вопросов, — произнесла она спокойно. — Но, похоже, у вас своя методика.

— У меня всегда своя методика, — сказал он, и в этой фразе было то самое самодовольное превосходство, которое её раздражало больше всего. — И мне интересно, насколько вы готовы ей подыграть.

Она чуть наклонила голову, как бы обдумывая сказанное. — Думаю, для начала, месье де Пейрак, мы выясним, кто из нас лучше умеет не отвечать прямо.

Он тихо рассмеялся, и этот смех был не тёплым, а холодным, с металлическим отзвуком. У неё не осталось сомнений: этот человек ей неприятен. И всё же — уйти от этой партии она не могла.

Глава 4

Ветер усилился, яхта слегка покачивалась, и Анжелика, машинально положив ладонь на край стола, удерживала блокнот, чтобы страницы не переворачивались сами собой. Жоффрей сидел напротив все в той же ленивой позе, вытянув левую ногу вперед и лениво вертел в пальцах серебряную зажигалку, время от времени щёлкая крышкой.

— Итак, мадемуазель Сансон, — произнёс он, лениво щёлкнув серебряной зажигалкой и не спеша её зажигая. — Начнём?

— Начнём, — она перевела взгляд на блокнот. — С биографии, полагаю. Но, подозреваю, ваш «короткий рассказ о себе» рискует затянуться.

— Или оказаться до неприличия банальным, — уголки его губ едва заметно дрогнули. — Родился, выжил, заработал. Ни строчки для книжной полки.

Она подняла глаза — ровно настолько, чтобы это считалось вежливым. — Тогда уточним детали. Ваша фамилия. В наше время приставка «де» — редкость. Чаще отсылки к хроникам, чем к паспортам.

Он чуть наклонил голову, прищурился — реакция человека, привыкшего, что тон собеседника не меняют из-за одной фамилии. — Род старый. Юго-запад, Лангедок. Когда-то носители имени были графами Пейрак-Монрей, вассалами Тулузского графства. Позже — ветвь виконтов де Пейрак. Замок, виноградники, всё как в старых книгах.

Ручка в её руке замерла на долю секунды. — Слишком красиво, чтобы быть правдой.

— Вы из тех, кто не любит легенд? — спросил Пейрак.

— Я из тех, кто проверяет источники, — спокойно парировала она. — Особенно когда речь о мужчинах с яхтами и титулами.

Он откинулся на спинку кресла, еще сильнее вытянул вперёд левую ногу — движение, в котором странным образом сочетались небрежность и вызов. — Тогда отмечайте: по прямой линии я — потомок по матери. Отец… — он на короткий миг поджал губы, подбирая слово. — О нём почти ничего не осталось. Документы, фотографии — исчезли после его смерти. Семейные архивы пусты.

Анжелика записала в блокнот его слова и почему-то подчеркнула слово - "Пусто". Внутри у неё кольнуло — не сочувствие, нет, — интерес. Там, где люди оставляют «пусто», обычно прячут самое важное.

Он заметил, как она подчеркнула слово, и едва заметно усмехнулся. — Удовлетворены, мадемуазель? Или продолжим раскопки?

— Продолжим, — ответила она сухо. — Ваша компания носит название "Océanis Énergie". Для прессы вы — спаситель планеты. Для конкурентов — человек, который выигрывает там, где другим «не дают». Как вы это называете внутри компании — стратегией или удачей?

— Дисциплиной, — без паузы. — И отсутствием иллюзий.

— Например, иллюзий насчёт прессы? — она не подняла взгляда, но ощутила, как его внимание стало плотнее, почти осязаемее.

— Например, — согласился он. — Или насчёт людей, которые приходят «просто взять интервью».

Стук палубных шагов разрезал тишину. В проёме показался Бернар. — До мыса десять минут. Красиво, как на открытках.

— Спасибо, — ответил Пейрак даже не повернувшись. Бернар исчез так же бесшумно.

Анжелика перелистнула страницу. — Вернёмся к «отсутствию иллюзий». Оно у вас врождённое или приобретённое?

— Приобретённое, — с усмешкой ответил он — Оно приходит вместе со знанием цены словам «всегда» и «никогда».

— И со шрамами, — сказала она прежде, чем успела себя остановить.

Он не шевельнулся. Только взгляд стал на полтона тяжелее. — Со шрамами — в первую очередь.

Она отвернулась к иллюминатору. Море блестело, как свинец, солнце резало воду острыми бликами. Вернулась к записям: «по матери — да; отца нет в бумагах». Подчеркнула второй раз. Пустота — самая громкая улика.

— Вы сегодня слишком много отмечаете, — вполголоса сказал Пейрак. — Я подам аперитив — так иногда проще смотреть друг на друга.

— Мне достаточно воды, — отрезала она. — И фактов.

— Факты — вещь коварная, они всегда приходят не вовремя.— он поднялся.

Лёгкое, едва заметное прихрамывание снова бросилось ей в глаза — и эта его привычка вытягивать ногу вперёд... Анжелике вдруг захотелось спросить его, с чем связана эта манера, но она посчитала это неприличным и промолчала.

— Я привыкла ждать, — ответила она и впервые позволила себе встретить его взгляд без бегства. — И проверять.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и качка вдруг стала ощутимее — или ей показалось. Он кивнул, как человек, принявший условия игры.

— Тогда продолжим после мыса, — произнес он, глядя в иллюминатор — У меня будет для вас пара «неофициальных» ответов.

— А у меня — пару «неудобных» вопросов, — сказала она и закрыла блокнот.

Он улыбнулся — холодно, как металл. — Посмотрим, кто из нас лучше умеет не отвечать напрямую.

Он вышел на палубу. В каюте стало заметно просторнее, но воздух не стал легче. Анжелика провела ногтем по толстому корешку блокнота и ещё раз посмотрела на строку: Отец — пусто. В её опыте «пусто» никогда не означало «ничего».

Мотор ровно подтянул обороты. Где-то впереди был мыс и следующий раунд.

Глава 5

Солнце уже клонилось к закату, когда Анжелика закрыла блокнот. Час вопросов и ответов пролетел быстро, хотя в реальности это была игра в кошки-мышки. Он отвечал на всё — но так, что каждое слово можно было трактовать в противоположных смыслах.

— Думаю, для «имиджевого портрета» этого достаточно, — сказала она, убирая ручку. — Но у меня остался последний вопрос.

— Только один? — в голосе ее собеседника мелькнула насмешка.

— На сегодня. — Она осмелилась посмотреть ему прямо в глаза. — Почему вы вообще согласились на интервью? Миллиардеры редко ищут лишнего внимания.

Он откинулся на спинку кресла, крутя в пальцах бокал. — Иногда полезно, чтобы кто-то задал правильные вопросы. Даже если ты сам не знаешь, хочешь ли слышать ответы.

— Красиво сказано. Но это не ответ.

— Возможно, я ждал вас, мадемуазель Сансон, — произнёс он спокойно, и в этой фразе не было кокетства. — Ваш отец был человеком слова. И чести.

Анжелика вздрогнула, в горле образовался ком, несколько секунд она не могла произнести не слова, но все-таки нашла в себе силы и тихо произнесла: — Вы его знали?

— Не так, как хотелось бы, — выдержав паузу ответил Пейрак, глядя куда-то за её плечо. — Но достаточно, чтобы понять: его смерть не была случайностью.

Внутри у неё похолодело. — Вы это утверждаете или предполагаете?

— Я утверждаю, что в его деле есть те же тени, что и в моём прошлом. — Он поставил бокал на стол и подался вперёд. — Если будете копать — не исключено, что наши истории окажутся переплетены.

Она почувствовала, как сердце бьётся быстрее. — Это угроза или предупреждение?

— Выбор за вами.

Молчание стало плотным, почти осязаемым.

Наконец Жоффрей встал, взял папку и положил её перед ней. — Здесь то, что я смог найти о вашем отце. Не всё — но начало.

Она не притронулась к ней, лишь медленно подняла взгляд. — Почему вы решили передать это мне? — спросила тихо, но в голосе слышался вызов. — Мы ведь знакомы всего несколько часов.

Он чуть пожал плечами. — Возможно, потому что иногда чужие люди оказываются полезнее старых друзей.

— Или потому, что вы что-то хотите взамен? — не отводя взгляда, уточнила она.

На его губах появилась та самая едва заметная усмешка, от которой ей хотелось отвернуться. — Взамен? — он медленно сел обратно в кресло. — Скажем так… я предпочитаю оставаться интересным собеседником. А интерес — всегда обоюден, мадемуазель Сансон.

Она почувствовала, как он уходит от прямого ответа, и поняла: вытащить из него правду будет куда сложнее, чем она думала.

— Я провожу вас до причала, — сказал он ровно, словно между ними не произошло ничего важного. — Было приятно познакомиться мадемуазель Сансон.

Через полчаса она уже сидела в такси, прижимая папку к груди. Марсель, утопающий в огнях, остался за стеклом, а в голове звучали его слова: «Наши истории могут оказаться переплетены».

И впервые с того момента, как Лемуан дал ей это задание, Анжелика поняла, что теперь отказаться от этой игры она уже не сможет.

Глава 6

Париж встретил её прохладным, колючим ветром и влажным воздухом. Такси мягко покачивалось на кочках, а она смотрела в мутное окно и, сама того не замечая, сжимала пальцами ремень сумки так, что побелели костяшки.

Ну и что это было? — мысленно спросила она себя. — Холодный, самодовольный, привыкший держать всех на расстоянии. Его шрам, эта странная манера смотреть прямо в глаза, будто видит тебя насквозь. А ещё эта… походка. Нет, он не урод, но что-то в нём такое, от чего хочется отвернуться. И ведь даже не скрывает своего превосходства — в каждом слове, в каждом жесте. Я была для него просто очередным эпизодом, забавной деталью в его дне.

Она вспомнила, как он положил перед ней папку. Ни слова о том, зачем, никакого намёка на свои истинные мотивы. Почему он решил дать её мне? Ради чего? — этот вопрос свербел в голове, не давая покоя. Ответа не было, а его уклончивое: «Пусть это будет моим маленьким секретом» только усилило раздражение.

И ещё — фамилия. «Де Пейрак». Он произнёс её так, будто каждый звук должен был вызвать восхищение. А когда она спросила про титул, ответил слишком легко, словно репетировал эту легенду сотни раз. Слишком гладко для правды…

Она знала одно: этот человек ей неприятен. Опасен — да, интересен — возможно, но доверия к нему не было ни на грамм. И всё же… в глубине души она понимала, что эта история ещё не закончена.

Анжелика вышла из такси у своего дома и поднялась на четвёртый этаж. Старый лифт, как всегда, застрял между этажами, поэтому пришлось подниматься пешком. В коридоре пахло выпечкой и чем-то ещё — тёплым, домашним.

За дверью квартиры её встретил голос матери: — Анжелика, ты уже вернулась?

Мать вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Ее звали Франсуаза Сансон - женщина невысокого роста, с мягкими чертами лица, на которых усталость уже давно соседствовала с добротой. Когда-то её каштановые волосы были густыми и блестящими, теперь же в них проступала серебристая нить, а на висках — глубокие линии забот. Её глаза, тёплые, но чуть настороженные, всегда внимательно вглядывались в дочь, будто пытаясь прочитать, что та скрывает.

Вслед за ней в прихожей появился младший брат — школьник лет пятнадцати, с вечно растрёпанными волосами и вечным запахом спортивного зала. Его худощавое лицо светилось любопытством, а в руках он держал полузакрытую коробку с моделями машин.

— Как поездка? — первой заговорила мать. В голосе не было лёгкости, только осторожный интерес, как у человека, который готов услышать плохие новости, но надеется на лучшее.

— Долгая, — уклончиво ответила Анжелика, снимая пальто.

— И всё? — Мать прищурилась. — Ты уехала в другой конец страны, вернулась через два дня и говоришь «долгая»?

— Мам, ну дай ей отдышаться, — вмешался брат. — Может, она там шпионила за мафией и теперь не может рассказать!

Анжелика усмехнулась краешком губ. — Почти, Поль. Только мафия оказалась в дорогом костюме и с яхтой.

— Вот, — брат многозначительно поднял брови. — Я так и знал.

Мать нахмурилась. — Анжелика, ты хоть понимаешь, в какие истории можно вляпаться? Ты едешь к какому-то богачу, один на один, в чужом городе…

— Мам, всё было под контролем, — отрезала Анжелика, хотя понимала, что звучит это слишком резко. — Я работала.

— Ага, работала, — Поль театрально подмигнул. — А глаза у тебя такие, будто ты встретила того самого «мистера Опасного».

Анжелика сделала вид, что не услышала последней реплики брата, ей не хотелось говорить о Пейраке. Мадам Сансон уловила настроение дочери и поняв, что той явно неприятен разговор о минувшем интервью, решила сменить тему:

- Ты наверное очень голодна, садись ужинать, я испекла яблочный пирог.

-Спасибо, я не голодна, пойду к себе, спокойной ночи! - ответила Анжелика вставая со стула.

Она прошла в свою комнату, но голоса ее родных ещё звучали в коридоре. Мать что-то тихо сказала брату, он хмыкнул в ответ, и дверь её комнаты мягко прикрылась.

Оставшись наконец одна, Анжелика достала папку. Плотный картон, аккуратный почерк на наклейке: «Проект “Тулуз-Энерджи”.

Внутри она обнаружила ксерокопии старых контрактов, схемы, фотографии строительных объектов, несколько писем. Бумаги пахли сыростью и чем-то архивным, словно их хранили десятки лет.

Её взгляд упал на одну из фотографий — общий снимок: люди в касках и рабочих жилетах стоят на фоне строящегося здания. В центре — ее отец, Пьер Сансон, улыбающийся, чуть прищуренный от солнца. Рядом — несколько мужчин, один из которых привлёк её внимание. Высокий, худощавый, с уверенной осанкой… Лицо показалось смутно знакомым, но она не могла сразу вспомнить, где его видела.

Анжелика наклонилась ближе, провела пальцем по чуть размытым контурам. И вдруг заметила — тонкая линия от виска к скуле. Та самая. Её сердце дернулось. Шрам.

Она откинулась на спинку стула, сжимая фото, как улику. На снимке был Жоффрей де Пейрак — только гораздо моложе, без той холодной насмешки в глазах, но уже с той же самоуверенной постановкой плеч, которую она так невзлюбила при встрече.

Она перевернула фото, и на обороте аккуратными чернилами была подпись: Марсель, 2011 год.

Дальше - отчёты о проверках, аккуратно пронумерованные и датированные. Несколько вырезок из газет с краткими заметками о несчастных случаях на стройках, словно вырванные из рубрики «происшествия». Между ними — тонкая папка с пометкой «Инцидент 14/09/2015».

Анжелика раскрыла её. На первой странице — официальный рапорт: сухие строчки, набранные монотонным шрифтом. «В ходе проведения монтажных работ на строительной площадке в пригороде Тулузы произошло обрушение металлических конструкций. В результате несчастного случая погиб прораб объекта Пьер Сансон. По предварительным данным, причиной инцидента стала разгерметизация креплений при подъёме балки краном. Вмешательство третьих лиц не установлено».

Она перечитала ещё раз, цепляясь за каждое слово. Всё выглядело безупречно — слишком безупречно. Ни фамилий свидетелей, ни конкретных деталей, ни даже времени происшествия. Лишь сухой констатирующий факт: погиб.

В конце отчёта — стандартная формулировка: «Дело закрыто. Несчастный случай».

Анжелика почувствовала, как в груди нарастает глухая злость. Её отец был опытным прорабом, и мысль о том, что он мог допустить грубую ошибку, казалась ей абсурдной. В этих строках слишком много молчания.

Анжелика сидела, перебирая страницы, и чувствовала, как растёт раздражение. Почему де Пейрак — этот холодный, надменный миллиардер — решил передать ей эту папку? Это жест доброй воли или часть какой-то игры? А может он причастен к смерти отца?

Он явно что-то недоговаривает, подумала она. И, чёрт возьми, я ещё вернусь за ответами...

Глава 7

«Иногда человек выбирает путь не потому, что он лёгок, а потому что за ним стоит чужая судьба.»

Чёрный Rolls-Royce Phantom мягко скользил по вечерним улицам Парижа, отражая огни витрин и фар. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателя. Жоффрей де Пейрак сидел на заднем сиденье, с бокалом минеральной воды в руке. Рядом с ним лежал смартфон, но экран давно погас. Мысли уносили его далеко от текущих дел.

Он вспоминал сегодняшнее интервью и девушку. Эту журналистку — Анжелику. Слишком красивая, слишком живая для того мрачного интервью, которое она пыталась вести. Золотые волосы, яркие зеленые глаза, упрямый подбородок. И эта лёгкая, едва уловимая дерзость, с которой она на него смотрела…

Что-то в ней было такое, что отличало ее от остальных женщин, которых в его жизни было предостаточно. Но ни одна из них не вызывала такого странного раздражающего притяжения. Эта девушка не боялась его, не заискивала, как делают большинство современных девушек, узнав, что он миллиардер. Её тянуло спорить, и именно это делало её опасной для него — и в то же время интересной.

Автомобиль свернул в сторону Сены. Вскоре показались ворота особняка на набережной Орсэ. Дом достался ему от матери — Анны-Марии де Рошешуар, потомка древнего рода, ведущего корни ещё из Лангедока. Она была женщиной железной воли и до конца держала фамильный бизнес, пока Жоффрей не взял его в свои руки. Строительство, энергетика, недвижимость — империя, которую он развивал, как фронтовую операцию: быстро, жёстко и без права на ошибку.

Когда автомобиль остановился, дверь открыл седовласый Жак Савари — давний управляющий домом, верный помощник, больше похожий на дворецкого времён английских романов, чем на обычного слугу. — Добрый вечер, мсье, — почтительно склонил голову он. Жоффрей кивнул и прошёл в дом.

В просторном холле пахло воском и старым деревом. Сняв пиджак, он поднялся в кабинет. Просторная комната, окна в сад, стены, увешанные картинами предков, массивный стол. Он налил себе виски, хотя пил редко, и сел в кресло у окна. Этот день выдался тяжелым и ему необходимо было немного выпить, чтобы привести мысли в порядок.

Мысли вновь вернулись к встрече. Анжелика смотрела на него с отвращением. Он видел это. Для неё он был циничным богачом с дурной славой и уродливым шрамом. Она не знала, что этот шрам — память о войне, когда он воевал в Афганистане в составе французского контингента. Тогда, во время одного из боёв, его отделение попало под обстрел. Металл и огонь оставили метку на его лице, а осколок в ноге — вечную хромоту. Но он выжил. Выжил, чтобы строить империю.

Он вспомнил, как протянул ей папку. Внутри были старые контракты, документы, фотографии. Она спросила: «Почему вы решили передать мне это?» Он ответил уклончиво, но в душе понимал: это был первый ход. Он знал гораздо больше о смерти её отца, чем сказал. И знал, что наследие Сансона тесно связано с землёй, без которой его собственный проект может рухнуть.

«Она наследница. Хочет она того или нет. А значит, её либо поглотят мои враги, либо я…»

Он сделал глоток виски и тяжело выдохнул. Впервые за долгое время его сердце сомневалось. Использовать девушку? Подтолкнуть её к браку, к союзу, который защитит и его проект, и её семью? Она была слишком чистой для этих игр. Но выбора у него не было.

Телефон на столе мигнул — входящий вызов. На экране — имя Бернара. — Ну как прошло? — сразу спросил друг. — Ты был прав, она действительно очень красивая и судя по всему невинна, как дитя, при этом ненавидит меня, — усмехнулся Жоффрей. — Это неудивительно, — ответил Бернар. — Ты всегда производишь именно такое впечатление. Но, признаюсь, она особенная. Ты это тоже заметил? Жоффрей не ответил. Слишком хорошо он это заметил.

- Бернар, а она видимо не знает о наследии своего отца?!

Бернар ответил не сразу, видимо обдумывая: - Думаю, что не знает, иначе уже заявила бы свои права на землю. Скажешь ей?

- Пока не знаю, я еще не принял решение, до завтра!

С этими словами Жоффрей отключил звонок.

В дверь постучал Савари. — Мсье, вам оставили записку. Молодой человек просил о встрече, сказал — вопрос жизни и смерти. Я записал его имя и номер телефона.

Жоффрей взял бумажку на ней был написан номер мобильного телефона и имя Француа Дегре. Повертев бумажку в руке он вернул ее Савари. — Завтра перед уходом передашь мне ее и я свяжусь с ним. Сегодня я не хочу ни с кем говорить.

Савари кивнул и закрыв дверь исчез в коридоре.

Жоффрей взял со стола недопитый бокал виски и подошел к окну. Париж жил своей жизнью, огни отражались в воде. «Я должен жениться на ней», — прозвучала в голове холодная мысль. И только потом — второе, тихое признание самому себе: «Но смогу ли я убедить ее...»

Глава 8

Утро выдалось пасмурным. Париж медленно пробуждался, но Жоффрей де Пейрак уже сидел за рулем своего Rolls-Royce с тёмными стёклами и мягко скользил по бульварам. Он любил этот короткий промежуток между тишиной рассвета и шумом пробок: именно в это время мысли обострялись, словно дорожные огни выстраивали для него цепь рассуждений.

Он думал не о проектах, не о переговорах и даже не о встречах, которые его ждали в офисе. Мысли вертелись вокруг ситуации с Анжеликой Сансон, журналисткой м наследницей земель ее отца и о том, как он собирается поступить с ней.

- А может я напрасно предаюсь самобичеванию? - подумал он - возможно мое предложение придется ей по душе. Не каждой девушке выпадает шанс выйти замуж за миллиардера.

Подумав об этом он поймал себя на мысли, что очень хотел, чтообы девушка согласилась на его предложение не по вынужденной причине, а по собственному желанию. Но понимал, что это не возможно.

Красивая, — поймал себя на мысли Жоффрей. — Слишком красивая. Я привык к женщинам, которые сами ищут моего внимания. Но эта… она скорее готова отвернуться, чем улыбнуться. И именно поэтому она опасна. Она не позволит приблизиться. Она не простит слабости.

Он поморщился. Внутри неприятно кольнуло воспоминание: как легко он передал ей ту папку. Слишком легко для человека, который привык просчитывать каждый шаг. Но он знал: у него не так много времени. Земельный проект, на котором держалось будущее компании, требовал решительных действий. И Анжелика оказалась связана с этим куда теснее, чем могла сама представить.

Maison Peyrac Développement… название давно стало брендом. Но мало кто помнил, что ещё двадцать лет назад это была небольшая строительная фирма, унаследованная его матерью, маркизой Элизабет де Пейрак, после громкого развода. Тогда отец — влиятельный человек, связанный с церковью, — предпочёл оставить семью, а мать, гордая и упорная, не только удержала фамилию, но и превратила фирму в империю.

Жоффрей сжал руль. Мать… Её голос всё ещё звучал в памяти: «Имя Пейрак — это не только титул, это работа и ответственность. Никогда не позволяй никому думать, что ты существуешь лишь благодаря фамилии».

Он продолжил бизнес после её смерти, усилил его, вытащил на международный уровень. Компания занималась реставрацией старинных особняков, реконструкцией кварталов, строительством жилых комплексов. За этим именем стояли сотни рабочих, архитекторы, инженеры, инвесторы. И за всем этим — его репутация. Дополнительно к этому он создал свою собственную энергетическую компанию - Océanis Énergie, часть акций которой принадлежали государству, а также для оптимизации налогов им и частью акционеров был создан благотворительный фонд помощи больным детям. Он создал настоящую империю и должен достойно руководить ей, чтобы удержать на плаву.

А теперь кто-то слишком настойчиво пытался разрушить все, что создал. Конкуренты. Клод дю Плесси — имя, которое в последние месяцы звучало слишком часто. Человек с излишне сладкой улыбкой и холодным расчётом в глазах. Он не был откровенным врагом, но Пейрак чувствовал: его руками кто-то готовил удар.

Когда его автомобиль остановился у стеклянного фасада штаб-квартиры компании, Жоффрей вышел и привычным шагом вошёл в здание. В просторном холле его встретили сотрудники, кивали с уважением, но он лишь слегка отвечал взглядом — не любил излишнего почтения. Поднялся в свой кабинет, где стены украшали старинные карты Лангедока и портрет матери в строгом платье.

Совещание длилось больше часа. Архитекторы докладывали о сроках, юристы обсуждали новые тендеры, а финансисты осторожно намекали на слухи, распускаемые конкурентами. Жоффрей слушал, но мысленно был далеко. Перед глазами снова всплывало лицо Анжелики, и каждый раз он ловил себя на раздражающем ощущении: слишком чистая, слишком настоящая для того, что он собирался сделать.

Закончив обсуждения, он вышел в приемную. В этот момент его внимание привлёк резкий мужской голос. У ресепшена спорил молодой человек — высокий, худощавый, с нервной жестикуляцией. — Поймите, я не могу ждать неделями! У моей сестры нет этого времени! — его голос дрожал, казалось, его владелец на гране отчаяния.

— Monsieur (2), — вежливо, но твёрдо отвечала секретарь, — наш фонд помогает только детям. Мы не можем… — Вы не понимаете! Она ещё ребёнок в душе! Она всего лишь двадцать лет прожила! — перебил он. — Если ей не помогут сейчас, её не станет!

Жоффрей остановился. Слова задели. Он знал этот тон — отчаяние, смешанное с гордостью. Слишком знакомо.

Лиза, - обратился Пейрак к секретарю - Что здесь происходит?

Лиза, миниатюрная молодая девушка, совсем недавно получившая должность секретаря генерального директора, обернулась и растерянно посмотрев на своего шефа, тихо ответила:

- Этот молодой человек требует встречи с вами. Я путалась ему объяснить, что вы заняты и что по его вопросу не сможете ему помочь...

— Как вас зовут? — спросил Пейрак, повернувшись к молодому человеку. — Француа Дегре, — выпалил тот лицо, в котором смешивались усталость и решимость.

Пейрак вдруг вспомнил о записке с номером телефона, которую ему передал управляющий, а он забыл ее в кармане куртки. Впервые за несколько месяцев он вдруг испытал чувство стыда. И решил исправить ситуацию.

- Да, месье, Дегре, мне передали, что вы хотели поговорить со мной, произнес Жоффрей, протягивая руку молодому человеку, - простите что не перезвонил вам сразу, было много работы.

Дегре поднял на него свои уставшие глаза и пожав в ответ руку, с мольбой в голосе произнес:

- Прошу вас Monsieur, спасите мою сестру, вы моя последняя надежда!

— Хорошо, месье Дегре, — кивнул Жоффрей. — Поехали. Я сам хочу увидеть вашу сестру.

2. Monsieur - с французского переводиться как господин или сэр.

Глава 9

Клиника на востоке Парижа была из тех, где тишина гуще воздуха. Пахло антисептиком и кофе из автомата. Франсуа Дегре шёл рядом и молчал, пока администратор оформляла гостевые бейджи. Жоффрей позвонил заранее — в отделении его уже ждали.

— Она в палате интенсивной гематологии, — ровно сказал заведующий отделением, доктор Шарль Мартен, подтянутый мужчина с внимательными глазами. — Апластическая анемия, подтверждённая биопсией. Счёт дней идёт на недели. Нужна иммунная терапия и поиск совместимого донора. При правильной тактике шансы — реальные.

— «Реальные» — это сколько? — сухо спросил Пейрак.

— При удачном подборе донора и дисциплине — хороший прогноз, — врач не стал называть процентов. — Но времени мало.

В палате было тихо. На подушке — девичье лицо с большими карими глазами; тонкие руки, сетка катетера под повязкой.

Дегре наклонился к сестре и взяв ее за руку тихо сказал:

- Клара, я привел человека ,как и обещал, который сможет тебе помочь.

Клара Дегре едва улыбнулась, когда брат наклонился.

— Мсье… вы тот самый? — спросила она, переводя взгляд на Пейрака.

В ее взгляде было столько мольбы, что у Жоффрея замерло сердце. Он нежно взял девушку за руку и тихо сказал: - я, тот, кто умеет организовывать сложные вещи. И сейчас именно это нужно.

После короткого пятиминутного общения, Пейрак и Дегре покинули палату Клары и отправились в ординаторскую. Врач распечатал анализы и на протяжении получаса подробно объяснял мужчинам о состоянии пациентки. Жоффрей слушал врача, задавал точные вопросы, уже отметив в голове: ускоренный HLA-типирование, расширенный поиск донора, включение Клары в международный регистр, временный «мост» терапией.

После общения с врачом он набрал номер директора своего фонда.

— Лоран, срочно. Снимаем возрастной порог. Оформляйте индивидуальную программу под мою личную гарантию. Всё, что попросит доктор Мартен, — без потолков.

— Понял, мсье, — коротко ответили на том конце.

Затем позвонил исполнительному директору:

— Камилла, подключите юридический департамент и логистику: проживание семьи рядом с клиникой, перевод медицинских документов, медэвак на случай осложнений. Срок — сегодня.

Француа слушая все это и не верил своим ушам, после стольких месяцев бесплодных попыток помочь сестре, обращений в разные фонды, он наконец то нашел человека, который может решить вопрос быстро без лишней волокиты.

Пейрак раздав все необходимые распоряжения вновь обратился к Дегре:

— Я возьму лечение вашей сестры под личный контроль. Сегодня начнутся процедуры. Завтра — типирование на донора. Вас устроит?

— Вас устроит? — повторил Пейрак.

Франсуа кивнул, сглотнул и вдруг спросил прямо: — Почему вы это делаете, мсье? Столько месяцев — везде отказы. А вы пришли и… включили машину.

Жоффрей посмотрел на стеклянную дверь палаты. — Потому что в некоторых делах слово «потом» означает «никогда». И потому что однажды я уже видел, что бывает, когда помощь опаздывает. Больше — не хочу. И ещё: деньги — это инструмент. Их смысл — работать быстро и тихо.

Франсуа усмехнулся безрадостно. — Быстро и тихо… красиво сказано. Ладно. Раз уж честно — честно до конца. Я адвокат. Парижская коллегия. Семь лет стажа. Половина дел — по назначению, половина — трудовые споры и охрана труда. Платят мало, зато опыта — вагон: стройки, подрядчики, техбезопасность, показания бригадиров, сломанные жизни. Он выдохнул. — Я вам благодарен. Очень. Если когда-нибудь понадобится моя помощь — звоните. Без разговоров о гонораре.

— Надеюсь, не понадобится, — ровно ответил Пейрак. — Но ценю предложение. Контакт сохраню.

Франсуа протянул визитку. Пейрак, не разглядывая, убрал её во внутренний карман. — Берегите Клару. — Обязательно. Спасибо вам.

Они коротко пожали друг другу руки. В палате Клара повернула голову и на секунду поймала взгляд Жоффрея. Он едва заметно кивнул и вышел в коридор.

Глава 10

Анжелика сидела у окна в читальном зале Сорбонны. Перед ней на столе лежат блокнот, диктофон и папка «Проект “Тулуз-Энерджи”», которую ей два дня назад передал Пейрак. Некоторые страницы уже были исписаны: «DUPLESSIS», «SCI», «фильтр», «14/09/2015». Мысль возвращалась настойчиво: нужно встретиться с Пейраком и вытащить факты — зачем он принёс ей эту папку и что произошло в 2015-м. Зазвонил телефон и Анжелика, полностью погруженная в свои мысли вздрогнула от неожиданности и даже не взглянув на экран, чтобы увидеть от кого звонок, она машинально взяла трубку.

— Мадемуазель Сансон? — раздался в трубке мягкий, отточенный голос. — это Лиза, секретарь мсье де Пейрака. Он просит согласовать цитаты и биографические факты по интервью. Вам удобно встретиться с ним сегодня в семь часов в «Le Pont» на набережной?

Слова были безупречно профессиональными; формулировка — такая, с какой не спорят. Анжелика машинально взглянула на папку — на синие чернила отцовского почерка на одном из листов — и сказала:

— Буду!

Положив трубку, она взглянула на часы, до встречи оставалось всего пол часа. Она убрала карандаш, проверила заряд диктофона, переложила в сумку ручку, вышла из библиотеки и пошла в сторону метро. Дождь внизу стянул двор тонкой сеткой бликов, пахло мокрой каменной пылью.

«Le Pont» выглядел не как ресторан в парадном смысле, а как старомодное бистро на набережной: эмалевая вывеска под матовой лампой, узкий зал с витриной на воду и мост, который словно вползал в окно. Анжелика не разу не была здесь и была удивлена, что такой человек как Жоффрей де Пейрак назначил ей встречу в таком месте. Но в глубине души была этому рада, так как не любила шикарные рестораны, да и бывала она в таких местах не часто.

Внутри было полупусто. Обведя взглядом зал, она долго не могла найти Пейрака, но его ставшая для нее уже фирменной поза все-таки позволила ей это сделать. Жоффрей сидел спиной к стене у окна — так, чтобы видеть и вход, и мост. Перед ним лежала тонкая папка с цветными закладками и металлическими уголками; телефон экраном вниз, рядом — чашка, к которой он не притрагивался.

Он поднял взгляд только когда она подошла вплотную к столу, до этого он, казалось ничего не замечал вокруг. Она кивнула ему в знак приветствия. Он едва заметно убрал с края стола серебряную зажигалку, уловив, как на блеск металла у неё дёрнулся взгляд.

— Спасибо, что нашли время, — без лишних приветствий и деловым тоном ответил он.

— Вы звали, — спокойно ответила Анжелика, кладя диктофон рядом с блокнотом, а не поверх. — Начнём?

— Начнём. И сразу по сути: у нас тридцать дней, — сказал он тихо. — И они пошли вчера.

Анжелика с недоумением посмотрела на него.

Он развернул папку к ней. На титульной странице — незнакомое ей название: «Terres de Roque-Fenestre». Анжелика на секунду прищурилась: — Что это?

— Семейная земельная компания, — ответил Пейрак, спокойно постукивая пальцем по углу листа. — По сути, небольшое товарищество. На неё оформлен ключевой участок плато и доля вашего отца. Через этот участок проходит коридор для кабельной трассы и узел подстанции. Без него мой проект не подключится к сети.

Он перевернул страницу и подвёл к маркерной пометке: — Здесь — устав компании. Обратите внимание на этот пункт: «Наследник допускается к доле только при наличии брака с режимом раздельности имущества (séparation de biens). Срок подтверждения — 30 дней. При несоответствии — выкуп доли по балансовой стоимости стратегическим партнёром».

Анжелика смотрела на папку буквально выпучив глаза, не понимая шутка это или все происходит на самом деле. Пейрак же как не в чем не бывало продолжал:

Он развернул следующий лист с протоколом общего собрания земельной компании, где ручкой была выделена строка: — «Пункт №7. Фильтр допуска наследника… Предложено: П. Сансон. Поддержано: А.-М. де Рошешуар (де Пейрак). Принято большинством.» — Он поднял глаза. — Ваш отец и моя мать внесли этот пункт вместе. Это был клапан против скупки одиноких наследников через доверенности и «гражданские браки».

Анжелика вдруг закрыла уши руками и практически прокричала: - Я не понимаю о чем вы говорите, вы можете выражаться яснее без юридических терминов!?

Пейрак посмотрел на нее не со злостью, а с некоторым сожалением и понимаем и продолжил:

- Хорошо, объясню проще - получить долю вашего отца может только его прямой наследник, если он официально женат и у супругов режим раздельности имущества. На подтверждение — 30 дней. Если не уложиться, компания выкупает долю по минимальной (балансовой) цене и отдаёт партнёру Дюплесси.

— Этот барьер ваш отец поставил вместе с моей матерью, чтобы защититься от скупщиков. Тогда Дюплесси уже выманивал доли у одиноких наследников — через доверенности и сожительство без регистрации.

- Кто такой этот Дюплесси и как у моего отца вообще в собственности оказалось это имущество? - она подняла глаза от листа.

— Клод Дюплесси, — спокойно ответил Пейрак. — Владелец и гендиректор Duplessis Ingénierie. Крупный подрядчик по тяжёлому монтажу и промышленному строительству. Специализация — выигрывать тендеры «через чужие руки» и перехватывать контроль над узловыми кусками инфраструктуры. Его метод в 2013–2016 годах: выманивать доли у одиноких наследников — доверенности, «сожительство без регистрации», дешёвые выкупы.

Он перевернул страницу: тонкая схема с красной линией.

— У вашего отца было два законных владения:

- Первый, это доля в земельной компании «Terres de Roque-Fenestre». Он получил её в 2011–2012 годах за вклад в проект: собрал сеть сервитутов с владельцев плато, внёс небольшой капитал и стал соуправляющим. Моя мать передала ему часть своих паёв, чтобы синхронизировать интересы поля и инвестора. Это зафиксировано в реестре пайщиков и протоколах. Именно к этой доле применяется условие о браке, которое я вам только что озвучил.

- Второй, это отдельный земельный надел в его личной собственности. Полоса шириной 12 м и длиной около 300 м на стыке трёх участков — для кабельной трассы. В 2013-м Пьер выкупил её у фермера Марселя Рено за собственные деньги, чтобы никто не смог перекроить трассу шантажом. Этот кусок зарегистрирован в кадастре на его имя и в завещании выделен лично вам. Но пользоваться им полноценно без получения прав на долю в земельной компании, в которой я являюсь совладельцем вы не сможете - он сделал паузу и пристально посмотрел на нее.

Анжелика почувствовала, что сейчас он хочет сказать ей что-то важное, но почему-то не решается. Она решила ему помочь.

- Месье Пейрак, вы ведь пригласили меня сюда не за тем, чтобы поведать о том, что я являюсь богатой наследницей - выпалила Анжелика - У вас наверняка уже есть план, как мне получить мое наследство, а вам избавиться от конкурента?!

Пейрак откинулся на стуле и с абсолютно серьезным и уверенным видом сказал:

"Вы правы, у меня уже есть план - мы должны стать мужем и женой..."

Глава 11

«Когда не знаешь, что делать, — делай шаг вперед». — Виктор Гюго

После «Le Pont» она не поехала домой. Ей нужно было идти, двигаться, чувствовать под ногами твердь настоящего, чтобы хоть как-то усмирить вихрь, оставшийся после слов Пейрака. Она шла вдоль Сены, и осенняя морось, словно тонкая кисея, застилала город, стирая чёткие границы, а в душе — всё, во что она верила.

В голове не было места панике, лишь обрывки фраз, цифры, лица. Факты, которые не давали покоя, вставали перед ней как стена:

Тридцать дней - у нее всего тридцать дней, чтобы принять решение, которое перевернёт всю жизнь.

Брак по расчёту. Холодная сделка, а не обещание счастья. Ключ, который поворачивают без поцелуя.

Её доля. Участок земли, который отец когда-то собрал по крупицам, чтобы защитить. Теперь он стал разменной монетой в чужой игре.

Дюплесси. Человек, который отберет у нее все, если она не согласиться.

Но ведь у нее и так пока ничего нет?! Она прожила почти двадцать лет не зная о наследстве отца, и ее полностью устраивала ее жизнь. А что теперь!? Она вынуждена выйти замуж за неприятного ей человека, чтобы спасти наследство, о котором она никогда не знала... Но ведь это наследство ее отца, он вложил в эту землю столько сил, она не может просто так от него отказаться.

Как назло рядом, как тень, тянулись мысли о рисках. Что скажут люди? Журналистка выходит замуж за героя своего же материала. Все решат, что это дешёвая сенсация, подстроенный скандал.

А что, если он опасен? Пейрак был так холоден и расчётлив. Сильный человек, привыкший всё контролировать. Сможет ли она сохранить себя, свою свободу, свой воздух рядом с ним?

А если обман? Назовут брак фиктивным, опозорят в прессе, отнимут всё и выбросят за ненадобностью.

Варианты мелькали, как редкие огни машин на ночной набережной. Согласиться — и поставить подпись, перечёркивающую прежнюю жизнь. Бороться в одиночку — и проиграть, наблюдая, как у других растут рычаги давления. Сбежать — и позволить отнять то, что так бережно хранил отец.

Реальность была проста и жестока: часы уже тикали. Каждый её шаг по мокрой плитке отдавался в висках отсчётом времени, которого не оставалось.

Она остановилась на мосту, глянула вниз. Вода плыла тяжёлыми, тёмными полотнищами. «Это не история про любовь, — сказала себе Анжелика с пронзительной ясностью. — Это история про долг. Про честное имя отца. Про право не отдать то, что твоё, без боя». И от этой горькой правды стало ещё больнее — а значит, это и была правда.

Она подняла воротник пальто, вдохнула запах дождя, камня и речной воды — и пошла дальше. Туда, где ей предстояло сделать выбор, от которого уже нельзя будет отвернуться.

Дома пахло яблоками и ванилью. Этот уютный, знакомый с детства аромат на мгновение вернул её в то время, когда мир казался проще. Мать — Франсуаза — сняла очки и, не задавая пустых вопросов, поставила чайник. Молчание между ними было красноречивее любых слов.

— Маман... — Анжелика опустилась на стул, сцепив пальцы в тугой замок. — Ты знала? О доле отца? Об этом уставе?

— Да, знала. Не могла говорить раньше — было обязательство молчать ради выплаты по делу твоего отца. Он сам настоял. Прости. — Она положила на стол пожелтевшую копию письма. — Анн-Мари, мать Пейрака, была моей подругой. Мы вместе придумали этот «фильтр» для защиты от акул вроде Дюплесси.

— Жоффрей... — Франсуаза произнесла его имя мягко, почти по-матерински. — Он рос на моих глазах. Суровый, да. Но честный до кончиков пальцев. Таким его сделала эта история, ответственность за всё. Он не позволит обидеть тебя. В нём есть старомодная порядочность, редкая сейчас.

— Он предложил мне брак, — выдохнула Анжелика. — Деловой союз. Чтобы сохранить всё.

Мать внимательно посмотрела на дочь, и в её глазах читалось не удивление, а глубокая, печальная понимание.

— Я догадывалась, что он предложит это. Для него это — логично. Поступок настоящего хозяина. — Она накрыла её ладонь своей, тёплой и уверенной. — Если решаться — то только на твоих условиях. Отдельные жизни, отдельные бюджеты. Чёткий выходной пункт. И нотариус. Его слово для него — закон.

— А если ошибёмся? Если он... подавит?

— Тогда скажешь «нет» и уйдёшь. Но в Жоффрея я верю. Он из тех, кто держит слово.

Они сидели молча, и это молчание было наполнено памятью о тех, кого уже нет, и тихой надеждой на тех, кто остался.

* * *

Анжелике нужен был не совет, а экспертное мнение. Чужие эмоции, пусть и самые любящие, могли только помешать. Рука сама потянулась к телефону — где был записан номер близкой подруги Маргариты, ее любимой "Марго". Тому, кто мысленно оперировал не чувствами, а структурами, и чей острый ум напоминал хирургический скальпель. При всем при этом, Марго работала в строительной компании и как никто разбиралась в подобных вещах.

Марго приехала быстро — деловой костюм, собранные волосы, взгляд, привыкший выхватывать суть из кипы документов. Они устроились в углу маленького бистро, и Анжелика, не теряя времени, выложила суть.

Выслушав, Марго отхлебнула кофе и поставила чашку с тихим стуком. — Юридически всё чисто. Жестко, но безупречно. Устав земельной компании — это не рекомендация, это закон для её участников. Твой отец был одним из его создателей. — Она посмотрела на Анжелику прямым, ясным взглядом. — Пейрак прав. Это не брак в привычном смысле. Это слияние активов для сохранения контроля. Его предложение — не романтическое жест, а единственный стратегический выход.

— Но это же безумие! — вырвалось у Анжелики. Внезапные слёзы выступили на глазах, и она смахнула их с досадой. — Он мне неприятен, Марго! Он холодный, он смотрит сквозь меня, как на очередной документ! Как я могу согласиться на это?

— Тихо, тише, — мягко сказала Марго, дотрагиваясь до её руки. — Это не брак, Анж. Это формальность. Брак по расчёту, да. Но посмотри на это с другой стороны — он миллионер. Половина Парижа мечтала бы оказаться на твоём месте. Ты сохранишь то, что дорого, и получишь защиту. Больше от тебя ничего не требуется.

Анжелика молча кивнула, сжимая в руке салфетку. Да, это была всего лишь формальность. Сделка. Но почему же на душе было так тяжело?

Она вернулась домой, и терзания продолжились. Она ходила по комнате, вспоминала слова матери, доводы Марго, суровое лицо Пейрака. Это был единственный шанс. Единственный способ не позволить всему, что любил и защищал отец, уйти в чужие руки.

Вздохнув, она взяла телефон. Пальцы дрожали, но она чётко напечатала сообщение: «Я согласна. Обсудим детали.»

Она не стала ждать ответа, просто положила телефон на стол и закрыла глаза. Теперь оставалось только ждать.

Глава 12

Утро было стерильно-безоблачным, словно сама погода получила указание не мешать мероприятию. Анжелика стояла у зеркала в своей гостиной, а Марго, исполняя роль стилиста, поправляла складки на её одежде.

Это не было платье. Это был костюм — из тончайшей шерсти цвета слоновой кости, с жакетом строгого кроя и юбкой до колена. «Ты идешь не под венец, а на подписание важнейшего контракта в твоей жизни», — сказала Марго, вручая ей туфли-лодочки. Вместо фаты — элегантная шляпка-таблетка. Вместо букета — кожаный портфель, где лежали паспорт и заверенная копия брачного договора. Её «что-то старое» — была ручка отца, спрятанная во внутреннем кармане. «Что-то новое» — ледяной блеск решимости в глазах.

Мать, Франсуаза, молча помогла ей надеть пальто. В её взгляде читалась горечь и понимание. «Он не позволит обидеть тебя», — тихо повторила она утренние слова, будто пытаясь убедить саму себя.

Анжелика поймала себя на мысли, что очень сожалеет о своем решении все-таки дать согласие на этот брак. Написав в тот роковой вечер сообщение со словами "Я согласна", она в глубине души надеялась, что Пейрак напишет ей что передумал или просто не станет отвечать на ее сообщение. Но к ее глубокому разочарованию, буквально через пятнадцать минут после отправки смс сообщения на экране смартфона высветилось сообщение - "Регистрация в пятницу в 12, купите любое платье на ваш выбор, я все оплачу!".

Вместо радости, которое должна была ощутить девушка, которой выпал такой счастливый билет -выйти замуж за миллионера, Анжелика ощутила страх и горечь и впервые с момента, когда она узнала о наследстве отца, девушка дала волю эмоциям и заплакала навзрыд на плече у подруги.

* * *

Церемония была назначена в мэрии седьмого округа — выбрано за сдержанную элегантность и удалённость от папарацци. У подъезда их уже ждал чёрный лимузин с тонированными стеклами. Первый барьер был взят.

Внутри царила тишина, нарушаемая лишь эхом каблуков по мраморному полу. Всё было правильно, красиво и бездушно: пара гостей (Марго и Бернар), мелодичный голос чиновника, разносящийся под сводами.

И ОН!!! Жоффрей де Пейрак, человек, которого, как ей казалось, она ненавидит всей душой.

Он стоял у стола, безупречный в черном костюме, словно только что сошёл со страницы финансового отчёта. Его осанка, прямой взгляд, лёгкий наклон головы — всё излучало холодную уверенность. Когда она подошла, он кивнул ей, как деловому партнёру, явившемуся на совещание вовремя. Ни тени волнения, ни намёка на сомнение. От него веяло таким ледяным спокойствием, что по коже Анжелики пробежали мурашки. Это не было волнением. Это была физиологическая реакция на что-то чуждое, подавляющее.

Чиновник заговорил о любви, верности и семье. Слова висели в воздухе неуместным, почти кощунственным фарсом. Анжелика чувствовала, как её пальцы холодеют. Она на мгновение взглянула на профиль Пейрака и ловила себя на мысли, насколько отталкивающей казалась ей эта бесстрастная красота, эта выверенная до миллиметра гармония. Он был как идеально отполированный клинок — восхищал мастерством, но пугал своим предназначением.

Кульминацией стал обмен кольцами. Это были не обручальные кольца, а массивные платиновые печатки с гравировкой — его фамильный герб. Когда он взял её руку, его пальцы были сухими и прохладными. Прикосновение длилось мгновение, но она успела почувствовать шероховатость кожи и скрытую в ней силу. Он надел кольцо на её палец с той же целеустремлённой точностью, с какой подписывает документ. Взгляды их встретились. И она не увидела в его глазах ничего — ни торжества, ни любопытства, ни даже простого человеческого участия. Только концентрацию на выполняемой задаче. Её тошнило от этой пустоты.

«Объявляю вас мужем и женой по закону Французской Республики».

Фраза прозвучала как приговор. Они повернулись к мнимым «гостям». Жоффрей предложил ей руку. Рукав его пиджака был из тончайшей шерсти, но прикосновение к нему жгло кожу словно раскалённый металл. Она едва сдержала порыв отдёрнуть ладонь.

На выходе из ратуши их ждал сюрприз. Вспышка. Одинокая, резкая. Фотограф, притаившийся за колонной, успел сделать два кадра, прежде чем подоспевший человек в тёмном костюме мягко, но настойчиво увел его в сторону.

Пейрак не дрогнул. Он лишь чуть сильнее сжал её локоть, не как знак поддержки, а как сигнал: не оборачивайся, не показывай слабость. Это был их первый враг, и он уже здесь. От этого осознания стало ещё холоднее.

Он помог ей сесть в лимузин. Двери закрылись, отсекая внешний мир. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом, который он использовал. Запах был приятным, но он вызывал у Анжелики тошноту. Она прижалась к своему окну, стараясь занять как можно меньше места.

Машина тронулась. Он не смотрел на неё, уставившись в планшет. — Первая публичная апробация пройдена, — произнёс он, не отрывая взгляда от экрана. — Вы держались достойно.

Она не ответила. Слова застревали в горле комом обиды и унижения.

Он привёз ее в свой пентхаус на набережной Бранли (1). Лифт поднялся на самый верх, открыв дверь в пространство, больше похожее на музей современного искусства, чем на жилой дом: панорамные окна, полированный бетон, сталь, несколько лаконичных предметов мебели. Все это казалось Анжелике безупречным, но одновременно таким стерильным и абсолютно бездушным.

Пейрак провёл её по залу, его шаги гулко отдавались в пустоте. — Ваши апартаменты — слева, — он указал рукой на коридор. — Там всё необходимое. Мои — справа. Элен, экономка, будет к вашим услугам с утра. Спокойной ночи, Анжелика.

Он произнёс её имя впервые, но это прозвучало не как интимность, а как официальное утверждение нового статуса. На мгновение он остановился, как будто ждал от нее ответа, но так и не дождавшись ответа, развернулся и ушёл в свою часть дома. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Анжелика осталась стоять одна в центре гигантской гостиной. Глухая тишина давила на уши. Она подошла к окну, упираясь лбом в ледяное стекло. Внизу раскинулся Париж, сияющий и безразличный. Она сжала в кулаке платиновую печатку, впившуюся в палец. С силой стянув её и зажав в ладони, почувствовала, как металл нагревается от тепла её кожи.

Она обвела взглядом стерильное великолепие вокруг. Это не был дом. Это была самая роскошная тюрьма в мире, а её смотритель — человек, который вызывал у неё лишь леденящую неприязнь. И первый шаг в этой вынужденной близости был сделан. Самый трудный — пересечь порог и остаться здесь наедине с тем, кто отныне был её мужем.

(1) Набережная Бранли - набережная вдоль левого берега Сены. Названа в честь Эдуарда Бранли (1844—1940), французского изобретателя и медика.

Глава 13

Первая ночь в пентхаусе на набережной Бранли стала для Анжелики бесконечной пыткой осознания. Она лежала на огромной кровати под стерильно-белым покрывалом в своей «гостевой» спальне и не могла сомкнуть глаз. Комната была воплощением безупречного вкуса и дорогого минимализма: панорамное окно от пола до потолка, открывающее вид на сияющий огнями Париж, стены цвета слоновой кости, пара абстрактных картин в тонких рамах. Здесь не было ни одной лишней вещи, ни намёка на уют. Это было пространство из глянцевого журнала, где всё идеально и безжизненно. Воздух был густым и неподвижным, пахло кожей и каким-то холодным, дорогим ароматизатором с нотками сандала.

Она скучала по дому до физической боли. По запаху маминого яблочного пирога, доносившемуся с кухни, по назойливым вопросам брата Поля, по скрипу старого паркета в коридоре. По той живой, пусть и скромной, жизни, которую у неё отняли. На протяжении всего дня слёзы подступали к ее горлу, но она сжимала кулаки, не позволяя им пролиться, понимая что малейшая слабость приведет к катастрофе и их замысел раскроется. Но сейчас, когда никто не мог ее видеть, Анжелика дала волю эмоциям и почти беззвучно заплакала.

Утром её встретила Элен, экономка — женщина лет шестидесяти с седыми волосами, убранными в строгий пучок, и внимательным, всё замечающим взглядом. Её движения были выверены и бесшумны, а почтительное «мадам де Пейрак» звучало как отточенная годами формальность. В этой преданности, обращённой исключительно к хозяину, Анжелика почувствовала себя чужой на этой территории, незваной гостьей.

Завтрак подали в столовую, где один только обеденный стол из тёмного полированного дерева мог бы вместить всю её семью. Жоффрей уже ждал её, уткнувшись в планшет. Он был одет уже не так элегантно как обычно, на нем были черные джинсы и светлая кофта и Анжелика внезапно поймала себя на мысли, что даже в повседневной одежде ей новоявленный муж выглядит элегантно.

«Доброе утро, — произнёс Пейрак, не глядя на неё. — Присаживайтесь».

Она молча заняла место напротив. Между ними лежала не просто широкая столешница, а целая пропасть.

Элен поставила перед Анжеликой завтрак и чашку кофе, когда горничная удалилась, Пейрак отложил планшет. Его взгляд, наконец, упал на неё, тяжёлый и оценивающий.

«Я полагаю, нам следует обсудить условия нашего... сосуществования, — начал он, и его голос был ровным и деловитым. — Ваш распорядок дня — ваше личное дело. Вы можете продолжить учёбу и работу в «Le Clairon». От вас требуется лишь присутствие на моей стороне на официальных мероприятиях. Ужины, благотворительные вечера, светские рауты. Публика должна видеть счастливую и гармоничную пару».

При этих словах Анжелика невольно фыркнула, но тут же подавила порыв. Счастливую? Чтобы изображать счастье, ей нужно быть учиться не на журналиста, а поступать в театральный.

Он заметил её реакцию, и в уголках его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. «Игра, мадам, требует жертв. Что касается финансов...» Он достал из кармана л чёрную матовую карту и протянул ее Анжелике - «Ваш личный бюджет. Без ограничений. Одежда, книги, всё, что сочтёте нужным».

Она послушно взяла карту и положила ее на стол рядом с собой. Она смотрела на него, и её переполняла смесь гнева и унижения. Он купил её. И самое ужасное, что он купил её молчание, её улыбки на публике, её игру в послушную супругу.

«А что насчёт моей настоящей жизни?» — тихо спросила она, и голос её дрогнул, к её собственному ужасу.

"Что вы имеете ввиду под этим выражением, мадам?" - спросил он насмешливо.

"Я говорю о своей работе, своих привычках и своей семье" - сказала она с серьезным выражением лица, чтобы дать понять, насколько для нее это важно.

«Она остаётся при вас, — холодно парировал Пейрак. — Как и моя — при мне. Но вынужден вас предупредить, мадам, будьте осторожны с любовными связями, не показывайтесь журналистам на глаза и не вздумайте забеременеть, я не признаю ребенка, об этом написано в нашем брачном контракте, если вы помните!".

Анжелика буквально вспыхнула от его слов. Как он смеет так думать о ней! Ей хотелось сказать какую-нибудь колкость в ответ, но у нее пропал дар речи при взгляде на него. Что происходит? Почему я робею, когда остаюсь наедине с этим человеком?

Он встал, и его тень снова, как вчера, на мгновение закрыла от неё свет. «Наши апартаменты разделены. Эта дверь, — он кивнул в сторону коридора, ведущего в его крыло, — будет всегда закрыта. Для нас обоих. Хорошего дня, мадам!».

Он вышел из столовой, и его шаги быстро затихли в глубине дома.

Анжелика осталась сидеть, глядя на сияющую пластиковую карту. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке, у которой есть всё, кроме самого главного — свободы и права на собственные чувства.

* * *

Жоффрей де Пейрак, закрыв за собой дверь своего кабинета, прислонился к косяку и с силой провёл рукой по лицу. Вид наполненных тоской глаз Анжелики сводил его с ума. Он видел, как она сжалась, когда он протянул ей эту чёртову карту. Видел отторжение и боль в каждом её вздохе.

Ему, привыкшему к женскому вниманию, было больно от того, что в её глазах он был не спасителем, а похитителем, тюремщиком, который ради своей выгоды сломал её жизнь. Он хотел закричать, что это не так. Хотел объяснить, что этот брак — единственный щит, который он смог придумать против Дюплесси и для неё самой. Что, оставшись одна с таким наследством, она была бы сметена и уничтожена.

Но он не мог. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком много врагов поджидало его слабины. Прояви он хоть каплю мягкости, и они оба погибнут. Эта мысль была его единственным утешением и его вечным проклятием.

Он подошёл к бару, налил виски — неразбавленного, и залпом осушил бокал. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить жгучую жалость к ней и странную, щемящую нежность, которую он чувствовал каждый раз, глядя на её упрямый подбородок и прячущую боль улыбку. Как же была красива эта женщина, зеленые глаза, точеная фигура, золотые волосы, то рассыпанные по плечам, то убранные в прическу. Ему хотелось, чтобы она смотрела на него иначе, хотел видеть на ее лице улыбку, а не выражение отвращения и ненависти. Но дело сделано, нн загнал её в эту роскошную тюрьму. И теперь ему оставалось лишь молча наблюдать из-за решётки собственного одиночества, как она в ней томится.

Глава 14

Следующие две недели после свадьбы Анжелика старалась проводить как можно меньше времени в холодном великолепии пентхауса, погружаясь с головой в работу. Она засиживалась в редакции «Le Clairon» до позднего вечера, готовя новые материалы. Главный редактор, Бернар Лемуан, лишь удивлённо пожимал плечами, наблюдая за её рвением, – ведь его подчинённая явно больше не нуждалась в заработке. Коллеги, осмелев, допытывались о семейной жизни с миллиардером, но Анжелика ловко отшучивалась, опасаясь, что в её глазах кто-то разглядит правду.

После работы она часто навещала маму и брата. В их уютной, пропахшей яблочным пирогом квартире она снова чувствовала себя собой – не мадам де Пейрак, а просто Анжеликой. Она помогала маме на кухне, покупала продукты, досаждала Полю расспросами об учёбе. Франсуаза несколько раз осторожно пыталась завести разговор о Жоффрее, но, видя, как дочь замыкается, в конце концов оставила попытки, сказав на прощание: «Присмотрись к нему, дочка. Поверь, он не плохой человек и не причинит тебе зла». Анжелика машинально кивнула, пообещав сделать это, и, поцеловав мать в щеку, уехала на поджидавшем её у подъезда лимузине – ещё одном символе её новой, чужой жизни.

С мужем она виделась урывками – за утренним завтраком и изредка вечером. Несколько раз их беседа заходила о её статьях. Жоффрей, к её удивлению, давал дельные советы. Предложил дополнить материал о достопримечательностях Парижа историческим экскурсом и подробно, с цитатами из Виктора Гюго и Вольтера, рассказал о Соборе Парижской Богоматери и Триумфальной арке. В эти минуты, увлечённые разговором, они оба забывали о фарсе своего союза и могли засиживаться далеко за полночь. Ложась в постель, Анжелика ловила себя на мысли, что, возможно, они смогут остаться друзьями, когда срок их контракта истечёт. Эта мысль приносила ей странное умиротворение.

* * *

Однажды вечером, когда Анжелика читала в своей комнате, в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, на пороге появился Жоффрей. В его руках были две коробки – одна большая, от известного дома моды, вторая – миниатюрная, бархатная, размером с ладонь.

«Завтра вечером благотворительный бал моего фонда, – сказал он, ставя коробки на диван. – Вам понадобится соответствующий наряд. Я взял на себя смелость».

Анжелика сдержанно кивнула, вновь почувствовав себя вещью, для которой подбирают упаковку. Он, казалось, уловил её настроение.

«Примерите? – спросил он неожиданно мягко, протягивая большую коробку. – Я хотел бы убедиться, что всё в порядке».

Удивлённая его просьбой, она на мгновение замерла, но всё же взяла коробку и удалилась в гардеробную. Внутри лежало не просто платье, а произведение искусства – из струящегося шёлка цвета морской волны, с тончайшими бретелями и глубоким вырезом, открывающим плечи и шею. Оно было одновременно строгим и невероятно чувственным. Надев его, она едва узнала себя в зеркале. Ткань облегала её фигуру, подчёркивая каждую линию.

Не решаясь выйти, она всё же сделала шаг. Жоффрей стоял у панорамного окна, но, услышав её, обернулся. И замер. Его обычная холодная маска на мгновение дрогнула, уступив место неподдельному восхищению. В его серых глазах вспыхнул быстрый, горячий огонь, от которого у Анжелики перехватило дыхание.

«...Идеально, – наконец выдохнул он, и его голос прозвучал чуть хрипло. – Абсолютно идеально».

Он подошёл ближе, и его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, с неожиданной нежностью поправили соскользнувшую бретельку. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но оно обожгло её кожу.

«Теперь это», – он открыл вторую, бархатную коробку. Внутри, на чёрном ложе, лежало ожерелье. Не современная безделушка, а старинное, тяжёлое, из крупных сапфиров и бриллиантов в причудливой золотой оправе. Оно дышало историей и благородством. «Это принадлежало моей матери. Анн-Мари. Она... была бы рада видеть его на вас».

Анжелика не нашлась что ответить. «Что значит этот жест?» – пронеслось в голове. Наконец, собравшись с мыслями, она произнесла: «Благодарю вас, месье, но я не могу принять ожерелье, которое принадлежало вашей матери. Это... как минимум несправедливо по отношению к её памяти».

«И в чём же заключается несправедливость? – с лёгкой иронией спросил Жоффрей. – Если вы наденете его на бал?»

«Это ожерелье должна носить женщина, которую вы выбрали в спутницы жизни по любви. А наш брак... – она запнулась, подбирая слова, – простите, месье, но не кажется ли вам, что это лишнее?»

Он не стал спорить. Молча достав ожерелье из коробки, он жестом предложил ей повернуться. Она повиновалась, и его пальцы, тёплые и удивительно ловкие, застегнули тяжёлый замок на её шее. Сапфиры холодно легли на кожу, но внутри у неё всё плавилось от странного волнения.

Когда она снова повернулась к нему, он, не скрывая восхищения, произнёс: «Идеально. Мадам, вы будете самой ослепительной женщиной на завтрашнем балу. Анжелика, вы хотя бы осознаёте, насколько вы прекрасны?»

Она подошла к зеркалу. Отражение в длинном платье цвета морской глубины, с сияющим на шее сапфировым водопадом, заставило её смущённо улыбнуться. В этот миг она чувствовала себя не пленницей, а принцессой из старой сказки.

Жоффрей всё это время наблюдал за ней, сражаясь с почти неконтролируемым порывом – подойти, обнять её, прикоснуться к её губам, сделать своей по-настоящему. Он с внезапной ясностью осознал, что влюблён. Как мальчишка. Эта мысль одновременно восхищала и пугала его. Влюбиться в единственную женщину, которая его презирает, – разве не это высшая ирония судьбы? Есть ли у него шанс завоевать её расположение, её любовь? Кто бы мог подумать, что он, граф де Пейрак, потомок древнего рода, будет робеть перед девушкой, с которой его связали обстоятельства, в то время как один его звонок мог бы привести в его спальню любую красавицу из его записной книжки. Но он не хотел никого другого. Только её. Эту неприступную, гордую и такую невероятно прекрасную женщину.

Молчание затянулось, и первым его прервал Жоффрей. «Мадам, – сказал он тихо, но твёрдо. – Я хочу, чтобы это ожерелье принадлежало вам. Примите его. Считайте это... благодарностью за то согласие, которое вы дали, и за ту роль, которую вы вынуждены играть. Я вам искренне благодарен. Приятных снов».

С этими словами он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Анжелика осталась стоять посреди комнаты, прикасаясь пальцами к холодным сапфирам, которые уже начинали согреваться теплом её кожи, и чувствуя, как в душе у неё что-то переворачивается.

Глава 15

Следующим вечером лимузин плавно подкатил к сияющему фасаду особняка, откуда доносились приглушённые звуки оркестра. За стеклом проносились огни Парижа, а в сердце у Анжелики стучала одна лишь тревога. Она ловила на себе восхищённые взгляды прохожих, но внутри всё сжималось от холода, и пальцы, лежавшие на бархатной клатче, буквально леденели.

Жоффрей, сидевший рядом, внешне был воплощением спокойствия. Однако в его пристальном, сосредоточенном взгляде читалась напряжённая работа мысли. Прежде чем шофёр распахнул дверь, Пейрак неожиданно повернулся к ней. «Анжелика…» — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало не как формальность, а как сокровенное слово, обретшее вдруг вес и значение. — «Не бойтесь. Просто будьте собой. Вы прекрасны. И помните, я рядом».

Эти простые слова подействовали на неё сильнее любого заклинания. Он не требовал играть роль. Он просил её быть собой. Это дарило странную уверенность. Она кивнула, глубоко вздохнула и вложила свою дрожащую руку в его протянутую ладонь.

Едва они ступили на пурпурную дорожку, их ослепила яростная какофония вспышек. Море репортёров, похожих на единый, беспокойный организм, вздыбилось за ограждением. Вопросы, неразборчивые и резкие, сыпались со всех сторон, сливаясь в оглушительный гул. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу, и Анжелика в отчаянии взглянула на мужа. Пейрак, привыкший быть мишенью для чужих объективов, лишь подмигнул ей с лёгкой усмешкой и, крепко сжимая её руку, решительно повёл сквозь этот хаос, не останавливаясь ни на секунду.

В золочёном вестибюле было тише, но внимание, плотное и неотступное, никуда не исчезло. Шёпот за спиной, вспышки камер из-за колонн — каждый взгляд был прикован к Анжелике. Сегодня новоявленная графиня де Пейрак впервые появлялась на публике. Ей вдруг страстно захотелось развернуться и бежать прочь из этого ослепительного зала, не думая о последствиях. И она уже мысленно сделала первый шаг к отступлению, но Жоффрей, будто угадав её порыв, сжал её руку ещё крепче. От этого жеста, твёрдого и обнадёживающего, тревога чуть отступила.

«Странно, — промелькнуло у неё в голове, — я ведь сама была по ту сторону баррикад, с блокнотом и диктофоном в руках, преследуя очередную знаменитость. Теперь я — та самая знаменитость». И она с внезапной остротой поняла, почему эти люди с таким раздражением и усталостью отшатывались от навязчивых объективов.

Они медленно двигались по залу, и его рука теперь уверенно лежала на её талии, очерчивая зону её безопасности. Он наклонялся к ней, тихо называя имена важных гостей, и его низкий, спокойный голос был ей единственной опорой. Знакомств было так много, что вскоре лица и имена превратились в размытое пятно. «Я — Маргарита на балу у Сатаны» (1), — пронеслось в её воспалённом сознании, и эта аналогия уже не казалась такой уж нелепой.

Позже других появился Клод Дюплесси. Сразу было видно, что он явился с одной-единственной целью — изучить жену своего злейшего врага. Увидев Пейрака, он подошёл с нарочито-безупречным видом, обменялся любезностями и устремил на Анжелику тяжёлый, оценивающий взгляд. Пожелав «молодым» счастья, он быстро удалился, оставив за собой шлейф недоброжелательности. Пейрак отлично понимал: Дюплесси не поверил в их брак и теперь будет искать любую зацепку, чтобы разоблачить фиктивный союз. Анжелика, с первого взгляда почувствовавшая в этом человеке безжалостную целеустремлённость, с ужасом осознала, в какую опасную игру они ввязались. Ей стало по-настоящему страшно.

Когда круг обязательных приветствий, наконец, замкнулся, Пейрак отвёл её в сторону, к изысканно накрытому шведскому столу. Взяв два бокала шампанского, один он протянул ей. «Вы держитесь молодцом, — тихо сказал он, отпив из своего бокала. — Прошу вас, потерпите ещё немного… Впрочем, — он вдруг бросил взгляд через её плечо, и в его глазах мелькнула искорка, — я думаю, вам не будет здесь скучно».

Анжелика повернулась и застыла от неожиданности: рядом с Бернаром, в элегантном вечернем платье, стояла её подруга Марго. Их взгляды встретились, и на лице Марго расцвела удивлённая, но безудержно счастливая улыбка. Бернар, заметив их, одобрительно подмигнул Пейраку.

«Я пригласил её, — пояснил Жоффрей, отвечая на немой вопрос в её глазах. — Подумал, вам будет спокойнее, если рядом будет друг».

Эта простая, но такая глубокая забота тронула Анжелику до слёз. Словно камень свалился с души. С облегчением вздохнув, она с новой силой сжала руку мужа и уверенно последовала с ним towards подруге.

Благотворительный бал прошёл невероятно успешно, собрав внушительную сумму для детей с онкологическими заболеваниями. Анжелика стала главным предметом восхищения. Знаменитые гости наперебой поздравляли Пейрака, интересуясь, где он отыскал «столь прекрасный алмаз». Женщины провожали её завистливыми взглядами, а мужчины — откровенно-восхищёнными. От выпитого шампанского, этого водоворота эмоций и бесконечного вечера Анжелика почувствовала смертельную усталость, но стиснула зубы, понимая — финальный аккорд ещё не прозвучал.

И тогда, когда оркестр заиграл вальс, Жоффрей, к её изумлению, склонился перед ней в изящном поклоне. «Я не уверена, что помню все па, — смущённо прошептала она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. «Доверьтесь мне, — ответил он, и его рука уже легла на её талию. — Я поведу».

И он повёл. Несмотря на лёгкую хромоту, его движения были поразительно грациозными, полными скрытой мощи и абсолютного контроля. Он был рождён, чтобы танцевать. Она забыла о зрителях, о Дюплесси, о притворстве и опасной игре. Она просто парила в такт музыке, чувствуя твёрдую опору его руки на своей спине и его пристальный взгляд, от которого щёки горели огнём. Впервые за всё время их странного брака она не ощущала ни напряжения, ни неприязни, а нечто новое — хрупкую, зарождающуюся связь. И когда он, выполняя очередное вращение, мягко, но властно притянул её ближе, на её губах расцвела искренняя, счастливая улыбка, первая за этот долгий вечер.

Марго, наблюдая за ними с бокалом шампанского, позже нашла момент, чтобы прошептать Анжелике на ухо: «Анж, он… он потрясающий. Вы вместе выглядите так, словно созданы друг для друга. Поверь мне, я вижу это со стороны».

По дороге домой, в уютной, заворожённой тишине салона лимузина, Анжелика, всё ещё находясь под властью вальса, осмелилась задать вопрос, терзавший её с самого начала. «Жоффрей?.. Вы так прекрасно танцевали. Эта хромота… она вам не мешает. Откуда она?»

Он не ответил сразу, его лицо освежали мелькающие за окном неоновые огни. «Афганистан, — наконец тихо проронил он. — Французский контингент. Наше подразделение попало в засаду. Осколок гранаты. Результат — перебитые нервы и бедренная кость, которую собирали по кусочкам, как самую сложную головоломку. Врачи сулили инвалидное кресло. Они ошиблись».

Он произнёс это ровно, без тени самосожаления или бравады. Просто как неоспоримый факт своей биографии. Но за этими скупыми словами для Анжелики разверзлась бездна — мир боли, несгибаемой воли и мужества, о которых она не могла и догадываться. Она смотрела на его профиль, и прежнее раздражение от его холодности растворилось, уступая место глубокому, пронзительному уважению.

В эту ночь, вернувшись в пентхаус, он не сразу скрылся в своих апартаментах. Они ещё немного постояли у огромной панорамной окна, молча глядя на уснувший в бисерных огнях город. И та ледяная стена, что разделяла их, впервые дала тончайшую трещину, сквозь которую пробился первый, робкий лучик тепла.

1. Бал Сатаны - сцена из романа "Мастер и Маргарита" Михаила Булгакова, на котором Маргарита была королевой и принимала гостей.

Глава 16

«Всякая тайна, даже самая крошечная, всегда таит в себе другую, гораздо большую тайну.» — Патрик Зюскинд, «Парфюмер»

Март 2018 года плавно перешел в апрель, и Париж, сбросивший с себя серую мантию зимних дождей, утопал в молодой зелени и солнечном свете. Прошло почти полтора месяца с того дня, когда Анжелика Сансон стала мадам де Пейрак. Время, проведенное в золотой клетке пентхауса на набережной Бранли, научило её многому — скрывать свои истинные чувства за маской светской улыбки, носить роскошные наряды как вторую кожу и, самое главное, читать едва уловимые оттенки в поведении своего мужа.

Их странное сосуществование медленно, но верно эволюционировало. После благотворительного бала, где они впервые предстали как гармоничная пара, последовала череда мероприятий, расписанных в календаре Жоффрея с военной точностью. Они посетили ежегодный ужин Французско-Американской Торговой Палаты в отеле «Крийон», где Анжелика, к своему удивлению, блестяще поддержала разговор с министром экономики о перспективах ветроэнергетики в Нормандии. Была премьера оперы «Кармен» в зале Плейель, после которой они с Жоффреем, забыв о необходимости поддерживать образ, всю дорогу домой горячо спорили о трактовке образа главной героини. А на благотворительном аукционе Fondation Louis Vuitton в поддержку современного искусства Жоффрей неожиданно купил и преподнес ей абстрактную картину молодой парижской художницы, заметив: «В ней есть ваш характер — линии резкие, но палитра полна скрытого тепла».

Эти жесты, эти редкие моменты, когда его ледяная броня давала трещину, заставляли сердце Анжелики биться чаще. Она ловила на себе его взгляд через стол во время званого ужина — задумчивый, изучающий, лишенный прежней насмешки. Он начал советоваться с ней не только о её статьях, но и о пресс-релизах для своей компании, и её мнение, высказанное однажды вечером за чашкой чая, на следующий день могло отразиться в официальном документе.

* * *

Однажды поздним вечером Жоффрей засиделся в своем кабинете в офисе. Ему требовалось найти старый фамильный документ — подтверждение прав на ренту с одного из виноградников в Лангедоке, которое хранилось в архиве его матери. Он редко копался в этих бумагах, свято храня завет Анн-Мари не жить прошлым.

В тяжелой папке с гербовой печатью, под аккуратно подшитыми хозяйственными договорами и письмами адвокатам, его пальцы наткнулись на нечто иное — тонкий кожаный кошелек, прошитый по краям и потускневший от времени. Внутри не было денег — лишь несколько пожелтевших фотографий и сложенный вчетверо листок веленевой бумаги.

На первой фотографии его мать, Анн-Мари, быть может, двадцатилетняя, смеялась с беззаботностью, которую Жоффрей никогда у неё не видел. Ветер развевал её светлые волосы, а глаза сияли. Рядом с ней, вполоборота, стоял высокий, статный мужчина в сутане. Его лицо было частично скрыто в тени широкополой шляпы, но поза выражала доверительную близость. На обороте чётким, не материнским почерком было выведено: «Лангедок, 1986. С Ж.Ф.».

Вторая фотография была официальной — его мать на ступенях церкви с человеком, которого он знал как своего отца. Их позы были отстранёнными, взгляды направлены в объектив, но не друг на друга. Между ними можно было мысленно провести невидимую, но непреодолимую стену.

Последней была расписка, выцветшая от времени, о крупном пожертвовании на «восстановление исторической справедливости и поддержку семьи де Пейрак в трудный час», подписанная теми же инициалами — «Ж.Ф.». Дата совпадала с годом его рождения.

Жоффрей откинулся на спинку кресла, чувствуя, как в висках застучало. Он всегда ощущал холодную пропасть между собой и человеком, носившим фамилию де Пейрак. Тот мужчина редко бывал дома, а когда появлялся, смотрел на сына с таким безразличием, будто тот был чужим, навязанным обязательством. Теперь эти обрывки бумаг складывались в пугающую, но безжалостно логичную картину. Его рождение было не случайностью, а частью какой-то сложной сделки, оплаченной тайным благодетелем. Человеком в сутане. «Ж.Ф.».

Он с силой захлопнул кошель, словно пытаясь запереть в нем назойливого демона сомнения. Прагматизм, взращённый годами борьбы, взял верх над смятением. Он встал, подошел к сейфу, вмонтированному в стену за портретом матери, и забросил находку в темноту, повернув тяжелый замок.

«Неважно, — прошептал он себе, глядя на строгие черты Анн-Мари на картине. — Она была Анн-Мари де Пейрак. Она выбрала это имя для себя и для меня. Она боролась за него до конца. И я сделаю всё, чтобы его не запятнали. Всё остальное — пыль».

Но, отгоняя сомнения, он не мог отогнать тень. Тень человека в сутане с инициалами «Ж.Ф.», который, возможно, и был тем, кто дал ему жизнь, и чьё скрытое наследие, сам того не ведая, он теперь нёс.

Вернувшись в пентхаус под утро, он застал Анжелику спящей на диване в гостиной, с раскрытой книгой на груди. На столе стояла нетронутая чашка чая, которую Элен, наверное, оставила для него. Свет одной бра был приглушен, отбрасывая мягкие тени на ее лицо. В этой тишине и покое она казалась такой беззащитной, такой далекой от той роли, которую им приходилось играть на публике.

Он осторожно, почти с благоговением, взял с кресла плед из кашемира и накрыл ее. Его пальцы на мгновение задержались, едва касаясь ткани у ее плеча. Он смотрел, как ее грудь ровно поднимается в такт дыханию, как ресницы отбрасывают легкую тень на щеки. В этот миг старая боль от находки в архиве и новые подозрения отступили, уступив место странному, почти болезненному чувству защищенности, которое он находил лишь в ее присутствии. Это было парадоксом: он, всегда бывший крепостью для самого себя, вдруг ощущал хрупкое спокойствие, просто находясь рядом со спящей женщиной. «Что ты со мной делаешь?» — пронеслось в его голове. Он не знал, что это было за чувство, слишком давно он не позволял себе ничего, кроме целеустремленности и холодного расчета. Но он знал одно с пугающей ясностью — он не хочет это терять. Пока не хочет.

Ближе к утру Анжелика проснулась от странного ощущения тепла и уюта. В полусне она потянулась за книгой, но рука наткнулась на непривычно мягкую ткань. Она открыла глаза. Была глубокая ночь, за панорамным окном горели огни спящего Парижа. И она поняла, что накрыта пледом, которого не было, когда она задремала.

Она приподнялась на локте, сердце забилось чуть чаще. Плед был тяжелым и невероятно мягким. Она инстинктивно потянула его к лицу, ощущая тонкий запах дорогого парфюма, кожи и чего-то неуловимого, что было уникальным ароматом Жоффрея. Значит, он вернулся. И он заметил ее. И он накрыл ее.

Эта простая, почти интимная забота тронула ее до глубины души сильнее, чем любое сапфировое ожерелье. В их договорном браке не было пункта о пледах, оставленных в тишине ночи. Это был жест, лишенный расчета, жест, принадлежащий только им двоим, скрытый от посторонних глаз.

Она уютно устроилась под пледом, чувствуя, как по телу разливается приятная теплота. Мысль о том, что он был здесь, рядом, в темноте, и позаботился о ней, заставила ее улыбнуться. Сомнения и страх, терзавшие ее последние недели, на мгновение отступили, уступив место тихой, робкой надежде. Прежде чем снова погрузиться в сон, она прошептала в темноту: «Спасибо».

Глава 17

Анжелика проснулась с непривычно лёгким сердцем. Тёплое воспоминание о пледе и тихом ночном присутствии Жоффрея окрасило утро в мягкие, пастельные тона. За завтраком он был сдержан, как всегда, но когда их взгляды встречались, в его глазах не было прежней ледяной стены. Вместо этого — что-то похожее на вопрошающее, почти нерешительное понимание, что между ними что-то изменилось.

Это хрупкое перемирие было нарушено звонком. Жоффрей, взглянув на неизвестный номер, с лёгкой досадой отложил салфетку. «Прошу прощения», — сказал он Анжелике и вышел в коридор, чтобы ответить.

«Дегре?» — его голос прозвучал сухо, вопросительно. Он не ожидал звонка от адвоката, особенно в столь ранний час.

«Месье де Пейрак, доброе утро. Прошу прощения за беспокойство, — послышался в трубке взволнованный, но собранный голос Франсуа. — Я звоню прежде всего чтобы поблагодарить вас. Состояние Клары стабилизировалось, врачи говорят о настоящем чуде. Мы с сестрой навсегда в вашем долгу».

«Я рад это слышать», — откликнулся Жоффрей, и в его тоне впервые за утро прозвучала неподдельная теплота.

«Но это не единственная причина моего звонка, — продолжил Дегре, понизив голос. — Вчера ко мне в контору поступил запрос от одного из наших клиентов — крупного поставщика стройматериалов. Его пытаются втянуть в весьма сомнительную схему, связанную с тендером на поставку композитных материалов для морских электростанций. Запрос касался юридических рисков, и в процессе работы я наткнулся на кое-что тревожное».

Жоффрей замер, инстинктивно сжав телефон.

«Речь идёт о проекте «Нептун», месье, — Франсуа сделал паузу, давая словам улечься. — Через цепочку субподрядчиков идут активные консультации о возможности... скажем так, «оптимизации» отчётности. Создаётся впечатление, что кто-то целенаправленно готовит почву для того, чтобы представить вашу компанию в суде как организацию, сознательно занижающую сметы и использующую несертифицированные материалы. И всё это под прикрытием якобы «озабоченности» экологическими рисками».

«Откуда источник?» — голос Пейрака стал опасным и тихим, как лезвие ножа.

«Пока это лишь разговоры в кулуарах, месье. Но упоминалось имя Дюплесси. Я понимаю, что это может быть просто сплетней, но учитывая вашу... историю с этим человеком, я счёл своим долгом предупредить вас. Будьте осторожны. Похоже, он готовит на вас серьёзную атаку, и на этот дело пахнет не просто корпоративным шпионажем, а уголовным делом».

«Я понял. Благодарю вас, Дегре. Это... чрезвычайно ценная информация».

«Я всегда на связи, месье де Пейрак. Чем смогу — помогу».

Жоффрей опустил телефон, размышляя над услышанным. Лицо его было непроницаемым, но внутри всё закипало. Дюплесси не успокоился. Он просто сменил тактику, перейдя от попыток перехватить землю к куда более опасной игре — попытке уничтожить его репутацию и посадить за решётку. И теперь у него был союзник, чья помощь оказалась неожиданно кстати — Франсуа Дегре.

* * *

Тем временем в Тулузе, в кабинете с видом на старинную базилику Сен-Сернен, монсеньор Филипп Фонтенак, архиепископ Тулузский, принимал своего молодого секретаря, Конана Беше. Кабинет, как и его хозяин, дышал историей и безмятежным авторитетом. Фонтенак был влиятельной фигурой не только в церковных, но и в светских кругах Юга Франции — его слово имело вес в вопросах культуры, образования и даже крупных бизнес-проектов, затрагивающих регион.

Беше, амбициозный и проницательный, давно научился считывать малейшие оттенки в настроении своего патрона. За годы службы он заметил одну странность: холодный и обычно бесстрастный архиепископ проявлял почти болезненный, личный интерес к делам Жоффрея де Пейрака. Он вырезал и собирал статьи о нём, внимательно следил за его карьерой. Формально это объяснялось «заботой о моральном облике бизнеса в регионе», учитывая масштабы проектов Пейрака в Лангедоке. Но Беше чувствовал — здесь что-то глубже. Что-то личное.

«Ваше Преосвященство, меня беспокоят слухи, которые доходят до меня из Парижа, — начал Беше, подобрав слова с почти хирургической точностью. — Проект месье де Пейрака «Нептун»... Говорят, для его ускорения идут в ход сомнительные методы. Занижаются сметы, используются материалы, не прошедшие полную сертификацию. Существуют опасения, что его спешка нанесёт непоправимый ущерб хрупкой экосистеме побережья».

Фонтенак, сидевший с перстнем-печаткой на пальце, сжал руку подлокотника кресла. Он всегда утверждал, что видел в Пейраке дерзкого выскочку, чья деятельность бросала тень на всё, к чему он, Фонтенак, был причастен. Идея «спасти» проект и репутацию Лангедока от такого человека казалась ему богоугодным делом.

«Этого нельзя допустить, — тихо, но весомо произнёс архиепископ. — Безрассудство одного не должно становиться карой для тысяч. Нужно... образумить его. Используйте все каналы, Конан. Все легальные и морально оправданные каналы, чтобы донести до него всю тяжесть его ответственности».

Для Беше это прозвучало как карт-бланш. «Легальные и морально оправданные» — понятия растяжимые. Он уже был в сношениях с людьми, близкими к Дюплесси, который предлагал простое и элегантное решение: не бороться с Пейраком в открытую, а предоставить «неопровержимые доказательства» его нарушений компетентным органам. Обещая «спасти» проект от самого Пейрака, Дюплесси рассчитывал под шумок перехватить контроль над «Нептуном». Но Беше мало интересовали мотивы Дюплесси и уж тем более он не задумывался о последствиях этого сговора для его покровителя Фонтенака и Пейрака. Дюплесси предложил Беше хорошее вознаграждение в случае успеха, а Беше будучи постоянным посетителем заведений, где принимали ставки (что тщательно скрывал от архиепископа) очень нуждался в деньгах.

* * *

В Париже Клод Дюплесси, получив от Беше зелёный свет, привёл свой план в действие. Его человеком внутри «Océanis Énergie» был Ален Ришар, начальник отдела отчётности. Ришар, человек с внешностью добропорядочного семьянина, давно погряз в долгах из-за тайной страсти к онлайн-казино. Дюплесси через подставные фирмы перечислил на его счёт крупную сумму, достаточную, чтобы покрыть самые огненные долги.

Задача для Ришара была проста: подготовить пакет документов, свидетельствующих о систематических нарушениях в проекте «Нептун». Фальсифицированные отчёты о занижении стоимости работ, поддельные сертификаты на материалы, фиктивные заключения экологов о минимальном воздействии — всё должно было выглядеть как воля самого Пейрака, стремящегося любой ценой удешевить проект и получить сверхприбыль. Обвинение должно было звучать как «Мошенничество в особо крупных размерах в отношении государственных средств и преднамеренное нанесение вреда окружающей среде» — статьи, грозившие пожизненным заключением.

* * *

Вечером того же дня Жоффрей, вернувшись домой после тренировки в тренажерном зале, застал Анжелику в гостиной за просмотром старого французского фильма. Она сидела, поджав ноги, всё так же кутаясь в тот самый плед.

Жоффрей поздоровался с женой, она же увлеченная фильмом только кивнула в ответ. Приняв душ Пейрак снова спустился в гостиную, судя по таймеру просмотра фильм подходил к концу.

«Мне звонил сегодня знакомый адвокат, — сказал он, опускаясь в кресло напротив Анжелики. — Предупреждает, что Дюплесси активизировался».

Анжелика нажала на паузу. «Что он может сделать? Земля уже оформлена. Проект запущен».

«Есть много способов потопить корабль, даже если он уже вышел в море, — мрачно усмехнулся Жоффрей. — Можно пробить борт изнутри». Он не стал делиться с ней деталями, не желая грузить её своими опасениями.

Они проговорили до глубокой ночи. О Дюплесси, о кино, о её новой статье, о чём-то ещё. И в тот момент, когда он, жестикулируя, объяснял ей сложности финансирования «Нептуна», а она слушала, вникая в каждое слово, их фиктивный брак казался самой подлинной вещью в этом мире, полном теней и интриг. И оба они, каждый по-своему, начали бояться дня, когда этому притворству придёт конец.

Глава 18

Приглашение на встречу выпускников средней школы висело в общем чате несколько дней, прежде чем Анжелика решилась ответить. В обычное время она проигнорировала бы его — учёба в Сорбонне, работа в «Le Clairon», вечная нехватка денег и тихая тоска по отцу, обострявшаяся любым напоминанием о юности, не оставляли места для ностальгии. Но сейчас всё было иначе. Три месяца жизни в роскошной клетке пентхауса на набережной Бранли, три месяца притворства и вынужденной близости с человеком, который вызывал в ней бурю противоречивых чувств, заставили её искать глоток прошлого. Глоток воздуха из той жизни, где она была просто Анжеликой Сансон.

Она призналась себе, пусть и сгоряча: она идёт сюда не ради старых друзей, а чтобы убежать. Убежать от тягостного молчания в стерильных стенах, от пронзительного взгляда мужа, который, казалось, видит её насквозь, и от собственных мыслей, круживших, как осенние листья, вокруг одного и того же — вокруг него. Этот дом никогда не станет её домом, каким был уютный, пропахший яблочным пирогом материнский очаг.

Бар «Le Temps Retrouvé» оказался скромным заведением с потёртым деревянным баром и мягким светом. Анжелика надела простые джинсы и объёмный свитер, надеясь раствориться в толпе. Тщетно. Золотые волосы, уложенные с небрежной элегантностью, которую она невольно переняла за месяцы светских раутов, и новая, прямая осанка выдавали в ней другую женщину — мадам де Пейрак.

Едва она переступила порог, как к ней пробился Николя Мерло. Он почти не изменился с тех пор, как они жили по соседству в деревне под Тулузой: всё тот же взгляд, полный мальчишеского обожания и некой неизбывной тоски. «Анжель! Я не поверил своим глазам, когда узнал, что ты придёшь!» — он обнял её с деревенской непосредственностью, от которой она невольно отстранилась.

Николя, по его словам, работал автомехаником, но новые дорогие часы и намёки на «деликатные поручения» на юге красноречиво намекали, что основной доход приносили дела куда менее законные. Анжелика не стала допытываться.

На встречу пришло всего семь человек. Бывшая отличница Лиза, пившая сок и философствовавшая о проблемах общества; длинноногие Жизель и Мадлен, работающие в дешевом модельном агентстве, пришедшие, казалось, лишь для селфи и демонстрации своих ног; старательный Давид, организовавший вечер, и менеджер Венсан. Но, к досаде красавиц, внимание мужчин было приковано к Анжелике.

«Предлагаю поднять первый тост за нашу «Маркизу ангелов»! — провозгласил Венсан. Анжелика смутилась. Это прозвище, родившееся в детстве, когда она, золотоволосая, бегала босиком во главе ватаги мальчишек, звучало теперь как насмешка. Только Николя в своих редких сообщениях упорно называл её «Моя Маркиза ангелов».

Заказав бокал красного вина, она погрузилась в мысли. Она никогда не считала себя красавицей, досадуя на свой невысокий рост. Но природа наделила её тем, чего не добиться искусством: точёной фигурой, ярко-зелёными глазами и волосами цвета спелой пшеницы. Она мечтала о любви, как в книгах, — верной, прекрасной, на всю жизнь. Осознание, что её собственный брак стал сделкой, вызывало в душе горькую тоску.

Её размышления прервал Николя, опустившийся рядом. «Я читал в газетах... про твоего мужа. Этот... Пейрак, — он произнёс фамилию с презрением. — Говорят, он урод, со шрамом и хромой. Зачем ты себе это позволила, Анжель? Он же тебя в клетку посадил!»

Анжелика почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Защищать Жоффрея перед Николя казалось ей кощунством. «Николя, давай не будем об этом, — устало сказала она, отводя взгляд. — Всё не так просто».

Но он не отступал. Подливая ей вина, он твердил о своей любви, о годах ожидания. «Сбежим со мной, Анжель! — прошептал он, пьянея от чувств и алкоголя. — Брось этого калеку-миллиардера! Мы уедем на юг, я всё устрою».

Сначала она принимала это за шутку, но вино и ностальгия делали своё дело. Постоянное нервное напряжение последних месяцев истончило её защиту. К концу вечера она была серьёзно захмелевшей и расслабленной.

Пользуясь моментом, Николя взял её за руку. «Пойдём, тут есть тихий дворик», — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная властность.

Она, почти не сопротивляясь, позволила увести себя. В прохладном ночном воздухе заднего двора, заваленного ящиками, он прижал её к стене и грубо приник к её губам. Анжелика на мгновение опешила; её тело, изголодавшееся по простому человеческому теплу, отозвалось. Но в следующую секунду ей показалось, что в глубине двора мелькнула знакомая тень, высокий силуэт. В её опьянённом сознании вспыхнул образ Жоффрея — не холодного и насмешливого, а того, что накрыл её пледом. Словно окатившись ледяной водой, она оттолкнула Николю.

«Нет! Что я делаю... Прости, я не могу!» Слова путались. Она вырвалась, не слушая его возражений, и, шатаясь, побежала через зал к выходу.

Выскочив на ночную улицу, она остановилась, пытаясь перевести дух. И замерла.

В нескольких метрах от неё, прислонившись к тёмному «Bentley», стоял Жоффрей. Он был в чёрной кожаной куртке, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах, освещённых уличным фонарём, бушевала буря. Это не было видением. Он всё видел.

«Садись», — произнёс он тихо, и этот тихий приказ пронзил её холодом.

Она молча села в машину. Гнетущее молчание длилось несколько кварталов.

«Ты следил за мной?» — наконец выдохнула она, чувствуя, как пьяный туман рассеивается, сменяясь стыдом и гневом.

«Я беспокоился. Было поздно». Его голос был ровным, но каждый звук был отточен, как лезвие.

«У нас была договорённость! У каждого своя жизнь!»

«Иметь право — значит нести ответственность, — резко парировал он. — И я не позволю тебе отдаваться первому встречному пьяному деревенщине в грязном дворе забегаловки».

Анжелика вспыхнула. «Ты не можешь мне указывать!»

«Я не указываю. Я прошу, — он сжал руль. — К тому же, не забывай, что за нами пристально следит Дюплесси. Если уж решила предаться страстям, делай это не на публичной арене».

Он резко умолк. Щёки Анжелики пылали. Его слова, произнесённые с ледяным презрением, разбудили в ней ярость. «Николя был прав, — пронеслось в голове. — Он действительно держит меня в клетке».

Внезапно Жоффрей заговорил снова, и его голос смягчился, став почти болезненно-тёплым: «Анжелика... Дело не только в нашем договоре. Ты ещё... неопытна. Девственница. В этом нет ничего постыдного. Но твоя первая близость не должна быть актом саморазрушения. Нельзя гасить в себе желание любить с самого начала. Первый раз должен быть с достойным мужчиной. С тем, кто будет беречь тебя, а не использовать твою слабость».

В салоне воцарилась оглушительная тишина. Анжелика смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Вопрос о том, как он узнал её тайну, застрял в горле. Но в его словах не было осуждения — лишь отчаянная, суровая нежность, которая обожгла её сильнее, чем любая страсть.

Когда они подъехали к дому, он вышел из машины, чтобы открыть ей дверь, но она резко выпрыгнула сама, не дав ему закончить движение.

«Месье де Пейрак! — её голос дрожал от сдерживаемых слёз и ярости. — Я понимаю, что вы привыкли, чтобы женщины вам подчинялись, но прошу — не преследуйте меня и не пытайтесь воспитывать. Я взрослая женщина и сама решу, кого мне целовать, а с кем заниматься любовью. Не волнуйтесь, наш договор я не нарушу. Спокойной ночи!»

Она резко развернулась и почти побежала к дому, чтобы он не увидел слёз, катившихся по её щекам. Слёз стыда, ярости и горького признания — признания в том, что он снова оказался прав, а она — слаба и беззащитна перед этой странной, мучительной силой, что связывала их всё крепче.

Глава 19

Ночь после встречи выпускников стала для Анжелики долгой и мучительной. Ворочаясь в постели, она переживала всё заново: грубые прикосновения Николя, собственную слабость, ледяной гнев Жоффрея и, что было самым болезненным, — его слова. Слова, в которых не было осуждения, а была какая-то отчаянная, суровая забота. К утру стыд и ярость улеглись, уступив место горькому, но ясному осознанию: он был прав. Во всём.

Спустившись к завтраку, она застала его за чтением финансового отчёта. Он не поднял на неё глаз, и это придало ей решимости. На несколько секунд она застыла в нерешительности, но тяжело вздохнув взяла себя в руки и громко, пытаясь обратить на себя внимание, произнесла:

« - Жоффрей...» — её голос прозвучал тише, чем она хотела. Он отложил планшет. — «Я хочу извиниться. За вчерашнее. Моё поведение было... недостойным. И вы были правы. Спасибо, что... приехали.».

Он смотрел на неё несколько секунд, его пронзительный взгляд, казалось, искал в её глазах искренность. Наконец, он кивнул, и лёд в его взгляде растаял, сменившись лёгкой усталостью. « - Благодарю, что сказала это. Забудем».

Неожиданно уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. «В знак перемирия, позвольте пригласить вас сегодня на ужин. Без протокола. Только мы».

Неожиданно уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. «В знак перемирия, позвольте пригласить вас сегодня на ужин. Без протокола. Только мы».

Анжелика с удивлением посмотрела на него. После вчерашнего она ожидала чего угодно — ледяного молчания, колкости, делового разговора, — но не этого.

«Куда вы меня собираетесь пригласить? — осторожно спросила она. — В очередной пятизвездочный дворец, где за соседним столиком будет сидеть министр, а официанты будут шептаться: «Смотрите, это мадам де Пейрак, она вчера чуть не изменила мужу в баре»?»

Он рассмеялся, и его смех, редкий и искренний, заставил её невольно улыбнуться в ответ.

«Нет. Никаких министров. Никаких шёпотов. Я даю слово. Я хочу показать вам Париж, который, как я подозреваю, вы, вечно бегущая с лекций на работу, так и не разглядели».

«А какой он, этот ваш Париж?» — поинтересовалась она, поддаваясь игривому тону.

«Он... не пытается произвести впечатление, — его взгляд стал задумчивым. — Он просто есть. Он пахнет жареными каштанами, даже когда их не жарят, и в нём есть места, где можно услышать, как течёт Сена. Я обещаю, там не будет ни одного человека с блокнотом для светской хроники».

Он помолчал, глядя на неё, изучая её реакцию.

«Или, если вам претит даже намёк на публичность, ужин может состояться на моей собственной террасе. С видом, который я рекомендую лично».

Анжелика почувствовала, как остатки защитных стен внутри неё начали рушиться. Он предлагал не просто ужин. Он предлагал выбор. Доверие.

«Ваш Париж... он включает в себя вид на Эйфелеву башню? — вдруг выдохнула она, снова чувствуя себя той самой девочкой, которая приехала в столицу и так и не подобрала к ней ключа. — Я... я живу здесь и ни разу не подходила к ней близко. Всё время мимо».

В его глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти нежное. «Тогда это будет первым пунктом нашей программы, — сказал он мягко. — Я покажу вам её так, как видят лишь немногие. Обещаю».

Вечером, когда его тёмный Bentley плавно скользил по набережной Сены, Анжелика не могла оторвать взгляд от окна. Она ждала чего-то пафосного, но он свернул на затенённую аллею у самого подножия Эйфелевой башни. Их ждал не ресторан, а небольшой столик на двоих, уединённо стоящий под тёплым пледом и с видом на ослепительно сияющую конструкцию. Майский вечер был по-настоящему тёплым, и лишь лёгкий ветерок с реки приносил приятную прохладу. Это было частное мероприятие, только для них.

Анжелика замерла, заворожённая. «Я... я никогда здесь так близко не была», — призналась она, и её голос прозвучал по-детски наивно. Живя в Париже, она всегда мчалась мимо на метро, погружённая в заботы о хлебе насущном.

«Жоффрей, можно... можно я сфотографируюсь?» — попросила она, чувствуя себя немного глупо.

Он с удивлением, а затем с мягкой усмешкой взял её телефон. И вот уже она, сбросив на мгновение бремя «мадам де Пейрак», как девочка, позировала на фоне сияющего железа, а он, граф де Пейрак, с невероятной для него терпеливостью ловил ракурсы.

За ужином, состоящим из изысканных блюд и лёгкого вина, они говорили обо всём. О её детстве на юге, о его учёбе, о книгах, о мечтах. Он рассказывал не о бизнесе, а о том, как в юности хотел проектировать мосты. Она слушала, и образ холодного циника таял, как вечерний туман над Сеной.

Когда ужин закончился, он предложил прогуляться. Они шли по тёмным аллеям Марсова поля и тёплый ночной воздух был напоён ароматом цветущих каштанов. Интуитивно Жоффрей решился взять ее за руку, Анжелика не сопротивлялась. Если в этот момент их видели представители желтой прессы, то никаких сомнений в том, что перед ними счастливая пара ни у кого не возникло. Напряжение между ними росло с каждым шагом, сладкое и невыносимое. Воздух был напоён ароматом цветущих лип, а вдали, как гигантский светящийся маяк, сияла Эйфелева башня, отбрасывая их удлинённые тени на асфальт.

Он остановился, повернувшись к ней так, что его тело заслонило от неё часть огней города. «Вам не холодно?» — его голос прозвучал глубже обычного, нарушая звенящую тишину.

«Нет... Тепло», — ответила Анжелика, и её собственный голос показался ей чужим, приглушённым этим тёплым майским вечером.

Он не отвечал, просто смотрел на неё. Огни башни отражались в его серых глазах, делая их бездонными, как ночное небо. В них не было ни насмешки, ни привычной холодности — только сосредоточенное, почти болезненное внимание. Он видел не мадам де Пейрак, не наследницу, не журналистку. Он видел ее, единственную желанную им в мире женщину. И от этого взгляда у неё перехватило дыхание.

«Сегодня вечером... вы были другой», — проговорил он, и в его словах прозвучала какая-то новая, незнакомая ей нота — уязвимость. — «Настоящей. Без всех этих масок, что мы вынуждены носить. Прошу вас, будьте такой всегда, хотя бы наедине со мной».

Сердце Анжелики бешено заколотилось где-то в горле, заглушая все доводы рассудка. Она видела, как он медленно, давая ей время отпрянуть, поднимает руку. Его пальцы, тёплые и твёрдые, коснулись её щеки, едва заметно проводя по коже. Это прикосновение было не требованием, а вопросом. Мольбой и исповедью одновременно. Внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он, привыкший всё контролировать, сейчас стоял на краю, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её доверие, её улыбка за ужином, этот свет в её глазах — всё это будило в нём что-то давно забытое, дикое и пугающее своей силой. Он боялся спугнуть этот миг, боялся, что она оттолкнёт его, и всё вернется на круги своя. Но остановиться уже не мог.

«Анжелика...» — его голос был низким, почти шёпотом, в котором смешались мольба и предостережение самому себе.

Она не отстранилась. Она замерла, пойманная в ловушку его взгляда и собственного внезапно нахлынувшего желания. И тогда он наклонился, и его губы, тёплые и уверенные, коснулись её губ.

Этот поцелуй был не таким, как она представляла. Не грубым, как у Николя, и не робким, как в кино. Он был... уверенным. Твёрдым и в то же время бесконечно нежным. В нём была та самая сила, что сквозила в его характере, но теперь она была направлена не на подавление, а на обладание. В её теле вспыхнула странная, доселе незнакомая теплота, волнами разливаясь по жилам. Ее вдруг охватило неистовое блаженство, которое она до этого никогда ранее не испытывала.

Инстинктивно, ещё до того, как мозг успел осознать происходящее, её руки упёрлись в его грудь, и она отшатнулась, разрывая поцелуй.

«Нет... я... простите...» — выдохнула она, задыхаясь.

Он не стал настаивать. «Это я должен просить прощения, — тихо сказал он, отступая на шаг. — Я перешёл границу».

Обратная дорога проходила в смущённом, но уже не гнетущем молчании. Жоффрей редко пользовался услугами водителя, предпочитая сам контролировать свою жизнь и машину, особенно в такие личные моменты. Он машинально взглянул на приборную панель и с лёгким раздражением хмыкнул.

«Кажется, я совершил стратегическую ошибку, — произнёс он, нарушая тишину. — Бензин на исходе. Придётся сделать остановку».

Он свернул на ближайшую заправку на окраине города. Яркие огни и стерильный свет люминесцентных ламп создавали разительный контраст с романтической атмосферой их вечера. Пока он заправлял машину, Анжелика, глядя в окно, заметила у дальнего угла заброшенного здания троих крепких парней, лет по девятнадцать-двадцать. Они окружили тщедушного подростка. Сцена была отвратительной: один из них тыкал парню в лицо мобильным телефоном, другой с силой толкал его плечом, третий, самый крупный, стоял в стороне с тупой, злой усмешкой.

«Жоффрей, посмотри...» — тревожно прошептала Анжелика.

Он уже повернул голову. Его лицо стало каменным. Он закончил заправку, повесил пистолет на место и, не сказав ни слова, направился к группе. Его походка была быстрой и решительной, и лишь внимательный взгляд мог заметить лёгкую, почти исчезающую асимметрию в движениях.

«Эй, парни, в чём проблема?» — его голос прозвучал спокойно, но с такой ледяной металлической ноткой, что у Анжелики похолодело внутри.

Тот, что тыкал телефоном, обернулся. «А тебе какое дело, папаша? Иди своей дорогой».

«Моё дело в том, что вы мешаете общественному порядку, — парировал Жоффрей, его взгляд скользнул по испуганному лицу подростка. — И, судя по всему, самоутверждаетесь за счёт того, кто слабее. Не лучшая тактика».

Крупный лысый парень с усмешкой сделал шаг вперёд. «О, смотрите, нашёл себе воспитателя! Мы просто развлекаемся. А ты — проваливай, пока цел».

Он агрессивно ткнул пальцем в грудь Жоффрея, пытаясь оттолкнуть. Это была ошибка.

Рука Жоффрея сработала быстрее мысли. Он не нанёс удара, а захватил запястье хулигана, провернул его, заставляя того вскрикнуть от неожиданной боли, и оттолкнул.

«Я предложил вам разойтись мирно», — сказал Жоффрей, его голос оставался ровным, но в позе читалась готовность к бою.

Второй парень, видя это, с размаху запустил кулак в его сторону. Жоффрей не уклонился, а принял удар на предплечье, глухо щёлкнувшее о мышцу, и тут же ответил. Его движение было коротким, резким и невероятно точным — ребром ладони в солнечное сплетение. Хулиган согнулся пополам, захватывая воздух с булькающим звуком.

Третий, самый наглый, попытался ударить сбоку, но Жоффрей, используя инерцию противника, ловко провёл бросок через бедро. Парень с грохотом приземлился на асфальт, тяжело дыша.

Вся схватка заняла меньше минуты. Трое лежали или сидели на земле, не в силах продолжить бой. Жоффрей, тяжело дыша, подошёл к подростку.

«Всё в порядке?» — спросил он коротко. Тот, бледный, кивнул. «Тогда иди домой. Быстро».

Парень пулей помчался в темноту. Жоффрей повернулся к хулиганам, которые начинали приходить в себя. «В следующий раз подумайте, прежде чем кого-то трогать. Вам повезло, что сегодня я в хорошем настроении».

С этими словами он развернулся и направился к машине. Его лицо было спокойно, лишь в глазах плясали отсветы недавней холодной ярости.

Он сел за руль, и они уехали, оставив позади поверженных забияк. В салоне пахло его кожей, дорогим парфюмом и чуть уловимым запахом адреналина.

Анжелика смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Она видела в нём аристократа, бизнесмена, циника. Но не этого — человека, который не раздумывая бросился на защиту слабого и с лёгкостью и хладнокровием профессионала нейтрализовал троих обидчиков, не нанеся им при этом серьёзных увечий, но преподав суровый урок. Это была тайная, дикая и невероятно притягательная грань его натуры.

Он посмотрел на неё, и его взгляд смягчился, вернувшись к тому, каким был за ужином. «Прости, что пришлось стать свидетелем этой... неприятной сцены».

Она покачала головой, всё ещё не в силах говорить. Но в этот момент её прежнее отвращение к нему окончательно растворилось, сменившись сложной, оглушительной смесью страха, благодарности и пронзительного, всепоглощающего интереса к этому загадочному человеку, её мужу.

Глава 20

«В ревности больше самолюбия, чем любви»

Франсуа VI де Ларошфуко

Всю дорогу домой они молчали.

Париж за окнами выдохся после вечерней суеты: редкие такси, влажный блеск мостовой, темные витрины. В салоне повисла та самая тишина, в которой слишком громко слышно собственное сердце. Анжелика буквально чувствовала, как в груди отзывается их поцелуй у набережной.

Она смотрела вперед на мягкое свечение приборной панели, боясь повернуть голову. Вдруг Жоффрей тоже вспомнит, как несколько часов назад прижал ее к себе, как его ладонь легла на талию — будто это было самое естественное движение в мире.

На перекрестке красный сменился желтым, и свет фонаря упал Жоффрею на скулу, высветив едва заметный шрам. В этот миг она вдруг вспомнила слова Николя о ее муже: «Говорят, он урод, со шрамом и хромой». Почему он так сказал? Это ведь была неправда.

— Спасибо за вечер, — наконец проговорила она, сама удивившись неуверенности в собственном голосе. — И… за того мальчишку. — За мальчишку? — он усмехнулся. — Я врезал не ему. — Ты понял, о чем я. Ты мог просто пройти мимо. Он пожал плечами, возвращая взгляд на дорогу: — Мог. Но не получилось.

Тишина снова сомкнулась вокруг. Анжелика сжала пальцы в замок, набравшись смелости: — А где ты… так научился драться? Это было… — она подбирала слово, чтобы не звучать как восторженная школьница, — слишком профессионально.

Он на секунду оторвался от дороги, взглянул на нее оценивающе, будто решая, сколько правды она сможет вынести. — Там, где лучше не задерживаться, — спокойно ответил он. — И уж точно не ездить вечером на набережную. — Это я и сама могу придумать, — не отступила она. — Ты же сам как-то упоминал… про Легион. Он хмыкнул. Пойман. — Упоминал. — Значит, это не просто красивые истории для журналистов? — Журналисты обычно знают только половину, — он скривился. — Вторая — засекречена и очень плохо оплачивается.

Он повернул к их особняку; тяжелые ворота бесшумно распахнулись, пропуская машину во двор.

— Если коротко, — продолжил он, уже заглушая двигатель, — сначала была армия. Потом — куда более интересные контракты, куда более скучные пустыни и несколько стран, о которых лучше не вспоминать. — Ты сам этого хотел? — вырвалось у нее. — Армия, Легион… всё это. Он на секунду задержал руки на руле: — Хотел?.. — повторил он, будто примеряя слово. — Я заключил контракт на два года после службы, но тогда и предположить не мог, что Франция ввяжется в войну и я стану ее участником.

Он выключил фары, и во дворе сразу стемнело. — Но зачем тебе армия и тем более контракт? Ты ведь наследник состояния своей матери... — Состояния? — усмехнулся Пейрак. — Не таким уж большим оно было. Небольшой бизнес, который они начинали с твоим отцом, графский титул и старый замок в Тулузе — вот и всё моё наследство. Всё остальное я заработал сам, потом и кровью.

Сделав паузу, он продолжил: — Анжелика, я знаю цену деньгам. Миллиардером я стал потому, что слишком часто видел, как те, у кого есть деньги, решают судьбы тех, у кого их нет. В какой-то момент захотелось оказаться по ту сторону баррикады. Чтобы самому решать, кого защищать.

Он снова замолчал, а потом произнес: — Ты, наверное, думаешь, я жалуюсь. Но я благодарен матери за всё, что она для меня сделала. Она была сильной женщиной, одна меня воспитывала и старалась

— А твой отец? Ты в интервью вскользь упоминал о нем. Почему он не участвовал в твоей жизни? — Анжелика взглянула на него, проверяя, не задела ли его вопросом.

Показалось, что Жоффрей с силой сжал руль. Значит, тема отца для него болезненна. Она уже хотела извиниться, но он неожиданно заговорил. — У меня не было отца. Тот, кто меня воспитывал, хоть и называл сыном, казалось, ненавидел меня, и я не понимал — за что. Не раз спрашивал мать, действительно ли он мой отец, но она уходила от ответа...

Слова прозвучали неожиданно серьезно. Анжелика потянулась к ручке, но замерла. — Значит, тот мальчишка… — тихо начала она. — Значит, мне просто неинтересно смотреть, как пятеро взрослых ублюдков избивают подростка, — коротко бросил он. — Пойдем.

Он вышел первым, обошел машину и открыл ей дверь. Этот старомодный жест джентльмена всё еще сбивал ее с толку. Она поднялась по ступеням, он шел рядом — на полшага позади, будто прикрывая от любой беды.

В холле горел приглушенный свет. Тишину нарушил лишь мигнувший экран его телефона; уведомление было мгновенно отключено. — Спасибо за вечер, — повторила Анжелика уже у лестницы. — Было… хорошо. А про себя добавила: «Восхитительно. Невыносимо. Опасно». — На здоровье, мадам, — он иронично поклонился. — Надеюсь, я не окончательно испортил тебе впечатление о Париже? — Ты как минимум спас его репутацию, — парировала она. — Еще и личным примером.

Он тихо рассмеялся. Этот мягкий, хрипловатый смех странным образом ударил по нервам сильнее, чем драка на набережной.

— И всё-таки, — неожиданно для себя спросила она, — ты… никогда не скучаешь по тому времени? По армии? Он посерьезнел: — Скучают по людям. По тем, кто не вернулся. — Выдержал паузу. — По самому времени не скучают. Его пытаются забыть. Она кивнула. — Доброй ночи, Жоффрей. Он чуть вздрогнул — она редко называла его по имени, и сейчас это прозвучало особенно интимно. — Доброй ночи, Анжелика, — тихо ответил он.

Он проводил ее взглядом до поворота лестницы, но не пошел следом.

* * *

В своей спальне она долго ходила из угла в угол, не решаясь лечь. Золотая решетка Эйфелевой башни всё еще стояла у нее под веками. А тот поцелуй возвращался снова и снова, как заевшая пленка.

Она вспомнила, как он наклонился. Как его пальцы коснулись щеки — осторожно, будто он боялся причинить боль. Вспомнила вкус вина на его губах, головокружение, когда весь Париж исчез, остались только он и узкий круг света вокруг.

«Это шампанское, — пыталась она себя урезонить, глядя на свое взволнованное отражение в зеркале. — И ночь. И Эйфелева. И адреналин после драки. Любая бы растаяла».

Здравый смысл послушно поддакивал, но тело предательски помнило иное: как дрогнули колени, как тяжелели ладони, когда она уперлась в его грудь, как спокойно стало на душе в ту секунду, пока он держал ее.

«Нет. Он мне всё еще не нравится, — упрямо твердила она. — Высокомерный, контролирующий, холодный. Просто... иногда он ведёт себя как человек».

Непрошеная мысль вспыхнула и была тут же отогнана: а если бы он поцеловал ее еще раз? Щеки обожгло жаром. Анжелика резко сдернула покрывало, забралась в постель и укрылась с головой, словно можно было спрятаться от собственных мыслей.

Она ворочалась, вслушиваясь в тишину пентхауса. Где-то далеко, в другом крыле, глухо щелкнула дверь. Ее накрыло странное ощущение безопасности, пока Жоффрей был в доме. И от этой мысли стало неловко, как от признания в слабости.

Уснула она уже под утро, когда первый бледный свет лег на край подоконника.

* * *

Несколько следующих дней промелькнули в череде светских мероприятий.

Жоффрей, как ни в чем не бывало, вернулся к привычному ритму: встречи, звонки, отчеты. Однажды он встретил Анжелику после университета и предложил посмотреть на земельный участок, наследницей которого она являлась.

Место казалось ничем не примечательным — холм, просека, несколько вагончиков, ленты-ограждения. Сбоку валялись рулоны черной пленки и паллеты с бетонными блоками. Не стройка — лишь намек на нее.

Анжелика огляделась. — И это всё? — Пока — да, — отозвался он. — Но в шахматах всё иногда решает один ход.

Он шел рядом, не торопясь. Легкий ветер поднимал пыль и трепал подол ее пальто. В его голосе не было пафоса — лишь сосредоточенность. — Здесь будет распределительный узел. Один из четырех, что соединят Атлантику и Лион. Солнце, ветер, аккумуляторы, экспорт. Если всё пойдет по плану, Франция станет сердцем европейской энергетики. Не нефть, не газ. А мы. Отсюда.

Анжелика остановилась. — А если не по плану?

Он усмехнулся, как человек, предусмотревший и провал. — Тогда я потеряю всё. Но это будет достойный проигрыш. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Впервые она разглядела: за его расчетом стояла не только холодная логика, но и мечта, ради которой можно рискнуть всем.

— А ты… — начала она и запнулась. Он догадался. — Ты здесь потому, что без тебя это невозможно. И потому что твой отец верил, что ты не предашь. Даже если сама пока не уверена, на чьей стороне.

Вечерами они посещали приемы и гала-ужины, которые, как выяснилось, Жоффрей, подобно Анжелике, терпеть не мог. Однако это было необходимостью — именно здесь он находил новых партнеров и спонсоров для своего благотворительного фонда.

— Это не светская жизнь, — сухо пояснил он, когда она попыталась отказаться от очередного мероприятия. — Это работа. Я предпочитаю заключать сделки там, где у людей в руках бокалы, а не ножи.

В один из таких вечеров они оказались в старинном особняке на авеню Фош. «Как символично», — мелькнуло у Анжелики при воспоминании о мальчишке с набережной.

В зале шумели, смеялись, вспыхивали вспышки. Жоффрей держался чуть в стороне, но стоило им появиться, как к нему тут же начали стекаться люди: политики, инвесторы, ухоженные женщины.

— Месье де Пейрак! — воскликнула одна из них, кладя руку ему на плечо с видом полной собственности. — Вы опять пропадаете. Париж скучает. «Париж просто любит деньги», — язвительно отметила про себя Анжелика. — Париж отлично без меня справляется, — вежливо парировал Жоффрей.

И тут случилось то, о чем наутро написали все светские хроники. — Жоффрей! — раздался звонкий, чуть хрипловатый голос.

К ним стремительно направлялась женщина в черном брючном костюме — хрупкая, с чуть растрепанными темными волосами и слишком узнаваемым лицом - Марьен Котиньяр. (1)

Актриса влетела в его объятия, обняла за шею и чмокнула в щеку. — Ты опять исчез! — воскликнула она. — Даже на премьеру не пришел. Анжелика застыла. Вокруг загудел шепот, вспыхнули вспышки. — Работа, Марьен, — ровно ответил Жоффрей, словно такие сцены для него в порядке вещей.

— Не вздумай жаловаться, — актриса отстранилась, но руку с его плеча не убрала. — Ты просто сменил один вид шоу на другой.

Жоффрей представил Анжелику. Марьен любезно пожала ей руку, поздравив с «самым завидным женихом Франции». Прежде чем Анжелика нашлась что ответить, актриса уже повернулась к Пейраку. Они перекинулись парой шуток, понятных только им двоим. Марьен смеялась, обнимая его слишком свободно, а он не отталкивал, лишь изредка поглядывал на Анжелику с нечитаемым выражением.

«Ну конечно, — мрачно подумала она. — Друг знаменитости, любимец женщин. И где-то рядом — жена по контракту, не знающая, куда деть руки».

Она поймала на себе несколько любопытных взглядов. Один из журналистов попытался пробиться к ним, но Бернар возник из ниоткуда и мягко преградил путь.

Краем глаза Анжелика заметила Марго, наблюдавшую за Бернаром с видом человека, принявшего решение. Та подмигнула ей, и Анжелика улыбнулась в ответ, искренне радуясь за подругу. «Хоть у кого-то всё понятно».

* * *

Вернувшись домой, они снова оказались в объятиях тишины. — Устала? — спросил Жоффрей у лестницы, когда она наконец сбросила туфли. — Я устала изображать декорацию, — честно призналась она. — Завтра свободный вечер, — сказал он после паузы. — Никаких приемов. Обещаю. — Скажешь это своему телефону, — кивнула она на мигнувший экран смартфона.

Взгляд его скользнул по уведомлению, уголок рта дернулся. — Телефону я скажу кое-что пожестче, — буркнул он. — Спокойной ночи.

Она уже поднялась наверх, когда внизу раздался звонок с поста охраны. Жоффрей остановился, выслушал короткий доклад, и лицо его на мгновение стало каменным. «Кого черт принес в такой час?» — прошептала Анжелика, но, не замедляя шага, прошла в свою комнату.

Она не стала закрывать дверь, застыв у перил галереи и затаив дыхание. Внизу хлопнула входная дверь. — Месье… — донесся смущенный голос Савари. — Пусти ее, — коротко бросил Жоффрей, — иначе она перебудит всех соседей.

И дом наполнил другой голос — густой, певучий, с испанским акцентом, насыщенный смехом и самоуверенностью:

— Жоффрей! Mon amour, ты совсем забыл старых друзей.

У Анжелики внутри всё неприятно сжалось. Она наклонилась, стараясь разглядеть вошедшую, оставаясь в тени колонн.

В гостиную вошла невероятно эффектная женщина: темные гладкие волосы, темные глаза, пухлые губы, алое платье, облегающее фигуру, драгоценности, выглядевшие на ней так естественно, будто она в них родилась. — Милый, я так скучала, — продолжала гостья, приближаясь к Жоффрею. — Почему ты не отвечаешь на звонки? — Здравствуй, Карменсита. Я был занят. И мне казалось, мы всё решили при последней встрече, — его голос прозвучал холоднее обычного.

Анжелика осторожно спустилась на пару ступеней, оставаясь невидимой. — Не будь таким, — женщина легким движением положила руку ему на грудь. — Мы оба знаем, что твой брак — просто красивая обертка.

Парижу нужен был новый сказочный союз, тебе — картинка для инвесторов. У Анжелики пересохло в горле. — Ты вернулась, чтобы обсудить мой брак? — сухо уточнил он. — Я вернулась, потому что скучала, — прошептала она, пытаясь обнять его. — Ты не пишешь, не звонишь, а в соцсетях — одни фото с этой… серой мышкой. Анжелика едва не выдала себя, отшатнувшись. Сердце застучало в висках.

— Оставь Анжелику в покое, — резко сказал Жоффрей. — Она ни при чем. — А кто же виноват? — Карменсита тихо рассмеялась. — Неужели ты думаешь, что эта девчонка сможет заменить меня в твоей постели? — Ты считаешь себя настолько неотразимой? — усмехнулся он. Она сощурилась. — Что-то я не припоминаю, чтобы ты жаловался, — прошептала, прижимаясь ближе. — Мы умеем делать друг другу очень хорошо, любимый!

Анжелика почти не слышала дальнейших слов — в ушах шумела кровь. Она видела, как Карменсита тянется к нему, как ее губы почти касаются его, а он не отстраняется сразу, и со стороны это выглядело… недостаточно убедительно. — Хватит, — разобрала она сквозь шум. — Всего одна ночь, — продолжала та, будто не слыша. — Одна ночь — и мы забудем, что ты женат на провинциалке.

Этого оказалось достаточно. Анжелика развернулась и почти бегом поднялась в свою комнату.

Она не видела, как в тот же миг Жоффрей жестко перехватил руки Карменситы, отстранил ее и ледяным тоном произнес: — Прекрати этот спектакль. Я прекрасно знаю о твоем нефтяном магнате. Его что, перестала привлекать твоя красота?

— Я не могу быть ни с кем, кроме тебя! — истерично выкрикнула она. — Никто не вызывает во мне такого желания! То, что произошло дальше, шокировало даже Пейрака. Карменсита опустилась перед ним на колени, обхватила его ноги и зарыдала, умоляя простить ее и начать все сначала. — Ты правда думаешь, что наше расставание из-за него? — поднимая ее, произнес он. — Причиной стал мой брак с Анжеликой, которую ты только что пыталась оскорбить.

Она застыла с открытым ртом, тушь растеклась по лицу. Вдруг она сгорбилась, будто под тяжестью невыносимой ноши. — Но ваш брак — формальность. Ты не мог влюбиться в нее, — с неуверенностью пролепетала она. — Это тебя не касается, Карменсита. Наши отношения закончены. Я был с тобой честен. К тому же, ты довольно быстро нашла замену. Так что вытри слезы и возвращайся к своему любовнику.

Он подошел к двери и распахнул ее: — Хорошего вечера, мадемуазель Розен. Если вы не в состоянии вести машину, мой водитель вас отвезет.

Карменсита застыла на пороге. Ее глаза вспыхнули холодной яростью. — Ты всегда умел быть жестоким, Жоффрей, — тихо сказала она. — Но я не позволю этой провинциалке тебя отнять. Если не останешься со мной, то не будешь ни с кем. Берегись.

Она вышла. Стук каблуков отозвался эхом в мраморе, дверь захлопнулась.

Спустя мгновение в коридоре появился взволнованный Савари. — Монсеньер, что прикажете? — Ничего, Савари. Завтра с утра свяжись с Бернаром — пусть проследит, чтобы ни один журналист не узнал о визите этой женщины. Можешь идти.

* * *

Анжелика сидела на краю кровати, уставившись в темноту, и чувствовала внутри лишь тупую, болезненную ревность.

«Ну и что ты хотела? — язвительно спросила она себя. — Это его жизнь. Его прошлое. Его женщины. Он не обещал тебе верности. Вы оба знали, на что идете».

Но картинки не уходили: сначала знаменитая актриса, с которой ее муж откровенно флиртовал, затем эффектная брюнетка в алом платье висит у него на шее, как он не отталкивает ее сразу… «Наверняка она осталась. Наверняка они…» — мысль обожгла, и она не смогла договорить даже про себя.

«Я ревную, — призналась она наконец. — Как последняя глупая девчонка, влюбившаяся в недоступного мужчину».

Она сжала простыню в кулаке. — Тебе просто не нравится, что тебя снова поставили в позицию «пришедшей потом», — прошептала она. — Это профессиональная деформация, а не чувства. Ты привыкла всё контролировать, а тут не можешь. Вот и всё.

Но где-то глубоко внутри уже проросло другое, более честное объяснение. Ей было больно не потому, что он, возможно, был с другой. А потому, что она сама, вопреки всему, хотела, чтобы он выбрал именно ее. Но Анжелика понимала, что как бы ни было, Карменсита была права, рядом с самым богатым человеком Франции и красивых женщин, которые его окружали, Анжелика была просто серой мышкой.

Резко перевернувшись на бок, она отвернулась от двери, словно кто-то мог увидеть эти мысли.

В тот вечер Анжелика впервые по-настоящему осознала, насколько опасно начинать любить человека, чья жизнь давно превратилась в игру без правил. И этот внутренний фронт сулил не меньшие потери, чем все его прошлые войны.

(1) - Марьен Котиньяр - имя и фамилия изменено.

Глава 21

Несколько дней, последовавших за ночным визитом Карменситы, промелькнули для Анжелики в тумане сдавленной обиды и ревности. Она тщательно выстраивала вокруг себя невидимую стену, стараясь не оставаться с Жоффреем наедине. Утром она уезжала в университет на рассвете, вечера проводила за учебниками в библиотеке или в редакции, а возвращалась, лишь когда была уверена, что он уже в своем крыле.

Началась сессия, и это было спасением. Мозг, занятый зубрежкой средневековой литературы и сложными синтаксическими конструкциями, отказывался прокручивать унизительные кадры: актриса на его плече, женщина в алом платье, прижатая к его груди... «Серая мышка». Это слово жгло изнутри.

Однажды, после особенно изматывающего дня в редакции, где она готовила к выпуску очередную статью, Анжелика не выдержала. Мысль о возвращении в пентхаус, наполненный его молчаливым, но ощутимым присутствием, показалась невыносимой. Не думая, она села в метро и поехала к матери.

Ее встретили с радостным изумлением. — Анжелика! Какой сюрприз! — Франсуаза обняла ее, пахнув домашней выпечкой и привычными духами. Ее лицо, уставшее, но доброе, светилось искренней улыбкой.

— Просто захотелось повидаться, — соврала Анжелика, снимая пальто.

Брат Поль, услышав голос сестры, выскочил из своей комнаты и просиял. — Анжель! Ты приехала одна? А где же твой муж? Мы ведь так и не познакомились! Ребята в школе не верят, что он мой... ну, почти шурин!

Анжелика заставила себя улыбнуться. — В следующий раз, обещаю. Сегодня я просто так.

За чаем с пирогом она пыталась поддерживать легкий разговор, расспрашивала о школе Поля, о работе матери. Но Франсуаза, знавшая свою дочь как никто другой, вскоре насторожилась. — С тобой всё в порядке, дорогая? — мягко спросила она, когда Поль убежал к компьютеру. — Ты какая-то... напряженная.

От этого простого, полного заботы вопроса защитная стена внутри Анжелики дала трещину. Она опустила глаза в чашку, чувствуя, как предательски щиплет в носу.

— Всё сложно, мама.

Франсуаза положила свою руку на ее. — Расскажи. Это поможет.

И Анжелика рассказала. Не всё, конечно. Опустила поцелуй на набережной, опустила драку. Но рассказала о светских приемах, где она чувствовала себя чучелом, о постоянных звонках и делах Жоффрея, о его прошлом, которое являлось к ним в дом в лице эффектных и уверенных в себе женщин.

— ...и я понимаю, мама, это всё понарошку. Этот брак. Но иногда он смотрит так... а потом появляется какая-нибудь знаменитость или бывшая любовница, и я снова чувствую себя маленькой девочкой из провинции, которая влезла не в свой мир. Он не обещал мне верности, я знаю. Но почему тогда мне так... больно?

Она не произнесла слово «ревную», но Франсуаза всё поняла.

— О, моя девочка, — вздохнула она и с улыбкой произнесла. — Твои чувства очень легко определить: ты влюблена в мужа! — Нет! — отрезала Анжелика слишком резко. — Это просто... уязвленное самолюбие. Профессиональная деформация, как я себе говорю. Я привыкла всё контролировать, а тут не могу. — Вранье, — ласково сказала Франсуаза. — Ты говоришь это головой. А сердце болит не от потери контроля. Оно болит от того, что ему больно.

Анжелика закрыла лицо руками. — Что же мне делать? — Прежде всего не прятаться от своих чувств, а признаться самой себе в них. А уже потом завоёвывать любимого мужчину. Как он к тебе относится, не грубит? — Нет, он очень вежлив, уделяет внимание! — Помни, дорогая, какой бы брак у вас ни был, ты — не серая мышка. Ты — Анжелика де Сансе, и твоя цена определяется тобой самой, а не чужими бриллиантами, — обнимая дочь, гордо сказала Франсуаза.

* * *

Тем временем в своем офисе на верхнем этаже небоскреба Дефанс Жоффрей де Пейрак проводил планерку. Его кабинет, больше похожий на командный центр, был залит утренним светом. На стене за его спиной висел старинный герб Лангедока — немой свидетель наследия, которое он нес. За стеклянной стеной открывалась панорама Парижа, но никто из присутствующих не отвлекался на вид.

— Итак, сводка по направлениям, — его голос был ровным и собранным. Рядом с ним, как тень, располагался Бернар. За столом — несколько ключевых руководителей его растущей империи.

Первым докладывал управляющий «Maison Peyrac Développement», которая занималась реконструкцией архитектурных памятников. Он доложил, что текущие проекты реконструкции исторического квартала Марэ идут с опережением графика. Инвесторы довольны. Львиная доля прибыли, как и планировалось, реинвестируется в «Océanis Énergie». — Хорошо. Держите риски под контролем, — кивнул Жоффрей. — Обо всех проблемах докладывайте лично мне, а в мое отсутствие — Бернару Андижосу.

Управляющий утвердительно кивнул и сел на свое место, завершив доклад. Ему на смену встал руководитель его самого амбициозного детища — энергетической компании — «Océanis Énergie». Строительство распределительного узла под Лионом — по графику. Логистика выстроена. Закуплено новое оборудование для ветряных ферм в Нормандии.

Жоффрей кивнул, его взгляд скользнул по документам. Он остановился на отчете по экологической экспертизе. — А с экологической документацией по «Нептуну» всё в порядке? В последнее время я чувствую повышенное внимание к этому проекту. Слишком повышенное.

Руководитель проекта, Ален Ришар, сделал шаг вперед. Его лицо было спокойным, почти невозмутимым. — Абсолютно, месье де Пейрак. Все сертификаты на материалы получены, заключения экологов — положительные. Мы работаем в строжайшем соответствии со всеми нормами. Я лично проверил все документы, — его голос звучал ровно и убедительно. — Что касается внимания... Полагаю, это происки конкурентов, которые не могут предложить ничего, кроме грязных инсинуаций. — Месье Ришар, — строго прервал его Жоффрей, — вам ведь прекрасно известно, что этот энергетический проект уникальный и очень опасный. Малейшая ошибка может привести к катастрофе. Поэтому прошу вас отнестись к вопросу серьёзно. Получите все необходимые документы от всех экологических служб, в том числе международных. Никаких взяток я не потерплю! Отвечаете лично своей должностью!

Ришар после его слов густо покраснел, кивнул и сел на свое место.

В этот момент Бернар, сидевший рядом, тихо кашлянул. — Кстати, поступил запрос из архиепископства Тулузы. Лично от монсеньора Фонтенака. Он запрашивает подробный отчёт о мерах экологической безопасности по проекту «Нептун», ссылаясь на «озабоченность паствы сохранностью природного наследия Лангедока».

В кабинете повисла напряженная тишина. Интерес церкви к промышленному проекту был более чем необычен. Ришар заерзал в своем кресле.

Жоффрей медленно откинулся в кресле, его пальцы постукивали по столу. — Архиепископство? С чего бы это? Наша деятельность не пересекается с его епархией. — Формально — пересекается, — уточнил Бернар. — Часть земель под коммуникации находится в исторической области Лангедок.

Но это лишь формальность. Странно, что его лично это заинтересовало.

Жоффрей припомнил, что уже сталкивался с подобным. Фонтенак всегда проявлял к нему странный, почти навязчивый интерес, который всегда объяснялся «заботой о моральном облике бизнеса в регионе». Но сейчас это пахло чем-то иным. — Ришар, — Жоффрей устремил на него холодный взгляд. — Вы абсолютно уверены, что в документах нет ни единого изъяна? Ни одной неточности, которая могла бы дать повод для таких... влиятельных персон? Ришар чуть помедлил, но голос его по-прежнему был твердым. — Абсолютно уверен, месье. Все документы в идеальном порядке. — Прекрасно, — Жоффрей отвёл взгляд, но в его тоне явно звучало недоверие. — Подготовьте для архиепископа самый подробный и скучный отчёт, полный технических терминов. Пусть почитает. Бернар, свяжитесь с его секретариатом, предложите личную встречу, если у его преосвященства остались вопросы. Мне интересно, что скрывается за этой внезапной заботой о природе. — Уже звонили. Его племянник, Жорж Жермонтаз, хочет встретиться с вами в Москве на Чемпионате мира по футболу. Он член делегации. — Странное место и время он выбрал для встречи, — задумчиво произнес Жоффрей. — Впрочем, может, это и к лучшему. Встречаться с такими людьми лучше на нейтральной территории.

Когда совещание закончилось, Жоффрей остался один. Он подошел к окну, размышляя. Слишком много совпадений. Слухи, внезапный интерес архиепископа, доклад Ришара, который звучал слишком уж безупречно. Он не знал, что связывает его с Фонтенаком, но чувствовал — за этим стоит что-то большее, чем просто церковная мораль. Это была чья-то тонкая, продуманная игра. И он намерен был выяснить, чья.

Он набрал номер начальника службы безопасности своей корпорации Клода Маре. Этот человек совсем недавно стал начальником службы безопасности и проявил себя очень профессиональным, честным и исполнительным. Должность начальника службы безопасности Пейрак предложил ему как бывшему сослуживцу, с которым они вместе воевали в Афганистане. — Маре, новая задача. Нужно узнать всё об архиепископе Тулузском, Филиппе Фонтенаке. Особенно о его связях в деловых кругах. И почему его так внезапно заинтересовал проект «Нептун». Действуй максимально осторожно. — Понял, шеф, — коротко ответил Маре. — Разберёмся.

Отправляясь на обед, Жоффрей вышел из кабинета. Секретарь Лиза остановила его в коридоре и сообщила, что ему звонит Клара Дегре, девушка, которой он недавно помог с операцией. Жоффрей был удивлён ее звонку, но, предположив, что звонок может быть важным, подошел к ресепшену и взял трубку. — Месье Пейрак? — раздался в трубке тихий женский голос. — Простите за беспокойство, это Клара Дегре, вы помогли мне с операцией. — Здравствуйте, Клара. Что-то случилось? — тревожным голосом спросил Жоффрей. — Нет, что вы, со мной все хорошо! Я как раз и звоню, чтобы лично поблагодарить вас за помощь, — в ее голосе почувствовалась дрожь. — Я ваша должница до конца жизни. — Клара, я заеду к вам сегодня, чтобы лично удостовериться, что с вами все в порядке и реабилитация проходит как полагается.

Положив трубку, Пейрак попросил Лизу перенести все встречи, которые были назначены после обеда.

* * *

После обеда Жоффрей поехал в клинику. Он не любил больницы, но чувство долга и какая-то странная ответственность перед хрупкой девушкой гнали его туда.

Клара выглядела значительно лучше. Цвет лица порозовел, глаза блестели, а не смотрели стеклянно в потолок. Рядом с ее кроватью, на стуле, свернувшись калачиком, спала большая черная собака — немецкая овчарка. Увидев Жоффрея, она насторожила уши, но не залаяла, лишь внимательно следила за его движениями. — Мсье Пейрак! — лицо Клары озарила радостная улыбка. — Я так надеялась вас увидеть, чтобы лично поблагодарить. Франсуа сказал, что всё это... всё это ваша помощь. — Я лишь убрал административные барьеры, мадемуазель Клара, — вежливо ответил он, приблизившись. — Врачи делают основную работу. А это кто? — он кивнул на собаку. — Это Сорбонна, — Клара нежно погладила собаку по голове. — Наша. Вернее, была моя. Когда я попала сюда, Франсуа не мог о ней заботиться, пришлось отдать друзьям. Но вчера он неожиданно привез ее ко мне... сказал, что это лучшее лекарство.

Жоффрей улыбнулся. Жест был очень в стиле Дегре — прямой, немного неуклюжий, но идущий от сердца. — Он прав. Иногда верный друг значит больше, чем таблетки. Только если врач узнает, что вы привели в больничную стерильную палату собаку, боюсь, вашего верного друга выставят на улицу!

Они немного помолчали. Клара смотрела на него с нескрываемым обожанием. — Мсье Пейрак... Франсуа сказал, что вы... очень занятой человек. Спасибо, что нашли время и навестили меня, — она произнесла это почти шепотом, покраснев.

В этот момент дверь открылась, и в палату вошел Франсуа. Увидев Жоффрея, он замер на пороге, а затем его лицо озарила улыбка. — Мсье Пейрак! Я не знал, что вы здесь. — Заехал навестить вашу сестру. Рад видеть улучшения.

Франсуа подошел к кровати, бросив на сестру короткий, предостерегающий взгляд, который она предпочла проигнорировать. — Да, врачи говорят, прогнозы хорошие. Спасибо вам еще раз.

Жоффрей коротко поговорил с врачом, получил подтверждение, что лечение идет по плану, и собрался уходить. Франсуа вышел проводить его до лифта. — Простите за Клару, — сказал он, когда дверь палаты закрылась. — Она... впечатлительная. И очень вам благодарна. — Ничего страшного, — отозвался Жоффрей. — Вы многое пережили вместе. Это понятно. — Да, но... — Франсуа запнулся, подбирая слова. — Вы человек из другого мира, мсье Пейрак. Со своими правилами. И мне бы не хотелось, чтобы она... чтобы у нее появились ложные надежды.

Жоффрей посмотрел на него оценивающе. Бедный адвокат, гордый и принципиальный, пытался защитить сестру не только от болезни, но и от возможного разочарования. В этом было что-то знакомое. — Ваша сестра умная девушка, Дегре. Она всё поймет. А что касается надежд... Лучше сосредоточиться на одном — на ее выздоровлении. Всё остальное вторично. — Именно, — с облегчением выдохнул Франсуа.

По дороге домой у Жоффрея раздался звонок айфона. Машинально взяв трубку, он услышал взволнованный голос персонального водителя Анжелики, который сообщил, что мадам отказалась ехать после работы домой, сказала, что у нее дела, и спустилась в метро. Жоффрей окаменел. Резко прервав разговор, он набрал домашний номер. Савари сообщил, что мадам до сих пор не вернулась домой. У Жоффрея сжалось сердце. Набрав номер Анжелики, он долго слушал длинные гудки, пока звонок не прервался.

На протяжении всего сегодняшнего дня он старался не думать об Анжелике, о внезапной перемене в ее поведении. После того прекрасного вечера, когда он осмелился ее поцеловать, по тому, как она потянулась к нему, по ее взгляду ему показалось, что ее чувства к нему взаимны. А сегодня утром, когда она за завтраком молчала, словно была на что-то обижена, он не мог предположить, что творится в голове у этой загадочной девушки. Жоффрей вдруг вспомнил тот вечер в баре, когда застал Анжелику во дворе целующейся с пьяным одноклассником. Тогда он еле сдержался, чтобы не убить этого парня. Он признался себе, что для него невыносимо видеть ее с другим мужчиной. Он любит эту женщину и готов был на все, чтобы добиться от нее взаимности. Сейчас он молил Бога, чтобы с его женой ничего не случилось.

Позвонив в редакцию и услышав автоответчик, Жоффрей сжал челюсти. Возможные варианты места нахождения Анжелики пронеслись в его голове. Телефона Марго у него не было, но он вспомнил, что Бернар говорил ему, что сегодня пригласил ее в театр.

Практически отчаявшись, его вдруг осенило. Единственное место, куда она могла поехать, не сказав ему.

Через двадцать минут его машина остановилась у скромного дома на окраине Парижа. Он позвонил в дверь. Открыла Франсуаза. Ее лицо выразило удивление, но не испуг. — Мсье де Пейрак. Проходите.

Из гостиной выскочил Поль, и его глаза округлились. — Вау! Жоффрей Пейрак! У нас дома! — прошептал он.

Анжелика сидела на диване, и по ее лицу он понял, что она не ожидала его визита и была этому не рада. — Жоффрей? Что случилось? — Ничего. Просто не застал тебя дома и решил убедиться, что всё в порядке.

Франсуаза, обладая тактом, присущим лишь мудрым матерям, взяла Поля за плечо. — Пойдем, сынок, поможешь мне на кухне. Оставь сестру с мужем.

Они ушли. В гостиной повисла неловкая пауза. — Ты могла предупредить, — тихо сказал Жоффрей. — А ты? — парировала Анжелика, не глядя на него. — Ты всегда предупреждаешь о своих ночных визитерах?

Он вздохнул, понимая, в чем корень проблемы. — Анжелика, это не... — Не важно, — она резко встала. — Я просто заехала к маме. У меня сессия, нервы. Я не думала, что должна отчитываться о каждом своем шаге. Но раз ты приехал, то поехали домой.

В этот момент из кухни донесся восторженный смех Поля. Жоффрей посмотрел в ту сторону, затем на сжавшуюся в комок Анжелику, и его что-то щелкнуло. Он не стал настаивать. — Хорошо. Я подожду тебя в машине. Не буду мешать.

Попрощавшись с братом и матерью Анжелики, Жоффрей вышел. Анжелика накинула кофту, поцеловала брата и маму и пошла к двери. — Анжелика! — окликнула ее мать. Та повернулась. — Он приехал за тобой. Я вижу, что он был взволнован, пока не увидел тебя. Это искренние чувства. Дочка, мне кажется, он любит тебя.

Анжелика ничего не ответила, открыла дверь и пошла к машине.

Глава 22

Обратный путь в пентхаус прошёл в гнетущем молчании. Анжелика смотрела в окно на мелькающие огни ночного Парижа, чувствуя, как внутри всё замерло от противоречивых эмоций. Слова матери о том, что Жоффрей, возможно, любит её, звучали в ушах навязчивым эхом. Но тут же всплывали воспоминания: Карменсита в алом платье, смеющаяся у него на плече, его расслабленная поза, когда он принял её ночной визит. Как можно верить в любовь после этого?

Жоффрей, сосредоточенно ведя машину, несколько раз бросал на неё взгляд, но молчал. Напряжение между ними было почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Когда они вошли в холодную, безупречную тишину их общего, но разделённого жилища, Анжелика направилась прямо в свои апартаменты.

— Анжелика. Его голос, ровный и спокойный, остановил её. Она обернулась, сохраняя на лице маску вежливой отстранённости. — Нам нужно поговорить. О происходящем между нами. Он сделал несколько шагов вперёд, но не приближался слишком близко, давая ей пространство. — Я не уверена, что есть что обсуждать, — она отвела взгляд к темному окну. — Всё идёт согласно нашим договорённостям. Или я допустила какую-то ошибку, месье?

— Исчезновения на рассвете, ужины в одиночестве, побег к матери без предупреждения — это часть наших договорённостей? — спросил он мягко, но настойчиво. — Или это реакция на ночной визит мадемуазель Розен?

Имя, как удар хлыста, прозвучало в тишине. Внутри всё сжалось, но Анжелика лишь чуть подняла подбородок. Она не позволит ему увидеть, как это ранит.

— Реакция? — она сделала паузу, подбирая максимально нейтральные, почти деловые слова. — Я полагала, вы цените личное пространство. Это ваш дом, ваша территория и ваши правила. Кого вы принимаете здесь и в какое время — исключительно ваше дело. Я не считаю нужным это комментировать.

Она говорила ледяным тоном, отстраняясь, и это раздражало его больше, чем истерика. — Но ты комментируешь, — парировал он. — Не словами. Твоим бегством. Твоей стеной. Ты видела что-то, что задело тебя, но вместо того чтобы спросить, ты строишь укрепления. Почему?

Вопрос прозвучал не как обвинение, а как попытка докопаться до истины. Это было невыносимо. Её холодная броня дала трещину. — Потому что у меня нет права спрашивать, Жоффрей! — вырвалось у неё, голос дрогнул на последнем слове. Она тут же взяла себя в руки, снова надевая маску и демонстративно переходя на «вы». — Этот брак — формальность. У нас нет взаимных обязательств, выходящих за рамки публичных мероприятий. Ваша личная жизнь, ваши прошлые... связи... меня не касаются. Я просто не ожидала, что их будут демонстративно приносить в этот дом, да ещё и в моём присутствии. Понимаете? При этом буквально недавно вы обвиняли меня в легкомыслии, которое я проявила на встрече выпускников.

Она говорила о его демонстративном поведении, но в глубине её глаз, которые она не смогла до конца опустить, читалась настоящая, живая боль. Жоффрей увидел её. И это изменило всё.

— Так ты решила, что между нами что-то было? — он спросил тихо, делая шаг ближе. Она не отступила, но её поза выражала готовность к обороне. — Я ничего не решила. Я просто констатирую факт: бывшая любовница навещает моего мужа глубокой ночью и ведёт себя... фамильярно. Остальное — не моя забота. — А если бы это была твоя забота? — Его вопрос повис в воздухе. — Если бы у тебя было право интересоваться? Что бы ты спросила?

Он подошёл совсем близко. Анжелика почувствовала аромат его парфюма, смешанный с лёгким запахом табака, и у неё на мгновение закружилась голова. Взяв себя в руки, она посмотрела на Пейрака прямо, и в её взгляде наконец вспыхнула та самая подавленная обида. — Я бы спросила, почему? Почему она здесь? Почему ты позволил ей войти? И... — она сглотнула, — было ли между вами что-то, что перечёркивает всё, что было... что могло бы быть между нами? Последнюю фразу она произнесла почти шёпотом и тут же пожалела, что выдала себя.

На его лице вдруг появилась улыбка. — Значит, вы не дослушали наш разговор? — также демонстративно, как и Анжелика, он перешёл на «вы».

— Позвольте дать вам совет, мадам, — произнёс он громко и почти грубо. — Если уж решили подслушивать, то слушайте до конца, чтобы иметь полную картину и не заставлять другого человека оправдываться!

Анжелика вспыхнула от его слов, ей стало обидно, что он так быстро раскрыл её, но оправдываться было поздно.

Тем временем Жоффрей продолжал: — Так вот, если бы вы соизволили дослушать до конца наш с Карменситой разговор, то убедились бы, что она находилась у меня в доме не более пятнадцати минут. Я сообщил ей, что женат и что наши отношения более невозможны. Честно, я не знаю, почему она вдруг решила явиться ко мне. Клянусь вам, Анжелика, мы расстались ещё до нашей с вами свадьбы. Я честен перед вами.

Он говорил искренне, глядя ей в глаза. Но неделя боли и сомнений сделала своё дело. — Вашему слову я, разумеется, верю, — сказала она, но в её тоне снова зазвучал лёд. Она повернулась, чтобы уйти, не в силах больше выдерживать этот разговор. Ей нужно было убежать, спрятаться, переварить всё, но неожиданно услышала за спиной его уже не раздражительный, а спокойный голос.

— Твоя ревность была напрасной, Анжелика.

Анжелика остановилась как вкопанная, её спина напряглась. Он знает. Знает, что она ревновала. Унижение и ярость охватили её. Она медленно обернулась. На её лице не было ни слёз, ни гнева. Только ледяное, абсолютное достоинство.

— Вы ошибаетесь, месье де Пейрак, — произнесла она. — Никакой ревности. Просто разочарование в собственной наивности. Я допустила ошибку, начав воспринимать эту игру всерьёз. Благодарю вас за разъяснения. Больше этого не повторится.

Её слова, произнесённые тихим, мертвенным голосом, ударили его сильнее, чем любая истерика. Он понял, что только что своими оправданиями и словами о ревности загнал её ещё глубже в раковину, окончательно разрушив хрупкий мостик доверия, который начал было строиться. Он увидел, как она снова отдаляется, превращаясь в ту холодную, недоступную незнакомку, которую он привёз из мэрии. И это было невыносимо. Но прежде чем он нашёл слова, чтобы остановить её, Анжелика, собрав всю свою волю, заговорила снова, уже деловым тоном, будто ничего не произошло:

— Если позволите, я пойду. Завтра у меня раннее занятие. Она ждала не ответа, а просто закончила разговор. Жоффрей понимал, что любая попытка продолжить сейчас только усугубит ситуацию. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная усталость. — Но завтра мы обсудим другую тему. Через неделю мы уезжаем в Москву. На Чемпионат мира по футболу.

Это заявление заставило её забыть о ледяной маске. Она уставилась на него с неподдельным изумлением. — В Москву? Это невозможно. У меня сессия. — Ты сдашь её позже. Я всё улажу. Это не обсуждается. Ты моя жена и должна поехать со мной. И тут, в её глазах, помимо шока, он увидел ту самую, живую, не придуманную обиду. Он использовал свою власть, свой статус, чтобы сломать её сопротивление. Он напомнил ей о сути их сделки в самый неподходящий момент.

— Я... понимаю, — прошептала она, и в этих двух словах была капитуляция и новая, более глубокая стена. — Хорошо. Она повернулась и ушла в свою комнату, тихо закрыв дверь. Жоффрей остался стоять посреди гостиной, чувствуя, что только что собственными руками испортил всё, что едва начинало налаживаться. Он добился своего: она поедет. Но он проиграл нечто гораздо более важное. И теперь ему предстояло завоёвывать её заново, начиная с Москвы, под прицелом посторонних глаз. Но в другой стране, где они будут проводить много времени вдвоём, у него появился шанс заставить её забыть о неприятной ситуации с Карменситой. Он подошёл к бару, налил виски и, стоя у окна, смотрел на огни Парижа, прокручивая в голове выражение глаз Анжелики — сначала полных боли, а затем ставших пустыми и безжизненными. «Больше этого не повторится». Эти слова звучали как приговор.

Но он не был тем, кто сдаётся. Москва станет новым полем боя. Но на этот раз — за её сердце.

* * *

Вся следующая неделя в фирме Пейрака и в его доме была посвящена подготовке к поездке на чемпионат мира. Энергетическое детище Пейрака являлось официальным спонсором и партнёром Федерации футбола Франции. Компания финансировала ряд молодёжных программ и часть подготовки первой сборной. Присутствие первого лица компании было обязательным условием и вопросом репутации. Кроме того, сборная Франции была одним из фаворитов, а Жоффрей лично знал многих футболистов и главного тренера Дидье Дешама (1). Несмотря на свою хромоту, Жоффрей регулярно занимался спортом, в его офисе был оборудован тренажёрный зал, а в пентхаусе — бассейн и небольшая футбольная площадка. Именно поэтому он активно поддерживал отечественный спорт. Исполнять обязанности президента компании в его отсутствие, как впрочем и всегда, когда Жофррей уезжал в отпуск или в командировку, он доверил своему лучшему другу Бернару Андижосу, в преданности которого был уверен как в самом себе. Бернар же в свою очередь очень ценил доверие своего друга и не разу не подвел его.

Анжелика всю неделю до отъезда была занята экзаменами, стараясь сдать как можно больше, чтобы не выглядеть перед однокурсниками богатой девчонкой, которой всё позволено.

Жоффрей почти не появлялся дома, погружённый в подготовку к отъезду и разбор поступающих от Маре сведений об архиепископе Фонтенаке и его племяннике, Жорже Жермонтаже. Информация была скудной и настораживающей: Жермонтаж, бывший функционер средней руки в спортивных министерствах, внезапно сделал карьеру и вошёл в официальную делегацию на чемпионат мира. Его связи с дядей-архиепископом были тесными, но финансовый след уходил в тень офшоров и казался искусно запутанным.

В воскресенье утром чёрный «Бентли» отвёз их в аэропорт «Бурже», где на частной терминале их ждал белоснежный реактивный самолёт «Gulfstream G650» с золотой эмблемой «Peyrac Group» на хвосте. Анжелика, никогда не летавшая на частных самолётах, попыталась не показывать своего изумления роскошью интерьера: мягчайшие кожаные кресла, превращающиеся в спальные места, отделанный орехом салон, мини-кухня и даже душ.

Бортпроводник, изысканно вежливый, предложил напитки. Жоффрей, уже погружённый в документы, попросил кофе. Анжелика — воды. Они почти не разговаривали во время полёта. Он работал. Она смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облака, пытаясь усмирить кашу в голове.

В Москве их встретил представитель принимающей стороны и лимузин. Дорога до отеля поразила Анжелику масштабом и оживлением города, охваченного футбольной лихорадкой. Повсюду пестрели флаги, символы чемпионата, толпы болельщиков в разноцветных шарфах.

Пятизвёздочный отель «Four Seasons» встретил их подчеркнуто почтительным сервисом. Их люкс на верхнем этаже открывал потрясающий вид прямо на Красную площадь и Кремль. Анжелика, подойдя к панорамному окну, замерла от этого зрелища. Жоффрей стоял рядом, наблюдая за её реакцией.

— Красиво, — тихо сказала она. — Да, — согласился он, глядя не на площадь, а на её профиль, озарённый московским солнцем. — Очень.

Жоффрею, как человеку, часто путешествующему, очень нравилась искренняя радость и удивление Анжелики. Он испытывал глубочайшее удовлетворение от мысли, что благодаря ему эта гордая девушка сможет увидеть мир. Он готов был показать ей весь мир, только бы она раскрыла ему своё сердце.

В тот же день началась официальная программа. Вечером был приём в отеле «Метрополь» для VIP-персон, спонсоров, знаменитостей и членов делегаций. Анжелика надела вечернее платье — тёмно-синее, строгое, но безупречно сидящее на её фигуре, подчёркивающее хрупкость стана и красоту плеч. Жоффрей в смокинге выглядел как воплощение власти и элегантности. Когда они вошли в зал, многие обернулись.

Их сразу окружили. Жоффрея знали многие. К нему подходили министры спорта разных стран, известные футболисты прошлых лет, бизнес-магнаты. С ним общались на равных, с явным уважением. Анжелика недостаточно хорошо знала английский, поэтому понимала лишь обрывки разговоров о новых спортивных объектах, инвестициях, благотворительных фондах. Она обратила внимание, как бегло и уверенно её муж говорит по-английски, и от этого ей стало ещё более тоскливо. Она вновь осознала, что принадлежит другому миру. Ей в мужья больше подходил Николя Мерло, чем этот изысканный аристократ с блестящим образованием.

К ним подошёл высокий, уже седеющий, но подтянутый мужчина с орлиным профилем — легендарный французский защитник, а ныне спортивный комментатор. — Жоффрей, старина! — Они обменялись крепким рукопожатием. — Слышал, ты вложился в академию в Марселе. Хорошее дело. — Мы стараемся, Мишель. — А это твоя жена? — Мишель обратил на Анжелику восхищённый взгляд. — Анжелика, да? Жоффрей, ты счастливчик. Девушка — просто алмаз! — Это правда, — Жоффрей положил руку на талию Анжелики, и это движение, столь естественное, заставило её сердце сжаться.

Затем их пригласили в закрытый клуб отеля, где проходила неформальная встреча со сборной Франции. Молодые футболисты, многие из которых были кумирами миллионов, в обычной спортивной одежде выглядели немного смущёнными в такой роскошной обстановке. Тренер, суровый и сосредоточенный, тепло поздоровался с Жоффреем. — Пейрак, спасибо за поддержку. Новый тренировочный комплекс, который ваша компания помогла достроить, — это неоценимо. — Удачи вам на турнире, — ответил Жоффрей. — Вся Франция верит в вас.

Один из самых известных нападающих, улыбчивый и энергичный, подошёл к Анжелике, явно желая пофлиртовать, но, встретив спокойный, но предупреждающий взгляд Жоффрея, ограничился вежливым комплиментом.

Анжелика видела, как эти молодые, сильные, знаменитые мужчины относятся к её мужу не просто как к спонсору, а как к своему, к человеку из их мира.

Именно в этот момент, наблюдая, как он легко шутит с тренером, обсуждая тактику, Анжелика почувствовала новую волну чувств. Это было уважение. И гордость. Она гордилась им. И это осознание было одновременно прекрасным и пугающим.

В этот момент Анжелика заметила, что к ним направляется полный мужчина лет тридцати, с гладкими, слишком ухоженными чертами лица и неприятно цепким взглядом. Дорогой, но безвкусный смокинг сидел на его фигуре нелепо. Он излучал самоуверенность чиновника, знающего себе цену. — Месье де Пейрак! Какая неожиданная и приятная встреча! — его голос был слащавым. — Жорж Жермонтаз. Мы должны были встретиться, кажется. Жоффрей слегка кивнул, его лицо стало непроницаемым. — Месье Жермонтаз. Да, мне передавали. — Позвольте представить мою жену, Анжелику, — вежливо, но холодно добавил он. Жермонтаз повернулся к ней, и его взгляд, словно липкая паутина, обволок её с головы до ног. В нём не было простого восхищения — лишь похабная оценка и наглость. — Мадам де Пейрак... Я слышал о вашей красоте, но слухи, как выясняется, бледнеют перед реальностью. Вы затмеваете всех женщин в этом зале. Жермонтаз произнёс этот комплимент с ехидной улыбкой. Анжелика едва заметно кивнула. Он прикоснулся к её руке и пожал её; его ладонь была потной и холодной. Анжелика почувствовала отвращение. — Вы слишком любезны, — сухо сказал Жоффрей, делая шаг вперёд, словно невзначай заслоняя Анжелику. — Вы хотели обсудить вопросы, связанные с экологической экспертизой проекта «Нептун»? Жермонтаз махнул рукой, сделав глоток шампанского. — О, это позже, месье де Пейрак, позже! Сейчас праздник, футбол, красота! — его взгляд снова скользнул по Анжелике. — Не будем портить настроение скучными делами. Мы успеем поговорить. Возможно, завтра, на матче? Он вежливо поклонился и отошёл. Анжелика с облегчением вздохнула.

Однако на протяжении всего вечера она чувствовала на себе этот тяжёлый, назойливый взгляд. Жермонтаз не отходил далеко, постоянно находился в поле зрения, выпивая бокал за бокалом. Его поведение становилось всё развязнее.

Тяжесть вечера — гул десятков голосов, смесь языков, запахи дорогих сигар и духов — наконец сдавила виски Анжелике тугой повязкой. Спор мужчин о фаворитах чемпионата, начавшийся как оживлённая дискуссия, перерос в громкое, страстное столкновение амбиций и прогнозов. Ей нужно было воздуха и тишины.

Она незаметно отошла от основного круга гостей и вышла на огромный балкон, опоясывавший здание. Здесь было просторнее и прохладнее. Полуколонны в пышном стиле барокко делили пространство на уединённые ниши. Анжелика выбрала самую дальнюю, почти скрытую в тени, откуда открывался захватывающий вид на освещённую Манежную площадь и силуэты кремлёвских башен. Прислонившись к холодному камню перил, она глубоко вдохнула ночную свежесть и закрыла глаза, позволяя тишине смыть усталость.

Внезапно воздух заполнил неприятный запах пота, смешанный с парфюмом и алкоголем. Кто-то стоял за её спиной. — Утомились, мадам? Эти официальные приёмы — такая скука. Таким женщинам, как вы, нужны более... яркие впечатления. Она резко обернулась. Жермонтаз стоял слишком близко, его глаза блестели непристойным блеском. — Вы ошибаетесь, месье. Мне всё очень интересно, — холодно ответила она, пытаясь отойти. Он схватил её за локоть. Движение было притворно-галантным, но железная хватка выдавала истинные намерения. — Не убегайте... Анжелика, можно я буду называть вас так? Вы же не всегда были «де Пейрак», да? Я знаю кое-что о вашей скромной семье. О таких, как вы, мечтают, но заполучить могут лишь такие, как Пейрак. Вам можно только посочувствовать, этот человек меняет женщин, как перчатки. Вы достойны большего! Отвращение и гнев подступили к горлу. Она попыталась вырвать руку. — Месье, вы, должно быть, пьяны. Оставьте меня. Немедленно! — почти закричала Анжелика. Жермонтаз лишь похотливо усмехнулся и, с силой схватив её, начал бесцеремонно лапать, пытаясь залезть под платье. Её трясло от отвращения и ужаса. Ком застрял в горле, она не могла закричать.

В следующий момент Жермонтаз взвыл. Железная рука Жоффрея сжала его запястье, заставляя отпустить Анжелику. Лицо Пейрака было искажено холодной, беспощадной яростью. — Вы, кажется, перепутали мою жену с кем-то другим, Жермонтаз, — его голос прозвучал тихо, но так, что слышно было в радиусе десяти метров. — И допустили фатальную ошибку. Жермонтаз что-то залепетал, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. И тогда Жоффрей нанёс удар. Короткий, точный, сокрушительный удар кулаком в лицо. Раздался неприятный хруст, и Жермонтаз с глухим стоном рухнул на пол. На его лице сразу выступила кровь. В зале повисла шокированная тишина, которую затем взорвал гул голосов. Подбежала охрана. Жоффрей, абсолютно спокойный, если не считать смертельно холодных глаз, вынул платок и вытер костяшки пальцев. — Прошу прощения, господа, — обвёл он взглядом присутствующих. — Этот человек оскорбил мою жену. Я прошу обеспечить ему медицинскую помощь. Все вопросы — ко мне лично.

Он повернулся к Анжелике, которая стояла бледная, дрожа, с глазами, полными слёз унижения, ярости и невероятного облегчения. Он увидел эти слёзы, и что-то в его взгляде дрогнуло. Без единого слова, не обращая внимания на перешёптывания, он взял её за руку и твёрдо повёл к выходу.

(1) Дидье́ Клод Деша́м— французский футболист, тренер.

(2) Барокко - одна из характеристик европейской культуры эпохи XVII—XVIII веков, центром которой была Италия.

Глава 23

"Иногда стены рушатся не от удара, а от одного лишь взгляда. И тогда душа, как крепость, сдаётся без боя."

* * *

Обратный путь в отель занял всего несколько минут. Жоффрей, не выпуская её руки, твёрдым шагом повёл её через переполненный вестибюль «Метрополя», мимо удивлённых гостей и персонала, к ближайшему выходу на улицу. Он не стал ждать машину — их отель был виден прямо через площадь, под луной, плывущей над куполами соборов.

Они вышли на оживлённую ночную Моховую. Воздух, уже не такой спёртый, как в банкетном зале, пах асфальтом после недавнего дождя, выхлопами машин и далёким ароматом цветущих лип. Анжелика шла, почти не видя ничего перед собой, целиком полагаясь на его руку, которая вела её сквозь толпы поздних прохожих и болельщиков. Она была закутана в его смокинг, который он накинул ей на плечи поверх шали, и всё ещё чувствовала на своей коже леденящее прикосновение тех отвратительных рук. Но ещё сильнее она чувствовала тепло его ладони, сжимающей её пальцы с такой силой, будто он боялся, что она споткнётся, упадёт, исчезнет, если ослабит хватку хоть на мгновение.

Они не разговаривали. Его молчание было густым, тяжёлым, как расплавленный свинец. Она украдкой взглянула на его профиль, резко очерченный в свете рекламных вывесок и фонарей. Его челюсть была напряжена до боли, взгляд устремлён прямо перед собой, но в уголках глаз, в напряжённых мышцах щеки, читалась первобытная, неостывшая ярость. От этого ей стало почти страшно. И в то же время — невероятно, до головокружения, безопасно. Он не просто защитил её — он сокрушил обидчика с такой неукротимой яростью, что это сломало все её внутренние барьеры. Это был поступок не расчётливого бизнесмена или формального мужа, а поступок мужчины, для которого она стала своей.

Они миновали освещённую площадь, где даже ночью гуляли туристы, и через несколько шагов оказались под знакомыми сводами своего отеля. Портье, увидев их, мгновенно распахнул массивную дверь. В лифте молчание стало ещё более оглушительным. Он стоял, глядя на цифры над дверью, не выпуская её руки. Она чувствовала, как под её пальцами бьётся пульс на его запястье — учащённый, громкий, в такт бешеному стуку её собственного сердца.

Когда дверь люкса закрылась за ними, отсекая шум коридора, Анжелика наконец выдохнула. Пространство, залитое мягким светом ночных бра и мерцанием огней Красной площади за панорамным окном, внезапно показалось слишком большим, слишком пустым. Она машинально сделала шаг в сторону своих комнат.

— Анжелика.

Его голос, тихий и хриплый, остановил её. Она обернулась. Он не двигался, стоял посреди гостиной, сняв смокинг и оставшись в белоснежной рубашке. В его взгляде не было ни ярости, ни холодности. Была только усталость и какая-то новая, обнажённая уязвимость.

— Прости, — сказал он просто. — Прости, что допустил это. Что подпустил к тебе такую грязь.

Эти слова, произнесённые с такой искренней болью, обезоружили её окончательно. Вся её ледяная броня, все обиды, вся гордость рассыпались в прах.

— Это не твоя вина, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Ты... ты пришёл. Ты защитил меня.

— Я должен был предвидеть. Чувствовать. Я видел, как он на тебя смотрит. — Он провёл рукой по лицу, и она впервые заметила ссадины на его костяшках. Бездумно, повинуясь внезапному порыву, она сделала несколько шагов к нему, протянула руку и легонько коснулась его пальцев.

— Ты поранился.

Этот мимолётный, нежный жест стал искрой, от которой вспыхнуло всё. Жоффрей взглянул на неё, и в его глазах, тёмных и бездонных, как ночное море, вспыхнул такой огонь, что у Анжелики перехватило дыхание. Он медленно, как бы давая ей время отступить, обвил её пальцы своими, а затем поднял её руку к своим губам. Его поцелуй на внутренней стороне запястья, там, где стучала жилка, был горячим, влажным и бесконечно нежным. Электрический разряд пробежал по всему её телу.

— Анжелика, — он прошептал её имя, как молитву, как признание. — Я больше не могу. Не могу притворяться, что ты для меня просто договор. Не могу смотреть, как ты отдаляешься. Не могу выносить эту пустоту между нами.

Он отпустил её руку, чтобы обеими ладонями прикоснуться к её щекам, заставить её смотреть ему в глаза. Его пальцы трепетали.

— Ты вошла в мою жизнь, в мой холодный, выстроенный по плану мир, как ураган. Ты со своей гордостью, со своими слезами, со своим смехом, который я слышал так редко. Ты заставил меня чувствовать. И это... это сводит меня с ума.

Он на мгновение замолчал, а потом произнес:

- Я люблю тебя!

Произнося эти слова, он смотрел ей прямо в глаза. От его слов у Анжелики подкосились ноги. Слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец хлынули по её щекам, горячие и солёные. Она не пыталась их скрыть.

— Ты шутишь!? - не веря своим ушам прошептала она. Но вновь посмотрев в его глаза она поняла, что он говорит искренне, возможно настолько искренне, как никогда ранее.

Она продолжила:

— Я, боялась поверить. Боялась, что это всё игра. Что все те женщины... что я для тебя просто очередная обязанность.

— Никогда, — голос Жоффрея звучал твёрдо, как клятва. — С той первой встречи на яхте, когда я увидел тебя с блокнотом в руках, испуганную и такую прекрасную... что-то перевернулось. Ты не обязанность. Ты... наказание и дар. Мука и спасение. Я пытался держать дистанцию, боясь напугать, разрушить эту хрупкость. Но сегодня, когда я увидел его руки на тебе... я понял, что потеряю рассудок, если другой мужчина прикоснется к тебе или кто-то причинит тебе боль. Я понял, что не могу жить без тебя. Не как муж по контракту. Как мужчина, который любит свою женщину.

Слово «любит» повисло в воздухе, огромное, пугающее и невероятно прекрасное. Оно эхом отозвалось в её сердце, заставив его биться в бешеном ритме.

Она подняла руку, положила свою ладонь поверх его, прижимающейся к её щеке. Больше не было страха. Была только правда, наконец вырвавшаяся на свободу.

— И я, — прошептала она. — Я тоже... пыталась бороться. Думала, что ревность — это слабость. Что мои чувства — ошибка. Но когда ты ударил его... не из-за оскорбления твоего имени. А из-за меня. Только тогда я поняла. Поняла, как сильно...

Она не договорила. Он наклонился и поймал её губы своими.

Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, единственным, у Эйфелевой башни. Тот был первым трепетным открытием, вспышкой удивления и зарождающегося влечения. Он оставил в ней сладкое, смущающее недоумение. Этот же был иным. Это был не вопрос, а ответ. Не пробная вспышка, а полное затмение разума.

Это был потоп. Падение и полёт одновременно. Если тот первый поцелуй был ветерком, заигравшим с пламенем свечи, то этот сметал всё на своём пути, как ураган. В нём была вся накопленная с той парижской ночи тоска, вся невысказанная нежность, вся ярость за пережитые муки непонимания и облегчение от того, что они наконец позади. Губы Жоффрея были требовательными, но нежными, его руки обвили её талию, прижимая к себе так плотно, что она чувствовала каждый мускул его тела, биение его сердца в унисон с её собственным. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до тепла его рук, до головокружительного аромата его кожи, смешанного с запахом ночи и далёким отголоском табака.

Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, лбы их соприкасались. Его дыхание, тёплое и неровное, смешивалось с её.

— Я не хочу тебя пугать, — прошептал Жоффрей, его губы скользнули по её щеке, смывая следы слёз. — Скажи «стоп» — и я остановлюсь.

Она в ответ только отрицательно покачала головой, её глаза, сияющие от слёз и нового понимания, без страха смотрели на него. Как она могла считать его неприятным, бояться заглянуть в его бездонные чёрные глаза!? Этот мужчина был самым красивым из всех, которых она когда либо встречала в своей жизни.

— Не останавливайся, — сказала она так тихо, что это было почти движение губ. — Я твоя. Всегда была.

Эти слова стали разрешением, ключом, отпирающим последние замки. Он снова поцеловал её, и в этом поцелуе уже была иная нетерпеливая нежность. Его пальцы нашли крошечную молнию на её платье и медленно, давая ей почувствовать каждый сантиметр освобождающейся кожи, спустили её. Тяжёлая ткань мягко соскользнула с её плеч и упала к её ногам, оставляя её в одном только тонком шёлке нижнего белья и чулках. Он оторвался от её губ, чтобы посмотреть на неё, и в его взгляде было такое благоговейное восхищение, что её охватила не стыдливость, а гордая радость.

— Ты невыразимо прекрасна, — прошептал он, и его руки, тёплые и нежные, легли ей на бёдра, скользнули вверх по талии, к рёбрам, к ключицам, как бы заново открывая для себя каждую линию, каждую кривую. Его прикосновения были исследовательскими, почти молитвенными, разжигая в её теле тлеющий до сих пор огонь.

Но внезапно она отстранилась от него, опустила голову и скрестила руки на груди, прикрывая, свою наготу.

Жоффрей встревожено спросил: - Что случилось? Я сделал тебе больно?

Анжелика отрицательно покачала головой и подняв на него свои зелёные, полные нежности глаза пробормотала:

- Ты ведь знаешь, что у меня ... у меня еще не разу этого не было...

Она не могла подобрать слова, но он все понял без слов, нежно поцеловал ее в губы и прошептал:

- Все будет хорошо, доверься мне.

Он поднял её на руки так легко, будто она невесомая, и понёс в спальню. Его шаги были уверенными, но неспешными. Он уложил её на простыни, цвета слоновой кости, мягкие и прохладные под её обнажённой спиной, и отступил на шаг, чтобы сбросить с себя рубашку. В тусклом свете, падающем из гостиной, его тело предстало перед ней во всей мужественной силе: широкие плечи, мощная грудь, мускулы, старые, почти зажившие шрамы на животе и груди и та самая упругая худоба, скрывающая стальную силу. Он казался Анжелике воплощением власти и грации.

Он вернулся к ней, и его тело прикрыло её, вес его был надёжным, а не давящим. Он снова нашел ее губы, опустился к шее, на трепетную впадину между ключицами. Каждое прикосновение его губ было словом в новом, немом языке любви, который Анжелика только начинала изучать. Его руки были терпеливы и искусны, они будили в её неопытном теле отклики, о которых она и не подозревала.

Стыд растворился в волнах нарастающего желания, в робких, а затем всё более смелых ответных прикосновениях её пальцев к его коже, к шрамам на его спине, к его волосам, шеи, мускулистым рукам.

Когда настал момент истинного единения, он замер над ней, его глаза, полные страсти и вопроса, впились в её. Она увидела в них не только желание, но и заботу, и трепетную нежность.

— Я буду нежен, — пообещал он, и его голос был хриплым от еле сдерживаемого желания.

Она кивнула, обвила его шею руками и притянула к себе, чтобы прошептать ему в губы:

— Я не боюсь. С тобой - я ничего не боюсь!

И тогда границы между ними исчезли. Когда он вошел в нее, Анжелика почувствовала острую, обжигающую боль нового опыта, заставившую её вскрикнуть и вцепиться ему в плечи. Но он, почувствовав это, замер, осыпая её лицо, губы, шею поцелуями, шепча слова утешения и любви. А потом боль уступила место иному чувству — странному, глубокому, всепоглощающему. Ощущению целостности. Того, что пустота, которую она носила в себе до этого момента, наконец заполнилась. Ритм их движений, сначала неловкий, нашёл свою гармонию, превратившись в древний, прекрасный танец любви.

Он вёл её, увлекая за собой на вершины, о которых она не смела мечтать. Мир расплылся в калейдоскопе ощущений: его губы на её коже, его руки, держащие её, его шёпот, её собственные стоны, смешивающиеся с его тяжёлым дыханием. И когда волна наконец накрыла её, сокрушительная, ослепительная, вырывая из груди его имя, он последовал за ней, его тело содрогнулось в последнем, мощном движении, и он прошептал ей в губы то самое слово, которое теперь навсегда принадлежало им обоим:

«Любовь моя».

Они лежали, сплетённые воедино в тишине, нарушаемой только постепенно утихающим дыханием. Он не отпускал её, прижимая к своему поджарому телу, его губы были прижаты к её виску. Анжелика чувствовала всеобъемлющее спокойствие. Слёзы снова навернулись на её глаза, но теперь это были слёзы очищения, счастья, абсолютного принятия.

Жоффрей почувствовал как задрожали ее ресницы и приподнялся на локте, чтобы взглянуть на неё. В его взгляде была тревога.

— Что с тобой, любимая?

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Все хорошо, слишком хорошо. Это... слёзы счастья. Я не знала, что это так чудесно.

Его лицо озарила мягкая улыбка. Он снова привлёк её к себе, успокаивающе поцеловал в губы и встал с кровати.

Жоффрей, уловив смущенный взгляд Анжелики, с лёгкой, почти незаметной улыбкой обернул вокруг бедер полотенце. Он подошёл к панорамному окну, став тёмным силуэтом на фоне сияющего полотна ночного города. Москва жила внизу своей неутомимой жизнью: огни машин струились по улицам золотыми реками, а купола соборов, подсвеченные снизу, парили в темноте, словно тёплые световые острова в холодном море ночи.

Анжелика не могла оторвать от него глаз. Его высокая фигура, освещённая отблесками мегаполиса, казалась не просто идеальной — она была высечена из самой сути ночи, из твёрдости скалы и одновременно из податливой тени. В каждом контуре, в напряжении широких плеч читалась сила, которая только что была так нежна с ней.

Тихо скользнув с кровати, она подняла с пола его рубашку. Ткань, ещё хранившая тепло его тела и тонкий аромат парфюма, упала на неё тяжёлой, шелковистой волной. На её хрупкой фигуре она превратилась в короткое платье, кончики рукавов скрывали кисти, а подол едва касался середины бедра. Запах Жоффрея — кожи, сандалового дерева и чего-то неуловимо мужского — окутал её, как вторая кожа, как самое интимное из объятий.

Она подошла к мужу сзади, босая и беззвучная на тёплом паркете. Не говоря ни слова, обвила его руками за талию, прижалась щекой к его спине, к напряжённым мышцам. А потом губы её коснулись одного из шрамов — длинного, чуть рельефного следа у лопатки. Поцелуй был лёгким, как прикосновение мотылька, но он означал больше, чем тысячи слов: «Я принимаю. Всю твою историю. Все твои битвы. Теперь они и мои».

Жоффрей вздрогнул, как от удара током, но не боли — от прорывающегося чувства, столь сильного, что оно сломало даже его железное самообладание. Медленно, почти ритуально, он развернулся, взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза, полные безмолвного вопроса и невысказанной нежности. А потом, не выпуская её взгляда, развернул её к окну, притянул спиной к себе, и его тёплые руки сомкнулись на её талии, крепко и бережно.

Так они и стояли, слившись в один силуэт на фоне бескрайнего города. Он — её опора и защита, она — его мягкость и покой, который он так давно искал. Внизу ползли огни, купола светились, а в огромном окне отражались их лица — больше не чужие, а нашедшие друг в друге тихую гавань после долгого плавания.

На Спасской башне Кремля куранты размеренно пробили два раза. Два чистых, низких удара, прорезавших ночную тишину и растворившихся в ней. Это был не просто бой часов. Это был отсчёт. Отсчёт нового времени. Их времени.

Они стояли так, пока эхо курантов не растаяло в ночи. В тишине, что воцарилась после, Жоффрей наконец позволил себе осознать это простое, оглушительное чудо: она здесь. В его руках. Не как временная спутница или формальная жена, а как его. Её доверчивая спина прижата к его груди, её тонкие пальцы лежат поверх его рук на её талии. Внутри него, где годами царили холодный расчёт и напряжение, разлилось незнакомое, всеобъемлющее тепло. Это было счастье. Не ликующее, а глубокое, спокойное и укореняющееся, как вековой дуб. Желанная женщина наконец-то стала принадлежать ему по настоящему.

Он наклонился, чтобы его губы коснулись её виска, чуть влажного от недавней страсти.

— Теперь ты точно никуда не денешься, мадам де Пейрак, — прошептал он, и в его голосе не было привычной иронии, только сокровенная, почти торжественная нежность.

Она прижалась сильнее, повернув голову так, чтобы видеть его профиль краем глаза.

— И не собираюсь, — её ответ был тихим, но твёрдым, как клятва. — Разве что… от этого окна до кровати. Я, кажется, замерзаю.

Он усмехнулся — низко, счастливо — и легко подхватил её на руки, как и тогда, унося из гостиной. Она вскрикнула от неожиданности и обвила его шею, уткнувшись носом в шею.

— Приказ моей королевы — закон, — провозгласил он, делая несколько широких шагов и бережно опуская её на простыни, всё ещё пахнущие их любовью и ночным воздухом.

Он сбросил полотенце и лег рядом, сразу притянув её к себе, чтобы она устроилась в привычной уже нише между его плечом и грудью. Он натянул на них тяжёлое шёлковое покрывало, и мир сузился до тёплой темноты, биения двух сердец и ровного дыхания. Так уставшие и счастливые они уснули в объятиях друг-друга.

* * *

Утреннее солнце Москвы, пробиваясь сквозь шторы, залило золотом просторный гостиничный номер. Анжелика открыла глаза с ощущением, будто всё её тело наполнено тихим, пульсирующим блаженством. В животе порхали бабочки, а на губах застыла лёгкая улыбка — отголосок вчерашнего шёпота, что звенел в памяти, как колокольчик: «Любовь моя».

Она лежала на животе, обнажённая. Всю ночь рубашка была лишь досадной помехой для сонных ласк Жоффрея, его тёплых ладоней на её упругой груди, и он давно сбросил её на пол. Сейчас одеяло сползло почти до колен, и Анжелика потянулась, чтобы натянуть его, но тёплая мужская рука мягко удержала её запястье. В тот же миг к её спине, у самой поясницы, прикоснулись губы. Нежный, почти воздушный поцелуй. Затем ещё один — чуть выше. И ещё, медленным, мучительно сладким шествием, поднимаясь по позвоночнику к самой шее. Из её горла вырвался сдавленный, медовый стон. Она перевернулась на спину и встретилась взглядом с Жоффреем. Он с нежной улыбкой смотрел на нее, подперев голову рукой.

Она давно, ещё до их первой ночи, замечала на его левом запястье причудливую татуировку — вертикальную строку цифр и знаков, похожую на шифр. Но рассмотреть её толком не удавалось. Теперь, в ярком утреннем свете, она видела её отчётливо:

48.8 2.1 0511-RCK K13-PGH 9/7 Δ 873

Сухие, выбитые чётким шрифтом символы, будто шрам от принтера. Анжелика интуитивно поняла — это не украшение. Это что-то сокровенное, выжженное на коже, страница из книги, которую она ещё не читала. Она поймала себя на мысли расспросить его, но не сейчас. Позже.

— Доброе утро, счастье моё, — прошептал Жоффрей, и его слова, смешанные со сладким дыханием, коснулись её губ в лёгком, обещающем поцелуе. — Доброе утро, — еле слышно ответила Анжелика, обвивая его шею руками.

Он отстранился на мгновение, чтобы разглядеть её. Анжелика на шёлковых простынях была воплощением утренней, слегка растрёпанной неги. Рассыпавшиеся по подушке волосы, губы, припухшие от поцелуев, трепетная обнаженная грудь, вздымающаяся в такт дыханию… Жоффрей смотрел и чувствовал, как захватывает дух от осознания простого чуда: эта прекрасная женщина теперь — его. Его жена. И это он вчера стёр границу между девичьей робостью и уверенной страстью, сделав её своей — полностью и навсегда.

— Давай закажем завтрак в номер? — предложил он, проводя пальцем по её щеке. Анжелика кивнула, внезапно ощутив ужасный голод. Он накинул банный халат и вышел в гостиную зону, чтобы позвонить.

Пока он заказывал еду, Анжелика скользнула в ванную. Роскошное джакузи с мини-бассейном манило, но сейчас ей хотелось лишь бодрящих струй душа. Она быстро ополоснулась, закуталась в пушистое полотенце и вернулась в спальню.

Жоффрей лежал на кровати, подложив руки под голову, и явно ждал её.

— Завтрак ещё не принесли? — деловито спросила она, делая вид, что не замечает его пристального взгляда. — Я умираю с голоду.

— Пока нет. Я попросил принести позже, — его губы тронула хитрая улыбка.

— А почему не сейчас? — удивилась она, останавливаясь у кровати.

— А сейчас, — он чуть прищурился, протягивая к ней открытую ладонь в безмолвном приглашении, — я собираюсь снова любить свою жену.

Анжелика рассмеялась, отдавая ему свою руку. Он рывком притянул её к себе, и мир сузился до точки — до влажного жара его губ, до грубоватой ткани халата на её обнажённой коже, до ловких пальцев, срывающих полотенце. На этот раз не было ни тени боли, лишь нарастающая, всепоглощающая волна. Он овладевал ею одновременно властно и нежно, а она отвечала ему в унисон, теряя дыхание в водовороте ощущений. В комнате стоял лишь прерывистый шепот кожи, учащённый стук двух сердец и тихие, сдавленные стоны, венчавшие их утреннее таинство.

Глава 24

Следующий месяц их жизни растворился в калейдоскопе городов, стадионов, отелей и бесконечных поездок. Чемпионат мира кидал их по карте России, как два счастливых и неразлучных шарика в гигантской лотерейной машине.

Мир за стёклами поезда менял пейзажи: от монументальной, неоново-исторической Москвы к волжским просторам Казани, от казанских минаретов к патриархальному покою Нижнего Новгорода, где сливались Ока и Волга. Они были не просто зрителями — они были частью эпического праздника, который захватил всю страну. Но для них двоих этот турнир стал чем-то большим: свадебным путешествием, которого у них никогда не было. Продолжением той московской ночи, растянувшимся на тридцать один день и ночь.

Их дни были выстроены с военной точностью, которой Жоффрей придерживался даже в раю. Утром — совещания по спутниковой связи. Он уходил в свой временный кабинет, развёрнутый в гостиничном люксе или в отдельном купе поезда, и погружался в отчёты «Océanis Énergie», в новости о проекте «Нептун» и других проектах его огромной корпорации, в бесконечные звонки с Бернаром и руководителями отделов и проектов. Его лицо становилось сосредоточенным, голос — ровным и жёстким, тем самым «голосом Пейрака», который заставлял трепетать подчинённых. Но теперь, прежде чем захлопнулась дверь, его взгляд всегда находил Анжелику — читающую у окна, выбирающую платье, просто смотрящую на город, — и в нём вспыхивала быстрая, тёплая искорка. Это было его молчаливое «я здесь, я твой». И этого было достаточно, чтобы её сердце замирало.

После работы начиналась их общая жизнь. Они посещали матчи сборной Франции, и Анжелика, никогда не бывшая фанаткой футбола, ловила себя на том, что замирает, когда мяч летел в штрафную, и вскакивала с трибуны, сжимая руку Жоффрея, когда забивали «синие». Он же смотрел игру с аналитической холодностью профессионала, но его глаза смягчались, когда он видел её неподдельный восторг.

Они гуляли. В Казани бродили по ночной набережной у стен древнего Кремля, смешавшего купола и полумесяцы, и он рассказывал ей о столкновении культур, о Золотой Орде, а она слушала, удивляясь глубине его знаний, не связанных с бизнесом. В Нижнем Новгороде поднялись на Чкаловскую лестницу, и он, несмотря на свою хромоту, преодолел все ступени, лишь крепче сжимая её руку, а наверху, когда она запыхалась, нежно провёл пальцем по её щеке и сказал: «Всякая высота покоряется, если есть ради кого дышать».

Они открывали друг друга заново. Анжелика, всегда скованная и настороженная, расцвела, как бутон под южным солнцем. В ней появилась новая, томная уверенность в движениях, мягкая влажность во взгляде, когда он задерживался на ней. Она смеялась чаще — звонко, без оглядки. Теперь она не боялась задавать вопросы, спорить, отстаивать своё мнение за ужином, даже если он касался его бизнеса. Она стала женщиной — не только в физическом смысле, но в полном, сияющем понимании этого слова. Женщиной, знающей свою силу и свою ценность. И эту ценность она черпала в его любви, как из неиссякаемого источника.

Жоффрей менялся тоже. Его ледяная броня, казавшаяся непробиваемой, превратилась в прозрачный, тёплый лёд, сквозь который было видно бьющееся сердце. На публике он по-прежнему был графом - бизнесменом Пейраком — сдержанным, властным, безупречным. Но наедине с ней он позволял себе быть усталым. Позволял ей видеть, как он потирает переносицу после сложного звонка. Разрешил ей однажды помассировать ему плечи, напряжённые от часов, проведённых за столом. И когда её пальцы коснулись старых узлов на его мышцах, он издал тихий, почти кошачий звук облегчения и доверия, от которого у неё внутри всё перевернулось.

Ночью их мир сужался до размеров гостиничного номера, до большой кровати под белым бельём. Их любовь не знала усталости. Она была разной: иногда стремительной и страстной, как шторм, сметающий всё на пути; иногда медленной, исследующей, нежной до слёз. Он открывал для неё новые грани чувственности, а она, с детской непосредственностью и жадностью неофита, училась и отвечала. Он мог разбудить её среди ночи поцелуем в плечо, и она, не открывая глаз, улыбалась и тянулась к нему, уже зная, каким будет его следующий шаг, и предвосхищая его. Она выучила язык его тела, как свой родной.

Именно в одну из таких тихих, насыщенных близостью ночей в отеле Санкт-Петербурга, когда они, утомленные после занятия любовью лежали, прижавшись друг к другу, а за окном мерцали огни Дворцовой площади, её пальцы вновь наткнулись на шероховатость татуировки на его левом запястье. Она долго смотрела на чёткие, безжалостные символы, освещённые лунным светом:

— Жоффрей? — тихо позвала она. — Мм? — он практически засыпал, его губы касались её волос. — Эта татуировка... Она что-то значит, да? Это не просто так.

Он замер. Напряжение, быстрое и острое, пробежало по его телу, но тут же сменилось расслаблением — тем особым, тяжёлым расслаблением, которое бывает у человека, решившегося на исповедь. Он медленно приподнялся на локте, чтобы взглянуть на неё. В его глазах затаилось удивление.

— Ты действительно хочешь это знать? - спросил он. Анжелика кивнула.

— Это память о событиях десятилетней давности, — сказал он после короткой паузы, голос его был низким и ровным, как поверхность глубокого озера. — Самый дорогой и самый тяжёлый долг.

Он взял её руку и положил свою ладонь рядом с её, чтобы она видела надпись. — Это координаты. Широта и долгота. Место в афганских горах, недалеко от Кабула. — Там... что-то случилось? — Анжелика почувствовала, как у неё в груди похолодело. — Там погибло моё отделение. Точнее, почти всё. — Он говорил отстранённо, как будто читал сухой рапорт. — 0511-RCK — позывные нашего командира, капитана Рока. K13-PGH — позывные моей группы и мой личный. 9/7 — дата. Девятое июля. Δ — дельта, обозначение операции. А 873... — он сделал паузу, и в горле у него что-то дрогнуло, — это количество шагов, которое я прополз, таща на себе раненого снайпера, чтобы добраться до укрытия. Каждый шаг я считал. Каждый.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту за её спиной. Анжелика не дышала, чувствуя, как в воздухе повисла вся тяжесть его прошлого, вся боль, которую он так тщательно скрывал.

— Я выжил. Он — нет. Умер у меня на руках по дороге в госпиталь. Его звали Люк. Ему было девятнадцать. — Жоффрей закрыл глаза. — Эта татуировка — чтобы не забывать. Чтобы помнить цену жизни и цену ошибки. И чтобы знать: ты выжил не просто так. Ты должен был донести этот груз дальше.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту за её спиной, и его пальцы невольно сжались вокруг её запястья.

— Это не вся история, — наконец продолжил он, и голос его стал глухим, будто доносился из-под толстого слоя земли. — В той точке… была не просто засада. Была деревня. Несколько кишлаков. Наше задание было — разведка, проверка на укрывательство боевиков. Мы нашли склад с оружием в подвале школы. Я должен был доложить координаты и ждать приказа на штурм или бомбардировку.

Он перевёл дух, и Анжелика почувствовала, как бьётся его сердце — тяжёлый, неровный стук.

— В моем отряде был сержант, Клод Маре. Именно он сейчас возглавляет мою службу безопасности. Опытный, жёсткий солдат. Наш „старик“. Никто не знал, что у него там… была семья. Местная девушка, ребёнок. Он скрывал это ото всех, даже от меня. Но когда мы нашли тот склад, он подошёл ко мне ночью. Умолял. Говорил: „Командир, дай мне сутки. Я вывезу их. Они ни в чём не виноваты. Там не только они — там женщины, старики, дети".

Жоффрей резко провёл свободной рукой по лицу. — Я тогда был лейтенантом, командиром отряда. Мне было двадцать два. Я видел в нём не подчинённого, а человека. И я… я решил рискнуть. Не доложил о масштабах находки сразу. Сказал, что требуется дополнительная проверка. Дал ему эти сутки. Это было вопиющее нарушение устава, измена присяге, если разбираться. Но я думал… я думал, что спасаю жизни.

Он замолчал, и в тишине комнаты его молчание было громче любого крика. — Но командование не стало ждать. Вынесли вердикт: объект ликвидировать с воздуха, чтобы не рисковать нашими. Бомбардировка началась через шесть часов после того, как Маре ушёл в ту деревню. Он не успел. Его семья погибла.

Теперь он смотрел прямо на неё, и в его глазах Анжелика увидела ту самую, запечатанную боль, которую он нёс в себе десять лет. — Клод выжил. Он был на подступах, когда всё началось. Но он видел, как рушились дома, где были те, кого он любил. Он вернулся ко мне с пустыми глазами и не сказал ни слова упрёка. Ни тогда, ни потом. Он продолжил служить. Но я знал. Я всегда знал. Это я подписал им смертный приговор своей слабостью. Своим… решением быть человеком там, где нужно было быть машиной.

— Жоффрей, нет… — вырвалось у Анжелики, и её собственный голос дрогнул от нахлынувших слёз. Она приподнялась, взяла его лицо в ладони, заставляя видеть её, а не призраков прошлого. — Ты не виноват. Ты хотел спасти людей! Ты доверился своему сержанту, ты попытался дать шанс мирным жителям. Виновата война. Виноваты те, кто отдавал приказы, не видя всей картины! Ты не Бог, ты не мог всё предусмотреть.

— Я был их командиром, — отрезал он с ледяной, саморазрушительной чёткостью. — Моя ответственность. Моё решение. И я его принял. Эти цифры… — он взглянул на татуировку, — это не только память о погибших солдатах. Это и моя клятва. Клятва помнить цену каждого решения. Цену сомнения. Цену… человечности, которая в том аду оказалась непозволительной роскошью. И долг перед Маре. Который, чёрт побери, до сих пор служит у меня и смотрит мне в глаза, хотя имеет полное право меня ненавидеть.

Он сказал это, и в его голосе впервые прозвучала не просто боль, а горечь, граничащая с презрением к самому себе. Анжелика почувствовала, как что-то разрывается у неё внутри от любви. Она не думала, не анализировала. Она действовала по наитию, ведомая одним всепоглощающим чувством.

Она притянула его к себе и крепко обняла, как обнимают раненого, потерянного ребёнка. Её губы нашли его шрам, его веки, его губы в беспорядочных безмолвных поцелуях. А потом, оторвавшись совсем ненадолго, чтобы посмотреть ему прямо в душу, она прошептала слова, которые до этого боялась произнести, считая их слишком огромными, слишком серьёзными:

- Я люблю тебя, Жоффрей. Я люблю того двадцатидвухлетнего лейтенанта, который попытался быть милосердным в аду. Я люблю того человека, который десять лет носил эту вину в себе, никому не сказав ни слова. Я люблю тебя всего — со всеми твоими шрамами, твоими ошибками, твоим чудовищным, прекрасным чувством долга. Ты не виноват. Ты — живой. И теперь ты не один. Тебе больше не нужно носить это в одиночку. Потому что я здесь. Я люблю тебя. И я никуда не уйду.

Произнесенные ею слова зажгли в его глазах яркий счастливый огонек. Он был счастлив. Жоффрей обнял её так крепко, что у неё захватило дух, и спрятал лицо в изгибе её шеи. Она почувствовала на своей коже редкую, обжигающую влагу. Он не плакал — он никогда не позволял себе этого. Но эта тихая, мучительная дрожь, это сдавленное дыхание были страшнее любых слёз. В этот миг он был не всемогущим Жоффреем де Пейраком, а просто человеком, израненным войной, который наконец позволил кому-то увидеть свою боль.

С тех пор их связь стала ещё глубже. Эта тайна, этот шрам на душе, который он доверил ей, стал ещё одной невидимой нитью, сплетавшей их воедино. Она больше не боялась его прошлого. Она приняла его со всеми его ранами, как телесными, так и душевными.

Через несколько дней после этого разговора, уже в Нижнем Новгороде, во время ужина с представителями местной администрации и французской делегации, к их столику тихо подошёл человек в строгом костюме. Он наклонился к Жоффрею и что-то шепнул на ухо. Анжелика видела, как лицо мужа осталось абсолютно бесстрастным, лишь веки чуть дрогнули. Он кивнул, человек удалился.

Позже, когда они поднимались в свой номер, Жоффрей сказал, глядя прямо перед собой: — Инцидент с Жермонтазом исчерпан. Ко мне приходили люди... от структур, близких к принимающей стороне. Сказали, что он выписался из больницы со сломанным носом и покинул чемпионат. От публичных заявлений отказался. Камеры видеонаблюдения на балконе были, и они... не в его пользу.

Он произнёс это без эмоций, как констатацию факта. Но Анжелика уловила в его тоне лёгкое, холодное удовлетворение. Это был не триумф, а уверенность хищника, знающего, что его территория защищена.

Он не стал вдаваться в детали, и она не спрашивала. Этот эпизод остался тёмным пятном на ярком полотне их счастья, но он лишь сильнее сплотил их. Она поняла: его ярость в тот вечер была не только проявлением собственности. Это была первобытная, чистая защита того, что ему дорого. И эта мысль согревала её изнутри сильнее любого оправдания.

Финальный матч чемпионата мира вернул их в Москву, в эпицентр футбольного безумия. Стадион «Лужники» гудел, как гигантский улей. Воздух трещал от напряжения. Анжелика, в элегантном костюме цвета французского флага переживала за сборную Франции, словно самая преданная болельщица, хотя на самом деле раньше футболом не увлекалась.

Когда прозвучал финальный свисток и Франция стала чемпионом мира, трибуны взорвались. Конфетти, рёв толпы, слёзы радости на лицах игроков... Анжелика кричала, прыгала, обнимала Жоффрея, а он, улыбался своей редкой, искренней улыбкой и крепко обнимал её.

После матча был грандиозный приём в Кремлёвском дворце для спонсоров, официальных лиц и сборной-победительницы. Зал сиял хрусталём и золотом. Анжелика в вечернем платье из тёмно-синего бархата, с сапфировым ожерельем, подаренным Жоффреем, чувствовала себя принцессой из сказки. Жоффрей, в безупречном смокинге, был её принцем. Они принимали поздравления, Жоффрея хлопали по плечу, его благодарили за поддержку.

Именно тогда произошло событие, которое впоследствии стало роковым для супругов. В зал, в окружении небольшой свиты и вспышек камер, вошел сам президент Французской Республики - Эмманюэль Макрон. Он лично поблагодарил каждого спонсора и людей, которые так или иначе внесли вклад в победу национальной сборной. Он поздравил в том числе и Жоффрея с победой команды и поблагодарил за вклад в развитие спорта. Разговор шёл на публичном, деловом уровне. Но затем взгляд президента упал на Анжелику. И задержался. Не как на жене спонсора, а как на... женщине. Яркой, молодой, сияющей счастьем женщиной.

— Мадам де Пейрак, — произнёс он, беря её руку и слегка наклоняясь для поцелуя, что было запечатлено десятками камер. Его улыбка была ослепительной и профессиональной, но в его глазах промелькнула быстрая, оценивающая искра интереса, чисто мужского интереса. — Позвольте поздравить и вас. Вы украшаете не только нашего чемпиона, но и, смею сказать, всю нашу делегацию. Надеюсь, Париж оценил такое сокровище по достоинству.

Комплимент был изысканным, светским, вполне уместным. Но его тон, его чуть затянувшееся рукопожатие, этот пронзительный взгляд — всё это было слишком. Анжелика почувствовала лёгкую, инстинктивную дрожь. Она вежливо улыбнулась, поблагодарила и постаралась мягко освободить руку.

Жоффрей, стоявший рядом, внешне оставался безупречно спокоен. Он продолжил разговор о экономических перспективах сотрудничества, его голос не дрогнул. Но Анжелика, уже научившаяся читать малейшие оттенки в его поведении, почувствовала, как напряглись его мышцы под рукавом смокинга. Как его рука, лежавшая у неё на талии, на долю секунды сжалась почти болезненно.

Когда президент, пожелав им удачи, отошёл к следующей группе, между ними повисло краткое, но красноречивое молчание. Их взгляды встретились. В его глазах не было ревности — была холодная, расчётливая настороженность. Во взгляде Анжелики читалось смущение и вопрос. Никто не произнёс ни слова, но они поняли друг друга с полуслова: внимание такого уровня и такого рода — это не просто комплимент. Это фактор. Это потенциальная угроза их только что обретённому, такому хрупкому счастью. В мире, где они жили, лишний интерес сильных мира сего редко сулил что-то хорошее. Особенно когда этот интерес был окрашен в такие тона.

На следующий день их частный самолет взмыл в небо над Москвой, взяв курс на Париж. В салоне царила умиротворённая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей. Анжелика дремала, укутанная в плед, её голова лежала на плече Жоффрея. Он же смотрел в иллюминатор на удаляющуюся землю, покрытую сетью дорог и полей.

В руках у него был планшет, но он не работал. Он размышлял. О победе Франции. О завершённом скандале с Жермонтазом. О взгляде президента. О ворохе дел, который ждал его в Париже: проект «Нептун», тень ДюПлесси, таинственный интерес архиепископа Фонтенака... Но все эти мысли, обычно острые и требовательные, сегодня казались приглушёнными, отодвинутыми на второй план.

На первом плане было тихое дыхание женщины у него на плече. Её рука, лежащая на его груди. Её абсолютное доверие. Он привлёк её ближе, почувствовал под губами аромат её волос. Он выиграл этот чемпионат. Не тот, что на стадионе, а свой, личный. Он завоевал её сердце. Теперь ему предстояло защитить это завоевание от всего мира. А мир, как он знал, редко упускал шанс отобрать самое дорогое.

Но сейчас, в этой летящей сквозь облака металлической птице, ему было всё равно. У него была она. И этот месяц счастья, этот лунный месяц их настоящего брака, стал для него не отдыхом, а перезарядкой. Он вернётся в Париж другим. Не холодным циником, заключающим брак по расчёту, а мужчиной, у которого есть что терять. А значит, и есть за что бороться с удесятерённой силой.

Он закрыл глаза, позволив себе на мгновение забыть о всех угрозах, и просто слушал, как бьётся её сердце рядом с его. Впереди был Париж. Впереди была их общая жизнь. И он был готов к ней, как никогда раньше.

Глава 25

Утро начиналось с тишины и солнечных бликов, скользивших по полированному дереву стола. Спустя две недели после возвращения из России Анжелика сидела на кухне их пентхауса на набережной Бранли — босая, в просторной футболке и домашних шортах. В этой беззащитной простоте она позволяла себе появляться лишь перед ним.

Экран ноутбука светился, как окно в другой мир. Анжелика смотрела на него так пристально, словно ждала, что пиксели сложатся в признание: всё это — лишь изощренная шутка.

В недрах почтового ящика затаились два письма, отмеченных алыми флажками. Первое — из деканата: сухой, казенный слог, напоминающий о хвостах по сессии из-за поездки в Москву. Второе — от Лемуана, с пометкой «Срочно!!!»: «У нас дыра в выпуске, спасай». Анжелика механически отправила деканат в «долгий ящик», а письмо редактора — в папку «Работа», будто хоронила неприятное доказательство. Но главное ждало в соседней вкладке.

Интерфейс банка. И сумма. Семь цифр, выстроившихся в колонку, от которой похолодели кончики пальцев. «Назначение платежа: распределение прибыли / компенсация сервитута — участок P. Sanson».

Земля отца. Не скромная выплата, на которую она рассчитывала, а целое состояние. От неожиданности в глазах потемнело.

— Жоффрей! Это… — голос сорвался. Она сглотнула комок в горле, пытаясь осмыслить вес этих цифр. — Это всё… мне?

— Это не «тебе», — его голос, бархатный и по-утреннему хриплый, раздался над самым ухом. — Это твоему участку.

Тёплая ладонь легла на её плечо, следом — влажный после душа поцелуй в шею. Капли воды с его темных волос упали на кожу, заставив Анжелику мелко вздрогнуть. — Но де-юре, — продолжал он уже серьезнее, — да, твоё. Окончательно.

Анжелика обернулась. В её взгляде, помимо изумления, мелькнула тень старой неуверенности.

— Зачем так много? Или это… аванс перед разводом? Твоя «выходная» компенсация по контракту?

Жоффрей рассмеялся — искренне и легко, развеивая её страхи. — Развода ты от меня не дождешься, мой нежный ангел. Я знаю, для тебя это не про цифры. Но пойми: эти деньги — не подарок мужа. Не жест моей щедрости. Это доход наследницы. Деньги, заработанные землей, которую сохранил для тебя отец. Чувствуешь разницу?

Она замерла, впитывая его слова. В его взгляде была та самая сосредоточенная мягкость, от которой перехватывало дыхание. Так смотрят не на бизнес-партнера, а на человека, ставшего тихой гаванью.

— Понимаю, — выдохнула она. — Наша земля...

— Именно. И только ты решаешь, что с ними делать.

Анжелика нервно провела пальцем по тачпаду, на мгновение задержавшись на окне с экзаменами.

— У меня еще две пересдачи, — пробормотала она.

Сейчас учеба казалась чем-то бесконечно мелким. — Я помню, — Жоффрей поправил рукав графитового джемпера. Сегодня он позволил себе обойтись без строгого костюма, выбрав темные джинсы. — Успеешь подготовиться? Или Лемуан окончательно завалил тебя дедлайнами?

— Если он перестанет писать «нужно вчера», то успею, — она улыбнулась и порывисто обняла его. — Но в приоритете всегда ты.

Он ответил долгим, глубоким поцелуем, а затем, чуть отстранившись, спросил: — Уже придумала, куда направишь свой капитал?

— Моя семья... они всё еще на съемной квартире. Мама каждый месяц проверяет почту, боясь уведомления о выселении. Я хочу купить им дом. Свой угол. Если ты, конечно, не против?

Жоффрей удивленно приподнял бровь.

— Против чего? Того, что ты делаешь близких счастливыми? — Он присел на край стола, обнимая её и создавая кокон из тепла.

— Анжелика, я не цензор. Я могу быть твоим советником, если попросишь. Но это твоя воля.

Она прижалась к нему, окончательно осознав: она влюбилась не в империю «Пейрак», не в частные джеты, а в это редкое сочетание стальной силы и безграничного уважения к её свободе.

Тишину прервал резкий звонок её телефона. На экране высветилось сообщение: «Моя маркиза ангелов, слышал, ты вернулась из странствий. Соскучился. Сходим в кино? Н.»

Жоффрей не был ревнивцем, но его взгляд на мгновение стал колючим.

— Прости, невольно прочел, — сказал он, передавая ей гаджет. — Кто этот ценитель исторических титулов? И почему «маркиза ангелов»?

Анжелика поморщилась.

— Николя Мерло. Друг детства, мы выросли в одном дворе. Глупое прозвище, которое застряло в прошлом. Сейчас оно меня просто раздражает.

— Почему? — Потому что оно пахнет детством, которого больше нет. А он для меня — чужой человек.

Жоффрей на мгновение задумался, а затем с грацией хищника опустился на колени перед её креслом, поймав её взгляд.

— А если я буду так называть тебя?

Она рассмеялась, погладив его по волосам.

— С твоих уст это звучит как поэзия.

— Нет, — прошептал он, вглядываясь в изумрудную глубину её глаз. — Ты не маркиза. Ты — моя зеленоглазая фея. Мой тихий восторг. Мой единственный кумир.

* * *

День пролетел в приятных хлопотах. Анжелика, окрылённая и решительная, взялась за поиски жилья для семьи сама, позвав на подмогу Марго. Разговор с матерью был эмоциональным — слёзы благодарности, попытки отказа, которые Анжелика твёрдо парировала, предложив оформить будущую квартиру в равных долях на троих. Это был мудрый ход, успокоивший материнскую гордость. А о звонке Николя она забыла моментально, оставив сообщение без ответа.

С Марго они встретились в любимом уголковом кафе, где воздух был густ от аромата свежего кофе и сдобы. Подруга, с её вечным аристократическим беспорядком в чёрных волосах и умением превращать любое дело в расследование, листала объявления на планшете с суровостью прокурора. — Это — мимо, — вердикт был безжалостен. — Район шикарный, но под окнами — бар с караоке до трёх ночи. Твою маму это доконает за неделю.

Анжелика наблюдала, как Марго то и дело отвлекается на телефон, с лицом, озарённым тайной улыбкой. Мессенджер был завален сердечками и стикерами с поцелуями.

— Похоже, у вас с Бернаром всерьёз и надолго? — наконец спросила Анжелика. — Не так эпично, как у вас с Пейраком, — засмеялась Марго, но глаза её светились. — Но он предложил… пожить вместе. — Правда? И ты? — Ещё не решила. А ты как думаешь? — Думаю, что Бернар — человек солидный и явно от тебя без ума. Но это твой путь, подруга. Твой выбор.

Марго с благодарностью сжала её руку, а через мгновение уже тыкала пальцем в экран, обнаружив-таки идеальный, на её взгляд, вариант — светлую трёхкомнатную квартиру в спокойном, зелёном районе. Звонок, договорённость о просмотре на завтра. Дело сдвинулось с мёртвой точки.

И вот, когда они допивали уже остывший кофе, Марго неожиданно спросила, опустив голос:

— Анжель, а как ты оформлять будешь? Квартиру? Если на себя — в случае чего, она будет считаться общим имуществом. Увидев, как лицо подруги потемнело, она поспешила добавить: — Не сердись. Я знаю, он богат и у него нет интереса к твоей недвижимости, знаю, что для тебе сама мысль об этом чудовищна. Но жизнь — штука непредсказуемая. Соломку подстелить — не грех.

— Марго, — голос Анжелики прозвучал тихо, но с железной убеждённостью, — я без него… не могу дышать. Если он уйдёт, во мне просто что-то сломается. Навсегда.

Марго лишь тяжело вздохнула в ответ, и тема была исчерпана. Больше они к ней не возвращались.

* * *

Вечер спустился на Париж, накинув на город синеватую мантию с огненными бликами фонарей. В пентхаусе пахло базиликом и запекающимся сочным мясом — Анжелика, вдохновлённая и счастливая, решила устроить им с Жоффреем романтический ужин, и сама приготовила его, отпустив Элен пораньше домой.

Она еще не до конца изучила вкусы мужа, но успела понять, что он неприхотлив. Эта неприхотливость была в нём частью большего, частью той странной простоты, которую она до сих пор не могла до конца разгадать. Когда он, сняв пиджак и закатав рукава, помогал Элен донести тяжёлые пакеты из супермаркета — по-испански перекидываясь с ней парой шуток, — в нём не было и тени того высокомерия, которого она, втайне, ожидала. Когда вечером он брал в руки книгу, это мог быть томик арабской поэзии или экономический отчёт на английском, и переход с одного языка на другой был для него так же естествен, как дыхание. Иногда, разговаривая по телефону, он вдруг вставлял русское «да» или немецкое «точно», и в этих обрывках чужих языков проступала целая жизнь, которую Анжелика только начинала постигать.

Перебирая листья салата, она вдруг вспомнила о своих ещё не сданных экзаменах. Мысль ударила, резкая и холодная. Ей нужно обязательно всё сдать вовремя. Закончить университет. Не для диплома — для себя. Чтобы, сидя напротив него за этим ужином, завтрашним, всеми будущими ужинами, она чувствовала себя не его изящным дополнением, а частью его мира, столь же сложной и цельной, равной ему, а не необразованной женой рядом с богатым и умным мужчиной.

Жоффрей вернулся чуть позже обычного, с лёгкой усталостью в уголках глаз, но они мгновенно исчезли, когда он обнял её на пороге, уткнувшись лицом в её шею. — Пахнет раем, — пробормотал он. — И тобой.

За ужином, при свечах, они делились деталями дня. Она — восторгами и сомнениями по поводу квартиры, он — нюансами запуска нового этапа своего энергетического проекта "Нептун". Разговор тек плавно, неспешно, пока Анжелика не включила телевизор для фона. На одном из новостных каналов шел сюжет.

«…растёт число скандалов вокруг проектов, получивших государственную поддержку и льготное финансирование, — вещал диктор. — Речь идёт о массовых подозрениях в фальсификации экологических экспертиз и пакетов сопроводительной документации. По данным нашего источника, ряд компаний-подрядчиков используют схожие схемы для получения разрешений…»

Жоффрей, подносивший ко рту бокал с вином, замер. Его лицо, секунду назад расслабленное, стало вдруг каменным, взгляд прилип к экрану. Он не моргал, лишь его пальцы слегка сжали тонкую ножку бокала.

— Жоффрей? — тревожно окликнула его Анжелика. — Что случилось? Это… это не имеет отношения к твоему проекту? Он медленно отвёл взгляд от телевизора, сделав глоток вина, словно чтобы выиграть время. — Нет, нет, — произнёс он, и его голос прозвучал немного натянуто. — Просто… неприятно слышать о таких вещах. По моему проекту документацией занимается опытнейший специалист. Ален Ришар. Он вёл у меня десятки объектов, всё всегда было безупречно.

Но его спокойствие казалось искусственным. Тень промелькнула в его глазах — быстрая, почти неуловимая, но Анжелика её поймала. — Ты уверен? Может, стоит перепроверить? — Конечно, — кивнул он уже более убедительно, дотрагиваясь до её руки. — Конечно, перепроверю. Завтра же с утра приглашу Ришара на совещание и запрошу все актуальные отчёты. Не волнуйся, любовь моя. Всё под контролем.

Он улыбнулся, но тревога, посеянная новостями, уже витала в воздухе. Чтобы разрядить обстановку, Анжелика перевела разговор. — Кстати, сегодня Марго задала странный вопрос. Насчёт оформления квартиры. Сказала, что если оформить на меня, то при разводе придётся делить… — она сморщила нос. — Почему все так упорно ждут, что мы расстанемся? Даже самые близкие.

Жоффрей отложил салфетку, его движение было медленным и осмысленным. Он обошёл стол и, встав на колени рядом с её стулом, взял её обе руки в свои. Его ладони были тёплыми и твёрдыми.

— Потому что мир не верит в сказки, — сказал он тихо, глядя прямо в её глаза. — Потому что наше счастье для них — аномалия. А я… — он поднял её руку к своим губам, оставил на тыльной стороне ладони долгий, нежный поцелуй, — я верю в неё. В нашу аномалию. Я люблю тебя, Анжелика. Не как наследницу, не как жену по расчёту. А как того самого человека, без которого мой мир теряет цвет и смысл. И никакие квартиры, контракты или дурацкие прозвища из прошлого этого не изменят.

Его слова смыли последние капли сомнения, растопили лёд беспокойства. В её глазах блеснули слёзы, но это были слёзы очищения и безграничной нежности.

- Кроме того - сделав паузу произнес он - если ты помнишь, в нашем брачном контракте указано, что все имущество, приобретенное тобой в период нашего брака не является общей собственностью, а исключительно твоей. Поэтому можешь успокоить свою подругу.

Он поднялся, не отпуская её руки, и помог ей встать. Погасил верхний свет, оставив только мягкое сияние свечей и панорамные окна, за которыми мерцал ночной Париж. Он обнял её за талию, притянув так близко, что она почувствовала биение его сердца сквозь тонкую ткань рубашки. Их лбы соприкоснулись.

— Ты мой покой, — прошептал он, и его губы скользнули по её виску, коснулись глаз, наполненных слезами, ловя солёную каплю. — И мой самый прекрасный шторм.

Это была не страсть в её стремительном, огненном понимании. Это было медленное, осознанное погружение. Каждое прикосновение было словом, каждое слово — лаской. Он развязывал узлы дня, снимал напряжение кончиками пальцев, странствуя по её спине, шее, запястьям. Она отвечала ему тем же, сбрасывая с него груз тревог и дел, освобождая того мальчишку, что скрывался за стальной броской делового магната.

Они не спешили. Они помнили друг друга наизусть, но каждый раз открывали заново — как новый континент, как старую, любимую мелодию, сыгранную в иной тональности. В полумраке, под тихий шелест занавесей и отдалённый гул города.

Их любовь в эту ночь была не взрывом, а тихим, глубоким течением реки. Это был медленный, осознанный разговор на языке прикосновений, где каждое движение было и знаком вопроса, и утвердительным ответом. Они помнили друг друга наизусть, но открывали заново — как старую, любимую книгу, находя на знакомых страницах новые, трепетные смыслы.

Когда наконец наступила тишина, густая и бархатная, они лежали, сплетённые воедино, как корни одного дерева. Её голова покоилась на его груди, в такт его успокаивающемуся сердцу, а его рука бессознательно, с нежностью невероятной, перебирала пряди её волос.

Париж за окном превратился в россыпь неярких огней, а в комнате царил тёплый полумрак, пахнущий кожей, любовью и покоем.

Он наклонился, и его губы, едва касаясь, оставили поцелуй на её влажном виске, затем скользнули к уголку закрытых глаз.

— Спокойной ночи, моя зеленоглазая фея, — прошептал он, и в его шёпоте была вся вселенная их общего мира: и нежность, и защита, и безграничная преданность.

Она приоткрыла глаза, и в их изумрудной глубине, отразившей блик от уличного фонаря, вспыхнула счастливая улыбка.

— Спокойной ночи, мой принц, — выдохнула она, прижимаясь губами к его гладкой груди.

Жоффрей тихо засмеялся, и смех этот, грудной и счастливый, слегка потряс её.

— Принцы, моя дорогая, по всем канонам должны быть гораздо моложе и безупречно красивы, — сказал он с лёгкой, самоироничной усмешкой, проводя большим пальцем по её щеке. — Я же, боюсь, уже более походя на короля, утомлённого правлением, со всеми его морщинами и грузом лет.

Анжелика поднялась на локоть, чтобы видеть его лицо в скупом свете, падавшем из окна. Она смотрела на него так внимательно, так вдумчиво, будто впервые. Видела не идеальный, холодный образ с обложки, а живое, настоящее лицо мужчины, которое было ей дороже любого совершенства. Силуэт мощных плеч, будто созданных, чтобы снимать с неё все тяжести мира. Твёрдую линию челюсти, смягчавшуюся, когда он улыбался ей. И темные глаза — уставшие под вечер, но в их глубине всегда теплился тот самый свет, который принадлежал только ей.

— Ты — самый красивый мужчина на свете, — произнесла она с тихой, но несокрушимой убеждённостью, не отводя взгляда. — Для меня. Ни одна сказка не выдумала принца прекраснее. Потому что твоя красота — настоящая. Она здесь.

— Её пальцы нежно коснулись его виска, затем — уголка губ, где пряталась его сдержанная улыбка. — Она в силе твоих рук и в этой удивительной нежности, на которую способны только твои глаза. В том, как ты выглядишь сейчас: не безупречный герой с плаката, а мой Жоффрей. Уставший, настоящий, мой. И для меня нет никого и ничего прекраснее.

Он не нашёл слов в ответ. Они и не были нужны. Он просто притянул её к себе, снова заключив в объятия, которые были и крепостью, и самым мягким ложем на земле. Она устроилась в этой надежной гавани, и её дыхание вскоре выровнялось, слившись с его дыханием в один спокойный ритм.

А за окном, над спящим городом, проплывала легкая, серебристая тучка, прикрывая на мгновение луну, будто желая подарить этому тихому острову любви чуть больше уединения и покоя.

Глава 26

Утро в корпорации Maison Peyrac Développement началось для Жоффрея де Пейрака с безупречного ритуала: чашка крепкого чёрного кофе без сахара, монитор, рассечённый на три рабочих окна, и тёплый свет августовского солнца, заливающий через панорамные окна его кабинет на шестьдесят восьмом этаже.

Первым в почте бросилось в глаза письмо из профильного министерства: «Усиление контроля за проектами с государственной поддержкой». Жоффрей пробежал текст, отметил ссылки на новые циркуляры, внёс пометки в систему и закрыл вкладку. В сознании, однако, неотступно кружились кадры вчерашнего сюжета: фальсифицированные экологические экспертизы, тёмные договорённости, чиновники с деланным изумлением на лицах.

На планшете вспыхнуло уведомление: через десять минут — встреча с Аленом Ришаром, главой отдела отчётности. Вся документация по проекту «Нептун» проходила через его руки.

Рядом ожил смартфон: сообщение от Анжелики. «Доброе утро, мой принц! Еду сдавать экзамен по культуре речи. Потом с мамой и Марго смотрим квартиру».

Жоффрей улыбнулся. Он покинул дом на рассвете, пока Анжелика спала. Не стал будить: поднялся бесшумно, принял душ, оделся, решив позавтракать уже в офисе. Перед уходом наклонился к жене, коснулся губами её губ. Она улыбалась во сне — видимо, видя что-то светлое.

Он замер на мгновение, наблюдая за ней. Как же хотелось остаться! Забраться под одеяло, прижаться к её юному, прекрасному телу, забыть о делах хотя бы на день. Он вдруг осознал: уже несколько лет не брал настоящего отпуска. Да, он летал в Дубай, Монако, по всему миру — но всегда по работе. Даже на Чемпионате мира в России ему приходилось играть роль бизнесмена-аристократа.

Перед выходом он отправил Анжелике короткое: «Доброе утро, любимая, не стал тревожить твой сладкий сон, уехал на работу». Затем сел в машину, и город поглотил его.

Вернувшись к действительности, Жоффрей подошёл к зеркалу. Поправил рукав пиджака, выровнял воротник рубашки. В отражении смотрел на него тридцатидвухлетний мужчина: лёгкая тень под глазами (отголосок почти бессонной ночи), резкий подбородок, шрам на скуле — немая память о временах, когда путь к деньгам и власти пролегал не только через строгие залы заседаний.

Мысли унесли его в прошлое: Парижская высшая политехническая школа, оконченная с красным дипломом, затем совместная программа с Горной школой Парижа по морской энергетике и высоковольтным подводным сетям. Диссертация об интеграции возобновляемых источников энергии в нестабильные региональные сети. В профессиональной среде его звали не «миллиардером», а «тем самым Пейраком». Во Франции лишь несколько человек глубоко разбирались в задачах, где сходились приливная генерация, ветровые пики и стареющая инфраструктура. Его фамилия стояла в этом списке первой.

Именно поэтому он не мог позволить себе ввязываться в сомнительные схемы. Государство доверило ему многомиллионные проекты. Люди доверились ему. Репутация — не то, чем он вправе рисковать.

Раздался сигнал автоинформатора: Лиза сообщила, что прибыл Ален Ришар. Жоффрей нажал кнопку и велел впустить.

Ришар вошёл сдержанно. Жоффрей знал: он — строгий руководитель, и редко вызывал кого-либо лично. Обычно все вопросы решались на еженедельных планёрках. Встреча в кабинете генерального директора означала исключительную серьёзность разговора.

— Месье Ален, доброе утро. Присаживайтесь, — Жоффрей указал на кресло напротив стола.

Ришар кивнул и занял место.

— Я пригласил вас, чтобы с глазу на глаз обсудить вопрос, который поднимали на общем совещании. С экологической документацией по «Нептуну» всё в порядке? Вчерашний сюжет в новостях мне не понравился. Не хочу, чтобы через месяц в кадре оказались наши объекты.

— Месье де Пейрак, — Ришар говорил ровно, — по «Нептуну» у нас полный комплект. Сертификаты на материалы — по европейским реестрам, заключения независимых экологических бюро — без оговорок.

Он положил на стол папку с синим корешком.

— Здесь внутренний пакет: замеры, расчёты, письма от лабораторий. Для министерства идёт сокращённая версия, но на тех же данных. Я собрал всё вместе для вашего удобства.

Жоффрей открыл папку. Таблицы, графики, карты течений. Он читал по-политехнически: не цепляясь за формулировки, а проверяя цифры, бьются ли коэффициенты, нет ли подлогов.

— Что с запасом прочности по штормам? — спросил он. — Помню, как мы страховали первый приливной проект. Тогда перестраховывались.

— Мы сохраняем тот же уровень, просто иначе считаем, — спокойно ответил Ришар. — Модели делали ребята Луи Молина. Мы работали с ним в Лангедоке.

— Старина Молин! — протянул Жоффрей. — Он был моим преподавателем. Ответственный специалист с огромным опытом. Он одобрил проект?

Ришар утвердительно кивнул.

Жоффрей перевернул страницу и увидел подпись Молина. Внутри стало легче: опасения были напрасны. Молин не стал бы связываться с сомнительными схемами. Если бы что-то было не так, он позвонил бы лично.

Жоффрей ещё не знал, что Молин, подписывая заключение, приложил отдельное письмо-оговорку. В одном месте — там, где крепился важный узел у ввода кабеля, — при расчёте на сильный шторм нагрузка выходила чуть выше нормы. Молин не счёл это критичным: попросил усилить узел и дал срок — исправить в ближайшие дни.

Официальная регистрация заключения требовалась на следующем этапе, а для текущих работ хватало предварительной версии.

Ришар не включил то самое письмо в папку. Он знал: подпись Молина успокоит скрупулёзного Пейрака. Молин несколько раз звонил Ришару, как указанному исполнителю, но тот убедил его, что процесс устранения недостатка запущен и генеральный директор лично контролирует ситуацию.

Молин не стал звонить Жоффрею. Не хотел «отвлекать по пустякам».

Если бы он знал, чем впоследствии обернётся его сдержанность для любимого ученика...

* * *

Анжелика в это время стояла у входа в университет, прижимая к груди папку с конспектами. Август в Париже умел быть коварным: солнце светило так щедро, что хотелось сбросить всё лишнее, но в тени старых зданий воздух был свеж, почти осенен.

Предмет она знала превосходно, но пальцы всё равно слегка дрожали. Она столько раз выступала на семинарах, столько раз отвечала перед строгими преподавателями, а сегодня почему-то чувствовала себя почти школьницей. Возможно, потому что впервые за долгое время ей было ради кого стараться не «для галочки». Ей хотелось быть достойной этого нового «мы» — их дома, их фамилии, их будущего.

Экзамен прошёл неожиданно легко. Сначала дрогнул голос на первом предложении, потом мысль выстроилась, слова послушно легли на свои места. Она поймала удивлённый взгляд преподавателя: да, эта девушка умеет говорить. Не красиво — точно.

Когда она вышла на улицу, у неё было ощущение, будто она не просто сдала экзамен, а шагнула на новую ступень — к той взрослой жизни, куда Жоффрей бережно вёл её.

Обрадовав мужа голосовым сообщением об удаче, не дожидаясь ответа — она понимала, как он занят — Анжелика позвонила Марго, а затем маме, чтобы вместе отправиться смотреть квартиру.

Примерно через полчаса они уже стояли в светлой квартире в тихом парижском районе, а хозяин и риелтор восторженно описывали её достоинства. Марго тем временем изучала документы, кропотливо сверяя их с базой реестра. Анжелика спросила у мамы и Поля, как им квартира. Оба были в восторге. Решив, что искать дальше нет смысла, они остановились на этом варианте, подписали договор, внесли задаток, записались к нотариусу на следующей неделе и, попрощавшись, отправились вместе пообедать в ближайшее кафе.

Анжелика давно не брала в руки телефон. На экране мелькнуло несколько сообщений. Одно — от назойливого Николя — она раздражённо смахнула, даже не читая. Второе — от Жоффрея. Он поздравлял её и писал, что любит и гордится ею. Анжелика улыбнулась, и настроение её сильнее улучшилось.

* * *

Жоффрей сидел в кабинете, подписывая массивную стопку документов, которую принесла Лиза. Внезапно без стука вошёл Бернар — как входил лишь в одном случае, когда новости не терпели церемоний.

— Шеф, есть информация, — сказал он, и по тону Жоффрей сразу понял: это не про бюджеты и не про графики.

Бернар положил на стол планшет, развернув экран. — Жермонтаз. ДТП. Погиб сегодня ночью под Тулузой. По лентам уже раскручивают версию про алкоголь. Источник мутный, но волна пошла.

Жоффрей пробежал глазами по сухим строкам, не меняясь в лице. Лишь пальцы на мгновение сильнее впились в край стола.

— Понял, — произнёс он спокойно. — Что предлагает пресс-служба?

— Пока молчат, — Бернар понизил голос. — Но рано или поздно кто-то вспомнит московский эпизод. Попробуют связать тебя с его гибелью хотя бы намёком. В таких историях людям важна не логика — им нужна картинка.

Он выдержал паузу. — Мы можем либо не реагировать, либо дать формальный жест: соболезнования, венок, присутствие представителя. Это отрежет спекуляции на входе.

Жоффрей медленно кивнул. Мышление работало почти механически, с холодной скоростью. — Жермонтаз, если мне не изменяет память, был племянником Фонтенака… архиепископа Тулузского? — уточнил он.

— Да, — подтвердил Бернар. — Фонтенак как раз и отправлял его в Москву: не столько «по линии миссии», сколько поговорить с тобой о «Нептуне». Проект его тревожил.

Жоффрей на мгновение прикрыл глаза. Слишком много линий сходилось в одной точке, и каждая отдавала политикой и ловушкой.

— Хорошо, — произнёс он. — Едем. Но без заявлений. Ни одного слова публично. Только присутствие и формальный жест.

— Принято, — Бернар собрал планшет. — Организую логистику и предупрежу службу безопасности.

Он уже развернулся, но задержался у двери. — Шеф… это не про сроки, — тише сказал он. — Это про следы. Я хочу зафиксировать кое-что отдельно и вынести из корпоративного контура. На хранение. К юристу.

Жоффрей не сразу ответил. — Рано, — произнёс он наконец. — Сначала я сам. Потом — юристы.

Бернар кивнул, но упрямство инженера в нём не исчезло. — Понял. Тогда до завтра.

И вышел слишком быстро — так уходят люди, уже принявшие внутреннее решение.

Когда дверь закрылась, Жоффрей несколько секунд сидел неподвижно. Потом взял телефон и открыл чат с Анжеликой. Такие вещи нужно говорить голосом.

Он набрал её номер. Она ответила почти сразу, весело, чуть запыхавшись. — Привет, милый! — радостно прощебетала она. — Поздравь нас, мы выбрали квартиру, на следующей неделе сделка!

— Поздравляю, — сказал Жоффрей мягко. — Слушай, у нас новость. Неприятная. Жермонтаз погиб. Сегодня ночью под Тулузой. Автокатастрофа.

На другом конце провода повисла тишина — не паника, а молчание, в котором она осмысливала услышанное. — Поняла… — тихо сказала Анжелика.

— Бернар считает, что нам лучше поехать на службу, — продолжил Жоффрей ровным тоном. — Чтобы никто не смог сыграть на том московском эпизоде. Это будет жест — не для него, а для людей. Для прессы. Для всех, кто ищет повод укусить.

Он сделал паузу, и голос его потеплел. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Только если сама готова. Я не хочу для тебя испытаний. И да… — он чуть усмехнулся, стараясь разрядить обстановку. — Никаких покойников в лицо. Всё будет спокойно. Но если тебе тяжело — скажи сразу.

Анжелика выдохнула, и в этом выдохе было всё: и остаток неприятных воспоминаний, и её упорство, и самое главное — их «мы». — Я поеду, — твёрдо сказала она. — С тобой — куда угодно. Хоть на край света. Тем более у меня появился повод побывать на родине моего мужа.

И уже мягче добавила: — Я не боюсь покойников. Я боюсь только одного — когда тебя нет рядом.

Жоффрей на секунду прикрыл глаза, будто это слово «рядом» стало для него щитом. — Тогда собирайся. Я пришлю машину. Спасибо, родная.

* * *

До Тулузы они добрались ночным рейсом. Лёгкий гул двигателей, мягкий свет салона, ровное дыхание стюардессы за перегородкой — всё это было похоже на кокон, временно отрезавший их от мира.

Анжелика дремала у окна, закутавшись в плед и положив голову на колени мужу. Жоффрей, о чём-то задумавшись, смотрел в иллюминатор. Его рука нежно гладила её по волосам.

Тулуза встретила их сухим, прозрачным воздухом и утренней синевой. Город был ещё сонным, но в центре уже чувствовалась особая, траурная атмосфера: машины с флажками, строгие костюмы, тихие разговоры у входов в кафе.

Служба должна была пройти в кафедральном соборе. Жоффрей выбрал простой сценарий: приехать заранее, войти без демонстрации, занять место не на первых рядах и уйти так же тихо.

Собор был огромным и прохладным. Камень хранил ночную свежесть. Пахло воском, цветами и чем-то древним, как будто воздух помнил тысячи чужих молитв.

Они вошли, когда люди уже рассаживались. Мелькнули лица, которые Анжелика распознавала инстинктивно: чиновники, сопровождающие, те, кто умеет улыбаться только глазами. Где-то сбоку вспыхнула камера — достаточно, чтобы почувствовать: за ними наблюдают.

Жоффрей не изменился в лице. Он просто чуть ближе придвинул Анжелику к себе, как будто тенью прикрывал её от этого внимания.

— Смотри на меня, — тихо сказал он ей на ухо. — Не на них.

Она кивнула.

Когда орган заговорил, звук прошёл по коже как волна. Речь священнослужителей была ровной, правильной — про служение, про слабость человеческую, про утешение. Анжелика слушала и думала о странном: как легко общество умеет «отмывать» людей после смерти. Какими бы они ни были при жизни, в храме их превращают в «уважаемых» и «достойных». А где в этой истории место для правды?

В середину зала вышел высокий мужчина в длинном сиреневой сутане. Анжелика сразу же поняла, что это и есть архиепископ Филипп Фонтенак.

Он выделялся сразу — высокий, седовласый, почти строгий в своей прямоте. Серебро волос подчёркивало резкие линии лица, а осанка была такой, будто он не просто стоит в храме — он держит в руках порядок и тишину. Не старик и не «чиновник в рясе». Скорее человек, который привык быть последней инстанцией — без крика и без суеты.

Фонтенак говорил с вдовой Жермонтаза, кивал кому-то из министерства… и вдруг поднял взгляд.

На Жоффрея.

Анжелика почувствовала это почти физически — как будто воздух стал плотнее. Взгляд архиепископа не был ни любопытным, ни оценивающим: долгий, внимательный, слишком спокойный. И почему-то — до странности знакомый. Такой же, каким Жоффрей иногда смотрел на неё, когда думал, что она не заметит: мягко, но будто видя глубже, чем принято.

Анжелика перевела глаза на мужа, пытаясь понять, видит ли он то же. Но лицо Жоффрея в этот момент было неподвижным — только сосредоточенность, никаких эмоций.

После службы, когда люди потянулись к выходу, к ним подошёл молодой священник и сдержанно произнёс:

— Монсеньор просит вас на пару минут. Если вам удобно.

Жоффрей кивнул и, взяв Анжелику за руку, пошёл за священником.

Комната для беседы была небольшой — скорее кабинет, чем церковная пристройка: стол, несколько стульев, шкаф с книгами, старый крест на стене. Тишина такая, что слышно, как где-то вдалеке шуршат шаги.

Фонтенак вошёл без свиты. Это уже многое значило: меньше протокола — больше намерения.

— Месье де Пейрак, — сказал он ровно. — Благодарю, что приехали. Это было… правильно.

— Монсеньор, — ответил Жоффрей уважительно, — мы с супругой приносим вам искренние соболезнования. Примите нашу поддержку в связи с кончиной вашего племянника.

Он на мгновение замолчал и продолжил:

— Между нами в России действительно произошёл неприятный эпизод… но он был исчерпан.

Фонтенак прервал его мягким жестом.

— Я знаю. И именно поэтому хотел сказать это лично.

Он перевёл взгляд на Анжелику, и его голос стал ещё спокойнее:

— Мадам, позвольте принести вам извинения за недостойный поступок моего племянника. Я надеюсь, вы сможете оставить это в прошлом.

Анжелика ожидала другого — холодного упрёка, вопросов, подозрений. Поэтому его слова её обескуражили. Она крепче сжала руку Жоффрея, словно проверяя: она правильно слышит?

Жоффрей ответил вместо неё — коротко, без лишних эмоций:

— Инцидент исчерпан, монсеньор. Вы напрасно беспокоитесь.

Фонтенак тихо выдохнул, будто отпуская что-то, что держал в себе с похорон:

— Я рад слышать. И рад, что всё закончилось… относительно мягко. Мой племянник был импульсивен. Импульсивность часто приводит к беде.

Жоффрей выдержал паузу — и сменил тон на деловой. В этом было привычное: он всегда отделял личное от того, что могло стать угрозой.

— Монсеньор, — произнёс он ровно, — Жермонтаз ведь не просто так оказался на чемпионате мира. Насколько мне известно, он должен был передать мне важную информацию — о моём проекте.

Фонтенак посмотрел на него пристально.

— Ваш проект… «Нептун». Вокруг него много разговоров. Порой слишком много.

— Разговоры меня не пугают, — спокойно ответил Жоффрей. — Меня пугают игры.

Архиепископ задержал взгляд на секунду, будто услышал в этих словах что-то своё.

— Тогда мы понимаем друг друга, — сказал он. — Я не вмешиваюсь в технику. Это не моя компетенция. Но епархия будет одной из площадок, где людям будут объяснять смысл проекта: общественные встречи, разъяснения, страхи, слухи… Всё то, что потом очень легко превращается в политический инструмент.

Он сделал паузу — и в этой паузе было что-то личное, почти болезненное.

— Я готов помогать там, где могу. И защищать правду. Вашу правду.

Фонтенак чуть наклонил голову, и голос его стал совсем тихим:

— Только прошу вас: держитесь подальше от сомнительных решений. В такие моменты даже честную фамилию можно испачкать — всего одной подписью.

Жоффрей смотрел внимательно, пытаясь понять: это предупреждение пастыря или разговор человека, который знает больше, чем должен знать.

— Почему вы вообще этим занимаетесь, монсеньор? — спросил он прямо. — Вы могли бы ограничиться молитвой.

Фонтенак медленно вдохнул — будто удерживал лишнее слово.

— Потому что я не люблю, когда честных людей делают удобными виноватыми, — произнёс он. — И потому что в Париже сейчас слишком часто произносят одно имя… там, где завтра внезапно появляются “проверки”.

Жоффрей чуть прищурился:

— Чьё имя?

— Клод, — сказал Фонтенак спокойно. — И каждый раз это звучит рядом с “общественным контролем” и “заботой о безопасности”.

Анжелика почувствовала, как внутри у неё щёлкнуло: слишком конкретно, чтобы быть случайностью.

Жоффрей выдержал короткую паузу.

— ДюПлесси? — спросил он ровно.

Фонтенак не подтвердил и не опроверг. Он просто отвёл взгляд в сторону окна — как будто пытался уйти от прямого ответа.

— Будьте осторожны, месье де Пейрак, — произнёс он наконец. — С теми, кто улыбается, когда завязывает узел.

Он встал, словно обозначая границу беседы:

— Вы останетесь в Тулузе?

— На день, — ответил Жоффрей. — Хотел показать супруге… дом.

— Замок де Пейраков, — тихо сказал Фонтенак. — Я был там много лет назад.

И вдруг улыбнулся — тепло, почти по-домашнему:

— Вы давно не были в родовом гнезде. Ему… действительно не хватает хозяйки.

Фонтенак посмотрел на Анжелику с той самой неожиданной нежностью — и ей снова показалось, что на неё смотрит не архиепископ, а Жоффрей: так же спокойно, так же внимательно, будто в этом взгляде есть право на близость.

— Тулуза — красивый и древний город, мадам, — добавил он уже деловито. — Если вам что-то понадобится, вы можете обратиться ко мне.

Жоффрей сделал короткий кивок.

— Благодарю, монсеньор.

Фонтенак задержал взгляд на нём — слишком долгий для обычного прощания. А потом сказал совсем тихо, будто самому себе:

— Берегите себя, Жоффрей.

Анжелика едва заметно вздрогнула. Он назвал его по имени — не “месье де Пейрак”.

Ошибка? Привычка? Или… знание?

Жоффрей тоже это услышал. Но не подал вида. Лишь крепче сжал руку жены, когда они выходили.

* * *

К замку они подъехали под вечер. Дорога уходила от города в сторону холмов и виноградников. Воздух был сухой, тёплый, пах травой и камнем.

Замок появился за поворотом, старинный, массивный, из светлого камня. По углам — четыре круглые башни. Вокруг — ров с водой: она отражала стены и небо, и от этого замок казался ещё выше. Перед въездом стояли два каменных обелиска — строгие, как караул.

Анжелика невольно замолчала. Внутри защемило: это было не похоже на красивую виллу или отель. Это был настоящий родовой дом, который пережил не одно поколение.

— Вот он, — сказал Жоффрей тихо. — мой дом, в котором прошло мое детство.

Во внутреннем дворе было прохладнее. Каменные плиты под ногами, арка, тяжёлая дверь с железными накладками. Где-то рядом журчала вода — то ли от фонтана, то ли от канала у рва.

Старый смотритель Жак, увидев подъезжающий автомобиль, выбежал из домика для прислуги и открыл ворота на которых красовался фамильный герб - две тёмные башни и солнце над ними. За смотрителем семенила его жена Барба, много лет служившая экономкой в замке. Жоффрей щедро им платил, хотя сам редко посещал родовой замок. В этот раз он с утра позвонил и предупредил, что приедет вместе с женой. Слуги почтительно поприветствовали хозяина с супругой и сказали, что все готово к их приезду.

Жоффрей поблагодарил их и вместе с Анжеликой направился в замок. Барба провожая их взглядом, повернулась к мужу и сказала:

- Блондинка с зелеными глазами, проклятие рода Пейраков!

-Уймись дура - рявкнул на нее Жак, - не проклятие а судьба. Продолжательница рода Пейраков.

Внутри замка находился высокий зал с камином. Стены украшали гобелены и несколько старых портретов. Мебель была простая, крепкая, без лишней роскоши: дерево, кожа, плотные ткани. Видно, что замок восстановили и привели в порядок, но было видно, что в нем давно никто не жил.

На портретах были изображены как мужчины, так и женщины, Анжелика остановилась у одного из портретов. Мужчина в старинном костюме смотрел на неё чуть в сторону — не в лоб, а так, словно видел дальше рамки. Шрам на лице был едва заметен, но именно он делал взгляд узнаваемым.

— Жоффрей… — тихо сказала она. — Он… похож на тебя.

Жоффрей посмотрел на портрет, потом на неё.

— В нашей семье некоторые черты… повторяются, — коротко ответил он.

Жоффрей провёл её дальше — через коридор с узкими окнами, где свет ложился полосами, как на старых картинах. Где-то в стороне была библиотека: стеллажи до потолка, запах бумаги, кожи и чуть-чуть пыли. На столе — старый глобус и чернильница. И рядом — современный ноутбук, аккуратно закрытый, как будто он здесь лишний.

Их комнаты были в крыле, которое смотрело на долину. Там пахло травами и тёплым деревом. Окна — высокие, с тяжёлыми ставнями. На полу — ковёр, не новый, но очень качественный. камин, на стене — семейный герб и девиз на старом французском, который Анжелика прочитать не смогла, но почувствовала смысл: стойкость, честь, дом.

Смотритель уже разжёг огонь. Дрова тихо потрескивали, от камня шло мягкое тепло. На низком столике стояли два бокала и открытая бутылка красного вина.

Анжелика повернулась к окну. За стеклом темнела вода рва и уходила в даль долина.

— Здесь красиво, — выдохнула она.

Жоффрей снял куртку и слегка небрежно повесил ее на старинное кресло, затем подошёл к Анжелике сзади, обнял её за талию, прижал к себе. Его подбородок коснулся её волос.

Анжелика еще минуту смотрела в окно, потом повернулась к мужу:

— Мне всё ещё странно, что ты… привёз меня сюда.

Жоффрей помолчал.

— Я давно должен был, — сказал он. — Просто… не было человека, с которым хотелось бы делиться этим местом.

Анжелика тихо улыбнулась и накрыла его ладонь своей.

— Теперь есть.

Он повернул голову и посмотрел на неё так, будто заново осознавал смысл этих слов.

— Есть, — повторил он. — И это до смешного меня пугает.

— Почему?

— Потому что всё, что мне дорого, в какой-то момент пытаются у меня забрать, — сказал он спокойно.

Анжелика чуть придвинулась ближе.

— Я не хочу быть твоей слабостью, я хочу поддерживать тебя и сделать тебя счастливым — сказала она.

Жоффрей коротко усмехнулся.

— Ты уже делаешь меня счастливым - прошептал он прикасаясь губами к её губам.

— Я устала, — призналась она прижимаясь к его груди.

Жоффрей поцеловал её в волосы.

— Тогда давай заканчивать этот день, — сказал он. — Здесь можно.

Он отступил от нее на шаг, протянул ей руку и они пошли в спальню.

В спальне было тихо. Толстые стены держали тепло и звук. Свет от настольной лампы ложился мягко, без резких теней. Кровать — большая, простая, с белым бельём и плотным покрывалом.

Анжелика прошлась по комнате, будто проверяя, реальность это или сон.

— Здесь… даже воздух другой, — сказала она.

— Здесь по другому дышится - ответил Жоффрей обнимая ее - ну что графиня де Пейрак, не боитесь провести ночь любви в старинном замке?

- Не в коем случае, граф де Пейрак - улыбнулась Анжелика - для меня главное, что ты рядом.

Анжелика подняла руку и коснулась шрама на его скуле. Осторожно, словно спрашивала разрешение.

— Я люблю тебя, — сказала она просто.

Жоффрей будто на мгновение перестал дышать. Потом наклонился и поцеловал её. Анжелика ответила сразу, обняв его за шею, прижимаясь всем телом.

Он снял с неё платье медленно, не спеша, как будто хотел запомнить каждое движение. Она помогала ему — пальцы дрожали, но не от страха: от того, что это было слишком настоящее.

Они легли на кровать, и толстые стены замка действительно отрезали их от остального мира.

Жоффрей шептал её имя так, будто боялся, что если произнесёт громче — всё исчезнет. Анжелика смеялась тихо, ловя его поцелуи губами.

Ночь в старом замке была долгой и тёплой. Огонь в камине постепенно затих, но им это уже было не важно — им было тепло в объятьях друг друга. Перед рассветом Анжелика проснулась и увидела, что Жоффрей нежно смотрел на неё.

— Любимый, что с тобой? — сонно улыбнулась она.

Жоффрей коснулся её щеки.

— Я всё ещё не привык, что ты моя, — сказал он тихо.

Анжелика притянула его к себе, прижалась и прошептала:

— Тогда привыкай.

И они вновь любили друг друга, а старый замок, хранящий память веков, молчаливо сторожил их покой, зная, какие испытания ждут впереди.

* * *

Поздно вечером Бернар вернулся в офис не через главный вход. Служебный коридор пах холодным металлом и химической чистотой.

Он остановился у двери редко используемой переговорной, достал из внутреннего кармана тонкий, почти невесомый конверт. Оглянулся и сделал шаг в сторону служебной лестницы — туда, где тише, где меньше стекла и случайных взглядов.

Глава 27

Август незаметно перетёк в сентябрь. «Нептун» съел Жоффрея почти целиком: звонки до рассвета, короткие совещания, папки с пометками, от которых пахло не бумагой — риском. Бернар Андижос держался рядом не как “подчинённый”, а как тень человека, который знает, где у системы слабое место. Он всё чаще задерживался в офисе до ночи, выходил не через главный вход, и в разговоре начали мелькать слова, которые не должны были звучать в их жизни: «доступы», «выгрузки», «протокол», «следы».

Анжелика узнавала об этом обрывками — из телефонных разговоров Жоффрея, из редких фраз Марго, которая вдруг стала говорить тише и смотреть внимательнее, будто сама не понимала, чего именно опасается.

И однажды Анжелика поймала себя на старой привычке — той, что, казалось, осталась в редакции: она стала запоминать даты. Не драматично, не нарочно — машинально, по-журналистски. Как будто заранее готовилась спорить не с людьми, а с чьей-то будущей версией событий.

В быту всё действительно стало тише — меньше суеты, меньше случайных людей, меньше слов. Но внутри у Анжелики было наоборот: будто где-то рядом медленно собиралась сила, и она ещё не знала, откуда придёт удар и кого он заденет первым.

Анжелика перешла на третий курс и почти перестала появляться в редакции: теперь её дни были заняты другим — более тихим и, как ей казалось, настоящим. Она обустраивала квартиру для мамы и брата: выбирала мебель, спорила с продавцами о тканях, подбирала свет, чтобы по вечерам в комнатах было тепло не только от ламп, но и от ощущения дома.

После поездки в Тулузу она взялась и за замок Пейраков. Ей хотелось, чтобы в этих старых стенах стало уютнее — не «музейно красиво», а по-живому. И ещё — ей хотелось сделать это в память об Анн-Мари. Анжелика не знала свекровь лично, но слишком часто слышала от Жоффрея, каким родным был для неё этот дом. В Анжелике проснулось упрямое желание: если прошлое нельзя вернуть, его можно хотя бы бережно поддержать.

Жоффрей не препятствовал. Он, наоборот, неожиданно легко уступал ей — и Анжелика ловила себя на том, что любит эти минуты больше любых признаний. Ей нравилось видеть, как он наблюдает за ней, когда она увлечена: зелёные глаза горят, голос становится увереннее, руки не дрожат. И ему это нравилось тоже — она замечала по тому, как мягче становился его взгляд.

В начале сентября ей все-таки удалось уговорить Жоффрея на отдых. На целых две недели они улетели на Мальдивы — в уединённую виллу, где был только океан, белый песок и они вдвоём. Конечно, Жоффрей иногда уходил в работу: он не мог полностью оставить всё на Андижоса, слишком многое завязано на нём. Но он старался не превращать отдых в командировку: закрывал ноутбук раньше, чем обычно, и возвращался к жене — будто каждый раз заново выбирал её вместо бесконечной гонки.

Анжелика чувствовала, как их любовь друг к другу растёт не скачком, а проявляется ежедневно — в мелочах. В том, как он поправлял ей прядь волос после купания. В том, как накрывал плечи полотенцем, если поднимался ветер. В том, как говорил «не спеши» — и это звучало не как приказ, а как забота.

И именно там, в этой мягкой тишине, у неё всё чаще появлялась одна мысль — почти пугающая своей нежностью: ребёнок. Ей казалось, что только так она станет для него «по-настоящему» женой, и они станут настоящей семьёй, которую никто не сможет разрушить интригами, заголовками, чужой волей. Жоффрей говорил ей простые вещи — что он любит её и так, что семья уже есть, что всё случится, когда должно случиться. Но Анжелика всё равно ловила себя на том, что прислушивается к себе слишком внимательно, ищет признаки, ждёт.

Беременность не наступала. Анжелика переживала, как переживают женщины, когда боятся назвать страх вслух. Даже сходила к врачу. Врач, выслушав её, улыбнулся спокойно и уверенно: с ней всё в порядке, времени прошло совсем мало, чаще всего всё происходит в течение года, и волноваться рано.

Анжелика кивала, благодарила — но тревога уходила не сразу. Просто становилась тише.

В октябре Жоффрею исполнялось тридцать три. Анжелика думала о подарке заранее — не потому, что он требовал внимания к датам, а потому что ей хотелось сделать то, что останется с ним надолго. Не вещь «для статуса», не дорогую игрушку, а знак — такой, который можно носить каждый день, даже когда слова заканчиваются.

Она долго искала, сомневалась, перебирала идеи… и в какой-то момент поняла: подарок должен быть простым. Мужским. И по-настоящему его.

В день рождения она не устроила шумного праздника. Только ужин для двоих — спокойный, домашний, без лишней суеты. И когда они остались одни, Анжелика достала маленькую коробочку.

— С днём рождения, — сказала она тихо и улыбнулась. — Я хотела, чтобы это было… только между нами.

Жоффрей посмотрел на неё внимательно — так, словно уже понял, что это не про цену.

Он открыл крышку. Внутри лежало кольцо. Простое, гладкое, без камней, без лишнего блеска. На небольшой плоской площадке — аккуратный знак: две башни и солнце. Всё очень сдержанно, почти строго.

— Герб, — произнёс Жоффрей и поднял на неё взгляд. — Ты серьёзно?

Анжелика кивнула.

— Да. Это обручальное. Я хочу, чтобы ты носил его всегда. Не как украшение, а как символ нашей любви и всегда глядя на него помнил что я рядом.

Она чуть помедлила и добавила мягче:

— И чтобы у нас был свой знак. На случай, если жизнь решит проверять нас на прочность.

Жоффрей хотел что-то сказать — привычно сухо, сдержанно — но не нашёл слов. Он просто взял кольцо, надел на палец и посмотрел на руку, будто проверяя, как оно «сидит».

— Оно тебе идёт, — тихо сказала Анжелика.

Жоффрей усмехнулся, но в этой усмешке не было иронии.

— Ты выбрала идеальный способ привязать меня к себе, — сказал он. — Без цепей.

Анжелика улыбнулась — и вдруг стала серьёзной.

— Там есть одна деталь, — сказала она. — Невидимая для всех, кроме нас. Она взяла его руку, повернула кольцо чуть к свету. — Три маленькие точки. Я попросила сделать их так, чтобы их почти не было видно на металле, но чтобы они появлялись на оттиске.

Жоффрей пригляделся и спросил:

— Зачем?

Анжелика посмотрела прямо в его глаза.

— Потому что это будет означать три слова, которые я хочу, чтобы ты знал всегда. Даже если я далеко. Даже если мы не можем говорить. Она сказала медленно, будто ставила каждое слово на место: — «Я. Тебя. Люблю».

Жоффрей на мгновение замер. Потом взял её руку и три раза нежно поцеловал в тыльную сторону ладони. У Анжелики защипало глаза.

— Спасибо любимая, — тихо сказал он - это самый дорогой подарок, который мне когда-либо дарили. Я обещаю, что это кольцо будет всегда со мной, либо на пальце, либо возле сердца на цепочке.

Анжелика улыбнулась, потянулась к нему и поцеловала — коротко, по-домашнему. Жоффрей ответил сразу, притянул её ближе, и в этом движении было больше любви, чем в любых торжественных тостах.

Он не стал говорить много. Просто обнял её так, как обнимают, когда словами уже не нужно подтверждать главное. Анжелика уткнулась лбом ему в плечо.

— Присядь, — сказал Жоффрей, не отпуская её руки. — Я сейчас.

Он ушёл на кухню и вернулся с двумя бокалами красного вина, которое любила Анжелика. Поставил бокал перед ней, рядом — тарелку с фруктами, которые сам нарезал неровно, но старательно. Анжелика улыбнулась: когда Жоффрей делал что-то бытовое, он становился особенно живым.

— Ты правда будешь носить его всегда? — спросила она, кивая на кольцо.

— Я уже ношу, — ответил он и чуть приподнял руку. — Видишь? У меня плохая привычка быстро привыкать к хорошему.

Анжелика тихо рассмеялась и коснулась его пальцев.

— Тогда это моя самая удачная “инвестиция”.

Жоффрей посмотрел на неё внимательнее.

— А ты всё переводишь в цифры, — произнёс он с лёгкой насмешкой. — Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты умеешь быть сильной и нежной одновременно. Обычно люди выбирают одно.

Он поднял бокал.

— За тебя.

— За нас, — поправила Анжелика.

Он согласился, едва заметно кивнув.

Они сидели рядом на диване в гостиной, лицом друг другу и говорили обо всем. Казалось они ни как не могли наговориться. Вино было тёплым, в комнате — спокойно. Анжелика ловила момент, как ловят солнечный луч: аккуратно, чтобы не спугнуть.

Внезапно их умиротворенность прервали.

Телефон Жоффрея, лежавший экраном вниз на столе, коротко завибрировал. Он не посмотрел сразу. Сделал вид, что не заметил. Но вибрация повторилась — уже настойчивее.

Анжелика замерла. Она не любила, когда работа врывалась в их вечера. Но ещё меньше она любила то выражение лица, которое иногда появлялось у Жоффрея — когда он заранее понимает: новости плохие.

Он всё-таки взял телефон. Глянул на экран. На секунду его взгляд стал жёстче, как будто внутри сработал переключатель.

— Бернар, — сказал Жоффрей. — Слушаю.

Анжелика слышала только обрывки.

— …да, я понимаю… — …нет, в переписке я это не оставлял… — …я хочу зафиксировать отдельно… — голос Бернара стал ниже. — Это уже не “техника”, шеф. Это похоже на чужие руки в наших бумагах.

Жоффрей выпрямился.

— Никаких резких шагов, — сказал он жёстко. — Завтра утром — ко мне. Лично. И без героизма.

Пауза.

— Понял, — ответил Бернар. — До утра.

Связь оборвалась.

Жоффрей посмотрел на экран так, будто там мог появиться ответ на вопрос, который он ещё не успел сформулировать.

Он отключился и положив телефон обратно на столик сделал большой глаток теплого вина.

Анжелика молча ждала. Она знала: Жоффрей скажет сам, когда сочтёт нужным. Он не любил, когда из него вытягивают.

— Ничего страшного, — произнёс он наконец и попытался улыбнуться. Получилось не сразу. — Просто… Ришар опять не сдал отчёты по проектам. Сказал, что не успел, хотя раньше свои должностные обязанности выполнял безукоризненно.

— И это всё? — осторожно спросила Анжелика.

Жоффрей кивнул.

— Судя по выражению твоего лица, это тебя встревожило? Но я не могу понять почему. Сотрудник не успел подготовить отчёты — разве такого никогда раньше не случалось?

— Для руководителей отделов — не свойственно, — ответил Жоффрей задумчиво. Затем, взяв её в охапку, посадил к себе на колени. — Всё хорошо, любовь моя. Завтра всё уладим. А сегодня давай не будем говорить о работе. Сегодня я только твой.

Он прижался губами к её виску, и Анжелика закрыла глаза, вдыхая знакомый запах: древесные ноты его парфюма, тепло кожи, едва уловимый оттенок бумаги и чернил — след долгих часов в кабинете.

Ночью Анжелики приснился странный сон, они с Жоффреем стояли посреди поля, друг напротив друга, внезапно между ними по земле пошла трещина, которая с каждой секундой разрасталась, отдаляя их друг от друга. Анжелика тянула к нему руки, звала его, но он отдалялся все дальше, пока тьма окончательно не поглотила его.

Она вздрогнула и проснулась, Жоффрей спал рядом обняв ее и прижавшись губами к ее щеке. Отогнав от себя плохие мысли и предчувствия Анжелика развернулась к нему лицом, положила голову ему на грудь, почувствовав его тепло и присутствие и снова крепко заснула.

* * *

Утро после дня рождения началось непривычно спокойно. Анжелика проснулась первой и какое-то время просто лежала, слушая ровное дыхание Жоффрея. На его руке, на безымянном пальце, поблёскивало кольцо — строгая гладкая полоска, и на ней едва различимый знак. Она удовлетворенно улыбнулась. Она не просто верила, она знала, что этот символ ее любви к нему теперь всегда будет вместе с ним.

Несмотря на будний день, Жоффрей проснулся позже обычного, Анжелика к этому времени уже приняла душ и перед зеркалом заплетала свои длинные густые волосы в толстую французскую косу.

Жоффрей украдкой любовался женой, через полупрозрачный халат выделялось кружевное белье на идеальной фигуре, стройные ноги, Он поймал себя на мысли, что она прекрасна в любом наряде и без него. Идеальная женщина, расцветающая под его руками.

Анжелика почувствовала его взгляд, повернулась, одарила мужа обворожительной улыбкой, он, не вставая постели протянул к ней руки и притянув к себе, жадно поцеловал.

- Доброе утро, соня! - засмеялась Анжелика.

- Доброе утро! Я думал, ты обрадуешься, что я не бегу стремглав на работу, когда ты еще спишь? - с деланным упреком спросил Жоффрей.

- Очень рада! Приятно, что хотя бы сегодня я у тебя на первом месте!

- Ну раз уж месье граф, вы сегодня никуда не спешите, может позволите мне поехать с вами к вам на работу? А то я была там всего несколько раз набегами.

Жоффрей даже немного удивился:

- Тебе хочется умирать от скуки слушая доклады моих подчиненных?

Анжелика внезапно изменилась в лице и встревожено посморела на мужа.

Жоффрей заметил эти изменения и встревоженно спросил:

- Что случилось?

-Мне приснился дурной сон - решила признаться она - Жоффрей, у меня плохое предчувствие.

Анжелика замерла, подбирая слова. Она не любила делиться снами — они часто казались ей слишком хрупкими, почти стыдными в своей откровенности. Но сейчас молчание было бы предательством.

— Мы стояли посреди поля… — начала она тихо, глядя не на Жоффрея, а куда‑то сквозь него, в то ночное видение. — Друг напротив друга. А потом земля вдруг треснула между нами. Трещина разрасталась, и ты… ты отдалялся. Я звала, тянула руки, но ты всё дальше, пока тьма не поглотила тебя.

Она вздрогнула, словно снова переживая тот момент, и невольно сжала его ладонь.

Жоффрей молча притянул её к себе, укрыв обеими руками, как будто мог заслонить от любого кошмара. Его дыхание согревало её висок.

— Это всего лишь сон, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Просто обрывки мыслей, уложенные в ночные картинки. Ничего больше.

— Я знаю, — прошептала Анжелика, уткнувшись в его плечо. — Но ощущение… такое ясное. Как будто предупреждение.

— Предупреждение о чём? — Жоффрей чуть отстранился, чтобы видеть её глаза. — Что мы вдруг перестанем слышать друг друга? Что я уйду и не вернусь? — Он улыбнулся, но в улыбке не было насмешки, только тёплая уверенность. — Посмотри на меня. Я здесь — рядом с тобой. И останусь здесь, что бы ни случилось. Ни одна трещина, ни одна тень не смогут нас разлучить, если мы сами этого не позволим.

Она попыталась улыбнуться, но тревога всё ещё дрожала в глазах.

— Ты всегда знаешь, что сказать, — вздохнула Анжелика. — Но мне хочется… не просто слушать твои слова. Хочется чувствовать, что я могу быть рядом. По‑настоящему. Не только дома, не только в тишине.

Жоффрей задумчиво провёл пальцем по её щеке.

— Тогда давай сделаем шаг к этому. Сегодня.

— Какой шаг?

— Научу тебя водить, — сказал он просто. — Ты ведь давно хотела. А теперь — самое время.

Анжелика удивлённо подняла брови:

— Сейчас? Но у тебя работа…

-Я думаю в, моем плотном расписании найдется время для любимой жены — перебил он мягко, — и я хочу, чтобы ты научилась водить. Ты ведь давно об этом говорила.

Анжелика слегка удивилась:

— Правда? Ты серьёзно?

— Абсолютно. Это не просто прихоть. Автомобиль — это свобода, независимость. Ты сможешь сама планировать свои поездки и ни от кого не зависеть.

Он чуть улыбнулся:

— Понимаю, что сейчас у тебя всё организовано, но… иногда ведь хочется просто взять и поехать, куда глаза глядят. Без предварительных звонков, без согласований.

— Да, было бы здорово, — задумчиво произнесла Анжелика.

— Вот и решено. Но с двумя условиями, — Жоффрей поднял указательный палец. — Первое: ты пройдёшь полноценное обучение, будешь строго соблюдать правила. Безопасность — не шутка. И второе… — он взял её за руку, — пообещай, что будешь сообщать мне, куда едешь и когда планируешь вернуться. Не для контроля, а чтобы я не переживал.

Анжелика тепло улыбнулась:

— Обещаю. И спасибо, что поддерживаешь.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя уверенно в любой ситуации. А умение водить — это ещё один шаг к этой уверенности.

Он слегка сжал её пальцы:

— К тому же… — в его глазах заплясали озорные искорки, —ты же просила сегодня поехать со мной на работу? Так вот: сегодня и начнём. Проедем вместе — ты за рулём, я рядом. Только сначала заглянем в тихое место, где можно попробовать первые манёвры без потока машин.

Анжелика замерла, в глазах вспыхнул восторг, смешанный с лёгкой тревогой:

— Прямо сегодня? Но я же совсем не умею…

— Именно поэтому я буду рядом, — спокойно перебил Жоффрей. — Я не брошу тебя одну в потоке. Сначала прокатимся по пустой площадке — я знаю отличное место за Булонским лесом, там тренируются новички. Потом до моего офиса поедем по тихим улицам, а на оживлённые будем выходить постепенно. Шаг за шагом. Доверься мне.

Она глубоко вдохнула, кивнула и с внезапной решимостью произнесла:

— Едем скорее!

* * *

В компанию они приехали уже к обеду. Анжелика не часто бывала в корпорации Жоффрея, поэтому появление графини де Пейрак вызвало у сотрудников живой интерес. Женщины перешёптывались у кофе‑машин, мужчины украдкой оглядывались, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Жоффрей гордился женой. Ему нравилось видеть, как мужчины смотрят на неё, но он знал: она принадлежала только ему. В её присутствии даже строгий офисный интерьер — стеклянные перегородки, хромированные светильники, стены с интерактивными панелями — словно наполнялся теплом.

Он проводил две срочные встречи, настойчиво приглашая Анжелику остаться в кабинете, но она предпочла осмотреться. Здание корпорации — 68‑этажный небоскрёб на авеню Шарля де Голля — поражало масштабом.

Анжелика неспешно прогуливалась по этажам: огромные опен‑спейсы с эргономичными креслами и мониторами, колл‑центры, где менеджеры в наушниках обсуждали условия контрактов, ловко переключаясь между французским, английским и арабским, закрытые кабинеты с лаконичными табличками: «Финансы», «Логистика», «R&D», «Юридические вопросы», переговорные с панорамными окнами и столами из цельного дуба.

Только сейчас она осознала, какую огромную работу проводит её муж, чтобы этот механизм работал как часы. Каждый сотрудник, каждый звонок, каждый документ — всё было частью сложной системы, где сбой одного звена мог повлечь последствия для сотен людей.

Ален Ришар так и не появился. Жоффрей, привыкший к дисциплине, лично отправил ему несколько сообщений в корпоративный мессенджер SecureLink и совершил три звонка — без ответа.

Как человек, привыкший оперативно принимать решения, он передал все полномочия Ришара его заместителю, взял под личный контроль проект «Нептун», который вступал в критическую фазу: через неделю предстояло проводить первые испытания прочности. Также поручил начальнику службы безопасности Клоду Маре выяснить, что случилось с Ришаром. При этом Жоффрей не ограничивал его в способах получения информации — лишь потребовал результата до конца недели.

— Клод, — сказал Жоффрей в телефон. — Мне нужна полная выгрузка по доступам к пакету “Нептуна”. И по служебным проходам на моём этаже. За последние две недели.

На том конце не спросили “зачем”.

— Принято, — спокойно ответил Маре. — Сделаем по протоколу. И… не рекомендую сегодня дергать систему. Пусть думают, что мы не заметили.

Вечером у супругов было запланировано посещение благотворительной ретро‑выставки «Classiques d’Autrefois» в Гран‑Пале. Выставка, организованная фондом Les Amis de l’Automobile, собирала средства на реставрацию исторических зданий в Нормандии.

Перед благотворительным вечером Жоффрей с Анжеликой заехали в офис на двадцать минут — подписать срочные бумаги и забрать папку по «Нептуну». Анжелика ждала его в машине, сидя за рулем, они решили опять потренироваться в вождении. Анжелика оказалась способной ученицей, а Жоффрей хорошим учителем. Из офиса Жоффрей вышел без документов, Анжелика удивлённо спросила:

- А где бумаги?

- Не успел забрать, вечер начинается, там будут первые люди страны, не вежливо будет опаздывать - Жоффрей сжал ее руку - Оставим все рабочие вопросы на завтра.

Анжелика надела красное платье в пол — шёлковое, с асимметричным кроем и кружевной отделкой по лифу. Оно изысканно облегало фигуру, подчёркивая линию плеч и талию. В ушах — скромные бриллиантовые серьги, на запястье — тонкий браслет Cartier.

В просторном зале Гран‑Пале, залитом мягким светом хрустальных люстр, их сразу узнавали: министры и дипломаты вежливо склоняли головы, бизнесмены искали повода завести разговор, журналисты делали незаметные снимки.

Жоффрей держал дистанцию идеально: вежливость, контроль, точность. Но руку Анжелики не отпускал — даже когда разговаривал с министрами и партнёрами. Его ладонь на её талии была не жестом владения, а молчаливым «я здесь».

— Вы прекрасны, мадам де Пейрак, — сказала одна из женщин — Селин Валуа, глава фонда Les Amis de l’Automobile. Она задержала взгляд на Анжелике чуть дольше, чем требовалось для светской любезности.

Анжелика улыбнулась — так, как училась: спокойно, уверенно, без вызова.

— Спасибо. Это заслуга моего мужа, — ответила она мягко и перевела взгляд на Жоффрея.

Он посмотрел на неё и едва заметно улыбнулся, чуть плотнее прижав руку к её талии.

Через некоторое время к ним подошёл мужчина лет пятидесяти в чёрном костюме . Голова наполовину облысела, но остававшиеся волосы были аккуратно зачёсаны назад. Он вежливо поклонился:

— Месье де Пейрак, мадам, — голос низкий, с едва уловимым южным акцентом. — Я Конан Беше. Представляю группу, которая помогает епархии в общественных проектах.

Жоффрей кивнул, не спеша начинать разговор.

— Слушаю.

Беше улыбнулся — так, будто улыбка у него была частью профессии. Зубы безупречно белые, движения плавные, рассчитанные.

— Сейчас многие боятся крупных проектов, особенно тех, что связаны с морем и энергетикой. Люди хотят прозрачности. Понимаете, о чём я?

— Понимаю, — спокойно ответил Жоффрей. — Прозрачность — это основа. Именно поэтому мои проекты живут дольше заголовков.

— Любопытно, — сказал Беше как бы между делом. — В теме “Нептуна” очень активен Клод дюПлесси. У него редкий талант: появляться там, где скоро будет “проверка”.

Анжелика поймала взгляд Жоффрея. Его лицо не выражало эмоции, только холодное спокойствие.

Беше задержал взгляд на его руке — на кольце из матовой платины с гербом Пейраков. На секунду, едва заметно. Потом снова посмотрел на Анжелику — в глазах мелькнуло что‑то, похожее на оценивающий интерес.

— Хорошего вечера, месье Беше, — сказал Жоффрей, мягко, но недвусмысленно завершая разговор. — Если у вас будут вопросы по проектам — направляйте официально. Через секретаря.

Они с Анжеликой направились к выходу. Уже у дверей она обернулась — и уловила на лице Беше злобную ухмылку, быстро скрытую за маской учтивости.

— Что‑то не так? — спросил Жоффрей, заметив её взгляд.

— Не знаю… — Анжелика чуть помедлила. — Он смотрел на тебя… как будто искал слабое место.

Жоффрей сжал её ладонь:

У меня есть только одно слабое место. И оно сейчас держит меня за руку.

Телефон Жоффрея ожил в третий раз — и на этот раз это был не звонок, а короткое служебное сообщение.

“Инцидент. Здание. Служебная лестница.”

Жоффрей прочитал и не сразу поднял голову.

Анжелика увидела в его лице недоумение и немой вопрос. В ее сердце подкралась тревога.

— Что там? — спросила она.

— Бернар, — ответил он коротко. И уже другим голосом добавил: — Я еду.

Он не сказал что случилось. И это молчание было хуже любого ответа.

Глава 28

"В мире, где правят деньги, дружба — это риск" Оноре де Бальзак

Дорога в Maison Peyrac Développement казалась бесконечной. За окном автомобиля Париж жил своим привычным, вальяжным ритмом: мягко сияли огни витрин, в поздних кафе звенела посуда, редкие прохожие кутались в пальто. Жоффрей до белизны в костяшках сжимал руль, глядя только на дорогу. Анжелика молчала, боясь спугнуть остатки надежды, но про себя, как молитву, повторяла одно: «Господи, только бы не самое страшное…»

У главного входа в башню реальность настигла их безжалостным светом полицейских мигалок. Желтая лента оцепила вход. Администратор с застывшей, неуместной от шока улыбкой что-то объяснял жандармам. Увидев машину шефа, к ним тут же направился Маре. Его лицо в свете ламп казалось серым.

— Месье де Пейрак, — Маре замялся, подбирая слова. — Полиция уже наверху. Они говорят…

Жоффрей оборвал его взглядом — острым, как лезвие.

— Что с ним? Он жив? — голос Пейрака был непривычно глухим, лишенным его обычной властности.

Маре ничего не ответил. Он лишь медленно, с тяжелым вздохом, качнул головой.

Земля ушла у Анжелики из-под ног. К горлу подкатил липкий ком тошноты, хотя они еще даже не переступили порог. Она почувствовала, как под ее ладонью напряглись мышцы на руке мужа — он стал твердым как камень. Анжелика вцепилась в него крепче, пытаясь то ли удержать его от необдуманного шага, то ли самой найти опору.

— Где? — коротко бросил Жоффрей.

— Служебная лестница. Между этажами, — Маре указал вглубь холла. — Камеры выгружены, логи доступов у нас. Если прикажете, я передам всё следователю.

— Разумеется.

Внутри башня встретила их стерильной чистотой. Здесь не было следов борьбы или хаоса, только яркий, бездушный свет люминесцентных ламп. Но когда они подошли к дверям лестничного пролета, в нос ударил густой запах: смесь моющего средства, холодного камня и железа. Металлическая нотка была едва уловимой, но Анжелика знала — так пахнет кровь.

— Простите, месье, дальше нельзя, — преградил путь полицейский. — Работают криминалисты.

— Это владелец здания и близкий друг погибшего, — попытался вмешаться Маре, но офицер был непреклонен.

— Только до порога. Прошу вас.

С этой невидимой черты Анжелика увидела его. На каменной площадке, залитой светом переносных прожекторов, под белым полотном лежало тело. Из-под края ткани тянулся длинный, неровный багровый след — словно кто-то пытался ухватиться за ускользающую жизнь.

Один из техников в латексных перчатках молча поставил рядом желтый маркер с цифрой и щелкнул затвором камеры. Вспышка на мгновение ослепила Анжелику.

— Опознание проведем позже, — смягчился полицейский. — Сейчас ничего нельзя трогать. Месье де Пейрак, нам нужно будет задать вопросы. Формально. Завтра в участке, в любое удобное время.

Жоффрей не слышал. Он смотрел на белую ткань так, словно ждал, что Бернар сейчас поднимется и назовет всё это дурной шуткой. — Вы выяснили, что случилось? — наконец спросил он.

— Пока эксперты склоняются к несчастному случаю. Точнее скажет вскрытие. Нам нужно изъять документы и ноутбук погибшего. Мы можем получить доступ в его кабинет?

Жоффрей лишь отстраненно кивнул, и Маре увел полицейских в сторону лифтов.

В этот момент в холл ворвалась Марго. Она пролетела мимо охраны, не замечая лент и запретов. Лицо ее было мертвенно-бледным, а глаза — сухими и пустыми. Оцепенение шока еще не сменилось болью.

— Где он?! — она вцепилась в рукав первого попавшегося сотрудника. — Где Бернар?!

Увидев Жоффрея, она бросилась к нему, как к последнему оплоту истины:

— Скажи, что это ошибка! Жоффрей, скажи им!..

Анжелика перехватила ее, мягко обняв за плечи. Марго была горячей, будто в лихорадке.

— Марго… — тихо прошептала Анжелика — Прости. Нам очень жаль.

И Марго сломалась. Громкий, судорожный всхлип разорвал тишину коридора. Она осела на пол, закрыв лицо руками. Анжелика опустилась рядом, прижимая подругу к себе. Это не были просто слезы — это был крик вырванного с корнем сердца. Жоффрей стоял рядом, не в силах пошевелиться. Он потерял не просто сотрудника — ушла часть его мира, человек, которому он доверял больше, чем себе.

Пока полиция отвлеклась на формальности, а Жоффрей застыл в тяжелом раздумье, профессиональное чутье Анжелики сработало быстрее эмоций. Тот кровавый след… он выглядел странно. Убедившись, что на нее никто не смотрит, она в одно мгновение, несмотря на вечернее платье и каблуки, скользнула под ленту. Щелчок камеры смартфона — и она уже снова рядом с Марго, пряча телефон в ладони.

— Марго, милая, посмотри на меня, — Анжелика взяла лицо подруги в руки. — Мы едем домой. К нам. Я не оставлю тебя одну.

— Куда мне ехать?.. — прошептала Марго. — Я не смогу войти в наш дом. Там всё напоминает о нем.

— К нам, — отрезал Жоффрей. Его голос вернул себе стальную уверенность, хотя в глазах все еще стояла невыносимая боль.

* * *

Дома, когда Марго наконец уснула в гостевой комнате, Анжелика спустилась в гостиную. Жоффрей стоял у окна, не снимая пиджака. Париж за стеклом медленно окрашивался в нежно-розовые тона рассвета.

Анжелика подошла со спины и обняла его, прижавшись лбом к его лопаткам. Жоффрей накрыл её ладони своими и сжал их так сильно, словно боялся, что она исчезнет.

— Спасибо, что была с ней, — глухо произнес он. — Я должен был его уберечь. Я знал, что ситуация с «Нептуном» опасна. Бернар предупреждал, что документы подложные, а я… я хотел проверить всё сам.

— Ты не виноват, Жоффрей, — Анжелика обошла его и мягко коснулась ладонью его щеки, очерчивая линию шрама. — Ты не можешь контролировать чужую злобу.

— Виноват, — выдохнул он, притягивая её к себе и зарываясь лицом в её волосы. — Твоя поддержка — это всё, что у меня осталось сейчас.

Анжелика чуть отстранилась и достала телефон. — Посмотри. Я сняла это там.

На экране смартфона в резком свете ламп было написано что-то похожее на «Y» или недописанную букву, "К", выведенную кровью на полу. Начало линии было густым, глубоким, оставленным с нечеловеческим усилием, а «хвостики» буквы истончались, дрожали, обрываясь там, где жизнь окончательно покинула пальцы Бернара.

Жоффрей замер. Его зрачки сузились, превратившись в две ледяные точки. Он с уверенностью произнес:

— «К»... — прошептал он, и его голос стал пугающе холодным. — Клод.

— Клод ДюПлесси? — Анжелика почувствовала, как по коже пробежал мороз.

— У него не было иного выхода, — Жоффрей сжал край стола так, что дерево жалобно треснуло. — Бернар нашел доказательства его махинаций. Клод знал: если эти папки попадут ко мне, его ждет тюрьма. Он убил его, чтобы заставить замолчать. Но Бернар заговорил даже после смерти.

Жоффрей поднял взгляд на жену. В нем больше не было растерянности — только выверенная, беспощадная решимость.

— Клод совершил свою последнюю ошибку, — тихо произнес он. — Он думал, что стер все следы. Но он оставил этот автограф. И я клянусь тебе, Анжелика: он заплатит за каждую секунду боли, которую причинил Бернару и Марго.

Анжелика теснее прижалась к нему, пытаясь своим теплом унять тот ледяной холод, что начал исходить от мужа. Она знала, как страшен может быть Жоффрей в своем гневе, и это знание рождало в душе смутную тревогу.

— Я прошу тебя, — прошептала она, заглядывая в его потемневшие, почти черные глаза, — только не делай поспешных выводов. Не позволяй ярости вести тебя. Обещай мне, что ты не примешь импульсивных решений, пока мы не будем знать всё наверняка.

Жоффрей на мгновение закрыл глаза, делая глубокий вдох, словно усмиряя внутреннего зверя, жаждущего немедленной расправы. Когда он снова посмотрел на жену, его взгляд был чист и пугающе расчетлив. Он утвердительно кивнул, и его рука нежно, но крепко сжала её плечо.

— Ты же знаешь, родная, импульсивность никогда не была моим правилом, — его губы коснулись её лба в мимолетном, почти сакральном поцелуе. — Поверь, прежде чем сделать следующий шаг, я выстрою этот маршрут до миллиметра. Мой удар не будет случайным. Он будет взвешенным, точным и окончательным.

Анжелика кивнула, на мгновение успокоенная его тоном. Они оба смотрели на экран телефона, где кровавая буква «К» сияла в первых лучах рассвета как приговор. В этот час ни Жоффрей, ведомый жаждой справедливости, ни Анжелика, доверяющая своему чутью, не сомневались в том, кто их враг.

А за окном Париж окончательно стряхнул с себя остатки ночи. Город просыпался, равнодушный к тайнам, запертым в стенах Maison Peyrac Développement, и к войне, которая только что была объявлена в этой тихой гостиной.

* * *

Утро следующего дня началось с информационного взрыва. Заголовки пестрили интригующими фразами: «Трагедия в империи самого богатого человека Франции», «Роковой несчастный случай в Maison Peyrac Développement. Журналисты смаковали подробности, намеренно оставляя лазейки для слухов. В самой компании воцарился ледяной ужас. Чтобы пресечь панику, Жоффрей обратился к сотрудникам по видеосвязи — его голос был ровным, а лицо — непроницаемым, как маска, хотя в глубине глаз застыл холод.

Телефон Жоффрея не умолкал. Акционеры, словно стервятники, кружили над проектом. Их интересовали не человеческие факторы и не гибель человека, бывшего правой рукой Пейрака, а котировки акций и репутационные риски. — Всё под контролем, господа, — в десятый раз повторял Жоффрей, едва сдерживая презрение. — Расследование не затронет основные активы.

Среди этого хаоса звонок из полиции показался почти избавлением. Следователь ждал его к трем.

Следователь Марк Бурье встретил Пейрака в кабинете, где пахло старой бумагой и дешевым кофе. Он не заставил Жоффрея ждать — такие люди, как Пейрак, ценят время, и Бурье это понимал.

— Кофе? Чай? — предложил следователь.

— К делу, месье Бурье, — Жоффрей сел напротив, выпрямив спину.

— Как пожелаете. Я Марк Бурье, веду дело о гибели Бернара Андижоса. Пока ваш статус — руководитель компании. Мы фиксируем обстоятельства. Согласны?

— Согласен.

Бурье начал с простых вопросов, но Жоффрей чувствовал, как за этой простотой скрываются капканы.

— Конфликты? Давление? — монотонно перечислял Бурье.

— Только профессиональные споры, — чеканил Жоффрей. — Я ценил его за умение возражать.

Бурье перевернул страницу протокола, и атмосфера в кабинете мгновенно изменилась. Воздух словно стал гуще, пропитавшись напряжением.

— Теперь о проекте «Нептун», — произнес следователь, не поднимая глаз. — Вы понимаете, почему я спрашиваю.

Жоффрей не шелохнулся. В его взгляде появилось то особое выражение, которое Анжелика называла «режимом контроля»: абсолютная собранность и отсутствие лишних эмоций.

— Для протокола: дайте краткое описание проекта, — попросил Бурье.

Жоффрей заговорил не как бизнесмен из пресс-релиза, а как инженер, знающий каждую деталь своего детища:

— «Нептун» — это флагманский проект Maison Peyrac Développement в области морской энергетики. Пилотный комплекс на базе приливной энергии. Мы проектируем и устанавливаем глубоководные турбины, строим береговую инфраструктуру и интегрируем всё это в общую энергосеть страны. Это технологический прорыв, но у него колоссальная регуляторная нагрузка.

Жоффрей сделал короткую паузу, подчеркивая весомость своих слов.

— Мы обязаны соблюдать жесточайшие протоколы: от многослойных экологических исследований до сложнейших гидродинамических моделей. Расчёты штормовой устойчивости и испытания материалов на коррозию проходят под прямым надзором государственных ведомств. В «Нептуне» нельзя полагаться на интуицию. Любая, даже малейшая бумажная ошибка мгновенно превращается в юридическую катастрофу и блокировку лицензий.

Бурье что-то быстро помечал в блокноте.

— То есть, основная зона риска — это именно документация?

— Документация и строгое соблюдение процедур, — подтвердил Жоффрей. — Именно поэтому за этот сектор отвечают только самые доверенные лица.

— И тем не менее, — Бурье наконец поднял взгляд, — состав руководства проектом недавно изменился. До Бернара Андижоса документацией занимался Ален Ришар, руководитель отдела отчетности. Что заставило вас произвести замену в такой критический момент?

Жоффрей ответил уверенно, ни секунды не колеблясь:

— Обстоятельства непреодолимой силы. Ришар перестал выходить на связь, а позже наша служба безопасности выяснила, что он экстренно госпитализирован. Тяжелая форма пневмонии с осложнениями. Ждать его выздоровления мы не могли — сроки сдачи очередного этапа поджимали, а государственные комиссии не знают слова «отсрочка». Я принял решение передать все материалы Бернару. У него был необходимый уровень допуска и мой абсолютный кредит доверия.

Бурье задумчиво прикусил колпачок ручки.

— И Бернар за эти несколько дней не выражал обеспокоенности? Не говорил о вмешательстве в файлы или подлогах?

Жоффрей на мгновение помедлил. Он не хотел давать следствию зацепку, пока сам не изучил документы, оставленные Бернаром.

— В проектах такого масштаба рабочие споры — это норма, — ровно ответил он. — Но о преступных действиях мне ничего не известно.

Бурье захлопнул папку.

— Месье де Пейрак, — он посмотрел Жоффрею прямо в глаза, — если вы кого-то подозреваете... не стоит играть в одиночку. Это может быть опасно.

— Я учту, — ответил Жоффрей, поднимаясь.

Когда за Пейраком закрылась дверь, Бурье задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Непрост, — прошептал он. — Слишком непрост. Мы столкнулись с достойным игроком.

Похороны состоялись через неделю. Следствие официально подтвердило: это было убийство. Марго казалась тенью самой себя. Она отказалась оставаться в пентхаусе, выбрав одиночество в своей квартире. На церемонии она стояла, вцепившись в руку Анжелики, а когда гроб начали опускать, из ее груди вырвался звук, похожий на стон раненого зверя.

Жоффрей стоял поодаль, прямой и неподвижный. Лишь сцепленные за спиной пальцы, побелевшие от напряжения, выдавали его состояние. Журналисты обступили его, как стая гончих, но на все вопросы он отвечал лишь ледяным: «Без комментариев».

Проект «Нептун» был заморожен судом. Это было ударом для компании, но Жоффрей хранил странное спокойствие. Никто не знал, что в ту роковую ночь Бернар успел спрятать флешку в тайном сейфе своего кабинета — сейфе, о существовании которого знали только двое.

Вечер в кабинете Пейрака был тихим. Жоффрей сидел за ноутбуком, изучая файлы с флешки Бернара. То, что он нашел — письма Молина, нестыковки в отчетах, — наконец дало ему твердую почву под ногами. Теперь он не просто догадывался, он знал правду.

Он набрал номер Луи Молина, несмотря на поздний час.

— Луи, скажи правду: Ришар предоставлял вам исправленные показатели?

— Нет, Жоффрей. Он утверждал, что проект под твоим личным контролем и доступ закрыт для всех.

Повесив трубку, Жоффрей на мгновение закрыл глаза. Картина прояснилась. Он чувствовал, как петля интриг ДюПлесси начинает ослабевать под давлением открывшихся фактов.

Дверь тихо скрипнула. Вошла Анжелика с подносом. Она видела, как муж изменился за последние две недели: его лицо осунулось, скулы стали острее, а в движениях появилась усталость. Ей так хотелось вернуть ему прежнее спокойствие.

— Ты должен поесть, — мягко сказала она, ставя перед ним ароматный кофе и брускетту.

Жоффрей поблагодарил её нежным поцелуем, но к еде не притронулся — мысли его были заняты другим.

— С кем ты говорил? — спросила она, присаживаясь на край стола. — С Молином. Теперь у нас есть доказательства подлога.

Он вынул флешку из ноутбука и вложил её в ладонь Анжелики. Его взгляд, до этого жесткий, вдруг смягчился.

— Любимая, мне нужно, чтобы это хранилось у тебя. Пусть это будет нашей маленькой тайной.

— Почему не в сейфе, Жоффрей? — она сжала маленькое устройство, чувствуя его тепло. — В сейфе её будут искать в первую очередь, если решат надавить официально. А у тебя она будет в полной безопасности. Ты — мое самое надежное хранилище.

Заметив, как на глазах Анжелики появились слезы, он коснулся её щеки, ласково проводя большим пальцем по коже.

— Не тревожься, любовь моя. Это просто предосторожность. Мы во всем разберемся.

Этой ночью их страсть была похожа на тихую гавань после долгого шторма. Они любили друг друга неистово и глубоко, словно в этом единении черпали силы для всего, что ждало их впереди. Жоффрей шептал её имя, осыпая поцелуями её лицо, а Анжелика отвечала ему с той безграничной преданностью, на которую способна только любящая женщина.

В эту ночь, засыпая в его объятиях, Анжелика верила: их любовь — это та искра, которая способна рассеять любой мрак. И что бы ни принес завтрашний день, они встретят его вместе, с открытым сердцем и надеждой на то, что справедливость обязательно восторжествует.

Глава 29

Следующее утро встретило Париж свинцовым небом и бесконечным, монотонным дождем. Город утопал в потоках воды и сером свете. В пентхаусе царила та особая тишина дорогих домов, где всё подчинено ритму хозяев: мягкое движение штор, ровный воздух, приглушённые шаги прислуги, которая умеет быть незаметной даже тогда, когда внутри у людей рушится жизнь.

Анжелика проснулась от едва слышного звона чашки. Элен, экономка, уже была в действии: где-то в глубине квартиры работала кофемашина, в коридоре почти беззвучно скользнуло полотенце, а потом всё снова стало тишиной — будто дом сам себя уговаривал, что это обычное утро.

Она повернула голову. Жоффрей, уже одетый в темную кашемировую водолазку и джинсы, пил кофе в гостиной, не отрываясь от экрана ноутбука. Его профиль на фоне панорамного окна с потоками дождя казался высеченным из камня — сосредоточенным и непроницаемым.

Почувствовав ее взгляд, он обернулся. Суровые черты мгновенно смягчились теплой, немного усталой улыбкой. Анжелика сладко потянулась, и одеяло соскользнуло, обнажив грудь.

— Ну и как после такого зрелища можно спокойно идти на работу? — Жоффрей откинулся на спинку кресла, опершись подбородком на сцепленные пальцы. В его глазах играли знакомые искорки — смесь восхищения, собственничества и нежности.

Она ответила ему беззвучной улыбкой, игриво накинула шелковый халат на обнаженное тело и скользнула в сторону душа, поймав в воздухе его одобряющий взгляд.

За завтраком царила почти забытая легкость. Они шутили над новостями, делились планами. Анжелика, перегибаясь через стол, то и дело целовала его — быстро, страстно, будто хотела запечатлеть вкус кофе и счастья на его губах. Ее радовал его здоровый аппетит и ясный взгляд. Казалось, жизнь, сбившаяся с ритма, наконец возвращалась в свою благополучную колею. У нее на сегодня были свои радости — встреча с Марго, поход в кино, прогулка с мамой и Полем. У Жоффрея — важнейшая сделка: партнеры из Пекина специально прилетали подписать контракт.

Провожая его, Анжелика наблюдала, как он перед зеркалом поправляет манжеты. Он щелкнул замком часов на запястье, потер переносицу и с наигранным укором произнес:

— На подписании буду клевать носом. Все решат, что я всю ночь штудировал документы.

— А на самом деле? — она обвила его сзади руками, прижалась щекой к спине.

— На самом деле, — он обернулся, и его губы почти коснулись ее уха, — я всю ночь занимался любовью с самой красивой женщиной Франции. — Шепот был горячим и бархатным.

Она рассмеялась своим звонким, серебристым смехом и прильнула к нему, впитывая запах его кожи, парфюма, уверенности.

И в этот миг в дверь гостиной деликатно, но настойчиво постучали. Выждав ровно три секунды, в проеме возник Савари. Его обычно невозмутимое лицо было бледным, а в глазах плавала тревога, которую не мог скрыть даже безупречный тренинг.

— Месье, мадам… простите за беспокойство, — его голос был тише обычного. — Внизу… гости. Пять человек. Трое в форме. Предъявили документы. Требуют визита.

Анжелика почувствовала, как у нее леденят кончики пальцев, а в висках застучал предательский пульс.

Жоффрей не дрогнул. Он лишь замер на мгновение — как актер, услышавший неверную реплику партнера в кульминации сцены. Потом медленно выдохнул.

— Хорошо. Пригласите их в салон. Я сейчас спущусь.

Савари исчез так же бесшумно, но его быстрые шаги по лестнице звучали теперь как тревожная дробь.

— Жоффрей… — голос Анжелики сорвался на шепот.

Он лишь ободряюще подмигнул ей, взял за руку, и они спустились вниз, пальцы их были сплетены в тугой, живой узел.

В просторной гостиной их ожидал следователь Бурье с массивной оранжевой папкой в руках и двое суровых мужчин в штатском. Увидев чету, спускающуюся в унисон, держась за руки, Бурье на мгновение смутился — редкая реакция для человека его закалки.

— Мадам де Пейрак. Месье де Пейрак, — его голос был ровным, профессионально-бесстрастным. — Приношу извинения за столь ранний визит.

Анжелика не ответила. Ее взгляд прилип к оранжевой папке, похожей на тюремный кошель или походную аптечку для скорой расправы.

— Слушаю вас, месье Бурье, — голос Жоффрея прозвучал удивительно спокойно и даже вежливо. — Чем обязан?

— Месье де Пейрак, — Бурье щелкнул замком папки, и звук этот отозвался в тишине подобно выстрелу. — На основании постановления следственного судьи я обязан произвести ваш арест по подозрению в совершении умышленного убийства Бернара Андижоса, а также в мошенничестве в особо крупном размере. С тем же постановлением санкционирован обыск в помещениях, которые вы занимаете.

Закрыв папку, он продолжил без пауз: — Прошу вас проследовать с нами.

Жоффрей слушал, не меняясь в лице. Казалось, эти слова не имели к нему никакого отношения, были абсурдной ошибкой бюрократической машины.

Анжелику же отбросило назад, словно физической силой. Зазвенело в ушах. Мир накренился. Она смотрела на следователя, и казалась не понимала смысла, произнесённых им слов. Потом инстинкт вытолкнул ее вперед, она шагнула, заслоняя собой мужа.

— Что вы говорите?! Это чудовищная ошибка! Бернар был другом нашей семьи! Какое мошенничество? Вы с ума сошли! — Ее голос, сначала громкий и резкий, к концу фразы дрогнул и стал беззвучным криком. Бурье смотрел на нее с холодным, почти медицинским сочувствием. Она поняла, что говорит в пустоту.

— Мадам, я разделяю ваш шок. Но постановление суда подлежит исполнению.

Прежде чем она нашла новые слова, Жоффрей мягко взял ее за плечи, отодвинул в сторону и вышел вперед.

— Господа, предъявленные обвинения не имеют под собой почвы. Я невиновен и готов это доказать в рамках закона, — он сделал короткую, выразительную паузу, бросая взгляд на Анжелику, у которой по щекам уже текли молчаливые слезы. — Вы позволите мне попрощаться с женой?

— Конечно. Мои коллеги тем временем приступят к обыску, — Бурье бегло окинул взглядом интерьер. — Думаю, работы у них будет… достаточно.

Взгляды супругов встретились . В его глазах она прочла четкий, молниеносный приказ. Еще когда появился Савари, ее рука сама потянулась к секретному отделу туалетного столика. Теперь крошечная флешка жгла ее в кармане халата, как уголек.

Уловив едва заметное движение ее руки, Жоффрей почти неощутимо кивнул и повернулся к следователю: — Выполняйте ваши обязанности, господа.

Полицейские в штатском пришли в движение, словно запущенный механизм.

Анжелика бросилась к мужу, вцепилась в него с силой отчаяния. Ее рыдания, глухие и надрывные, сотрясали его плечо. Он гладил ее по волосам, целовал макушку, шептал что-то успокаивающее, бессмысленное и бесконечно дорогое.

— Я поеду с тобой! Я… — вырвалось у нее сквозь ком в горле.

— Ты не можешь, — его голос был тих, но непререкаем. — А я должен пойти и все исправить. А ты должна остаться здесь и быть сильной.

Он провел большим пальцем по ее мокрой щеке — медленно, стирая слезы. Этот жест был таким интимным, таким домашним, что на секунду она перестала слышать чужие голоса, скрип чужих подошв по паркету.

И тогда он сказал главное. Так тихо, что лишь движение губ и горячее дыхание у ее уха донесли смысл:

— Никому в фирме не доверяй. Ни единому человеку, даже из «наших». Даже юристам.

Она отпрянула, широко раскрыв глаза.

— Что?..

Он не дал ей договорить, снова приблизив губы к уху:

— Найди Франсуа Дегре. Ты с ним не знакома. Мой фонд оплатил операцию его сестре. Он станет моим адвокатом. Не спрашивай почему — найди.

— Но где мне его искать? — ее шепот был уже не паническим, а сосредоточенным. Включался внутренний стержень, рефлекс журналистки.

— Контакты его сестры, Клары, — в картотеке фонда.

Она кивнула, запечатывая имя в памяти.

— И что бы ни случилось, — его шепот стал почти беззвучным, — не показывай им ничего. Ни фотографий. Ни записей. Ни… — он запнулся. — Поняла?

Она снова кивнула, сжимая веки, из-под которых хлынули новые слезы.

Он чуть отстранился, взял ее лицо в ладони. В его взгляде было все: любовь, мольба, приказ, предостережение и прощание.

— Я люблю тебя, — сказал он уже громче.

— Я тоже, — произнесла она дрожащими губами.

— Запомни: что бы тебе ни говорили — я невиновен.

Она не выдержала, снова прижалась к нему, теряя остатки сил.

— Я обещаю, — прошептала она вдруг твердо и ясно прямо в губы ему. — Я сделаю все. Я вызволю тебя. Наша любовь сильнее этого кошмара.

Он поцеловал ее в заплаканные веки, прикоснулся лбом к ее лбу.

— Ты — моя надежда. Я это всегда чувствую.

Бурье, стоявший у двери, тактично, но четко кашлянул.

Анжелика вздрогнула. Жоффрей мягко освободился из ее объятий, поцеловал в щеку и направился к Савари. Старый слуга, белый как полотно, уже держал наготове его пальто. Руки старика мелко дрожали. Жоффрей взял пальто, на мгновение задержал свою руку на его плече.

— Позаботься о доме, Савари.

— Непременно, месье. Возвращайтесь скорее, — голос его дрогнул.

Надев пальто, Жоффрей обернулся к Бурье: — Я готов.

Следователь жестом указал на выход. На пороге Жоффрей обернулся в последний раз. Анжелика стояла посреди салона, прекрасная и беззащитная, как разбитая фарфоровая статуэтка. По ее неподвижному лицу текли беззвучные слезы.

Дверь закрылась.

.Внезапная тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Анжелика почувствовала, как пол уходит из-под ног, и опустилась на ближайший диван. Савари метнулся следить за обыском, пытаясь робкими репликами оградить самые личные уголки. Тщетно. Люди работали методично, холодно, выворачивая наружу самую душу дома. Они забрали ноутбук Жоффрея, папки с бумагами, даже черновики с его кабинета.

Анжелика наблюдала за этим, словно находясь вне своего тела. Это был дурной сон, сцена из чужого триллера. Чужие руки рылись в их вещах, топтали их ковры, касались белоснежного белья на их постели, которая еще хранила тепло и память о их ночи любви. В кармане халата она до боли сжимала флешку — крошечный, раскаленный артефакт их прежней жизни.

Когда полиция, наконец, ушла, оставив за собой следы хаоса и подписанные протоколы, Анжелика отдала первое внятное распоряжение: — Элен, немедленно вызвать клининг. Всю постель — в стирку. Все вымыть. Протереть все.

Она металась по дому, пытаясь самой что-то протирать, расставлять по местам, делая это машинально, на автопилоте. А в голове, преодолевая шок, уже начинала выстраиваться карта действий. Первая точка на ней — фонд. Сестра. Дегре.

Когда физические силы иссякли, она снова рухнула на диван. За окном уже сгущались ранние зимние сумерки. День, начавшийся с объятий и смеха, умер, не дожив до полудня.

Ночь пришла долгая и беспросветная. Анжелика ворочалась на холодной кровати, проваливаясь в пустоту там, где должно было быть теплое, надежное тело мужа. Ее мысли скакали, как испуганные зверьки: где он? Как с ним обращаются? А вдруг… Ее душили леденящие догадки и беспомощная ярость. Сон пришел лишь на рассвете, короткий и тревожный, не приносящий покоя.

Но с первыми лучами в ее сознании, как команда, прозвучали его слова: «Найди Франсуа Дегре».

И она поднялась. Чтобы бороться.

* * *

Пейрак сидел в стандартной камере для допросов. Четыре стены, выкрашенные в унылый бежевый цвет, металлический стол, привинченный к полу, два таких же стула — один по его сторону, другой по ту сторону. Под потолком тускло горела решетчатая лампа, отбрасывая резкие тени, и без того крошечное помещение казалось камерой-обскурой. В углу под потолком — темный глазок видеокамеры. На столе стоял пластиковый стакан с водой, которого он не касался. Вода была комнатной температуры, на стенках стакана выступил неприятный мутный конденсат.

Бурье появился ровно через десять минут. Не заставил ждать — жест, в котором сквозь профессиональную холодность проглядывало что-то от уважения, или, может, просто расчет на сотрудничество.

— Месье де Пейрак, — его голос был ровным, без эмоций. — В соответствии с процедурой я обязан повторно уведомить вас о ваших правах. Вы имеете право на адвоката. Вы можете воспользоваться услугами своего защитника, или вам будет назначен защитник по правовой помощи.

Жоффрей встретил его взгляд. Его глаза в холодном свете лампы казались цвета стального слитка.

— У меня будет свой адвокат. Потребуется время, чтобы он прибыл.

— До его прибыли вы вправе не давать показаний.

— Что я и намерен сделать, — отчеканил Жоффрей. Его голос звучал в казенной коробке комнаты удивительно спокойно и властно.

Бурье сделал пометку в протоколе, не выражая ни одобрения, ни досады. С такими, как Пейрак, спорить бесполезно — можно только фиксировать их позицию.

— Тем не менее, я обязан задать ряд формальных вопросов для протокола, — продолжил Бурье, листая дело. — Вы можете не отвечать.

Жоффрей молчал. Его тишина была не пустой, а плотной, насыщенной, как туман.

— Подтверждаете ли вы, что в день убийства находились в Париже?

Молчание. Лишь едва слышный гул вентиляции.

— Подтверждаете ли вы, что покойный Бернар Андижос имел доступ к документации по проекту «Нептун»?

Пейрак медленно перевел взгляд с пустого пространства на лицо следователя.

— Господин Бурье, несколько дней назад вы уже задавали мне эти вопросы. И я, как мне казалось, дал на них исчерпывающие ответы. Вы полагаете, моя осведомленность с тех пор волшебным образом изменилась?

— Я не рассчитываю на изменение вашей осведомленности, месье Пейрак, — парировал Бурье, не моргнув глазом. — Но изменился ваш процессуальный статус. Со свидетеля на подозреваемого. Это обязывает меня соблюсти все формальности. Повторно.

— Тогда внесите в протокол мои предыдущие показания по этим пунктам, — отрезал Жоффрей. — Мне добавить нечего.

Бурье на секунду прикусил внутреннюю сторону щеки — едва уловимый жест раздражения или профессионального признания: крепкий орешек. Этот человек не собирался ломаться и не собирался делать глупостей.

— Как вам будет угодно, — произнес он нейтрально, делая очередную пометку.

Он закрыл папку и, прежде чем встать, наклонился чуть ближе, понизив голос. Теперь в его тоне проскользнула не официальность, а что-то похожее на предостережение коллеги:

— Скажу откровенно. Дело пойдет не по линии личной драмы, не по «ссоре компаньонов». Оно будет строиться исключительно на документах. На подписях, транзакциях, факсимиле. Вы понимаете, о чем я?!

Жоффрей не изменился в лице. Не было в его взгляде ни страха, ни вызова.

— Вам лишь кажется, что вы ведете дело по линии документов, месье Бурье. На самом деле, вас ведут по этой линии. Кто-то очень аккуратно выложил перед вами бумажный след, и вы, как хороший следопыт, идете по нему.

Бурье выдержал долгую паузу, изучая его. В комнате повисло напряжение, словно воздух наэлектризовало.

— Возможно, — наконец тихо согласился он. — Но от этого процедура не перестает быть процедурой. А улики — уликами.

Он поднялся и вышел, оставив дверь приоткрытой. За ней виднелась тень полицейского.

Жоффрей остался один. Он не двигался, сохраняя безупречную, почти деревянную позу, которую могла зафиксировать камера. Но под столом, в тени, его пальцы медленно сжались в кулак, пока костяшки не побелели. Он закрыл глаза — не от усталости, хотя адреналиновый откат и нервное истощение давали о себе знать тяжестью во всем теле. Ему нужно было на секунду отгородиться от этого уродливого места, чтобы выстроить в голове четкий план.

Первый и пока единственный шаг — дождаться адвоката. Он верил, что Анжелика найдет Дегре. Почему он доверял почти незнакомому человеку? Не логикой, нет. Инстинктом охотника, который с первого взгляда отличает породистого пса от дворняги. Дегре был голоден, умен и, что важнее всего, не связан нитями обязательств с миром, в котором вращался Пейрак. Он был чист.

И тогда, в гробовой тишине камеры, его настигло чувство, почти забытое за годы безраздельного контроля. Беспомощность. Он не мог поднять трубку и отдать приказ. Не мог мановением руки изменить расстановку сил. Не мог защитить Анжелику от страха, который, он знал, грызет ее сейчас.

Он мог только ждать. А для Жоффрея де Пейрака это было хуже любого обвинения.

* * *

На следующее утро после ареста мужа Анжелика проснулась от собственного резкого движения, как будто падая во сне. Она проспала от силы пару часов, и сон был беспокойным, прерывистым, полным обрывков голосов и хлопающих дверей. В голове гудело, веки наливались свинцом, но мысль, четкая и холодная, билась в висках как набат: «Найди Дегре».

Не глядя на часы, она набрала номер Лизы, секретаря Жоффрея. Та, кажется, не спала вовсе — голос был тугим от тревоги. Выдав данные из картотеки фонда, Лиза тут же попыталась выведать хоть что-то: «Мадам, что происходит? Весь офис в панике, все говорят об аресте… Что нам делать?». Анжелика, сама удивляясь ровности своего голоса, произнесла: «Делайте то, за что вам платят. Работайте. И прошу — никакой паники». Она положила трубку, оборвав лепет на полуслове. У нее не было ни времени, ни сил утешать чужой страх.

Номер Клары Дегре молчал. Длинные гудки уходили в пустоту, и с каждым новым вызовом в горле Анжелики подкатывал ком бессилия. Она смотрела в окно на серый, плачущий Париж и внезапно поняла: ждать больше нельзя.

Идея пришла стремительно и оформилась в решение. Она не станет вызывать такси, не станет просить водителя. Она поедет сама. Эта мысль, еще вчера показавшаяся бы безрассудной, сейчас ощущалась как единственно верная. Жоффрей учил ее водить не для красивых прогулок. Он готовил ее к неизвестному. В гараже, среди блестящих и мощных машин, она выбрала скромный черный Renault-седан — ту самую машину, на которой он терпеливо объяснял ей азы, держа свою ладонь поверх ее руки на рычаге КПП. Сесть за руль более статусного авто у нее не хватило ни смелости, ни опыта.

Адрес вел на восток, в сторону 10-го округа, в один из тех пограничных кварталов, где роскошь центра уже выцвела, уступив место простой, бедной и иногда безрассудной жизни. Пока навигатор прокладывал маршрут, Анжелика ловила себя на мысли: почему именно этот адвокат? Почему не звезда парижской адвокатуры, не громкое имя? Но она отогнала сомнения. Жоффрей не ошибается в людях. За его спонтанными, на первый взгляд, решениями всегда скрывался многогранный расчет.

Дом, указанный на табличке, был трехэтажным, обшарпанным, с темными подъездами. На двери висел щиток с рядами звонков, фамилии на некоторых уже стерлись. Этот вид не пугал Анжелику — он будил в памяти и, не такое уж далекое прошлое, их с мамой прежнее жилище: узкий коридор, протекающий кран, запах дешевого кофе из соседней квартиры. Она припарковалась неуверенно, задев колесом бордюр, и резко выключила двигатель.

Долгие звонки в домофон оставались без ответа. Отчаяние начинало подступать холодными волнами. Она уже собиралась звонить еще раз, когда наконец в трубке хрипло щелкнуло: «Алло?». Анжелика выпалила свою просьбу, и дверь с глухим стуком отперлась.

На лестничной площадке ее встретила девушка лет двадцати пяти. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, бледное, почти прозрачное лицо, темные круги под глазами. Она смотрела на элегантную красавицу- незнакомку с немым вопросом и скрытой настороженностью.

— Вам что-то нужно? — голос у нее был тихий, хрипловатый. — Простите за беспокойство. Вы Клара Дегре? Мне срочно нужен ваш брат, Франсуа. — Франсуа на работе. В конторе. А что случилось? — девушка не двигалась с порога, изучая ее взглядом.

— Меня зовут Анжелика де Пейрак. Это вопрос крайней важности. От этого зависит… многое.

При звуке фамилии «де Пейрак» что-то изменилось в лице Клары. Подозрительность не растаяла, но отступила, уступив место другому, более сложному чувству. Ее взгляд скользнул по дорогому пальто Анжелики, и в ее глазах, как показалось гостье, мелькнула вспышка глубокой, застарелой боли.

— Проходите, — наконец выдохнула Клара, отступая вглубь узкого коридора.

Квартира была крошечной, но безупречно чистой. Скромная, потертая мебель, книги в стопках на полу, на подоконнике — горшок с геранью. Уют бедности, который создается только любовью.

— Я не могу просто так отдать вам телефон брата, — тихо сказала Клара, останавливаясь посреди гостиной. — Но я могу ему позвонить. Если вы объясните, в чем дело. И насколько это серьезно.

Анжелика почувствовала, как снова сжимается горло. Она заговорила быстро, сбивчиво, боясь, что голос подведет:

— Это очень серьезно. Моего мужа вчера арестовали. Он… он сам просил меня найти Франсуа. Сказал, что только он сможет быть его адвокатом. Я не могла ждать, в доме был обыск, я… я приехала, как только смогла.

— Арестован? — Клара ахнула, и ее рука непроизвольно поднялась к груди. — Но… как? За что?

— Я не знаю всех деталей. Знаю только, что обвинения ложные. И что мне нужно найти вашего брата. Сейчас же.

Клара кивнула, и Анжелика увидела в ее глазах блеск слез. Девушка отвернулась, доставая из кармана простой смартфон. Ее пальцы дрожали.

Разговор с братом был коротким. Клара говорила тихо, почти шепотом, закрыв ладонью микрофон. Анжелика, затаив дыхание, ловила лишь обрывки: «да… из тех Пейраков… очень просит… да, я поняла».

Наконец Клара положила телефон на стол и обернулась. Ее лицо было еще бледнее.

— Франсуа просит вас подъехать через полчаса. В кафе «Le Petit Pont» на набережной Сены. Он будет ждать вас за столиком у окна.

В ее голосе звучала не просто информация, а невыносимая боль. Казалось, эти слова дались ей с огромным трудом. Она молча смотрела на Анжелику, и в этой тишине было что-то невысказанное, давящее.

— Спасибо, — Анжелика поднялась, чувствуя, как отчаяние сменяется острым, как лезвие, целеустремлением. — Вы мне очень помогли.

Клара лишь кивнула, проводя ее к двери. На пороге она вдруг заколебалась, ее рука замерла на дверной ручке.

— Мадам де Пейрак… — голос ее сорвался. Она не смотрела Анжелике в глаза, а разглядывала узор на полу. — Ваш муж… он очень добрый человек. Он спас мне жизнь. Фонд… операция… — Она сделала паузу, сглотнув ком в горле. — Когда я была совсем без надежды, он появился. Лично привез документы, чтобы все ускорить. Он сидел вот на этом стуле, — Клара кивнула на старый кухонный стул, — и говорил, что самое сложное — это дождаться рассвета. Что ночь всегда кончается. Он тогда… он говорил это так, словно знал, каково это — ждать чуда в полной темноте.

Она наконец подняла взгляд, и Анжелика увидела в нем не просто благодарность. Там была мучительная, безответная нежность, которую девушка пыталась скрыть за слоем печали. И боль — острая, как будто плохие новости касались не чужого, а самого родного человека. В этой простой истории о стуле и надежде сквозило нечто большее, чем благодарность пациента. Слова «он появился» прозвучали так, будто описывали явление ангела, а визит «лично» — как величайшую милость.

Теперь Анжелике многое стало ясно. Ясно, почему эти слезы. Почему эта дрожь. Перед ней стояла не просто сестра адвоката. Стояла девушка, чье сердце навсегда было отдано человеку, который подарил ей не только жизнь, но и минуту человеческого тепла в самый отчаянный час. Эта любовь была обречена с самого начала — тихая, одинокая и бесконечно далекая.

— Он вернется, — сказала Анжелика с внезапной, жгучей уверенностью. Она положила руку на холодную, тонкую руку Клары. — Мы вернем его. Я обещаю.

Клара быстро кивнула, губы ее задрожали, и она резко отвернулась, притворяясь, что поправляет замок.

— Вам нужно спешить. Франсуа не любит, когда опаздывают.

Глава 30

Кафе «Le Petit Pont» приютилось в тени мостовой арки, выглядело крошечным и уютным. На двери висела деревянная табличка; Анжелика, переводя дыхание после быстрой ходьбы, машинально прочла выжженную надпись: «К нам можно с животными». Это заставило ее на мгновение задуматься, но тревога, гнавшая ее сюда, была сильнее.

Внутри царил мягкий полумрак и запах свежей выпечки. Посетителей было немного. Взгляд Анжелики сразу выхватил у окна одинокую фигуру мужчины. Она направилась к нему, шаги глухо отдавались по деревянному полу. И почти у самого стола отпрянула, сердце бешено заколотившись в груди: из-под стола на нее смотрели умные, внимательные глаза огромной немецкой овчарки.

— Не бойтесь, мадам, она не кусается. Сорбонна, свои, — раздался спокойный, бархатистый голос.

Молодой человек уловил ее испуг. Собака, навострив уши, повинуясь одному лишь тону хозяина, положила голову на лапы, не сводя с Анжелики взгляда, но уже без угрозы.

— Мадам де Пейрак, полагаю? — Мужчина поднялся, и в его движении была какая-то усталая грация.

— Да. Месье Дегре? — выдохнула Анжелика с таким облегчением, что на мгновение потемнело в глазах. Ее поиски, наконец, завершились. Она опустилась в кресло напротив, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно утихает.

Адвокат предложил меню, но она лишь покачала головой: «Чашку горячего капучино, пожалуйста». Пока Дегре делал заказ у стойки, Анжелика невольно наблюдала за собакой. Та лежала недвижимо, как изваяние, но присутствие такого мощного животного вселяло в нее смутную тревогу.

Вернувшись, Дегре извинился за выбор места: «Одно из немногих в Париже, куда пускают с животными. Оставлять Сорбонну одну я не могу».

— Не извиняйтесь, месье. Главное — что мы встретились. Мое дело не терпит отлагательств.

— Я догадываюсь, зачем вы здесь, мадам. Можете не утруждать себя долгими объяснениями, — сказал он, и в его глазах мелькнуло понимание.

Бариста выкрикнул заказ. Дегре принес высокую керамическую чашку, из которой тянулся ароматный пар. Анжелика поблагодарила, впервые внимательно разглядев своего собеседника. Ему было лет двадцать пять. Длинные черные волосы, собранные в небрежный пучок, открывали строгие, четкие черты лица с легкой горбинкой на носу. И было в этом лице что-то неуловимо знакомое — сходство с его сестрой Кларой, которую Анжелика видела всего час назад.

Отпив глоток обжигающего кофе, она наклонилась вперед и заговорила, почти шепотом:

— Моего мужа, Жоффрея де Пейрака, вчера арестовали. По абсурдному обвинению. Он настаивает, чтобы его адвокатом были именно вы.

Дегре кивнул, не выражая удивления.

— Я польщен доверием графа. Немедленно займусь оформлением документов. Время — критический фактор. Ваш муж не должен давать показания без защитника.

— Вы думаете, он может себя подставить? — вспыхнула Анжелика. — Ему нечего скрывать!

— Успокойтесь, мадам. Речь не о вине. Речь о процедурах. Самый осторожный человек, не будучи юристом, может стать жертвой юридических тонкостей. Ему нужен щит. И я им стану.

В его голосе прозвучала такая твердая уверенность, что сердце Анжелики сжалось от внезапной надежды.

— Помогите ему, — прошептала она, и к глазам неожиданно подступили предательские слезы. — Он почему-то верит вам. И я… я тоже прошу. Верните его мне.

Дегре откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстраненным.

— Ваш муж однажды спас от смерти мою сестру, когда все остальные отвернулись. Мой долг перед ним — на всю жизнь. Я сделаю всё, что в человеческих силах. Опасаюсь лишь одного — чтобы правосудие не оказалось… предвзятым.

— Что вы хотите сказать?

— Людей уровня Жоффрея де Пейрака не берут на голый следственный энтузиазм. За этим всегда стоит чья-то мощная воля, — он заметил, как побелело лицо Анжелики, и смягчил тон. — Но не будем забегать вперед. Расскажите мне всё, что знаете. Пока я в курсе лишь того, что передают в сводках новостей.

Анжелика колебалась. Пальцы невольно потянулись к сумке, где под подкладом лежала флешка — результаты расследования Бернара. Но инстинкт велел пока придержать козырь. Она опустила глаза и начала рассказ, опустив упоминание о цифровом архиве.

Дегре слушал, не перебивая. Когда она закончила, в его глазах стояла тяжелая дума.

— Я предупреждал вашего мужа, что вокруг проекта «Нептун» сгущаются тучи, — наконец произнес он. — Но думал о корпоративных интригах, мошенничестве с бумагами… а не об убийстве. Следствие, судя по всему, строит версию о заказе.

— Заказ? — Анжелика в ужасе вскинула на него глаза. — Бернар был ему другом! Братом!

— Для обвинения это не имеет значения. Их версия проста: ваш муж, чтобы скрыть финансовые махинации по проекту, устранил слишком осведомленного партнера. И у них есть улики: показания одного из сотрудников или подрядчиков, якобы подписанный Жоффреем приказ о форсировании сроков вопреки нормам, удаленный доступ к компьютеру Бернара с IP-адреса вашего мужа в ночь убийства… Всё упаковано аккуратно.

— Но этого же недостаточно для ареста!

— Обычно — да, — Дегре тяжело вздохнул. — Но этому делу дан высочайший приоритет. Из Елисейского дворца. Лично президентом.

Холодная волна прокатилась по спине Анжелики. Она вспомнила ледяные, оценивающие глаза Макрона на трибуне стадиона, его двусмысленный тост.

— Что же делать? — её голос звучал уже без сил.

— Сейчас я поеду в следственный изолятор, встречусь с графом, оформлю мандат. Как только получу возможность организовать свидание — сразу свяжусь с вами. А вам, мадам, нужно постараться сохранять силы. Они вам понадобятся.

Анжелика вскочила.

— Я поеду с вами! Я должна его увидеть! — От резкого движения у нее закружилась голова, и она ухватилась за край стола.

Дегре мгновенно оказался рядом, осторожно, но крепко поддерживая ее под локоть.

— Мадам де Пейрак, сейчас это невозможно. Но я обещаю: вы увидите его очень скоро.

Он кивнул, надел длинное пальто, свистнул собаке. Сорбонна бесшумно встала, следуя за хозяином.

— Месье Дегре! — Анжелика окликнула его уже в дверях. — Скажите ему… что я его люблю. Что он — вся моя жизнь.

Адвокат обернулся. В сумеречном свете кафе его лицо казалось каменным. Он молча, но очень четко кивнул и вышел в промозглый парижский вечер.

* * *

Офис Жоффрея в штаб-квартире Maison Peyrac Développement предстал перед ней картиной методичного разгрома. Утром ей позвонил Маре и попросил приехать в офис корпорации. Беспорядок был хуже, чем дома: вывернутые ящики, срезанные замки, горы бумаг на полу. Лиза, его верная секретарша, с красными от слез глазами пыталась навести хоть какой-то порядок.

— Мадам, они забрали всё… Серверы, жесткие диски, даже личный сейф месье де Пейрака вскрыли…

Анжелика молча кивала, сжимая кулаки. Она прошла к его столу, провела ладонью по полированной, теперь пустой и холодной поверхности. Здесь еще витал его запах — дорогой парфюм, тонкая сигарная нотка, запах власти. Теперь его перебивал запах пыли, чужих рук и бессильной ярости.

В кабинет вошли двое: Клод Маре, с лицом, на котором обычная непроницаемость сменилась глубокой усталостью, и корпоративный юрист, господин Жером, со старомодным кожаным портфелем.

— Мадам де Пейрак, — голос Маре был тихим, но твердым. — Нам необходимо передать вам нечто чрезвычайно важное.

Взгляд, брошенный им на Лизу, был красноречивее слов. Секретарша, кивнув, вышла.

Жером молча положил портфель на стол, щелкнул замками и извлек плотный коричневый конверт, опечатанный сургучной печатью. Анжелика взяла его дрожащими пальцами. На лицевой стороне четким шрифтом было напечатано: «Вскрыть лично А. де П. в случае моего непредвиденного отсутствия или недееспособности. Ж. де П.» Дата — 1 августа 2018 года.

— Месье де Пейрак передал это мне в августе, — тихо пояснил Жером. — Содержание мне неизвестно. После ареста я счел необходимым немедленно сообщить господину Маре и передать конверт вам.

Печать с хрустом поддалась. Внутри лежала нотариально заверенная доверенность, наделявшая ее всеми полномочиями генерального директора и председателя совета директоров. К ней были приложены карточки образцов подписей, банковские мандаты. И — записка, нацарапанная его размашистым, уверенным почерком:

«Анжелика. Если ты читаешь это, значит, игра пошла по-крупному. Я не могу доверить компанию никому, кроме тебя. Руководствуйся сердцем, но всегда будь начеку. Всегда твой Жоффрей.»

— Это… руководство компанией? Но почему я? Заместителем всегда был Бернар…

— Бернар Андижос был блестящим операционным директором, но не стратегом, — мягко ответил Маре. — Он не мог нести всю полноту ответственности на постоянной основе. Граф, судя по всему, всё предусмотрел заранее.

— Но я ничего не смыслю в этом бизнесе! Господин Маре, может, вам…

Начальник службы безопасности покачал головой, и в его глазах впервые мелькнула теплая искорка.

— Мадам, я — сторожевой пес, не капитан. Руководить должен кто-то из семьи. Вы — его жена. Его воля. А компания — отлаженный механизм. Она будет работать. Нам нужно лишь держать оборону, пока он не вернется.

— Он вернется, — вдруг ясно и громко сказала Анжелика, сжимая в руках листок с его почерком. — Обещаю вам. Он вернется.

Собрание акционеров, созванное тем же вечером, стало для нее первым настоящим боем. Зал, привыкший к железной дисциплине Жоффрея, бурлил. Враждебность витала в воздухе осязаемо.

— Это безрассудство! Вверять корпоративный руль в такой момент… женщине! — гремел краснощекий Лефевр, один из крупных миноритариев.

Жером парировал выпады безупречными юридическими формулировками. Анжелика сидела во главе стола, выпрямив спину, чувствуя, как под столом у нее дрожат колени. И тогда в ней что-то переключилось. Не гнев, а холодная, ясная решимость. Она вспомнила слова из записки: «Руководствуйся сердцем».

Она поднялась. Не резко, а как бы нехотя, устало. И просто стояла, пока гул не стих, сменившись настороженным любопытством.

— Я понимаю ваши сомнения, — начала она, и её голос, тихий и немного хриплый, заставил прислушаться. — Поверьте, я разделяю их. Я никогда не хотела этого кресла. Моё место было рядом с ним. Не здесь. Но он… доверил мне. Зная, что я не жажду этой власти, а боюсь её. Возможно, поэтому и доверил. Чтобы я берегла это всё не как трофей, а как его наследие. В его отсутствие.

Она посмотрела на них, и в её глазах стояла не надменность, а открытая, почти беззащитная усталость.

— Я не стану притворяться, что справлюсь одна. Мне нужен ваш опыт. Чтобы компания просто работала. Чтобы у людей остались рабочие места, а у вас — дивиденды. Я не прошу одобрения. Я прошу… шанса. Исполнить его волю.

Она села. В зале повисла гробовая тишина. Лефевр что-то пробормотал, но уже без прежней ярости. Она выиграла не власть, а отсрочку. Шанс.

Вернувшись в пустой пентхаус, она наконец позволила себе расплакаться — тихо, бессильно, в его кресле, прижимая к груди их общую фотографию с Красной площади. Та счастливая жизнь казалась теперь сном.

— Я справлюсь, — шептала она в тишину. — Я буду держать фронт. Но только вернись. Пожалуйста, вернись.

Звонок мобильного заставил её вздрогнуть. Она налету схватила трубку. Дегре.

Адвокат предлагал встретиться завтра, но она, не в силах ждать, уговорила его на немедленную встречу. Через час, в парке неподалеку.

Собираясь, Анжелика вдруг почувствовала резкий приступ тошноты. Она едва успела добежать до ванной. Странно… она почти ничего не ела. И тут, опираясь о холодную раковину, она с леденящей ясностью осознала: задержка. Уже две недели. Её безупречный цикл никогда не сбивался. Даже от стресса. Она совсем забыла об этом из-за всего ужаса, который происходил с ее семьей.

«Завтра, — прошептала она, ловя в зеркале отражение своего бледного лица. — Завтра куплю тест».

* * *

В парке, несмотря на поздний час, еще бродили парочки и собачники. Дегре уже ждал на лавочке, разламывая для Сорбонны собачье лакомство. Анжелика, едва присев рядом, выпалила:

— Вы видели его? Как он?

Дегре закончил свое дело с собакой, затем медленно вытер пальцы платком. — Он в порядке. В отдельной камере, со всеми удобствами. Держится… как скала.

— Когда я смогу его увидеть? — в её голосе зазвенела нетерпеливая дрожь.

— Я подал ходатайство. Нужно немного терпения. Но скоро, мадам, обещаю.

Он вынул из кармана сложенный листок. — Он просил передать вам это. Список вещей. И, сделав едва заметную паузу, добавил тише, но отчетливо: — А также поручил сказать, что любит вас. Что вы — его воздух и его крепость. И чтобы вы не сомневались в этом ни на секунду.

Анжелика взяла бумагу, и прикосновение к знакомому почерку, усиленное этими переданными словами, вызвало в ней не просто боль, а целую бурю. Слезы подступили к глазам уже не от отчаяния, а от щемящей, горькой нежности. Она прижала листок к груди, кивнув, не в силах вымолвить ни слова. Он любит. Он думает обо мне. Он борется за нас. Эта мысль стала тихим, но несокрушимым оплотом внутри.

Сложив листок, она спрятала его в сумку, уже с новым чувством — не просто тоски, а связи.

— Вы не для этого вызвали меня сюда, месье Дегре. Что-то случилось?

— Прошел первый допрос. Я ознакомился с материалами дела, — адвокат закурил, и в темноте вспыхнула красная точка. — Дело… сшито белыми нитками, но очень старательно. Есть свидетель — некий Ален Ришар, утверждающий, что Жоффрей приказал подделать экологические заключения. Есть якобы его электронная подпись на сомнительных распоряжениях. И главное — следствие уверено, что удаленный доступ к компьютеру Бернара в ночь убийства был осуществлен с устройства вашего мужа.

— Но это ложь! - выкрикнула Анжелика и немного успокоившись добавила - К тому же разве этого достаточно для ареста?

— Обычно — недостаточно. Но когда к делу проявляет личный интерес президент республики, процессуальные нормы иногда… гнутся, — его голос был сух и беспристрастен. — У них есть версия, и они подгонят под нее улики. Нам нужен наш козырь. Тот, о котором вы умолчали.

Анжелика замерла. Он смотрел на нее не как следователь, а как союзник.

— Он сказал вам? О флешке?

— Он поблагодарил за вашу осторожность. И просил передать её мне.

Медленно, будто расставаясь с последним талисманом, Анжелика достала из потайного отделения сумки маленькую металлическую флешку и положила ему на ладонь.

Дегре крепко сжал её в кулаке. — Если там есть то, что я надеюсь найти, это переломит ход дела. Я верну её вам после изучения.

Он встал, отряхнул пальто. — А теперь — домой. Вы должны отдыхать. Завтра начнется новая битва.

— Месье Дегре… — она поднялась вслед за ним. — Он… он знает, что я здесь? Что я всё делаю для него?

В свете фонаря тень улыбки тронула строгие черты адвоката.

— Мадам де Пейрак, он знает. В этом вы можете не сомневаться. Он знает.

Он кивнул на прощание и растворился в аллее, огромная тень собаки неотступно следовала за ним. Анжелика осталась одна, сжимая в кармане список, написанный рукой Жоффрея, и с новой, странной надеждой, теплившейся глубоко внутри, под слоем страха и усталости.

Глава 31

Тест показал две заветные полоски. Анжелика замерла, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Радость, острая и головокружительная, тут же смешалась с привычной за эти месяцы осторожностью. Чтобы поверить окончательно, нужен был вердикт врача.

В клинике все подтвердилось: беременность шесть недель. Лежа на кушетке, она не отрываясь вглядывалась в экран, где пульсировала крошечная точка – их будущее. По щекам беззвучно покатились слезы. Она так долго этого ждала, столько раз представляла, как скажет Жоффрею, увидит в его глазах изумление и счастье.

Но сказать было пока некому. Со дня ареста мужа не прозвучало ни одного звонка. По словам Дегре, телефонные разговоры были под запретом – они могли лишить их долгожданного длительного свидания. И Анжелика ждала, стиснув зубы, каждый день питаясь лишь скупыми сводками от Дегре: «С ним всё в порядке. Бодр. Верит в победу». В этой лаконичности была какая-то опора. С каждым визитом к адвокату она всё больше понимала, почему Жоффрей выбрал именно его: за внешней простотой и бедностью скрывался холодный, ясный ум и непоколебимая рассудительность.

Жизнь, однако, требовала продолжения. Началась сессия, и Анжелика, превозмогая внутреннюю опустошенность, погрузилась в учебу. Она должна была сдать экзамены – для будущего, в которое отчаянно верила. Одногруппники, знавшие о её беде, держались тактично, не лезли с расспросами, за что она была им безмерно благодарна.

Следующим шагом стала борьба за возвращение в профессию. Редактор Лемуан поначалу отказывался, мрачно напоминая, что фамилия журналистки теперь «под пятном».

- Готовлю материалы под псевдонимом или от чужого имени, – твёрдо заявила Анжелика. – Мне нужно работать, чтобы не сойти с ума.

Лемуан, ценивший её талант, в итоге согласился. Но Анжелика слукавила: работа была ей нужна не только для отвлечения. Ей требовались корочки журналиста, доступ, возможность задавать вопросы. Её истинной целью было ДюПлесси. Она намеревалась выманить его на откровенность, заставить в интервью выдать себя с помощью улики – той самой фотографии кровавого следа с недописанной буквой «К». Дегре, увидев снимок, не удивился – тот уже был в материалах дела, – но внимательно выслушал её теорию и пообещал использовать эту версию в суде.

Поддержку она находила в самых разных местах. Семья не сомневалась в невиновности зятя. С Марго Анжелика долго боялась заговорить о деле – слишком свежа у нее была рана от смерти Бернара. Но Марго сама пришла к ней и заявила, что не верит в вину Жоффрея. Более того, она знала некоторые детали последних дней своего гражданского мужа и готова была выступить в суде на стороне защиты.

Управление компанией мужа давалось Анжелике с огромным трудом. Специфика была чужой, всё приходилось изучать с нуля. Так как Жоффрей просил ее не доверять юристам на фирме, она обращалась за помощью к Марго, которая помогала разобраться в юридических тонкостях. Акционеры, видя, что действующие контракты исполняются, а доверенность и 80% акций лежит у Анжелики, пока не роптали – главным для них была прибыль. Лишь один контракт, с китайцами, сорвался в день ареста Жоффрея: китайские партнёры доверяли только ему и подписывать контракт с доверенным лицом отказались.

Ещё одним светом в туннеле стало знакомство с Луи Молином, старым другом Жоффрея. Престарелый специалист по экологии горевал о несправедливости и тоже обещал свидетельствовать в пользу Жоффрея. Эта поддержка придавала Анжелике сил.

И вот наконец, в начале декабря, пришло разрешение на долгожданное свидание. Весь предыдущий день Анжелика провела на кухне с Элен, готовя любимые блюда мужа, предвкушая момент, когда сможет наконец-то броситься ему в объятия, почувствовать его запах, увидеть глаза. И сказать ему ГЛАВНОЕ.

Утром она прибыла в тюрьму. Охранники, заслышав лёгкий стук каблуков, с нескрываемым любопытством провожали взглядами золотоволосую красавицу, шепчась за её спиной. Процедура оформления показалась бесконечной. Наконец, её провели в маленькую комнату для свиданий. Убогая обстановка – решётка на окне, потертая кровать, стол, холодильник – не имела для неё ни малейшего значения. Она торопливо расставляла на столе принесённые яства, и её сердце бешено колотилось.

Дверь позади неслышно приоткрылась. Анжелика замерла, ощутив на себе тяжёлый, знакомый до боли взгляд. Она медленно обернулась.

На пороге стоял ОН. Исхудавший, с двухдневной щетиной. Но это был ОН. Ее любовь. Её Жоффрей.

Они замерли на мгновение, разделенные пространством комнаты, но связанные невидимой нитью, которая натянулась за дни разлуки до предела. В его глазах — усталых, с глубокими тенями, но все таких же острых, ясных, — мелькнула молния безудержной, животной радости. И тут же — боль, стыд и та самая, невыносимая для него нежность, которую он так яростно скрывал от всего мира и которую сейчас не в силах был сдержать.

-Анжелика… — его голос, низкий и хриплый, сорвался почти на шепоте.

Этого было достаточно. Она словно сорвалась с места, подхваченная вихрем чувств, и оказалась в его крепких объятиях, найдя наконец спасение от долгой разлуки. Его руки сомкнулись на ее спине так крепко, что перехватило дыхание. Он вжал лицо в ее шею, в золотые волосы, и она почувствовала, как вздрагивают его плечи под рубашкой. Он не плакал. Он просто молча, сдавленно дышал, вдыхая ее запах, как утопающий — глоток воздуха.

— Я здесь, любимый — шептала она, вцепляясь пальцами в его спину, боясь, что это мираж. — Я с тобой. Я всегда с тобой.

Он наконец оторвался, чтобы взглянуть на нее. Его твердые ладони прижались к ее щекам. Длинные пальцы осторожно провели под глазами, смазывая соленые следы.

— Посмотри на себя, — промолвил он. — Исхудала. Не спишь ночами.

— А ты? — ее голос дрогнул. Она касалась его лица, щетины, впалых щек. — Они мучили тебя? Дегре говорил, что с тобой все хорошо, но я...

— Со мной? Всё по протоколу, — отрезал он с кривой усмешкой. — Кондиционер, телевизор и полный комплект юридических уловок. Я здесь почти в отпуске. Но ты… Ты одна там, в настоящей мясорубке.

— Я не одна, — возразила она, ведя его к столу. — У нас есть Дегре. Марго. Маре держит оборону на фирме. Даже твой старый друг Молин обещал помочь. И… — она запнулась, собираясь с духом для главной новости, но решила пока отложить ее. — Посмотри, что я принесла.

Он сел, и его поза, несмотря на казенную обстановку, была все такой же грациозной, по-хозяйски спокойной. Он осмотрел тарелки, обвел взглядом изобилие еды и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

— Ты готовила. Помнишь, как в первый раз, в том отеле в Монако? Спалила тост и залила весь пол джемом.

Она рассмеялась сквозь слезы, садясь напротив и наливая ему кофе из термоса.

— Тогда ты сказал, что это самый вкусный завтрак в твоей жизни.

— И не соврал, — он взял ее руку, прижал ладонь к своим губам. Его поцелуй был горячим и влажным. Потом он просто держал ее руку в своей, большой палец водил по ее тонким костяшкам, будто заново узнавая. — Рассказывай. Всё. Как фирма? Акционеры не разорвали тебя на части?

Она рассказывала, стараясь быть деловой и четкой, докладывая генеральному директору о событиях в компании в его отсутствие. О совете директоров, о своей импровизированной речи, о временном перемирии. Говорила о срыве китайского контракта, о помощи Марго, о текущих проектах, которые, слава Богу, шли по инерции.

Он слушал, не перебивая, лишь кивал, его взгляд становился все более сосредоточенным, деловым.

— Ты сделала всё правильно, — сказал он, когда она закончила. — Больше, чем правильно. Ты удерживаешь корабль на плаву. Я горжусь тобой.

Эти слова согрели ее изнутри лучше любого кофе. Но она чувствовала, как подступает самое сложное.

— Жоффрей… есть кое-что еще. Я вернулась в редакцию.

Его брови чуть приподнялись. — Лемуан взял тебя обратно? С моей-то фамилией на обложке?

— Под псевдонимом. Он согласился. Мне… нужно было отвлечься.

Он пристально посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнула знакомая искра — смесь восхищения и тревоги. Он знал ее слишком хорошо.

— Отвлечься, — повторил он медленно, и его взгляд стал пронзительным, будто он читал строки за её глазами. — Или найти предлог, чтобы совать нос туда, куда не следует?

Она не стала отпираться, встретив его взгляд прямо.

— ДюПлесси, Жоффрей. Мы оба знаем, что это он. Но как это доказать? Фотография следа — всего лишь намёк, а не улика. Дегре согласен, что версия может стать сильной, но ей нужен голос, признание. Нужно заставить его говорить.

— И ты решила, что это будешь ты? — Его голос потерял всякую мягкость, став низким и опасным. — Ты думаешь, он не знает, кто ты? Он видит в тебе не журналиста, а мое слабое место. Подойти к нему — всё равно что сунуть голову в пасть льва.

— Но я не могу просто ждать! — вырвалось у неё, в голосе зазвенели отчаяние и гнев. — Я должна что-то делать!

— Твоя задача — быть в безопасности! — он отрезал резко, его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Каждый твой неверный шаг даёт им козырь против меня. И против нас. Ты это понимаешь?

Они замерли в тишине, напряжение витало в воздухе густым туманом. И вдруг выражение его лица изменилось. Ярость и страх отступили, уступив место холодной, почти механической расчетливости. Он откинулся назад, и его пальцы принялись методично постукивать по столу — ритмично, как метроном, отбивающий такт новой мысли.

— Есть другой способ, — произнес он тихо, и его глаза сузились. — Если нужен человек, который заставит его говорить, то этот человек должен быть таким, к кому ДюПлесси сам побежит, польщённый вниманием. Такой, перед чьей камерой он захочет блеснуть.

Анжелика насторожилась, чувствуя сдвиг в его настроении.

— О ком ты?

— Антуан Лозен.

Она промолчала на секунду, переваривая имя.

— Тот, что ведёт это шоу… «Диалоги без галстука»? Ты знаком с ним?

— Не просто знакомый, — поправил Жоффрей, и в уголке его рта дрогнула тень усмешки. — Стратегический актив. И не просто шоу. Его эфир — это психологический поединок, который он всегда выигрывает. ДюПлесси — мелкий тщеславный игрок. Он продаст душу, чтобы попасть в его гостиную, считая это знаком избранности. А Лозен… он умеет задавать вопросы, на которые хочется отвечать, чтобы казаться умнее. Он сможет вытянуть из него всё, что нужно, даже не произнося обвинений.

— Но почему он согласится? Это риск и для его репутации.

— Он согласится, — уверенно парировал Жоффрей. — Потому что это не помощь другу. Это сенсация. Это контент, который взорвёт все его рейтинги: «Эксклюзив: жертва обстоятельств или расчётливый хищник?». Он превратит судебное дело в нарратив, где сам будет сценаристом и судьёй. Для него это идеальная роль. А для нас — легитимный и безотказный инструмент.

— Свяжись с ним. У нас есть общие интересы в одном медийном фонде. Он будет должен мне эту услугу. И он её отработает — блестяще и с удовольствием.

Анжелика смотрела на него, видя, как в его глазах снова зажигается знакомый огонь не игрока, а тактика, просчитывающего ходы на десять шагов вперёд. Страх за неё никуда не делся, он просто был загнан вглубь, преобразован в холодный, безупречный план.

— Ты уверен, что ему можно доверять? — наконец выдохнула она.

— Я уверен в его гении, его тщеславии и его желании быть первым, — ответил Жоффрей. — Этого достаточно. Он протянул руку через стол, и она взяла её, чувствуя под шершавой кожей твёрдую, непоколебимую уверенность. Это был не порыв отчаяния, а стратегия. И впервые за многие недели в её сердце, рядом с тревогой, поселилась не надежда, а конкретная, осязаемая возможность.

Он не отпускал её руку, и его большой палец начал медленно, почти невесомо водить по её внутренней стороне запястья, там, где под тонкой кожей стучал учащённый пульс.

— А теперь, — его голос внезапно стал низким и тёплым, потеряв всю стратегическую резкость, — хватит на сегодня о ДюПлесси и Лозенах. Дай на тебя посмотреть, любовь моя. Просто посмотреть.

Он поднялся, потянув её за собой, и отошёл от стола к единственному узкому окну, зарешёченному снаружи. Свет падал на её лицо. Он изучал каждую черту, каждую новую, едва заметную тень усталости под глазами, каждую искорку, что всё ещё жила в её взгляде.

— Я скучал по тебе так, что, кажется, забыл, как дышать без этого чувства, — признался он тихо, и это прозвучало так непохоже на всё, что он говорил раньше.

Её дыхание перехватило. Она подняла руку, коснулась его щеки, и он повернул лицо, чтобы губы коснулись её ладони.

— Жоффрей, я должна еще кое-что тебе сказать. Не о деле. О нас.

Он замер, мгновенно насторожившись, его глаза стали внимательными и беззащитными одновременно.

— Что случилось? Ты в порядке?

— Больше чем в порядке, — она улыбнулась, и эта улыбка была такой лучистой, такой наполненной чистым, неудержимым счастьем, что он оторопел. — Я ношу в себе наше чудо. Шесть недель.

Он не издал ни звука. Просто стоял, глядя на неё, будто не веря услышанному. Его рука, всё ещё державшая её запястье, непроизвольно разжалась, и ладонь медленно, благоговейно скользнула вниз, чтобы лечь на её живот, ещё плоский, скрытый под тонкой тканью платья.

— Ты… уверена? — прошептал он, и его голос сорвался.

— Абсолютно. Я видела его на экране. Маленькую пульсирующую точку. Наше будущее.

Он закрыл глаза, борясь не с чувствами, а с их проявлением. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было растерянности. Была абсолютная, кристальная ясность и новая, страшная тяжесть ответственности.

Жоффрей опустился перед ней на колени, прижавшись щекой к ее животу:

— Прости… — вырвалось у него глухо. — Прости, что я не с тобой в эту секунду. Что не могу быть рядом… что ты одна через всё это проходишь…

— Я не одна, — твердо сказала она, гладя его по голове. — наш малыш со мной. Ты со мной. Мы — семья. И ничто не изменит этого. Никакие стены.

Потом были поцелуи. Не страстные и требовательные, как прежде, а бесконечно нежные, исследующие, благодарные. Каждый прикосновение его губ к её коже было клятвой. Они медленно опустились на край жесткой кровати и остался только шепот, тепло кожи и тихие нежные слова.

Жоффрей был невероятно осторожен, почти робок, будто боялся сломать хрупкое чудо, что она ему принесла. Их близость была не страстью, а обрядом исцеления, воссоединения, залогом будущего. Это был медленный танец, в котором каждый вздох, каждое прикосновение говорило: «Я здесь. Мы вместе. Мы живы. Мы продолжаемся».

После, лежа в его объятиях под тонким одеялом, слушая стук его сердца, она чувствовала себя в безопасности так, как не чувствовала с того рокового дня. Он расспрашивал её о каждом нюансе самочувствия, давал смешные, властные указания насчет отдыха и витаминов, клялся, что выйдет к первому серьёзному УЗИ.

— Ты должна беречь себя теперь вдвойне, — говорил он, и в его голосе звучала новая, отеческая нота. — Никаких геройств. Ты — моя жизнь, вы - оба.

— А ты? — спросила она, глядя в потолок. — Как тебе держаться здесь, в этих стенах, зная об этом?

Он повернулся к ней, оперевшись на локоть. — Теперь у меня есть самая сильная мотивация в мире, — сказал он просто. — Раньше я боролся за правду, за имя, за компанию. Теперь я буду бороться за право обнять своего ребенка. Услышать его первый крик. Это сильнее любой тюрьмы. Я выйду отсюда Анжелика. Обязательно.

В его словах была спокойная, гранитная уверенность, которая наполнила и её силой.

Время, отведенное им пролетело как одно мгновение. Когда за дверью наконец раздались шаги охранника, сигнализируя об окончании свидания, Анжелика мучительно вздохнула. Жоффрей помог ей собрать вещи, каждое движение было исполнено заботы. У порога он крепко притянул её к себе в последний раз.

— Свяжись с Лозеном. Руководи фирмой. И заботься о нашем будущем наследнике, — прошептал он ей в губы. — А я… я буду бороться за наше общее будущее. Теперь у меня их два. Моя любимая жена и мой ребенок.

Она вышла из тюрьмы, и декабрьский ветер обжег её разгоряченные щеки. Она положила руку на живот, где теперь жила их тайна и их величайшая сила.

Он не просто ждал её. Он ждал их. И это меняло всё. В её сердце, наконец, воцарилась не хрупкая надежда, а непоколебимая решимость. Они были командой. Они были семьёй. И ничто не могло их остановить.

* * *

Первые дни после свидания прошли в хрупком, почти неслышном затишье — насколько оно вообще было возможно в их новой, расколотой реальности. Анжелика ловила себя на том, что снова начинает дышать полной грудью. Как могла, она удерживала на плаву компанию, подписывала бумаги, на которые ещё имела право по доверенности.

Встреча с Лозеном пока не складывалась — он был в Марселе, на съёмках нового выпуска. Но когда его менеджер услышал в трубке: «Анжелика, супруга графа де Пейрака», — в голосе тут же появился живой интерес. Он пообещал организовать встречу сразу по возвращении Антуана.

Казалось, жизнь понемногу налаживается. Надежда на благополучный исход дела теплилась внутри, как крошечное, но стойкое пламя. Анжелика бережно хранила то короткое тепло, что вынесла из их с Жоффреем тюремного свидания. Она не давала ему угаснуть — ни в разговорах, ни в мыслях, ни даже в том, как утром, ещё не открыв глаза, прикладывала ладонь к животу. «Мы семья», — повторяла она про себя. Не как утешение, а как незыблемый пункт плана, точку опоры.

Новый удар пришёл оттуда, откуда не ждали. Вечером, заехав в аптеку за витаминами по рецепту врача, она протянула свою карту. Сумма была смешная, и именно это впоследствии казалось ей самой горькой издёвкой.

Терминал коротко пискнул. На экране вспыхнуло сухое, безличное слово: ОТКАЗ.

Она повторила попытку — тем же автоматическим движением, будто от точности жеста могло что-то измениться. Снова писк. Снова отказ. — Мадам, возможно, банк… — начал аптекарь тихо, почти сочувственно. Анжелика не стала слушать. Расплатилась наличными и вышла на улицу, где вечерний воздух внезапно показался ледяным и абсолютно равнодушным.

В банке менеджер объяснил: на все счета наложен арест по судебному решению. Распоряжение средствами временно заблокировано.

Мысли метались, набегая одна на другую. Деньги были нужны на всё: чтобы обеспечивать Жоффрея в тюрьме, платить персоналу, финансировать защиту. Дегре, конечно, не требовал звездных гонораров, но даже его работа, его ходатайства и запросы требовали расходов.

Дома её ждал Савари с ещё одним конвертом. Судебное постановление, доставленное курьером. Сухие, казённые фразы о блокировке счетов и наложении запрета на отчуждение имущества «в качестве обеспечительной меры».

Она тут же позвонила Дегре. Тот, выслушав, сразу же успокоил:

— Не думайте о моём гонораре. Я продолжу работу в любом случае. Но, Анжелика… отсутствие средств осложняет дело. Бумаги двигаются быстрее, когда есть возможность эту скорость оплатить.

— Я что-нибудь придумаю. Займу, если нужно, — твёрдо сказала она. — В постановлении же ничего не сказано о приостановке деятельности компании. Только о выводе активов.

Юрист корпорации подтвердил: да, компания может работать, но ни она, ни Жоффрей не могут выводить из неё средства. Анжелика никогда не была транжирой, но проблема заключалась в том, что у нее практически не было наличных денег, будучи женой миллиардера она естественно никогда не задумывалась о том, чтобы откладывать наличность.

Ситуация снова сжимала ее в свои тиски. Но Анжелика сжала зубы и мысленно обернула эту панику в холодную сталь. «Это всего лишь испытание, — твердила она себе, глядя в тёмное окно. — Деньги — не главное. Я справлюсь. Я должна».

Глава 32

«Не в силе верность, а в верности сила». — Марина Цветаева

Проблема с деньгами была не просто неудобством — она ощущалась как невидимая стена, внезапно выросшая на пути. Но Анжелика была не из тех, кто опускает руки перед закрытой дверью. Если счета заблокированы, значит, нужно превратить в капитал то, что еще принадлежало ей лично.

Ее выбор пал на платиновые часы Patek Philippe — один из подарков Жоффрея. Это была редкая коллекционная модель, за которой охотились ценители. В Париже такие дела не решались в ломбардах за углом.

— Мадам де Пейрак, — антиквар в закрытом салоне на улице Фобур-Сент-Оноре смотрел на нее сквозь толстые линзы очков с нескрываемым любопытством. — Это... специфический момент для продажи. Вы уверены? Рынок сейчас нестабилен для такого эксклюзива.

— Я уверена в том, что делаю и сразу предупреждаю, мне нужны наличные — холодным тоном ответила Анжелика. — И я знаю реальную цену этой вещи. Либо мы оформляем сделку сейчас, либо я иду к вашим конкурентам.

Антиквар вздохнул и кивнул. Через час Анжелика вышла из салона. В сумке лежал конверт с наличными, который антиквар с трудом нашел, опустошив все свои карты. Теперь у Анжелики был пусть небольшой, но ресурс, чтобы продолжить борьбу.

Встреча с Антуаном Лозеном состоялась за несколько дней до католического Рождества в его рабочем логове — просторном лофте с панорамными окнами на Париж, который служил ему одновременно студией для подкастов, офисом и местом для респектабельных приёмов. Всё здесь дышало контролируемым хаосом интеллектуального труда: стены, заставленные книгами и экранами, дизайнерский стол, заваленный бумагами, и дорогая кофейная станция, похожая на прибор с космического корабля.

Сам Лозен встретил Анжелику у двери. Высокий, подтянутый мужчина лет сорока, с пронзительным взглядом человека, привыкшего разбирать души на составляющие. Он был одет с небрежной элегантностью — кашемировый свитер, темные джины. Его рукопожатие было твердым, но не затянутым, взгляд — оценивающим, но не бесцеремонным.

— Мадам де Пейрак — обратился он к ней — Для меня большая честь. Жоффрей — человек-эпоха. Трагедия, что он оказался в такой ситуации.

Анжелика, подавив внутреннюю дрожь от усталости и постоянного стресса, села с безупречной выправкой. Она была не просительницей, а партнёром по переговорам Если Жоффрей и научил её чему-то, так это тому, что входя в кабинет к человеку, от которого многое зависит, нельзя выказывать слабость.

— Месье Лозен. Благодарю, что нашли время — она сразу же перешла к делу - вы знаете, зачем я здесь? Жоффрей сказал, что вы — человек, который не упустит возможность войти в историю журналистики и помочь вывести на чистую воду одного человека.

Лозен усмехнулся, его взгляд был острым, как скальпель.

— Жоффрей сейчас в том положении, когда он может только надеяться, а не диктовать условия, мадам. Телефонные звонки запрещены, письма цензурируются. Как я могу быть уверен, что это его план, а не отчаянная попытка влюбленной женщины?

— Именно поэтому он просил напомнить вам о «Сен-Назере», — спокойно произнесла она. — Он сказал, что долги чести не имеют срока давности, а ваши общие интересы в медийном фонде требуют защиты.

Лозен мгновенно подобрался. На его лице промелькнула тень уважения. Этот старый «пароль» из их общего прошлого сработал.

— Хорошо. Чего вы хотите?

— Интервью с Клодом ДюПлесси. В прямом эфире. В вашем фирменном стиле «без галстука». Вы заставите его сиять, Антуан. Вы заставите его поверить, что он — триумфатор, он расслабиться, а потом... потом вы зададите ему вопросы, при ответе на которые он проболтается и тем самым признается в преступлениях, в которых сейчас несправедливо обвиняют моего мужа.

Лозен удивленно приподнял бровь:

- Вы действительно считаете, что преступления совершил ДюПлесси? На чем строятся ваши обвинения?

Анжелика вздохнула, обратной дороги у нее не было, она рассказала Лозену факты, которые ей были известны о преступлении, упуская эмоции, показала фотографию с места преступления.

Лозен внимательно выслушал ее, когда она закончила он несколько минут задумчиво смотрел в одну точку, потом встал, подошел к окну, Анжелика не торопила его, понимая, что сейчас этот человек принимает важное решение.

Наконец он ответил:

- Мадам, ваша версия очень интересная и имеет под собой почву, пусть и слабую, насколько я понимаю, ваш муж также как и вы уверен в том, что именно ДюПлесси виновен в смерти Бернана Андижоса?

— Да, он уверен в, этом, также как и его адвокат - она сделала паузу и продолжила - я понимаю ваши колебания, вы идете на риск, у ДюПлесси много покровителей, вы можете нажить себе врагов.

Лозен усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт, о котором говорил Жоффрей.

— Мадам, весь смысл моей работы — в этом риске. Я не веду светских бесед. Я создаю нарратив. А ваша история… это готовый шекспировский сюжет. Невиновный аристократ в застенках, коварный интриган, плетущий сети, и прекрасная дама, ведущая борьбу. Публика обожает такое. А ДюПлесси… он умён, но его тщеславие — его ахиллесова пята. В живом эфире, под правильными вопросами, он может сказать то, что хочет казаться сказанным — оправдания, намёки, даже случайные оговорки. Моя задача — создать такие условия, чтобы эта оговорка прозвучала.

- Значит вы согласны - Анжелика с надеждой взглянула на него.

Лозен внезапно по-доброму улыбнулся:

- Перед вашей красотой и обаянием невозможно устоять и уж тем более отказать, повезло Жоффрею с женой, о такой преданности от такой красавицы можно только мечтать.

Анжелика постаралась как можно мягче улыбнуться ему в ответ и только хотела еще раз спросить согласен ли он, но он опередил ее.

- Не волнуйтесь, я помогу вам, у меня действительно есть долг перед вашим мужем, он помог мне продвинуть тот самый проект Сен-Назер, о котором вы упомянули.

Лозен обвёл рукой помещение.

- Сен-Назер являлся скелетом нынешнего моего проекта. Иные спонсоры не поддержали меня, и только ваш муж поверил в успех. Проще говоря, благодаря Жоффрею я сейчас являюсь популярным ведущим и блогером. К тому же тема ареста вашего мужа у всех на слуху. Если мне удастся произвести сенсацию, да еще и в прямом эфире, рейтинг моей передачи взлетит еще выше.

Он собирался подняться, давая понять, что разговор окончен, но увидев в ранее потухших глазах Анжелики сияющий огонек надежды, присел обратно.

- Мадам, я думаю вы как журналист понимаете и не ждете от вашего оппонента признания в убийстве или в мошенничестве. Возможны лишь какие-то намеки, неловко пророненное слово, которое впоследствии вы сможете использовать против него.

- Конечно, месье Лозен, я, все понимаю и рассчитываю на ваш профессионализм.

Она поднялись, протягивая ему руку для, прощания.

- Я сообщу вам, как только мой агент свяжется с ДюПлесси. Думаю, убедить его участвовать в моем шоу будет не сложно. До свидания, госпожа де Пейрак. Не грустите, уверен ваш муж скоро выйдет на свободу.

* * *

Рождество в этом году было лишено блеска. Чтобы не оставаться одной Анжелика поехала в родительский дом. Мать, суетилась у плиты, старалась подбодрить дочь, без умолку что-то ей рассказывала. Даже Поль не стал отмечать рождество с друзьями, узнав, что приедет Анжелика, решил остаться с любимой сестрой и матерью.

Однако за праздничным столом было непривычно тихо. Анжелика почти не притронулась к традиционной индейке. Ее мысли были о Жоффрее, который, вместо рождественской елки, подарков и праздничного салюта, смотрел на все это через тюремную решетку. После их единственного пусть и длительного свидания, они больше не виделись, звонки по-прежнему были запрещены. Все новости о муже она узнавала только от Дегре.

Утром она пошла в церковь. В полумраке собора, среди запаха воска и ладана, Анжелика чувствовала себя крошечной точкой в огромном замысле судьбы. Она опустилась на колени перед иконой Божьей Матери.

— Защити его, — шептали ее губы. — И защити нашего ребенка. Дай мне дождаться того дня, когда Жоффрей сможет прикоснуться к нему. Это мое единственное желание, Господи. Больше мне ничего не нужно.

Она прижала ладонь к животу. Малыш словно услышал ее — легкое, едва заметное ощущение внутри отозвалось теплом. Это была ее главная тайна и ее главная сила.

Морозный воздух обжег легкие, когда Анжелика вышла на заснеженную улицу. В сумке настойчиво завибрировал телефон. Сердце ее тревожно забилось, когда она узнала номер — это звонил агент Лозена, она услышала деловой женский голос: — Мадам де Пейрак! Месье Лозен просил передать вам, что согласованное лицо дало согласие на участие в передаче. Эфир запланирован на конец января.

Поблагодарив, Анжелика отключила телефон и глубоко вдохнула. Теперь оставалось лишь ждать и верить в профессионализм Антуана.

* * *

Учебу она забросила окончательно. Большую часть денег, вырученных от продажи часов — своего немногого достояния, — Анжелика отдала Лозену в качестве гонорара. Сумма для нее в нынешних обстоятельствах была огромной, хотя она отлично понимала: в реальности его услуги стоили в разы дороже. Затем пришло время оплачивать содержание пентхауса. Взглянув на квитанцию, она ахнула: цифры за коммунальные услуги оказались неподъемными. Раньше она об этом не задумывалась — после замужества вопросы денег ее не касались.

«Чего же ты ожидала? — укоряла себя Анжелика. — Сколько, по-твоему, должно стоить содержание трехсот метров элитного жилья в центре Парижа, с видом на Эйфелеву башню?» Она тяжело вздохнула. Привыкнув с юности зарабатывать самостоятельно, она теперь осознала разницу: одно дело — оплачивать скромную съемную квартирку на окраине, и совсем другое — содержать огромный пентхаус.

У нее, конечно, остались украшения. Продать можно было все, кроме фамильного колье Пейраков, которое она обязана была сохранить. Но ее грыз стыд: что подумает о ней Жоффрей? Решит, что она не способна помочь семье, когда он в беде. Пришлось просить у Лемуана дополнительную работу. Тот, к счастью, не отказал — дел в редакции хватало. Однако его гонораров едва хватало на самое необходимое и на бензин, и вскоре Анжелика снова перешла на метро. На университетской комиссии, собранной для разбора неуспевающих студентов, ей вежливо, но твердо указали на риск отчисления, если она не вернется к посещению занятий. Декан, хоть и выразил сочувствие ее семейным обстоятельствам, остался непреклонен: она учится бесплатно в одном из престижнейших вузов страны, и в случае провала сессии права на пересдачу, в отличие от платников, у нее не будет. Анжелике не оставалось ничего иного, как взять академический отпуск. Его все равно пришлось бы оформлять из-за беременности, которая, по заверениям врачей, вопреки всем стрессам и бессонным ночам, протекала удивительно хорошо. По ночам она часто плакала. Ей было одиноко и страшно без мужа. Сначала она засыпала, прижав к груди его рубашку или домашний халат, в которых еще хранился родной, успокаивающий запах. Но со временем эти следы его присутствия в доме исчезли, и находиться в пустынных комнатах стало невыносимо. Она все чаще ночевала у матери. Франсуаза и Поль видели ее тоску, хотя Анжелика ни на что не жаловалась. Они все понимали. Поль нашел подработку, но его заработка едва хватало на еду и скромный ремонт их так и до конца не обустроенной квартиры. Франсуаза, несмотря на слабое здоровье и хроническую астму, снова дававшую о себе знать, устроилась нянечкой в ближайший детский сад. «Хотя бы дочери не придется содержать еще и нас», — думала она.

Савари и Элен, преданные слуги, продолжали помогать по дому, хотя Анжелика уже не могла платить им прежнюю сумму. Она предлагала им уйти в отпуск, но те наотрез отказались, заявив, что будут служить даже безвозмездно — из глубочайшего уважения к графу де Пейраку, всегда бывшему к ним добрым и щедрым, и к самой Анжелике. Жак и Барба, хранившие фамильный замок Пейраков в Тулузе, ответили так же. Их преданность согревала сердце Анжелики и вновь убеждала ее: лишь человек подлинного благородства, каким и был Жоффрей, мог заслужить такую верность.

Адвокат Дегре делал все возможное, чтобы склонить чашу весов правосудия в пользу подзащитного. Анжелика помогала ему как могла: собрала положительные характеристики, нашла и опросила соседей, коллег из офиса. Ей даже удалось получить письменные свидетельства от высокопоставленных лиц — заместителя министра спорта, глав крупных благотворительных фондов, которым Жоффрей также помогал, даже от российского посла.

Образ обвиняемого вырисовывался безупречным. Но, хотя Дегре прямо об этом не говорил, Анжелика чувствовала: в деле такой важности, где в интересах замешан сам президент Макрон, этого было слишком мало. Требовались неопровержимые улики, а их-то как раз и не было.

Однажды Дегре попросил организовать встречу с Марго. Ему нужно было задать несколько вопросов о гибели Бернара. Маргарита, после недолгих раздумий, согласилась. Чтобы избежать лишних глаз, встретиться решили в пентхаусе Анжелики. Дегре пришел раньше условленного часа. Собаку, верную Сорбонну, он оставил во дворе — там было где размяться. Анжелика с Марго готовили легкий ужин; подруга согласилась переночевать, чтобы не возвращаться одной. После трапезы они устроились в просторной гостиной. Франсуа Дегре, понимая, как еще свежа рана от потери, несколько минут не решался начать, но потом все же включил диктофон. — Маргарита, скажите, Бернар рассказывал вам о махинациях вокруг проекта «Нептун»? — Да. Его очень тревожил ажиотаж вокруг этого государственного заказа. Что неудивительно — выручка от контракта должна была быть баснословной. — А в самой фирме он никого не подозревал? — Сначала — нет. Но незадолго до… до его гибели, — голос Марго дрогнул, — он начал говорить о подозрениях в отношении Алена Ришара, начальника отчетного отдела. Глаза ее наполнились слезами. Анжелика молча обняла подругу за плечи. — А с господином де Пейраком он делился этими подозрениями? — Точно не знаю. Кажется, Жоффрей тоже что-то подозревал, но они оба выжидали, не решаясь на активные действия. Девушка тяжело вздохнула: — Возможно, будь Жоффрей решительнее… этой трагедии можно было избежать. Хотя я его не виню — он и так пострадал больше всех, на него теперь всех собак спустили. — Маргарита, — мягко продолжил адвокат, — у Бернара не было явных врагов или недоброжелателей? Марго удивленно подняла на него глаза: — Мы были вместе не так долго, но он делился со мной всем. Родных у него не осталось, я и Жоффрей были ему самыми близкими людьми. Уверена, если бы у него были враги, я бы знала. Дегре тепло улыбнулся, выключил диктофон и поблагодарил женщин. Однако за время беседы Анжелика заметила его скрытую озабоченность. Чтобы выяснить причину, она решила проводить адвоката, попросив Марго немного подождать. На улице, под холодным январским небом, Анжелика, не сдержавшись, спросила прямо:

— Судя по вашим вопросам, вы допускаете, что к убийству Бернара причастен кто-то третий? Дегре пристально на нее посмотрел.

— Вы очень проницательны. Да, у меня есть основания полагать, что здесь действовал не только Клод. — И на чем они основаны?

Адвокат достал из кармана пальто несколько фотографий и протянул ей. Анжелика взглянула и чуть не выронила их от ужаса. На снимках было запечатлено мертвое лицо Бернара. Глаза его были широко открыты, застыв в выражении невыразимого ужаса или крайнего изумления. Ранее она этих фото не видела. Мир поплыл перед глазами, и Дегре, вовремя поддержав ее, забрал снимки обратно. — Теперь вы понимаете, почему я не мог показать их вашей подруге? — Да… — Анжелика с трудом пришла в себя. — Но я не понимаю связи. Что именно навело вас на мысль о другом преступнике? — Выражение лица, — тихо сказал Дегре. — Он увидел нечто, что повергло его в шок. Возможно, неожиданного убийцу. А теперь еще раз посмотрите сюда. Он указал на фотографию с полустертым кровавым следом. — Здесь, как вы ранее заметили, читается символ, похожий на букву «Y» или недописанную «K», но это может быть не только первая, буква имени, а возможно иной знак, который Бернар пытался оставить. Я отправил копию вашему мужу, но он ответил, что символ ему ни о чем не говорит. Отчаяние сдавило горло Анжелике. — Вы думаете, мы идем по ложному следу? Что все наши усилия напрасны? Дегре ободряюще взял ее за руки. — Ни в коем случае. Основная версия остается прежней. И будем надеяться на интервью Лозена. Он — профессионал. Если ДюПлесси виновен, этот хитрый блогер найдет способ вывести его на чистую воду.

Глава 33

Конец января в Париже всегда пахнет железом: мокрым метро, холодным камнем набережных и свежей типографской краской — будто город печатает новый выпуск новостей прямо на твоей коже.

Анжелика сидела в гостиной у матери, укрыв ноги пледом. Телевизор был включён, но звук — приглушён. На экране шла заставка шоу Лозена: чёрно-белые кадры Парижа, быстрый монтаж лиц, заголовков, вспышек камер. Внизу — бегущая строка: «Спецвыпуск: инфраструктурное строительство — тендеры, риски, контроль. Гость: Клод ДюПлесси (Duplessis Ingénierie)».

Поль поставил рядом телефон со стримом — на случай, если официальный эфир вдруг оборвётся.

Франсуаза рядом перекрестилась и сложила руки на коленях. Она ничего не говорила, но Анжелика чувствовала её напряжение так же отчётливо, как собственное дыхание.

Заставка оборвалась. В кадре появился Лозен — спокойный, собранный. В кадре он был чуть более человеком, чем в жизни: свет сглаживал морщины, микрофон делал голос бархатным, камера — уверенным. Но сегодня он был особенно ровен, почти холоден. Ровность профессионала, который понимает цену каждого слова.

— Добрый вечер. Это «Без галстука». Сегодня мы говорим о том, о чём обычно говорят шёпотом: инфраструктура, подряд, тендеры, доли и контроль над узлами. Наш гость — Клод ДюПлесси, владелец и генеральный директор Duplessis Ingénierie.

Камера сместилась.

ДюПлесси появился в кадре спокойный и безупречный — улыбка, уверенность, ровный голос человека, который привык быть правым заранее.

Лозен говорил о рынке: о контроле, о рисках, о том, как один участок или одна доля могут остановить трассу. ДюПлесси охотно подхватывал — даже чуть снисходительно, будто объяснял миру очевидные вещи.

Видимо почувствовав, что ДюПлесси расслабился, Лозен наконец спросил:

— Месье ДюПлесси, «Нептун» называли контрактом, который логично должен был оказаться у вас. Почему он ушёл другому?

ДюПлесси изменился в лице, было видно, что он не ожидал этого вопроса. У Анжелики по ту сторону экрана быстро заколотилось сердце.

Она поймала себя на том, что перестала моргать.

ДюПлесси выдержал паузу — короткую, но слишком заметную для человека, привыкшего держать темп. Потом улыбнулся, будто пауза была задумана режиссурой.

— Вы затронули больную для меня тему, Антуан, — произнёс он ровно. — «Нептун» не ушёл другому. Он ушёл туда, где смогли обеспечить узлы. Землю. Коридоры. Доступ. Без этого контракт — бумага. А бумаги, как вы знаете, горят быстро.

Анжелика ощутила, как у неё похолодели пальцы. Он говорил теми же словами, которыми когда-то объяснял рынок Жоффрей — только без его спокойствия, без благородной усталости. У Дюплесси за аккуратными формулировками слышалась злость.

Лозен не отступил, но и не стал давить. Он просто уточнил — как будто для зрителей, которые впервые слышат, что узлы вообще могут решать судьбы миллиардов.

— То есть вас обошли на земле? — уточнил он.

— Меня обошли на возможности работать честно, — ответил ДюПлесси. — Когда ключевой участок становится рычагом, конкуренция превращается в игру на выживание.

Анжелика услышала в этих словах не аргумент, а укол. Недоступным. Она вспомнила, когда Жоффрей объяснял ей, почему без доли в земельной компании она даже своим участком не сможет распоряжаться.

Лозен кивнул, будто соглашаясь: да, рынок такой. И этим кивком он окончательно усыпил бдительность гостя.

— В таких историях решают не эмоции. Решают документы. Цифры. Доступ к ним. Он слегка наклонился вперёд. — И вот тут появляется Бернар Андижос. Не как ваш сотрудник — как человек, который держал финансовую картину и внутреннюю переписку в команде Пейрака. После его смерти рынок вдруг начал шептать, что “всё это” — про «Нептун», землю и чужие рычаги. И рядом с этим шёпотом всплыло ваше имя.

Имя прозвучало так буднично, что Анжелика на секунду не поверила. А потом почувствовала, как у неё внутри всё сжалось — как от резкого холода на вдохе.

Дюплесси улыбнулся — но улыбка стала тоньше.

— Рынок любит шептать, — отрезал он. — Особенно когда кому-то выгодно сделать из меня персонажа.

— Тогда вопрос простой, — сказал Лозен так буднично, будто спрашивал о погоде. — В первые сутки после смерти Андижоса вы запускали у себя антикризисный контур? Юристы, PR, внутренняя безопасность — чтобы закрыть репутационные риски?

ДюПлесси пожал плечами.

— Разумеется. Когда вас пытаются увязать с чужой трагедией, вы фиксируете контур. Это нормальная практика. Комплаенс.

— “Фиксируете контур” — это что в переводе на человеческий? — уточнил Лозен.

Дюплесси ответил слишком уверенно — как человек, который привык отдавать короткие распоряжения:

— Проверяем коммуникации, закрываем доступы, собираем корпоративные устройства, чтобы не было утечек и “самодеятельности”. Всё.

— То есть вы боялись утечки, — спокойно сказал Лозен. — Не убийцы. Не истины. Утечки.

— Я боялся хаоса, — холодно ответил Дюплесси. — А хаос на таком рынке — это смерть контракта.

Лозен кивнул, выдержал паузу и задал следующий вопрос мягко, почти деликатно:

— Бернар мог стать источником этой утечки? Не напрямую — через то, что он держал у себя: цифры, письма, модели, переписки. Вы хотели понять, что у него было на руках?

Гость усмехнулся.

— Я хотел, чтобы эта история замолчала, — сказал он ровно. И тут же, будто почувствовав, что слово прозвучало слишком двусмысленно, добавил: — В публичном поле. Чтобы перестали спекулировать на смерти человека.

Анжелика ощутила, как у неё внутри всё собралось в один острый узел: он сказал “замолчала” так, как говорят “замолчал”.

Лозен не подхватил эмоцию. Он просто зафиксировал:

— Чтобы замолчала?.

— Да, — ДюПлесси резко улыбнулся. — Потому что у некоторых журналистов любое горе — это возможность.

В комнате у Франсуазы Поль сжал телефон так, что побелели пальцы.

И дальше Лозен сделал то, что стало даже для Анжелики неожиданным.

Камера вдруг взяла крупный план руки ДюПлесси. На мизинце — тонкое кольцо, и под светом софитов на секунду мелькнула гравировка: Y.

Анжелика не верила своим глазам, Лозен нашёл важную улику.

- Скажите, что означает гравировка на вашем кольце?

ДюПлесси резко спрятал руку, но он не мог знать о фотографии, которую Анжелика передала Лозену и еще эта фотография никогда не мелькала по телевидению и в интернете, поэтому не подозревал о подвохе.

- Это герб моей семьи, возможно вы не знаете, но я потомок древнего рода - Дюплесси, в последствии мой отец проявил креативность и соединил приставку с фамилией, чего не сделал де Пейрак.

Он улыбнулся, подумав, что произнес остроумную шутку. Однако лицо Лозена было непроницаемым.

- Вы постоянно носите на пальце это кольцо?

-Да, оно приносит мне удачу, точно также как и обручальное.

Лозен поднял взгляд на экран как будто смотрел на зрителей, но Анжелика поняла, что этот взгляд был обращён к ней, он говорил ей: "я дал тебе оружие, используй его". Никто из зрителей в тот момент не обратил внимание на ситуацию, связанную в кольцом, но для Анжелики это был самый важный момент, от которого многое зависело.

Сразу же после окончания интервью, раздался звонок мобильного телефона Анжелики. Звонил Дегре.

- Вы видели?

- Да, как он мог заметить это? Неужели заранее продумал?

- Лозен гений - вынес вердикт адвокат - у вашего мужа чутье на таких людей. Выводы делать пока рано, но эту битву мы выиграли.

* * *

Следующие два с половиной месяца прошли в напряжённом, но удивительном спокойствии. Обретя в эфире Лозена пусть косвенное, но осязаемое доказательство против ДюПлесси, Анжелика почувствовала прилив сил. Ей даже удалось выхлопотать короткое свидание с мужем. К его времени её живот уже мягко округлился, и она с трепетом ждала момента, когда Жоффрей это увидит. На втором скрининге врач сообщил ей пол ребёнка - мальчик.

Дела в компании, благодаря прозорливому управлению Жоффрея, заложившему прочные фундаменты, шли своим чередом. Заключённые им контракты продолжали работать, обеспечивая существование фирмы как минимум на год вперёд. Однако прибыль неумолимо таяла: ни государственные, ни частные гиганты не спешили связываться с компанией, чей генеральный директор находился под следствием.

На собраниях акционеры лишь разводили руками, причитали и всё чаще заговаривали о выводе долей, пока те не обесценились окончательно. Их пессимизм раздражал и оскорблял Анжелику. Она в который раз убеждалась: когда корабль плывёт по гладкой воде, все — верные соратники; едва же налетает шторм, первыми с борта бегут крысы.

Она чувствовала их скрытое пренебрежение, их нежелание видеть в ней больше, чем «жену подсудимого». Хотя даже они не могли не признать её отваги и цепкого ума.

Встреча с мужем проходила в казённой комнате для свиданий с адвокатами. Анжелика ждала, стоя у узкого решётчатого окна, и её вдруг затошнило от въевшегося в стены запаха табака, пыли и отчаяния.

Скрип железной двери заставил её обернуться. Жоффрей вошёл с видом человека, ожидающего встречи с адвокатом. Усталость лежала тяжёлыми тенями на его лице. Но, увидев Анжелику, он буквально преобразился. Улыбка, широкая и безудержная, разгладила все морщины.

— Любимая, — вырвалось у него, и она бросилась в его объятия.

Он прижал её к себе так крепко, словно пытался стереть границы этих ненавистных стен. Его губы нашли её виски, глаза, щеки, уголки губ, шепча слова любви. Потом он бережно отстранился, не отпуская её рук, и его взгляд опустился вниз.

В тот миг, когда он увидел округлившийся изгиб её платья, всё его существо озарилось таким светом, за который Анжелика готова была отдать всё на свете.

Медленно, почти благоговейно, он опустился на одно колено. Его сильные, привыкшие повелевать руки легли на ткань, скрывавшую их будущее.

— Позволь, — голос его звучал приглушённо и хрипло.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он прильнул щекой к её животу, закрыл глаза, и его плечи содрогнулись под наплывом чувств. В этой немой, рыцарской позе было столько нежности и беззащитности, что слёзы сами навернулись на глаза Анжелики.

— Он движется? — прошептал он, не открывая глаз. — Да, — выдохнула она, запуская пальцы в его отросшие за месяцы тёмные волосы. — Особенно по вечерам. Будто ждёт тебя. У нас будет мальчик!

Он глубоко вздохнул, и его тёплое дыхание проникло сквозь ткань. Потом поднял на неё взгляд. В его глазах бушевала целая буря: немое изумление, гордость, ярость от бессилия и жгучая тоска. Граф де Пейрак не плакал. Он просто впитывал этот миг, чтобы проживать его снова и снова в долгие одинокие часы.

Он подвёл её к грубому столу, и они сели друг напротив друга. Его взгляд снова стал острым, аналитическим. — Расскажи всё. Без утайки. Интервью Лозена мне удалось посмотреть. Это была блестящая партия. Что с компанией?

И она рассказала. О падающей прибыли, о трусливом шёпоте акционеров, о ежедневной борьбе за обломки его империи. Упомянула о стойкости Поля и молчаливой опоре матери. Умалчивая лишь о собственной изматывающей усталости и том чёрном страхе, что подкрадывался по ночам.

Жоффрей слушал, не перебивая. Лицо его было каменной маской, лишь лёгкая судорога в скуле выдавала внутреннее напряжение. Анжелика заметила глубокие тени под его глазами, новую резкость черт. Он тоже нёс свой крест — в четырех стенах, без возможности действовать.

— Акционеры — люди расчётливые, для них прибыль — единственный бог. Их тревога понятна. Но они не глупцы: вывод небольших долей ничего не решит, лишь ускорит крах. Пока не решена моя судьба и судьба моих акций, их угрозы вывести акции лишь слова — он взял её руку в свою, и его прикосновение было твёрдым и тёплым.

— Ты не уверен, что всё закончится благополучно? — спросила она, заглядывая ему в глаза.

Он криво усмехнулся. — Я реалист, моя дорогая. Государству выгоден показательный процесс. Одних отпугнёт, другим позволит прибрать к рукам лакомые активы. Хотя второе — короткое заблуждение. Мои компании платят налоги, дают работу тысячам. Разрушить такую машину — недальновидная глупость.

Он говорил об этом спокойно, почти отстранённо. Его пальцы медленно вычерчивали круги на её ладони. Потом он замолчал, и в тишине комнаты его вопрос прозвучал как выстрел:

— Почему ты не сказала, что счета и имущество арестованы? — В его голосе не было упрёка, только усталая горечь. — Не хотела расстраивать? Признайся.

Она покраснела и кивнула, опустив глаза.

— Ты пытаешься нести всё одна. Но я не хочу этого. Продай мои часы Breguet, лондонский перстень, запонки. Денег хватит на несколько месяцев, чтобы закрыть самые неотложные нужды.

Анжелика отдернула руку, будто обожглась.

— Ты думаешь, я не могу обеспечить нас сама? Мы женаты всего год, Жоффрей, но до этого я жила своим трудам, не имея ни драгоценностей, ни состояния!

Её задело его предложение за грань боли. Она встала и отвернулась к окну, хотя знала: он прав. Её собственные скромные украшения уже давно покоились в ломбарде.

Он тихо подошёл сзади, обвил её руками, прижавшись губами к её волосам, пахнущим лавандой и домом. — Я не хотел тебя обидеть, Анжелика. Я просто знаю, каких сумм требует даже скромное содержание нашего дома, налоги, страховки. Я не могу допустить, чтобы моя беременная жена, кроме всего прочего, изнывала от денежных забот.

Он мягко повернул её к себе.

— Ты сильна. Я это знаю. Но давай будем честны: таких денег не заработать ни в редакции, ни на трёх работах сразу. Позволь мне позаботиться о тебе. Хотя бы таким, вот этим жалким способом.

Его слова растопили её обиду. Она прикоснулась к его щеке и улыбнулась сквозь слёзы. Их губы встретились в долгом, сладком поцелуе, в котором слились тоска, страсть и обещание будущего. Анжелика растворялась в нём, желая, чтобы это мгновение длилось вечно.

Их грубо разлучил скрип отпираемой двери. Анжелика инстинктивно вцепилась в его кофту понимая, что время истекло. Он бережно высвободился, поцеловал её в лоб. Его глаза снова стали твёрдыми, как сталь.

— Береги себя. Сделай, как я просил. И думай в первую очередь о нашем сыне, — его ладонь мягко легла на её живот.

Он бросил на нее нежный. полный искренних чувств взгляд, подмигнул — и шагнул за дверь, не оглядываясь.

Анжелика осталась одна в холодной комнате, прижимая руки к тому месту, где только что лежала его ладонь. Внутри, словно в ответ, слабо, но уверенно толкнулся их ребёнок. Это было не прощание. Это была клятва — тихая и нерушимая. Битва только начиналась, но теперь она знала: они сражаются втроём.

* * *

Выйдя из холодного каземата тюрьмы, Анжелика жадно вдохнула тёплый апрельский воздух, пахнувший пролившимся днём дождём и молодой листвой. Был уже вечер, и солнце, разбившись о крыши Парижа, медленно сползало за горизонт, окрашивая небо в цвет тлеющих углей.

Она направилась к метро, машинально следуя привычному маршруту. Однако, выйдя на своей станции, Анжелика натолкнулась на необычное для часа пик движение: вместо того чтобы расходиться по домам, поток людей, встревоженный и густой, тек в одном направлении — обратно, к центру города. Воздух вибрировал от сдавленного гула голосов, обрывков фраз: «…крыша…», «Не может быть!», «Горит, говорю вам, горит!».

Любопытство, острый и беспокойный инстинкт журналистки, заставили её поддаться этому потоку. Уже на выходе из подземки её ударил в нос едкий, сладковатый запах гари — не похожий на выхлоп или костёр. С каждым шагом по направлению к острову Сите запах густел, а над крышами древних домов, в багровеющем небе, повисли зловещие, неподвижные клубы дыма, подсвеченные снизу зловещим заревым отсветом.

Теперь она бежала уже не из любопытства. Какое-то животное чувство, предчувствие общей беды, гнало её вперёд, туда, где на мосту и на набережных сгрудилась огромная, замершая толпа. Люди стояли, запрокинув головы, с открытыми ртами. Здесь почти не было криков — лишь шёпот, сдавленные всхлипы, монотонное чтение молитв, чьи-то сбивчивые слова «Ave Maria». И над всем этим — глухой, нарастающий рокот, похожий на дыхание гигантского зверя.

Анжелика вышла на открытое пространство, и её сердце остановилось.

Пламя. Оно бушевало в самом сердце Парижа, вырываясь из-под рухнувшего шпиля древнего собора Notre-Dame de Paris. Огненные языки лизали тёмный камень, выбивались из стрельчатых окон, вздымая к небу чёрно-багровые гривы дыма. Искры, как миллионы пылающих душ, взвивались в темнеющее небо и гасли. Треск столетий старого дерева был слышен даже здесь, через Сену. Это было не просто пожар. Это был агония. Горело живое сердце истории, воспетое её любимым Гюго, символ, переживший революции и войны.

Она стояла, не в силах пошевелиться, слёзы беззвучно текли по её лицу, смешиваясь с пеплом, который теперь ложился на плечи и волосы всем собравшимся. В этом всепоглощающем огне, пожиравшем вековые балки и свинцовые витражи, с пугающей, болезненной ясностью отразилась её собственная жизнь. Её семья, её любовь, будущее её нерождённого ребёнка — всё тоже горело сейчас. Не так зрелищно, не так публично, но с той же беспощадной скоростью, превращаясь в пепел недоверия, страха, бессилия. Два огня — один в каменных сводах, другой в её душе — сливались в один вселенский костёр, в котором, казалось, сгорала сама её Франция.

Где-то рядом женщина начала петь «Марсельезу». Голос был надтреснутый, нестройный, но к нему постепенно присоединились другие. Гимн свободы звучал над рекой, под аккомпанемент падающих конструкций и рёва пламени, как вызов отчаянию.

Анжелика не пела. Она просто плакала, смотря, как рушится красота, которую она считала вечной. И в этой горечи была странная точка опоры. Её личный пожар был теперь частью чего-то большего, общей боли целого города, целой нации. Она была не одинока в своём опустошении.

Это было 15 апреля 2019 года. Вечер, когда горел Нотр-Дам. И в его пламени, казалось, сгорало прошлое. Но даже сквозь дым и слёзы Анжелика инстинктивно понимала — чтобы возродиться, и пепелище, и душа сначала должны перестать тлеть. Должны окончательно выгореть дотла. Только тогда можно будет начать собирать уцелевшие камни.

Примечание автора: визуализации и закулисье — в Telegram: @angelique_joffrey (введите ник в поиск).

Глава 34

Судебный процесс по делу Жоффрея де Пейрака начался в мае. Анжелика, охваченная тревогой, понимала: на кону — судьба любимого человека и их общее будущее. Роды были назначены на начало июля. Благодаря старым связям и помощи Клода Маре, Жоффрей сумел договориться о платных родах в одной из лучших клиник Парижа — той самой, где Анжелика ранее стояла на учёте. Из‑за нехватки средств ей пришлось перевестись в государственную клинику, но теперь ситуация изменилась.

Дегре, погружённый в изучение дела, перед судом был необычайно сосредоточен. Он редко звонил Анжелике, а при встречах выглядел задумчивым. Она видела, как он беспокоится, и была безмерно благодарна ему за это.

По распоряжению председателя суд был открыт для журналистов. Дегре полагал, что это негласное указание президента — придать делу показательный, публичный характер. Однако съёмка в зале суда была запрещена, поэтому риск утечки информации оставался минимальным — даже в случае оправдательного приговора.

В день процесса Париж предстал перед Анжеликой безжалостным и равнодушным.

Небо казалось белёсым, словно вымытым до костей. Воздух был пропитан влагой. У стен Пале‑де‑Жюстис толпились люди, стояли кордоны, мелькали камеры. Многие пришли не за правдой — за зрелищем.

Анжелика медленно вышла из машины. Ей было тяжело дышать — не из‑за беременности, а из‑за толпы у входа. Люди смотрели на неё так, будто её живот был частью улик.

Внутри здания царил специфический запах: металл детекторов смешивался с ароматом старой бумаги. Судебные приставы тщательно проверяли сумки, телефоны и документы — всё по регламенту, всё под протокол. Процедура напоминала досмотр в аэропорту.

В коридоре Дегре настиг Анжелику у колонны.

— Анжелика, послушай меня, — тихо произнёс он. — Сейчас начнётся отбор присяжных. Твоя реакция — тоже часть процесса. Держи себя в руках. Помни: ты — лицо защиты, даже если не сидишь за столом адвокатов.

— Я постараюсь, — коротко ответила Анжелика.

Адвокат ободряюще сжал её руку и направился в зал. Анжелика последовала за ним.

Скамьи для публики уже были заполнены. В первом ряду расположились журналисты с блокнотами — словно стервятники, готовые изящно описать чужую трагедию. На втором ряду сидели люди в строгих костюмах; Анжелика не знала их, но интуитивно чувствовала: они здесь не случайно. Где‑то на периферии виднелась охрана, люди с наушниками. В одном помещении собралось слишком много представителей государства.

Жоффрея ввели последним.

Он шёл спокойно. На нём был светло‑коричневый свитер и тёмно‑синие джинсы. Анжелика отметила, что даже после месяцев заключения её муж выглядит безупречно. Его лицо было сдержанным, без намёка на просьбу о сочувствии. Взгляд нашёл Анжелику мгновенно и задержался на секунду — достаточно, чтобы она поняла: он рядом. Даже если между ними теперь решётка.

Судья — председательствующий — объявил начало заседания. Три профессиональных судьи, шесть присяжных, несколько запасных. Французский судебный процесс любил ритуалы: всё напоминало театр, где эмоции режиссировались незаметно для зрителя.

Прокурор поднялся. Его голос звучал ровно, почти спокойно — и именно это внушало страх. Он говорил не как человек, ищущий истину, а как менеджер, закрывающий проект в срок.

— Подсудимый обвиняется в умышленном убийстве заместителя генерального директора Maison Peyrac Développement Бернара Андижоса. Мотив — сокрытие подлога и злоупотреблений, связанных с проектом «Нептун», — произнёс он. — Убийство совершено путём сталкивания потерпевшего с высоты в служебном помещении. Экспертиза исключает случайность. В момент смерти подсудимый находился в здании. Кроме него — никого.

Анжелика почувствовала, как в висках стучит кровь.

Кроме него — никого». Вот она, фраза‑капкан. Присяжные уже рисовали в воображении готовую картину.

Прокурор поднял папку.

— Мы докажем, что у подсудимого были мотив, возможность, контроль над системами безопасности и над людьми. Мы докажем, что он пытался управлять информацией — и устранял источники угрозы. У нас достаточно доказательств виновности подсудимого и свидетельских показаний.

Первым выступил судмедэксперт. Его речь была сухой, почти механической.

— Падение произошло не так, как при случайном подскальзывании, — заявил он. — Тело имело ускорение, характерное для внешнего воздействия. Имеются микроповреждения, соответствующие резкому толчку в область плечевого пояса.

Дегре поднялся.

— Мсье эксперт, — вежливо уточнил он, — вы говорите «соответствующие». Это означает «единственно возможно» или «один из вариантов»?

Эксперт моргнул, словно его попросили проявить человечность.

— Научный язык исключает абсолюты, мсье. Но версия толчка — наиболее вероятна.

— Благодарю, — сказал Дегре. — Именно это и важно: вероятно — не равно доказано.

Прокурор усмехнулся краешком губ.

Далее показали видеозапись. На экране появился холл с турникетом и картой доступа. Жоффрей вошёл в здание. Камера зафиксировала время. Он прошёл по коридору в направлении своего кабинета.

Вот, — сказал прокурор. — Подсудимый в здании. Время смерти совпадает с этим интервалом.

Дегре не оспаривал факт входа. Он оспаривал связь между входом и убийством.

— Теперь покажите коридор, ведущий к служебной лестнице, — потребовал он.

На экране появились коридор, двери, пустота. Жоффрея там не было.

— Система видеонаблюдения имеет «слепые зоны»? — спросил судья.

Дегре с благодарностью посмотрел на судью, словно ждал этого вопроса.

— Ваша честь, защита просит вызвать своего первого свидетеля, который пояснит суду, как устроена система видеонаблюдения в здании. Это Клод Маре, начальник службы безопасности Maison Peyrac Développement.

Судья кивнул: свидетель был заранее заявлен.

Маре вошёл в зал по приглашению пристава. Он сообщил необходимые данные и сохранял спокойствие. Анжелика знала, что он собирался сказать, но всё равно переживала: вопросы прокурора могли застать его врасплох. Однако Маре, как бывший военный, был так же несгибаем, как и Жоффрей.

Дегре задал вопрос:

— Свидетель, скажите, система видеонаблюдения, установленная в здании корпорации, имеет слепые зоны?

— Да, — ответил Маре. — Есть технические слепые зоны вблизи служебных коммуникаций. Но чтобы попасть к месту, где обнаружили тело, необходимо пройти через коридор с камерами либо воспользоваться служебным лифтом, внутри которого тоже есть камера.

— Мсье Маре, — продолжил адвокат, — вы утверждаете, что подсудимый не проходил через коридор, ведущий к месту падения, и не поднимался на служебном лифте?

— На записях его нет, — спокойно ответил Маре. — Это факт. Все записи были переданы следствию.

Прокурор вступил в допрос:

— Свидетель, скажите, в день убийства между 7 и 8 часов вечера, кто‑то кроме подсудимого проходил через турникет в здании?

— Нет.

— Может быть, кто‑то оставался в здании из работников, которые задерживались?

Маре с недовольством посмотрел на прокурора, видимо понимая, к чему тот клонит. Однако следствие неоднократно запрашивало видеозаписи, поэтому юлить было бессмысленно.

— Нет, кроме охраны на входе никого в здании в этот период времени не было.

Прокурор торжествующе улыбнулся. Уходя, Маре взглянул на Жоффрея, словно извиняясь, но тот в ответ благодарно кивнул.

Следующим допрашивали свидетеля обвинения — Алена Ришара. Он выглядел усталым и как показалось Анжелики нерешительным. В эту минуту отблеск надежды, что этот человек одумался и скажет правду, зародился в ее сердце.

Прокурор начал мягко:

— Вы работали в системе проекта «Нептун»?

— Да.

— Вы занимались документами?

— Да.

— Кто поручил вам внести изменения в документацию?

Ришар опустив глаза и помедлив ответил:

— Лично месье де Пейрак, — сказал он.

В зале прошёл шорох — зрители любят простые ответы. Анжелика подумала: «Мерзавец, ты ответишь за эту ложь».

Прокурор уточнил:

— В какой форме подсудимый дал вам это поручение?

Ришар сглотнул.

— Устно. Сказал: «Мы не можем сорвать проект. Вы понимаете?» И добавил… что если Бернар начнёт говорить… — он запнулся, подбирая формулировку, — …его заставят замолчать.

Дегре мгновенно поднялся.

— Возражаю. Это оценочное суждение, не факт.

Судья кивнул.

— Свидетель, говорите, что именно вы слышали.

Ришар снова сглотнул.

— Он сказал: «Я не позволю ему разрушить то, что мы строим».

Фраза звучала почти благородно. Но те, кто сидел в первых рядах, заметили, как на лбу Ришара выступил пот. Жоффрей пристально смотрел на него, обжигая взглядом. В этот момент его мучил лишь один вопрос: на чём ДюПлесси поймал этого человека, что тот так нагло и жестоко лжёт в зале суда?

Настала очередь Дегре задавать вопросы.

Его голос звучал ровно, но в каждом слове сквозила стальная настойчивость.

— Мсье Ришар, — произнёс он, — вы сейчас даёте показания как свободный человек. Почему?

Ришар помедлил, словно взвешивая каждое слово.

— Потому что я… сотрудничаю со следствием.

— То есть у вас есть интерес? — уточнил Дегре, не отводя взгляда.

— Я хочу… исправить.

— И снизить последствия для себя, — спокойно, но твёрдо добавил Дегре. — Поясните присяжным: вам обещано смягчение?

Ришар промолчал. Судья настойчиво попросил ответить. После короткой паузы свидетель кивнул.

Дегре продолжил, выдерживая ритм допроса:

— Вы говорите о подлоге. Вы предоставили документы суду сразу?

— Не сразу, — признал Ришар, опустив глаза.

— Когда именно? — спросил Дегре, слегка наклонившись вперёд.

— Когда узнал о гибели месье Бернара.

— Почему вы сразу не пошли в полицию, когда мой подзащитный попросил вас подделать документы?

Во время допроса Ришар ни разу не поднял глаз, словно боялся, что его обличат во лжи. Этот человек уже сто раз пожалел о своём поступке. Он не думал, что дело дойдёт до убийства, а тем более — до суда.

Анжелика предпринимала несколько попыток встретиться с ним, но он игнорировал её просьбы. Когда она приехала к Ришару домой, он просто не пустил её. Денежные обязательства связали этого человека по рукам и ногам. К тому же он солгал в зале суда и теперь рисковал сам попасть в тюрьму. Обратного пути не было: либо в тюрьму сядет Пейрак, либо он сам. Выбор казался очевидным.

— Я боялся, — наконец вымолвил Ришар. — Граф де Пейрак угрожал мне.

По залу пронёсся шёпот. Дегре едва сдержал вспышку гнева — он не ожидал столь откровенной лжи. Анжелика почувствовала, как земля уходит из‑под ног; она еле сдерживала слёзы.

В этот момент Жоффрей поймал её взгляд, полный отчаяния, и беззвучно прошептал: «Я люблю тебя». Она ответила ему тем же, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь обрести равновесие.

Дегре обратился к председателю:

— Ваша честь, замечу, что свидетель ранее не указывал в показаниях на угрозы со стороны моего подзащитного. Защита считает, что свидетель лжёт. Ходатайствуем о проведении психофизиологической экспертизы.

Прокурор резко возразил:

— Протестую! Проверка на детекторе лжи не является надлежащим доказательством для суда. Защита пытается затянуть процесс.

Судья поддержал протест.

Появление следующего свидетеля стало для Анжелики полной неожиданностью. Карменсита Розен вошла в зал суда с видом королевы, восходящей на подиум.

Чёрное платье, идеально уложенные волосы, лицо — сдержанное, почти благородное. Её появление вызвало волну шёпота и вспышек камер. Она с вызовом посмотрела на Жоффрея, и в её взгляде читалось: «Я тебя предупреждала».

Пейрак лишь усмехнулся. Для него, в отличие от Анжелики, появление бывшей любовницы не стало сюрпризом.

Прокурор начал допрос:

— Вы были в доме подсудимого за несколько месяцев до совершения преступления?

— Да.

— Что вы слышали?

Карменсита улыбнулась печально — так улыбаются в кино, играя роль жертвы.

— Я слышала, что он боится, что всплывут цифры. Что проект на грани. И что если кто‑то начнёт говорить… — она сделала паузу, — …он заставит человека замолчать.

Анжелика заметила, как один из присяжных осуждающе покачал головой. Сердце сжалось от боли.

Карменсита торжествующе взглянула на Жоффрея, но тот остался невозмутим.

Дегре поднялся. Его вежливость звучала острее клинка:

— Мадемуазель Розен, вы уходили из дома подсудимого со словами: «Если не останешься со мной, то не будешь ни с кем. Берегись». Это ваши слова?

Карменсита моргнула. На миг в ней промелькнула злость.

— Это было сказано… в порыве, — произнесла она.

Дегре улыбнулся и продолжил:

— Скажите, какие отношения вас связывали с моим подзащитным?

Карменсита зло сверкнула глазами, затем её взгляд случайно упал на Анжелику. Она решила ударить по самому больному.

— Мы больше двух лет были любовниками. И даже после брака подсудимого их не прекратили.

Зал ахнул. Образ Пейрака стал ещё более неоднозначным: женатый мужчина, развлекающийся с любовницей, и его беременная жена сидит в зале. Те, кто знал Анжелику, смотрели на неё с сочувствием.

Дегре тут же обратился к председателю:

— Ваша честь, как вы слышали, у свидетеля были личные мотивы против месье Пейрака — месть брошенной любовницы. Показания свидетеля нельзя принимать всерьёз.

Судья зафиксировал мнение адвоката, но не дал ответа.

Когда в зал вошёл Конан Беше — свидетель со стороны обвинения, — у Анжелики сердце оборвалось. Она с укором посмотрела на Дегре: он не предупредил её об этом. Адвокат был сосредоточен и не заметил её взгляда. Она понимала его мотивы — он не хотел тревожить беременную женщину. Но почему Беше выступает против них?

Беше выглядел иначе, чем остальные: не прокурор, не адвокат, не эксперт. Он держался как человек, привыкший говорить о морали так, будто это юридическая категория.

— Я выступаю… — начал он, — …в интересах монсеньора Филиппа Фонтенака. От имени архиепископа Тулузского.

Анжелики почувствовала, как у нее затряслись руки. Жоффрей сидел неподвижно, но она видела: он тоже изумлён.

Прокурор предоставил Беше слово.

— Монсеньор был обеспокоен проектом «Нептун», — заявил Беше. — К нам поступали сигналы: занижение смет, материалы без полной сертификации, риск для экосистемы. Монсеньор сказал: «Этого нельзя допустить. Используйте все каналы. Все легальные и морально оправданные каналы».

Дегре поднялся:

— Месье Беше, вы лично видели эти материалы без сертификации?

— Я видел документы и сигналы, — спокойно ответил Беше.

— Сигналы — не доказательства, — мягко возразил Дегре. — Вы пришли в суд присяжных с сигналами?

Беше не смутился. Он улыбнулся, словно наслаждаясь вниманием:

— Суд присяжных оценивает не только цифры, месье адвокат. Он оценивает и человека.

Анжелика поймала себя на мысли: Фонтенак — лжец. Лицемер. Он молится и одновременно топит. От этой мысли ей стало так горько, что захотелось встать и закричать. Но она сдержалась. Она держалась за живот и дышала, медленно, размеренно.

Свидетели обвинения закончили свои показания. Настал черёд защиты.

Дегре сделал то, ради чего они пришли в этот зал.

— Господин председательствующий, — произнёс он твёрдо. — Защита ходатайствует о приобщении видеоматериала: интервью, где фигурирует Клод ДюПлесси, и о вызове его в качестве свидетеля. Мы заявляем: у обвинения искажён контур мотивов. Искажение выгодно третьему лицу.

Прокурор поднял брови:

— Эти материалы появились позже.

— Да, — спокойно ответил Дегре. — Потому что это интервью было взято у ДюПлесси уже после ареста моего подзащитного. Потому что нам не давали времени. Потому что нас прессовали процессуально. Потому что мы собирали доказательства, пока обвинение лепило образ.

Судья удалился на совещание. Зал гудел. Зрители перешёптывались. На Анжелику смотрели как на женщину, которая привнесла в процесс драму.

Когда судья вернулся, он объявил:

— Суд решил приобщить дополнительные доказательства, предоставленные защитником. Вызвать Клода ДюПлесси в качестве свидетеля. В связи с этим рассмотрение дела откладывается.

Анжелика хотела подойти к мужу, хотя бы дотронуться до него, подбодрить. Но конвой быстро увёл Жоффрея, а толпа людей хлынула из зала. Ей пришлось ждать, чтобы её не зажали в дверях или не толкнули в живот.

Как только она вышла из зала, на неё набросились журналисты. Камеры, фотовспышки, вопросы со всех сторон. Ей было нечем дышать, она почти теряла сознание. Единственное, что она смогла произнести:

— Без комментариев.

Но репортёры не унимались — каждому нужна была сенсация.

Вдруг она почувствовала, как сильная мужская рука подхватила её за локоть и легко вывела из толпы. Это был Дегре. Он подмигнул ей и обратился к журналистам:

— Дамы и господа, — твёрдо произнёс Дегре — мы понимаем ваш интерес после сегодняшнего процесса. Но графиня де Пейрак не готова сейчас ничего комментировать. Вы, должно быть, заметили, что она в положении. Отнеситесь с пониманием.

Он провёл Анжелику к лавочке на улице. Она тяжело опустилась на сиденье — тошнота подступала к горлу, голова кружилась от перенапряжения. В этот момент к ним подошла Маргарита. Она весь процесс провела в коридоре, ожидая вызова в качестве свидетеля со стороны защиты. Тёмные очки скрывали её лицо: девушка не хотела, чтобы журналисты узнали в ней спутницу погибшего. «Потерпевший» — это юридическое определение звучало сейчас до боли нелепо, если речь шла о человеке, которого уже нет в живых.

— Почему меня не вызвали? Что случилось? — с тревогой спросила Маргарита.

— Дело отложили. В процесс будут вызывать ДюПлесси, — ответил адвокат.

Маргарита глубоко выдохнула:

— Значит, у вас получилось?!

— Пока рано делать выводы, — сдержанно отозвался Дегре. — По крайней мере, этому человеку придётся объясняться в суде.

Анжелика сделала несколько глотков воды из протянутой бутылки, и слёзы наконец прорвались наружу — нервное напряжение последних часов дало о себе знать. Марго присела рядом и крепко обняла подругу. Дегре закурил сигарету; у его ног, навострив уши, лежала Сорбонна.

— Франсуа, — тихо начала Анжелика, немного успокоившись — почему Беше выступал на стороне обвинения? Ведь когда мы ездили в Тулузу, архиепископ был так доброжелателен, по‑отечески. Неужели духовное лицо такого ранга может лгать?!

— Чем выше статус человека, тем больше он боится его потерять — и готов ради этого на всё, — ответил Дегре.

— Меня больше беспокоят показания Ришара и спектакль этой Карменситы, который она устроила - устало продолжил он - Присяжные, особенно женщины, оценивают личность. А образ, который они сегодня увидели, благодаря этим двум свидетелям, далёк от идеала.

Он помолчал, глядя на её живот. — Когда роды? — Начало июля. — Процесс возобновится раньше. Я вызову вас свидетелем. У нас ещё есть козыри, — сказал он, но в его голосе звучала тяжёлая, неподдельная усталость.

Анжелика откинулась на спинку лавочки, закрыв глаза. Парижский ветерок, пахнущий речной водой и бетоном, остужал виски. Где-то там, за толстыми стенами, её муж возвращался в камеру. В ней самой росла новая жизнь. А между этими двумя точками — пропасть судебного процесса, полная лжи, интриг и чужих амбиций. Но сегодня они выиграли передышку. Маленькую, хрупкую, но всё же — надежду. Она положила ладони на живот, где под сердцем шевельнулась жизнь, и подумала, что это — её главное и самое несокрушимое доказательство.

Глава 35

«Вероломство — это оружие тех, кто знает, что в честной борьбе им не победить».

Неизвестный автор

Возвратившись в камеру после суда, Жоффрей повалился на узкую тюремную койку, пытаясь переварить произошедшее. Не имея юридического образования, он тем не менее своим гибким, аналитическим умом ясно понимал суть случившегося. А случилось самое настоящее предательство. Архиепископ Тулузы, знавший его много лет и, как казалось Жоффрею, относившийся к нему с уважением, вместо того чтобы разобраться в деле, прислал своего доверенного посланника. Тот же, не моргнув глазом, говорил вещи, не имевшие ничего общего с действительностью.

«Может и Беше заодно с ДюПлесси? Ришар… что ж, про бумаги он солгал, это можно было ожидать. Но эти выдуманные угрозы… Уму непостижимо, как можно так бесстыже лгать в зале суда. Ясно одно — у него не было выбора. Кто-то взял его на крючок, и взял крепко».

А суд… Суд просто отказался назначить экспертизу, слепо доверившись словам этого «свидетеля». Таково было французское правосудие, лицемерное и податливое.

Жоффрей тяжело вздохнул, сел на койке и обхватил голову руками. В висках гудело. Невыносимо было не отсутствие комфорта — трудностей он никогда не боялся. Его душило чувство беспомощности и мысль, что всю тяжесть проблем он взвалил на плечи Анжелики, своего зеленоглазого ангела. Она не заслужила этих переживаний и тревог. Она, носящая в себе его сына.

Он вскочил и зашагал по камере, ступая резко и отрывисто.

«Дурак! Почему не послушал Бернара? Он предлагал прижать ДюПлесси и Ришара к стенке сразу, а я выжидал, боялся ошибиться в выборе врага. И что в итоге? Жена вынуждена видеть и слышать всю эту грязь…»

Его сердце сжалось при воспоминании о словах Карменситы, брошенных ею сегодня в зале: «Мы продолжали встречаться и после его брака». Лживая дрянь! Лишь бы Анжелика не поверила.

* * *

Дегре вошел в комнату для свиданий. Его взгляд, беглый и профессиональный, скользнул по знакомым стенам, зарешеченному окну, стулу напротив. Он отодвинул стул, поставил портфель на стол и тяжело опустился. Усталость проступала в каждом движении, но глаза оставались острыми, как у хищной птицы.

— Судья вчера был под давлением, — начал он без предисловий, опустив голос, несмотря на гарантированное отсутствие прослушки. — Давление тонкое, но читаемое: процесс должен идти гладко в русле обвинения. Наш запрос по ДюПлесси они приняли как нежелательную, но неизбежную занозу.

Жоффрей сидел прямо, руки лежали на столе, сцепленные в замок. Беспомощность, терзавшая его накануне, была спрятана глубоко внутри, под слоем стального самообладания.

— Когда нужно вершить суд по делу, в котором заинтересован сам президент Франции… — с горькой усмешкой произнес Жоффрей, — давление неимоверное. Не хотел бы я быть на месте «нашего» судьи.

Он пытался шутить, но непереносимая усталость и нервное напряжение читались в каждой черте его лица. Взяв со стола карандаш, он с силой разломил его пополам.

— Да, судье сейчас не позавидуешь, — согласился Дегре. — Тем более что этот председатель суда славится справедливостью. Для нас это плюс.

Жоффрей посмотрел на него с легким вызовом: — Дегре, мы с вами оба понимаем, что оправдательного приговора не будет. Вопрос лишь в сроке. Но вы вчера отработали блестяще. Я благодарен.

— Вы рано опускаете руки. Впереди — допрос ДюПлесси. И помните, решение будут принимать присяжные, а не суд единолично. Хотя Ришар и мадемуазель Розен сегодня заставили меня понервничать. Они вылепили из вас в глазах присяжных образ циничного манипулятора и ловеласа. Для женщин в коллегии — это яд.

— С Карменситой всё ясно, — отрезал Жоффрей, и его взгляд стал холодным и острым, как клинок. — Она солгала. Передайте Анжелике мои слова — с того мгновения на яхте, где я увидел девушку с зелеными глазами и блокнотом, для меня не существовало других женщин. Никаких «продолжающихся отношений». Это был театр обиженного тщеславия. И точка.

Дегре кивнул, делая пометку не в блокноте, а скорее для себя.

— Напрасно волнуетесь, месье. Она не поверила. Ей было неприятно из-за публичного унижения, но в вас она не сомневалась. Передам. Слово в слово.

Он отложил ручку, сконцентрировавшись. — Теперь Ришар. Его история с угрозами — опасный новый виток. Они пытаются слепить из коммерческого преступления нечто с оттенком насилия. Мы должны разрушить его как свидетеля.

— Его не подкупили вчера, — сказал Жоффрей, и его аналитический ум, отточенный годами, заработал в привычном режиме. — Его взяли на крючок давно. Около двух лет назад у него были проблемы: ипотека, кредиты — голос на миг дрогнул, - он просил у меня в долг. Я дал, без процентов, на семью. Потом от его же жены узнал, что деньги до семьи не дошли. Она, рыдая, призналась, что ее муж — игрок. Я был в ярости, хотел уволить его, но… трое детей. Жена умоляла дать последний шанс. Я простил долг. Мне даже показалось, он завязал. Снова стал доверять серьезные проекты. Должен признать - он талантливый специалист. Но денег больше не давал. Видимо, он нашел другой источник. Вот и приманка. Сначала помощь, потом — мелкая услуга. Теперь — полное порабощение. Он лжет, потому что иначе его уничтожат.

Дегре прищурился, мысленно проигрывая ходы. — Цифровые следы есть у всего. Крупные транши, погашения долгов через третьих лиц… Банковская тайна — не железный занавес. По судебному запросу…

— Боюсь, суд не удовлетворит ходатайство. Нужно действовать самостоятельно. — Жоффрей на секунду задумался, и в его глазах мелькнула искра. — У меня есть контакт. Человек, который… специализируется на таких вещах. Некогда он работал на меня. Теперь он вольный стрелок. Фриц Хауэр. Он не дешев, и ему нужен железный предлог. Скажите, что действуете по моему поручению. Он поймет.

Жоффрей взял новый карандаш и записал в блокноте Дегре контакт. Тот медленно кивнул. — Любая информация, добытая из частных источников, должна быть затем легализована. Но мы найдем способ. Участие в вашем деле… раскрыло для нашей адвокатской конторы новые возможности.

Дегре закрыл блокнот. План обрел четкость. Это была серая зона, но не черная. Он оставался в рамках профессии, используя частный сыск как компас. Адвокат собрался уходить, но, взглянув на Жоффрея, замер, почувствовав невысказанное.

Жоффрей сидел с закрытыми глазами. Вся маска стратега спала, обнажив простое человеческое страдание. Когда он заговорил, голос был тихим и хриплым.

— Франсуа… Есть еще одна просьба. Самая важная.

Адвокат весь превратился в слух. — Если… если все пойдет не так. Если их ложь окажется громче… — Жоффрей сделал паузу, подбирая слова, которые резали горло. — Позаботьтесь об Анжелике. И о моем сыне. Речь не о деньгах. Ей понадобится защита. От прессы, от ДюПлесси, от этого цирка. Она… сильнее, чем кажется. Но сейчас она несет двойную ношу. Мою.

Дегре долго смотрел ему в глаза, а потом медленно, тяжело кивнул. Это был не профессиональный жест. Это была клятва мужчины мужчине. — Это не понадобится. Потому что мы выиграем, — сказал он, и в его словах впервые прозвучала не расчетливая уверенность, а почти личная решимость. — Но клянусь вам. С ними все будет в порядке. В любом случае.

Когда дверь закрылась, Жоффрей остался один в тишине, нарушаемой лишь далеким гулом города. Тяжесть в груди никуда не делась, но теперь она была иной — не гнетущей беспомощностью, а холодным, сфокусированным гневом. Он смотрел на решетку, за которой зажигались вечерние огни. Где-то там была его Анжелика. И его будущий сын. Он был в клетке, но эта клетка внезапно стала тесной и для тех, кто его туда поместил. Пришло время из обороняющегося стать нападающим. Пусть даже из-за решетки.

* * *

Машина Анжелики стояла на окраине Парижа, у обветшалого трехэтажного дома Алена Ришара. Облупившаяся краска, запущенный дворик — трудно было поверить, что здесь живет руководитель отдела крупной корпорации. Она уже пыталась встретиться с ним самим, чтобы отговорить от лжесвидетельства, но тщетно. Теперь она ждала его жену. Разговор с Дегре подтолкнул ее к отчаянному шагу — найти Терезу Ришар.

В руках Анжелика сжимала фотографию Терезы, полученную через отдел кадров. В окнах дома было темно. Шел шестой час вечера — скоро семья должна была вернуться. Район был неблагополучным; по улицам слонялись сомнительные личности. Анжелика сжала руль, жалея, что приехала одна, без Марго или Поля. Они бы ни за что не отпустили ее.

В салоне стало душно, спина затекла. Она вышла, опершись о холодный металл двери. Мимо проходили усталые люди, возвращавшиеся с работы, но среди них не было той, кого она ждала. Отчаяние начало подкрадываться, когда в конце улицы показалась женщина, ведя за руку маленького мальчика. Усталое лицо, поношенное платье, плечи, согнутые под невидимой ношей. Это была она.

— Тереза Ришар? — окликнула ее Анжелика, делая шаг навстречу.

Женщина обернулась, удивленно разглядывая элегантную незнакомку.

— Да. А вы кто?

— Я Анжелика де Пейрак. Жена Жоффрея де Пейрака. Ваш муж работал у него.

На лице Терезы появилась гримаса недовольства.

— Работал. Пока ваш муж не выкинул его на улицу без объяснений. Что вам от нас нужно?

— Это он вам так сказал?

Мальчик дернул мать за руку. Та торопила:

— Говорите, что нужно. Нам нужно идти.

— Тереза, я не знаю, что он вам рассказал, но его никто не увольнял. Он сам две недели не выходил на связь, а потом сообщил, что в больнице, но больничный лист так и не предоставил. Я пришла не за этим. Вы знаете, что ваш муж в суде лжет против Жоффрея?

— Лжет? — Тереза вспыхнула. — Ваш муж — мошенник, как и все олигархи! Ален просто вывел его на чистую воду!

— Он ввел в заблуждение и вас. Вспомните, Жоффрей дал ему деньги на долги и не потребовал возвращать. Потом пожалел вашу семью и не уволил. Разве так поступают мошенники?

Выражение лица женщины смягчилось. Анжелика почувствовала слабину и продолжила, положив руку на живот, где толкнулся ребенок: — Умоляю вас, как жену и мать. Поговорите с мужем. Убедите его сказать правду, пока не поздно. Не дайте осудить невиновного.

На глазах Анжелики выступили слезы, сдержать которые не было сил.

Тереза взглянула на нее, и в ее взгляде мелькнуло сомнение. Мальчик начал хныкать.

— Я спрошу у него, — коротко бросила она. — Но я верю мужу. Игрок — да, но клеветать не способен.

— А если у него не было выхода? Если его заставляют? Вы можете спасти не только его совесть, но и жизнь! — Анжелика протянула бумажку с номером.

Тереза молча взяла листок и, не прощаясь, повела сына в подъезд.

Анжелика, постояв мгновение, повернулась к машине. Из тени деревьев перед ней выросла высокая фигура в капюшоне. Лица не было видно. Холодный пот выступил на спине, ноги словно приросли к земле.

— Советую больше не навещать свидетелей и не лезть в дело Пейрака, — прозвучал грубый, обезличенный голос из темноты. — Иначе несчастный случай произойдет с твоей матерью. Или братом. Или ты потеряешь ребенка. Мы следим за каждым твоим шагом.

Лезвие ножа блеснуло и слегка коснулось ткани ее платья на уровне живота. В следующее мгновение тень растворилась.

Анжелика застыла, сердце бешено колотилось. К ней подошла пожилая женщина, помогла дойти до машины. Дрожащими руками Анжелика завела мотор и рванула с места. В зеркале заднего вида мелькнуло движение между деревьев.

Она побоялась ехать домой и направилась к матери. Франсуаза ахнула, увидев дочь белой как полотно. Успокоив ее, Анжелика закрылась в комнате и набрала номер Дегре. Адвокат, забыв о формальностях, отчитал ее за безрассудство. Они договорились о крайней осторожности.

Вернувшись домой, Анжелика несколько дней не выходила из пентхауса. Каждое окно казалось глазом невидимого врага, каждый шорох в парке — шагом того человека. Страх за близких и нерожденного сына стал ее постоянным спутником.

Дегре на следующий же день привез Сорбонну. Немецкая овчарка, грозный спутник адвоката, спокойно вошла в дом и легла у ног Анжелики, положив тяжелую голову на лапы.

— Она будет с тобой, пока все не закончится, — твердо сказал Дегре. — Ее чутье лучше любой сигнализации.

Собака стала ее тенью, живым щитом. Но щит этот постоянно испытывался на прочность. Однажды утром в парке Анжелика снова увидела Тень — высокую фигуру в капюшоне, неподвижно стоявшую у дальних ворот. Сердце упало. Не крича и не оборачиваясь, держась ближе к Сорбонне, она медленно, с ледяным достоинством вернулась домой. Они были здесь. Они не скрывались.

Казалось, тупик стал абсолютным. Но через два дня раздался звонок. Анжелика, сидевшая в библиотеке, взяла трубку. — Алло? Сначала тишина. Потом — сдавленные рыдания. — Мадам де Пейрак… это я, Тереза Ришар.

Голос Анжелики сорвался: — Тереза! Что случилось? — Он… признался, — слова пробивались сквозь слезы. — Всю ночь не спал, плакал… Наконец упал на колени… Он солгал. На суде. Всё — ложь. Его подкупили. Заплатили огромные деньги, пообещали решить долги… и пригрозили мне и детям, если откажется.

— Кто? — прошептала Анжелика, уже зная ответ. — ДюПлесси. Через своих людей… У Алена есть… запись разговора. И квитанция. Он думал, что это просто «услуга», а теперь понимает… мы втянуты в преступление.

Анжелика закрыла глаза, представляя изможденное лицо Жоффрея. — Вы должны дать показания. Вы и Ален. Это единственный способ все исправить.

В трубке снова послышались рыдания, но теперь в них звучала решимость. — Я знаю. Мы должны искупить вину. Ради детей. Я дам показания. Я всё расскажу… Я боюсь, мадам. Но молчать теперь страшнее.

По щекам Анжелики покатились слезы облегчения. — Спасибо вам, Тереза. Вы очень храбрая. Бог вам поможет.

Хрупкий луч надежды брезжил сквозь мрак. Правда начинала пробивать себе дорогу.

* * *

В камере Жоффрей ворочался на жесткой койке. Весть от Дегре о готовности Терезы Ришар к сотрудничеству была глотком воздуха, но и тревожным звонком. Если ДюПлесси почует неладное, он станет непредсказуем.

Утром, когда он пил безвкусный тюремный кофе, надзиратель бесшумно вошел в камеру и сунул ему в руку толстый коричневый конверт без марки и адреса. — Для вас. Передали через «канал».

«Канал» — полукриминальный путь передачи вещей за крупные деньги. Кто и зачем? Сердце Жоффрея сжалось от предчувствия.

Дождавшись ухода надзирателя, он разорвал конверт. На пол выскользнули несколько глянцевых фотографий.

Он поднял первую, затем вторую... И мир, весь его разумно выстроенный мир, рухнул в одночасье.

Легендарное самообладание Жоффрея де Пейрака рассыпалось в прах. Сильные руки, державшие бразды империй, задрожали так, что фотографии, словно опаленные, выскользнули из пальцев и рассыпались по грязному цементному полу. Он не видел их. Он видел только бездну, разверзшуюся перед ним.

Глухой, нечеловеческий стон вырвался из самой глубины его существа. Он схватился за голову, впиваясь пальцами в волосы, пытаясь физически сдержать накатившую волну ледяного ужаса и всепоглощающей ярости. Звук, который он издал, был похож на сдавленный вой раненого зверя, загнанного в угол, понимающего, что любое движение грозит гибелью не ему, а тому, кто дороже собственной жизни.

Он рухнул на койку, сжавшись в комок. Давившие все эти недели стены камеры теперь обрушились внутрь, сокрушая не тело, а самую его душу.

И в этом ледяном, беспросветном отчаянии, на пепелище всех надежд, родилось новое, страшное знание. Игра, действительно, изменилась. Это была уже не битва за свободу, не война за честь или состояние. Это была битва за жизнь его семьи.

Глава 36

После перерыва судебное заседание возобновилось. Анжелика, заявленная как свидетель защиты, не могла находиться в зале. Эта вынужденная разлука терзала ее; неизвестность давила, а желание поддержать мужа хотя бы взглядом становилось физической болью. После того как Тереза Ришар согласилась дать показания против собственного мужа и ДюПлесси, вера Анжелики в благополучный исход окрепла. Однако последние несколько дней Тереза не выходила на связь, ее телефон молчал, и в душе поселился ледяной страх — а вдруг она передумала?

Анжелика сидела с Маргаритой в пустынном коридоре, когда появился Клод ДюПлесси. Его тут же пригласили в зал, но он успел бросить на нее взгляд, от которого кровь застыла в жилах. В этой усмешке не было ни тени сомнения, лишь холодная, уверенная злоба. Анжелику бросило в дрожь.

— Какая же он гадина, — прошептала Марго ей на ухо.

В зале суда Дегре в это время демонстрировал присяжным и судье запись интервью ДюПлесси, обращая особое внимание на фамильное кольцо с вычурным знаком, напоминающим букву «Y». Адвокат умело выстраивал цепь: личная заинтересованность в проекте «Нептун», проигранный тендер компании Пейрака, внезапная и выгодная для обвиняемого смерть Бернара Андижоса.

— Домыслы! — парировал прокурор. — Защита пытается увести суд в сторону от прямых доказательств!

Но Дегре уже заметил, как присяжные переглянулись. Сомнение, крошечное семя сомнения, было посеяно.

ДюПлесси вызвали на допрос. Он вошел с видом человека, уверенного в своей невиновности и общественном положении. Его походка была твердой, взгляд — спокойным. Но Дегре приготовил каверзные вопросы.

— Свидетель, ваша компания участвовала в тендере на проект «Нептун»?

— Да.

— И кроме вас с господином де Пейраком, были другие участники?

— Нет. Только две заявки.

— Почему же вы проиграли?

ДюПлесси снисходительно улыбнулся:

— Ресурсы, месье адвокат. У господина де Пейрака их несравнимо больше. Борьба изначально была неравной. Впрочем, я косвенно помог вашему подзащитному — без второго участника тендер был бы недействителен.

Дегре парировал, не меняя выражения лица:

— Однако, как установила защита, уже после проигрыша тендера вы активно пытались выкупить земельный участок Пьера Сансона, через который должна была пройти ключевая ветка «Нептуна». Зачем вам эта земля, если проект не ваш?

ДюПлесси на секунду запнулся:

— Стратегические приобретения, месье Дегре. Земля — всегда ценный ресурс. Хотя ваш подзащитный нашел более… изящное решение. Он женился на наследнице.

По залу прошел сдержанный ропот. Жоффрей, казалось, не слышал реплики. Он был погружен в себя, лицо его напоминало маску.

— Мадам де Пейрак даст свои показания, — холодно заметил Дегре. — А сейчас вернемся к вашим связям. Вы знакомы с Аленом Ришаром?

— Поверхностно.

— При каких обстоятельствах?

— Мы с господином де Пейраком — не только конкуренты, но и партнеры в некоторых начинаниях. Ален Ришар часто выступал связующим звеном по его поручениям.

Дегра медленно взял со стола листок.

— Вы утверждаете, что не были близки. Однако в мае прошлого года с личного счета вашего заместителя на счет Ришара были переведены пятьдесят тысяч евро. Тремя траншами. Не объясните суду, за какие услуги?

ДюПлесси вспыхнул, на скулах выступили красные пятна.

— Я не контролирую личные финансы своих сотрудников!

— На будущее, месье ДюПлесси, — с легкой усмешкой сказал Дегре, — если решите кого-то стимулировать, пользуйтесь наличными. Это менее заметно.

Прокурор вскочил с криком «Протестую!», и судья одернул адвоката. Дегра, сделав вид, что согласен, плавно перешел к главному.

— Свидетель, в том самом интервью вы с гордостью демонстрировали фамильное кольцо с символом «Y». Вы принесли его сегодня?

— Нет, — отрезал ДюПлесси, уже насторожившись.

— Не беда. Оно хорошо видно на записи.

Дегра снова включил проектор, зафиксировав на экране крупным планом кольцо. Затем, выдержав паузу, он сменил слайд. На белом фоне проявилась четкая фотография: кровавый отпечаток на полу с места падения Бернара. Отпечаток в форме той самой буквы «Y».

В зале ахнули. Судья ударил молотком, требуя тишины.

— Месье адвокат, что это значит?!

— Это значит, ваша честь, что на месте преступления был оставлен знак. Уникальный, узнаваемый знак семьи ДюПлесси. И пока свидетель говорит о случайных переводах, мы видим неслучайную «подпись». Защита настаивает: убийство Бернара Андижоса было инсценировкой, а настоящий заказчик — тот, кто хотел свалить вину на моего подзащитного.

Дегра говорил жестко и убедительно, а когда прокурор попытался возразить, что в здании никого, кроме Жоффрея, не было, адвокат парировал:

— Именно это и доказывает — преступник имел свободный доступ! Ему обеспечили «окно» и отсутствие свидетелей!

В этот момент боковая дверь распахнулась. В зал стремительно вошел следователь Бурье. Нарушая все процедуры, он что-то шепнул судье, передав ему листок бумаги. Судья побледнел, сглотнул и обвел зал тяжелым взглядом.

— Суд только что получил шокирующее известие. Вчера вечером мадам Тереза Ришар, заявленная свидетелем защиты, была найдена в парке… с перерезанным горлом.

Гробовая тишина повисла в воздухе. Дегре, казалось, на секунду потерял дар речи.

— Ваша честь, — голос его впервые прозвучал не просто жёстко, а опасно-спокойно, — вы понимаете, что это значит? Её убрали. Прямо перед тем, как она должна была дать показания. Это не совпадение. Это давление на суд.

Прокурор вспыхнул:

— Защита снова строит версии!

— Версии? — Дегре коротко усмехнулся, и это было страшнее крика. — Свидетель защиты найден мёртвым накануне допроса. И вы называете это “версией”? Тогда что для вас факт — письмо с подписью убийцы и печатью нотариуса?

Судья стукнул молотком.

— Порядок! — рявкнул он, и голос его сорвался на резкость. — Месье Дегре, вы прекращаете комментарии. Свидетель ДюПлесси — остаётся свидетелем по данному делу, но… — судья перевёл взгляд на Клода. — Месье ДюПлесси, ваш опрос окончен, вы можете идти.

ДюПлесси побледнел — впервые за весь процесс. Его уверенная маска треснула.

— Но… — начал он, явно не понимая, как правильно держаться.

— Покиньте зал, — повторил судья.

ДюПлесси медленно пошел к выходу. У выхода он оглянулся на присяжных — в их взглядах не было прежнего равнодушия. Там был вопрос. И сомнение. Самое опасное, что можно посеять в суде.

В коридоре Анжелика всё ещё сидела рядом с Маргаритой, сжимая пальцы так, что ногти врезались в кожу. Из зала иногда прорывались звуки — глухие, приглушённые, как будто суд находился не за дверью, а где-то глубоко под водой.

— Слышишь? — шепнула Марго. — Там что-то произошло.

Анжелика кивнула, но говорить не могла. Её живот — большой, тяжёлый — тянул вниз, и с каждым вдохом она чувствовала, как ребёнок внутри будто тоже прислушивается к этому напряжению.

Дверь распахнулась. Из зала вышел ДюПлесси.

Он выглядел… иначе. Не победителем. Не хищником. Скорее человеком, которого внезапно вытолкнули из привычного сценария.

Он взглянул на Анжелику уже по другому, с болью и отчаянием. И на секунду остановился.

— Мадам де Пейрак, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то почти человеческое. — Я… я не понимаю, что происходит.

Марго тут же встала, заслонив собой Анжелику, как щитом.

— Не понимаете? — прошипела она. — Зато я, понимаю, вы убили моего Бернара.

ДюПлесси поднял ладони, будто защищаясь.

— Послушайте… — он сделал шаг ближе, но остановился на расстоянии. Его взгляд скользнул по Маргарите, затем по животу Анжелики, и лицо дрогнуло. — Кто-то пытается выставить меня монстром. Кто-то делает это очень умело. Я не убивал Бернара. И… — он запнулся, будто подбирая слова, которые звучали бы убедительно, — мне искренне жаль, что всё зашло так далеко. Поверьте, эта ситуация… эта беда… ударила и по мне тоже.

Анжелика смотрела на него, и ей хотелось… нет, не поверить. Ей хотелось понять: почему он говорит так, будто просит сочувствия? Как можно вообще просить сочувствия, когда её муж сидит в клетке, когда воздух в этом коридоре пахнет страхом?

— Если вам “жаль”, — тихо сказала она, — вы бы перестали улыбаться, когда смотрите на меня.

ДюПлесси вздрогнул, словно она попала точно в больное место. Его лицо снова стало жёстким, но в глазах мелькнула тень.Он хотел еще что-то сказать, но видя в глазах Анжелики ненависть просто развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь.

Марго выдохнула, как после драки.

— Видела? — прошептала она Анжелике. — Он испугался. Первый раз за всё время.

Анжелика не ответила. Её ладонь лежала на животе, и ребёнок внутри сделал резкое движение, будто тоже испугался.

В этот момент секретарь суда приоткрыл дверь и назвал её имя.

— Мадам де Пейрак. Вас приглашают.

Анжелика вошла в зал. Первое, что она увидела, — Жоффрея. Он был смертельно бледен, но когда их взгляды встретились, в его глазах вспыхнул тот самый свет — любовь, тоска и безграничная нежность. Она едва сдержала слезы.

Допрос начался. Анжелика говорила четко, подтверждая алиби Жоффрея и их крепкий брак. Она рассказала об угрозах незнакомца в капюшоне, и зал замер, понимая связь между этим преследованием и смертью Терезы. Жоффрей в это время сжимал прутья решетки так, что костяшки его пальцев побелели.

Казалось, чаша весов склонялась в их пользу. Но прокурор поднялся для перекрестного допроса. Его вопросы были отточенными и ядовитыми.

— Мадам де Пейрак, вы сказали, что любите мужа. Это трогательно. Но скажите, вам известно об обстоятельствах смерти вашего отца, Пьера Сансона, в 2015 году?

— Несчастный случай на стройке, — прошептала Анжелика, чувствуя, как холодеет внутри.

— Не просто несчастный случай. Было возбуждено дело. И в рамках этого дела, — прокурор сделал эффектную паузу, — фигурировал ваш супруг. Подозреваемым.

Мир поплыл перед глазами Анжелики. Она смотрела на Жоффрея, ища в его глазах опровержение, но видела лишь глубокую, бездонную боль. Дегре немедленно вскочил с протестом, требуя приобщить материалы того старого дела, где Жоффрей проходил лишь свидетелем, а виной была халатность, но осадочек остался.

В зале стоял гул. Анжелика, измученная, на последнем месяце беременности, чувствовала, как темнеет в глазах. И в этот момент раздался голос, который она не слышала в суде никогда, — низкий, хриплый, полный невыразимой усталости. Голос Жоффрея.

Все ждали, что Дегре подаст протест, но он видимо ожидал, что прокурор заговорит о деле отца Анжелики и он просто попросил слово. Судья кивнул.

- Господин прокурор, вы видимо недостаточно внимательно ознакомились с делом. Мой подзащитный выступал по этому делу свидетелем, и дело не носило насильственный характер, в экспертизе лишь было указано, что крепление на крыше не было надёжным образом закреплено, что говорит лишь о нарушениях техники безопасности, а так как потерпевший был прорабом, именно он нес ответственность за безопасность на объекте. Поэтому, прошу вас господин прокурор, не вводите суд в заблуждение и не пугайте моего свидетеля, вы же видите она в положении.

В зале стоял гул. Анжелика, измученная, на последнем месяце беременности, чувствовала, как темнеет в глазах. И в этот момент раздался голос, который она так любила и так давно не слышала, — низкий, хриплый, полный невыразимой усталости. Голос Жоффрея.

— Довольно.

Все замерли. Он медленно поднялся.

— Я признаю, — произнес Жоффрей де Пейрак, глядя только на Анжелику. — Я признаю свою вину в убийстве Бернара Андижоса и в мошенничестве.

Слова повисли в воздухе, а затем обрушились на Анжелику всей своей невыносимой тяжестью.

«Нет…» — хотела выкрикнуть она, но не смогла издать ни звука. Пол ушел из-под ног, свет померк. Последнее, что она успела увидеть, — как Жоффрей в отчаянии рванулся к ней, и как в зал суда ворвался крик Марго.

А потом наступила беспросветная, всепоглощающая тьма.

И остался лишь один, разрывающий душу вопрос: почему он взял на себя чужую вину?

Эпилог

В стерильной тишине одноместной палаты клиники «Le Hâvre Mère-Enfant» царил хрупкий, почти невесомый покой. Анжелика только что покормила сына. Малыш, нареченный Флоримоном — так хотел Жоффрей, — заснул у нее на руках, и теперь она не могла оторвать от него взгляда. Его крошечное личико, озаренное безмятежностью младенческого сна, было живым отражением отца: та же линия носа, те же темные, обещающие со временем стать угольно-черными ресницы.

Она родила два дня назад. Роды начались стремительно и раньше срока, сразу после того, как мир обрушился у нее на глазах в зале суда. Даже сквозь туман схваток в машине скорой, сквозь физическую боль, разрывающую тело, в сознании звенело, как набат, одно: его голос. Его ровное, роковое признание. Зачем? — билось в такт сердцу. Правда была так близка. Дегре, казалось, уже посеял в суде зерно сомнения. Зачем же он все разрушил, одним словом похоронив их общее будущее?

Несмотря на ад, через который прошла ее беременность, мальчик появился на свет здоровым и сильным — врачи говорили, что спас ее молодой, крепкий организм. Мать и брат приходили под окна, и она, словно показывая святыню, подносила к стеклу завернутое в кружевной уголок личико. Франсуаза плакала, прижимая ладонь к губам. Марго звонила каждые несколько часов. А час назад, когда она кормила Флоримона, в палату вошла медсестра. — Вам передали, мадам, — без особых эмоций сказала она, положив на тумбочку плотный конверт без маркировки. — Господин Дегре просил вручить лично. Когда дверь закрылась, Анжелика достала телефон. На экране горело непрочитанное сообщение, пришедшее минутами ранее от Дегре: «Конверт в твоих руках. Храни молчание. Он не должен знать, что ты это видела. Он попросил уничтожить это. Но совесть — не подзащитная. Ты должна знать, какую цену он заплатил».

Она ещё не открывала его. Боялась...

Боялась нарушить хрупкий миг умиротворения с сыном.

В палате приглушенно гудел телевизор. Эфир был заполнен одной сенсацией: «Потомственный граф — убийца», «Миллиардное состояние, запятнанное кровью друга», «Крушение империи Пейрака». Она отворачивалась от экрана, но слова, как осколки стекла, впивались в душу. Пятнадцать лет строгого режима. Свидания — раз в год. Чудовищный штраф. Слез больше не было — они иссякли за эти несколько дней, оставив после себя пустыню выжженного отчаяния. Судьба не просто отняла у нее любимого. Он сам сделал этот выбор. Обрек себя на каменный мешок, где не увидит первого шага сына, не услышит его смеха. Обрек ее на годы томительного ожидания и леденящего одиночества. Но за этим должен был стоять невыносимый, железный довод. Причина, перевесившая все.

Осторожно переложив спящего Флоримона в прозрачную колыбельку, Анжелика встала. Ноги были ватными. Она подошла к столику, где лежал зловещий конверт. Помедлив, с глубоким, будто последним вздохом, вскрыла его.

И мир перевернулся.

Первая фотография: она сама, идет по аллее парка. А в глубине кадра, в роще, четко видна фигура в капюшоне. Тот самый призрак, что преследовал ее последние несколько недель.

Вторая: она у подъезда дома матери. Тот же силуэт теперь ближе, прячется за углом, наблюдение стало откровенной угрозой.

Третью фотографию она взяла дрожащими пальцами. Сырая земля, сумерки, и… Тереза Ришар. С широко открытыми, остекленевшими глазами и перерезанным горлом. Кадр был сделан уже после убийства.

Четвертая выбила остатки воздуха из легких. На ней — она сама, в тот самый день первой угрозы. Ее лицо, искаженное ужасом. Рядом — тот же человек. И острый кончик ножа, направленный прямо в круглый, беззащитный живот.

К фотографиям была приложена еще одна карточка. Пустая, кроме строк, нацарапанных кроваво-красным: «Если не возьмешь вину — жена и ребенок умрут. Сразу после вердикта».

Анжелика рухнула на стул, схватившись за грудь. Голова кружилась, в ушах стоял звон. Так вот оно что. Не предательство. Не слабость. Цена. Цена их жизни. Он видел это. И выбрал тюрьму. Выбрал позор. Выбрал разлуку с ней и с сыном — чтобы они жили.

Со дна конверта выпало письмо. Узнав размашистый, уверенный почерк Жоффрея, она развернула листок, будто прикасаясь к святыне.

«Любимая моя Анжелика, Это письмо — моё последнее слово к тебе, оно — единственная правда, которую я могу тебе оставить. Прости меня за ту ложь, что ты слышала в суде, и за эту боль, что я причиняю тебе теперь.

Не ищи оправданий моему поступку и не копайся в его причинах. Прими это как данность. Как единственно возможный в тех обстоятельствах путь. Ради нашего Флоримона — умоляю, оставь правду в покое. Забудь о мести. Виновен в произошедшем только я один. Если я и не сталкивал Бернара с высоты, то допустил, чтобы погиб мой единственный друг. Моя слепота и нерешительность — уже преступление.

Я люблю тебя. Больше, чем свободу, больше, чем честь, больше, чем саму жизнь. Поэтому я хочу одного: чтобы ты была счастлива. Чтобы ты растила нашего сына в свете, а не в тени тюремной стены. Ты молода, и вся жизнь перед тобой. Не губи ее ожиданием человека, которого не будет с тобой долгие годы. Пусть мысль о том, что вы с сыном живете полной, радостной жизнью, будет мне утешением и единственной наградой.

Береги себя. Береги его. Навсегда твой, Жоффрей».

Тихий, прерывистый звук вырвался из ее груди. Слезы, которых, казалось, уже не существовало, хлынули горячими, обжигающими потоками. Он просил забыть его. Найти другого. Пока он, за решеткой, будет греться мыслью об ее счастье с кем-то иным.

«Нет, — прошептала она, сжимая письмо так, что бумага хрустнула. Голос ее, сначала тихий, набрал силу, заряженную железной решимостью. — Нет, месье де Пейрак. Этот план я не приму. Вам не удастся отправить меня в ссылку под названием «забвение». Если ты пожертвовал свободой ради нашей жизни, то я пожертвую всем остальным — ради твоей свободы. Я буду бороться. Искать. Ждать. Год, пять, десять, пятнадцать. Хоть всю жизнь. Ты не один. Ты никогда больше не будешь одинок».

Она подошла к колыбельке, где спал Флоримон — их сын, их залог, их будущее. Осторожно коснулась его теплой щеки, малыш улыбнулся во сне.

Конец первого тома!

Уважаемые читатели, на этой грустной ноте, но близкой к оригиналу, я завершаю первый том приключений Анжелики и ее мужа Жоффрея де Пейрака в современной Франции. Второй том начну писать в ближайшее время. Всю информацию о работе над вторым томом , а также визуализацию и закулисье первого тома вы найдёте в Telegram:

@angelique_joffrey (введите ник в поиск).

Спасибо, что остаётесь со мной❤️