Антропия. Шесть цветов к одной могиле

ЧИЖ. Ангедония

Депрессия — это состояние безысходности.

Когда понимаешь, что твои действия ни на что не влияют,

Организм отказывается функционировать как раньше.

Вместе с потерей контроля над собственной жизнью теряется вкус к ней.

От бессилия приходит апатия, а с ней — ангедония.

Тяжёлый железный рычаг провизжал голодной кошкой. Синхронно с ним загрохотал вращающийся бур — с чёрными искрами он проехал по верхнему слою камня, остановился и застрял между пластинами монолита. Клаус усердно потянул резервный рычаг, но бур не сдвинулся. На ладони остался кусок липкой резины. Проклятая развалина. И сам он — идиот. Нужно было просканировать зону, прежде чем бурить. Нужно было начать с мягкого грунта. Нужно было…

Клаус медленно выдохнул, откинулся на шаткую спинку и крепко вцепился обеими руками в потрёпанные жизнью триггер-контроллеры, которые отвечали за баланс основных манипуляторов — левой и правой руки меха. Один из них был привязан к ковшу, второй — к буру. Клаус уже не надеялся, что бур заработает и сломает злополучный монолит; потянул контроллеры на себя, и корпус меха со скрипом поднялся, и из иллюминатора открылся вид на карьер — гигантскую спиралевидную воронку. Она сужалась по мере продвижения вглубь и расширялась к поверхности. Пейзаж обрамляли стены из неотёсанного чёрного камня. Сверху прессовал брезент грубых, серых туч. Плечо шарнирного захвата, удерживающего бур, расправилось до упора, но неподвижные пластины вцепились в мех невидимыми клешнями.

По ушам ударил пронзительный механический визг.

Внеплановая проверка! Внимание, внеплановая проверка. Мехводу с позывным «Чиж» требуется доложить обстановку.

На приборной панели загорелся индикатор голосового помощника. Каждый раз от его уведомлений зубы скрипели. Лучше бы по ту сторону радиосвязи находился человек, но Комиссия — сборище скупердяев; была бы финансовая выгода, они бы и мехводов заменили искинами; так что приходилось терпеть холодное одиночество и эффект зловещей долины, ведь от ближайшей живой души отделяли неасфальтированные дороги и несколько километровых спиралей карьера, тянущегося воронкой к ядру планеты.

— Обстановка окей… Я слепой просто.

Клаус усмехнулся. В этом небытие не на что смотреть, зрячим быть не обязательно. Интересно, как выглядело это место семьдесят назад, до извержения? Раньше на Комиссарумском карьере велась добыча алмазов. Работа считалась одной из самых престижных в Юстерии. Родись Клаус на полвека раньше, мог бы стать рудокопом. Добывать драгоценные камни не так опасно. Ты хотя бы понимаешь что именно поднимаешь на поверхность. А этот монолит? Одной только Комиссии известно, для чего мехводы собирают данные и продолжают раскапывать аномальные объекты в заброшенном руднике. Для Комиссии нет человека по имени Клаус — только расходный инструмент. Марионетка с позывным «Чиж»…

Но был ли у него выбор?

Он ненадолго закрыл глаза и опустил подбородок на ключицы. Наивно полагать, что могла быть другая жизнь. Полная цвета, понятная, осмысленная. Достойная.

Выдержав бесконечную паузу, голосовой помощник проскрипел.

Напоминание для пилота меха класса «Чиж»: под слоем земли на участке А-2 пятого кольца карьера с вероятностью восемьдесят процентов находится аномальный объект. Уровень потенциальной опасности данной аномалии не установлен.

Да-да. Возможно, так даже лучше. От машины нет поддержки, но нет и порицания. Недодиспетчер запрограммирован работать по сценарию. Не искусственный интеллект, а искусственная тупизна. Вряд ли бы Комиссия могла создать что-то инновационное. Впрочем, эти напоминания никак не уменьшали его шансы облажаться. Клаус не нуждался в собеседнике. Он просто не хотел молчать. Долгое молчание ведёт к безумию. Обезумевши, он не сможет в нужный момент затянуть на шее петлю.

Он отпустил триггеры, сдунул с лица отросшую чёлку и исподлобья посмотрел на бледное отражение в защитном стекле: раньше взгляд казался мутным из-за светлых бровей, но в монолитном карьере, где камни поглощают солнечные лучи, его круги под глазами оттеняли зловещей уверенностью.

— Не любишь грубую силу? Тогда буду нежнее.

...

...

Прошу ещё раз повторить запрос. Команда не определена.

— Да это я не тебе, позорище.

Губа дрогнула. Голосовой помощник проигнорировал его.

Рекомендуется запустить выборочное сканирование.

Клаус смутился так, будто только что провалил выступление перед юстерианской элитой.

Он закрепил ослабленные ремни кинетического управления, позволяющие двигать ногами меха. После подгонки манипуляторов вновь взялся за триггер-контроллеры и аккуратно покачал их из стороны в сторону. Бур с тихим стуком пошатнулся. С монолитной стены посыпалась чёрные окатыши. Прогресс. Вот так, спокойно. Он расслабился и сильнее наклонил правый триггер. Бур не ожил, но задвигался свободнее. Почти…

Включённый бур с грохотом вылетел из каменной ловушки и раскрутился на полную мощность. Клаус оступился и чуть не повалил мех. Пришлось срочно отключать вращение. На приборной панели, где кнопки расставлены клавишами рояля, Клаус сыграл незамысловатую увертюру и запустил процесс сканирования.

Ничего не произошло.

Так. Неужели мышечная память подвела? Он мысленно проговорил порядок действий. Убедившись, что в этот раз всё пройдёт правильно, повторил запуск. И опять ничего.

— Что не так? Доступ к сканированию словно заблокирован.

Рекомендуется активировать голоблок.

— А сам его не можешь активировать? Бесполезный мусор…

Поковырявшись ещё раз в ободранных кнопках приборной панели, Клаус вручную разблокировал голографический экран. В кабине мелькнула вспышка, прозвучал короткий писк. Перед глазами появился полупрозрачный интерфейс. Не самая популярная среди юстерианцев технология, но визуально впечатляла футуристичностью. Вот только кроме красивого дизайна не было в ней ничего современного. Дорого и непрактично. Современность стремилась к практичности и дешевизне. Сколько там эти мехи не обновлялись, лет десять? Клаус взмахнул ладонью и развернул диалоговое окно, как если бы пользовался обычной компьютерной мышью. Возникла надпись:

ОШИБКА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ФАКТОРА

До сегодняшнего дня он считал, что знает мех как свои пять пальцев.

— Искин, что за ошибка человеческого фактора? Есть такая в мануале?

О̸Ш̵И̸Б̴К̴А̸ ̷6̴-̶1̸

Клаус размял шею.

— Свяжись с бытовым отделом.

Снова без ответа. Клаус опять разочаровался в себе. Сегодня он не справился даже с простой задачей по исследованию средних слоёв карьера. Позорище.

Неудачник. Зря он думал, что работая в Комиссии станет человеком.

До бытового отдела вручную дозвониться не получилось. Вновь высветился экран с ошибкой, а через динамики заныли протяжные гудки. Похоже, мех потерял контакт с поверхностью. Клаус выключил радиосвязь, плач которой прорезал густую тишину. Холодный, металлический воздух в кабине пилота начинал душить.

— Ладно. Я поднимусь в штаб и лично сообщу об ошибке. Капитенин будет возбухать, что я не выполнил задание, но я не стану рисковать жизнью. Не в этот раз.

Проворчав, он выключил закрывавший обзор голоблок. Теперь перед ним предстала знакомая почерневшая после извержения монолита дорога. Покатые стены, огромные валуны — картина въелась в память так, что ластиком не сотрёшь. Но пусть лучше карьер, чем кошмары из прошлой жизни. Лучше мёртвая тишина монолита, чем рычащая пасть зрительного зала.

Мехводу с позывным «Чиж» рекомендуется закончить миссию в связи с неисправностью меха. Дайте знать, если понадобится вызвать погрузчик.

— Да не надо, я же только на пятом кольце. С погрузчиком мы до вечера провозимся.

Клаус напряг ногу. Ходьба — самое простое в управлении мехом. Кинетические манипуляторы крепко присоединены к телу. Обычно мышечные сокращения легко приводят в движение механические конечности, но в этот раз нога меха поднималась с невероятной тяжестью, будто что-то застопорило шарниры. Впервые пришлось прикладывать усилия, чтобы сделать простой шаг. А потом мех и вовсе отказался двигаться.

Клаус перевёл дыхание и вцепился в подлокотники. От напряжения заныло всё тело, но пока боль получалось терпеть. Он перестал дёргаться, расслабился и сделал глубокий вдох. Датчики показывали, что мех в стабильном состоянии. В отличие от пилота.

— Что с кинетической системой управления?

Мехвод с позывным «Чиж» может самостоятельно проверить состояние систем в панели администратора. Для этого следует вручную активировать голо…

— И нафиг мне здесь голосовой помощник?!

Клаус со всей силы стукнул кулаками по приборной панели. Мех едва пошатнулся. Лишь только в кабине пилота стало жарче, а руки теперь неприятно жгло тупой болью.

Он откинулся на подголовник и закрыл глаза.

Почему он так разозлился? Спешить некуда, он даже не на дне карьера. Монолит здесь не активный, да и корпус меха защитит от монолитной болезни. Может, просто накипело? В конце концов, у длительного стабильного одиночества есть побочные эффекты. Если долго остаёшься наедине с подавленными эмоциями, рано или поздно они бесконтрольно выплёскиваются наружу. Извержение можно предсказать, но не предотвратить.

Стоило подождать погрузчик, как советовал искин. Клаус ошибся, но уже не мог принять этого. Слишком поздно.

Он резко выпрямил ноги. Жар, царапающий от поясницы до лопаток, раздражал всё сильнее.

Клаус оскалился. Заставить эту развалюху двигаться — дело принципа.

Он попробовал самое очевидное решение — перезагрузку. Когда контакты с кинетической системой деактивировались, искин предупредил:

Дальнейшее отключение может привести к разгерметизации меха.

— Заткнись.

Клаус заметил в отражении защитного стекла своё недовольство. Сжатые в тонкую линию губы и сдвинутые к переносице брови старили лет на сорок. Он корчил такую рожу на экзамене в актёрскую школу, когда делал пародию на сварливого деда. Тогда ему казалось, что озлобленность — примета возраста. Кто бы мог подумать, что светлый и улыбчивый подросток так быстро превратится в карикатурного персонажа.

Попытки расслабиться только сильнее напрягали тело. Зря он окунулся в прошлое. В жизни, как и в актёрском мастерстве, перевоплощение начинается с внутреннего состояния. Стресс вызывает дурные воспоминания, из-за чего появляются зажимы, которые усиливают негативные мысли — замкнутый круг. Сейчас Клаус не мог разорвать его. Оставалось собрать волю в кулак.

— Искин, вызови погрузчик.

Нет ответа.

В зеркале защитного экрана отражалась горькая ухмылка на фоне чёрной пустоты. Неужели его компьютерный помощник обиделся? Такое возможно?

Нет, невозможно.

Клаус опустил взгляд на датчики. Бóльшая часть систем оказалась отключена. Он дрожащими руками несколько раз попытался вернуть хотя бы Искина, но огонёк в нужной ячейке на рабочей панели затухал почти сразу после активации. То же самое происходило с любым другим элементом управления. Вдох. Ладно, нечего паниковать раньше времени.

В бардачке нашлась рация. Клаус заряжал её перед каждым спуском, так что она уж точно должна работать. Он зажал кнопку связи и произнёс «приём». Послышались помехи. Ещё раз сверил частоту — всё верно, сейчас должен связаться с командным постом. С утра там ведь сидел дежурный!

Вспомнились слова про разгерметизацию, и Клаус почувствовал резкую головную боль. Не хватало ещё застрять здесь и заразиться монолитной болезнью. Ну уж нет, слишком бесславный конец для такой хоть и жалкой, но досадно короткой жизни.

Лучше в сорок лет в петле, чем в двадцать семь внутри сломанного робота.

Сердце колотилось, как застрявший бур — без надежды на прорыв. Дыхание перехватило, словно горло превратилось в чёрный камень. На лбу выступила испарина. Пространство в кабинке меха неожиданно сузилось — металлические стены давили со всех сторон, а иллюминатор дребезжал, готовясь треснуть. Мокрые ладони похолодели, и Клаус почувствовал непреодолимое желание разбить стекло, выйти из меха и на своих двоих побежать на поверхность, плевав на опасность заражения. Эти иррациональные желания пугали, и от испуга воздух стал вязким. Во рту усилился привкус железа.

Какой позор, после стольких месяцев работы оказаться профнепригодным. Правильно, ни к чему он не годен. Никогда раньше Клаус так не боялся замкнутых пространств, как сейчас. И хоть животный инстинкт кричал ему «выходи», разум напоминал, что снаружи опаснее. Внутри меха есть шанс спастись.

Он отчаянно упал на приборную панель и дрожащими руками послал сигнал для спасения. Не думал, что дойдёт до этого. Всеми силами Клаус вцепился в триггер-контроллеры и потянул их назад. Корпус меха развернуло, но нижняя часть оставалась неподвижной.

«Так, — судорожно ловил адекватные мысли Клаус, — о чём там ещё говорил инскин? Да, точно, голографический блок…»

Надежды на удачную активацию интерфейса практически не осталось, но экран всё-таки открылся. Вот только полупрозрачные цифры, что возникли перед Клаусом, заставляли не дышать.

Ошибка 6-1.

Ошибка 5-1.

Ошибка 4̸-̷1̴.

Ошибка 0̶̯̩́0̶̙̇0̴̦̽̍.

Текст будто разваливался на глазах. Буквы и цифры наваливались друг на друга. Вскоре голограмма стала напоминать сломанный экран компьютера.

И выключилась. Сама.

***

Очнулся Клаус в медпункте. Не успев оценить ситуацию, вскочил с койки.

В ушах зазвенело, а окружающий мир смешался в сплошное белое пятно — длинные светодиодные лампы обжигали глаза, привыкшие к монолитному мраку. Клаус стиснул зубы, сосредоточившись на воспоминаниях. В голове прокрутилась кинолента событий: сломался сканер, перестал двигаться мех, а потом пропала связь… А ещё эти неизвестные ошибки…

Вдруг ему это просто приснилось? Потерял сознание, а дальше, скорее всего, подогнали подъёмник и отвезли мех в ангар, а самого Клауса — в медпункт.

И вот он здесь, цел и невредим. Странно только, что никого нет рядом. Даже медсестры.

Широко раскрытая входная дверь приглашала к побегу. Тёмно-зелёная рабочая куртка одиноко украшала вешалку. Ботинки оставались на нём — тот, кто принёс Клауса сюда, обладал немалой силой, но небольшим умом: теперь на стерильно чистом полу красовалась кучка чёрного песка. Как же стыдно. Он не должен здесь находиться.

Клаус посмотрел в окно.

Далеко, сквозь лесотундру и полузелёные склоны пологих холмов, монолитный карьер следил за ним своим чёрным оком. Со стороны он выглядел как язва на теле пусть и неплодородной, холодной, но всё же по-своему прекрасной земли. Чем дольше Клаус всматривался в эту дыру, тем сильнее чувствовал отвращение и… страх. Темнело, тучи сгущались. И, как всегда, не было ни одной живой души.

«Я должен доложить об ошибке бытовому отделу. Если это вирус или программный сбой, который может нарушить работу меха в любой момент, то…»

Клаус отвернулся. Медкабинет по-прежнему пустовал. Хотелось поговорить с кем-нибудь, и если не рассказать о случившемся, то хотя бы поделиться тревогой. Держать всё в себе — невыносимо. Даже отвечавшего невпопад ИскИна, раздави его монолит, рядом не было.

Никого. Только слабый порыв прохладного ветра из коридора. Проклятая весна — едва снег растаял, во всей Комиссии отключили отопление, хотя морозы ещё не отступили. Клаус накинул на плечи куртку и отправился в сторону служебных помещений Третьего Корпуса.

Первым делом Клаус вернулся за личными вещами. Комиссия предоставила мехводам отдельную раздевалку, со шкафчиками для каждого пилота и душевыми кабинками. Учитывая, что сотрудников отдела исследования последствий извержения монолита, в котором состоял Клаус, по пальцам пересчитать, устроились они роскошно. Он любил свой отдел как раз за малочисленный штат — редко видишься с коллегами, редко после рабочего дня кто-то портит настроение потными подмышками. Сегодня, к сожалению, переодеться в одиночестве не удалось.

— Слышал, ты облажался, Чижик.

Только Клаус открыл шкафчик, как в раздевалку ворвался Соловей. Парень примерно одного с ним возраста, мелькал на работе чаще всех. Они почти никогда не разговаривали. Клаус даже не знал его реального имени. Не знал, что Соловей из себя представляет. До этого момента.

— Откуда?

Позывные давались по окрасу и конфигурации меха, поэтому Соловей совершенно не соответствовал прозвищу. Не птица певчая, а пугало огородное. Долговязый, с острыми чертами лица и впалыми, но пронзительными глазами, холодная радужка которых почти сливалась с белком, делая взгляд почти безумным.

— Да так. Птичка одна напела. — Соловей бросил вещи на скамейку и манерно опёрся о железный край шкафа. — Будь я офицером Комиссии, я бы уволил тебя, Чижик. За непрофессионализм. Отключил голосового помощника, не выполнил задание, не вызвал сразу эвакуатор, так в конце ещё и расплакался, как девчонка. Смех и позор.

— Как?..

Клаус застыл в недоумении, пытаясь вспомнить, расплакался ли он на самом деле, или Соловей просто издевается. Похоже, последнее. И всё равно он не мог сдержать стыд, который ледяным лезвием резал в груди, оживляя в памяти картины далёкого прошлого.

— Говорю — птичка напела.

Соловей нагло усмехнулся. Он обладал голосом человека, курящего с раннего детства. Впрочем, горькими сигаретами от него несло за несколько этажей. Но неважно, как он говорил. Главное что он говорил.

Он знает, и неважно откуда. А если он знает, значит и она тоже знает.

— Записи с чёрного ящика, — отрезал Соловей равнодушным голосом и стянул с себя пропитанную потом равную футболку, которую словно не снимал десять лет.

Его тело оказалось болезненно худым и бледным. Клаус отвернулся — страшно смотреть. Так выглядел брат в последние годы жизни. Вещества, которые тот употреблял, заменяли ему каждый приём пищи.

«В Комиссию всё-таки не принимают людей с дурной репутацией, вряд ли Соловей…»

Клаус сжал кулаки и попытался отогнать навязчивые мысли, чтобы продолжить разговор.

— Эти з-записи… они у бытового отдела?

— Возможно.

— Это хорошо. У меня к ним много вопросов.

— На твоём месте у меня бы были вопросы к самому себе.

— Ты считаешь, что не нужно совершенствовать наших мехов? Продолжать пользоваться допотопными технологиями? Если бы инженерный отдел допилил ручное управление…

— Если бы ты хорошо подготовился к экстренной ситуации, ты бы не застрял посреди карьера. Наша задача — работать с тем оборудованием, что имеем, а не ныть и скидывать вину на других. Это всё твоя ошибка, Чижик. И да, мог хотя бы телефон в мех взять.

— На дне всё равно связь не ловит…

— На пятом-то кольце?

Клаус решил, что душ примет дома, быстро собрал рюкзак и рванул в коридор, попутно набирая номер офицера из бытового отдела.

Привычка не запоминать имена сыграла злую шутку. Клаус не знал, как обратиться к человеку, чей номер телефона был забит в телефонную книжку с самого первого дня в Комиссии. «По вопросам мехов звонить сю—» выглядело обезличенно. Он просто ненавидел звонить кому-либо и надеялся, что не придётся.

Человек по ту сторону звонка сразу же взял трубку, не дав даже послушать гудки.

— Привет, Чиж! Ты по поводу меха, да?

Резкая непринуждённость этого разговора пугала. Казалось, будто он общается со своим лучшим другом или родным братом. У него был приятный, низкий голос, сквозь который слышалась дружелюбная улыбка.

Может он уже знает про странную ошибку, из-за которой вырубилась вся электроника меха? Или?.. Нет, вряд ли. Просто догадался. По поводу чего ещё может звонить мехвод?

— Д-да. Вы слышали о сегодняшнем?

— Что такое?

— М-мой мех, который «Чиж»… Сегодня он выдал ошибку. Её кода нет в мануале. После этого перестал работать сканер, кин-управление, связь, короче, вся электроника полетела.

— Так…

Он замолчал, и каждую секунду его молчания Клаус сходил с ума.

Ему показалось, что с ним снова говорил искин — конечно, более продвинутый, но всё же запрограммированный всегда оставаться вежливым. Таких людей не бывает. Именно поэтому Клаус ненавидел говорить по телефону без видеосвязи, тем более с незнакомцами. Его преследовало противное чувство: собеседник казался живым и неживым одновременно.

— Слушай, Чиж, — прервал офицер наконец своё молчание. — У меня что-то нету логов с твоего меха. Можешь подъехать в Первый Корпус и заглянуть в наш офис? Меня сегодня нет на рабочем месте, спросишь [____] или [_____]. Кого-нибудь, в общем. Мои ребята все надёжные. Но спасибо, что предупредил, если что — звони, не стесняйся!

— А… ага…

— Давай, удачи!

Дослушав последнюю любезность, Клаус повесил трубку. Он не запомнил имён тех, к кому нужно обратиться.

Он застегнул куртку, взял рабочий скутер и отправился к Первому Корпусу.

***

Когда Клаус подошёл к офису, к нему неожиданно пришло осознание: он не знает, как выглядят ребята из бытового отдела. Это не имело бы значения, если бы не позорные воспоминания из прошлого, вплывающие в памяти с каждым шагом. И чем сильнее Клаус пытался забыться, тем ярче в голове рисовалась картинка: он, семнадцатилетний пацан, стоит перед залом, где проходит прослушивание в актёрскую школу. Вокруг толпятся такие же нервные абитуриенты — кто-то шепотом повторяет заученный текст, кто-то делает дыхательные упражнения и настраивается на нужный лад, кто-то разогревает связки, а кто-то переговаривается с ближайшим товарищем. Вот и на скромного Клауса в тот момент что-то нашло, и он заболтался с одним парнем, пришедшим позже остальных.

Клаус растрепал случайному собеседнику буквально всё — от истории своей жизни и личных переживаний до сплетен абитуриентов: перед ними уже прошла парочка человек с рассказами, что их ждёт и что из себя представляют будущие преподаватели. И вот, когда дошла очередь до Клауса, тот парень поднялся и прошёл вместе с ним. Клаус не понимал, что происходит, пока парень не сел рядом с членами приёмной комиссии. Он накинул на себя пиджак и очки, преобразившись в совершенно другого человека. Клаус даже представить не мог, что недавний собеседник окажется одним из экзаменаторов. Онемел, забыл текст, завалил вступительные.

С тех пор он всегда заранее узнавал, с кем будет иметь дело, и тщательно готовился к каждой встрече. Предсказуемость — это надёжность. Второй раз он так не опозорится…

Клаус выдохнул. Может, зря он накручивает? Ситуация не настолько серьёзная. Бытовой отдел не будет оценивать его, так что без разницы, как он себя презентует. Всё-таки главное — понять, что же случилось с мехом.

Или ты хочешь услышать, что во всём виноват бытовой отдел? "Ути, Чижик, ты не ничтожество, это не ты обделался, это кто-то другой запорол миссию". Такие, как ты, не должны работать в Комиссии, ясно?

Клаус резко обернулся. Он знал, что сзади никого нет. Но хриплый и высокий голос Соловья прозвучал в голове, будто наяву. Главное, чтобы потом в кошмарах к нему не пришёл этот мерзкий тип. Брат после смерти долго приходил…

За дверью раздался звонкий женский голос, которому вторил сиплый мужской.

— Эй, сходим пожрём?

— Какое пожрём? До конца рабочего дня ещё целый час.

— Да ладно, мы же сделали все таски на сегодня! Всё равно фигнёй страдаем. Хочу бифштекс! Картофельный салат с колбаской… мм…

— От этих разговоров мне тоже захотелось есть, — подключился другой мужской голос, более высокий.

— Вот! — снова прозвучал женский.

Клаус не услышал знакомого офицера, и заходить внутрь расхотелось. Даже сейчас он чувствовал себя лишним — как будто заявится и сорвёт спектакль «Великое отлынивание от работы». Похоже, у них в офисе царит идиллия. Если бы его коллеги общались так же, как эти программисты...

Я так и знал, что ты будешь стоять и сопли пускать!

Снова голос Соловья. Ну уж нет, больше терпеть он этого не станет. Клаус сжал пальцы в кулак и осторожно постучал.

— Здравствуйте, — сказал он, открывая дверь и не фокусируя взгляд.

Не все присутствующие обернулись. Один парень сидел в наушниках и не отвлекался от компьютера. Второй, совсем юный мальчишка, лишь мельком посмотрел и сразу отвернулся, демонстрируя, что ему нет никакого дела до вошедшего. Девушка, к слову, вполне симпатичная, бойко махнула в сторону и, присев на край стола, спросила:

— Кто такой? Зачем пожаловал?

— Я… М-меня п-послал герр… кхм, ваш начальник. Я — Чиж, м-мехвод из исследовательского отдела.

Он начал жутко заикаться и отвёл взгляд в надежде, что не покраснел. Девушка обладала стройной фигурой, тёмной кожей и большими, выразительными глазами. Вполне обычная внешность для южной юстерианки, но Клаус отвык общаться с противоположным полом. Он надеялся, что его отправят к мужчине. Девушка без лишних слов прекрасно его поняла и обратилась к несуразному мальчишке.

— А-а. Братик, разберись-ка. Папочка тебя же тут за главного оставил!

— Эй! С каких это пор?..

Клаус встретился с ним взглядом. Парень был похож на испуганного горностая: худой, маленький, с лохматыми рыжеватыми волосами и растерянным, бегающим взглядом. В голове Клауса промелькнула мысль: «Он же совсем ребёнок! Не похож на того, кого руководитель отдела Комиссии может оставить за главного. Ему, должно быть, лет восемнадцать, не больше. И уже получил образование, подходящее для работы в бытовом отделе? Как такое возможно?..»

Если бы Клаус не пялился в пол, то и внимания не обратил на его обувь. Мальчишка хоть и выглядел несуразным, одет был дорого. Не удивительно. В Юстерии образование получают те, у кого есть деньги и власть. И получить его, вместе с высокой должностью, аристократы могут когда угодно.

Вновь уколола зависть.

«Я здесь по делу…» — напомнил себе Клаус и выдохнул, прежде чем высказаться.

— Я по поводу меха… Сегодня он мне выдал странную ошибку. Мне сказали, что у вас есть все логи, так что…

Мальчишка приподнял бровь. Не дождавшись объяснения от заикающегося Клауса, он куце уронил «идём» и запрыгнул в кресло за компьютером, который был отделён от остального офиса небольшой перегородкой. Смуглая девушка и парень в наушниках коротко посмотрели на них и вернулись к работе.

— Ты помнишь конкретный номер ошибки? — спросил мальчишка, пока на экране загружалась программа. Вероятно, логи меха? Клаус не разбирался в программировании, в его глазах в стенах этого офиса творилась магия.

— Первая ошибка номер… шесть минус один. Потом пять минус один. Четыре минус один. Дальше не запомнил. Но таких чисел нет в мануале. Точно нет.

Мальчишка скривился.

— Ты уверен, что шесть минус один? Не шестьдесят один?

Клаус размял висок. Шестьдесят первый раздел мануала… Кажется, он имеет в виду ошибку в работе реестра. Вполне логичное объяснение.

— …это мог быть в-вирус?...

— Пока не знаю. Посмотрим.

На экране появились строки с цифрами и надписями на языке, непохожем на общеконтинентальный. Если бы Клаус хоть что-то понимал в компьютерах…

— Чиж, что ты ещё видел? Опиши всё, что помнишь.

Клаус вздрогнул. Пришлось честно пересказать сюжет тех драматичных сцен. Однако никак не получалось избавиться от чувства, что он это придумывает. В какой-то момент показалось, что Соловей прав. Да! Он просто пытается скинуть на кого-то вину за собственные ошибки. Как легко — сказать, что во всём виновата программа, неведомый вирус, что угодно, только не он сам.

Вопреки предательским сомнениям Клауса, мальчишка слушал рассказ с серьёзным и задумчивым выражением лица, ни разу не перебив. Нужно отдать должное этому парню. Он вселил надежду, что Клаус, возможно, делает благое дело, предупреждая бытовой отдел о возможной опасности.

Внимательно выслушав, мальчишка пролистал до конца логи меха. И хотя сердцебиение успокоилось, а говорить стало намного легче, молчание собеседника в сочетании с хмурым выражением лица не предвещало ничего хорошего.

— Ничего нет, — заключил наконец тот. — Никаких ошибок. Если верить логам, ты сам отключил кинетику, когда находился внутри меха, сегодня в четыре часа дня. В четыре часа две минуты, если быть точным.

Клаус, который всё это время стоял у него над душой и стеснялся присесть, подкатил стул.

— А з-записи с чёрного ящика? М-мне сказали, их расшифровали. Есть данные, что я делал, как себя вёл?..

Клаус не хотел услышать ответ на этот вопрос.

Может, не надо? Вдруг Соловей прав?

— Слушай… Дело серьёзное, если это действительно вирус или фундаментальная ошибка, нам же всё ПО перекраивать придётся. Мы, конечно, ещё раз внимательно изучим логи, я ещё спрошу, как ты его назвал, герра Вашего-Начальника. А по поводу чёрного ящика — это к руководству исследовательского отдела.

«Ну, да. Он не будет прямо сейчас включать записи с чёрного ящика и слушать мой позор. Это, в общем-то, не их дело. Тут он прав…»

Клаус почувствовал нарастающий ком в горле. Мальчишка свернул окно и поднялся с места.

— У тебя есть его номер, если что — звони. Пока лучше дождаться приказов сверху. Но мы с ребятами всё ещё сто раз перепроверим. Спасибо, что сказал об этом.

Клаус сжал губы.

«Он не верит мне… Это лишь вежливые формальности. Он не верит мне. Хотя я уже сам себе не верю…»

Он едва нашёл силы подняться. Стены офиса плыли перед глазами. Клаус невнятно поблагодарил их и стремительным шагом направился к выходу.

Та темнокожая девушка остановила его, когда он чуть не снёс на ходу монитор её компьютера.

— Эй, парень, ты в порядке? Тут есть кулер. Может, воды?..

— В-всё хорошо…

Правда окончательно его добила. Зря он вообще сюда пришёл.

Клаус направился прочь из офиса, пытаясь не привлекать к себе внимания.

Он ощутил, будто те трое злобно смотрели ему в спину и думали, что он — ненормальный.

В коридоре Клаус достал телефон, чтобы вызвать руководителя инженерного отдела, но увидел сообщение от капитенин, с просьбой срочно перезвонить. Он набрал её номер. По ту сторону трубки донеслось раздражительное шипение.

— Твою мать, Чиж, ты звонишь всегда в самое неподходящее время!

От этой женщины даже по телефону чувствовался запах дешёвого парфюма и сигарет. Клаус не мог ничего с собой поделать — вспоминал этот запашок каждый раз, когда слышал её мужиковатый голос.

— Вы просили меня перезвонить, фрау.

— Сколько раз говорить, не называй меня фрау, глупый ты цыплёнок. Ладно. Да, просила. Насчёт тебя разговорчик. Во-первых, какого хрена ты сбежал из медпункта?

— Простите… Я должен был срочно кое-что сделать…

Он почувствовал тяжесть своей ошибки — должен был дождаться медработника и сообщить обо всём ей, а не бежать сломя голову в офис бытового отдела. Он поплатился за глупость.

— Больше не устраивай таких вольных полётов, ясно? Вернёшься сейчас в медпункт и сдашь анализы. Наше золотко тебя уже заждалась, так что пошевеливайся.

— Я уже…

Клаус опять соврал — пока они говорили, он стоял как статуя. Однако приказ расшевелил его.

— Во-вторых, дорогуша, можешь радоваться — на неделе ты свободен. Мы тут нашли тебе ещё одного сменщика, Соловей будет его обучать. А ты, зай, отдыхай. Отпуск оплачиваемый, не беспокойся.

Что? Отпуск? Вот этого Клаус точно не ожидал. Поначалу он, конечно, обрадовался, но быстро понял, что к чему.

Будто вся Комиссия объединилась против него. Что, если они правы? Что, если Клаус реально ошибся, а его мозг решил списать промашку на сбой в программе, вирус, что угодно, лишь бы не признавать вину?

Может, ему и вправду нужен отдых?

Хотя выбора у него теперь и не осталось.

Только Клаус отложил телефон, как пришло очередное сообщение от руководительницы отдела.

«Напоминаю. Не забудь заглянуть в медпункт».

***

В этот раз Клаус надел бахилы. Дверь, как и тогда, была приоткрыта.

Он чувствовал себя ужасно после всего, что произошло за день. Внутри разрывала пустота, на горло будто наступили, не хотелось ни с кем говорить и как-либо контактировать. Лучше скорее покончить с этим медосмотром, вернуться домой, запереться в комнате и смотреть бессмысленные видео, отключить эмоции, не думать, не вспоминать…

Клаус вошёл в медпункт.

Незнакомая молоденькая девица увлечённо перебирала лекарства в шкафу. Точно. При нём же упоминали какую-то девушку. Он слишком устал, чтобы смущаться.

По медицинскому халату он догадался, что незнакомка — доктор или типа того. Подавала она себя совсем не как медсестричка, да ещё и причёска — ядерный взрыв на вермишельной фабрике с пожаром и ураганом, во время которого не обгорела лишь одна кудрявая прядь, казавшаяся и вовсе седой. Юстерианские модницы, что моложе двадцати пяти лет, обожают так краситься. Клаус старался смотреть на эту прядку, а то взгляд так и норовил скатиться в сторону округлостей, вид на которые открывала расстёгнутая верхняя пуговица. Нет, он всё же посмотрел туда. Один раз. И то только, чтобы прочитать надпись на бейджике.

Паулина Керенхофф. Ей подходит это имя.

— Герр Клаус Штайн!

Она приветливо улыбнулась и задвинула ящик шкафа.

Клауса будто пронзили буром в грудь. Впервые за долгое время кто-то назвал его по настоящему имени, а не по позывному. Это… неожиданно и непривычно. По спине пробежала приятная дрожь.

— П-простите, что так поздно…

Он хотел ударить себя, потому что произнёс это слишком тихо. К счастью, Паулина услышала его и мягко кивнула кудрявой головой.

— В этот раз не торопитесь уходить. Мне нужно проверить вас. Присядьте, пожалуйста, я возьму анализ крови, просканирую эн-частицы, а потом задам пару вопросов и отпущу. Много времени не займёт, не переживайте.

Раздави его монолит! Клаус совсем забыл про разгерметизацию. Он ведь потерял сознание, когда засбоила голограмма, а значит, не может знать наверняка, проник ли монолит в его организм. Болезнь может проявляться не сразу, а порой, как он слышал, возникают и вовсе странные симптомы. Вдруг всё, что он сейчас пережил — следствие заражения? Его нестабильное состояние, навязчивые мысли, головокружения… От этой идеи чуть не стошнило.

Пришлось сделать над собой усилие и натянуть маску безразличия. У него всегда это плохо получалось — иначе бы сейчас работал в театре, а не на треклятом карьере. Однако Паулина никак не реагировала на его фальшь и успокаивала своим присутствием. Клаус десять раз пожалел, что не дождался её раньше.

Беспокойство вернулось, когда Паулина взяла энтрометр — карманное устройство прямоугольной формы, размером с рацию — и просканировала Клауса на наличие эн-частиц. Он поднялся со стула, чтобы подглядеть цифры на дисплее.

— Я не умру от монолитной болезни?

Паулина улыбнулась, крепко сжимая накрашенные губы, будто сдерживала смешинку. Клаус недоумевал. Что здесь может быть смешного?

— Всё в порядке. Защитные системы меха не пострадали. Это просто плановая проверка, раз уж вы здесь.

Клаус почувствовал облегчение.

— Герр Клаус Штайн…

— Можно просто Клаус.

— Хорошо. — Она взяла планшет. — Есть что-то, что беспокоит конкретно сейчас?

— Да, есть. Мне не нравится конструкция мехов, в частности то, что вся электроника подвязана на одном софте. Полетит один какой-то элемент — сломается всё остальное. И нет возможности перейти на ручное управление. Так что рано или поздно стоило ожидать то, что случилось со мной сегодня. Кроме того, искин в мехе абсолютно бесполезный, устаревший и не понимает базовых команд. Голографическая панель только мешает обзору, а включать и выключать её каждый раз — слишком много времени и лишних движений. Думаю, если инженеры и программисты поработают над этим, то смогут улучшить машины. Я не вижу причин, почему этого ещё не сделали.

Он выпалил это с такой уверенностью, как будто только что три напрямую не связанных друг с другом человека не пытались убедить его, что с мехом всё в порядке. Может, это Паулина на него так повлияла?

Она едва сдержала смешок и покрутила в пальцах стилус.

— Я имею в виду, что-то физическое. Ну там, голова не болит? Не кружится? Мышечные боли? Не тошнит?

На каждый новый вопрос Клаус качал головой, а Паулина делала заметки в планшете и переходила к следующему. Потом они говорили о случившемся внутри меха. Что он чувствовал, когда увидел ошибку? Что он сделал, когда отказало управление? Всё в таком духе.

Закончив опрос, Паулина оторвалась от планшета и посмотрела ему в глаза.

— А ты как? Ну, не считая меха, может, беспокоят ещё какие-то мысли или что-то на душе?

Мысли его давно перемешались в ядрёный коктейль из беспокойства за собственный рассудок, нежелания брать ответственность, ненависти к коллегам, зависти к случайным встречным, нарастающего возбуждения при взгляде на грудь Паулины и стыдливого смущения от её доброты. Он не находил для этих чувств нужных слов, как будто забыл родную речь, поэтому механически выдавил из себя формальность:

— Всё нормально.

Паулина не записала ответ. Неужели этот вопрос шёл от чистого сердца?

— Я могу идти?

— Да… то есть… — Паулина отложила планшет на стол и подошла к Клаусу. — Я думаю, у тебя была паническая атака. Если такое вдруг повторится, я могла бы помочь. Я в Комиссии на подработке, а так провожу медитации и дыхательные гимнастики в реабилитационном центре для жертв монолитного извержения. Помогает с нервами. Н-но туда может прийти любой желающий! Вот.

С милой улыбкой на лице она вручила визитку. Клаус сдержанно поблагодарил Паулину за столь неожиданное предложение, развернулся и пошёл прочь, изо всех сил пытаясь скрыть волнение. Слишком много эмоций за один день, не привык он к такому. Так что лучше сконцентрироваться на чём-то одном. А визитка… Может, позвонит когда-нибудь.

Когда разберётся с работой.

БЕРКУТ. Алекситимия

Единственная негативная эмоция,

Которую имеет право без осуждения проявлять мужчина в нашем обществе —

Это гнев. Поэтому годы молчания, подавления эмоций, замалчивания травм

Часто выливаются в вербальную и физическую агрессию.

— Открывай, сука.

Один лишь его голос ощущался огромным. Тоби не собирался скрываться и сопротивляться — уже привык к их методам запугивания.

Он открыл дверь. В грязном вонючем коридоре, пропахшем дерьмом, мочой и алкоголем — спасибо прекрасным постояльцам квартиры — стоял бритоголовый мужик-шкаф с прислугой в виде шкафа чуть поменьше, но вооружённого боевым ножом. Бритый немедленно вошёл к комнату, и Тоби, запнувшись, ударился о тумбочку в прихожей — наследие от предыдущих жильцов.

«Может, снова переехать…» — промелькнуло у него в голове, хотя он прекрасно знал, что комнату дешевле во всём Комиссаруме не найдёт. Разве что в подвал к крысам съезжать.

Бритоголовый провёл пальцем по деревянной поверхности тумбочки и посмотрел на толстый слой пыли.

— А ты богато живёшь, Тобиас. Этим порошком неделю можно питаться. Очень богато для парня, который задолжал шесть миллионов юстерианских марок.

Стена содрогнулась, из соседней комнаты послышался матерный крик, глухой стук ударов и звон битой посуды. Тоби не успел вставить слово — уже со стороны других соседей донёсся протяжный женский плач. Сегодня все будто с ума посходили.

Второй мужик, который с ножом, прикрыл за собой дверь и издевательски ухмыльнулся.

— Да ты посмотри на него — пацан бицуху накачал с нашей прошлой встречи. Значит, с белковой диетой проблем нет.

Тоби действительно стал сильнее за полгода, но на фоне этих громил даже со своим высоким ростом и спортивным телосложением чувствовал себя жалким червяком. Впрочем, это их призвание — устрашать всех, даже самых крепких.

— Я говорил, что работаю в Комиссии, — спокойно ответил Тоби, хотя внутри него всё кипело. Почему-то вместо страха он начал испытывать отвращение и… гнев? Это внезапное желание врезать коллекторам по их кирпичевидным мордам могло плохо закончиться, так что он стойко сдерживал себя. — Всем работникам Комиссии предоставляется бесплатно здоровое питание. Я выслал вам сто тысяч марок, господа, как и договаривались. Следующую выплату я так же отдам в срок. Раньше не получится.

— Работничек Комиссии, — усмехнулся бритый, разминая шею. — Что-то ты мутишь.

Он подошёл к Тоби вплотную и схватил за плечо.

— Слушай, пацан, до конца года ты должен выплатить хозяину лям, помнишь? Год уже кончается, а у тебя от обещанного ляма только четыре сотки. Ты хозяину обувь вылизывать должен за его доброту, по-хорошему нужно запросить с тебя сумму полностью. Мне похеру, откуда ты эти деньги достанешь. Хоть протеиновые батончики из своей Комиссии таскай и продавай, чё хочешь. Лишь бы деньги были, ты усёк это, Тобиас?

— Чё ты с ним нянчишься, как с девчонкой! — крикнул из-за спины второй и сверкну ножом. — Раз работает в Комиссии, точно зарабатывает больше, чем отдаёт. Давай ему пару ногтей вырежем. Тогда поймёт, что мы не шуткуем.

Тоби сглотнул слюну и ответил спокойно и честно:

— В Комиссии я всего лишь водитель. — Водитель огромного человекоподобного робота класса «Беркут», но он решил, что таким дуболомам подробности не нужны. — Деньги скромные, но будут. Я ищу вторую работу. Тяжело что-то найти с моей… кх… идентификационной картой.

Бритый громила сжал плечи Тоби ещё сильнее, и тот поёжился. Не понятно, чего его так разозлило.

— Не выплатишь хозяину долг — все узнают, что ты сделал. И гнить тебе за решёткой до конца дней, пацан. Юстерианская тюрьма — не то место, откуда выходят. Особенно после твоих делишек.

— Так что радуйся, малец, своей карте, — добавил мужик с ножом. — Пока там нет отметки за криминал.

«Вот так забота, спасибо…» — Тоби молча выдохнул.

Он добился своей цели — им надоела его невозмутимость, и вскоре они ушли, договорившись, что в следующем месяце Тоби переведёт их боссу ещё сто тысяч марок. Сумма нереальная. В Комиссии Тоби получал чуть больше четырёх тысяч в месяц. Он знал, что не сможет выплатить. В прошлый раз он полгода вкалывал на нескольких работах и чудом собрал нужную сумму. Сейчас у него осталась лишь Комиссия.

Неужели придётся брать в долг у другого человека? Но чем меньше людей знают про эту ситуацию — тем лучше.

Тоби упал на диван и уставился в потолок. Стены всё ещё тряслись. Из соседней комнаты слышались крики, в этот раз вперемешку с пошлыми вздохами и стонами. Кто-то постучал по батарее. На потолке огромным чёрным пятном гнила плесень.

Не худшее место, где ему приходилось жить. Тоби не хотел съезжать, потому что здесь хотя бы не было крыс. Жалко терять такое жильё… Тем более, сэкономит он не больше пары сотен марок — что толку-то, когда требуют выплатить шесть миллионов?

Слишком много проблем, а решение никак не приходило в голову. В ушах шумело, а грудную клетку давила усталость.

Ужасная жизнь. А завтра его ждёт не менее ужасный рабочий день.

***

Корпус меха накренился. Тоби твёрдо толкнул ногой поверхность, подключённую к кинетическому манипулятору, потянул в сторону триггер-контроллеры и всё-таки удержал равновесие. Через защитное стекло кабины Тоби увидел, что Соловей и Чиж уже спустились на двадцатое кольцо — два их птицеобразных меха стояли далеко впереди. На фоне высоких стен и огромных валунов монолитного карьера эти машины выглядели крошечными.

Впервые они работали втроём, впервые они опускались так глубоко, почти на дно. От волнения аж во рту пересохло.

Лёгким движением руки Тоби активировал систему подачи воды, и через встроенную в шлем трубочку пошла тёплая жидкость. Не самая полезная функция, но позволяет не отвлекаться от управления на миллион лишних действий. В целом машины резко усовершенствовали за последний месяц. Интересно, с чем это могло быть связано? Нет, он, конечно, помнил, как Чиж докапывался до бытового и инженерного отдела, но разве когда они слушали их просьбы? В Комиссии что-то меняется. Это не могло не напрягать.

— Хочу отдать должное, — передал Тоби своим коллегам по радиосвязи, — Чиж, после твоего обращения в инженерский отдел в мехах подкрутили чувствительность кинетики.

— И ты всё равно управляешь им, как пьянь! — раздался в ответ задорный смех Соловья.

— Да пошёл ты! — усмехнулся Тоби. — Тут повсюду монолит вперемешку с камнями, будто…

— Будто кое-кто обделался чёрными кирпичами, — выдал Соловей и ещё сильнее рассмеялся.

— Ох, заткнись.

Тоби закатил глаза. Его искренне бесили подобные попытки пошутить — он считал, что шутка должна быть смешной не только для говорящего, иначе это не шутка. В лицо своему коллеге он, конечно, этого никогда не скажет. Таков его способ завоевать друзей. Лучше сладкая ложь и хорошая репутация, чем горькая правда и всеобщая ненависть.

Несмотря на всю мерзость сравнения, которое выдал Соловей, Тоби всё же не придумал, как лучше описать увиденное. Поверхность карьера представляла собой неровную и размытую дорогу, покрытую чёрной пылью. По дороге этой были хаотично разбросаны валуны, которые становились всё крупнее и круче по мере спуска. В мехе по ним невозможно нормально ходить. Тоби даже представлять не хотел, как будет возвращаться.

Он боялся наступать на эти камни, так как многие из них могли оказаться чистым монолитом. Монолит полностью поглощал любой свет, даже включённый фонарик в верхней части меха не помогал засветить дорогу; также ничто не помогало отделаться от мысли, что загадочный чёрный минерал — не просто побочный продукт своего извержения, а нечто смертельно опасное, нечеловеческое. Отчасти, это было так — риск заражения монолитной болезнью никто не отменял. Болезнь Тоби не пугала. Пугало то, что человечество ничего не знает толком про этот монолит. В прошлый раз его извержение чуть не уничтожило целый город. Кто знает, к чему приведёт хоть одно неосторожное действие мехводов.

«И никто никогда не говорит о том, какую ответственную мы выполняем работу…»

— Д-для этой миссии в мехи установили краны вместо ковшей, — наконец заговорил Чиж, который имел раздражающую привычку комментировать вслух каждое микродвижение. — Правильно решение. Здесь почти нет грунта, одни валуны и осколки монолита.

— Лучше скажи, что там по результатам сканирования, — ответил Тоби. — Бурить можно?

Чиж замолчал. Пока он сканировал зону, мех Тоби уже догнал их и встал, одной механической ногой опёршись о большой камень с плоской, будто срезанной вершиной. Чиж и Соловей стояли лицом к стене. Когда сканер погас и переключился на обычный фонарь, Чиж тревожно сообщил по радио:

— Здесь зашкаливают эн-частицы, заряд в два раза превышает норму.

— Габариты не определил? — спросил Тоби. — Там что-то большое?

— Какая разница, — вмешался Соловей. — Начнём уже работать, чего сиськи мять? Нам дали конкретное задание.

— Задание заданием, но работать предпочитаю максимально эффективно. А если мы здесь полдня провозимся ради какой-то мелочи и упустим ценной объект, что валялся прямо перед носом?

— Ты только о деньгах думаешь, Беркутик, — не переставал язвить Соловей. — Хочешь получить премию? Или снова звание «работник месяца»?

Что им движет? Зависть? Искренняя ненависть? Хорошо бы понять мотивы. Второй парень, с которым Тоби работал, мехвод с позывным Чиж, — тот был простачок, наивный ребёнок в теле взрослого мужчины, с ним всё ясно. Ноль интереса к его личности. Тоби всегда тянулся только к необычным людям, и однажды хорошо поплатился за подобную дружбу. Он боялся повторить свои же ошибки, но ничего не мог с собой поделать. Любопытство было сильнее.

Тоби надоело стоять камнем, и он отошёл сканировать другую зону. Его коллеги без лишних слов сделали то же самое.

— Есть что-то, Беркут? — спросил Чиж. — У меня ничего. Соловей прав, нужно сначала посмотреть, что за той стеной. Может случиться так, что мы сегодня вообще ничего не найдём.

— Ещё бы, — сказал Соловей. — У меня тоже по нулям. Давайте уже разломим ту хренову стену.

Тоби не торопился отвечать. Он увидел отражение собственного лица в защитном стекле меха. Его глаза становились круглее по мере увеличения значения чисел на голографической панели. Именно в этот момент он выключил радиосвязь, чтобы не слышать вопросов коллег и чтобы они сами не слышали его. Тоби обратился к искусственному интеллекту.

— Если значение эн-частиц больше ста, что это может значить?

— По моим данным, это мощное скопление энтропии.

— Ага, а подробнее?

— Подробнее: если количество эн-частиц превышает сотню, при контакте с монолитом произойдёт мощнейший парадокс.

Тоби сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

— Как проявится этот парадокс? — спросил он искина. — Это может быть просто большой аномальный объект, как те, что мы добываем здесь в карьере? Или это что-то другое?

— К сожалению, у меня нет данных, Беркут.

— Просчитай вероятность. Это объект, который мы ищем, или что-то ещё?

— Согласно теории вероятности, шанс, что это будет ваш искомый объект — пятьдесят процентов.

— Спасибо, а то я не знал.

— Рад помочь, Беркут.

Тоби резко вырубил искина и вернул радиосвязь. Он понятия не имел, что делать. Можно соврать, что ничего не нашёл и пометить место, а завтра, когда будет работать на карьере в одиночку, раскопать ценный объект. Так Тоби точно получит премию и не придётся её с кем-то делить.

Если Соловей узнает сейчас о находке, Тоби окончательно потеряет контроль над миссией. Либо им придётся делить премию, либо Соловей примет решение не откапывать, а прежде всего доложить начальству. Соловей — негласный лидер их группы. Если он чего-то не знает, им можно манипулировать. Но он не просто лидер со скверным характером, он ещё и друг. Тоби рискует потерять эту дружбу, если решит промолчать.

— Беркут, какого?.. — выругался в рацию Соловей.

— Я тут немного в шоке, — ответил ему Тоби. — Братцы, здесь энтропией буквально смердит. По сканеру значения выше сотки.

— А, так вот зачем ты нас отрубил только что. Обдумывал, поделиться ли находкой?

Даже сквозь рацию, даже через расстояние, слышалась едкая усмешка в голосе Соловья.

Перед глазами так и возникла эта наглая полуулыбка на его тонких губах. Хотелось бы так же уметь видеть насквозь людей. И не меньше хотелось скрыться, чтобы самого насквозь никто не видел. Ему нравилось, что здесь он Беркут, а не Тобиас Беньямин Блитц. Ощущение, будто иная личность. Личность, которой ему хотелось быть.

— Я тоже тебя люблю, Соловей, — улыбнулся Тоби. — Но тут ситуация неоднозначная. Мы должны хорошенько подумать, прежде чем принять решение, раскапывать эту зону или нет.

— Так ты же сам только что говорил, что не хочешь упустить большой куш! — противно цокнул языком Соловей. Опять подловил.

— Беркут прав, — вмешался Чиж. — Если это что-то опасное, лучше предупредить начальство, а дальше они примут решение. Сегодня у нас программа минимум — добыть хотя бы один аномальный объект, если такой найдётся. Просто разломаем первую стену, сделаем работу, да разойдёмся по домам. Спать спокойнее будем.

— Да уж Беркутик точно не заснёт, зная, что здесь есть золотая жила! Ха!

Связь с Соловьём оборвалась, так как его мех начал движение в сторону Тоби. Жёлтый мех Чижа стоял на месте, будто ждал, что решение примут за него, но в конце концов тоже последовал к ним.

— Искин предупредил, что с вероятностью пятьдесят процентов это может быть и не золотая жила, — сказал Тоби. Его мех стоял на месте, а сам Тоби сидел в кресле, опустив руки на мягкую обивку, и наблюдал, как машины товарищей подходят к нему.

— Не золотая жила, так что? Смыв сортирный? Нам внутри мехов ничего не угрожает.

Когда Соловей произнёс эту фразу, мех Чижа замер на полпути. Тоби знал, Чиж — трус. Но сейчас его осторожность казалась небезосновательной. Тоби больше не хотел совершать ошибок. В его жизни ошибок и так хватало.

— Нам не угрожает, но может угрожать другим, — подметил Чиж.

Тоби не ожидал столь меткого замечания и пообещал себе, что если Соловей и в этот раз захочет съязвить, то вступится за Чижа и больше не станет жертвовать личными интересами в пользу дружбы с этим выскочкой. Но Соловей промолчал. Раздави его монолит, лучше бы съязвил.

— У меня есть предложение, — сказал Соловей серьёзным тоном, будто наконец-то решил не просто строить из себя лидера, а побыть им на самом деле. — Разобьём этот камень и просканируем ещё раз. Будем ближе к аномальному объекту — точнее получим данные.

— Разумное решение, — поддержал его Тоби. — Намного разумнее, чем бездумно бить до конца. Я так понимаю, ты пойдёшь вперёд, Соловей?

— Ха! Кто нашёл, тот и пробивает. Давай, Беркут, действуй.

Ну, ещё бы. Сукин ты сын, Соловей. Лидер — значит, другие делают за тебя грязную работу. Хорошо устроился.

— А вы будете просто стоять и смотреть? — спросил Тоби.

— Я пока настрою сканер, — хмыкнул Соловей. — Но кое-кто может помочь тебе ускорить процесс. Да, Чижик?

— Да, — ответил Чиж и включил бур.

Тоби тоже активировал бур, хотя больше хотел вонзить это сверло под шлем Соловья, чем в верхний слой монолитной породы, которой был покрыт камень. Притом он прекрасно понимал, что Соловей легко отвертится от любых претензий. Сканер внутри меха представлял из себя комплексный анализатор со сложной системой. Обычно им пользовались как простым энтрометром, — прибором для измерения эн-частиц, — но все знали, что в умелых руках и при правильных настройках сканер способен на большее.

Тоби дёрнул за рычаг, и из-под боковой части меха вытянулась третья конечность, к которой был присоединён небольшой молоток. Так они вдвоём пробили часть камня.

И вдруг Чиж остановился. Сначала Тоби подумал, что он просто решил подождать Соловья с его сканом. Но по радио послышались помехи, а затем дрожащий голос самого Чижа:

— Мой бур не может пройти дальше. Там внутри… что-то есть.

— Дай сюда, я попробую, — невозмутимо отозвался Тоби.

Чиж отошёл в сторону. Зря он не поверил Чижу на слово — его бур продвинулся на несколько сантиметров и в какой-то момент так же упёрся во что-то невероятно твёрдое.

— Соловей, ты настроил сканер? — спросил Тоби. — Что это может быть?

— Етить…

— Что?

— Да шучу. Сейчас узнаем.

Тоби ещё раз убедился, что шутка — это когда смеётся кто-то, помимо шутящего. Соловей своей реакцией заставил поволноваться. Бур, установленный в их мехи, пробивал все породы, которые Тоби встречал за всё время службы на карьере. Судя по голосу Чижа, у него такое тоже в первый раз. В теории, конечно, можно представить материал настолько крепкий, что даже мехи Комиссии против него будут бессильны, но встретиться с таким на практике — совсем другой разговор. Особенно не верилось в природное происхождение столь крепкой материи. Почему-то казалось, что это возможно только в лабораторных условиях.

— М-да, — сказал Соловей, когда фонарь его меха сменил цвет. Видимо, завершилось сканирование.

— Что там? — ещё раз спросил Тоби.

— Там паук. Обыкновенный паук, юстерианская вдова. Их ещё раньше называли «юстерианская девственница» из-за особенностей оплодотворения. ИскИн рассказал, кстати. Познавательная справочка.

— Чего? Какая ещё девственница? Может, пора немного серьёзнее? Братец, мы тут не в игрушки играем.

Соловей недовольно фыркнул.

— Не веришь, — усмехнулся он, — а я настроил сканер, чтобы не попадало совсем никаких биологических организмов. А то он постоянно захватывает всяких жучков-паучков-червячков.

— Какие ещё слова просюсюкаешь?

Внутри Тоби всё сильнее закипала злость. Его бур реально мог оказаться внутри кабины Соловья, и никакой тюрьмы Тоби больше не боялся. К счастью, работали они втроём. Чиж, которого Соловей явно недолюбливал, спас Тоби шкуру, охладив его пыл своей рассудительностью.

— Беркут, спокойнее, — уверенно сказал Чиж. — Мы на миссии, сейчас нам нужно терпеть друг друга и делать свою работу. Позже поругаетесь.

— Беркут, мы разве ругаемся? — переспросил Соловей невинным голосом. — Мы с Беркутом — друзья не разлей вода.

— Да.

— Совсем не убедительно, — ответил Чиж. — В общем, Соловей, что там с пауком? Он не залётный?

Вполне обоснованные опасения, учитывая, сколько аномальных объектов из других пространственно-временных точек обнаруживается во время раскопок. Тоби сам несколько раз находил вещи, существование которых не поддавалось объяснению. Парадоксологи говорили, что из-за контакта энтропии с монолитом в наш мир могут попадать потусторонние объекты. Тоби ненавидел думать об этом — башка раскалывалась даже от предположения, что жизнь есть за пределами Юстерии, а это доказанный факт! А то, что есть другие миры, никто пока не доказал. Всё гипотезы, гипотезы…

— Залётный, перелётный, — сдавленно посмеялся Соловей. — Нет, я говорю, из нашего мира. Обыкновенный паук, я не знаю. Наверняка от монолита так мутировал, вот и смердит энтропией. Можем выковырять его из камня, посмотрим, что за зверь.

— Рехнулся? — возразил Тоби. — У него там какой-то непробиваемый хитин, или что там у пауков вместо кожи. Вдруг он оживёт, когда мы его высвободим? Даже наши буры не берут его. А если он нам всю защиту своими лапками сломает. Какие у него ориентировочно габариты?

— Более метра что ли… — задумался Соловей. — Надо сильнее сломать монолит, чтобы получить точные данные. Но ты так делать не хочешь.

— Хочешь, не хочешь — не в этом дело, — устало вмешался Чиж. — Беркут прав, это может быть очень опасная штука. Давайте оставим её, пусть лучше руководство решит, как поступить.

— А ты, Чижик, по жизни без мамочки решений принимать не умеешь?

Радиосвязь прервалась, но не потому что её кто-то отключил — слышалось шипение, значит, рации работали. Каждый хотел что-то сказать, но все молчали. Три меха стояли почти впритык друг к другу в окружении грубых чёрных камней. Их разделяла обшивка и несколько защитных слоёв антиэнтропийной материи, но напряжение, повисшее между тремя мехводами, ощущалось на физическом уровне. И если они коллективно не решат что делать, кто-нибудь примет это решение самостоятельно, и результат самодурства будет непредсказуемый.

— Пока выгоднее выглядит безопасная стратегия, которую предлагает Чиж, — неохотно взял на себя роль дипломата Тоби. — Соловей, аргументируй, почему мы должны расхерачить камень прямо сейчас, а не по приказу командования?

— Раз — нам не нужен приказ. Два — руководству плевать на наши дела. Три — дорогуша, мы на монолитном карьере. Когда в последний раз сюда спускались, тут буквально всё было белым. Монолит меняет эту зону и закидывает сюда аномальные объекты чуть ли не каждый час. Если мы просрём свой шанс, как отдел парадоксологии будет смотреть на нас?

— Спасибо, Соловей, стихи сочиняешь хорошо, слов нет, — сказал Тоби, медленно хлопая в ладоши. Из-за плотных перчаток это вряд ли было слышно по ту сторону радио. — Чиж, есть что ответить?

В ответ послышался тяжёлый вздох. Видимо, не один Тоби испытал неловкий стыд после того поэтического порыва.

— Делайте что хотите, — выдохнул Чиж после недолгого молчания. — Я отойду на кольцо выше.

— Иди, не мешайся под ногами. Беркут и так едва равновесие удерживает.

Соловей умудрился подколоть их обоих. Какой же всё-таки сукин сын. Тоби едва сдержался, чтобы не выпалить эти мысли вслух. Вместе с мыслью о том, какой Соловей противоречивый, пришла другая, неожиданно пугающая — если с ними со всеми что-то случится, Чиж будет единственным, кто получит шанс выжить. Его осторожность рано или поздно спасёт ему шкуру.

Соловей подохнет из-за своего безрассудства, а сам Тоби… из-за жажды денег, конечно. Ему в общем-то всегда было плевать на эти исследования, на этот карьер и монолит. Он в Комиссии с одной конкретной целью. И, как говорит Соловей, свой шанс он не просрёт. Никогда.

Тоби вновь активировал бур и ударил по валуну с другого края. Посыпалась монолитная пыль, а затем начали откалываться куски камня. Тоби ударил молотом, и под ноги меха свалился увесистый кусок чёрной глыбы. Наконец-то они увидели его — паука. Очертания членистой лапы насекомого почти сливались с фоном — чёрное на чёрном.

Если размеры этого паука пропорциональны той самой «юстерианской девственнице», то, судя по лапке, сам паук может быть примерно с меха в высоту.

Тоби остановил бур, перешагнул через упавший кусок, выматерился в рацию и добавил:

— И что теперь?

— Он мёртв, — заключил Соловей.

— Насколько мёртв? — переспросил Тоби. — Ты уверен?

— Биосканер говорит, что мертвее некуда. У малыша отключены все жизненные функции. Можешь продолжать, не бойся его поранить, он не обидится.

«Я сейчас тебя обижу», — подумал Тоби, но опять не озвучил слова. Вместо этого он спросил:

— Что будем делать, когда уберём камень?

— Думаешь, зачем нам в мехи установили эти хваталки? — Соловей демонстративно поднял левую руку меха и активировал кран. Механизм сделал хватательное движение. — Они как будто знали, что мы в этот раз вытащим что-то такое.

— И поэтому нас здесь трое, — снова вмешался Чиж.

Он решил просканировать местность вокруг и, судя по тому, как он продолжал подниматься вверх по кольцу, — безрезультатно.

Тоби ожидал, что Соловей съязвит, а тот опять промолчал. Вот же Мистер Неожиданность. Не предскажешь его действия, как ни старайся.

Понятно, почему замолчал — решил помочь с валуном. Хоть что-то от него хорошее.

Два меха — Тоби и Соловья — обошли камень с разных сторон и начали дробить, постепенно освобождая гигантского паука. Хотелось поговорить, но не хватало рук включить рацию. Если им и дальше предстоит работать в команде, то нужно будет обратиться в бытовой отдел, чтобы сделали активацию радиосвязи по голосу или ещё как-то. Жаль, все хорошие идеи по окончании рабочего дня куда-то улетучиваются. Впрочем, Тоби получит свои деньги, так что плевать.

Помехи.

— Соловей, Беркут, — раздался голос Чижа. — Остановитесь.

Тревожный, как всегда. Тоби отвёл бур в сторону. Соловей остановил его прямо внутри камня, но только чтобы прошипеть:

— Чего ещё?

— Уровень энтропии поднимается по всему кольцу. Надо уходить.

Соловей не стал язвить. Он говнюк, но не идиот. И он, и Тоби — оба знали, что это значит. Оба бросили камень и пошли за Чижом вверх по спирали. О, срань подземная, это будет долго. И канула твоя премия, подумал Тоби. Сейчас уже и мечтать о ней нельзя. Задача минимум — спасти свою тушку.

Тоби не успел сделать шаг. Под ноги его меха раскрошился чёрный камень, который они только что разламывали.

Паук сбросил с себя оставшиеся куски монолита и твёрдо встал на поверхность восемью лапами.

— СУКА! Ты говорил, он мертвее некуда! — проорал Тоби в пустоту.

Потому что рация отключилась.

Тоби рванул вперёд — его ноги и руки были заняты управлением меха, но он хотел бить кулаками о стекло, брызгать ядом и уничтожать. Он был готов сам превратиться в огромного паука с повышенным уровнем энтропии в заднем проходе. Сука, сука, сука. Да чтобы ещё раз он кого-то слушал!

Эмоции взяли верх над Тоби, и он оступился. На этот раз равновесие удержать не удалось. Мех громко ударился о крупный кривой камень.

И паук наступил на него чёрной лапкой.

Конечно, Тоби не мог ничего чувствовать, разве что натяжение ремней безопасности. Но в тот момент, когда лапа паука коснулась меха, Тоби был готов поклясться, что ощутил её вес на собственном горле. Он дёрнул в сторону триггер, и мех перевернуло на бок вместе с мутировавшим пауком. В отличие от меха, паук удержался. Удивительно твёрдо он стоял на ногах. Если бы юстерианские инженеры догадались делать рабочие машины паукообразной формы! Но, увы, из-за их недальновидности хищная птица стала добычей.

Паук поднял две передние лапы и атаковал ими меха, пытаясь пробить кабину пилота — как будто знал все уязвимые места машины. Тоби отчаянно поднимал свой мех, но что-то мешало свободно двигаться. Вскоре он понял причину — механическая нога застряла между двух крупных камней. У Тоби получилось вернуть корпус в вертикальное положение, но он всё ещё не мог перемещаться.

Перед защитным стеклом пролетел кусок обшивки. Картинка впереди слилась в одно сплошное чёрное пятно. Лучи дневного солнца доходили и до дна карьера, так что Тоби прекрасно понимал — это монолит поглощает всё на своём пути. До костей пробивал любой удар монолитной лапищи по металлу. Зубы дрожали каждый раз, когда с меха слетал слой тёмно-коричневой краски.

Если Тоби перестанет отбивать атаки чёрных лап — он труп. Он уже почувствовал, как холодеют ладони. Умирать прямо сейчас не хотелось. Ещё не хватало, чтобы его долги после смерти перешли на кого-то из родственников. Шесть миллионов юстерианских марок! Ну уж нет, он сам выплатит их, и никакой паук не посмеет саботировать его планы.

— Жри, тварь! — прокричал Тоби в пустоту.

Ему удалось захватить паучью лапу краном, и, ох, как она была сильна. Сопротивление напоминало армрестлинг против амбициозного младшеклассника, причём в позиции последнего находился Тоби. Он смог удержать её считанные секунды.

Этих секунд хватило.

В паука врезался бур. Чужой. Серо-коричневый мех Соловья смог кое-как столкнуть паука с меха Тоби. Видимо, монолит не всесилен, и если нападать с нескольких сторон, появится хоть какой-то шанс…

— Спасибо, — сказал Тоби, опять не включая радио. Руки заняты — одной механической конечностью он продолжал держать паучью лапу, другой активировал бур, чтобы раздробить мешавший двигаться камень.

И пока Тоби разламывал камень, паук вырвался из хватки краном. Освободившуюся лапу он занёс вверх, и та полетела прямо на стекло кабины пилота. Её остановил кран меха, подошедший с другого боку. Это был Чиж.

Тяжело дыша, Тоби мысленно благодарил обоих парней. И как же застыдился он в этот момент, ведь всегда считал Соловья эгоистичной мразью, а Чижа сопливым трусом. Но они оба не бросили его в трудной ситуации. А как бы поступил он на их месте?

У него не осталось времени рассуждать.

Три меха кое-как сдержали паука.

— Включите бур на полную мощность, — приказал Соловей по радио.

Тоби понял стратегию.

Если они втроём приложат максимум силы, то смогут откинуть паука и выиграть время. Отличный план.

— Нет! — крикнул Чиж. — Это может вывести мех из строя.

Что он несёт? Да впрочем, сейчас все на нервах.

Тоби локтем задел кнопку связи, чтобы сказать:

— Заткнись и делай.

Продолжая крепкой хваткой удерживать элементы управления, он выкрутил мощность бура на максимум. Тоби всем корпусом наклонил мех на паука. То же сделали Соловей и Чиж. В результате три меха прижали паука к каменной стене, перевернув на спину. Соловей ударил буром по каменному выступу сверху, и паука пришибло упавшим куском монолита.

Странное решение, учитывая, что его оболочку не пробивает даже бур, но почему-то это сработало. Паук замер. Три меха замерли вокруг него.

— Ну, что встали столбом? — выкрикнул Соловей. — Решайте быстрее, чё делать.

— Ты сам сказал, что он мёртвый, — возразил Тоби и отвёл свой мех подальше. На случай, если Соловей и Чиж решат захоронить паука камнями.

— Он и сейчас мёртвый, — сказал Соловей.

— И когда он чуть мне кабину не пробил, тоже мёртвый был?

— Да ты сам его просканируй!

— А чего он тогда двигаться начал?

— Я чё, всё знаю что ли? Беркут, я сам в ахере с этой штуки.

— Всё ещё хочешь вытащить его на поверхность? Напоминаю, идея твоя была.

В ответ на это Соловей выматерился. Пока они с Тоби переругивались по радиосвязи, Чиж подозрительно молчал. А когда он вмешался в их разговор, пришлось замолчать обоим.

— Ребят, — сказал вдруг Чиж дрожащим голосом. — Включите голографические панели.

Его тон не предвещал ничего хорошего.

Вместо привычного интерфейса компьютера, встроенного в мех, на голографическом экране отразилось следующее послание:

«Я хожу, не оставляя следов.

И продолжу ходить, когда ты умрёшь.

Не пытайся сражаться со мной.

Мир уничтожишь —

Только так с нами счёты сведёшь».

Больше ничего. Никаких данных о состоянии меха. Никакой визуальной информации. Даже некуда ткнуть, чтобы закрыть сообщение.

— Мы будто в фильме ужасов, а над нами издевается маньячелло. — Судя по интонации, Соловей говорил это с улыбкой на лице.

— Не нагнетай, — холодно ответил Тоби. — Есть предположения, что это?

— Вирус, — уверенно сказал Чиж.

— Опять ты про свой вирус! — прошипел Соловей. Его настроение менялось моментально. — Твой мех тысячу раз проверили и в бытовом отделе, и в инженерском. Нет никаких вирусов, хватит оправдывать свои ошибки.

— А ты не видишь это сейчас? — начал злиться Чиж. — Беркут, ты тоже не видишь? Или у нас коллективная галлюцинация? Я говорил, а мне никто не верил! И сейчас это повторится!

— Да та хрень, которую ты тогда выдумал, не имеет ничего общего с…

— Заткнитесь оба! — Тоби хлопнул по подлокотнику. — Идём на поверхность. Там всё обсудим.

Они пошли за ним, как два утёнка за мамой-уткой. Но только Соловей и Чиж начали движение, как Тоби показалось, что паук снова зашевелился. Он надеялся, что ему лишь показалось, поэтому продолжил идти не оборачиваясь. И его мех остановился.

И мех Соловья. И мех Чижа.

— Какого?..

Тоби развернул в сторону паука кабину. Паук всё ещё лежал, раздавленный огромным камнем, но из его заднего прохода (если это был таковой, в черноте бесформенного монолита ничего не разглядишь) выплёвывались вязкие чёрные нити. Эти нити прилипли к «ногам» мехов и обездвижили их. Тоби сразу попробовал разорвать оковы буром, но поплатился за это решение. Паутина остановила бур.

По радио слышались маты Соловья. Тоби сам хотел орать и материться, так что на эмоциях не сразу понял, как паук смог дотянуться до него — в отличие от своих товарищей, он уже успел отойти от паука на значительное расстояние. И как только к нему пришло осознание, он потерял голос. Тоби был не в силах кричать.

Он понял, а потом и собственными глазами увидел — паук был не один.

— Твою мать! Он сковал мой бур и хваталку! — заныл Соловей.

— Чиж, что ты там говорил про вирус? — спросил Тоби. Его руки дрожали. Он снова активировал голографическую панель, на которой всё так же отображался текст и ничего больше.

— У меня есть версия, но я озвучу её, если Соловей перестанет унижать меня в ответ.

— Чиж, — раздражённо выдохнул Тоби, — ты не в том положении, чтобы ставить условия. Да и насрать, что там вякнет Соловей. Говори уже.

— Монолит создал этот вирус.

— Я говорил, он ЕБАНУТЫЙ! — крикнул Соловей.

— Юрген, — серьёзным тоном Тоби обратился к Соловью по реальному имени, и сам подумал, каким чужим оно кажется, настолько все привыкли к позывным, — я тебя прошу как друга. Завали свой поганый рот.

Соловей заткнулся. Чиж продолжил:

— Монолит обладает интеллектом. Если смотреть на него как на разумную форму жизни, это начнёт иметь смысл. Никому из существующих на нашей планете рас нет дела до наших этих раскопок, кроме монолита. Возможно, он играет с нами. Посмотри внимательнее на голографическую панель.

Тоби перечитал четверостишие. Мысль о том, что это какой-то вирус, теперь не давала ему покоя, — кажется, с этим предположением Чиж всё-таки оказался прав. Но Тоби никак не мог поверить, что этот вирус мог сотворить сам монолит. Если подумать, у Юстерии много врагов. Первой пришла на ум Акаринская империя. Да, у них достаточно технологий, но… с этой страной были связаны личные воспоминания. Тоби понял, что гораздо удобнее обвинить во всём загадочный монолит, чем обострять политический конфликт. Может, поэтому Чиж так настаивает на этой версии…

— Я ничего не понимаю, — честно признался Тоби.

— Внизу есть строка ввода.

Точно! Как он сразу её не заметил?

— Это похоже на вирус-вымогатель, — добавил Соловей. — Знаете, типа «отправь деньги на номер, мы скажем код, который разблокирует ваш компьютер». Я в школе на уроках информатики такие делал.

— Соловей, тебя просили замолчать, — рявкнул Тоби.

— Да что я такого сказал? Ну, я понял. Чиж считает, что мы должны отгадать загадку, и тогда монолит нас отпустит?

— Да, — промямлил Чиж.

— Бред.

Тоби ничего не сказал. Он огляделся по сторонам. Пауки пока не нападали, но стояли в полной боевой готовности. Из интереса он просканировал их — сканер показывал, что они мертвы… уже как двадцать лет. Конечно, такая информация не может быть точной. Тоби снова перечитал загадку.

— И какой вы думаете здесь может быть ответ? — спросил он.

— Враг? — отозвался Соловей.

— Время? — предположил Чиж.

— Тень? — Тоби сжал ладонь в кулак. — Ну или коллекторы. «И продолжу ходить, когда ты умрёшь»…

— Ха-ха! — Соловей посмеялся.

— Монолит…

Когда Чиж произнёс это, все замолчали. К этой загадке подойдёт практически любой ответ. Вопрос в том, какой из них удовлетворит автора загадки.

— Если ввести ответ, у нас будет второй шанс? — спросил Тоби.

— Ты у меня это спрашиваешь? — испуганным голосом отозвался Чиж.

— Надо попробовать, — сказал Соловей.

— Мы уже по твоей наводке напробовались, — огрызнулся Чиж.

— Папочка, он сам меня провоцирует!

Тоби откинулся на спинку кресла и закатил глаза. Больше всего он надеялся, что этот кошмар скоро закончится, что он вернётся в Комиссию с величайшим открытием в области парадоксологии, получит премию, расплатится с долгами и больше никогда не сядет в этого прокля́того меха да не спустится больше никогда на дно монолитного карьера.

Пауки тем временем закидывали их паутиной. Любые действия, попытки сопротивления — всё было бесполезно. Ничего не помогло. И когда Тоби перестал видеть камни через защитный экран, он снова нажал на кнопку радиосвязи и сказал:

— Давайте попробуем набрать ответ. Хоть что-то.

— Я уже попробовал, — сообщил Соловей. — Если что, эта штука не даёт второй попытки. Экран тупо погас.

— Что ты написал?

— Дождик.

Какой ещё дождик? Бл*дь… Он специально хочет, чтобы все здесь подохли?

Но новость неутешительная. Теперь невозможно будет бездумно написать ответ и понадеяться на удачу. Тоби смотрел на загадку и подбирал решения, но ни одно из них не выглядело подходящим. Зато варианты, которые предложил Чиж… Время, монолит… Всё это звучит логично, да.

Толчок. Обездвиженный мех ударился о что-то. А затем знакомый удар, только теперь казалось, паук бил с ещё большей силой. Или пауки… Тоби не видел, сколько их.

— Нам придётся написать что-нибудь, — заключил Чиж.

Его голос звучал слабым, заметно обессиленным. Если произошедшее потрясло Тоби, который считал себя морально крепким человеком, то страшно представить, каково Чижу.

— Что ты будешь писать? — спросил Тоби.

— «Монолит»…

— Ясно. Пиши. Я тоже напишу свой вариант.

Тоби набрал на голографической панели слово «время» и закрыл глаза.

Он боялся увидеть результат.

ЛАСТОЧКА. Аффилиация

Есть те, кто растворяются в личности других людей.

Их собственное «я» перестаёт существовать, самооценка становится оценкой извне,

Поэтому такие люди так чувствительны и ранимы.

И поэтому они так легко становятся зависимы.

В белом полупустом офисе Моника искала, на чём ещё можно сфокусировать взгляд. Перед ней за столом скрупулёзно перебирала бумаги деловитая фрау в брючном костюме и нелепых очках. В офисе Комиссии нечего рассматривать, разве что портрет Великого Гегемона на белой стене, большую карту Юстерии под ним или кольца на пальцах той самой фрау. Эти кольца что, символизируют её возраст в десятках лет? Почему их так много?

Пока Моника покусывала нижнюю губу, сдерживая порыв погрызть ногти, деловитая фрау собрала все нужные документы и протянула ей.

— Результаты вашего тестового задания, — проговорила та официальным тоном. — Здесь отчёт как о практической, так и о теоретической части. Комиссию впечатлил ваш энтузиазм, но, к сожалению, сказывается нехватка технического образования.

Последний раз Моника пережила такой позор, когда провалила школьный экзамен по юстерианскому праву. Накручивая на указательный палец прядь непослушных волос, она быстро просмотрела все оценки. Неудовлетворительно. Почти везде. На глаза начали накатывать слёзы, но Моника сдержалась. Плаксам в Комиссии точно не место.

— Спасибо, — натянуто улыбнулась она. — Что я могу сделать, чтобы получить работу?

Деловитая фрау взглянула из-под очков, едва державшихся на горбинке её острого носа.

— Для инженерного отдела, — безучастно отчеканила она, — нужно получить университетский диплом. Если, конечно, у нас ещё будут вакансии через пять лет.

— Чтобы учиться в университете, мне нужны деньги, — дрожащим голосом прошептала Моника, зарывая такими откровениями свой последний шанс получить работу. Ай, да лети её карьера на дно алмазного карьера! Терять уже нечего. Выдержав небольшую паузу, Моника продолжила: — Без диплома я не могу найти работу, чтобы заработать на образование. И что мне делать?

Деловитая фрау подтянула очки к переносице и поднялась с места. Моника ожидала любую реакцию, в духе «это не наше дело».

— В Комиссии есть работа, где достаточно свидетельства об окончании общей школы и идентификационной карты нижней прослойки среднего класса, так как исследовательский отдел срочно ищет кандидата на должность пилота гражданского мéха. Обучение за счёт Комиссии. Однако придётся пройти тест на физическую подготовку. Интересует?

Она протянула Монике анкету. Вот так удача! Моника планировала ремонтировать машины, но даже не рассматривала вариант, что может управлять ими. Поджав губы, она взяла со стола ручку и вписала себя в кандидаты.

***

— Мы сейчас срочно набираем людей, так как проект перешёл в активную фазу, — говорила Катя, ритмично цокая каблуками по полу, и каждый её шаг эхом разлетался по пустому коридору. — У нас пока скромный мужской коллектив. Не стесняйся обращаться ко мне. Зови меня просто Катя. Кстати, сразу говорю, в обращении к мехводам мы используем позывные, так что с этого дня ты — Ласточка. По названию меха, который будешь пилотировать. Соловей станет твоим наставником, проведёт инструктаж, всё покажет, а с завтрашнего дня перейдёте к обучению.

Моника с огромным восхищением глядела на эту худую, пропахшую дешёвыми сигаретами женщину. Один её глаз закрывала чёрная повязка, и одному Гегемону известно, какая за этим скрыта история. Моника уже успела навести справки и выяснила, что их капитéнин Катя Зальцер — бывшая оперативница, устранявшая последствия извержения монолита двадцать лет назад. Крупная шишка, настоящая героиня! Возможно, потеряла глаз в бою или во время самой катастрофы? Моника держалась за лямки рюкзака, из которого вкусно пахло едой, и кивала, усердно сдерживая привычный порыв закидать вопросами.

Катя открыла дверь. Моника впервые вошла в блок исследовательского отдела.

— Здесь есть раздевалки, мужская и женская. Потом сама выберешь себе шкафчик и заберёшь ключ. В раздевалках душевые, они раздельные, — ледяным взглядом не скрытого повязкой светло-голубого глаза Катя указала на дверь, затем прошла вперёд, к концу коридорчика внутри блока. — Тут туалет, он для всех общий. Ещё есть кухня, тренажёрный зал и комната отдыха. Идём. Должно быть, мои птенчики сейчас там.

Она оказалась права. Комната отдыха была маленькой, с тремя длинными и низкими диванами, расставленными вокруг такого же низкого стола. На каждом отдельном диване сидело трое молодых людей. Один из них — невзрачный светловолосый парнишка в чёрной футболке — опёрся о подлокотник, уронив лоб в широко раскрытую ладонь и запутав пальцы в волосах, — в такой позе не сидят просто от усталости, его явно что-то беспокоило. Второй — верзила с лёгкой щетиной, пирсингом и заметным шрамом на лице — развалился поодаль и, массируя свободной рукой висок, равнодушно водил пальцем по экрану мобильного телефона. А третий — страшненький и болезненно худой блондинчик — откинулся на спинку, поставил одну ногу на край дивана, а вторую вытянул вперёд, пиная нижнюю полку журнального столика.

И именно он единственный сразу обратил внимание на Монику, когда та вошла. Он обладал бледным, угловатым лицом, словно упырь из соллских мифов, а зрачки у него были необычайно светлыми, почти белыми, из-за чего его взгляд казался слегка безумным.

— Опа. А вот и свежее мясо! — объявил страшненький вместо приветствия.

— Соловей, ребята, знакомьтесь, это — Ласточка. Она наш четвёртый пилот. — Катя подтолкнула Монику вперёд, и та, обойдя столик, дружески протянула страшненькому руку, которую он без колебаний пожал. Ладонь его оказалась холодной. Катя прокомментировала: — Ласточка, это Соловей, он будет твоим наставником на время обучения.

— Приятно познакомиться! — выпалила Моника и улыбнулась.

Двое других парней даже не скрывали своё безразличие. Верзила, что безучастно залипал в телефон, лишь мельком оторвал взгляд, прищурился, а затем снова уткнулся в экран. Светлый парнишка даже не пошевелился, только сильнее скрыл лицо ладонью, а второй рукой сжал ткань брюк. О чём он думал в тот момент? Это реакция на нового человека или у него что-то на душе?

«Не лезь… — подсказал Монике здравый смысл. — Ты и так слишком долго жила чужими жизнями…»

Когда Катя покинула их, атмосфера в комнате отдыха стала ещё более напряжённой, а Моника всегда заряжалась настроением других людей. Соловей быстро смекнул это.

— Не смотри на их кислые рожи, — ухмыльнулся он, убрав ногу с дивана. — У нас тут небольшой инцидент приключился, но давайте пока забьём на это. Лучше познакомимся по-нормальному. Вон этого уродливого зови Чиж. — Соловей указал на светлого парнишку. — Чуть менее уродливый — Беркут. — Большим пальцем он ткнул на верзилу.

— Когда-нибудь я тебе язык отрежу, — злобно прошептал Беркут.

— Он немного дикий. Хищная птичка!

— Рада с вами со всеми познакомиться. — Моника не стала протягивать Беркуту и Чижу руку и скромно помахала. — А что за инцидент? Что случилось?

— О-о-о, — протянул Соловей.

— Они не хотят это обсуждать, — вставил Беркут.

— О, Великий Гегемон, зачем вообще тут что-то обсуждать? — впервые заговорил Чиж, всё так же не обращая внимания на Монику. — Мы даже Кате не сообщили! Нет, я так больше не могу. Я сам напишу доклад об этой миссии.

— Ага, только не забывай, нас было трое, — прошипел Соловей. — Твой одиночный доклад не воспримут всерьёз. Сколько раз ты беспокоил начальство по пустякам из-за своих глюков и оправдашек? Нет уж, Чижик, тут нужен рапорт от каждого. А лично я ничего писать не собираюсь. И Беркут тоже. Да, Беркут?

— Д-да ты чуть нас всех не угробил, вот и боишься, — отчаянно выплеснул Чиж, наконец убрав ладонь от своего лица. И ничуть он не уродливый, подметила Моника. — А Беркут твой дрожит за репутацию идеального мальчика. Хочет надбавки и премии, чтобы никто не видел, как он лажает.

— Я вас обоих ненавижу, — выдохнул Беркут.

— Зря я, видимо, спросила, — пробубнила Моника.

Соловей воодушевился, аж с места вскочил.

— Нет! Ласточка, дорогуша, эти гандоны не могут переступить через самолюбие и перестать сраться хоть на минутку. Послушайте, камераден, к нам в коллектив пришёл новый человек! Так ещё и прекрасная фройляйн! Где ваше уважение, господа?

— У тебя каждую секунду будто новое сохранение загружается, — подметил Беркут и посмотрел на него прищурившись. — Тебе всегда плевать на всё.

— За это ты меня и любишь, — усмехнулся Соловей.

Беркут показал средний палец.

— У вас есть чайник?.. — осторожно спросила Моника. — Я хотела предложить вам угощения, в честь знакомства.

На лице Соловья нарисовалась широкая улыбка. Он сначала отталкивал своей внешностью и дерзостью, но внезапно показался славным парнем, особенно на фоне двух других. Возможно, они не такие нелюдимые — обстоятельства знакомства неудачные. Свежую рану лучше не ковырять.

— Ласточка, ты мне уже нравишься, — сказал Соловей. — У нас тут есть и чай, и настолки, и вообще много чего. Только всё пылью покрылось, эти говноклюи обычно ничего не хотят.

— А южноюстерианский пирог с сосисочным бортом они тоже не хотят?

Моника будто произнесла волшебные слова. Все вокруг оживились. Соловей потёр ладони, Беркут отложил телефон в сторону и сказал:

— Знаете, может, нам не хватает отдыха. Нужно отвлечься. Да и на сытую голову решения принимаются взвешенные.

Соловей рассмеялся. У него был очень противный смех, подходящий внешности, но не подходящий его личности. Монике он сразу показался приятным человеком, за которым хочется следовать.

— Ты просто хочешь пожрать бесплатно! — выдавил Соловей сквозь ржание.

— Никогда не понимал, почему совмещать приятное с полезным — плохо, — цинично добавил Беркут, поднимаясь с дивана. — Пойду налью чай.

— От тебя другого и не ожидал, — подмигнул Соловей. — Ласточка, ты свою кружку принесла?

Моника начала доставать из рюкзака закуски и резко остановилась. Точно, кружку-то взять она забыла.

— Хочешь, — продолжил Соловей, — я подарю тебе? Она новая, я не харкал туда, клянусь!

Он поскакал к шкафчику на кухне, где Беркут искал заварку, достал оттуда чёрную кружку и припорхал обратно к Монике, которая заняла его место на диване. Совсем не обидевшись, Соловей вручил ей подарок. На кружке красовалась надпись «кровь и слёзы», а сверху были нарисованы жуткие красные пятна. Монике показалось, что это точно в духе Соловья, хотя знала его меньше получаса.

— Крутая! — искренне восхитилась она. — Мне очень нравится, спасибо!

Только заполнилась кружка не кровью и слезами, а чёрным чаем с имбирём и корицей.

А на столе лежали пироги и закуски в виде маленьких сосисок да несколько видов соуса. Еда была ещё тёплой, но парни всё равно её подогрели, а потом у еды не осталось шансов пожить подольше. Никакая еда во всей Юстерии не выдержит нападения троих голодных и уставших мехводов.

Атмосфера действительно разрядилась, будто все резко забыли старые проблемы и обиды. Уже через пятнадцать минут они общались, как нормальная компания друзей.

Моника старалась отвести на себя всё внимание, чтобы никто из парней не переругался. Она задавала вопросы, вела непринуждённую беседу, а вместе с этим узнавала о своих коллегах много нового. Соловей ей показался самым милым из всех, с ним можно было болтать на любую тему. Он принадлежал к тому типу людей, про которых говорят «хорош во всём, но мастер ни в чём», но именно поэтому с ним так нравилось общаться.

Чиж оказался полной противоположностью Соловья по характеру и складу ума. Раньше Чиж увлекался театром, собирался стать актёром, но его теоретические знания превышали практические, поэтому с искусством не срослось. Если Соловей, например, знал всё про новые фильмы, то для Чижа актуальным оставалось старое кино. Они были будто люди из разных эпох.

Беркут, к слову, показался Монике старше Чижа и Соловья, поэтому она удивилась, когда узнала, что он самый юный из них. Теперь, конечно, роль самой младшей занимала она, Ласточка.

«Пора уже привыкать к позывному…»

Беркут ей весьма понравился, хоть и показался немного скрытным. Выяснилось, что он много читает, играет на гитаре и ненавидит, когда кто-то вспоминает про его долги.

Моника поверить не могла, как ей повезло с коллегами. И хоть их отношения едва можно назвать идеальными, по отдельности каждый из них оставался замечательным человеком. Моника гордилась тем, что принесла в их коллектив немного мира. Хотя бы на один вечер.

***

— Куда ты ходила?

Память Отто ухудшалась с каждым днём, и Моника уже не могла делать вид, что ничего не меняется. Только смысла напоминать самому Отто про его болезнь не было — он расстраивался и не понимал, что не так; а в последний раз, когда она попробовала с ним об этом поговорить, вовсе разозлился.

Когда Моника пришла домой, Отто по-прежнему валялся на незаправленном диване в одних носках и трусах. Если бы она застала его за игрой, он бы не приставал к ней с разговорами. Сейчас он лежал и с демонстративно скучающим видом листал ленту в телефоне. Жаль, что в этот раз игры не отвлекали его.

— Я устроилась на работу.

Голос Моники дрожал, когда она это произнесла. Отто, похоже, не заметил. Каждый раз, когда она повторяла забытый им факт, чувствовала, будто что-то хватает её за горло и разрывает изнутри.

— О, и как? — с детской наивностью спросил он.

— Нормально, стажировку прохожу, — пояснила Моника, но не стала упоминать, что потратила последние двадцать юстерианских марок на чаепитие с коллегами. С тремя парнями. Отто взорвётся, если узнает. Как обычно, она переключила внимание с себя. — А у тебя как день прошёл?

Она кинула пиджак на спинку стула и подошла к столешнице на кухне. Пусто, никаких следов готовки, лишь скомканная упаковка от самого дешёвого пирога без начинки и разбросанные крошки хлеба. Отто этого будет мало. Придётся побороть нежелание готовить для него. Как жаль, что в их квартирке кухня объединена со спальней. Стоя на кухне, Моника продолжала чувствовать на себе его взгляд.

— Чё за стажировка? — проигнорировал Отто вопрос, хотя и ответить, вероятно, было нечего. — Тебе за неё хоть заплатят?

— Заплатят, конечно. Это же Комиссия.

— Когда? Сейчас звонила фрау Гертнер. Говорит… мм… пятого числа выселит нас из-за долга.

— Тогда найдём другую квартиру.

«Или я одна найду…»

Моника дёрнулась и сжала губы, будто произнесла мысль вслух.

«Он столько сделал для меня, когда я была на грани. Работал, несмотря на болезнь, когда умер отец и я работать не могла. Я не могу бросить его сейчас вот в таком состоянии…»

«Можешь, — спорил голос внутри. — Ты ему в няньки не нанималась. Монолитная болезнь ускоряется, она уничтожает его разум. Или ты готова через пару лет спать с мужчиной, у которого сознание десятилетнего ребёнка?»

«У него больше никого нет, кроме меня».

«У тебя тоже есть только Я».

— Конечно, — начал Отто обиженным голосом, — тебе без разницы, ты меня не любишь.

И вот она спиной почувствовала его дыхание. Тёплое, но неприятное дыхание, которое до раздражения жгло шею, так что хотелось когтями расцарапать, расчесать до крови, смыть его с мылом и щёткой, будто оно оставляло на коже осязаемые грязные следы. Моника не стала разворачиваться и потупила взгляд. Она не знала, любит ли его до сих пор, поэтому не захотела врать и попыталась пожалеть его иначе.

— Я это не к тому, что не хочу тут остаться, — максимально мягко прошептала она, отчаянно пытаясь вывести разговор из конфликта в простую беседу двух взрослых людей. — Хочу остаться, очень хочу. Мы постараемся закрыть долг. Просто мне не нравится, что ты мыслишь негативно. Страх никогда не мотивирует, а только вгоняет в тоску. Я сказала, что мы найдём другую квартиру, но имела в виду, что из любой ситуации найдётся выход. Вот.

— Да тебя не поймёшь, всегда говоришь одно, а потом: «Я ИмЕлА в вИду дрУгоЕ».

Отто издевательскими интонациями спародировал заискивающий голосок, которым она говорила, когда пыталась смягчить тон и сбавить напряжение. Моника уже и забыла, как звучит её голос без этих интонаций. Слишком часто притворялась хорошей девочкой в угоду другим. В угоду Отто. Хорошие девочки грубо не разговаривают.

— Нет, Отто, я же пояснила специально. У меня сложный период, нужно привыкнуть к новой работе, поэтому давай без лишнего негатива?

Моника мысленно напомнила себе, что кроме Отто никого у неё нет, поэтому пересилила свою неприязнь и повернулась к нему. Она осторожно обняла его, а тот машинально обнял в ответ. Раньше он часто обнимал Монику первым. Тогда казалось, что взрослый разумом Отто действительно любил её, и, несмотря на все его недостатки, она любила его в ответ. Сейчас от любви осталось лишь чувство вины и горечь, а также страх, что уже скоро он не сможет даже обслужить себя. Уже сейчас он не хочет ничего делать. Волосы не расчёсаны. Отросшая щетина неприятно щекочет Монике шею. Раньше он был самым ухоженным парнем, которого она знала. Больше он никогда таким не станет…

Она упорно отвергала мысли, что это банальная лень. Всегда говорила себе, что Отто не виноват в своей болезни. Стыдилась, когда в сердцах ругалась на его беспомощность.

— Это не негатив, я просто прав, — обиженно сказал он. — Когда ты не работала, я чё? Я работал и думал о нашем будущем. Ты тоже должна заботиться о нём, я считаю.

— Ну так я и делаю это. — Моника прикусила язык и резко отпустила Отто, сжав губы, чтобы скрыть боль.

— Чего?

— Язык прикусила.

— Да ладно? Знаешь, я вот думаю о будущем, и вот чё придумал. Комиссия может выдать нам квартиру, если мы поженимся.

Моника от такого заявления пошатнулась.

— Отто, это так не работает. Они дают жильё только офицерам, там год минимум служить надо, это если приходишь туда от университета или что-то такое. А так ещё дольше. Может, лет десять служить придётся.

С досадой и обидой каждый раз она пережёвывала, объясняла прописные истины для Отто, для взрослого парня, что был на пару лет старше и на полторы головы выше. Наверное, то же самое чувствует мать, когда объясняет глупому сыну-подростку, что невозможно просто по желанию сходить в банк и напечатать денег, что идея у него хорошая, но в жизни не всё так просто.

— Ничего, дослужишь.

«А ты? Будешь так же сидеть играть в компьютер, прикидываясь, что всё нормально, пока не забудешься окончательно?»

Моника натянула улыбку. Улыбка всегда заглушала разум. Действовало безотказно. Почти.

— Было бы здорово, — приторно-сладким голосом сказала она.

— Не «было бы здорово», а нужно к этому стремиться. У тебя никаких стремлений, как обычно.

Отто отмахнулся и пошёл обратно к дивану, а точнее, к своему телефону, который пестрил от уведомлений. Друзья Отто не писали, да и не было у него их больше. Уведомления шли из игр, в которые он играл на телефоне, когда спина уставала от компьютера.

Краем глаза отвлекаясь на игру, он лежал, подперев шею несколькими подушками, и продолжал пилить Монику взглядом.

«Да что тебе надо?!»

Моника заглянула в пустой холодильник, понюхала молоко — ещё не скисло. Осталось всего два яйца.

— Могу сделать тебе омлет. Будешь?

— А сама что?

— Я не голодна.

— Ты не ела ничего. Или ела?

— Ну, на работе перекусила, да…

Пока Моника смешивала яйца с молоком, не сразу заметила, что Отто уже разворошил её рюкзак. Сердце ёкнуло, но она продолжала стучать венчиком по кастрюле. Моника повторяла про себя, что бояться нечего — Отто не сможет ничего найти. Он не собака, запах сосисок не учует. Нет-нет-нет.

— И чё это такое, Мона? — Отто помял в пальцах маленький чек. — Двадцать марок за пирог с сосисками… Когда ты последний раз покупала такое?

Обманывать не имело смысла, поэтому Моника просто скрыла подробности.

— Да, на работе скинулись, я сходила купила. Сам же говоришь, инвестировать в будущее. Я инвестировала в репутацию, оказала услугу коллегам. Что такого?

— Ага, скинулись по нуль марок, а ты по двадцать? Ты же в курсе, что нам жрать нечего?

«Нам? Хо, дружок, это тебе нечего. А МЫ спокойно поедим в комиссарской столовой. Знаешь, если найдёшь реальную работу, у тебя будут и еда, и деньги. Невероятно простое решение!»

«Он больше не может работать. Хватит о нём так думать. Даже если он выглядит как взрослый, ему нужна моя помощь».

«До конца его жизни? Или твоей?»

— Не дури, — выпалила Моника, отвечая то ли Отто, то ли диверсантке в голове. Отдышавшись, она смягчила тон: — Я сейчас приготовлю тебе.

— А завтра?

Моника вылила будущий омлет на сковородку и повернулась к Отто. Он тяжело дышал, у него вздымались плечи. Он колебался и обдумывал слова. Или ждал чего-то от неё? Каждый раз их ссоры шли по одному и тому же сценарию. Отто забывал недавние события, произошедшее неделю или пару дней назад, но хорошо помнил отдалённые. Он помнил и любил напоминать, каким хорошим когда-то был. И это вызывало у Моники ненависть к себе.

— Не говори, что было раньше, — отрезала Моника, прежде чем Отто успел что-то произнести. — Я благодарна за то, как ты мне помог когда-то, за то, что был рядом. Ты и так это знаешь. Но… — Моника не смогла сдержаться. — Наши отношения не совсем равноценные — что сейчас, что тогда. Меня это ранит. Сильно. Я не могу это терпеть.

— Ч-что?

Моника вздохнула. Почему-то она вспомнила тех ребят из Комиссии, с которыми сегодня познакомилась. Отто в подмётки не годится любому из них. Такие добрые, интересные, полноценные личности. А этот только и умеет, что играть в игры, листать соцсети и требовать-требовать-требовать. Даже в постели он перестал прислушиваться к её желаниям. Стал вести себя как подросток, который знает о сексе только по порнухе. Он причинял ей боль и душевную, и физическую.

Моника постоянно спрашивала себя, в чём смысл этих отношений, если отбросить чувство долга? Но всегда находился только один ответ. Отто озвучил его:

— Ты хочешь уйти от меня, что ли? И кому ты нужна?

«Никому, кроме тебя…»

— Я не говорила, что хочу расстаться с тобой, наоборот. Но, знаешь, чтобы сохранить отношения, нужно прислушиваться к проблемам друг друга и пытаться как-то совершенствоваться.

— Ты всё говоришь «я» да «я», как эгоистка. Обо мне хоть раз подумала?

— Да постоянно. Хватит перетягивать одеяло. Мы опять возвращаемся к старой песне.

— Возвращаемся, потому что я прав.

После фразы «я прав» нужно заткнуться — Моника запомнила это правило. Готовый омлет она переложила на тарелку и поставила на маленький стол, за которым они не могли сидеть вдвоём. Единственный стол в их съёмной конуре. Отто неохотно поднялся, достал вилку и нож, хлопнул ящиком и так же резко и шумно сел ужинать.

— Я не просил тебя это делать, если ты ждёшь «спасибо», — наглым тоном сказал он, не глядя на Монику.

— Не просил, но ожидал этого. Почему ты сам не приготовил?

— Я же сказал: Я ТЕБЯ НЕ ПРОСИЛ.

Холод пробежал по спине Моники. Обычно это ощущение предзнаменовало появление диверсантки. Она выпалила:

— Да знаю я твою стратегию — ты ничего не просишь, но ждёшь. Потом злишься, когда не получаешь, чего хочешь.

«Я не должна была этого говорить».

«Всё нормально, это Я сказала!»

— Дай мне поесть, — прорычал Отто. — А потом вернёмся к твоим тратам.

Моника не хотела возвращаться к этой теме. Она потратила деньги, возможно, не подумав. Возможно, Отто прав. Но те люди были так счастливы. Кто-то впервые так искренне радовался её обществу. Моника не хотела оправдываться перед Отто — он точно скажет, что рады они были не Монике, а бесплатным угощениям. Может, это и так.

— Я не могу, — возразила Моника, пока Отто стучал вилкой по пустому омлету. — Надоело. Одно и то же мы повторяем вновь и вновь. Я уже нашла работу, я стала лучше, я выполняю все твои просьбы, даже если ты не просишь, исполняю все хотелки — что тебе ещё надо?!

— Говоришь в точности, как моя мать… — У Отто затряслись руки. — А я что, много прошу? Ты меня обвиняешь во всём постоянно, думаешь, мне от этого лучше?

— Я стараюсь быть мягкой.

— Нет, нихера! — Отто поднялся с места так, что сдвинулся стол и чуть не упала тарелка. — Знаешь чё ещё моя мамка говорила? Делай то, делай это. Учись, работай, делай… Прямо как ты сейчас говоришь.

Моника отшагнула назад. Отто затряс кулаком, глаза его покраснели, но он всё ещё стоял на месте, будто ожидал её действий.

— Отто, спокойно. Я ничего от тебя не требую…

— Требуешь. Ты тоже не можешь любить меня просто так, без причины…

«Ты не знаешь, ты не понимаешь, но если я скажу тебе правду — ты всё равно не поймёшь…»

— Мне ничего от тебя не нужно, правда.

Ком в горле перехватил дыхание. Моника думала отступить ещё на шаг, но не хотела показывать Отто свой страх. С любимыми так себя не ведут.

— Тогда скажи, что меня любишь.

Он трясся и шмыгал носом, подходя к ней и поднимая вверх кулак.

На ночь Моника заперлась в ванной и плакала.

***

На следующий день Моника пришла на работу раньше всех. Она должна была дождаться Соловья, который должен был провести ей инструктаж и показать наконец-то настоящий мех. Но, если вчера она с нетерпением ждала этого момента, то сегодня не хотела, чтобы кто-либо её видел.

Моника спряталась в кофту с длинным рукавом и натянула воротник на подбородок. Она зашла в пустую гостевую комнату и села на диван, что был повёрнут спинкой к двери. Неизвестно, сколько времени она просидела глядя в одну точку. Кто-то вошёл в помещение и даже не заметил её, просто стремительным шагом пролетел в сторону кухни. Только на обратном пути с чашкой ароматного густого кофе в руках этот кто-то остановился и сел напротив.

— Доброе утро, Ласточка, — сказал Беркут. — С тобой всё?.. Ох, бл*.

Жаль, у неё не осталось косметики, чтобы скрыть следы синяков. Когда Моника подняла взгляд, Беркут — суровый парень с пирсингом и шрамами — превратился в обеспокоенную курицу-наседку.

— Кто это сделал? — спросил он прямо.

Моника помотала головой.

— Не обращай внимания.

— Твою ж…

Он не успел ничего сказать и заметно растерялся. Моника на его месте вела бы себя так же. Их неловкое молчание прервал гнусавый голос.

— Птичка моя, уже ждёшь меня? — пропел Соловей, заходя к ним в зал, и вдруг осёкся: — Эй, Беркут, голубчик, что за кислая рожа с утра пораньше? — Соловей повернулся к Монике. — О-о-о…

— Что это ещё за реакция? — буркнул Беркут и наклонился вперёд, опёршись ладонью о колено. — Иди ей кофе налей. Или чаю. Ласточка, что ты пьёшь?

Моника покачала головой.

— Всё в порядке, — сказала она и посмотрела на Соловья. — Я пару минут соберусь с мыслями, скоро можем начать работу.

— Ну вот и отлично! — Соловей потёр ладони и переметнулся на кухню. — А то тоже мне командир нашёлся, — проворчал он, наливая в чашку кипяток.

Беркут уставился на Монику. Она пыталась смотреть ему в глаза, но её тело упорно сопротивлялось. Собравшись с мыслями, она наконец выдала:

— Я в порядке, честно. Спасибо за беспокойство.

— Тогда покажи мне своё лицо.

Моника опустила воротник и натянула улыбку. Её губа отозвалась лёгкой болью, вчерашняя рана кровоточила.

— Ё… — Беркут поднялся с места. — Это нельзя так оставлять. Соловей, где у нас аптечка?

— Я же сказала, я в порядке. Пройдёт.

— Она сказала, что в порядке, — вторил Соловей. Он вышел с кофе — чашку с изображением голой женщины он приподнял, как будто произносил тост, затем добавил: — У нас тут обычно Чижик не в своё дело встревает. Чего это у тебя опять синдром спасателя проснулся? Мало тебе прошлого раза?

— Попрекаешь меня прошлым, о котором я тебе даже не рассказывал. Как же ты жалок.

Соловей пожал плечами.

— Что поделать, дружок-пирожок. Как негласный лидер отдела я должен знать, с кем работаю. И я знаю, что у нашей дорогой Ласточки есть личная жизнь, в которую лучше не соваться.

Моника чувствовала, будто над ней кружат две хищные птицы, а она просто сидела и не могла пошевелиться.

— Да я в порядке, в порядке… — утверждала она и сама не верила своим словам.

«Может, расскажешь им про Отто? Они ничего не сделают, но на душе станет легче».

«Это будет некрасиво по отношению к Отто…»

«С каких пор ты его так защищаешь? Имей самоуважение».

— С парнем поругались, — наконец выдала Моника. — У него монолитная болезнь, она задела в основном только мозг. Его разум разлагается, иногда это проявляется вспышками агрессии. Я сама виновата, случайно спровоцировала его, хотя знаю, что он болеет. Он уже забыл об этом. Он забывает предыдущий день, когда просыпается утром. Сейчас всё хорошо.

«Пойдёт».

Беркут задумчиво помолчал минуту. Моника смотрела, как подёргивается его разбитая шрамом бровь, — видимо, происходит какой-то мыслительный процесс. Она не хотела, чтобы ей давали логичные советы, так как это заставляло её чувствовать себя дурой. Сама она давно поняла, что из этой ситуации никак не выбраться.

— Почему за ним ухаживаешь именно ты? Есть же какие-то благотворительные организации.

— Ты забыл, при каком Гегемоне живёшь? — снова встрял Соловей. — Да тебе самому нужна благотворительная организация.

Беркут оскалился. Соловей ухмыльнулся, вытянув шею. Моника сложила руки в замок.

— Мы в такой познакомились пять лет назад, — пояснила она. — Фонд «Белая акация». Мой отец — жертва извержения монолита, как и родители Отто. Фонд закрылся три года назад. Папа скончался чуть раньше. Есть пансионаты, но детям простых рабочих туда вход заказан. Нужны деньги. А у нас у обоих нет никого. Кроме друг друга.

На этой фразе Моника не выдержала и зарыдала. Попытки остановиться заставляли плакать ещё сильнее. Ещё ни разу в жизни она не проявляла слабость при посторонних. Щёки горели, сердце бешено колотилось, плечи дрожали, всё тело тряслось. В отчаянии и с пеленой на глазах она едва могла увидеть что-либо. Лишь слышала голоса.

— Не думаю, что она сможет работать в таком состоянии, — серьёзным тоном отрезал Беркут.

— Ну вот и что ты предлагаешь? — Соловей злобно рявкнул. — У Ласточки-малышки проблемы с деньгами, у неё огромный долг за аренду. Ох, не тебе ли знать, что такое долги? Предлагаешь мне засчитать ей рабочий день, а по факту выдать выходной? Катя охренеет с такой наглости, уж это точно. Забей хер, Беркут. Проревится и будет работать.

Моника почувствовала себя неловко — теперь она понимала злость Беркута. Неприятно, когда другие знают то, чего ты им не рассказывал.

«Нужно рассказать. Если у тебя не будет секретов — никто не сможет ударить тебя под дых».

Моника колебалась. Она не была уверена в том, что поступает правильно. Соловей прав — нужно прореветься и пойти делать свою работу. Так хоть отвлечётся.

И всё-таки, громко икая и борясь с комом в горле, она призналась:

— Да… у меня долги. Нам буквально нечего… нечего есть. Я не знаю… не знаю… как… Как мы проживём до первых моих денег. Две недели… будут тяжёлыми… для нас… обоих.

Она задыхалась в собственных слезах, соплях и крови с разбитой губы. Этот коктейль отдавал привкусом солёного железа. Воздуха, побольше воздуха. Лишь бы больше это не пить.

Сил рыдать становилось всё меньше, хотя Моника не чувствовала успокоения. Просто слёз не осталось. Её глухие всхлипы прервал суровый голос Беркута.

— Сколько тебе нужно?

— Не говори мне, что… — Соловей посмотрел на него бешеным взглядом и закатил глаза, когда понял, что тот не шутит. — Нет! Ты, хренов псих, не делай этого!

Беркут достал из кармана куртки бумажник.

— Здесь тысяча марок. Хватит на аренду и какую-то еду.

Он сунул ей в руки пачку купюр. Моника увидела, как после этого бумажник его опустел.

— А… я… даже не знаю.

Она нуждалась в этих деньгах. Соловей уронил чашку с голой женщиной на стол и покрутил пальцем у виска.

— Это всё, что у него есть, — сказал он, тыкая пальцем в Беркута.

— Откуда ты знаешь? — усмехнулся Беркут. — Комиссия такую информацию не отслеживает.

— У него счета заблокированы из-за долгов, — продолжал Соловей, дёрнув испуганную Монику за плечо. — Поэтому он получает зарплату наличкой и носит её с собой, чтобы коллекторы могли отнять только силой при личной встрече. Беркут слишком педантичен, у него всё в одном месте, он никогда ничего не теряет. Это жирный крест на версии, что в других карманах у него тоже что-то есть.

Беркут медленно поаплодировал.

— Браво, Соловей. Ты у нас настоящий детектив. Исследовательский отдел, оказывается, чего только не исследует, даже фантики в карманах курток! Но можно задать один маленький вопрос. Тебе-то какая нахер разница, возьмёт ли Ласточка мои деньги?

— Всё очень просто! — широко улыбнулся Соловей. — Я беспокоюсь за своего старого коллегу и милого друга. Ласточка-красавица выдержит вскрики щуплого петушка. А вот тебя, дорогой мой Беркутик, охотники пристрелят. Пуф! — Он двумя пальцами изобразил выстрел.

— Герр Соловей прав… — Моника вытерла рукавом мокрые ресницы. Она едва удерживала ровный тон голоса. — Ты не должен отдавать мне свои деньги.

Она попыталась вернуть ему купюры, но Беркут отпихнул их обратно.

— Тебе они нужнее.

— Беркут, пожалуйста, я справлюсь… — сопротивлялась она.

— Хотя бы возьми половину. — Беркут сел рядом и положил ей ладонь на колено. Моника невольно подняла голову и прислушалась к его словам. — Я делаю это не потому, что хочу тебя унизить или побыть героем, как считает Соловей. Я знаю, каково быть в таком положении. Парень, коллекторы, арендаторы, голод… Не важно кто или что — они тебя сломают. Ты не сможешь работать под таким давлением. Тебе нужны силы и помощь извне. Так что возьми хотя бы что-нибудь. Потом отдашь, когда захочешь. Мне уже всё равно.

— Ну нах*й, я ухожу! — Соловей вышел в коридор.

Моника едва видела лицо Беркута — слёзы мешали смотреть на него. Она не понимала, что чувствует. Унижена ли, как опасался Соловей? Спасена ли? В первый день знакомства ей показалось, что она обрела семью. Эти люди действительно заботятся о ней. Каждый по-своему. Это приятно, это незнакомо.

— С-спасибо. Я отдам сразу, как появятся деньги, обещаю.

— Возьми выходной. Я сообщу Кате, что ты сегодня плохо себя чувствуешь. Восстановись, купи еды, помирись с парнем и приходи к нам завтра с новыми силами.

— Да ты ох*ел! — крикнул Соловей из коридора и снова ворвался к ним, не прошло и минуты. — Завтра у нас ещё двое новобранцев. Ты предлагаешь мне со всеми тремя новичками одновременно разбираться? Командовать-то горазд, а как реальное дело делать, так сразу голову в жопу засунул!

— Успокойся. Я сказал, разберёмся с Катей.

***

Искать Катю специально не пришлось. Как по заказу, раздался знакомый хриплый голос и запах сигарет.

— С кем-кем там мои птенчики хотят разобраться? Думаете, я на старости лет совсем слух потеряла?

Катя перешагнула порог. За ней шли двое — мускулистая девушка с вычурным макияжем и высокий парень с надменным взглядом и длинными тёмными волосами.

— Соловей, это Чибис и Ворон. Те самые новички, о которых я говорила. Планы поменялись, так что обучишь сегодня всех троих сразу — сэкономим время.

Соловей сложил руки на груди и закатил глаза, едва слышимо матюгнувшись.

Беркут поднял ладонь вверх.

— Это… Ласточка сегодня не сможет пройти обучение. Она плохо себя чувствует.

Катя обошла диван и взглянула на Монику.

— А Ласточка сама сказать не может? — нахмурилась Катя и добавила, будто не заметила никаких синяков: — Что у тебя?

— Живот болит. Простите, фрау… Катя…

— Учти, что этот день вычтут из твоей зарплаты.

— Я понимаю, всё хорошо. Завтра я буду в норме.

Катя прищурилась, а затем перевела взгляд на Беркута.

— Придётся, Ласточка, скинуть тебя на кого-то другого. Посмотрим. — Катя повернулась к Чибис и Ворону, которые всё ещё мялись у входа. — Ну, заходите, птенчики, не стесняйтесь. Я временно покину гнёздышко. Как обычно, Соловей за старшего.

Он довольно улыбнулся, когда Катя произнесла эти слова, и ещё довольнее, когда она ушла.

В этот раз на знакомство у Моники не было сил. Девушка — Чибис — поприветствовала всех громким «йоу» и села рядом на диван, широко расставив ноги. Если бы не вызывающий макияж и открытый широким вырезом бюст, её можно было бы принять за парня из-за повадок и рельефных мышц. И всё равно Монике она показалась по-своему привлекательной.

— У вас тут уютно, — сказала Чибис, похлопав ладонью обивку дивана. — Что ж, приятно познакомиться.

— Взаимно, — кивнула Моника.

Ворон же ей не понравился. Как-то странно он косился на Катю и Соловья — подозрительно, с прищуром. На Монику с Беркутом он смотрел с холодным безразличием, и это отталкивало. Он ничего так и не говорил, просто стоял в стороне, пока не вынудил Соловья махнуть на Чибис.

— Эй, рабочий день официально начнётся через пятнадцать минут. Так что в темпе вальса идём переодеваться. И ты, Беркут, тоже иди. У тебя есть свои задачи на сегодня.

— Да знаю я и без тебя, — проворчал он.

Ну вот, даже познакомиться не успели. Все ушли, и Моника осталась одна. Ей не запрещали уходить — да и опасно было возвращаться домой. Поэтому время до вечера она провела в Комиссии. Помыла чашки парней, посидела в телефоне, а затем и вовсе уснула.

В Комиссии ей снились очень странные сны.

КАТЯ

Банкет закончен. Убраны все чашки, ножи, картонные коробки. Стол опустел, как и вся комната отдыха, где не осталось никого, кроме Кати. От неё пахло сладким вином и едким табаком. Она сидела на диване, положив ногу на ногу. В одной руке держала бокал, в другой планшет. В планшете — отчёт о вчерашней миссии, который предоставил ей каждый из трёх мехводов. Она внимательно изучила их сообщения, затем отложила планшет в сторону и подошла к окну.

Небо не собиралось темнеть. Лето в самом разгаре, ещё не закончились белые ночи. Катя одёрнула шнур и закрыла жалюзи. Что толку от холодного серо-золотого света, если от него в помещении больше теней? Она хотела, чтобы её гость зашёл во тьму.

— …фрау Зальцер?..

Позади раздался тихий низкий голос.

Катя обернулась.

— Не ожидала, что ты придёшь так рано. И да, Чиж, сколько раз повторять, зови меня просто Катя.

Чиж поднял взгляд из-под светлой неуложенной чёлки. Из-за потемневших кругов под глазами и бледного оттенка лица он стал похож на Юргена. Вероятно, вчера у Чижа тяжёлый выдался денёк. Его отчёт был самым подробным и эмоциональным.

— О чём вы хотели поговорить? — спросил Чиж.

Он потянул руку к выключателю, чтобы вернуть в комнату отдыха свет, но Катя остановила его.

— Не надо, — сказала она. — Я не буду тебя задерживать надолго. Мне нужно принять кое-какое решение, исходя из ваших отчётов. Для этого я бы хотела поговорить с глазу на глаз.

— Хорошо.

Чиж застыл на месте.

— Ты детально описал как каждое своё действие, так и действия Беркута и Соловья. Помимо этого ты снова писал про вирус, сломавший голографический экран, хотя когда вы вернулись на поверхность, причём сами, в логах программы не было обнаружено никакого вируса. Почему ты так уверен, что кто-то причастен к заражению машин? Не припомню, чтобы у тебя было образование в области парадоксологии или компьютерных технологий.

— Нет, фрау Заль… Катя. Никак нет. Я поэтому и хочу, чтобы Комиссия обратила на это внимание. Меня пугает несовершенство наших технологий. Тот факт, что мех может оказаться в безвыходном положении, доказывает, что подобное может случиться и со всем нашим городом. А может, и со всей Юстерией. Не сочтите меня за предателя, я, наоборот, хочу предостеречь, не дискредитировать. Это исследование опасно, но ещё хуже то, что нас безрассудно кидают в самое пекло и не заботятся о последствиях.

— Хм, вот как… — улыбнулась Катя, уверенная, что Чиж в темноте разглядел её улыбку — она всегда носила яркую помаду. — Кажется, ты только что слово в слово пересказал последний абзац своего отчёта. Сколько раз ты это репетировал?

— Простите, фрау.

— Я тебя не осуждаю, птенчик мой. Это был риторический вопрос. Ты слишком серьёзно ко всему относишься и любую промашку воспринимаешь близко к сердцу. Возможно, поэтому ты не ладишь с другими моими птенчиками.

— Простите, фрау… — Чиж прокашлялся. — Когда я подавал заявку на должность мехвода, я не думал, что мне придётся работать в команде.

— Мир меняется, дорогой. Приходится под него подстраиваться. — Катя сделала шаг вперёд и поставила на стол бокал вина. — Задам тебе решающий вопрос, Чиж. Если тебе придётся дальше выполнять подобные задачи, согласен ли ты с условиями, которые предлагает тебе Комиссия? Или ты собираешься разорвать контракт после случившегося?

Чиж промолчал. Катя знала его биографию и прекрасно понимала, что он из себя представляет. Ему некуда идти, у него нет альтернатив. На низкопрофильных гражданских работах в городе он с ума сойдёт от собственной ничтожности, даже если зарплата позволит кое-как сводить концы с концами, а сама работа окажется не пыльной. Чиж пришёл сюда, чтобы чувствовать себя кем-то. Парень по имени Клаус Штайн — никто. Несостоявшийся артист, одиночка и неудачник. Здесь он — Чиж, член Комиссии, мехвод, важный элемент в механизме исследования последствий извержения монолита, он — часть истории. Катя знала это, и ей не нужен был его ответ. Она хотела, чтобы Чиж признал безысходность.

— Ты сам понимаешь, — продолжила Катя, прерывая тишину. — Следующие миссии могут быть не менее опасными, чем крайняя. Ты можешь уйти в любой момент.

— Я не уйду, — сказал Чиж. — Я готов ко всему. Может показаться, что я трус, потому что постоянно высказываю опасения, но это не так. Я не боюсь получить монолитную болезнь или умереть. Н-ну, на животном уровне, может, и боюсь. Но сознательно я готов к такому. Я хочу, чтобы наша работа стала эффективнее. Безопасность — часть эффективности. В конце концов, кто будет обучать новых мехводов, если все помрут внутри парадокса?

Чиж горько усмехнулся. Катя сложила руки. Ценный он всё-таки работник, преданный, подумала она. Действительно, не хотелось бы, чтобы он помер внутри парадокса. Комиссии нужны такие люди.

— Я тебя услышала, Чиж. Можешь идти.

***

Прошло время. Катя поставила на стол второй бокал и налила немного вина для себя и следующего гостя.

— Ужин не при свечах? — вошёл Беркут и даже не попытался включить лампу.

Хороший мальчик, умеет играть по правилам.

Свет едва проглядывал в комнату отдыха в виде полос, которым мешали алюминиевые жалюзи. Катя поправила свои лишённые седины светлые волосы и подняла бокал.

— Присаживайся, Беркут, будешь моим гостем. Я хотела поговорить с тобой в неформальной обстановке.

— Я весь ваш, Катя, — сказал Беркут и упал на диван, прямо напротив неё.

Он закинул лодыжку на колено, взял бокал и расслабленно откинулся на мягкую спинку. Катя коротко посмеялась, подумав, что будь она лет на двадцать моложе, предложила бы такому красавчику не только вино. Высокий, мускулистый брюнет — совсем не её типаж, но что-то привлекало в нём Катю как женщину.

— Будто продолжение вашего чаепития, — игриво улыбнулась она. — Вижу, вы, ребята, хорошо повеселились. Может, наконец сбудется моя мечта, и мои птенчики станут дружной стайкой.

— Всё возможно, Катя, — легко ответил Беркут и сделал небольшой глоток. — Если некоторые особо громкие птенцы не будут слишком широко раскрывать клюв.

— Об этом, дорогой, я и хотела с тобой поговорить.

Полоска света мелькнула на его щеке, осветив шрам. Он был свеж, и Катя прекрасно знала его предысторию. От капитана Комиссии не утаишь никаких тайн. Шрам на щеке — шрам, оставленный коллекторами. Беркут вляпался в дерьмо по колено. Именно этот шрам заставил его прийти в Комиссию и подписать контракт мехвода.

Но второй шрам, тот, что над бровью, появился ещё раньше, до долгов. Жизнь Беркута круто изменилась с тех пор, и теперь он другой человек. И только старые шрамы напоминают о том, что он всё ещё простой смертный.

Беркут опустил пустой бокал и поднял голову.

— Я вас слушаю, — спокойно сказал он.

— Я прочитала твой отчёт о миссии. Ты умеешь думать и быстро принимать решения. Но мне показалось, что ты рвёшься отобрать у Соловья лидерство. Мои догадки верны?

И опять ей не нужен ответ. Ей нужно признание.

— Да. Но не потому что я считаю его некомпетентным, хоть и готов покритиковать его импульсивность и излишнюю рискованность. Я хочу работать сверхурочно. Хочу обучать новых мехводов. Хочу быть лидером на миссиях. Я готов доказать, что способен на большее. Соловью это всё не нужно, он плывёт по течению и просто веселится. Я жажду развития, как личного, так и развития всей Комиссии и нашего отдела. С человеком без конкретной цели во главе мы будем стоять на месте.

— Ты думаешь, у Соловья нет цели? — Катя также поставила бокал и наклонилась вперёд.

— Я не знаю. Могу отвечать лишь за себя. У меня она точно есть.

— В твоей речи слишком много «я» и «меня»… Так, мимолётное наблюдение. Но по твоему отчёту, как и, к слову, по отчётам твоих товарищей, я увидела в тебе потенциального командира. Ты действительно знаешь, чего хочешь. Но умеешь ли ты слушать других? Сможешь ли ты повести за собой людей?

— Если я отвечу «да», я получу повышение? — усмехнулся Беркут.

Катя коротко посмеялась.

— Есть вопрос поважнее, — плавно сменила она тон на более серьёзный. — Ответь, и можешь быть свободен. Скажи, что ты думаешь об исследовании нижних слоёв монолитного карьера?

— Я вижу у этого проекта потенциал, — отчеканил Беркут, — но нам нужно подключить отдел парадоксологии, чтобы разобраться, в чём дело. Проблема в том, что мы не знаем лимит сил монолита.

Это похоже на то, что сказал Чиж. Видимо, птенчик всё-таки умеет слушать. Но пока ему рано получать так много комплиментов. Этот парень относится к тому типу людей, кого легко развращает высокая самооценка. Особенно, когда в крови повышен уровень алкоголя.

Катя отпустила его, но на губах её осталось горьковатое послевкусие.

***

Она специально не следила за временем. Серо-золотое небо за окном совсем не менялось. Лето на севере Юстерии отвратительное. Хуже только все остальные времена года.

Юрген включил свет и упал на диван, широко расставил ноги и облокотился о спинку, заняв всё пространство. Катя по-прежнему стояла у окна, задумчиво прикрыв глаза. Она будто не замечала Юргена, хотя он всеми силами старался быть замеченным.

— Эй, ты же сама меня сюда позвала! Не хорошо так игнорить, ой не хорошо.

Фамильярен, как всегда. При посторонних он себя так не ведёт. Да и Катя при посторонних к нему холодна так же, как и к остальным мехводам. Никогда не называла его по имени на работе, как и положено, только по позывному. Катя даже никогда не оговаривалась.

— Я тебя не игнорирую, Юрген. Утром мне предстоит разговор с Верховной. Я должна принять важное решение. И, кстати, птенчик мой, от твоих слов оно тоже будет зависеть.

— О-о! — Юрген выпрямился и, как муха, потёр ладони.

Катя терпеть не могла его жесты, хотя прекрасно знала, у кого он их понабрался. Юргена она знала лучше, чем кого-либо в Комиссии. На остальных ей приходилось наводить справки и тревожить ту несчастную девчонку в архивах.

— Я прочитала твой отчёт, — строго осудила Катя. — Хочу сказать, мне за тебя стыдно.

— О, нет! — Юрген театрально положил ладони на грудь. — Хватит! Ты разбиваешь мне сердечко.

Катя цокнула языком, взяла со стола планшет и прочитала:

— «Юрген “Соловей” Хаупт. Отчёт от двенадцатого числа седьмого месяца тысяча двести восьмого года. Сообщаю, что миссия провалилась, потому что человечество никогда не сможет противостоять монолиту. Беркут — самовлюблённый говнюк. Чиж — половая тряпка. Здесь нет птиц, одни клоуны. Мы обречены. Конец отчёта».

— Ох, больно-больно. Как будто снова в школе злая училка прочитала неудачное сочинение. Я сейчас заплачу.

Катя стиснула зубы и тяжёлой походкой подошла к нему. Она отложила планшет и грозно нависла над ним, скрестив руки на груди. Его кадык дёрнулся, а бледные брови потянулись вверх.

— Поэтому я позвала тебя поговорить лично, — продолжила она. — Только глядя в глаза ты умеешь разговаривать серьёзно. Не притворяйся, я знаю, ты умеешь.

Она смотрела в его неестественно светлые глаза, доставшиеся от того, о ком Катя не желала вспоминать. Юрген играл малолетнего хулигана, которому всё нипочём, но Катя знала, что он напуган. В глубине души она не хотела, чтобы он боялся её, но другой подход найти так и не смогла.

— Хочу услышать твоё профессиональное мнение по поводу нашего исследования, — смягчила тон Катя, всё так же жутко нависая над Юргеном.

Он прикусил губу и отвёл взгляд. По всем микродвижениям его тела был заметен мыслительный процесс. Помолчав с минуту, он наконец выдал:

— Первая техническая революция в Юстерии случилась двадцать лет назад с первым извержением монолита. Мы не должны сидеть сложа лапки и ждать второго. Обгоним монолит, изучим его сейчас, чтобы потом победить его окончательно. Только так у нас появится шанс. Будем бездействовать — человечество обречено.

Катя утвердительно кивнула и отошла в сторону. Юрген вздохнул с облегчением и снова вернулся в своё привычное несерьёзное состояние.

— Можешь идти, — махнула рукой Катя.

— Ну, так не честно! — заныл Юрген. — Где же моя награда? Я хороший мальчик? Я молодец? — он наигранно сложил ладони в замок и скорчил жалобную рожицу, насколько это было возможно с его лицом.

— Ты молодец, Юрген. Меньшего я от тебя и не ожидала. А теперь вали отсюда.

Он что-то промямлил в ответ, но Катя уже не стала слушать. Она получила всё, чего хотела. Выключила свет и дождалась, пока Юрген уйдёт.

Ей нужно было принять важное решение. Решение, от которого зависела судьба не только её отдела, но и всей Юстерии.

Для этого ей нужно было побыть наедине.

ЧИБИС. Отчаяние

Люди завидуют тому, чего лишены.

Получив одно, они начинают желать большего.

На этом паразитируют корпорации и власть имущие.

Стремление к большему даёт и повод для развития. И оно будет происходить, пока это кому-то выгодно.

Алексис проснулась с криком, который холодными когтями раздирал горло. Она не понимала, что происходит, лишь чувствовала сумасшедшее сердцебиение и жгучую боль в каждой мышце — жжение миллионами лезвий, как безжалостный маньяк, резало от ключиц до пальцев ног. В голову будто воткнули тысячу иголок, и эта агония не давала видеть и осмысливать происходящее. Каждый вдох отзывался хрипом и сжатием в груди — на грудную клетку словно давил тяжёлый пресс, от которого ломались рёбра и вонзались во внутренние органы. Алексис вспомнила, что нельзя двигаться. Поздно вспомнила — при пробуждении она случайно приняла неверное положение и теперь ощущала, как сжимался каждый нерв. Алексис застонала, испугавшись, что сердце вот-вот остановится.

Раз — в тело вонзили иглу, и через некоторое время боль отступила. Светлый силуэт, на который было тяжело смотреть, прикоснулся к ней и помог лечь на бок. Пелена перед глазами постепенно рассеивалась, покалывание в висках слабело. Шея, плечи, грудь, руки… Тело вернулось в невесомое состояние, когда она совсем ничего не ощущала. Ужасная беспомощность, которую можно ценить только при жутких приступах.

Электронные часы на прикроватной тумбочке показывали два часа ночи.

— А… — только и смогла произнести Алексис.

Мысли лопались в голове, как пузырьки. Когда она наконец смогла сконцентрироваться, часы показывали уже три часа, а мама лежала рядом на диване. С открытыми глазами.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила мама, когда Алексис посмотрела на неё. Мама протянула ладонь и осторожно погладила её волосы. Алексис не ощутила прикосновения, только увидела мамину худую руку во мраке комиссарумских ночей.

— Ничего… не чувствую, — честно ответила Алексис, не узнав собственный голос. Он звучал сухо и глухо.

Однажды, ещё подростком, она слышала такой голос у женщины. Вместе с раком ей удалили гортань, и теперь она могла говорить только нажимая кнопку протеза на горле. Этим жутким голосом она рассказала про свой двадцатилетний стаж курения. Встреча так впечатлила Алексис, что она зареклась не притрагиваться к аналоговым сигаретам и за километр обходить курильщиков. Видимо, всё было зря…

— Так и должно быть, — сказала мама и убрала руку. — У тебя случился приступ, я вколола обезболивающее. Сегодня я, пожалуй, полежу с тобой. Нужно снотворное?

— Выпей… сама…

— А если я усну и снова случится приступ? Ну уж нет, сегодня я останусь.

— А как же…

— Тихо, Александра. Это не обсуждается. Отдыхай, я за тобой присмотрю.

«А как же работа?» — хотела договорить Алексис, но сил у неё не хватило.

Она защурила глаза, пытаясь выдавить слезу, так как после слёз становилось легче. Ничего не вышло. Алексис лежала с закрытыми глазами в надежде, что хотя бы заснёт. Сон тоже не приходил. Ни на что она не годна. Полностью потеряла контроль над телом за какие-то жалкие два года.

Не хотелось втягивать в это маму. Алексис — полная её противоположность. Мама строгая и упёртая, но сильная — как физически, так и ментально. Мама учила быть такой же сильной, не раскисать и не ныть, не просить помощь, если можешь справиться сама. Алексис лежала и думала, что не заслуживает поддержки. Пустая жертва ради пустого человека.

— Мам… ма… — простонала она и не узнала мать, когда открыла глаза. Что-то поменялось в её лице.

— Воды принести? В туалет хочешь?

— Туалет…

Мама осторожно помогла подняться. Алексис всё ещё не чувствовала своего тела, но могла кое-как двигать конечностями. Говорила она с трудом, поэтому мама не верила, что Алексис сможет сама стянуть с себя пижамные штаны, сесть на унитаз и пописать. Алексис едва упросила подождать за дверью. Запираться мама запретила.

В туалете Алексис увидела отражение. Неужели это она? В зеркале отражалась незнакомка, страшная, болезненно исхудавшая, бледная, с грязными редкими волосами. В четырнадцать Алексис ненавидела своё отражение и хотела стать другим человеком. Её бесила большая грудь, она ненавидела толстые ягодицы и живот. Подростком она считала своё тело уродливым. Сейчас Алексис отдала бы всё, чтобы вернуть его назад. Только сейчас она поняла — та девочка была красавицей. Она была живой.

Мама ждала её у дверей. Лучше бы этого не делала. Алексис сама могла дойти до дивана, а теперь, помимо собственной ничтожности, чувствовала вину перед матерью. Уж лучше бы она вообще её бросила и перестала помогать. Мама никогда напрямую не предъявляла, что из-за неё засыпает на работе, платит штрафы и находится на грани увольнения; но Алексис слышала её разговоры с другими людьми…

— Мам… — выдавила Алексис, когда добралась до дивана. — Я хочу… мм… встретиться с доктором Фау.

Она не стала ложиться, а села на край, опершись локтями о колени и уронив в ладони голову, которая отдавала остаточной болью. Мать скрестила руки и недовольно сжала губы, прежде чем выдать ответ.

— По поводу?

Она спросила так сурово, что холодок пробежал бы по спине, если бы не обезболивающее. А так — просто воспоминание. Алексис всегда боялась этого тона. Сейчас стало всё равно.

Она знала, почему маму это так разозлило. Доктор Фау работает на Комиссию, Отдел Евгеники. Конечно, последние годы скандалы вокруг этого отдела поутихли, но, говорят, это единственное место, где в современной Юстерии можно легально получить разрешение на эвтаназию.

— Я… завтра скажу… — Алексис затихла, как и затихла её идея.

— Вот завтра и поговорим тогда. Спи.

— Доктор Фау… хороший психолог.

— Он не психолог. Я догадываюсь, о чём ты хочешь с ним поговорить. Тебе не стыдно даже думать об этом? Я тут ночами не сплю ради тебя как бы.

— Мам… не знаю, о чём ты подумала. Мы… давно не виделись…

— Спи давай.

Алексис пролежала до самого утра и заснула, только когда мама ушла на работу.

***

Когда Алексис проснулась, в комнате было темно — за окном шёл дождь. Она хотела узнать время, но часы заслонила угловатая фигура доктора Фау, сидевшего в плетёном кресле положив ногу на ногу и листавшего что-то в телефоне.

— Доктор Фау… — Алексис заметила, что говорить стало значительно легче, а в голосе прочувствовался цвет.

— А! — Доктор Фау дёрнулся, как от удара током, и резко сменил позу, выбросив телефон в дорогую кожаную сумку. — Здравствуй, Алексис! Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Лучше, чем ночью. Сколько времени?

Он сдвинул рукав пиджака и блеснул старомодными часами. Во время разговоров с людьми он никогда не прикасался к технике.

— Три двадцать пополудни.

Доктор Фау, точнее, доктор Виктор Фолькмер, хотя так его никто не называл, всегда отличался нервной и отрывистой манерой двигаться и говорить. Внешне он походил на типичного южного юстерианца — невысокий, смуглый, с тёмными вьющимися волосами и угловатыми чертами лица. Повадки его тоже соответствовали южанину — по стереотипам, по крайней мере. Доктор Фау постоянно жестикулировал, обладал живой мимикой и приятным голосом. Не таким, от которого будут сходить с ума впечатлительные женщины, но таким, который не станет противен после десятичасовой лекции. Из друзей своей матери Алексис больше всех доверяла доктору.

— Ночью случился приступ, — начала рассказывать она. — Меня будто… щёлкнуло. Я больше так не могу. Это не жизнь, это существование. Я хочу с этим покончить…

Алексис показалось, что она произнесла слова с излишним надрывом, но доктор Фау не испугался. Он сложил руки на коленях и слегка опустил голову, печально нахмурив брови.

— Алексис, могла бы ты, пожалуйста, уточнить, что ты имеешь в виду?

Она не хотела проговаривать это вслух и надеялась, что доктор Фау поймёт всё сам. Не может быть, чтоб он не понял.

— В смысле?.. — с девчачьей наивностью спросила Алексис.

— Я понимаю, с моей стороны неэтично такое говорить. Будь добра остановить меня, если испытаешь негативные эмоции от этого разговора. Мы много общались с тобой, я много общался и с другими пациентами со схожей проблемой. — Он сделал странный жест пальцами, взмахнул ими, будто веером, затем приложил к подбородку. — Что я действительно заметил, так это то, что большинство пациентов, говоря слова «я хочу с этим покончить» на самом деле не хотят умереть.

Алексис сжалась. Она надеялась, что мама в этот момент не стояла под дверью и не подслушивала разговор. Тема смерти в их доме — табу. Алексис стоило разозлиться на доктора Фау. Но вместо этого она задумалась. Его слова… имели смысл.

— Тогда в туалете, — рассуждала она вслух, — я увидела своё отражение и вспомнила, как ненавидела себя раньше. Тогда я захотела вернуться назад в прошлое и сказать себе: «Дура! Цени, что у тебя есть! Ты прекрасна! У тебя много сил! Наслаждайся и люби себя!»

— Это то, что я имею в виду! — Доктор Фау оживился, так что даже волосы на его голове заплясали, как лапша в дуршлаге. Он развёл ладони и начал активно ими размахивать. — Суть в том, что большинство людей хотят, чтобы «всё это закончилось», чтобы боль, которую они испытывают, ушла. Не будет боли — не будет и желания покончить с собой.

— Я… — перебила его Алексис. — Вы правы. Я никогда и не хотела этого. Но монолитная болезнь неизлечима. Даже рак можно победить лучевой терапией, а это… это ничто не берёт. Поэтому я…

Алексис подавилась слюной. Она не заметила, что начала плакать. Какой позор.

Доктор Фау подал салфетку и сходил за водой.

Она выпила и слегка успокоилась, но всё ещё не могла продолжать говорить.

— Я не имею права тебе давать каких-либо обещаний, — сказал доктор Фау вместо неё и поднял вверх указательный палец. — Но я давно хотел с тобой встретиться. Комиссия, как тебе известно, занимается и исследованием монолитной болезни в том числе. В том числе и разработкой её лечения. Нам нужны добровольцы на одну экспериментальную программу… мм…

— Я не знаю, разрешит ли мама… — тихо произнесла Алексис.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать… один?

— Мы не будем спрашивать твою маму.

Алексис дёрнулась от неожиданности такого заявления и чуть не выронила пустой стакан. Испугалась? Точно испугалась.

— У тебя же есть личный номер телефона? — спросил доктор Фау.

— Да, но… мне иногда тяжело говорить…

— Не проблема, свяжемся через сообщения. У меня есть некоторые мысли на счёт твоей болезни и идеи, как можно помочь. Но мне нужно ещё раз всё обсудить с коллегами. Поэтому прямо сейчас я ничего тебе рассказать не могу.

Доктор Фау ещё много раз покрутил ладонями и проговорил, как не хочет давать Алексис ложную надежду. Алексис плевать хотела на то, что, возможно, из этого ничего не получится. В отчаянии она была готова отдать своё тело на растерзание учёным.

«Может, если эксперимент не удастся, — рассуждала Алексис, — то я хотя бы принесу пользу юстерианской науке. Может, позже найдут лекарство от монолитной болезни и спасут кого-то ещё. А я не буду бесполезной обузой…»

Всю оставшуюся неделю Алексис не прекращала думать об этом и ждать звонка.

***

Помещение ничем не отличалось от кабинета терапевта в обычной больнице Комиссарума, разве что запах стоял совсем не больничный — слегка кислый, как от аквариума с улитками. Может, так и пахли больницы? Алексис не посещала их больше года. С её диагнозом не имело смысла выходить из дома, хотя доктор, который приезжал раз в квартал подтвердить отсутствие волшебного исцеления говорил, что регулярные прогулки облегчат её страдания. А смысл? В какой-то момент Алексис перестала чувствовать разницу между «плохо» и «чуть лучше», прошлая жизнь казалась ей чем-то посторонним. Будто это был другой сериал, но с той же актрисой в главной роли. Персонажу, которого она сейчас играет, не положено вмешиваться в чужую историю.

Поэтому Алексис сидела в кресле-каталке, опустив руки и медленно дыша. Перед глазами проносились фигуры в белых халатах. Она позволяла делать с собой всё, что требовалось для эксперимента: её возили по одинаковым белым кабинетам, пересаживали с кушетки на кушетку, сканировали, обкалывали. Тело ощущалось тряпичным, таким лёгким для врачей и таким тяжёлым для самой Алексис.

В какой-то момент её перестали трогать и оставили лежать на боку. Плечо неудобно защемило, а слюна снова пропала, из-за этого во рту чувствовалась противная сухость.

— Можно попить?.. — спросила Алексис высокую женщину в белом, что осталась с ней наедине.

Женщина отложила на стол планшет и подошла к кулеру. Звуки наливавшейся в стакан воды ласкали слух.

— За тобой приедут минут через десять, пока отдохни. — С этими словами женщина протянула Алексис стакан воды, но быстро поняла, что та не может встать сама. — О, Великий… Ты сможешь сидеть?

— Да.

Женщина поставила стакан и помогла пересесть обратно в кресло. Вероятно, она думала, что не сможет сделать это без посторонней помощи, поэтому ждала кого-нибудь. А, может, просто боялась прикоснуться…

— Спасибо, — ответила Алексис, взяв двумя дрожащими руками стакан чуть тёплой воды.

Она посмотрела на женщину. Высокая, светлая, с аристократически заострёнными ушами — Алексис всего пару раз видела таких юстерианцев, помимо Великого Гегемона. Белый халат был ей к лицу. Хорошая фигура, а макияж скрывает истинный возраст. Алексис почувствовала зависть. Она напрягла глаза, чтобы прочесть надпись на бейджике женщины, но взгляд упорно не хотел фокусироваться. Поэтому Алексис сдалась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила безымянная женщина, чтобы хоть как-то разнообразить тишину.

— Как обычно, — честно сказала Алексис.

— Значит, лечения у тебя ещё не было… — Эту фразу женщина произнесла как-то неуверенно. Она взяла планшет и принялась что-то листать, параллельно поглядывая на Алексис.

— Не было.

— Ты что-нибудь знаешь о проекте, в котором участвуешь? — Женщина осеклась и тут же прикрыла ладонью губы, как будто спросила что-то неуместное.

«Понятия не имею», — собиралась ответить Алексис. — «Мне и не важно».

Но она не успела это произнести. Сзади послышался грубоватый мужской бас.

— Доктор Глассенкох. — За порогом стоял человек средних лет, одетый в такой же белый халат, но с нашитым гербом Комиссии на груди — золотым фениксом на чёрном фоне с белой каймой. — Вас просили не вести с пациенткой никаких разговоров и не обсуждать проект без приказа.

— Я поняла, но она выглядела такой…

— Доктор Глассенкох, я не понятно выразился? — Его лицо, окаймлённое седыми волосами и бакенбардами, словно герб Юстерии, слегка побагровело, хотя голос всё ещё оставался спокойным. — Я сам поговорю с фрау Александрой Гольд по поводу нашего проекта. Попрошу, оставьте нас.

— Ладно, хорошо, как скажете…

Женщина забрала планшет и ушла прочь. Как только она закрыла дверь, мужчина опёрся ладонью о край стола и напряжённо помассировал лоб. Затем, поправив очки и подняв голову, он будто за мгновение переродился другим человеком. Теперь перед Алексис стоял не озлобленный начальник, а добрый доктор, вызывавший своей лучезарной улыбкой доверия не меньше, чем доктор Фау.

— Прости. Просто не люблю, когда кто-то берёт на себя контроль, который ему брать не положено. Меня зовут Каин Генезис, можно доктор Генезис. Я — капитан Отдела Ксенобиологии и Неомедицины, а также руководитель проекта «Нуклеомонотропия».

— Очень приятно… — сказала Алексис. Говорить ей было тяжело — на горло будто что-то давило.

— К сожалению, мне придётся повторить этот вопрос. Ты что-нибудь знаешь о проекте, в котором участвуешь?

Алексис молча помотала головой.

— Понятно. Значит, Виктор не ввёл тебя в курс дела… ладно. Тогда позволь рассказать.

Алексис подняла голову, но только из вежливости. Ей было искренне всё равно, что с ней станет — пусть хоть над трупом делают опыты. Хуже уже быть не может.

Она принесла себя в жертву науке.

— У тебя, Алексис, — спокойным тоном начал доктор Генезис, — тяжёлая форма монолитной болезни. Мы никак не классифицируем её, так как каждый случай уникален. Объединяет монолитную болезнь две вещи. Первое — заражение происходит через прямой контакт с монолитом. Второе — монолит создаёт в заражённых клетках мм… локальный парадокс. Поэтому симптомы болезни могут быть схожими с теми, что мы наблюдаем при многих известных диагнозах. У тебя это в первую очередь мышечная дистрофия, поражение нервной системы и отдельных внутренних органов.

Алексис тяжело выдохнула. Всё это она и так прекрасно знала, но не понимала, к чему такая длинная подводка с напоминанием, какая она ущербная. Спасибо хоть, что не припомнил, как именно Алексис столкнулась с монолитом и с чего всё началось.

— К сожалению, — продолжил доктор Генезис, — на данный момент Юстерия не располагает технологиями, способными излечить болезнь, разве что только снять симптомы. Увы, монолит не берёт даже радиация.

И эту печальную правду Алексис тоже знала. Никакой новой информации. Когда он перестанет тянуть кота за хвост и наконец скажет что-нибудь дельное?

— Но с основанием Комиссии наука заметно шагнула вперёд. От допотопных антиэнтропийных технологий мы перешли к более продвинутым методам борьбы с монолитом. Проект «Нуклеомонотропия» как раз хорошо зарекомендовал себя во время тестирования на животных. Если кратко — клин клином вышибают. А мы берём заряженный монолит и вводим его в организм. Монолит, введённый искусственным путём, более чем в девяноста девяти целых и девяносто девяти сотых процентах случаев начинает доминировать над тем монолитом, что попал в организм в ходе заражения. По факту, твоя монолитная болезнь никуда не денется…

— Вы просто убьёте меня?.. — перебила его Алексис.

Доктор Генезис вновь поправил очки.

— Логичный вопрос. Казалось бы, мы должны пытаться вывести монолит из твоего тела, а не наоборот. Однако, к сожалению, попытки очистить клетки организма от монолита сравнимы с кровопусканием. Кстати, есть теория, что это был первый исторический способ лечения монолитной болезни. Но сейчас не об этом, да. Монолит не берёт даже радиация, на данный момент нет технологии, которая могла бы его уничтожить. Но иногда монолит даёт совершенно неожиданные реакции, особенно при контакте с более мощным источником. Грубо говоря, если всё пойдёт так, как надо, произойдёт обратный эффект твоей болезни — пострадавшие органы станут сильнее.

— Вы уверены?

— Мы пять лет проводили эксперименты на животных. Мышах, собаках, затем на шимпанзе… К сожалению, Великий Гегемон Натаниэль скончался тогда, когда мы должны были начинать тестировать лечение на соллах. Отделы Ксенологии и Здравоохранения не одобрили наш план, а пока мы собирали нужные бумаги, подключились правозащитники, раздави их монолит. Не гуманно заражать солла монолитной болезнью, видите ли! В общем, пришлось искать добровольца, кто уже страдает от неё. Пришлось взять юстерианку, то есть — тебя.

Алексис ничего не понимала в расовых вопросах, поэтому лишь едва заметно кивнула.

— Но есть шанс, что ничего не получится… — тихо добавила она.

— Не исключено. И мы не знаем, какой именно будет реакция твоего организма. Поэтому хочу ещё раз напомнить — ты всё ещё можешь отказаться от участия в эксперименте.

— Всё нормально. Я готова.

«Почему он вообще мне это всё рассказывает?» — подумала Алексис. — «Мне всё равно, уже давно. Я готова. Я не хочу так доживать свои последние дни — это не жизнь. Если есть шанс, мне плевать, чем я рискую. Терять уже нечего…»

После этого разговора начались процедуры. Первый день смыло из памяти — вероятно, Алексис просто обессилила и отключилась. Проснулась на медицинской койке. Возле неё мельтешила какая-то медсестра — не фрау Глассенкох, какая-то совсем молодая и неопытная девица, у которой буквально из рук всё падало. Алексис она понравилась — давно не чувствовала симпатию к людям. Постоянная боль сделала Алексис сдержанной в эмоциях.

Второй этап лечения запомнился лучше. Первый раз за прошедший год Алексис проспала ровно восемь часов здорового сна, а после пробуждения почувствовала лишь боль в плечах и пояснице, так что подумала, что ей уже вкололи обезболивающее, — она просто опять ничего не заметила. Затем её перевезли к тяжёлой двери с непонятным знаком, будто то была дверь в рентген-кабинет. Оттуда вышли двое людей, с ног до головы укрытых в плотный защитный костюм. Химзащита? Наверное, от монолита нужно что-то посерьёзнее. Но Алексис не задавала лишних вопросов. Молча терпела происходящее.

***

Прошло шесть месяцев с начала проекта «Нуклеомонотропия».

Алексис сильно изменилась с того дня, как встретилась с доктором Фау и согласилась стать подопытным кроликом Комиссии. Теперь она не просто передвигалась самостоятельно и не чувствовала никакой боли — в перерывах между медицинскими процедурами и тестированиями она постоянно занималась в тренажёрном зале Первого Корпуса. Когда пот струился градом по шее, она испытывала невероятную эйфорию. Странно, ведь в детстве она не любила спорт, и не пришло бы в голову тренироваться сейчас, если бы кураторы проекта не заставили — сказали, часть реабилитации.

Зато отражение теперь не вызывало ненависть. Алексис с гордостью смотрела на себя в зеркало, когда переодевалась. Вспотевшая и измотанная, она наконец-то чувствовала любовь к своему телу. Мышечную боль после тренировок даже болью-то назвать сложно, это было счастливое, радостное ощущение, не сравнимое с тем, что она испытывала во время монолитной болезни. Плечи её стали угловатыми, появились бицепсы, кубики пресса, подтянулась красивая грудь и вернулись бёдра. Алексис никогда не ощущала себя такой здоровой и привлекательной.

Она не боялась выглядеть чуть мужественно из-за мощных мышц. Ей они нравились. Она полюбила быть сильной и поняла — это то, чего она хотела всё время. Благодаря воздействию экспериментальных лекарств Алексис стала той, кем мечтала. Здоровой, могущественной, живой.

Оставалась только одна маленькая проблема, о которой не уставали предупреждать учёные комиссары. Дальнейший ход лечения может дать непредсказуемый результат. Будущее у Алексис оставалось туманным, но и плевать на него. Теперь у неё было настоящее, в котором хотелось жить. Ей было очень хорошо.

С появлением новых сил у Алексис появились и новые потребности. Если раньше она думала только о том, как бы выжить и перестать чувствовать физическую боль, то сейчас ей захотелось от жизни большего. В ней пробудились новые желаний, новые оттенки эмоций, которые раньше, будучи слабой и умирающей, она не могла различить, так как все негативные чувства сливались в одно большое чёрное месиво. Сейчас ей хватало моральных ресурсов, чтобы различить в этой мешанине и холодную тоску одиночества, и беспокойное жжение скуки, и липкую, вязкую зависть, которая обволакивала тело каждый раз, когда Алексис контактировала с людьми.

Этим вечером, в столовой Третьего Корпуса, Алексис набрала на поднос куриное филе в сливочном соусе с сыром, запечёную цветную капусту в кляре и рис со шпинатом и на мгновение прислушалась к разговору трёх незнакомых девушек за соседним столиком.

— Вчера к нам ворвался парень из исследовательского отдела, может знаешь его, Эми? Худой блондинчик с длинной чёлкой, Чиж зовут.

— Понятия не имею.

— Он говорил, что его мех остановился во время работы на котловане. Прям сам. Выключились все системы. Мол, вирус или наш какой-то программный сбой. Ты представляешь, мы посмотрели по логам, и оказалось, он сам вырубил системы управления, после чего послал сигнал для эвакуации. Когда он это узнал, психанул так — чуть компы нам не снёс. Выбежал из офиса, чуть ли не в слезах.

Они были непохожи друг на друга внешне, и, судя по всему, работали в разных отделах Комиссии. Та девушка, которая рассказывала историю, похоже, работала в каком-то техническом отделе. Жутко престижно, по меркам Юстерии. Программистка много жестикулировала и говорила весьма громко и экспрессивно, а очень тёмный оттенок кожи выдавал в ней южанку. Алексис невольно сравнила её фигуру со своей, ведь программистка на удивление отличалась рельефными руками и крепкой спиной, хотя из-за высокого роста выглядела вполне пропорционально и женственно. Лишь грубоватый голос, выбритые с одного бока платиновые волосы и спортивный стиль одежды делали её похожей на пацанку.

А вот вторая девушка, которую программистка назвала Эми, была её противоположностью. Необычайно женственная, с большой грудью, которую она не стеснялась и выставляла напоказ через глубокий вырез чёрной майки, стройной талией и в меру полными бёдрами, от взгляда на которые прошибала зависть и холодок лёгкого возбуждения. Манерами она обладала под стать своей внешности — движения её были элегантны, грациозны, мимика сдержанная и соблазнительная, голос низкий, глубокий, спокойный. Вместе с этим была в её внешности капля дерзости: объёмное каре выкрашено наполовину в чёрный, наполовину в ярко-жёлтый цвет, переносицу украшал пирсинг, а с покатых плеч спадала оранжевая ветровка с символом биологической опасности.

«Как она хороша…» — невольно подумала Алексис, чуть не уронив вилку в тарелку.

Некоторое время она просто смотрела на красивую незнакомку по имени Эми, даже не вслушиваясь в детали их беседы. Очнулась лишь тогда, когда заговорила третья девчонка, тихоня из компании. Она даже выглядела, как серая мышка — бледное лицо, впалые щёки, худая и хрупкая фигура, простое платиновое каре и скромный костюм из лёгкой голубой блузки и самых обычных синих брюк. Голос её звучал тихо, как дуновение ветра, так что пришлось прислушаться, чтобы расслышать хоть что-то. Алексис не пожалела об этом.

— Слушайте, а монолит может проникать в программный код, не повреждая физическую оболочку компьютера?.. — Тихоня, ковыряя недоеденный салат, посмотрела сначала на программистку, потом на Эми. — Ну, то есть, я знаю, что в истории ни разу такого не происходило, но чисто в теории…

— Монолитная болезнь у компов? Вот это я понимаю, вирус нового типа. — Эми усмехнулась, скривив свои сочные полные губы, и бросила хитрый взгляд в сторону программистки, которая плевать хотела на обворожительную ауру своей собеседницы. Привыкла что ли? Или такая красотка пробивает оборону только у слабых девушек, типа Алексис?

— Ну вообще, Элеонор… Хороший вопрос— задумчиво ответила программистка. — В теории… Я не могу сказать наверняка, да у нас Эми же парадоксолог, она должна быстрее сообразить. Но по сути процессор работает на основе электронных импульсов, которые пересылаются через микросхемы. Любую программу можно разложить до нулей и единиц. Вопрос в том, насколько умён монолит, чтобы додуматься до такого.

— Значит, чисто в теории, тот мальчик из исследовательского отдела мог быть прав?.. — сдавленным голосом проговорила Элеонор и прикрыла ладонью губы.

Программистка пожала плечами.

— Если монолит так не делает, это не значит, что это невозможно, — заключила Эми. — Мы с отделом парадоксологии много раз попадали в ситуацию, когда то, что считалось невозможным, опровергалось на практике. К сожалению, сейчас монолит за гранью человеческого понимания. Слишком мало доступной информации, мало опытов, мало контактов с монолитом в целом.

— Мне… — неуверенно продолжила за ней Элеонор, — мне тоже кажется, что не стоит отвергать эту версию, пока у нас не появится доказательств в обратном.

Программистка развела руками.

— Врачи говорят, у него была паническая атака, — сказала она. — Да и нашему отделу пока есть чем заняться, помимо поиска решения несуществующей проблемы.

— Что верно, то верно… — Элеонор сдалась.

Они ненадолго замолчали и отвлеклись на сам ужин. Со стороны их столика слышалось лишь шуршание и стук посуды.

Алексис отошла от приступа восхищения и зависти к роскошной внешности одной из девушек, и теперь думала о содержании их беседы. Было не удивительно, что они обсуждали монолит. Удивляло то, с каким неподдельным интересом они говорили на эту тему.

«Это ведь их работа, — подумала Алексис, жуя свою цветную капусту. — Как они могут быть ей так увлечены? Хотя я ни разу в жизни не работала, но если посмотреть на других людей… например, на маму…»

Тошнота подступила к горлу, так что Алексис едва смогла проглотить кусок. Зря она подумала о работе. Эти полгода она чувствовала себя прекрасно, лучше, чем когда-либо, но всё равно оставалась жалкой. Она не работала на Комиссию, у неё не было комиссарского билета, да и штамп принадлежности к рабочему классу в идентификационной карте ехидно говорил о том, что никогда она стать комиссáрин не сможет. Ничтожная. Может, она и обрела красивое, атлетичное тело, но суть не изменилась. Всё такая же никчёмная пустышка.

Да, она увлеклась спортом, и благодаря своему опыту могла бы прочитать неплохую лекцию про питание и тренировки. А дальше-то что? Алексис даже не знала, что с ней каждый день делают врачи, просто не задавалась вопросом. Она подолгу сидела в странных кабинетах, пила странные лекарства, ей кололи странные жидкости, постоянно сдавала странные анализы. Если бы её держали в курсе происходящего, возможно, она бы смогла влиться в беседу, помочь своими знаниями трём комиссáрин, что болтали за соседним столиком. Она не была бы бесполезной.

Резкое чувство беспомощности надавило на грудь, напоминая о старом состоянии, когда она не могла даже дышать без боли, когда спасали только уколы и забота мамы. Но почему она вновь ощутила это? Она ведь так сильна, так здорова…

Они говорили, что монолитная болезнь никуда не ушла. По словам Каина Генезиса, куратора проекта, монолит всё ещё остался в её теле. Что же они сделали? Неизвестно. А неизвестность пугала…

— Кстати, Скай, — вновь заговорила Эми, когда закончила облизывать ложку, которой только что ела йогурт, — как там ваша игра? Есть продвижение в проекте?

— Ой-ё, — протянула программистка, — лучше не спрашивай. У нас небольшие проблемы с визуалом, не можем художника найти, поэтому всё встало. Плюс графёнок — грёбаный лентяй, его теперь не заставишь работать. Видите ли, «Я не могу писать код, пока нет перед глазами готовой картинки проекта, без глобальной идеи я теряю ориентир»! И что это, по-твоему, должно значить?

Алексис сдержала смешок и едва не выдала, что подслушивает разговор. Скай невероятно комично спародировала избалованного говнюка. И хотя Алексис понятия не имела, что за парень этот «графёнок», но образ самоуверенного графского сыночка, который истерит на пустом месте и мешает другим работать, сам дорисовался в голове.

— У нас есть художница, — с улыбкой подметила Эми. — Элли очень хорошо рисует, позовите её.

— А? Ах, ну… — У Элеонор дрогнула нижняя губа. — Не знаю, получится ли у меня… — Она потупила взгляд.

— Всё получится, — подбодрила её Эми. — Я видела твои рисунки, у тебя талант.

— Талант только за счёт фотографической памяти… — скромно промямлила она. — Но я больше не в навыках не уверена. Я не знаю, получится ли у меня работать в команде…

— Да ла-а-адно! — протянула Скай и похлопала Элеонор по плечу. — Все свои! Картер — зануда, но добрый. Графёнок — упёртый, но последовательный. А Рэйн вообще золотой человек, рубаха-парень! Ты как увидишь их, сразу перестанешь беспокоиться.

— Ну-у… я не… — Элеонор нахмурилась. — Ну, можно попробовать.

Алексис прятала ладонью улыбку — слишком милым выглядел этот разговор, и она очень симпатизировала Элеонор. Щемящее чувство в груди никак не проходило и становилось хуже. Вот только Алексис не думала, что это повод обратиться к врачу или позвонить Каину Генезису. Она знала причину этих нестерпимых ощущений.

Она завидовала им. Завидовала дружбе, непринуждённому общению, рассказам о работе и хобби. Алексис ожила физически, но ожила ли морально? Может ли она вообще называться человеком, если ничего из себя не представляет? Просто оболочка для экспериментов, не более. Обидно это. Она не хотела с этим соглашаться и уж тем более мириться. Но что она могла изменить?

Алексис не обладала какими-либо талантами. Она ничего не умела, разве что тренироваться и терпеть. Если подумать, в терпении и заключается суть всего спорта — ты просто делаешь незамысловатое упражнение, превозмогая боль, чтобы потом сломанные мышцы восстановились и стали крепче. Наверное, было бы весело обсудить тренировки, но достаточно ли, чтобы стать кому-то подругой? Что если тема для разговора быстро исчерпает себя? Что если они поймут, что она — просто оболочка для личности? Сами они точно не такие.

Или такие? Или она ошибается?

В этот момент в Алексис что-то переклинило. Её как током дёрнуло — страх, разрывающий её изнутри, наконец-то сжался до размера атомного ядра, после чего произошёл взрыв, неожиданно подаривший ей мощный прилив энергии и смелости.

«Кто я такая? Я могу узнать только, если начну действовать».

С этой мыслью Алексис поднялась и вместе с подносом и подсела к компании девушек, разговор которых только что невольно подслушала.

— Простите. Это точно прозвучит очень неловко, но могу я с вами познакомиться?

Она произнесла это. Чётко и без запинки.

Она рассказала им свою историю. Честно и без попыток выставить себя чем-то большим, чем «пустышка».

И с этим Алексис усвоила одну парадоксальную истину — людям нравится искренность.

***

В этот день отменили все тестирования, эксперименты и тренировки. Доктор Каин Генезис запросил личную встречу в офисе Отдела Ксенобиологии и Неомедицины. Алексис только начала привыкать к жизни — к здоровому телу, к уважению со стороны матери, к новым знакомствам. От столь неожиданно назначенной личной встречи она почувствовала себя прилежной младшеклассницей, у которой учитель внезапно вызвал родителей в школу: не должно случиться ничего страшного, но волнение всё равно не покидало.

В кабинете горела лишь треть ламп. За окном — серое небо и слабый дождь. Типичная погода для приближающейся осени. Доктор Генезис как раз сидел у окна, держа в руках планшет, на который даже не смотрел. Морщины на его лбу за эти полгода, казалось, стали глубже.

Алексис развернула стоящий рядом стул спинкой вперёд и села верхом.

— О чём вы хотели поговорить, док? — беззаботно спросила она.

Услышав вопрос, доктор Генезис натянул на суровое лицо улыбку, гусиные лапки появились вокруг впалых, покрасневших глаз.

— Ты сильно изменилась с момента нашей первой встречи, Александра.

Алексис заметила, что его голос звучит слегка хрипло.

Похожим голосом говорила она после долгих слёз. Давно она в последний раз не плакала. Полгода назад у неё не было сил. Сейчас у неё не было повода. Неужели такой человек, как доктор Генезис, может дать слабину?

— Вы тоже изменились, док. Людям свойственно меняться, это нормально, — она пожала плечами. — А может, мы просто показываем ту часть личности, которую не могли раскрыть из-за особых обстоятельств. Вы разве это хотели обсудить?

Произнеся негромкое «хм» доктор Генезис выпрямил спину.

— Я хотел поговорить о твоём лечении.

Алексис скопировала его позу и тоже выпрямилась. Полгода ей затыкали рот каждый раз, когда она задавала вопросы, и вот сейчас, кажется, у неё появится возможность наконец всё уяснить. Она хотела слепо доверять врачам Комиссии, но сама понимала, как это глупо.

— Я вас слушаю, герр Генезис, — серьёзно сказала она.

Он вздохнул, медленно поднялся со стула и навис над Алексис своей высокой и грозной фигурой.

— Не воспринимай эту новость как хорошую или плохую, — строгим голосом предупредил доктор Генезис. — Это просто факт. Как ты понимаешь, мы добились определённых успехов в понимании монолитной болезни, благодаря чему ты, Александра, до сих пор жива.

Алексис усмехнулась. Ну, спасибо? Нет, искреннее спасибо. Ей понравились эти полгода, в особенности последние дни, когда она начала чувствовать себя частью общества, когда она стала кем-то. Пусть хоть он прямо сейчас скажет «монолитная болезнь возвращается, завтра ты умрёшь», Алексис ни о чём не жалеет.

Он этого не сказал.

— Как мы уже тебе говорили, — невозмутимо продолжил доктор Генезис. — Пока современная наука не может победить монолит и уничтожить его, например, хирургическим вмешательством или генной терапией. Монолитная болезнь остаётся с человеком навсегда, и твоя в том числе никуда не делась. Мы просто… перенаправили вектор её развития. Эта идея пришла нам за счёт многолетних наблюдений за больными монолитной болезнью: мы заметили, что у разных больных она может проявляться совершенно противоположными симптомами. Например, у одной заражённой крысы замедлилось деление клеток, из-за чего происходила деградация внутренних тканей, а у другой — наоборот, в тех же органах мы находили многочисленные опухоли, так как ровно те же процессы были ускорены в два раза. Поэтому мы решили «вышибить клин клином», как говорится, и заразили одну крысу от другой. Понятно, монолитная болезнь не заразна сама по себе. Мы использовали образцы монолита, с которым они контактировали.

Алексис развернулась на стуле на бок и закинула ногу на ногу, опёршись одним локтем о спинку.

— И вы опробовали то же самое на мне? — с наглой решимостью спросила Алексис. — Нашли монолит, который даёт противоположный моей болезни эффект, и напичкали им меня, чтобы подавить уже существующий?

Доктор Генезис помаячил перед окном из стороны в сторону, а когда она задала вопрос, резко остановился и загадочно ухмыльнулся. Слабый свет, проглядывающий из-под серых туч, отразился на его бледном лице.

— …Может, не в таких формулировках, — уточнил он, — но в целом ты верно подытожила. — Он отложил планшет в сторону и сложил руки на груди. — Сейчас ты заражена не одной монолитной болезнью, а сразу двумя. И они борются друг с другом.

«Твою ж мать…»

Алексис было плевать, но услышанное всё равно заставило сердце пропустить удар.

— И, конечно, с людьми всё намного сложнее, — сказал доктор Генезис. — Реакция твоего организма отличалась от реакции организма крыс.

— Только не говорите, док, что всё шло прекрасно, а теперь что-то пошло не так, и я умру через неделю! — Алексис издала нервный смешок.

Дурацкий киноштамп, нет, с ней такого не будет, в жизни такого не бывает. Доктор Генезис тяжело выдохнул, и у Алексис мурашки по коже пробежали. Что, правда? Не может быть…

— Две монолитных болезни начали вытеснять друг друга. — Он обеспокоенно посмотрел ей в глаза. — Ты не заметила никаких изменений в своём состоянии? Слабость, усталость?

— Я разве что смелости набралась, — усмехнулась Алексис.

— Скоро может случиться непоправимое, если ты не начнёшь целенаправленно заражаться монолитом.

Она отвернулась от него и задумалась.

— Ничего не понимаю… — заключила Алексис и вновь посмотрела на доктора Генезиса. — Что вы имеете в виду?

— Твой организм стал зависимым от монолитных болезней разного толка. Две болезни, которыми ты уже заражена, не будут взаимодополнять друг друга, как мы планировали, если не получат новую встряску. Нужно влияние… другого монолита.

— Я не понимаю… Я не вижу логики… — честно ответила она.

— Попробую объяснить. Как бы ещё проще сказать… мм… Монолит — это не вирус и не инфекция. Мы сами не до конца понимаем, как он работает. На прошлой неделе мы взяли твои анализы и проверили состояние эн-частиц в организме — универсального показателя взаимодействия с монолитом. Твои данные были отрицательные.

Алексис усиленно нахмурилась, заставляя его говорить дальше.

— Мы продолжили заражать тебя всё тем же монолитом, но ничего не изменилось. Твой организм привык и стал невосприимчив к первому варианту «лечения». Теперь придётся менять курс, иначе мы можем потерять то, к чему пришли.

Алексис закрыла глаза и вздохнула. Значит она всё-таки права. Всё как в кино с плохим сценарием. Только теперь она относилась к происходящему как-то… по-другому? Она больше не была той отчаявшейся девочкой, которая на всё согласна. Теперь ей было что терять. Она не могла сказать «ставьте на моём теле любые опыты, мне плевать», нет. Теперь Алексис любила своё тело, ведь полгода она так усердно трудилась, чтобы стать сильной и здоровой. Вероятно, доктор Генезис знал об этом — поэтом начал всю эту тираду. Мог ведь просто ничего не рассказывать, как обычно.

— Как именно будет изменён курс лечения? — спросила Алексис серьёзным тоном.

— Ты действительно изменилась за это время, Александра. — Доктор Генезис противным образом ушёл от ответа, но быстро реабилитировался: — Чтобы продолжить лечение, ты станешь официальным членом Комиссии и получишь комиссарский билет. За идентификационную карту не беспокойся. Мы всё уладим. Документы… самое простое в этой жизни, что можно исправить.

С этими словами он довольно улыбнулся и хитро потёр ладони. Алексис смотрела на него снизу вверх, забывая моргать и дышать. Она не могла поверить в услышанное.

И даже представить не могла, что её ждёт дальше.

СОЛОВЕЙ. Апедевсия

Это не лень. Просто все эти действия не имеют смысла.

Жизнь даётся только один раз, так что глупо тратить её на чужие представления о «правильном».

Не всегда самое логичное решение — самое одобряемое.

Юрген искренне считал всех вокруг дегенератами. Кроме разве что девчули из Отдела Генеалогии, которая так хорошо запоминала буквально каждое его слово, никогда не допускала ошибок и не подводила, а когда он начинал спорить, соглашалась с каждым аргументом и покорно опускала свою белоснежную маковку. Один раз он даже попытался пригласить её вечером в бар, типа на свидание, но скромняга — к слову, её звали Элеонор — отказалась, сославшись на занятость и невозможность пить алкоголь по состоянию здоровья. Юрген не очень расстроился — дурашка потеряла больше, чем он.

В этот раз он не успел поворковать с милой Элеонор, в архиве которой имелись досье на каждого жителя Юстерии, и это его дохрена злило, хотя он изо всех сил пытался сохранить спокойную мину перед Катей. Юрген хотел высказать ей всё, что думает по поводу внезапно свалившихся птенчиков. Он готовился работать с Ласточкой, он знал наперёд все её слабости, все её достоинства, все её мысли. Что можно ожидать от Чибис и Ворона? Какая-то непонятная борцуха и такой же накачанный уродец с кислой миной. Да вы шутите? Грёбаная Катя. Вот кто так подставляет своих же птенцов?!

Больше всего раздражала проклятая Чибис. С такими мускулами она могла раздавить его голову, как жалкую тыкву, и даже не вспотела бы. Она разговаривала, двигалась и корчила такие лица, будто представляла себя в сраном мультике, а ещё совсем не умела пользоваться макияжем и малевала физиономию прямо как та сучка из Отдела Парадоксологии. Юрген мог бы закрыть глаза на простую антипатию к ней — всё-таки мужиковатые девки не в его вкусе. Но когда он привёл Чибис и Ворона в ангар, где пылились их будущие персональные орни-мехос или, как безграмотные идиоты называют их, — мехи, Юрген понял, что его так особенно беспокоило всё это время.

В ангаре было холодно, поэтому он накинул на плечи куртку и поглядывая на своих новых подопечных думал, дура Чибис, которая пришла в спортивной майке и шортах, точно заболеет. Ворон оказался сообразительнее и надел тёплый свитер и куртку, которой через несколько минут в стенах ангара поделился, накинув на её мужиковатые плечи. Мамкин джентльмен, разорви его парадокс. Это может говорить о двух вещах: Ворон — местный, поэтому привык к холодному комиссарумскому лету, а Чибис — нет. Юргена раздражало гадать. Как он, сука, ненавидел делать какие-либо выводы.

Под конец дня сходит в архив. Точно сходит.

Казалось, в стенах ангара холоднее, чем на улице, хотя ветер не дул. Пахло сыростью и металлом. Огромные лампы под многоуровневым потолком наполовину перегорели, и их, похоже, никто не собирался менять. Сраная Комиссия, экономят буквально на всём.

Мехи были выстроены вдоль стен на расчерченных ярко-жёлтой краской площадках. Юрген уже тысячу раз видел эти машины, но вот у Чибис чуть не отпала челюсть. Укутанная в чужую куртку, она с восхищением смотрела на них снизу вверх, как глупая школьница в музее военной техники. Пустой взгляд, но столько эмоций. Ворон же, на контрасте с ней, выглядел подозрительно спокойным. Спрятав побелевшие от холода ладони в карманы штанов, он спокойным шагом следовал за Юргеном, попутно на мгновение задерживаясь возле каждого меха и внимательно его изучая. Ценитель херов.

Юрген нашёл его будущий мех. Машина с чуть удлинённым корпусом, покрашенная в чёрный, прямо как оперение ворона. Этот мех казался охренеть крутым. Он даже сам хотел его, хотел носить позывной «Ворон», который ему подошёл бы больше, чем этому широкоплечему мудиле с длинными волосами и каменным лицом. С Комиссией, конечно, спорить бесполезно. Как распределили, так и распределили.

А вот с поиском меха Чибис возникли проблемы. На нижнем ярусе ангара его не было.

«Что за херня…» — подумал Юрген.

Вероятно, он находился на втором ярусе, куда нужно подниматься на подъёмнике. Лишний раз делать это, конечно, лень. Юрген вбежал вверх по пандусу, разблокировал ящик для хранения личных вещей возле своего «Соловья», достал оттуда планшет, и спустился обратно вниз к Чибис и Ворону, которые бродили по просторному ангару в недоумении.

Юрген драматично опустил плечи и несколько минут стоял в ступоре, держа перед собой планшет с записью конфигурации меха «Чибис».

Чибис и Ворон подглядывали из-за плеча, но, судя по их пустым лицам, не вдупляли в написанное. Юрген же чувствовал, как внутри закипает ярость. Но, раздави его монолит, он ответственный работник. Мать его, лучший во всём исследовательском отделе!

Он сохранил самообладание, включил этим двоим обучающее видео на проекторе, стоявшем в самом дальнем конце ангара, и бросил самостоятельно изучать правила техники безопасности и базовую терминологию, а сам помчался в офис Кати, попутно безответно набирая её номер.

— Так и знал, что быстрее к тебе лично прийти, — прошипел Юрген, ворвавшись в кабинет руководства исследовательского отдела.

Катя в этот момент разговаривала по телефону, но бросила трубку сразу, как только Юрген переступил порог. Она скрестила руки на груди и прищурилась.

— Чего тебе, дорогой мой? — В её голосе звучало раздражение вперемешку с ехидством.

— Не называй меня так, — проворчал Юрген и перешёл сразу к делу: — Какого хрена? Вот объясни мне, какого хрена это всё значит? Может быть, меня нужно держать в курсе таких вещей, а? Сама же говоришь, я лидер отдела, а не х*й пойми кто!

Лицо Кати побагровело.

— Язык с мылом помой, Соловей. В истериках на пустом месте не уступаешь своему папашке.

Два раза правда резанула ему по сердцу. Юрген бросил планшет с открытой документацией Кате на стол, не побеспокоившись, что удар может повредить девайс.

— Вчитайся, бл*дь, в это, а потом уже суди, на пустом месте или нет, — проговорил он, чуть не подавившись собственной слюной.

Катя лишь покосилась на планшет.

— Ты лидер отряда мехводов, — сухо произнесла она, — но не руководитель отдела. Не путай. Твоя обязанность — молча исполнять приказы. Если ещё раз увижу подобный детский сад, то клянусь, запрошу твой перевод в другой отдел. Ясно?

— Нет, не ясно! — ещё сильнее закипал Юрген, чуть не плевавшись сквозь зубы. — Сначала объясни мне, какого хрена мы вообще используем орни-мехос класса «Чибис»?! — Не дав Кате и слова вставить, он резко отмахнулся. — Какого хрена нам восстановили списанный мех?! — Он сделал шаг вперёд и ещё раз махнул уже другой рукой, так сильно, что порыв поднял лежавшие на столе бумаги и раскидал в разные стороны. — Ты же понимаешь, что в нём нет защиты от монолита?! Сучка умрёт от монолитной болезни!

Катя стояла с каменным лицом. Только позу сменила, скрестив длинные худые ноги. Грёбаная старуха, издевается?!

— Не поверю, что тебя вообще может заботить чья-то жизнь, — холодно ответила она и ухмыльнулась. — Ни разу такого не видела за двадцать семь лет с тобой. Если это всё, можешь идти.

Личная обида так разозлила, что он демонстративно развернулся, показывая, что уходит прочь, хотя явно оставлять это всё так не собирался. Подсознательно Юрген надеялся, что Катя его остановит, но когда открыл дверь, его встретила испуганная и неестественно бледная рожа Чижа, который стоял за порогом и смотрел на него тупыми серыми глазами. Всё ясно. Он всё слышал.

Юрген тут же схватил его за ворот куртки и притянул к себе.

— Только посмей хоть кому-нибудь вякнуть об этом разговоре. — Он брызнул слюной, и Чиж задрожал.

Жалкое зрелище. Они были почти в одной весовой категории — одинакового роста и комплекции. Однако Чиж всегда был самым жалким из всех в команде Юргена. Бельмо на глазу.

— Отставить, Соловей. — Сзади прозвучал суровый голос Кати.

Юрген обернулся. Технически он добился своей цели. Возможно, проклятый Чиж даже помог ему в этом, чего Юрген никогда не признает. Теперь Катя не отвертится — по-любому будет вынуждена объясняться. Хотя бы перед этим параноиком.

Юрген отпустил Чижа и выдохнул, посмотрев ей в глаза. Точнее, в один светло-голубой глаз, который не был скрыт повязкой. У Кати всё ещё не дрогнул ни один мускул на лице. Она даже не обращала внимания на Чижа, настолько он был ничтожным.

— Ты помнишь основной принцип нашей работы, — начала Катя лекцию строгим и хриплым голосом. — Подчиняйся приказам сверху и не оспаривай их. Думаешь, я бы пережила монолитное извержение двадцать лет назад, если бы врывалась к командиру подразделения по каждому глупому поводу? А слова типа «секретно» и «неразглашение» тебе ничего не говорят? Видимо, самому пора перечитать комиссарский регламент, раз не способен додуматься до некоторых вещей своей пустой головушкой.

— Но сучка сдохнет в этом мехе!!! — вскрикнул Юрген и согнул руки в локтях, растопырив пальцы.

Чиж отшатнулся в сторону и ударился о дверной наличник.

— Мы оба знаем, что не за «сучку» ты беспокоишься, Юрген, — спокойным голосом ответила Катя.

Её поведение ещё сильнее выводило из себя, но он изо всех сил попытался скопировать её повадки. Показать, что он тоже сильный, а не грёбаная истеричка. Она больше не посмеет сравнить его с отцом.

— У нас принято обращаться к пилотам по позывным, фрау Катя Зальцер, — со всей злобой прошипел он. — Если уж тыкаете меня рожей в регламент, то сами извольте исполнять все требования. А личные отношения оставьте дома.

Юрген пафосно развернулся и медленной походкой пошёл на выход, громко захлопнув за собой дверь. Он уже почти дошёл до конца коридора, когда его догнал Чиж и вручил обратно планшет.

— К-Катя просила передать, ты забыл… — нахмурив тонкие брови, промямлил он.

Юрген забрал планшет и снова резко схватил Чижа за грудки.

— Ещё раз повторю, если хоть кому-то расскажешь, особенно сучке Чибис…

Чиж помотал головой, и Юрген сразу отпустил его.

— Молодец. Гуляй.

Пришлось выполнять свою работу. Если Катя запрещает проявлять заботу о команде — значит, так и надо. Вот только обидно было, что она такого низкого мнения о нём. Старая стерва. Разве он не может искренне беспокоиться за жизнь подопечной?!

Не может. Юрген прекрасно знал, что она права. Сама же, сука, его таким воспитала.

Как бы ни хотелось поехать в Первый Корпус к Элеонор в архивы, чтобы выяснить всю правду о Чибис, Юрген всё равно был должен отработать день. Он вернулся в ангар ровно под конец обучающего кино. Иногда он поражался собственной пунктуальности.

Чибис оседлала стул, лениво облокотившись о спинку. Фильм она слушала вполуха, засматриваясь на мехов, стоявших поодаль от проектора. Зато Ворон сидел с ровной спиной, скрестив руки на груди, и всё глядел на экран с особым вниманием. Такое поведение заставило напрячься — реакция Чибис была по крайней мере естественной.

— Есть вопросы? — спросил Юрген, выключая проектор.

— Ощущение, будто я снова в школе, — усмехнулась Чибис и развернулась к нему вместе со стулом. — Так что, как у всех школьников: вопросов нет.

— Разве что вопрос, куда делся преподаватель, — ехидно подначил Ворон.

В его суровом низком голосе за километр слышалось высокомерие. Надо как-то усмирить птенчика.

Что бы сказала Катя? «Контракт с Комиссией подразумевает, что вы будете задавать вопросы по делу», что-нибудь в таком духе. И, как назло, этот ответ показался Юргену самым логичным. Но не самым выгодным.

— Ходил выяснять, — прошипел Юрген, — почему тебе, моя дорогая, предоставили сраный мех класса «Чибис».

Он с ухмылкой посмотрел в её ярко подведённые чёрным глаза. Пусть старая стерва Катя расплатится за своё упёртое молчание. Или, может, она специально позволила ему говорить? Почему не остановила, почему не приказала «ни слова не говори сучке о том, что она сдохнет?»

Юрген занервничал — меньше всего он хотел бездумно плясать под Катину дудку. Нужно сохранить статус вольной птицы. А для этого необходимо выяснить правду.

— С ним что-то не так? — удивлённо спросила Чибис.

Ворон молча сложил ладони в замок и, откинувшись назад, наблюдал за их беседой с неподдельным интересом. Ничего, Юрген и до него доберётся — как закончит с этой сучкой Чибис.

— О-о-о, милая, это не мех — это кусок дерьма. — Юрген не соврал, но лишил её подробностей.

Ему нравилось смотреть, как она мучается в догадках. Так вот что испытывает Катя, когда издевается над ним! Приятное чувство, опьяняющее. Эта девчонка Чибис выглядела как та, кто при желании легко переломает оппоненту все кости. Доминировать над такой женщиной — сплошное удовольствие.

— То есть — «кусок дерьма»? — спросила Чибис, сводя в сторону выкрашенные чёрной помадой губы. — Ммм… Несовременная модель? Мне понадобится пилотировать другой мех? Или что ты имеешь в виду?

Юрген отмахнулся. За него ответил Ворон, от чего он почувствовал прилив особой ненависти и отвращения к нему, какой чувствовал в Комиссии разве что к Беркуту; однако в случае Беркута, у такого отношения были объективные причины.

— Ты не изучала историю нашего отдела? — обратился Ворон к Чибис, явно специально игнорируя присутствие Юргена. — Все эти годы для исследований последствий извержения монолита в Комиссарумском карьере использовались от силы два-три меха. Только в этом году Комиссия срочно запустила программу по расширению штата сотрудников. Учитывая объём финансирования, выделяемый на подобные мероприятия Гегемоном и Советом Великих Графов, вполне логично предположить, что у нас возникнут проблемы с оборудованием. Когда я подписывал контракт, уже настроился на то, что придётся работать на морально устаревших машинах.

«Ну так сейчас и будешь пилотировать мех Чибис, раз настроился», — подумал Юрген, сжимая ладонь в кулак. — «Откуда этот сучёныш всё это знает?»

— Раз такой умненький, птенчик, может сам и проведёшь инструктаж? — выпалил Юрген. — А то я смотрю, слово «субординация» тебе незнакомо.

Ворон усмехнулся.

— Конечно, знакомо. — Он обратился к Чибис. — Соловей находится с нами на одной должности и не имеет высший ранг в комиссарском билете. Так что я счёл уместным поделиться важной информацией. — Ворон перевёл взгляд на Юргена. — Раз ты сам не хочешь рассказывать подробности. Только и всего.

Даже не поспоришь. Катя не приказывала им во всём подчиняться Юргену, не назначила его командиром на миссию, а лидером отряда он всегда сам себя провозглашал. Сегодня он лишь должен был показать им мехов. Как же раздражала осведомлённость Ворона, его дотошность, а главное, правота. Юргену нечем крыть этот козырь.

Оставалось только одно.

«У её меха нет антиэнтропийного слоя, — мысленно проговорил Юрген и прищурил глаза. — Мы не используем такие машины. Думаю, причины объяснять не нужно, сами додумаете, раз такие самостоятельные».

Ему не понравилось, как это прозвучало.

— Ладно. Молодец. — Юрген намеренно произнёс это «молодец» максимально язвительно. — А теперь хватит просирать время, перейдём к делу.

«Катя хочет, чтобы я с ними это обсудил. Раз она меня не остановила, то точно рассчитывает, что я так поступлю. Хер там плавал! Она меня не знает. Она не знает, как я воспользуюсь этим знанием. Посмотрим, что из этого будет. Кажется, произойдёт что-то интересное…»

Юрген потёр ладони и направился в центр ангара, туда, где стояли мехи. Чибис и Ворон последовали за ним.

***

Над монолитным карьером сгущались тучи, а сам он напоминал огромную чёрную воронку, спиралевидное отверстие внутри земной коры. Его полностью покрывали частицы неактивного монолита — пыли, поглощающей весь солнечный и искусственный свет. Издалека не виднелись даже кусачки серого грунта, не выделялись валуны всех форм и размеров, не было видно абсолютно ничего. Казалось, что нижние слои карьера заполнены чёрной жидкостью и у колодца этого нет дна. Конечно, это была оптическая иллюзия. Частое явление при плохой погоде — как будто сам монолит ненавидит пасмурное и холодное лето на севере Юстерии.

Юрген покинул «Соловья», когда Ворон и Чибис догнали его. Он оглянулся — три роскошных машины, похожие на трёх металлических птиц с поджатыми крыльями, стояли в ряд на фоне придорожного пустыря и тяжёлых, чернеющих туч. Каждый мех эстетически радовал глаз — даже странный орни-мехос класса «Чибис», с длинными антеннами неизвестного предназначения, торчащими возле кабины пилота. Он был заметно ниже и меньше, чем даже элегантный «Соловей». Если обычные мехи превышали высотой два метра, то «Чибис» казался чуть выше самого Юргена. Метр девяносто или ровно два? Нужно было подойти, чтобы точно прикинуть. Но он отошёл ещё дальше.

Сзади послышалось механическое жужжание, затем характерный щелчок и небольшой скрип. Чибис открыла кабину и выглянула наружу, явно собираясь спрыгнуть на землю и пойти за Юргеном. Он остановил её приподнятой ладонью.

— Тихо-тихо, дорогая. Лучше возьми пример с нашего послушного воронёнка и сиди смирно.

— Но ты не отдал приказ, — усмехнулась она ярко накрашенными губёхами.

«Приказ… О-о-о…»

Юргену польстила такая формулировка. Особенно после дерзости Ворона. Перехотел ли он делать с ней то, что планировал? О, будь он трижды проклят монолитной болезнью, конечно, нет.

Порыв ветра раздул края расстёгнутой куртки и растрепал его и без того лохматые волосы. Юрген потёр друг о друга ладони — не от холода, а от предвкушения отличного шоу. Чибис не смотрела на него — в этот момент она, как завороженная, пялилась в глубокую бездну монолитного карьера. Она слегка приоткрыла рот и повернулась к треугольному знаку, прибитому к столбу возле входа в первое кольцо.

Чёрным на жёлтом там был изображён перечёркнутый трикселион — символ с тремя равными спиралевидными лучами. Обычно парадоксологи запечатывают зоны парадоксов длинными лентами, прямо как полицейские помечают место преступления. Однако про монолитный карьер знали все жители Комиссарума, так что хватало и такого предупреждения.

— А тебе нужен приказ, чтобы не прыгать в карьер без специальной защиты? — Юрген дёрнул головой. — Ну, кто я такой, чтобы запрещать самоубийства.

Он едва сдержал смех, когда лицо её побледнело, а на шее напряглись мышцы. Ничего не ответив, Чибис вернулась в кабину меха. Юрген мысленно ликовал от ироничности ситуации.

«Наивная девчонка ещё ничего не знает. И как хорошо, что я не буду участвовать в этом убийственном эксперименте. Останусь сторонним наблюдателем. В этот раз никаких мутировавших пауков, вирусов и прочей хероты. Наконец-то я пойму, что чувствует Катя, когда отправляет нас на убой в эту выгребную яму. Прекрасно, просто прекрасно!»

Чувство власти придало ему сил, буквально окрылило. Приказав Чибис и Ворону ждать, Юрген лёгкой походкой отправился в диспетчерскую кабину, что стояла неподалёку. Кабина — буквально маленькая будка, как охранный пост, внутри которого сегодня никого не было. Юрген открыл её, прогремел связкой ключей и уронил задницу на крутящееся кресло диспетчера.

Из окна было видно только первые два кольца карьера — дальше угол обзора ограничивало местонахождение кабины. Никаких видеокамер внутри карьера, как и на самих мехах, конечно же, не было. Когда проектировали первые прототипы орни-мехос, инженеры ещё не знали, как создать стекло с антиэнтропийной защитой, поэтому в первых моделях использовали установленные снаружи меха камеры, которые транслировали на экран картинку в режиме реального времени.

Проект этот провалился. Как объясняли парадоксологи: «Монолит очень не любит, когда временем управляет кто-то, кроме его самого. Фото, как и видео, можно считать за управление временем — ведь мы запечетляем картинку в том виде, каком она присутствовала когда-то».

Юрген почему-то хорошо запомнил это объяснение, хотя оно казалось ему чушью собачьей. Слишком много логических несостыковок. Потому что камеры не должны ничего записывать — только транслировать на монитор внутри кабины. Если предположить, что дело было не в записях, а в том факте, что монолит может напрямую повреждать технику — факте давно известном, вообще-то…

Он застыл на мгновение — снова вспомнил и случай с пауками, и то, как отчаянно Чиж пытался доказать, что монолит способен заражать мехи через программное обеспечение. Если сложить этот пазл в общую картину, то получится, что через ПО монолит обходит антиэнтропийную защиту, получает от пилота меха энергию энтропии, и от этого образуется парадокс. Эта простая теория объясняла и вышедший из строя мех Чижа, что вернулся в своё прежнее состояние, как только его доставили на поверхность. Монолит буквально не оставил никакого следа своего воздействия! И тот парадокс с пауками…

Юрген увидел, как мех Чибис двигается к столбу с предупредительным знаком, быстро схватил рацию и, судя по тому, как резко мех отклонился назад и остановился, здорово напугал сучку своим голосом.

— Йо-о-о, это Соловей! — довольно крикнул он прямо в динамик рации. — Кто-то из птенчиков запомнил, как отвечать по радиосвязи?

В ответ тишина. Неужели они настолько тупые?

— Запомнил, — прозвучал спокойный бас Ворона.

Юрген расплылся в улыбке и развалился в кресле, откинув спинку чуть назад. Значит, тупая только девчонка. Что ж, так даже интереснее. Сейчас будет очень-очень весело!

Он предвкушал реакцию Ворона на то, что его напарница сдохнет в первый день совместной работы. Возможно ли такое? Конечно. Однако Юрген ожидал чего-то большего, чего-то мощного, в духе того нападения пауков. Как же, будь проклята вся Комиссия, было весело! Как ныл этот соплежуй Чиж, как истерично орал придурок Беркут. Их реакция — просто бесценна. Если сегодня произойдёт что-то хотя бы близкое тому случаю, он точно потратит остатки зарплаты на травку и проституток. Гори оно всё чёрным пламенем до белых угольков!

Права была Катя, Юргену совершенно плевать на жизнь Чибис. Пусть эта идиотка хоть из меха выпрыгнет прямо в карьер — главное, чтобы сальто сделала и приземлилась эффектно. Когда Юрген узнал про мех без защиты от заражения монолитом, он думал в первую очередь не о Чибис, а о себе. Ведь это ему придётся находиться в пороховой бочке с девкой-спичкой. Ну уж нет. А вот понаблюдать за этим со стороны — прекрасная идея.

Юрген гений, это точно. Не зря он практически руководит этим сраным отделом. Прямо сейчас ему предстояло взять бразды правления в свои руки.

— Короче, — начал он, не дожидаясь ответа Чибис, — сегодня мы проведём симуляцию реального задания. Лучший способ научить ребёнка плавать — бросить в воду. Так что… что сказать? Плывите, дети мои.

По радиосвязи послышались шумы. Снова ответил Ворон.

— Для начала сказал бы, куда плыть. Нам что, нужно просто пересечь предупредительный знак и войти в карьер?

Адекватный вопрос. Этот Ворон вообще слишком сообразительный. Юргена это злило.

— Да, идите и ждите дальнейших указаний по ходу, — ответил он в тон Ворону, так же мрачно и низко. Затем добавил в своей привычной язвительной манере: — Наша Чибис не может самостоятельно даже кнопку радиосвязи найти, сомневаюсь, что получится без подсказок.

— Я справлюсь! — резко ответила она и тут же выключилась.

Юрген скрестил руки.

Через стекло кабины диспетчера он всё ещё видел три меха на непропорционально тонких механических ногах — «птичьи» конечности смешно выглядели со стороны. Даже спустя годы.

Два меха начали движение в сторону первого кольца. Интересно было бы понаблюдать за ними поближе — Юрген даже подумывал запустить дрона с камерой, но замешкался. Возможно, скоро начнётся шторм. Ветер усиливался — это было заметно по колебанию антенн на мехе Чибис — одной лишь Верховной известно, нахрена туда их присобачили. Юрген даже думать об этом не хотел, но почему-то думал.

«Твою мать, была не была…»

Из шкафчика с инструментами он достал небольшой квадрокоптер, подключил его камеру к планшету, с помощью пульта управления поднял в небо и, когда беспилотник набрал нужную высоту, включил автопилот. Изображение с камеры сильно уводило в сторону порывами ветра, даже встроенный стабилизатор не справлялся с периодическим потряхиванием и широкими покачиваниями.

«Надеюсь, мы закончим миссию, пока его не снесёт…»

— Перешли в зону первого кольца, — профессионально холодно доложил Ворон.

— Умнички мои, — саркастично похвалил Юрген. — Вам сегодня будет дано простое задание. Для начала — спуститесь на седьмое кольцо и пройдите к участку А-3.

— Принято. Выдвигаемся.

Он начинал нравиться Юргену. По крайней мере, не тупит и не грубит в ответ, как это обычно делают два других его коллеги. Однако это был очередной сигнал — нужно не спускать с этого Ворона глаз. Если, конечно, он не подохнет сегодня от парадокса вместе с Чибис.

По плану это задание должен был выполнить сам Юрген, он не обязан перекидывать ответственность на новичков, которые проходят у него стажировку. Но ведь нигде не сказано, что он не мог так делать!

— Аномальный объект появился сегодня утром, — добавил он, держа рацию прямо возле рта, чтобы ребята точно могли насладиться его прекрасным голосом. — Так что хрен знает, есть ли там до сих пор что-то или нет. Как только доберётесь, просканируйте зону на активность энтропии.

— Разве энтропия может присутствовать в таком месте, как монолитный карьер? — спросила Чибис.

— Дорогая моя, — цокнул языком Юрген, — ходила ли ты вообще в школу? Тебе базовые понятия окружающего мира вообще не знакомы?

Он хотел закатить глаза, но его недовольство здесь никто не увидит, нет смысла рожи корчить. Ворон опять ответил за неё:

— В базовую юстерианскую программу изучение энтропии не входит. Возможно, тебе это не знакомо, Соловей, так как ты учился в закрытой гимназии, как и все дети высших сословий… — Небольшая пауза. — Но не будем сейчас об этом. Я лишь хотел попросить не понижать моральный дух коллег. Мы здесь всё-таки преследуем общую цель, так что в твоих же интересах работать эффективно.

Нашёлся, джентльмен херов. Похож на Беркута своим идиотским стремлением к максимальной эффективности и привычкой отлизывать каждой встречной бабе. Разве что Беркут не был бы так аккуратен в словах и без задней мысли обматерил бы Юргена, а потом получил бы ответочку — такого неудачника легко разозлить и унизить. Непробиваемость Ворона… пугала? Нет, не может быть.

— Ну так работай, а не языком чеши, — коротко ответил Юрген.

Ворон ничего не сказал. Он молча довёл мех до указанной зоны и дождался Чибис.

Юрген наблюдал за ними через экран планшета. Дополнительные карты были не нужны: чтобы понять, в какой зоне находятся два меха, ему достаточно взглянуть на трансляцию с высоты птичьего полёта. Совсем низко опустить дрон не получится — монолитный карьер будто накрывал невидимый купол. Конечно, никаких предписаний по поводу высоты полёта дронов не было, но раз парадокс может вывести технику из строя, лучше не рисковать.

— Начинаю сканирование зоны А-3 седьмого кольца, — безэмоционально доложил Ворон.

— Сканируй, — неформально ответил Юрген.

Пришлось подождать несколько минут.

— Значение энтропии в пределах нормы, — снова сообщил Ворон, как только завершил сканирование.

— Цифры мне точные назови.

— Колеблются от нуля целых восемнадцати сотых до нуля и трёх. Такие цифры можно и в городском парке увидеть. Везде, где оставили свой след живые люди или животные.

— Откуда ты знаешь? — Юрген наклонился вперёд к планшету, будто вместо двух цветных пятен на фоне черноты карьера он видел лицо Ворона.

— Ты сам включал нам обучающее кино. Хотя бы иногда нужно проверять, чему учишь стажёров.

«Пошёл ты нахер, умник…»

Юрген стиснул зубы и задумался, как бы испортить этому выскочке Ворону день.

— Значит так, — командным тоном начал он, — Ворон, просканируй все зоны седьмого кольца, начиная с А-1, заканчивая А-9.

— А мне что делать? — спросила Чибис.

«Можешь просто рядом с ним стоять и ждать, когда цифры превысят норму».

Не вариант. Нужно её чем-то занять.

— Иди в зону С-1 и сканируй там всё подряд, пока не наткнёшься на что-то подозрительное. Вообще плевать. Сообщишь мне, если увидишь цифры по верхней границе нормы.

Он закинул ноги на узкий стол, на котором стоял планшет. Юрген ожидал от Чибис поток глупых вопросов, вроде «а чему ровна верхняя граница нормы?» или «как включить сканер?», но она оказалась не такой тупой. Ну или побоялась показаться дурой, поэтому не спросила ни его, ни Ворона.

Со скуки Юрген достал телефон и принялся играть, параллельно краем глаза поглядывая на планшет, но следил скорее за тем, не сдул ли дрона ветер и не начался ли дождь, а не за подопечными. Время тянулось бесконечно и уныло, пока по радио снова не раздался голос Чибис.

— В зоне С-2 цифры выше тех, что назвал Ворон.

Очень странная формулировка, Юрген даже посмеялся.

— В следующий раз буду умолять Катю не брать в наш отдел нищенок с двумя классами образования, — съязвил он.

— Это было… очень неуместно. — Она защитила сама себя? Удивительно. Девчонка-то растёт.

— Уместно назвать командиру отряда точные значения эн-частиц, которые высветил твой сканер.

Чибис вздохнула и ответила коротко:

— Два.

— Чё два?

— Две целых и одна десятая.

— Цифры не колеблются?

— Сильно… это максимальное значение, которое я получила.

Ерунда. Конечно, этого достаточно, чтобы подвергнуть здоровье риску, но всё равно ерунда.

— Продолжай сканировать, — приказал Юрген.

Он наблюдал за тем, как мехи двигаются по часовой стрелке в сторону восьмого кольца. Медленно и уныло. Юрген успел откатать несколько матчей в мобильной игре, когда получил ответ от Чибис.

— Принято… — сказала она дрожащим голосом.

Самое странное, до этого никто ничего не говорил. Ворон молча продолжал делать свою работу. А вот мех Чибис, судя по изображению на планшете, развернулся и стремительным шагом направился вверх по дороге, к выходу на шестое кольцо.

— Эй, чего у тебя там принято? — прокричал Юрген. — Мы не закончили работу.

Дрон сильно дёрнуло в сторону. Ветер усилился.

— В смысле? — переспросила Чибис. — Ты мне только что сказал уходить скорее отсюда.

— Я ничего тебе не говорил. Ворон?

— Нет, Соловей, это точно был ты.

— Я ничего не слышал, — отозвался Ворон.

— Может, ты включил отдельный канал?.. — спросила Чибис.

Юрген чуть не прорычал от злобы, его терпение заканчивалось. Какой отдельный канал, если они все подключены к одной радиоволне? Ладно, на её незнание можно закрыть глаза. Поражало то, что она услышала приказ, которого не было. Либо у неё глюки, как у Чижа, либо всё-таки словила парадокс. Как-то слишком быстро. Слишком неестественно. Что-то тут было не так.

— Ничего, — спокойно ответил Юрген. — Продолжай работу и ориентируйся на Ворона. Ворон, есть продвижение?

— Заканчиваю с зоной А-6… Твою мать!..

— Чего?

Юрген усмехнулся. Впервые услышал, как Ворон потерял невозмутимость. Не такой уж птенчик, оказывается, непробиваемый. Однако оборона пробилась буквально на мгновение, он прокашлялся и невероятно спокойным голосом пояснил:

— Под землёй, возможно, есть аномальный объект. Цифры на сканере двузначные, постоянно меняются.

— Нужно настроить сканер, — сказал Юрген, — но этому я потом научу. Пока насрать.

— Что делать дальше?

Юрген хрустнул шеей. По плану нужно было достать на седьмом кольце монолитный объект, и пусть зона немного изменилась, в целом миссия шла отлично. Почему эти двое так беспокоятся?

— Опиши, что ты видишь, — попросил он Ворона. — С дрона ваш карьер выглядит как сплошная кучка дерьма, я сейчас глаза сломаю.

— Ничего толком не вижу, чернота почти сплошная.

— Ну а что ты ожидал?

Юрген стиснул зубы. Он не знал быстрый способ объяснить, как ориентироваться там, где монолит поглощает лучи любого света. Чиж и Беркут, которых он, конечно, презирал, хотя бы не нуждаются в скоростном обучении и схватывают всё на лету. Внезапно Юрген осознал, что не хочет никаких новых людей в своём отряде. Ладно, Ласточка — исключение. Чибис и Ворона перетерпит. Но больше никого не надо, пожалуйста.

— Соловей, Ворон?.. — позвала их Чибис.

Она уже вернулась обратно на позицию, остановив мех в нескольких метрах от Ворона.

— Я только что слышала женский голос, — сказала она. — Как будто кто-то кричал.

— Никто не кричал, — ответил Юрген. — Забей, это может быть парадокс.

— Реально? — переспросил Ворон, уличив Юргена на лжи.

Хотя он не то чтобы врал. Внутри защищённого меха не может быть никаких парадоксов.

— Может-может. Давайте уже работать. Ворон, проверь ногой поверхность, на которой стоишь.

— Прямо ногой?!

— Ага. Через кинсистему ты должен почувствовать, есть ли изменения в почве.

Юрген ожидал дополнительные вопросы, но ничего не последовало. Мех Ворона начал движение вокруг своей оси. Маленькими шажками он прошёлся по месту, где предположительно находился аномальный объект.

— Земля здесь ощущается по-другому, — доложил Ворон.

— Говорил же, — ответил Юрген.

— Но я точно не могу сказать, что именно не так. Чувствую небольшое возвышение. Как будто горка.

Он не мог её увидеть из-за особенности монолита поглощать свет. Хорошо, что место быстро нашлось. Юрген был уверен на девяносто процентов, что объект именно там, под землёй.

— Раскапывай, — разрешил он. — Помнишь, как активировать в мехе ковш?

— Помню.

— Я могу помочь, — встряла Чибис.

— Валяй, — ответил Юрген, внимательно глядя на экран.

Дрон несколько раз качнуло ветром. Когда картинка стабилизировалась, едва можно было разглядеть, как два меха разрывают землю. Но что конкретно происходит — непонятно. Слишком низкое разрешение, слишком высоко в небе камера.

Юрген взял пульт управления и слегка спустил дрона, после чего беспилотник начало сильнее шатать из стороны в сторону, зато получилось разглядеть происходящее на седьмом кольце.

Чибис и Ворон раскапывали что-то… круглое?

— Твою мать… — сказал Ворон. Его ковш на мгновение замер в воздухе. — Тут что-то твёрдое.

— Насколько твёрдое?

— Похоже на человеческое тело.

«Человеческое тело?.. — подумал Юрген. — Труп или манекен… Учитывая, как часто мы находили манекены, заряженные монолитом… Хотя не раскапывали их на дне карьера, обычно их приносили парадоксологи. О, скверна, становится интереснее…»

Чибис прекратила копать, её мех отшатнулся назад.

— Вы серьёзно? — спросила она неуверенно.

Конечно, она была напугана. Сначала услышать какие-то голоса, потом откапывать человека. Слишком много потрясений для столь юной девицы. Юрген, конечно, не сочувствовал ей. Скорее довольствовался тем, как припугнул её. Неужели девчонку совсем не готовили к тому, что здесь творится?

— Возможно — манекен, монолит их почему-то любит. — Юрген не соврал, но такой ответ ему казался беспроигрышным. Если объект действительно окажется манекеном — покажет свой авторитет и опыт. Если объект окажется трупом…

— Я вижу руку, — сообщил Ворон.

Юрген вгляделся в экран планшета. Действительно, из-под земли торчала почти белая — не считая грязи — рука. Обычная, человеческая, с пятью пальцами.

— Копай ниже. И осторожнее, — указал он.

Ворон продолжил копать. Мех закрывал обзор, и Юрген не смог сбалансировать дрон так, чтобы увидеть сам труп. Ветер становился сильнее и сильнее, камеру шатало во все стороны. Единственным разумным решением было вернуть беспилотник обратно в диспетчерскую, но любопытство брало верх. Юрген жаждал увидеть труп.

— Это — женщина… — доложил Ворон. — Очень хрупкое тело. Никаких следов разложения, будто её зарыли недавно.

— Молодец, юный детектив, — саркастично похвалил Юрген. — Но напомню, мы имеем дело с пространственно-временным парадоксом. Ему плевать на наши законы. И никто её здесь не зарывал. Возможно, она умерла от того, что её закинуло сюда. Или ещё жива. Достань её, короче, узнаешь.

— Жива?..

Эта мысль явно не даст ему покоя.

— Как достать?.. — продолжил Ворон.

— На приборной панели активируй хваталку… как она называется… подъёмный кран, вот.

— Понял.

Ворон сделал всё верно. Он с лёгкостью достал труп на поверхность. И ровно в тот момент, когда камера должна была показать его, дрон вырубился. Просто — пуф — чёрный экран. Юрген едва сдержал порыв выругаться матом — сам виноват, этого стоило ожидать, но сейчас было не до этого.

— Что-то упало с неба… — мимолётно заметил Ворон.

— Мой коптер. Его уже не спасти. Плевать. Чё там с женщиной?

— Похоже, мертва… Она очень худая, возраст сложно определить, на вид лет шестнадцать минимум. Очень, очень худая, почти скелет.

Юрген хотел предложить проверить, жива ли она, через сканер эн-частиц и биометрии, но вспомнил, что таким трюком можно воспользоваться лишь на поверхности — общий фон монолитного карьера исказит результаты.

— Закинь её в свой ковш и тащи на поверхность. Только там мы сможем выяснить что-то. Я вызову медиков. Ты иди, иди.

Конечно, никаких медиков Юрген вызывать не собирался.

— Принято, — коротко ответил Ворон.

Судя по звукам, он действительно выполнил приказ. Чудесно.

И пока Ворон вытаскивал из карьера трупешник, Юрген вылетел из диспетчерской кабины, захватив с собой лишь мобильный телефон и рацию. Сильнейший порыв ветра чуть не снёс с ног, и Юргену пришлось пробежать пару шагов, чтобы удержать равновесие. Тучи стали совсем-совсем чёрными. Да уж, вот и кончилось лето.

«Надеюсь, Ворон достанет дохлячку до того, как польёт ливень…»

Юрген стремительным шагом подбежал к обрыву карьера и остановился возле треугольного предупредительного знака. Юрген почувствовал резкий прилив адреналина в крови, сердцебиение участилось, очень кайфово, так что даже если сейчас ветер сдует его и уронит на дно монолитного карьера — он не будет жалеть ни о чём.

Ворон с трупом девушки тем временем поднимался по пятому кольцу. Быстрый парень, однако, хорошо освоился. Даже слишком оперативно. Только одно бросилось Юргену в глаза — мех Чибис стоял на месте.

— Йо-о, Чибис, ты там сдохла что ли?.. — проголосил он в рацию.

В ответ раздались лишь помехи. Показалось, что послышались всхлипы. Возможно, показалось. Всё-таки он стоял на краю, одной ногой в первом кольце карьера.

Ворон тоже остановился.

— Чибис, тебе нужна помощь? — спросил он. — Что случилось?

Нашёлся, мамкин джентльмен.

— Поднимайся скорее, с Чибис потом разберёмся. Ничего не случится.

— Знаю я, как ты разбираешься, Соловей. Мне не нравится, как ты обращаешься с людьми. Будто мы все и не люди, а просто позывные.

— Тебе не за благородство деньги платят. Есть тут один такой благородный, подружитесь потом, это уж точно. — Юрген уже не в первый раз за день вспомнил Беркута. Как же раздражает. — Ну так что, Чибис? Живая?

— Я… Я не знаю… — дрожащим голосом ответила она.

— В смысле не знаешь? Поднимайся на поверхность.

— Я… не…

— Опять слышала голоса в голове? — Юрген усмехнулся.

— Нет… Этот… Этот труп… В-вы вряд ли сможете поверить, но…

— Что?.. — Ворон насторожился, но продолжал подниматься.

— Это — я.

***

ЭТО БЫЛА Я…

Александра «Чибис» Гольд

ЭЛЕОНОР

В уютном и тёплом кафе играла тихая музыка и почти не было посетителей. За окном полдень, разгар рабочей недели, но Комиссия работает по другому графику.

Молодой официант с едва проступающей бородкой явно смутился, когда принимал у них заказ. Элеонор могла лишь гадать — то ли парнишка постеснялся, то ли догадался, что обе они — уважаемые комиссáрин. Не важно. Главное, что им принесли закуску и оставили в покое. Алексис почти сразу съела свой чизкейк, почти не насладившись вкусом.

— Я думала, ты на спортивной диете, — сказала Элеонор, пытаясь хоть как-то сгладить напряжение отвлечённой темой.

— Уже плевать… — промычала Алексис.

Она отодвинула пустое блюдце и высокий стакан с недопитым соком, чтобы грубо упасть локтями на стол и схватиться за голову, запутав пальцы в коротких чёрных волосах. Было больно смотреть ей в глаза — они выражали отчаяние и безнадёжность. Чувства, знакомые Элеонор не понаслышке. Впрочем, она никому об этом не рассказывала.

— Не хочешь прогуляться по городу? — спросила она. — Последний день лета всё-таки, и погода очень хорошая…

Элеонор нервничала — беседы на отвлечённые темы вроде погоды, новостей и кулинарных предпочтений всегда казались ей утомительными. Алексис напряглась и подняла взгляд. Брови её скривились «домиком».

— Прости, Элли, я всё не могу перестать думать об этом. — Алексис уронила руки на стол.

Элеонор накрыла её ладонь своей.

— Можешь рассказать мне, может, тебе от этого станет легче? Иногда не стоит всё держать в себе. Расскажешь — отпустит.

— Говоришь прямо как доктор Фау, — улыбнулась Алексис.

— Кто это?

— Мой психолог. Он говорит, что моя привычка всё держать в себе доводит меня до нервного состояния. Мол, мне стоит больше открываться людям. Но ведь мне до Комиссии и открываться было некому. А сейчас, знаешь, самое логичное решение — уйти отсюда. А я не могу. Я только обрела нормальную жизнь, это нелепо, вот так всё оборвать…

— Зачем обрывать?.. — Элеонор замешкалась и убрала руку. — Конечно, ты можешь не говорить…

Алексис вообще могла ничего не рассказывать. Элеонор — работница архивов. Она всё равно всё узнает рано или поздно, разве что с опозданием. Вот только лично рассказанная история отличалась от сухого отчёта для документов. Алексис давно призналась, что юношество провела без подруг. Хотелось показать ей настоящую, искреннюю дружбу, ведь доверие и взаимовыручка — основа человечности.

Элеонор, конечно, всегда чувствовала себя той, кому не стоит доверять. Из-за своей «сверхспособности», как это ещё называли «таланта» или «дара», она запоминала абсолютно всё. Каждую деталь, каждую подробность из жизни того или иного человека. Когда она была маленькая, эта феноменальная память просто сводила её с ума. Будучи неглупой девочкой, она сама понимала, что в будущем это принесёт ей немало проблем: чем дольше живёт, тем больше помнит, а вместе с этим перегружает мозг лишней информацией.

Ещё до работы в реальном архиве, Элеонор придумала в своей голове архив воображаемый. Конечно, ничего общего с серверной комнатой Отдела Генеалогии Комиссии этот архив не имел. Это была комната с десятками тысяч шкафов, где каждый ящик пронумерован и разделён по алфавиту. Элеонор видела эту картинку, только когда закрывала глаза, а получала доступ к нужной информации, только когда мысленно подходила и открывала определённый ящик и находила в нём документ.

В воображаемом документе хранилась вся информация о нужном человеке. Иногда случайная ассоциация приводила к нужной ячейке выдуманного архива. Мелкая вспышка «доктор Фау» привела её к юстерианцам, рождённым сорок пять лет назад. Перед глазами возникло досье на имя некого Виктора Фолькмера.

Женат, двое детей: мальчику — девять, девочке — пять. Женился десять лет назад, после второго обращения в Отдел по Распределению Браков. Жена — Берта Фолькмер-Зоммеркальт, сорок лет, преподаёт в Комиссарумском Техническом Лицее. Что Виктор, что Берта — оба представители нижней прослойки верхней касты по юстерианской идентификационной системе.

Первый раз Виктор Фолькмер обращался в Отдел по Распределению Браков двадцать пять лет назад с просьбой зарегистрировать брак с Матильдой Гольд-Эрнст, представительницей нижней прослойки средней касты, вышедшей по распределению за Феликса Гольда, который позже погиб во время извержения монолита двадцать лет назад…

— Эм, Элли?..

Голос Алексис вернул Элеонор в реальность и вынудил стыдливо опустить взгляд.

— Прости, я просто задумалась… — неловко объяснилась она.

— О чём? — спросила Алексис.

Ни за что на свете она не скажет правду. Дело не столько в том, что Элеонор задумалась о биологическом отце Алексис — хотя это тоже ужасно неловко. Она думала о том, как несправедлива современная юстерианская система. Деление на касты очень сильно ограничивает возможности людей. Юстерия как бы говорит: со дна тебя никто не вытащит, даже на удачную партию не надейся. Разве что если это не будет кому-то выгодно. Сколько она знала случаев, когда содержание идентификационных карт поправлялось, за деньги или по приказу кого-то сверху…

— Да о ерунде… — отмахнулась Элеонор. — Ты права в целом, Комиссию покинуть не так-то просто. Им даже не нужно заключать пожизненный контракт, чтобы сделать сотрудников рабами. Честно, я сама даже не представляю, чем бы занималась, если бы вот, допустим, завтра уволилась…

— Я и не уволюсь. Просто… — Алексис защурила глаза и помотала головой. — Я не знаю. Правда, не знаю… Наша миссия, парадоксы… Ты, наверное, ничего не понимаешь. Лучше начать сначала. Пару дней назад, когда мы с Вороном первый раз спустились в монолитный карьер, я столкнулась с очень жутким парадоксом. Я начала слышать чужие голоса, в том числе голос Соловья — он тогда был с нами — и Ворона. Но они ничего не говорили в этот момент. А голоса… точно были их, но неискажённые, будто не через радио, а откуда-то издалека. Я не сразу сообразила, но потом начала отличать иллюзию от реальности. Среди голосов были незнакомые, например, голос Ласточки. Я уже потом познакомилась с ней, после миссии…

— Вот как… — сказала Элеонор, чтобы как-то заполнить тишину, когда Алексис замолчала. — Для парадокса это, вроде, нормально. Учитывая, что вы все работаете на этом карьере… Эмилия бы дала более точное объяснение этому феномену.

— А я говорила с ней после инцидента, — чуть оживилась Алексис. — Да, всё так, как ты описала. Вполне вероятно, что монолит, как говорит Эми, «напитался» нашей энтропией, поэтому создал такую иллюзию. И всё равно… это было жутко. Я готовилась к такому. Голоса кричали что-то типа «беги!» и «спасайся!», звали друг друга, как будто произошло что-то ужасное. Прости, не хочу вспоминать.

— Не извиняйся! Всё нормально.

— Но, знаешь, если про голоса можно просто забыть, просто не думать об этом… Кое о чём я не могу перестать думать никак.

— Что такое?

— Когда мы достали аномальный объект из-под земли, это был мой труп.

Элеонор отшатнулась к спинке стула. По телу резко пробежал неприятный холодок. Может, ослышалась?

— Труп?..

— Парни не поняли. Я рассказала Соловью, он не поверил, что это я. Ну, не осуждаю его. То была я из прошлого… до того, как мне предложили участие в эксперименте. Если бы у меня была фотография… Да ты бы тоже меня не узнала.

— Юрген мог и соврать, — заметила Элеонор. — Я сама часто не понимаю, что у него в голове. Никакие архивы тут не помогают.

Она почувствовала, что невольно улыбается, выпрямила плечи и постаралась сохранить серьёзный тон, чтобы не обидеть подругу. Похоже, напрасно опасалась. Алексис помотала головой.

— Да это неважно. Просто к тому, что выглядела я ужасно. Но это точно была я из прошлого. Стопроцентно.

— Ох, Алексис…

Элеонор сжала кулачки, чтобы хоть как-то сдержать эмоции. Она ненавидела другую свою особенность — умение сопереживать, полностью погружаться в чувства собеседника. Всё бы ничего, если бы Элеонор умела этой способностью пользоваться, хотя бы поддержать, сказать то, что хочет услышать человек. Было бы здорово, если бы она могла вот так зайти в воображаемый архив и открыть слова, подходящие в той или иной ситуации. Но в её выдуманном архиве находились только сухие данные и информация. Никаких слов поддержки и утешения.

Так тяжело подбирать эти слова… Каждый раз такое…

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — только и смогла спросить Элеонор.

Как будто не очевидно! Она чувствовала эту боль и растерянность. По щеке Алексис прокатилась капля, оставляя чёрный след от размазавшейся туши.

— Хреново. — Алексис пожала плечами. — Я боюсь, что это дурной знак. Что случится что-то плохое. Думаешь, глупо, да?

Элеонор замерла, так и не найдя нужных слов. Алексис посмотрела на своё отражение и приподнялась с места.

— Не думаю… — запоздало ответила Элеонор. — Ты рассказала свои опасения руководству? Хотя бы Кате Зальцер? То есть… Я не верю, конечно, ни в какие суеверия, но этот парадокс может означать что-то ещё. Пусть эксперты разберутся в этом… Алексис?

Она посмотрела на Элеонор сверху вниз.

— Прости, нужно отойти, лицо поправить.

— У тебя есть косметика?

Алексис помотала головой. Элеонор от её общества чувствовала себя… странно? Обычно это она — дурнушка. Обычно ей приходится постоянно извиняться и вести себя неловко. Алексис вела себя уверенно в компании Эми и Скай, и Элеонор завидовала этой уверенности. Никогда бы не подумала, что столь смелая и сильная девушка может вести себя так уязвимо.

Элеонор часто ловила себя на мысли, что Эми и Скай смотрят на неё свысока, что она ставит их в неловкое положение, что им может быть стыдно. Теперь, оказавшись на месте своих старых подруг, она поняла — никакая она не обуза, а люди, которые хотят помочь, делают это искренне. И сейчас она искренне пыталась поддержать Алексис, хоть получалось плохо.

— Д-да. — Элеонор порылась в рюкзаке и достала оттуда косметичку. — Возьми. Правда, она отличается от той, которой пользуется Эми, н-но… вот…

Алексис ушла в уборную, и Элеонор осталась одна, допивать свой сладкий напиток и смотреть в окно.

На улицах Комиссарума было безлюдно. Странно, что даже детей не бегало вокруг — обычно перед началом учебного года школьники как раз активизируются и заполняют все кафе, парки и магазины. Да и погода хорошая — только ветер колышет деревья да вдалеке виднеется большое серое облако. С утра его не было. Откуда?

Точно не права Алексис. Подобно природе, которой не нужны никакие предзнаменования, чтобы устроить бурю, парадоксу не нужно предупреждать людей. Но, может, они ошибаются? Никто не верил Вальфрейе Нойманн, когда она двадцать лет назад говорила об извержении монолита. Не повторяет ли Алексис Гольд её судьбу?

От этой мысли у Элеонор пробежались мурашки, и она переключила своё внимание на молодого официанта, что старательно протирал столы в дальнем углу кафе. Жизнь продолжается. Иррациональное нужно держать в дальнем ящике архива.

Иначе с ума сойдёшь.

ЧИЖ. Неизбежное

Осенними ночами в Комиссаруме особенно холодно. Клаус привык вставать рано даже в выходные, однако сегодня он отдал бы всё, лишь бы не покидать квартиру. Катя позвонила в пять утра, сказала взять такси до Третьего Корпуса. Такие приказы не обсуждаются, условия прописаны в контракте: если Комиссия обнаружит значительную активность парадокса на монолитном карьере, любого мехвода могут вызвать хоть посреди ночи, так как пространственно-временные аномалии не любят ждать. Вот только почему именно он? Почему не Беркут или Соловей?

Клаус чувствовал — что-то не так. В этот раз чувство не было вызвано простой паранойей — с ней ему прекрасно помогла разобраться незаменимая Паулина Керенхофф, к которой он теперь каждые выходные заглядывал на работу. Дыхательные гимнастики, медитации, прочая ерунда — всё это помогло с тревогой. Но когда Клаус вышел на улицу, ледяной воздух обжёг лицо, заставив проснуться и осознать, что это не просто тревога. Он знал, что что-то не так.

Весь район окутал густой тёмно-серый туман. Белые ночи уже прошли, солнце ещё не встало, так что не удивительно, что дороги почти не было видно — только тьма и тусклые огни фонарей. Нет привычных очертаний бараков, накрывающих друг друга как слоёное тесто. Не видно бесконечных пристроек и проводов электропередач. Только жирная тьма, которая чернела по мере движения автомобиля по колдобинам и выбоинам пригородной трассы.

Дышать становилось тяжелее, будто влажный и морозный воздух приближающейся зимы прочно обосновался в лёгких. Это был не приступ панической атаки, хотя Клаус ловил себя на мысли, что хочет выбраться скорее из такси и бежать. Домой, обратно домой, под тёплое одеяло. Леденящий поток процарапал ему нос и глотку, спустился вниз по позвоночнику и отозвался лёгкой дрожью. Клаус будто вдохнул в себя этот проклятый чёрный туман и опять почувствовал тоскливое, щемящее одиночество. Может, и нет никакого тумана? Может, ему опять никто не поверит?

Машина остановилась прямо у парадного входа в Третий Корпус. Клаус быстро вышел и по старой привычке зашагал по пологой лестнице, задумчиво глядя под ноги. Открыв дверь, он замер. Он оглянулся через плечо: такси уже скрылось во тьме тумана. Не было видно даже огней фар. Ничего. Что странно — таксист во время поездки даже не упомянул про аномальную погоду. Вообще ни слова не произнёс.

А был ли в этом такси водитель?

— Дверь закрой, сдует. — Сзади послышался голос Беркута, и крепкая рука утянула Клауса в коридор, заставив захлопнуть входную дверь.

Беркут выглядел неопрятно. Хотя и раньше его нельзя было назвать самым ухоженным красавчиком Комиссии, но сейчас небрежность бросалась в глаза: небритое лицо, взлохмаченные волосы, сильно мятая одежда… Вряд ли он хотел оказаться здесь в столь ранний час.

— Е-есть кофе?.. — неуверенно спросил Клаус.

Самый нелепый вопрос, который можно задать.

— Можешь сделать, пока мы все собираемся. Ждём только Соловья. Зная его… Успеешь, короче.

Беркут подтолкнул Клауса в спину, и тот по инерции зашагал вдоль по коридору, в сектор исследовательского отдела. По всему телу разлилось приятное тепло — облегчение, что он здесь не один. Волшебным пинком под пятую точку вселилась уверенность и развеялись тревоги. Удивительно. Нужно будет рассказать об этом Паулине, хотя она опять начнёт настаивать, чтобы Клаус наладил отношения с коллегами и хотя бы предложил Беркуту выпить за свой счёт после рабочего дня. Хороший парень всё-таки…

В комнате отдыха их ждали Ласточка, Чибис и Ворон. Как только Клаус увидел всех мехводов отдела в полном составе, он резко обернулся к Беркуту, как к главному «старичку».

— Почему?.. — начал он, но Беркут сухо парировал.

— Приказ Кати. Там нашли что-то важное, скоро узнаем, в чём дело. Пока сидим тихо.

— Ох, Великий… — выдохнул Клаус.

Ласточка вскочила с места, крепко схватившись обеими руками за пустую кружку, подаренную Соловьём. Кофе пила лишь она. Чибис развалилась на диване, скрестив ноги и натянув на лицо воодушевляющую улыбку, которой она безмолвно поприветствовала Клауса. Ворон стоял рядом, равнодушно глядя в окно, где из-за тумана ничего нельзя было разглядеть, но смотрел он с таким осмысленным видом, будто мог видеть насквозь…

— Я сейчас пойду себе налью, тебе заодно налью тогда, — протараторила Ласточка.

— Воу-воу-воу! — Чибис остановила её ладонью. — Подруга, у тебя же давление подскочит. Третья кружка уже.

— Ну я рано вставать не привыкла, — нахмурилась Ласточка. — Не хочу отрубиться прямо во время миссии. Пожалуйста, Чиж, можно я сделаю тебе кофе? У меня сейчас режим шиложопа, простите.

Даже на каменном лице Ворона мелькнула слабая улыбка.

— Ладно… — смущённо промямлил Клаус и присел возле Чибис. — Спасибо.

— А вообще, и правда, почему нас созвали прямо всех-всех? — Чибис уверенно задала вопрос, взглядом провожая Ласточку на кухню. — Ну в смысле… это что-то серьёзное? Пилотов раньше собирали вот так всех вместе?

Хорошие уточнения. Клаус работал в Комиссии давно, но постеснялся бы такое спрашивать. Ответа у него, конечно, не было. Обычно они работали по одному. Первый раз, когда их заставили работать втроём, произошёл совсем недавно. Вспоминать об этом не хотелось больше всего.

Беркут развёл руками.

— Мы вообще только недавно начали работать друг с другом, и штат у нас расширился с вашим приходом. Соловей здесь самый давний. А до нас с Чижом было два других парня, их уволили. Почему — не интересовался.

— О… А вы с Соловьём друзья? — спросила Чибис с детским любопытством.

У Клауса внутри всё перевернулось.

— Типа того, — ответил Беркут.

И не то чтобы сложно было представить, что кто-то во всей Юстерии может назвать Соловья своим другом. Просто Клаус вновь ощутил холодное чувство одиночества и собственной неполноценности. За месяцы работы с этими людьми он не мог даже имён их назвать, а они, в свою очередь, вряд ли помнили его. Он был невидимым и не имел никакого значения в жизни других. И сейчас казалось, это невозможно исправить. Их стало слишком много — Ласточка и Чибис обе по-женски талантливо выстраивали взаимоотношения, а Ворон, похоже, комфортно себя чувствовал, сливаясь с окружением. У Клауса не было ничего, что могло бы очаровать — ни харизмы, ни загадочности. Он просто никакой.

Это нормально. Но почему вдруг это стало так… обидно?

— Держи, Чиж. — Ласточка вернулась с кухни, и от чашки, которую она принесла, по всей комнате разнёсся насыщенный аромат подслащённого сливками кофе. — Может, закусок ещё принести?

Клаус неловко помотал головой и ещё раз поблагодарил её. В этот момент Чибис вставила:

— Ласточка такая клёвая, даже завидую её парню.

Тишина. Почему вдруг повисло неловкое молчание? Беркут нахмурился, как будто знал что-то, а Ласточка неловко заулыбалась сквозь зубы, как делают, когда не желают обидеть. Чибис удивлённо вскинула бровь. В чём дело? Неужели этой фразой она намекнула на свои предпочтения? Конечно, Чибис любому мужику фору даст, но…

Вдруг Клаусу стало тепло. То ли кофе согрело, то ли осознание, что он не один во всём отряде такой неловкий и нелепый дурачок. Чувство единения успокаивало. Может, чем больше людей, тем лучше? Увеличивается шанс подружиться с кем-нибудь. Он никогда не смотрел на мир под таким углом, и это осознание… вдохновляло?

— Нас вызвали всех, чтобы увеличить эффективность работы, — прервал тишину Ворон. — Аномальные объекты могут появляться с невероятной скоростью и так же быстро исчезать. Никаких тайн и загадок тут нет — Комиссия много потеряла из-за вот этого принципа «один мех — один рабочий день» и из-за штата сотрудников в три пилота.

Клаус посмотрел на Беркута, прежде чем тот отреагировал.

— Откуда так осведомлён? — Беркут задал прямой вопрос, в его духе.

— Изучаю любую информацию, которая есть в открытом доступе, только и всего.

— Вау… — поддержала беседу Ласточка. — Это впечатляет.

— Интересно, с чего это у нас такой ответственный тип завёлся? — Беркут шагнул к Ворону.

Вспомнились подколы Соловья, мол, Беркут не любит, когда кто-то забирает звание «работник месяца». Хотя настороженность Ворона вызывала у Клауса уважение, человек, появившийся буквально из ниоткуда, который всё время стоит в стороне и всё про всё знает, не может не вызывать подозрений. Слишком это… странно. Особенно для отдела, куда нанимают таких неудачников, как Беркут или сам Клаус.

Хотя он иногда задумывался, может, всё это не просто так? Может, не случайно судьба свела вместе таких несчастных и обездоленных? Конечно, этой теории не находилось никакого обоснования.

Ворон так ничего и не ответил на выпад Беркута.

— Меня не смущает, что они созвали всех нас прямо сейчас, — отстранённо произнёс Ворон, глядя вдаль. — Меня больше напрягает, не связаны ли вспышки аномалий на карьере с этим чёрным туманом?

Клаус осмелился посмотреть в окно и тут же пожалел об этом. Увиденное поразило его до скрежета в зубах.

Туман, лишивший цвета и без того унылую природу Комиссарума, внизу практически полностью почернел и напоминал дым от пожара. Он был неравномерным и окутывал землю невнятными пятнами. На мгновение Клаус подумал, что неподалёку действительно могло что-то загореться, но он быстро отогнал эту мысль — о возгорании их бы уведомили. Тогда… что это? Оптическая иллюзия? Авария и утечка каких-то опасных веществ? Может, монолит?

— Нечего гадать, связаны, — уверенно ответил Беркут. — Монолит разбушевался, вот и получили парадокс.

Что значит — разбушевался? Клаус хотел спросить, но горло опять будто заморозило. Он прокашлялся.

— Может ли это быть… — промямлил он, — второе извержение?..

Клаус сразу же пожалел, что спросил это. Все присутствующие обернулись в его сторону. На него смотрели, как на ненормального, и в этот раз он точно убедился, что взболтнул лишнего.

— Заткнись, Чиж, — сказал Беркут. — И не наводи лишний раз суету. Будь угроза извержения, нас бы здесь не было.

— Логично, — согласился Ворон.

Недолго им пришлось сидеть в режиме ожидания — Соловей пришёл к ним вместе с Катей.

— Мои птенчики уже в сборе, — сказала она, элегантно поправив прядь светлых волос и блеснуть единственным не скрытым повязкой глазом. — Советую вам одеться потеплее.

«И это всё, что она скажет? — подумал Клаус. — Никаких инструкций, объяснений, ничего?…»

Чибис стащила со спинки дивана серый свитер и, зевая, надела его, а Ласточка застегнула куртку и бодро направилась к выходу.

— Вам бы её энтузиазм, — сказал Соловей, ухмыльнувшись в сторону остальных коллег.

Ласточка мимолётно обернулась с улыбкой на лице.

— Я так понимаю приказы нам будут отдавать на месте? — поинтересовался Ворон.

— Толком вам там и нечего приказывать, — ответила Катя. — Соловей скажет, какие зоны кто расчищает. Пока всё.

— Принято.

И он последовал за Ласточкой и Соловьём. Катя оставалась в комнате и следила своим хитрым глазом, будто специально хотела убедиться, что все они незамедлительно отправятся на карьер. Чибис протянула Клаусу ладонь.

— Идём! — бодро сказала она, широко улыбнувшись.

Почему она вдруг стала так добра к нему? Может, тоже почувствовала эту неловкую связь? Клаус не стал брать её за руку, сам поднялся с места. Он заметил, когда уходил, как Беркут подошёл вплотную к Кате и что-то прошептал на ухо. Ответ расслышать тоже не удалось, но всё это показалось странным. Впрочем, сегодня день странностей.

«Как бы сказала Паулина? Не бери в голову…»

Последние время он часто думает о ней. Да в пекло всё. Клаус твёрдо решил после работы написать Паулине. В этот раз они должны встретиться не в рамках групповых занятий по дыхательной гимнастике. Куда он её поведёт — вопрос хороший. Но Клаус больше не навязывал себе дурацких мыслей. Пора начать жить без этого. Пусть хоть весь мир окутает чёрная скверна — ему есть, к чему стремиться и ради кого бороться.

***

Когда под ногами задрожала земля, Клаус вновь потерял уверенность. Он находился внутри своего «Чижа», поэтому должен был чувствовать себя спокойно, но в памяти постоянно всплывали те ужасные воспоминания, которые он всё это время подавлял.

«Скорее бы это закончилось…»

Ему отдали восьмое кольцо — не так уж глубоко, той же троице новичков и Беркуту повезло меньше. Клаус не хотел о них думать — и так слышал всё через переговоры по рации. Забавно, что благодаря им отпала необходимость в искине, в ушах теперь постоянно звучал какой-то шум.

— Я нашла объект, — доложила Ласточка.

— Молодец, — без особого тепла похвалил Соловей. — И что там?

— Нашла, но ещё не откопала.

— Так пошевеливайся. Пшш…

Клаусу не понравились загадочные помехи в конце. Ему всё не нравилось. Эта работа. Этот чёрный туман, мешавший обзору — и без того в монолитном карьере ничего не разглядишь. Не нравилась эта миссия. Но что он может сделать? Только поскорее выполнить свой план на день.

Почему он так недоволен? Он получил то, чего так жаждал — с ним говорили, его уважали, по крайней мере новички. Потенциально — хоть ещё только в фантазиях — намечается вечер с симпатичной девушкой. Сегодня за работу дадут двойной оклад. Возможно, Клаус откопает что-то ценное, получит признание со стороны Кати, может, повышение. Может, жизнь наладится. Нет, она определённо налаживается. Так почему же так тоскливо, противно и страшно?

Может, дело не во внешних обстоятельствах, а в нём самом?

Клаус часто рассуждал на эту тему. Да половину свободного времени его мысли были заняты этим вопросом! Насколько он сам виноват в том, что с ним происходит? Насколько он может повлиять на свою жизнь, изменить что-то? Или же даже случайные счастливые моменты — лишь воля случая?

Ему не с кем было поговорить об этом, так что все философские рассуждения он оставлял при себе. Когда Клаус только устроился в Комиссию, он сразу начал остерегаться Соловья, а вот с Беркутом пытался подружиться. Спросил его, дурак, влияют ли наши поступки на события или вся жизнь — случайность. Беркут, в своей манере, послал Клауса в жопу, сказав, чтобы тот направил энергию в какое-нибудь продуктивное русло. Мол, пусть книгу издаст или подкаст запишет, хоть денег заработает на своей ерунде.

Клаус сразу понял, что Беркут за человек: циничный и меркантильный, ищущий везде лишь материальную выгоду. Да, его можно понять. Но Клаус считал, что не изменил бы своим идеалам и мировоззрению, даже если бы оказался по уши в долгах. Неизвестно, как человек может влиять на внешние обстоятельства, но внешние обстоятельства точно не должны влиять на человека. Так он считал, но никогда никому об этом не рассказывал. Некому.

— Раскопал объект в зоне С-2 одиннадцатого кольца, — доложил Беркут по радио.

— И чё там? — спросил Соловей.

— Чья-то рука. Не знаю.

— О-о-о, опять трупы.

Клаус дёрнулся и прикусил язык, хотя и не участвовал в разговоре. Сам он никогда не доставал из карьера ничего жуткого. Обычно ему попадались предметы быта, техника, одежда, посуда, редко — вещи неизвестного происхождения и предназначения, но никогда ничего пугающего или хотя бы органического.

— Может, опять манекен, — предположил Беркут. — Хрен знает. Притащу на поверхность.

— А рука какая? — не унимался Соловей. — Ногти крашенные, татушек нет? А то мало ли опять труп кого-то из наших достал!

— Не смешно, — обиженно отозвалась Чибис.

Дура. Он ведь и добивался реакции на свои слова. Правда, Клаус не до конца понимал, с чего вдруг Соловей начал задевать именно Чибис. Может, почувствовал уязвимость? На месте Соловья он бы не рискнул нападать на девушку, у которой бицепсы больше, чем твоя талия. Утрированно, конечно.

— Просто рука, — ответил Беркут. — В отличие от вас, я добыл хоть что-то. Так что хватит языками чесать. Я направляюсь к двенадцатому кольцу, к Чибис и Ворону.

— Принято, — сухо отозвался Ворон.

Рука сама тянулась, чтобы выключить радиосвязь. Клаус повторял себе «нельзя». Он обязан слушать переговоры коллег, обязан знать, что происходит за пределами его меха.

Вместо выключения он сделал звук потише и сконцентрировался на сканировании данной ему зоны. Пока коллеги по радио обсуждали свои успехи, Клаус ничего не нашёл. Пусто. В трёх ближайших зонах сканер показал значения энтропии лишь чуть выше нормы, никаких признаков парадокса. Даже обидно как-то. С другой стороны — хорошо, не выкопает никаких трупов…

Клаус опустил ковш и бур. Пришлось открыть голографическую панель и попытаться откалибровать сканер — на случай, если вдруг проблема именно в нём. Клаус всегда пользовался готовыми программами, никогда не настраивал сканер вручную. Для этого нужно уметь писать код.

«Бытовой отдел мог бы помочь мне это сделать… Скажем, разработать более подробное диалоговое окно с параметрами…»

С этими мыслями он грустно смотрел, как на голографическом экране двигается полоска загрузки.

«Можно, конечно, спросить Соловья, как он это делает… Хотя он, скорее всего, пошлёт меня…»

Как по заказу, через динамик раздался пронзительный голос — не нужно было даже вкручивать громкость радиосвязи.

— Чиж, ты там вообще живой?

— А?.. Да… Ничего не обнаружил, настраиваю энтропийный сканер.

— Хернёй ты маешься, Чижик. Двигай ниже, к девятому. Пшш…

Опять помехи. Раз Соловей говорит идти к девятому кольцу, выбора нет. Вот только почему-то Клаус лишний раз решил проверить панель управления мехом, как будто подозревал, что всё-таки что-то упустил. Тем более полоса загрузки калибровки сканера приблизилась к ста процентам и застряла на девяноста девяти.

«Почему она не двигается…»

Так-то это — обычное дело. Клаус не дурак, он прекрасно знал, как работает примитивный компьютер. Но сейчас его насторожила странная точка между девятками. Как будто битый пиксель.

«Битый пиксель на голографическом экране меха… Я не слышал ничего подобного. Это вообще возможно? Опять придётся донимать бытовой отдел…»

И как только Клаус подумал об этом, как только собрался выключить голоблок, как экран свернулся сам. Просто исчез. Перед глазами — лишь чёрные, поглощающие любой свет, камни монолитного карьера. Густой туман закрывал обзор. Показалось, что впереди маячит мех Соловья. Виднелись мутные огни, но в целом — ничего.

«Да вы, должно быть, шутите…»

Руки задрожали. Клаус не мог точно сказать, отключил ли он только что голографический экран или опять техника работала сама по себе. На всякий случай он решил проверить и запустил экран вновь.

Всё в порядке. Никаких артефактов, ничего. Показалось?

Точно показалось.

В тот раз он пережил паническую атаку. Возможно, и сейчас разнервничался в неожиданных обстоятельствах. Объективных причин для паники не было. Глупо, просто глупо…

Клаус направился к девятому кольцу. Вот бы поскорее этот рабочий день закончился. Уже неважно, найдётся ли аномальный объект, принесёт ли Клаус на поверхность, в отдел парадоксологии, новый трофей. Всё это — ерунда. Главное, перетерпеть, дождаться вечера, дождаться выходного.

Раньше он не относился так к своей работе, потому что раньше у него, кроме работы, ничего не было. Что-то менялось в жизни, и Клаус едва успевал следить за этими изменениями.

— Наверх!!!

Он услышал женский голос, неестественный, даже… незнакомый? Похоже, радиосвязь исказила голос одной из пилотесс, а фраза явно адресовалась не ему — можно проигнорировать. Однако, как только мех вошёл в первую зону девятого кольца, в голове у снова прозвучало:

— Спасайся, Клаус…

В отражении защитного экрана он увидел, как расширились его глаза. Несколько секунд Клаус не шевелился. Голос, наверное, принадлежал Ласточке, но разве знала она его реальное имя? Соловей мозг вынесет, если хоть кто-то начнёт обращаться не по позывному, и будет на то иметь полное право. Об этом сказано в уставе. Даже Катя при них никогда не называла родного сына по имени. И всё равно Клаус нажал кнопку радиосвязи и спросил:

— Ласточка, ты звала меня?

— Пш… Что?.. Нет, а что? — Ласточка ответила, и голос её звучал совсем иначе.

Он был искажён, как обычно бывает при радиосвязи. Чуть механический, более грубый. В реальности он звучал куда приятнее. Прямо как голос в голове Клауса… Да, ощущение такое, будто те слова транслировали напрямую в мозг. Потому что источник звука он определить не мог. А когда кто-то говорит, хотя бы можно приблизительно оценить, где находится собеседник. В тот раз он находился прямо внутри Клауса.

«О, нет… Великий, надеюсь, это просто недосып. Я ведь не схожу с ума?..»

Мысли беспорядочно закружились в сумасшедшем водовороте. Бездна монолитного карьера, простиравшаяся впереди, казалось, затягивала на дно. Клаус не знал, как сопротивляться этому безумному порыву. Голос в голове всё повторял: «Беги, спасайся, беги», хотя реального желания сбежать не было. Паника парализовала. И только «реальный» голос Ласточки, искажённый радиопомехами, вывел из ступора.

— А я достала ещё одну руку! — похвасталась она. — Пш-ш…

— «Ещё одну»? — переспросил Соловей. — Ха, забавно. К нам сегодня так и тянутся руки. Сквозь туман. Как будто умершие. Пш…

— Может, хватит бред нести? — вновь перебил его Беркут.

— Пш… Вы не поверите, — сказала Чибис. — Кажется, мы с Вороном ещё пару рук откопали.

— Рук? Прям рук? — спросил Беркут. — Опишите их.

— Чёрные, полностью, — доложил Ворон. — Как будто сделанные из монолита. Поглощают весь свет. Я форму смог оценить только когда покрутил в кране.

— Да, — добавила Чибис, — на фоне монолитной пыли и тумана оно сливается, если так можно выразиться… Тут их штуки три, может, больше.

— Твою мать… — выругался Беркут. — Нет, рука, которую я достал, похожа на реалистичный протез. Форма читается, хоть из-за земли и грязи тяжело рассмотреть.

— Может ли это быть… эм… заражение монолитом?.. — спросила Чибис.

— Не говори об этом внизу карьера, — ответил Беркут. — Плохая примета. Пш…

— Хах, с каких пор это ты стал суеверным? — вновь подколол его Соловей.

— Беги, Клаус! Уходи, спасайся! Молю тебя, живи!

Опять чужой голос. Точно не радиосвязь. Клаус хотел сказать об этом своим коллегам, но дважды передумал. В первый раз, когда услышал, с каким интересом они все обсуждают найденные руки. Второй раз, когда осознал, что его опять примут за сумасшедшего.

На мгновение наступила полная тишина. Зазвенело в ушах, но Клаус не мог понять, что именно случилось. Дикое чувство тревоги и ужаса — всё, что он осознавал в этот момент. А потом стало приятно, спокойно. Состояние неожиданного умиротворения, похожее на то, что описывают как «предсмертный опыт». Неужели это всё-таки конец? Нет. Он не умер. Просто испугался. Странный защитный механизм, непонятно, почему так происходит. Клаус забыл про голос, который звал его. Сейчас, даже если бы услышал снова что-то подобное, не обратил бы внимания — настолько ему стало хорошо.

«Ничего не понимаю… Но вроде, угрозы никакой».

Он хотел продолжить работу, но не смог. Кошмар вышел на новый уровень.

— Ворон, — обратилась по радио Чибис. — Ты это видишь?

— Вижу, — ответил он.

— В-вы про руки? — испуганно спросила Ласточка. — Просто мне сейчас показалось… Пш… Нет, не показалось, тут из-под земли вытянулась чёрная рука. Сама.

— Землю будто раскололо прямо на глазах… — прокомментировала Чибис. — Что за?..

— Ага, у меня та же ёб*нь, — сказал Соловей.

— Я так понимаю, это по всему карьеру? — спросил Беркут. — Чиж, что у тебя на девятом кольце?

Клаус не мог ответить. Он смотрел на появляющиеся из-под земли чёрные ладони. Пять пальцев каждой руки тянулись вверх, будто пытались зацепиться. Мех слегка пошатнулся, затем землю под ногами тряхнуло, и Клаус едва удержал равновесие, чтобы не свалиться вниз, на кольцо ниже. Казалось, он должен был запаниковать, но жуткое чувство спокойствия не давало ему адекватно отреагировать. Всё происходящее казалось чем-то нереальным.

— Эй, Чиж? — снова позвал Беркут.

— Да, всё то же самое… — ответил Клаус.

— Уходи, уходи, уходи… — твердил голос, и Клаус вторил ему: — Нужно уходить.

— Опять истеришь?! — вскрикнул в ответ Соловей. — Я свяжусь с диспетчерской, дождёмся официального приказа.

— Я сам свяжусь с диспетчерской, — перебил его Беркут. — Если не ответят — возвращаемся на поверхность. Пш…

— Пш… Слыш, я вообще-то официально лидер миссии, и…

— Не тратим время, ребят, — взмолился Клаус. — Уходим.

Он не ощущал, что контролирует собственную речь. Если бы контролировал, не был бы так спокоен. Сейчас он наблюдал за собой как будто со стороны. Может, это тоже защитный механизм? Если бы не лёгкая деперсонализация, Клаус бы в штаны наложил.

Ведь происходящее напоминало ночной кошмар.

Земля внутри карьера покрывалась трещинами, словно ранами, которые друг за другом превращались в рытвины. Из этих жутких ям прорывался чёрный дым — прямо как тот, что с самого утра покрыл улицы Комиссарума. Он шёл из-под земли клубами: будто хтоническое чудовище курило сигару, не иначе.

«Этому должно быть какое-то логическое объяснение. Должно быть…»

Клаус мысленно успокаивал себя и пытался рационализировать. Но его представлений о мире, конечно, не хватало, чтобы объяснить себе ситуацию. Он не учёный, он простой парень, без образования, без обширных познаний в области географии или чем ещё можно объяснить проклятый подземный дым? Парадоксологией?

Было бы логично, если бы Комиссарум стоял у подножья вулкана. Или на угольных шахтах. Но на этом карьере добывали лишь алмазы больше половины века назад. А теперь — аномальные объекты. Так что оставалось одно объяснение: парадокс.

Мех сковало. Что-то мешало поднять левую ногу — Клаус по привычке открыл голографическую панель и убедился, что статус кинетической системы управления в норме. Только посмотрев вниз, Клаус обнаружил чёрную ладонь, крепко вцепившуюся в основание меха, а именно в то, что служило ступнёй. Будто когтями пальцы парадокса въелись в металл, сцарапывая краску, так что та отлетала мелкой стружкой. Клаус ударил буром вниз, и как только нога освободилась, он напряг все свои силы.

— Уходите! Спасайтесь! — отчаянно крикнул Клаус и не узнал свой голос. Он не кричал уже много лет.

Вот только кричать оказалось бесполезно. В ушах снова зазвенело, а потом и вовсе перестали слышаться какие-либо звуки, словно мех затопило изнутри. На тело будто надавили со всех сторон, дышать стало тяжело. Каждый вдох давался с большим трудом, и тем более — каждое движение. Клаус не мог ничего делать — только бежать наверх, так как верил, что сможет спастись, покинув монолитный карьер. Так ему говорил голос извне.

Радиосвязь больше не работала. Звучали помехи. Но Клаус даже их едва мог расслышать.

Продолжая идти сквозь появляющиеся из-под земли руки, он несколько раз с усилием нажал на клавишу отключения голографического экрана, но тот никак не отключался. Впрочем, сейчас Клаус и не нуждался в хорошем обзоре — выбраться из карьера он мог бы и с закрытыми глазами.

Он крепко схватился за триггеры обеими руками, как будто от силы хвата мех станет двигаться быстрее. Конечно, это не повлияло на его скорость. И картинка перед глазами полностью почернела — даже свет от фонарика снаружи меха и свет в кабине пилота, ничего не помогало. На чёрном фоне горел голографический экран, на нём светло-бирюзовым цветом высвечивались базовые показатели: состояние меха, запас топлива, заряд электроники, износ защитных слоёв машины и, самое главное, общий фон энтропии. Даже на нижних кольцах карьера последние цифры никогда не были трёхзначными.

Клаус всё понял. Он внутри парадокса. Это конец.

— Искин, — сказал он в отчаянии голосовому помощнику, надеясь, что хотя бы искусственный интеллект его услышит, раз радиосвязь пропала, — выключи голографическую панель.

— Принято, Чиж.

Клаус не ожидал, что искин ответит, так что вздрогнул и чуть не запнулся о камень, который не увидел в темноте монолитного тумана. Голограмма исчезла. Перед глазами остался чистый экран с видом на апокалипсис: из земли и стен карьера продолжали прорываться человеческие руки. Чёрные, как сама смерть.

«Подождите, — поймал Клаус себя на мысли, продолжая двигаться наверх. — В прошлый раз искин не мог активировать голографический блок по моей просьбе… Бытовой отдел предупредил бы об обновлении голосового помощника. Что-то тут…»

— Что-то тут не так, Чиж?

Искин прочитал его мысли. Не просто догадался, о чём он думает, а залез в голову, подслушал внутренний монолог. У Клауса в этот момент душа в пятки ушла. Задаваться вопросом «как» не было смысла. Нужно двигаться дальше, нужно покинуть парадокс. Клаус не может позволить себе остаться в парадоксе навсегда: об этом предупреждала Катя, проводя для него первый инструктаж.

— Не бойся, Чиж, — продолжил говорить искин фальшивым голосом, — ты не останешься здесь навсегда. Но твоя судьба будет зависеть от твоих дальнейших действий и решений.

— Что ты имеешь в виду?! — нервно выкрикнул Клаус.

— Посмотри на своё тело, Чиж.

Он не хотел смотреть, не хотел повиноваться этому существу — если его можно называть существом. Парадокс сам по себе выходил за рамки понимания. Но любопытство взяло над Клаусом верх, и он опустил взгляд на свои штаны — ноги его были крепко пристёгнуты ремнями к кинетическим манипуляторам, которые отвечали за управление мехом. Клауса поверг ужас: его одежда покрылась чем-то чёрным, и эта краска медленно поднималась выше колен. Как только он попытался пошевелить ногой, то понял, что больше не чувствует ни ступни, ни голени.

Мех его, соответственно, тоже остановился. Остановился и погрузился во тьму.

«Всё, это конец. Всё бессмысленно…» — подумал Клаус, быстро смирившись со своей участью.

— Если ты тот… кто загадывал те загадки… Ну, как в тот раз… — Дышать становилось всё труднее, но Клаус говорил, превозмогая неизвестную тяжесть.

— Ты можешь даже ничего не говорить — мы прочтём твои мысли. И нет, сегодня — наша первая с тобой встреча, Чиж.

«Ох, Великий…»

Как назло, у Клауса пропали все мысли. В голове вертелся лишь один вопрос: за что?..

Казалось, в этот раз он просто так не отделается верно угаданной загадкой или удачно посланным сигналом о помощи. Монолит, словно плесень, разъедал изнутри кабину пилота, делая её беспросветно чёрной. Сам Клаус с каждым вздохом становился всё слабее. Он ощущал каждой клеткой своего тела монолитную болезнь. Веки тяжелее, и он с трудом держал глаза открытыми. Конечно, смотреть на всё это не хотелось. Но Клаус знал, что в момент, когда закроет глаза, ничего не станет. Ни карьера, ни Юстерии, ни этого мира, ни его самого…

«Что я должен сделать? Я сделаю всё!»

— Заключи с нами контракт.

«Да что угодно! На любых условиях. Плевать. Я хочу жить»

Контракт. Клаус уже продал свою жизнь Комиссии. Он даже не задавался вопросом, кто или что с ним сейчас ведёт диалог. Загадочные «они». Да хоть сам Великий Гегемон! Лишь бы снова дышать, лишь бы выйти на поверхность, выйти из парадокса и продолжить жить жалкую, дерьмовую, но всё же свою жизнь.

— Приведи нам самого мудрого человека в Комиссии.

Того, кто способен достичь нашей силы и стать равным нам.

И тогда восстановится естественный ход времени.

А пока ты этого не сделаешь,

Кошмар будет повторяться.

«Верховная?..»

Конечно, первая мысль при фразе «самый мудрый человек в Комиссии». Верховная главнокомандующая, Ванесса Хэтворк.

— Самого мудрого ЧЕЛОВЕКА… — повторил «искин».

Что он имеет в виду? Клаус сделал глубокий вдох и заметил, что дышать стало намного легче.

Вновь включился голографический экран. На нём высвечивалась лишь надпись, которая дублировала слова «искина».

П̴̪̦͂р̴̭͉̈́̄и̶̙͍̽͠в̷̜̓̏е̸̛̬д̷̨̌̈́и̷̠̗́͊ ̷̖̯͐̇н̵͖̻̃а̶̻̒͠м̸̨̈́̌ ̵̺̞̈́̕ч̵̨̨̂ё̶̥́л̷͔̱͝о̷̣̌͘в̷͕͊͝е̶̨̄̎к̴̺̅а̸̡͔͆̄ К̴̙̘̇̎о̴̰̍м̴̯̯̒̀и̵̖̙̂̚с̶̰͕͘͝с̷̖͙̇͗и̵͙͋̈́и̷̥̦̔̆.̴̛̯̯̔

Клаус едва смог прочитать. Он выглядел как глюк, как ошибка. И во всём мире ничего не существовало, кроме этого текста, горевшего голубоватым светом на чёрном-чёрном фоне.

А затем тьма отступила. Внутри кабины пилота вновь загорелся свет.

«Что происходит?..»

Этот вопрос преследовал с самого начала, но сейчас — это единственная мысль, оставшаяся голове.

ИскИн перестал отвечать, хотя мысли так и напрашивались на ответ. Тем временем кабина будто наполнилась свежим воздухом, и Клаус не мог им надышаться, с жадностью проглатывал каждый кубический сантиметр газов. Дыхание придавало сил — как будто он только что был готов потерять сознание, а теперь нанюхался нашатырного спирта. Приятное ощущение.

Жуткий текст исчез. Голографическая панель погасла сама, и перед глазами вновь предстали увесистые валуны монолитного карьера. В земле всё ещё прорывались трещины, из которых шёл дым и тянулись чёрные руки, но теперь тьма выглядела не столь… вездесущей. Мир, как спектакль, в котором прошёл антракт, вновь ожил. Сцена вышла из затемнения, поднялся занавес. И Клаус незамедлительно продолжил подниматься наверх, минуя препятствия в виде пытающихся схватить его рук.

Клаус двигался тяжело, в несколько раз медленнее той скорости, которую способен выдать рабочий мех. Приходилось отбиваться от чёрных рук, которые пытались утянуть его за собой.

Внезапно послышались радиопомехи.

— Пшш. Пшш…

Клаус дёрнулся, подумав, что это ИскИн. Но через радиосвязь послышался голос Беркута.

— Чиж, приём?..

— Приём! — ответил Клаус, едва дотянувшись до кнопки автоматической связи. Теперь всё, что он говорил внутри кабины, транслировалось коллегам.

— Ты не отвечал. — Его голос звучал искренне обеспокоенно. Приятно, хотя сейчас Клаусу не до сантиментов. — Как обстановка на седьмом кольце?

— Я… А… У меня нет цензурных слов на это, Беркут!

— Ни у кого из нас нет, долб*ёб, — отозвался Соловей. — Кончай выёб*ваться и отвечай на вопрос.

— Да плохо всё… Руки… Поднимаюсь на шестое кольцо…

Клаус не был уверен, нужно ли рассказывать им вот так сразу о том вирусе и контракте с «искином». Он попытался объяснить ситуацию, но язык заплетался, не давая чётко повторить всё услышанное и увиденное. Судя по звукам на фоне, Клаус не единственный, кому сейчас было нелегко — через радио звучали постоянные помехи вперемешку со скрежетом металла, ударами и нецензурной бранью. Оставалось только понадеяться, что с остальными пилотам всё нормально. Казалось бы, какое ему до них дело, но…

— Понятно, — холодно отреагировал Беркут. — Я почти добрался до тебя. Продолжай отбиваться. Гх…

Хотелось ответить в духе «сказать-то просто», но Клаус догадался по звукам на фоне, что его товарищу сейчас приходится не легче.

— Ребята, я на седьмом кольце! — доложила Ласточка.

— Молодец, бл*… Пшш… пшш… — Соловья больше не было слышно из-за помех.

— У тебя есть время, чтобы ругаться?! — не выдержал Клаус, но в ответ ничего не получил.

Хаос. Шум. Всё смешалось в одно единое чёрное пятно.

Он продолжал отбиваться от парадокса. Ни бур, ни какой другой инструмент, встроенный в мех, не мог пробить монолит — настолько прочной была эта материя. Только откинуть в сторону, применяя неимоверную физическую силу. Когда Клаус дошёл до пятого кольца, руки заныли от усталости. Насколько же он слаб. Это позор…

— Пш… Ну наконец-то! — воскликнула Чибис.

Клаус не сразу понял, что произошло. Впереди него возник большой чёрный объект — он заставил немало испугаться, а сердце биться быстрее. Правда, опасения оказались напрасны. То оказался не монолит, а мех Ворона. Он раскидал все монолитные руки в разные стороны, освобождая проход. Клаус впервые с начала парадокса увидел серую полоску неба. Небо…

— Идём! — скомандовал Ворон.

— С-спасибо… — неуверенно поблагодарил Клаус.

— Ёб твою мать, — выругался Беркут. — Шевелись лучше, на поверхности поблагодаришь нас всех.

— Вас всех?! — крикнул Соловей. — Какого хера кто-то ВСЕХ должен благодарить, даже сучку, которая в этом виновата!

Что он несёт? Впрочем, это же Соловей. Когда он не в себе, то может нести бред. И всё равно Клаус почувствовал какую-то противную тяжесть в желудке, как будто съел что-то несвежее, и это отдалось рвотным позывом, который он едва сдержал. Когда же это всё закончится…

Осталось всего лишь четыре кольца. Поднятие на поверхность обычно занимало не много времени, но сейчас, казалось, это тянулось вечность. Чёрные руки, туман, суета, крики коллег, боль в руках и ногах…

Наконец-то. Никаких рук. Только туман и чистый воздух свободы. Подниматься больше некуда.

— О, да, мы сделали это! — радостно подбодрила по радио Ласточка. — Мы справились!

— Подожди, мы всё ещё не все в сборе, — уточнил Ворон.

Клаус огляделся. Рядом стояли лишь мехи Ворона, Беркута и Ласточки. Значит, Соловей и Чибис всё ещё внизу. Из-за чёрного тумана ничего не разглядишь — карьер был буквально затоплен им, словно использовали дым-машину, как часто делали в театре.

— Я убью эту сучку! — заорал Соловей, едва вырвавшись из тьмы.

Он имеет в виду Чибис? Почему он так зол на неё? В любом случае, это сейчас неуместно. Клаус беспокоился за Чибис больше всех из компании, и сейчас она не выходила на связь. Он хотел поругаться с Соловьём, но едва сглотнул слюну, и слова застряли в горле.

— Следи за своим ртом, — ответил ему Беркут.

— Что?! Это она виновата, эта сука Чибис! У меня есть доказательства!

— Чибис, ты в порядке? — спросил Беркут, игнорируя Соловья.

— Да. Я… сейчас…

По радио прозвучало несколько ударов, после чего мех Чибис вышел из тумана.

— Отлично! — вдруг произнёс Соловей. — Всё, все выбрались из парадокса. Теперь можно устраивать разбор полётов.

Что-то не так. Клаус постоянно думал об этом, но не мог понять, что именно.

— Никакого разбора полётов, — отрезал Беркут.

— Чего ты опять выёб*ваешься? Спорим, ты первый, кто возмутится, когда узнает всю правду.

Что-то определённо не так…

— Ребята… — Клаус едва обрёл голос, как снова его потерял. Он отвернулся от карьера и посмотрел наверх.

К серому небу, как переплетающиеся ветви плюща, тянулись чёрные полосы дыма. На этих полосах, как марионетки на нитях, висели полицейские автомобили, фургоны, небольшие постройки вроде той же диспетчерской будки и рабочие машины. Висели в воздухе, на высоте, казалось, пятнадцатиэтажного здания — самого высокого во всём Комиссаруме. Не хотелось думать, что там внутри могли быть люди. Не хотелось смотреть. Хотелось скорее покинуть мех и бежать.

Но это желание было иррациональным.

— А я думал, почему с нами никто не мог связаться извне… — Соловей усмехнулся.

— Мамочки… Что это… значит? — дрожащим голосом спросила Ласточка.

— Одно, — ответил Ворон. — Мы всё ещё внутри парадокса.

БЕРКУТ. Рефлекс

«Твою мать».

— Значит так, не покидаем мехов. Направляемся в Убежище. Там всё обсудим.

Тоби скомандовал и развернул мех в сторону Третьего Корпуса, на нулевом этаже которого и находилось то самое Убежище — помещение, оборудованное на случай Второго Извержения Монолита. Никто не предвидел этого, конечно, но все знали, что подобное может случиться. Не удивительно, что наибольшую активность монолит проявил в районе бывшего алмазного карьера. Но почему именно сегодня?..

— Эй, мы должны сначала связаться с кем-то из еб*чего руководства! — Опять Соловей раскрыл свой поганый рот. — Что-то ты в последнее время слишком много о себе возомнил, Беркутик. Много своеволия.

— Кто бы говорил, — огрызнулся Тоби. — Ты только что хотел растерзать Чибис. Погнали, ребята.

Из-за тумана он не мог до конца быть уверен, что другие мехводы последовали за ним. Ориентироваться удавалось лишь по звукам, а положение своего меха он сверял с навигатором. Это ощущение слепоты раздражало не меньше, чем поведение Соловья.

«Я должен успокоиться, — повторял себе Тоби. — Если действительно произошло извержение монолита, шансов спастись будет немного, но в этот раз Комиссарум подготовлен к катастрофе намного лучше, чем двадцать лет назад. Иначе какой смысл был в создании Комиссии?»

Он глубоко вдохнул и увеличил скорость шага. Мысли в голове бежали намного быстрее. Если за себя Тоби был готов отвечать, то как быть с остальными? Чиж, Ласточка, Чибис, Ворон, даже, будь он проклят, Соловей — как будто их судьба зависела от его решений. Тоби — не лидер, но жизнь вынуждала брать на себя роль командира. Почему так происходит? Возможно, если бы он задавался этим вопросом раньше, то узнал бы про себя много нового и пришёл бы к интересным выводам. Но сейчас не до этого.

Мех сильно тряхнуло. Почва буквально уходила из-под ног. Впереди в земле образовалась трещина, которая постепенно разрасталась и раздвигалась в стороны. Пришлось перейти на бег, хоть это и запрещено правилами безопасности. Да провалитесь все правила в парадокс! Тоби двигал кинетическую систему управления так быстро, насколько мог. Земля дрожала, и он думал, что в любой момент сам свалится вниз. А что там внизу? Смерть?

А что из себя представляет смерть? Соллы, соседи юстерианцев, верят в потусторонние миры и загробную жизнь. Юстерианцы же верят в науку, а наукой существование таких эфемерных понятий не доказано. Разве что существование пространственно-временного парадокса. Парадокс нарушает все законы физики, естествознания и биологии, но всё ещё по факту вписывается в научное мировоззрение — учёные не знают точно, как работает парадокс, но знают, что он работает. Поэтому наиболее популярна гипотеза о том, что примитивные народы Гегемонии, вроде соллов, принимают за «потусторонний мир» и в принципе всё мистическое — обычный парадокс.

Как-то Тоби прочитал одну книгу, написанную дочерью юстерианских дипломатов, что большу́ю часть жизни провела в пограничном городе, в котором подавляющее население — соллы Сол-Цен Града. Они отличаются от диаспоры соллов, проживающих на территории Юстерии. В той книге описываются традиции и ритуалы, всё соллское «магическое» мышление, но очень аккуратно, дабы обойти цензуру. Каждую легенду этнограф пытается объяснить с точки зрения парадоксологии. И хотя её знания в этой сфере кажутся поверхностными, логические цепочки, которые она выстраивает в тексте, получаются весьма убедительными. Конечно, без этих объяснений книга не вышла бы в печать. Великому Гегемону не нравится, когда про традиции соллов говорят без развенчания или осуждения.

Тоби не запомнил содержания легенд и верований, но запомнил одно — загробная жизнь по версии соллов очень похожа на парадокс. Подобно тому, как парадокс способен создавать альтернативное пространство, после смерти якобы создаётся загробный мир, который некоторые умудряются посетить будучи живыми и безболезненно вернуться назад, — ещё один довод в копилку, что тут задействован монолит.

Когда человек умирает, то происходит сильный выброс энтропии, которая становится катализатором парадокса. Поэтому в Юстерии до прихода Гегемона Николая запрещали массовые захоронения, вроде кладбищ — считалось, что подобные места притягивают парадокс. Позже это суеверие опровергли парадоксологи: энтропия остаётся в зоне, где непосредственно произошла смерть, так что останки безопасно хранить хоть в урне на полочке. А вот с больницами и хосписами в Юстерии начались серьёзные проблемы…

«Почему я вообще об этом думаю?» — опомнился Тоби, продолжая пробираться к Третьему Корпусу сквозь туман и дрожащую землю, на которой он с трудом держал равновесие.

Он не собирался умирать, и неважно, что из себя представляет смерть. Жить — хуже, но умирать — эгоистично. К тому же тогда все точно узнают, что он сделал…

«Разнылся, сопляк, — поругал он себя мысленно. — Только этого ещё не хватало — жалости к себе. Позаботься лучше о других».

— Чего замолкли, ушлёпки? — По радио вновь раздался голос Соловья. — Тут такое происходит, а вы в задницу языки засунули.

— Все в порядке? — спросил Тоби, проигнорировав провокацию. — Все живы? Я подхожу к воротам Убежища.

— Я в порядке. — Чиж отозвался первым. Он знал правила.

— Цел, — коротко ответил Ворон.

— Ц-цела! — взволнованно выкрикнула Ласточка. — Иду за вами.

— Чибис?.. — позвал её Тоби, так как та дольше всех не отвечала.

Страшно за неё. Соловей, вероятно, беспочвенно на неё наехал. Может, она и выглядит суровой, но за этой оболочкой скрывается слабая девчонка. Ей и лет-то мало, насколько он помнил. Почему она вообще решила пойти в мехводы? Надо бы пообщаться с ней потом. Как только они выберутся из парадокса.

— Я в порядке, спасибо за беспокойство… — наконец ответила Чибис искренним тоном. — Ориентируюсь на Чижа, так как больше никого не вижу.

— Будьте осторожны, — сказал Тоби, хотя знал — кто-кто, а Чиж будет осторожничать больше каждого из них.

Ориентироваться в пространстве становилось всё тяжелее и тяжелее. Уже не видно было даже края неба — впрочем, оно и к лучшему, не придётся наблюдать те ужасные чёрные нити, на которых висели машины и небольшие постройки. Не придётся додумывать, что внутри находятся люди, представлять, что сам можешь в любой момент оказаться в таком же положении.

Наконец за стеклом иллюминатора появились огни. Едва заметные, блеклые, иногда полностью закрываемые неравномерным туманом. Фонари означали, что вход где-то рядом, и Тоби, как мотыль, пошёл на этот свет, лишь пару раз сверив направление с навигатором. Да! Впереди — Третий Корпус. Осталось только найти вход в Убежище.

— Вы видите шлюз? — спросил Тоби по радио.

Он побродил вокруг фонарей, так и не поняв, где находится источник освещения. Огни то появлялись, то снова скрывались тёмно-серой дымкой, как будто меняли местоположение. Земля под ногами перестала так сильно трястись — хоть что-то хорошее. Тряска внезапно сменилась пугающим спокойствием, тишиной, в которой отсутствуют любые звуки. В какой-то момент Тоби слышал лишь своё дыхание и помехи через рацию. Ранее он задал вопрос, но никто не отвечал.

Все шестеро бродили во тьме, как слепые котята. Иногда в тумане виднелись силуэты мехов, но лишь по точкам навигатора на голографической панели можно было установить точные координаты друг друга. Самое странное — карта показывала, что они перемещаются вокруг Убежища. Либо сбоит навигационная система, либо вход пропал. Тоби, будучи скептиком, склонялся к первому варианту.

— Нету, — сказал Соловей спустя несколько минут топтания на месте. — Ис-па-рил-ся.

— Чего? — не поняла Ласточка.

— Ну, знаешь, мы же внутри парадокса. Он изменяет пространство нашей реальности. Могут исчезать целые здания.

— Жаль ты не исчез, — не выдержал Тоби.

— Что ты весь день такой злой?

— А ты ведёшь себя так, будто рад произошедшему.

— Так и есть! — Через радио послышалось, как Соловей хлопнул в ладоши. — Птенчики, мы с вами свидетели большого события! Нас запишут в анналы истории! И всё благодаря сучке Чибис! Круто, да?

— Скажи ещё хоть слово в мой адрес… — ответила она.

Молчание. Никто не ожидал, что она может за себя постоять. Даже Соловей заткнулся. Поделом ему. Пусть Чибис разукрасит ему физиономию, когда они выберутся из мехов.

— А вообще… — Ласточка прервала тишину, — это реально?

— Реально, — поспешил ответить Тоби. — Но ещё реальнее то, что под влиянием монолита сломалась система навигации.

— Бред! — парировал Соловей. — Мы используем радиомаяки. Мы с вами слышим друг друга — значит и навигация должна быть в норме. Логично? Логично.

Ворон прокашлялся и высказал своё мнение:

— Подмена понятий. Переменный ток в наших рациях создаёт электромагнитные волны определённой частоты. Сигнал модулируется на эти волны, принимается через антенну и демодулируется нашими же рациями. В рации встроен модуль генерации сигнала, никаких посторонних объектов в процессе не участвует. Именно поэтому на карьере пользуются столь старомодными устройствами — в случае парадокса или увеличения активности монолита, будет потеряна сотовая связь. Попробуйте, например, воспользоваться мобильным телефоном? То-то и оно. Наша система навигации работает так же за счёт радиоволн. Наше местоположение вычисляется за счёт задержки между приёмом двух сигналов. Если мы внутри парадокса, а радиомаяк находится за его пределами, то система навигации не способна работать корректно. Вот и всё.

— А-а… — задумчиво протянула Ласточка. — Ого, понятно.

— Это я и имел в виду под «сломалась», ага, — сказал Тоби.

Он-то всё прекрасно понимал, но всегда был плох в объяснении простых явлений доступным языком. Смутило то, почему Соловей пытался спорить. Сам он не дурак — от того же Чижа можно было ожидать незнания школьной программы по физике, но не от Соловья. Что его мотивировало? Хотел напугать и запутать, ввести в заблуждение? Или он просто хотел потратить время и потрепать нервы?

И почему Тоби всегда связывается с такими людьми?..

— Ладно, нашёлся мне тут умник, — ответил Соловей голосом обиженного ребёнка. — Лучше бы шлюз искал с таким энтузиазмом.

— Ищу, — коротко отрезал Ворон.

— Над входом мы должны увидеть длинный зелёный фонарь, — сказал им Тоби. — Если заметите такое, даже издалека, просто остановитесь и сообщите.

— Хорошо! — отозвалась Ласточка.

Поиски затягивались. Тоби сам не ожидал, что именно он обнаружит тот самый злополучный вход в Убежище. Он остановился у плотных металлических ворот под светом зелёного фонаря, затем быстро открыл голографическую панель и настроил свой мех в режим «маяка».

— Нашёл и отправил вам всем сигнал, — сообщил Тоби.

Он не стал терять время даром, тут же получил по беспроводной связи доступ к шлюзу и ввёл пароль. Ворота с зигзагообразным проёмом начали медленно раздвигаться в стороны, открывая вид на помещение шлюзового отсека. Это был полупустой тамбур, предназначенный для защиты от монолита. Относительно тесный, хотя шесть мехов, по прикидкам Тоби, должны были поместиться.

Он зашёл внутрь, и его тут же ослепил яркий белый свет светодиодных ламп, развешанных длинными линиями по периметру отсека. Кроме ламп там толком ничего и не бросалось в глаза. Обычный серый бетонный пол, скучные серые стены, на которых висели старые схемы помещений Убежища, правила техники безопасности и покрытый пылью огнетушитель. Единственная дверь, не считая входной, вела в сам бункер. От входной она не особо отличалась, разве что к ней нельзя было подключиться извне — дверь открывалась автоматически после успешной процедуры сканирования.

Данный тамбур и назывался шлюзом, потому что служил местом безопасного перехода из одной среды в другую: из парадокса, вызванного активным монолитом и высоким уровнем энтропии, в стерильное помещение, специально созданное для защиты от парадокса на случай Второго Монолитного Извержения.

Над дверью висели приборы с круглыми объективами, напоминающие видеокамеры. Всего их было штук пять. От каждого прибора тянулись многочисленные провода и уходили куда-то за стену.

— Для активации сканирования эн-частиц, прошу, закройте входные ворота, — произнёс роботизированный голос извне.

— Не могу, надо дождаться остальных, — тихо ответил Тоби, как будто система управления шлюзом слышала его речь.

Ждать долго не пришлось: все мехводы были хорошо мотивированы собраться в месте, защищённом от парадокса.

— Здесь будет безопасно, да? — спросила Ласточка, заводя свой мех внутрь. — Что это за место?

— Этот бункер — одна из первых построек Комиссии, — пояснил Ворон. — По факту он находится на нулевом этаже Третьего Корпуса, но обустроен как полноценное бомбоубежище, с полной системой жизнеобеспечения. Там должны находиться запасы питания, канализация, душ, системы фильтра воды, электричество. Не могу назвать точных цифр, но слышал, что ресурсов хватит на обеспечение пятидесяти человек в течение месяца стандартного хода времени.

— Стандартного?..

— Без нарушений пространственно-временных линий под влиянием парадокса.

— А как этот бункер защитит нас от парадокса? — Голос её звучал всё беспокойнее.

— Так же, — вмешался Соловей, — как и наши мехи сейчас защищают нас — с помощью анти-энтропийных технологий.

Он голосом просмаковал фразу «анти-энтропийных». Тоби знал, что это значит, но не хотел пояснять. Неприятное лучше переложить на других людей.

— Что за технологии?.. — спросила Ласточка.

— О, так ты не знаешь? — поддразнил её Соловей. — Это единственное эффективное оружие против монолита, которое смогло изобрести человечество.

— Так против монолита есть оружие? Ого. Почему его не используют повсеместно? Почему нельзя полностью уничтожить монолит?

Вопросы так и сыпались. Тоби умилился — её любознательность и тяга к знаниям казались ему чертами, каких не хватало многим. Достойно уважения. Тоби даже забыл, что лучше сейчас не обсуждать эту тему. Нужно было пресечь обсуждение на корню, но…

— У анти-энтропийных технологий очень дорогое производство. И вопрос даже не в юстерианских марках… — Соловей издал короткий смешок. — Анти-энтропийная материя производится из крови и энтропии мёртвых людей.

Ласточка испуганно ёкнула.

— Думаешь, как Комиссии хватило её на целый бункер и пять работающих мехов? — продолжил он. — Да представь, сколько народу во время Первого Извержения полегло! Их и использовали как расходный материал. И нас используют, если мы сейчас в парадоксе подохнем.

— Достаточно, — прервал его Тоби. — Не нагнетай. И так тошно.

— Интересная информация, однако, — заметил Ворон.

— Обсудите это позже. — Тоби настаивал на своём. — Чиж, от тебя опять ни звука. Что такое?

— Пш… — Раздались помехи, видимо, он выключал рацию. Зачем? — Ну… — протянул Чиж, — я согласен, не нужно нагнетать. Мы ждём Чибис, я так понимаю?

— Да тут я, тут! — отозвалась она.

Всё. Все в сборе. Можно начинать сканирование.

Всё так же с помощью удалённого доступа к шлюзу Тоби запросил закрытие входа. Программа незамедлительно пришла в исполнение, и ворота закрылись с едва слышимым через защитное стекло меха металлическим шумом. По радио звучало лишь невнятное шипение — как будто каждый хотел что-то сказать, но никто не осмеливался открыть рот. Тоби и сам затаил дыхание, когда его мех подсветил сверху холодный луч направленного света, а огоньки вокруг приборов, напоминающих видеокамеры, начали активно мигать.

Красный свет.

Это на мгновение сбило с толку. Так всегда бывает, когда заранее настраиваешься на успех.

Тоби посмотрел ответ на голографической панели. Сразу же высветилось диалоговое окно с ошибкой.

ОБНАРУЖЕН МОНОЛИТ. ЗАПРОС ОТКЛОНЁН

— Бл*дь… — не выдержал он и ругнулся вслух.

— Где? — насмешливо спросил Соловей.

— Нас не пускают? — поинтересовалась Ласточка. — Почему?

— Система защиты нашла монолит… — Внутри кабины меха Тоби уже не держался за «джойстики» или подлокотники. Он активно разминал большим и указательным пальцем лоб. На голографическом экране не высвечивалась более подробная информация, так что можно было только гадать, где именно защита обнаружила следы монолита. — Понятия не имею. Это нелогично. У наших мехов есть анти-энтропийный слой, даже стёкла сделаны из сложнейшего материала, чтобы не допустить попадание монолита внутрь или воздействия нашей естественной энтропии на монолит в карьере…

— Если только у кого-то из нас не сломан мех, — завершил за него Ворон.

Тоби очень не хотел это проговаривать, но слышать оказалось ещё неприятнее.

Соловей залился истеричным смехом. Всё к этому и вело. Из-за того, что он звучал, как безумец, ещё сложнее давалось признавать его правоту.

— Я говорил вам, говорил! — повторял он, задыхаясь. — Ха…

— Что ты говорил, забери тебя парадокс? — сурово спросил Тоби.

— Это всё из-за сучки Чибис. Она затриггерила парадокс. И сейчас нас не пускает шлюз из-за неё. Её мех — фикция. В нём нет никакой защиты. Пустышка! А я ведь это всё говорил! — Он издал ещё один противный смешок.

— Чибис, это правда?.. — обратился к ней Тоби и тут же оступился. — Точнее, не так. Ты знала об этом?

— Ну… — Её голос изменился. Стал каким-то слишком мягким. — Можно сказать. Простите, что не сообщила сразу.

— А Катя хотя бы в курсе?

— Должна быть в курсе. Это не секрет для руководства Комиссии, ведь согласовано с другим отделом…

— Что ты имеешь в виду?

— Простите… — Чибис стала говорить ещё тише и неувереннее. — Я просто не хотела, чтобы вы меня осуждали и считали дефектной…

Тоби искренне ничего не понимал. Судя по неловкому молчанию, не понимал никто.

— У меня монолитная болезнь, — наконец призналась Чибис.

— Так ты и есть дефектная! — выкрикнул Соловей.

— Заткнись, — крикнул на него Тоби. — Значит, Комиссия отправила тебя заражаться монолитной болезнью, будучи уже заражённой?

— Очень интересно, — согласился Ворон.

— Я… Это долгая история, — призналась Чибис. — Прошу, давайте я вам позже всё расскажу, во всех подробностях, обещаю. Пока что доверьтесь мне — моя монолитная болезнь никак не опасна для вас и тем более не заразна. И мне самой не страшно заражение монолитом, поэтому я работала на карьере без защиты. Я потом объясню… получше.

— Что объяснять? — Соловей аж прорычал. — Она всех нас подвергает опасности. Вы думаете, этот сканер здесь по приколу установлен? И запрет на проникновение монолита на территорию Убежища — всего лишь глупая шутка? Тогда вам, цыплята, нужно в детском саду в подгузники срать, а не в Комиссии работать! Апогей тупости, не иначе!

— Вынужден… с тобой согласиться, — сказал Ворон.

— Чего? — Тоби невольно оскалился — он не ожидал, что казалось бы умный парниша Ворон поддержит придурка Соловья. — Нет, это очень глупо. Ты, Соловей, наверняка в курсе, зачем всё это, просто устраиваешь цирк, чтобы нашей негативной энергией подпитаться. Для тебя всё это весёлое шоу. И ради этого веселья ты пойдёшь на убийство?

Тоби вздрогнул, когда произнёс эти слова. Он стиснул зубы. Стало неожиданно холодно и тошно. Хотелось разбить руки в кровь, но внутри меха сложно сделать это, не повредив оборудование. Тоби трясло, он едва терпел.

— Это не убийство, — уверенно ответил Соловей, и так отстранённо, будто речь шла не о живом человеке, будто они спорили, нужно ли выкидывать мусор, которым давно никто не пользуется. — Она не умрёт от монолита. По крайней мере, так быстро, как можем умереть мы. Сама же говорит, монолит ей не страшен! Так чего рисковать нашими жизнями?

— Ладно-ладно, — сдалась Чибис. — Ну хватит уже. Останусь я снаружи, раз так надо. Только, пожалуйста, не говорите обо мне плохо…

— А чего ты так быстро сдалась? — рявкнул Тоби. — Ну уж нет. Пойдёшь с нами, и точка.

— Опять забыл, что я лидер отряда? — усмехнулся Соловей. — Она с нами не пойдёт.

— На эту миссию у нас нет лидера.

— Ха! Тогда я делаюсь им по умолчанию.

— Ребята, — вдруг заговорил Чиж, а потом прочистил горло быстрым кашлем. — Н-не хочу вас отвлекать, но посмотрите на фон энтропии вокруг.

Тоби сделал быстрый скан окружающих эн-частиц. Цифры на экране уже превышали норму и продолжали непрерывно расти.

— Примем решение голосованием, — решил он.

— Ха? Вот так вот? — удивился Соловей. — Нас же шестеро.

— Чибис не будет участвовать. Я так понимаю, один голос за то, чтобы она пошла с нами и два против?

— Прошу простить меня, Чибис, — сказал Ворон.

— В-всё нормально, я тебя понимаю.

Она ответила таким слабым и дрожащим голосом. Только бездушный ублюдок мог бы после этого остаться при своём решении. Ворон был непоколебим.

«Что ж, это многое о нём говорит…» — подумал Тоби.

— Я за то, чтобы впустить Чибис, — сказала Ласточка. — Мы должны держаться вместе, это раз. Мы должны доверять друг другу, в том числе решениям нашего прямого начальства, это два. Если бы Чибис представляла угрозу как монолитный эээ… объект… разве нам бы позволили к ней приближаться? Уж тем более работать. Вроде как это очень важно для Комиссии. Прости, Соловей…

— За что? — Он искренне не понял.

Зато Тоби понял. Решающий голос остался за Чижом. Человеком, которому собственная задница дороже принципов и который только и умеет, что ныть и давить на жалость. Ох, Великий. Он боится Соловья и вряд ли не боится Ворона. У Чибис нет шансов, он точно не заступится за неё…

— Чиж? — позвал его Тоби.

— А. Да. Я… Это… Ласточка права, я за то, чтобы Чибис пошла с нами.

«Это Ласточка его так убедила? А она хороша…»

— Ясно, — ответил Тоби и, не дожидаясь, пока Соловей снова возразит, скомандовал: — Чибис, вылезай из меха.

— Что?

— Поменяемся местами. Я сяду в твой. У меня нет монолитной болезни. Так сканер не увидит активность монолита и пропустит нас всех.

— А ты не боишься?..

— Мы не в карьере. И нет выбора. Резче шевелись уже и не спорь со мной.

— Поняла…

Последнее, что он услышал, это как Соловей громко хмыкнул в рацию. «Не боишься» Чибис говорила вовсе не про заражение, как могло показаться из ответа Тоби. Он и сам не сразу додумался, что именно она имела в виду, понял, когда уже ответил.

Соловей стоял в мехе с тяжёлым буром, возведённым вверх. В любой момент он мог просто взять и прикончить и Чибис, и самого Тоби. У этого парня нет никаких моральных ценностей, а закон… Какой, парадокс его унеси, закон во время Второго Извержения Монолита? Да и родители Соловья — одни из самых уважаемых членов Комиссии, фрау Катя Зальцер и герр Винсент Чендлер. Оба герои Первого Извержения Монолита, оба имеют должности капитанов своих отделов. Катя — исследовательского, Винсент Чендлер — отдела безопасности. Их сына защитит сама Верховная Комиссии и сам Гегемон чисто потому, что он родился у важных людей. А Тоби кто? Просто человек второго сорта. Чибис? Судя по тому, как она говорит и не разбирается в элементарных вещах, девочка явно не из графской семьи. Их жизни ничего не стоят.

Оставалось только надеяться, что у Ворона, Чижа и Ласточки хватит совести, чтобы остановить Соловья, если он захочет крови.

Хорошо, что всё обошлось.

— Думали, я пробью ваши пустые бошки? — посмеялся Соловей.

Он не дождался ответа. Над входом в Убежище загорелся зелёный свет, после чего двери раскрылись.

Все шестеро вошли внутрь.

Обстановка в Убежище поражала футуристичностью. Весь последний век юстерианская мода стремилась к минимализму, и это отражалось и на дизайне интерьеров, если про типичные жилые и рабочие помещения юстерианцев можно вообще использовать слово «дизайн». Минимум вещей, максимум пространства. Говорят, даже Великие Графы отказывались от своих роскошных убранств в пользу скромности и уюта, хотя в это слабо верилось.

И хотя в Комиссии вовсю использовались компьютеры, современные гаджеты, развивался искусственный интеллект и всё такое прочее, даже бывалым комиссарам и комиссарин Убежище показалось бы декорацией к фантастическому фильму про далёкое будущее, настолько обстановка выглядела нереальной. Столько труб, проводов, загадочных камер и электронных панелей Тоби не видел даже в Первом Корпусе Комиссии, оплоте науки и высоких технологий. А ведь Убежище построили двадцать лет назад!

Всюду светили длинные яркие лампы, что в контрасте с чёрным туманом на поверхности вызывало сомнения — а точно ли именно сейчас они оказались под землёй, а не наоборот? Стены белые, пол слегка пыльный — чувствовалось, что сюда годами никто не заходил, разве что убирали планово раз в несколько месяцев. В мехах расстояние преодолевалось быстрее, чем пешком. И пыль во время этой быстрой ходьбы поднималось в воздух.

— Это место выглядит очень дорого… — верно подметила Ласточка.

— И-и как будто до нас сюда никто не заходил, — неуверенно высказался Чиж.

А птенчик-то внимательный, как сказала бы Катя. Тоби всё больше убеждался, что осторожность — очень полезная черта. Начинаешь замечать то, чего не видят другие.

— Мы не можем точно утверждать, что нет других выживших, — сказал Ворон.

— Да плевать, идём уже, — фыркнул Тоби.

Мех Чибис, которым он сейчас управлял, как будто отличался от привычного «Беркута». Хотелось скорее дойти до нижнего яруса Убежища и выбраться наконец-то из этой консервной банки.

— А почему мы просто не оставили мехи на входе? — Ласточка первая подняла эту тему.

— Ради безопасности, — неожиданно адекватно ответил Соловей. — Ну-у, вариант, что кто-то проникнет в бункер маловероятен, но исключать его нельзя. К тому же, мы всегда должны остерегаться диверсий. Верно, Беркутик?

— Можешь звать меня Тоби, от «Тобиас». — Он не выдержал.

Достало. Игры кончились. Кто знает, жива ли вообще Катя и находится ли кто-то из руководства внутри парадокса. В такой обстановке формальности вызывали лишь головную боль.

— Беркутик мне нравится больше, — ответил Соловей после недолгой паузы.

— А меня Моника зовут, — весело сказала Ласточка.

— Дурью вы маетесь, — строго проворчал Ворон.

— Ага, апокалипсис на дворе, а голубки познакомиться решили. — Соловей не уставал насмехаться.

Тем временем они все спустились с металлической платформы, вокруг которой стояли массивные цистерны, каждая больше любого меха. Серые однотонные корпуса цистерн были расписаны номерами и неизвестными символами. От большинства цистерн шли длинные трубы, а сами они были закрыты металлическими каркасами из тонких реек и круглых перекладин, какие служили также и ограждениями, и перилами на лестнице, по которой шесть мехов спустились вниз.

Дальше их ждал запутанный коридор, который напоминал лабиринты Первого Корпуса. Благо, здесь направление было всего лишь одно — в само Убежище.

Пройдя узкий коридор, они наконец прибыли в место назначения. Убежище оказалось намного более просторным, чем Тоби представлял. Кроватей, конечно, даже не на всю Комиссию, но человек на пятьдесят было выделено — несколько рядов двухэтажных коек сразу бросились в глаза. Возможно, спальных мест было больше: по периметру стояли массивные шкафы, где теоретически могли находиться дополнительные спальные мешки.

Тоби первый покинул мех и полез рыться в шкафах. Из одного он достал матрас, кинул его на ближайшую кровать, открыл пакет со свежим постельным бельём, снял с себя куртку, повесил её на перила кровати и тяжело улёгся, подложив под голову руки. Коллеги тоже вышли из мехов и уже активно о чём-то говорили, находясь на другом конце помещения. Для Тоби их голоса смешались в один невнятный шум. Теперь, без радиосвязи, они не могут говорить ему прямо в ухо. Очень расслабляет. Он спокойно мог их игнорировать.

«И всё равно надеюсь, что всё это — лишь ночной кошмар. Сейчас я проснусь и никакого монолита не будет. Ха…»

Он усмехнулся, ведь с этой мыслью он засыпал уже который год. Только вместо монолитного извержения он думал о том, как проснётся и все его долги спишутся. А ещё лучше пусть исчезнут те преступления, которые он совершил, тот тяжкий груз, что до конца жизни вынужден нести на плечах.

Он мечтал, что начнёт всё заново. Вернётся в детство, где единственная забота — строительство крепостей из стульев, пледов и подушек. Вернуться в детство, когда мама на кухне готовит шарлотку, а он у себя в комнате, укутавшись в тёплое одеяло, читает книгу из школьной библиотеки, про подвиги сынов Первого Гегемона, про героев солл-акаринской войны тысячелетней давности, про первооткрывателей, про выживание отважных людей в дикой природе, про многое-многое-многое. Вернётся в детство, где одноклассник приходит в гости без приглашения, чтобы позвать гулять.

Это идиотизм и сопли. Прошлое уже не вернуть. Нужно жить в проклятом настоящем, которое он же и сотворил.

— Йо-о, Беркут, чего разлёгся? — Его разбудил голос Соловья. Хотя Тоби не почувствовал, что заснул. Скорее, задремал минут на пять. Даже сном такое не назовёшь. — Мы думаем, что будем делать дальше. Опять делимся мнениями, вся лабуда, как ты любишь.

— Попридержи коней, братан, — зевнул Тоби, лениво усаживаясь на край койки. — Нас чуть ли не в пять утра всех подняли. Нам всем нужно немного передохнуть.

— Ага, а потом передóхнуть! Ало, мы внутри парадокса. — Он посмотрел на Тоби, а потом оскалился и брызнул слюной. — Как хочешь.

Все были взвинчены, и в воздухе повисло напряжение. Чибис, Ласточка и Чиж держались вместе и осматривали помещение. Ласточка первым делом побежала на кухню, открыла пару шкафов и обнаружила, что они полностью забиты едой.

— Рис, макароны, консервы… Они что тут двадцать лет лежат? — удивилась она. — Я думала, их срок хранения ограничен.

— Не думаю, что они тут с основания, — неуверенно рассудил Чиж. — Когда устраивался мехводом, мне предлагали должность интенданта. Значит, тут должен быть человек, ответственный за бункер.

— Я не видела никаких имён, — задумалась Чибис. — Ну, знаете, как при входе в кабинет врача висит табличка: ответственный там, бла-бла-бла. Вы поняли.

— Не очень, — честно призналась Ласточка. — Давно я к врачам не ходила, а надо бы.

Чиж почему-то снова перестал им отвечать и отошёл в сторону. В разговор вмешался Ворон.

— Кстати, о врачах, — начал он. — Ты хотела рассказать нам про монолитную болезнь.

Даже Соловей вытянул шею и прислушался своими растопыренными ушами. Он развернулся к ним, повиснув одной рукой, как обезьяна, на перекладине, служившей краем койки.

— Не перебивай её, — прошипел снизу Тоби.

— Да не собирался я, не собирался. Остынь, каблук, — фыркнул Соловей.

Чибис рассказала свою историю от начала и до конца: про то, как страдала от монолитной болезни, как в один момент не смогла это всё терпеть и как получила предложение поучаствовать в эксперименте. Она пересказала объяснение доктора Каина Генезиса о том, как именно работает монолит в её организме теперь, после множества операций. Как они проходили и что именно ей вводили, Чибис не уточнила, прикрываясь контрактом. Она не имела права разглашать подобную информацию. Не удивительно — им самим запрещалось рассказывать посторонним, например, о находках в монолитном карьере. Вот только рассказ Чибис показался Тоби каким-то невнятным. Объясняла она скомкано, косноязычно, в своей простецкой манере.

Видимо, её рассказ всех ввёл в ступор — мехводы задумчиво смотрели друг на друга и не произносили ни слова в течение нескольких минут. И только Чиж неожиданно прервал тишину.

— То, что ты описываешь, очень похоже на старый метод лечения монолитной болезни. Ну… «очень» — это я загнул, но суть похожа… — Чиж отвёл взгляд в сторону, хотя изо всех сил пытался смотреть на Чибис, что сидела, оседлав стул и удобно облокотившись на его спинку. — При многих формах монолитной болезни человек испытывает невыносимую боль. Вот, как ты описывала, Чибис. Прости, если навёл на неприятные воспоминания.

— Продолжай. — Чибис отмахнулась с улыбкой на лице.

— Л-ладно. В общем, чтобы снять эту боль, раньше применяли психотропные вещества.

— О, эксперт по наркоманам нашёлся, — вставил Соловей. — Вспомнишь братца своего?

Чиж проигнорировал очередной выпад. Ворон стоял рядом с пустым рабочим столом, почти сев на его край, и с явным интересом слушал разговор. Наконец-то до Тоби дошло: Ворон собирает информацию обо всём, что связано с монолитом. Так вот почему он так хорошо осведомлён о многих тонкостях работы Комиссии и всегда тут как тут, когда речь заходит про парадокс. Как много это объясняет! Впрочем, плевать, его дело.

— У страдающих монолитной болезнью вызывалась стойкая зависимость, — продолжил Ворон за Чижа. — Как у всех наркоманов — предыдущая доза уже не помогала, её приходилось постоянно повышать. В итоге люди часто умирали от передоза раньше, чем от самой монолитной болезни.

Он говорил это с таким равнодушным тоном, даже у циничного Тоби мурашки по коже пробежали. Чиж же совсем побледнел — его лицо, обычно светлое, сейчас стало почти полностью белым.

— Может, попить? — предложила ему Ласточка. — Здесь есть чайник и электричество, можно воду вскипятить.

— С-спасибо…

— Это, конечно, всё очень интересно, — сказал Соловей, всё так же зацепившись за верхний ярус койки. — И я даже расхотел выкидывать пташку в парадокс. — Он усмехнулся и подмигнул Чибис. — Но мы здесь собрались не грустные истории слушать. Мы должны решить, что делать дальше. Судя по тому, что народу в бункере не прибавилось, дела у оставшихся комиссаров плохи.

Тоби заметил, как все взгляды обратились к нему, и развёл руками. Видимо, не по плечу ему роль лидера. Он понятия не имел, что делать.

— Я уже сказал. Предлагаю перекур.

— О, да, — оживился Соловей. — Я бы сейчас покурил. Кстати, здесь должна быть курилка. Ворон, есть сигаретка?

— Не курю. — Ворон помотал головой.

— Вот же!

— На, подавись. — Тоби протянул ему одну из двух оставшихся сигарет. Он не был заядлым курильщиком — курить финансово не выгодно. Но зачем-то держал при себе.

Вдруг захочется вернуться к старым привычкам…

Ценная сигарета помогла всем им в эту трудную минуту — избавила от Соловья.

— Но ты в этом плане прав, — вдруг заявил Ворон, подойдя ближе к кроватям, где сидели Чиж и Беркут, рядом с которыми на стуле восседала Чибис. — Мы — внутри парадокса. У нас в запасе времени — целая вечность. Соловей мог бы нам много рассказать об этом. — Ворон заговорщически понизил голос. — Он же сын знаменитого герра Винсента Чендлера, Героя Первого Извержения, который провёл в парадоксе десять лет.

Чибис, Ласточка и Чиж переглянулись. Они явно не знали эту историю. Зато Тоби знал — не мог не знать.

Винсент Чендлер, отец Соловья, ныне капитан Отдела Безопасности Сетей Первого Корпуса Комиссии, признан героем Гегемонии Юстерии. После этих десяти лет в парадоксе он помешался на Верховной Комиссии фрау Ванессе Хэтворк, которая застряла там вместе с ним. Когда Чендлер вернулся в реальность, где время шло по-другому, для его жены, Кати, прошло всего лишь несколько дней. Несколько жутких дней, так как она участвовала в устранении этого самого парадокса. Она и представить не могла, что её муж вернётся другим человеком.

Отсюда по Комиссии поползли разные грязные слухи. Большинство этих слухов сходится в одном — Чендлер стал любовником Верховной. Иначе как объяснить, что человек, страдающий алкоголизмом, имеющий ПТСР и ряд психических заболеваний, занимает столь высокую должность в Комиссии? Плюс, они вместе провели десять лет. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы выстроить логическую цепочку.

Тоби не любил все эти слухи. Он в принципе ненавидел копаться в грязном белье других людей, а уж тем более, когда обсуждаемые люди — семья его товарища. Но факт есть факт. Время в парадоксе течёт по-разному. Есть вероятность, что когда они все вернуться в реальность, для всего оставшегося мира пройдёт лишь несколько мгновений. Это сложно представить, об этом не хочется думать.

Тоби снова упал на кровать и теперь лишь краем глаза наблюдал за своими коллегами. Мысли вновь лезли в голову — он снова думал о смерти. Ванесса Хэтворк и Винсент Чендлер вернулись из парадокса, но сколько людей осталось там навсегда? В этом вопросе нельзя было доверять официальной статистике, однако, насколько ему известно, пять тысяч человек были признаны пропавшими без вести во время Первого Извержения Монолита. Это уже охренеть какое огромное число. Юстерия с времён территориальных войн не теряла разом столько людей.

Если он станет одним из них? Если он никогда не сможет вернуться к прежней жизни? Будет ли он жалеть о своих действиях?

Хотелось спать, но сна теперь не было ни в одном глазу. Тоби видел, как Ласточка, нет, Моника пытается подбодрить остальных. Она добровольно вскипятила воду, нашла среди сухпайков растворимый чай и заварила его для себя и Чижа. Как нелепо она тратит свою жизнь на других людей. Может, конечно, Чиж и рад вниманию, но ценит ли он это? Наверняка тоже занят своими мыслями. Он при всём желании не сможет отплатить Монике той же добротой — не тот характер. Моника — девочка на побегушках. Она пытается всем угодить, всем понравиться и помочь.

Таким людям тяжело живётся в этом мире. Проще социопатам типа Соловья. И никакой он не Соловей. Его реальное имя — Юрген. Как звали всех остальных Тоби понятия не имел. Только сейчас задумался, как это глупо — обезличивать людей, привязывая их к названиям каких-то металлических роботов. Но будет ещё глупее просто подойти к Чижу и спросить: «Братан, как тебя зовут?»

Повода на то нет.

Зато есть повод поговорить по душам и наконец-то сказать то, что давно хотел сказать. Если вдруг придётся умереть, то хотя бы не унесёт свой секрет с собой в могилу.

Так что Тоби поднялся и подошёл к Ласточке, которая продолжала с большим интересом изучать бункерную кухню, находя в шкафах интересные продукты с большим сроком годности, посуду и различные инструменты. Тоби отвлёк её, и она обернулась.

— Моника, могу я с тобой поговорить?

— Да, конечно! — Она улыбнулась доброй, искренней улыбкой.

— Тогда отойдём, пожалуй, — шёпотом сказал он.

Они пошли в «курилку», когда Соловей оттуда вышел.

— А говорил, что не куришь, — хмыкнул тот вслед. — Это ты так меня ненавидишь? Новую подружку нашёл, м?

Тоби был слишком напряжён, чтобы обращать внимание. Впервые наступил подходящий момент во всём признаться.

ЛАСТОЧКА. Откровение

Курилка оказалась отдельной комнатой, совершенно пустой, с серыми бетонными стенами. На потолке высилось прямоугольное устройство с решёткой, которое едва слышно шумело и втягивало в себя воздух. Напоминало кухонную вытяжку, вероятно, работало по такому же принципу. Запаха сигарет совсем не чувствовалось.

В общем-то, в помещении больше ничего не было. Никакой мебели. Ничего. Обычно, когда стоишь и куришь, то смотришь на какой-то пейзаж — за окном или на улице. Моника никогда не курила, но часто стояла рядом, будто курильщица. Чисто за компанию.

Смотреть на голые стены как-то… удручало. Смотреть на Беркута (он же просил звать себя Тоби?) — как-то неловко. Он был вполне себе симпатичным, высоким, крепким, с красиво зачёсанными назад тёмными волосами. Противоположность Отто — щуплого и нелепого.

Из-за шрамов на лице и вечно хмурого взгляда Тоби казался старше всех мехводов. Между его чёрных бровей уже прижилась небольшая складка — он даже в моменты радости, когда улыбался, выглядел напряжённым именно из-за этой морщинки. Моника часто задумывалась — отчего же он такой? Долги — это понятно. Жить в нищете из-за долгов — это ужасно. Но как будто у вечной угрюмости была ещё какая-то более веская причина. Моника никогда не осмелилась бы напрямую это спросить, ведь просто так лезть в чужую душу — некультурно. И всё равно она хотела ему помочь.

Она была рада, что ей сейчас предоставится такая возможность, поэтому едва сдерживала улыбку, чтобы не выглядеть дурочкой. Не дожидаясь, пока Тоби начнёт свой рассказ, она ляпнула:

— Знаешь, я поняла, чего тут не хватает. Телевизора! Ну хотя, если вспомнить объяснение Ворона, то вряд ли тут бы стало работать телевидение, но могли бы загрузить на флешку каких-нибудь фильмов. И, кстати, а как тут электричество-то работает? Явно не от общей сети Комиссарума. Думаешь, тут где-то есть свой генератор? Я в этих вопросах совсем не разбираюсь… — Моника размяла пальцами шею. — Прости, неловко. Дурная привычка заполнять тишину пустой болтовнёй. Наверное, потому что мне толком не с кем поговорить вне работы, вот и болтаю с вами о том о сём, хотя понимаю, что ситуация неуместная.

— Нормально, болтай, сколько влезет. Твой трёп хотя бы не раздражает, в отличие от нытья Чижа или занудства Ворона, — сказал Тоби и опёрся спиной о стену.

— Эй, они же могут это услышать!

— Не думаю, что они станут подслушивать, как и Чибис. А Юрген и так про меня всё знает.

— О… вот как.

— Ты не против, если я закурю? — спросил он, доставая из кармана пачку с той самой последней оставшейся сигаретой. — Если неприятно, можешь сказать «нет». Просто так мне будет проще разговориться.

Моника отмахнулась.

— Да кури, конечно! Я привыкла. Мой молодой человек раньше курил, пока не забыл, что такое курение. Странно звучит, наверное. Я этим иногда себя утешаю — хоть что-то хорошее.

Она сама не поверила своим словам. Ничего в болезни Отто не было хорошего. Уж лучше бы курил, но оставался прежним.

— Спасибо. — Тоби достал зажигалку, несколько раз чиркнул с усилием, чтобы появилась хоть какая-то искра. Табак его пах дёшево, противно, но привычно. — Ты бы могла стать отличным психологом, к ним обычно богатые люди обращаются. Графские родственники, дети высокопоставленных Комиссаров. Подумай об этом, хороший заработок.

Моника не смогла сдержать улыбку.

— Ты мне льстишь! Но я рада, что ты мне доверяешь.

— Я просто не могу умереть с этими мыслями. — Слишком мрачно. Слишком резко. Моника отшатнулась, когда он произнёс эти слова. — Честно, я вообще не могу позволить себе умереть. Но нужно всё предусмотреть.

— Что ты! — возразила Моника. — Ты не умрёшь! Мы обязательно во всём разберёмся. Не важно, что кто-то провёл десять лет в парадоксе, не факт, что с нами случится всё то же самое.

Она звучала очень неуверенно, но искренне хотела подбодрить Тоби. Он затянулся, затем медленно выпустил дым.

— Ты ведь не знаешь, откуда у меня долги? — спросил Тоби.

Моника помотала головой. Он ещё раз затянулся, ещё раз выпустил дым, пытаясь направить в сторону, чтобы тот шёл в вытяжку, а не на Монику. Складка между бровями расправилась, губы вытянулись в прямую тонкую линию, когда он опустил сигарету и признался, хриплым и низким голосом:

— Я убил человека.

Холод прошиб до костей. Моника не знала, что говорить и как реагировать. Продолжать играть роль психолога и поддерживать? Наиграть сочувствие? Испугаться и показать недоумение? Казалось, любые эмоции в этой ситуации будут неуместны. Сама она чувствовала… страх? Ведь нельзя сказать, что Тоби не выглядит как тот, кто может убить, и по характеру далеко не пай-мальчик. Благородный, рассудительный, но не безобидный.

И к тому же из детективов и тру-крайм подкастов Моника усвоила одну важную вещь: преступником может быть кто угодно. Даже добродушная старушка-соседка или малолетний ребёнок. А взрослый, сильный мужчина — тем более.

Но так хотелось оправдать его. Додумать, что у него были веские причины это сделать. Что он убил человека во время самообороны, после этого прижали к стенке влиятельные родственники, и… Моника ничего не могла придумать. Работала бы у неё фантазия — сама бы писала детективы.

К счастью, Тоби не стал её мучить и дожидаться реакции, а бесстрастно продолжил:

— Да, ты всё правильно поняла. Я убил не своими руками, но это не смягчает моего преступления, наоборот. Я сделал это умышленно, и тут не скинуть на состояние аффекта, самооборону и всё такое. Я нанял киллера, чтобы убить своего близкого друга.

Он посмотрел на неё и тяжело вздохнул. Судя по его реакции, у Моники на лице всё было написано — она в ужасе, а мысли бегают быстрее таракашек. Тоби словно прочитал их, когда она у себя в голове пыталась его оправдать! Но нанять киллера… Да ещё и на собственного друга? Тут точно что-то не так!

— Предвижу ещё вопросы, но нет, он не был смертельно болен, это не была эвтаназия, а хладнокровное убийство в чистом виде. Без поводов, ведь повод в подобной ситуации — синоним оправдания. Я не хочу оправдываться. Я лишил жизни своего друга.

— Но… почему?.. — Моника понимала, это глупый вопрос. Только задав его, она поняла, что всё это время стояла с приоткрытым ртом. Стыд-то какой.

— Нужно рассказать историю с самого начала.

— Я готова выслушать, если ты хочешь выговориться.

Честный ответ. Конечно, он хочет выговориться, иначе не позвал бы её на личный разговор.

И Тоби начал свой рассказ.

— Нам было по девятнадцать, когда мы познакомились с ними. Если что, я не буду говорить их реальные имена — сейчас это неважно. Познакомились мы в глупых условиях — на пьянке. Во время душевных разговоров на кухне выяснилось, что никто из нас, собственно, в пьянке не заинтересован. У меня нет красивых поэтичных слов, типа «мы были тремя заблудшими душами», ну, знаешь, вся эта штампованная ерунда. Но что-то в этом было правдивое.

Нас было трое. Я и два других парня, на одного из которых я найму потом киллера. Но если не забегать вперёд, то… Предположим, что одного звали Пауль, второго — Ник. Представь себе, Пауль — длинноволосый, прыщавый, в грязной футболке и очках с толстыми линзами, но невероятно умный и талантливый. Ник — его противоположность. Хотя он тогда тоже носил длинные волосы, забирал их в хвост. Он был ухоженный, всегда опрятный, в выглаженных рубашках. Издалека его даже можно было принять за девушку — Ник был невысоким и худым. Я приглашал его заниматься со мной в зале, но он всегда отказывался, ссылался то на лень, то на нежелание становиться похожим на тумбочку.

Выяснилось, что помимо ненависти к надоевшим пьянкам у нас ещё много общего. Каждый из нас был одинок. Ни друзей, ни любимой девушки, ни понимания со стороны семьи. Хотя моя ситуация с родителями была чуть получше, чем у парней. Мамашка Пауля держала его в ежовых рукавицах. Он родился одарённым ребёнком, вундеркиндом, как их ещё называют. Знаешь, таким детям ежегодно вручается звание Одиннадцати Дарований Юстерии. Не спрашивай, сам не знаю, почему именно одиннадцати. И даётся оно не просто так, а за определённые заслуги, типа победы в школьных олимпиадах, идеальную учёбу, всё такое. В Комиссии много таких, если поспрашивать, особенно в Первом Корпусе. Тут же дети элиты.

Так вот, мать каждый год гоняла Пауля, чтобы он пытался получить это звание Дарования. Якобы это — единственная доступная социальная лестница для него и его семьи. С каждым годом получить это становилось всё сложнее. А потом скандалы, истерики. В итоге к восемнадцати годам он получил разве что звание Разочарования. Пауль ненавидел себя, а мать продолжала на него давить, заставляла делать невозможное, контролировала. Не берусь судить её поступки, скажу только одно — пока мы дружили с Паулем, я всегда вставал на его сторону. Всё, что делала его мать, казалось мне идиотизмом, а Пауль казался мне хорошим человеком, который не заслуживает такого отношения.

Ник даже здесь оказался противоположностью Пауля, его несчастье заключалось в другом. У Пауля — полный контроль со стороны матери, у Ника — полное игнорирование его существования. Всем было плевать на него. Никто никогда не любил его даже такой токсичной любовью, поэтому он искал свой дом в других людях, случайных пьяницах и неудачниках. А тут ему подвернулись мы, я и Пауль.

У нас троих был общий интерес — мы обожали тяжёлую музыку. Знаешь, классику юстерианского металла, типа «Хребет Александра» и «Жвалы прогрызают плоть». Слышала? Ну, это не имеет значения. Музыка на любителя, а я любитель. Я тогда и начал играть на гитаре. Ник меня учил — он чуть-чуть играл, но решил взять на себя роль басиста. Пауль в детстве ходил в музыкальную школу, которую возненавидел, но идея создать группу ему понравилась. Он стал нашим барабанщиком, а также писал все песни. Музыку, точнее. Тексты писал Ник.

На меня же скинули организаторские вопросы. Спустя год совместных репетиций мы отыграли первый совместный концерт. Своих песен у нас тогда было мало, одни перепевки. Но знаешь, публике понравилось. Заработали свой первый гонорар. Окрылённые успехом, начали тратить часть выручки на организацию своих вечеринок. Начали знакомиться с новыми людьми, а вместе с этим и узнавать друг друга лучше.

Иногда я думаю, лучше бы мы никогда не сближались, лучше бы я тогда в девятнадцать лет не начинал пьяный разговор на кухне. Как я могу не винить себя? Даже идея с группой была моя. Ну, подружились бы, но со временем разбежались бы по разным работам и перестали бы видеться из-за нехватки времени. Но нет, группа нас сблизила, сделала единым целым, неразлучными друзьями, бляха-муха.

Я хорошо сблизился в первую очередь с Паулем. Я знал его, как будто он был моим родным братом. Честно, в процессе общения он показывал разные свои стороны. Если буду рассказывать обо всём, полдня уйдёт. Скажу только самое важное: когда мы только познакомились, он сказал мне, мол, не считает всех вокруг за людей. Что он единственный — настоящий человек. Я тогда не придал этим словам особого значения, ну, он был пьян, к тому же юношеский максимализм играл, все дела. Я тоже лет в шестнадцать считал себя пупом земли, кто-то просто поздно перерастает этот период.

Нам перевалило за двадцать один год, а он так и не перерос свой эгоцентризм. И это всё больше порождало конфликтов между нами. Именно между мной и Паулем. Ник оставался как будто в стороне всё это время. Казалось, он симпатизирует Паулю, но я ненавижу строить догадки о том, кто как к кому относится. Напрямую Ник высказывал только восхищение, и, честно, было за что. Пауль превращал его посредственные стихи в полноценные шедевры. Из него не получился гений в математике или в других науках, не вырос победитель конкурсов и олимпиад, но он оказался очень талантлив в творчестве.

Жаль, что умение творчески мыслить не связано с умением адекватно смотреть на мир.

Пятого числа первого месяца тысяча двести третьего года по юстерианскому календарю Ник был найден у себя в квартире повешенным. Официальная версия произошедшего — самоубийство. Настоящая версия — доведение до самоубийства. И я был в этом виноват.

Тоби ненадолго замолчал, и Моника не хотела сбивать его рассказ. Любое её слово будет не к месту. Она не знала, что делать. Оставалось лишь ждать, когда он поставит точку в истории, когда раскроет все детали случившегося. Тогда можно будет сделать вывод, отреагировать.

Он докурил сигарету и мрачно смотрел в пустоту, отчего становилось не по себе. Над их головами всё шумела вытяжка, постепенно очищая воздух от запаха табака. Со стороны главного помещения не было слышно ни звука: скорее всего, их коллеги даже не общались между собой из-за своих характеров. Соловей слишком своенравный, Ворон — себе на уме, Чиж — слишком скромный, а у Чибис сегодня не хватит моральных сил, чтобы разболтать кого-то из этих троих, хотя она казалась Монике открытой и лёгкой на подъём. Зря они надавили на неё с этой болезнью…

Тоби выбросил окурок и потушил его ногой.

— Надеюсь, это кто-то приберёт, — сказал он. — Раз обозначили это место как курилку, то поставили бы хоть пепельницы или урны что ли.

— Ага. Будет смешно, если твой окурок пролежит тут десять лет в парадоксе. Сижка, застрявшая во времени… — Моника посмеялась над своей шуткой, хотя смех здесь был ещё неуместнее, чем слова.

Тем не менее Тоби тоже посмеялся, сдержанно и отрывисто, как будто из вежливости, но улыбка делала его лицо моложе на пару лет. Когда он улыбался, словно возвращался во времена, когда ещё ничего не произошло, когда его друзья были живы, когда он был счастлив. Интересно, думал ли он так же, как Моника сейчас додумала за него? Вряд ли. Он не видел себя со стороны.

Тоби продолжил рассказ:

— Но до самоубийства Ника много чего произошло. Честно говоря, я не сразу смог сложить два плюс два и понять все причины и следствия. Я много рассказал про Пауля, но практически ничего не рассказал про Ника, потому что он был очень скрытным. На личные вопросы отвечал общими фразами и часто уходил от темы. Единственное, чего он никогда не скрывал, так это своей гражданской позиции и мировоззрения в целом.

Как бы помягче-то выразиться… А, да лети оно всё в карьер, мы внутри парадокса, нас никто не сможет подслушать. Откровенно говоря, я не фанат текущей ситуации в Юстерии. В частности экономической и социальной. Да ты сама всё видишь. Мы все ждали прихода Гегемона Кэмерона как спасителя, мол, молодой, с отличным образованием, всё понимает. В итоге ничего не изменилось. Времена Первого Гегемона давно прошли, а династия трёх последних Гегемонов — лишь пешки в лапах Великих Графов.

О, Первый Гегемон, зря я это начал. О несправедливости я мог бы долго говорить, за годы молчания, чтения книг и наблюдения за обществом во мне много мыслей накопилось, но сейчас речь не об этом. Насчёт Ника… Если я медленно собираю информацию из всех источников и не спешу делать выводы, то Ник создавал вокруг себя эхо-камеру, если так можно выразиться. Он как будто искал подтверждение своим выводам и не любил слушать собеседника, если выяснялось, что он с ним не согласен. А Пауль по многим вопросам был не согласен с Ником.

Пауль был фанатом Гегемона Натаниэля, а Натаниэль, ну ты знаешь, был человеком, благодаря кому зародилась нынешняя Юстерия. Со всей этой классовой системой, Советом Графов, с изоляцией от всего остального мира. При нём началась сегрегация соллов. Ты, наверное, и так помнишь по урокам истории. Так вот… Ник общался с соллами.

Да, он жил буквально напротив соллской общины, которая в старых районах Комиссарума. Ник каждый день видел соллов из своего окна и, вероятно, заходил к ним в гости. Формально-то это не запрещено, но обычно требуется разрешение от Комиссии, ты понимаешь.

Ник читал исследования этнографов, разрешённых к изданию в Юстерии, конечно. Он даже мне давал пару книг — вполне интересно для общего развития. Ник же приходил в восторг от любого упоминания нечеловеческих рас. Даже признавался мне, что задумывался сам попробовать сделать серьёзное этнографическое исследование. Ладно, соллы. Они среди нас и особо не отличаются от юстерианцев, только рогами на башке и странными верованиями во всякую магию и мистику. Жизнь Ника перевернулась, когда он узнал про акаринцев…

Эта раса подчинила себе компьютерные технологии так, как Комиссии и не снилось. Наши технологии отстали от них лет на пятьдесят. Это просто даже сложно представить. Ник помешался на них, он восхищался акаринцами. Искал любую толику информации, любые книги, статьи. Он хотел знать про Акарин всё.

А потом он признался, что собирается сбежать в Акаринскую Империю.

— Но как это возможно?.. — робко перебила его Моника.

— Почти никак. Есть способы пересечь границу. Обычно это делают через Сол-Цен Град, там граница не так сильно охраняется, как говорят. Не знаю, я нашего графства никогда в жизни не покидал. Что там на юге происходит — понятия не имею. Мои бабушка с дедушкой с юга переехали в Комиссарум, когда он только строился, но они никогда мне ничего не рассказывали. Ни о самом графстве — Кирин, кажется, оно называлось — ни о других расах.

Неважно, как он захотел покинуть Юстерию. Важно, что об этом узнали мы. Два его лучших друга. Ник сначала рассказал о своих планах мне, я пытался его отговорить. Не бежать, а рассказывать об этом Нику. Теперь, оглядываясь назад, я жалею, что просто не дал ему по морде и не выбил из него нахрен эту дурацкую идею побега. Он был бы жив. И Пауль был бы жив…

Пауль, конечно, рассмеялся, когда услышал эту идею. Он начал подкалывать Ника, говорил, мол, придётся руку отрезать или что пониже, чтобы вписаться в акаринское общество. Я понимал, как это глупо, но как я мог это остановить? Сейчас кажется, что и мог бы, но ведь ретроспективно вообще легко о чём-то судить. Я не знал, отрезают ли акаринцы себе конечности специально. Вроде, отрезают. Вроде, эта расовая мутация — не обязательна, иногда рождаются акаринцы, которых и от юстерианцев не отличить.

— Стоп, погоди… — остановила Моника. — Я не понимаю, что за мутации у акаринцев?

— Они рождаются без конечностей, поэтому заменяют отсутствующие руки или ноги высокотехнологичными протезами. Если по-простецки выражаться, это — раса киборгов. Звучит, конечно, круто. Но за восхищение ими можно и штраф получить. Как хорошо, что мы внутри парадокса. Не то чтобы я прямо восхищался, но ты поняла меня. Мало ли как мои слова могут интерпретировать.

Но вернёмся к той истории с Ником. Я узнал о его смерти через несколько дней. Родные Ника прекрасно знали, что мы с Паулем были его единственными друзьями, но не удосужились нас оповестить — настолько им было плевать. Наверное, новость о том, что Ник собирался сбежать в Акарин, даже утешила их. Раз умер предатель, причём добровольно, значит можно не чувствовать себя ублюдками и не скорбеть. Жестоко, но не всегда ты нужен тем, с кем связан кровными узами.

Пауль раньше меня узнал о смерти Ника, но тоже не скорбел. В этот момент я в нём сильно разочаровался. Я знал, что Пауль — та ещё скотина, но он всё ещё оставался моим другом. Я оправдывал его социопатию юношеским максимализмом, травмами, характером. Я не хотел думать о том, что он мог быть хоть как-то причастен к смерти Ника.

Факты возвращали меня к этой мысли. Долго искать причины не пришлось: быстро вскрылся факт, что кто-то написал донос на Ника. Это за разговоры об акаринцах нас просто могут оштрафовать, а вот за побег… Если вдруг выяснится, что ты симпатизировал другой расе настолько, что планировал сбежать, тебя ждёт промывка мозгов в сумасшедшем доме. Знаешь же, как обрабатывают таких преступников? Никто давно предателей не убивает и не сажает надолго — это невыгодно государству. В качестве наказания им стирают часть памяти и делают из них законопослушных юстерианцев. Я понятия не имею, как это работает так точно и выборочно, не знаю, как можно стереть память, при этом сохранить человеку способность быть полезным обществу. Факт в том, что они это делают.

Для Ника, как я уже говорил, его мировоззрение было главной ценностью. Важнее семьи, друзей, музыки, его самого. Он знал, что его ждёт, кажется, он был готов к этому. Знаешь же все эти признаки, что человек собирается покончить с собой? Говорят, перед этим он раздаёт свои вещи, а за пару дней становится очень разговорчивым. Ник… он был разговорчивым последнее время. Я не подумал, что это странно, хотя он обычно был таким тихим интровертом, но всё-таки мы были его единственными друзьями — почему бы не выговориться лишний раз? Потом он сказал про побег, и я решил, что это его способ попрощаться. Позже я понял: возможно, Ник планировал вариант «ухода», если план провалится…

Когда я узнал про донос, в первую очередь я подумал про семью Ника. Ну, знаешь, не удивительно было бы, если бы они его так подставили. У него были сложные отношения с родителями и с братьями. Конечно, даже если бы я нашёл доносчика, никого бы не наказали. Всё бесполезно. Ник — предатель и сам избрал этот путь.

После смерти Ника наши с Паулем отношения ухудшились. Не сказать, что это стало причиной, скорее, точкой кипения. Группы больше не было и никогда не будет, а друзья из нас, как выяснилось, херовые. Нас только Ник и связывал. И когда в диалоге заходила тема самоубийства Ника, Пауль становился невыносим.

А потом однажды я увидел, как он обсуждает Ника в чате, где состояли общие знакомые и люди, с которыми мы работали. Пауль писал, что презирает таких, как Ник. Повторял тупые шутки про механический член и прочие гадости. Я не понимал, как он может себе позволить говорить подобное об умершем. Только потом до меня дошло.

Я посмотрел старые переписки. Вспомнил все наши с Паулем душевные беседы, когда он говорил, что считает некоторых людей недостойными жизни. Он по секрету рассказывал, что боится сближаться с Ником. Почему? Потому что он похож на описание «недостойного». Тихий, не отличающийся особыми талантами, не приносящий большую пользу обществу. Какую пользу обществу приносит сам Пауль, он так и не сказал, лишь перевёл разговор на другую тему. Но намёки на его презрение к Нику проскакивали, как и намёки на то, что Пауль способен убить человека.

Он несколько раз хвастался, что способен.

И тогда в моей голове что-то щёлкнуло, я понял — этот донос написал Пауль. Никто другой не знал, что Ник собирается бежать. И больше никто не был настроен так… радикально.

Пауль сдал себя с потрохами. А я не мог жить с этой мыслью, что мой по сути единственный друг — не просто м*дак, но и убийца.

Чтобы ты понимала, насколько сильно это меня задело: мне приходилось принимать двойную дозу снотворного, чтобы уснуть, и каждую ночь мне снились кошмары, а на утро я просыпался с тяжёлой головой. Днём я не мог больше ни о чём думать, все мысли о том, как я мог всё это исправить, как переиграть, как я мог спасти Ника. Погиб молодой парень, у которого вся жизнь была впереди, чувствительный, с душой поэта и бунтаря. Он был… хорошим человеком. Моим настоящим другом.

В жизни ничего не осталось. Работал я на грязной работе — буквально, я тогда устроился водителем мусоровоза, денег едва хватало на жильё, еду и организацию концертов. Да, без последних экономил несколько лишних марок, но что толку-то мне с этой мелочи? Я потерял желание дальше жить. Глупо, знаю. Но, знаешь, все мои амбиции разбились в пух и прах в один день. Мне нужен был новый ориентир, но прошлое всё никак не отпускало. Я всё думал о Пауле.

В конце концов мне пришла идея отомстить за Ника. Знаешь, сколько стоит жизнь в Юстерии? Я никогда не задумывался об этом, пока не столкнулся на практике. Три миллиона юстерианских марок — во столько оценили услугу на чёрном рынке. Откуда у меня взялись деньги? Так же с чёрного рынка, там такую крупную сумму наличных можно взять в долг. Однако организация, которой я задолжал… Люди оттуда, они знали, на что пойдут эти купюры, и судя по всему, были даже в сговоре с киллерами.

Я не представлял, в какой жопе окажусь, когда соглашался на это. Я просто хотел отмщения, чтобы наконец избавиться от навязчивых мыслей. Так называемую «услугу» исполнили безупречно: Пауль был найден мёртвым на улице, всё было подстроено как несчастный случай. Уточню, что прошло достаточно времени после смерти Ника, прошёл уже год. Никаких подозрений, никакой взаимосвязи — просто совпадение.

А я продолжал жить и не почувствовал никакого удовлетворения от смерти Пауля. Он часто говорил со мной на тему убийств — что, мол, чувствуешь, когда лишаешь жизни другого человека? Я не чувствовал ничего и от навязчивых мыслей не избавился. Жил с той же пустотой, всё так же не мог заснуть ночами и просыпался от любого шороха. Думал о том, что будет после смерти, что если я сам умру? Но угрызений совести по поводу смерти Пауля я тоже не чувствовал. Как будто он действительно погиб в результате несчастного случая, а я тут непричастен. Зато теперь на мне висел огромный долг, который вскоре превратился в повисшее над моей головой лезвие гильотины.

Они запросили с меня двойную сумму. Без причины, хотя объяснили это тем, что сделали свою работу чисто, а в контракте указано, что меня могут обязать заплатить дополнительные издержки. Выбора не оставалось — они пригрозили сначала, что меня отправят в тюрьму, а позже изменили угрозу и сказали, что меня просто убьют, а долги мои перейдут родственникам. И все, вся Юстерия узнает о том, что я сделал и на что задолжал.

Ситуация безвыходная. С того момента я должен был до конца жизни выплачивать долг в шесть миллионов марок. Это огромные деньги, этого хватит на несколько домов в столице любого графства! Полная жопа, а всё ради чего? Ради того, чтобы на одного говнюка в мире стало меньше? Но он тоже не убивал никого своими руками.

Позже выяснилось, что Пауль вообще никого не убивал.

Донос написал не он, это сделал один из братьев Ника, который узнал о побеге, потому что рылся в его компьютере. Получается, что я убил невинного человека. Мерзкого и злобного, но соблюдающего закон и какие-то нормы морали. Заслуживает ли такой смерти? Посмотри на Соловья, он ничуть не лучше, так ещё и жизнь портит другим, в отличие от Пауля, который был лишь злобным придурком, но безобидным. А я… я идиот, навсегда запятнавший руки в крови.

Моника едва дослушала до конца монолог. На фразе «Пауль вообще никого не убивал» на её глаза начали накатывать слёзы, но она сдержалась и не заплакала. Она сама не могла понять своих эмоций, для неё перевернулся весь мир. Беркут, то есть Тоби, казался ей прекрасным человеком. Как он мог так поступить? Да даже если бы Пауль действительно написал этот жуткий донос, нет, даже пусть он сам голыми руками убил его друга, разве это повод лишать жизни? Разве это достойное наказание, тем более, что был шанс ошибиться, и этот шанс в конечном итоге оправдался. Просто один вопрос: почему? Да, Тоби был молод и горяч, но это не оправдывает. Его можно понять, но нельзя оправдать. Он перешёл черту и совершил недопустимое.

Зря он всё-таки ей это рассказал. Теперь Моника не могла спокойно смотреть ему в глаза. Когда Тоби замолчал, она потупила взгляд в пол и задумалась. Как теперь к нему относиться, зная, что он совершил? Моника многое могла принять и простить, но некоторые вещи выходили за рамки её моральных устоев. Убийство — в том числе.

Это нормально думать о том, что если бы этого человека не стало. Как она иногда думала про Отто, а потом упрекала себя за подобные мысли. Однажды «подруга» Моники спросила: почему ты просто не бросишь его гнить на улице? Но ведь это равносильно убийству! После этого вопроса они с «подругой» больше никогда не общались.

Нужно ли так же поступить с Тоби? Достоин ли он прощения? Моника не знала. Наверное, он ожидал прощение. Или хотя бы понимания. «Ты самый понимающий человек, кого я знаю», сказал он. Стыдно, что она не смогла оправдать его ожиданий. Что же делать?

— Прости, так много навалилось. Мне… мне жаль, что тебе пришлось всё это пережить.

Общие слова. Тоби угрюмо улыбнулся, всё ещё слегка хмуря брови. Это не та счастливая улыбка, которая понравилась Монике. Вряд ли вообще он сможет теперь ей понравиться. Ужасный человек, место которому в тюрьме. Ему нужно не сочувствие, а наказание. С другой стороны, не наказал ли он сам себя?

Моника поняла. Тоби уже наказан. Тюрьма или смерть будут для него лишь утешением. Но не виноваты его родные, которым придётся выплачивать за него долг, если его посадят или убьют. Он оказался ужасным человеком, но должен был прервать на себе эстафету страданий. Тоби должен жить — это она знала наверняка. Как и любой человек должен иметь право на жизнь.

— Я понимаю, — спокойно сказал он. — Если тебе нужно время подумать, всё в порядке. Спасибо тебе, что выслушала.

Тоби даже не спросил, не считает ли она его ублюдком после всего, что узнала о нём. Он был неглуп, мог и так догадаться, что её мнение сильно изменилось после услышанного, и от этого Монике становилось ещё больнее. Она ненавидела себя за нежелание симпатизировать ему. Он доверился ей, а она подвела его.

По крайней мере, они теперь знают друг друга лучше, стали ближе и одновременно отдалились. Странное ощущение. Это ли называют «разочарование в людях»?

— Рада выслушать. Спасибо, что доверился мне.

Опять общие слова. Моника чувствовала себя психологом, который говорит по изученному в университете и прописанному заранее сценарию, подготовленному специально для этого сеанса. «Приходите ещё, с вас триста юстерианских марок». Услышав в голове свой голос, Моника улыбнулась.

Тоби ухмыльнулся в ответ и пошёл к выходу. Моника последовала за ним. Наверняка ребята заждались.

Ребята действительно скучали. Они обустроились максимально далеко друг от друга. Соловей удобно улёгся на постели, которую разместил для себя Тоби. Чибис сидела за столом и без особого интереса листала книгу с пожелтевшими страницами, видимо, найденную в одном из шкафов. Чиж взволнованно бродил из стороны в сторону — сколько времени он так шатался и не устал ли на ногах стоять? Парень со странностями, конечно.

Ворона нигде не было видно.

— А где?.. — начала Моника, но Чибис указала большим пальцем на вход, возле которого стояли мехи.

— Он решил проверить что-то в моём «Чибисе», — зевая прокомментировала она.

— И ты ему доверилась?.. — шепотом спросила Моника, а потом поняла, что они с Тоби тоже доверились своим коллегам, оставив наедине с мехами.

Неизвестно, что они могли сотворить с их машинами. Стоп, это после разговора с Тоби она стала такой мнительной? Какой ужас. Теперь даже своим друзьям доверять не могла. А стоило ли вообще считать их друзьями? Они все — просто коллеги. Просто… коллеги…

Чибис пожала плечами и ответила вполне громко:

— Хуже мне уже не будет. Но я проследила, в ваши мехи никто не лазил.

Соловей поднялся с кровати и сел, согнув в колене одну ногу.

— О, ну что поворковали, голубки? — ехидно поддел он Монику и Тоби. — Как тебе, Ласточка, секреты нашего Беркута? Не хочется плюнуть ему после такого в рожу? Или он всё-таки ничего не рассказал, а просто отлизал тебе?..

Зря он это ляпнул. Тоби стоял рядом в этот момент, резко обернулся и ударил его кулаком по лицу так, что Соловей упал обратно на кровать.

— Бл*дь, ты конченный, — прохрипел Соловей, поднимаясь и прикрываясь сбоку, но тут же получил по лицу с другой стороны. — Еб*чий амбидекстр, ты мне зуб выбил. Тьфу, точно!

Он отплюнул кусок вместе с кровью, которая пошла и из носа. Соловей широко оскалился — передний зуб его теперь был слегка отколот, не полностью, но улыбка испорчена.

— Ещё слово и вообще без зубов останешься, — прорычал Тоби.

— Ну, хватит уже! — Чибис поднялась со стула и напрягла кулаки.

Из-за её мягкого характера порой начинаешь забывать, в какой хорошей она физической форме.

— Тоби, пожалуйста… — попросила Моника.

Он отошёл в сторону и равнодушно отвернулся, скрестив на груди руки. Моника побежала искать аптечку, чтобы хотя бы кровотечение из носа Соловья остановить.

— Он злится, потому что я прав, — размазывая кровь по щеке, усмехнулся тот, будто ничего не случилось.

Похоже, так оно и было. Соловей задира, немного безумный, но не дурак. Он действительно был прав, хотя можно было обойтись без пошлостей. Прав он в том, что Моника уже никогда не сможет воспринимать Тоби как прежнего.

Стоило ли снова обращаться к нему по позывному «Беркут»?

Низкий голос Ворона громом раскатился по всему бункеру.

— Может всё-таки обсудим, как выбраться из парадокса, а отношения выясните позже?

Он стоял чуть поодаль, но слышен был так хорошо, будто крикнул под ухо. Здесь удивительная акустика, слишком много свободного пространства. Где же все люди, почему в Убежище спустились только они вшестером?..

— Да ладно! Времени у нас ещё — целая вечность. Достаточно, чтобы всех нас здесь побить! — сыронизировал Соловей, пока Моника помогала ему обработать раны.

Он выглядел обиженным и постоянно дёргался, но он явно получал удовольствие от излишнего внимания, видно по улыбке. Может, станет добрее, если по-доброму к нему относиться?

— Ты прав, Ворон. Мне нужно было просто спустить пар, — оправдался Тоби. — Есть какие-то идеи? Кто-то из вас дружит с парадоксологами?

Судя по тону в голосе, он надеялся получить отрицательный ответ, но Чибис скромно подняла руку.

— Я знакома с Эмилией из Отдела Парадоксологии.

— Я тоже её знаю, — проворчал снизу Соловей. — Вот только силой мысли она нам сейчас не поможет.

— Проблема в том, — сказал Ворон, подойдя ближе к коллегам, — мы имеем дело не с типичным парадоксом пространственно-временного типа. В обычной ситуации подобный парадокс устраняется изоляцией монолита. Проще говоря, если нет других подручных средств, можно просто физически перенести источник парадокса — монолит — в зону с пониженным уровнем эн-частиц. Другое дело — извержение монолита, которое происходит на наших глазах. Будь один рядовой парадоксолог способен решить такую задачу в одиночку, он был бы признан умнейшим человеком во всей Юстерии.

В этот момент Чиж оторвал взгляд от пола и мимолётно посмотрел на Ворона. Моника подумала, что Чиж наконец-то подключится к разговору, но он лишь поморгал и отвернулся, нервно разминая шею.

— Что же нам остаётся делать? — спросила Моника. — Просто сидеть здесь и ждать спасения?

— Звучит как самый разумный вариант, пока что, — согласилась Чибис и снова села на стул, по-мужски раскинув ноги в стороны.

— А если помощь не придёт… — Моника слабым голосом озвучила свои мысли.

— Ворон у нас умный, а тут много книжек, — улыбнулся Соловей. — Лет за десять сможет придумать способ остановить извержение. А Беркуту вообще выгодно в парадоксе торчать — не надо долги платить! То-то он тянет резину и настаивает, мол, давайте отдохнём, давайте перекурим!

— Очень смешно, — хмыкнул Тоби. — Ещё врезать?

Соловей снова улыбнулся, демонстрируя отколотый зуб, будто боевой шрам. Неловко на это смотреть.

Все вновь замолчали.

И тогда заговорил Чиж.

— Я знаю, как остановить извержение монолита… — сообщил он неуверенно, дрожащим и слабым голосом. — Не знаю, сработает ли это, но в прошлый раз сработало.

— В прошлый раз?.. — удивилась Моника. — Ты про извержение монолита?

— Кажется, я понял, что за прошлый раз, — кивнул Тоби.

Соловей продолжил широко улыбаться. Тут уже Моника не выдержала и ударила его легонько кулаком по макушке. Моника отодвинула аптечку в сторону и села рядом с ним, повернувшись к Чижу.

— Д-да, Беркут и Соловей знают, — продолжил Чиж и окинул взглядом Монику, Чибис и Ворона. — Незадолго до вашего прибытия в Комиссию случился небольшой инцидент…

— О… — Соловей закатил глаза, — сейчас начнётся.

— Может, ближе к делу? — поддержал его Тоби. Почему они не хотят об этом говорить? — Что нужно, чтобы остановить извержение монолита или хотя бы выбраться из парадокса? Поделись секретом.

Его голос звучал искренне, не издевательски, но Чиж всё равно поджал губы, и только после недолгих раздумий ответил.

— Нам нужно поднести карьеру жертвоприношение. Наверное… так это можно трактовать.

Моника вздрогнула. У Чибис чуть глаза из орбит не выпали, да и Ворон, носивший на своём лице извечно каменное выражение, впервые выглядел весьма удивлённым.

И только Тоби и Соловей спокойно переглянулись. Они точно что-то знают.

Что за секреты у этих троих?

СОЛОВЕЙ. Кровопускание

Юрген вцепился взглядом в Чижа, у которого всё как всегда: рот открывается — херня выливается. С другой стороны, даже любопытно, что за песню запоёт этот птенчик.

— Говори яснее, — прошипел Юрген. — Что ещё за жертвоприношение? Соллские ритуальчики?

— Н-ну, это… — Чиж замямлил, как всегда.

Юрген чуть не сорвался с места, но Ласточка — ха, хрена лысого он будет называть её Моникой — опередила. Она слегка приподнялась на кровати и посмотрела на Чижа.

— Чиж, может, присядешь и расскажешь нам всё по порядку? Соловей прав, времени у нас тут предостаточно, торопиться некуда, так что не волнуйся. Хочешь, чай заварим? Можно приготовить что-нибудь.

У Юргена щемило в груди от такой заботы, а во рту становилось сладко-сладко, хотя ещё недавно он не ощущал ничего, кроме солоноватого привкуса железа. Неужели это ревность? Нет, точно нет, он просто считает, что Чиж сюсюканья не достоин. От мягкого отношения совсем в бабу превратится. Впрочем, он и так уже хуже любой бабы, даже Ласточка не такая тряпка, как он. Смотреть тошно.

— Спасибо, хорошо, — вновь промямлил Чиж. — Извините, что вот так не могу рассказать всё в двух словах.

— Всё нормально, расслабься, — успокоил его Беркут.

Тоже ещё громоотвод нашёлся! Юрген скалился и думал, не стянуть ли с него денег за восстановление зуба? Нет, слишком уж жестоко, парень-то нормальный. Хотя бы не стесняется говорить, что думает, в отличие от многих присутствующих здесь. А ведь у Беркута есть объективные причины быть лицемерным ублюдком. Юрген меньше всех хотел издеваться над ним. Хватит с него уже, пусть отдыхает. Они же всё-таки друзья, верно?

Ласточка замельтешила на кухне, а её новый дружок, Беркут, вызвался помочь. Юрген всё смотрел на них и пытался понять, стоило ли дальше по-дружески подкалывать. Возможно, не так уж Беркут с Ласточкой и близки. После того разговора в курилке Ласточка постоянно избегала Беркута, отходила на шаг в сторону и не смотрела в глаза, хоть и натягивала улыбку и отвечала наигранно-вежливым тоном. Он точно рассказал ей свою историю. Она точно его возненавидела. Тупица, это очень в его стиле. Беркут никогда не умел хранить скелеты в шкафу и выставлял их напоказ, как в паноптикум. Что ж, его дело и его проблемы. Зато не будет больше пудрить мозги наивной Ласточке.

Юрген закинул ноги на кровать и случайно сбил неубранную аптечку. С подошвы выпала грязь, но плевать он хотел на аккуратность. Со скуки можно и грязный ботинок рассматривать, лишь бы не видеть, как все крутятся вокруг маленького Чижика. Хап-тьфу. Сколько ему лет? Двадцать семь? Не семнадцать? Выглядит он, конечно, младше, из-за слабого телосложения и молодого лица, гладкого, как задница стриптизёрши, — на нём даже пушок не рос. Соловей с первого дня, как Чиж пришёл в Комиссию, засомневался насчёт его возраста, но Элеонор Грейс из архивов врать не станет: этот смазливый сопляк — взрослый мужик. Ровесник Беркута, у которого волосы уже седеют. Поверить невозможно!

— Ну чего расслабились там? — крикнул им Юрген, закинув руки за голову и улёгшись на них, как на подушку. — Я вот уже скоро в слизня превращусь. Будете на мне потом прокачиваться.

Он рассмеялся. Никто, как обычно, не оценил его юмор, разве что Ласточка хихикнула из вежливости. Юрген в такие моменты всегда жалел, что не пошёл учиться на кодера, чтобы работать в том же бытовом отделе, с понимающими и умными людьми; а потом вспоминал своего отца, под надзором которого находилось большинство айти-отделов Комиссии. Если бы Юрген выбрал путь программиста, ему бы пришлось контактировать с ненавистным Винсентом, которого он презирал, причём взаимно. Так что Юрген выбрал, зажав нос, работать с Катей и кучкой необразованных нищих.

Не будь Винсент таким мерзким ничтожеством, вся жизнь сложилась бы иначе. Но Юрген эти мысли терпеть не мог.

— Спасибо, Моника, — спокойно сказал Чиж и поставил чашку на стол.

Так получилось, что они все расселись полукругом. Ласточка сидела на соседней с Юргеном кровати, Чибис покачивалась на стуле, сам Чиж сидел между ними двумя. Ворон по-прежнему стоял в стороне, спрятав руки за спину. Беркут без стеснения присел на край стола.

— Вы как клуб помощи наркоманам расселись, сейчас будете истории рассказывать, — съязвил Юрген.

Чиж поёжился. Заслужил. Юрген не просто так сказал про наркоманов — знал, что тема для него больная. Совесть Юргена не мучила совсем. Это была своего рода месть за пренебрежение позывными. Надоели. Правило есть правило. Была бы здесь Катя…

— В общем-то, да… — Чиж сделал глубокий вдох. — Я должен был рассказать об этом раньше…

— Что такое? Не томи, — с улыбкой подбодрила его Чибис, а он от этого ещё больше смутился.

— Там, в карьере, когда всё только началось… Ну, руки эти чёрные, радиопомехи… Мой искин начал говорить странные вещи. Чуть ранее я слышал ваши голоса, будто вы… умираете?.. Затем я сам увидел, будто защита моего меха разрушилась. Тело начало покрываться чем-то чёрным, я не мог двигаться. А вот потом… заговорил искин обычным своим голосом, ну, программным. Когда он договорил, всё стало нормальным… Конечности перестали чернеть, вы перестали кричать по радио. Точнее, вы орали, но не то… Я тогда ещё спросил, кто-то кричал типа «беги, беги, спасайся…», но вы ответили, ничего. Возможно, это тоже был парадокс. Я не знаю…

Чиж говорил сумбурно, мысли его скакали, сложно было проследить порядок событий. Хорошо, что Ворон его поправил, прежде чем Юрген успел хоть слово вставить — а он собирался.

— Значит так: монолит попал в кабину твоего меха, и произошёл парадокс, потом этот парадокс захватил искина и начал с тобой говорить. После этого локальный парадокс по каким-то причинам исчез, а тебя вернуло в нашу реальность, то есть, в реальность с парадоксом. Я правильно понимаю?

— Д-да, всё верно… — кивнул Чиж.

Грёбаный Ворон оказался слишком осведомлён в вопросах монолита. Юрген стиснул зубы, но опять промолчал. Лишь подумал, что Ворон явно копает информацию на эту тему. Поэтому его так интересовала Чибис. Он помешан на теме монолита. Юрген поздно посмотрел его досье в архивах, но не нашёл там ничего интересного.

Андерс Экнер, ныне известный по позывному Ворон. Двадцать шесть полных лет, не женат. Оба его родителя пережили Первое Извержение, а потом долгое время страдали от монолитной болезни. Умерли, когда Андерсу было восемнадцать, в этот момент он служил в армии. Больше с монолитом его ничего не связывало.

Да, родители, сентиментально и очень мило. Вот только не у одного у него такая беда случилась, да и столько времени прошло. Чего это он аж спустя восемь лет решил узнать про болезнь родителей, ведь он до этого всю жизнь видел, как они болеют? В общем, в этой истории было полно белых пятен. Юргену это всё не нравилось.

— А что за локальный парадокс? — спросила Ласточка.

— Вот не зря мы Эми вспомнили! — Чибис подняла вверх ладонь, словно отвечала на уроке. — Она рассказывала мне, что сталкивалась с такой фигнёй — парадокс внутри парадокса. Ну или двойной парадокс. Такое может быть и без извержения монолита, когда есть два мощных источника парадокса. Не спрашивайте, у меня у самой мозг с этого кипит.

— Полезная информация, Чибис, — похвалил её Ворон. — Спасибо, что поделилась.

«Ещё и притворяется галантным, прямо как этот каблук Беркут…» — Юрген как раз посмотрел на него.

Беркут молча слушал, приложив кулак к губам.

— Вот только причём тут жертвоприношение?.. Карьеру?.. Что это значит? — задавала наводящие вопросы Ласточка.

Они с Вороном буквально клешнями тянули из Чижа информацию, но тот говорил. Удивительно.

— Голосом искина нечто сказало мне… Простите, я не помню точные слова… Он сказал что-то вроде, мол «события будут повторяться, пока ты не принесёшь в этот карьер самого мудрого человека в Комиссии». Я правда хотел бы вспомнить всё слово в слово, но я тогда чуть в штаны не наложил, как говорит Соловей.

Юрген усмехнулся.

— И как мы поймём, что ты это не выдумываешь? — Ворон прищурился, Чиж нервно размял пальцами шею.

— Ну…

— Может, тебе показалось? — спросила Чибис. — Парадокс вполне способен создавать иллюзии, на то он и парадокс.

— Он не придумывает, — серьёзно ответил за него Беркут. — Возможно, если бы мы изначально воспринимали всерьёз слова этого парня, ничего бы не случилось.

Все присутствующие удивлённо посмотрели на Беркута, даже сам Чиж. Все, кроме Юргена. Ему даже подниматься с кровати было лень, но рука, которой он поддерживал голову, начинала затекать.

— Мы все знаем, что ничего бы не изменилось, — проворчал он и принял более удобное положение полулёжа, опёршись о локоть и поставив ногу на кровать.

Беркут коротко посмотрел на него через плечо. Юрген ухмыльнулся — он не собирался отказываться от своих слов. Беркут сам должен понимать, что не зря они все писали Кате персональный отчёт об инциденте с пауками. Если Комиссия не приняла во внимание официальный доклад, значит вряд ли бы им удалось что-то доказать вообще, хоть в трубы труби и в колокол бей. Хоть втроём, хоть вшестером, они все бессильны перед верхушкой.

Юрген был убеждён — от судьбы не убежишь. А раз не убежишь, то можно хотя бы повеселиться, пока она тебя догоняет. Они должны были умереть ещё тогда, во время первой встречи с парадоксом. Беркут, который так отчаянно стремился выжить, продолжил мысль:

— Мы бы могли подготовиться ко Второму Извержению.

— Как? Уволились бы из Комиссии? Ты-то точно никуда бы не делся. За деньги ты бы и не в такие парадоксы полез.

— Может, — вмешалась Ласточка, — прекратите свою вечную грызню и дадите Чижу высказаться?

Неожиданно. Юрген переглянулся с Беркутом — тот удивлённо приподнял свою изуродованную шрамом бровь, услышав суровые нотки в её голосе. Юрген убедился, что Беркут рассказал Ласточке про всё дерьмо, в котором измазался.

— Добро, — холодно ответил Беркут. — Чиж, ты что-то ещё помнишь?

Чиж свёл брови домиком и сжал губы. Немного помолчав, он вспомнил:

— Про самого мудрого человека… Я тогда подумал про Верховную, фрау Ванессу Хэтворк. Ну, искин сказал мне, что читает мои мысли. Он ответил, что не Верховную…

— Есть кто-то мудрее Верховной? — удивилась Ласточка.

— Ну… — Чиж размял пальцами шею.

— Звучит абсурдно, — честно призналась Чибис.

Беркут повторил ещё более строгим голосом:

— Он НЕ придумывает. Мы с Соловьём попадали в похожую ситуацию. Это нечто, парадокс или монолит, что общается с нами, оно любит поиздеваться над людьми. Вы подумаете, что я брежу, но после того случая я верю, что это были не галлюцинации. Мы все трое видели почти то же самое.

Он посмотрел на Юргена, тот отмахнулся:

— Если бы я был подземным камнем, способным взламывать технику, я бы взломал порнуху с любовницами Гегемона. А всякие загадки для каких-то жалких людишек… Ха! Совсем нет фантазии.

— А что за похожая ситуация? — спросила Ласточка.

И тут начался долгий и нудный пересказ той миссии с пауками и загадками. Скука. Юрген думал, что сдохнет, пока это слушает. А вот троица, что не участвовала в том эпизоде (Ворон, Чибис и Ласточка), слушала историю с неподдельным интересом.

— Ясно, — не выдержал Юрген. — Будем решать новый ребус. И кого нужно в жертву притащить? Кто, по-вашему, самый мудрый человек в Комиссии? Господа и дамы, поднимайте клювики, высказывайте версии! Может, быстрее так порадуем наш любимый парадоксик.

— Я без понятия. — Беркут скрестил руки на груди. — Точно не ты.

Юрген продемонстрировал улыбку, украшенную сломанным зубом.

— У меня есть версия… — сказала Чибис, сложив ладони в замок. — Помните, я рассказывала про проект, в котором участвовала? Им руководил доктор Каин Генезис, капитан Отдела Ксенобиологии.

— Уже звучит очень умно, — признал Беркут.

— Не думаю, что он самый мудрый человек, — возразил Юрген, — раз не смог вылечить тебя от болезни, а только подсадил на иглу. Ещё варианты будут?

— Ну нет, я не согласна с тобой, — возмутилась Ласточка. — Нельзя просто так отвергать версию Чибис, у неё есть основания полагать, что тот доктор — мудрый.

— Да эта Чибис сама не особо умна, — ответил он. — В её глазах любой дурак — гений.

— Эй! — крикнула Чибис.

— А вас не смутила, — перебил их Ворон, — сама формулировка загадки? Во-первых, что значит «мудрый»? Вы думаете это синоним «умный», что ожидаемо. Ум — это и эрудиция, и способность быстро решать логические задачи, и многие другие навыки. Не говоря уже о том, что есть, к примеру, эмоциональный интеллект. Во-вторых, всё это невозможно объективно измерить. Не воспринимайте слова Соловья как оскорбление, в них есть рациональное зерно. Он прав, что многое зависит от нашего восприятия.

— Давайте просто скормим монолиту Ворона, — заключил Юрген.

Ласточка улыбнулась.

— Я не самый умный, — скромно ответил Ворон, — я просто хорошо готовлюсь к работе и рассуждаю логически.

— Тогда как ты думаешь? — спросила Ласточка. — Если рассуждать логически, кто самый умный человек в Комиссии?

— Я уже сказал, в этой загадке есть подвох. — Ворон обошёл стул Чибис и остановился, сурово оглядев всех присутствующих. — Если это «нечто» действительно является монолитом, мы должны мыслить как монолит, чтобы решить его загадку.

— Согласен, — неуверенно поддержал его Чиж. — Я так же думал в тот раз, во время инцидента с пауками…

— Монолит вряд ли интересует эмоциональный интеллект, зрелость и количество половых партнёров, — усмехнулся Юрген.

— Мы не можем знать наверняка, что его интересует… — засомневался Ворон.

— Да, но мы можем предположить? — осторожно высказалась Ласточка. — Кто-то из высокопоставленных лиц, вероятно, учёный?

— Наверняка учёный, — настаивала Чибис. — Скорее всего тот, кто занимается монолитом. Как доктор Генезис или кто-то из членов его отдела. Или… Эмилия из Отдела Парадоксологии?

— Эми Кёнинг умна, — согласился Юрген, — но не столь опытна, как капитан её же отдела.

— Кто капитан Отдела Парадоксологии? — спросила она.

— Ая Альберехт.

— Тоже одна из ликвидаторов последствий Первого Извержения, — добавил Ворон.

— Мне жутко с того, что теперь это не просто Извержение, а Первое Извержение… — высказалась Ласточка.

— Значит, пока у нас лишь два варианта, — подытожил Беркут. — Может, ещё кто-то из технических специалистов? Капитан Винсент Чендлер?

Услышав это имя, Юрген демонстративно упал на кровати и выругался:

— Нет! Какого хрена монолиту может понадобиться старый алкаш?

— Герр Чендлер всё ещё капитан Отдела Безопасности Сетей и один из лучших программистов Юстерии, — сказал Ворон. — Хотя в последние годы его когнитивные способности не вызывают доверия и ему подыскивают сменщика.

— Может тогда тот, кто его сменит? — предложил Беркут. — Рэйн из бытового?

— Герр Рэйнольд Холл — уже давно не только программист, он, скорее, руководитель, но бесспорно талантливый, — заметил Ворон. — Он вполне может сменить Винсента Чендлера на посту капитана ОБС. Слухи об этом ходят давно.

— Значит, — подытожила Ласточка, достав из кармана мобильник, — в нашем списке следующие люди: герр Каин Генезис, фрау Ая Альберехт, герр Винсент Чендлер и Рэйн… не густо, конечно…

Юрген подглядел — она записала все эти имена в заметки. Какая предусмотрительная малышка.

— Ну, уже что-то… — сказала Чибис. — Мы прямо как в каком-то детективе, ищем убийцу.

— Ласточка, впиши капитана инженерского отдела, — добавил Беркут. — Герр Адриан Брукман.

— О… точно!

— Наша проблема, — продолжил он, — что мы мало с кем контактируем вне нашего отдела. Ну ещё инженерского и бытового. В Третьем Корпусе очень много учёных, но кто знает по именам всех руководителей и выдающихся личностей?

Ворон прокашлялся.

— Людвиг Нойманн, Оскар Миднайт, Эллария Томас, Нэнси Альтеманн, Намаэ Герберт, Дэрил Рудлоф… мне продолжать?

— Кто все эти люди?.. — Ласточка удивлённо похлопала глазами.

— Запиши, — сказал Беркут.

— Элеонор Грейс, — добавил Юрген, довольно ухмыляясь.

— Элеонор… — Чибис задумчиво повторила её имя.

Пока они вспоминали «умных» людей, Чиж молчал. Он схватился за голову и, запутав пальцы в волосах, сидел на месте и не шевелился.

Жалкое зрелище.

Наглость позволила Юргену вновь заглянуть Ласточке в телефон. Полдень. Значит, прошло пять часов с начала извержения… С одной стороны, уже так много всего произошло. С другой, время явно не в их пользу. Слишком много пустой болтовни и ожидания без действий.

— И чего делать-то будем? — высказался наконец Юрген. — Ждать, пока эти люди сами припрутся к нам в бункер, а потом всех их отведём на монолитный карьер, как стадо овец?

Никто ничего не ответил, потому что ответа у них не было. Он оказался прав, как всегда.

Разговоры так ни к чему не привели.

Чего и стоило ожидать, цыплята не пришли ни к какому выводу и опять замолчали, разойдясь по разным краям просторного Убежища. Ворон опять пошёл к мехам — как будто что-то мог узнать, тупо глядя на неизменные машины. Юрген почувствовал непреодолимое желание снова покурить. Твою ж… Надо было запастись сигаретами, но нет, кто же знал, что он застрянет под землёй.

Он поднялся и посмотрел на Беркута, который опёрся одной рукой о стол, а другой растирал переносицу, не обращая внимания на Юргена, будто его вообще здесь не было.

— Ласточка, солнышко моё, — ласково обратился Юрген. — Поищем здесь в ящиках сигареты? Всё равно делать нечего.

— Курить вредно, — по-детски ответила она, мило цокнув языком.

— Если я курю один, я хотя бы не наношу вред другим, — ухмыльнулся он.

Беркут посмотрел на него через плечо и тут же снова отвернулся.

Ласточка присоединилась к поиску сигарет. Пока они открывали пыльные ящики и коробки, она шепнула Юргену, очень осторожно, явно не желая, чтобы кто-то ещё это услышал:

— Почему ты притворяешься злым, Соловей?

— Хах. Я не притворяюсь, малышка.

— Ну… Ворон и Тоби… мм… Беркут… тебя задевают. Они не всегда правы…

— Они думают, что умнее других. — В отличие от Ласточки, Юрген не стеснялся говорить громко, чтобы все слышали. — Если монолит заберёт их в качестве своих жертв, я буду только рад! Но, увы, такое вряд ли случится.

Ласточка достала из ящика целый блок сигарет. Неплохой такой запас! Юрген не успел удивиться, как она вытащила из блока одну пачку и протянула ему.

— Соловей… Как думаешь, мы друзья? Без подколов только.

И кому он теперь расскажет три подкола, которые зародились в голове в этот момент?

— Я думаю, у меня достаточно друзей, — скучно ответил Юрген, сам скривившись в лице от своего голоса, и взял сигареты.

— Ладно… — Ласточка закрыла ящик и опустила руки.

— Но ты входишь в их список, — добавил он, чем невероятно её порадовал.

Наверное. Юрген увидел лишь, как мелькнула улыбка на её чуть пухлых губах. Он тут же отвернулся и направился в сторону курилки.

Остановился.

Что-то не так.

Такое странное ощущение напрочь отбило желание курить.

Чувства обострились — Юрген слышал шорох одежды коллег, чуял слабый запах чая, доносившийся сзади, видел картинку не только перед собой, но как будто всё Убежище увидел в панораме. Внутри всё похолодело, хотя он в этот момент не боялся. Точно не страх. Похоже на то, что он испытал перед Вторым Извержением, и что описывала Катя, когда рассказывала о Первом…

«Но мы и так внутри парадокса и пережили извержение монолита. Что за нахер?..»

Логически он не мог объяснить ничего, и, возможно, так бы и стоял в ступоре, если бы не почувствовал лёгкое прикосновение к своей щеке. Что-то капнуло сверху, как начинающийся дождь.

Но дождь здесь, под землёй, в идеально укреплённом бункере, пойти не мог…

Юрген провёл по лицу тыльной стороной ладони и посмотрел на руку.

На ней была кровь.

И это не кровь из лопнувшего сосуда, не рана, оставленная Беркутом.

Сверху с потолка, капало что-то…

— Соловей?.. — позвала его Ласточка.

Он быстро стёр со щеки кровь и посмотрел наверх. Потолок оставался чистым, а трубы, проложенные сверху, крепкими. Кажется…

— Всё в порядке? Ты шёл курить, но так резко остановился.

— Передумал! — Юрген резко развернулся и пожал плечами.

Он нагло сунул в рот сигарету и пошёл прямо с ней в зубах обратно к ребятам.

— Ты там говорил, что куришь только один? — язвительно заметил Беркут, когда Юрген проходил мимо него.

— Сейчас будет неважно, курю я один и вообще курю ли.

Чибис вопросительно посмотрела на них, но ничего не сказала.

Юрген подошёл к Чижу, который всё так же неподвижно сидел на стуле, ладонями закрыв лицо. Светлые, обычно аккуратно причёсанные волосы, превратились в непонятное месиво, а кожа казалась бледнее прежнего. Юрген потеребил его за плечо, и тот поднял взгляд. Пустые карие глаза, в которых не отражался даже слабый свет бункерного освещения.

— Что? — устало выдавил из себя Чиж, не моргая.

Юрген наклонился и прошептал на ухо:

— Сейчас случится кое-что ужасное. Это я тебя как друг предупреждаю. Ты же рад, что с тобой в отряде такой замечательный человек, как я?

Он не мог сдержать улыбку, наблюдая реакцию Чижа: его глаза округлились и рот приоткрылся, руки опустились на колени, и он явно не мог понять, к чему его ненавистный «Соловей» вдруг стал так любезен с ним. А ведь Юрген говорил это от всего сердца!

Драматичная пауза. Чиж смотрел на него с недоумением. И только когда Юрген поднял вверх указательный палец и вместе с ним посмотрел на потолок, Чиж сдавленно выдохнул, не в силах что-то произнести.

Трубы протекали. На лоб Юргену вновь капнула кровь — он знал, что эта за алая жидкость, в отличие от Чижа. И всё равно тот, как и ожидалось, перепугался до усрачки.

— Это… — начал Чиж, но Юрген приложил палец к губам.

— Тс-с-с… Я рассказал тебе это по доброте душевной. Ты же не хочешь напугать всех очередной своей тревогой?

— Но они и так увидят…

— Тс…

Юрген вернул сигарету в зубы. Он не мог себе ответить, зачем издевается над Чижом, который в страхе застыл и смотрел на него, как на монолитную ведьму. Так приятно видеть его запуганным и беспомощным. Он напоминал птенца, выпавшего из гнезда. И пусть Юрген насладился этим моментом всего лишь жалкие мгновения, эти мгновения были бесценны. Чистый кайф, сравнимый с бокалом дорогого алкоголя или поцелуем красивой женщины.

«Мальчик прав, они всё равно сейчас увидят…»

Юрген подумал, что это нашептал его внутренний голос. Лишь позже промелькнула мысль — возможно, это был монолит. Если Чиж говорил правду, что тогда на карьере перед началом извержения он слышал чьи-то голоса, что слышал сам ПАРАДОКС…

— Ребята, всё в по.. — голос Ласточки дрогнул, когда она посмотрела на потолок.

«Мы говорили, они увидят…»

Капля крови из-под протекающей трубы упала ей на лицо. Ещё одна капля упала на пол.

Кровь начала капать сразу из нескольких мест, и это уже невозможно было не заметить.

— Какого?.. — выругался Беркут.

— Ч-что происходит?.. — спросила Чибис.

Все они, кроме Ворона, столпились в центре помещения и смотрели, как протекают трубы. И только Юрген улыбался, глядя на это странное зрелище.

— Долго они не выдержат! — весело сказал он и развёл руками. — Беркутик, дорогой, дашь зажигалку, пока тут всё не вымокло?

— Бл*дь… — не выдержал тот.

Он так и не кинул в Юргена зажигалку. Обидно. Придётся самому искать. Хотя вряд ли тут есть что-то легко воспламеняющееся, разве что электроприборы…

— Что это всё означает, Соловей?.. — спросила Ласточка.

Юргену такое обращение прельстило: сразу почувствовал себя важным, авторитетным человеком, которому можно задать любой вопрос. И что теперь делать? Продолжать пугать Чижа или блеснуть перед малышкой?

— Я же рассказывал про анти-энтропийные технологии, — равнодушно сказал Юрген, слегка невнятно, так как всё ещё не выпускал изо рта незажжённую сигарету. — То, что они основаны на массовой смерти людей — это не шутка. Хер знает, сколько эта кровь течёт по трубам, может, все двадцать лет.

Ласточка побледнела. На её смуглом лице это было ещё заметнее. Она сделала шаг назад.

— Эта кровь защищала нас от парадокса, пока мы тут находились, — продолжил Юрген. — Видимо, парадокс всё-таки оказался сильнее, раз защита пала. Беркут, ну дай мне закурить, всё равно мы больше не жильцы.

— Подавись, говнюк. — Беркут сунул ему в руки зажигалку.

— Фу, как грубо.

— Но почему?.. Как такое возможно?.. — не унималась Ласточка.

Кажется, она тоже начинала паниковать.

— Не знаю… — Юрген зажёг сигарету и пожал плечами. — Может, она виновата. — Он бросил на Чибис небрежный взгляд. — Я говорил, не надо её сюда тащить.

Чибис оскалилась.

— В этом нет логики… — вдруг прошептал Чиж. — Нет никакой логики… Нет здравого смысла.

— Ага, мы это уже поняли. — Беркут похлопал его по плечу, но тот оттолкнул его руку и отшатнулся в сторону.

— Может, можно залатать как-то щели, откуда капает красная вода? — предложила Ласточка. — Смотрите, трубы протекают в местах сварки. Тут где-то была лестница. Можно подняться и укрепить…

— Надо уходить отсюда. — Сзади послышался голос Ворона.

Все обернулись. Он стоял возле мехов, кажется, готовый сесть обратно в машину в любую минуту.

— Куда уходить? — испугалась Ласточка. — В парадокс? Разве мы здесь не в большей безопасности?

— Не хочу нагнетать, — ответил он, — но трубы недолго продержатся.

«О, да, как же он прав. Это всего лишь предупреждение»

«Сейчас будет очень весело…»

Юрген снова услышал этот голос в голове.

— Ты тоже это слышишь?.. — спросил он Ворона.

Тот молча кивнул.

— Что слышишь? — удивилась Ласточка.

Чиж снова закрылся руками.

— Всё бесполезно… — сказал он. — Кошмар будет продолжаться, пока мы не принесём жертву…

— Да хватит уже! — Чибис дёрнула его за руку, так что Чиж убрал ладони от лица и испуганно посмотрел на неё. — Ворон прав. Раз здесь больше не безопасно, нам нет смысла здесь торчать!

— Так и кто в этом виноват?.. — ухмыльнулся Юрген.

Ласточка встала между ними и раскинула руки в стороны.

— Так! — крикнула она. — Ребята, мы решили больше не собачиться!

— Как скажете, госпожа. — Юрген отошёл назад и упал на кровать, затягиваясь табаком.

И ровно в момент, как он пустил дым в сторону коллег, в дальнем углу помещения прорвало конец трубы. Водопад из алой крови хлынул на пол, опрыскивая стены, вход в курилку и кровать, стоявшую рядом.

Ласточка закричала от неожиданности и схватила Чибис за руку.

Кровь всё текла и текла, как будто могла идти бесконечно. Она всё ещё не доходила до них, но вопрос, когда они будут стоять по колено в крови, — лишь вопрос времени.

— Спокойно, — сказал Беркут. — Мы не на тонущем корабле, здесь огромное пространство. Даже если все трубы так прорвёт, нас не затопит в один момент.

— Мы не должны недооценивать парадокс, — возразил Ворон.

— Согласен. Я к тому, что не нужно паниковать и совершать необдуманных действий.

— Мы уже достаточно думали, — настаивал на своём Ворон. — У нас есть план. — Он посмотрел на Ласточку, которая держала в руке мобильный телефон, а другой держалась за Чибис. — Пора привести его в исполнение.

— Но как мы это сделаем? — спросила она. — Если мы разделимся, есть риск, что кто-то пострадает. Мы так много не знаем! Почему никто, кроме нас, не спустился в Убежище? Есть ли вообще другие люди в парадоксе? Какие его границы? Если мы, допустим, выедем за пределы территории Комиссии… или за пределы самого Комиссарума… Вдруг всё намного проще? Мы почти ничего не пытались сделать, если подумать…

— В том-то и дело, — кивнул Ворон. — У нас слишком мало информации, не с чем работать. Поэтому сидеть тут бессмысленно.

Прорвало ещё одну трубу. На этот раз прямо над ними.

Ласточка вскрикнула чуть тише и оттолкнула Чибис в сторону, но всё-таки кровь успела забрызгать её штанину. Ворон и Беркут стояли чуть дальше и тоже отошли. Лишь Чиж оставался сидеть на стуле, пока Чибис не оттянула его к себе и Ласточке. Он стоял с опущенной головой и бессильно рассматривал отражение своего лица в разраставшейся алой лужице. Какой идиот.

Юрген хотел смеяться с комичности ситуации. Все такие взвинченные и расстроенные, казалось, ему одному плевать на всё происходящее. Так бы даже вздремнул часок - настолько начихать. Затянулся ещё раз и расслабился. Никто не обращал на него внимания, будто он перестал существовать. Вот же жалкие создания. Когда надо, так — один за всех, коллектив, помогай друг другу. А в экстремальных ситуациях каждый становился сам за себя. Если случится так, что придётся оставить Юргена — они точно его оставят умирать. Лицемерные уроды.

«Хочешь, чтобы пролилась их кровь?..»

Прозвучал чужой голос. Ворон вздрогнул. Интересно, он тоже это слышал? Почему? Наверное, потому что монолит любит умных. Не зря загадывает все эти загадки и требует жертвоприношения. Юрген и Ворон — самые умные в команде, пожалуй.

«Будет весело, если кто-то умрёт, — подумал Юрген, в этот раз точно убедившись, что мысли его собственные».

Прорвалась ещё одна труба. Помещение постепенно затапливало. Беркут был прав — площадь большая, быстро этот корабль не потонет. Вряд ли они утонут в крови быстрее, чем их настигнет монолитная болезнь или парадокс в любом его проявлении. Юрген закрыл глаза и представил, как эти пятеро захлёбываются в крови, не силясь выплыть на поверхность, ведь птенцы плавать не умеют. Какое блаженство! Прекрасная картина. Он даже почувствовал небольшое возбуждение, на грани чего-то эротического.

Но видение прервал Беркут, который потянул его за руку.

— Идём. Мы должны вернуться в наши мехи.

— Зачем? — усмехнулся Юрген, поглядывая на Чижа, который всё слышал, который нервно содрогался на каждое слово. — Мы всё равно обречены.

— Ты знаешь, что только внутри мехов мы можем получить защиту от монолита.

— Пока монолит не проникнет и туда. — Юрген оскалился. — Ты не слышал, что сказал малыш Чижик? Это же прямое доказательство того, что монолит всесилен! Может, он лишь притворяется, что не может пробить анти-энтиэнтропийный слой меха, чтобы поиграть с нами? Чтобы подержать нас в живых подольше? Потому что ему весело! Будь я на его месте, я бы так же поступил. Это же забавно!

Беркут хмыкнул, обхватил Юргена за плечи и силой потащил к меху. Сопротивляться ему было тяжело — не та весовая категория, слишком много грубых мышц, пропитанных яростью и желанием помочь. И плевать, что никто в помощи не нуждался. Беркуту по жизни срать на интересы других.

В конце концов Юрген сдался. Он всё равно добился цели: Чиж неохотно забирался в свой мех, и было видно, как дрожат его коленки.

«Поздравляем, ты лишил его воли к жизни. С остальными будет не так просто. У них у всех есть причины жить, они продолжат бороться. Не потеряй и свои».

В голове звучал его голос, но принадлежал не ему.

«Ну чё, скотина, нравится врываться в чужие мысли?» — подумал Юрген.

Ответа не последовало.

Тем временем прорвало ещё одну трубу. И ещё одну.

Проклятье. Он даже ботинки не успел обмочить — выкинул сигаретный окурок и спокойно забрался внутрь «Соловья». Снова слышать эти противные голоса по радиосвязи и не видеть страдания на лицах. Как он всё это ненавидел!

— Все на месте? — удостоверился Беркут.

Юрген не хотел отвечать. Он с интересом наблюдал, как Убежище медленно, но верно заливает кровью. Так бы и остался смотреть это кино, делать мысленно ставки, зальёт ли до потолка или когда-нибудь кровища кончится. Она должна была кончиться ещё давно.

— На месте, — ответила Чибис.

— Идём? — уточнила Ласточка.

— Эй-эй, Воронёнок, не знаешь, сколько в человеке литров крови? — бодро спросил Юрген.

— Пять литров в среднем, — ответил вместо него Беркут. — Может, выключишь радио?

— О-о-о, ты же сам меня так отчаянно тащил в мех, так что слушай! Тут уже литров тысяч десять налило, а визуально так, лужица. Это же две тысячи трупов…

— Может, хватит? — возмутилась Чибис.

— Пусть считает, — внезапно заступился за него Ворон.

— Аха! Так вот. Во время Первого Извержения сколько народу полегло? Ну десятки тысяч, но не сотни. Так что до потолка кровью тут бункер не заполнится.

— Если ему парадокс не подсобит и не подкинет ещё кровищи, ага, — хладнокровно сказал Беркут.

— Однако логика в его словах присутствует, — сказал Ворон.

— То-то! — обрадовался Юрген.

— Так значит, мы остаёмся? — недоумевала Ласточка. — Разделимся? Что делать-то будем?

— Мне кажется, разделяться — не самая лучшая идея, — ответила Чибис.

Юрген злился. Его бесила эта сучка. Никто её не спрашивал.

— Знаете, — сказал он, — раз начальство не смотрит, никто никого не держит! Так что, Чибис, можешь хоть домой валить, если парадокс отпустит.

— Очень смешно, — отозвалась она.

— Вы можете хоть секунду побыть адекватными? — прошипел Беркут. — У меня от вас голова болит.

Ну наконец-то.

— Всегда к вашим услугам! — отшутился Юрген.

Кровь всё не прекращала идти, и на это можно было смотреть бесконечно. Унылые серые сцены, унылые шкафы, ящики с припасами, кровати, столы, стулья — всё то, что предназначалось для нескольких десятков человек, постепенно окрашивалось в насыщенный багровый. «Ноги» меха тоже слегка подтопило. Ерунда, всего лишь лужица. На кинетической системе управления это никак не отразилось.

— Кошмар… — только и сказала Ласточка.

И все вновь на какое-то время замолчали.

«Вы так и будете стоять? Чем больше вы бездействуете, тем меньше ваши шансы…»

— Всё-таки мы должны подняться наверх, — заключил Ворон.

«Так он тоже это слышал? — подумал Юрген. — Очень интересно…»

— Нет смысла тут оставаться, — продолжил Ворон. — У нас пока только одна зацепка — загадка, про которую говорил Чиж. Значит нужно потратить все силы на её решение. Ведь если это правда — мы выиграем. Если нет — ничего не потеряем. Риск оправдан.

Юрген едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Почему вдруг стало так весело?

— Идёмте уже, — скомандовал Беркут.

И они все, как утята за мамой-уткой, зашагали следом за его мехом.

Юрген шёл буквально за Беркутом, хотя не хотел находиться рядом, когда поднимался по лестнице, — опасался, что тот не справится с управлением и грохнется на него, ведь почему-то баланс — его слабое место. Импульсивным людям вообще не стоило управлять мехом, Юрген несколько раз говорил Кате, чтобы не брала таких, на что она ему отвечала «выбора нет». Очередная ложь — выбор есть всегда. Эта фраза — оправдание для тех, кто не желает даже рассматривать альтернативы.

Они шли, стуча громоздкими механическими «ногами» машин по металлическим ступеням. Этот стук эхом доносился по коридору — слышно было изнутри кабины пилота. В остальном — тишина. Загадочный голос тоже молчал. Лишь казалось, что сверху доносится какое-то шуршание. Может, опять трубы прорвёт?

Прорвало цистерну, что стояла прямо перед шлюзовым выходом. Неведомая сила буквально разломила её пополам, как нож, разрезавший праздничный пирог. Вся кровь мигом хлынула на мехов, и Беркут действительно едва смог удержать равновесие, так как шёл первым. Да и Юргена чуть не смыло — он успел опереться на обе ступеньки и наклонить корпус меха, выставив вперёд бур.

По радио прошла волна ругательств, но не получилось разобрать, кто и что говорил, — помешали радиопомехи. Ну или это из-за того, что говорили все одновременно. Все, кроме Юргена. Он не говорил — его просто пробило на смех. Этот красный фильтр закрыл ему обзор: кровью залило защитное стекло. Юрген мог активировать стеклоочиститель, но не стал этого делать. Ему нравилось смотреть, как алые капли стекают вниз. Невероятные спецэффекты! Никогда в жизни такого не видел! Потрясающе!

— Ух… — наконец выдал он, довольный зрелищем.

— Чего все так взъелись? — раздражённо спросил Беркут. — Идём дальше. Мы уже почти у шлюза.

«Мм… делает вид, что ему всё равно, а сам стопроцентов обосрался от ужаса! Эта дрожь в голосе его выдаёт…»

Монолит всё ещё молчал, так что Юрген надеялся, что готовится ещё один приятный сюрприз. Больше кровяным душем никого не удивишь. Он потёр ладони и вновь ухватился за триггеры, чтобы выровнять мех на подъёме.

Они дошли до шлюза. Внутренние ворота были закрыты, как и предполагалось по технике безопасности. Над ними горела красная лампочка.

— И зачем этот шлюз, если монолит прорвал защиту? — спросила Ласточка.

Логичный вопрос.

— Сейчас, получу к нему доступ, — сказал Беркут. — Подождите.

Все ждали. Юрген всё так же с удовольствием смотрел на капли крови, стекающие по защитному экрану. Красиво.

«Их кровь прольётся».

Не его мысль. Но она даже не напугала, скорее… воодушевила?

Наконец загорелся зелёный свет. Все шестеро вошли в шлюзовой отсек. Наружная дверь ожидаемо оказалась закрыта.

Теперь шесть мехов толпились в тамбуре, все ожидали ответа Беркута как нового лидера команды. Юрген поёжился от этой мысли. Ну ничего, это ненадолго. Пускай мальчишка поиграет в главаря.

— Оно нас выпустит?.. — снова забеспокоилась Ласточка. — Что, если опять сработает какая-то система, как тогда, когда оно не пускало нас из-за монолитной болезни Чибис…

Послышались помехи, но Беркут ничего не ответил. Может, ему надоело отвечать? Она задаёт слишком много вопросов. С другой стороны, с появлением Ласточки в команде молчание никогда не становилось неловким. Раньше это ощущалось по-другому…

Шлюз открылся. Впереди ничего необычного и пугающего — та же улица, тот же чёрный туман. Благо, никаких жутких рук, крови, чудовищ-пауков — ничего, что могло бы задержать мех. Единственная проблема — ворота узкие, через них мог пройти только один мех. Поэтому все они вышли друг за другом.

Сначала Беркут.

За ним Юрген.

Потом Ворон.

А потом ворота захлопнулись.

«Вы ведь так хотели крови…»

— Что?.. — первым отреагировал Беркут. — Ласточка, Чиж, Чибис, приём?

Никто не отвечал. Только Юрген вновь не сдержал смех, дикий и истеричный. Он хотел прыгать и бить землю ногами, но мешала кинетическая система управления. Вдруг он понял, что радиосвязь с его стороны выключена, поэтому никто не слышал, как ему в тот момент было весело. Да и плевать. Он не мог сдержать улыбку, ведь случилось то, чего он так ждал.

Они разделились. И отделились от группы именно те, у кого минимальный шанс выжить. Что может быть веселее?

ЧИБИС. Одиночество

Ворота закрылись перед Алексис так резко, что она поблагодарила себя за нерасторопность — ещё бы чуть-чуть, и механический пресс расплющил мех. Сложно сказать, насколько мощный пришёлся удар, но громкий хлопок, откровенно говоря, напугал. Так что, даже если бы Алексис и осталась невредима, точно бы помяла свою машину, которая и без того признана сломанной.

В шлюзовом отсеке они остались втроём с Чижом и Ласточкой. И, конечно, Ласточка сразу взяла на себя инициативу и позвала по радио парней.

— Беркут?.. Приём? — В ответ тишина. Послышались радиопомехи. — Соловей?.. Ворон?..

Пшш… Пшш… Ничего.

— Что ж, — бодро произнесла Ласточка, — раз парни не отвечают, попробуем справиться сами.

Алексис почувствовала слабость в плечах и холод в груди. Давно она не испытывала ничего подобного — лечение от монолитной болезни заставило забыть обо всех неприятных физических ощущениях. Что это было? Возвращение болезни? Паника? Предвестник чего-то жуткого? Она пыталась отогнать от себя все негативные мысли и сосредоточиться на текущем моменте.

— Ты можешь открыть ворота? — спросила она Ласточку.

— Мм… не уверена. Я всё ещё не до конца разобралась с программной частью. В компах я не сильна, а там Беркут что-то хитрое вводил, чтобы подключиться к шлюзу. Чиж, ты знаешь, как это делается?

— Пшш…

Чиж не отвечал. Его мех замер. Защитное стекло кабины пилота было прозрачным только с внутренней стороны, так что Алексис не смогла разглядеть его лица. Только предположила по тому, как он вёл себя ранее, что сейчас Чиж чувствует себя фигово. Хотелось сказать: «Соберись, тряпка». Вряд ли поможет, конечно. Вот же засада! Что если парни снаружи потеряли не только связь, но и возможность открыть ворота? Без помощи Чижа им с Ласточкой теперь не обойтись, ведь у него намного больше опыта в работе с мехом. Надо что-то придумать.

— Чиж?.. — позвала его Алексис.

— Я… я не знаю… — ответил он дрожащим голосом.

— Что значит — не знаешь? — спросила она. — Подумай хорошенько. От тебя тут наша жизнь зависит.

— Н… не стоило этого говорить, — перебила Ласточка.

Алексис не поняла, в чём проблема. Да, её методы грубые, но как иначе? Кто ещё их вызволит отсюда, если не Чиж? А ведь им нужно держаться вместе, всем шестерым. Разделяться — плохой вариант.

— Всё бесполезно… — неожиданно ответил Чиж. — Парадокс разделил нас. Убрал сильнейших. Оставил самых слабых…

— Эй, ты это меня сейчас слабой назвал? — подшутила Алексис, пытаясь хоть как-то снять напряжение.

Холод в груди нарастал и пробирал до мурашек. Дышать стало тяжелее. Не удивительно — они находились в тесном замкнутом пространстве, выйти из которого было невозможно, пока что.

Хуже всего то, что Чиж не ошибся. Если рассматривать их команду как отряд, то ворота разделили их с лучшими членами: Ворон — самый умный, Беркут — самый сильный, Соловей — самый опытный и наглый. Остались трое слабейших: две новенькие девушки и депрессивный нытик. Алексис не хотела признавать, что без руководства опытных парней, они обречены. В это просто не хотелось верить.

— Ласточка сообразительна, я вполне сильна… — начала рассуждать Алексис.

— Ты это сейчас к чему?.. — удивилась Ласточка.

— Я к тому, что, мы ничуть не хуже наших пацанов.

— Ну, это верно… — согласилась она, подхватив мысль. — Но сейчас нам нужен твой опыт, Чиж. А, кстати. Как тебя зовут?

— Клаус.

— Клаус, — серьёзно обратилась к нему Ласточка, — открой шлюз, пожалуйста.

Пауза.

— Я пытаюсь, — нервно ответил он. — Я уже несколько раз попытался, пока мы стоим. Всё… бесполезно.

— В смысле бесполезно? — возмутилась Ласточка. — Не говори так! Почему у тебя не получается? Что не так? Какая-то ошибка высвечивается?

— Не ошибка… просто нет ответа…

— А что ты делаешь? Скажи, я попробую. Может, из моего меха получится.

— Пшш…

Помехи. Тишина. Алексис зажмурилась. Злиться на Клауса не хотелось. Она прекрасно понимала его. Иногда сражаться дальше просто не хочется, нет смысла, если заранее знаешь, что проиграешь. И тут Алексис вспомнила свою болезнь и причины, почему она здесь. Она не сдалась. Даже будучи на грани смерти она выбрала жизнь, превозмогая боль и не боясь возможных последствий. Так почему взрослый, совершенно здоровый и сильный парень вдруг распустил сопли, в то время как она не позволяла себе даже плакать?!

Как бы ни пыталась Алексис победить в себе гнев, она чувствовала, как холод в груди сменяется чем-то жгучим и болезненно колким. Она знала, что не должна произносить эти слова, но они сами вывалились из горла.

— Хватит уже себя вести, как маленький! — закричала Алексис в рацию. — Думаешь, мы не нервничаем и не боимся? Ты не представляешь, что я пережила, чтобы оказаться здесь. Никогда не испытывал ту боль, которую мне приходилось терпеть, когда монолитная болезнь пожирала меня. Не знаешь, поэтому и думаешь, что это не так страшно, проще просто сидеть и прятаться. Но нет, это страшно! Я не хочу, чтобы ты это пережил, не хочу, чтобы пострадала Ласточка. Поэтому мы должны сделать всё возможное, чтобы выйти отсюда, покинуть этот грёбаный парадокс и не заразиться. Потом будешь плакаться, как всё плохо! Сейчас мы не имеем права сдаваться!

Под конец её голос охрип. Алексис вздрогнула — она не узнала себя. В голове она услышала слова матери, которые буквально отражали её собственную речь, те мысли, которые она адресовала Клаусу: не сдавайся, потому что мне тоже тяжело.

«Паразитка не представляет даже, что я делаю для неё и как трудно мне живётся. Противно становится каждый раз, когда она говорит, что хочет умереть. Меня-то можно хоть пожалеть?»

Мама никогда не говорила ничего подобного напрямую, но Алексис слышала этот шёпот из соседней комнаты, по телефону, когда спала… слышала постоянно напоминание о том, какая она бесполезная, беспомощная, неблагодарная…

— Чибис, это уже перебор, и даже не гитарный… — неуверенно сказала Ласточка. — Не воспринимай это близко к сердцу. Чибис просто хочет, чтобы мы скорее отсюда выбрались. На меня эти стены тоже давят, если честно.

— Пш…

Он отказывался отвечать. Почему? В голове не укладывалось. Алексис активировала голографическую панель и сообщила по рации:

— Раз Чиж в ступоре, попробую сделать это сама.

— А ты знаешь как? — обрадовалась Ласточка.

— Не знаю, но у меня подруга в бытовом отделе. Она мне много говорила о программном обеспечении. У меня у самой никогда компьютера не было, только допотопный смартфон, но разобраться, думаю, можно.

«Это не должно быть так уж сложно, верно?»

В первую очередь нужно было понять, как подключиться к шлюзовому отсеку. Алексис на мгновение впала в ступор, несколько секунд просидела с поднятыми ладонями, глядя на голографический экран, на котором, конечно, ничего не менялось. Небольшая панель с данными о состоянии меха, несколько надписей, иконок… Алексис боялась нажать на что-то не то.

В голову пришла гениальная мысль. Почему они с Ласточкой раньше об этом не подумали? Алексис отключила радиосвязь со своей стороны и включила искина.

— Искин, можешь помочь?.. — как-то по-человечески обратилась она к машине.

— Конечно, Чибис. Ожидаю запрос.

— Помоги мне подключить мех к шлюзу.

Алексис понятия не имела, как правильно сформулировать запрос, так как ещё до конца не понимала, что именно она хочет. Знала лишь, что по итогу должны открыться ворота. Но голосовой помощник внутри её меха такое вряд ли исполнит. Подключиться к шлюзу — хорошее начало. Она так подключала телевизор к телефону, по беспроводной связи. Если с телефона можно управлять телевизором, то с бортового компьютера наверняка можно открыть ворота.

— Я не могу подключиться к шлюзу, — ответил искин. — Это возможно сделать только вручную.

— Чибис? — позвала её Ласточка. — Ты тут?

— А, да… — повторила Алексис, включив радиосвязь. — Я спрашивала у искина, может ли он нам как-то помочь.

— О-о-о, — протянула Ласточка, — не-не-не, искин в мехах очень тупой. Конечно, не тупее меня.

— Самокритично, — усмехнулась Алексис. — Давай я ещё кое-что попробую.

Ласточка была права, они — тупые. Сейчас Алексис чувствовала себя полной дурой. Да кто вообще их таких бестолковых пустил управлять мощными исследовательскими машинами в карьер с аномалиями? Странно, глупо, безрассудно. В то же время успокаивало — в этом виновато руководство Комиссии, отдел кадров и, собственно, Катя. Связаться бы с ней как-то, если она ещё жива…

— Искин, — снова обратилась к нему Алексис, — можешь предоставить мне алгоритм подключения к шлюзу через голографическую панель меха?

— Конечно. Первое — войди в раздел «Система», для этого используй иконку с изображением компьютера на рабочем столе голографической панели…

— Ага…

Так, слушая инструкцию, Алексис шаг за шагом выполняла простые действия в духе «нажми то, нажми это». Она перестала понимать, что она делает, мозг будто отключился. Она дёрнулась, когда перед глазами высветилось окошко, запрашивающее какой-то пароль. Искин ответил, что никаких паролей в его базе данных нет.

— Слушайте, тут пароль требуют, — немедленно сообщила она по рации. — Вы знаете?

— Без понятия… — ответила Ласточка. — Клаус?

Он сдался и продиктовал пароль, но с такой неохотой, что Алексис чуть не вскипела от злости. Почему он так себя ведёт? Ситуация крайне ответственная, а он выёживается, как упёртый подросток! Она решила, что надаёт ему по заднице, когда они в следующий раз выберутся из мехов. Да, все вокруг взволнованы и напуганы, куда же без этого. Но нельзя же быть таким… таким…

Она не успела подобрать в мыслях нужных слов, как над воротами загорелся зелёный свет, и их всех выпустили наружу. Три меха незамедлительно вышли на улицу.

— Ух, ну наконец-то, — выдохнула Алексис.

Двери захлопнулись за ними. На улице всё так же стоял туман, к которому добавился ещё и слабый дождь. К счастью, без крови и чего-либо ужасного. Рук из-под земли не появлялось, хотя выбоины и дыры в земле никуда не исчезли. Возле входа была пустота, никого, ни живой души.

Ласточка ещё раз попыталась связаться с парнями, но в ответ тишина. Снова…

Хотелось говорить, но слова словно застряли в горле. Алексис побоялась, что опять наговорит лишнего, только расстроит коллег. Мысли путались. Стало страшно — что, если ребята бросили их? Нашли выход из парадокса и просто ушли? Или же они оказались в опасности, может, их забрали те руки или тот «монолит» из карьера, о котором говорил Клаус. Мол, жертвоприношение, всё такое.

А потом она посмотрела на часы, на голографической панели, которую забыла выключить.

— Ребята, — обратилась она, — посмотрите на время…

Почти восемь вечера. Но когда прорвало трубы, был ещё день! Не могли же они в шлюзовом отсеке полдня простоять?

— Д-да… странно, — подтвердила Ласточка. — Может, часы просто сбились? Мы же не подключены к сети…

— Нет, — вдруг произнёс Клаус, совершенно ровным и спокойным тоном. — Возможно, нас перенесло вперёд во времени. Мы же находимся внутри пространственно-временного парадокса. Не забывайте об этом.

На последнем предложении его голос надломился, но в целом он сказал это удивительно уверенно. Неужели ему удалось собраться? Это воодушевляет! И новость, что их, возможно, перенесло в будущее, пугала и успокаивала одновременно. Пугала неизвестностью — кто знает, что ещё можно ожидать от парадокса. Их перенесло вперёд на несколько часов, но не перенесёт ли вперёд на несколько месяцев, лет, десятилетий? От этой мысли мурашки по коже пробежали.

С другой стороны, это хороший знак. Остаётся надежда, что парни не бросили их и не погибли от парадокса, а просто ушли куда-то в безопасное место. А было ли такое вообще? Если даже специально оборудованный бункер — то самое Убежище, откуда они вышли — оказался бессилен против монолита. Или это всё-таки виновата Алексис? Своим присутствием, своей монолитной болезнью, она убила защиту.

Она помотала головой, отгоняя от себя эти мысли. Только этого опять не хватало. И так всю жизнь винит себя во всём. Сейчас она должна оставаться сильной, хотя бы для того, чтобы поддержать боевой дух в своих товарищах. На Клаусе уже сработало, так что кто знает, насколько эффективным решением окажется в данной ситуации позитивный настрой.

— И что мы будем делать? — спросила Алексис.

— Я не знаю… — ответил Клаус.

Ласточка промолчала. Обычно она задавала вопросы, но сейчас не было никого, кто смог бы на них ответить.

Алексис сама успела соскучиться по командам Беркута, неуместным шуткам Соловья и заумным рассуждениям Ворона. Без них принять решение будет тяжело. Очень тяжело.

— Чиж… — обратилась к Клаусу Ласточка. — Можешь ещё раз напомнить, что говорил монолит тебе в карьере?

— Я… сейчас, попытаюсь вспомнить точные слова… Ох, Великий Гегемон, почему…

Приведи нам самого мудрого человека в Комиссии.

Того, кто способен достичь нашей силы и стать равным нам.

И тогда восстановится естественный ход времени.

А пока ты этого не сделаешь,

Кошмар будет повторяться.

Алексис увидела в отражении стекла, как у неё округлились глаза и полезли вверх ярко накрашенные брови. Голос, который она сейчас услышала, как будто не принадлежал Клаусу. Говорить об этом она не хотела, ровно как и признавать, что ей послышалось, будто это произнёс искин. Она ещё раз проверила, что он выключен. На всякий случай. Может, показалось?

— Что значит «кошмар будет повторяться»? — задумчиво спросила Ласточка.

Значит она тоже слышала это? Может, это всё-таки Клаус сказал, а у Алексис на нервной почве крыша едет? Когда страдала от монолитной болезни, у неё бывали галлюцинации во время приступов головной боли. Пару раз, правда.

— Я… без понятия, честно… Хотел бы знать…

— Может, он имеет в виду, что не отстанет от нас, пока не принесём ему в жертву того умного человека? — промямлила Ласточка, словно приложила ладонь к губам.

— Не просто умного, — заметила Алексис. — Оно сказало: «Того, кто способен достичь нашей силы и стать равным нам»…

Точно. Клаус раньше этого не уточнял. А ведь это всё меняет! Бесполезно искать просто умных людей, нужен учёный, первооткрыватель… гений. Именно выдающийся человек. В Комиссии таких немало, но кто конкретно может им быть? В голове всплывал образ доктора Генезиса. Его седые бакенбарды, круглые очки и морщинистые ладони. Он много лет в науке, много знает про монолит. Кто, если не он?

— А если парни уже нашли этого человека, а мы выбрались из парадокса? — с надеждой в голосе произнесла Ласточка.

Интересная мысль! Было бы здорово, но…

— Нет, — разочаровал её Клаус. — Связи всё ещё нет…

— Я предлагаю всё-таки пойти в Первый Корпус и найти доктора Каина Генезиса, — сказала Алексис. — Если это не самый умный человек в Комиссии, то хотя бы один из умнейших. Хватит терять время и расстраиваться зря, нужно действовать.

— Ты права, но… — Ласточка задумалась. — А ты уверена, что он в Первом Корпусе? Именно сегодня? Именно сейчас?

— Я ни в чём не могу быть уверена, как и все мы. Но уж лучше попытаться, чем стоять на месте и строить догадки.

Алексис вздохнула. Ей самой не нравилось это предложение, ведь до Первого Корпуса ещё добраться надо. Передвигаться в мехе, конечно, быстрее, чем пешком, раза в два. И всё-таки выгоднее было бы найти в Третьем Корпусе рабочую машину или скутер. Но встаёт другой вопрос: будут ли они в безопасности, если покинут мехи, в которых, не считая, конечно, её меха, была хоть какая-то защита от монолита?

Можно было, конечно, начать искать нужного человека в Третьем Корпусе, что находился буквально напротив них, но там в основном работают инженеры, механики, те, кто создают и реализуют, а не те, кто теоретизируют и открывают. Из данного им описания казалось, что нужно искать именно теоретика. Возможно, Алексис ошибалась в своих суждениях. Засомневавшись, она вспомнила слова своей подруги Эми.

«В вопросах парадокса приходится идти на риск. Осторожничать бесполезно, парадокс — это само воплощение хаоса. С ним мы не можем устанавливать правила игры. Нужно играть так, как захочет парадокс. Звучит безумно, но на моём опыте такой подход всегда оправдывался. Если бы не оправдывался, меня бы среди вас давно не было».

Она тогда смеялась. Алексис поймала себя на мысли, что неплохо было бы найти саму Эми. Она, как опытный парадоксолог, помогла бы им, ответила бы на многие вопросы. А ведь отдел парадоксологии также находится в Третьем Корпусе…

Нужно идти.

К счастью, по пути им ничего не мешало. Туман уже не был таким густым, дождь капал слабо, так что даже дорогу не успевало размыть. Единственное, что смущало — невероятная тишина. Вокруг всё как будто вымерло. Конечно, дорога до Третьего Корпуса и раньше не была местом для активных сборищ, но куда-то пропали все рабочие машины на парковке, пропали птицы, что часто усаживались на деревья вдоль трассы, пропали редко выходящие на перекур рабочие…

Алексис вспомнила, как в начале извержения ей показалось, будто некоторые маленькие постройки и автомобили подняло вверх на каких-то чёрных нитях. Она не была уверена в реальности произошедшего, так как в тот момент сильно паниковала. Сейчас она посмотрела на небо — всё нормально. Серые тучи, через которые не видно солнечных лучей, но больше ничего. Мир казался… обычным, но каким-то слишком пустым, искусственным.

Находиться в нём было неприятно, неуютно. Как хорошо, что Алексис не осталась одна. Она всё ещё слышала за своей спиной шаги двух других мехов — этот громкий звук ударов механических ног машины о твёрдый асфальт ни с чем не спутаешь. Она обрадовалась, когда Ласточка решила поговорить.

— Чибис, а тебя как зовут? Меня Моника, я уже, кажется, говорила.

— Хах, — улыбнулась она. — Приятно познакомиться. Можешь звать меня Алексис.

— Алексис? Ого, необычное. Я, наверное, даже и не знаю никого больше с таким именем…

— Моё имя как раз-таки самое обычное. Это сокращение от «Александра». Просто когда я училась в начальной школе, у нас в классе было четыре Александры и два Александра, помимо меня. Они все забрали более удачные варианты… Алекс, Ал, Лекс, Сандра, Саша… Мне досталась самая неочевидная форма — Алексис. А потом мне оно даже стало нравиться.

Что-то сдавило в груди. Столько воспоминаний навалилось — и хороших, и плохих. Больше, конечно, плохих. В школе у неё было немного друзей, если их вообще можно назвать друзьями. Чаще её дразнили, причём за всё, за что можно дразнить: за плохие оценки, за наивность, за лишний вес, за бедность. И чем старше становилась Алексис, тем обиднее становились обзывательства. Она всё терпела и переживала, верила, что всё изменится. Что плохим людям перестанет везти по жизни, а ей — наоборот, повезёт. Что ж, повезло. После всех моральных страданий она получила монолитную болезнь.

Алексис поведала свою историю, пока они шли. Моника же в свою очередь рассказала о своём прошлом. Выяснилось, что у них много общего. Алексис любила лишь мать, но горькой, жестокой любовью, не из-за каменного сердца, из-за суровой жизни. Родители Моники тоже были бедные, им было так же тяжело. С друзьями ей не везло. Из-за отсутствия любви она рано начала искать любовь в парнях. К своему первому парню она переехала сразу, как только исполнилось шестнадцать, — Моника тогда ещё школу не закончила. Парень оказался ублюдком. Он бил её и причинил много боли, из-за чего пришлось сбежать в другой город.

Моника долго искала человека, который её по-настоящему полюбит, постоянно наступала на одни и те же грабли. А когда наконец встретила парня, который действительно уважал и ценил Монику, тот заболел монолитной болезнью.

Алексис побоялась что-то высказывать. Их истории оказались действительно похожи. У обоих в момент, когда в жизни начался какой-то просвет, будущее убила монолитная болезнь. Слушая историю Моники, Алексис не переставала думать о своей маме. Ведь она точно чувствовала к ней всё то же самое, что и Моника к Отто. Безысходность, отчаяние, горе.

Как только они выберутся из парадокса, Алексис дала себе обещание, что навестит маму. Да, может, жить осталось совсем недолго, даже с лечением, — по крайней мере, так прогнозировал доктор Генезис. Но хотя бы нужно показать маме, что она счастлива. Хотя бы в последние свои дни.

Пока они болтали с Моникой, Клаус ничего не говорил. Никак даже не комментировал. Интересно, что он думает обо всём этом? Исходя из его характера, можно предположить, что их истории его расстроили. А что на счёт него? Какая у него история? Алексис почти не знала его, но по нему было видно, что жизнь его сильно потрепала. Люди всегда делают выводы: да нытик, слабак, ничтожный человек; но никогда не задумываются, а что же стало причиной его поведения? Что повлияло на характер, так что человек постоянно всего боится, расстраивается, ожидает плохого исхода? Это всё, конечно, не просто так, но Алексис не могла задавать ему таких неудобных вопросов сама, разве только если он сам расскажет, а так — слишком неловко.

И всё-таки они сегодня сблизились. Даже когда разговоры прекратились, и они шли в полной тишине, погрузившись в собственные мысли, казалось, их отношения больше не будут прежними. Теперь они не просто коллеги. Да уж, правильно говорят, что трудные обстоятельства сближают. И хоть Алексис ни за что не хотела бы Второго Извержения и с радостью бы вернула всё, как было, в глубине души она была… рада.

Такое мягкое и приятное эгоистичное чувство. Она в полной заднице, но хотя бы не одна! Не одна… не одна…

Эта мысль эхом повторилась у неё в голове. Может, всё-таки одна? Всего лишь пять минут не слышала голос Моники и давно не слышала Клауса, но уже засомневалась в их существовании. Какой вздор!

Она шла по дороге, раздробленной рваными ранами — последствием монолитного извержения. Вдоль росли редкие кустарники, а путь освещали высокие фонарные столбы. И опять — больше ничего вокруг. Слабый дождь, слабый серый туман. Пустота и тишина.

— Эм… Моника? — позвала Алексис по радио.

«Только ответь, пожалуйста, я же не схожу с ума?»

Моника не отвечала.

— Клаус?.. — снова позвала она.

Ничего. Алексис сделала глубокий вдох. Остановиться и оглянуться назад — страшно. Она пока не готова к такому. На всякий случай она проверила, включена ли радиосвязь.

Всё работает.

«Нет… нет… только не это…»

Её руки задрожали, ноги тоже подкосило, так что пришлось остановить мех, чтобы окончательно не уронить его.

Алексис снова глубоко вдохнула холодный воздух, набралась сил и обернулась.

Позади неё никого не было.

***

Алексис зажмурила глаза и громко закричала:

— ПРОСНИСЬ! ЭТО СОН! ПРОСНИСЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Раньше это работало, когда внутри кошмара она вдруг осознавала нереальность происходящего. Реальность, конечно, никогда не была лучше, но она хотя бы была реальностью, и почему-то Алексис всегда выбирала проснуться. Она кричала, пока у неё не запершило в горле. Пришлось прокашляться и принять, что всё происходящее — не сон.

Она стояла посреди автотрассы, на которой и вне парадокса никогда не ездило машин. Теперь же осталась лишь пустота — туман, слабый ветер колыхал деревья поодаль, и не было слышно ни звука. Под ногами не образовалось луж, хотя только что прошёл дождь. Действительность выглядела такой странной…

Голову кольнуло. Будто прострелило висок — такая резкая и жгучая боль заставила Алексис вновь зажмуриться и вскрикнуть. Воспоминания всегда отзывались в ней неприятными физическими ощущениями, поэтому она усиленно пыталась забыть тот день, когда впервые попала в парадокс, где и получила монолитную болезнь. Нет, это ложь, этого не было. Алексис здесь в первый раз.

Сквозь туман уже виднелось длинное четырёхэтажное здание. Вот и он, Третий Корпус Комиссии, место, где собраны лучшие умы Юстерии. Алексис словно парализовало. Пришлось вспомнить слова Эми.

«В парадоксе лучше не стоять на месте. Если не можешь управлять временем, то хотя бы управляй пространством. Двигайся. Движение ему не нравится».

Эми всегда говорила про парадокс как про нечто живое. Может, так и нужно к нему относиться? Что это вообще такое — парадокс? Вопросы мучили Алексис, пока она медленным шагом двигалась к Третьему Корпусу.

Наверное, со стороны это выглядело безысходно. Одинокий мех идёт по пустой дороге, а рядом даже перекати-поле не пролетает. Алексис чувствовала себя беспомощной и брошенной. Весь мир — такой большой и пустынный, а она — такая маленькая, ничтожная. Одна надежда оставалась: что в Третьем Корпусе она встретит хоть кого-нибудь.

Возле здания, как и ожидалось, никого не было. Окна тоже не горели, хотя уже смеркалось, да и из-за тумана фонари горели весь день. Странно…

«Так, рано отчаиваться», — подумала Алексис.

Входные двери в Первый Корпус не были рассчитаны на то, что кому-то придёт в голову заезжать внутрь на человекоподобной машине. Пришлось покинуть мех — впрочем, он и так не защищал от монолита, разве давал небольшой бонус скорости и ощущение «брони». Спустившись на землю, Алексис почувствовала себя безоружной. Впрочем, так оно и было.

Алексис поднялась по небольшой лестнице, открыла дверь и вошла внутрь. И сразу при входе её ослепил белый свет — такой яркий, ярче света на операционно столе. На мгновение показалось, что она потеряла зрение. Рефлекторно она прикрыла лицо рукой. Как только свет перестал быть таким болезненным, Алексис открыла глаза, не убирая заслон из своей ладони.

То, что она увидела внутри, заставило замереть от ужаса.

Маленькая девочка сидела за столом с открытой тетрадкой и ручкой в руке — видимо, делала уроки. Алексис вошла не в вестибюль Первого Корпуса Комиссии, а в жилой дом.

— Простите?.. Что вы тут делаете? — Девочка отодвинула вещи и повернулась к Алексис.

Даже милый детский голосок не вернул её в реальность, только наоборот, усилил страх и непонимание происходящего.

И хотя говорила она вежливо и держала спину ровно, в глазах её читался испуг. Не такой сильный, наверное, потому что сама Алексис удивилась и растерялась не меньше. Куда, раздави монолит, её занесло?!

«Меня уже переносило во времени… Значит, оно может переносить и в пространстве… Значит…»

Мозг соображал крайне медленно. Сказывался стресс и недосып. К Алексис едва приходило понимание — комната, как и сама девочка, казалась очень знакомой. Может, она видела её в каком-то фильме? Или в игре? Или во сне? Мысли кружили в диком танце, едва получалось собрать их воедино. Единственная адекватная идея, которую выдал её мозг: извиниться и уйти.

— Прости… Ошиблась дверью… — сказала Алексис и развернулась.

Но позади больше не было ничего, хотя она точно помнила, что вошла с улицы через двустворчатую застеклённую дверь. Теперь сзади — только высокая арка, которая сразу вела в гостиную маленькой квартиры. И только сейчас Алексис сообразила — квартира была её. Это её дом. А девочка, которая в уголке, стилизованном под отдельную комнату, делала уроки — сама Алексис.

«Слишком неожиданно… Не может быть… Я не думала, что…»

— Простите, вы к моей маме? Как вы вообще тут оказались? — Девочка поднялась со стула, слегка дрожа.

Было заметно — она разрывается между тем, чтобы выяснить правду и чтобы просто переждать, пока угроза — в виде Алексис — сама уйдёт.

— П-прости, — неуверенно заговорила Алексис. — Я сама не знаю, как я тут оказалась. Но да, Алексис, я знаю твою маму.

Девочка выдохнула: видимо то, что незнакомка знает её имя и знакома с мамой, вселило уверенность. Алексис прекрасно её понимала — что логично, ведь эта девочка — она и есть. Поразительно! Не мудрено, что она себя так сразу и не узнала. Девочка была одета в мешковатую одежду, носила две длинные косы и постоянно прятала взгляд, при этом показалась даже… милой? Слегка пухленькая, но не толстая, — удивительно, ведь Алексис всегда комплексовала по поводу своей фигуры, и точно себя такой не видела. Видимо, со стороны всё кажется совсем другим.

А ведь в тот раз она и труп свой не сразу узнала…

Нет, лучше это не вспоминать. Тем более сейчас.

— Понятно, — коротко кивнула девочка. — Если вы ждёте мою маму, она придёт скоро. Пока могу заварить вам чаю. Как вас зовут?

Алексис не смогла сдержать улыбку. Во-первых, неужели она лет в тринадцать была такой милой? Во-вторых, а что делать-то? Нужно ли придумать какую-то новую личность? Или просто сказать правду? Алексис решила поступить так, как поступила бы в любой другой ситуации.

— Ладно, я знаю, это сейчас будет тупо. И ты, наверное, мне не поверишь. Но я — это ты, в будущем. Спустя лет… эм… десять? Может, меньше. Я — это ты, Алексис. Александра Гольд. Вот.

Девочка по-театральному раскрыла рот и выпучила глаза, но Алексис знала, что эмоции она не наигрывала. Опёршись об угол стола, девочка с восхищением посмотрела на неё и долго не отрывала взгляд.

— Ого! — воскликнула она, а потом начала заикаться от волнения и что-то бормотать.

— Я знаю, ты в шоке. Я бы тоже была в шоке. Ну, знаешь. Мне несложно тебя понять.

— Н-нет. Я не в шоке… — Девочка покачала головой. — Я… я… в восторге!

— Что?..

От переизбытка эмоций её глаза покраснели, начали выступать слёзы, которые она размазала по лицу рукавом чёрной толстовки. Реакция сбила Алексис с толку. Неужели она бы сама так обрадовалась, если бы увидела себя из будущего? Никогда об этом не задумывалась. Воображение — не её сильная черта.

— Простите… — снова извинилась девочка. — Я просто поверить не могу. Но если вы не лжёте… Если это правда… Вау! Просто здорово!

— Здорово, хм? Почему же?

— Потому что я всегда мечтала стать такой красивой и крутой!

Алексис прикусила нижнюю губу и, вероятно, размазала помаду, но да фиг с ней. Красивой? Крутой? Нет, Алексис определённо гордилась своим отражением в зеркале теперь, после лечения. Она полюбила себя «новую». Возможно, впервые в жизни полюбила себя. Но слышать такие слова со стороны, тем более от себя из прошлого… Неописуемые ощущения. Она была так рада и так горда собой. Истинное счастье.

И всё-таки кое-что её беспокоило.

— Я знаю, это глупо, — начала Алексис. — Ты вряд ли мне поверишь, да и вряд ли это будет иметь какой-то смысл, но попытаться стоит…

Девочка наклонила голову на бок и вопросительно подняла одну бровь. Алексис ударила себя по лбу — так и знала, что её слова будут едва иметь какой-то смысл. И всё равно… В фильмах про путешествие во времени такое делали, и не раз! Правда, если верить теории о парадоксе, единственной теории, не противоречащей современной юстерианской науке, ничего из того, что сказано и сделано внутри «прошлого» — то есть, парадокса — не будет иметь значения в «настоящем», то есть, в реальности. Верить в способность изменить прошлое — всё равно, что верить в соллскую ворожбу и колдовство. И всё равно хотелось верить.

— М? — Девочка почесала затылок и удивлённо поморгала.

— В общем… есть для тебя небольшой совет. Так как ты — это я, а я — это ты, я хорошо тебя знаю, Алексис. Я знаю, что ты сейчас совсем-совсем одна, и одиночество мучает тебя. Но, поверь, когда ты вырастешь, ты встретишь замечательных людей, которые станут твоими друзьями. У тебя появятся три близкие подруги и коллеги, с которыми… Ну, будет немного нелегко, но они окажутся неплохими людьми, правда. Обещаю тебе — это всё временно, ты не обречена вечно быть одинока, хотя, наверное , тебе сейчас так не кажется.

— Ого…

— А ещё… — Алексис сжала кулак. Нужно было правильно подобрать слова. — Ещё… Ты скоро встретишь плохих людей. Ребята из параллельного класса… Они тебе не друзья. Они будут притворяться, а ты из-за одиночества доверишься им. Так вот, не надо им доверять. Можешь, наверное, с ними пообщаться, узнать, какие они, но… В общем, если они позовут тебя куда-то, куда ты не захочешь идти, пожалуйста, не соглашайся и не иди. Я понимаю, тебе захочется пойти на всё, лишь бы сохранить дружбу с ними. Но эта дружба — лишь фантик от конфеты, ерунда. То место, куда они поведут тебя, оно… опасно. Ты заболеешь так сильно, а те фальшивые друзья забудут про тебя и не помогут. Пожалуйста, побереги себя.

— Но ты же не болеешь?.. — спросила девочка.

— С-сложно объяснить… — По спине Алексис пробежал холодок. Ей тяжело было вспоминать это и тем более говорить об этом, да и глупая была затея. — Мама очень расстроится, когда ты будешь болеть. Ваша жизнь сильно изменится из-за этого. Ты, наверное, сейчас ничего не понимаешь, но ты поймёшь, когда придёт время…

Алексис почувствовала себя полной дурой. Зачем она говорит это, если девочка, которую она видит, либо парадокс, либо порождение её сознания, но точно не реальная Александра Гольд из прошлого. Тогда зачем Алексис так старается предупредить её об опасности?

— Ладно, хорошо, — кивнула девочка. — Я поняла. Спасибо вам большое!

У Алексис сжалось сердце и невольно потянулись вверх уголки губ. Даже если это всё было зря — такое моральное удовлетворение она не испытывала с последней тренировки в спортзале! Ух, она уже соскучилась по ним. Скорее бы выбраться из парадокса и вернуться к обычной жизни.

Алексис не сдержала смешинку.

— Что такое? — спросила девочка.

— Да так… Просто удивительно видеть себя в прошлом, говорить с собой-подростком. Когда будешь на моём месте — поймёшь.

«Если вообще будешь, если события в твоём мире не рассыплются, как карточный домик, как только я покину парадокс…»

Девочка заулыбалась.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Алексис этого не ожидала. Это было тоже так глупо и сентиментально. Не будь этот мир проекцией реальности, она бы даже не поверила. Ни в одной из параллельных вселенных, если они существуют, Алексис не признает, что любит себя. С другой стороны, почему она вдруг решила предупредить о монолитной болезни эту жалкую иллюзию? Разве что из наивной любви.

— Я тоже тебя люблю. Себя… нас. В общем, это правильный настрой. Надо любить себя. — Алексис улыбнулась, наверное, нелепо сейчас выглядела, даже красивых слов подобрать не могла.

Она протянула руки вперёд и направилась в сторону девочки. Та поначалу сильно смутилась, но выглядела счастливой, когда Алексис крепко обняла её, прижав к себе.

Объятия длились недолго. Всё закончилось яркой вспышкой света и головной болью — те же ощущения Алексис испытала, когда зашла в Первый Корпус и переместилась в прошлое. Только в этот раз тело почти не чувствовалось — оно вдруг стало настолько лёгким, нереальным…

«Неужели, я умираю?» — подумала Алексис. — «Может, это был не парадокс вовсе? Говорят же люди, перед смертью жизнь проносится перед глазами, а в моей-то толком ничего не происходило, проноситься нечему…»

Она часто думала о смерти. Монолитная болезнь заставляла морально готовиться к этому дню. Алексис считала, что хорошо подготовилась. Оказалось — не очень. Сейчас она поймала себя на мысли, что всё это слишком рано, её НАСТОЯЩАЯ жизнь только началась, она только нашла друзей и полюбила себя. Как она может умереть в столь неподходящее время?!

Алексис не умерла.

Она открыла глаза и увидела, что лежит на полу в каком-то вестибюле. Под ней — холодная плитка. Вокруг — серые бетонные стены. Над ней — чей-то силуэт. Комиссия? Доктор Генезис? Что происходит?

Алексис протёрла глаза. Картинка прояснилась.

Она валялась на полу, а над ней, опустившись на одно колено, сидела Моника. Рядом нервно маячил Клаус. Остальных парней поблизости всё ещё не было — значит, не воссоединились…

— Ч-что… — начала Алексис, но Моника её перебила.

— Мы нашли тебя здесь, когда пришли. Мы немного отстали от тебя. Увидели на входе твоего меха, подумали, всё хорошо. Заходим — а ты вот так вот лежишь без сознания. Я чуть с ума не сошла! — Она положила ладонь на сердце и помотала головой. — Больше не пугай нас так, ладно?

— А… ой… простите, я не специально, — глупо улыбнулась Алексис.

— Что случилось? — спросил у неё Клаус, остановившись.

Пришлось рассказать им всё как было. Скрывать правду не имело смысла, даже если последняя часть видения, где она встретила себя в прошлом, казалась слишком личной. Уже всё равно, не та ситуация. Да и, наверное, Монике и Клаусу можно доверять. Они — те самые хорошие люди, о которых она рассказывала девочке.

Они усадили Алексис на мягкий диван, что стоял возле входа. Оба внимательно выслушали историю до конца и оба, как и ожидалось, были сбиты с толку.

— Да уж… — сказала Моника. — Смелости тебе не занимать. Я бы сильно испугалась, если бы попала в такую ситуацию. Хорошо, что Клаус был рядом.

Он слегка улыбнулся.

Алексис отмахнулась.

— Да ерунда, — сказала она. — Неважно, был то парадокс, просто галюн или плохой сон. Главное, мы не потерялись. Все живы, все целы.

— Теперь нужно найти парней, — задумчиво кивнула Моника. — Или самого умного человека в Комиссии. Да уж, та ещё задачка. Ну что, пойдём тогда наверх, посмотрим, есть кто в здании?

Алексис огляделась.

— Да уж, что-то тут подозрительно тихо… — прошептала она.

Все трое замолчали.

Тишины не было. Со стороны центральной лестницы слышался какой-то шум. Алексис, Клаус и Моника переглянулись, но никто из них не осмелился задать вопрос: вы тоже это слышите? Шум, не похожий на звуки шагов или что-то человеческое. Скрежет и стон, а вместе с ним такой противный звук, будто кто-то когтями царапает школьную доску.

И неважно, кто или что создаёт этот звук. Ясно только одно — ничего хорошего это не предвещает.

ВОРОН. Война

Никто из троих так и не ответил: ни Ласточка, ни Чибис, ни Чиж. Почти полчаса пришлось стоять на месте в попытках открыть шлюз. Всё безрезультатно. Программа выдавала ошибку и отказывалась работать. Даже Соловей, с его навыками программирования, ничего не смог сделать. Хотя, конечно, Андерс сильно сомневался, что тот вообще попытался помочь, а не притворялся, так как явно не был заинтересован в спасении кого-либо.

— Да ну их нахер, — заключил Соловей по радиосвязи. — Эти трое — слабое звено. Они всё равно потащили бы нас на дно. Забейте на них.

«В данном случае слабым звеном в команде остаёшься только ты».

Андерс никогда не участвовал в боевых действиях, однако старшие по званию научили одной важной мудрости: на неудачу отряд обрекают не слабые и трусливые, неудачу приносит тот, кто склонен к диверсии и отказывается подчиняться. Из всех шестерых таким был именно Соловей.

— Мы не в том положении, чтобы терять людей, — парировал Беркут.

Андерс закрыл глаза и выдохнул. Началось. Вечный конфликт этих двоих уже давно действовал на нервы. А ведь Беркут тоже подошёл бы на роль диверсанта — если вспомнить все их предыдущие разногласия.

«Беркут на фоне Соловья намного более адекватный, предсказуемый и сговорчивый. Его главный недостаток — обострённое чувство справедливости. Себе на уме. Пожертвует десятками, чтобы спасти одного. Мыслит иррационально, не способен сохранять хладнокровие. Хороший гражданский, но никудышный солдат…»

— А если мы уже их потеряли навсегда? — весело сказал Соловей, явно с целью разозлить Беркута. — Мы рискуем своими задницами, пока стоим тут. Раз уж взял роль лидера, веди себя как лидер. Ты прыгаешь с головой в неизвестность, в то время как хороший командир должен оценивать шансы на успех и вести к победе. А в нашем случае победить — значит выбраться из парадокса живыми. Я верно говорю, Воронёнок?

«Он похож на нашего бригадира. Грубый, но говорит всё, что думает, и мысли его часто справедливы…»

— В общем-то, да, ты прав. — Андерс мог только согласиться.

— А вы хорошо спелись, птенчики, — передразнил Беркут.

— Ах, так вот зачем тебе Ласточка и Чиж! — резко засмеялся Соловей, непонятно на что обидевшись. — Теряешь уверенность, когда никто не поддакивает? А что, демократическое голосование не работает, если твоё мнение в меньшинстве? Ведь ты один, а нас, здравомыслящих людей, двое!

«Я не называл тебя здравомыслящим…»

Андерс всё никак не мог подобрать слова, но чувствовал, что если продолжит молчать, эти придурки опять побьют друг друга. Учитывая, что они находятся внутри мехов, такой исход крайне нежелателен. Без мехов пусть хоть все зубы повыбивают и кости переломают. Мехи — слишком ценные машины. Особенно сейчас, в эпицентре парадокса.

— Ты просто хочешь, чтобы мы все сдохли, — сказал Беркут. — Тебе на всё плевать, ты просто развлекаешься, будто это сраная компьютерная игра.

— Пф. Сразу видно, в игры не играл. Сюжет в них обычно покруче, задания поинтереснее, а ещё есть динамичные бои!

С этими словами Соловей занёс вверх бур, как будто собирался раздробить мех Беркута.

«Вот же клоун».

Андерс не выдержал и проорал:

— Ты собрался нашу единственную защиту от монолита уничтожить?

— Отрубим ещё одно слабое звено! — радостно ответил Соловей.

— Я отрублю тебя, если сделаешь это, — серьёзно сказал Андерс.

Соловей остановил бур и опустил его.

— Да шучу я. Что ты так взъелся? Вы оба нервные такие, как девки перед месячными.

Андерс тяжело вздохнул.

«Беркут тоже прав. Он вообще несерьёзен, и на наши жизни ему плевать».

Беркут ещё раз попытался связаться с Ласточкой, но всё было бесполезно. Не получалось ни открыть ворота, ни восстановить связь. Тучи на небе почернели, постепенно накрапывал слабый дождь. Не кровавый, к счастью. Просто дождь.

— Мы теряем время, — зевая произнёс Соловей.

Беркут всё настаивал, что лучше терять время, чем людей. Этот спор никогда не закончится, если Андерс сам его не прервёт. Нужно убедить Беркута, что всё это бесполезно, но как? Андерс усиленно перебирал в голове все секреты Комиссии, всё то, что узнал перед началом работы и во время стажировки мехводом. Ему казалось, что он упускает какой-то важный элемент пазла, но пока не мог понять, за что зацепиться.

— Соловей, Беркут, — обратился он наконец к товарищам, — раз мы возле Третьего Корпуса, можем сходить в инженерный отдел.

— Это ещё зачем? — спросил Соловей, и в голосе его прозвучала искренняя заинтересованность. Видимо, он догадывался, что за идея посетила Андерса.

— Предлагаю модифицировать наши мехи, чтобы получить преимущество в бою с монолитом, если нам придётся сражаться. Чтобы не повторилась ситуация с пауками или, как сегодня, с руками.

— А что, так можно что ли? — удивился Беркут.

— Я думаю, это ох*ренное предложение! — обрадовался Соловей. — Вот только у меня один вопросец к тебе, Воронёнок. Откуда ты узнал, что в Комиссии вообще ведутся такие разработки? Сколько ты тут работаешь, месяц? Два?

«Сукин сын… Какая разница?»

— Я не знал, что у мехов есть боевые модификации, ага, — добавил Беркут.

Хорошая новость — они нашли согласие. Плохая — они оба согласны, что Андерс ведёт себя подозрительно. Он не планировал вызывать подозрений. Хотя бы так рано…

— Я тщательно изучал механику и устройство мехов. С детства увлекаюсь инженерией. Благо, у нас не запрещается тесно сотрудничать с инженерным отделом, поэтому я узнавал информацию напрямую у наших коллег-комиссаров. Йохан Бруст, Гилберт Дикерт, Ойген Фаузер… Вам эти имена ничего не говорят?

— Из инженеров я знаю только капитана Брукмана и его заместителя герра Фишлера, — честно признался Беркут.

— Все их знают, — спокойно ответил Андерс. — Я к тому, что иногда выгодно дружить с простыми рабочими. Не тебе ли не знать, Соловей?

— А что я-то?.. — прошипел тот.

— Насколько я помню, ты близко общаешься с ребятами из бытового отдела и с Элеонор Грейс из Отдела Генеалогии.

— А вот это уже не твоё дело, Воронёнок, — огрызнулся Соловей. — Идёмте в Третий Корпус. У меня уже ноги затекли от этого меха.

Инженерный отдел располагался на первом этаже Третьего Корпуса, и войти туда можно было, не выходя из меха — не зря здание оборудовали широкими коридорами и проходами. Можно сказать, инженерам принадлежал весь этаж, так как отдел включал в себя несколько подразделений, не только тех, что занимались обслуживанием исследовательских машин. У Третьего Корпуса было несколько пристроек и амбаров. Их можно было посетить чуть позже — сохранялась надежда связаться хоть с кем-то из живых людей.

В Третьем Корпусе никого не было. Здание, что ещё буквально вчера дышало жизнью, стало словно заброшенным. Все трое согласились, что идти в сектор родного исследовательского отдела — плохая идея. Вряд ли девочки и Клаус направились именно туда, если им удалось как-то выбраться, и вряд ли они там встретят Катю.

Они подошли к воротам, за которыми, по слухам, велись разработки боевых модификаций мехов. К счастью, ни Соловей, ни Беркут, не докапывались до Андерса, откуда он узнал про эти проекты. Он и сам был в этом не особо уверен.

— Ну и? — спросил Беркут по радио, когда они остановились. — У вас есть идеи, как открыть эти ворота?

Они напоминали бункерный шлюз, только были раза в два выше и шире — так что попасть внутрь можно было не то что на мехе, а на какой-нибудь специализированной машине. Однако Беркут всё же был прав, оставался вопрос, как их открыть. Подключиться дистанционно не получится, ворота открывались только вручную, через висевший рядом электронный терминал, к которому, конечно, ни у кого не было доступа. Или всё же был?

— Мне лень из меха выходить… — проворчал Соловей.

— Ты серьёзно всё это время мог свобо-... — удивился Андерс, но тот перебил его.

— Да-да, я такой вот предусмотрительный. Сегодня захватил с собой комиссарскую карточку Кати!

«Он не шутит?..»

Андерс всё больше убеждался, что Соловей заранее знал о Втором Извержении Монолита, но никого не предупредил. Как? Почему? Что, мать вашу, творится у этого парня в голове? Да если бы Андерс имел столько связей и возможностей, сколько этот паршивец…

А это идея. Не нужно вступать с ним в конфронтации. Такие люди, возможно, не самые приятные, но с ними очень выгодно дружить. Нужно хорошо подумать над этим.

— Выходи давай, — сказал Беркут. — Тебе-то монолитной болезни не нужно бояться, ты и без неё больной.

— Фу, как грубо. Ладно, только ради тебя, Беркутик. И немного ради красивых пушек.

«Прям пушек?..»

Андерс не переставал удивляться.

Тем временем кабина Соловья опустилась вниз. Верхняя часть, вместе с защитным стеклом, поднялась, и сам Соловей смело спрыгнул на пол и равнодушно подошёл к терминалу, сверкая глянцевой карточкой, на которой блестел герб Комиссии — золотой феникс на фоне чёрного ромба с белой каймой.

— Моя смерть будет на вашей совести! — прокричал он так громко, чётко слышалось через кабину меха.

Затем он с улыбкой посмотрел на мех Беркута и приложил карточку к сканеру на терминале.

Высветилась надпись:

Доступ предоставлен: Катя Зальцер, капитан Отдела Исследования Последствий Извержения Монолита.

Андерс вздохнул — только сейчас понял, как иронично звучит название их отдела теперь, когда они не исследуют произошедшее двадцать лет назад, а сами попали в эпицентр извержения.

Изнутри инженерный отдел представлял собой полноценную фабрику. Удивительно, что всё это время он находился у них под боком, в родном Третьем Корпусе. Казалось, для работы таких масштабов понадобится целое здание. В итоге всё уместилось в одном помещении первого этажа.

На входе в отдел глаза ослепил яркий свет от многочисленных светодиодных панелей, инкрустированных в потолок, а в нос ударил едкий запах масла и перекалённого металла, как будто здесь только что закончили вести сварочные работы. Вот только не было тут никаких людей и быть не могло. Либо запахи так сильно въелись в воздух, либо парадокс оказал воздействие.

Андерс быстро просканировал окружение на содержание эн-частиц. Их уровень в несколько раз превышал норму. Да уж, всё-таки здесь кабину пилота лучше не покидать.

В целом помещение выглядело любопытно. Андерс поймал себя на мысли, что стоило заглянуть сюда раньше, до всех этих ужасных событий. Конечно, он общался с инженерами, но в сам отдел не имел доступа. Однако можно было что-то придумать. Всегда можно найти выход, хотя бы уговорить того же Соловья. Но что сейчас думать об этом, когда уже всё произошло…

Они прошли чуть дальше. Длинные тени отбрасывали сводчатые балки под высоким потолком, на которых крепились краны и лебёдки. Пол был расчерчен ярко-жёлтыми линиями, очевидно, обозначавшими зоны безопасного передвижения во время работы этих подъёмных механизмов. Все трое сообразили, что даже в нерабочее время безопаснее будет держаться разметки — мало ли что.

Так, друг за другом пройдя мимо металлических стеллажей, закрытых брезентом контейнеров и каких-то бесформенных объектов, они вышли в центр зала. Огромное пространство в нём занимала сборочная линия: соединённые в один массивные столы с интегрированными конвейерными лентами. Над ними высились многочисленные манипуляторы и инструменты. На самих же столах было оставлено несколько загадочных элементов — как будто работу бросили буквально в процессе. Но ни один из механизмов не был включен, световые индикаторы не горели.

Андерс прочистил кашлем горло — последние несколько минут почему-то не выделялась слюна, оттого он чувствовал жуткую сухость. Но прежде, чем воспользоваться встроенной в мех системой подачи воды, он сказал:

— Будьте осторожнее, парни. Здесь повышена активность энтропии. У меня дурное предчувствие.

«Глупо говорить о предчувствиях, но я не могу потратить время на долгие объяснения. Здесь есть все признаки динамичного парадокса пространственного типа, но я не могу сейчас остановиться и начать им всё это объяснять. Наверное, им это и не нужно знать…»

С этой мыслью он включил подачу воды, и освежающая жидкость потекла через небольшую трубочку, встроенную в шлем. Соловей отреагировал, как ожидалось:

— Дурное предчувствие? Что, хочешь нам Чижика заменить, ха?

— Всё, о чём говорил Чижик, оказалось правдой, — заметил Беркут.

— Ага. Я тоже могу постоянно ныть и повторять, что вот-вот произойдёт что-то хреновое. Рано или поздно попаду в яблочко.

— Давайте просто найдём нужные нам компоненты и свалим, — равнодушно сказал Беркут. — Что мы, собственно, ищем?

— Оружие, ясен-красен! — Соловей активировал в своём мехе крюк и с помощью него поднял крышку одного из контейнеров рядом.

Внутри ничего не было, кроме кучи мелких деталей.

— Металлолом… — презрительно сказал он, шумно уронив крышку.

От хлопка загорелись индикаторы на сборочной линии и раздался гул где-то впереди.

— Я сказал быть осторожнее, — выдавил Андерс сквозь зубы.

— Упс, — ответил Соловей.

Может, плохая идея была всё-таки заглядывать в инженерный отдел? Это была буквально фабрика по производству машин. В условиях парадокса любой станок и подъёмный кран представлял угрозу, ведь, как выяснилось со слов Чижа, монолит теперь может поражать не только органические соединения, но и проникать в программное обеспечение компьютеров. Здесь находилось много машин, запускаемых сложным алгоритмом, а не простым механическим движением рычага. И раз тут разрабатывалось оружие, то велика вероятность, что машины, заражённые монолитом, смогут им воспользоваться.

Оставалось только опередить их.

«Где могут храниться готовые съёмные элементы? Я так понимаю, они их хотят найти…»

Андерс никогда не управлял боевым мехом. В армии Юстерии несколько лет шли разговоры о том, чтобы ввести их, однако этого не случилось. И не случится. В ближайшие годы точно. Любая другая техника для сухопутных войск, вроде элементарных танков и бронетранспортёров, любая артиллерия на гусеницах или колёсах была выгоднее человекоподобных машин. Банально потому, что меха были относительно медленные и не особо мобильные. В монолитном карьере они служили, скорее, таким своеобразным защитным костюмом, чем эффективным инструментом. Разломать камень, прорыть землю, достать что-то — вот и весь их функционал.

Разработка боевых мехов не имела смысла, и Андерс никогда бы не подумал об этом, если бы не факты. Некоторые люди не умеют держать язык за зубами. Андерс не поверил, если бы знакомые инженеры буквально прямым текстом не сказали ему, что разрабатываются боевые модификации исследовательских мехов.

Бред. Сумасшествие.

Или Комиссия знала, что понадобиться создать новое эффективное оружие по борьбе с монолитом, но ничего нового не придумала?

Знали ли в Комиссии заранее, что повторится извержение?

Эти мысли не давали покоя. Тем не менее, Андерс продолжал исследовать помещение, изучая и анализируя каждый уголок. Возле ближайшей стены он обнаружил тёмный пролёт, который вёл в ещё одну отдельную зону. Маленькая комната внутри огромного зала была странной, фонило энтропией от неё намного сильнее, чем от любого объекта снаружи. Андерс побоялся заходить внутрь.

«С компьютера можно посмотреть план отдела и записи с камер…»

Хорошая идея. Он прошёл мимо высоких металлических стеллажей, заполненных подозрительными моделями разных форм и размеров. Но ничто из увиденного не кричало: «Вот, замени свой бур на эту прекрасную пушку!»

Скорее, это были какие-то детали или тестовые образцы, хрен их разберёт. Андерс наврал, что разбирался в механике, он был далёк от всех этих технических новшеств и инженерии в целом. Всю жизнь он только и делал, что выполнял приказы и слушался людей сверху. Хотел бы он в будущем изучить всё это? Конечно. Было ли у него на это время? Сложный вопрос, особенно учитывая, что сейчас он находился в пространственно-временном парадоксе.

Он подошёл к рабочим станциям, где стояли 3D-принтеры и лазерные резаки. Впереди тянулись длинные провода, обойдя которые, он наконец-то вышел к компьютерам. Выглядели они не особо современно — пара громоздких ящиков с огромными мониторами. Андерс попытался подключиться к ним дистанционно, но голографическая панель высветила надпись: «Отказано в доступе».

Как только он собирался попросить Соловья попробовать опять провести волшебной капитанской картой, тот первый заговорил по радиосвязи.

— Нашёл кое-что интересненькое. Идите ко мне, кидаю координаты.

На экране высветилась карта помещения с примерным расположением приборов и точкой, обозначающей Соловья. Он стоял в другом конце отдела. Пришлось пройти вдоль длинного конвейера, чтобы добраться к нему.

Мех Соловья закрывал собой часть стойки, но Андерс уже издалека разглядел вещи, выставленные на ней. Это были те самые съёмные панели, которые они искали! Беркут, который стоял возле роботизированной установки, уже успел с помощью неё демонтировать из своего меха бур и вставить в левую руку меха какой-то металлический диск с острыми зазубринами, похожий на циркулярную пилу. Он покрутил её перед собой и активировал — диск начал быстро вращаться. Да уж, таким можно плоть рубить. Но будет ли он эффективнее бура в борьбе с монолитом?

— Прикольно, — сказал Беркут.

«Прикольно? Только и всего? Детский сад».

— Погоди, тут есть кое-что покруче, — весело воскликнул Соловей. — Осталось только разобраться, как оно всё работает.

— Кстати, Ворон, — обратился к нему Беркут, — ты где так долго копался?

«Сказать им, или это неважно?..»

— Я нашёл скрытое помещение, но не рискнул заходить внутрь. Там зашкаливает уровень эн-частиц. Хотел выяснить через компьютер, что там, но мне отказали в доступе.

— Можешь посмотреть по карте, которую нам выслал Соловей. Где он примерно?

Андерс нашёл это помещение на голографическом экране. На карте оно было помечено как «Стерильная зона».

— Стерильная зона.

— Ну, видимо, не очень-то стерильная, — ответил Беркут.

— Да ничего там интересного, — недовольно отозвался Соловей. — Ламинарные боксы для работы с мелкими деталями, может, что-то из анти-энтропии по минимуму. Хватит хернёй страдать, я тут золотую жилу нашёл.

Андерсу это всё, конечно, не понравилось. Он сделал вид, что что-то понял из объяснения Соловья, но звучало это очень подозрительно. Могла ли там вестись какая-то секретная разработка? Скорее всего. Но пока парни были заняты пушками. Они помогли Андерсу подключиться к роботу, который изменял конфигурацию меха, так что теперь он мог выбрать, как изменить аж четыре управляемых элемента. Левую и правую руку, а также их запасные аналоги, что были чуть меньше в размере и активировались отдельно.

Он выбрал то, что показалось наиболее эффективным оружием против монолита: усиленный бур и пилу со странной цепью, напоминавшей бензопилу. Проблема была в том, что Андерс понятия не имел, как работают остальные устройства. Инструкции нигде не нашлось. Вот Беркут и Соловей оказались смелее и изменили в своих мехах все существующие слоты для оружия.

«Главное, чтобы самым опасным оставался монолит, а не эти двое», — подумал Андерс.

— Так, братцы, — сказал Беркут, — вооружились, пора идти дальше. Предлагаю заглянуть на пункт охраны Третьего Корпуса, узнать, есть ли здесь выжившие. Если нет, двигаем в Первый Корпус. По дороге снова попробуем связаться с остальными.

— Ага, опять включился командир, — ответил Соловей. — Как по мне, так тут явно никого нет, а связываться с нашими ту́пиками бесполезно.

— Поход в пункт охраны не займёт много времени. Или у тебя есть альтернативные предложения, мистер Мамкина Капитанская Карточка?

Соловей цокнул языком.

— Кусок говна — твой позывной, — процедил он. — Раз ты не хочешь, чтобы я был лидером, предлагаю назначить им Ворона. Он птенчик мозговитый, решения получше примет, чем ты. Тем более у нас уже есть оружие.

Последние слова он просмаковал с особым удовольствием. Андерсу же идея стать лидером вовсе не понравилась. Он не был готов к такому, он очень плох в принятии решений. А ещё привык действовать в одиночку. Конечно, велика вероятность, что Соловей просто решил подколоть его. Вряд ли он добровольно вот так решит сдаться в борьбе за лидерство, гордость не позволит…

— Я за план Беркута, — заключил Андерс, — и готов подчиняться ему до тех пор, пока он принимает решения, исходя из наших общих интересов, а не из своих эмоциональных порывов.

— То есть для тебя сохранить жизнь товарищу — эмоциональный порыв? — раздражённо спросил Беркут.

Андерс не хотел говорить с ним на эту тему больше всего, но сейчас Беркут прозвучал так вызывающе, что пришлось вылить всё накипевшее.

— Сразу видно, ты никогда не служил в армии. Какой тогда в её существовании смысл, какой смысл в войнах, если одна жизнь ценнее тысячи и миллионов других жизней? В этом и вся суть войны. Один солдат умирает, чтобы спасти десятки. Возможно, те трое погибли, застряли в шлюзе, куда проник парадокс. И всё из-за твоего решения, принятого на эмоциях. Если бы ты думал головой, если бы оставил девчонку, нас было бы пятеро. И у нас было бы безопасное укрытие, куда не дойдёт парадокс.

— Не говори так, будто уверен, что они погибли, — яростно прорычал Беркут. Даже сквозь микрофон рации слышалось, как он брызжет слюной. — К тому же, ты охренел аргументировать что-то своей армией. Сам-то хоть видел реальную войну? Сколько тебе лет, двадцать пять? А не важно. Ни хрена ты не мог видеть, чисто потому что последний раз Юстерия участвовала в прямом военном конфликте до Первого Извержения, больше двадцати лет назад! Поучил бы лучше историю для начала, прежде чем философскими аргументами раскидываться. Люди думают, что ты умный, потому что мало говоришь. А как раскрываешь рот, так порешь чушь на уровне грёбаного искина. Ты сраный робот, а не человек. Ты никогда не видел смерть в лицо, и это я скажу без всяких справок из архивов.

Андерс онемел. Жжение распространялось по всему телу, не приятное тепло, а болезненный жар. Будто вместо крови в организм залили раскалённый до жидкого состояния металл. Андерс никогда не злился так сильно, но он ничего не мог сделать. Если он попытается вступить в битву с Беркутом, это будет признанием, что тот — прав. Это будет противоречить всему, что Андерс только что наговорил, противоречить всем идеалам, которые он защищал. И, конечно, подвергнет риску его миссию.

Хуже всего то, что молчать пришлось под дикий смех Соловья. Он ржал так громко, что не понадобилась радиосвязь, чтобы его услышать. Ему было так весело, что он захлопал в ладоши, а потом чуть не захлебнулся слюной.

— О, да! Как ты его опустил, Беркутик! Был бы девкой, я бы тебе дал.

Что и следовало ожидать. Соловей — истинный предатель, готовый переметнуться на любую сторону, где лучше заплатят. В данном случае платили эмоциями.

Послышались помехи в рации, будто Беркут собирался ответить, но промолчал. Андерс тоже не знал, что сказать — едва получалось погасить разгорающийся внутри гнев.

А потом отключился свет. Во всей мастерской.

— Какого хрена?! — крикнул Беркут.

Соловей продолжал ржать.

— Не долго нам пришлось ждать, кажется, скоро применим наши пушечки, — сказал он.

— Не дури, просто свет вырубило, — рыкнул Беркут. — Вперёд, на выход, как и планировали.

Они все включили встроенные в мехи фонарики, но не успели дойти до дверей. Освещение странно замерцало — главный свет на потолке так и не включался, зато замигали индикаторы на конвейере и сборочной линии, а также экраны компьютеров, что стояли по периметру. Устройства вокруг начали противно пищать. Андерс чуть не сбил один и стеллажей по дороге.

— Это парадокс, — в панике сказал он и чуть не впечатал свой мех в дверь, которая оказалась вновь заперта.

— Да какая уже разница? — злобно проорал Беркут. — Мы и так внутри парадокса.

Стало всё хуже. Начали вибрировать металлические стеллажи вдоль стен. С них упали коробки с механическими деталями. Компоненты для сборки посыпались на пол. Всё зашатало, как во время землетрясения, которых в Комиссаруме не случалось уже сотни лет.

— Соловей, вылезай и открывай нам дверь, — приказал Беркут.

— Ага, размечтался.

— Быстро.

Соловей не успел ничего ответить.

Манипуляторы на сборочном столе в центре помещения начали вращаться и двигаться в воздухе, будто что-то выискивая. Внезапно один из них всё-таки схватил упавший рядом металлический цилиндр и швырнул в их сторону. Штуковина пролетела прямо перед мехом Андерса и громким ударом врезалась в стену.

— Еб… — Соловей выматерился, но по его голосу было неясно, в ужасе он или в восторге.

— ОТКРЫВАЙ СРАНУЮ ДВЕРЬ! — заорал Беркут.

Свет погас полностью, в том числе и свет в фонариках мехов. Андерс почувствовал мороз по коже, когда в дальнем конце помещения зажёгся единственный источник освещения — алый прямоугольник, вход в комнату с пометкой «стерильная зона». Дерьмо. Знал же, что в этом месте что-то происходит. Не стоило тратить своё время ради какого-то бесполезного оружия, не нужно было вообще сюда приходить.

Мониторы загорелись красным.

— Да чего вы взъелись, ничего опасного не происходит! — посмеиваясь, сказал Соловей.

— Ну тогда жопу свою поднял и пошёл к терминалу. — По хрипотце в голосе Беркута было заметно, как он устал.

— Ну-ну, нет. Я сначала посмотрю, что тут интересненького произойдёт.

Тут уже Андерс не выдержал и выдохнул:

— Ведёшь себя, как ребёнок в парке аттракционов, а мы внутри грёбаного парадокса. Просканируй активность энтропии. Это всё не шутки.

— Разве? — с издёвкой спросил Соловей.

В этот момент из потолочных креплений вывалились кран-машины, похожие на те, что были встроены в мехи. Краны схватили валявшиеся на столах инструменты — гаечные ключи, отвёртки, шуруповёрты — и начали размахивать ими. Этот хаотичный шторм не вызывал особого страха — это происходило далеко и не выглядело чем-то опасным, особенно сейчас, когда они все вооружились более эффективными устройствами. Однако пугало осознание, что что-то идёт не так, и это пойдёт по нарастающей. Станет всё только хуже. Надо убираться, пока восстание машин не задело их мехи.

Один из потолочных кранов схватил тяжёлую балку, дотянулся до монитора компьютера и разбил его. Остальные мониторы замерцали — сплошной красный свет то загорался, то погасал.

— Парни, — серьёзным тоном обратился Андерс, пытаясь сохранить хладнокровие, — помните про жёлтую разметку на полу. Придерживайтесь отмеченных границ, и тогда краны с потолка нас не достанут.

— Ага, ага. Мы уже поняли, — отозвался Соловей и переступил через жёлтую полосу.

Автоматизированные станции заработали с неожиданной активностью. Мощные краны, управляемые неведомой силой, начали хаотично перемещать увесистые части механизмов, сбивая всё на своём пути. Один из кранов выхватил балку покрупнее и потяжелее — её можно было сравнить с одним из несущих сводов потолка. Замахнувшись этой балкой, он громким ударом раздробил надвое одну из стоек с инструментами, так что стойка превратилась в груду металлолома в форме буквы V, а её содержимое с лязгом упало на пол.

Раздался треск, грохот и гулкий стук, зашипели вырвавшиеся кабеля и начали бить током, хаотично изгибаясь. Буквально под мехами пролилось масло — угроза пожара не воодушевляла, если честно. В обшивке их машин, конечно, был огнеупорный слой, но надолго ли им хватит экстренного кислорода?

Ни Беркут, ни Андерс не успели лишний раз поторопить Соловья. Со стороны горевшего красным светом прохода в стерильную зону раздался отвратительный скрежет металла, который буквально резал по ушам. Каждый нерв чувствовал колющую боль, пока слушал это, и в голове крутилась одна мысль: скорее бы это закончилось.

Резкий звук прекратился, ему на смену пришли скрип и постукивание. Бам. Бам. Тяжёлые удары, будто шаги. Вскоре появился и сам источник этого звука: из красной комнаты вышел мех.

— Это… — У Андерса пропал дар речи.

Они все направили фонарики в сторону меха, который медленно двигался к ним. Эта машина была чуть больше, чем любой их мех, и отличалась красно-оранжевой ливреей, хотя по форме всё ещё угадывался птичий силуэт. Вместо инструментов для исследования карьера, всех этих стандартных буров и ковшей, в данную модель было уже заранее встроено оружие. Руки меха, словно крылья, раскинулись в стороны. Лязгнули острейшие лезвия, которые были сложены, будто оперение. На вершинах каждого крыла светился странный золотой огонёк, а под корпусом, где у обычных мехов располагались дополнительные инструменты, виднелись два дула, наконечники которых подсвечивались оранжевым.

Конечно, в кабине пилота никого не было. Машина, как автоматизированный робот, управлялась сама по себе.

«Феникс…» — вспомнил Андерс название этой модели. — «А меня уверяли, что разработка этого меха давно заброшена. Может, это и так. Может, парадокс — всему вина…»

— Только не говорите, что мы сейчас будем сражаться с этой хренью, — проворчал Беркут по радио.

Феникс рванул в их сторону с разбега, не убирая расправленные крылья. Лезвия их накренились и срезали всё на своём пути, вонзались в металлические конструкции и перегородки, как нож в масло.

Корпус Андерсовского «Ворона» задело, так что мех пошатнулся и чуть не упал. На голографическом экране высветилось предупреждение об опасности, хотя в этом не было никакой необходимости. И так всё очевидно. Андерс выставил вперёд усиленный бур, чем парировал следующую атаку Феникса.

«Что это за металл?.. — Пронеслось в голове. — «Слишком крепкий…»

После этого Феникс закружился вокруг своей оси, превратив себя в карусель из опаснейших лезвий. Всем троим мехводам было некуда деться — их почти в прямом смысле прижали к стенке. Беркут, в попытках увернуться, уронил свой мех. По радио раздалось что-то невнятное.

Однако то, что мех Беркута упал на одно колено и оказался ниже уровня атаки Феникса, спасло его от повреждений. Соловью в этом плане не так повезло — лезвие разбило защитный экран в его кабине. Стекло с треском упало на пол, заставив мех рухнуть вниз.

Несмотря на поломку, открыл кабину пилота Соловей строго так, как гласил регламент — сдвинув вверх конструкцию, на которой крепилось защитное стекло. Он буквально вылетел из меха и, держа в руке карточку Кати, свернул к терминалу, сильно пригнувшись, чтобы лезвия его не задели.

— Давай! Мы тебя прикроем! — бездумно выкрикнул Андерс, выключив радио.

Феникс ещё раз ударил, и им с Беркутом действительно удалось отбить атаку лезвий и защитить Соловья. Он успел открыть ворота.

«Отличная работа...» — Андерс хотел сказать это вслух, но не успел. Всё произошло слишком быстро.

Пока Соловей возвращался обратно в кабину меха, Феникс выстрелил из пушек, скрытых в нижней части корпуса. Заряд почти невозможно было увидеть — лишь вспышка света и дикий крик Соловья.

«Лазер?..» — подумал Андерс и встал между дверей. Если бы не выстрел, он бы даже не замешкался и побежал бы прочь от этой проклятой мастерской.

Выстрел пробил Соловью живот, и он, истекая кровью, свалился на землю, словно тряпичная кукла.

— Он потерял сознание от болевого шока, — дрожащим голосом сказал Беркут и, активировав кран, уложил окровавленное тело на локти меха — подвижные элементы, на которые крепилось оружие, инструменты и любые съёмные устройства.

Андерс хотел выругаться и сказать что-то типа: «Брось его, бежим отсюда», но не смог и слова произнести. Будто на горло наступили тяжёлым армейским сапогом.

Да и бежать, похоже, не было смысла. Как только Феникс подстрелил Соловья, в помещении инженерного отдела всё замерло: в том числе и перья-лезвия, и вышедшие из-под контроля подъёмные механизмы, сборочные машины...

Андерсу показалось, что Феникс начал отступать, но теперь было не до этого.

— В медотсек, — ровным тоном сообщил Беркут, и сам пошёл вдоль по коридору, аккуратно держа окровавленное тело.

Медотсек находился недалеко. Андерс думал, как спасти Соловья, поэтому не успел отрефлексировать многие моменты. В том числе совершенно не обратил внимания на то, что в медотсеке находилась какая-то девица с копной кудрявых волос и в белом халате, а ведь они с самого утра не видели других живых людей! Он воспринял незнакомку как должное, видимо, Беркут тоже — сейчас было не до удивлений. Они оба проигнорировали её, когда вышли из мехов. Вместе они уложили Соловья на медицинскую койку.

Он не дышал, сердце не билось. Кровь обильно текла из живота. Сама рана выглядела большой, хотя в момент выстрела казалось, что диаметр отверстия получится как от обычной пистолетной пули. Из-за кровотечения сложно было оценить ранение. Самое страшное — задеты ли внутренние органы? Если ему предстоит операция внутри парадокса…

Девица быстро выдала им всем одноразовые перчатки и принялась останавливать кровь с помощью марли.

— Он не дышит, пульса нет, — сообщил очевидный факт Андерс. — Я проведу сердечно-лёгочную реанимацию. Нас учили.

— Нет, — возразила девица. — Есть энтроаниматор.

«Мы теряем драгоценные секунды», — подумал он, но не сказал вслух.

И правильно сделал. Позже он понял, что так — лучше. Меньше рисков навредить в процессе.

Перед тем, как воспользоваться энтроаниматором, Паулина воткнула в Соловья шприц со странной белой жидкостью.

— Это даст нам немного времени, — пояснила она.

Пришлось довериться.

От безумного круговорота событий слегка кружилась голова. Или это медкабинет на него так действовал? В какой-то момент Андерс потерял контроль над своим телом и действовал будто автоматически. Он добросовестно выполнял все требования девицы в белом халате.

Они больше получаса реанимировали Соловья. Когда наконец его сердце забилось, девица попросила Беркута вызвать скорую. И тогда выяснились очень неприятные для неё подробности…

Как она могла столько времени находиться в парадоксе и ничего не замечать? Может, она сама — порождение парадокса? Ладно, плевать. Сейчас хорошо всё, что поможет спасти Соловья.

Девица — как выяснилось, её звали Паулина — сказала, что внутренние органы не задеты, так что можно зашивать рану. Андерс из мальчика на побегушках превратился в полноценного хирургического ассистента — в принципе, разница едва ощущалась. Они с Беркутом помогали Паулине достать нужные инструменты, потом помогли перевернуть тело.

Соловей так и не пришёл в сознание, но всё это закончилось, когда за окном стемнело. Ни у кого не осталось сил после произошедшего. Даже на разговоры, несмотря на то, что хотелось многое прояснить и обговорить. Беркут сел на пол, опёршись спиной о стену. Паулина упала в кресло и, откинув голову назад, начала тупо глядеть в потолок. Андерс положил одну руку на край стола и посмотрел на всё это сверху. Картина выглядела удручающе, в тон его чувствам.

Первой заговорила Паулина.

— Почему… почему никто не отвечает на звонки?

— Ты так и не поняла? — устало прошептал Андерс. — Мы внутри парадокса.

— Что это значит?..

— У тебя не было никаких инструктажей на случай Второго Извержения Монолита?

Её лицо, и без того бледное, буквально побелело, когда она подняла на Андерса взгляд. Затем она посмотрела на смартфон и испуганным шёпотом протараторила:

— Я просто пришла на работу… Я не знала, что…

— Все мы, — успокоил её Беркут, — все мы в одной лодке. Мы тоже не знали…

Он рассказал всё, что произошло. Не столь подробно, в основном делая акцент на событиях в инженерном отделе. Когда Беркут закончил, Паулина по очереди оглянулась на них обоих и спросила:

— У вас был парень… Клаус Штайн…

Беркут поднял бровь — настолько привык к позывным, что не сразу понял, о ком речь. Андерс догадался, что это Чиж.

— Высокий, худой, блондин… — продолжила она.

— Это Чиж, — спокойным тоном ответил Андерс. — Да, он остался с той группой. Мы не знаем, где они сейчас.

— Понятно…

Андерс невольно улыбнулся. Значит она — девушка Чижа? Если да, то они подходят друг другу. Паулина смелая, решительная, так ещё и доктор. Отлично дополнит все его недостатки. Пацану невероятно повезло.

Немного помолчав, она бросила взгляд на Соловья, который по-прежнему лежал без сознания на медицинской койке.

— А как его зовут?

— Юрген Хаупт, — ответил уже Беркут.

— Всегда думал, что он Зальцер или Чендлер, — добавил Андерс.

— Он взял фамилию бабушки… Я бы на его месте сделал то же самое.

Они снова замолчали. Андерс прокручивал в голове недавние события. Слишком много вопросов: почему Феникс перестал нападать, как только подстрелил Юргена? Что разрабатывали в той «стерильной зоне»? Ну и последний вопрос, который он всё-таки решился задать:

— Что ты вколола ему? — Андерс покосился на Юргена. — Ты сказала, это даст нам немного времени.

Паулина сжала губы и похлопала длинными ресницами.

— Антиэнтропийный гель… — неуверенно пробормотала она. — Он должен останавливать время… Его нужно использовать только в крайних случаях, я решила, что это и есть крайний случай…

— А эта штука, похожая на дефибриллятор?

— Энтроаниматор… разработка бытового отдела, работающая с энтропией. Позволяет завести сердце, одновременно воздействуя на эн-частицы…

— Понятно, — он положил руку ей на плечо. — Не напрягайся пока, ты много сделала для нас. Спасибо.

Она уронила лоб в свои ладони.

Странная ситуация. Если подумать, Юрген был слабым звеном, не жалко, если он умрёт. Но сейчас Андерс будто заразился излишним сочувствием от этих двоих. Он вспоминал слова Беркута о том, что он никогда не видел смерть, поэтому не имеет права решать, чья

ЧИЖ. Диссоциация

Вестибюль Первого Корпуса давил пустотой и серостью: бесцветный кафельный пол, на который не хотелось наступать; тяжёлые толстые стены, готовые зажать со всех сторон, притом что пространство не было узким, скорее, наоборот — слишком объёмным, монументальным. В таком невольно ощущаешь себя маленьким и ничтожным. Кто знает, хотелось ли архитекторам, проектировавшим здания Комиссии, сделать так, чтобы интерьер подавлял личность человека? Или это получилось случайно? Интересно, Моника и Алексис тоже чувствуют это?

Клаус опять ощутил себя странным, изгоем. Он никак не мог абстрагироваться от атмосферы небытия и безысходности, которая преследовала с самого начала этих жутких событий. Он постоянно мёрз не то от холода, не то от страха. Историю Алексис слушать было невыносимо. Единственная мысль, которая крутилась в голове: хорошо, что это случилось не со мной. Он бы не выдержал встречи с прошлым, это точно. Алексис сильная не только внешне, но и внутренне. Вот бы стать хоть чуточку похожим на неё…

Первый Корпус — самое светлое помещение, в котором они сегодня побывали, но было в этом свете что-то неправильное. Он казался слишком холодным и искусственным. В далёких окнах не осталось ни намёка на солнце, из-за плотного чёрного тумана стекло выглядело грязным, непригодным для выполнения своей основной функции — создавать естественное освещение. В вестибюле не хотелось находиться, но ещё больше не хотелось возвращаться на улицу. Клаус мечтал сбежать, но умом понимал, что нигде не будет чувствовать себя хорошо. Здесь он хотя бы нужен Монике и Алексис.

А нужен ли?

С каждым мгновением Клаус всё больше сомневался в адекватности своего мышления. Этого он и боялся всю жизнь — сойти с ума. Похоже, главный его страх оправдался, и Клаус постепенно терял разум, а вместе с ним и контроль над жизнью.

Шум со стороны широкой центральной лестницы звучал всё пронзительнее, игнорировать его становилось всё сложнее. Клаус молча посмотрел на Монику и Алексис. Неужели они не замечают этого скрежета? Или ему опять кажется? Может, и голос, заставивший его принести жертву монолитному карьеру, окажется лишь плодом воображения? Может, он уже болен монолитной болезнью? Если бы хоть кто-то тоже его слышал, если бы хоть один человек подтвердил картину той реальности, тогда бы Клаус не боялся. А ведь боялся он именно самого себя. Ему не доверяют, и это нормально. Он сам не может себе доверять.

Скрежет сменился дребезжанием и лязгом. Показалось, будто кто-то бьёт посуду. Среди ритмичных ударов и треска зазвучали как будто… крики?

— Вы тоже это слышите? — неуверенно спросил Клаус и бросил взгляд в бескрайнюю тьму, куда вела лестница.

Алексис и Моника посмотрели туда же. Выражения их лиц ему не понравились. Казалось, этот шум создавало нечто нечеловеческое. Лучше бы выяснилось, что они в парадоксе одни — страшно представить, что кто-то из комиссаров мог пострадать.

— Мне кажется, будто кто-то плачет, — прошептала Алексис. — Как будто детский стон. Он… странный. Капризные дети так не плачут. Как будто ему больно…

Моника помолчала, прижав кулак к губам. Клаус снова прислушался. Детский ли это стон? Казалось, оттуда доносились голоса, но явно взрослые. Будто двое людей ругались между собой, как дома на кухне.

Пробил холодный пот. Сознание закружило в веренице неприятных воспоминаний, но никакого детского крика Клаус так и не услышал. Скорее, ему самому хотелось закричать. Вместо этого он сделал глубокий вдох и взял Монику за руку, а та спокойно ответила:

— Я не слышу ничего такого. Разве что… музыку. Очень тихую, правда, так что не уверена, что она играет на втором этаже, а не где-то в столовой или вообще снаружи. Музыка эта дурацкая, просто ритм, туц-туц-туц. Как на плохой вечеринке, когда все настолько пьяные, что на музыку плевать.

Клаус хотел высказать мысли, но они так и не оформились в слова.

«Значит, парадокс подстраивается под каждого из нас?.. Почему? Что ему нужно? Почему именно на меня взвалили бремя решения этой проблемы? Почему монолит не взломали искин у той же Моники? Ей бы точно поверили. Она бы точно всё сделала правильно… Кто угодно справился бы лучше меня… Может, это нечто хочет над нами поиздеваться? Оно могло бы назвать точное имя того, кто ему нужен. Раз это столь могучее существо, оно должно знать! Зачем все эти испытания? Им что, весело? Я что, участник какого-то развлекательного шоу? Я уже не хочу становиться актёром. Я уже ничего не хочу. Хочу вернуться домой, поесть и поспать…»

— Мы должны пойти туда, — предложил Клаус.

«Нет, не должны… Но, если мы не будем двигаться, это нечто от нас не отстанет…»

Алексис и Моника повернулись к нему с удивлёнными лицами.

— Ну раз даже ты это говоришь, — улыбнулась Алексис. — Только для начала стоит раздобыть хоть какое-то оружие.

— Здесь есть пункт охраны? — спросила Моника.

— Должен быть… — Клаус отпустил её руку и подошёл к стенду, где был распечатан план Первого Корпуса.

Мобильный телефон из-за низкого заряда уже давно вырубился, а ведь с интерактивной картой в столь большом здании ориентироваться гораздо проще. Благо по плану эвакуации удалось найти охранный пункт. Он располагался буквально за поворотом.

— А если он закрыт?.. — догнала Клауса Моника.

— Нет ни одной двери, которую нельзя открыть, — проголосила сзади Алексис.

Взламывать замок или открывать дверь грубой силой не понадобилось. Дверь в охранный пункт оказалась уже открыта. Правда, оружия там никакого не было. Они нашли только чью-то брошенную тёплую куртку, недорешённый кроссворд и книгу про войнушку. Особо уютной эту тесную клетку при всём желании не сделаешь: большую часть пространства занимал стол с выключенными мониторами, а внизу в ящиках хранились резервные ключи от всех помещений. Табельное оружие охранник, видимо, сдавал куда-то в другое место — на пункте не было ничего даже близко похожего на сейф.

Клаус смотрел на отражение в экранах нескольких мониторов, но как будто не видел в них себя.

«Придётся взглянуть страху в лицо», — подумал он, и рука сама потянулась к пульту, чтобы включить камеры видеонаблюдения.

Он боялся увидеть что-то жуткое. Что-то связанное с кошмарами, теми звуками, которые он слышал. Воображение рисовало безумные картины — пауков, кровь, трупы. Одним словом — всё, что он увидел в парадоксе, только одновременно в одном месте. Крики, шум, удары, шаги… Он представлял, что на втором этаже увидит толпу зомби, а то ещё чего похуже.

И всё равно Клаус взял пульт от камер, потому что не воспользоваться этой возможностью — глупо. Лучше разведать обстановку, чем шагать в неизвестность, хотя Клаус помнил, как монолит выводил из строя дроны, спускавшиеся в карьер. Попытка не пытка. Он включил их.

На экранах появились люди. Живые люди, которые продолжали свою работу как ни в чём не бывало. В кафетерии повара готовили еду, по коридорам туда-сюда бродили работники Комиссии разных званий, а в вестибюле, где только что не было ни души, спокойно начинали трудовой день комиссары и комиссарин.

Клаус усомнился в том, что это прямая трансляция, а не запись вчерашнего дня, но сверил числа в правом верхнем углу — камеры показывали происходящее прямо в этот момент.

— Что за ерунда… — Моника озвучила его мысли. — Не понимаю. Получается, мы в какой-то особенной реальности, а для всего остального мира жизнь просто продолжается, как раньше?!

— Эми говорила мне, — дрожащим голосом начала Алексис, — пространственно-временной парадокс не обязательно бывает внешним. Он бывает и внутренним. Когда парадокс затрагивает только сознание одного конкретного индивида. Для всего мира реальность остаётся прежней. Эми бы, конечно, это лучше объяснила…

Вновь пробрало до мурашек. Моника взъерошила свои непослушные каштановые волосы и одной рукой опёрлась о стол. Она ещё раз посмотрела на картинку с камер, мельком выглянула в коридор и вернулась в полном недоумении.

— А разве этот «внутренний» парадокс не синоним монолитной болезни?.. — осторожно поинтересовалась Моника у Алексис.

Та покачала головой. Вряд ли она знает ответ. Она — пациентка, не доктор, и уж тем более не парадоксолог.

— Мы не можем быть уверены, что камеры показывают реальность, — высказал опасения Клаус. — Может быть, они показывают запись вчерашнего дня.

— Думаешь, просто пишет, что это прямая трансляция? — переспросила Моника. — Если подумать… записи трансляций, судя по всему, хранятся на компьютере… Можем посмотреть.

Моника включила компьютер. Выяснилось, что для повтора трансляции нужно подключить мониторы к видеокарте, а на жёстком диске обнаружились все старые записи, начиная со вчерашнего дня. Словом, картинка транслировалась в режиме реального времени, не иначе.

«Но парадокс может заражать технику…» — Клаус опять постеснялся высказаться.

Казалось, что любая теория будет звучать глупо в нынешних обстоятельствах. Кто они вообще такие? Просто рабочие, которые выполняли конкретные приказы, но никогда не задавались вопросом, что за объекты они поднимают из монолитного карьера и зачем это делают. Мехводы — не люди, а инструменты. Люди — там, по ту сторону нескольких экранов…

— Но если у нас внутренний парадокс, — не уставала допрашивать Моника, — как мы видим все вместе одно и то же?

Алексис пожала плечами. Клаус даже не задумывался об этом, а ведь хорошее наблюдение. Он слышал, что раньше, до внедрения в науку парадоксологии, юстерианцы использовали отсталую версию психиатрии. Раньше это называли «массовыми психозами» или «коллективными галлюцинациями». Вспомнив об этом, Клаус подумал, что и его панические атаки могут иметь иное объяснение.

«Получается, вся наша жизнь — парадокс…»

Моника упала в кресло и запустила руки в волосы. Тяжело было смотреть, как отчаивается столь сильная духом девчонка. Если даже уж она не знает, как быть…

— Мы можем вооружиться ножами в столовой, — предложила Алексис.

Моника помотала головой.

— Вряд ли это поможет против монолитных монстров… — обеспокоенно сказала она.

— Огнестрел бы тоже не помог… — продолжила мысль Алексис.

Правильно они рассуждали. Ничего бы не помогло. В реальной битве с монолитом у них не осталось бы шансов, что без оружия — что с оружием; что в мехе — что без. Они обречены на провал. И сейчас в лучшем случае они останутся в парадоксе навсегда. В худшем — умрут.

И что-то заставило Клауса мысленно протестовать. Глядя на то, как беспомощны и ошарашены Алексис и Моника, он почувствовал непреодолимое желание поспорить с ними, сказать, что ещё не всё потеряно, что нельзя сдаваться, что есть смысл бороться. Конечно, от Клауса такие слова звучали бы фальшиво. Сам он в подобную чушь не верил, и хватило бы пяти минут знакомства с ним, чтобы понять это.

Но почему почему именно сейчас он захотел поспорить?

«Так всегда, — подумал он. — Мы все — лицемеры, когда дело доходит до поддержки и советов. Говорим то, что сами к себе не применяем. Так что мне лучше вообще ничего не говорить».

— Алексис, — спросил Клаус, — в каком отделе работает твой учёный?

— Отдел Ксенобиологии и Неомедицины. Это на четвёртом этаже. Второе крыло.

Клаус нашёл его через камеры. В офис этого отдела то и дело заходили мужчины и женщины в белых халатах, но не было видно, что происходит внутри. Единственный способ узнать — проверить лично. Но вряд ли транслируемая реальность совпадёт с видимой. Клаус тупо пялился в экран, как будто от этого была какая-то польза, затем обернулся. Их с Моникой взгляды встретились.

— Беркут как-то рассказывал мне про одну теорию… — начала она. — Я тут подумала, она может быть применима к нашей ситуации. Жаль, что его самого с нами нет, он бы объяснил всё получше.

— Что за теория?.. — удивился Клаус, но согласился с последним высказыванием.

Беркута не хватало как никогда. Будь он рядом, смог бы не только умные вещи пояснить, но и принять решение. Пусть и неверное, но хоть какое-то. Без лидера они могли ещё долго сидеть в пункте охраны и грустно смотреть на записи с камер видеонаблюдения.

— В общем… — Моника почесала лоб. — Что-то в духе: «Наша реальность существует только внутри нас». Вряд ли Гегемон одобряет такое мировоззрение, но раз мы внутри парадокса, расскажу подробнее. Допустим, если выключить сейчас камеры, вы будете видеть только эту комнатушку, меня, друг друга, вот это вот… — Моника похлопала по куртке, что висела на спинке стула, на котором она сидела. — Но вот, допустим, в вестибюле стоит кожаный диван. А ещё есть неработающий фонтан. Колонны. Общий план здания. Стенка с объявлениями. Вот это вот всё. Но как вы докажете, что это там есть, если прямо сейчас не видите?

— Мы там только что были, — ответила Алексис.

Логично.

— Ну-у… — Моника неловко улыбнулась. — А как тогда докажете, что прямо сейчас туда не вошли рабочие и не убрали диван?

— По камерам, наверное… — Алексис посмотрела на экран, где транслировалась картинка с вестибюля.

Никаких рабочих там не было. Вместо них с ведром прошёлся пожилой уборщик.

— А вот этот дед в комбинезоне, который с ведром… — продолжила Моника. — Как вы докажете, что он там есть? Или что его там нет?

— Его там нет, потому что мы там только что были, — повторила Алексис, — а ещё мы знаем, что мы внутри парадокса.

— Но ты же сама только что говорила, что может быть парадокс, который только у нас в голове. То есть и реальность наша тоже создаётся в голове. Объективный мир нам недоступен.

Несмотря на то, что философские рассуждения Моники были сложны для понимания, они действовали как-то… успокаивающе? Как будто эти размышления помогали приблизиться к реальной сути вещей. Казалось, ещё чуть-чуть, и они начнут понимать принцип устройства парадокса. Амбициозно, конечно…

— Нужно найти способ увидеть реальность такой, какая она есть… — кивнула Алексис, поддерживая Монику. — Вот только как?

— Хм… — Та снова потрепала свои и без того лохматые волосы. — Возможно, мы перестали видеть одинаковую реальность, потому что разделились. Ну, мы и наши ребята.

— То есть?.. — спросил в этот раз Клаус.

Почему-то конкретно эта мысль показалась ему очень интересной.

— Помните, мы застряли в шлюзовом отсеке, когда выходили из бункера? Мы всегда держали связь друг с другом через рации. Двери шлюза глушат радиоволны, всё Убежище их глушит.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Алексис.

— Там было написано буквально на стенах. Типа для связи с поверхностью нужно использовать местный компьютер. Что-то такое… Тогда никто не обратил внимание на это, и если бы мы не увидели на камерах странную картинку, я бы вряд ли вспомнила…

— И что же тогда получается?.. — спросила Алексис. — Я увидела свой вариант реальности, потому что отстала от вас и выключила радио?

— Не исключено… — задумчиво ответила Моника и заключила: — Получается, чтобы продолжить видеть общую реальность, нам не нужно держаться вместе. Достаточно постоянно что-то говорить в рацию…

— Получается, так…

Клаусу перестал нравиться этот разговор.

— В-вы говорите об этом слишком уверенно… — дрожащим голосом вмешался он. — Всё ещё существует риск, что ничего не сработает. Разделяться — слишком опасно.

— Пока нужда не перестанет быть сильнее страха… — задумчиво произнесла Алексис.

Моника промолчала. Она переключила одну из камер на коридор, место, ближайшее к пункту охраны, где они сейчас сидели.

— Можем проверить, — осторожно предложила она. — Но всё равно придётся кому-то выйти на разведку…

«Такой риск, а нас трое! — Клаус испугался, но ещё больше побоялся, что его посчитают трусом. — Если бы хотя бы можно было разделиться по двое… Почему-то за Беркута, Соловья и того новенького не так страшно, как за девочек… Я не могу оставить одну ни Монику, ни Алексис… И как быть?..»

— И какой же твой план? — спросил он осторожно.

— Взять рации, — медленно проговорила Моника, тщательно обдумывая каждое своё слово, — потом отправить кого-нибудь вперёд, а кого-нибудь оставить на пункте охраны, смотреть на камеры. Через рации мы будем сверять происходящее. Допустим, я останусь здесь и буду говорить, что вижу через камеру. Возможно, если всё получится, вы сможете выйти из парадокса.

— А кто-то один останется внутри парадокса… — договорил Клаус.

— Не обязательно, — вмешалась Алексис. — Н-ну, я не знаю точно, для начала нужно узнать, сработает ли это вообще.

— Мы не знаем, выйдет ли из парадокса тот, кто отправится на разведку… — продолжила Моника. — Есть риск… То есть… Может случиться то же самое, что случилось с тобой, Алексис. Какой-нибудь странные парадокс, который увидят только разведчики. В любом случае тот, кто остаётся один, больше рискует.

— А если двое останутся здесь, а на разведку пойдёт один? — предложила она.

— Тогда я пойду, — сказал Клаус.

Все замолчали. От молчания вновь стало холодно. Слова казались какими-то чужими, но при этом самыми правильными. Слишком много допущено ошибок, нужно сменить стратегию и хоть как-то обхитрить парадокс. Клаус не придумал ничего лучше, оставалось только предложить свою кандидатуру.

«По крайней мере, меня не будет жалко, если я умру…»

— Ты уверен?.. — дрожащим голосом спросила Моника.

— Ну уж нет, — перебила Алексис. — У меня монолитная болезнь. Я всё равно не жилец. Если рисковать, то мной. А ты, брат, нам ещё нужен. Ты единственный, с кем парадокс контактировал, по каким-то причинам ты видел больше, чем остальные. Пацаны слишком сильно агрессовали на тебя, на самом деле ты — важный человек. Ты нужен монолиту больше, чем кто-либо из нас. Без понятия почему. Так что если кем-то рисковать, то лучше мной, а не тобой.

Опять проснулось желание спорить. Клаусу не понравилась её логика — потому что про себя он рассуждал точно так же.

— Ты знакома с лучшими умами Комиссии, а я уже сделал всё, что должен был… — Он перестал спорить. — Дальше я буду бесполезен.

Клаус снял с зарядной станции две рации. Одну отдал Монике, вторую забрал себе.

— Это безрассудно… — испуганно сказала она.

— Это просто эксперимент. Далеко я не уйду, — сказал он и вышел из охранного пункта.

В коридоре было тихо. На лестнице, что вела на второй этаж, по-прежнему не горел свет, и не было ни следа присутствия людей. Словом, всё осталось так же, как ранее. Разве что теперь в руке у Клауса шипела рация. Он оглянулся на пункт охраны.

— Попробуй пропасть с поля зрения… — взволнованно попросил искажённый голос Моники. — Выйди в вестибюль, туда сейчас как раз зашла какая-то женщина, судя по камерам.

— Принято, — ответил Клаус.

В вестибюле, правда, никакой женщины не оказалось.

— Она всё ещё там? — спросил он в рацию.

— Женщина села на диван, поправляет ремень на туфле.

Диван пустовал. Клаус осмотрел помещение — ничего не изменилось с момента, как они зашли сюда втроём.

— Никого, — ответил он.

— Женщина поправила туфлю и ушла. Да, сейчас там никого…

Со второго этажа по-прежнему доносился какой-то странный шум. Эксперимент, видимо, провалился. Значит, нужно возвращаться? Клаус не знал, как поступить дальше. Подниматься по лестнице не хотелось больше всего.

— Моника, можешь описать, что происходит на лестнице?..

Нет ответа.

— Моника?

Рация зашипела и вырубилась.

«Твою ж…»

Вокруг всё замерло. Мысли на мгновение отключились. Что же теперь делать?

Клаус перестал соображать. Казалось, он больше не мог приказывать своему телу, а оно действовало само по какой-то неведомой программе — ноги сами понесли его обратно к пункту охраны.

Алексис и Моники там уже не было.

***

— Эй, ты чё здесь делаешь? Новенький что ли? Покажи свой комиссарский билет!

На месте Моники сидел широкий охранник с квадратной бородой. На нём была та самая куртка, что висела на спинке стула. В остальном каморка никак не изменилась — те же камеры, транслирующие коридоры Первого Корпуса в самый разгар рабочего дня. Радоваться или нет? С одной стороны, наконец-то он встретил кого-то постороннего. С другой… Нет, Клаус слишком сильно переживал за коллег, чтобы успокоиться.

— Да не дёргайся ты так, парень, — продолжил охранник, слегка смягчив тон. — Что это у тебя? Рация? Тю, я-то её везде ищу, думаю, нахрена она кому-то понадобилась.

Клаус не хотел расставаться с рацией, но так растерялся и разнервничался, что сам вернул её на зарядную станцию. После этого он судорожно достал комиссарский билет и протянул его охраннику. Тот провёл полученной карточкой по сканеру. Сбоку небольшого устройства загорелся красный огонёк и раздался короткий «пип». Клаус вздрогнул, охранник же, совершенно спокойно провёл карточкой ещё раз. Результат тот же.

«Он сейчас решит, что мои документы поддельные…»

Случилось то, чего он всегда так боялся при проверке документов. И хотя они никогда не были поддельными, почему-то никогда не покидал этот иррациональный страх. Как будто кто-то мог незаметно подменить их, из-за чего потом возникнут проблемы. В Юстерии очень сложно доказать свою правоту. Единственное, на что всегда можно понадеяться — архивы.

— Странно, парень, — покачал головой охранник и вернул карту без лишних вопросов. — Сломался наш сканер, видась. Стой здесь, щас позвоню бытовому отделу.

«С каких пор бытовой отдел занимается вопросами сломанной техники?»

Казалось бы, чем ему ещё заниматься? Но Клаус привык, что бытовой отдел отвечает за программное обеспечение мехов и высокие технологии, так что даже не думал, что там могут ремонтировать простую технику.

Нет… Как-то это не вязалось с его картиной мира.

— Да? Ну добро… — Охранник отложил телефон, взял ручку и листок бумаги. — Как тебя зовут, парень? Из какого отдела? Позвоним сейчас быстренько твоему капитану.

Клаус чувствовал себя нашкодившим школьником, но перспектива разговора с Катей не могла не радовать. Катя уж точно поможет. Если кто-то и знает, как спасти людей от парадокса, так это она.

— Меня зовут Клаус Штайн, позывной «Чиж», — протараторил он. — Мехвод из исследовательского отдела. Герр Охранник, вы можете связаться с нашим капитаном, фрау Катей Зальцер? У меня телефон разрядился…

— А, конечно, нет проблем. — Охранник набрал номер. — Фрау Зальцер, вас беспокоят из Первого Корпуса. Тут парнишка подошёл, попросил вам позвонить. Карта его не сканируется. Сам представился как Клаус Штайн.

Не было слышно, что отвечала Катя, но охранник очень странно менялся в лице в моменты пауз. От навязчивых мыслей Клаус не мог пошевелиться. Он представлял, что Катя в гневе от его неверных решений. Может, она уже давно его уволила, и поэтому идентификационная карта не работает? Может, весь этот бред с парадоксом ему просто приснился, а из Комиссии его просто выперли как непригодного сотрудника?

Поговорить с Катей не получилось. Как только охранник протянул ему телефон, в охранный пункт ворвалась какая-то наглая девица в оранжевой куртке, с неровно выкрашенными в блонд волосами. Она подхватила Клауса за плечо и, сказав: «Он со мной, не беспокойтесь», утянула за собой в коридор.

Что, собственно, происходит? Он понятия не имел, кто она. Симпатичная, не совсем в его вкусе, хотя фигура что надо, но слишком дерзкая по манерам и стилю. Хотя Клаус не мог до конца быть уверен, что они незнакомы. Как будто они где-то уже виделись, только он не мог вспомнить где.

— Так, пойдём на улицу, — скомандовала девица. — Надо кое-что проверить.

Клаус недоумевал, но не стал сопротивляться. Они вышли из здания Первого Корпуса, и реальность, которая перед ними открылась, была такой… нормальной? Никакого страшного чёрного тумана, летающих машин, чёрных теней рук, ничего. На парковке стояло несколько рабочих автомобилей, возле кирпичной стены курило трое комиссаров, а птицы сидели на ветвях деревьев и смотрели сверху вниз. Обычная жизнь без парадоксов.

Значит ему удалось выбраться, и соответственно Алексис и Моника остались там…

— Не шевелись, — приказала девица и достала из кармана куртки небольшой предмет, размером с мобильный телефон.

Энтрометр, догадался Клаус.

— Т-ты Эмилия из отдела Парадоксологии?.. — осмелился предположить он.

— Ага… — кивнула она, и глаза её расширились, когда она увидела цифры. — Я так и знала…

— Что?..

Эмилия сделала глубокий вдох.

— По Первому Корпусу расставлены датчики, они оповещают о возможной угрозе парадокса. Мне отметило охранный пункт. Как я поняла, что это именно ты? Опыт парадоксолога. — Она самодовольно ухмыльнулась. — Ну, малыш, рассказывай, откуда ты такой взялся?

Пришлось рассказать ей всё, с самого начала дня до момента, как они придумали план выхода из парадокса. Неожиданно, но Эмилия выслушала это с особым пониманием, ни одним микродвижением или взглядом не намекнула, что он неправ или выдумывает. От общения с ней становилось так спокойно. Клаус пожалел, что раньше не поговорил с ней. Возможно, всего этого не произошло бы. Эмилия оказалась единственной, кто ему поверил.

Вот только оставалось одно «но»…

— Одна из твоих подруг хотела меня найти? — уточнила Эмилия.

— Алексис, моя коллега, управляет мехом с позывным «Чибис»… Я не знаю её полного имени… Она такая… спортивная, с выбритым виском и чёрными губами…

— Если честно, не знакома ни с кем, кто подходит под это описание. И, насколько я знаю, в исследовательском отделе работает лишь трое мехводов. Лично я знакома только с Юргеном и не уверена, что он ещё на работе. День уже заканчивается…

— Д-да… Нас изначально было трое… Я, Соловей и Беркут… — вспомнил Клаус и посмотрел на жёлтые листья деревьев, подсвеченные слабым светом фонарей. — Сейчас девятый месяц тысяча двести восьмого года?

Эмилия кивнула.

— Моника и Алексис пришли к нам в конце весны…

— Не понимаю, о чём ты, — сказала Эмилия. — Но я знаю, кто может помочь нам разобраться со всем этим.

И она провела его в Первый Корпус. Герр охранник возмутился, но Эмилия прикрыла Клауса, сказав, что он — её друг и гость.

«Не знал, что так можно… — подумал он. — Всегда казалось, что в стенах Комиссии всё строго и секретно. Хотя у меня никогда не было друзей, чтобы их сюда водить…»

Они весьма долго ходили по однотипным серым коридорам, так что даже слегка голова закружилась. В процессе Эмилия позвонила кому-то и убедилась, что нужный ей человек всё ещё на рабочем месте.

Эмилия привела Клауса в просторный офис, который выглядел намного технологичнее того же бытового отдела, хотя, возможно, это только первое впечатление. Офис находился на четвёртом этаже Первого Корпуса, так что высокие потолки крайнего этажа добавляли пространства. В нём было светло и уютно, хотя слегка пугала именно техническая сторона.

Огромный серверный комплекс занимал большую часть помещения и напоминал сердце гигантского роботизированного организма. Это был огромный компьютер, состоящий из металлических колонн, на которых разноцветными огоньками мерцали индикаторы, а сами колонны объединялись в одну громоздкую стену.

Стену эту защищало тонкое, едва заметное стекло.

«Анти-энтропийное, как в наших мехах?.. — подумал Клаус. — Если так, то получается, они уже знали, что монолит может заражать компьютеры, как вирус…»

Он не мог знать наверняка, зачем это стекло. На первый взгляд оно создавало лишь неудобства. Внутри, за стеклом, стояла сложная система охлаждения, с множеством тихих вентиляторов и труб, тянущихся от рабочей станции куда-то в потолок. Клаус так засмотрелся на конструкцию, что не сразу заметил столик со стандартным компьютером и монитором, за которым пряталась худенькая бледная девчушка с платиновым каре.

— Привет, Элеонор. — Как только Эмилия обратилась к девчушке, та осторожно встала с места и они приветственно приобняли друг друга.

— П-привет… — улыбнулась Элеонор и исподлобья посмотрела на Клауса.

— Поможешь идентифицировать личность? — спросила Эмилия. — У нас тут потеряшка.

Элеонор недоумённо покосилась на него.

— Х-хорошо… Не совсем понимаю, что это значит, н-но…

— Пробей сначала его имя. Как тебя там? — Эмилия метнула в него пронзительный взгляд.

Клаус засмущался и чуть не заразился от Элеонор заиканием, но всё-таки собрался с силами и повторил своё имя, возраст, должность в Комиссии…

Элеонор испуганно помотала головой.

— Н-не может быть… — прошептала она.

— Ты не помнишь такого? — нахмурилась Эмилия.

«А с чего бы она должна меня помнить?..» — Клаус испугался, но побоялся озвучить этот вопрос.

— Конечно, я пробью по базе, сейчас… — сказала Элеонор и снова села за стол.

Судя по наклону её светлых бровей, ничего она не нашла.

«Меня нет в архивах?..» — догадался Клаус.

Паника охватывала его сильнее с каждой минутой, и он едва сдерживался.

— П-пройдём, пожалуйста… — сказала Элеонор, вновь встав с рабочего места.

Началась скучная часть. Сначала Клауса провели в помещение, объединённое с архивом через небольшой коридор. Комната оказалась светлая и напоминала медицинский кабинет. Там Элеонор достала палочку — зонд-тампон — и взяла у него мазок для ПЦР-анализа. Клаусу оставалось лишь терпеть фантомную щекотку в носу и наблюдать за её действиями.

— Н-наш амплификатор подключён к главному серверу Отдела Генеалогии, — пояснила Элеонор. — Результаты анализа придут сразу в основной архив. Т-так что можешь подождать там с Эмилией… Или здесь…

— Лучше с Эмилией, — ответил он.

Элеонор начала нерасторопно разбирать инструменты, и Клаус оставил её одну — решил, что не стоит смущать её своим присутствием. Есть у них что-то общее, хотя, наверное, так казалось лишь на первый взгляд. Уж слишком эта девчонка оказалась нервной и неуверенной, и как будто всем своим видом просила: уйдите, оставьте меня одну. Странное чувство. Неужели он сам выглядит таким со стороны?

Ему было что сказать Эмилии, но они хорошо помолчали вдвоём. Тишину разбавило жужжание вентиляторов, охлаждавших главный сервер архивов. Эта штука вызывала слишком много вопросов. Почему этот компьютер такой большой? На нём действительно хранятся данные всех жителей Гегемонии Юстерии? Насколько подробные эти данные? Что из себя представлял архив в прошлом, когда данные ещё не были оцифрованы?

Мысли шумели, как пчелиный рой. Клаусу не нравилось, как смотрела на него Эмилия: таким загадочным и холодным взглядом из-под длинных густых ресниц. Её взгляд был пронзительным, словно она могла прочитать все его мысли.

— Расслабься, — сказала она ни с того ни с сего. — Просто расслабься и ни о чём не думай.

«Паулина учила меня этому, — подумал он, — но ученик из меня никудышный…»

Расслабиться не получилось.

Элеонор пришла, когда система охлаждения сервера перестала так громко шуметь.

— С-садитесь, — сказала она, подкатив кресло к рабочему столу.

Эмилия села, закинув ногу на ногу. Клаус отказался и остался стоять, хотя Элеонор настаивала, чтобы он тоже сел.

На экране компьютера появился результат его ДНК-теста, а вместе с ним — родословное его семьи. Только вот самого его на древе не было. Элеонор не стала это никак комментировать, а лишь посмотрела на Эмилию. Та выглядела задумчивой. Наконец, заправив за ухо прядку крашенных волос, она произнесла:

— Не знаю, поверишь ли ты в это или нет, но человека с именем Клаус Штайн… Вернее, того человека, с которым совпадает его ДНК, в этом мире не существует.

Она обратилась, скорее, к Элеонор, но эти слова удивили самого Клауса. Он стоял с приоткрытым ртом, опёршись о край стола, и не мог никак переварить эту мысль.

«Значит, парадокс стёр меня из этого мира?.. — пытался догадаться он. — Получается, он стёр и Алексис, и Монику… Если про них никто ничего не знает…»

— Элеонор… — осторожно обратился он к ней, боясь выдать все свои мысли. — Можешь проверить, есть ли в архивах две девушки… Александра, ей двадцать один год. И Моника, ей двадцать шесть…

— В Комиссаруме живёт триста тысяч человек, из них половина — женщины, а уже из них половина носит имя Александра или Моника… — Эмилия начала занудствовать, но в это время Элеонор открыла новую вкладку.

— Сегодня — двести девяноста пять тысяч пятьсот семьдесят девять человек, — поправила она. — И да, среди них пятьдесят две Александры возрастом двадцать один год и тридцать девять Моник возрастом двадцать шесть лет. Но нам нужно больше данных, чтобы понять, о ком он говорит.

Клаус аж отшатнулся. Элеонор наизусть знает столь точные данные? Как такое возможно? У неё что, в голову компьютер встроен? Хотя это неважно. Он ещё раз взглянул на своё родовое древо. Что-то ему в нём не понравилось помимо отсутствия своего имени. Только вот что…

«Томас Штайн… брат… Он умер два года назад… Здесь же написано, что он умер в тысяча двухсотом… Восемь лет назад…»

Клаус сделал глубокий вдох и с позволения Элеонор прокрутил курсор выше.

«В этой реальности родители скончались в том же году, что и Томас…»

Ещё выше.

«Бабушка… Здесь она умерла раньше всех… На десять лет раньше, чем в моей реальности…»

Клаус отстранился.

— Ты в порядке? — спросила Эмилия. — Слишком сильно побледнел.

— Я-я м-могу принести воды… или печенье, если надо… — предложила Элеонор, сложив ладони в замок перед грудью.

— Не надо… Просто голова чуть кружится, — ответил Клаус.

— Тогда присядь.

Эмилия встала с кресла и посадила туда Клауса. В этот раз он не смог отказать. Он упал в кресло и схватился за голову, взлохматил свои волосы и закрылся ладонями так, что перестал видеть окружающий мир. Он не слышал, что говорили Эмилия и Элеонор, не слышал шума системы охлаждения серверной и любых других звуков. Собственные мысли стали настолько громкими, что ни один звук не смог бы их переглушить. Слова кричали, обретали реально слышимую форму, будто голоса в голове, будто галлюцинации…

«Это мир, в котором меня никогда не было. Получается, в нашем мире Томас действительно держался только ради меня, а бабуля жила ради нас. Наверное, он так и остался жить с родителями и не переехал к бабуле. Наверное… Они продолжили бить его, и наркотики стали для него единственным выходом уйти от этого кошмара… В принципе, ничего не поменялось, расклад тот же. Он всё равно мёртв. Бабуля всё равно умерла. Но почему мне так больно от этого? Почему это так… неправильно…»

Хотелось кричать. Он выматерился шепотом и понадеялся, что никто его не услышит. Он не был один физически, но остался один морально. В мире, в котором его не должно было существовать.

И ладно бы не родился только он. Ничего не изменилось от его отсутствия в энтропии этого мира. Разве что ускорилось неизбежное. Со своим несуществованием Клаус мог хоть как-то смириться, но он не мог смириться с тем, что, вероятно, Алексис и Моники в этом мире тоже нет. Их, так же как и его, поглотил парадокс, просто ему посчастливилось увидеть новый вариант реальности. Этот вариант был ужасен. Клаус мог представить мир без себя, но не мог представить его без нежной доброты Моники и энергичного оптимизма Алексис. Почему они? Почему столь прекрасные молодые девушки не должны жить? Разве это справедливо?

На глазах начали накатывать слёзы. Жалко себя. Жалко бабулю и брата. Жалко Монику и Алексис, и тех людей, которым они были бы дороги, если бы родились. Клаус часто задумывался о том, что хотел бы умереть. Но не в мучениях — он очень этого боялся. Просто безболезненно исчезнуть. Пуф, и всё. Не рождаться. Теперь же, когда парадокс помог ему исполнить эту мечту, он её возненавидел. А больше всего он злился на себя за то, что когда-то хотел этого. Правильно говорят — нужно быть осторожнее со своими желаниями.

«Нет, я не хочу этого больше, я хочу вернуться…»

Он посмотрел на мокрые ладони, но не смог отвести взгляд. Двигаться стало тяжело физически. Клаус чувствовал, что рядом кто-то есть, но это были не те люди, рядом с которыми он хотел бы оказаться. Поэтому он начал отрицать эту реальность.

«Хочу назад. Хоть в парадокс. Лишь бы те двое были бы живы… Я больше не брошу их. Я больше не хочу убегать. Я буду бороться…»

— Клаус? — послышался мягкий женский голос.

Он несколько мгновений сидел в полном ступоре, не мог пошевелиться, а уж тем более ответить. Глаза замылились, он на короткое время потерял зрение — картина мира поплыла, её как будто укутало дымкой и фокус снизился до минимума. Клаус протёр лицо руками и поднял голову.

Оказалось, он сидел в кресле на пункте охраны. Рядом с ним стояли Моника и Алексис.

— Ч-что… — Холодный ком подкатил к горлу, поэтому Клаус не сразу смог заговорить.

Моника и Алексис смотрели на него, как на городского сумасшедшего, но он был готов расцеловать их искривлённые удивлением лица. Он сделал несколько медленных вдохов и выдохов, чтобы хоть как-то собраться с силами. Единственное, на что ему их хватило — спросить что произошло.

— Ну, ты сходил на разведку, как мы и планировали, — ответила Моника, положив ладонь ему на плечо. — Потом вернулся, сел сюда и начал плакать. Что там случилось?

— Н-не знаю… — Клаус ещё раз выдохнул. — Похоже, я видел свой индивидуальный парадокс… Как Алексис… Если это можно так назвать…

Он всё ещё сам не понимал, что это было. Единственное, что он понял точно — разделяться нельзя ни в коем случае. Не хотелось заново это пережить.

— Если ты не можешь сейчас всё рассказать — это нормально, — успокоила его Алексис. — Главное, чтобы ты мог дальше продолжить с нами путь. Потому что ты нам очень нужен.

От этих слов хотелось заплакать ещё сильнее, но он сдержался. Всё ещё не поборол свою излишнюю эмоциональность.

— Согласна, — кивнула Моника. — Теория была интересная, но, видимо, парадокс не хочет, чтобы мы разделялись.

— Да уж, только понять бы, чего он хочет… — сказала Алексис. — Даже никаких намёков не даёт.

И в этот момент погасли экраны камер видеонаблюдения.

БЕРКУТ. Реинкарнация

— Уб…ри… это, — неразборчиво прохрипел Юрген, пытаясь подняться.

— Я уберу-уберу, только не шевелись! — взвизгнула Паулина и спрятала энтрометр в ящик стола.

Юрген сдался и лёг, простонав так жалобно, что уши в трубочку свернулись. Он не скроет, что ему хреново — у него треклятая дырка в животе. Сложно представить, как тот выстрел не задел никаких внутренних органов, но хорошо, если так. И всё равно этому придурку нужна была нормальная госпитализация, в полноценную больницу, а не сюда…

— Так вот почему ты такой м*доёб, — сказал Тоби, подойдя к койке Юргена. — Настроился сдохнуть, так гори оно всё огнём, да? И почему ты не рассказывал нам, что болен монолитом? Боялся потерять авторитет? Спешу тебя расстроить, приятель…

Юрген показал ему средний палец и стиснул зубы, его лицо скривилось в настолько болезненную рожу, что даже жалко стало. Немного.

— Не трать на него свою злобу, — прошептал Ворон сзади. — Время приближается к полуночи.

Паулина, услышав это, посмотрела на настенные часы и застыла, как подверженная силе парадокса. Короткая стрелка остановилась на девяти. Вероятно, для Паулины эти временные аномалии и скачки были в диковинку — вряд ли она до конца осознавала серьёзность происходящего.

Тоби молча посмотрел на Ворона и приподнял бровь. Тот вздохнул.

— Чиж говорил, что события будут повторяться, — своим привычным заунывным тоном проговорил Ворон. — Временная петля — самый распространённый и малоизученный тип парадокса. Известно то, что временные петли очень любят полночь. По каким-то причинам.

— Ты так уверен. Откуда?

— Предполагаю.

Тоби хмыкнул. Краем глаза он заметил, что Паулина дёрнулась при упоминании Чижа и чуть приоткрыла рот, но так ничего не сказала. Юрген, похоже, заснул — он не шевелился и лежал с закрытыми глазами, медленно дыша. Тоби набрался наглости открыть холодильник, где среди лекарств, как и ожидалось, стояла маленькая, полупустая бутыль крепкого ликёра. Где-то позади удивлённо ойкнула Паулина — очевидно, не знала, что предыдущей медсестре дарили такие подарочки. Тоби залпом выпил алкоголь прямо из горлышка. Не сработало. Лучше не стало.

— Что ещё предположишь, гений? — спросил он Ворона, повертев в руке бутылку, в которой уже почти ничего не осталось — пара капель на донышке.

— Посмотрим по камерам, что здесь происходит. Если найдём ещё выживших, попробуем их собрать вместе.

— И всех их выдадим нашему монолиту? — ухмыльнулся Тоби.

— Очень смешно.

— Я не смеялся.

Тоби допил ликёр и поставил бутылку на стол, громко стукнув стеклянным донышком. Паулина всё стояла на месте, сложив дрожащие руки в замок и хлопая длинными ресницами. Ей же разъяснили про парадокс, что ещё нужно? Ворон в своей привычной занудной манере принялся разжёвывать ей смысл их последнего диалога — рассказал в частности про Чижа и про требование монолита принести жертву карьеру. Непонятно было, зачем её нагружать всей этой информацией. Как будто Ворон хотел, чтобы она присоединилась к ним.

— Глупо, — отрезал Тоби, когда Ворон закончил свою бесполезную триаду про парадокс. — Она выполнила свою функцию, нам не нужен балласт.

— Она спасла жизнь одному из нас.

— Юрген пока не сможет пилотировать мех, но и раньше он нам только мешал. Единственная польза от него — пропуск Кати Зальцер.

«А это мысль…»

Тоби вернулся к койке, где лежал Юрген, и когда полез в карман его куртки, тот резко открыл глаза и схватил его за запястье.

— Я… вообще-то всё слышу… Беркутик, — прошипел он сквозь зубы. — Ты так психуешь, потому что я тебе про монолитную болезнь не сказал?

На его губах мелькнула злобная улыбка. Тоби попытался вырваться, но у Юргена оказался слишком сильный хват… для умирающего.

— Ты ж у нас любитель пожалеть других… — продолжил он. — Так вот, Беркут, скажу сразу, моя монолитная болезнь не заставляет меня страдать и я не помираю, как наша малышка Чибис. Так что засунь свои эмоции себе обратно в задницу, да поглубже.

— Слишком много языком треплешь для раненого.

— Моя монолитная болезнь — моя сверхспособность. Благодаря ей я могу быстрее регенерировать после ранений.

Тоби посмотрел на Ворона и Паулину, ожидая подтверждения слов Юргена. Конечно, он где-то читал, что такое возможно, но обычно это описывается как побочный эффект. Например, частая форма монолитной болезни — нарушения ритма сна и бодрствования. Если в норме человек спит в среднем восемь часов и шестнадцать бодрствует, то человек с монолитной болезнью может начать спать по шестнадцать и бодрствовать по тридцать два часа соответственно, или наоборот, спать по четыре и бодрствовать по восемь. Но чтобы монолитная болезнь проявлялась скоростной регенерацией?

— В теории это возможно, — сказала Паулина. — Но я не специализируюсь именно на монолитной болезни, так что… Эмилия из Отдела Парадоксологии знает об этом намного больше. О том, как устроен парадокс.

Ворон скрестил руки на груди.

— Монолит никогда не даёт суперсилу, — сказал он. — Он всегда забирает взамен кое-что. Энтропию человеческого организма.

— Разве энтропия конечна? — скептически отозвался Тоби.

— У Комиссии есть анти-энтропийные технологии, — увернулся от ответа Ворон.

Все трое замолчали и уставились друг на друга.

Тишину прервал Юрген, который заговорил уже совсем как здоровый, так что теория о том, что он блефует про регенерацию, сразу отметалась.

— Да, моя болезнь — суперсила, — рявкнул он. — Это я должен пилотировать злоебучего Феникса! Как в соллских легендах, птица, восставшая из пепла. Этот мех делался под меня.

— Что он несёт?.. — спросила Паулина.

— Я не знаю, — помотал головой Ворон. — Но чем больше он раскрывает рот, тем сильнее я соглашаюсь с Беркутом. Никакой пользы, только воздух сотрясает.

— Посмотрим, как ты запоёшь, когда я реально начну управлять новым мехом. — Юрген опёрся ладонью о койку и попытался подняться.

Он не мог скрыть, как тяжело ему даётся каждое движение, но он сжигал свою ярость как топливо.

— Хватит, Юрген, — строго выговорил Тоби.

— Для тебя — Соловей.

— Будешь пилотировать своего Феникса, когда выберемся из парадокса. А пока ты вообще никого не сможешь пилотировать.

— Это мы ещё посмотрим. Мех — моя вторая кожа.

— Жаль нельзя засунуть в тебя второй мозг.

— Заткнитесь, недоумки, — прервал их Ворон. — Мы слишком много занимаемся пустой руганью.

— «Мы»… — ехидно усмехнулся Юрген. — И свою вину тоже признал, растёт птенчик. Учись, Беркутик.

— Ты лучше поучись исполнять приказы, — огрызнулся Тоби. — Лежи и оставайся здесь с Паулиной, пока мы с Вороном сходим на разведку.

— Забыл, что здесь командир? Это вы должны исполнять мои приказы.

— Ты об своей мнимой роли командира вспоминаешь только тогда, когда что-то идёт не по твоим капризам или когда я пытаюсь адекватно решить ситуацию. — Тоби продолжал настаивать на своём. — Зря мы тебя спасли.

— Но ты так не думаешь.

С этими словами Юрген почти поднялся на ноги, но в последний момент рана вновь начала кровоточить, и он сел. Паулина вновь достала знакомую белую жидкость и шприц. Юрген отмахнулся.

— Не надо этого, Паулиншен. Не порть мою энтропию этой антиэнтропийной отравой, — драматично проныл он.

— Тогда тебе придётся послушать своих товарищей и остаться здесь, — удивительно строгим тоном произнесла она, — пока не убедишься точно, что рана зажила. Я сама не позволю тебе пойти куда-то. И если есть какие-то вопросы к иерархии и к тому, чьих приказов слушаться, напоминаю — таков регламент Комиссии. — Она упёрла руки в боки и уверенно задрала нос. — Я не имею права выпускать пилота управлять мехом, пока не подтвердится, что пилот полностью здоров.

Юрген выматерился и лёг обратно на койку. Неизвестно, это слова Паулины оказались настолько убедительными или боль настолько сильной? Выглядел он, откровенно говоря, плохо. Молодец, впервые в жизни принял адекватное решение.

Тоби вышел вместе с Вороном в коридор, где по-прежнему стояли два их меха. Ещё одна причина, почему Юрген не сможет ничего пилотировать до конца миссии — мех «Соловей» остался в инженерном отделе, и лишь Первому Гегемону известно, что с ним стало после того восстания машин.

— Знаешь, это странно, — прервал молчание Тоби, когда они подходили к охранному пункту.

— Что? — Ворон его не понял.

— Иллюзия безопасности. Тебе не приходила в голову мысль, что лучше вернуться в мех, несмотря на то, что идти здесь всего несколько шагов?

— Возможно, — задумчиво ответил Ворон.

Как всегда. Он не любил вести диалог, если нечего сказать. А вот Тоби наоборот стресс и алкоголь развязали язык.

«Как выберемся отсюда, заставлю его напиться. Не может быть человек всегда таким унылым дерьмом».

— Тебе даже не казалось, что в медкабинете безопаснее, чем в коридоре? И что в здании безопаснее, чем на улице?

— Кажется, я понял, о чём ты, — кивнул Ворон. Тоби не ожидал, что он вообще согласится, собственные слова казались бредом. Ворон же без всяких просьб взял и разжевал весь этот бред, конечно, в своей привычной манере: — Мы знаем, что от парадокса не укрыться — нас не защитил даже бункер. Мы также знаем, что корпус меха полностью нас не обезопасит, так как парадокс может взламывать программное обеспечение машин. И всё равно подсознательно мы ощущаем себя безопаснее, когда закрыты. И чем больше слоёв стен, обшивки и одежды, тем нам комфортнее. С точки зрения здравого смысла, нет разницы между прогулками возле монолитного карьера или по этому коридору. Ведь парадокс уже произошёл, он распространяется на всё пространство ближайшей энтропии. Он не усиливается ближе к эпицентру и не ослабляется на периферии. И всё равно… так работает человеческий мозг.

— Ага, я это и хотел сказать.

«Вот мой мозг уже отказывается работать…» — подумал Тоби.

А ещё подумал, что прежде чем предлагать Ворону вместе где-нибудь выпить, нужно не только выбраться из парадокса, но хотя бы извиниться за предыдущие конфликты. Но помутнённое алкоголем сознание не могло сгенерировать подходящих дипломатических решений.

Они без проблем зашли в охранный пункт и включили камеры видеонаблюдения. Всё было удивительно спокойно. Нигде в Третьем Корпусе не было людей, только в медкабинете Паулина сидела с Юргеном и о чём-то беседовала — камеры звук не транслировали. Ещё одна деталь, которую можно считать странной, — в инженерном отделе камеры не работали вообще.

— Что думаешь?.. — не выдержал Тоби и спросил Ворона, внимательно изучая многочисленные мониторы. Самому ему в расслабленную ликёром голову никаких идей не приходило.

— Я думаю, что камеры в инженерном отделе, откуда мы прибыли, были повреждены во время нападения Феникса. Видишь — пишет «нет сигнала». Логично, что они просто вышли из строя.

— А по поводу девчонки?

— Странно, что здесь оказалась именно медсестра. И именно в тот момент, когда нам понадобилась медицинская помощь. Как будто парадокс… мм, нет, создатель парадокса… будто он подыгрывает нам. Если это нечто — разумное существо, которое хочет, чтобы мы привели ему какого-то важного человека, то ему невыгодно, чтобы мы тут взяли и подохли. Но оно мотивирует нас, подстёгивая всякого рода испытаниями, а то мы будем сидеть на жопе ровно и ничего не делать.

— Справедливо. А ещё я думал, почему эта штука, раз такая могущественная, сама не может привести к себе того, кто ей нужен. Зачем пользоваться нашими услугами? Мы что, курьеры какие-то?

— Вероятно, оно не может… — продолжал его рассуждение Ворон, похаживая по кабине охранника взад и вперёд. — Или не хочет. Что, если монолиту весело наблюдать за тем, как люди страдают? Это объясняет ту загадку, про которую вы рассказывали. Да и всё происходящее, но… нет, бред какой-то, просто мысли вслух. Не обращай внимания. Эта теория не сходится с общепризнанными знаниями в области парадоксологии, которые всегда учитывают апофению, свойственную всем людям в разной мере.

— Апофения — поиск связей там, где их нет.

— Именно. — Ворон остановился и с уважением взглянул на Тоби. — Слушай, а ты толковый собеседник, когда не споришь. Нам нужно чаще думать в одном направлении.

— Я просто под градусом. — Тоби щёлкнул пальцами по шее. — И тебе советую выпить, как вернёмся. Очень… расслабляет.

— Спасибо, не пью.

Они оба посмотрели друг на друга, как старые враги — со взаимным уважением и презрением одновременно.

— Нет больше смысла здесь находиться, — пожал плечами Тоби и развернулся уходить. — Ну, по крайней мере мы знаем, что в Третьем Корпусе ловить нечего.

Ворон выключил с помощью пульта все экраны и снова заткнулся. Он выглядел таким подозрительным, когда молчал. Интересно, о чём он в этот момент задумался? В голову лезли только отвратительные мысли, которые стыдно озвучивать. Тоби даже пошатнулся от одной из них, пока они шли по коридору, так что пришлось опереться ладонью о стену.

— Что? — обернулся Ворон.

— Я просто пьян, не обращай внимание, — отмахнулся Тоби и поймал презрительный прищур в ответ.

Пусть думает, что его уносит с одной бутылки. На самом деле есть вещи пострашнее алкоголя. В этот раз такой жуткой вещью стала идея. Жуткая идея прорастала в сознании, как уродливый сорняк, опасная, как борщевик, едкая, как чёрная плесень. Тоби не мог избавиться от чувства, что Комиссия от них что-то скрывала, но сейчас оно постепенно трансформировалось в новую паранойю.

«А что если Соловей как-то связан с монолитом? Не только монолитной болезнью, что если он с ним ЗАОДНО?»

Мысль безумная, но приятная. Тоби попытался вспомнить поведение Юргена в прошлом и соотнести со всеми событиями, что произошли недавно.

«Да, он безбашенный, любит риск, но он не идиот. И Катя далеко не идиотка, она прекрасно знает своего сыночка, иначе бы не доверила ему вообще управлять мехом. Что-то здесь не так. Эти двое что-то скрывают… но что?..»

Тоби не мог перестать думать. Хуже всего то, что Ворон молчал. Они резко остановились около дверного проёма, ведущего на лестничную клетку.

— Ты тоже это слышишь? — резко спросил Ворон.

Всё, что слышал Тоби, это гул собственных мыслей, кричащих на миллион голосов, что его единственный друг — предатель.

«Это всё спектакль, разыгранный Катей. А что если они контролируют монолит? Что если это разработка Комиссии? Они хотят нас напугать? Проводят над нами тестирование? Какой во всем этом смысл? Если Соловей только и ждёт, что мы все здесь передохнем? Ведь для него это шоу… Он сам говорил, что ловит кайф с происходящего…»

— Беркут! — рявкнул Ворон.

Голова начала кружиться, пол будто уходил из-под ног, поэтому Тоби ударился локтем о стену и чуть не упал. Возможно, в бутылке с ликёром был не ликёр — иначе как объяснить, почему ему так резко стало дурно? Кругом обман, никому нельзя доверять…

Ворон схватил его за плечо и притянул к себе. Тоби пошатнулся.

— Нужно возвращаться в мехи, — приказным тоном сообщил Ворон, отчего почему-то захотелось ему врезать. — Срочно. Уровень энтропии повышается.

— Как ты это понял?

— Галлюцинации. У меня их не было, нет и не будет.

«Как уверенно он об этом заявляет, — подумал Тоби, однако опять не торопился высказаться вслух. — Прям противоположность нашего Чижа…»

— А что на счёт Паулины и Соловья?

Ворон на мгновение остановился и, нахмурив брови, ровным тоном констатировал факт:

— Кабина каждого меха вместит только одного человека.

Действительно. Тоби как холодной водой окатило — он вспомнил, почему ему всё время не нравился Ворон.

«И всё-таки я хочу проверить свою теорию…» — решил Тоби и помчался в медпункт.

В одном Ворон оказался прав. Невозможно было не заметить влияние парадокса. Воздух внутри здания стал каким-то затхлым, запахло сыростью. Идти вдоль по коридору становилось труднее, как будто пол был неровный или находился под наклоном. С каждым шагом Тоби терял равновесие, а собственный голос в голове, твердивший, что Юргену нельзя доверять, всё никак не мог заткнуться.

— Соловей! — крикнул Тоби, выбив с ноги дверь.

Паулина, которая в этот момент сидела на стуле возле его койки, подскочила и приложила ладонь к груди. Юрген, сменив удивление на довольную гримасу, сел на край кровати и игриво наклонил голову на бок.

— Чего ты такой возбуждённый, Беркутик? Неужели вместо записей с камер включилась порнуха? Сразу говорю, это не я! — Он невинно развёл руками.

Тоби взял его за шею, так как больше не нашёл, за что ухватиться.

— Я тебя раскусил, — прорычал он. — Я знаю, что ты натворил. Ты знаешь, что тут происходит. Для тебя это как развлечение — наблюдать за всем этим хаосом. Потому что ты всё это и устроил!

Юрген не успел вырваться, как в рожу Тоби ударил увесистый кулак Ворона. Тоби отпустил Юргена и отлетел в сторону, не удержавшись на ногах, снёс с рабочего стола Паулины бумаги и канцелярию.

— Да что ты несёшь, еб*нутый? — проорал Ворон, глаза которого покраснели от гнева. — Что было в той бутылке? — спросил он у Паулины, но та растеряно покачала головой.

Удар пришёлся ровно по скуле, так что даже не повредил челюсть. Щеке и глазу пришлось несладко — жгло, как огнём. Тоби приложил к лицу свою холодную ладонь и, тяжело дыша, приготовился вновь напасть на Юргена, но Ворон схватил его за плечи и удержал.

— Детский сад, — злобно прохрипел Ворон.

— И не говори! — задорно посмеялся Юрген и хлопнул себя по колену. — Так и знал, что Беркутик поедет кукухой после Чижика. Жаль, хороший был пацан.

Он отпрыгнул от койки и позволил Ворону повалить на неё Тоби. Паулина взвизгнула, а Тоби проорал что-то невнятное, но его быстро заткнули, приложив лицом в подушку. Тело ощущалось каким-то чересчур слабым и неуправляемым, хотя они с Вороном были в одной весовой категории. Странно… непонятно… Даже обидно как-то.

Ворон завернул Тоби руки, так что не осталось никакого шанса на сопротивление.

— Ты не шутишь?.. — обратился Ворон к Юргену, всё так же не давая Тоби говорить и видеть что-либо, кроме постельного белья.

— Я никогда не шучу! — гордо заявил Юрген. — Я прикалываюсь. А вообще, правильно сделал, Воронёнок, что надавал ему пиздюлей. Пусть выдохнет и подумает, вспомнит, что произошло последний раз, когда он делал такие громкие заявления по поводу других людей.

Слишком больно. Знал, гад, куда надавить. Тоби попытался что-то пробубнить в своё оправдание, но Ворон держал его крепко.

— Да что у вас, бляха-муха, происходит! — завизжала Паулина и топнула ногой.

Её можно было понять, они каждый поодиночке друг друга терпеть не могли, вряд ли сторонний наблюдатель вытерпит всех троих.

— Вы так… любите Ворона… а он хотел вас бросить, чтобы вы сдохли в парадоксе… — проговорил Тоби, когда Ворон перестал так крепко держать его голову.

— Ага, а ты меня задушить хотел, как понимаю, из-за особой любви? — съязвил Юрген.

Судя по звукам, Паулина достала энтрометр. Интересно, выявит ли он парадокс? Может, вообще зря паниковали? Ворон — не парадоксолог, вполне мог ошибиться…

— Извини, вспылил, — стиснул зубы Тоби.

— Ого! Ладно, прощаю.

— Ребята… — перебила Паулина. — Уровень энтропии действительно подскочил до опасных значений… Что же делать…

Все трое обернулись на неё и замолчали. Когда Ворон окончательно отпустил Тоби, он поднялся с кровати и взял Паулину за запястье.

— Попробуем вместе сесть в мой мех. А ты, Соловей, — покосился он на Юргена, — делай что хочешь.

— Ладненько, пойду захвачу Феникса, — тот развёл руками. — Знаешь, я и раньше мог это сделать, а не сидеть тут. Но кое в чём ты, Беркут, оказался прав. Я не торопился, потому что мне действительно весело за всем этим наблюдать!

Он рассмеялся так мерзко, что Тоби затрясся и сжал руку в кулак, чтобы как-то сдержать очередной порыв гнева. Они правы — он делает поспешные выводы, однако сам Юрген буквально провоцирует и нарывается. Если бы не Паулина, стоявшая между ними, он бы снова полез в драку.

И резко выключился свет.

Со стороны коридора раздался скрип, хотя нельзя было точно определить его источник.

Паулина невнятно пробормотала: «Я же говорила, надо выбираться отсюда, пока не поздно…» или что-то в этом духе. Из-за пронзительного скрежета слова звучали неразборчиво.

— Что за нахер… — Тоби не успел адаптироваться к отсутствию света, как Юрген включил настольную лампу.

— Ну что, в этом тоже меня обвинишь? — ехидно улыбнулся он. — Какую построишь теорию заговора, м?

Тоби проигнорировал его и потянул Паулину за собой в коридор. Пусть делает, что хочет. Плевать уже.

Только подойдя к меху он осознал, что Ворон вместе с Вороном-мехом куда-то исчез. В какой момент это произошло? Загадочный шум никак не прекращался, а события сменялись слишком быстро, отчего сильнее кружилась голова.

— Сколько времени… — мутно спросил он Паулину.

— Я не знаю! — нервно выкрикнула она, затем, порывшись в карманах белого халата и достав наконец телефон, ответила. — Ровно одиннадцать вечера.

«Время опять ускорилось. Либо замедлилось только для нас. Два часа не могли так быстро пролететь. И Соловей не мог так быстро регенерировать. А что если это он что-то творит со временем, а не монолит? Тьма… Прав он, хватит безумных теорий…»

Он стукнул кулаком по корпусу «Беркута». От удара вновь раздался грохот в ушах, который ранее как-то незаметно стих. Реальность всё больше напоминала сон, казалась сюрреалистичной, игнорировать нарушения логики становилось всё сложнее.

«Соловей не мог так быстро восстановиться, даже если учесть фантастическую регенерацию… Нет, я до сих пор в это не могу поверить. И куда исчез Ворон? Откуда этот звук? Проклятый монолит, я будто схожу с ума…»

Тоби решил, что как только выберется из парадокса, извинится перед Чижом. А потом напьётся. Пока он внутри парадокса, нужно действовать.

— Сядешь позади меня! — крикнул он Паулине. — Ты стройная, должны влезть вдвоём!

— Ну спасибо…

Она с удивлением таращилась на него, чему тот совсем не удивился. Тоби открыл кабину меха и сел внутрь, быстро подключил все манипуляторы и позвал Паулину:

— Сзади садись, за спину мою цепляйся!

Он слегка наклонился вперёд. После такого предложения взгляд у несчастной стал совсем безумным.

— Да не бойся ты! — крикнул Тоби, на секунду задумался, затем добавил: — Колено меха используй как подножку, заберёшься! Я помогу!

«Совсем забыл, что она меньше меня в два раза…»

Паулина, дрожа от напряжения, всё-таки воспользовалась советом и залезла по наклонённой металлической птичьей ноге в кабину меха, затем как маленькая девочка по-обезьяньи села на широкую спину Тоби, обнимая ногами торс, а руками плечи. Мехом и так было неудобно управлять, а теперь задача усложнится балластом в виде юной девицы. Что ж…

Тоби закрыл люк в кабину. Жуткие звуки снаружи теперь звучали приглушённо — значит всё-таки это не галлюцинации, это — хорошо. Плохо — потому что грохот предвещает реальную угрозу. Нужно оставаться во всеоружии, поэтому Тоби заранее активировал голографическую панель, циркулярную пилу и две маленькие пушки, которые установил в инженерской вместо резервных инструментов.

Пришлось хорошенько пошевелить мозгами, чтобы разработать план дальнейших действий. Тоби и раньше плохо управлял Беркутом, а теперь с дополнительным грузом, в лёгком алкогольном опьянении и с синяками после лапищ Ворона, каждое движение давалось с огромным усилием. Кинсистема едва слушалась, как будто чувствительность выкрутили на минимум, и, увы, некогда было разбираться с настройками. Оставалось работать с тем, что имеем.

Паулина оказалась совсем не тяжёлой, но ей было максимально неудобно в кабине, рассчитанной на одного пилота. По крайней мере Тоби старался, чтобы она не ударялась, и пытался не придавить её собственной тушкой. Отчасти было бы безопаснее усадить её спереди, но тогда мехом стало бы совсем трудно управлять. Плюс ощущение женского тепла и мягкого тела сзади как-то… расслабляло? Тоби составил список дел, которые должен выполнить, когда выйдет из парадокса, а именно:

1) Извиниться перед Чижом.

2) Напиться до беспамятства.

3) Переспать с кем-нибудь.

План звучал хорошо. От таких идей появлялась воля к жизни. Давно Тоби не испытывал вдохновения и желания жить. Может, всё-таки не так плохо, что он попал в эту ситуацию? Нет, бред. Утешительный самообман. Нет ничего хорошего в их положении.

— Слушай, там что-то есть… — обеспокоенно сообщила Паулина. — Что-то двигается из инженерки…

«Сраная срань…»

Проблема в том, что невозможно было выйти на улицу, не пройдя мимо инженерного отдела. Того треклятого места, где они с Вороном и Юргеном благополучно бросили мех «Соловей». В спешке они оставили и Феникса, и всю вышедшую из строя технику. Они просто закрыли ворота в надежде, что всё рассосётся и обойдётся. Не обошлось…

Впереди в коридоре так же не горел свет, но из-за угла мелькали странные вспышки. Подойдя к инженерному отделу, Тоби увидел огонь. Пламя танцевало вдоль широких стен до самого выхода, который не удавалось разглядеть из-за плотного слоя дыма. Позади нервно выдохнула Паулина, пытаясь как-то успокоиться. Тоби даже не пытался.

— Не волнуйся, — флегматично сказал он. — У мехов есть огнеупорный защитный слой. На случай, если вдруг загоримся… ээ… — Он нажал на кнопку, и сбоку выпала кислородная маска. — Наденешь это…

Глупо, очень глупо. Тоби так и видел перед собой злорадствующую рожу Юргена, который бы упрекнул за безрассудство. Если в мех попадёт угарный газ, то выживёт либо Тоби, либо никто. Паулина всё-таки не может управлять мехом…

«Благородство не всегда идёт рука об руку со здравым смыслом… далеко не всегда. И всё равно я продолжаю это делать. Безумно проявлять бесполезное великодушие. Перед кем я стараюсь возвыситься? Почему я вообще пытаюсь быть хорошим вместо того, чтобы оставаться собой?»

— Я думаю, лучше маску оставить для тебя… — дрожащим голосом сказала Паулина.

— Да, ты права.

Пора перестать притворяться.

Мех неожиданно тряхнуло. Из-за дыма и огня приходилось двигаться вслепую — впрочем, не привыкать. Однако коридор казался длиннее, чем раньше. Возможно, парадокс исказил пространство. Либо система навигации внутри меха дала небольшой сбой — внутри зданий такое бывает, всё-таки мехи рассчитаны на работу в карьере.

— Там, впереди… — взволнованно сообщила Паулина.

Тоби ничего не ответил в этот раз. Кабина пилота больше не изолировала от внешних звуков, поэтому вернулся старый добрый грохот, смешанный с пронзительным бряцаньем и дребезжанием. В этот раз стало очевидно, что это — не галлюцинация и не парадокс. Источник шума вышел из пламени и загородил дорогу к выходу из здания.

Это был Феникс.

«Твою ж мать…»

А что, если это Юрген захватил Феникса и решил отомстить, чисто из природной злобы? Или если Комиссия специально разработала Феникса, чтобы испытать в бою прямо внутри парадокса?

«Бл*дь, отставить идиотские теории, — приказал себе Тоби. — Не в этот раз. Пора уже что-то менять… Даже если это, нах*й, невозможно…»

В этих мыслях не было никакого смысла. Прошлое, будущее, нереальное — всё это отвлекало его от жизни в текущем моменте. В конце концов, кроме настоящего времени у Тоби больше ничего не было. Проблема в том, что в настоящем времени его пыталась уничтожить вышедшая из строя беспилотная машина-убийца.

«Это мы исправим», — решил он и крепче взялся за оба триггера.

Феникс размеренным шагом двигался навстречу Беркуту. Крылья Феникса, состоящие из огромных острейших лезвий, размахом своим закрывали всё пространство коридора, слегка задевая стены и раздувая языки пламени. Несмотря на всю чудовищность картины, мелькнула небольшая искра надежды, что из-за температур корпус вышедшего из-под контроля меха окажется более уязвим к любым повреждениям. Если инженеры, проектировавшие его, не предусмотрели, что Феникс будет буквально гореть в огне…

Тоби активировал нижние пушки, и тут же произвёл очередь из нескольких выстрелов. Феникс резко сгруппировался, закрыв кабину пилота крыльями, будто там действительно мог находиться человек. Конечно, защититься от выстрелов тот не успел, но Тоби не увидел, насколько эффективными они оказались.

«Главное, чтобы он сейчас не активировал свою пушку…»

— Что это за?.. — нервно простонала Паулина.

— Та штука, которая проделала в Соловье… в Юргене, дыру.

— Она может стрелять?!

— Я не знаю. Не загадываю.

«У пушек, которые я установил в инженерке, ограничены заряды. Будем надеяться, что у Феникса выстрелы тоже ограничены. Если это только был не лазер…»

Он дал себе обещание не додумывать лишнего, но, как говорится, готовиться нужно к худшему. Быстрым движением руки Тоби включил на максимум встроенный в мех фонарик. Феникса ослепил ярчайший поток света. Похоже, взбесившимся мехом действительно никто не управляет. Такой свет не выдержал бы даже монолит. Конечно, образно выражаясь.

Феникс вновь расправил механические крылья и загородил путь. Наконец Тоби смог лицезреть результат своих действий — выстрелы всё-таки пробили защитное стекло, закрывавшее кабину пилота. Плохая новость заключалась в том, что пилота всё-таки внутри не было, а значит остановить мех будет не так уж просто. Моментально в голову пришла новая идея.

— Искин! — Тоби активировал голосового помощника, пока слегка бесполезно отстреливался от Феникса.

Слушаю, Беркут.

Сквозь рёв металла отозвался машинный голос.

— В твоей базе есть ключи от меха класса «Феникс»?!

Нет.

— Доступ к базам инженерного отдела?!

Требуется пароль.

— Ааа, — прорычал Беркут, — бесполезная же ты хрень.

Скорее, он ругался на свою голову, так как идея взломать Феникса — как то хотел сделать Юрген — в зачатке была здравая, но на ходу нельзя было её исполнить. Чего уж говорить о написании кода, необходимого для получения прав администратора, если такое вообще возможно. Юрген бы справился, будь он здесь. Стоял бы в стороне и взламывал, пока Тоби отвлекает врага.

Феникс взмахнул крылом, и лезвия пронеслись прямо перед корпусом Беркута. Тоби очень не хотел отступать и уворачиваться — манёвренность никогда не была его сильной стороной. Разум угнетал алкоголь и стресс, а ещё сзади мешалась Паулина. Одно неловкое движение, и он своей огромной тушкой ей все рёбра переломает. Но выбора не оставалось.

Огонь теперь полыхал везде. Беркут оказался буквально окружён пламенем — впереди, сзади, со всех сторон. Сверху падали обуглившиеся куски потолка. Феникс махал лезвиями своего оперения так резко, что мог снести всё на своём пути. При этом двигался Феникс удивительно медленно — наверное, единственное преимущество Беркута заключалось в его скорости, и Тоби никак не мог понять, в чём причина его неповоротливости. Похоже, дело в аэродинамике. Огромные крылья и увесистые пушки сильно замедляют движение, делают мех неповоротливым.

Как, например, из-за бура тяжелее поддавался управлению правый триггер. Сейчас, когда вместо бура была установлена пила, тот двигался чуть легче.

Это позволило Тоби отбить атаку Феникса, когда тот направил лезвие прямо в стекло кабины. Включённая пила не смогла прорубить даже раскалённый металл. Во все стороны полетели искры, скрежет резал по ушам. Паулина сзади взвизгнула, и Тоби понадеялся, что всё-таки не ударил её, когда резко дёрнулся назад. Сейчас было не до неё, к сожалению.

— Искин, — снова обратился он к голосовому помощнику, едва сдерживая тяжёлый напор металлического крыла, — подключись к общей сети исследовательского отдела.

Сделано. Какие будут дальнейшие указания?

Бездушный машинный голос в такой момент звучал как-то особенно издевательски.

— Перечисли все активные мехи в зоне Третьего Корпуса.

Ещё один удар, с другой стороны. Мех Тоби накренился, но выдержал. Лишь слой обшивки отлетел неровной стружкой. Или это опять кусок потолка свалился? В этом хаосе хрен чего разберёшь…

В зоне Третьего Корпуса активны Беркут и Феникс.

Неожиданное тепло разлилось по телу. Тоби сознательно пропустил мимо ушей отсутствие Ворона. ИскИн видит Феникса через сеть исследовательского отдела, а это значит…

— Осторожно! — отчаянно завопила Паулина.

Тоби не мог понять, струится ли по его спине пот, или это были её слёзы.

Ослепительная вспышка последовала в этот раз со стороны Феникса. И если бы Тоби управлял мехом чуть лучше, если бы по счастливой случайности буквально за долю секунды в тот момент не оступился и не упал, то, вероятно, выстрел пробил бы защитное стекло Беркута.

Мех повалился на бок. Тоби стиснул зубы, но не выматерился. Свои последние моральные силы он потратил на то, чтобы приказать ИскИну получить дистанционный доступ к Фениксу. В это время на упавший мех валились кирпичи со стены, которую только что разрушил выстрел.

Загрузка, десять процентов.

— Бл*дь… — выругался Тоби.

Он понял, почему Феникс всё это время был таким медленным. Видимо, из-за пушек. Боевой мех оказался не особо эффективным в сражениях в замкнутом пространстве. Комиссия опять обосралась, ха. Хоть что-то утешает.

Тоби попытался подняться. Привести мех в вертикальное положение, когда на тебя в режиме реального времени летят новые обломки, оказалось, мягко говоря, проблематично. Он смог помочь себе с помощью крана, закреплённого за левым триггером. Как хорошо, что второй инструмент Тоби додумался не менять! Поставь он туда какую-нибудь пушку или вторую пилу, лишился бы своего единственного преимущества — мобильности.

Загрузка, пятьдесят процентов…

— А ты можешь там быстрее как-нибудь?!

Картинка перед глазами плыла. Единственное, в чём Тоби был уверен — следующий выстрел не заставит себя ждать.

Едва Беркут вновь встал на ноги, как Феникс несколько раз ударил крыльями по кабине пилота.

Стекло треснуло.

— Блядьблядьблядь… — протараторил Тоби и крикнул Паулине: — Надевай маску!

— Д-да… — сквозь слёзы ответила она.

Тоби задержал дыхание. Феникс перестал двигаться и атаковать, а это значило только одно — второй выстрел.

Девяносто процентов.

«Ну, давай же…»

Тоби изо всех сил напрягся и рванул прямо в сторону Феникса. Либо они сейчас с Паулиной умрут, либо…

Сто процентов. Доступ получен. Приостанавливаем все запущенные процессы беспилотного орни-мехос класса Феникс.

«Слава бл*дской Комиссии», — подумал Тоби и продолжил бежать.

Он бросил Феникса в огне и, не оглядываясь, рванул на выход. Чуть не упал, пока шёл по ступенькам, и это всё на одном дыхании. Не зря он в школе занимался плаваньем.

Вот только не заметил Тоби одну маленькую деталь, произошедшую за эти считанные мгновения. Огонь горел уже внутри кабины пилота.

«Сука, мы же почти победили…»

Почему он так решил? Пробитое защитное стекло при активном парадоксе означало риск заражения, но почему-то сейчас было всё равно на монолит. Выбравшись на улицу, из огня во тьму холодной осенней ночи, Тоби первым делом открыл люк. Затем он опустил мех на колени и вывалился наружу, прямо на асфальт, а затем перекатился на траву. Не горели фонари, но горело здание Третьего Корпуса.

Паулина выползла из горящего меха следом за Тоби и чуть не подвернула ногу в процессе, но вышла. Пошатывалась, но выглядела целой. Она подошла к Тоби и протянула ладонь.

— Нам нельзя… здесь оставаться… — сказала она.

— Знаю… — ответил Тоби и взял её за руку. Такая тёплая и нежная, даже после всего случившегося. Напоминала Монику.

Интересно, как она там? Жива ли? Почему-то так не хотелось верить, что те трое погибли, хотя такой исход нельзя исключать. Нет. Тоби дал себе обещание, что не будет больше строить бесполезных предположений. «Что ещё предположишь, гений?» — вспомнил он свои же слова. Действительно. В моменте он чаще всего оказывается прав…

Тоби отпустил руку Паулины.

— Иди. Беги к своему парню. Передай ему, что я прошу прощения…

— Но ты же спас меня… — тряслась она.

— Он знает, за что, — ухмыльнулся Тоби.

Внезапно всё тело отдало жуткой болью. Видимо, адреналин, сдерживавший сигналы нервных окончаний, прекратил своё действие, так что теперь Тоби мог ощутить всю прелесть побоев, синяков от ударов и сломанных костей. Он долго откашливался и смотрел, как горит одно из самых важных зданий Комиссии Великого Гегемона.

Паулина всё это время была рядом с ним, как будто что-то мешало ей просто взять и убежать. Что же теперь делать? Тоби понятия не имел. Он смотрел на покрытое дымом небо и удивлялся, куда парадокс дел те приколы с летающими на чёрных нитях объектами. Может, нечто, что управляет монолитом, какой-то неведомый человечеству вселенский разум, понял, что такими фокусами никого здесь не впечатлить. Забавно.

— Паулина… — вдруг обратился Тоби к ней.

Она испуганно посмотрела сверху вниз, и как будто собралась спросить «И что мне теперь делать?»

Если бы он знал ответ!

— Я забыла спросить, как тебя зовут… — неловко сказала она.

— Тоби, от Тобиас.

— Красивое имя…

Разговор становился очень неловким.

— Паулина, скажи… сколько сейчас времени?

Веки тяжелели, глаза сами закрывались, но внезапный вопрос мучительно беспокоил Тоби. Он даже не заметил, что всё это время Паулина тряслась от ужаса. Дрожащими руками из кармана белого халата она достала разбитый мобильный телефон.

— Одиннадцать часов… пятьдесят девять минут… — произнесла она слабым голосом.

— Понятно. Спасибо.

«Значит, скоро полночь», — подумал Тоби, после чего закрыл глаза.

ЛАСТОЧКА. Потеря

Погасли экраны камер видеонаблюдения. Все трое мехводов, находившихся внутри пункта охраны, замерли. Никто из них не осмелился что-либо произнести или сделать хоть какие-то предположения о том, что происходит. Алексис попыталась включить камеры обратно, но технику словно вырвали из розетки — никакой реакции.

— Прекрати, это бесполезно, — остановил её Клаус, положив ладонь на плечо.

Алексис неловко извинилась, хоть это было не нужно.

— Что мы будем делать?.. — спросила Моника.

Этим вопросом задавался каждый из них. Будь с ними Тоби или Соловей, они бы давно решились на какие-то действия, пусть даже бесполезные. Они бы не сидели на месте и не топтались в собственных иллюзиях…

Моника посмотрела на Клауса, и тот резко отвернулся. Не хотелось на него давить, но сейчас он должен был принять роль лидера как самый опытный среди них комиссар. Конечно, он понимал это без лишних намёков.

— Ну, мы не можем оставаться здесь, — вмешалась Алексис. — Придётся идти всем вместе… наверх.

— Ты предлагаешь и дальше искать этого доктора?.. — осторожно уточнила Моника. — А что если монолит просит в жертву не кого-то извне? Что если он ждёт кого-то из нас? Ведь пока мы не встречали других живых людей внутри парадокса…

Клаус сжал губы в тонкую линию и многозначно посмотрел вдаль, в пустой коридор Первого Корпуса. Неужели он всё-таки видел кого-то? Он сказал, что это был парадокс… Логично, что в реальности они, вероятно, остались одни.

Сначала Алексис встретила себя в прошлом, потом Клаус увидел нечто, о чём отказывался рассказывать. И лишь Моника пока не словила никаких «глюков», не получила свою дозу слёз. Она не хотела об этом думать, особенно о том, что она может оказаться следующей жертвой монолита.

— Одно я знаю точно, — мрачно произнёс Клаус, — жертва должна быть принесена.

У Моники по спине пробежал холодок.

— Может, не стоит называть этого человека жертвой?.. — предложила она. — В условиях загадки не было сказано, что с ним станет после…

— Пойдём в отдел к медикам, а там уже решим, — обернулся Клаус в сторону Алексис. — Пожалуйста, отведи нас туда.

— Эм… — Алексис пожала плечами и крепче сжала в ладонях рацию. — Ладно, идёмте за мной.

Мир замер, будто застыл на фотоплёнке. Коридоры Первого Корпуса Комиссии ощущались не столь просторными по сравнению с привычным Третьим Корпусом, но сейчас казались больше из-за пустоты. Пространство словно расширялось, хотя Моника прекрасно понимала, что это — всего лишь иллюзия, вызванная аномальной тишиной и, возможно, парадоксом…

А ведь они не взяли с собой энтрометров, поэтому не могли измерить уровень опасности. Правильно ли они поступили, что бросили мехи? В них, по крайней мере, имелась какая-никакая защита от эн-частиц.

Миновав несколько поворотов коридора, лестничных проёмов и переходов, они наконец-то дошли до место отдела Ксенобиологии. Моника догадалась об этом раньше, чем Алексис объявила: «Мы на месте». Уже в коридоре ощущался специфический больничный запах — как от кварцевых ламп и какой-то химии. Это показалось немного странным, и только в этот момент Моника поймала себя на мысли, что до этого вообще слабо ощущала какие-либо запахи во всём Первом Корпусе. Как будто все отделы распустили и очистили, и только в секторе биологов и медиков до сих пор велись работы.

Может, есть надежда? Моника взяла Алексис за руку и крепко сжала её ладонь. Алексис спокойно улыбнулась — казалось, будто перестала бояться. Её смелость заражала уверенностью.

За одной из дверей горел свет, а сама дверь была чуть приоткрыта.

Все трое переглянулись.

— Это не то помещение, где меня лечили, — полушёпотом подметила Алексис. — Как будто какой-то офис… Я там не была…

— Я думаю, это больше не важно, — парировал Клаус и открыл дверь.

Это оказался обычный офис, только покинутый. Бумаги валялись на полу, мониторы компьютеров были выключены, а стулья хаотично сдвинуты, словно люди уходили в спешке. Лишь свет ламп на потолке тускло освещал помещение.

«Здесь кто-то был недавно», — подумала Моника и прислушалась к окружающим звукам.

Ничего. Не слышно даже шума ветра за окном. Типичный парадокс. Но что-то же привело их сюда! Не хотелось верить, что всё это было зря. Очень не хотелось.

Клаус осторожно перешагнул порог и зашёл в офис, опасливо осматривая обстановку. Тихо, почти на цыпочках, Моника последовала за ним. Атмосфера оставалась напряжённой. От такой тишины всегда ожидаешь, как что-нибудь жуткое выскочит из-за угла, но нет. Офис как офис.

— Здесь, наверное, документировали ход экспериментов… — предположила Алексис, последней зайдя внутрь. — Я не знаю, может, мы найдём здесь что-то полезное для понимания парадокса. Какую-то подсказку.

— К сожалению, это так не работает, — печально вздохнул Клаус. — Мы не в дешёвом фильме, где на каждые кусты найдётся свой рояль. Такие документы чаще всего не распечатывают для отчётности, а хранят на сервере под строжайшей защитой.

— Если Комиссия вообще знала об угрозе Второго Извержения и изучала этот вопрос, — добавила Моника.

— Вероятно, изучала, но я не уверен, что мы сможем что-то так легко найти…

Сложно было с ним не согласиться.

— Да и что мы, собственно, ищем?.. — спросила Алексис. — Никто из нас не имеет малейшего понятия, как устроен парадокс. Как он «мыслит», если так можно сказать. Вот если бы с нами была Эмилия из отдела Парадоксологии…

Клаус резко обернулся на неё.

— Эмилия? — переспросил он. — Вы знакомы?

— Вполне неплохо, — улыбнулась Алексис. — Я, вроде, говорила об этом раньше.

Моника понятия не имела, кто такая Эмилия и даже не догадывалась, почему Клаус так обеспокоился, услышав об этом именно сейчас. Впрочем, неважно. Моника чувствовала себя плохо. Действие утреннего кофе уже давно выветрилось из организма, так что жутко хотелось спать. В такие моменты частенько приходит лёгкое чувство деперсонализации, будто телом управляет кто-то другой, а ты — лишь сторонний наблюдатель. Тяжело было сконцентрироваться на происходящем вокруг.

В какой-то момент Моника перестала вслушиваться в диалог Клауса и Алексис, а слушала невнятную какофонию собственных мыслей. Сердце быстрее забилось от внезапно нахлынувшей волны тревоги. Среди разбросанных по полу офиса бумаг Моника заметила один странный отчёт.

От второго числа первого месяца 1203 года.

Имя: Отто Вернер

Возраст: 20 лет

Раса: 97% юстерианец, 1% солл, 1% акарин, 1% неизвестно (возможна погрешность теста ПЦР)

Социальное положение: верхняя прослойка нижнего класса.

Разрешено: получение реального образования, работа на должностях с доступом не выше уровня В2.

Состояние здоровья: полностью здоров, имеется [ДАННЫЕ ЗАСЕКРЕЧЕНЫ]. На момент тестирования монолитом не заражён (подробности в отчёте «Тестирование эн-показателей подопытного №2841-23»)

Результаты психологического тестирования: коэффициент интеллекта выше среднего, имеются склонности к антисоциальному и деструктивному поведению в анабиозе. Дал согласие на проведение эксперимента добровольно.

Моника не смогла дочитать до конца. Бумага выпала из рук, а сама она отшатнулась назад и ударилась спиной об угол стола. Буквы заплясали перед глазами в хаотичном танце, как будто отпечатались в её сознании, но Моника не могла быть до конца уверена — действительно она увидела это или ей лишь показалось…

«У Клауса и Алексис были странные видения внутри парадокса, возможно, пришла моя очередь… — успокаивала себя она. — Нет-нет-нет, это не может быть правдой…»

— Моника? — позвала её Алексис и снова взяла за руку. — Ты в порядке?

— Не совсем, — честно ответила та.

— Что случилось?

Она помотала головой. Что же делать? Рассказать всю правду, как сделала это Алексис, или сохранить тайну, как Клаус? Вроде, ничего секретного в этом не было — коллеги и так знают про её ситуацию с Отто. И почему-то даже мысль об этом напрягала.

— Там есть бумажки с согласиями, чтобы стать подопытным… — Моника некрасиво сформулировала мысль, но понадеялась, что её поймут.

— Ага, я подписывала такое, — кивнула Алексис.

— В одной из них я увидела согласие от своего молодого человека…

С этими словами она упала на пол и принялась искать среди бумаг ту самую.

— Если это правда, то получается, Комиссия заразила Отто монолитной болезнью… — продолжила рассуждать Моника, пока рылась в бумажках.

Все они были от других людей или вообще не связаны с согласием на эксперимент, а просто имели непонятное содержание, но Моника не сдавалась. Она была уверена, что ей не показалось.

— Ты не знаешь, откуда у него монолитная болезнь? — уточнила Алексис, также присаживаясь на корточки.

Моника вновь помотала головой. Алексис резко остановила её, прикоснувшись к плечу:

— Слушай. Я могу помочь тебе докопаться до правды, когда мы отсюда выберемся. Но сейчас это не то, на что нужно тратить силы. Эта бумажка не излечит твоего любимого. Зато, возможно, те исследования, которые они сделают после… Тот эксперимент, который проводят надо мной… — Она явно не знала, как сформулировать мысль. — В общем, нам надо двигаться дальше. Пока мы в парадоксе — всё бесполезно.

— Да… — Моника подняла голову. — Ты права, абсолютно. Наверное, мне показалось. А если и не показалось, то никак это не поможет… Иногда правду лучше не знать.

В воздухе повисло небольшое напряжение. Странное чувство, которое вызвало у Моники дежавю. Похожее происходило и раньше… Кажется, когда они ещё вшестером находились в бункере, воздух стал на мгновение таким же тяжёлым ровно перед тем, как прорванные трубы устроили им кровавый дождь. Стоило ли сейчас опасаться? Может, всему виной стресс и недосып?

Алексис протянула Монике руку, и та поднялась, настороженно посмотрев на Клауса, который всё это время молчал и вёл себя отстранённо. Он стоял у окна, обеспокоенно приложив к губам кулак.

— О чём задумался? — бодро спросила его Моника, хотя внутри неё бушевал страх, а из головы не выходил тот документ с именем и данными Отто.

— Я думаю, правильно ли мы поступили, что остались на территории Комиссии, а не попытались покинуть город… Ведь мы могли бы…

— Неа, — перебила его Алексис. — Нифига бы это не сработало. Ты не читал историй выживших после Извержения Монолита?

Моника прекрасно помнила эти истории. О событиях двадцатилетней давности в Комиссаруме знал каждый — вся культура и идентичность города строилась на Извержении Монолита. Большинство коренных жителей собственными глазами застали парадокс. Многие после того рокового дня получили травмы или потеряли близких. Невозможно встретить человека, чью семью кошмар обошёл стороной. Однако, даже несмотря на то, что сами события были хорошо изучены, в истории об Извержении Монолита оставалось много белых пятен. До сих пор доподлинно неизвестно, что именно вызвало парадокс. Учёные Юстерии без понятия, как устроен монолит и что именно позволяет ему управлять пространством и временем. Однако внешние события, в духе «человек пошёл туда-то и с ним случилось то-то», были хорошо задокументированы.

— Насколько я знаю, — сказала Моника, — люди, пытавшиеся покинуть зону активности монолита, рано или поздно каким-то образом возвращались обратно. Это назвали «Эффектом трёх сосен», по известной истории о парне, который застрял в парадоксе на несколько дней. Эти дни ощущались как несколько месяцев, в течение которых он бродил по огромному лесу, добывал себе пищу, словом, жил как дикарь. Когда его нашли, выяснилось, что парадокс изменил пространство лишь для него, а для всего остального мира парень просто стоял посреди трёх деревьев на пустыре. Что если и мы тоже, ну… заблудились в трёх соснах? Что если нет Второго Извержения, а нас вот-вот спасут? Тогда нам остаётся только выживать, как тому парню…

— Всегда нужно готовиться к худшему, — уверенно заявил Клаус, напомнив в этот момент Тоби. — Я говорил об этом, но никто меня не слушал. Не будем повторять ошибки нашего руководства.

— Ты охренеть как прав! — улыбнулась Алексис и подняла большой палец вверх.

Её внезапный позитив вселил уверенность и даже как-то… успокоил.

— Есть идеи, где ещё мы можем найти твоего доктора? — спросила Моника у Алексис.

— Можем… пройтись по кабинетам. Или заглянуть в Отдел Парадоксологии… Возможно, если мы встретим Эмилию, наши поиски упростятся.

У них не оставалось другого выбора.

Они осмотрели соседние двери, но ни одна из них не оказалась открыта. Следов присутствия людей не обнаружилось. Атмосфера пустоты угнетала, так что Моника почувствовала лёгкую тошноту и мышечную слабость. Из головы теперь не выходил тот парень, который затерялся в трёх соснах — ей казалось, что они втроём сейчас повторяют его судьбу. Воображение разыгралось, и она начала слышать тихие звуки где-то в конце коридора, из-за чего периодически оглядывалась и сбивала своих спутников с толку. Белый свет лампы вдалеке странно мерцал, а пол под ногами будто вздрогнул, отчего Моника пошатнулась и чуть не упала. Хорошо, что Клаус вовремя её подхватил. На секунду ей показалось, что рядом был не он, а Отто, из-за чего сердце забилось быстрее, а тошнота ещё сильнее подступила к горлу. Почему-то после того документа Моника не могла перестать вспоминать его и думать о том, что именно Комиссия разрушила им обоим жизни.

— Ты в порядке? — вежливо спросил Клаус, поддержав её за плечи. По его голосу слышалось, что сам он в порядке не был.

— Кажется, я что-то слышала, — сказала Моника, когда Алексис снова взяла её за руку.

Все трое замолчали и прислушались к тишине здания. Стены, пол, окна — все молчали. Лишь сверху, с потолка, казалось, доносились какие-то звуки.

— Этажом выше кто-то есть? — предположила Моника.

Её спутники переглянулись.

— Мы можем подняться туда, — сказала Алексис. — Хуже не будет. Над этими лабораториями есть ещё несколько офисов, принадлежащих отделу Ксенобиологии. Может, встретим кого-нибудь из биологов или медиков?

В её голосе не звучало ни капельки надежды, но она пыталась сохранить бодрость духа, чтобы поддержать Монику и Клауса. Всё-таки Алексис — невероятно сильная девушка. Моника постоянно о ней так думала, невольно сравнивая с собой и стыдясь, что потихоньку теряла рассудок в этой атмосфере безысходности. Она искренне не верила, что они могут встретить кого-то живого внутри парадокса. Возможно, им стоило попытаться найти хотя бы парней. Вшестером было как-то спокойнее, чем втроём.

Алексис крепче сжала руку Моники, когда они поднимались по лестнице. Моника заметила трещины и чёрные на белых стенах, пока оглядывалась по сторонам. На ступеньках слегка стёрся камень, сверху проступали чёрные линии. Всегда ли они здесь были? Может, это грязь? Она редко заходила в Первый Корпус, да и обычно пользовалась лифтом, так что не могла оценить, насколько это странно.

— Ты вся дрожишь… — заметила Алексис.

— Всё нормально, я просто устала. И об Отто думаю…

— Твой парень?

Моника кивнула.

— Я не могу перестать думать, что Комиссия виновата в его монолитной болезни. Это… обидно. Очень. Долгое время он был единственным, кто относился ко мне не как к мусору. Моя семья ненавидела меня, родители пили, потом били меня, мне пришлось рано уйти. Искать приют у других людей. У плохих людей…

Они дошли до этажа и остановились.

— Моника… — Алексис прижала её к себе.

— Я доверяла, а меня предавали. Избивали, насиловали, пользовались мной, как вещью. Только Отто увидел во мне девушку. «Два одиноких огонька согрели друг друга», — так он говорил мне, когда был здоров. Теперь он и двух слов связать не может. Болезнь сделала из прекрасного молодого человека, у которого было всё будущее впереди… сделала из него тех, от кого я бежала всю жизнь. Это несправедливо… ужасно несправедли… во…

Ком встал в горле, она почувствовала, что не может больше говорить. Алексис крепче стиснула её в объятиях, отчего почему-то сильнее хотелось плакать. Так же, как тогда Моника хотела отказаться от помощи Тоби, так и сейчас думала, что лучше бы Алексис её отпустила. Не заслуживает она столько внимания.

— Я тебя понимаю. Только я была на месте твоего парня. Больная, беспомощная. У меня была только моя мама, и больше никого на свете. Но теперь, как видишь, я жива. И ты тоже будешь жить. И Отто будет жить. Обещаю, мы выберемся отсюда. Всё будет хорошо! — Алексис искренне улыбнулась. — Это не пустые слова, я сделаю всё, чтобы у вас всё было хорошо. Потому что знай, Моника, ты не одна. Я считаю тебя своей подругой и очень рада, что мы познакомились.

После этого Моника изо всех сил пыталась сдержать слёзы и успокоиться. Хотелось убежать и спрятаться, а потом вернуться с новыми силами и улыбкой на лице, но ситуация не располагала к такому. Пришлось на мгновение пересилить себя.

— Спасибо… — Моника сделала глубокий вдох и выдох. — Простите, что задержала всех и потратила время на нытьё…

— Что ты, всё нормально! — улыбнулась Алексис, мягко отпустив её. — Мы все стрессуем. Всё хорошо.

То, как Клаус настороженно прислушивался к каждому шороху, говорило об обратном. Он молчал и вертел головой, останавливаясь и нервно вздрагивая. Конечно, он всегда был нервным, но сейчас его поведение настораживало.

— Вы тоже чувствуете этот запах? — спросил вдруг он, когда они вышли в очередной длинный коридор.

Интерьеры Первого Корпуса казались такими однообразными, что у Моники возникло ощущение, что они вернулись туда, откуда пришли. Стены везде были пустыми, правда, на этом этаже как будто краска слегка облупилась — виднелись небольшие трещины, как на ступеньках лестницы, по которой они поднимались. Моника решила, что капитальный ремонт проводился не во всех частях здания, так что не стала обращать внимания на каждую неровность. Всё-таки на то он и Первый Корпус — ему уже двадцать лет. Достаточно большой срок, чтобы иметь шрамы.

Но запахов Моника никаких не чувствовала. Впрочем, обоняние у неё не было сильно развито, чтобы привыкнуть к зловонию или чему-то неприятному. Её организм реагировал только на запах алкоголя, и реагировал резким отвращением, тошнотой и порывом страха, перемешанного с яростью и бессилием. Примерно такую реакцию она прочитала на лице Клауса, чему сильно удивилась.

Он сгорбился и нахмурился, напряг мышцы шеи и сжал губы. Взгляд его был направлен в конец коридора, где лампочка мигала реже остальных. Там что-то есть?

Тишина вокруг становилась почти ощутимой физически.

— Да вроде ничем не пахнет, — выдала Алексис, отчего Клаус только сильнее нахмурился, фыркнул и стремительным шагом пошёл вперёд.

Клаус остановился и открыл случайную дверь. От неожиданности Моника вздрогнула — в офисе, куда они зашли, действительно находилась какая-то незнакомая девица в медицинском халате и с чёрными кудрявыми волосами, украшенными белой прядкой. Невысокая, но с женственной фигурой и симпатичным личиком. Судя по реакции Клауса, как раз для него она не была незнакомкой.

— Не может быть…

Он побежал к ней, но резко остановился посреди помещения, как будто одумался.

«Не нравится мне это, — промелькнула мысль в голове Моники. — Как будто сам парадокс привёл его сюда… По крайней мере, в этот раз мы вместе».

— Клаус?.. — девица отвлеклась от складывания колбочек по коробкам, выпрямилась и посмотрела на них с искренним удивлением. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть в Третьем Корпусе с остальными ребятами?

Моника мимолётно осмотрела кабинет. По периметру стояли компьютеры, однако помимо предметов, которые можно было найти в любом офисе, здесь ещё находились стеллажи с какими-то баночками, многочисленные шкафы и странные столики с подсветкой. Большинство из этих вещей Моника видела впервые, поэтому не могла понять их предназначение. Какие-то штуки для учёных, наверное… Единственное, что бросилось в глаза и насторожило — пол, потолок и стены так же были украшены пугающими чёрными линиями. Возможно, ничего страшного, просто здание старое, но…

— Паулина, нам нужно уходить, — сказал Клаус и взял в свои руки маленькую ладошку девицы.

Та недоумённо похлопала глазами.

— Что-то случилось? С утра же всё было нормально…

— Да… Долго объяснять. Возможно, ты видела иную версию реальности… — Клаус тяжело вздохнул.

— Ч-что ты имеешь в виду? Я… Я не понимаю…

В этот момент у Моники зазвенело в ушах. Ей показалось, что трещины на стенах увеличиваются, а пол под ногами слегка дрожит, как при землетрясении. А ведь она никогда не жила там, где могло случиться землетрясение, откуда она могла знать?..

— Просто доверься мне, я тебе всё объясню потом, когда мы окажемся в безопасности, — уверил Клаус. — Обещаю.

— В безопасности? Но разве…

Тряска стала сильнее, и Моника чуть не упала, однако Алексис вовремя её подхватила. Сама она тоже заметно пошатнулась, но успела опереться рукой об угол одного из стеллажей. Банки и склянки на полках задребезжали, так что стало невозможно игнорировать происходящее.

— Я об этом, — мрачно ответил Клаус и приобнял Паулину.

— Спрячемся под стол? — спросила Алексис, заметно занервничав.

— Нет, — сказала Моника. — Нужно покинуть здание.

— Не лучшая идея, если здание разрушится… — предположила Паулина.

— По-моему, оно не просто разрушится, — ответила Моника. — Случится кое-что похуже…

«Мне это не нравится, очень не нравится», — подумала она, но так и не смогла понять, что именно не так.

Дело в том, что ей не понравилась сама Паулина. Казалось, нужно было радоваться, что спустя столько времени они нашли человека, но… Паулина казалась какой-то странной. Неживой, будто иллюзорной. Однако то, как с ней обращался Клаус, доказывало обратное. Вполне себе физический человек, из плоти и крови. Несложно было догадаться, что они с ним в романтических отношениях. Клаус смотрел на Паулину восторженно, как когда-то Отто смотрел на Монику. Это взгляд романтика, безнадёжно влюблённого. Клаус был плохим актёром, чувства свои скрывать не умел.

Но что делать? Высказать свои опасения? Это будет глупо. Для начала стоило проверить, насколько эти догадки имеют смысл.

Пока они уходили, Моника спросила Алексис:

— Ты случайно не знаешь, может ли парадокс принимать форму человека? — Она слегка понизила тон голоса, чтобы ушедшие вперёд Клаус и Паулина не подслушали диалог. — Ну, не иллюзию, а именно физическую… Чтобы её могли увидеть сразу несколько человек.

— Эмилия говорила об этом, — задумалась Алексис. — Есть парадоксы внешние и внутренние. Внутренние изменяют предмет, живое существо или человека изнутри. Штуки типа галлюцинаций внутри парадокса тоже к этому относятся. А есть внешние. Это изменение всего пространства и времени для всех присутствующих внутри парадокса…

— Как же сложно…

— А ещё… — Она напряжённо потёрла переносицу. — Есть монолитные ведьмы. Это типа когда монолит принимает облик человека. Он не отличим от самого человека физически, вот только его сознание… Оно другое…

У Алексис округлились глаза. Они с Моникой посмотрели друг на друга, не задавая вопрос: «Ты думаешь о том же, о чём и я?»

И без того понятно, что они думали примерно об одном. Не является ли Паулина этой самой монолитной ведьмой или каким другим порождением парадокса?

— Н-ну, — вдруг оговорилась Алексис. — Существование монолитных ведьм не доказано. Информацию о них собирали со слов очевидцев, так что это… лишь легенда. Теория… Не знаю… Эмилия исследовала эту тему. Если верить её словам, Комиссия не зафиксировала ни одного случая появления реальной монолитной ведьмы.

— Потому что монолит скрывается? — догадалась Моника.

Почему-то она подумала, что если бы она была разумной формой жизни, способной управлять пространством и временем, при этом материализовавшейся человеком, она бы не стала трубить о себе направо и налево, а интегрировалась бы в общество и манипулировала людьми; возможно, дорвалась бы до власти, попыталась как-то повлиять на мир с помощью своих способностей, ну или что-нибудь в таком духе…

— Не знаю… — честно ответила Алексис. — Эмилия бы рассказала больше, а я…

— А она не говорила, откуда берутся эти ведьмы? — не унималась Моника.

— Самая популярная теория — это монолит в контакте с сильным выбросом энтропии сразу после смерти человека. Отсюда все эти околомистические истории про воскрешение. А, ещё… они называются ведьмами, так как по легенде в эпоху до Первого Гегемона отчаявшиеся молодые люди возвращали к жизни своих возлюбленных девиц и, сами того не осознавая, превращали их в монолитных ведьм…

Пол снова тряхнуло. С нижнего этажа начали доноситься какие-то звуки, поэтому обе девушки умолкли.

Паулина резко остановилась и обернулась к ним.

— Ты сама-то веришь в эти сказки? — грубо спросила она.

Алексис сжала ладонь в кулак. Клаус отпустил Паулину и отшагнул в сторону. Вряд ли он слышал их диалог, но как будто сам всё понял.

— Здесь нет никаких ведьм, — продолжила Паулина… или, скорее, нечто, что приняло облик Паулины, так как голос её изменился, стал резким и искусственным, прямо как у искина в мехе. — Здесь нет и людей, кроме вас. Нет ничего, кроме парадокса.

С этими словами она рассыпалась в чёрный песок. Не осталось ничего на её месте, кроме кучки, напоминавшей пепел после пожара. Моника взвизгнула и отпрыгнула — всё-таки тяжело было убедить себя в том, что перед ней был не живой человек, а порождение парадокса. Клаус, на удивление, отреагировал более спокойно. Он прошептал: «Да бл*дь, когда же всё это уже закончится…» и ударил кулаком о стену.

По зданию волной прокатился гулкий дребезжащий звук, будто стена оказалась не бетонная, а вместо неё стояла металлическая пластина. Моника почувствовала, как что-то маленькое упало ей на голову, а потом заметила, что это с потолка начала сыпаться штукатурка.

«Не надо было доверять парадоксу с самого начала… — подумала Моника. —Получается, здесь действительно нет людей, кроме нас…»

Алексис побледнела, тушь на её глазах слегка расплылась. На её месте Моника бы винила себя в произошедшем — ведь это она настаивала на том, чтобы прийти сюда, чтобы решать загадку напрямую, чтобы найти действительно достойного человека, о котором говорил монолит. Нельзя было винить лишь Алексис — и она, и Клаус, оба согласились на эту авантюру.

Шум послышался с другой стороны коридора. Трещины на стенах начали расти буквально на глазах, так что сложно стало игнорировать их существование. Грохот ударов позади напоминал удары кувалдой, словно кто-то напрямую разрушал здание Комиссии. Моника обернулась, хотя лучше бы не оборачивалась.

Из угла тяжёлой походкой выходили чёрный фигуры, похожие не людей лишь своими силуэтами на фоне унылых белых стен коридора. Эта чернота поглощала любой свет, так что казалось, что силуэты не имели объёма, — знакомая оптическая иллюзия. Настолько тёмными были камни на монолитном карьере перед извержением, а также те ужасные руки…

Все трое мехводов поняли, что это такое. И поняли, что нужно скорее бежать отсюда, обратно в мехи, в которых имелось какое-никакое оружие. Отбиваться буром — хотя бы не голыми руками, уже что-то.

Вниз спускаться пришлось по той же лестнице, по которой они сюда поднялись. Лестничный пролёт разрушался прямо на глазах. Ступеньки крошились и обламывались, некоторые куски падали сверху и пролетали до первого этажа.

«Ладно, — подумала Моника, — будет хуже, если нас схватят те монолитные челики… или если упадёт стена. Не страшно, если мы упадём, тут же всего два этажа до земли. Верно?»

Она испуганно посмотрела на Алексис. Клаус наорал на них обеих:

— Чего встали?! Пошли! Вперёд!

Кажется, в первый раз она увидела его таким… злым?

— Всё будет хорошо, — уверила Алексис и повела Монику вниз по лестнице.

Ноги пошатывались, Моника боялась упасть. Воображение рисовало жуткие картины, как она упадёт, как товарищи её бросят, как останется одна под завалами или того хуже — в объятиях монолита…

— Моника, осторожно! — крикнула Алексис и буквально схватила её, словно маленького ребёнка, на руки.

Алексис повалила Монику на плечо, как мешок с песком. Та испугалась и удивилась нечеловеческой силе подруги, а позже пришло осознание того, что произошло: Моника шла по краю и наступила на разрушающуюся половинку ступеньки. Алексис опустила её на землю, когда они наконец добрались до первого этажа.

Но и в фойе Первого Корпуса их ожидали монолитные фигуры. Происходящее напоминало зомби-апокалипсис, правда, двигались порождения парадокса не особо медленно. Примерно с той же скоростью, что обычные люди. Единственное, что связывало их с зомби, — похоже, у них был коллективный разум, так как двигались они толпой, но интеллектом особым не обладали.

— Они реагируют на нашу энтропию? — предположила Моника.

— Да похрен уже, — огрызнулся Клаус.

— Нет! — сказала Алексис. — Это хорошая теория. Я могу их отвлечь, а вы бегите! Бегите на выход, к мехам!

У них не оставалось времени на болтовню, ровно как и не оставалось возможности хоть как-то остановить Алексис. Прокричав свои последние слова, она бросилась в толпу монолитных фигур, а затем побежала вперёд по коридору. Твари направились за ней, освободив проход.

— Алексис, нет! — отчаянно крикнула Моника.

Клаус больно схватил её за плечо и потянул на выход. Сопротивляться бесполезно. Моника чувствовала себя беспомощной, тряпичной куклой.

— Алексис… — повторила она.

— Она справится, она спортсменка, — успокоил её Клаус, но голос его надломился.

Когда они наконец-то забрались внутрь мехов, Моника вспомнила про рацию, которую стащила с пункта охраны. Включила. Ничего. Только шипение.

Зато из рации внутри мехов донёсся голос Клауса.

— Моника?

— Что?

— Ты можешь подключить электронику? Хотя бы кинетическую систему управления?

Моника ещё даже не пробовала. Она просто забралась в мех и попыталась переварить произошедшее. Клаус оказался прав — как только она начала подключать элементы управления, программа меха дала сбой. Моника попыталась перезагрузить внутренний компьютер, вручную активировала систему, но ничего.

Даже ошибок не выдавал. ИскИн включить тоже не удалось.

Казалось, что могло быть хуже.

— Двенадцать часов… — мрачно произнёс Клаус по радиосвязи.

Судя по его голосу, он уже сдался с активацией меха. Моника же продолжала бесполезно нажимать на кнопки, пытаясь хоть как-то оживить машину. Свой единственный спасательный круг в пучине под названием Парадокс.

— Что двенадцать часов?.. — нервно спросила она.

И вспомнила, не дождавшись ответа, что в полночь завершается день.

Внутри меха выключился свет, и мир за экраном иллюминатора окутала непроглядная чернота.

***

Моника не поняла, что кричала во сне. Грубый голос Отто заставил её вернуться в реальность.

— Чё орёшь? — буркнул он, отобрал большую часть одеяла и отвернулся. — Дай, блин, поспать.

Без одеяла в комнате было холодно. Моника быстро схватила со стула первую попавшуюся одежду и, чуть согревшись, села на край кровати.

Что только что произошло? Неужели увиденное действительно было лишь ночным кошмаром? Нет, Монике никогда не снились столь реалистичные и детальные сны. Скорее всего, время восстановилось. Если верить монолиту, события будут повторяться, пока они не принесут жертву… Повторяться…

Моника взяла телефон и взглянула на время. Пять часов утра. Как раз, когда Отто засыпает. Ей скоро придётся вставать на работу, так что спать бесполезно, тем более после произошедшего. Конечно, оставался вопрос — а произошло ли вообще что-то? Моника посмотрела в календарь…

День повторился. Если это всё-таки был не сон, то через час ей позвонит Катя и заставит приехать в Третий Корпус. И вновь случится Извержение Монолита…

Растерявшись, Моника пробежалась по телефонной книжке. Позвонить ли кому-то из парней? Она колебалась. Пролистала их имена в своих контактах. Беркут, Соловей… Стоило хотя бы написать кому-то из них. А не будет ли это странным? Вдруг, если выяснится, что это всё лишь привиделось, то она разбудит их зазря и опозорится. Но она не хотела ждать целый час, чтобы узнать, повторится ли этот кошмар.

Моника написала Клаусу:

«Привет… Ты не спишь?..»

Он ничего не ответил. Если бы ответил, она бы предложила ему поговорить. Рассказала бы о своём дурацком сне. Клаус бы понял. Единственный, кто понял…

А точно ли единственный?

Моника поняла, что не может найти номер телефона Алексис. Стоп, а записывала ли она его? Они недавно познакомились, точно обменивались номерами. Может, удалила случайно? Или…

Она поползла в социальный сети. Поискала адрес Алексис на корпоративной почте, но ничего не нашла. Может, всему виной то, что она недавно устроилась? Но Ворон устроился вместе с ней, и почта Ворона высветилась в списке.

Резко высветилось сообщение от Клауса. Моника почувствовала облегчение и тяжесть одновременно.

«Не сплю. В такую ночь не поспишь», — ответил он.

Значит, всё-таки произошедшее случилось в реальности. Оставался вопрос — они всё ещё внутри парадокса или парадокс дал им второй шанс? Есть ли способ всё исправить? Нужно сообщить Кате, срочно… Но что-то останавливало.

«Ты не можешь позвонить Алексис? — набрала Моника. — Её нет в моих контактах…»

«В моих тоже, — ответил Клаус. — И боюсь, что ни у кого нет».

— Почему… — прошептала она и заметила, что Отто уже крепко спит. Моника прикусила губу и сжалась в комочек, обняв ноги.

«Даже у Кати?»

«Боюсь, Чибис нет в этой версии реальности».

После этого сообщения Моника отложила в сторону телефон и долго смотрела в стену, пытаясь осознать случившееся. Зубы стучали, то ли от холода, то ли от нервов. Что он имеет в виду? Впервые в жизни ей не хотелось отвечать на этот вопрос, но мысли сами залетали в голову, словно ночной сквозняк, проникавший в их съёмную комнату через щели старого деревянного окна. Алексис нет в этой версии реальности. Алексис умерла там, внутри парадокса. Она пожертвовала собой ради спасения их двоих.

Нет, не может такого быть. Этому должно найтись другое объяснение!

Моника игнорировала звонки Клауса. Конечно, нужно было ему ответить. Возможно, ей стало бы лучше, если бы они поговорили, — перестала бы чувствовать себя такой одинокой и беспомощной.

— Бл*, Мона. Выключи уже свой вибратор! — сквозь сон проворчал Отто.

Она сбросила звонок.

«Может, не ехать в Комиссию… — подумала она. — Может, ну его нафиг… Разбудить Отто, уехать из города…»

Ткань на коленях её штанов была уже мокрой. Моника тихо всхлипывала, глядя на пропущенный звонок от Чижа. Алексис больше нет. Её любимой подруги, прекрасной, доброй, сильной духом девушки… больше нет в этом мире. Она не просто умерла. Она умерла в парадоксе. И, судя по всему, только они с Клаусом помнят о её существовании. Это так… ужасно.

Перед глазами всплыл образ Алексис. Её красивое, спортивное тело, молодое румяное лицо, украшенное ярким чёрным макияжем. Моника вспомнила её последние слова — как Алексис пыталась успокоить её, вселить надежду, что всё будет хорошо. Они были так мало знакомы, но за короткое время она смогла вселить в Монику веру в счастливое будущее. Что они все спасутся, выйдут из парадокса, что Комиссия найдёт лечение для Отто. Моника посмотрела на него. Когда он спал, он был собой. Тем милым парнем, с которым она когда-то познакомилась. Не тем чудовищем, которым он стал из-за болезни.

Снова вспомнились те документы. Неужели Комиссия проводила над ним эксперименты? Если Моника решит не поехать сегодня на карьер, возможно, она спасётся, но так и не узнает всю правду. Сбежать от Комиссии — сохранить свою ужасную жизнь без права на прекрасное будущее. И тогда жертва Алексис будет напрасной. Её слова и обещания будут пустым звуком, глупым воспоминанием.

Телефон вновь завибрировал. На этот раз входящий звонок от Кати.

— Ласточка, приезжай в Третий Корпус, это срочно.

Тишина.

— Ласточка, это приказ Верховной.

Сможет ли она найти в себе силы противостоять не только Комиссии, но и пространственно-временному парадоксу?

— Принято. Скоро буду.

Возможно, выбор уже сделан задолго до того, как были произнесены эти слова.

СОЛОВЕЙ. Инстинкты

***

Паук плетёт из чёрных нитей тончайшее кружево воспоминаний. Маленькие лапки перебирают паутину прошлого, будущего и настоящего, создавая из обрывков реальности новый выдуманный узор. Далёкий, похожий на сон. Эфемерный, непостоянный. Одно неосторожное прикосновение — и нить обрывается. Приходится возвращаться к старым сплетениям, восстанавливать их, а вместе с тем переживать вновь и вновь события, канувшие в небытие забытых дней. И с каждым разом паутина сознания дребезжит по-разному. Ткач судьбы никогда не сможет повторить утраченный узор, ведь у нитей, подобно струнам, есть своя интонация, свой характер. Паук может вернуться к старым переплетениям, но лучше — не трогать.

Нити плачут и визжат истошно.

Паутина сплетается в чёрные полупрозрачные рюши из органзы на элегантном чёрном платье прекрасной молодой фрау, обладательницы тела взрослой женщины и аккуратного личика фарфоровой куклы. С идеально ровной кожей, юным голосом, но длинными седыми волосами и манерами пожилой графини. Весь её образ соткан из противоречий, а сама она кажется нереальной, вызывает страх и восхищение одним своим властным взглядом.

Винсент восторгается ей, поклоняется, как живому божеству. Юрген знает, что никакая Ванесса не богиня. В этом мире нет никаких сущностей, возвышающихся над человечеством.

Т̵о̶л̴ь̴к̸о̶ ̸м̶о̷н̶о̷л̸и̷т̵.̶

Но Ванесса — обычная юстерианка из плоти и крови. Восхищение ей — заразно, а поведение родителей порой передаётся детям и проявляется быстрее генетических заболеваний. Каждый раз, когда Ванесса предлагает Юргену поиграть с ней, он не может отказать.

Она осторожно берёт его, семилетнего мальчика, за маленькую ладонь и ведёт по извилистым гравийным дорожкам загадочного сада. Ванесса внимательно слушает все его истории, пересказ уроков географии и биологии. Когда они переходят по мосту, Юрген замечает в озере карпов и кувшинки чёрных юстерианских лилий. Эти растения водятся только в Комиссаруме, и он с гордостью рассказывает ей про редкие виды водорослей и медуз. Ванесса не перебивает, лишь вежливо задаёт наводящие вопросы, чтобы поддержать беседу.

Юргену кажется, будто этот сад построен специально для него. Ему нравится всё, что он видит. Круглые кустарники самшита, небольшие плоские ступеньки, мосточки, ручьи и крохотные водопады. Глаза разбегаются в этом сказочном месте, но что это? Как он тут оказался?

Ванесса ведёт его к беседке-ротонде с изящными колоннами, поросшими плющом. Там на низкой скамейке, сложив ладони в замок, сидит Винсент. Он заметно нервничает при виде сына, его взгляд блуждает, а нижняя губа дрожит, не решается проронить слово. За его спиной едва заметный чёрный паук плетёт паутину. Юрген крепче сжимает ладонь Ванессы.

— Привет, — говорит Винсент, обращаясь больше к ней, чем к нему.

Юрген не держит на него обиду. Разве можно заставить насильно полюбить? Пусть Винсент не любит его и Катю. Это не плохо и не хорошо, это просто объективная реальность, которую не перекроит даже самый умелый швец.

— Я хотела, чтобы ты лицезрел это, Винсент, — отвечает Ванесса с гордо вздёрнутой головой и опускается на скамейку внутри ротонды с важностью королевы, садящейся на трон.

На маленьком столике перед ними стоит узорчатый баранчик, под которым ожидаешь увидеть чудесный сладкий десерт с диковинными украшениями из лёгкого крема. Но когда Ванесса поднимает крышку вверх, по столику начинает бегать маленькая белая мышка. Ванесса осторожно касается её своей тонкой рукой — мышка замирает и смотрит очарованно, не отводя мордочки.

Дыхание Юргена слабеет, становится холодным. Он знает, чего ждут от него Ванесса и Винсент.

— Когда я закрою мышку, — поясняет Ванесса, — для нас она будет и живой, и мёртвой одновременно. Выбери тот вариант реальности, который ты, Юрген, считаешь наиболее подходящим.

Он вздрагивает и неуверенно кивает. Ванесса накрывает мышь баранчиком.

Винсент наклоняется вперёд и смотрит на Юргена снизу вверх. Взгляд его — странный, но, на удивление, трезвый.

— Ну что, — спрашивает он, — ты выбрал вариант реальности?

Паук, что плетёт на колонне старинной ротонды чёрную, всепоглощающую паутину, переплетает нити будущего. Юрген видит их одновременно, как две шёлковые ткани, выложенные на прилавке. Совершив свой выбор, Юрген уверенно кивает. Ванесса освобождает мышку — та пищит и дёргает длинными усиками, живая и здоровая.

Винсент разочарованно хмурится.

Разве Юрген сделал что-то не так? Почему они выглядят разочарованными? Он ведь уверен, что вариант реальности, где мышка жива — самый подходящий. Юрген не понимает и жалобно смотрит на Ванессу. Её лицо остаётся таким же кукольным: красивым, но безэмоциональным.

— Он сделал свой выбор, — говорит она безразлично.

— Что это за выбор, если ничего не изменилось? — Винсент взмахивает рукой и ударяет по столу, так что мышка от страха прыгает Ванессе в ладони.

Та аккуратно кладёт её на место.

— Он переплёл ткань реальности, — холодно возражает Ванесса. — Но если ты настаиваешь… — Она обратилась к Юргену. — Продемонстрируй нам альтернативный вариант, чтобы убедиться, что изменения свершились, ибо простым смертным не дано лицезреть Вселенную такой, какой ведаем её мы.

С этими словами она вновь прикасается подушечками пальцев к мышке, а затем накрывает её крышкой.

Юрген видит оба предыдущих варианта реальности. Ему страшно, потому что страшно лишать жизни маленькое, невинное существо. Но, кажется, в этот момент он понимает, чего от него хотят взрослые. Вариант, где мышка умирает — непоправимый, в то же время он — самый интересный. Потому что наглядно виден результат. Потому что этот результат отличается от естественного хода вещей, финала, который все ожидают.

Юрген зажмуривается, выбирает тот вариант реальности, плетение которой не починить никакими нитями.

Открыв глаза, он видит лабораторию. Уютная беседка в сказочном саду сменяется на скучный белый стол, возле которого стоит дяденька в белом халате, а рядом с ним — всё тот же Винсент. Ванессы рядом нет, из-за чего становится беспокойно.

На лабораторном столике лежит мёртвая белая мышь. Винсент хлопает Юргена по плечу и жутко улыбается.

— Ты молодец, — говорит он. — Горжусь тобой.

Юрген копирует его улыбку.

***

По утрам в Комиссаруме всегда холодно. На улицах города нет людей, пусто, как после извержения монолита. События, которого не случилось. Пока что.

Долго пришлось ждать первого автобуса. Водитель — усталый старикашка, только заступивший на смену, проворчал: «Комиссары теперь никогда не спят?», на что вошедший в салон не постеснялся съязвить.

— Если комиссары будут много спать, вам придётся заснуть на целую вечность.

Тяжёлой походкой Юрген прошагал в конец пустого автобуса и сел на заднее сиденье. За окном всё ещё было темно, стекло покрывалось ледяной коркой, будто уже пришли зимние заморозки. Наручные часы показывали пять утра. Значит, у него будет время проведать Ванессу. Почти за полчаса до катастрофы, если автобус приедет вовремя. А он приедет — потому что Юрген так хочет.

Однако стучаться в кабинет Верховной Комиссии не пришлось — Ванесса сама появилась рядом, как только он сел. Материализовалась, будто из неоткуда.

— Ты много знаешь о вечности, дитя, поражённое монолитом? — мрачно спросила она, склонив голову.

Ванесса ни на год не состарилась за двадцать лет. Всё такая же нереальная, фарфоровая, с едва слышимым голосом, пронзающим холодную тишину. Она — будто призрак, будто оптическая иллюзия. В своём чёрном платье, почти доходившем до пола, роскошных, идеально вычищенных туфлях, она совсем не вписывалась в атмосферу старого, трясущегося автобуса, что подвозил рабочих Комиссии до Третьего корпуса.

Юрген вздрогнул и на мгновение потерял дар речи — каждый раз рядом с Ванессой в нём что-то ломалось.

— Ты помнишь правила, дитя. Возьми меня за руку и закрой глаза. И тогда ты познаешь вечность.

Она протянула Юргену ладонь. Теперь, спустя столько лет, она казалась такой маленькой и детской по сравнению с его костлявой и грубой кистью. Винсент всегда говорил, что это большая честь — прикасаться к Ванессе, даже находиться рядом с ней. За годы Юрген растерял всё уважение к нему. Но не к Ванессе. Видимо, потому что начал догадываться, что она не простой человек.

Юрген повиновался. Когда он открыл глаза, не существовало больше старого разваливающегося автобуса. Теперь они с Ванессой сидели в той же уютной беседке-ротонде, колонны которой обвивал чернеющий плющ. Это место больше не казалось таким ярким и живым, как в детстве, однако как будто нисколько не изменилось в своей сути. Те же самые сады с самшитом, тропинки, уходящие к бесконечным мостам и извилистым ступенькам, журчащие вдалеке ручьи и водопады. Но не чувствовалось здесь ничего: ни холода, ни дуновений ветра, ни запахов. Даже звуки казались бутафорскими, добавленными в эту сцену, чтобы не свести зрителей с ум

— Давненько меня здесь не было, — усмехнулся Юрген, презрительно оглядывая знакомые пейзажи. — Всегда хотел узнать, что это за место? Особая лаборатория Комиссии? Место действия парадокса? Ваше собственное сознание, фрау Верховная?

— Всё вышеперечисленное, — спокойно ответила Ванесса, заправив прядь длинных белоснежных волос за ухо, а затем аккуратно сложила ладони на коленях. — Предпочитаю называть его «Коллективное Бессознательное». Этот термин я подслушала в одной из вариаций Вселенной. К сожалению, не связанной с нашей Реальностью, так что возможности заглянуть туда у тебя не будет, дитя, поражённое монолитом.

— Хотел бы я выбрать реальность, где вы меня так не зовёте, фрау Верховная.

Юрген цокнул языком и ухмыльнулся. Лицо Ванессы оставалось неподвижным, как у куклы, а взгляд равнодушным, почти мёртвым. Слишком серьёзная, как всегда.

— Время здесь длится вечность, но даже в вечности бессмысленно тратить энтропию на пустую болтовню.

Юрген стиснул зубы и отодвинулся от неё так, чтобы смотреть ровно в глаза, хотя это не помогало. На то она и Верховная, чтобы доминировать в любой беседе.

— Как вы узнали, что я собираюсь с вами поговорить? — спросил он с неподдельным любопытством.

— Я ведаю всем. В пределах моих интересов, разумеется.

— Понятнее не стало.

— Монолит перезапустил реальность, но не изменил энтропию тех, кто подвергся действию парадокса. Прочувствовать вас пятерых не составило особого труда.

— О… уже пятерых?

— Эта версия реальности окажется интереснее тех, которые выбираешь ты. По крайней мере, тебе поведают весьма прелюбопытную информацию в Отделе Генеалогии, когда ты решишь туда заглянуть.

— Отличненько! Обязательно туда сгоняю. — Юрген довольно потёр ладони. — Но-но, фрау Верховная! Вопросиков от этого у меня не убавилось.

Ванесса расправила плечи и посмотрела на него как будто сверху, взглядом, полным презрения.

— А я вызвала тебя на разговор в Вечности не для того, чтобы отвечать на «вопросики».

Юрген выставил ладони перед собой и резко опустил.

— Что ж, воля ваша. Но один-то вопросик хоть можно задать?

Она кивнула.

— Почему вы не остановите Второе Извержение Монолита, если уже знаете о нём? Не можете? Или не хотите?

— Комиссия не всемогущая.

— Но вы всемогущая, фрау Верховная! — он усмехнулся.

Ванесса покачала головой. На столе материализовались две чашки с чаем. Ванесса осторожно взяла одну из них и поднесла к своим бледным губам. Юрген повторил её действие, но резко уронил чашку на землю, а сам вскочил с места.

— Какого хрена?.. — выругался он, глядя на разбитые осколки и разлитый чай. — От неё даже пар не шёл, а горячее, как задница той медсестрички!

Ванесса лишь прибрала край платья и отодвинулась подальше от лужицы.

— Это ответ на твой вопрос, — сказала она. — Я настолько же всемогущая, как безгранична твоя способность контролировать реальность.

Юрген сжал кулак и бешено посмотрел на неё, пытаясь испепелить взглядом. Ванесса же спокойно продолжила попивать чай, будто ей, живой кукле, никогда не горячо и не холодно.

— Вы знаете, что загадал нам монолит?

— Принести в жертву достойного стать равным монолиту человека, — равнодушно ответила Ванесса.

— И как думаете, кто этот человек?

— Не знаю. Возможно, ты.

Юрген почувствовал лёгкую тошноту и сильнее сжал кулаки. Ванесса улыбнулась.

— Ты хочешь, чтобы я за тебя решила заданную тебе загадку?

— Не, так неинтересно, — отмахнулся он.

— Вот и я о том же, — кивнула она и пронзительно посмотрела ему в глаза. — Позволь мне, заражённое дитя, намекнуть, что Комиссия не позволит выйти монолиту из-под контроля. Однако тот факт, что монолит играет с вами, даёт нам уникальную возможность изучить его. Исходя из условий так называемой «загадки», можно получить кое-какие ценные сведения. Например то, что монолит в курсе наших попыток подарить людям возможность управления временем и пространством. Твоё управление реальностью — эрзац способностей монолита. Поэтому мною и был сделан вывод, что в жертву жаждут получить именно тебя.

— Ага, лучше бы действительно вы не решали загадку. Мне не нравится такой расклад.

— Разве жизнь не научила тебя тому, что неприятный вариант — самый интересный?

— Да пошла ты, седая п*зда.

— Как грубо. Хотела бы я выбрать реальность, где ты продолжаешь звать меня фрау Верховной.

— Ты — монолит?

— Благодаря твоему отцу, больше нет. Поэтому я не могу доподлинно ведать мысли и желания монолита. Я — лишь песчинка, сохранившая частицу человечности, дабы служить людям.

— Ах, значит ты — монолитная ведьма?

— Я уже слишком много поведала тебе, заражённое дитя. Считай ответы премией за отлично выполненную работу. А теперь ступай на следующий этап миссии. Приказ — встретиться с монолитом вновь и разрушить цикл.

— Отлично. — Юрген отвернулся. — А если я откажусь исполнять? Не стану искать нужного челика и физически выйду из парадокса?

— Попробуй. Всё-таки здесь ты — тот, кто определяет реальность.

Юрген стиснул зубы и не заметил, как оказался снова в автобусе. Его разбудил водитель, объявив остановку возле Третьего Корпуса. На часах было почти шесть.

Игра началась заново.

***

В этот раз Юрген не опоздал. По собственным расчётам, он должен был прийти раньше остальных.

Ещё в коридоре, подходя к комнате отдыха, где собирались мехводы в прошлый раз, он услышал всхлипы. Ласточка опять прибыла первой. Юрген нашёл её на диване — она сидела, обняв согнутые в колени ноги, и попыталась сдержать слёзы, когда он подошёл к ней. Неожиданно даже для самого себя он осторожно приобнял её за спину. От тела Ласточки передалось приятное тепло, и Юрген ощутил едва заметную щекотку, но сразу же подавил чувства, выбрав ту реальность, где он всё-таки остаётся бездушной скотиной.

— Алексис… — всхлипнула Ласточка.

«Это кто?» — хотел шутливо уколоть Юрген, но остановился. Даже бездушную скотину в себе иногда нужно сдерживать.

— Алексис… — продолжила Ласточка, — она…

— Отставить слёзы. Всей правды мы пока не знаем.

— Её… нет в моих контактах…

Ласточка прокашлялась. Её взгляд стал спокойнее — в нём зародилась небольшая надежда, когда Юрген пояснил:

— Потому что реальность изменилась.

Он отпустил её и пожал плечами, сделав вид, будто ничего не было.

— А ты… откуда знаешь? — недоверчиво спросила она.

— Да так, птичка одна напела, — ответил Юрген и тут же одумался рассказывать про Ванессу. — Да и догадаться не сложно. Если мы всё-таки решили верить Чижу с его монолитом.

Он усмехнулся. Ласточка вытерла слёзы рукавом и серьёзно посмотрела на него.

— Конечно, мы верим ему! — возмущённо выкрикнула она, и её голос сломался. — Ч-что за вопрос!

— Никто, кроме Чижика, не контактировал с монолитом, не видел жутких ошибок, не получал загадок… ну, не считая случая, когда нам с Беркутом немного повезло. Я имею в виду вчера. Которое уже «сегодня». Неважно. Знаешь, даже обидно, как будто Чиж здесь здесь главный герой.

— Почему для тебя так важно быть главным? — спросила Ласточка и потянулась к нему. Пришлось обнять её, чтобы больше не ныла. — Ты хороший человек, Соловей. Ты просто притворяешься плохим. Я вижу, что ты не такой…

— Как ты вообще это определяешь? — ухмыльнулся Юрген и неохотно погладил её по спине.

Он не понимал, приятно ли ему нянчиться с ней или раздражает.

— Какое твоё настоящее имя? — сменила Ласточка тему. — Я не хочу звать тебя Соловей. Вообще не хочу никаких позывных…

— Устав требует называть друг друга по позывным, — недовольно прошипел он.

— Я знаю… ну…

— Это чтобы мы не становились друг другу близки, потому что работа — есть работа. Чтобы не повторилось такого, как с твоей Чибис, чтобы не ревели потом.

— Но ты ведь понял, что речь именно о ней…

Юрген отстранился и закатил глаза, а потом и вовсе встал с дивана и подошёл к окну, скрестив руки на груди. На улице было тихо. Стоял туман. Не столь жуткий, как во время извержения монолита, но реальность дребезжала натянутой нитью. Юрген не видел никаких вариантов выхода из сложившейся ситуации. По крайней мере, Ласточка перестала ныть. Уже хорошо.

Их неловкое молчание прервал скрип открывшейся двери.

В комнату вошёл Ворон. Он, как настоящий ублюдок, проигнорировал зарёванную Ласточку и сразу направился к Юргену.

— Ты говорил с Катей? — шёпотом спросил Ворон, подойдя почти вплотную.

— А нафига? — Юрген скорчил невинную физиономию, будто искренне не понимал зачем.

На самом деле, он просто не хотел её видеть. Приёма Ванессы достаточно. Вот только этим двоим знать о столь личных вещах не положено. Сзади донёсся меланхоличный ответ Ласточки:

— Катя сказала приехать, а когда я приехала, она перестала отвечать…

Она снова сжалась, будто чувствовала себя виноватой, что вмешалась в разговор.

— Ласточка, милая, не грусти! — улыбнулся во все зубы Юрген. — Этот Воронёнок вообще никакого чувства такта не имеет!

— А выбитый зуб ты регенерировать не можешь? — нахмурился тот.

— Мне так нравится. Знаешь, сигарету во рту держать удобнее. Кстати, есть?

— Не курю.

— Очень жаль!

— Вы связывались с остальными? — обратился Ворон к Ласточке.

— Я звонила Клаусу… — Она посмотрела на Юргена и исправилась: — То есть, Чижу… Он ничего не сказал. Только то, что Алексис больше нет в наших контактах… Когда мы разделились и остались с ней и Клаусом, она… — Ласточка сделала глубокий вдох. — Соловей говорит, что парадокс изменил реальность. Если честно, я не хочу верить, что она умерла там, внутри парадокса.

На лице Ворона читалось: «Ну, это возможно», и Юрген не смог сдержать радостную улыбку. Жаль, никто не решился озвучить свои мысли. Ворон отошёл в противоположный угол и опять замолчал. Как же раздражает! Вечно уходит куда-то и набирает в рот воды, будто строит коварные планы, а коэффициент полезного действия — как у мусора в корзине.

— Да… — вдруг вспомнила Ласточка, — нам же ещё нужно будет рассказать друг другу… что мы видели, когда разделились.

Ворон спокойно кивнул ей, затем спросил закатившего глаза Юргена:

— Ты звонил Беркуту?

— Надеюсь, Беркутик повесился, — язвительно прошипел он и достал мобильный телефон. — Что вы так смотрите? Да не повесится он, слишком правильный для этого.

Не успел он набрать номер Беркута, как тот вошёл в комнату отдыха.

— О, вспомнишь солнышко — вот и лучик! — сказал Юрген и дружески протянул руку. Беркут не пожал и прошёл мимо. — А чего такой обидчивый?

— Я только что пережил некоторое дерьмо, — рявкнул он и сел рядом с Ласточкой, приобняв её за плечо. — Рад, что ты цела, Моника.

— У-у, как это мило, — присвистнул Юрген, а сам почувствовал неприятное жжение в груди, будто… ревновал? — Мы-то тут как раз собирались обсудить, что произошло, когда мы разделились.

— Всё-таки нужно дождаться Клауса… — прошептала Ласточка, прижавшись к Беркуту.

— Ты уверена, что он придёт?

Ласточка закрыла глаза.

— Ты долб*ёб, Соловей, — злобно прокомментировал Беркут.

Внутри Юргена кипела злость. Он уже чувствовал боль в спине и челюсти от того, как сдерживал порыв взорваться и ответить на выпад в свою сторону. Этот сукин сын не знает, что это он, Юрген, только что успокоил Ласточку. Сраный Беркут не знает, как много Юрген сделал для того, чтобы они все продержались до полуночи. Да если бы не он…

Чиж взял трубку. Юрген включил громкую связь и пропел:

— Эй, Чижик, не прилетишь сегодня? У нас тут Второе Извержение монолита намечается!

Своим излишним позитивом Юрген подпортил настроением всем присутствующим. Это хорошо.

— Н-нет… — неуверенно ответил Чиж. — Я не могу.

— В смысле не можешь? — состроил из себя дурачка Юрген.

— Не могу… П-простите. Я слишком слабый человек для этого…

— Слабый — не слабый, контракт-то с Комиссией у тебя подписан.

— Я выплачу неустойку. Всё до юстерианской марки. За годы работы здесь я скопил… Мне… всё равно деньги не нужны…

— Ты бы видел сейчас, какую рожу скорчил Беркутик на твои слова!

Беркут действительно нахмурился, и Юрген прекрасно понимал, что не деньги разозлили того.

— Простите. Правда… мне очень жаль. Этот день… без меня…

И он положил трубку.

Юрген бросил телефон в карман штанов и развёл руками.

— Ну, — сказал он, — без него, так без него. В принципе, меня и так раздражало его нытьё.

— Значит, мне самой придётся рассказать нашу историю… — мрачно прошептала Ласточка.

Юрген посмотрел на часы.

— У нас есть время.

***

Они закончили разговор ровно в шесть утра. Точно в тот момент, когда к ним вошла Катя.

За ней следом мелькнула незнакомая красноволосая девка с выбритыми висками и пирсингом на губе. Девка была одета как бунтующий подросток, и Юрген не обратил бы на неё никакого внимания, — подумаешь, очередная Катина слуга, — если бы та не пробуравила его презрительным взглядом. Он оскалился, на что в ответ девка показала кончик языка и демонстративно отвернулась. Очередная сука Ванессы, не иначе.

Стремительно, в своей фирменной манере и ничего не объясняя, Катя вышла в центр комнаты и объявила:

— Ситуация следующая. Сегодня в полночь Верховная доложила об Извержении Монолита. Вы, четверо, уже стали его свидетелями, так что не буду тратить время на объяснения. Сразу к делу. Инженерный отдел модифицировал ваши орни-мехос. Ваша задача на сегодняшнюю миссию — убрать всё, что вы увидите на карьере. Вместо того, чтобы тащить на поверхность аномальные объекты, вы должны будете их уничтожать прямо там, внизу. Все до единого, пока не последует нового приказа. Вопросы?

— У меня есть вопрос, — дерзнул Беркут, приподнял ладонь вверх и медленно встал с места. — Как мы уничтожим монолит, если его физически невозможно уничтожить?

— Я сказала — инженерный отдел позаботился об модификации ваших мехов. Все вопросы к нему, птенчики. — Катя окинула взглядом комнату и, увидев, как все присутствующие поникли, подтолкнула красноволосую девку вперёд. — Лидером на эту миссию назначается Феникс. При потери связи с командным пунктом — слушаемся её приказов.

Девка-бунтарка прокуренным голосом сказала что-то типа «дароу» и лениво помахала им всем, однако её злобный взгляд продолжал цепляться за Юргена. Ворон, Беркут и Ласточка переглянулись в откровенном замешательстве. Катя вела себя так, будто новая девка, Феникс, работает с ними уже давно. Невидимый чёрный паук за её спиной плёл паутину судьбы и не давал Юргену вмешиваться. Способность выбирать реальность никогда не работала на прошлое и очень плохо работала на будущее, так что тот оказался бессилен. Когда Катя развернулась, Юрген резко остановил её и заорал:

— Какого хера?! Это я должен быть лидером! Я должен был пилотировать Феникса! С хрена ли мне об этом вообще ничего не сказали?!

Катя поправила повязку на глазу и сурово процедила:

— Приказ Верховной.

Юрген быстро прошептал ей на ухо:

— Я только что с ней говорил. Верховная намекнула, что я могу делать всё, что захочу.

— Значит ты так и не научился интерпретировать приказы Верховной, — сухо ответила Катя. — Это для твоего же блага, мой птенчик.

Последние два слова она произнесла как-то… по-особенному. Как-то неприятно. Она обращалась «мои птенчики» ко всем мехводам, но в этих словах не чувствовалось никакого личного отношения.

Катя сбила его с толку. Юрген не мог понять, как она к нему относится. Всю жизнь он считал, что Катя ревнует его к Винсенту и Ванессе, и не безосновательно. Она злилась каждый раз, когда его забирали на эксперименты. Было обидно от этих скандалов. На экспериментах Юргена ценили, его хвалили, радовались его успехам. Он начинал отличаться от других людей, становился важным, получал власть и заслуженное признание. Катя никогда не хвалила его и не проявляла особого тепла, поэтому он расценивал эти истерики просто как зависть. Но, может, она никогда не завидовала? Что если она просто любила его, без каких-либо дополнительных условий, но никак не умела проявлять свою любовь? Если подумать, Катя никогда не требовала от Юргена быть лучшим во всём, она ничего с него не требовала, в отличие от Винсента и Ванессы. В конце концов, некоторые люди просто не могут быть хорошими родителями по своей природе, но это не отменяет факта, что мать всю жизнь была рядом с ним, и ей явно не всё равно…

«Бред какой-то… почему я об этом думаю?»

Юрген дал Кате уйти.

— Ну, чё, пацаны и пацанесса, — громогласно обратила на себя внимание Феникс. — Одной меня хватит, чтобы заменить тех двоих.

— Я-я не уверена, но рада знакомству… в любом случае! — Ласточка мило улыбнулась. Как всегда.

— Ладно. В общем-то без разницы, — сказал Беркут. — Покончим с этим побыстрее.

Ворон лишь многозначно хмыкнул.

— Эй, дамочка, — возмутился Юрген. — Клювик-то высоко не задирай. Я, конечно, всё понимаю, тут всегда слушаются тех, у кого сиськи больше, но по-…

Феникс резко схватила и выкрутила его руку за спину. Хват оказался невероятно крепким. Юрген вспомнил, какой ощущалась сила Ворона или Беркута: какая-то худая девка оказалась мощнее двух высоких и накачанных мужиков вместе взятых! Унижение от случившегося и паника сменилась осознанием: «Она не человек…»

— Ты слишком палишься, дорогуша, — фыркнул Юрген, за что был таким же нечеловеческим толчком откинут на пол. Он едва смог удержать равновесие, чтобы не упасть.

— Говори, что хочешь. — Феникс закинула руки за голову. — Мне плевать. Могу и тебя заменить, если придётся. Катя немного расстроится, но я-то подчиняюсь Верховной.

Юрген оскалился и, не выпрямляясь в спине, посмотрел на неё, как шакал смотрит на добычу. Сучка на его жест только усмехнулась, чем ещё больше раззадорила.

— Может, не будем тратить на это время, а пойдём уже выполнять миссию? — сурово произнёс Ворон. — Приказ есть приказ.

С этими словами он пошёл прочь.

Ласточка и Беркут вновь переглянулись.

— Я… — вдруг произнесла она. — Не знаю… Это звучит очень опасно. Что если мы не сможем?

— Деточка, — вмешалась Феникс, — здесь нет понятия «не сможем». Вы, ребята, подписали контракт с Комиссией. Что вы хотели?

«Так почему Ванесса не пошлёт таких кукол, как ты? — подумал Юрген. — Может, монолитной ведьме интересно наблюдать за тем, как страдают живые люди? Интересненько получается».

Он рассмеялся, схватившись за живот.

— Побей его хорошенько, — сказал ей Беркут. — Ему мало п*здюлей в прошлый раз прилетело.

— О-о-о, это я с радостью! — улыбнулась Феникс и ударила Юргена в бок ногой, так что тот всё-таки повалился на пол, но продолжал истерично ржать.

Всё та же нечеловеческая боль. Едва удавалось смягчить её выбором вариантов реальности. Обидно, но даже как-то приятно. Он почувствовал небольшое возбуждение после последней атаки.

— Давай, давай, — дразнил её Юрген. — Ещё один удар твоего маленького кулачка, и у меня встанет!

Феникс небрежно пнула его. Опять боль, которую вряд ли бы смогла причинить столь хрупкая женщина. Монолитная сука, уху! Он её вычислил, вычислил! От этого стало ещё веселее.

— Может, хватит… — осторожно предложила Ласточка, едва перебив его непрекращающийся смех.

— Он ёб*утый, — заключил Беркут и взял её за руку. — Идём отсюда. Пусть сам разберётся в своих новых фетишах.

— Д-да… наверное, просто нужно успокоиться… всем нам… — Ласточка криво улыбнулась.

Феникс скрестила руки.

— Слушай, — обратился к ней Беркут. — А это не ты в тот раз пилотировала мех Феникс? Ну, когда…

— Не, — перебила Феникс. — Без понятия. Меня в той реальности не существовало.

***

Юрген никак не мог успокоиться и смириться с тем, что к ним присоединилась какая-то нахальная бабища. Конечно, Чиж и Чибис ему не нравились, но они хотя бы были людьми, настоящими людьми, а не посланными Ванессой сущностями. Однако бессмысленно было кричать, что Феникс — не человек. Это так же абсурдно, как выкрики Чижа о какой-то загадочной ошибке внутри программного обеспечения меха. Неважно, насколько это правдиво и очевидно. Никто ему всё равно не поверит.

Происходящее казалось ещё более сюрреалистичным, чем любые фокусы парадокса, вроде гигантских пауков, подземных рук, кровавых дождей и восстания машин. Всё казалось каким-то… неправильным. Это замечал не только Юрген. Когда они дошли до ангара с мехами, Ласточка решила прервать напряжённое молчание.

— И что мы будем делать? — спросила она, обращаясь, скорее, к парням, чем к Феникс. — Опять кинемся в парадокс? Это же опасно! Разве не стоит придумать какую-нибудь стратегию?

Юрген даже не остановился. Наивность несчастной Ласточки не так сильно веселила его, как тот факт, что на его Соловье теперь стояла боевая модификация. Он выглядел даже круче, чем с пушками, которые он поставил в инженерном отделе во время парадокса! Руки чесались испытать всё это добро.

— А у тебя есть предложения? — обернулся в её сторону Беркут, а затем посмотрел на Ворона.

— Мы не можем составить адекватную стратегию, так как у нас слишком мало данных, — невозмутимо ответил тот. — Сейчас моя задача — наблюдать и собирать информацию. Больше ничего я не могу сделать.

И с этими словами он сел в меха и закрыл кокпит.

— Но это же неправильно… — повторила Ласточка, как-то испуганно глядя на пушку, которая теперь красовалась в её чёрно-белом мехе вместо ковша.

Беркут ничего не сказал. Да и что он мог предложить? Он — раб Комиссии, будет покорно выполнять приказы, пока ему за это платят. Если она хотела найти единомышленника, искала бы того труса Чижа. Видимо, слабаки не во вкусе малышки Ласточки. Вот только она ещё не поняла, что Беркут — тоже слабак. Слабак иного характера.

— Правильно-шмавельно, — передразнила её Феникс. — Есть слово «приказ». Может, слышала? Нет — вали подальше.

— Эй… это было грубо… — Ласточка стиснула зубы и залезла в свой мех.

Юргену стало даже слегка обидно. У него не просто отобрали роль лидера, но ещё и роль главной сволочи. Знать бы, как поставить Феникс на место... Или, быть может, всё рассосётся само, когда они зайдут в парадокс? Интересно, как парадокс отреагирует на штуки, наподобие искусственных людей? Может, поэтому Ванесса не заменила их всех своими слугами, несмотря на то, что те — более сильные и живучие. Учитывая, что у Феникса, предположительно, есть режим автопилота, возможно, как раз и делался расчёт на то, что красноволосая девка рано или поздно их покинет. Как же ему не терпелось увидеть продолжение шоу!

Он сел внутрь меха. Процедура стандартная — сначала закрепил себя в кресле с помощью ремней безопасности, затем подключил нижнюю часть тела к кинетической системе управления. Загорелся огонёк на приборной панели, обозначающий, что датчики подсоединены корректно. Юрген вручную включил все системы и только после этого активировал радиосвязь, а заодно взглянул на своих товарищей через иллюминатор с анти-энтропийным стеклом.

Они все находились в одном ангаре, но только изнутри Соловья он понял, как сильно Феникс выделяется на их фоне — этот внушительный мех с яркой ливреей выглядел в два раза больше всех остальных. Тут же уколола зависть: Юрген оставался уверен, что это именно он должен был управлять Фениксом, а не какая-то охреневшая баба. Тем более слуга Ванессы…

— Значит, все в сборе, — не дожидаясь ответа заключила она. — Ну, что, птенчики, выдвигаемся клевать зерно! Сегодня я буду вашей мамой-уткой.

Феникс рассмеялась. Юрген фыркнул, не выключая радио, однако ничего язвительного в ответ не сказал. Беркут подметил эту странность.

— Что-то ты, Соловей, подозрительно молчишь. Испугался лезвий? Или думаешь, Феникс ещё раз сделает тебе пробитие? — он крайне довольно усмехнулся.

— Поверь, Беркутик, в отличие от тебя, я-то уж могу делать всё, что пожелаю. И если я хочу подчиняться милой даме — я буду ей подчиняться.

— Ну ты-то знаешь, я подчиняюсь только твоей мамаше, — ехидно подколол Беркут.

Самому стало противно от своих слов. Юрген сглотнул слюну и вцепился в рычаги управления мехом. Соловей… сильно изменился. Сложно было поверить, что это всего лишь перенастроенная за ночь модификация того же самого меха. Как будто сам мех стал другим, хотя в общем-то это было не особо важно.

Тяжёлым шагом мехи вышли из ангара. На улице всё так же стоял туман. Всепоглощающую тишину нарушали удары металла о землю, а пустоту окружающей атмосферы разбавляли облака плотной пыли, поднимающиеся из-под механических ног.

— Ребят, а вам не кажется, что управление мехом как-то изменилось? — спросила Ласточка, пока они направлялись в сторону карьера.

Юрген, который тоже это заметил, не захотел отвечать. Управлять мехом стало тяжелее, ноги будто что-то сковывало. Тут и новичку понятно, что модификация вроде смены оружия не должна приводить к таким изменениям.

— Сказано же было, над ними поработала инженерка, — огрызнулась Феникс.

— А ты ведь в курсе, что мы уже видели секретные разработки инженерного отдела, — подтрунил Юрген. — Конечно, не все, но… По-моему, нам просто подсунули других мехов. Уж своего-то Соловья я знаю, как родного!

— А ты говорил, что всегда мечтал управлять Вороном, — заметил Беркут.

— Одно другому не мешает.

— Ну и какая в жопу разница? — сказала Феникс.

Действительно. Разницы никакой. Но… как они могут доверять Комиссии после того, как без предупреждения подсунули им мех без анти-энтропийной защиты? Права всё-таки Ласточка — сейчас они просто-напросто играют с огнём. Комиссии нельзя доверять. Но, с другой стороны, какая разница? Самый неприятный исход всегда самый интересный.

— Разве это не весело? — сказал Юрген, пока они шли. — Мы не просто зрители фееричного шоу, на наших глазах творится история!

— Ты это сейчас к чему? — спросил Беркут.

— К тому, что… Вот, смотри, пока мы идём, у нас есть время составить план. Но мы не можем ничего сделать — только подчиняться! Это так… возбуждает…

— Твои фетиши становятся всё страннее с каждым разом.

— Неужели тебя не радует неизвестность, Беркутик? Это же такое удовольствие… не знать, что стоит за твоим выбором, а то и вовсе не иметь возможности на что-либо повл…

Его прервал оглушающий выстрел. Сложно было с ходу понять, что произошло: Юрген увидел лишь яркую вспышку откуда-то спереди. Взрыв поднял в воздух волну пыли, которая градом осыпалась на корпус Соловья. Когда дым рассеялся и грязь осела, стал виден источник атаки. Феникс не скрыла себя, демонстративно выставив вперёд правую пушку своего боевого меха, от которой в небо поднимался танцующий серый след.

— Сраная сука! — крикнул Юрген и ударил двумя кулаками по приборной панели, так что активировался искин с голографическим экраном, а сам мех чуть не подпрыгнул вместе с пилотом.

— А чтоб ты больше не выёб*вался, милый! — язвительно ответила Феникс. — В следующий раз попаду по тебе, птенчик.

— П*зда тебе тогда!

— Ой, напугал. Как будто не помнишь, чего тебе стоила прошлая наша стычка! — Феникс истерично засмеялась.

Все вокруг замерли. Юрген был уверен — в этот момент и Ворон, и Беркут подумали то же самое, что и он.

«Сраная, сраная сука. Я не верю, что ты тогда пилотировала Феникса. Нет-нет-нет, ты лжёшь, нагло лжёшь. Хрен знает, когда ты вообще появилась. Может, только сегодня тебя Ванесса и создала? Смотри у меня, гнида. Я найду твоё уязвимое место. Обязательно найду. Но только не сейчас. Нет, только не сейчас…»

Он стиснул зубы, слушая её ржач. Когда бабища успокоилась, Юрген крепко схватился за джойстики, представляя, что сжимает в обеих руках шею этой бесстыдной сущности под позывным Феникс.

— Кажется, вы забываете, что у нас есть приказ, — равнодушно прокомментировал Ворон. — Возвращаемся к миссии.

И они все послушно последовали дальше к карьеру. Юрген никак не мог охладить кровь в жилах. Он хотел рвать и метать, и теперь гнев его переключился на Ворона.

«Проклятый вояка! Человек ли ты, Воронёнок? Может, очередная сущность? Искин? Ха, бред! Просто помешанный на своей цели псих. Но какова твоя цель, малыш? Отомстить за любимую? Узнать, что такое парадокс? Может, ты и есть тот человечек, которого ждёт монолит в своих объятиях? О-о-о…»

Когда они наконец подошли к самому карьеру, Юрген почувствовал непреодолимое желание столкнуть Ворона, чтобы тот полетел прямо на самое дно. Он едва смог сдержаться.

На приборной панели загорелся маленький синий огонёк. Когда-то давно они с Беркутом договорились, что если захотят побеседовать лично, то будут использовать отдельную волну. Юрген очень удивился, что Беркут вспомнил об этом именно сейчас, но всё равно перенастроил рацию.

«Сказать ли ему, что нас могут подслушивать разные сущности?..»

Юрген промолчал.

— Здорóво, — сказал Беркут. — Не хотел использовать основной канал, потому что мне не нравится эта Феникс.

Юрген снова чуть не запрыгал от радости, но его сдержали ремни кинетической системы управления.

— О, брат, ты тоже понял? — восторженно спросил он Беркута.

— Не совсем понимаю, о чём ты, но у меня есть некоторые догадки. Для начала — почему мы вообще решили, что парадокс ПЕРЕЗАПУСТИЛ день? Что, если мы до сих пор находимся в том же парадоксе, а он подкидывает нам испытания вроде глюков. Когда я бежал из разрушающегося Третьего Корпуса, я думал, что спас медсестру. Но сейчас мне кажется, что та медсестра не была человеком. Как и эта взявшаяся из неоткуда Феникс. Теперь мне кажется, что прав был Чиж. Не только когда предупреждал нас об опасности. Он прав, что не нужно идти на карьер. Это всего лишь мои мысли, но… что ты думаешь по этому поводу? Что ты знаешь о парадоксе? Я не хотел на тебя давить, мол, якобы ты знаешь больше, потому что твои родители пережили первое извержение внутри парадокса, но всё же…

— О-о-о… О!!! — Юрген не мог ничего сказать. Он не знал, как сдержать свой восторг. — Я говорил тебе, как обожаю тебя?

— Не говори, что…

Он не успел закончить, так как связь прервалась. В кабине Соловья погас свет. Резко включилась голографическая панель, на которой высветилась надпись:

Кошмар будет повторяться, пока мы не получим человека,

Способного достичь нашей силы.

Восстановилась связь с Беркутом.

— Ты тоже это видишь? — спросил он.

— Да, и мне п*здец это нравится!

В отражении иллюминатора он увидел свою маниакальную улыбку.

ЧИЖ. Абреакция

Туман навевает ужас на жителей Комиссарума. Он пробуждает воспоминания об инциденте, случившемся двадцать лет назад. В силу юного возраста Клаус едва помнит тот день, однако разум на вечность запечатлел в сознании невыносимый страх перед хтонической чёрной дымкой, прозванной так, потому что поднимается она откуда-то из-под земли и, словно пожар, поглощает всё видимое и невидимое пространство. Город утопает во тьме, таинственной и непреодолимой. Во тьме, которая не даёт ничего обнадёживающего, только трепет и болезненное ожидание окончания кошмара. Помнится лишь густая бесцветная мгла и слабый свет старинных фонарей, что служат единственным ориентиром и маяком в бездонном море чёрного тумана. Прохожие, находящиеся во время извержения монолита на улице, слетаются к фонарям, как безумные мотыльки. Несчастные стоят, подняв головы на тусклый огонь, ждут, пока время вновь продолжит ход. Фонари в Комиссаруме давно не газовые: где-то неподалёку жужжит трансформаторная будка — и только её зловещий шум прерывает мёртвую тишину.

Жалкие мгновения кажутся зыбучей пучиной. Реальность становится вязкой, как патока, незримой, как радиоактивные лучи. Она перестаёт быть значимой, а в памяти остаётся лишь тусклый свет фонаря.

Второй раз Клаус встречается с туманом ровно спустя десять лет после извержения. Не с монолитным туманом, а обычным, какой бывает при резких перепадах температур. Поздним летом и ранней осенью такое явление не редкость в северных широтах Юстерии, однако даже подобная мелочь кажется предвестником беды. В чёрном тумане погибли родители. В обычном тумане не стало бабушки. Клаус больше никого не собирается терять, особенно самого себя. Тогда он решает, что разорвёт в клочья это суеверие.

Тогда он ещё не переставал быть оптимистом.

— Надеюсь, мне сегодня не придётся запирать дверь… — задумчиво говорит он, глядя в окно на далёкий свет фонаря.

— Ну я ведь обещал тебе, что далеко не уйду, — сиплым голосом отвечает Томас, смирно сидевший на пошатывающемся стуле и послушно сложивший ладони на коленях. — Посмотри, что на улице!

Он не хочет смотреть в окно. В том густом тумане можно ориентироваться лишь по слуху. В их комнатушке тонкие стены, так что слышен каждый шаг соседей, проживающих этажом выше, слышен лай собаки во дворе, а из коридора доносится бесконечное бормотание сумасшедшей соседки. Но всё это неважно — звуки ощущаются декорацией, предметы — бутафорией, а всё происходящее — очень плохим спектаклем.

Клаус резко разворачивается к Томасу и прищуривается. В комнате не горят лампы, — платить за электричество двум подросткам-сиротам не по карману, — но даже утренний мрак не может скрыть бледное лицо брата, со впалыми щёками и большими синяками под глазами. Этот полуживой скелет едва напоминает когда-то энергичного и улыбчивого мальчишку. Чем дольше Клаус смотрит на него, тем меньше доверяет его словам.

— Да не думай обо мне вообще! — отмахивается Томас и отъезжает назад на скрипучем стуле. — Лучше повтори текст. Вдруг тебя всё-таки не возьмут.

— Меня возьмут, — оскаливается Клаус, сам от себя такого не ожидая. — Я сделаю всё, чтобы меня взяли.

— Только не злись, — трясёт ладонями Томас. — Я ж как лучше хочу, чтобы ты не отвлекался на лишнее.

— Ты не лишнее, ты — моя единственная семья, — серьёзно парирует Клаус и вновь отворачивается. Слишком больно смотреть. — Я не могу тебе позволить продолжать употреблять эту дрянь.

— Я в таком тумане всё равно ничего не найду! Не запирай… мне нужно будет сходить в магазин… Я обещал фрау Ланге помочь. Она разрешит взять часть продуктов. Пожалуйста…

— Я сам схожу к ней, сам.

— Ты не успеешь, у тебя экзамен…

— Я схожу сам!

Клаус обычно не поднимает на Томаса голос, но в тот момент он теряет над собой контроль. Томас вздрагивает и отодвигается, громко скрипнув по деревянному полу.

— Прости… — хрипит Клаус и опускает взгляд на грязные линии, оставшиеся от ножек стула.

— Ты мне не доверяешь, — дрожа шепчет Томас.

— Я беспокоюсь за тебя. Хоть ты и прав — сегодня мне не стоит думать ни о чём, кроме экзамена, но всё же…

— Я знаю, как это важно для тебя, — перебивает Томас трясущимся голосом. — Поэтому сегодня я клянусь, что буду трезв. Ради тебя.

Клаус не смотрит на него, потому что не может принять это жалкое подобие лица. Брат изменился до неузнаваемости, и страшно осознавать, что вряд ли он сможет вернуться к прежней жизни. Можно ли верить такому человеку? Он всё ещё ребёнок. Клаус тоже. Но Клаус старше, на нём ответственность...

— Сегодня такой туман, я правда не смогу далеко уйти. Только в соседний дом, к фрау Ланге, потом в магазин… — Томас настаивает на своём.

И Клаус сдаётся.

— Ладно, иди. В три часа я буду уже дома. Ты знаешь, что случится, если меня не встретишь.

Он сам не знает, что случится. Никогда Клаус не бил его, даже не повышал голос, до этого дня. Возможно, излишняя мягкость сделала Томаса столь неуправляемым, зависимым от различных химических веществ, ненормальным. Пока он трезв, с ним можно вести разговор. Вот только он не устаёт лгать, манипулировать и давить на жалость. Клаус не умеет быть твёрдым, и Томас всегда добивается желаемого. Этот раз не становится исключением. К сожалению, не становится.

***

Казалось, что дома никого нет. Свет, как и утром, не работает, — да с чего бы ему вдруг заработать? Визгливо скрипит входная дверь, пронзительнее, чем когда-либо. Вернувшись, Клаус приносит с собой холод. Жуткий, пробирающий до костей мороз, который преследует его с самого момента провала.

«Попробуйте себя в чём-нибудь другом…»

Этот свист смешивается с воем ветра и бесконечными порывами повторяется в голове, сметая любые мысли. Клауса не взяли в театральную академию. Он теряет последнюю надежду запрыгнуть в какой-либо социальный лифт, и теперь ему предстоит всю жизнь горбатиться на низкоквалифицированной работе, чтобы как-то выжить, прокормить себя и…

Точно, Томас. Дверь оставалась не заперта, а значит он мог выйти на улицу. Клаус сжимает обе руки в кулак и впивается ногтями в кожу, чтобы хоть как-то утихомирить гнев. Этот мелкий идиот подставил его, когда он больше всего нуждался в поддержке близкого. Предал, и ради чего!

— Я знаю, ты здесь. Выходи, — рычит Клаус сквозь зубы, опять не узнав собственный голос.

Руки трясутся, ноги подкашиваются. Он опирается кулаком о стену, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Собственная тяжёлая походка пугает ритмичным стуком по деревянному полу.

Томас, едва переставляя ноги и шаркая, выходит из ванной, пошатывается и прячет глаза под отросшей и потемневшей от грязи чёлкой.

— Н-ну, как всё п-прошло?.. — спрашивает Томас.

Он всё ещё хорошо говорит, но, видимо, плохо соображает.

Клаус принюхивается. Никакого запаха. Возможно, в ванной есть что-то, но заходить туда страшно.

— Я… — Клаус не может ничего сказать.

Он начинает плакать.

Опять разревелся, как девчонка. В школе его постоянно дразнили, когда он плакал из-за плохих оценок. Называли слабаком и тупым, а ведь он так старался — ради бабули, ради Томаса, ради собственного будущего. Просто безнадёжно. В голове опять туман и ветер, который шепчет издалека: бесполезно, даже если ты будешь стараться, всё зря. Потому что тебе предписано быть обузой для всех.

«Если бы я не ошибся, когда читал стих… Если бы я не заикался… Если бы я был хорошим человеком, меня бы приняли без экзаменов. Если бы был хорошим братом, то Томас не употреблял бы наркотики. Если бы был хорошим внуком, бабушка не ушла бы так рано. Если бы не извержение монолита… Даже тут мне кажется, будто виноват я, а никто другой…»

Клаус падает на пол и обнимает руками колени. Слёзы капают на его лучшие штаны, которые он специально берёг для выступления. Как же он жалок. Наверное, Томас разочарован, смотрит на него с презрением. Он хотел себе сильного старшего брата, а получил ничтожество. Ведь именно из-за него Томас погубил свой талант. Хотя бы тот был когда-то талантлив, а Клаус не был талантлив никогда. Осознав это, он откидывает голову назад и издаёт отчаянный вопль, чуть не подавившись собственной слюной.

Вдруг Клаус чувствует на своём плече холодную и слабую ладонь. Томас приседает на корточки и по-братски приобнимает его, из-за чего Клаус считает себя ещё более униженным. Он пытается придавить свои эмоции. Получается очень плохо — Клаус заглатывает морозный воздух неотапливаемого помещения, и тот душит его, разрезает горло изнутри. Попытки восстановить дыхание ни к чему не приводят. Тело отказывается слушать разум, умоляющий остановиться и стать сильным человеком.

— Позволь мне помочь тебе… — шепчет Томас удивительно ясно и трезво.

На мгновение Клаус думает, что рядом мама. Он закрывает глаза и вспоминает, как она успокаивала его, когда он был маленьким. Если бы монолит не убил её, Клаус не вырос бы таким сопляком. Мама всегда знала, как помочь перестать плакать.

— Мне ничего не поможет, — хрипит он.

— Поможет… мне всегда помогает… — Голос Томаса ласкает слух. — Давай, попробуй. Один раз, вместе со мной…

Клаус пытается отказаться. Слёзы смывают воспоминания о том, как брат уговаривает его. Не хочется думать, что Клаус проявляет столь непростительную слабость и соглашается сразу. Такого не могло случиться…

Зато произошедшее дальше душит память эластичным бинтом и впивается в вену, как острейшая игла.

Ты видишь улыбку на лице Томаса. Впервые такую искреннюю, счастливую, словно он любит тебя безвозмездно и неопровержимо, словно тебе никогда не нужно было играть роль хорошего старшего брата, чтобы заслужить уважение. От осознания этого становится так приятно и так тепло, как будто одна простая мысль заставляет окунуться в горячую ванную после тяжёлого трудового дня. Каждая клеточка твоего тела, каждая мышца расслабляется, голова становится необычайно лёгкой, как если бы через ноздри из неё выкачали мозг и залили неизвестным щекочущим газом. От этой идеи становится так смешно, что ты не можешь сдержать хохот. Томас заражается твоим смехом. Вы оба заливаетесь в безумной истерике.

Каждое движение грудной клетки отдаёт странной болью в области сердца. Каждый вздох заставляет невидимые иглы сильнее втыкаться в грудь, отчего ты больше не можешь смеяться. К горлу волной подкатывает тошнота и давит колючей проволокой. Кажется, что тебя вот-вот вырвет, но ты не можешь освободиться от мерзкого позыва. Ты скован собственной беспомощностью и отсутствием контроля над трясущимся телом. Руки и ноги дёргаются, тебе больно держать равновесие. Фигура Томаса, что только что сидела рядом с тобой, расплывается пустынным миражом. Ты остаёшься наедине с ужасающим холодом, смешанным с испепеляющим жаром. Противоречивые состояния бьют тебя, как тряпичную куклу, кидают из стороны в сторону.

Ты хочешь убежать, но не можешь, потому что конечности не подчиняются разуму. Он больше не в силах бороться с кошмаром, обессилив, проигрывает битву с желанием остановить собственное безумие. Твоя кожа отныне не та, что раньше: она чешется, жжётся, покрывается волдырями, вздымается пузырьками, будто что-то пытается выйти наружу. Жуткое движение становится волнообразным. Кажется, что внутри тебя что-то есть и это что-то разрастается, увеличивается в количестве. От мысли, что под кожей вылупились тысячи личинок, ты начинаешь неистово кричать. Если бы нечто не высосало твой разум через шприц, двигаться стало бы значительно проще. Изо всех сил ты пытаешься подойти к двери, но внутри тебя продолжают шевелить своими крошечными лапками сотни маленьких жучков, которые медленно выползают через уши, нос и даже глаза.

Постепенно ты теряешь способность видеть. Голоса по ту сторону входной двери нашёптывают о сегодняшнем провале, а ты кричишь и просишь их помочь, освободить тебя, дать возможность прозреть. Зря. Когда к тебе возвращается зрение, ты видишь, как личинки превращаются в жуков и разлетаются, а вместе с ними разлетается и твоё тело, как песок, клетка за клеткой оно рассыпается и затягивается в щель дверного проёма.

Клаус просыпается в больнице. Живой, целый, по уши в долгах за лечение.

Только это всё — ерунда. Деньги его больше не беспокоят, потому что не на кого их тратить.

***

Туман поглотил неподвижный рассвет,

Иллюзия жизни – последний запрет.

Пронзительный холод поманит рассудок

Туда, где бушует хтонический сумрак.

Спокойствием тьмы отразится молчанье,

Сквозь боль ощутишь парадокса дыханье.

Навек средь бездушных и чёрных камней,

Оно станет собственной жизни важней.

Где правда, где ложь, не отыщешь ответа,

Блуждаешь во мраке безумий и бреда.

Лишь призрачным светом, целующим даль,

Все грёзы развеет старинный фонарь.

Обглоданный разум спасти не успели,

И щупальца смерти в низинах карьера

Затянут на дно, украдут твоё время.

Не ты ли всегда мечтал жить вне системы?

“Газовый фонарь”, Томас Штайн. 1198г по юстерианскому календарю

КЛАУС. ???

Прошёл час после звонка Моники. Всё это время Клаус сидел неподвижно на скрипучей кровати в своей тесной полупустой комнатушке и смотрел в стену. Мысли хаотичными стрелами впивались в голову и пробирали до мышечной боли, кровоточили тревогой и дрожью, долго и мучительно затягивались воспоминаниями о минувших событиях, которые бесконечно царапали разум изнутри. Не вынеся беспокойства и холода, Клаус резко поднялся и прямо в домашней одежде вырвался на улицу. Мороз там стоял ещё хуже, чем в помещении, что было ожидаемо, однако какое-никакое движение заставило сердце активнее качать кровь и немного согрело.

«Я должен что-то сделать… — подумал он, глядя в чёрное зеркало мобильного телефона и наступая на хрупкую льдину, что за ночь образовалась на краю тротуарной лужи. — Если я просто останусь дома или буду бесцельно бродить по городу, то я просто сойду с ума…»

От этой мысли бросило в дрожь, так что он чуть не выронил телефон. Автомобили редко ездили по улицам Комиссарума, так как не многие жители города могли позволить себе личный транспорт, но в этот раз машина выскочила из тумана и с диким свистом пролетела мимо. Её мутные огни фар и очертания вдалеке испугали его, заставили спутать реальность и вымысел, представить, будто напало хищное чудовище. Ладони запотели, а к горлу начала поступать знакомая тошнота. Клаус запнулся о поребрик и пошатнулся, чуть не уронил себя на проезжую часть, но судорожно удержал равновесие и примкнул к стене ближайшего здания, тяжело дыша. В последнее время участились галлюцинации и приступы бреда. Осталось только выяснить — это парадокс ли это? Или безумие, оставшееся на всю жизнь после того рокового укола в вену?

Клаус открыл в телефоне список контактов. Кирпичная стена, к которой он прислонился, отдавала мёртвым холодом. Ветер редкими порывами качал деревья, а вдалеке раздавался приглушённый туманом крик чаек. Свет в окнах домов не горел и не было следов живых людей, словно парадокс до сих пор продолжал играть в свою жестокую игру. Лишь желтоватый свет диких уличных фонарей светил, навевая колючие воспоминания, с острыми слезами и непрекращающейся дрожью.

Палец застыл возле имени «Паулина». Последний раз парадокс сыграл очень злую шутку, притворился этой красивой, милейшей девушкой. Поиздевался над Клаусом, как мерзкий школьный хулиган, посмеялся над тёплыми чувствами наивного влюблённого. А ведь Клаус не думал, что он когда-нибудь влюбится. Он считал, что всему своё время — встречаться с девчонками нужно было в старших классах, лет в шестнадцать, когда бурлят гормоны и впереди целая жизнь. А что сейчас? Со всей этой сопливой романтикой он опоздал лет на десять, и хотя знал, что у некоторых и в девяносто лет жизнь только начинается, ему казалось, что конкретно его жизнь испорчена навсегда. В его прошлом нет ничего прекрасного, и это уже не исправишь, а вместе с этим, казалось, испорчено будущее.

Возможно, если Паулина всё-таки реальна, то ей не стоит тратить своё время на такого, как он…

«Я идиот… — подумал Клаус, — но я так не могу. Мне нужно жить… наверное».

И всё-таки он случайно позвонил ей.

— Паулина…

— Хм? Привет, Клаус. Почему так рано?

— Ты сегодня работаешь?

— Нет, но я уже встала… по привычке. Что-то случилось?

— Можно тебя спросить — знакома ли тебе Эмилия из Отдела Парадоксологии?

— Кажется, нет… ко мне она никогда не подходила.

— Понятно, спасибо большое.

— С тобой точно всё в порядке?

— Прости, что говорю так загадочно. Просто пока что я не могу рассказать тебе…

Он замялся, слова резко потеряли любой смысл.

— Всё хорошо, я не настаиваю. Я дождусь, когда ты сможешь мне всё рассказать.

Вот это Паулина, которую он помнит и любит. Она сказала всего несколько слов, но тут же нормализовалось его дыхание и сердцебиение, стало так тепло и спокойно. Паулина казалась нереальной, но не в том смысле, что она принадлежала парадоксу. Просто она принадлежала той реальности, в которой Клаус хотел бы остаться навсегда. Может, это тот мир, который он должен создать сам?

— Спасибо, — сказал он и побоялся положить трубку. — Увидимся.

Клаус невольно улыбнулся, услышав её улыбку сквозь слегка дрогнувший голос.

— Да, увидимся, Клаус.

Звонок завершился, а вместе с ним будто завершились все беспокойства. Паулины здесь не было, но ощущалась где-то близко, морально она присутствовала возле Клауса и держала невидимой рукой его ладонь. Старый телефон согревал его, как прикосновение любимой девушки. Приятное мимолётное чувство, которое он усилием воли запечатлел в памяти и переписал вместо всех ужасных воспоминаний.

И если бы не этот прекрасный момент, Клаус ни за что бы не принял входящий звонок с незнакомого номера, который последовал за звонком Паулины. Он просто никогда не берёт трубку в таких ситуациях, но…

— Слушаю, — машинально ответил Клаус, и когда по ту сторону звонка вместо нежного голоса Паулины услышал противный скрипучий голос какого-то парня, сразу же поёжился.

— Привет. Это отдел программного обеспечения бытовой и специализированной техники Комиссии, офицер [____] на связи. Ты же пилот с позывным «Чиж»?

— Д-да…

Клауса удивило, как не сочетается некрасивый голос парня с его уверенным тоном и красноречием. Однако, Клаус едва мог вспомнить внешность своего собеседника. Они виделись всего один раз и это, казалось, произошло очень давно.

— Отлично. Извини, что так внезапно. Попросил твой номер у [___].

— Н-ничего…

— Можешь приехать в Первый Корпус?

— Эм… н-ну… я могу, конечно… — Клаус растерялся. Слишком внезапно.

— Весной ты приходил ко мне с вопросом об ошибке внутри меха. Сегодня ночью выявили ошибку, похожую на то, что описывал ты. Мне в общем-то не нужно твоё присутствие, я просто подумал, что будет нечестно оставить тебя в неведении.

На фоне его болтовни послышались какие-то недовольные комментарии, которые Клаус не смог разобрать. В груди снова что-то защемило — дурное предчувствие смешалось с предвкушением и радостью от того, что Клаус всё-таки оказался прав. Возможно, открытие бытового отдела поможет решить проблему с парадоксом. Кто знает?

— Я… очень рад… — только и смог выдавить Клаус.

— Ага, я-то как рад, всю ночь торчу с этим вирусом.

И хотя в саркастичном голосе не слышалась усталость, Клаус почувствовал себя виноватым перед всем бытовым отделом, не только перед офицером, с которым в тот момент говорил.

— П-простите.

— Ладно. В общем, жду тебя.

Судя по всему, он тоже не особо хотел говорить, поэтому поспешил сбросить звонок.

Клаус остался стоять посреди улицы, ошарашенный полученной информацией, и вместо того, чтобы строить бесполезные теории, без долгих раздумий побежал к автобусной остановке.

***

В офисе бытового отдела царила суета. К работе подключились люди из других отделов, отчего их команда разрослась до пары десятков человек. Все компьютеры работали, стоял бесконечный шум вентиляторов, смешанный с топаньем и тихими переговорами на темы, которые Клаус не мог понять. Его встретила знакомая тёмнокожая девчонка.

— Привет, Чиж!

Она похлопала его по плечу так, будто они сто лет были приятелями. Клаус ненавидел шумные места с кучей народу, а ещё больше ненавидел внезапные прикосновения и излишнюю фамильярность, поэтому удивился странному теплу, которое разлилось по его телу в этот момент. Вопреки всему, Клаус почувствовал себя комфортно. Ему в очередной раз захотелось стать частью этой компании, стать другом этим добрым незнакомцам…

«Возможно, если бы не парадокс и тяжёлая работа на карьере, мы бы с нашими мехводами тоже стали друзьями… Хоть с Моникой и Алексис удалось подружиться… Но Алексис…»

Голова закружилась, поэтому Клаус позволил тёмнокожей девчонке повести себя под руку к отдельно стоящему за внушительной перегородкой столику. За ним сидел тот самый дорого одетый мальчишка, с которым Клаус уже сталкивался ранее, и чьё имя он никак не мог запомнить. Мальчишка тут же выпрямился и пожал ему руку. Она была холодной, а сам он выглядел плохо — бледный, с кругами под глазами, лохматый. От него пахло кофе, и дёргался он как-то неестественно, взволнованно. Клаус резко содрогнулся: он не сразу заметил, что возле рабочего места, наклонившись над компьютером и опёршись ладонью о стол, стояла та самая Эмилия, парадоксолог.

— Доброе утро, — сказал пацан, игнорируя испуг Клауса. — Посмотри на это.

Он развернул одно окно, где была запущена некая программа, и с интересом спросил:

— Ты понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Я тоже.

Мальчишка тут же получил подзатыльник от Эмилии, точно как шкодливый подросток.

— Что? — Он развёл руками. — Я не обязан понимать, как работает код, который сам же написал.

— Главное правило, — заметила выглянувшая из-за угла тёмнокожая девчонка, — ничего не трогать. А то перестанет работать.

— Не поддерживай его, — скрестила руки на груди Эмилия и высокомерно подняла голову.

— Это солидарность коллег! — хмыкнула та и ушла.

Клаус растерялся.

— Эмилия, я тебя искал… — вдруг начал он, сам от себя не ожидая.

Та напряжённо нахмурилась. Пацан посмотрел на неё снизу вверх.

— Вы знакомы?

— Возможно. Зачем искал?

— Д-да… Неважно… — Клаус тут же пожалел о сказанном. — Можно потом…

— Ладно, — ухмыльнулась она. — Если честно, я бы тоже хотела с тобой побеседовать. Сегодня мы сделали очень интересное открытие в области парадоксологии. Оказывается, что монолит может заражать не только органические объекты, но и попадать в компьютер, подобно тому, как вирусы заражают жёсткий диск…

— Это не совсем так, — перебил её пацан.

— Ну жги, умник.

— Наши компьютеры используют двоичную систему счисления, так что один бит может иметь два состояния, один и ноль. Парадокс, который разрушает ткань пространства и времени, позволил битам находиться в квантовой суперпозиции. Раньше нашей основной проблемой была декогеренция, однако парадокс позволил кубитам стабильно сохранять своё время когерентности, аж до нескольких часов, что позволит нам наконец-то воспользоваться квантовыми алгоритмами. У меня есть проект, основанный на квантовой нейросети, которая сможет обучать сама себя на основе монолитной программы, которую вы с Эми называете вирусом…

Он болтал слишком быстро, так что Клаус не понял ни слова. Но то, как горели его светло-карие глаза, говорило о том, как сильно он заинтересован этой темой.

— Интересно… — одобрил Клаус.

— Если тебе кажется, что он звучит, как сумасшедший, то не кажется, — вздохнула Эмилия. — Если объяснять человеческим языком — мы смогли заставить парадокс помочь Юстерии в разработке квантового компьютера. Это такой компьютер, который… — Она остановила пацана, собирающегося дальше сыпать непонятными научными терминами. — Тихо… Такой компьютер, который будет в тысячи раз мощнее наших компьютеров. И с помощью этого самого компьютера мы… вернее, наши коллеги из бытового отдела, собираются создать нейросети, которые будут обучаться на основе самого парадокса. В худшем случае это приблизит нас к пониманию природы действия парадокса.

— А в лучшем?.. — спросил Клаус неуверенно.

— В лучшем — мы сами научимся создавать пространственно-временной парадокс.

Эмилия просмаковала эти слова, довольно погладив юного учёного по плечу, а тот буквально светился от счастья: не понятно, от прикосновений столь красивой девушки или от довольства своей идеей.

— Это всё благодаря тебе, Чиж, — сказал он неожиданно. — Если бы тогда не сообщил об ошибке, мы бы даже не обратили внимание на сбой программы сейчас, а просто откатили бы её к предыдущей версии. Получается, что благодаря тебе мы создали квантовый компьютер и, возможно, совершим исторический прорыв в науке.

— Ну… — Эмилия цокнула языком. — Ты опять недооцениваешь свою роль. Идея была всё-таки твоя и код будущей нейросети, которая работает с квантовым компьютером, тоже на основе твоей наработки.

— Без настойчивости этого парня ничего бы не случилось.

Клаус невольно вжал шею в плечи.

— Фрау Кёниг права… — пробормотал он. — Я сделал слишком мало…

Несмотря на всю неловкость ситуации, Клаус почувствовал себя важным и нужным человеком. Не бесполезным мусором, каким он себя считал, а кем-то достойным уважения. Он был причастен к чему-то великому и серьёзному. Это… приятно.

— Действительно, ты сделал слишком мало, — опять же внезапно заявил мальчишка. — Но, думаю, ты можешь ещё нам помочь…

Эмилия вопросительно посмотрела на него. Клаус же в этот момент был готов пойти на всё и согласиться на любую авантюру.

— Да, — смело высказался он. — Что нужно сделать?

— Это прозвучит странно, но я хочу, чтобы ты ещё раз спустился в монолитный карьер.

— Эм? — Эмилия не смогла сдержать своего удивления.

Клаус лишь почувствовал, что его сердце пропустило удар.

— Те данные, на основе которых создаётся квантовый компьютер, повреждены. Их достаточно для компьютера, но недостаточно для обучения нейросетей всему, что умеет парадокс. Нужно достать новый жёсткий диск, целый, но заражённый монолитом.

Клаус сглотнул. Он хотел сказать: «А как же те ребята, которые сейчас отправлены на дно карьера со своей миссией? Почему не собрать данные с жёстких дисков их мехов?»

Что-то останавливало его. В этом варианте реальности многое казалось странным, но ни один квантовый компьютер не смог бы в этот момент распутать мысли Клауса. С другой стороны, если всё пойдёт по плану, это значит, что появится реальный шанс победить монолит и предотвратить очередное его извержение! Не этого ли они все хотят?

— Хорошо, — ответил Клаус. — Я готов принести вам жёсткий диск. Но можно сначала я всё-таки поговорю наедине с фрау Кёниг?

Эмилия скривила губы и кивнула.

— Без проблем.

— Можем ли мы выйти в коридор?.. — спросил Клаус.

Никто не стал бы подслушивать их разговор. Однако большое количество незнакомых людей в одном помещении каким-то образом мешало Клаусу сосредоточиться. Посторонние голоса будто высасывали его собственный, заглушали, не давали подобрать нужные слова. Эмилия пожала плечами.

— Как тебе удобнее, — ответила она.

Через минуту они уже находились в пустом коридоре Первого Корпуса, а бесконечный шум работников бытового отдела превратился в приглушённое бормотание по ту сторону двери.

Клаус нашёл в себе силы поведать Эмилии всё, что пережил внутри парадокса, в том числе и то, как встретил её в одной из вариаций реальности. Она слушала его внимательно, и с каждым его словом взгляд её становился всё серьёзнее. Выражение её лица пугало, но Клаус смог рассказать всё от начала и до конца, закончив тем, как проснулся сегодня утром и обнаружил исчезновение номера Алексис. Эмилия никак это не прокомментировала, а молча достала из кармана своей ярко-оранжевой куртки какой-то прибор, размером с мобильный телефон. Клаус подумал, что это энтрометр, однако значения, которые высветились на его экране, отличались от привычных замеров уровня эн-частиц или фона энтропии.

— Похоже, ты прав, — заявила наконец Эмилия. — Мы всё ещё внутри парадокса.

***

— Позволь мне показать кое-что, — предложила Эмилия.

Клаус даже представить себе не мог, что она хочет показать, но всё равно последовал за ней вдоль по коридору, как послушный пёс за хозяйкой. Из-за эмоциональной и умственной перегрузки он ощущал пустоту в голове. Нескончаемое жужжание мыслей, к которому он привык ещё с раннего детства, наконец-то прекратилось. Такое непривычное и незнакомое чувство, в нём было что-то удовлетворительное. Спокойствие, умиротворение, освобождение. В какой-то момент стало всё равно, что произойдёт с этим миром. Пусть хоть всё здание Комиссии разрушится, весь город пусть канет в хтонической черноте монолита. Клаус пройдёт до конца свою миссию вопреки собственным страхам.

Эмилия заставила его долго подниматься по лестнице, провела по ещё одному серому кабинету с однообразными офисными дверьми, а затем остановилась возле электронного прохода и приложила пропуск к сенсорной панели на стене. Двери раскрылись, словно двери лифта.

— Что это за место? — спросил Клаус, разгоняя туман в голове.

— Я называю его «Музей Парадоксов», — гордо произнесла она и провела его внутрь.

Помещение, куда они вошли, действительно напоминало что-то между лабораторией и музеем. Оно было достаточно просторным и полностью забито стеллажами и столами, на которых выставлялись на первый взгляд случайные предметы: между экспонатами отсутствовала какая-либо тематическая связь, их присутствие не имело никакого смысла. На первом попавшемся стеллаже подряд на одной полке лежали фонарик, ручка, зонтик, часы с кукушкой, ножницы, книга, очки, пустая фоторамка, игральная карта, ложка. У каждого экспоната стояла табличка с матричным штрихкодом. Клаус остановился, прежде чем просканировать один из них через мобильный телефон, и посмотрел на Эмилию.

— Узнаёшь эти вещи? — спросила она, хитро улыбнувшись.

— Э-это аномальные объекты, которые мы достали когда-то со дна карьера?

Клаус увидел демонстрационные ящики, стекло которых закрывала чёрная ткань. На них также были закреплены матричные штрихкоды, но страшно было предположить, что скрывалось под тканью. Некоторые из экспозиций скрывало чёрное стекло…

— Не все аномальные объекты достали вы с карьера, — рассказала Эмилия, — но частично да, некоторые вещи оттуда.

— Откуда ещё?..

— Ну, парадоксы случаются по всей Юстерии.

Эмилия произнесла это так просто, будто напомнила ему, что солнце встаёт на востоке и садится на западе. Для Клауса парадокс стал синонимом монолита, а монолит — Комиссарумского карьера. Впрочем, и жизнь его никогда не выходила за пределы Комиссарума.

— Это… н-невероятная коллекция. И всеми этими объектами можно пользоваться?

— Большинством из этих объектов лучше не пользоваться, — уверила Эмилия.

Незаметно махнув рукой, она повела Клауса дальше, к стенам помещения, на которых, точно в художественной галерее, висели различные картины. И опять — никакой связи по стилю или их расположению. На многих отсутствовали рамки. Некоторые укрывала чёрная ткань.

Клаус почувствовал головокружение, когда прошёл под огромной длинной картиной, изображавшей пейзаж монолитного карьера. Эмилия схватила его за руку и оттянула подальше от стены.

— Лучше не прикасаться, — пояснила она. — Сколько лет ты работаешь на карьере?

— Я не…

— Ни к чему не прикасайся.

Клаус послушно кивнул, и Эмилия привела его к одиноко стоящей двери.

— И это тоже аномальный объект, который нельзя трогать? — неловко пошутил он, но привычное ехидное лицо Эмилии украсила аномальная морщинка между бровями.

Дверь не имела замка, а ручка её была вполне обычной, продолговатой и блестящей. Ничего подозрительного. Но Клаус всё равно задержал дыхание, когда Эмилия дёрнула за неё.

Как только скрипнула дверь, глаза ослепил ярчайший белый свет. До этого момента Клаус не замечал, что в коридорах Первого Корпуса весьма тускло. Или же за этой дверью хранится что-то нереальное? Эмилия подтолкнула его в плечо, заставив пройти вперёд. Пришлось сильно щуриться и прикрывать лицо ладонью.

— Я не потеряю зрение? — подшучивая спросил он.

Ему уже было давно всё равно, но серьёзное молчание напрягало.

— Привыкнешь.

— Это?..

— Место скопления энтропии.

— И аномальные объекты хранят вблизи столь опасного места?! — Клаус выпрямился.

— Это аномальный объект привёл нас в опасное место.

Его глаза наконец-то привыкли к белому, как привыкали к чёрному на дне карьера. Если это энтропия, то может ли она повредить сетчатку? Ведь энтропия — не ультрафиолет, но от неё так же исходят световые волны… Был бы здесь рядом Беркут, Ворон или кто-нибудь из умников…

Эмилия развернулась, закрыла за собой дверь и оторвала ручку с такой лёгкостью, будто та была прикреплена на слабый магнит или липучку. Заметив, что Клаус ждёт пояснений, Эмилия тяжело вздохнула, дёрнув плечами.

— Боюсь, если объяснять всё от начала до конца, придётся провести базовый курс парадоксологии. Хоть мы и внутри парадокса, времени у нас на это нет.

— Тут ты хорошо подметила, — согласился Клаус. — В парадоксе останавливается время, но это не даёт нам никакого преимущества…

— Потому что людям не нужно время. Дай им хоть вечность, они будут вечность топтаться на месте, если их постоянно не подгоняешь. Это не моя логика. Это логика парадокса.

— Понятно…

На самом деле ничего не было понятно. Зато глаза постепенно начали различать очертания объектов вокруг: удивительно, ведь белая комната поначалу показалась совсем пустой. В её пространстве стояли двери. Ничто не держало их — казалось, здесь вообще отсутствуют стены. И, что ещё примечательно, ни у одной из этих дверей не было ручки. Клаус обошёл случайную дверь с обеих сторон, чтобы убедиться в этом.

— И зачем ты меня сюда привела? — осторожно спросил он, оглядывая следующую белую дверь.

— Хочу проверить кое-что…

Эмилия приложила ручку к ближайшей двери и открыла её. По ту сторону… горел огонь. Рушились стены, падал потолок. Дым никак не доходил до белой комнаты, и Клаус не хотел идти дальше — там он точно задохнётся от угарного газа.

— Это одна из вариаций нашей реальности, — пояснила Эмилия. — Та, где, видимо, парадокс разрушил Первый Корпус Комиссии. Возможно, та, где ты уже побывал.

— Я… я не знаю… — вздрогнул Клаус. — Это жутко.

— Точно, жутко, — спокойно согласилась Эмилия и равнодушно закрыла дверь. — А теперь у меня есть просьба. Попробуй потушить этот пожар.

— Что?…

— Представь вариант реальности… приближенный к тому, откуда мы пришли. Ну или хотя бы тот, где сработала противопожарная система.

— Ч-что…

Клаус отшагнул и испуганно посмотрел на Эмилию. Та оставалась такой же спокойной, но серые глаза хитро блестели под веером густых, длинных ресниц. Красивые глаза, прямо как у Паулины. Только Паулина была совершенно другой, более нежной, мягкой, чувственной. От Эмилии же как будто исходила угроза — он не мог понять, что у неё в голове; не мог предугадать, что выдаст она следующей фразой или действием.

— Просто попробуй, — неожиданно ласково сказала Эмилия. — Хуже не будет.

Клаус стиснул зубы, закрыл глаза и представил, как Эмилия открывает ту же самую дверь, а за ней — Музей Парадоксов. Точно такой же, каким они видели его, когда пришли сюда. Без огня, дыма и разрушений.

— Всё как я и думала! — восторженно произнесла Эмилия.

Клаус открыл глаза.

Картинка, которая предстала перед ним, не отличалась от той, что он нарисовал только что в мыслях.

— Как… — не успел спросить он, но радостная Эмилия перебила:

— Каким-то образом ты можешь изменять реальность. Мои догадки были верны.

— Чт…

Эмилия убрала ручку в карман куртки.

— Смотри. — Она выставила вперёд указательный палец, как будто принялась считать. — Ты сказал, что захотел реальность, в которой тебя бы не существовало, и в следующий момент парадокс показал тебе такую реальность. Там ты познакомился со мной, кстати. Сейчас ты выбрал вариант нашей реальности — той, где благодаря тебе произошло серьёзное научное открытие. Так как ты плохо умеешь контролировать способность влиять на реальность, то ты не отслеживаешь эти изменения. Поэтому я решила проверить, действительно ли это так…

Клаус отшагнул дальше.

— Не могу поверить, — сказал он. — То есть, ты говоришь, что я теперь — какая-то всемогущая сущность, которая создаёт альтернативные миры?

Эмилия рассмеялась. Это совсем сбило с толку. Клаус не верил её словам, хотя очень хотел бы в них верить. С другой стороны… если получается, что у него теперь есть такая сила, то в жертву монолитному карьеру должен пойти именно он? От этой идеи бросило в дрожь. Эмилия перестала смеяться и взяла его за руку.

— Не спеши делать выводы, — сказала она. — Ты ничего не создаёшь. Только влияешь на будущее. А парадокс позволяет нам заглянуть в разные варианты будущего. Как ты там говорил? События будут повторяться, пока не найдётся кто-то, кто станет равным монолиту? Или как звучала твоя загадка?

— Кошмар будет повторяться, пока мы не получим человека,

Способного достичь нашей силы.

— Хм… — Эмилия серьёзно задумалась, приложив палец к подбородку.

— Значит ли это, что нужный им… ему… монолиту… человек… это я?

— Не исключено, — улыбнулась Эмилия, но эта улыбка нисколько не успокаивала. — По твоим реакциям мне казалось, что ты уже готов на всё, лишь бы остановить монолит.

— Это да, но…

— Я понимаю, — отмахнулась она. — У меня есть предложение.

— Какое?..

— Оставим всё как есть. Вернёмся в ту реальность, откуда мы пришли. Позволим бытовому отделу создать квантовый компьютер и вот это вот всё. Ты принесёшь им заражённый жёсткий диск. Возможно, это то, что монолит имел в виду. Не просто притащить на монолитный карьер кого-нибудь из учёных. Он хочет, чтобы ты стал тем, кто сможет его победить.

— Ты говоришь о нём, будто он живое существо…

— Так и есть, — уверенно заявила Эмилия. — Монолит разумен. Это — отдельная форма жизни, которая существует многие миллионы лет и способна перемещаться между вариантами реальности. Можно считать, что это… инопланетяне. Я иногда так объясняю своим студентам. Так проще. И как ты думаешь, какая будет главная проблема у расы, что существует миллионы лет и видит миллионы вариаций одного мира?

— Э…

— Скука.

В голове Клауса будто что-то щёлкнуло после этих слов.

Кажется, он понял, чего хочет монолит.

ВОРОН. Диверсия

Меня учили ходить строем и обращаться с оружием.

Но я никогда не воевал.

И только вернувшись домой я понял,

Что изначально был обречён на поражение.

По ушам ударил резкий голос Феникс.

— Ну что, котятки, мальчишки решили нас покинуть?

— Т-ты о чём это?.. — осторожно спросила Ласточка, но сумасшедшая Феникс только посмеялась.

Поначалу Андерс даже не понял, в чём дело. Беркут и Соловей ушли чуть вперёд, их мехи были уже на третьем кольце, в то время как остальные почему-то отставали. Связь с ними пропала, и первое, что пришло Андерсу в голову — парадокс. Лишь потом он вспомнил, как заглядывал внутрь меха Беркута. Внутри кабинки белым маркером была написана радиоволна, отличная от той, на которую обычно настраивали приёмники.

— Феникс, — мягко сказала Ласточка, прежде чем войти в первое кольцо монолитного карьера. — Расскажи о себе. Как ты попала в Комиссию?

— Может, дружески побеседуем после миссии? — ответила она. — Или тебя беспокоит, что после миссии мы не сможем больше никогда побеседовать?

— Хватит тратить на это время, — сурово прорычал Андерс. — В отличие от пустых разговоров, отсутствие дружбы никогда не мешало выполнять рабочие задачи.

— Ох, Ворон, — выдохнула Феникс. — Как же я люблю строгих деловых мужчин. А ведь ты, наверняка, тоже мучаешься в догадках, кто я такая?

Вместо Феникс резко заговорил искин внутри его меха.

Давай сыграем в небольшую игру.

Догадаешься, кто я, до того момента, как монолит нас всех убьёт, — сделаю тебе небольшой подарочек.

— Твои действия — это нарушение субординации, — раздражённо-сдержанно ответил Андерс, но его ладони, крепко держащие триггеры управления мехом, резко запотели.

Он не обратил особого внимания на то, что Феникс начала говорить с ним через ИскИна. В тот момент его больше беспокоило, что видимость через иллюминатор меха значительно ухудшилась из-за густеющего чёрного тумана. Уже на втором кольце монолитного карьера Андерс потерял из виду Беркута и Соловья, поэтому активировал голографическую панель, чтобы хоть как-то скомпенсировать отсутствие внятной картинки. Дополнительный фонарь оказался бесполезным — монолитный туман поглощал абсолютно все лучи света.

Ты думаешь, мне не плевать на субординацию?

Феникс появилась на голографической панели. Точнее, графическая анимация, напоминающая Феникс. Девчонка, с такой же странной причёской с выбритыми висками, такой же рваной, бунтарской одежде. Только теперь она была зелёновато-голубой, под цвет голографического интерфейса меха. Нарисованная Феникс сидела на панели задач, перекинув ногу на ногу, и насмешливо улыбалась, выставив вперёд грудь.

— Значит, порождение монолита? — процедил сквозь зубы Ворон и резко дёрнул за триггеры, чтобы развернуться в обратном направлении.

— А? — удивилась Ласточка в ответ. — Ты что-то нашёл, Ворон?

Знаешь, а ведь это обидно.

Голографическая Феникс надула щёки, как ребёнок.

Я ведь предложила эту загадку, так как ты не хочешь отгадывать основную.

— Какую ещё основную, что ты несёшь? — тихо проговорил Ворон, чтобы в этот раз Ласточка его не услышала.

Ту, что с жертвоприношением. И не надо думать, что я — монолит, — снова надулась голографическая моделька. — Мне про это рассказали. Кстати, жирная подсказка для тебя, Андерс.

Ворон стиснул зубы. Не ожидал, что она обратится к нему по имени. Или это была ещё одна подсказка? В любом случае, атмосфера не располагала играть в игры. Слишком темно. Мерзко.

Ты можешь включить визоры, — сказала Феникс-искин. — Они помогут хоть как-то улучшить обзор и подсветить те зоны, которые не тронул монолит. Вот так!

Её бодренькая фигурка поскакала по голографической панели в сторону настроек, вытянула, будто физически, иконку одной из программ, сама набрала код, после чего поверхность иллюминатора начала подсвечиваться зеленоватым цветом, как в приборе для ночного видения.

Это тоже разработка боевой конфигурации Ворона. Круто, да?

Андерс промолчал.

Что, тебе не нравится? Ну, не будь ты таким занудой!

Он попытался выключить искин и голографическую панель, но клавиши перестали реагировать на нажатие. Маленькую Феникс это только разозлило.

И это твоя благодарность за мою помощь? Значит ты у нас плохой мальчик? Ну, не хочешь по-хорошему играть со мной, то сыграем по-плохому…

— Я не хочу никаких игр.

Как же! П*здишь как дышишь, Андерс Экнер. Ты здесь как раз ради игр. Вернее, ради одной игры. Она называется «узнай, что уничтожило всех, кого ты любишь». Ну, как тебе? Нравится, когда кто-то о тебе всё знает, а ты о нём — ничего?

Андерс снова промолчал. Он развернул мех и увидел позади себя мех Ласточки. Он был, как и его Ворон, значительно меньше меха Феникс. Только Андерс подумал об этом, Феникс исчезла с радаров, так же как Беркут и Соловей. С голографической панели её маленькая копия тоже исчезла, будто и не было её вовсе. Обычный глюк, только и всего. Парадокс.

Но что-то заставило искренне побеспокоиться. Ситуация лишь напоминала обыкновенный парадокс, который им уже удалось пережить несколько раз. Андерс не мог избавиться от чувства, что сам монолит играет с ним в игру не на жизнь.

«Нужно вспомнить, что мы о ней знаем, — начал рассуждать он. — Во-первых, впервые мы встретили её мех, и он пытался нас убить. Во-вторых, она слушала Катю, но это не помешало ей побить Соловья. А тот, видимо, совсем не сопротивлялся. Либо она была ему не по зубам… Твою мать, у меня есть все основания считать, что эта Феникс — монолит или его порождение, хотя она это отрицает. А, может, дело в том, что мы просто-напросто не знаем, что такое монолит? Что он представляет из себя?..»

Его размышления прервал крик Ласточки, донёсшийся по радиосвязи.

— Ворон! Ворон! — позвала она. — Ты здесь? Ты меня слышишь?

Он тут же зажал кнопку ответа.

— Слышу. Что случилось?

— Слава Гегемону… — дрожащим голосом произнесла Ласточка. — Феникс, Беркут и Соловей резко пропали с радаров.

— Это я вижу.

«Я уж испугался, что произошло что-то серьёзное… — подумал он, выдохнув. — Какая же всё-таки беспокойная девчонка…»

— Я не могу с ними связаться… — пролепетала она. — Неужели парадокс вновь нас разделил?..

— Возможно.

— Зачем он это делает?..

— Не знаю.

Андерс очень не хотел с ней разговаривать, а её, очевидно, не устраивали односложные ответы. Если так продолжится, то Андерс точно падёт под бесконечной бомбардировкой вопросов. Нужно действовать. Срочно.

Помни про мою загадку, — пропел голос Феникс, модифицированный под искина.

— Заткнись, — рявкнул Андерс.

— Но…

— Это я не тебе, Ласточка. Я думаю, извержение монолита вот-вот начнётся. Посмотри на данные энтрометров.

Андерс не соврал. Показатели эн-частиц уже давно зашкаливали, а ведь их мехи находились на верхних кольцах монолитного карьера. Внизу мог твориться настоящий кошмар. Но как будто этот факт уже не удивлял и не пугал, а сам парадокс стал… привычным?

— Ворон… — снова позвала его Ласточка. — Там что-то в земле на первом кольце. Такая странная волна…

Андерс развернул корпус меха, чтобы видеть происходящее выше. И хотя на фоне чёрных валунов, чёрной земли и чёрных стен, окутанных чёрным хтоническим туманом, едва удавалось что-то разглядеть, визоры, которые включила Феникс-искин, очень помогли, подсветив поверхность карьера. Один из выступов резкой волной исчез под землёй, а через мгновение появился вновь. Затем это произошло снова, и с каждым разом подземное нечто опускалось всё ниже, приближаясь к кольцу, на котором находились они с Ласточкой.

Почувствовалась едва заметная рябь под ногами, когда волнообразные движения достигли второго кольца. Почва понималась и опускалась, словно изнутри что-то толкало её наружу.

И вдруг последовала вторая волна — намного сильнее предыдущей, так что Андерс едва удержал мех в вертикальном положении. Ласточка собиралась что-то сказать — из радиоприёмника донеслись небольшие шумы и неуверенное мычание. Однако произнести что-то она так и не успела. В следующее мгновение их обоих сковал леденящий страх.

Земля треснула.

Из тьмы вырвалось нечто с огромным, — в диаметре, как казалось издалека, не меньше меха, — длинным телом, состоящим из нескольких сегментов, от каждого из которых шла пара лапок с острыми когтями на конце. Существо напоминало сколопендру, и, возможно, таковой и являлось, только мутировавшей под действием монолита. Времени сканировать чудовище не было, так как оно, подсвеченное визором, во тьме громко щёлкнуло жвалами и с невероятной скоростью кинулось к мехам.

— Что будем делать?! — закричала Ласточка.

— Сражаться, — ровным тоном ответил Андерс и нажал на рычаг, а потом на кнопку активации пушек, переводя Ворона в режим полной боевой готовности.

— Я… я не могу… — говорила Ласточка. — Н-нас этому не обучали. М-мы же просто… исследователи…

«Да что ж ты за трусиха-то такая», — с раздражением подумал Андерс и направил всю свою злость на тварюгу, которая тем временем блеснула светящимися глазами.

Сколопендра оттолкнулась лапками от стенки монолитного карьера, подняв облако чёрной пыли и каменной крошки. Впрочем, если бы не подсветка визорами, эту красоту невозможно было бы разглядеть — монолит полностью поглощал любой свет. Чёрное на чёрном.

Как только тварь оказалась в зоне их кольца, Андерс выстрелил из пушки. Во мрак полетел снаряд, оставляющий при полёте светящийся след. Выстрел попал по телу сколопендры и яркими искрами рассыпался на его хитиновом панцире. Тварь извернулась и прорычала так, что слышно было даже через кабину пилота.

«И какой смысл от этих боевых модификаций? Разве что Комиссия намекает, что нам друг друга пора поубивать…»

Андерс активировал бур и выставил его вперёд, пока прицеливался для следующего выстрела. Гигантская сколопендра стремительно налетела на его мех и вцепилась жвалами прямо в бур, который уже быстро вращался, правда, бесполезно. Для монолитной твари его действие было как щекотка — даже искры не летели. Бур замедлился, кабину пилота сильно затрясло, так что прицел Андерса покосило в сторону. Выстрел прошёл мимо, по стенке монолитного карьера. Лишь кусок камня отвалился и с грохотом упал вниз, слегка задев хвост твари, который, впрочем, сам неплохо справлялся с разрушением всего вокруг.

«Твою мать… оно вот-вот раскусит бур, как орешек… Да что же это за чудовище такое?..»

Мимо Ворона пролетел выстрел. Снаряд попал ровно в пасть сколопендры, и та выпустила из жвал его бур, отклонившись назад и взревев, будто действительно могла почувствовать боль.

— Спасибо, — передал Ворон по радиосвязи, когда понял, что Ласточка помогла ему.

— Бежим, — ответила та, тяжело дыша.

Выстрел дался ей нелегко, но она справилась со своей задачей. Сколопендра перевернулась, ударилась головой о землю и затрясла многочисленными лапками.

Не хочу расстраивать, но это всё бес-по-лез-но!

Андерс приподнял корпус Ворона. По второму кольцу карьера уже двигались знакомые подземные волны, да и никто не давал гарантий, что тварюга, которую только что вырубила Ласточка, не поднимется и не нападёт как ни в чём не бывало. Феникс — или нечто, что ей являлось — была права. Нужно действовать.

— Куда бежать?

— Вниз, — резко сказала Ласточка и повела свой мех вперёд. — К центру карьера. Выбора нет.

Она тоже видела, что твари продолжают наступать. Но что ждёт их внизу? Возможно, ещё более жуткий парадокс?

Не-а, — игриво выдала Феникс. — Милая Ласточка просто выиграла для вас двоих время. За это время ты можешь разгадать хотя бы мою загадку! Разгадаешь — я помогу тебе справиться с монолитными монстрами и угощу вас обоих выпивкой. А если не разгадаешь, ну…

— Да что ты будешь мне ещё условия ставить?! — рявкнул Андерс.

— П-прости… — отозвалась Ласточка.

Наверное, посчитала его странным. Всё-таки он побежал вниз, как она и предложила, — иного выбора просто не было.

— Это я не тебе. Кажется, опять парадокс, потом объясню.

— Ладно.

Ты теряешь время, — сообщила Феникс. Её голографическая моделька сидела на краю экрана и беззаботно покачивала ногой. — А ведь я даже не издеваюсь над тобой, как монолит издевался над мальчиками. Не заставляю вручную набирать ответ. Даже не ограничиваю количество попыток!

— Какая щедрость… — тихо проворчал Андерс. — Ответить кто ты? Я не знаю. Точно не человек.

Тепло…

— Монолитная ведьма?

Откуда ты знаешь, кто это такие? Интересная версия, хотя это не совсем так.

— Боюсь представить, с кем ты там говоришь… — вмешалась Ласточка.

— Я позже тебе всё объясню.

В этот момент из-под земли вырвалась ещё одна тварь — такая же огромная сколопендра. Первая же, как и ожидалось, быстро очухалась и уже с новой силой помчалась в сторону мехов, а они всё двигались ко дну, но заметно медленнее, чем монолитные чудовища…

Андерс отключил радиосвязь со своей стороны, чтобы больше не смущать Ласточку.

— Будущая монолитная ведьма, — ответил он Феникс.

Его мех продолжал бежать вниз. Землю тряхнуло, так что пришлось держать равновесие.

Интересно, откуда вообще такие идеи, — усмехнулась та.

— Ты не монолит, но что-то связанное с монолитом. Раз не порождение монолита, то… порождение монолитной ведьмы?

Бинго! Тебя бы к Эмилии в Отдел Парадоксологии, ха-ха!

Андерс даже не думал, что так быстро угадает правильный ответ. Не потому что не был уверен в себе, а потому что ожидал от Феникс подвоха. Поэтому такая радостная реакция оказалась… неожиданной. Но ещё более неожиданно в кабине пилота погасли визоры, так что за стеклом иллюминатора виднелась прежняя чернота и ничего более.

— Ворон… — тут же позвала Ласточка. — У тебя тоже отключило визор?

Он вернул радиосвязь.

— Да.

Землю всё ещё потряхивало — похоже, твари никуда не ушли, хотя по каким-то причинам не атаковали их. Маленькая фигурка Феникс мелькнула голограммой и хитро подмигнула. Андерс нахмурился.

«И это ты называешь наградой за ответ?»

Не успел он об этом подумать, как на весь экран растянулась надпись:

АВТОПИЛОТ ВКЛЮЧЁН

— В мехах есть автопилот? — удивилась Ласточка. Стало понятно, что и у неё тоже появилось уведомление. — Соловей не говорил об этом…

— Так как в тех модификациях орни-мехос автопилота и не было, — уверенно заявил Андерс.

Можно было больше не напрягать мышцы для передачи импульса через кинетическую систему управления, можно было больше не дёргать за триггеры. Машина двигалась сама, будто ей управлял кто-то извне. Однако данная технология слишком дорогостоящая, у Комиссии нет…

«Видимо, этот вариант реальности сильно отличается от того, откуда мы пришли…»

Сзади слышался стук, напоминавший, что твари никуда не делись, так что разворачиваться и идти обратно — плохая идея. Андерс сверился с навигатором: оказалось, они с Ласточкой шли по двадцать пятому кольцу. Так глубоко в карьер они ещё никогда не опускались.

— Ты знаешь, что там на дне? — наивно спросила она.

— Плато. И ничего. Это бывший алмазный карьер, который стал монолитным только после извержения двадцать лет назад. А потом под землёй здесь начали находить аномальные объекты. Иногда прямо на поверхности.

— Я имею в виду… вдруг там есть какая-нибудь дыра или тайный проход? Или что-нибудь ещё жуткое?..

— Не отрицаю такой возможности, — сухо проговорил он, сильно напугав Ласточку своим ответом, так что та замолчала.

Они дошли до дна карьера. К удивлению, на этом их мехи не остановились. Из-за чёрного тумана по-прежнему не было видно происходящего, так что обстановку можно было оценить лишь по звукам. Спереди послышался глухой металлический скрежет, как от приходящего в движение заржавевшего механизма. Металлический стон усилился от вибрации, передаваемой земле. Затем послышался мощный удар, за которым последовал поток холодного воздуха, ощущаемый даже через кабину пилота.

— Не хочешь вернуть нам обзор?.. — тихо спросил Андерс, предварительно выключив радио.

Голографическая Феникс сложила ладони под ухом и закрыла глаза, сделав вид, что заснула.

«Издевается. Будь я монолитной ведьмой, я бы создавал эффективных солдат, а не каких-то капризных девчонок. И о чём эта тварь думает?»

Пришлось дальше довериться автопилоту, а окружающую обстановку оценивать лишь по звукам и данным на датчиках меха. Уровень энтропии в этом месте зашкаливал. Также была слегка повышена влажность. Температура за бортом минус три градуса. Ощущалось холоднее, однако.

На каждый шаг меха резонировало раскатистое эхо, словно они ступали не по грунту, а по металлической поверхности. Тоннель? Внутри монолитного карьера? А тот грохот и скрип механизмов — это звук открытия ворот? После того, как они зашли, сзади перестали доноситься удары лап чудовищ о землю. Прекратился какой-либо шум, кроме равномерного постукивания металла о металл.

Система навигации больше не могла определить их расположение.

«Значит ли это, что мы внутри парадокса? Куда она нас завела?»

Только Андерс задался этим вопросом, как сзади загорелся свет. Ласточка включила фонарик. Оказалось, они действительно шли по какому-то огромному тоннелю. Его стены плавно закруглялись, образовывая цилиндрическую арку. Их украшали странные узоры, на которые Андерс сначала не обратил особого внимания. Только позже, когда глаза привыкли к освещённому тусклым фонарём мраку, он с ужасом заметил — узоры на стенах представляли собой сеть трубочек, в которых бурлила какая-то жидкость.

«Анти-энтропийные технологии, — вспомнил он бункер, заполненный кровью жертв Первого Извержения, — Ещё один секрет Комиссии? Почему тогда мы раньше не видели этого входа? И есть ли отсюда выход…»

Конца этому коридору не было видно, однако мехи продолжали двигаться вперёд на автопилоте. Из радио послышались шумы, а затем голос Ласточки:

— Ворон… Прости, но я забыла твоё имя.

— Я и не представлялся. Это лишнее.

— Я не думаю, что это лишнее. Я думаю, это глупо, что мы всё ещё называем друг друга по позывным. А о тебе мы вообще до сих пор ничего не знаем…

— «Мы»?

— Я, Клаус, Тоби, Алексис…

— Вам не нужна информация обо мне.

— Почему ты всё время избегаешь общения?

— … — Андерс промолчал.

— Я думала, что ты просто закрытый. Но теперь мне кажется, что ты не доверяешь другим людям… Почему?

«А почему я должен тебе доверять? — Андерс стиснул зубы. — После таких навязчивых вопросов у меня к тебе ещё меньше доверия. Ты работаешь на Комиссию — это уже весомый повод ничего тебе не рассказывать».

Он ничего не ответил. А Ласточка продолжила:

— Я уже говорила, можешь звать меня Моника. И… мне кажется, мы в таком положении, что должны уже давно сблизиться. Всё-таки… общие проблемы объединяют. Наверное…

Голос её звучал как-то печально, будто она уже потеряла надежду, что Андерс расскажет что-то о себе. С какого перепуга он обязан ей что-то говорить? Вдруг она сама — порождение монолита? Или слуга Ванессы? Тогда какой смысл…

Он попытался вспомнить всё, что знал о Ласточке — то есть, Монике. Простая девчушка из бедной семьи, ни на что не способная, с ранних лет начала жить одна. Работала на низкооплачиваемых неквалифицированных работах, а иногда и вообще не работала. Не отличается ничем, кроме излишней болтливости.

Иронично, но поэтому лично от самой Моники он узнал намного больше, чем из записей в Архивах. Она любознательная, иногда даже чересчур любопытная, заботливая до навязчивости. Мечтает, чтобы всем всегда было хорошо и комфортно, хотя этого невозможно достичь. Ранимая, эмоциональная, — даже удивительно, как её такую приняли на столь ответственную работу в Комиссию.

— Меня зовут Андерс, — сдался он. — Думаю, этого достаточно. Без разницы, как мы друг друга называем в парадоксе. Хоть птицами, хоть грызунами, хоть рыбами.

— Приятно познакомиться, — бодро ответила она.

В её голосе слышалась улыбка. Чему она так рада? Они уже были знакомы. Абсурд.

— Почему ты пришёл в Комиссию? — не унималась Моника. — Что ты ищешь?

— Думаешь, если я рассказал тебе своё имя из идентификационной карты, то обязан выдать все секреты?

— Ладно… прости… На самом деле наше первое знакомство вышло очень неудачным, вот я подумала, может, поэтому мы не поладили.

Андерс попытался вспомнить, как в первый раз встретил Монику. В тот день она должна была вместе с ним и Чибис проходить инструктаж, но она сидела зарёванная в комнате отдыха. Беркут вступился за неё, сказал, что ей плохо и что она не может работать. Соловей не обрадовался такому исходу, но всё равно провёл для Монике позже отдельный инструктаж. Что с ней тогда случилось — не его дело.

— Я здесь ради работы, а не ради поиска новых друзей, — честно сказал он, пытаясь завершить неприятный разговор.

— Я тоже, но… разве это плохо?

— Что?

— Стать друг другу чуть ближе…

«На что она намекает?»

— У тебя есть молодой человек, — отрезал Андерс.

— Д-да… но я не об этом. Я не ищу новых отношений, нет! Ты меня не так понял…

Ему удалось её заткнуть. Дальше они шли в тишине. Андерс несколько раз пытался разбудить Феникс-искина и спросить, сколько им ещё осталось идти, но всё было бесполезно: своенравная голограмма спала себе сном младенца.

— Мой молодой человек болен монолитной болезнью, — внезапно сказала Моника. Видимо, решила рассказать о себе, раз не может никакую информацию из Андерса вытянуть. Пускай болтает. Плевать. Она продолжила: — С каждым месяцем ему становится заметно хуже. Я поэтому и решила поработать здесь. Думала, может, пойму, что такое монолит. Найду способ, как облегчить его страдания. Ведь кроме него у меня никого нет…

Андерс вздрогнул. История Моники не могла не вызвать сочувствия, однако…

«Наглая манипуляция, — подумал он. — Ни за что не поверю, что наши причины работать в Комиссии абсолютно одинаковые. Теперь я могу быть уверен, что эта Моника — порождение парадокса. Практически точно».

Ему показалось, что Феникс на голографической панели слегка дёрнулась и даже на мгновение открыла глаза, улыбнувшись. Показалось, точно.

«Проверим», — решил Андерс и задал ненавязчивый вопрос:

— И как, удалось приблизиться к разгадке?

Моника на мгновение подозрительно замолчала. Зачем порождению монолита время на обдумывание вопроса?

— Когда я рассказывала о том, что случилось со мной, Клаусом и Алексис в парадоксе… — начала Моника, — я упустила кое-что важное. Потому что мне было больно об этом вспоминать. Сейчас… думаю, я могу этим поделиться. Алексис привела нас в лабораторию, где над ней ставили опыты, чтобы найти лекарство от монолитной болезни. Мы хотели найти там учёного, который её лечил. Позже мы поняли, что никого внутри парадокса, кроме нас, нет. Но там было… кое-что ещё. Среди разбросанных по офису бумаг я нашла документ о ходе проведения эксперимента. Объектом исследования был указан мой парень, Отто…

— Ты уверена, что это был он?

— Точно он. Его имя, дата рождения. А дата начала проведения эксперимента совпадает с началом его монолитной болезни. Вот я и подумала… может… может, это Комиссия заражает людей? Может, Комиссия или кто-то, связанный с ней, виноват в извержении монолита, которое случилось двадцать лет назад?

Лёгкий ответ, который Андерс хотел услышать. Самое складное объяснение ужасу, ставшему причиной всех его несчастий. Монолит — то, что убило всех, кого он любил и кем дорожил. Андерс будто знал, что виновата во всём Комиссия. Но на предчувствия никогда нельзя полагаться. Нужны неопровержимые доказательства и факты.

— Двадцать лет назад Комиссии не существовало, — холодно произнёс он. — Её создали как раз как следствие извержения монолита, чтобы предотвратить последующие катастрофы.

— А если н-нет? — дрожащим голосом озвучила его сомнения Моника. — Если за созданием Комиссии стоят те же люди… ну или не люди… что виноваты в извержении? Или это всё один сплошной долгий, жуткий эксперимент?

Андерс не знал, хочет ли это слышать.

— У нас нет никаких доказательств, — ответил он с некоторой горечью в голосе.

— Нет, но…

— Звучит как красивое завершение истории. «Всё это было заговором с самого начала». К сожалению, жизнь так не работает.

Андерс поставил точку. Моника ничем не могла возразить. Зато Феникс, будь она проклята, вдруг проснулась на голографической панели меха, демонстративно потянулась и с улыбкой коварной лисицы выдала полумеханическим, полусвоим голосом:

— Почему бы тебе напрямую всё это не спросить у Верховной?

«Глупо», — тут же подумал Андерс, но не успел озвучить мысль.

Впереди показался конец тоннеля. Его завершала небольшая дверь ростом с человека. В мехе через неё будет невозможно пройти.

— Придётся спускаться, — печально сказала Моника. — Или вернёмся обратно?

— Нет смысла возвращаться. Мы уже бегали по поверхности карьера.

«Мы были в бункере и в двух корпусах Комиссии. Только время бесполезно потратили. Если, конечно, внутри парадокса мы имеем право что-то говорить о времени…»

— Ты прав, нужно менять стратегию. Но не опасно ли это?

— Если боишься заразиться монолитной болезнью, можешь оставаться.

С этими словами Андерс опустил кабину пилота, отключил кинетические манипуляторы и вышел наружу, мысленно распрощавшись с надоевшей Феникс, которую никак не мог отключить. Он не удивился, когда увидел, что Моника последовала за ним.

За дверью Андерс ожидал увидеть помещение: очередной бункер или что-то в этом роде. Каково было его удивление, когда они с Моникой вышли в весьма симпатичный зелёный сад, где ровными рядами росли круглые кустарники самшита. Сквозь миленькие клумбы с цветами пролегала каменная тропа. Она вилась во все стороны, подобно ручью, что протекал впереди. Через водоём был переброшен аккуратный мост, а дальше виднелась небольшая возвышенность, окружённая рядами лестниц и завершающаяся беседкой-ротондой. Внутри кто-то сидел, но из-за густых зарослей плюща не удавалось разглядеть, кто именно. Андерс насчитал три человеческих фигуры, но…

Моника побежала вперёд. Андерс попытался её остановить, схватив за запястье, но та вырвалась и даже ничего не сказала. Теперь он последовал за ней.

«Это место ощущается нереальным. Здесь нет ветра, почти нет запахов, а звуки кажутся искусственными. Мы точно внутри парадокса. Только в этот раз парадокс отличается от привычного нам…»

Наконец они добрались до беседки. Моника вздрогнула и чуть не врезалась в Андерса, когда шагнула назад.

«Почему бы тебе напрямую всё это не спросить у Верховной?» — вспомнились слова Феникс.

«Вот же стерва», — подумал Андерс, глядя на то, как та самая Феникс улыбается ему из беседки.

Она сидела рядом с дама в диковинном чёрном платье и длинными белыми волосами. У неё было необычайно бледное и почти безэмоциональное лицо, будто у куклы, созданной самым искусным мастером. Справа от необычной дамы сидела девчонка, один в один похожая на Феникс, но с короткими волосами и пирсингом в носу. Рядом с эффектной беловолосой дамы эти две курицы смотрелись как-то комично и неуместно. Андерс скрестил руки на груди и сделал невозмутимое лицо, в то время как Моника откровенно удивилась.

— Вы… — начала она, но импозантная дама остановила её, мягко приподняв ладонь.

За спиной её, на колонне ротонды, небольшой чёрный паук плёл паутину. Андерс не мог понять, почему в этот момент он посмотрел на членистоногое, но именно этот паук показался ему наиболее живым. Более естественным, чем три существа, восседавшие на скамейке вокруг небольшого столика.

— Присаживайтесь, — спокойным тоном сказала дама.

Голос её был тихим, но слышимым. Глухим, но ясным. Далёким, но близким.

Она взмахнула ладонью, и на столе, будто по велению магии, появились столовые приборы: чайник, несколько чашек для чая с блюдцами под каждой. Как ни в чём не бывало дама со всей естественной элегантностью принялась наливать себе чай.

— Пожалуй, постою, — так же спокойно ответил Андерс и остался стоять в проходе.

Моника же неловко вошла внутрь и присела рядом с сущностью, изображавшей девушку с позывным Феникс.

— Осторожность никогда не повредит, однако сейчас она является излишней, — чересчур неестественно произнесла беловолосая дама и так же неестественно улыбнулась, поставив чайник обратно на стол. — Позвольте представиться. Вам, должно быть, не дано постичь, кто располагается вашим вниманием. Именем наречена — Ванесса Хэтворк, ныне занимаю должность Верховной Главнокомандующей в Комиссии Великого Гегемона. Большинству известна просто как Верховная.

Андерс готов был поклясться, что Феникс, сидевшая по правую руку от Верховной, подмигнула ему и улыбнулась. Близняшка её, сидевшая слева, сохраняла невозмутимую физиономию.

— Это… большая честь встретиться с вами, фрау Верховная! — отреагировала Моника, выпрямив спину.

Верховная беззвучно посмеялась. Когда она проявляла эмоции, Андерс испытывал странное чувство, похожее на эффект зловещей долины — как будто не должна эта кукла вести себя по-человечески.

— Вы уже имеете честь быть знакомыми с Бертой, — сказала Верховная и кивнула в сторону Феникс. — А это — Грета. — Она взглядом указала на девушку с короткими красными волосами. — Как вы уже могли понять, они обе — мои слуги, призванные проконтролировать вас.

«Интересно, был ли это приказ Верховной — побить Соловья», — усмехнулся Андерс про себя.

Эта забавная мысль вытеснила другую, более ужасную. Осознание того, что Верховная Комиссии — монолитная ведьма. Он стиснул зубы и промолчал.

Моника осторожно взяла чашку чая и наклонила чайник. Она смотрела на Верховную так, будто спрашивала её разрешения. Андерс не решился бы что-либо пить в этом месте.

— Если у вас имеются сомнения, — будто прочла его мысли Верховная, — могу заверить, что всё, созданное в этом парадоксе, реально ровно настолько же, насколько реальны вещи в мире, в котором вы привыкли обитать.

Андерс сглотнул и освободил руки.

— Может и извержение монолита создано вами? — не выдержал он.

Верховная даже бровью не повела. Отпила немного чая, нежно коснувшись фарфоровыми губами маленькой чашечки с ребристым позолоченным дном.

— Когда командир отправляет солдат в наступление, солдат не задаётся вопросом, не приказывает ли командир убивать своих же детей.

— Но может задаться вопросом, на той ли стороне он воюет.

— А ты хотел бы воевать на стороне парадокса?

— Если мой командир — порождение парадокса, то какая разница?

— А ты точно уверен, что так называемые «Монолитные Ведьмы» — порождение парадокса? — Ванесса поставила чашку на блюдце, аккуратно сложила ладони на коленях и слегка наклонила голову на бок.

Андерс запнулся и не нашёл моментальный ответ. Моника удивлённо посмотрела на него. Она изо всех сил пыталась понять, о чём идёт речь. Несмотря на философский дух беседы и напряжённую атмосферу, Ванесса начала казаться более человечной: чуть меньше Верховной, чуть больше Ванессой. Но ей всё ещё нельзя было доверять — она мастерица создавать антураж, который ей по нраву.

— Единственное, в чём я уверена с моего пробуждения до сего момента — я являюсь порождением искренней любви человека, любви мужчины к женщине, страстной и необъяснимой. Вы двое отличаетесь от своих товарищей. Каждый из них познал любовь — любовь матери к ребёнку, любовь к друзьям, любовь к себе. Но именно вы, Моника, Андерс, вы можете понять человека, который призвал меня в этот мир.

— Что это значит? — осмелилась спросить Моника. — Вы… человек? Или монолит?

Ванесса медленно закрыла глаза.

— И то, и другое, и не то, и не другое.

— Гибрид?.. Я не понимаю…

— Не важно, кто я. Мы отошли от темы. В мои планы на это чаепитие не входило углубление в нюансы так называемой «парадоксологии». Но раз вы всё ещё сомневаетесь в моей лояльности, я готова отвечать на ваши вопросы. Уверяю, их станет намного меньше, если вы поймёте, что моя цель — защитить эту планету от монолита. Желательно, минимизировав количество жертв.

Ванесса открыла глаза и посмотрела на Андерса.

— Ваши коллеги уже задавали мне этот вопрос, — сказала она, предвидя то, что он хотел сказать. — Несмотря на мои способности, как вы выражаетесь, «Монолитной Ведьмы», я не всемогущая. За пределами искусственно созданных миров, таких как этот мир, — к слову, я называю его «Коллективное Бессознательное» — за его пределами мои способности сильно ограничены и во многом даже уступают человеческим. В данном случае, вашим способностям. Поэтому я предпочла прибегнуть к вашей помощи. Сказать откровенно, мы очень сильно продвинулись в поисках оружия против монолита. И всё благодаря вам.

— Рады служить, фрау Верховная! — засияла Моника.

Странно. Не понимает же, за что её хвалят.

Ванесса кивнула и вновь подняла ладонь. На этот раз исчез плющ, исчезла паутина, исчезло всё, что закрывало обзор. Андерс зашёл внутрь, будто его что-то поманило.

«Хренова ведьма», — подумал он, не выругавшись вслух.

Между колоннами ротонды появились зеркала. Каждое из них отражало не реальность, созданную Ванессой, а реальность мира внешнего. Кадры, словно узоры в калейдоскопе, менялись один за другим. И события варьировались от разрушения Комиссарума до спокойной работы Комиссии. В одной стороне — огонь, смерть и чёрный туман, в другой — обычные офисные будни.

— Парадокс создал несколько вариантов нашей реальности. Вероятно, это то, что монолит имел в виду, когда сообщил, что события будут повторяться, пока вы не разгадаете данную вам загадку.

— Вы знаете ответ? — поспешил спросить Андерс.

Ванесса покачала головой.

— Разве я бы не сказала вам его, если бы знала?

— Но какой смысл монолиту вообще загадывать нам какие-то загадки? — спросила Моника. — Почему он просто нас не уничтожил?

— Возможно, не одна я смогла разглядеть в вас шестерых потенциал, — ответила Ванесса, а затем тихо добавила: — Точно так же и не одна я, возможно, желаю сохранить этот мир.

— Вы говорите про монолит так, будто это человек, — заметил Андерс. — Что же такое «монолит», в конце концов?

Ванесса тяжело вздохнула и наклонила голову на другой бок.

— Этому нет простого объяснения.

— Попробуйте начать с непростого, — ответил Андерс. — Я так понимаю, мы не ограничены по времени.

Кончики её губ слегка приподнялись в неясной улыбке.

— Представьте коллективный разум. Миллиарды, бесконечные числа песчинок, объединённых общим сознанием и желаниями. А теперь представьте, что этот разум способен разрушать границы пространства и времени. Но одна песчинка может выпасть, оторваться и сделать что-то вопреки общему рою песчинок. Забавно, ведь с вами происходит нечто противоположное. Вы, как индивидуальные личности, можете влиять на мир, но этот мир никогда не достигнет гармонии, если решения будут приниматься каждым по отдельности.

— Это… мудро… — Моника поднесла ладонь к губам. — Я даже не задумывалась об этом.

— Значит, ответ на загадку найден, — ухмыльнулся Андерс. — Нужно принести в жертву всех нас.

Моника удивлённо посмотрела на него. Берта и Грета, сидевшие всё это время возле Ванессы и молча слушавшие беседу, весело переглянулись.

— Не исключено, — сказала Ванесса. — Я больше не часть единого роя, поэтому не могу озвучить ни желаний монолита, ни желаний таких же отверженных, как я.

— Осталось только договориться с остальными, — сказала Моника. — Это будет непросто… Почему вы позвали только нас на эту беседу? Почему вы не рассказали это другим?

— Скоро ты узнаешь ответ на этот вопрос, — улыбнулась Ванесса. — А пока — последний приказ для вас двоих. Живите и добейтесь, чтобы этот прекрасный мир остался жив.

Моника засияла воодушевлением. Андерс не мог им не заразиться. И хотя ему всё это до сих пор казалось подозрительным, а голова болела от полученной информации, он осознал, что готов принести себя в жертву. Вопрос в том, готовы ли другие? Может ли он положиться на этих людей?

— Фрау Верховная, — вдруг обратилась к ней Моника, вставая с места.

— Слушаю внимательно.

— Можете дать обещание? Когда всё закончится… Когда мы остановим монолит… Можете устроить для нас вечеринку в честь победы? Знаю, звучит глупо, но… Я бы просто хотела, чтобы в жизни произошло хоть что-то радостное. Что-то, что всех нас объединит и укрепит нашу дружбу. Знаю-знаю, это наивно…

«Очень наивно, — подумал Андерс, прищурившись. — Наивнее некуда. Ей что, шестнадцать? Выглядит моложе своих лет, потому что не красится…»

— Без проблем, — уверенно ответила Ванесса. — Для вас — хоть десять вечеринок.

Она подняла ладонь и резко опустила. Закрылись все экраны между колоннами ротонды, кроме одного, который показывал тоннель, где они оставили своих мехов.

— Я могу вам приказать, но не хочу этого делать, — сказала Ванесса спокойным тоном. — Вы лучше знаете, как поступить и вольны сами решать, на чьей вы стороне.

«Это слова не командира, — подумал Андерс. — Это слова человека…»

— Мы сделаем всё, что в наших силах, — уверенно сказал он.

Моника ответила счастливой улыбкой.

Она ничего о нём не знает. Как она может быть такой доброй? К человеку, который скрывает свою личность и не желает сближаться ни с кем [Андерс]. Нет, не только к нему. К человеку, который кроет всех матом, подставляет и откровенно ненавидит [Юрген]. К человеку, который не скрывает своего криминального прошлого и аморальных позиций [Тоби]. К человеку, который труслив настолько, что едва может называться мужчиной [Клаус]. Никто из них не достоин, чтобы к ним относились с такой теплотой.

Ради таких людей, как Моника, Андерс готов сражаться.

И он пошёл за ней.

ТОБИАС. Искупление

Небо над монолитным карьером закрыли густые чёрные тучи. Тоби был готов поклясться, что пару раз слышал гром, но молний не было видно, как и капель дождя. В этой жуткой тишине и не такое послышится.

— Хорошая новость, монолит наконец-то связался с нами, — сказал он в рацию.

— Ага, спасибо, капитан очевидность, — съязвил Юрген. — И что ты предлагаешь? Написать ему ответное письмо? «Нет, спасибо, мы не будем приносить никого в жертву, найдите других дурачков», да?

— Звучит как план.

Юрген рассмеялся. Тоби тоже улыбнулся — хоть удалось развеселить этого идиота. Впрочем, лёгкая задача, в отличие от той, которую им предстояло решить.

— Плохая новость, — продолжил Тоби. — Посмотри на данные с системы навигации.

Он давно это заметил. На небольшом экране с мини-картой высвечивались только две точки вместо пяти, как в начале дня. Произошёл сбой. Или парадокс.

— Прикольно, — равнодушно сказал Юрген. — Меня уже такие штуки да-а-авно перестали удивлять. Давай что-нибудь поинтереснее, а? Огромные подземные твари были, кровавый потоп был, восстание машин было, скачки во времени и альтернативные реальности были. Что ещё покажешь, парадоксик?

— Давай для начала вернёмся в общий канал, — рассудил Тоби. — Мало ли, может, глюк какой.

С этими словами он переключился на прежнюю волну и позвал Монику и Ворона. Ни один из них не ответил. Феникс тоже.

— Ха! — сквозь тихое шипение возгласил Юрген. — Хотя бы этой ебанутой суки больше с нами нет.

— Ничего в этом хорошего.

Он развернул свой мех и огляделся. Обстановка оставалась удивительно спокойной. Два меха — его «Беркут» и «Соловей» Юргена стояли на одном из верхних колец монолитного карьера. От этой каменной воронки могла закружиться голова — вблизи она ощущалась намного больше, чем при взгляде издалека. Тоби уже привык, однако сегодня пространство будто визуально расширилось. Видимость тоже стала лучше, если сравнивать с тем, что было в момент, когда они только спустились. Теперь каждый чёрный камушек чётко виднелся на серовато-коричневой земле. Даже сканеры не нужно подключать, чтобы разглядеть монолит. Чуть дальше по пути привычно лежали бесформенные чёрные валуны, а в стенах самого карьера виднелись новые трещины, намекавшие, что извержение неизбежно.

Тоби увидел в отражении иллюминатора своё хмурое лицо с разбитой бровью и огромным шрамом на щеке. Трещины в карьере напоминали этот шрам — это то, чего здесь быть не должно. Здесь должны быть ещё три меха.

Воздух в кабине пилота стал каким-то горьким, отдавал привкусом металла. Тоби запустил сканирование состояния окружающей среды. Эн-частицы на датчике колебались в двузначных числах. Всё ещё доказывает, что они находятся внутри парадокса, но значения, относительно того, что он уже видел, не казались такими уж безумными. Неужели парадокс решил чутка остепениться? Нет, бред какой-то.

— Что будем делать? — спросил Тоби, очевидно, желая построить диалог.

— Спустимся вниз, раз уж начали спускаться. А чё ещё делать?

Ещё со времён, когда на карьере велась добыча алмазов, там остались шахты и штольни. Обычно мехводы не заходили туда и даже не спускались на нижние кольца. Возможно, стоило исследовать эти зоны получше, но не они ставят себе задачи — этим занимаются офицеры Комиссии. Они знают лучше. Однако сейчас, если подумать, у них был выбор, куда пойти. Только какой в этом смысл?

— И чего мы этим добьёмся? — рявкнул Тоби. — Загоним себя в тупик. В парадокс, из которого не выберемся.

— Мы уже набегались на поверхности, — легкомысленно ответил Юрген. — Пора бы посмотреть на что-то новенькое.

— Нет смысла находиться в эпицентре извержения монолита.

— Откуда знаешь? Уже пробовал? Посмотри на эту надпись!

Тоби убрал голографический экран, где высвечивалась загадка монолита. От её отсутствия стало как-то спокойнее.

— Я уже плевать хотел на эти надписи.

— Ну и какие же у тебя предложения, уважаемый работничек месяца, будущий лидер мехводов Комиссии? У нас же тут демократия! Каждый имеет право голоса. Вот и проголосуем сейчас! — Юрген подразнил его с особой остротой.

— Как мы сможем решить это голосованием, если нас двое? — риторически спросил Тоби и поморщился.

— А вот это мы уже придумаем позже! Скажи, что ты предлагаешь сделать в этой ситуации? Подняться наверх, а дальше что?

Наконец выпала возможность озвучить идею, о которой Тоби так долго раздумывал. Но насмешливый тон Юргена заставлял усомниться в любом произнесённом слове.

«С каких пор я стал так бояться этого ушлёпка?.. С его нечеловеческой силы? А кто сказал, что он не блефует со всей этой монолитной болезнью и скоростной регенерацией? Может, это был всего лишь парадокс».

— Мы пойдём на поверхность и свалим нахрен из этого города, — пугающе спокойным тоном выдавил из себя Тоби. — Если нас не будет в Комиссаруме в момент извержения, возможно, пронесёт. Комиссия решит эту проблему… как-нибудь. В прошлый инцидент у них это получилось. Все эти жертвы, спасения города, сражение с монолитом… Это всё не для нас с тобой. Что мы, простые смертные, можем сделать?

Юрген выдержал короткую паузу, чтобы Тоби стало максимально неловко после сказанных слов, а потом залился бешеным смехом.

— ХА! — вскрикнул он. — Предлагаешь бежать, да? Хороший план, достойный нового лидера мехводов. Нет, всего Исследовательского Отдела! Нет-нет, ты достоин сразу звания нового Верховного Комиссии! Я сейчас подохну, ха-ха!

Он почти не прекращал ржать. Его мех, казалось, чутка покосился, и Тоби почувствовал непреодолимый соблазн выстрелить по Соловью или вдарить буром так, чтобы тот свалился вниз. Раз уж так хочет на дно монолитного карьера, пусть летит туда, птенчик хренов.

— Прекратил истерику? — спросил Тоби тоном раздражённого родителя.

— Да с тобой, братишка, не соскучишься, — успокоился Юрген и немного выровнял свой мех. — И какие гарантии, что мы сможем покинуть город? Солдаты Комиссии, попавшие в парадокс двадцать лет назад, пытались неоднократно, однако монолит всегда возвращал их в точку, откуда они начали свой путь. Как во времени, так и в пространстве. Во времени он нас уже возвращал в предыдущий день. Какова вероятность, что он не откинет нас назад физически? Туда, откуда мы начали путь? Так и есть — эта вероятность стремится к нулю!

— Но она не равна нулю, — заметил Тоби. — Нужно попробовать.

— Зачем?

— Ты сам говорил, что нужно менять тактику.

— Так почему сначала не попробовать спуститься вниз, как я сказал? А-а, так ты, дорогой мой, опять решил применить любимейший приём. Называется «я убегу от проблемы, а кто-то пусть решит её за меня». Не помнишь, чем в последний раз это кончилось?

Тоби проскрипел зубами, резко активировал сразу и бур, и пушку, встроенную в мех, и тут же схватился за оба триггера, отвечавших за управление. Юрген ни на секунду не промедлил и ответил тем же, так ещё и лишний раз подразнил в рацию:

— Тебя так легко вывести из себя! За это я тебя и обожаю, Беркутик!

— Заткни. Свой. Вонючий. Рот!

Прорычав это, Тоби выстрелил в Соловья, чётко прицелившись в кабину пилота. Оба меха стояли в нескольких шагах друг от друга. Расстояние всего в несколько метров. Выстрел в упор. У Юргена не оставалось никаких шансов увернуться, а Тоби держал пушку максимально ровно, так что был уверен, что раздолбает стекло иллюминатора. Или как минимум оставит видимую вмятину на корпусе, если снаряд всё-таки снесёт в сторону.

В кабине пилота Беркута стало слишком жарко. Тоби вздрогнул и замер на мгновение, пока рассеивался дым после пушечного выстрела. Когда ничто не перекрывало обзор, впереди предстал Соловей. Целый и невредимый. Этот мех сделал шаг назад и направил пушку на Тоби.

— Ты думал, что у меня только тело способно так быстро регенерировать? — насмешливо сказал Юрген.

— Какого хрена?!

— Наивно, очень наивно! — продолжал тот, почему-то отходя от Беркута.

— У тебя не было шанса увернуться!

— Всё потому, что я настолько слился со своим мехом! Стал с ним единым целым! Думаешь, почему наше руководство так настаивает, чтобы мы звали друг друга исключительно по позывным. А, Беркутик? Просто растворим наши личности, забудем обо всём! О прошлом, о настоящем! Добьёмся того, что будущее нам подчинится!

— Что ты несёшь?! Ёб*ный псих!

Почувствовав, что угроза вполне серьёзная, Тоби сам начал уводить свой мех назад и принялся подниматься вверх по склону, как и планировал. Однако задом наперёд мех двигался слишком медленно, а возможности развернуться не было — ведь так он перестанет видеть Соловья, который готовится вот-вот выстрелить…

— Посмотрим, — радостно сказал тот, — насколько ты научился выбирать нужный вариант реальности. Какой мир ты выберешь, Беркутик? Тот, где я пробил выстрелом тебе кабину? Или тот, где я промахнулся и только камни со стенки снёс? Выбирай! Чего ты опять убегаешь?

Соловей перестал отступать. Теперь Тоби понял — Юрген набирал амплитуду для разбега. Он что, собирается выстрелить на ходу? Совсем спятил?

— ВЫБИРАЙ! — крикнул он в радио, так что ушам стало больно. — Выбирай свою реальность! Давай, Беркутик! Паук уже сплёл паутину!

«Он сумасшедший, — сделал вывод Тоби. — Я долго терпел это. Думал, он просто странный, но он точно чокнутый… Таким нельзя давать в руки оружие…»

Не успел он об этом подумать, как Юрген выстрелил. Взрыв пролетел мимо, но прямо в стенку монолитного карьера, как Юрген и угрожал. На Тоби посыпался чёрный щебень, что было весьма неожиданно, так как казалось невозможным с точки зрения физики. Карьер состоял из огромных чёрных камней и чёрного монолитного песка, перемешанного с землёй. Здесь почти не встречалось подобных обломков. Разве что снаряд, который использовал Юрген, каким-то образом раздробил огромный валун. Всё равно… неестественно это. Жутко. Как будто этот сукин сын управляет парадоксом.

— Я знаю, о чём ты думаешь! — вскрикнул Юрген и помчался на Тоби. — Если убьёшь меня, то тебе ничего не будет! Мы же в парадоксе! Никто ни о чём не узнает! Какая разница!

Тоби не стал сопротивляться и бежать. Вместо этого он принял на себя удар усиленного бура, который отбил собственным. Во все стороны полетели искры, по ушам ударил мерзкий лязг металла.

Кабина меха Тоби содрогнулась от столкновения. Бур принял на себя основную часть импульса, но вибрация разошлась по всему металлическому корпусу, каким-то образом задев кинетическую систему управления, из-за чего Тоби почувствовал в нижней части тела резкую боль — что-то сжало его ноги особенно крепко. Он попытался расслабиться, но мышцы не слушались. Взгляд упал на строку состояния меха на приборной панели, но кое-что удивило намного больше, чем сигнал о неисправности системы управления.

Время.

17:55.

Они прибыли на карьер где-то в шесть-семь утра и успели лишь спуститься и поругаться. Тоби почувствовал тошноту и необъяснимую тяжесть в груди.

«Время опять ускорилось… Такое уже было в прошлый раз… Однако сейчас всё происходит слишком быстро… У нас осталось всего шесть часов до того, как день обновится, а мы, по сути, не сделали абсолютно ничего. Хреново. Очень».

От водоворота мыслей отвлекла очередная атака. Кабину пилота опять тряхнуло. В этот раз удар бура пришёлся по корпусу — очевидно, Юрген лишь поддразнивал и издевался, но не бил в полную силу. Гадёныш, нарывается.

— Хватит, — рявкнул Тоби в рацию, заставив Юргена остановиться и отвести мех подальше.

Он не испугался. Скорее, не ожидал, что Тоби сможет сдержать агрессию.

— Струсил? — весело отозвался Юрген, и пришлось применить серьёзные волевые усилия, чтобы подавить нарастающий гнев.

— Нет. У меня есть серьёзный аргумент, почему мы должны подняться наверх. Думаю, с ним ты не сможешь поспорить.

— Удиви меня.

— Чем ближе мы к центру карьера, тем быстрее идёт время.

Тоби сам сомневался в этой теории. Он сделал вывод буквально на ходу, отчего голос его дрожал. Однако… стоило подумать об этом. Похоже на правду. Надо выбраться на поверхность… надо отъехать подальше от эпицентра извержения… надо обсудить все возможные и невозможные варианты объяснения прошедших событий, решить наконец загадку монолита. В общем, нужно сделать что угодно, но не биться друг с другом просто так, из-за неумения слушать и слышать.

Но Юрген срать хотел на его догадки. Этот упёртый баран выстрелил со всей дури в пространство позади Тоби, и тот не сразу понял, чего Юрген пытался этим добиться. Очевидно умышленно косой выстрел, оставивший за собой огненную дугу.

Мгновение спустя тишину разорвал низкий, протяжный гул. Тоби успел развернуть верхнюю часть своего меха — нижние всё ещё плохо поддавались управлению, будто кинетическая система потеряла чувствительность. Ноги двигались с трудом. Впрочем, развернуть корпус оказалось достаточно, чтобы полностью увидеть последствие безрассудного поступка Юргена. Из массивной стены карьера посыпались мелкие осколки чёрного камня, а за ними обрушились целые глыбы. Валуны рушились вниз с сумасшедшим грохотом. Кажется, Юрген что-то говорил по радиосвязи или опять смеялся — его голос невозможно было расслышать из-за шума камней.

Пыль заклубилась в тёмные облака. Когда она осела, Тоби увидел — проход на верхнее кольцо теперь был полностью завален массивной каменной преградой. Ничего страшного. Ничего смертельного. Её можно разгрести, ну или обойти, если быть особенно аккуратным, но, учитывая недавние сложности с управлением… Обстоятельства как будто специально сложились против него. Слишком подозрительно. Таких совпадений не бывает.

— Ты ёб*улся?! — крикнул Тоби.

— Ага, — ответил Юрген.

Тоби не сдержал свой гнев и ударил включённым на полную мощность буром по Соловью. Опять полетели искры и стружка от обшивки. Соловей стоял на месте, словно мех потерял возможность двигаться. Однако тихий смех в радио говорил о том, что Юрген этого и добивался. Земля под ногами содрогнулась и начала осыпаться. Тоби это никак не побеспокоило — он толкнул чужой мех со всей силы, оставив на корпусе неглубокие борозды в виде рваных полос. Соловей покачнулся, но удержался. Юрген умело отбивал собственным буром все попытки попасть по уязвимому месту и отводил удар вниз, в более защищённую часть машины.

— Из-за тебя мы тут подохнем! — прорычал Тоби.

— Но ведь это ты пытаешься меня угробить, не наоборот.

Спокойный тон Юргена выводил из себя ещё сильнее. Тоби понимал, что нужно успокоиться, напоминал себе об этом постоянно, но не мог ничего с собой поделать. Руки так и чесались врезать ублюдку, пусть и через мех, но так хотелось, чтобы этот говнюк наконец знал своё место. На дне карьера.

Юрген опять выстрелил. Тоби почувствовал мощный порыв холодного ветра, сопровождавший очередную вспышку. В этот момент он подумал:

«У тебя ничего не получится. Я не сдохну здесь с тобой, мразь. Не сегодня».

Какое-то странное чувство последовало за этой мыслью. Будто перед глазами предстало два варианта реальности — в одном Юрген попадает по его меху и пробивает выстрелом иллюминатор, а вместе с ним и голову самого Тоби; во втором Юрген промазывает и вновь лишь разрушает часть стены карьера.

За спиной послышался грохот камней, а в радио смех Юргена.

— Я так и знал! — радостно крикнул он. — Ты выберешь самый скучный вариант реальности, как я и думал! Эх, Беркутик, мой дорогой! Посмотри-ка, что ты наделал…

Тоби остановился. Несколько раз моргнул, чтобы осознать произошедшее. Посмотрел на статус-бар своего меха.

— У нас же совсем не осталось времени… — печально прошипел Юрген. — А ты не привык к этому, да?

— К чему?!

— К тому, что выбор реальности не нравится парадоксу. Я сам, честно говоря, удивился.

— О каком выборе ты говоришь? Какого хрена?

— Кх… Ты совсем не понял, что случилось… — Его голос звучал искренне разочарованно.

Но Юрген был прав. Всё, что понял Тоби — парадокс ускорил время. Часы показывали 23:59. Это значит, что…

***

Тоби проснулся в пять утра. Разбудил его не будильник, а агрессивные крики соседей за стенкой. Очередная перебранка семейной парочки, которая обычно заканчивается либо побоями, либо сексом, либо и тем, и другим. Судя по визгливым ноткам жёнушки, муженьку сегодня придётся попотеть. Слышались удары, стук предметов об стену и звон бьющейся посуды — типичная атмосфера, даже как-то привычно. С потолка на лицо упала капля, что-то жидкое, возможно, опять топят. Тоби уже ни с чем не хотел разбираться. Уже на всё плевать. Лишь бы снова не в парадокс.

«Как же это всё достало», — подумал он, перевернувшись на бок.

Некоторое время он пролежал в надежде, что это утро протянется подольше. С момента, как он погряз в долги, Тоби ни разу не отдыхал нормально. Каждые выходные — подработка. Он цеплялся за любую возможность заработать денег. Жалкое существование. Достало.

«Может, лучше парадокс, чем такая жизнь? Принесу себя в жертву и дело с концом. Хоть сдохну достойным человеком, а не мусором, в который себя превратил…»

Он вздохнул и закрыл глаза. Вспомнил лицо проклятого Юргена. Он-то себя мусором не считает, как раз наоборот, постоянно превозносит себя и других ни во что не ставит. Конечно, он не всегда такой. Харизматичный, честный, умеет поднять настроение или придумать что-то невероятное. Тоби вспомнил, как они вместе сидели с Моникой, в тот день, когда она только пришла в их отдел. Пили чай, общались, как закадычные друзья, не думали друг о друге как о помехе, тем более не пытались друг друга прибить. Хорошие были времена. Жаль, мало осталось воспоминаний, которые могли бы согреть душу. Если бы только появился шанс такие воспоминания приумножить…

Удивительно, но Тоби совсем не помнил своего прошлого. С того момента, как он излил душу Монике, душевные переживания почти не мучили его. Тоби будто очистился благодаря исповеди. Нет, сделанного не исправишь, и он по прежнему остался отвратительным человеком, полностью заслужившим жалкую жизнь, полную долгов и страданий. Вот только если бы можно всё было вернуть назад! Он бы с радостью переиграл жизнь, сделал всё по-другому. Почему сраный парадокс возвращает время лишь на день? Почему нельзя вернуть десять, пятнадцать лет? Тоби мог бы жить по-другому… Тоби достоин жить по-другому.

В дверь позвонили. Тоби открыл глаза — телефон всё ещё показывал пять утра, лишь минуты слегка увеличили своё значение. Он всё ещё лежал на старой скрипучей кровати с порванным матрасом, в дальнем углу усами шевелил таракан, на которого вот-вот готовился отклеиться тяжёлый кусок обоев. Обоям было плевать, как и Тоби. Обстановка нищеты и разрухи, безысходности и бесперспективности, — вот на что стала похожа его жизнь. В дверь ещё раз позвонили.

Кому понадобилось припереться к нему в такую рань? Да и парадокс обещал, что день будет повторяться. Дата всё та же, но события совсем другие… Может, это намёк на то, что всё-таки удастся что-то изменить? Навряд ли. Да и, скорее всего, это опять коллекторы. Кто ещё может к нему зайти в принципе? Кто вообще знает его адрес?

Конечно, коллекторы бы уже ломились в дверь, не стали бы церемониться, начали бы орать и угрожать. Очевидно, звонили не коллекторы. Кто-то более сдержанный. Соседи? Арендодатель?

Тоби надоело слушать этот назойливый звонок. Он лениво натянул на себя единственные штаны и неохотно поплёлся к двери, не замечая, как давит по пути тараканов и как скрипят половицы на каждый шаг.

Звонки в дверь прекратились, и Тоби на мгновение остановился.

«Ошиблись что ли?»

За этой мыслью последовал очередной звонок.

— Да иду я, иду, — прокричал он, готовясь к наихудшему исходу.

Тоби даже не посмотрел в глазок — настолько ему было уже всё равно, кто там.

Однако он явно не ожидал увидеть за дверью ту самую Феникс. Девицу с красным хвостом и выбритыми висками, которая одевалась, как любительница тяжёлой музыки, и всё время ходила с надменным выражением лица. Так кто она такая?..

— Приветик, — фамильярно сказала она и попыталась войти в квартиру, но Тоби перекрыл проход, резко вытянув ладонь к дверному наличнику.

— Я тебя не звал, — сказал он сурово. — Уходи.

— Ой-ой, — закатила глаза Феникс и цокнула языком, скрестив руки на груди. — Мне вообще насрать на тебя и твоих дружков, выживете вы или нет, застрянете вы в парадоксе или нет. Я здесь по приказу Верховной.

Тоби дёрнулся, но всё же не позволил ей переступить порог.

— Я увольняюсь.

— Хах, насмешил! Ты не в той ситуации, чтобы бежать поджав хвост, как Чижик. Оставь этот блеф для своей мамочки Катеньки.

Он только фыркнул и убрал руку. Феникс воспользовалась мгновением и прошмыгнула внутрь. Ничего не оставалось, кроме как закрыть дверь.

— Проклятье парадокса, у тебя тут воняет, как в свинарнике! — Феникс демонстративно зажала нос. — И ты живёшь тут? Настоящая свинья.

— Это от соседей и предыдущих жильцов. Я уже привык. Не нравится — сними мне квартиру получше. За твой счёт любой каприз.

— Ха! Наивно полагать, что у меня есть деньги!

С этими словами она вальяжно прошагала вперёд к кровати, игнорируя тараканов, разбросанный мусор, пыль, грязь и прочие прелести его жилища.

— Не человек, а свинья, — повторила она, как бы подытоживая.

— А ты тоже не человек, — выпалил Тоби. — Кто ты? Слуга Ванессы?

Феникс, поставив одну ногу прямо в ботинке на кровать, обернулась через плечо и посмотрела на него с таким удивлением, будто он действительно в этот момент единолично решил загадку монолита и предотвратил Второе Извержение.

— Кх… — прокашлялась она.

— Что?

— Я просто восхищена! Твоему товарищу пришлось дать несколько подсказок, прежде чем он догадается.

— О чём догадается? Что за товарищ?

Тоби упёр руки в боки и недоумённо посмотрел на неё сверху вниз — Феникс была относительно высокой, но не относительно него. Она же в свою очередь развернулась, схватила его под локоть и провела обратно к двери. Благо, квартирка маленькая, особо далеко идти не пришлось.

— Что ты хочешь? — спросил Тоби, остановившись перед выходом. — Выгнать меня из моей же квартиры?

— Слишком много вопросов задаёшь. Не у подружки ли своей украл эту привычку? — ухмыльнулась Феникс. — Я собираюсь снять тебе квартиру получше, как ты и просил.

— Но ты говорила, что у тебя нет денег.

— Кто сказал, что я собираюсь за неё платить?

Разговор начал раздражать. Наверное, потому что тема денег оставалась слишком болезненной. Тоби хотел сам открыть дверь и выпроводить эту надоедливую дуру, однако она его опередила. Когда Феникс дёрнула за ручку, дверь, вопреки законам физики и здравого смысла, открылась во внутрь, а не наружу.

Вместо привычной старой лестничной клетки с ободранной штукатуркой, от которой пахло чем-то гнилым, по ту сторону порога предстала комната. Большая, светлая и чистая, с приличным ремонтом и двухместной постелью. Тоби сделал резкий шаг назад, словно уступив сильному порыву ветра. Феникс надменно ухмыльнулась.

— Ну же, идём, — сказала она. — Или хочешь остаться в этом тараканнике?

— Мы в парадоксе?

— И не выходили из него.

Тоби задумчиво замолчал. Да, это логично. И если уж сидеть в парадоксе, то хотя бы не в своей дешёвой комнатушке. В этом Феникс была права. Но вдруг это ловушка? С момента, как произошло извержения монолита, Тоби ни разу не чувствовал себя в безопасности, так что нужно было оставаться начеку.

— Ну чего, ты идёшь или нет? — грубо махнула рукой Феникс.

Чего она хочет? Действительно ли она просто решила сменить место переговоров на более комфортное? Или она его в постель собирается затащить?

— А если я скажу, что это приказ Ванессы? — прошипела она.

«Мы внутри парадокса. Насрать на приказы», — хотел ответить Тоби, но тут же осёкся, подумав, что ведёт себя точь в точь как Юрген.

— Лучше этого не говори, — дерзко ответил он и вошёл в чистую комнату.

Феникс последовала за ним и закрыла за собой дверь, прокомментировав:

— Я думала, я сдохну от вида твоей помойки.

Тоби не стал оправдываться. Он огляделся — это была просто уютная квартира-студия. Судя по обуви в прихожей, здесь жил какой-то парень. Значит, Феникс позвала его не к себе на быстрый секс. Но зачем вламываться в чужую квартиру?

Чтобы хоть как-то оценить положение дел, он попытался изучить обстановку. На столе возле окна одиноко стоял новенький компьютер. Тоби раскрыл жалюзи и выглянул во двор — судя по старой домонолитной архитектуре и наличию нескольких машин на парковке, квартира находилась недалеко от центра Комиссарума. Он даже, кажется, знал адрес. Когда-то они с друзьями давали концерт неподалёку от ближайшей станции…

— Ну что? — спросила Феникс, фамильярно сев в крутящееся компьютерное кресло.

Тоби обратил внимание на раскрытые коробки у стены. Понятно, почему здесь так мало вещей и так идеально чисто. Человек, который жил в этой квартире, вероятно, въехал в неё совсем недавно. Что-то начало беспокоить Тоби на уровне подсознания. Почувствовался какой-то слабый холод, но в то же время любопытство брало верх над стеснением. Он заглянул в одну из самых крупных коробок и увидел в ней знакомый чехол от гитары, с нашивками логотипов известных групп и значками с девушками в откровенных позах.

— Мила… — вырвалось у него.

— Чего? — не врубилась Феникс, по-детски крутившаяся в кресле и подъезжая к Тоби.

— Моя гитара. Её зовут Мила.

— Идиотизм. Кто вообще даёт имена неодушевлённым предметам! — Феникс рассмеялась. — Ты прямо как наша Верховная! — добавила она сквозь смех.

— Слушай, а какого хрена?

Он резко остановил её кресло и положил ей ладонь на плечо. Феникс тут же заткнулась и скорчила серьёзную физиономию, нахмурившись и поджав губы.

— Верховная просила меня рассказать тебе о твоей необычной способности, но я подумала, что лучше показать наглядно.

— Говори нормально, а не как грёбанный искин.

Феникс закатила глаза и небрежно убрала его руку со своего плеча.

— Искин-Шмескин… — передразнила она. — Ладно. Поясню немного. Как ты уже додумал своими куриными мозгами, это — твоя квартира. В другой реальности.

— Что за другая реальность? Опять парадокс?

— И да, и нет… Это реальность, которую ты сам создал. Вариант нашей реальности, точнее. Возможно, парадокс сработал как усилитель. Такая хрень произошла с каждым из вас, просто конкретно ты почему-то не смог самостоятельно посмотреть. Видимо, настолько правильный. Не знаю.

Феникс беспечно пожала плечами. Такая хрень произошла с каждым из вас… А ведь это сходится с тем, что было. Если представить произошедшее с ними внутри парадокса не как парадокс, а как часть их собственных желаний, тогда вырисовывается вполне логичная картина. Этот ублюдок Юрген хотел веселья и разрухи — он её получил. Клаус хотел исчезнуть из этого мира, поэтому увидел реальность, в которой его никогда не существовало. А сам он?.. Хотел жить в роскоши?..

— По каким-то причинам ты создал альтернативную реальность, где тебе больше не приходится платить долги, — ответила на его мысли Феникс. — И не спрашивай меня — как. Я-то откуда знаю? Могла бы создавать альтернативные миры, не сидела бы под каблуком у Верховной.

Она беспечно покачивала ногой, будто сейчас они обсуждали не парадокс и создание альтернативных реальностей, а будничные вещи вроде меню в столовой Третьего Корпуса и погоды.

— Выглядит здорово, — усмехнулся Тоби.

Он пытался сохранить спокойствие, пока внутри фонтаном извергалось волнение. Он, простой смертный, может создавать целые миры? Сложно в такое поверить.

Внезапно вспомнились слова Юргена.

«Выбирай свою реальность! Давай, Беркутик! Паук уже сплёл паутину!»

Возможно ли, что Юрген, как сын сразу двух офицеров Комиссии и ветеранов Извержения Монолита знает об этих парадоксах намного больше, чем сам Тоби? Казалось бы, очевидная мысль…

«Может, это я — тот, кого нужно принести в жертву монолиту? Или тот, кто способен остановить парадокс?.. Нет, я не должен об этом думать. Последний раз, когда я думал о чём-то подобном, это плохо кончилось…»

— Хочешь остаться здесь? — прервала его размышления Феникс.

Её голос подействовал на него как холодный душ.

— Это парадокс, — сказал он тоном, похожим на «было бы славно».

— А если парадокс — это реальность, равноценная той, в которой ты и так живёшь? — улыбнулась Феникс и наклонилась к нему, опёрши подбородок обеими ладонями. — Не пофиг вообще, где оставаться? Или ты почувствовал разницу между, так сказать, нашим миром и парадоксом?

— В нашем мире меня не пытались уб… Ладно, не пытались убить мутировавшие насекомые и вышедшие из строя машины. А ещё время и пространство вели себя весьма предсказуемо. За некоторым исключением, конечно…

— Вот видишь, — улыбнулась Феникс и выпрямилась. — Сам же понимаешь, что разницы никакой. Вся разница — надуманная. А так — дело привычки.

— Издеваешься?

— Нет, почему же! — вскочила она с места. — Я просто говорю, подумай об этом хорошенько! Этот мир создан тобой же, по всем твоим желаниям. Теперь даже в Комиссии работать не придётся, не придётся видеть рожу Юргена, а значит не придётся подвергать себя опасности, находясь рядом с таким же человеком, способным изменять реальность. Не мечта ли это?

«Да что ты за сущность такая…»

— Но жив ли в этом мире человек, которого я убил? — мрачно спросил Тоби.

Феникс опешила, так по-людски, что на мгновение он даже усомнился, что она всё-таки порождение парадокса, а не реальная девушка. Тоби схватил её за волосы и резко ударил головой о стену. Из-под бритой с висков черепушки потекла чёрная кровь. Он ещё раз ударил её со всей силы, настолько мощно, насколько мог. Тоби боялся, что она ответит нечеловеческими способностями, которые уже продемонстрировала ранее. Однако Феникс не сопротивлялась — явно не ожидала такого исхода.

Тоби разбил её череп. По его руке текла чёрная жидкость, а само тело девицы вскоре превратилось в одну сплошную чёрную массу, которая растеклась по полу, не оставив и следа от того, что когда-то можно было принять за человека.

Послышался скрип сзади. Тоби обернулся.

Открывшаяся дверь вела в пространство, похожее на сад. По крайней мере, он успел разглядеть аккуратно подстриженную траву и цветы. А ведь пару минут назад дверь вела в его тараканник. Удивительные метаморфозы, ничего не скажешь.

Из сада в квартиру немного неестественной, механической походкой вошла невысокая женщина с длинными седыми волосами, одетая в чёрное платье с кружевами и рюшами. Её лицо не выражало никаких эмоций, а глаза, казалось, не моргали.

Следом за ней, словно собачка, вбежала девица, как сестра-близнец похожая на Феникс — то же телосложение, то же лицо, только волосы короткие и взгляд какой-то неуверенный. Она с разочарованием посмотрела на лужу и заныла:

— Ну блин, Берта! Опять тебя придётся восстанавливать! Довыпендривалась… Говорила я тебе, веди себя скромнее, не издевайся над людьми, но нет…

Женщина в чёрном подняла вверх ладонь, и близняшка Феникс заткнулась.

— В отличие от вас, она хотя бы постучалась, — подметил Тоби, вытирая об штанину ладонь.

— К сожалению, ты находишься не в том положении, чтобы дерзить, — ответила чёрная женщина холодным, лишённым всякого звука голосом, напоминавшим, скорее, шелест листвы, чем человеческую речь.

Теперь и Тоби заткнулся. Поздно сообразил, кто это.

«Верховная Комиссии… Не ожидал, что она выглядит именно так. Как минимум, представлял её повыше ростом…»

Ванесса щёлкнула пальцами, и чёрная жижа исчезла, оставив чистый пол.

— Не знал, что Верховная так умеет, — осторожно прокомментировал увиденное Тоби.

— Интересное замечание от смертного человека, которому только что рассказали, что он способен создавать альтернативные реальности.

— В свою защиту скажу — я всё ещё не понимаю, как это сделал.

— Это совсем не важно, — сказала Ванесса и подошла к нему почти впритык.

Странное это — видеть вживую одну из самых влиятельных женщин Юстерии, при этом ничего не чувствовать. Он смотрел на неё сверху вниз, будто имел на это полное право. Любой комиссар позавидовал бы его положению, ведь даже находиться в одной комнате с Верховной и говорить с ней напрямую — большая честь.

Но Тоби было всё равно. Он уже не видел в Ванессе человека, тем более великого, перед кем нужно лебезить. Чем дольше он работал в Комиссии, тем сильнее презирал формальности и субординацию. Особенно подчинение нечеловеческим сущностям.

— Выведите меня из парадокса, — суровым тоном произнёс Тоби и пальцем указал на ёкнувшую девицу с короткими волосами, что пряталась за спиной Ванессы, согнувшись. — Или скольких слуг мне придётся превратить в жижу, чтобы вы поняли, как сильно я не хочу здесь оставаться?

— Но в чём же причина? — наивным, даже немного детским голосом спросила Ванесса, слегка наклонив голову на бок. — В этом мире имеется всё, чего ты жаждал.

— Причину я объяснил той монолитной тварюге.

— Не в моих силах отменить смерть.

— Тогда нет смысла менять мир.

— Ты имеешь возможность предотвратить смерти многих. Как минимум ради этого ты можешь создать ту вариацию реальности, в которой над монолитом одержана победа.

Тоби отвернулся и задумчиво замолчал.

«Если бы я мог, я бы давно уже это сделал… Звучит слишком просто и утопично…»

Он не знал, что ответить. Ванесса была однозначно права. Как бы ему ни хотелось исправить прошлое, единственное, что можно изменить — это будущее. Нужно принять ошибки и двигаться вперёд. Выбор — лишь иллюзия, настоящего выбора у Тоби давно не осталось. Но является ли решение верным, если нет альтернатив?

— Я могу вернуться в ту реальность, где всё началось? — спросил Тоби, резко обернувшись к Ванессе.

Она всё ещё стояла посреди комнаты, а её служанка держалась рядом, преклонив колено.

— Всё зависит от тебя, — холодно ответила Ванесса.

— Ненавижу книжные клише.

— Тогда напиши свою собственную книгу.

— Аллегории меня тоже бесят, — парировал Тоби.

— Напиши книгу без аллегорий, — улыбнулась Ванесса по-кукольному сдержанной улыбкой. — Ты ведь имеешь способность контролировать реальность.

— Юрген тоже может так делать…

Он рассуждал на ходу, поэтому сам удивлялся этим мыслям и неуверенно пробовал на вкус каждое своё высказывание. Это показалось ему немного горьким.

— Он не будет тебе помехой, — спокойно напомнила Ванесса.

— А если мне понадобится его помощь? Что если мы не можем выбрать реальность, где остановлен монолит, потому что это Юрген того не хочет?

— Только один способ узнать имеется у тебя, заражённое монолитом дитя.

Обращение нисколько не смутило Тоби, потому что он не успел удивиться. Ванесса хлопнула в ладоши, и в комнате выключился свет. Когда послышался следующий хлопок, свет зажёгся заново. Вот только не было больше рядом Ванессы и её красноволосой слуги. Да и той уютной квартиры в центре Комиссарума больше не было. Тоби вновь оказался в своей убогой лачуге, где кровать с рваным матрасом кишела клопами, а с плесневелого потолка на пол падали холодные капли.

Тоби устало свалился на кровать, мысленно проклиная Ванессу, монолит и все эти безумные фокусы с перемещением в пространстве и времени.

«Ненавижу… — проговорил он мысленно. — Почему это случилось именно со мной, а не с кем-то другим?»

Точно. Он был не один, их было шестеро. Решение, что делать дальше, нужно принимать вшестером. Взвалить всю ответственность на себя одного — неправильно, ой как неправильно.

Нужно рассказать обо всём остальным.

Часы показывали пять тридцать утра. Тоби поднялся с кровати, быстро оделся и поехал к Третьему Корпусу Комиссии.

АЛЕКСИС. Мечта

Жизнь текла в привычном русле. Дождливые дни и холодные ночи предвещали раннее наступление зимы в Комиссаруме. Алексис провела здесь всю жизнь, но так и не смогла привыкнуть к суровому северному климату. Этот город будто не любил её, вытеснял, жестоко наказывал каждый раз, когда она выходила на улицу, заставляя задыхаться морозным воздухом, а после чего неделями болеть. Но уехать отсюда она не могла — уезжать дорого и глупо. И куда можно уехать? В Юстерии не так много предприятий, вроде Комиссии Великого Гегемона. Кем бы была Алексис, если бы родилась за пределами Комиссарума? Точно не ассистенткой известного учёного Каина Генезиса. Это знакомство помогло ей сделать карьеру, о которой она в детстве и мечтать не могла. В науку с пометкой о столь низком социальном классе в идентификационной карте путь заказан. В Первый Корпус Комиссии Алексис попала благодаря связям и упорному труду.

Конечно, её преследовал синдром самозванца. Она чувствовала, будто находится не на своём месте. Словно не заслужила того, чего достигла. Жизнь в целом казалась какой-то… чужой? Впрочем, свободного времени, которое можно тратить на рефлексию, у Алексис было мало. Каждый день работа — склянки, тесты, отчётности на компьютере; спортзал — силовые упражнения, правильно питание, кардионагрузки; встречи с близкими подругами — Эми, Элеонор и Скай. Алексис почти никогда не скучала, поэтому и не тосковала. Вот только последние несколько дней ей снился один и тот же сон.

— Эми, привет! — Алексис поймала Эмилию в столовой Первого Корпуса, пока та собирала себе обед. — Можно сяду с тобой?

— Да, конечно, — удивилась та. — Могла бы даже не спрашивать.

— Просто я хотела бы кое-что обсудить… но не хочу портить тебе настроение.

— О, Алексис, поверь, когда работаешь с парадоксами, твоё настроение ничем не испортишь.

От упоминания парадокса Алексис вздрогнула. Это так глупо — ведь она сама косвенно работает с парадоксом. Доктор Каин Генезис проводит опыты с монолитной болезнью и изучает возможности её исцеления. Не совсем то, чем занимается Эмилия, однако в последнее время мысли о реальном парадоксе невыносимы для Алексис, и на то есть веская причина.

Они сели за пустой столик.

— Мне в последнее время снится повторяющийся сон с общим сюжетом, — начала Алексис, потягивая протеиновый коктейль, который взяла с собой в столовую. — В первом сне я видела воспоминания из своего детства… Вернее, я не уверенна теперь до конца, была это реальность или сон. Однажды я встретила взрослую версию самой себя — по крайней мере, мне так показалось или приснилось. Эта взрослая «я» предупредила, чтобы я не ходила по опасным местам… связанным с парадоксом. Ты понимаешь, о чём я…

— Да, конечно, — кивнула Эмилия, накручивая лапшу на вилку. — Продолжай.

— В продолжении сна я вижу ту версию реальности, где я всё-таки пошла в то опасное место…

Алексис поведала ей, что произошло во сне, и пока она рассказывала, её непреодолимо преследовало чувство, будто всё с точности до наоборот: сейчас она дремлет и блуждает где-то по альтернативной вселенной, а та реальность — единственная настоящая. Свои опасения она тоже высказала Эмилии, а та в свою очередь загадочно замолчала. Ладно, у неё был достойный предлог молча подумать — нужно было пережевать пищу.

— Попробуй стриггерить парадокс, — сказала наконец Эмилия, смачно проглотив кусок и запив его кофе.

— А как? — нахмурилась Алексис.

Не нравилась ей эта идея, точно так же и не нравился позитивный тон Эмилии, которая, очевидно, не разделяла её опасений, и вдобавок говорила про парадокс так открыто и буднично. Понятно, это профессиональная деформация, но всё же как будто не хватило дружеского сопереживания с её стороны.

— Сгоняй в Третий Корпус и пообщайся со своими коллегами из альтернативной реальности, — предложила Эмилия.

— А? А они не подумают, что я просто сумасшедшая?

— Может, и подумают. Но когда тебе было не всё равно, что о тебе подумают?

Действительно. В этой реальности, а не в той, где Алексис была слабой и беззащитной дурочкой, она стала уверенной в себе, сильной женщиной. Если бы не это проклятое чувство дежавю, если бы не недоверие к действительности происходящего, она бы продолжала жить не зная забот — продолжала бы спокойно идти к цели, работать, нести пользу обществу. Что-то подкосилось в ней, подвело, надломилось…

— Ты права…

— Ты всё равно ничего не теряешь, — перебила Эмилия и сложила использованную посуду на подносе.

— Да, наверное… — пожала плечами Алексис, хотя внутри бурлил фонтан сомнений.

Впрочем, Эмилия права. Что она теряет? Разве что час свободного времени. Она даже может отпроситься сегодня с работы — как удачно, все задания сделаны, отсчёты и документы подготовлены, а доктор Генезис не оставил никаких дополнительных поручений и ушёл в отпуск. Никто не будет возражать, если она уйдёт.

***

Алексис шла по широким коридорам Третьего Корпуса, таким незнакомым и одновременно таким родным, будто она приходила сюда не в первый раз. Такое странное чувство дежавю бывает при воздействии парадокса, как рассказывала Эмилия. Возможно, стоило взять с собой энтрометр и сделать замеры эн-частиц? Или вообще позвать саму Эмилию?

«Ладно, — подумала Алексис. — Я слишком часто надеюсь на других. Пора бы поучиться самостоятельности…»

Она вспомнила повторяющийся сон, в котором прикована к постели, а мама ухаживает за ней… К счастью, это был только сон, сейчас она сама активно поддерживала маму, когда той требовалась помощь. Однако почему-то Алексис больше всего на свете боялась стать зависимой от других людей и очень ценила свою самодостаточность.

По дороге к исследовательскому отделу закружилась голова. Алексис опёрлась ладонью о стену, чтобы случайно не упасть. И тут же тяжёлым колоколом прозвенел до боли знакомый голос.

— Вам нужна помощь? — искренне поинтересовался голос из её снов. — На первом этаже — медпункт.

Когда белые стены и холодный пол перестали ходить ходуном перед глазами, Алексис подняла голову на говорившего. Им оказался высокий, мускулистый молодой парень, с короткими чёрными волосами и двумя заметными шрамами — на брови и на щеке. Она не смогла вспомнить его имя, однако помнила позывной — Беркут. По имени меха, которым тот управляет.

— Спасибо, просто голова закружилась, — честно ответила Алексис и тут же спросила: — Ты из исследовательского отдела?

— Ну да, — ответил Беркут, приподняв порванную шрамом бровь. — Что такое?

Перед глазами Алексис предстало два варианта реальности: первый, в котором они с ним никогда не пересекались, и второй, в котором всё произошедшее в её снах было реальностью. Эти два разных мира висели в воздухе, как рисунки Элеонор висят на стенах в комнате Алексис. Второй вариант выглядел как подкошенная и не дорисованная картина. Алексис поправила её за нижние углы, а затем, поколебавшись, сняла со стены, представив, что это и есть текущая реальность.

У Беркута расширились глаза, а сам он сделал шаг назад, после чего вернулся ближе к Алексис и резко обнял её.

— Ёб*ный ты ж парадокс, наши ребята думали, что ты погибла, — сказал он и ослабил объятия, так что ей стало чуть спокойнее.

— Не матерись, — неловко улыбнулась Алексис, уперев руки в боки, и гордо приподняла подбородок. — Я тут, ваша Чибис, живее всех живых.

К ней окончательно вернулись воспоминания альтернативных реальностей. Это было так… странно? Щекотно в груди и неуютно, как будто сном была вся жизнь с момента встречи со взрослой версией себя.

— Тогда идём, — позвал Беркут. Или лучше, как Моника, звать его Тоби? — Ты нужна нам. Мы должны собраться и принять очень непростое решение.

— Мне кажется, ты его уже принял, — раздался противный голос Юргена на другом конце коридора. — И своё решение ты просто собираешься нам навязать.

Тоби в гневе развернулся к нему, но Алексис успеха схватить его за запястье. Он посмотрел на неё, а та лишь покачала головой, намекая, что не надо злиться. Действительно, не надо. Тоби злился, потому что Юрген сказал правду — это всегда так было. Странно это осознавать.

— У нас есть время всё обсудить, — сказала она, поглядывая на часы. — Ещё только пять…

— …утра, — деловито подхватил Юрген.

Он стоял в дверном проходе, и, как увидел, что они идут к нему, юркнул внутрь помещения. Эта дверь вела в блок исследовательского отдела. Привычное место встречи мехводов.

За столом в комнате отдыха уже сидели Моника и Ворон — его имя, к сожалению, Алексис так и не смогла вспомнить. Она помнила лишь то, что он слишком скрытный, холодный и расчётливый; настолько рациональный, что один раз даже предлагал оставить Алексис парадоксу, как самое слабое звено в команде. Алексис не обижалась на него — понятно, что он хотел как лучше. Возможно, не будь он всё время таким напряжённым, смог бы поладить с ребятами… Но да что уж теперь. Это Моника у них любила копаться в человеческих отношениях. Алексис, в отличие от неё, тяжело понимала других людей, но умело это скрывала.

Увидев Алексис, они оба удивились — каждый по-разному. Моника вскочила с места и накинулась на шею Алексис, не рыдая, но трепетно шепча ей на ухо, как же здорово, что она жива; как же хорошо, что они все вновь вместе! Ворон строго смотрел на них обеих исподлобья, скрестив руки на груди. Юрген вышел из кухни с кружкой кофе и лишь усмехнулся, глядя на умилительную картину воссоединения двух подружек.

— А где Клаус? — немного нервно спросила Алексис, когда Моника слегка ослабила объятия и просто уткнулась ей носом в грудь.

Юрген завистливо пялился на них с удивлённым выражением лица, и Алексис показала ему кончик языка, намекая, что только Монике так можно делать.

— Клаус сказал, что будет с нами, — промурлыкала та очень довольно.

Алексис с улыбкой растрепала её непослушные каштановые волосы.

— Наконец-то понял, что прятаться и трусить — скучно, — сказал Юрген и сел, скрестив ноги, на другой конец дивана, подальше от Ворона.

Запах кофе распространился по всему помещению, отчего стало так… уютно? Стоило только соединить воедино несколько реальностей, как щекочущее чувство дежавю сменилось нежной ностальгией. Было бы славно, если бы каждый день был похож на этот. Просто встречаться с друзьями, добывать аномальные объекты со дна карьера и не думать ни о каком апокалипсисе и о всех ужасах, который подкидывает им парадокс…

— Трусить не скучно. Трусость ни к чему не приведёт, — добавил Тоби, подойдя к ним.

Он осторожно похлопал по спине Алексис, и та одобрительно кивнула.

— Нам нужно продвинуться наконец в решении загадки монолита, — завершил Тоби мысль.

— Верно… — тихо согласилась Моника.

— Угу, — кивнула Алексис, продолжая использовать малышку Монику как подушку-обнимашку.

— Выбора нет, — сухо ответил Ворон, чем тут же вызвал улыбку у Юргена.

— Я воздержусь от комментариев! — бодро сказал тот, подняв вверх одну ладонь и показав свой выбитый зуб.

В комнату вошёл Клаус. Слегка запыхавшийся, как всегда нервный, с непричёсанными волосами и бегающим взглядом. Вероятно, он слышал разговор, но почему-то все замолчали, глядя на него. А сам он, как и Моника, не смог сдержаться, увидев Алексис, но и не смог найти подходящих слов и действий, поэтому просто застыл в ступоре, буравя их двоих мокрым взглядом.

— Ну-ну, завязывайте уже с сантиментами! — объявил Юрген, с громким грохотом поставив на стол чашку с остатками кофейной гущи на дне. — Давайте уже начнём! Историческое собрание!

— Давай серьёзней, — буркнул Тоби и упал на диван, стоявший сбоку.

— А что? Не правда что ли? События повторяются в третий раз, мы в третьем корпусе, нас всех можно разделить по трое, а ещё…

— Согласен с Беркутом, — перебил Ворон. — Пора отнестись к делу со всей серьёзностью.

Юрген закатил глаза.

— Тоже мне, серьёзные нашлись. Уйду я от вас… к девчонкам.

— Девчонки тебя не особо ждут, — подстегнула Алексис. — Девчонкам и так хорошо! Так что сиди с мужиками.

— Р-р… — спародировал её Юрген, не найдя достойного ответа.

Моника тихо посмеялась.

— Я думаю, нам всем есть, о чём рассказать… — ненавязчиво начал Клаус, ютясь в проходе между диванами и не зная, куда пристроиться.

Он был чуть ниже Юргена и почти такой же худой, естественно, ниже и меньше Тоби с Вороном, однако ощущался самым большим среди присутствующих. Как будто его неловкость работала магнитом, приковывала к себе взгляды и заставляла занимать слишком много пространства.

— Ну так рассказывай, — отмахнулся Юрген.

— Мы с Моникой виделись с Верховной Комиссии, — резко заявил Ворон.

Повисла тишина. Все присутствующие переглянулись.

— Какая прелесть, — вновь прокомментировал Юрген.

— У тебя на лице написано, что ты тоже видел нечто подобное, — сказал Тоби, посмотрев ему прямо в глаза.

— «Нечто подобное», это прекрасную фрау с тонким эстетическим вкусом, которая является ветераном Первого Извержения Монолита и основательницей Комиссии Великого Гегемона? — он так же пронзительно прострелил его взглядом.

— Ты прекрасно знаешь, о чём речь, Юрген. Ты знаешь её фокусы. А также то, что она…

— Монолитная ведьма, — договорил за него Ворон. — Я думаю, нет смысла больше скрывать очевидное.

— Не важно, кто она, — робко произнесла Моника. — Она чётко дала понять, что без нас не сможет победить монолит.

— Ага, и поэтому мы должны принести друг друга в жертву монолита, — ответил Юрген, откинув голову на спинку дивана. — Знаю, знаю… И кто из вас готов пойти на это? Просто спуститься в карьер во время извержения, выйти из мехов и там сдохнуть? М?

Он криво посмотрел на всех присутствующих.

— Допустим, я, — заявил Тоби.

— Возможно, я… — неуверенно вторила ему Моника.

Алексис пыталась вспомнить, разговаривала ли она с Ванессой напрямую в какой-либо из реальностей, но воспоминания резко размыло приливом эмоций. Столько пережить и получить, только чтобы умереть? Готова ли она к такому? В этом и заключалась главная проблема — человек не должен решать, когда жить, а когда умирать. Но монолит заставляет их об этом думать, распоряжаться не только своей жизнью, но и чужими…

— Я не знаю… — осторожно заявила Алексис. — Есть ли другой способ остановить монолит?

— Возможно, — подхватил Тоби. — Верховная говорила о возможности выбора реальности.

— У-у-у… — протянул Юрген.

— У вас было такое, — продолжил Тоби, — что перед глазами как будто встаёт картинка из двух вариантов возможного будущего?

Юрген аж хлопнул ладонью по столу. Алексис вздрогнула — не сколько от неожиданности, сколько от слов, сказанных Тоби. Моника мягко погладила её по спине и взяла за руку, взглядом спрашивая: «Всё хорошо?»

— Д-да… б-буквально сегодня, когда мы встретились в коридоре, — дрожащим голосом сказала Алексис.

— Не уверена, но возможно… — вторила ей Моника.

Ворон просто молча кивнул.

— Вы еб*нулись… — выругался Юрген, стиснув зубы.

Его лицо побагровело. Он отчаянно посмотрел на Клауса, как будто искал последнего союзника, но тот лишь тяжело вздохнул и ответил:

— Не знаю…

— Что значит не знаю?! — взвизгнул Юрген и вскочил с места. — Либо «да», либо «нет». Отвечай, как если бы эту загадку задал монолит!!!

Клаус побледнел.

— Я видел вариант реальности… — робко начал он, спрятав взгляд под чёлку, — где наши инженеры изобрели квантовый компьютер…

— И чё нам с твоего компа? — взревел Юрген, чуть не сорвавшись на него, к счастью, стол помешал.

Его реакция удивляла. Все знали, что Юрген — единственный из присутствующих, кто имеет инженерное образование, причём весьма неплохое. Он должен как никто другой знать, что такое квантовый компьютер и какой научный прогресс даст его изобретение. Необъяснимый гнев затмил его рассудок. Однако отчасти Юрген был прав — не очень понятно, чем изобретение квантового компьютера поможет именно в борьбе с монолитом. Алексис догадывалась, благодаря опыту работы лаборантом, она немного понимала в науке, но догадки свои озвучивать не решалась.

— Р-ребята из бытового отдела… — вздрогнул Клаус и отшатнулся назад, — они собираются создать с помощью квантового компьютера оружие, которое будет способно уничтожить монолит. Н-ну, по крайней мере, в теории… Тот парень из бытового отдела звучал очень убедительно… Они, конечно, лучше знают, чем я… А я просто тупой…

— Ой, ну не превращай это в поток жалости к себе! — рявкнул Юрген. — Все мы прекрасно знаем, что ты тупой!

— Но он второй раз говорит важные вещи, — вступился за него Тоби. — Если бы мы послушали его в тот раз, кто знает, может, мы бы смогли предотвратить парадокс.

— С-спасибо… — замялся Клаус.

— Я согласна с Тоби, — согласилась Моника. — К тому же, фрау Верховная просила нас принять совместное решение, но не сказала, каким именно оно должно быть. Если монолит удовлетворит тот факт, что мы решим посодействовать бытовому отделу?

— Звучит бредово, — огрызнулся Юрген.

— Звучит разумно, — поддержал Ворон, развязав руки, и свободно раскинулся на диване.

— Угу… — кивнула Алексис. — К тому же, раз не всех нас устраивает групповое самоубийство, вариант без потерь звучит вкусно.

Каждый из присутствующих сменил выражение лица при слове «самоубийство». У этой шестёрки общего больше, чем могло показаться на первый взгляд. Тишину опять прервал Юрген.

— Вы говорите это так, будто монолит позволит вам дойти до бытового отдела! Он опять запрёт нас внутри парадокса, даст встретить только монолитных тварей и увидеть сраные галюны, если не прибьёт раньше! — Он активно взмахнул рукой и жестом показал отрубленную голову. — Вы сами себя заведёте в ловушку. Нет-нет-нет, нихренашеньки у вас не получится!

Тоби неожиданно спокойно скрестил руки на груди и уставился ему в глаза. Казалось, он, как всегда, начнёт спорить, но в этот раз просто напомнил ему тихим голосом, посмотрев так холодно, что мурашки по спине пробежали:

— А тебе не интересно посмотреть, что будет?

Сложно было понять почему, но эти слова подействовали на Юргена гипнотически. Он опустил плечи и выдохнул в знак согласия, затем хитро улыбнулся, блеснув выбитым зубом:

— Ну, в этом ты прав, Тоби.

Заревела сирена. Вместо звонка от Кати и официального приказа они получили сигнал, что катастрофа неизбежна. Ревел сигнал об эвакуации, пронзительный и визгливый, прямо как голос Юргена, только хуже.

Стрелка часов под влиянием парадокса застыла на цифре шесть ноль-ноль.

***

И снова Алексис оказалась внутри своего меха. Чувство дежавю и неуверенности ушло после слияния двух реальностей, оставив за собой лишь странное послевкусие. И это тот выбор, о котором говорили ребята? Она и подозревать не могла, что владеет такой невероятной силой. Вот только помогло бы это как-то в борьбе с монолитом…

— Погодите-ка, — вмешалась Моника по радиосвязи. — Мы должны спуститься на самое дно карьера или достаточно остановиться где-то на середине? Можем ли мы запустить парадокс, когда будем стоять на первом кольце?

— Хороший вопрос, — согласился Ворон.

Алексис напрягало, что она всё ещё не знала его настоящего имени. Надо будет как-нибудь спросить у Элеонор, просто из любопытства.

— Парадокс ни разу не триггерился с первого кольца, — напомнил Юрген. — Он как капризная девка, пока полностью не войдёшь, удовольствия не почувствуешь!

В ответ на это в рации раздалось лишь многозначное шипение. Пш-ш.

— Посмотрим, — прервал помехи Тоби. — Не думаю, что нужно особо далеко спускаться. Нам потом на поверхность заражённый жёсткий тащить. Постоим на первом кольце, а потом посмотрим, что делать.

— Как у тебя всё просто, — усмехнулся Юрген, но спорить с ним почему-то не стал.

— Нам придётся ждать, пока наша система будет почти неисправной, — заявил Клаус. — Поэтому Тоби прав. Нет смысла так рисковать и спускаться глубоко.

— Да как скажете, цыплятки!

Его внезапная покорность не предвещала ничего хорошего. Дружной стайкой, друг за другом, они зашли на поверхность первого кольца монолитного карьера и остановились.

Из чистого любопытства Алексис запустила голографическую панель и скан эн-частиц. Значения колебались и росли, но подозрительно медленно.

— Похоже, началось, — заявила Моника.

Да, это было очевидно. Извержение монолита началось, но медленный рост энтропии будто дразнил и провоцировал спуститься ниже.

— Как мы поймём, когда нужно возвращаться? — спросила она.

— Видимо, когда наступит полный п*здец, — отозвался Тоби.

— Нет… — неуверенно сказал Клаус. — Мы должны дождаться, когда система заразится настолько, что мы не сможем управлять электроникой.

— Чё? — возмутился Юрген. — И как мы по-твоему дойдём до Первого Корпуса?

— Доведём мехи в ручном режиме…

— Издеваешься?! Нет здесь никакого ручного режима! В ручном режиме я могу только пробурить дыру в твоём защитном стекле, чтобы ты сдох от монолита. Ха!

— Что за ручной режим?.. — усомнилась Моника.

— Клаус говорит про аварийный режим кинетической системы, — пояснил Тоби. — Будет сложно и тяжело переставлять ноги, вот и всё.

— Нет… — возразил Клаус. — Я попросил инженерный отдел модифицировать наши мехи и добавить режим ручного управления на случай отказа электроники. Посмотрите сами…

Снова шипение.

Алексис молча изучила Чибиса, и в этот момент ей стало страшно. Только сейчас она поняла, как мех из этой реальности отличался от того меха, к которому она привыкла. В него было встроено несколько видов оружия, включая огнестрельное, дополнительный защитный слой, а также режим ручного управления, о котором говорил Клаус…

«Надеюсь, нам это всё не понадобится…» — подумала она.

Ожидание оказалось мучительно-томительным. Если раньше внутри парадокса время мчалось стремительно, как хищник за убегающей добычей, то сейчас оно аномально замедлилось. Алексис в привычном темпе считала секунды, глядя на электронные часы внизу голографической панели. Минута длилась сто пятьдесят, а то и все двести секунд. В какой-то момент даже показалось, что цифры вовсе стоят на месте. Вряд ли это Алексис просто быстро считает, — в себе-то она была уверена, в отличие от активно нарастающего уровня энтропии.

— И сколько ещё мы будем ждать?.. — нервно спросил Юрген.

Никто не ответил. Видимо, Тоби устал вступать с ним в бесконечные перепалки и подкармливать его неудержимое желание позлить кого-нибудь импульсивного.

— Эй, ало? — повторил Юрген.

— Пока ничего не происходит, — высказала очевидный факт Моника. — Растут лишь значения уровня энтропии. Ничего хорошего это не предвещает, но…

Вновь шипение по рации, за которым последовало молчание. На карьере было подозрительно тихо. Подозрительно светло. Подозрительно отсутствовали любые признаки парадокса.

— Да неужели парадокс забыл про нас? — Тоби развеял неловкое молчание.

— Было бы славно! — отозвалась Моника.

— Нам нужно добыть заражённый жёсткий диск, — напомнил Клаус.

— А что если заражения не произойдёт? — поинтересовалась Алексис. — Ну… вдруг в этот раз монолит не захочет трогать программу? Так ведь тоже было один раз…

Один раз… звучит так, будто они тут целую вечность торчат. Впрочем, такая судьба постигла ликвидаторов последствий Первого Извержения Монолита. Застряли в парадоксе не на день, два или три, а на целых несколько лет.

— Мы будем стоять до момента, пока это не произойдёт, — утвердил Ворон. — Это был наш изначальный план.

Ворон… Такой тихий, но после его высказываний всегда хочется заткнуться. Он не оставляет простора для диалога. Хотя Тоби и Юргена ему никогда не заткнуть — слишком вспыльчивые ребята, оба заводятся с полоборота.

Все шестеро мехов стояли на первом кольце, а время почти не двигалось.

— Ну чё, спустимся на второе кольцо ради разнообразия? — предложил Юрген.

— Не знаю… — сказала Моника, будто могла здесь что-то решать. — Есть ли смысл, если энтропия растёт? Просто мы не наблюдаем никаких видимых изменений…

Будь она чуть увереннее, из неё бы получился неплохой командир. Умеет прислушиваться к другим, внимательная, неглупая…

— А видимость изменений не имеет значения, — опять завершил мысль Ворон.

Снова пауза. Долгая, заставляющая думать о том, о чём никогда не подумаешь в иных обстоятельствах. Алексис молчала. Ей, в общем-то, не было что сказать. Она задумалась о своей судьбе, о людях, с которыми жизнь свела её в этой реальности. Как мало она о них знает! Было бы здорово познакомиться с ними поближе, если бы на это было время. Время…

Время пришло.

Высветилась надпись на голографическом экране, а затем распалась, будто под воздействием моющего средства. Буквы пикселями свалились вниз, оставляя на панели лишь длинные кривые линии.

В̴͇̻͚͉̚р̵͉̩̮̩̣͗̾е̷̨͈̰̟͊м̶̫̺̼̥̳̓я̴̛͎̠̊͗͆̂͐͛ ̸̛͕͔̓͑͌̽п̴͍͂͗̈͂р̶̢̼̰̣̦̳͎̍͆̒̋ӥ̸̧͔͇̺̰́̒̍̍͋͝͝ш̶̮̖͈̤̺̠͉̎͋л̶͖̭̠̰̓̈́͐̍̕͜͠͝ͅо̸̨̡̙̝̟̟̍͝.̸̮͓̫̝̞̍

— В-вы тоже это видели?.. — спросила Алексис после долгого молчания.

— Пш… — раздалось шипение по радиосвязи. — Вид… да… над…

— Бл*дь, пацаны, говорите по очереди! — заорал Юрген. — Или мы с Беркутиком уйдём на отдельный канал, секретничать.

— Я на это не соглашался, — отозвался Тоби.

— Мм, мальчики секретничают, — язвительно протянула Моника.

— Это сейчас лишнее, — прокомментировал Ворон, его голос звучал как-то удивительно печально.

— Видимо, заражение началось… — осторожно предположил Клаус.

После его слов на экране появилась надпись.

Итак, настало время,

В последний раз сыграть.

Опишите одним словом реальность,

Которую хотите принять.

— Пш… — снова раздалось шипение, видимо, потому что все опять заговорили одновременно.

— С рифмой и ритмом наш монолитик не в ладах! — посмеялся Юрген.

— Да уж, и как мы можем подчиняться инопланетянам с таким паршивым художественным вкусом, — саркастически подметил Тоби.

— Ты уверен, что это инопланетяне? — удивилась Моника. — Я думала это типа… искусственный интеллект… ну или биологический… но что-то с нашей планеты.

— Эмилия говорила, что оно путешествует между реальностями и разрушает ткань пространства и времени, — вспомнила Алексис. — Мы можем считать, что это инопланетяне, да…

— Не совсем, — возразил Ворон. — Но сейчас это неважно. Мы должны принять совместное решение.

— Это точно, — согласился Тоби.

— Кто сказал, что оно должно быть совместным? — фыркнул Юрген.

— Ты что, тупой? — рявкнул Тоби. — Или притворяешься?

— Актёр из меня получше, чем из тебя и ещё кое-кого!

— Заткнись, — внезапно огрызнулся Клаус. — Мы должны подумать над решением загадки…

Видимо, всех удивила его необычайная смелость. А у котёнка-то есть коготки. Алексис почувствовала гордость за своего друга.

— Но ведь я прав, прав! — заявил Юрген. — Тут не сказано, что слово должно быть для всех одно.

— Не сказано, — согласился Ворон. — Но инфантильно, так как противоречит опыту, к которому мы пришли.

— Бл*дь, говори проще!

— У тебя мозги разжижились? — выкрикнул Тоби. — Куда проще? Нам приказано принять совместное решение. Буквально слова Верховной.

— И как мы выберем тогда слово? Путём очередного голосования? Ха.

— Почему бы нет? — искренне полюбопытствовала Моника.

— А мы можем доверять друг другу? — со смешинкой в голосе спросил Юрген.

— Идиот, — сказал Тоби. — Нам ПРИДЁТСЯ доверять друг другу.

— Возможно, я могу доверять тебе и Монике, — рассудил Юрген, цокнув языком. — Чижика можно запугать, так что он не страшен. Но что насчёт дуры Чибис или этого сраного говнюка Ворона? Хрен же знает, что у него в умишке! Раскроешь клювик, а он и червячка украдёт!

— Я тебе червячка затолкаю подальше в глотку, когда всё это закончится, — взревел Тоби.

— Звучит не очень угрожающе… — заметила Алексис. — Скорее, пошло.

— Не я одна заметила, что у них странные отношения? — весело спросила Моника.

— Воу-воу-воу, — удивился Юрген.

— Дамы, вы не перестаёте удивлять, — выдохнул Тоби и прокашлялся.

— Уже чистишь глотку для червячка? — поддел Юрген.

— Пошёл ты.

— Заметь, не я это придумал!

— Может, хватит? — остановил их Ворон. — Мы должны решить загадку.

— В этот раз мы, кажется, не ограничены по времени… — заметил Клаус. — Посмотрите на часы…

Время растекалось, подобно буквам первых сообщений.

— И нам ничего не угрожает, — констатировал факт Тоби.

Действительно, вокруг всё было тихо. Словно и не происходило никакого парадокса, а уж тем более извержения монолита. Спрашивается — а почему тогда они должны торопиться с принятием решения? Просто потому что все раздражённые и уставшие? Не аргумент.

— Никто не знает, что нас ждёт, — произнёс Ворон. — Это может быть затишье перед бурей. Монолит непредсказуем. Однако я согласен, что решение должно быть принято взвешенное.

— То-то и оно, — согласился Тоби.

— Ну-у, — протянул Юрген. — Так неинтересно.

— А как интересно? — поинтересовалась Моника.

— Ну, со взрывами, кровью, чудовищами, а ещё чтобы нас всех заставили стрелять из пушек и бурить хитин огромных пауков… Что-нибудь в таком духе.

— Это всё уже было, — уныло сказал Тоби. — Придумай что-нибудь ещё.

— А звучит как вызов!

— Слушай, Юрген… — резко позвала его Моника.

— М?

— Как вернёмся, давай фильм снимем. У тебя есть камера?

— Оп. Что за фильм?

— Ну как раз со взрывами всякими, спецэффектами, чтобы прикольно было и интересно. Как раз придумаем что-то супер оригинальное, покруче парадокса. Чтобы прям… вау.

— Можно я буду каскадёром? — вызвалась Алексис.

— Ага, Клаусу предложим главную роль, — продолжила Моника. — А бытовой отдел попросим подкрутить компьютерную графику… Всё равно раз парадокс закончится, им заняться нечем будет!

— Н-не уверен… — робко ответил Клаус.

— Это всё, конечно, здорово, — подтвердил Тоби. — Но можно оставить на потом.

— А ты нам музыку напишешь! — озарилась Моника. — И сценарий! Ты же умный!

— Круто, да. А Ворон тогда что будет делать?

— Стоять со злым лицом и всех нас осуждать! — весело отозвался Юрген. — Его Андерс зовут, кстати.

— Я не позволял тебе…

— А мне нужно твоё позволение? Тебе-то в архивах ползать можно, а мне нет, м?

— Я буду критиком и напишу разгромный отзыв про ваш фильм, — холодно парировал Андерс.

Моника рассмеялась.

— Ого, он умеет веселиться! — Юрген саркастично поаплодировал.

— Вас вообще не напрягает, что вы не обсуждаете решение загадки? — резко вернулся Андерс в серьёзное состояние.

— Возможно, это — и есть решение загадки, — вдохновлённо-мечтательно протянула Моника. — Будущее… нет, реальность, которую мы все хотим. Где каждый из нас занимается тем, что любит. Где жизнь каждого наполнена смыслом. Где нет места ненависти и бездумному исполнению приказов. Где неважно, кем мы были в прошлом и что нас ждёт в будущем, главное — настоящее.

— Это — мечта… — согласилась Алексис.

— Мечта? — повторила Моника.

— Хорошее слово — «мечта», — согласился Клаус.

Значит, это то слово, которое нужно набрать, чтобы остановить парадокс? Звучит утопично. Слишком идеально, слишком красиво. Это не может быть правдой. Но… так хочется.

Алексис вновь задумалась.

«А какое слово набрала бы я, если бы принимала решение самостоятельно? Счастье? Как-то просто. Жизнь? Да, наверное. Я хочу жить, неважно как. Главное — жить. Хотя… если в моей жизни опять будет монолитная болезнь… Здоровье? Скорее всего, это то, о чём я мечтаю. Оставаться в здоровом теле. Никогда не страдать от монолитной болезни и умереть лет через семьдесят, как все нормальные люди…»

— Я согласна, что ключевым словом должно быть «мечта», — заключила она.

— К сожалению, не могу согласиться, — возразил Андерс. — Слишком оторвано от реальности. Как будто мы действительно герои какого-то фильма или наивной сказки. Нет у меня никакой мечты. Единственное, чего я хочу — это справедливости.

— Справедливость… это то, о чём я мечтал, — сказал Тоби, а затем осторожно добавил: — Раньше.

— Да что вы знаете о справедливости! — возразил Юрген. — Жизнь нихрена не справедлива, справедливости нет! Что для одного человека покажется справедливостью, для другого — то, что обречёт его на страдания. Как ты мог забыть об этом, Тобиас?

— Поэтому я и сказал — раньше.

— Почему ты молчишь, Клаус? — попыталась втянуть его в обсуждение Моника. — Что ты думаешь? Мечта или справедливость? Какая реальность тебе по душе?

— Вы подумаете, что я безумец, — вздохнул Клаус.

— Нет! Что ты, вовсе нет!

— Мне нравится реальность, в которой мы сейчас…

— Чё, парадокс что ли? — фыркнул Юрген. — Давайте тогда его сбросим на дно карьера, принесём жертву, как и планировали изначально! Бу-га-га.

— Нет, я не это имею в виду… — он замешкался. — Мне нравится, когда мы вместе. Работаем в Комиссии. Выполняем задания. Беззаботно шутим. Таких моментов было мало, но… мне понравилось.

— Сложно не согласиться, — сказала Алексис. — Но как сформулировать это одним словом?

— Настоящее? — предложил Клаус.

— Пф… — отозвался Юрген. — Написать в ответ на загадку «какую вы выбираете реальность» слово «реальность» — верх идиотизма и банальщины!

— А мне нравится, — задумалась Моника. — Звучит интуитивно.

— А такие ответы в тестах обычно правильные, — добавила Алексис.

— Безумная логика, — заключил Андерс.

— Давайте каждый предложит свою идею, — предложила Моника. — Значит, Алексис за слово «мечта». Андерс за «справедливость», Клаус за «настоящее». А что насчёт вас, ребята?

— Я за «бордель», — ответил Юрген.

— Какой нах*й бордель? — тут же отозвался Тоби.

— Ну, смотри. Если реальность превратится в бордель, у нас будет бесконечный доступ к проституткам, выпивке и травке. Точно реальность, в которой я хотел бы жить. Лучше ничего придумать не могу! Бухать, трахаться и курить — больше ни о чём не желаю!

— …

— Ладно, Юрген за «бордель».

— Не надо засчитывать это за серьёзный ответ! — возразил Тоби.

— А ты что предлагаешь? — спросила Моника. — Какое слово?

— Не знаю…

— Ха. Вот вам и самый умный и серьёзный птенчик! — подколол Юрген. — Даже Воронёнок лучше справился. Отбирает у тебя звание главного умника! Ы-ы…

— Искупление… — ответил Тоби.

— Чё?

— Хорошо, — ответила Моника.

— Погодите-ка! Какое ещё искупление? Это вообще может быть вариантом будущего? Это вообще возможно в Гегемонии Юстерии? Или ты хочешь, чтобы тебя в тюрячку посадили?

— Мне плевать. Заткнись, Юрген.

— Значит, у каждого из нас есть одно слово… — заключила Моника.

— А ты какой вариант реальности выберешь? — поинтересовалась Алексис.

— Я… На самом деле, я много чего хочу. Любви, спокойствия, здоровья… Да и ваши варианты мне тоже все нравятся…

— А что если монолит выберёт тот вариант реальности, который получит больше голосов? — предположил Юрген. — Тогда подстава будет, птенчики мои.

«Не будет… — подумала Алексис, но побоялась озвучить мысли. — Потому что все варианты нашего, которые озвучили вы сейчас… они все прекрасны».

Не испугавшись последствий, она набрала в окошке, открывшемся на голографической панели, свой вариант ответа и нажала на кнопку «отправить». Все присутствующие слышали, как она цокает клавишами — невозможно было не услышать. Однако лишь многозначное шипение рации доносилось в ответ.

— Я думаю, мы все правы, — прокомментировала Алексис, прежде чем услышать реакцию. — Поэтому я вам… доверяю.

— Безрассудная сука!!! — заорал Юрген, как-то непонятно, радостно или злобно. — Ну всё, шлюшка, будешь у меня в борделе! Я люблю баб покрепче, будет за что ухватиться! Муа-ха-ха!

Его мерзкий смех оглушил каждого. Однако за смехом слышались удары пальцев по кинетической клавиатуре.

— Да гори оно всё чёрным пламенем, — буркнул Тоби и тоже набрал ответ.

— Я тоже доверяю вам, ребята, — сказала Моника и добавила абсолютно спокойно: — Неважно, какое решение мы примем. Я рада, что встретила вас в этой реальности.

— Я тоже рад был познакомиться с тобой, — тихо проговорил Андерс.

— Я так понимаю, — вмешалась Алексис, — мы все уже сделали свой выбор?

— Клаус?.. — позвала его Моника.

— Да. Я думаю… я готов.

И он набрал ответ.

МОНИКА. Свобода

Они договорились встретиться в городском парке возле мемориала жертвам Извержения Монолита. Раньше Моника боялась этого места — высокие деревья закрывали почти весь солнечный свет, даже сейчас, осенью, когда листва почти опала. Этот мрак напоминал об ужасе чёрного тумана, что погубил многих жителей Комиссарума. В центре, на небольшой площади, окружённой всё теми же мощными деревьями, стоял памятник: чёрный кривой камень, похожий на валуны со дна монолитного карьера. Его будто разрубили пополам, отчего одна половина его была плоской. На ней красовалась надпись: «В память о тех, кого с нами нет…»

Зря Моника взглянула на надпись — почувствовала боль в глазах и жжение в груди, глядя на памятник. Она застегнула пальто и перевязала шарф, укутав в него свой нос. Погода в Комиссаруме стала морозно-невыносимой, прямо как зимой.

— Ты как, не замёрзла? — позвал её сзади голос Тоби.

Моника обернулась. Тоби выглядел… как обычно. Разве что в этот раз его берцы были заметно рваными.

— Всё нормально. Жаль снега нет, было бы теплее. Привет.

— Ненавижу снег, — широко улыбнулся он.

Вряд ли его обувь переживёт полноценную зиму.

— Ты всё ещё думаешь о том, что хочешь сделать?.. — осторожно спросила Моника. — Прости, что сразу об этом.

— Мы и встретились как раз, чтобы поговорить, — ответил Тоби и, не прикасаясь, повёл её к ближайшей скамейке. — Потому что, возможно, это последний раз, когда мы видимся.

— Ты даже не придёшь на вечеринку?..

— Так будет лучше для нас всех. Не нужно ко мне привязываться. Я должен понести наказание за содеянное, каким бы оно ни было. Я готов к любым последствиям.

Моника села рядом с ним на скамейку и беспомощно сложила ладони. На площадке перед ними начали появляться неуверенные вороны. Они хаотично бродили по поребрику и по высохшей траве, которую тот отделял от сырой земли, и иногда запрыгивали на мусорный бак, выискивая что-то.

— Я не знаю, как будет лучше для всех. Знаю только, как будет лучше для меня.

— И как же?

— Я купила место в пансионате.

— В пансионате?

— Для Отто, моего бывшего. Я поняла, что не смогу ухаживать за больным монолитной болезнью. У меня… своя жизнь. Пусть я продолжу жить бедно, но хотя бы не буду мучиться… и не буду смотреть, как мучается он. Думаешь, я эгоистка?

Тоби отшатнулся, но не от презрения к Монике. Наоборот, его лицо как-то посветлело, а тон голоса стал звучать… радостно?

— Это правильное решение, Моника, — сказал он, уверенно кивнув. — Но хватит ли тебе денег?

— Я не хочу, чтобы он страдал, хотя я понимаю, что от человека, которого я любила, уже ничего не осталось… — её голос звучал с надрывом, а сама она затряслась.

— Прости, не умею утешать, — неловко признался Тоби и достал из рюкзака бутылку с водой. — Попей.

— Спасибо…

Она сделала несколько глотков, протёрла рукавом глаза и продолжила:

— В общем… совесть мне не позволяет просто бросить его и так погубить. Я решила помочь, пока это возможно.

— И всё равно ты жертвуешь собой.

— Лучше буду больше работать, чем страдать каждый день, будучи опекой. А если брошу, то совесть замучает…

— Это несправедливо, — вздохнул Тоби. — Вся наша система прогнила изнутри. Не мы виноваты в том, что дорогие нам люди больны монолитной болезнью. Гегемония Юстерия должна заботиться о тех, кто пострадал из-за неверных решений Гегемона и Великих Графов.

— Так почему ты не останешься и не изменишь систему? Хотя бы благодаря работе в Комиссии… Мы доказали, что можем влиять на будущее и на реальность, в которой живём. В конце концов, если бы не мы, это был бы памятник жертвам Первого Извержения.

Моника воодушевлённо посмотрела на камень, что стоял в центре пустой площадки. Тоби опустил плечи.

— Возможно, ты права. Я подумаю над этим предложением.

КЛАУС. Реальность

Раздался звонок в дверь. Клаус в этот момент одевался, поэтому небрежно застегнул пару пуговиц рубашки и побежал встречать гостью.

— Ты так рано, — поприветствовал он Паулину.

— Хотела побольше провести с тобой времени, — ответила она и потянулась к нему, чтобы поцеловать в щёку.

Клаус наклонился и смущённо отведя взгляд подставил лицо. Только мягкие девичьи губы прикоснулись к щеке, он быстро выпрямился, почувствовав пугающее тепло, и тут же взглянул в зеркало — убедиться, что нигде не осталось помады. Паулина тихонько посмеялась. Она подозрительно прятала руки за спиной, но, судя по напряжённой позе и неисчезающей хитрой улыбке, явно что-то затеяла.

— Что там?.. — осторожно спросил Клаус.

— Подарок тебе, в честь твоего триумфа!

— Подарок?..

Он не помнил, когда в последний раз получал подобное, тем более от девушки. Все его отношения были короткими и неудачными. Обычно это Клаус задаривал всех подарками, а не наоборот. Он искренне не знал, как на это реагировать.

— Всё, не могу больше прятать, — выдохнула Паулина. — Держи!

Она протянула руки вперёд. В ладонях её, укутанный в несколько слоёв махрового полотенца, сидел пухлощёкий хомяк.

— Э… — Клаус растерялся.

— Торопилась, пока не наступили заморозки. А то не хотелось бы, чтобы малыш простыл.

— Эм…

— А да, клетка для него уже в коридоре! И корм, и наполнитель. Можем поставить, пока есть время.

— Но вечеринка…

— Сам же только что сказал, что я рано! — подмигнула Паулина.

Пришлось выходить из квартиры в коридор, а там разбирать коробки, полные необычных подарков. Клаус действовал машинально, как будто не понимая своих чувств, нравится ему такое или нет. Он слышал, что дарить животных — верх наглости. Но почему-то Паулине хотелось простить любую наглость. Не принять подарок он не мог.

— И что мне с ним теперь делать? — спросил он, когда наконец закончили разбирать клетку и поставили всё это на стол, пустовавший посреди комнаты.

— Как что? — удивилась Паулина. — Кормить, менять воду, ухаживать, любить!

— Ну… в плане… Это немного странно… — Клаус неловко размял пальцами шею.

Паулина же мягко обняла его сзади и сладко проворковала:

— Я просто думала, что тебе очень одиноко. Хомяки не привередливые животные и очень-очень милые, прям как ты!

— Ну, что ты… смутила.

— Я просто не хочу, чтобы ты скучал и вообще когда-либо чувствовал себя одиноко. Знаю, не всем нравятся внезапные подарки, особенно такие… — она виновато опустила взгляд.

— Мне нравится. В детстве я мечтал о домашнем питомце, но, сама понимаешь, нужно было…

— Я помню! — мягко перебила она. — И я рада, что тебе понравилось.

— Но… — Клаус прокашлялся. — Как я буду заботиться о нём, если могу сутками пропадать на работе? Неужели мне понадобится помощь… Вот бы нашёлся кто-то, с кем можно было бы вместе кормить хомяка…

— Интересно, — усмехнулась Паулина, обнимая его крепче. — Кто бы это мог быть?

Действительно. Кто?

ЮРГЕН. Бордель

— Ну что, птенчики! Небольшая вечеринка никогда не навредит!

Празднование ещё не началось, а Юрген уже был пьян. Моника не скрывала отвращения, когда он подошёл к ней с бутылкой вина, которую вырвал у официанта прямо из рук. В платье она выглядела до ужаса привлекательной — обычно она носила невзрачную мешковатую одежду, а тут преобразилась, даже накрасилась. Из цыплёнка она превратилась в настоящую гордую лебедь. Даже девушкой назвать можно!

— Ласточка моя, я слышал, ты рассталась со своим парнем, так может…

Юрген не успел договорить, как по лицу полетела пощёчина. Он демонстративно отшатнулся так далеко, насколько мог, изображая страдание и корча несчастную физиономию.

— Я ж только пошутил! Что, теперь немного пофиль… пофлил… пофлирто… тьфу… э-э, нельзя?

— Лучше бы речь свою фильтровал, — огрызнулась Моника.

Это ей не свойственно. У Тоби своего научилась наверняка. Кстати, где он? Юрген хотел съязвить, но язык заплетался, а вслед за ним и разум. Мысли и слова — всё сплелось в один непонятный клубок. Так что всё, что Юрген смог — это показать язык. Монику тут же окружили всякие девицы, которых Юрген не сразу узнал.

Гордая деваха с выкрашенными в блонд волосами и большими сиськами — Эмилия из отдела Парадоксологии. На этом празднике жизни она — одна из главных героинь, вся такая модная, в классическом костюме. Без колебаний она спросила Монику:

— Ты в порядке? Он к тебе пристаёт?

— Да нет, — пожала та плечами. — Он мой коллега. Немного перебрал с алкоголем, но в целом хороший парень.

— Он точно тебя не обижал? — спросила Элеонор из генеалогического отдела.

При всей, платонической, конечно, любви к ней, Юрген не видел в ней девушку. Скорее швабру, нацепившую платье. И заступаться за Монику какая-то швабра не имела права!

— Юрген и мухи не обидит, — бодро ответила Моника, перекрикивая музыку.

— Слушай, ты же с Алексис работаешь? — поинтересовалась Эмилия. — Не знаешь, она сегодня придёт?

Моника развела руками. С момента, как всё закончилось, от Алексис не приходило никаких вестей, хотя номер её телефона всё ещё оставался в контактах: она просто не отвечала на звонки. Юрген не хотел знать, что с этой дурой — не его ума дела. Они же даже друзьями не могли считаться. Забавно. Все так сдружились, а сам он ни одного из них не мог назвать настоящим другом. Почему?

Обиженный, он отошёл от танцпола к барной стойке, за которой Рэйн из бытового отдела уговаривал Йоста выйти на презентацию проекта и сказать пару слов. Это выглядело смешно — будто отец уговаривает своего упрямого сынишку-подростка.

— Брат, это же твой проект! Это всё твоя деятельность. А я ничего не сделал, только руководил процессом и слушал тебя. Покажись хоть публике, Комиссия должна знать, кто совершил революционное открытие в юстерианской науке!

На уговоры Йост только поставил на барную стойку недопитую баночку с энергетическим напитком и развёл руками.

— С таким же успехом может выступить Чиж, если бы не он, ничего бы не было.

— Чиж только подал тебе идею, — настаивал Рэйн, — но сам проект-то полностью твой!

— Давай признаем честно, даже эта банка на сцене будет смотреться харизматичнее меня.

Йост закатил глаза, а Рэйн посмеялся, схватившись за живот, потому что с данным аргументом сложно было не согласиться. Юрген знаком с Йостом с самого детства, поэтому считал, что имеет право считать своего друга уродливым и лишённым любого шарма. Тот особо с этим не спорил. Однако сейчас, при упоминании Клауса, Юрген почувствовал себя максимально отвратительно, будто его портрет «работник месяца» сняли со стены и выкинули в помойное ведро.

— Привет, Юрген, — поспешил уйти от неприятной темы Йост, переключившись на того.

— Йоу, — небрежно махнул Юрген рукой.

— Да ты, брат, совсем что-то никакой, — оценил его шаткую позу Рэйн и с заботой подвинулся. — Может присядешь там на столик, отдохнёшь?

— Вечно я слышу, как все говорят про этого Клауса, — проигнорировал Юрген предложение Рэйна и опёрся локтем о барную стойку, чуть не ложась на неё. — Достало. Как будто нас всех там не было на монолитном карьере. Как будто вообще насрать! Не существует других мехводов, есть только Чиж.

— А… — сообразил Йост. — Если ты про мои слова, я просто сказал это, чтобы Рэйн от меня отстал с выступлением. На самом деле я не считаю, что кто-то оказался важнее кого-то. Многие люди внесли вклад в этот проект.

— Как это скромно, прям в твоём духе… — Юрген закатил глаза.

Он насторожился, когда в ответ последовало странное молчание.

— Кстати, Юрген, — начал Йост.

— Может, позже скажешь, когда он протрезвеет?

— Лучше сейчас. Всё в порядке, так даже лучше.

— Чё?.. — Юрген пошатнулся.

— Со следующего месяца тебя переводят в бытовой отдел, на моё место, — договорил Йост абсолютно спокойным тоном.

— Чё?! А тебя куда?

— К Винсенту Чендлеру, в Отдел Безопасности Сетей, — сообщил Рэйн. — Так что, брат, будем теперь с тобой работать.

Юрген растерялся.

— И почему это я об этом только сейчас узнаю от вас?

— Это внутренняя информация, — пояснил Йост. — Я думал, лучше тебе было сейчас это узнать от нас, чем потом от Кати. Это было её решение.

— Я с ним не согласен! — возмутился Юрген.

Рэйн положил ему ладонь на плечо.

— Друг мой, — начал он спокойно, даже как-то по-отцовски. — Я прекрасно знаком с твоей биографией. Скажу честно, я буду рад видеть тебя в своём отделе. Ты прекрасный специалист, но теряешь свой потенциал в исследовательском отделе. Для тебя там не будет роста. Это путь в никуда.

— Ты и сам говорил, что не хочешь до старости копать мусор в монолитном карьере, — добавил Йост. — Или можем переметнуться, будешь работать с Винсентом.

— Да ты ёб*улся? Ни за что!

Рэйн улыбнулся.

— Вот видишь, не всё так плохо. Говорю, у нас тут огромный простор для роста. Реальные открытия, которые меняют мир. Уже на следующий день будешь удивляться, как противился рокировочке!

— Да я не противлюсь, не противлюсь! Я просто прихерел с Катиной наглости.

— Я думаю, брат, будет круто, — добавил Рэйн с улыбкой и пожал ему руку.

— Интересно — уж точно, — лениво согласился Юрген.

Его подвыпивший мозг определённо не хотел переваривать такой большой объём новой информации. Юрген не понимал, как реагировать на эту новость. Радоваться или сопротивляться? Может, это действительно то, чего он подсознательно хотел всё это время? Почему бы не получить возможность сделать что-то особенное, вырваться из надоевшей рутины?

Неизвестно, что из этого выйдет. Одно Юрген усвоил на всю жизнь: неожиданный выбор — всегда самый интересный.

АНДЕРС. Справедливость

Прошёл поезд. Не тот, которого они с Алексис ждали на перроне — до следующего ещё оставалось время. Андерс ненавидел поезда — они напоминали ему о прошлом, когда приходилось командироваться далеко и надолго. Алексис глядела в след уходящему составу, стоя прямо возле белой черты и придерживая за лямки огромный рюкзак.

— Поосторожнее там, не упади на пути, — предупредил Андерс, убирая ручку чемодана, который поручила охранять Алексис.

— Угу…

Она грустно обернулась и направилась к скамейке со словами: «Давай присядем что ли…»

Рядом не было ни единой живой души — лишь ветер лёгкими дуновениями подслушивал их разговор и уносил куда-то вдаль, по бесконечным рельсам, спутывая слова со стуком маленьких колёс чемодана по бетонной плитке.

— Я так понимаю, ты попросила помочь, так как мы меньше всего близки, — заметил Андерс.

— Верно… Прости, что так…

Он заметил печаль в её голосе и блеклую тоску в смотрящих в пустоту глазах, но сохранил равнодушный вид. Плохой из него собеседник, и тем более ужасный утешитель. Странно, что у Алексис не нашлось другого неблизкого знакомого, с которым можно попрощаться. И дело даже не в тяжести чемодана — она сама с ним прекрасно справилась бы.

— Как тебе удалось получить разрешение на переезд? — задал Андерс нейтральный, но любопытный вопрос.

— Это был подарок от Верховной.

Он кивнул, скрывая зависть молчанием. С момента окончания инцидента Ванесса игнорировала его существование.

— Как же твоя монолитная болезнь? — бестактно спросил Андерс.

Алексис не обиделась, даже не вздрогнула, а голос её оставался ровным.

— Это была причина, почему меня отпустили. Юстерианцам не положено менять место жительство по любой прихоти. Так что можно сказать… мне повезло.

— И куда ты?

— На юг. Я продолжу искать лекарство…

— Ты не хочешь, чтобы твои друзья знали?

Алексис помотала головой. Андерс понимал, что подобная бестактность может ранить, и удивлялся, как равнодушно — даже радостно — она на всё это реагирует.

— Я хочу, чтобы меня запомнили такой, какая я сейчас. А ещё хочу принести пользу человечеству. После всего произошедшего я поняла, что здесь я не найду ответов на свои вопросы. Моя мечта — победить монолит.

— Как выяснилось, Комиссия тоже об этом мечтает, — заметил Андерс.

— Так почему же и ты оттуда увольняешься? — с лёгкой улыбкой на губах спросила Алексис.

— Сказать честно?

— А можно нечестно? — развеселилась Алексис, но серьёзный взгляд Андерса быстро стёр улыбку с её лица.

— Я думал, вокруг одни идиоты, но в итоге идиотом оказался я сам.

— М?..

Он затих. Поразмыслил над словами — стоило ли вообще нагружать такой информацией девушку, с которой он почти не общался и с которой они больше никогда не увидятся? Андерс слишком долго хранил молчание будучи Вороном, поэтому наконец решился признаться, но перед этим спросил:

— У тебя есть выпивка?

— В чемодане в главном отделе две банки пива.

— А как же твои тренировки? — удивился он.

— Уже всё равно, — отмахнулась Алексис. — А я думала, ты тоже за здоровый образ жизни.

— Уже всё равно, — улыбнулся Андерс.

Щёлкнули язычки банок, зашипела пена. Они чокнулись.

— Я жил бессмысленную жизнь, — меланхолично начал Андерс свою историю, медленно потягивая пиво. — Думал, пойду в армию, найду себя. Отслужил, продлил контракт. Изо дня в день одно и то же. Подъём, строевые подготовки, учения. Полное подчинение вышестоящим и отсутствие собственной воли. Когда служба контролировала мою жизнь, было так легко и комфортно. Но однажды жизнь вышла из-под контроля — я потерял всё. Семью, любимую, товарищей-сослуживцев. В разное время, в разных точках графства, но все эти случаи объединяло одно — монолит.

— И ты решил начать борьбу с монолитом?

— Я решил, что во всём виновата Комиссия. Все догадки, все улики приводили к ней. Но в итоге я окончательно убедился, что Комиссия сражается на нашей стороне. Нет никакого заговора. Никаких секретов. Ничего разоблачающего. Поэтому я и вышел дурачком из всей этой истории.

— Так вот почему ты ни о чём не рассказывал, — задумчиво произнесла Алексис, булькая банкой. — Но я так и не поняла, почему ты не остаёшься в Комиссии, раз вы с Верховной — союзники.

— Я устал подчиняться, хотя это единственное, что я могу делать хорошо.

— И что же теперь ты будешь делать?

— Понятия не имею.

Они снова замолчали. Алексис быстро допила своё пиво. Андерс понял, что не особо хотел выпить.

— Жить буду, — холодно заключил он.

— Подумай о том, чтобы вернуться в Комиссию, — предложила Алексис, заботливо глядя на него, и жёстко смяла пустую банку. — Так ты тоже будешь жить, но не в одиночку.

Андерс ухмыльнулся и посмотрел в пустоту далёкого леса. Ему показалось, что откуда-то послышался гудок приближающегося поезда. Его длинные волосы развевал холодный осенний ветер, насвистывающий о скором наступлении заморозков. А что значит «скоро»? Пока Андерс напрямую не столкнулся с парадоксом, он не задумывался о таких вещах, как время. Даже сейчас, сидя на перроне вместе с Алексис, он не чувствовал никакого времени. Будущего, прошлого — ничего не существовало, кроме одного момента, который длился вечность и одновременно с этим пролетал быстрее скоростного состава.

— Возможно, ты права, — ответил Андерс. — Придётся продолжать жить. Придётся продолжать бороться.

И лучше делать это не в одиночку.