Антиквар. Видящий прошлое

Глава 1. Осколки прошлого

В антикварной лавке стоял специфический запах. Обычный человек назвал бы его запахом старины, но на деле это была плотная смесь из книжной бумаги, лака, высохшего клея, древесины и, конечно же, пыли. За годы работы нос перестал реагировать на этот тяжёлый дух.

Над входной дверью висела тяжёлая табличка: «Осколки времён». Дядя Костя заказал её у знакомого резчика по дереву ровно тринадцать лет назад. Тогда лавка только начинала работать, и меня не покидало дурацкое ощущение, что это было в прошлой жизни.

На руках у меня были надеты перчатки. Жутко неудобно, но снимать их на рабочем месте категорически запрещалось. И запрещалось не правилами этого места, а банальным инстинктом самосохранения.

Перчатки стали моей второй кожей с тех пор, как я понял, что мои руки — не просто часть тела, а инструмент, способный проникать сквозь время. Стоит голой коже соприкоснуться с любой вещью в этом месте, как в голове моментально включается чужая жизнь: появляются визуальные картинки, звуки и запахи, принадлежавшие предыдущим владельцам.

— Молодой человек, а эта золотая брошь настоящая?

У стеклянной витрины топталась старушка в странноватой бордовой шляпе. Пришлось встать со стула и подойти ближе. Постарался улыбнуться — посетители любят приветливых продавцов, готовых услужить по первому требованию.

— Смотря что вы вкладываете в понятие «настоящая», — ответил я, доставая из кармана брюк связку ключей и открывая замок витрины. — Это золото, клеймо мастера присутствует на обратной стороне изделия. Украшение принадлежало супруге купца первой гильдии, соответствующие документы в наличии.

Старушка приблизила лицо почти вплотную к стеклу, а затем перевела взгляд на меня:

— А вы сами верите этим напечатанным бумажкам? Сейчас ведь на принтере любую грамоту нарисуют.

«Она ничего не купит», — тут же понял я, однако вслух вежливо произнёс:

— Здоровый скептицизм помогает в нашем бизнесе. Документы проверял эксперт. Всё в полном порядке.

На самом деле настоящая проверка заняла бы у меня не больше минуты — достаточно стянуть перчатку с руки, коснуться броши, и сразу бы стало ясно, кто именно её носил. Может быть, я услышал бы голос прежней хозяйки, почувствовал запах её духов или даже тела. Иногда видения бывают очень чёткими, а иногда — просто смазанный набор образов. Но сейчас узнавать историю таким способом мне не хотелось. Меньше знаешь о вещах на витрине — крепче спишь ночью.

Моя особенность появилась после несчастного случая — после того, как я упал со строительных лесов в двенадцать лет. Повезло, что не умер: всё ограничилось несколькими переломами и травмой головы.

Когда сознание вернулось, реальность функционировала уже по новым правилам. Первым предметом, которого я дотронулся, оказался поручень больничной койки. Едва я обхватил холодный металл ладонью, как в меня хлынул страх предыдущего пациента. Ещё не до конца осознав, что произошло, я взял со стоящей рядом тумбочки стакан с водой — прикосновение к нему передало мне сильнейшую усталость и раздражение медсестры, которая не спала целые сутки. Не помню, что случилось дальше, в памяти осталось лишь воспоминание о том, как мне дают успокоительное.

Постепенно способность проявлялась всё сильнее и сильнее, поэтому пришлось адаптироваться. Я перестал касаться чужих вещей без перчаток: одежда, личные украшения, всякая бытовая мелочь — всё что угодно накапливало состояние владельцев. Любая близость с другими людьми тоже стала невозможной, потому что телесный контакт вызывал образы, а нередко и головную боль. Так я и выбрал одиночество и работу в антикварной лавке дяди — здесь контакт с посетителями был минимальным, а все предметы можно было трогать в защитной экипировке.

— Ой, даже не знаю… — вздохнула старушка.

Она покрутилась у витрины ещё пару минут, попросила достать серебряную чайную ложку, потом посмотрела на цену фарфоровой статуэтки собаки и ушла в сторону метро. Ничего не купила.

Настенные часы показывали десять минут шестого. До закрытия оставалось пятьдесят минут. Поясница неприятно ныла — сидеть весь день на жёстком стуле за прилавком оказалось утомительнее, чем таскать мешки с картошкой (а опыт у меня такой имелся).

— Может, возраст? — словно старик заворчал я.

Колокольчик над дверью резко звякнул. В помещение ввалился сам владелец бизнеса — дядя Костя. Он был полноватым лысеющим мужчиной в синей спортивной куртке не по размеру. Внешне он совершенно не подходил на роль утончённого ценителя антиквариата и больше напоминал директора овощной базы или владельца шиномонтажа. Однако старые предметы он продавал блестяще. Дядя умел заговорить любого клиента, придумать на ходу длинную и захватывающую историю про каждый чайник на полке.

— Как выручка сегодня, Лёшка? — спросил дядя и бросил ключи от машины прямо на стеклянный прилавок.

— Пусто, — ответил я. — Три человека просто ходили и смотрели. Две студентки фотографировали старые почтовые открытки. И одна старушка выносила мозг про ту золотую брошь.

— Ты ей что рассказал в итоге?

— То, что написано в карточке товара.

Дядя Костя покачал головой:

— Надо было добавить подробностей от себя.

— Ты бы смог, а я — нет.

— Да что там уметь? — цокнул языком он. — Сказал бы, что купец подарил брошь жене после крупного выигрыша в карты в дворянском собрании. Или что из-за этого украшения стрелялись на дуэли два офицера. Людям нужны сильные эмоции. Они платят деньги за красивые истории, а не за кусок старого жёлтого металла, Лёш!

— Зачем придумывать небылицы, если есть официальная экспертиза подлинности? — улыбнулся я.

Дядя только отмахнулся:

— Плохой из тебя коммерсант.

— Какой уж есть, дядя Костя.

— Ладно, проехали. Я заехал забрать накладные. Сразу отсюда поеду на дачу, хочу с розами повозиться.

— Надолго?

— Денька на два, не больше.

Он протиснулся за прилавок и начал выдвигать ящики письменного стола один за другим.

— Да, чуть не забыл главное, — вдруг сказал он. — Вчера поздно вечером я привёз новый товар. Видел уже в подсобке?

— Видел, конечно.

— Разберёшь сегодня?

— Разберу, дядь Кость, куда деваться…

Работа в подсобке всегда нравилась мне больше всего, хоть и была непростой, а всё потому, что там нет надоедливых посетителей. Сидишь себе один под лампой, аккуратно достаёшь предметы, делаешь записи — романтика. Главное — аккуратность, а то рабочий день можно будет безнадёжно испортить очередным приступом чужих воспоминаний.

— Там ничего такого, — продолжал дядя, запихивая бумаги в свой старый кожаный портфель. — Серебряная заколка, шкатулка в хорошем состоянии и бронзовый подсвечник, вроде бы эпоха императора Николая Первого, но надо глянуть справочник для уверенности.

— Больше ничего интересного нет?

— Остальное — откровенный ширпотреб для наших любимых туристов, — усмехнулся он. — Значки, советские подстаканники из поездов… Ну есть ещё пара сломанных морских компасов и портсигары.

— Откуда всё это добро?

— Я за копейки забрал оптом у Михалыча с Удельного.

— У Михалыча? — удивился я. — Оптом? Да ещё и за копейки? Что-то не припомню за ним такой щедрости.

— Так он бизнес окончательно сворачивает, оформляет документы на переезд в Финляндию к старшей дочери. Вот и распродаёт свой хлам.

Замки портфеля громко щёлкнули. Дядя Костя оглядел зал, тяжело вздохнув, похлопал себя по животу, негромко пожаловался на что-то и направился к выходу. Колокольчик снова резко тренькнул. Сквозь витринное стекло было видно, как он сел в машину. Звук мощного мотора вскоре затих вдали улицы. В магазине стало тихо. Только напольные часы равномерно тикали в дальнем углу, отсчитывая секунды.

Я перевернул картонную табличку на входной двери, чтобы прохожие видели слово «Закрыто», запер её на замок и внутреннюю задвижку и направился в подсобное помещение.

Дядя не заботился о сортировке на этапе приобретения, хоть и вёл строгий учёт всех поступлений. В результате в центре тесного помещения, прямо на грязном деревянном полу между высокими стеллажами, находилась свежая партия товара — она состояла из трёх картонных коробок, криво обмотанных скотчем.

Рядом разместился саквояж, у которого была оторвана ручка, а ещё нашёлся какой-то свёрток в газетах.

— Ну что, приступим? — нарушил я тишину.

В первой коробке лежали всякие туристические сувениры: ложечки с названиями городов на ручках, увесистые пепельницы не самого лучшего качества и привычные старые открытки — их всегда было много. Повертев одну из них в руках, я увидел поздравление с днём рождения некой Татьяны. Здесь не было ничего интересного — настоящие ценители старины не удостоят эти вещи своим вниманием. Однако обычные посетители лавки покупают всё это крайне охотно, что обеспечивало нам стабильную выручку каждый месяц.

Я рутинно раскладывал всё чётко по категориям: достать вещь из коробки, внимательно всё осмотреть, сделать запись и положить на нужную полку. Этот процесс успокаивал.

Во второй коробке оказалась деревянная шкатулка. Чёрный лак покрывал её поверхность ровным слоем — без единой царапины. На крышке был нарисован пейзаж с лошадьми, а краски даже сохранили яркость. Рядом находился тяжёлый подсвечник — он сильно потемнел, покрылся пятнами, но после тщательной чистки его цена значительно возрастёт.

Саквояж, как и ожидалось, оказался совершенно пустым. Внутри сохранился только резкий запах нафталина.

Остался последний газетный свёрток. Бумага громко шуршала и рвалась под пальцами перчаток. Внутри находился ещё один слой упаковки — кусок плотной серой ткани. И уже под ней лежала серебряная заколка для волос.

Изделие было крупным. Мастер потратил много времени на создание сложного узора: тонкие серебряные детали переплетались между собой, образуя объёмную конструкцию. В центре располагался большой гранёный аметист. Изделие было, может быть, не очень дорогим, но качественным. Нужно было только найти клеймо мастера на обратной стороне для определения точного возраста.

Что-то мне в этой заколке не нравилось. От неё определённо отдавало чем-то неприятным и тяжёлым — я чувствовал это даже через перчатки. Очередная вещичка с не самой хорошей историей.

Я медленно перевернул её, и вдруг снаружи раздался грохот. От этого шума я чуть не уронил заколку, успев поймать её в последний момент. Острый край прорвался сквозь материал перчатки и коснулся голой кожи моего пальца.

Организм отреагировал мгновенно. Воздух остановился в горле, лёгкие перестали работать. Я распознал предельно интенсивный страх. Это не было обычным бытовым беспокойством, это был ужас человека, который точно знает, что скоро умрёт. А потом наступила полная пустота.

Я вскочил, пальцы правой руки разжались без моего контроля. Заколка полетела вниз и ударилась о деревянные доски пола.

Я отшатнулся назад, потерял равновесие и, споткнувшись о стул, сильно ударился спиной о край стеллажа с книгами.

— Ай!

Сердце билось с такой скоростью, что пульс ощущался в висках и на шее. До меня снова донёсся грохот. Какой-то идиот ломился в лавку в нерабочее время! Я не пошевелился и остался сидеть на месте.

Секунда за секундой дыхание приходило в норму, и я потихоньку успокаивался. Предметы всегда сохраняют на себе эмоции людей, которые ими пользовались. Обычно такие ощущения довольно терпимы: радость, усталость, раздражение или ещё что-нибудь, что обычные люди испытывают каждый день. Иногда в лавку попадали предметы с интересной историей, и раньше, в редкие моменты, любопытство брало вверх: я прикасался к ним, чтобы узнать все подробности. Чем старее вещь, тем слабее эмоциональный фон — это играло мне на руку.

Ситуация с заколкой полностью отличалась от всего предыдущего опыта. Эмоции последней владелицы были совершенно свежими — они не успели ослабеть от времени. И я точно знал, что заколка хранила историю об убийстве. Женщина, которой принадлежала эта вещь, умерла в агонии совсем недавно. Само изделие, конечно, было старым, но трагедия произошла буквально на днях.

Нужно было принимать решение. Выбросить заколку в мусорный контейнер? Нет… дядя не одобрит. Сделать вид, что ничего не случилось, и просто продать?

— Не хватало мне приключений… — произнёс я вслух. Звук собственного голоса помог успокоиться окончательно.

Я нашёл на рабочем столе длинный карандаш. Действуя максимально аккуратно, подцепил им заколку и перенёс её обратно на кусок ткани. Затем открыл шкаф с хозяйственными принадлежностями, где лежали толстые резиновые перчатки для мытья полов. Надел их прямо поверх своих перчаток, завернул заколку в ткань, а потом плотно обернул газетными листами. Получившийся свёрток поместил в пустую картонную коробку и плотно закрыл крышку.

— Так… На сегодня наработались, — выдохнул я. — Пора закругляться.

Уже через несколько минут я неспешно шагал по улице. Октябрь принёс с собой мелкий, непрекращающийся дождь. Воздух был влажным и холодным. Редкие прохожие шли по тротуарам быстрым шагом. Они смотрели под ноги, пряча лица в высоких воротниках курток или держа над головами раскрытые зонты. Только сейчас я заметил, что снова забыл сменить перчатки — настолько привык к этому ощущению на руках, что уже и не замечал. Впрочем, никому до моего вида не было дела.

Нужно было просто дойти до квартиры, принять горячий душ и попытаться уснуть.

Глава 2. Заколка, нашёптывающая смерть

Я проснулся от собственного крика. Сердце билось в висках, в горле саднило и было сухо. Простыня подо мной стала мокрой от пота. Я видел кошмары. Нет… Даже не кошмары… Это были обрывки чужого ужаса, которые мой мозг пытался собрать в единую картину.

Нашарил рукой смартфон и включил экран. На часах пять утра. Мелькнула мысль поспать оставшееся время, но плюнул и отбросил одеяло — снова погружаться в кошмары не хотелось.

Встал с кровати, растёр лицо ладонями и медленно вздохнул. Головная боль стала только сильнее. Дошёл босиком до кухни и налил себе воды прямо из-под крана. Выпил стакан залпом, затем — второй.

Пройдя к окну и прислонившись лбом к стеклу, постарался успокоиться. Внизу по асфальту брели первые прохожие; дворник в жилетке сгребал мусор возле урны; какой-то мужчина тащил на поводке упирающегося пса. Вот как выглядит жизнь обычных людей с обычным расписанием. Они не видят чужие смерти после случайного прикосновения к старой заколке.

Я устало стукнул кулаком по подоконнику и, развернувшись, вернулся в спальню. Натянул джинсы и носки, достал из шкафа чистую рубашку, снова пошёл на кухню — делать кофе, который, по обыкновению, оказался не самым вкусным из-за дешевизны.

Горячая жидкость ошпарила язык и нёбо. Физический дискомфорт отлично переключал внимание. Сделал ещё один глоток.

Решение сформировалось само собой: надо ехать на работу и потрогать заколку снова. Обычно я избегал прямого считывания сильных эмоций, но в то же время знал, что этот страх будет преследовать меня до тех пор, пока я не выясню детали. Как обычно, больше всего пугала неизвестность. Лучше разобраться с этим сразу.

В девять утра я уже был в лавке, до открытия оставался час.

«Успею», — подумал я и пошёл в подсобку.

Заколка лежала там, где я её вчера и бросил — в коробке. Я надел перчатки, раскрыл ткань и минуту просто сидел на месте, разглядывая её. Возможно, когда-то она украшала чью-то причёску на балу или светском приёме. Потом, видимо, передавалась по наследству, а в итоге оказалась в картонной коробке, запечатав в себе очень плохую историю.

Я стянул перчатку с правой руки, отбросил её в сторону, глубоко вздохнул, как привык, и медленно выдохнул. Надо было собрать внимание в одну точку. Глубоко вдохнул и выдохнул ещё раз. Настроился словно пианист перед сложной пьесой. Главная задача — считать визуальные данные, но заблокировать эмпатию. Попробовать увидеть детали, но не потерять контроль над собственным сознанием в момент чужой остановки сердца.

Подушечки указательного и среднего пальцев легли на холодный металл, и приглушённый свет подсобки мгновенно сменился ярким дневным освещением. Передо мной появились руки с тонкими длинными пальцами. На правой руке было надето очень красивое золотое кольцо с бриллиантом.

«Значит, девушка, — мелькнуло на задворках сознания. — Это руки молодой девушки».

Она сидела на стуле в просторной и довольно уютной комнате. Перед ней стоял мольберт. За большим деревянным окном проглядывали зелёные ветви деревьев и кусты. На подоконниках стояли горшки с цветами, которые очень дополняли это место. Я вдруг отчётливо учуял ароматы скипидара и красок — именно ароматы, потому для неё это был очень комфортный запах. Это был запах любимого дела и дома.

На холсте был нарисован кусок пляжа и вода, небо окрашено в вечерние тона. Я чувствовал вдохновение этой девушки — это было состояние, когда кисть словно сама знала, что нужно делать. Она начала напевать какую-то незамысловатую мелодию, продолжая что-то рисовать, а затем встала и подошла к зеркалу у стены.

Конечно же, эти руки не могли принадлежать некрасивой девушке — она была прекрасна. Ей было не больше двадцати пяти на вид. Густые чёрные волосы, приятный аккуратный носик, модельные черты лица и серые смеющиеся глаза. Она улыбалась своему отражению.

Чувство спокойствия и радости было настолько сильным, что у меня — меня настоящего — защипало глаза. Она была абсолютно счастлива.

Сцена сменилась.

Появилась новая локация: теперь девушка вела машину. В центре руля красовался логотип «Тойоты». Она ехала по узкой асфальтированной дороге, за окном мелькал пригородный пейзаж. Из динамиков доносилось что-то ритмичное.

Взгляд упал в зеркало заднего вида, в котором показалась чёрная точка. Через несколько секунд точка быстро увеличилась в размерах и превратилась в большой чёрный внедорожник. Водитель явно ехал со значительным превышением скорости. Я почувствовал, как мышцы правой ноги напряглись: девушка приподняла стопу над педалью газа и повернула руль чуть правее. Она прижалась к обочине, давая возможность для комфортного обгона.

Однако внедорожник не перестроился на встречную полосу — он сбросил скорость и держался в метре позади. Дальше последовали короткие вспышки дальнего света и громкий звуковой сигнал. Пульс участился, мышцы на спине напряглись.

Впервые во время просмотра чужого воспоминания у меня возникло иррациональное желание закричать, предупредить, но я знал, что это не возымеет эффекта. Девушка нажала кнопку аварийной сигнализации на приборной панели и плавно съехала на обочину.

Внедорожник затормозил не сзади — он встал по диагонали, полностью перекрыв выезд обратно на асфальт. Девушка испугалась, но всё же опустила стекло, желая узнать, в чём дело. В это время из внедорожника вдруг вышли двое крепких мужчин с чёрными лыжными масками на лице.

Девушка торопливо потянулась к рычагу переключения передач, но было уже поздно — дверь резко открывается, и её грубо вытаскивают наружу. Она кричит, пытается вырваться, однако следом идёт удар, вспышка боли и темнота.

А затем пришло пробуждение.

Она ничего не видит вокруг. Через секунду понимает — на голове мешок, а под ней холодная и сырая земля. Она дёргается, пытаясь освободиться, но верёвки держат крепко, больно врезаясь в запястья и лодыжки. И она начинается верещать изо всех сил, несмотря на мешок на голове. От собственного крика становится ещё страшнее.

Чьи-то руки подхватывают её и несут, а потом ставят на ноги. Она тут же падает, и её снова поднимают — на сей раз вверх тормашками. Кровь тут же приливает к голове и начинает стучать в висках.

И её окунают в ледяную воду, которая обжигает лицо. Из-за внезапности она не успевает набрать воздуха в лёгкие и начинает панически дёргаться. Её держат несколько секунд под водой, а потом резко вытаскивают.

Она начинает кашлять и пытается судорожно втянуть воздух, который едва-едва просачивается сквозь мокрую ткань мешка.

— Ты умрёшь, — вдруг звучит голос рядом. — Умрёшь прямо здесь и сейчас.

Её накрывает такой беспредельный ужас, что я — Алексей, в своей подсобке — чуть не заорал вслух. Проходит пара секунд, и её снова окунают в воду, и она снова не успевает вздохнуть. Кроме воды и паники не остаётся ничего. Она продолжает дёргаться, пытаясь вырваться, но её держат крепко.

И в тот миг, когда я понял, что больше не выдержу, что хочу немедленно прекратить видение, сцена сменилась так резко, словно меня выдернули из одного тела и закинули в другое. Я смотрю на руки, и они совсем другие: теперь мужские, с безобразными ногтями, под которыми въелась грязь. Мужчина стоит на коленях на берегу какой-то речки, и холодная вода ломит его пальцы.

Он тщательно моет руки, трёт их песком, смывая что-то, а затем раскрывает ладонь и смотрит на ту самую заколку. Он протирает её рукавом, и камень на миг блестит.

Мужчина тоже чувствует страх, только совсем другой — это не паника жертвы и не ужас перед смертью, это страх перед тем, что тебя вот-вот поймают. Этот человек заметал следы. Он постоянно вскидывает голову и прислушивается к шуму.

Он был здесь один. Кажется, город где-то недалеко.

— Не… не хотел, — зашептал он себе под нос. — П-прости… Это всё деньги… Я не убивал… Я только смотрел…

На мгновение он наклоняется к воде, чтобы ополоснуть лицо, и я выхватывают его отражение: небритое, осунувшееся лицо мужчины лет сорока, светлые волосы и испуганные глаза. Видение оборвалось.

Я отшатнулся, и стул подо мной накренился и с шумом упал на пол. Меня всего трясло крупной дрожью, от которой стучали зубы. Пот заливал спину, и к нему примешивалась подступающая тошнота. Шатаясь, я добрался до стены, прижался к ней спиной и, осев на пол, обхватил колени руками.

Это было жестокое и продуманное убийство. А самое главное — недавнее, как я и предполагал. Судя по свежести воспоминаний и по тому, как отчётливо всё было, случилось это не больше двух недель назад. Сейчас я был абсолютно уверен в сроках.

Художница… Молодая, полная жизни… А её взяли и утопили… А потом какой-то мужик забрал её заколку и продал Михалычу, у которого закупался дядя Костя. И теперь всё замкнулось на мне.

— Матерь божья… — против воли вырвались слова. — Господи… Что мне теперь делать? Что мне с этим делать?!

Я уткнулся лбом в колени и постарался выровнять дыхание. Дрожь всё никак не прекращалась. Перед глазами стояли серые глаза.

Какие у меня оставались варианты? Пришла мысль: просто забудь. Мерзкая, эгоистичная мысль… Но ведь если выкинуть заколку и забыть всё как страшный сон, то ничего же не случится, верно? Это же не моё дело, разве нет? Я не какой-то там сыщик и уж тем более не герой. Кто я? Обычный парень, который продаёт старый хлам и пытается жить спокойной жизнью со своим проклятым даром.

Перед внутренним взором снова всплыло её лицо, а в голове раздался её крик. Теперь этот ужас стал частью меня, поселился во мне. Как я мог всё это забыть? Да, я не хотел этого видеть, однако стал свидетелем, и теперь молчание было равносильно соучастию. Или нет?

Меня затошнило сильнее. Я кое-как поднялся, добрался до раковины и меня вывернуло. Когда спазмы прошли, я обернулся и осторожно посмотрел на стол, где лежала заколка. Это был маленький ключ к жуткой тайне — последние слова мёртвого человека.

И эти слова я услышал.

Глава 3. Лицо с фотографии и голос совести

После второго прикосновения к заколке прошли целые сутки, которые растянулись в вечность. Ночь, ожидаемо, не принесла мне облегчения: стоило только закрыть глаза, как в голове возникала сцена смерти.

Теперь кошмары перестали быть хаотичными, как в первую ночь — они обрели последовательность. Я раз за разом тонул в воде, захлёбываясь беззвучным женским криком. Я чувствовал, как горят её лёгкие, как бьётся её сердце…

Утром мне не стало лучше. Я приехал на работу гораздо раньше обычного, не желая оставаться в квартире. Однако появилась проблема: заколка, завёрнутая в несколько слоёв ткани и закинутая в один из дальних ящиков подсобки, словно фонила. Может быть, мне всего лишь казалось, но я будто чувствовал её присутствие.

Я приступил к работе, вспомнив, что нужно было составить опись для партии фарфора, которую дядя Костя разрешил отложить на недельку. Надел перчатки, разложил на столе статуэтки пастушков и пастушек. Начал писать: «Статуэтка. Пастушка с ягнёнком. Состояние удовлетворительное, имеется небольшой скол…»

В какой-то момент я понял, что просто сижу, уставившись в одну точку перед собой. Я ведь единственный свидетель. И чем я занимаюсь? Сижу тут на стуле и описываю какие-то трещины.

В голове снова всплыл образ умирающей девушки. Её убийцы где-то там, на свободе — должно быть, наслаждаются жизнью… А я сижу здесь и молчу.

«Отвлекись, — пришла спасительная мысль. — Нагрузи мозг максимально бесполезной информацией».

Я открыл ноутбук. Несколько кликов, и на экране открылся браузер. Короткие видео, смешные картинки, котики, интернет-срачи в комментариях… Я не заострял внимание ни на чём — просто смотрел пару секунд и проматывал.

Закрыв развлекательный сайт, по привычке открыл портал городских новостей. На главной не было ничего интересного — обычный список событий большого города. Текст состоял из привычных канцелярских формулировок.

А затем взгляд зацепился за заголовок: «В Ленинградской области пропала художница Алина Лебедева».

Я медленно кликнул по ссылке. Страница загрузилась, и я увидел её.

Снимок явно сделали в студии: молодая девушка, тёмные, слегка растрёпанные волосы, большие серые глаза, улыбка.

— О… — лишь глухо выдал я.

Сомнений не было — я видел именно эту девушку.

Вчитался в текст статьи: «…Алина Лебедева, 26 лет, петербургский художник… уехала из города… свою дачу… последний раз выходила на связь… собиралась поработать на природе… должна была вернуться… забили тревогу… на даче никого не оказалось, машина, Toyota RAV4, также пропала…»

Теперь у неё имелось имя.

— Алина Лебедева… — прошептал я.

Ниже перечислялись приметы. Читать дальше не имело смысла. Какое это вообще теперь имеет значение?

Никто не найдёт её живой.

Крышка ноутбука захлопнулась с резким стуком, стул отлетел назад. Пришлось встать и пройтись по торговому залу лавки, чтобы успокоиться: от стола к стеллажу с книгами, оттуда — к витрине с украшениями и обратно.

И что теперь? Что мне, чёрт возьми, делать?!

Снова мысль, самая простая и самая трусливая: забыть. Может, очистить заколку в огне? После огня в ней не останется воспоминаний. Хотя о чём это я? Огонь испортит украшение — да ещё и такое старое. Тогда… тогда можно выбросить её в Неву или уничтожить, или сделать вид, что я ничего не видел, ничего не знаю. Я ведь просто продавец в антикварной лавке — чокнутый парень, который носит перчатки даже в помещении. Кто я такой, чтобы лезть в это?

Или пойти в полицию? «Здравствуйте, я тут потрогал старую заколку и увидел убийство». Меня в лучшем случае выставят за дверь. В худшем — начнут задавать неудобные вопросы. Для начала спросят, откуда заколка. Потом поинтересуются, почему я думаю, что это убийство. Не состою ли я на учёте у психиатра?

В памяти всплыла сцена из детства, когда мне было двенадцать лет. Я только-только выписался из больницы после падения, а родители, вместо того, чтобы дать мне отлежаться, потащили меня в гости к тёте.

Как обычно, взрослые засели на кухне. Я же должен был развлекать двоюродную сестрёнку Лену, которой совсем недавно исполнилось шесть. Я тогда уселся на диване и просто пялился в телевизор, а мелкая играла сама по себе, носясь по комнате. Потом она вдруг пожаловалась:

— Тигра нигде нет!

Сначала я искал её плюшевого тигра сам, а затем подключились и взрослые, которым Ленка успела нажаловаться. Поиски ни к чему не привели, и потому она разревелась. Я не выдержал и тихонечко свалил на открытый балкон.

Там, по привычке схватился за перилла, и вдруг чётко «увидел», как мелкая сама бросила игрушку вниз. Страх от внезапного видения вскоре отступил — на его смену пришло желание поделиться открытием.

Вернувшись в комнату, я громко сообщил:

— Тигр на улице! Его Лена сама с балкона выкинула.

Тётя переглянулась с мамой и спустилась вниз. Как и ожидалось, потрёпанный плюшевый тигр нашёлся в траве. Услышал ли я благодарность? Нет — Ленка не созналась в проступке, а может, и вовсе забыла. Разумеется, тётя решила, что это я выбросил игрушку.

Мама отвела меня в ванную и, закрыв дверь, начала ругать: «Никогда не бросай чужие вещи! Тебе что, пять лет?!»

Мои попытки объясниться разбились о требовательное: «Перестань выдумывать!» и «Не привлекай к себе внимание дурацкими фантазиями!»

Было ли мне обидно? Не то слово. Эту обиду я пронёс через всю жизнь. Тогда только благодаря дяде Косте я не впал в уныние. Он единственный не высказал мне ни слова осуждения. Я по-прежнему помню его серьёзный и внимательный взгляд. Позже именно он стал единственным человеком, узнавшим правду о моей особенности.

Но сейчас ситуация кардинально отличалась от истории с игрушкой. Если просто избавиться от заколки, то люди, совершившие зло, продолжат жить обычной жизнью. Тот мужчина с бегающим взглядом снова придёт сдавать в ломбарды или антикварные лавки вещи, снятые с трупов. Убийцы, чьи лица скрывали маски, найдут новую жертву…

— Неужели проснулся героизм? — усмехнулся я. — Алексей Воронов и героизм в одной комнате…

Такое же неуместное явление в моей тихой жизни, как и слово «новинка» в антикварной лавке… Конечно, это был не героизм — это была совесть, от которой мне никуда не деться.

Да, я обычный и довольно скрытный человек, но, как выяснилось, даже у меня был предел, за которым молчание становилось невыносимее страха.

Идти в полицию не хотелось… Значит, нужно было найти другой вариант. Я поднял крышку ноутбука, дождался загрузки и снова взглянул на новостную статью. Пробежался глазами по тексту ещё раз и в самом конце нашёл заметку о том, что у Алины осталась старшая сестра, Мария Лебедева. Она просила связаться с ней всех, кто недавно видел Алину или обладает какой-то информацией. Рядом был указан номер телефона.

То что нужно. Не беседа в полиции, а встреча с одним из близких. Только поверит ли она? Ну ведь хотя бы выслушает, правильно? Только как ей сказать?

— Попробовать в любом случае стоит, — кивнул я сам себе.

Я прикрыл глаза и вздохнул. Даже дышать стало легче, словно я, приняв решение, пустил внутрь свежий воздух. Пустил опасный ветер внешнего мира, которому впервые за долгие годы шагнул навстречу.

Глава 4. Разговор вполголоса

Я записал номер Марии Лебедевой и заглянул на её страницу в социальной сети, чтобы точно знать её в лицо. К счастью, фотография имелась, да и страница была открытой. Под последним постом профиля уже было написано немало комментариев. Пользователи сети активно написывали короткие тексты со стандартными фразами соболезнований. Мелькали смайлики со слезами и короткие пожелания вроде «Держись!» Хотя, казалось бы, ведь ещё ничего не было ясно. Вдруг с Алиной ничего не случилось? Куда только торопятся? Люди так любят участвовать в чужом горе на расстоянии: нажал кнопку, и вроде как приобщился, исполнил долг человечности.

Я набрал номер телефона, а мой палец так и завис над иконкой вызова. Подумав, решил позвонить. И тут же сбросил. Затем набрал ещё раз и опять сбросил. Я чувствовал себя идиотом. А ведь такое было впервые — хоть и не любил общаться с людьми, но со звонками у меня никогда не было проблем.

Пришла мысль, что это было даже сложнее, чем прикасаться к вещи без перчаток. Там я хотя бы оставался пассивным наблюдателем, был кем-то вроде приёмника, а здесь нужно было самому стать источником боли.

Или стать поводом для звонка в полицию с жалобой на городского сумасшедшего.

— Ой, да плевать! — сказал я, обращаясь к деревянному медведю, сидящему на полке. — Плевать!

Я нажал вызов в третий раз, и послышались длинные гудки. Считал про себя секунды, втайне надеясь, что никто не ответит. Я уже решил, что можно бросить трубку, как вдруг послышалось:

— Алло?

Это был тоненький и надтреснутый голосок.

— Алло? — повторила девушка. — Я вас слушаю, говорите.

— Здравствуйте, — выдавил я из себя. — Мария?

— Да. Кто это?

Нужно было что-то говорить, а слова застряли у меня в горле.

— Меня… меня, в общем, зовут Алексей Воронов. Я… э-э-э… работаю в антикварной лавке.

— Антикварной лавке? — глухо переспросила она.

В её голосе не было ни капли интереса — лишь отчётливо проскакиваемая усталость. Она, наверное, принимает сейчас десятки звонков: от знакомых, друзей, журналистов, полицейских или даже мошенников.

— Мария, понимаете в чём дело… К нам совсем недавно поступила партия вещей… И среди них есть один предмет, который, возможно, мог иметь отношение к вашей сестре.

Тишина стала чуть ли не осязаемой.

— Это, конечно, может быть глупо… — продолжил я. — Не поймите неправильно…

— Скажите прямо, — прервала она меня. — Что это за вещь?

— Серебряная заколка с камнем.

И она снова ненадолго замолчала, а затем до меня донёсся её всхлип:

— Как?.. Откуда у вас?..

Я почувствовал укол вины. Ну вот, Воронов, дёрнул за ниточку, и девчонка схватилась за неё, как утопающий за соломинку.

«Лучше её не приводить сюда сразу, — почему-то подумалось мне. — Для начала нужно поговорить».

— Давайте встретимся в кафе после работы?

— Где именно?! — тут же воскликнула она.

— Где-нибудь в центре, часам к двадцати сможете?

— Смогу! — откликнулась Мария. — Куда мне прийти?

— Я пришлю вам адрес с сообщением, хорошо?

— Подождите! Я… простите, я забыла ваше имя! Как вас зовут? Я запишу!

— Алексей, — негромко напомнил я. — Ждите сообщение с адресом, хорошо? Я буду ждать вас ровно в двадцать.

— Я приду!

— До свидания, Мария.

Я торопливо повесил трубку и замер, глядя на погасший экран телефона. Руки заметно дрожали. Ну вот и всё, Воронов, камень с горы сдвинут — теперь он непременно покатится, и кто знает, кого он заденет по пути.

Я специально выбрал людное кафе рядом с Невским проспектом, в котором бывал всего раз — да и то из-за дяди Кости. Впрочем, место было неплохим. Мне запомнились большой зал, высокие потолки, уютные столики, приятные запахи и атмосфера. Здесь звуки сливались в единую какофонию, и разговоры терялись среди десятков других — хорошее место для подобной встречи, никто не услышит тебя за общим шумом.

Я пришёл в точно назначенное время, а она уже стояла там. Я узнал её сразу, хоть и на фото она выглядела иначе — в сети она была моложе и беззаботнее. Высокая, тонкая, чёрные волосы собраны в хвост, простое светлое пальто. Она обвела улицу быстрым взглядом и вдруг остановилась на мне. Я, чуть замешкавшись, приподнял руку, и она направилась в мою сторону.

— Здравствуйте, — поздоровалась она. Её голос сейчас звучал ещё более хрупким.

— Здравствуйте, — кивнул я в ответ.

Мы не сговариваясь вошли внутрь кафе и заняли свободный столик. Официант, молодой паренёк, подошёл к нам:

— Что будете заказывать?

Мария отрицательно покачала головой, даже не взглянув на него.

— Принесите, пожалуйста, два кофе и две какие-нибудь булочки на ваш выбор, — сказал я.

Официант кивнул и удалился, а мы остались одни. Мария молча смотрела на меня в упор и ждала. На миг мне подумалось, что она смотрит так, будто я был последним врачом у смертельно больного — врачом, который может обнадёжить или вынести окончательный приговор. Я поёжился от этого взгляда и почувствовал себя каким-то шарлатаном с рынка.

— Спасибо, что приехали, — произнёс я, желая нарушить тишину.

— Вы говорили мне про заколку… — Судя по голосу, она держалась из последних сил. — Можете?..

— Секундочку.

Я полез в карман, достал смартфон, открыл нужную фотографию и показал ей:

— Дело в том, что вещь принадлежит… владельцу лавки, поэтому я решил просто сделать фото, а не брать её с собой. Это же та самая…

— Это она! — воскликнула Мария, не дав мне закончить. — Она в вашем магазине… лавке? Я могу купить!

— Мария…

— Стойте!.. Кто принёс её к вам?! Как вы вообще узнали про Алину?!

— Мария, пожалуйста, потише, — сказал я, озираясь по сторонам. — Послушайте… То, что я вам сейчас скажу, прозвучит странно. Наверное, даже очень странно. Я пойму, если вы… ну… если вы мне не поверите.

Она наклонилась вперёд и твёрдо произнесла:

— Я готова слушать что угодно.

Возможно, стоило подготовиться, придумать какую-нибудь правдоподобную историю. Только в голову за весь день ничего толкового не пришло. Как обычно, придётся импровизировать.

— Понимаете, я работаю со старыми вещами, — начал я. — И так получилось, что иногда… иногда некоторые предметы… — я на секунду замолчал, ища подходящее слово, — они не просто предметы.

— Простите?

— В общем, они хранят в себе… отпечатки.

— «Отпечатки»? — переспросила Мария.

— Ну-у… Эмоции, какие-нибудь ощущения… чувства тех, кто ими владел.

Я ожидал от неё чего угодно: злости, недоумения или даже истерики. Однако она продолжала смотреть на меня всё с тем же напряжённым вниманием.

— Вы же наверняка слышали о… всяком таком? — продолжил я и, не дождавшись от неё ответа, добавил: — Это как особая чувствительность.

— Вы говорите об экстрасенсорике? Вы типа экстрасенс?

— Вроде того, — сказал я. — Я, конечно, никогда не занимался никакими там практиками… Это просто есть.

— Что «есть»? — не поняла она.

— Какие-нибудь фоны или образы.

Она нахмурилась:

— Я не понимаю.

— Я вижу воспоминания людей, — сказал я прямо. — Обычно не так уж много вижу, но некоторые вещи иногда приносят очень сильные и ясные воспоминания. Видения, если хотите.

Официант отвлёк меня и принёс заказ. Я сделал паузу и, отхлебнув кофе, произнёс:

— Ваша заколка… она из таких вещей. Я стараюсь ничего не трогать, но в этот раз случайно коснулся её. И там… В общем…

— Что? — требовательно спросила Мария. — Что вы увидели?

— Я… я видел кое-что ужасное.

— Что именно? — прошептала она. — Скажите мне, прошу вас.

Вот и точка невозврата. Мария, слава богу, не сочла меня сумасшедшим. Или же она так хотела добраться до истины, что готова была принять даже самую абсурдную версию.

— Расскажу вам всё как есть, — решился я.

Она кивнула, сцепив пальцы в замок и уставившись на меня. Я начал говорить, старясь не смотреть на неё. То бросал взгляд на стену, то на официантов, то на декоративный потолок — так было легче.

— Там ещё стояли цветы в горшках и был сильный запах краски, — продолжал я свой рассказ. — Я видел… то есть она видела свои руки. У неё на руке ещё было дорогое кольцо с бриллиантом… — Я мельком взглянул на Марию, и заметил, как она замерла с открытым ртом. — Потом видел, как ваша сестра ехала одна в машине где-то за городом. Она ехала в «Тойоте».

— Да… — выдохнула Мария и вдруг добавила: — О «Тойоте» писали в новостях.

Что ж, вот она и начала колебаться. Однако отступать я не планировал — раз начал, надо закончить.

— Я читал об этом, — кивнул я. — Но ведь об остальном знать не мог, верно?

— Простите, я просто хотела… — растерялась Мария.

— Не беспокойтесь, — мягко прервал её я. — Позвольте мне закончить.

Она виновато опустила глаза, и я продолжил:

— Вашу сестру догнала другая машина. Ей начали сигналить и светить фарами. Она остановилась, и тогда из той машины вышли двое в масках. Дальше… дальше всё было очень плохо. Как бы вам всё это…

— Говорите, — промолвила Мария. — Пожалуйста, Алексей… Я должна знать.

— Её связали и надели на голову мешок. Там была вода… И её… в общем, её окунали. А потом… её утопили. Потом я видел мужчину, который забрал эту заколку. Это всё.

В кафе было по-прежнему громко, но я буквально утонул в гробовой тишине, что повисла между нами.

Мария не плакала навзрыд — нет. Она сидела прямо, глядя перед собой невидящим взглядом, а слёзы безостановочно текли по её щекам.

Прошло несколько минут. Официант прошёл рядом, и я, поймав его удивлённый взгляд, лишь коротко покачал головой — не сейчас. Он понятливо кивнул и оставил нас.

Наконец, Мария зашевелилась и, достав из сумочки платок, промокнула лицо.

— Дача, — сказала она тихо. — У нас есть старая дача, доставшаяся от мамы в наследство. Алина любила ездить туда поработать… в своей мастерской.

— Примите мои соболезнования и… простите за плохие новости.

— Вы не сказали, откуда у вас эта заколка, — произнесла она, подняв на меня свои опустошённые глаза.

— Купили у старьёвщика. Я не знаю, где он её взял. Её могли перепродать несколько раз.

Мария кивнула и уставилась на свои ладони. Я вдруг понял, что поступил правильно, выложив всё как есть. Пожалуй, всё дело было в её реакции — хоть разговор выдался тяжёлым, всё прошло гораздо лучше, чем я ожидал. Наверное, в её мире рассказ чудака-антиквара был не самым диким эпизодом.

— Я… я не знаю, как вас благодарить, — произнесла она.

— Не нужно, — искренне сказал я. — Мне очень жаль.

Она снова кивнула, и мы погрузились в молчание. Я смотрел в окно: курьер, женщина с ребёнком, какой-то мужик с пакетом. Все спешили по своим делам, и никто даже не подозревал, что рядом с ними для одной хрупкой девушки перестала существовать её маленькая вселенная.

Глава 5. Камень, брошенный в воду

Моросил мелкий, противный дождь. Такси остановилось у тротуара. Я расплатился, и жёлтая машина уехала, оставив нас с Марией стоять на пустой улице у антикварной лавки. Её плечи были подняты к ушам, руки спрятаны в карманы. Она смотрела на запертую дверь лавки так, будто это был вход не в обычное помещение, а в загробный мир. В её молчании чувствовалось столько напряжения, что, казалось, дотронься её сейчас — и она закричит.

— Одну минуту, — сказал я громче обычного, стараясь унять её нервозность. — Сейчас открою.

Я повозился с сигнализацией и замком и, наконец, старая дверь поддалась. В нос сразу же ударил привычный запах. Я нащупал на стене выключатель, и лампы залили помещение светом. Шагнув в сторону, я пропустил Марию:

— Проходите.

Она нерешительно прошла внутрь и мельком посмотрела по сторонам. Здесь разместились комоды из тёмного дерева, куча стульев, советская посуда, настенные и напольные часы, статуэтки. Недалеко стоял круглый стол, заваленный старыми журналами. Мне всегда казалось, что в тёмное время суток это место выглядело хуже, чем при свете дня.

— Подождите здесь минутку, — попросил я. — Заколка в подсобке, сейчас вынесу.

Мария коротко кивнула и остановилась у стеклянной витрины с советскими значками и портсигарами. Перед тем, как скрыться в задней комнате, я на мгновение посмотрел на неё — она стояла неподвижно и будто даже не моргала.

Та самая коробка в подсобке нашлась сразу. Недолго поглазев на завёрнутый свёрток, я смелее схватил его и вышел в торговый зал.

Мария стояла на том же месте, но глядела уже не на витрину, а в зеркало в тяжёлой раме. Я был уверен, что она смотрела не на своё отражение, а видела что-то другое, погрузившись в тяжёлые думы. Я нарочито громко кашлянул, привлекая внимание, и, пройдя к ней, протянул свёрток:

— Вот, посмотрите.

Она взяла ткань обеими руками и медленно развернула её. Серебряная заколка с аметистом оказалась на её ладони. Обычная старая вещь, коих я видел сотни.

Мария шумно втянула воздух и выдохнула:

— Да… Алексей, это она.

— Уверены? — зачем-то спросил я.

— Старая бабушкина заколка…

Она так тяжело посмотрела на меня своими покрасневшими глазами, что мне захотелось немедленно отвернуться и спрятаться от чужого горя. Она шмыгнула носом и вытерла щёку тыльной стороной ладони.

— Спасибо вам большое, Алексей… — прошептала она, а затем вдруг добавила: — Это так странно…

— Что именно?

— Мы с сестрой… Я живу здесь неподалёку, а у вас ни разу не бывала.

— Ну, местечко не самое популярное, — пожал плечами я.

— И заколка оказалась именно здесь… — произнесла она, словно не услышав моих слов.

Мария провела указательным пальцем по фиолетовому камню. Потом снова посмотрела на меня, и выражение её лица изменилось. Взгляд стал оценивающим и очень внимательным.

Я понимал этот взгляд и не мог её винить. Она внезапно осознала простую мысль: перед ней стоит совершенно посторонний мужчина, который знает кучу подробностей чужой жизни и держит в руках ту самую нужную вещь. Логика в таких ситуациях подсказывает два варианта: либо мужчина каким-то чудом всё угадал, либо он сам всё это подстроил ради денег или из других соображений. Моя способность узнавать историю вещей — штука, наверное, интересная, но у обычного человека должна была вызвать десятки вопросов.

Нужно было что-то делать.

— Мария, — сказал я ровным тоном, стараясь не делать резких движений. — Я понимаю ваши мысли.

Она моргнула и быстро покачала головой:

— Нет, что вы, я…

— Всё в порядке, — успокоил её я. — Вы сомневаетесь — это логично. Я бы на вашем месте уже звонил в полицию. Вам ведь нужны доказательства и конкретные факты.

Она продолжала держать заколку и молчала.

— Дайте мне любую вещь из вашей сумки, — сказал я, указывая на её чёрную кожаную сумку, висевшую на плече. — То, чем пользуетесь только вы.

Она нахмурила брови:

— Что именно?

— Что угодно. Что-то ваше.

Мария посмотрела на заколку, потом на меня, затем всё-таки сняла ремешок с плеча и, поставив сумку на ближайший стул, начала в ней рыться. Наконец, она вытащила брелок для ключей — обычный круглый кусок металла с запечатлённым на нём парусником.

— Вот, — сказала она, протянув его мне.

Я мысленно собрался, стянул перчатку, сосредоточился на своих ощущениях и осторожно взял брелок в руки.

Появилась картинка.

Очень яркий солнечный свет светит прямо в глаза. Воздух горячий, пахнет жареным тестом и мясом. Сильный ветер дует в правое ухо и треплет волосы. Женский голос громко смеётся рядом и говорит: «Смотри, мачта длиннющая! Прямо как твой бывший!» Звук волн, под ногами тротуарная плитка. Затем вдруг — совсем новое воспоминание (кажется, сегодняшнее) про кровать и одеяло с котятами.

Я открыл глаза и, вернув ей брелок, заговорил:

— Вы купили его в сувенирном киоске в Сочи примерно год назад. Было очень солнечно и дул сильный ветер. Вы покупали вместе с девушкой с короткими светлыми волосами. Она смеялась и… и говорила про мачту и вашего бывшего… Ещё пахло чебуреками.

— Да… — ошеломлённо выдохнула Мария.

— А сегодня утром вы взяли этот брелок с кровати — у вас там ещё было одеяло с котятами.

Мария приоткрыла рот и уставилась на меня так, словно увидела призрака. Однако вскоре изумление сменилось заметным облегчением, и её губ коснулась слабая улыбка — то, чего я так ждал.

— Мы были с подругой, — сказала она. — Бывшей подругой. И чебуреки мы тогда тоже купили…

— Вкусные? — усмехнулся я.

— Да, — хихикнула она и неожиданно спросила, потянувшись к своей сумке: — Сколько я вам должна?

— Простите? — опешил я.

— За заколку и вообще…

— Не говорите глупостей, — махнул я рукой.

— Но я так не могу, — запротестовала Мария. — Вы столько сделали и потратили время. Вы же принимаете переводы на карту? Наличных у меня мало.

— Послушайте, — устало сказал я. — Я просто хотел вам помочь, ничего не нужно. Вы же не платили полицейским за то, что они приняли ваше заявление и завели дело?

При слове «полицейский» Мария оживилась и посмотрела на меня по-другому — с готовностью.

— Нам надо рассказать всё в полиции, — произнесла она, подтвердив мои самые худшие опасения. — Передадим им всё, что вы видели. Про машину, про…

— Подождите, — остановил я её.

Мысль о разговоре с полицейскими повергла меня в ужас. Я представил себе всё: допросы, протоколы, объяснительные, следаков, которые сначала будут смотреть на меня, как на идиота, а потом, не дай бог, выбивать признание.

«Значит, вы утверждаете, что говорите с вещами?» — отчётливо пронеслось в голове.

Я уже видел их ухмылки, подозрительные взгляды. Конечно, у меня было стопроцентное алиби — я ведь весь день провожу в лавке, и записи с камер вместе со словами дяди Кости всё подтвердят, однако сама мысль о контакте с полицией не давала мне покоя. В лучшем случае отделаюсь репутацией ненормального, а в худшем… Они ведь наверняка подумают, что я как-то связан с убийцами, даже не имея на меня никаких улик. Нет-нет-нет, такого счастья мне не нужно.

— Мария, мне нельзя в полицию, — сказал я.

— Почему?!

— Посмотрите на это со стороны! — поспешно ответил я. — То, что я вам рассказал, будет выглядеть для них, как бред сумасшедшего. Вы же понимаете, что случится потом? Меня как минимум отправят на медосвидетельствование или вообще сделают соучастником.

Она растерянно посмотрела на меня:

— Как же так? У нас же есть заколка! Есть ваши показания!

— Заколка есть у вас, — поправил я. — А у меня имеются лишь образы, которые к делу не пришьёшь.

— Но Алексей…

— Я готов ко многому, Мария, но не к тому, что меня могут выставить психом или преступником. Вы представляете, чем это всё для меня может закончиться?

Она закрыла лицо руками и опустилась на колени. Её плечи вдруг затряслись в беззвучных рыданиях.

«Ну вот… — с досадой подумал я, и чувство вины снова вцепилось мне в горло. — Дал надежду и тут же отнял».

Я сел на корточки рядом и сказал:

— Послушайте, я не отказываюсь помогать. Просто мы должны действовать с вами как-то иначе. Давайте не будем идти напролом. Я ведь знаю, у кого мой дядя купил эту заколку — это старьёвщик с Удельной, Семён Михайлович. Я могу поехать к нему завтра и выяснить, откуда у него появилась заколка вашей сестры. Это ведь реальная зацепка, которую можно будет отдать полиции. Если уж совсем припрёт, то могу попробовать сделать фоторобот того мужика из воспоминаний — только придумывать придётся, откуда эта рожа.

Мария подняла на меня заплаканное лицо:

— Они… они ведь всё равно придут сюда?

— Кто?

— Из полиции, когда узнают, где нашлась заколка?

— Конечно придут, — вздохнул я. — И со мной поговорят, и с моим дядей.

«И за эту вещицу мне придётся ему из своего кармана отдать», — мысленно добавил я.

— Но как же тогда?..

— Скажите полиции, что заглянули к нам продать хлам и узнали заколку сестры. Такая версия их устроит, я уверен.

Мария кивнула, вытирая слёзы.

— Но… но всё же… Могу я как-то рассказать им про то, что вы увидели? Про детали убийства?

— Мария…

— Алексей, я вас умоляю!

Я едва сдержал обречённый стон.

— Давай так… Можно, но…

— Спасибо!

— Но только не говорите им про мои способности, хорошо?

— А как тогда?.. — растерялась она.

— Как-нибудь намекните — пусть считают это моим… анализом. Или подбросьте им идей. Вы же сможете?

— Я понимаю, — негромко сказала Мария. — Я всё понимаю. Спасибо.

Она поднялась, и я предложил обменяться номерами телефонов.

— Может, будем общаться на «ты»? — предложила она, сохранив мой контакт в смартфоне.

— Почему нет? — улыбнулся я. — Тебе вызвать такси?

Через пять минут мы попрощались на улице, и её хрупкая фигура скрылась в салоне автомобиля.

Ну вот, вляпался по полной. Камень был брошен в воду, и круги уже расходились по воде. Правда, сейчас я чувствовал не страх, а ощущал что-то новое — незнакомую мне решимость.

Вернувшись обратно, я запер дверь, достал из кармана телефон и позвонил дяде Косте. Он ответил быстро, но голос был заспанный и недовольный:

— Лёша, ты же знаешь, что я сейчас рано ложусь. Случилось что-то?

— Дядь Кость, привет. Да, можно сказать, случилось.

— Не тяни, — проворчал он.

Я уселся поудобнее и пересказал ему суть истории — про убитую, про заколку, про Марию, про полицию.

Дядя, к счастью, выслушал молча, лишь иногда кряхтя в трубку.

— М-да-а-а, — невесело протянул он, когда я закончил. — Вот так дела… И что, вот прямо у нас опознала? Из той партии от Михалыча?

— Из той самой.

— Вот так дела… — повторил он. — А ты чего вдруг таким сердобольным стал, племянничек? В полицию сам не побежал, а девке помогать кинулся? Красивая, что ли? Понравилась?

Его подколка была настолько ожидаемой, что я даже не стал оправдываться.

— Дядя, не начинай.

— Ну ладно-ладно.

— Мне нужно будет заглянуть к Михалычу. Ты не знаешь, когда он закрывается? Ты вроде говорил, что он в Финляндию собирается.

— Собирается, — подтвердил дядя. — Кажись, как всё распродаст.

— Надеюсь, ещё не уехал.

— Слушай, Лёш, — его тон вдруг стал серьёзным, — а тебе оно надо? Ну придут менты, а я сам с ними поговорю, а? Скажу, что так и так, купил у старьёвщика. Ты бы вылезал из этого дела. Не твои это заботы.

— Надо, дядя Кость. Я же обещал.

В трубке повисла пауза.

— Ну понятно, — наконец сказал он, и я буквально увидел его усмешку. — Точно охмурила тебя девчонка. Смотри сам, боец, голова у тебя своя на плечах.

— Как же иначе? — улыбнулся я.

— Хочешь, я Михалычу звякну, предупрежу, что ты зайдёшь?

— Нет! — сказал я довольно резко. — Не предупреждай его, не надо. А то приготовится и ничего не выясним. Если узнает, сто процентов соврёт.

— Как скажешь, сыщик, — произнёс дядя, перейдя на откровенный ироничный тон. — Ладно, пойду я спать, герой-любовник. Только в неприятности не влипни.

— Не влипну.

— Если что — звони, я на связи.

— Спасибо, дядя Кость. Спокойной ночи.

Я отключил звонок и вдруг почувствовал себя неимоверно уставшим. Завтра будет очередной непростой день.

Глава 6. Нить

Разговор с Марией и звонок дяде не давали уснуть почти до рассвета. Желудок неприятно сводило от голода — даже забыл поужинать.

«Понравилась?» — вспомнился ехидный голос дяди Кости, и я невольно улыбнулся.

Не желая больше лежать на одном месте, я умылся, быстренько оделся и, справившись с наспех собранным бутербродом, вышел из квартиры. Нужно было ехать на барахолку и искать Семёна Михайловича, пока он не уехал за границу.

Я привычной дорогой добрался до станции, вышел через тяжёлые стеклянные двери, прошёл мимо ларьков с шавермой и вскоре оказался среди торговых рядов.

Рынок раскинулся огромным неряшливым одеялом. Прямо вдоль бетонного забора лежали расстеленные куски картона и порванные клеёнки — продавцы разложили на них старые инструменты, набившие оскомину советские значки, посуду и прочее барахло. Чуть поодаль стояли прилавки, поверх которых высились кучи всякого тряпья. Здесь можно было найти даже связку ключей от демонтированных дверных замков — чего только не продают люди.

Для меня это местечко всегда было испытанием. Здесь немало предметов источали такой густой фон, что приходилось ускорять шаг — в родной лавке было гораздо спокойнее.

Иногда я мог закрыться от всех этих эмоциональных всплесков, но сегодня мне давалось это тяжелее. Спрятав руки глубоко в карманах куртки, я упрямо шёл вперёд, стараясь ни с кем случайно не столкнуться.

Семён Михайлович, или, как многие его звали, Михалыч, был серьёзным старьевщиком и занимался своим делом многие годы, поэтому у него был отдельный павильон — не просто какая-то торговая точка, а целая пещера Аладдина.

Михалыч, к моему облегчению, был у себя. Он сидел на стуле у самого входа, чем-то напоминая филина: уже давно седой, сутулый, хмурый, с кучей морщин на старом лице. Только глаза у него были не как у филина, а маленькие — с таким усталым прищуром. Он курил свою излюбленную самокрутку, стряхивая пепел в банку.

Я остановился перед ним, стараясь выглядеть как можно более буднично, и поздоровался:

— Семён Михайлович, день добрый.

Он поднял на меня взгляд и, узнав, заговорил:

— Какими судьбами, Лёша? Костяй в загул ушёл, что ли? Ты теперь за главного остался?

— Он отдыхает, — ответил я. — У вас тут как дела? Работаете?

— Да ничего так… Работаем, как видишь.

— Слышал, вы уезжаете.

— Уезжаю, — подтвердил Михалыч.

— Насовсем?

— А то! — хмыкнул он, затянувшись и выпустив облако дыма. — Хватит с меня этого рынка, надышался уже… Дочка вот к себе в Хельсинки зовёт.

— Там, наверное, хорошо.

— Хорошо, — согласился Михалыч. — Сам понимаешь, дом, внуки… Мне-то зачем в этой дыре торчать до скончания веков?

— И то верно, — кивнул я.

— Вот распродам свой хлам и свалю, — сказал он. — Стану добропорядочным иностранцем, мать его за ногу!

— Так не иностранцем же, Семён Михайлович, — улыбнулся я.

— Так, для красивого словца, — махнул рукой Михалыч и перевёл тему: — Ну что, снова за товаром? Ты забирай ещё оптом, Лёш, я в обиде не оставлю — хорошую скидку сделаю.

Он говорил медленно, как будто ему некуда было спешить, однако для любого ясно: переезд в другую страну — это всегда нервы и суета. И вот на этом я собирался сыграть.

— Я к вам по другому вопросу, Семён Михайлович, — произнёс я. — По поводу предыдущей закупки хотел поговорить.

— Ну и? — прищурился Михалыч. — Что там не так? Ты с Костей разговаривай, я ему всё как есть дал.

— Там всё в порядке, — покачал головой я. — О заколке хотел у вас кое-что уточнить. Помните, там заколка была серебряная?

— Заколка… — протянул он.

— Старая, с камнем.

— Ну была, — кивнул он, не выказывая удивления. — Красивая вещица, хоть и потрёпанная малость. И что с того?

— Семён Михайлович, мне бы узнать, кто вам её принёс.

Он посмотрел на меня совсем другим взглядом — усталость как рукой сняло. Он неспешно затушил самокрутку и спросил:

— Лёш, ты же не первый день в этом бизнесе, так?

— Так, — согласился я.

— Ты знаешь правила. Клиент — святое, а язык мой — враг мой.

— Да кто ж спорит…

— Вот сдам я тебе сегодня кого-то, а завтра мне у дома по голове прилетит чем-нибудь тяжёлым. Мне оно надо, как думаешь?

— Я бы просто так спрашивать не стал. Дело серьёзное, Семён Михайлович.

— У всех серьёзное, — отрезал он. — У кого-то долги, у кого-то жена-дура, а у кого детям жрать нечего.

— Семён Михайлович…

— Сам знаешь, сюда народ не от хорошей жизни валит.

Он был, конечно, прав. Однако отступить я не мог и бросил наживку:

— А если бы полиция пришла? Им бы тоже про правила рассказывали?

Михалыч хмыкнул, но уже без прежней уверенности:

— Так менты — это другой разговор.

— И почему же?

— Лёша, ты дурака-то не включай. Сам знаешь, с ними шутки плохи. Если они прижмут, то отвечу. Куда деваться-то? А ты мне кто? Всего лишь племянник Кости.

— Менты могут прийти, — сказал я ровным голосом. — Причём очень скоро. И придут они не ко мне, а к вам, Семён Михайлович.

В разговоре возникла пауза. Откуда-то издалека донёсся крик торговца, расхвалившего свой товар, а сразу после — возмущения покупателя. Михалыч молчал, обдумывая мои слова. Его глазки буравили меня, пытаясь понять, блефую я или нет.

— С чего бы они ко мне заявились? — наконец процедил он.

Я оглянулся, словно хотел проверить, что никто не стоит за спиной, и, наклонившись чуть ближе, сказал:

— Эта заколка… принадлежала одной девушке — художнице. Она пропала несколько дней назад.

Разумеется, я не стал вываливать всю правду про свои видения — это было бы верным способом закончить разговор. Полуправда — лучший инструмент в таком деле.

— И? — нетерпеливо спросил Михалыч.

— Её сестра обходила скупщиков в городе, осматривала антикварные лавки… Она на днях была у нас и узнала заколку, понимаете? Девушка куда-то пропала, а её вещь всплыла здесь. Скорее всего, её убили.

Михалыч недовольно поморщился и шумно выдохнул. Он больше не был похож ни на филина, ни на хитрого торговца — теперь он был просто старым человеком, который осознал, что втянулся в дурную историю.

— Погоди… — пробормотал он. — Точно убили?

— Говорю то, что есть, — пожал плечами я. — Менты уже ищут. Они ведь узнают, что вещь нашлась у нас, а потом начнут раскручивать цепочку. Первое звено — это вы.

— Так… — Он облизал пересохшие губы и откашлялся. — Почему Костя сам не позвонил? Не предупредил?

— Дядя на даче сейчас, — ответил я. — Он вообще не в курсе был, что это за заколка, пока я ему вчера под ночь не рассказал. Я вот с утра пораньше решил к вам сам заглянуть. Не телефонный разговор всё-таки.

А вот это была уже чистая правда, и она, кажется, сработала. Михалыч бросил взгляд на остатки своего барахла, на проходящих мимо людей, и в его глазах я увидел отчаянное желание, чтобы всё это поскорее закончилось. Его переезд, общение с внуками — всё оказалось под угрозой. Он лучше меня должен был знать, какую головную боль создадут эти таскания по кабинетам.

— Семён Михайлович, вам же не нужен этот геморрой перед переездом, верно? — спросил я примирительно.

— А ты что мне предлагаешь? — нахмурился он. — Если менты придут, то всё равно за жабры возьмут — тут и гадать не надо. Чёрт бы их побрал…

— Пусть приходят, — кивнул я. — Но сначала-то они придут к нам. Заколка же у нас нашлась, верно?

— Ну и? — не понял он.

— Давайте так: вы мне просто скажете, кто её принёс… Или ещё лучше, покажите. Камера у вас же тут висит?

Я многозначительно посмотрел на дешёвую камеру. У многих торговцев стояли такие — скорее, просто в качестве предупреждения всяким мелким воришкам.

— Висит, — буркнул Михалыч.

— Она пишет? Записи хранятся?

— Хранятся месяц, а потом стираются.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Вы просто найдёте запись с тем человеком, скинете на флешку, а я отдам её полиции, когда они к нам придут. Я сам скажу, что съездил к вам и всё выяснил. Вас, может быть, вызовут разок для вида, и всё. Основная головная боль будет наша.

Он долго молчал, всматриваясь в моё лицо.

«Взвешивает все риски», — подумалось мне.

— А тебе на кой ляд это сдалось? — спросил он наконец, и это был главный вопрос. — Ты-то зачем в это лезешь?

Я лишь на миг замешкался, вспоминая лицо Марии.

— Помогаю… подруге, — ответил я честно. — Сестре той девушки.

Михалыч крякнул и поднялся со своего стула, разминая затёкшую шею.

— Подруге, значит… Ладно, хрен с тобой, Воронов, пошли.

Он пустил меня вглубь своего магазинчика и провёл в небольшой огороженный закуток. В углу стоял древний системный блок и большой монитор, который выпустили много лет назад.

— Вот же на старости лет втянуло…

Михалыч сел на стол, нацепил очки с толстенными линзами и принялся медленно водить мышкой по экрану, что-то тихо бурча себе под нос.

— Не зря мне тот гад не понравился… — добавил он едва слышно. — Нервный такой был…

Он открыл папку с видео, отсортированным по датам, пощёлкал по файлам, и на экране один за другим открывались видео с мутными кадрами. Проносились лица каких-то людей, приносивших и покупавших вещи.

— Ну как? — нетерпеливо спросил я.

— Ты у меня над душой не стой, — буркнул Михалыч. — Мешаешь только…

Неожиданно он остановился и хлопнул по столу:

— Стоп! Вот, кажись. Гад поганый!

На экране показался мужчина. Сначала он стоял спиной к камере, а потом обернулся и заозирался. И правда нервный. Качество было паршивое, но мне хватило с лихвой — это было то самое лицо, что я видел в глади воды.

— Имя своё не назвал?

— Петром представился.

— Петром? — переспросил я. — А фамилия или отчество?

— Не сказал, — ответил Михалыч. — Притащил эту заколку да мелочовку всякую. Говорил, деньги срочно нужны. Даже торговаться со мной не стал — как я назвал цену, так он всё и отдал. Оглядывался ещё всё время. Деньги получил и сразу свалил.

— А звук есть? — поинтересовался я, хотя уже и знал ответ.

— Да откуда? Это самая дешёвая китайская камера. Тут только картинка.

Он вставил в системник мою флешку, которую я ему протянул, и скопировал все нужные файлы. Потом осторожно вытащил её, предварительно кликнув на безопасное извлечение устройства, и протянул мне.

— Забирай. И чтоб я тебя больше с этой дрянью у себя не видел.

— Хорошо, — улыбнулся я.

— И скажешь ментам, что Хромов Семён Михайлович оказался содействие. Всё, больше в этом деле я не участвую. Я пенсионер! Почти эмигрант, считай.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я и спрятал флешку во внутренний карман куртки.

— Не за что тут благодарить, — проворчал он, провожая меня к выходу. — Ну всё, иди давай.

— Удачи, Семён Михайлович!

Я снова нырнул в шум и суету рынка. Больше не нужны были никакие фотороботы — у меня было лицо и даже имя, пусть, возможно, и вымышленное.

Почти оборвавшаяся ниточка, ведущая к Алине Лебедевой, теперь была у меня в руках.

Глава 7. Гость

Прошло двое суток, а полиция так и не появилась. Приходилось сидеть в лавке и прислушиваться к шуму машин на улице, ожидая резкой остановки у наших дверей или хотя бы громкого стука. Хотелось быстрее увидеть человека в форме, отдать ему запись и закончить с этой историей. Но никто не приходил, рабочий телефон тоже молчал.

На третий день приехал дядя Костя. От его плотной куртки сильно пахло костром и рыбой. Он сразу начал перебирать новые поступления, вытирать полки и спорить о ценах с двумя туристами, которые зашли просто посмотреть товар. Пришлось тоже надеть перчатки и сесть за скучную бумажную работу, отвечать на письма коллекционеров и заполнять бланки оценки.

Сосредоточиться совершенно не получалось. При каждом открывании входной двери мышцы шеи напрягались, а в памяти снова возникал дёрганый мужик с видеозаписи Семёна Михайловича. Чёрная пластиковая флешка лежала в верхнем ящике стола под бланками. Деньги за ту заколку дяде уже были отданы — я просто вычел нужную сумму из собственной зарплаты. Он забрал купюры молча и вообще ничего не спросил. Мудрый он у меня человек, дядя Костя — знает ведь, когда нужно промолчать.

Полиция появилась вечером, незадолго до закрытия, когда на улице совсем стемнело и зажглись фонари. Дядя Костя стоял у кассы и пересчитывал бумажные деньги за день. Тряпка в моих руках двигалась по стеклу витрины туда-сюда, убирая следы от пальцев. Внезапно зазвенел дверной колокольчик, хотя покупатели обычно так поздно не заходят.

Инструменты в тот момент нужно было отнести в подсобку, поэтому из коридора послышался только удивлённый голос дяди и сразу за ним другой, громкий и чёткий:

— Оперуполномоченный уголовного розыска, капитан полиции Игорь Громов.

Дыхание ненадолго сбилось. Я положил отвёртки на металлический стеллаж и вышел в освещённый торговый зал.

Визитёр стоял ко мне спиной. Очень высокий, широкий. Услышав скрип половиц, он обернулся. На вид полицейскому было около тридцати лет. Светлые волосы подстрижены коротко, нос абсолютно прямой, подбородок сильно выдаётся вперёд. Глаза у него оказались светло-голубыми, а смотрел этот Громов прямо в лицо, не моргая и совершенно без улыбки.

«Какой киношный типаж», — невольно подумал я и представился:

— Воронов Алексей Андреевич.

— А я Воронов Константин Васильевич, — произнёс дядя, закрывая кассу. — Владелец этого замечательного места. Чем обязаны, товарищ капитан?

Громов прошёлся по мне взглядом, а затем перевёл его на дядю:

— Я к вам по делу о пропавшей Лебедевой Алине Викторовне. Полагаю, вы в курсе.

— Отчасти в курсе, — кивнул дядя Костя. — Племянник ввёл меня в курс дела. Вы присаживайтесь, отдохните.

Он показал на старый стул советского производства. Громов садиться отказался. Так и остался стоять посреди помещения среди старой мебели, высокий и совершенно неподвижный.

— Тогда давайте по делу. — Он перевёл взгляд на меня. — Мария Лебедева, сестра пропавшей, прямо указала в заявлении факт опознания серебряной заколки из вашего товара. Девушка также отметила, что вы… — тут полицейский сделал секундную паузу, — оказали ей определённую помощь. Конкретно назвали имя продавца. Старьёвщик с Удельной, Семён…

— Хромов, — произнёс вслух и одновременно вытащил из ящика стола флешку. — Семён Михайлович. Держите.

Выдал ему черный кусок пластика, а Громов осторожно взял цифровой носитель двумя пальцами и очень внимательно осмотрел его со всех сторон.

— Это что?

— Видео с его камеры. Запись того самого дня, когда принесли заколку. На ней виден мужчина, который продал вещь. Семён Михайлович говорил, этот тип назвался Петром. Без фамилии.

Капитан слегка сощурился. Видимо, человек готовился долго выпрашивать нужные адреса и выслушивать отговорки. А тут сразу получил точные данные.

— А почему гражданин Хромов сам не позвонил нам?

— Собирается переезжать к дочери в Финляндию, срочно сбывает товар. Лишние проблемы перед отъездом ему не нужны. Подумал, так выйдет проще. Вам же меньше бегать.

— Отличная инициатива. — Громов произнёс это совершенно ровно, без эмоций. — Адрес старьёвщика дадите?

— Момент, — вмешался дядя Костя.

Он подошёл к заваленному вещами столу, достал из стопки бумаг чистый лист и синюю ручку.

— Сейчас напишу. Удельный рынок, номер павильона… Надо же, столько лет торгуем, и вдруг уголовное дело. Обычно подозрительные люди такое сдают в ломбард, к нам редко заглядывают. Слушайте, а Морозов Андрей в отделе ещё числится?

Громов смотрел на пишущую руку дяди и ответил предельно коротко:

— Давно нет. На пенсии.

— Да вы что. А тот лейтенант, который с ним вечно ездил на вызовы, рыжий такой… Осипов!

Полицейский слегка сжал челюсти. Слушать воспоминания о бывших коллегах ему явно не хотелось.

— Осипов уволился.

— Серьёзно? А почему?

— Переехал в Москву.

— Понятно… — сказал дядя и отдал исписанный листок. — Люди увольняются.

— Некомплект, — сухо подтвердил Громов, засовывая бумажку вместе с флешкой во внутренний карман куртки. — С каждым годом сотрудников меньше.

— Тяжело работается, товарищ капитан?

— Регулярно приходится одному по всему району ездить. Спасибо участковые иногда выручают.

— Понимаю.

В помещении стало тихо. Громов вытащил из своей папки пустой бланк и шариковую ручку.

— Ладно. Теперь с вас объяснение, Воронов Алексей Андреевич. Где, когда и при каких обстоятельствах обнаружили заколку?

Дальше пошла абсолютно стандартная процедура опроса. Пришлось рассказывать исключительно голые факты, полностью игнорируя все странные ощущения от заколки. Объяснил, что нашёл её внутри коробки с товаром после оптовой закупки у Михалыча. Назвал точную дату и добавил об отсутствии каких-либо подозрительных деталей.

Громов писал быстро, почти не контролируя глазами текст на бланке. Дешёвая ручка издавала мерзкий царапающий звук по бумаге. Разглядывая коротко стриженый затылок капитана и его плотную шею, приходилось признать один простой факт: полиция работает только с проверяемыми документами. Этому человеку абсолютно бесполезно рассказывать про внезапный холод от предмета или описывать видения тонущей в воде девушки. Он воспримет заколку исключительно как вещественное доказательство с возможными отпечатками пальцев, а меня запишет в категорию обычных свидетелей. Или просто сочтёт психически нездоровым гражданином…

— Ставьте подпись.

Взяв бумагу, поставил подпись в самом низу страницы. Следом аналогичный официальный опрос прошёл дядя Костя, устно подтвердив факт закупки партии старых вещей у Михалыча.

— Благодарю за помощь. — Громов засунул бумаги в папку. — Наверняка придётся вызвать вас для дополнительных уточнений. Телефон держите включённым.

— Как скажете, — улыбнулся дядя. — Заглядывайте, если что, товарищ капитан. Мы вам всегда рады.

Опер пошёл к выходу, однако прямо перед самой дверью остановился. Повернулся всем корпусом и долго смотрел на меня. Его лицо оставалось абсолютно спокойным.

— Воронов, — произнёс он, и его тон показался мне жёстким. — У меня к вам будет одна просьба вне протокола.

— Слушаю.

— Перестаньте рассказывать свои выдумки Марии Лебедевой, — произнёс он очень тихо и медленно, выделяя каждое слово.

— Прошу прощения?

— Она сейчас сильно напугана и готова поверить любым обещаниям.

— Это мне известно, — сказал я, чувствуя раздражение.

— Ну так перестаньте мешать расследованию. У нас хватает реальных рабочих версий.

Вся ситуация прояснилась моментально. Очевидно, Мария во время официального допроса не смогла скрыть содержание наших разговоров. Оставалось только надеяться, что она пересказала не совсем всё.

— Да я не… — попытался возразить, но замолчал на полуслове.

А что тут скажешь? Нельзя же сообщить полицейскому правду и объяснить про чувство ужаса при касании предмета.

— Не знаю точного названия ваших действий, — продолжал капитан прежним ровным голосом. — Раскладываете карты или проводите ритуалы… Выяснять это я не собираюсь.

— Ничего подобного не делаю, — ответил достаточно резко. — Оправдываться тоже не буду.

— Оправдываться не нужно, — сказал он, едва заметно усмехнувшись. — Я прошу об одном: перестаньте лезть в это дело. Мы расследуем возможное убийство. Если выяснится факт сознательного сокрытия информации или попытка запутать полицию, вы получите реальный срок. Ситуация понятна?

Громов говорил предельно тихо, но от этого становилось по-настоящему страшно.

— Абсолютно.

— Очень хорошо. До свидания.

Он коротко кивнул, толкнул входную дверь и вышел на улицу. Звякнул дверной колокольчик.

Мы с дядей простояли молча около минуты. Потом тот повернулся ко мне, но говорить ничего не стал — просто очень долго смотрел. Дядя явно выражал своим видом осуждение и сожаление о моем поведении.

«Я же тебе говорил!» — читалось в его взгляде.

Отвечать было нечего. Просто отмахнулся:

— Да и чёрт с этим дураком! Пусть думает, что хочет!

Я развернулся и пошёл в подсобное помещение. Плотно закрыл за собой деревянную дверь, отрезая себя от идиотского мира, в котором всякие капитаны полиции правы по определению.

Глава 8. Холодное утро капитана Громова

Зашумел будильник. Игорь Громов долго искал кнопку выключения с закрытыми глазами, затем плюнул и просто вытряхнул батарейку. Мерзкий писк наконец-то прекратился, и в комнате стало тихо.

— С добрым утром, страна, — пробурчал он в подушку. — С очередным Днём Сурка…

Игорь сел, упёрся ногами в холодный пол и уставился на стену напротив — там когда-то висела их с Аней свадебная фотография. Он разглядывал этот кусок стены пару минут, прежде чем заставить себя встать. Однокомнатная квартира в панельном доме осталась после развода вместе со старым диваном. С тех пор мало что изменилось — здесь было всё так же пусто.

На кухне всё те же заученные экономные движения, чтобы лишний раз не напрягаться с утра пораньше: нажать кнопку электрического чайника, достать из навесного шкафчика кружку, бросить туда пакетик чёрного чая и спустя пару минут залить кипятком. Он всегда пил его без сахара, просто стоя у окна и ожидая, пока мозг не начнёт потихоньку соображать.

На улице было темно — типичное питерское серое утро с мелким дождём. Игорь отхлебнул чай, разглядывая свой старый «Опель-Астра», который был припаркован внизу. Машине давно требовался ремонт. Честно говоря, Игорю бы «ремонт» тоже не помешал. Сейчас бы нормальный отпуск или хотя бы полноценный восьмичасовой сон…

В ванной он старался не задерживаться. Быстро умылся, распарил воду тёплой водой, растёр пену по лицу и прошёлся по жёсткой щетине бритвой. Натянул джинсы, футболку, потёртый чёрный свитер с катышками на рукавах, набросил кожаную куртку и вышел в подъезд, где уже несколько дней держался неприятный запах из подвала.

Всю дорогу Игорь слушал лишь гудение печки в салоне. Он думал про вчерашний вечер, про антикварный магазин с идиотской вывеской «Осколки времён» и про этих двух Вороновых. С дядькой все было предельно ясно — обычный тёртый калач старой закалки, с которым можно было иметь дело. Но племянник вызывал у него раздражение, смешанное с непониманием.

Сестра убитой, Мария Лебедева, в слезах рассказала Игорю странную деталь их разговора. Этот молодой антиквар заявил ей, что видит связь с лесом и водой, и что девушку именно топили.

«Он сказал… он чувствует, что это связано с лесом и водой… её топили…» — помнил Игорь слова девушки.

Он терпеть не мог экстрасенсов, гадалок и прочих мошенников, которые морочили голову честным людям. Посадить бы их за решётку и спросить, почему они не предвидели такой исход событий…

Этому пареньку Игорь, считай, пошёл на встречу — по-хорошему сказал не лезть в расследование, надеясь хоть на какое-то понимание. Глядишь — одумается и перестанет заниматься ерундой. Однако его серьёзное лицо никак не выходило из головы. Что-то в этом Воронове было не так.

Игорь припарковал машину, прошёл пост охраны и поднялся на третий этаж. В их кабинете уже сидел грузный майор Иваныч, как обычно запивавший сушки чаем, и молодой лейтенант Серёга Кольцов — вчерашний выпускник, который быстро набирал текст на клавиатуре.

— Доброе, товарищ капитан, — кивнул Кольцов.

— Доброе.

— Игорян, здорово, — сказал Иваныч из-за своего монитора. — Как спалось?

— Нормально.

Игорь повесил куртку на спинку стула и нажал кнопку на системном блоке. Старый компьютер загудел вентилятором.

— Что там по Лебедевой? На Уделку съездить надо.

— Сегодня и съезжу, — вздохнул Игорь. — Приобщим, как и требуется.

С видео подозреваемого ему, конечно, помогли, но работы от этого меньше не стало — всё равно нужно лично посетить этого Хромова с рынка.

— Сначала заколка, теперь рожа всплыла, — сказал Иваныч. — Кажись, не просто погулять дама вышла.

Оба понимали, что Лебедевой, скорее всего, уже нет в живых — все знали неутешительную статистику подобных исчезновений.

— Иваныч, я, наверное…

Договорить Игорю не дали — у него вдруг зазвонил телефон. Это был Новиков Михаил — капитан из Всеволожска, с которым Игорю уже приходилось работать.

— Алло?

— Игорь, приветствую. Как жизнь молодая?

— Нормально. У тебя как?

— Тоже неплохо, — ответил он. — Слушай, тут жмурик у нас нарисовался во Всеволожском районе. Смотрю, по ориентировке на Лебедеву Алину из Питера подходит, а там и фамилия твоя. Под ночь решил не звонить, вот сейчас набрал.

— Уверен, что она?

— На спине есть татуировка с птицей и ещё на ноге узор.

— Кто обнаружил тело? И где?

— Грибники шли по лесу с собаками — там и наткнулись.

«Лес, — подумал он, вспоминая слова сестры убитой. — Совпадение?»

— В каком она состоянии?

— Она в земле пролежала какое-то время… — ответил Миша. — В принципе, опознать можно, особо разложиться не успела.

— Причину смерти уже установили?

— Утопили, вроде как. Заключение потом будет.

— Рядом была машина?

— Никаких машин, — сказал он. — Слушай, мы уже по сто пятой возбудились, работать мне придётся. У вас по ней есть что?

— Вчера фото подозреваемого появилось.

— О-о-о! Вот это уже хорошо!

— Да… Ладно, Миш, надо сейчас своим передать. Я если что на связи.

— Давай, с бумагами разберёмся.

Игорь положил трубку, и Иваныч сразу поинтересовался:

— Труп Лебедевой нашли?

— Да, по приметам она. Лес, Всеволожский район.

— Объявилась наша потеряшка… — Иваныч шумно выдохнул через нос и быстро, как-то буднично перекрестился. — Царствие небесное.

— Надо доложиться. Идём к нашему?

— Идём, — кивнул Иваныч и обратился к лейтенанту: — Сергей, давай с нами. Послушаешь. Тебе полезно.

Игорь неслышно хмыкнул. Кольцова даже было жалко — сейчас только на бумажках и будет сидеть. Интересно, надолго хватит его энтузиазма? Впрочем, все они через это прошли.

Разговор с начальником розыска, Вадимом Александровичем, вышел коротким. Говорил в основном Иваныч.

— Одним висяком меньше, и на том спасибо, — подытожил Вадим Александрович. — Только сейчас поручёнки от их следака полетят.

— Полетят, Вадим Александрович, куда уж без этого, — согласился Иваныч. — Земля-то здесь, у нас. Мотив, связи, всё здесь.

— Вот именно… — задумчиво сказал Вадим Александрович и глянул на Игоря: — Громов, только не переусердствуй, а то мы тебя знаем.

— Вадим Александрович…

— У нас тут прорва работы, — прервал тот. — Молодняк, вон, увольняется, а остальные на пенсию валят. Ты в полях фактически и так один работаешь. Раз областникам всё упало — они пусть и расхлёбывают. Мы тут на свою раскрываемость пашем!

— Не беспокойтесь, Вадим Александрович.

— Мы, конечно, поможем, но на шею пусть не садятся. Так… Кольцов!

— Да, товарищ подполковник? — вытянулся по струнке Серёга.

— Как служба?

— Прекрасно, товарищ подполковник!

— Молодец, так держать.

Вскоре Игорь вернулся в свой кабинет. Иваныч куда-то ушёл и увёл с собой Серёгу. Игорь сел за стол и уставился в окно. Теперь можно и поразмыслить над тем, что не давало ему покоя.

Слова Воронова, которые пересказала Мария Лебедева, раздражали своей точностью. Случайно угадал? Возникал вполне закономерный вопрос об участии самого Воронова в преступлении.

Возможно, убийца намеренно передаёт информацию через сестру жертвы ради привлечения внимания. Но ведь риск был слишком велик. Принести заколку, которая напрямую связывает его с убитой? Звучит как полнейшая чушь. Преступники часто переоценивают свои способности, однако крайне редко так открыто отдают себя в руки правосудия.

Игорь вспомнил недавний разговор с Вороновым. Когда он прямо потребовал от него прекратить эти рассказы и перестать пугать девушку, тот посмотрел с холодным раздражением — именно так смотрит уставший человек на того, кто тратит его время глупыми просьбами. Подобное искреннее недовольство очень трудно сыграть специально.

Игорь потёр лицо руками и заставил себя собраться. Он повозился немного с бумагами и, схватив куртку, собрался на улицу.

— Не на блошиный случайно? — поинтересовался вернувшийся Иваныч.

— Именно туда.

— Не меняешься ты, Игорян.

— Хочешь не хочешь, а ехать придётся, — сказал Игорь. — Видео-то приобщить как-то надо. Всё равно следак из Всеволожска потребует. Заодно сестре убитой позвоню по дороге.

— Давай, с богом.

— К чёрту, — буркнул он и вышел в коридор.

Сразу за дверью он встретил Вову Смирнова — тот выглядел совсем невыспавшимся.

— Привет, — поздоровался тот. — Говорят, у тебя труп нарисовался?

— Нарисовался, — подтвердил Игорь, направляясь к лестнице. — Дело во Всеволожск уходит.

— Вот же херня, — покачал головой Вова. — Опять лишняя беготня, а денег за переработки никто не заплатит.

— Не первый день работаем, Вован.

— Скоро в отделе останутся только самые упёртые: ты, я и Иваныч! Будем пахать просто ради идеи!

Игорь промолчал. Он спускался по ступеням и думал о словах Смирнова. А какая она, идея эта? В чём она заключалась? В изоляции таких людей, как убийца Алины Лебедевой? Идея-то правильная, только вот с каждым новым обнаруженным трупом возникали мысли, что надо действовать жёстче. Игорь старался не зацикливаться на этом, хоть раздражение и недовольство накрывало с каждым днём всё больше.

На парковке он подошёл к своему «Опелю», открыл дверь и сел на водительское сиденье. Повернул ключ в замке зажигания.

Стартер долго крутил двигатель, мотор заработал, но через секунду остановился. Со второй попытки машина завелась нормально. Игорь прогрел двигатель и выехал за ворота.

На сегодня было запланировано много дел. Самым неприятным пунктом в этом плане значился телефонный звонок Марии Лебедевой. По регламенту сообщать о смерти гражданам должны следаки, но на практике нередко эту функцию брали на себя опера — так проще и быстрее.

Игорь достал смартфон и нашёл контакт Марии в списке недавних вызовов. После первой встречи он хорошо запомнил её лицо с красными от долгого плача глазами. Как и все, она ожидала хороших новостей. Сегодня ему придётся сообщить ей о предстоящей процедуре опознания и навсегда закончить это ожидание. Отец как-то говорил про необходимость сообщать подобные новости мягче, «по-человечески», но Игорь совершенно не знал подходящих слов — их просто не существовало ни в каком языке мира.

Красный свет светофора напротив погас, вскоре загорелся зелёный. Он выжал педаль сцепления и включил первую передачу. Нужно было ехать.

Глава 9. Крик

Пятничная смена в лавке обещала быть скучной. Заходили случайные прохожие, бесцельно трогали выставленные на полках старые вещи, пачкали стекла витрин грязными пальцами и выходили обратно на улицу без единой покупки.

Единственной отдушиной стали проданные две небольшие серебряные солонки в форме лебедей. Седой покупатель в плотном твидовом пиджаке долго рассматривал их клейма через карманную лупу, потом выторговал скидку в триста рублей и засунул покупку в кожаный портфель с очень довольным лицом.

— Удачно ты его, Лёш, — хмыкнул дядя Костя, выходя из подсобки. — Аркадий Петрович этот месяцами ходит, а берет раз в год по чайной ложке. И то, если цена, как он говорит, «божеская».

— Ну так сегодня и цена была божеская, — пожал плечами я, убирая деньги в кассу. — Лишь бы забрал. Надоели эти лебеди.

— Чего это надоели?

— От них какой-то вечной несбывшейся мечтой о красивой жизни фонило, — ответил я. — Будто их первая хозяйка всю жизнь копила на квартиру в центре, а купила только солонки.

— Ты бы фильтровал свои эти «фоны», — с уже привычной смесью сочувствия и лёгкой иронии произнёс дядя Костя. — А то так недалеко и до разговоров с покупателями от лица стульев. Хотя…

— Что «хотя»? — улыбнулся я.

— Может, сделаем это коммерческим ходом? — развеселился дядя. — «Купите этот комод, он помнит поцелуй императрицы!»

— Ага, помнит, — цокнул языком я. — Императрицы не целовали комоды. И уж тем более этот — он из советского гарнитура. В лучшем случае помнит горькие слёзы какой-нибудь домохозяйки, которую бросил муж.

— Дело твоё, — сказал и дядя отбросил грязную тряпку. — Тебе бы на археологические раскопки отправиться, Лёш. Такой талант пропадает.

— Дядя, ну опять…

— Молчу-молчу!

Вдруг прозвучал негромкий рингтон моего смартфона, который лежал рядом. На экране высветилось имя «Мария». Предчувствуя дурные вести, я взял его в руки, нажал на зелёную кнопку приёма вызова и поднёс к уху:

— Алло?

Сначала на том конце линии было совершенно тихо, а затем прозвучал её осипший голос:

— Алексей… Из полиции звонили.

Дядя Костя сразу перестал улыбаться и очень внимательно уставился на моё лицо.

— Нашли… кажется, нашли… — Мария запиналась, выговаривая слова с огромным трудом. — Во Всеволожском районе. В лесу. Там тело…

— Когда?

— Г-громов сказал надо ехать… — всхлипнув, произнесла она. — Хо… х-хотел меня отвезти, но… но я сказала… сама…

— Отправимся вместе, — сказал я. — Откуда поедем? Где тебе будет удобно?

Договорились встретиться возле станции метро через полчаса. Я положил телефон обратно на прилавок, а дядя Костя, опершись локтями о стекло витрины, тяжело уставился на меня, ожидая объяснений.

— Тело нашли во Всеволожском районе, — негромко произнёс я. — Мы с Марией едем на опознание.

Дядя медленно кивнул несколько раз подряд:

— Давай, собирайся. А магазин я сам закрою. Из кассы денег возьми на дорогу, не стесняйся. Вдруг расплатиться картой не получится.

— Наличка есть.

— Напишешь, как прошло.

— Хорошо. Не знаю, когда вернусь.

Я снял с вешалки куртку. Пальцы плохо попадали в рукава, металлическая молния застегнулась только со второго раза.

— Не спеши, — добавил дядя вслед. — Держитесь там.

Я вышел за дверь магазина на тротуар. На улице было очень сыро, дул сильный порывистый ветер, а небо полностью закрывал плотный слой тёмно-серых облаков. До места встречи пришлось идти быстрым шагом прямо по грязным лужам.

Сначала мы ехали в метро, потом покупали билеты через терминал на вокзале, а теперь сидели на жёстких сиденьях под монотонный шум электрички. За стеклом мелькали бетонные заборы промзон, длинные ряды кирпичных гаражей и типовая застройка спальных районов. Потом всё сменилось обычным лесом.

Мария сидела у самого окна. Она смотрела на деревья широко открытыми глазами, не замечая ничего вокруг. И я ничем не мог ей помочь. Я не стал произносить типичные слова про необходимость держаться и надеяться на лучшее. Разве мог я ей сказать, что всё будет хорошо? Не будет, конечно, и это понимали мы оба, поэтому и не разговаривали.

Я несколько раз порывался дотронуться до её руки ради обычной поддержки, но каждый раз останавливал себя из-за сильного страха. При тактильном контакте чужие сильные эмоции всегда переходили в меня — иногда и через перчатки. Живые люди были опаснее предметов. Всё, что оставалось, — это сесть на край скамьи и уставиться на свои ботинки.

Через пятьдесят минут мы вышли на платформу.

— Вы договорились на точное время? — спросил я.

— Нет… да, — сдавленно сказала Мария и достала смартфон. — Надо написать следователю.

Затем мы сели в автобус и доехали до остановки возле районного морга. Здание оказалось стандартным двухэтажным строением с глухими решётками на первых этажах.

Мы вошли. Внутри горели тусклые лампы, пахло хлоркой и медикаментами. Нас встретил грузный мужчина в медицинском халате. У него было отёкшее лицо и совершенно скучающий взгляд человека, выполняющего монотонную работу по учёту поступивших тел.

— Лебедева, значит? — спросил он после изучения записей.

— Следователя уже предупредили, — сказал я, бросив взгляд на Марию.

— Посидите пока.

Я прислонился к стене, а Мария села на свободный стул, вцепившись в свою сумку. Мы прождали ровно полчаса без единого разговора. Следователь пришёл не один — привёл с собой ещё двух каких-то людей. Он назвал своё имя и кратко объяснил правила опознания. Оказывается, с ним были понятые.

— Не знал, что на опознании нужны понятые, — сказал я.

— Строго по закону, — сдержанно улыбнулся следователь.

— Я вам тоже нужен?

— Нет, — ответил он и обратился к Марии: — Пройдёмте, сейчас всё подробно обсудим.

Я поймал её взгляд и ободряюще кивнул. Её всю трясло. Вместе они направились по коридору.

Я же остался сидеть в пустом холле. Уставился на облупившуюся зелёную краску на противоположной стене и просто ждал. Время шло медленно.

А потом Мария закричала.

В этом крике слышалось столько невыносимой боли… Я медленно выдохнул и едва сдержался, чтобы не закрыть уши руками. Появилось гадкое чувство тошноты. Сомнений больше не оставалось.

Через некоторое время Марию вывели обратно. Она переставляла ноги с огромным трудом. Её глаза были широко открыты, она смотрела прямо перед собой и ни на что не реагировала.

Её посадили на стул. Следователь сунул ей в руку пластиковый стаканчик с водой, но она не стала пить. Он быстро заполнил необходимые бланки и дал их ей, указывая, где надо расписаться. Она подписывала всё не глядя.

Мы отправились обратно. Сначала долго шли к автобусной остановке, потом ждали нашу электричку на платформе. Когда расположились внутри вагона, мне на миг показалось, что Мария сейчас потеряет сознание — настолько плохо она выглядела.

Она сидела рядом и безостановочно плакала. Мне было невыносимо смотреть на её всепоглощающее горе. Во мне боролись страх перед контактом и отчаянное желание хоть как-то её поддержать. Я чувствовал себя жалким трусом и эгоистом, который оберегает свой хрупкий покой, когда рядом разваливается человеческая жизнь.

«Так и будешь сидеть на месте, идиот? — костерил я себя. — Двигайся же!»

Я заставил себя пододвинуться ближе и осторожно обхватил её за плечи. Стоило невероятных усилий удержаться на поверхности, не провалиться в её эмоции — если бы не одежда, я бы уже «нырнул» в её горе. Оно было таким сильным, что я чувствовал его всем своим существом.

Меня начало трясти, на языке появился неприятный горький вкус. Хотелось немедленно убрать руку, отстраниться, встать и спрятаться в другом конце вагона, однако я вынудил себя сидеть на месте и продолжал держать руку на её вздрагивающем плече.

Мы ехали в полном молчании. За окном становилось темно.

Глава 10. Остывший чай и голая правда

Я пролежал часов пять, но лучше бы вообще не ложился. Всю ночь я ворочался, пытаясь уснуть, чтобы раз за разом вспоминать морг, специфический химический запах и громкий крик Марии. Я словно слышал его наяву, помнил этот звук даже сейчас, когда окончательно встал и уставился на серую щель между шторами.

Дядя Костя ещё вчера разрешил мне не выходить на работу, за что я был ему искренне благодарен. Продавать старинные вещи и улыбаться покупателям в таком состоянии я бы не смог.

Я откинул одеяло, протоптал в ванную, умыл лицо холодной водой и выдавил на щётку остатки пасты. Спешно почистив зубы, прошёл на кухню, поставил чайник, отрезал два кривых куска хлеба и положил сверху дешёвую варёную колбасу вместе с подсохшим сыром.

Сидя за столом и жуя этот нелепый бутерброд, я взял со стола смартфон и начал листать новостную ленту, чтобы отвлечься, но ни один текст не привлекал внимания. Возникла мысль позвонить Марии прямо сейчас, но на часах было начало седьмого — она наверняка спала. Да и нужных слов для такого разговора я бы не подобрал. Спросить её о самочувствии после случившегося? Или принести нелепые соболезнования? И всё же хотелось как-то помочь, только в голову не приходило ни одной дельной мысли. Я совершенно не знал, как себя вести рядом с человеком, который переживает смерть близкого. Вот и последствия затворничества — теперь не понимаешь элементарных вещей. Хоть иди читай советы психологов в интернете…

Была в этом какая-то злая ирония. Я всю жизнь избегал чужого горя, а тут вдруг по собственной воле решил участвовать в происходящем.

Звонок в дверь раздался настолько громко и неожиданно, что я дёрнулся на стуле и едва не опрокинул тарелку. В семь утра ко мне обычно никто не приходил. Владелица квартиры всегда звонила на мобильный перед визитом, а с соседями по лестничной клетке я только коротко здоровался при встрече. Я отодвинул табуретку, встал и очень тихо прошёл в коридор, стараясь не наступать на скрипучие участки паркета. В груди почему-то стало дискомфортно, а пульс заметно участился.

— Кто там?

За дверью секунду молчали, а затем последовал ответ:

— Капитан Громов. Полиция.

Его я точно не планировал сегодня увидеть. Тем более у себя дома, а не на рабочем месте в лавке. Но всё же я дважды повернул ключ и открыл дверь. Громов стоял на лестничной площадке в обычной тёмной куртке и синих джинсах. Он держал спину очень прямо. Дядя говорил, что по такой выправке легко узнать офицера — и чаще это было правдой, чем нет. Громов не стал исключением.

— Доброе утро, гражданин Воронов.

— Доброе, — ответил я. — Зачем пришли?

Моя рука все ещё крепко сжимала дверную ручку. Смешно. Как будто он даст мне захлопнуть дверь перед его носом. Хотя ломиться же не станет?

— Хочу уточнить детали по делу Лебедевой. — Он посмотрел поверх моего плеча в коридор квартиры. — Есть пара вопросов.

— Полиция обычно присылает повестку для таких разговоров.

Громов слегка приподнял уголок рта:

— Если вам нужна официальная процедура, Воронов, я могу выписать повестку на допрос. Вы пойдёте туда в качестве свидетеля. Пока что. Но я решил, что мы можем побеседовать без бумаг.

Я услышал это «пока что» и понял значение сказанного.

— Я вас слушаю.

— Не в дверях же, — сказал он и кивнул в сторону лестницы. — Я подожду вас внизу у подъезда. Одевайтесь.

И тут на кухне громко засвистел чайник. Звук становился громче с каждой секундой. Громов продолжал стоять на коврике и молчать. Я убрал руку с двери и сделал шаг назад:

— Заходите. Поговорим в квартире.

Громов посмотрел на меня с явным удивлением и перешагнул через порог. Он снял куртку и повесил её на пластиковый крючок моей вешалки. Этот человек выглядел неуместно в моей прихожей с её старыми обоями и стопками книг вдоль плинтусов.

— Можете помыть руки, — сказал я и пошёл выключать чайник.

Он ненадолго скрылся в ванной, а затем зашёл следом. Кухня у меня тесная: от газовой плиты до табуретки ровно один шаг, поэтому мы оказались непривычно близко друг к другу. Громов сразу осмотрелся. Он поочерёдно глянул на пожелтевший пластик старого холодильника, на ещё одну стопку книг возле окна, потом на мою тарелку. Я зачем-то внимательно следил за траекторией его глаз.

— Снимаете? — спросил он.

Я молча указал ему на свободную табуретку. Он сел.

— Снимаю, — сказал я и достал вторую кружку. — На свою квартиру пока денег нет.

— Понятно.

Я налил кипяток из чайника, кинул в каждую кружку по дешёвому чайному пакетику и уселся. Мы молчали. Я наблюдал, как вода окрашивается в коричневый цвет. Громов сидел абсолютно неподвижно и смотрел на мои руки.

— Бутерброд будете? — нарушил молчание я, указав на второй кусок хлеба.

Он посмотрел на тарелку:

— Буду. Не успел позавтракать сегодня.

Я подумал, что очень удачно сделал две порции с утра. Пододвинул тарелку к нему. Мы сидели за узким столом лицом к лицу, пили горячий чай и ели хлеб с колбасой и сыром. Происходящее казалось мне совершенно ненормальным. Через минуту Громов положил недоеденный кусок прямо на клеёнку и поднял голову.

— Итак, Воронов, вернёмся к делу. Вчера состоялось опознание Алины Лебедевой. Сестра подтвердила личность. По результатам экспертизы причина смерти — утопление. На коже зафиксированы телесные повреждения. Девушку силой удерживали под водой.

Он перечислял эти детали ровным голосом, а я в подробностях представлял панику Алины, её резкие неконтролируемые движения руками, тёмную воду прямо перед её лицом.

— Алину очень жаль, — выдавил я. — Марию тоже.

— Мне тоже, — сказал Громов. — Но сейчас меня интересуют другие вещи. Алексей Андреевич, ответьте на один вопрос.

— Да?

— Вы помните нашу беседу в магазине? Я тогда сказал, что Мария Лебедева упоминала ваш… специфический анализ.

— Тогда вы выразились иначе.

— Неважно, — поморщился он. — Откуда вы на самом деле узнали про лес и воду?

Расстояние между нами составляло меньше полуметра. Я очень чётко видел светлую радужку его глаз. Он смотрел на меня в упор и почти не моргал. Нет, он не спрашивал, он меня допрашивал.

И как будем выкручиваться? На ходу придумать какую-нибудь ложь? Так он меня расколет — тут и гением быть не надо. Может, стоило позвонить дяде или вообще запросить беседу при адвокате?

— Воронов? — прервал он мои размышления. — Так и будете молчать?

— Это мои… ощущения, — решил я идти в ва-банк. — Я не способен обосновать этот процесс с помощью логики.

— А вы попробуйте. Я с удовольствием послушаю.

— Это интуиция, если хотите.

— Хватит рассказывать про интуицию, Воронов. — Он заговорил чуть громче. — Я отрицаю паранормальное.

— Можете отрицать, что хотите, — бросил я. — Это не мои проблемы.

— У нас есть мёртвая девушка в лесу, и есть вы — человек, который заранее назвал локацию и способ убийства. Вы назовёте это совпадением, а я в такие случайности отказываюсь верить.

— У меня есть алиби, — постарался я произнести максимально спокойно. — Я работаю в лавке почти каждый день — часто бываю там и по субботам, и по воскресеньям. Днём постоянно заходят покупатели.

— Ага, — усмехнулся Громов. — А Константин Васильевич заявит, что вы там чуть ли не двадцать четыре на семь.

— Дяде и мне нечего скрывать, — раздражённо произнёс я. — У нас установлены камеры, в конце концов. Вы можете взять копию видеозаписей и просмотреть нужные даты.

— Когда вы отдыхаете? — требовательно спросил он.

— По согласованию с дядей — например, как сегодня.

— И что вы делаете в такие дни?

— Нахожусь внутри этой квартиры.

— И никуда не выходите? Даже в магазин?

— Может, ещё спросите, во сколько я хожу в туалет?

— Надо будет — спрошу, — зло сказал он. — Отвечайте на вопрос.

— Я редко куда-то выхожу, — сказал я. — Если вас так интересуют все мои перемещения, то на доме тоже есть камеры. Можете сделать официальный запрос интернет-провайдеру. Сколько там дней они хранят записи? Кажется, до тридцати. Вам должно хватить.

Он помолчал — скорее для вида — и постучал пальцами по столу.

— Алиби это отлично, Воронов. Только для участия в деле совершенно не обязательно убивать самому. Можно сделать наводку или выступить сообщником. Да и просто знать и молчать — это тоже отдельная статья.

Я уже не мог сидеть спокойно:

— Чего вы от меня хотите?! Я тронул предмет, узнал про беду и попытался помочь! Зря помог, судя по всему!

— Попытались помочь? — хлопнул по столу он. — Или попытались увести нас в другую сторону от убийцы? Кто он такой? Ваш приятель? Вы ему задолжали, или он вам тупо заплатил за этот спектакль?

Я слушал его и злился. Громову совершенно не нужна была правда об этом преступлении, он искал удобного подозреваемого и теперь методично добивался нужных показаний.

— Вы городите полнейшую чушь, — чуть ли не плюнул я ему прямо в лицо.

— Чушь городите вы, Воронов. — Громов повысил голос и подался всем телом через стол. — Я таких умников насмотрелся за годы работы. Вы думаете, что умнее всех, а я могу вас закрыть прямо сегодня до выяснения обстоятельств. И у вас появится масса свободного времени для размышлений о вашей странной интуиции и пользе сотрудничества со следствием.

Мы находились очень близко друг к другу. Я смотрел в его глаза и абсолютно чётко понимал серьёзность его намерений. Он может посадить меня в камеру просто из-за упрямства и нежелания верить в непонятные вещи. Моё терпение окончательно закончилось.

— Какой же вы гад.

— Чего?

— Заткнитесь!

Я резко поднялся, табуретка с грохотом упала на пол, и я вышел из-за стола. Громов мгновенно оказался на ногах. Мы замерли в тесном проходе между кухонным столом и плитой. Он смотрел на меня очень внимательно, ждал моего следующего шага и явно провоцировал на агрессию.

И я сделал этот шаг.

Я совершенно не планировал свои действия, просто подался вперёд и сильно сжал его ладонь своими пальцами.

Кухня исчезла. Звуки тоже. Вместо них появились запах ароматизатора для автомобиля и скрип старого водительского сиденья в машине. Я почувствовал под руками жёсткую растрескавшуюся кожу руля. В зеркале заднего вида поймал лицо Громова.

За окном машины мелькали дома Санкт-Петербурга. Затем картинка сменилась на квартиру с неплохим ремонтом, где Громов стоял возле тёмного комода и держал в руках обычную деревянную рамку. На фотографии была снята улыбающаяся молодая женщина и светловолосый мальчик лет пяти, очень похожий на самого Громова. Он смотрел на этот снимок несколько долгих секунд, после чего поставил рамку обратно и быстро вышел из комнаты.

Ещё одно воспоминание. И ещё одно. И ещё.

Я дёрнулся назад и еле удержал равновесие. К горлу подступила тошнота вместе с осточертевшим шумом в ушах.

Громов никуда не сдвинулся, только вся его профессиональная самоуверенность моментально исчезла. Он смотрел на меня совершенно другими глазами и тёр ладонь в том самом месте, за которое я только что держался.

— Что за шутки? — только и выдал он.

Меня колотило. Я попытался сглотнуть, получилось плохо.

— Полшестого утра, — сказал я, заставив себя смотреть прямо на него. — Вы встали в полшестого. Еды не было, только кофе из автомата уже возле работы. Потом ваш «Опель», там стартер барахлит и коробку заедает. Вы заезжали к себе на квартиру за бумагами перед визитом ко мне. И стояли там перед фотографией. Женщина и ребёнок. Мальчик. Очень похож на вас. По дороге сюда вас подрезал какой-то лысый… на дорогой машине. Вы посигналили ему, а он остановился. Вы сильно с ним ругались.

Дальше мы просто молчали. В комнате было слышно только его слишком шумное дыхание. Теперь я видел перед собой не уверенного полицейского, а обычного растерянного мужика, который совершенно не понимает происходящего.

Прошло с полминуты, прежде чем у него получилось заговорить.

— Откуда… — Он кашлянул и спросил уже нормальным тоном: — Как вы это узнали?

У меня не осталось сил на разговоры. Меня мутило и от усталости, и от этого контакта с живым человеком.

— Уходите, — сказал я.

Он продолжал торчать посреди кухни и пялиться на меня.

— Валите, говорю! Я не собираюсь ничего сейчас обсуждать! — Я сам не заметил, как сорвался на крик. — Просто уходите!

Громов постоял так ещё секунды три с абсолютно непонимающим лицом. Потом он шагнул в коридор, сдёрнул с крючка свою куртку и вышел за дверь.

Я подождал, пока звук его шагов стихнет на лестничной клетке, и тяжело опустился на табуретку. На столе остались две кружки с холодным чаем и бутерброд, который он не доел.

Глава 11. Ледяные руки

Мария управилась с похоронами сестры без меня. Я узнал об этом случайно: просто скроллил ленту в социальной сети и увидел её пост. А ведь я даже не спросил её об этом во время нашей последней встречи. Хотелось надеяться, что она занималась всем не одна. Может, ей помогли какие-то родственники? Столько возни с моргом, документами и кладбищем…

С другой стороны, почему я вообще стыжу себя за это? Мы едва знакомы. Нас даже друзьями сложно назвать. Кто я ей?

— Лёш, иди чаю попей, — раздался голос дяди Кости. — Хватить сидеть в своих экранах.

Дядя старался не нагружать меня лишний раз — особенно после того, как я рассказал ему о встрече с Громовым. Впрочем, работёнку в лавке я находил себе сам. В этих заботах и думах прошло несколько спокойных дней.

А потом я всё же позвонил ей.

В её голосе не было эмоций. Меня это встревожило гораздо сильнее возможных слёз. Наверное, так звучат люди в состоянии депрессии или шока — оставалось только гадать.

— Видел пост про похороны, — сказал я. — Как всё прошло?

— Нормально, — коротко ответила она и замолчала.

— От полиции новостей нет?

— Нет.

Ну вот и поговорили.

— Может, нужна какая-то помощь?

— Если тебе не трудно… — вдруг оживилась Мария, словно ждала от меня именно этого вопроса, однако снова умолкла.

— Не стесняйся, говори.

— Ты мог бы поехать со мной на дачу и разобрать вещи Алины? — тише спросила она.

— Без проблем, — сразу ответил я. — Если нужно перевезти куда-то вещи, у нас есть знакомые грузчики. Я обо всём договорюсь.

— Нет, — произнесла она. — Ты же можешь… посмотреть её вещи? Потрогать своими руками?

Что ж, этого стоило ожидать. Мария цеплялась за дар, способный уловить то, чего не услышат уши и не увидят глаза.

— Хорошо.

— Спасибо… Лёша!

— Ты могла бы позвонить сама, — с улыбкой произнёс я. — Я бы не отказал.

— Не знаю… Просто ты и так столько сделал…

— Поедем завтра утром. Я позвоню.

Добирались на обычной электричке. Вагон был почти пустым, мы проезжали мимо серых ноябрьских полей, голых деревьев, длинных бетонных заборов и тихих домишек. Мария сидела напротив меня в тёмно-синем пальто и безотрывно смотрела в окно. Я предпочитал разглядывать всё, что угодно, только не смотреть на неё.

В самом дачном посёлке стояла абсолютная тишина. Нужный домик со стенами из потемневшей вагонки находился в глубине участка. Мария долго возилась с ключом, замок заедало, но в итоге дверь открылась.

— Вас никогда не обносили? — полюбопытствовал я. — Так тихо вокруг.

— У нас тут редко воры бывают. Хорошее местечко.

Внутри сразу почувствовался сильный запах краски, древесной пыли и того самого скипидара. Я зашёл следом за ней, оставив руки в перчатках. Из-за широкого окна комната была очень светлой — довольно странное решение для дачного домика, но, стоило отметить, выглядело интересно.

Вдоль стен разместились деревянные подрамники с готовыми и начатыми холстами. На одной картине были нарисованы разрезанные гранаты, на другой виднелся карандашный набросок лица с тщательно прорисованными зрачками.

Вещи вокруг валялись совершенно бессистемно: на полу лежали выдавленные тюбики, на столе покоились банки с кистями и стопки книг по живописи. В углу находился старый магнитофон. Нашёлся даже глиняный горшок с высохшей геранью на подоконнике.

Мария посмотрела по сторонам.

— Алина в последнее время жила только здесь, — сказала она. — Квартиру мы снимали вместе, но там её вещей не так много. Мы договорились, что эта дача переходит полностью к ней.

— Зиму она тоже собиралась проводить тут?

— Нет… Зимой слишком холодно. Если только утеплить всё как следует, но это же просто дача…

— С чего начнём? — спросил я.

Мария пожала плечами:

— Не знаю. Можно просто взять какую-нибудь вещь. Ты же… найдёшь что-то важное?

— Я почти не управляю видениями.

— Но ты же увидел нужное в моём брелке?

— Обычно образы появляются сами по себе. Иногда я вообще ничего не вижу.

— Вот как… — вздохнула Мария.

— Чаще всего такое происходит с новыми вещами, в которых совсем ничего нет, — сказал я и приободрил её: — Но, думаю, что-нибудь мы найдём. Судя по тому, что я успел узнать о твоей сестре, в свои вещи она вкладывала немало эмоций.

Я подошёл к книжному стеллажу и спросил:

— Полиция вообще ничего не говорит? Ты сказала, от них нет новостей.

Мария отрицательно мотнула головой:

— Они ищут этого Петра с видео, но пока ничего.

— Рано или поздно найдут, — сказал я. — Раз лицо уже есть.

— А, капитан Громов ещё сказал, что всем теперь Всеволожск заниматься будет, а не они.

— Почему? Ты же здесь написала заявление. И Алина вообще… больше петербурженка.

— Как я поняла, раз в лесу её нашли, то они и должны вести дело, — неуверенно произнесла Мария. — Но Громов сказал, что по возможности помогать будет.

— Всё равно как-то странно.

— Знаешь… Громов больше тобой интересовался.

— Да? — вздохнул я. — Впрочем, ничего удивительного. Мы с ним недавно, так сказать, пообщались.

Она растерянно моргнула:

— Когда?

— Он пришёл ко мне без всякого предупреждения, — произнёс я. — На следующее утро после… после опознания в морге.

— И зачем?

— Для вида сказал, что хочет уточнить пару вопросов, а сам начал провоцировать. Говорил, что можно быть и просто наводчиком, а не убийцей. Угрожал, что закроет…

Мария ахнула.

— Честно говоря, со стороны это правда выглядело подозрительно, — сказал я. — Слишком много конкретных фактов я назвал.

— Лёша, прости, — отвела взгляд она. — Я должна была тебе всё объяснить ещё тогда. Меня сначала следователь дотошный мучил… Потом вот Громов всё выпытывал. Я, наверное, как-то не так про тебя рассказала…

— Чего уж теперь.

— И что с Громовым в итоге?

— Ну… Я не выдержал… Вцепился ему в руку.

— Вы что, подрались? — округлила глаза она.

— Нет, просто я сорвался… Хотел доказать, что всё это не выдумки. Дурак, да, не спорю… Я просто пересказал ему его же утро. Выдал детали, о которых никто кроме него не мог знать.

— А он? — тихо спросила Мария.

— Стоял и молчал, — пожал я плечами. — Потом, правда, спросил, откуда я всё это узнал. Ну я и ответил, что разговор окончен и… в общем, попросил его уйти. Вот он и ушёл.

— Спасибо, что поделился, — сказала Мария после паузы. — И извини меня. Я тебя во всё это втянула…

— Да перестань, — отрезал я. — Я ведь сам согласился, правильно? И сейчас я тоже здесь по своей воле. Давай лучше посмотрим вещи Алины.

Мария кивнула, и мы принялись за дело. Искала в основном она, а я просто стоял рядом и старался ничего не трогать без лишней необходимости. Она методично выдвигала ящики старого комода, доставала оттуда папки с набросками, перекладывала открытки и пачки писем.

— А что нужно? — поинтересовалась она.

— Идеально было бы найти то, что она часто носила на себе. С них лучше начать в первую очередь.

— Хорошо.

Заскучав, я побродил вдоль стен и разглядывал картины. Там были нарисованы городские улицы и портреты каких-то незнакомых мне людей. Алина рисовала очень правдоподобно, с точной прорисовкой лиц, не теряя при этом собственного стиля.

Мария села на корточки возле деревянной прикроватной тумбочки и потянула на себя самый нижний ящик. Она поискала там руками и достала книжку в плотной бежевой обложке. Открыла наугад, прочитала пару строк и подскочила:

— Её дневник!

— Она часто делала записи?

— Наверное… Как думаешь, мы можем почитать? Или так нельзя? Только похоронили…

— Там может быть что-то важное, — твёрдо сказал я. — Это никому не повредит.

Она протянула дневник и уставилась на меня.

— Хочешь, чтобы я?..

— Лёш, почитай, пожалуйста. Я не могу… Просто…

— Понимаю, — сказал я, хотя, по правде, ничего не понимал. — Давай взглянем.

Я забрал дневник и сел на край дивана. Мария устроилась рядом — так близко, что я ощутил тепло её тела.

— Не хочу показаться грубым, — произнёс я, — но лучше отсядь немного, а то мои…

— Ой! Конечно! Прости!

— Не подумай ничего такого, — поспешно добавил я. — Просто способности… Это сбивает и может «утянуть» меня в чужие образы.

— Настолько сильно? Даже через одежду?

Я кивнул.

— Но тогда, в электричке… — тихо сказала она.

Она вспомнила то объятие. Почему-то мне стало приятно от этого.

— Пришлось немного поднапрячься, — слабо улыбнулся я. — Тебе это было нужно.

— О… — только и сказала Мария, опустив взгляд на дневник.

— Ладно, давай почитаем.

Я оставался сидеть в перчатках, но книжку всё же открывал с особой осторожностью. Решил посмотреть сразу на последнюю исписанную страницу:

«В. С. заезжал опять. Очень-очень хвалил серию с гранатами, ему вообще нравятся все мои холсты. Мне кажется, что он ведёт себя нетипично и слишком вежливо для такого человека.

Зимой он хочет сделать мне персональную выставку у себя в галерее. Я пока не знаю. Он говорит очень уверенно. Рядом с ним я почему-то перестаю сомневаться в себе».

— Кто такой этот В. С.? — спросил я.

Мария наморщила лоб и произнесла:

— Виктор… Виктор Стрижов. Да, вроде бы так.

— И чем он занимается?

— Какой-то коллекционер.

— Влиятельный?

— Да, — кивнула она. — Алина встретила его весной на одном открытии, и он тогда сразу купил две её работы.

Я перелистнул страницу назад.

«Сегодня мы с В. С. Пили дорогущее вино и обсуждали символизм. Не помню точно, как именно он сказал, но, по его словам, холст ничего не стоит без сильных эмоций. Мне кажется, я его поняла. Он сказал, что собирает картины и предметы с историей. Он очень много говорил про вещи, которые впитали чувства.

Он мне нравится, много знает, но иногда рядом с ним мне становится немного жутковато».

— Если бы здесь была запись только про эмоции, я бы и внимания не обратил, — сказал я. — Для творческих личностей такое звучит нормально, наверное… Только вот слово «впитали»… Тебе не кажется это странным?

Я повернул голову к Марии и увидел абсолютно белое лицо.

— Читай… дальше, — прошептала она.

«Он принёс мне кольцо. Золотое, с крупным бриллиантом! Я отказывалась брать настолько дорогую вещь, но он засмеялся и назвал это талисманом. Заставил пообещать в шутку, что я оставлю его на руке навсегда. Сказал, что такую красоту надо постоянно носить на себе, держать на виду. Сам надел мне. А ещё пальцы у него всегда такие холодные, такие ледяные руки. Я теперь кольцо не снимаю.

Потом он сказал, что живёт совершенно один. Без жены, без детей, хотя он уже немолодой, если честно. Сказал, что у него есть только его коллекция. И он ищет для общения не просто художников, а людей с точно таким же восприятием мира. Я думаю, он имел в виду меня».

— Я помню то кольцо, — произнесла Мария надломленным голосом. — Она мне его показывала. Помнишь, ты тоже говорил о нём в нашу первую встречу?

— На ней не было этого кольца? — спохватился я. — Ну… в морге?

— Нет, — покачала Мария головой. — Никаких украшений.

— Значит, сняли, — озвучил я свои мысли вслух. — Только одно непонятно: если это было ограбление, то зачем им столько сложностей? Какая-то погоня… убийство… Ну это же странно, разве нет? Да и за ценными вещами обычно в квартиры приходят.

— Да, — согласно закивала Мария. — Это странно.

— Может, чья-то месть? Или что-то ещё? Этот мужик из видения, Пётр, говорил ведь о деньгах… Всё равно ничего не ясно…

— Кольцо же могли украсть в морге? — спохватилась Мария.

— Запросто, — подтвердил я. — Да и среди ментов святых нет…

— Даже не знаю, что и думать, — вздохнула она. — Всё это очень странно.

Мой взгляд упал на строчки о предметах с историей, и вдруг в этот миг меня накрыло особое чувство. Я не погрузился в чьё-то воспоминание, не пережил чужие эмоции — я просто внезапно ощутил уверенность где-то глубоко внутри себя. Я оторвался от дневника и посмотрел на Марию.

— Что-то случилось? — тихо спросила она, заметив в моём взгляде что-то, что заставило её замереть в ожидании.

— Стрижов… — произнёс я. — Я абсолютно уверен, что он в этом всём замешан.

— Думаешь, это он? — выдохнула она. — Только из-за этих записей? Но ведь ничего такого…

— Не только записи, — перебил я её, покачав головой. — Не знаю… Я не могу тебе доказать или объяснить, но я чувствую какую-то связь.

— В смысле?

— Один раз такое у меня уже было, — сказал я, задумавшись. — Вот просто знаю, и всё. Он точно в этом замешан.

— И что нам тогда делать? — прошептала Мария. — Позвоним Громову?

— Нет, — ответил я. — В полицию лучше пока не соваться. У нас вообще никаких доказательств.

— Так давай найдём их!

Глава 12. Билет в чужую игру

Мы искали информацию про Виктора Стрижова. В интернете о нём почти ничего не было, если не считать выписок из государственных реестров о его деятельности. Нашлось ещё два интервью десятилетней давности с его рассуждениями про энергетику антиквариата и «правильные покупки». Ни одной нормальной фотографии из обычной жизни, ни единого слова про семью или друзей.

«Что-нибудь интересное нашёл?» — спросила Мария в мессенджере.

«Ничего особенного», — написал я. — Или он изначально такой чистый был, или кто-то специально удалил всю биографию из сети».

«Я тут поспрашивала про него в творческой тусовке, — пришло от неё следующее сообщение. — Его знают не просто как обычного коллекционера. Люди говорят, что он ищет вещи с крутой историей. Или чтоб жести побольше было».

«Как и писала в дневнике твоя сестра», — напечатал я в ответ.

«Да! Одни считают его психом с большими деньгами, а другие всерьёз верят в его мистицизм».

Я отвлёкся на фотографию табакерки на мониторе, указал стоимость и вскоре получил новое сообщение:

«Кстати, по поводу его вечеринок. Следующая такая встреча будет через шесть дней. Он устраивает презентацию какой-то чаши и ещё каких-то вещей, так что нам надо собрать больше информации. Попробую всё узнать. Осталось ещё несколько наших общих с Алиной знакомых».

Вечеринки… Сначала Алина ходила на эти тусовки, потом получила от Стрижова кольцо и после этого бесследно пропала. Однако доказать причастность Стрижова официально мы бы никак не смогли при всём желании. У нас были только собственные подозрения и записи в дневнике мёртвой девушки.

«Этим должна заниматься полиция, а не мы», — напечатал я, не удержавшись.

Я отправил это сообщение по своей старой привычке держаться подальше от любых неприятностей.

Мария ничего не ответила. Я гипнотизировал нашу переписку и вдруг ясно представил её разочарование. Она совершенно точно не собиралась отказываться от планов, а я со своими сомнениями сейчас выглядел глупо.

— Лёш, ты чего завис?

Вопрос дяди Кости заставил меня оторваться от экрана. Он стоял возле стеллажа с дореволюционными открытками, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с лёгкой усмешкой на губах. Только тревоги во взгляде он скрыть не смог — тут и экстрасенсом быть не надо, чтобы заметить.

— Да так, просто задумался, — ответил я и опустил крышку ноутбука.

— Ты в последнее время постоянно о чём-то думаешь с таким серьёзным лицом, что аж страшно становится.

— А я всегда серьёзный, — пробурчал я.

— Ага, всегда, — улыбнулся он. — Сегодня такое лицо, будто планируешь ограбление банка. Ты сам на себя не похож.

Он подошёл немного ближе, тяжело оперся бедром о край моего стола и, участливо покачав головой, сказал:

— Слушай, сходил бы ты в отпуск.

— Дядь, не начинай…

— Сколько лет уже нормально не отдыхал? Взял бы билет да уехал в Карелию.

Я только усмехнулся в ответ на эту бытовую логику.

— И что я там забыл, дядь Кость? На сосны пялиться буду?

— А тут ты на что пялишься? На старые чайники. — Он указал рукой в сторону стеллажей. — Ты из-за этой Марии совсем спать перестал, я же не слепой.

— Ничего не перестал.

— Ага… Ходишь бледный, как вампир. Ну да, там криминал, там убили человека, но ты свою часть работы выполнил. Теперь очередь полиции искать виновных.

Я промолчал, потому что не представлял способа объяснить ему невозможность возвращения к привычному расписанию. Я узнал слишком много подробностей этого убийства, увидел вещи, которые посторонним знать не полагается, и теперь эти знания постоянно присутствовали в моих мыслях, мешая просто стоять за прилавком.

— Я подумаю об отпуске, — соврал я ради спокойствия.

— Думай, только побыстрее. — Он несильно хлопнул меня по плечу, а затем отдёрнул её руку: — Ой, Лёш, из головы вылетело…

— У тебя бывает, — улыбнулся я. — Ничего, с тобой реже срабатывает.

— Ты, кстати, будто похудел даже, хотя куда больше… — сказал он, выдохнув. — Утром вон наша постоянная клиентка интересовалась твоим здоровьем.

Дядя ушёл заниматься своими делами, а я продолжил сидеть на стуле.

— Какой уж тут отпуск, — тихо пробубнил я.

Мне бы съездить в отпуск от самого себя, от своего дара-проклятия, только вот турагентств, имеющих такие путёвки, ещё не придумали.

Наступил вечер. Я достал из ящика набор старых мельхиоровых вилок и начал по очереди счищать с них тёмный налёт, когда в правом кармане джинсов завибрировал телефон. Звонила Мария.

Я быстро зашёл в подсобку, чтобы дядя не мог расслышать наш разговор.

— Привет.

— Лёша, у меня получилось! — она говорила громко и очень быстро. — Я достала!

Я с удовольствием отметил, что в её голосе наконец-то звучали радостные эмоции.

— Что достала? — не понял я.

— Пригласительный билет на закрытую выставку Стрижова!

— Каким образом?

— Да какая разница!

— И всё же…

— Мне помог один знакомый художник, который раньше делал для этого Стрижова дворовые скульптуры. Ему до сих пор присылают приглашения, но сам он туда не ходит, говорит, что Стрижов чокнутый. Билет анонимный — на предъявителя. Понимаешь? Любой может пойти туда! Я собираюсь пойти на эту выставку!

— Это плохая идея. — Я произнёс это слишком громко и тут же оглянулся на дверь. — Зачем тебе туда идти?

— Алина постоянно тусовалась в таких местах, и сам Стрижов будет там присутствовать. Может, замечу какие-то детали или встречу кого-нибудь, кто её знал. Вдруг удастся у них что-нибудь узнать?

— Будешь ходить и всех опрашивать? — с сомнением поинтересовался я. — Это весь план? А кем представишься? Её знакомой?

— Слышу в твоём голосе сарказм.

— Просто я не понимаю, какой в этом смысл. И если Стрижов реально убийца, то что тогда? Он ведь наверняка узнает тебя. Ты видела себя в зеркало? Кто угодно заметит твоё сходство с сестрой.

— Но как же…

— Я, возможно, и не прав насчёт него и вообще говорю всякие глупости, но ты представляешь, что может случиться?

— По-моему, ты нагнетаешь.

— Ну ты сама подумай.

Она умолкла на несколько секунд, а затем усталым голосом, в котором прорезалось отчаяние, спросила:

— Что ты тогда предлагаешь? Будем сидеть и ждать, пока полиция во всём разберётся? Ты ведь знаешь, что никто никого не найдёт! Кого они будут искать? Какого-нибудь обычного бандита! А это не обычный бандит! Ты сам это почувствовал! Сам сказал мне!

Она была абсолютно права. Полиция сейчас начнёт работать по скрипту, будет донимать мелких уголовников и искать Петра с Удельной. У них нет ни единой причины проверять богатого уважаемого коллекционера с нужными связями и огромным банковским счётом. Мы двое оставались единственными людьми, знающими, куда надо смотреть.

Я прикрыл глаза. Дядя Костя не ошибся на мой счёт — я действительно вёл себя совершенно нетипично. Прежний Алексей Воронов, который годами избегал лишних контактов, постарался бы прервать разговор — он бы сухо сообщил о нежелании рисковать собственным благополучием, закрыл дверь на замок и заставил бы себя забыть эту историю.

Сегодняшний же я хотел помочь.

И был ли вообще прежний Алексей? Может, он был скорлупой, а настоящий я — вот этот?

— Лёша?

Я набрал в лёгкие пыльный воздух подсобки и выдохнул:

— Давай схожу вместо тебя.

— Ты? — беспокойно переспросила Мария. — Лёша, нет… Я же не могу тебя о таком просить. Ты и так сделал столько для меня… Как я вообще могу…

— Мы ведь оба понимаем, что я там буду полезнее, — сказал я. — Начнём с того, что меня там никто не знает. Ну или почти никто не знает. Я буду просто каким-то гостем. Во-вторых, я же связан с антикваром. Если придётся с кем-то говорить, то я не буду выглядеть дилетантом. Ну и в-третьих… если смогу прикоснуться к этому Стрижову, то я точно что-то увижу.

Последний довод оказался решающим. Она лишь спросила:

— Ты уверен?

— Да, абсолютно. Оставь это мне… Маша.

— Ладно, — после недолгой паузы произнесла она. — Увидимся завтра?

Мы договорились о встрече и закончили разговор. Я убрал смартфон в карман и прижался лбом к стене.

Я прекрасно осознавал опасность затеи, но наряду со страхом вдруг испытывал странное предвкушение. Желание просто выручить расстроенную девушку сменилось личной потребностью найти виновника. Да и кто, если не я? Сама судьба благоволила мне заняться этим делом. Ни у кого больше нет подобных способностей — по крайней мере, о других таких людях я не слышал. Значит, на время переквалифицируюсь в детективы.

— Самозваный детектив, способный видеть прошлое, — улыбнулся я. — Звучит как аннотация к дешёвому роману.

С этими весёлыми мыслями я вернулся к работе.

Глава 13. Прикосновение к пустоте

Прокатный смокинг не подходил мне по размеру, сильно жал в подмышках и слишком свободно висел на талии. Я смотрел в зеркало прихожей и видел уставшего человека в чужой одежде. Плотная ткань непривычно тянула спину при каждом движении, а жёсткий воротник неприятно упирался в шею.

— Ты выглядишь… — Маша встала передо мной и стала внимательно разглядывать, щуря глаза. — Солидно. Да, очень солидно.

— Я похож на официанта из дешёвого ресторана, которого заставили надеть чужую униформу, — сказал я, потрогав край бабочки.

— Перестань, — хихикнула она. — Лучше давай повторим всё.

Я кивнул.

— Меня зовут Кирилл Волков. Я эксперт по декоративно-прикладному искусству. Недавно вернулся в Петербург из Иркутска. Работаю с частными коллекциями. Моя задача — подойти к Стрижову, поздороваться, поговорить пару минут о выставке и сразу уйти на улицу.

— Лёша, — обратилась она, понизив голос и посмотрев на меня снизу вверх. — Будь осторожен, пожалуйста. Меня пугает этот Стрижов после всего, что Алина написала в дневнике.

— И ты ещё хотела пойти сама, — напомнил я.

— Выбора не было.

— Я тоже не горю желанием туда идти, — произнёс я. — Но тебе туда нельзя, а Громов будет копать до второго пришествия. Лучше меня никто не справится с этой работёнкой.

Маша промолчала. Она посмотрела на меня с такой откровенной благодарностью, что мне стало неловко находиться в этой тесной прихожей.

— Такси уже ждёт, — заметил я, глядя на светящийся экран телефона. — Пожелай мне удачи.

— Удачи, Кирилл Волков, — сказала она и попыталась улыбнуться.

На Английской набережной шёл мелкий нудный дождь. Я сразу узнал нужный особняк по массивной лепнине и высоким окнам, за которыми внутри вообще ничего не просматривалось. У самых дверей стояли два охранника в дорогих костюмах и с одинаковыми скучающими лицами.

Я молча отдал одному из них свой билет. Охранник проверил его, затем очень внимательно изучил моё лицо, разглядывая меня буквально на секунду дольше положенного, и открыл тяжёлую дверь.

Я оказался в большом холле с винтовой лестницей на второй этаж. Присутствующие гости, около пятидесяти человек, стояли группами по всему периметру зала. Мужчины были одеты в смокинги явно индивидуального пошива. Женщины носили великолепные длинные платья и выделяющиеся драгоценности.

Внутри играла тихая классическая музыка; люди общались между собой исключительно вполголоса, из-за чего возникал комфортный непрерывный гул.

Я смотрел на них и чётко осознавал свою абсолютную неуместность на этом мероприятии. Среди присутствующих я узнал одного известного депутата и бывшую популярную певицу из телевизора — никто не пытался лебезить перед ними, не навязывал свою компанию. Это сразу демонстрировало реальный статус собравшейся публики.

У меня сильно вспотели ладони. Главное — не нервничать. Я подошёл к дальнему столику, за которым молодой парень разливал алкоголь, и глянул на бокал с шампанским. Интересно, бокалы новые? А вдруг погружусь в воспоминания? Я ведь сейчас без перчаток.

«Не буду рисковать», — мелькнула верная мысль.

Теперь оставалось только найти Стрижова. Я пошёл вдоль стены и стал для вида рассматривать картины, хотя думал совсем о другом. Иногда я украдкой смотрел поверх голов гостей и пытался вычислить в этой толпе хозяина вечера, вспоминая его лицо.

И я его заметил.

Стрижов стоял у камина в центре небольшой группы людей. Это был высокий мужичина за сорок с худым лицом. Он был одет в идеально подогнанный смокинг; ровная седина на висках выглядела скорее результатом работы дорогого парикмахера, чем признаком старения. Он что-то рассказывал с дежурной улыбкой, и собеседники с интересом его слушали. У него были светлые глаза, которыми он очень внимательно разглядывал людей вокруг. Мне стало жутковато от его лица. Может, я просто себя накручиваю?

Я пошёл дальше по залу и стал прислушиваться к чужим разговорам про аукционы, частные галереи и каких-то неизвестных мне новых художников. Местная публика вела привычные светские беседы, а я топтался за колонной и чувствовал себя полным идиотом.

Как к нему подойти в такой толпе? Что сказать для начала? «Извините, у вас есть минутка, чтобы я расспросил вас про ваши недавние преступления?»

Тут музыка вдруг выключилась. Виктор Стрижов вышел на середину зала.

— Дамы и господа, друзья, — сказал он. — Спасибо, что пришли на этот вечер. Каждый из нас — коллекционер. Мы собираем живопись, антиквариат, просто старые вещи… И нас всех, я надеюсь, объединяет интерес к истории. Интерес к реальным фактам, стоящими за этими предметами!

Он замолчал на несколько секунд и оглядел гостей.

— Сегодня я хочу показать вам не просто древнюю вещь. Я хочу рассказать вам связанную с ней мрачную историю. Это реликвия, которую долгое время считали утерянной.

Двое помощников в белых перчатках вытащили накрытую плотной тканью конструкцию и поставили её на постамент. Стрижов сдёрнул покрывало. Под ней обнаружилась посудина из почерневшего металла с орнаментом. Вещь была уродливой и какой-то неправильной, но в то же время притягивала взгляд своей древней дикостью.

При взгляде на эту чашу меня вдруг затрясло. Без всяких видений начался приступ паники. Я вдруг начал думать о реальных убийствах и физической боли людей, которых когда-то методично резали над этой железкой во время ритуалов. Дышать стало трудно, сердце забилось в груди. Это была волна чистейшего ужаса. Я ведь не то что не прикасался к ней, я находился в десяти метрах от постамента!

А Стрижов тем временем ровным тоном читал лекцию про церемониальный сосуд:

— …цивилизация, процветавшая на берегах современного Перу ещё задолго до инков. Они были великолепными мастерами и инженерами, однако их отличала одна любопытная деталь — их ритуалы всегда отличались особой жестокостью. Эта прекрасная чаша, дамы и господа, использовалась в самых жутких и страшных обрядах!

Я крепко сжал кулаки и заставил себя выровнять ритм дыхания. Люди начали подходить к постаменту, они тихо переговаривались и рассматривали чашу. Я подождал около трёх минут, пропустил самых нетерпеливых зрителей и сам шагнул к ней.

Из-за короткой дистанции тошнота только усилилась. Мне стоило неимоверных усилий сохранить спокойствие на лице, чтобы изобразить научный интерес вместо своего отвращения.

Её жуткая аура била словно жар от печи.

— Отличная сохранность, — сказал я специально громче обычного, рассчитывая, что стоящий неподалёку Стрижов меня услышит. — Иконография узнаваема, видны клыки со змеиными отростками. А вот роспись тут слишком детализированная — это верный признак позднего периода, Моче пять или даже шесть. Интересно.

Я заранее продумал этот диалог. Сначала выдал пару фактов для подтверждения своей квалификации, а затем предположил датировку, потому что не мог так сходу определить период. Если угадаю — отлично, если нет — дам повод поправить меня.

Голос Стрижова раздался прямо у меня из-за спины:

— Вы неплохо разбираетесь в этом.

Я обернулся. Вблизи его глаза казались ещё холоднее.

— Благодарю.

— Но период вы определили неверно.

— Разве?

— Это не поздний Моче, — уверенно произнёс он. — Посмотрите внимательнее на форму горлышка и специфический цвет ангоба. Перед нами третий век, редчайший образец переходной эпохи. Мастера тогда только создавали данный стиль. Уникальная вещь.

— А вы, похоже, настоящий эксперт, в отличие от меня, — сказал я, изобразив приятное удивление. — В наше время это редкость.

Он протянул руку:

— Виктор Стрижов.

Я весь напрягся. Я ждал именно этой секунды, готовясь к физическому контакту, после которого увижу его поступки, тайны и, возможно, совершенные преступления. Я как мог расслабился и постарался отключить привычную тревогу, ожидая резкого потока образов.

— Кирилл Волков, — сказал я и крепко сжал его ладонь.

Кожа Стрижова оказалась сухой и холодной.

И ничего не произошло. Вообще ничего.

Я ждал вспышки, обрывков воспоминаний, злости, грусти или радости — да чего угодно. Но сейчас я держал за руку мужчину, который словно сошёл с конвейера, как новая вещь, словно у него не было никакой истории.

Я, видимо, слишком долго держал его за ладонь. Стрижов слегка наклонил голову вправо и принялся внимательно рассматривать моё лицо.

— Волков… Я не слышал вашу фамилию раньше. Вы недавно приехали в Петербург?

— Совершенно верно, — сказал я, растягивая губы в улыбке и отпуская руку. — Я долго работал с различными частными коллекциями и совсем недавно решил вернуться в любимый город. Узнал про организуемое вами мероприятие и захотел присутствовать лично. Люди постоянно обсуждают вашу деятельность. Мне пришлось попотеть ради получения пригласительного билета.

Это была самая странная ситуация в моей жизни. Я не смог увидеть его воспоминаний, но вдруг понял, что чувствую его самого — это были не эмоции, а некая… сущность. От этого человека исходила аура колоссальной уверенности. Спокойная сила — как глубина океана.

А ещё было что-то другое.

«Пустота», — понял я.

Не отсутствие чего-то, а какая-то поглощающая субстанция. Словно пришлось заглянуть в чёрную дыру.

Такого прежде не было никогда. Что происходит?

— Очень надеюсь, что вам у нас понравится.

— Я… я тоже надеюсь.

— Если вас тоже интересуют вещи с настоящей историей, то, думаю, мы с вами обязательно найдём общий язык, — миролюбиво улыбнулся он.

К нам неожиданно подошёл депутат, которого я заметил в самом начале:

— Виктор, это же просто замечательно! Где ты откопал эту чашу?

Стрижов коротко кивнул мне, и они отошли в сторонку, разговаривая о своём. Когда мне показалось, что можно уходить, он вдруг обернулся, бросил изучающий взгляд и добавил:

— Увлечённые таланты у нас большая редкость. Может, мы даже поработаем вместе.

Я пробормотал что-то благодарное, но он уже не слушал.

Я невольно попятился назад, пытаясь сообразить, что это вообще было. Не просто ничего не узнал, а столкнулся с тем, чего никак не мог объяснить. Как может существовать человек без прошлого? Или… или он способен скрывать это прошлое? Разве такое возможно?

Нужно было немедленно уходить.

Я достал смартфон и приложил его к уху, изображая разговор и озабоченность:

— …да, всё понял тебя. Сейчас буду, жди.

Для вида посмотрев извиняющимся взглядом в сторону группы у камина, я, стараясь не сорваться на бег, быстро направился к выходу.

Тяжёлая дверь позади меня захлопнулась, отрезая от мира блеска и роскоши. Я снова оказался на улице под назойливым дождём. Медленно вздохнул несколько раз, пытаясь унять колотящееся сердце, отчего голова немного закружилась.

Наш с Машей план провалился. Однако расследование теперь вышло на совершенно иной уровень. Сегодня я прикоснулся к пустоте, и она посмотрела на меня холодными глазами Виктора Стрижова.

Глава 14. Разговор по душам

Я шёл, а дождь всё усиливался. Крупные капли били по лицу, холодная вода затекала под рубашку. Облегчение от того, что я выбрался из змеиного гнезда, смешивалось с нарастающей тревогой. Обычно я страшился конкретных вещей, с которыми сталкивался из-за своих способностей, а тут было нечто другое.

Зайдя под козырёк закрытого магазинчика, я достал телефон и позвонил Маше. Она ответила быстро.

— Лёш? Как ты? — голос у неё был дёрганый.

— Я вышел. Я на улице.

— И как? Смог? Получилось?

— Надо увидеться. Ты сейчас где?

— У «Адмиралтейской», мы же договаривались. Ты нормально вообще? Голос у тебя странный.

— Скоро буду, — сказал я и нажал отбой.

Я пошёл в сторону метро пешком, постоянно вспоминая миг рукопожатия. Я явственно осознал: он опасен. Чаша на его мероприятии была всего лишь предметом. Настоящим артефактом, источавшим ужас, был сам Стрижов.

Маша стояла в вестибюле под яркими лампами, из-за которых её лицо казалось неестественно бледным. Она постоянно дёргала ремешок своей сумки и переминалась с ноги на ногу. Заметив меня, она быстро пошла навстречу, внимательно и взволнованно рассматривая меня.

— Промок весь, — сказала она и почти дотронулась до моей руки. Не успела — я рефлекторно отшатнулся.

— Ой, прости, пожалуйста, Лёша!

— Всё нормально. — Я хотел улыбнуться, но не вышло. — Давай выйдем, а то тут толпа.

Мы вышли из стеклянных дверей и свернули за угол под широкий козырёк, где было тише и меньше прохожих. Капли дождя барабанили над нами.

— Ну? — спросила Маша и посмотрела на меня в упор. — Трогал его? Увидел что-нибудь?

— Да, трогал, — ответил я. — Он сам протянул руку.

Её глаза расширились, она подалась вперёд и возбуждённо спросила:

— И что?..

— И ничего, — выдохнул я. — Совсем ничего.

— Как это… «ничего»? — нахмурилась она, уставившись на меня неверящим взглядом. — Совсем ничего?

— Совсем, — кивнул я. — Как будто руку пожал не человеку, а мертвецу. Пусто.

Маша глядела на меня несколько секунд и явно пыталась осознать сказанное.

— А так бывает? — уточнила она. — Такое бывало хоть раз? Чтобы вообще ничего?

— С живыми — никогда, — покачал головой я и добавил: — Знаешь, всю жизнь пытался от этого как-то закрыться, а когда сам захотел посмотреть кого-то, не получилось… Даже, вроде как, постарался открыться… Вот ведь ирония…

Я замолчал и уставился на мокрый тротуар. Маша должна была понять весь ужас ситуации. Полное фиаско.

— Я не знаю, кто он такой, — прошептал я, опасаясь, что нас кто-то может услышать. — Но он точно не обычный человек. Обычные так не умеют. Он как будто из другого материала сделан.

Маша часто задышала и обхватила себя руками, словно ей стало очень холодно.

— Это ведь не может быть случайностью, — вдруг твёрдо сказала она, вздёрнув подбородок. — Это лишь значит, что он что-то скрывает от остальных. Скрывает что-то страшное, раз у него есть такая… защита.

— Или мой дар дал сбой в самый неподходящий момент, — усмехнулся я.

— Нет, вряд ли, — покачала головой Маша. — Если ты говоришь, что это ненормально, то так оно и есть.

— Думаешь?

— Конечно! Алина ведь тоже что-то чувствовала! Писала об этом! Может, она как ты, но просто не смогла понять?

— Вряд ли как я, конечно… — протянул я. — Но кто его знает… Только это ничего не меняет.

— Лёша! — неожиданно встрепенулась Маша. — Мы ведь должны всё передать Громову!

— Об этом? — спросил я, вскинув брови. — Зачем?

— Он же теперь в курсе твоей способности!

Я внутренне сжался. Застарелые инстинкты — не высовываться и не связываться с властями — были сильны.

— Маш, а что ты ему скажешь? — спросил я. — Мы тут подозреваем одного влиятельного человека в убийстве, потому что Алексей пожал ему руку и ничего не увидел?

— Но у нас же есть дневник Алины! — возразила она. — Там тоже упоминается его имя!

— Маша…

— Есть связь! Он обязан всё проверить!

Я смотрел на её решительное лицо, на пылающий гневом взгляд и понимал, что она права — прятаться больше нельзя. Если Стрижов действительно замешан в убийстве Алины, то он должен понести наказание. Остановимся сейчас — и он останется безнаказанным.

— Хорошо, — согласно кивнул я, даже немного удивляясь собственной решимости. — Тогда позвоню ему сам.

Я вдруг понял, что просто не хочу перекладывать эти проблемы на кого-то другого, и причина была даже не в жалости к Маше, а в банальном чувстве справедливости и, чего уж греха таить, в возникшем неведомо откуда неподдельном запале. Стрижов оказался совершенно непонятным человеком, единственным, кого я не смог «прочитать», и мне требовалось найти ответы.

— Ты уверен? — спросила она с явным сочувствием, прекрасно понимая возможные последствия этого звонка для меня.

— Что, передумала? — улыбнулся я.

— Я как будто всё время забываю, что ты мне ничем не обязан, — отвела она взгляд.

— Отказываться поздно. Раз уж я начал этим заниматься, нужно просто доделать работу до конца.

Мы помолчали. Дождь к этому времени прекратился.

— Ты же сохранил его номер?

— Да, записан.

— Сейчас позвонишь?

— Чуть позже, — ответил я. — Надо прийти в себя… Или хочешь послушать?

— Нет-нет, — покачала головой она. — Делай так, как тебе удобно.

— Тогда спишемся завтра? Нам обоим нужно поспать и обдумать новую информацию.

— Да, — сказала Маша. — И… спасибо, Лёш. За всё.

— Всегда пожалуйста.

Она как-то неловко и виновато улыбнулась:

— Извини, что из-за меня ты оказался во всей этой истории.

— Ты уже который раз об этом говоришь, — цокнул языком я. — Сам втянулся, разберёмся…

— Может, тебе помочь с костюмом? — спросила она. — Подсушить, погладить там…

— Не беспокойся, костюмчик приведу в порядок сам. Ну всё, жди сообщения.

— Буду ждать.

На её лице появилась совершенно обычная, спокойная улыбка. Кивнув, она развернулась, и её фигурка скрылась в пасти метрополитена.

Я задержался у входа, глядя на то место, где она только что прошла, а затем отошёл в сторонку, чтобы уличный шум не мешал разговору.

Достал смартфон.

Найти номер Громова в списке контактов заняло пару секунд. Я нажал кнопку вызова.

Я долго слушал однообразные гудки в динамике, и уже собрался нажать отбой, когда там раздался хриплый, явно уставший голос:

— Громов.

— Капитан, это Алексей Воронов, — постарался я сказать максимально ровно. — У меня есть новая информация для вас.

Громов ничего не ответил. Я слышал только его дыхание.

— Слушаю, — произнёс он спустя несколько секунд. — Что у вас там?

— Мы с Марией Лебедевой нашли личный дневник её сестры.

— Так, — бросил он. — Дальше.

— В последних текстах Алина постоянно упоминает одного человека, Виктора Стрижова. Это какой-то серьёзный бизнесмен, он организует выставки. Наверняка вы знаете эту фамилию.

— Виктор Стрижов, — пробормотал Громов, и мне показалось, что в его голосе прозвучал настоящий интерес. — Слышал… Что убитая о нём писала?

— О том, что он коллекционер и интересовался её работами. Ещё писала, что он обещал помочь ей с выставкой и подарил дорогое кольцо. Она часто виделась с ним незадолго до… смерти.

— Так, — снова бросил он. — И что вы от меня хотите, Воронов?

Я понял, что сейчас нужно идти ва-банк. Хватит с меня этих намёков.

— Думаю, он причастен к её смерти, — сказал я прямо.

— На основании каких-то записей в дневнике? — со скепсисом спросил Громов. — Воронов, вы вообще понимаете, о ком говорите? Виктор Стрижов — человек непростой. Чтобы к нему подобраться, ваших догадок не хватит, нужны конкретные факты.

Я неслышно вздохнул, собираясь с мыслями, и сказал:

— У меня не только догадки, товарищ капитан.

— Ну и что у вас? — нетерпеливо спросил он.

— Я понимаю, что это прозвучит глупо, но я… я чувствую, что он связан с убийством Алины Лебедевой.

Громов умолк на пару секунд, а затем спросил совсем без издёвки:

— Зачем человеку его уровня марать руки? Вы думаете, между ними было что-то серьёзное? Убил из-за ревности?

— Я не знаю, какой там мотив, и понятия не имею, зачем это ему было нужно, но мои… моя интуиция говорит, что Стрижов в этом точно замешан. Если не хотите — не верьте, но это так. И ещё: я только что был у него.

— Где это «у него»? — резко спросил Громов, и я различил в голосе тревогу.

«За меня беспокоится, что ли?» — с неожиданным весельем подумалось мне.

— На закрытом вечере в его особняке на Английской набережной.

— Вы в своём умер, Воронов?! — рявкнул он в трубку. — Что вы творите? Какого хрена лезете туда в одиночку?!

Смотрите-ка, действительно беспокоится. Циничный капитан полиции волнуется о «шарлатане, который мешает расследованию»? Это знание почему-то придало мне сил.

— А что оставалось делать? — поинтересовался я. — Ждать, пока вы провозитесь целый год, так ничего и не узнав? Капитан, я уже ввязался в это дело и хочу покончить с ним. Хотите — помогайте, а не хотите — буду действовать сам, без вас.

В трубке воцарилось молчание. Он обдумывал мои слова.

— Ладно, Воронов, — наконец сказал он на удивление спокойно. — Значит, на этом вечере вам ничего не удалось выяснить?

— Ничего, — подтвердил я. — Ничего конкретного.

— Ладно… Давайте-ка договоримся кое о чём.

— Внимательно слушаю.

— Никакой самодеятельности, — жёстко произнёс Громов. — Любую новую информацию докладываете мне. И любые действия тоже согласовываете со мной. Это ясно?

Несмотря на его тон, я был изумлён — это же почти предложение о сотрудничестве!

— Ясно, — кивнул я.

— Что вам ясно?

— Всё понял, — закатив глаза, произнёс я. — Буду докладывать новую информацию и согласовывать действия.

— Вот и хорошо, — сказал он, а затем добавил: — И ещё… Вы ведь с Марией Лебедевой всегда на связи?

— Да.

— Приглядывайте за девушкой, но не впутывайте её ни в какие авантюры. Ей уже хватило.

— Постараюсь, товарищ капитан.

— Будьте на связи, гражданин Воронов. И будьте осторожны.

Он повесил трубку, а я спрятал смартфон и неспешно побрёл в метро. Ноги гудели от усталости, а в голове царил туман, но сквозь него пробивался луч надежды. Давно у меня не было такого ясного ощущения: я не один!

Город вдруг перестал казаться враждебным, а где-то внутри зарождалось особое чувство, от которого становилось тепло. Не всё ещё было потеряно в этой жизни!

Глава 15. Нити, ведущие во тьму

На улице стемнело, свет уличных фонарей отражался в лужах на асфальте, за окном висел свинцовый питерский вечер. Игорь Громов размышлял о деле Алины Лебедевой. Подполковник просил его не переусердствовать, но не хотелось оставлять всё Всеволожску. Плевать на статистику — убийца на свободе!

Он держал связь с капитаном Мишей Новиковым. На сегодня уже установили временное окно преступления, но сотовые вышки не зарегистрировали в том лесу ни одного работающего мобильного телефона за указанный промежуток — да и связи там толком не было. Смартфон самой убитой последний раз подключался к сети на загородной трассе, и при осмотре той территории ничего не получилось найти.

С подозреваемым Петром ситуация обстояла похожим образом. Да, он попал на камеру на территории рынка, однако больше никаких данных полиция не получила. Городская система видеонаблюдения, которой так гордились в мэрии, накрывала это гиблое место пятнами. Да и камеры самих собственников этого балагана имели немало слепых зон.

В тот день, когда он ездил к Хромову с официальным запросом по поводу видео, по пути получилось заглянуть в некоторые торговые точки, чтобы попытаться установить точный маршрут Петра. Большинство из владельцев готовы были дать записи и без всяких бумажек — это уже потом можно было всё оформить, если обнаружится что-то интересное. Только вот к моменту приезда у большинства магазинов записей не осталось — хранилось не больше двух недель.

Это у Хромова они держались месяц, потому что у него была одна единственная видеокамера, которая писала внутри, да ещё и с отвратительным качеством. Остальные ограничивались двумя неделями, а то так никаких жёстких дисков не хватит.

Можно было попробовать отследить по городским камерам, но, опять-таки, не везде записи хранились так долго. Да ещё и просмотреть придётся тонну материала. А дело вообще не его…

Откуда взять время? Столько всего навалилось… А ведь он ещё даже не начал работать с двумя недавними ограблениями.

Была надежда на новую систему распознавания лиц, но она не выдала совпадений — ни разу не идентифицировала Петра хоть где-то. Похоже, эту технологию будущего ещё долго предстояло допиливать напильником, чтобы она годилась не только для красивых отчётов наверх. С другой стороны, многое упиралось в качество фотографии. Может, съездить на Удельную снова? Попробовать достать видео получше?

Будь у них больше оперов… Столько работы, а разгребать некому.

— Вот же напасть!

Игорь вдруг подробно представил, как холодная вода полностью скрывает голову Лебедевой, как она безуспешно пытается сделать вдох и начинает сходить с ума от нехватки кислорода. За долгие годы работы в полиции он привык к виду мёртвых и решил, что вот-вот научится расследовать убийства без лишних эмоций. Не научился.

Игорь потёр челюсть, вспоминая странного парня из антикварной лавки. Тихий замкнутый торговец с угрюмым взглядом старика и этой своей раздражающей паранормальщиной.

Игорь искренне презирал гадалок и прочих телевизионных «магов», которые зарабатывают деньги на чужой наивности, но тот дурацкий визит на кухню к Воронову заставил его усомниться в своих убеждениях. Парень тогда просто дотронулся до него и назвал конкретные факты, о которых посторонний человек знать не мог. Никаких фокусов или банального угадывания там не было — Воронов невероятным образом действительно «увидел» его утро. Это открытие злило, сильно нервировало и заставляло Игоря постоянно возвращаться мыслями к тому неприятному дню.

Недавний телефонный звонок только усилил общее раздражение. Виктор Стрижов считался известным коллекционером, меценатом и большим любителем закрытых вечеринок для богатых людей, он обладал огромным влиянием, но официально претензий у полиции к нему никогда не возникало: ни судимостей, ни даже случайных задержаний. Игорь досконально проверил его по всем доступным ведомственным базам сразу после разговора, получив в итоге стандартную справку об отсутствии правонарушений.

Теперь Игорь сидел за своим рабочим столом и смотрел на вырванный из блокнота листок с двумя написанными от руки фамилиями. С одной стороны находился Воронов со своими необъяснимыми талантами, а с другой значился Стрижов, которого официальное следствие никогда не сможет допросить из-за полного отсутствия реальных улик.

Игорь внезапно принял решение, руководствуясь не строгой логикой, а своей обычной профессиональной догадкой — той самой догадкой, которую он сам так не любил называть интуицией в присутствии посторонних людей. Он убрал на край стола папку с материалами Лебедевой и запустил на рабочем компьютере программу поиска по архиву.

Искать Стрижова по паспортным данным не имело никакого смысла, поэтому Игорь решил использовать нетипичные параметры запроса.

— Стрижов, художник, коллекционер… — негромко пробормотал он, записывая нужные слова в блокнот.

Затем он выбрал временной интервал за последние десять лет и начал искать по каждому ключевому слову в отдельности. Экран выдавал сотни закрытых уголовных дел, в основном связанных с бытовыми конфликтами и обычными несчастными случаями. Игорь начал внимательно читать краткие сводки, просматривая один документ за другим.

Одно расследование трёхлетней давности заставило его остановиться и открыть файл целиком. Аркадий Филин работал реставратором старинных икон. Мужчина повесился прямо в своей мастерской, а предсмертную записку не оставил. В итоговом отчёте указана причина — большие финансовые долги. Дело закрыто за отсутствием состава преступления.

Мелькнула строчка в показаниях вдовы: «…за неделю до смерти Аркадий продал свою лучшую работу, старинную икону, коллекционеру, но денег не хватило…», «…фамилия Стрижов…»

Игорь резко выдохнул через нос и придвинулся вплотную к монитору. Он почувствовал себя золотоискателем, намывшим первые крупинки драгоценного металла. Он моргнул несколько раз от рези в глазах и торопливо прокрутил электронную таблицу к самому началу, решив записать все подробности.

В ходе поиска обнаружилось ещё одно любопытное дело — на сей раз пятилетней давности. Дело касалось Елены Тихоновой — историка со специализацией на древних культах. Женщина просто вышла из своей квартиры утром и больше нигде не появлялась. В материалах следствия значилось, что в последнее время она созванивалась с научным руководителем по рабочим вопросам, а ещё с Виктором Стрижовым, для которого готовила историческую справку по нескольким предметам из частной коллекции. Производство по этому эпизоду следователи в итоге привычно приостановили за отсутствием подозреваемых.

Затем нашлось третье дело. Восемь лет назад пропал художник Герман Звягинцев. По расписанию он должен был присутствовать на вечернем мероприятии у того же самого Стрижова, но до нужного адреса, согласно показанием свидетелей, Звягинцев не добрался — просто не приехал. Патрульные экипажи через три дня обнаружили запертую машину художника на стоянке за чертой города, салон был абсолютно пуст, следов крови или борьбы криминалисты не зафиксировали. Тело так и осталось ненайденным.

Филин. Тихонова. Звягинцев. Лебедева.

Четыре разных человека. Сквозь все эти дела, словно невидимая нить, проходила тень одного и того же человека — Виктора Стрижова. Он всегда оставался в стороне от основного направления поисков: покупатель, заказчик или просто сторонний свидетель, против которого не находилось ни единой прямой улики. Доказать наличие мотива тоже не получалось.

Игорь с силой оттолкнулся ногами от стола, отъехал на скрипящем кресле к стене и сильно потёр лицо ладонями. Серия этих преступлений совершалась предельно расчётливым, очень осторожным и методичным человеком. И этот человек явно действовал не ради наживы. За чем именно он охотился? За какими-то уникальными вещами?

Алина Лебедева была художницей, и Воронов в своих показаниях прямо подтвердил личный интерес Стрижова к её работам. А вскоре девушка исчезла, а её серебряная заколка с аметистом почему-то оказалась на прилавке у барыги на рынке.

В дверь коротко постучали. В проёме показалась голова Вовы:

— Игорян, ты тут?

— Что случилось?

— Там нас зовут на пятиминутку, — хмыкнул тот. — Опять будут трясти за раскрываемость.

— Сейчас буду, — коротко бросил Игорь.

— А ты чего такой мрачный-то? — поинтересовался Вова. — Ты давай не хандри.

— Я и не хандрю.

— У нас тут у одной бабки телевизор стырили прямо в подъезде, — весело сказал Вова. — Вот это уже масштаб! Преступление века!

— Кому и телевизор — масштаб.

— Грустный ты какой-то сегодня.

Игорь промолчал. Он поднялся со стула и покрутил головой, разминая затёкшую шею. Объяснить Вове саму ситуацию не получалось. Да и кому угодно было бы сложно обосновать теорию о серийном убийце, который умеет маскировать свои преступления под естественные смерти или несчастные случаи. Тем более невозможно было рассказать о главном источнике информации — странном парне, способном узнавать прошлое при прикосновении.

Игорь даже прокрутил в голове возможный диалог с Иванычем: «У меня есть неофициальный осведомитель с особыми способностями».

Он живо представил суровый, немигающий взгляд майора. Он почти наяву услышал его характерный смешок и последовавший за ним совет о том, что Игорь сошёл с ума, раз решил привлекать к следствию экстрасенсов, и что ему пора сходить к врачу. Нет, сообщать Иванычу или такие вещи было нельзя.

Игорь вышел в коридор и направился на планёрку.

Совещание оказалось невероятно долгим и скучным, с нудным перечислением статистики раскрываемости и нагоняями за плохие показатели. Игорь почти не слушал и обдумывал свои дальнейшие действия. Ему предстояло выбрать один из двух вариантов: первый заключался в строгом соблюдении должностных инструкций — официальный и безопасный; второй — требовал нарушить служебный регламент и полностью поверить словам парня из антикварного магазина.

После планёрки Игорь вернулся в свой кабинет и снова сел за рабочий стол. На улице окончательно стемнело, за окном ездили машины и ходили люди. Игорь поглядел на них с минуту, затем снова взял листок бумаги с двумя выписанными фамилиями. Он несколько минут смотрел на эти буквы, а затем достал мобильный телефон и открыл список контактов. На экране появилась запись: «Алексей Воронов Свидетель». И всё же Воронова можно использовать для получения информации, которую не добыть стандартными методами.

Он понимал, что ставит на кон свою репутацию, но также понимал и другое: кто-то обязан остановить Стрижова. Впервые за много лет службы он почувствовал, что работа вдруг перестала быть рутиной — он стоял на пороге настоящей охоты.

Глава 16. Шёпот на ветру

Я сидел в подсобке и смотрел в монитор ноутбука. Пальцы порхали над клавиатурой. Мысли были далеко отсюда — не в пыльном царстве ушедших эпох, а где-то там, рядом с Машей. Официально я искал какую-нибудь полезную информацию о Стрижове, но по факту — бессмысленно блуждал по страничкам сайтов, то и дело открывая нашу с ней переписку в мессенджере.

С ней оказалось очень легко общаться. Мне не приходилось выдумывать причины для своего долгого молчания, извиняться за свою странность или объяснять нежелание контактировать с людьми — она просто принимала моё поведение без дополнительных вопросов, и это было непривычно и сладостно одновременно.

Из-за своей особенности я долгое время избегал людей. Выработал чёткие правила безопасности: всегда держать дистанцию, постоянно носить перчатки, никогда ни к кому не прикасаться и не привлекать внимания. Я давно решил для себя, что буду до старости жить один среди антиквариата, и полностью отказался от идеи найти девушку — мысли об отношениях были похоронены где-то на задворках сознания рядом с детскими мечтами.

Но вот в моей жизни появилась Маша, и мне захотелось поменять свой привычный распорядок. В её тихой красоте, в её приковывающей улыбке, в её жестах было столько жизни, что и я рядом с ней впервые почувствовал себя живым. И затаённая мысль, что, может быть, для меня ещё не всё потеряно, что для меня найдётся в этом мире место под солнцем, переполняла душу восторгом.

— Лёша! Земля вызывает Воронова!

Я вздрогнул от громкого голоса дяди Кости и резко опустил крышку ноутбука, словно попался на чём-то неприличном. Дядя стоял в дверном проёме, сложив руки на груди, и смотрел на меня с неприкрытой усмешкой.

— Всё в облаках витаем, племянничек? — едва не смеялся он.

— Не витаю, — буркнул я.

— Ага, — хохотнул он. — Романы там крутишь, кажись. Третий раз тебя зову, а ты молчишь. Слух, что ли, потерял?

— Ищу информацию по работе, — быстро ответил я, что, кажется, вышло слишком суетливо и громко.

— Ну-ну, по работе, — хмыкнул дядя Костя. — Я в молодости тоже от такой работы оторваться не мог, когда с твоей тётей познакомился.

— Дядя Костя, вот давай без этого, пожалуйста!

Он от души рассмеялся и, вытерев выступившие слёзы, произнёс:

— Ладно, романтик, дело твоё. Ты лучше иди этажерку передвинь, а то покупатель сейчас за ней придёт.

Я поднялся со стула и ухватил берёзовую этажерку за правый край, помогая дяде пристроить эту тяжёлую штуку поближе к дверям. Мы едва опустили ножки на пол, когда из глубокого кармана дядиной жилетки громко заиграла мелодия.

Он вытер ладони о ткань брюк, вытащил свой телефон и, приняв вызов, прижал его к уху:

— Да, на связи! О, Михалыч, здорово. Как жизнь молодая в финских болотах? Рыбка клюёт?

Он с десяток секунд молча кивал, переступая с ноги на ногу. Я уже развернулся, чтобы уйти в подсобку, как тут дядя произнёс слова, из-за которых я замер на месте:

— Пётр?

— Он видел Петра?! — дёрнулся я.

— Погоди ты, — махнул в мою сторону дядя. — Так это тот самый, который заколку…

Я шагнул к дяде вплотную и вытянул ладонь, прерывая его разговор. Он недовольно сдвинул брови, посмотрел на мою руку и просто отдал мобильник.

— Семён Михайлович, здравствуйте, это Алексей, — быстро проговорил я. — У вас сейчас был Пётр?

— Лёш, здорово, — ответил Михалыч сиплым голосом. — Да не у меня, я же твоему дядьке объясняю, я свою точку закрыл и вообще переехал. Я Володьку, который рядом торгует, попросил приглядывать за людьми, ну и фотографию ему оставил этого типа…

— И он объявился? — нетерпеливо спросил я.

— Объявился, — подтвердил Михалыч. — Короче, этот Пётр только что к нему подходил и пытался продать старый подстаканник и ещё какие-то вещи. Володька ему отказал и сразу мне набрал. Говорит, мужик пошёл дальше по рядам, ищет скупщиков на свой товар. Я решил Косте сразу звонить. Вы уж сами ментов вызывайте, мне отсюда набирать им совсем не с руки.

— Сами передадим, Семён Михайлович, спасибо вам большое, — сказал я и вернул телефон.

— Алло, Михалыч? — запоздало заговорил дядя в трубку. — Вот же гад, сбросил…

Я уже рванул в подсобку за курткой. Натянув её на ходу, полез в карман джинсов за своим смартфоном.

— Ты куда собрался?! — крикнул мне дядя вслед.

— Он сейчас на Удельной.

— Кто? Пётр этот, что ли? Тебе какая разница? Сейчас в полицию позвоню!

— Я сам позвоню по дороге!

— С ума сошёл, Лёша?!

— Дядя, времени нет! Я скоро буду, не беспокойся!

— Такси хотя бы вызови, гонщик!

— На своих двоих быстрее будет! — крикнул я, не оборачиваясь и распахивая входную дверь. — С нашими-то пробками!

Я захлопнул дверь лавки и сразу побежал. Если нестись изо всех сил и срезать дворами, то до Удельной можно было добраться минут за пятнадцать.

Я летел как дурной. Мимо проносились озабоченные лица прохожих и витрины магазинов. Воздух врывался в лёгкие, и я совсем не чувствовал усталости — меня гнал адреналин.

Не останавливаясь, я всё-таки умудрился найти в контактах смартфона капитана Громова и нажать на вызов.

Тот ответил после первого же гудка:

— Воронов? Что случилось?

— Петра заметили! — совладав с собственным дыханием, выкрикнул я в телефон, стараясь перекричать шум улицы. — На блошином рынке!

— На Удельной?!

— Да! — выпалил я. — На Удельной! Он прямо сейчас там! Я бегу туда!

— Стоять! — рявкнул Громов так, что я действительно чуть не остановился. — Никакой самодеятельности! Где конкретно видели Петра?!

— У бывшего места Михалыча… Хромова Семёна Михайловича! Он пошёл дальше по рядам!

— Я выезжаю. Только сами не лезьте! Если увидите его, то идите сзади на большом расстоянии.

— Но…

— Просто наблюдайте, Воронов! — отрезал Громов. — И сразу мне звоните! Только не спугните!

— Хорошо, понял, — выдохнул я. — Буду на связи.

Я убрал телефон в карман куртки и снова ускорился. В правом боку неприятно закололо. Вскоре впереди показались длинные навесы рынка. Я замедлил шаг, попытался отдышаться и нырнул в этот копошащийся муравейник. До старого места Михалыча я дошёл быстро — теперь там стоял незнакомый небритый мужик в ушанке и раскладывал какие-то вещи. Я посмотрел на него и свернул к соседнему продавцу:

— Дядя Володя!

Володя, полноватый мужчина в очках, оторвался от разглядывания книги и поднял на меня свои глаза:

— О, Лёха, привет. Ты чего такой запыхавшийся? За кем гнался?

— Дядь Володь, тот Пётр, который заколку продал, у вас был? — перешёл я сразу к делу.

— Был, чёрт бы его побрал, — проворчал он. — Я этого хмыря сразу узнал, Михалыч-то фото из камеры сделал!

— Куда он пошёл не помните?

— Вот туда, направо, вглубь пошёл, — махнул рукой в сторону Володя. — Хрен знает, куда дальше. Ты же знаешь, там этих рядов… до китайской границы. Я просто Михалычу брякнул да охрану предупредил. Пусть сами разбираются, мне проблемы тут не нужны.

— А во что он был одет?

— Лёш, да не смотрел я… Плащ вроде синеватый был… Без шапки. Тебе-то на кой?

— Спасибо, дядя Володя! — поблагодарил я и потопал в указанном направлении.

— Давай, не пропадай, — донеслось вслед. — Косте привет передавай.

— Обязательно!

Вокруг плотным потоком шли люди, громко разговаривали торговцы. Я смотрел на чужие спины в попытках разглядеть Петра. Прошёл десяток точек, остановился у прилавка, где показался внук старого приятеля дяди Кости — Давид, мой ровесник. Мы были знакомы.

— Давид, привет! — поздоровался я.

— О, Алексей, привет, — оживился тот. — Как дела?

— Нормально, — ответил я. — Слушай, к вам тут мужичок в синем плаще не подходил? Лет сорока пяти.

— Да я откуда знаю… — опешил он. — К нам кто только не подходит.

— Без шапки. Волосы такие светловатые.

— Алексей, да я не знаю. Тут таких полрынка, считай.

— Он оттуда шёл, — указал я жестом. — Со стороны дяди Володи.

— Поспрашивай у других, — пожал плечами Давид. — Может, к кому ещё подходил.

— Хорошо, спасибо.

Я двинулся дальше. Куда Пётр мог свернуть? Он мог вообще скинуть вещи первому попавшемуся скупщику или сразу уйти к выходу. Мог даже сбыть товар кому-нибудь на ходу… Нет, просчитать его маршрут было практически невозможно — логика здесь была бессильна.

Что делать?

«Стоп!» — вдруг осенило меня.

Зачем пытаться думать и анализировать, если есть куда более точный инструмент — мой дар! Почему просто не довериться интуиции?

Я отошёл в сторонку и закрыл глаза. Постоял так несколько секунд. Поразмыслил. Так… И что дальше? Пока ничего не происходило. По крайней мере, я ничего не почувствовал.

«Ну давай же, — с раздражением подумал я. — Ты же можешь, я знаю!»

Прикосновения работали почти всегда, а вот то самое «чутьё» или «интуиция» включалась по совершенно непонятным механизмам: как в прошлый раз с дневником Алины — просто понял, что Стрижов причастен, и всё!

— Ладно… — пробурчал я себе под нос. — Дышим…

Я постарался абстрагироваться от шума. Мне нужен Пётр. Значит, надо сосредоточиться на нём. Представить дорожку, ведущую к нему? Представить его лицо? Нет, не то…

— Ну давай же…

Сделал вздох, отбрасывая суетливые мысли, и задал себе один-единственный вопрос, просто сформулировав его как намерение: «Где он?»

И ответ пришёл. В голове, откуда ни возьмись, возникла линия — направление. Прямо и затем свернуть налево.

Теперь я точно знал, куда идти.

Глава 17. След

Я зашагал, перестав вслушиваться в гвалт рынка. Главное — не сбиться со следа. Привычка просчитывать шаги и сомневаться в каждом решении спряталась где-то глубоко, оставив после себя лишь странную уверенность в том, куда нужно идти прямо сейчас.

Цель становилась всё ближе — ощущение только нарастало. Проскочил ещё десяток торговых точек. Чуть не столкнулся с тележкой, заваленной коробками. Проигнорировал совет смотреть под ноги.

Он был совсем рядом. Ещё чуть-чуть…

Метрах в двадцати от себя я увидел фигуру в тёмном плаще. Что-то в том, как стоял этот человек, было знакомым. Мужчина на секунду повернул голову к соседнему прилавку, и я наконец-то разглядел его профиль. Пётр. Тот самый человек с отражения на воде и с видеозаписи Михалыча — это точно был он.

Я начал перебирать варианты дальнейших действий, понимая, что нормального плана у меня нет. Звать ту самую охрану, о которой предупреждал Володя, было бессмысленно — пока добегу до сонных мужичков в форме, Пётр спокойно уйдёт.

Бросаться на него самому тоже казалось крайне сомнительной идеей — он был примерно моей комплекции, и я не знал, спрятан ли у него под одеждой нож. Да и случайные свидетели наверняка скрутили бы именно меня, посчитав обычным неадекватом.

Хотя… В этой части рынка можно найти знакомых. Попросить помочь? Закричать, что Пётр — вор? А вдруг убежит?

«Громов, — вспомнил я, сдержавшись от того, чтобы хлопнуть себя по лбу. — Нужно позвонить ему».

Стараясь не выпускать Петра из вида, я вытащил телефон. Позвонил.

— Да? — прозвучал резкий голос Громова.

— Капитан! — выпалил я шёпотом. — Я нашёл Петра, стою недалеко от него.

На том конце послышался шум машин. Через секунду из динамика донеслось:

— Где вы сейчас?

— Прямо на рынке на Удельной.

— Точно он? Не перепутали?

— Точно. Я прямо сейчас на него смотрю.

— Только без резких движений, Воронов, — произнёс Громов. — Сохраняйте спокойствие и не подходите слишком близко. Не дайте ему себя заметить, просто ведите наблюдение! Это понятно?

— Понятно, — сказал я.

— А где конкретно на рынке? Можете описать?

Пётр не стал топтаться на месте и, отойдя от прилавка, неспешно побрёл вглубь торговых рядов.

— Возле… — начал я и замялся. — Не знаю, как объяснить. Он же двигается. Да и тут…

— Ладно, я буду через десять-пятнадцать минут, — перебил Громов. — Или даже раньше. Просто держите его в поле зрения и не теряйте.

— Хорошо.

— Только не геройствуйте, Воронов! Слышите?

— Слышу, — подтвердил я.

— Трубку не бросайте, идите так! Говорите на ходу!

К счастью, Пётр шёл не оглядываясь, засунув руки в карманы плаща. Я двинулся за ним и старался держаться позади, то прячась за спинами покупателей, то делая вид, что мне вдруг приглянулись вещички на прилавках. Пётр вообще не смотрел на товары и двигался мимо всех торговцев прямиком. Я с ужасом понял, куда ведёт его маршрут — к выходу.

— Громов, он уходит с рынка, — сказал я в телефон.

— Куда именно?

— К выходу на Скобелевский проспект.

— Понял. Не отключайтесь, продолжайте говорить, где вы. Я уже вышел из машины и иду к вам навстречу.

Пётр миновал последние ряды и оказался на многолюдном тротуаре, а я последовал за ним, силясь не потерять его тёмный плащ в плотной толпе прохожих. Воздух после спёртой атмосферы рынка показался чистым и холодным.

— Вышли на Скобелевский, — сообщил я, ускоряя шаг.

— В какую сторону? К метро или от него?

Я быстро огляделся и сказал:

— Налево от выхода. На восток, получается.

— Принял.

Пётр шёл очень быстро и вдруг внезапно остановился посреди тротуара, заставив меня резко отвернуться в сторону ближайшего столба с оборванными бумажными объявлениями.

Я стоял к нему вполуоборот и просто ждал, боясь быть обнаруженным прямо сейчас. Заметил? Неужели заметил? Он обвёл всех затравленным взглядом.

А затем его глаза остановились прямо на моём лице.

Он смотрел на меня примерно секунду, сразу же всё понял и тут же рванул.

— Убегает! — заорал я в трубку и, затолкав телефон в карман куртки, помчался следом, уже не выбирая дорогу.

Мы бежали прямо сквозь толпу пешеходов, как два зверя. Кто-то громко ругался мне вслед, но я продолжал бежать и смотрел только на спину Петра. Расстояние между нами постепенно становилось меньше, хотя дышать мне с каждым шагом было всё тяжелее.

«Надо было заниматься бегом, а не сидеть всё время стуле!» — пришла неуместная мысль.

— Держите его! — выкрикнул я. — Держите вора!

Несколько мужиков посмотрели в нашу сторону и остались стоять на своих местах. Пётр просто побежал на проезжую часть между едущими машинами, заставив водителя какой-то чёрной машины резко нажать на тормоза в сантиметрах от его ног.

Я побежал за ним следом, наплевав на всё. Мимо проехал седан, и я почувствовал горячий воздух от двигателя. Кто-то очень громко посигналил.

Я смотрел исключительно на убегающую спину Петра. Мы перебежали проспект и оказались на тротуаре, где находилось ещё больше людей. Пётр явно устал бежать, он начал часто оглядываться через плечо и заметно снизил скорость. Я находился всего в нескольких шагах позади, но не решался напрыгнуть на него.

«Нож, — напомнил я себе. — У него может быть нож».

В этот момент сбоку наперерез выскочил человек. Я увидел крупного плотного мужчину, который с разбегу набросился на Петра и повалил на асфальт. Пётр упал набок, а мужчина сразу прижал его своим коленом и заломил правую руку за спину.

Я подошёл ближе, громко дыша через рот, и сразу узнал этого человека — это был капитан Громов.

— Стоять, полиция! — громко произнёс капитан, хотя Пётр просто лежал лицом на асфальте и лишь мычал.

Я хотел было помочь, но тут, к счастью, подмога подоспела сама: двое патрульных в форме, дежуривших, видимо, у входа в метро, уже бежали к нам. Ну хоть сейчас заметили погоню — и на том спасибо.

— Капитан Громов, уголовный розыск, — сказал Игорь подошедшим патрульным, даже не повернув голову. — Берите этого гражданина.

Патрульные подошли вплотную, застегнули на запястьях Петра наручники и подняли его на ноги. Он вообще не оказывал сопротивления — просто стоял, смотрел вниз на свои ботинки и очень часто дышал.

Громов встал в полный рост, стряхнул грязь с ладоней и посмотрел на меня. У него был совершенно обычный вид, словно и не задерживал только что преступника.

— Вы молодец, — кивнул он. — Но не делайте так больше, вас чуть машина не сбила.

Я кивнул в ответ и попытался выровнять дыхание, пока мои ноги заметно тряслись от бега. Петра уже вели куда-то дальше.

— Ждите звонка, — произнёс Громов и быстрым шагом пошёл за ними.

Через пару минут к обочине подъехал полицейский автомобиль. Патрульные открыли дверь и посадили Петра на заднее сиденье. Громов сказал несколько слов водителю, сам сел внутрь салона, и машина поехала.

Я остался стоять посреди шумного проспекта около входа в метро. Прохожие просто шли мимо по своим делам и не смотрели в мою сторону.

— Ну и денёк, — выдохнул я.

Глава 18. Нить оборвалась

За грязным окном машины виднелись одинаковые серые пятиэтажки. На заднем сиденье рядом с ним находился задержанный по имени Пётр. Руки Петра были стянуты наручниками за спиной, он сидел неподвижно и молчал всю дорогу. Выдавала его состояние только дрожь.

В отделе их уже ждали. Дежурный, протокол задержания, беглый досмотр — всё чётко по инструкции. У Петра изъяли старенький кнопочный телефон, пачку дешёвых сигарет, зажигалку и три сторублёвые купюры. Паспорта у задержанного при себе не оказалось, зато из заднего кармана джинсов дежурный вытащил старое водительское удостоверение. Документ был оформлен на Овчинникова Петра Тимофеевича, тридцати девяти лет. На маленькой цветной фотографии был изображён серьёзный мужчина, который ещё не знал, куда его заведёт кривая дорожка.

— Пусть пока отдохнёт в «обезьяннике», — сказал Игорь дежурному. — Посидит, остынет.

Пётр без возражений пошёл вперёд под конвоем. Дежурный провёл его по коридору, открыл дверь камеры, завёл внутрь и провернул ключ в замке. Пётр сразу же опустился на жёсткую скамейку у стены и уставился на стену перед собой.

Игорь по лестнице поднялся на третий этаж и открыл последнюю дверь в коридоре — родная конура, заваленная папками «висяков» и текущих дел. Игорь сел на своё старое офисное кресло с порванной обивкой и с силой надавил пальцами на переносицу. У него разболелась голова после утренней беготни за подозреваемым.

Игорь дождался, когда включится компьютер, и начал пробивать задержанного по базам. Даже нашёл кое-какую информацию в интернете — Овчинников, оказывается, работал преподавателем. В общем, ничего подозрительного. Позвонил Мише, но тот не взял трубку. Решил оставить сообщение.

Тут дверь кабинета открылась, и в помещение заглянул майор Иваныч.

— Ну что, герой, — беззлобно хмыкнул тот, входя внутрь и прикрывая за собой дверь. — Привёз к нам пташку?

— Привёз, — ответил Игорь, откидываясь на спинку кресла. — Сидит теперь, в стену медитирует.

— Выяснил уже чего?

— Овчинников Пётр Тимофеевич. Тридцать девять лет. Совершенно чист.

— Даже так?

— Ага, — задумчиво буркнул Игорь. — Даже в вузе когда-то преподавал. Четыре года назад уволился и выписался в никуда. Бомж с высшим образованием, получается.

Иваныч присвистнул:

— Так у нас интеллигенция в гостях… Повезёшь во Всеволожск? Беседовать будешь?

— Побеседовать можно.

— Ну не допрашивать же, мы же не следователи, — хитро улыбнулся Иваныч. — Явку получишь, и уже хорошо. Считай, готового на блюдечке принесёшь.

Игорь только хмыкнул.

— Да и кто всю работу делает? — продолжил Иваныч и, картинно замахав руками, добавил: — Психология, умелый блеф, профессиональное чутьё…

— Скажешь тоже, — фыркнул Игорь, развеселившись.

— Мы умеем мразей на чистую воду выводить! Мы, оперуполномоченные! Это вам не хухры-мухры!

Хотелось поговорить с этим Овчинниковым не ради явки с повинной — в первую очередь хотелось понять, какую роль он сыграл в деле Лебедевой.

На миг мелькнула шальная мысль: а если просто привезти сюда Воронова, попросить его дотронуться до вещей подозреваемого и уже через минуту записать точные адреса, имена и даты? Он мотнул головой, отказываясь от этого варианта. Капитан полиции не должен сваливать всё на экстрасенса — сначала следовало проделать свою работу, а к услугам Воронова обращаться только при полном отсутствии других вариантов.

— Ладно, — сказал Игорь и встал со стула. — Пойду побеседую с интеллигенцией. Где Кольцов?

— В коридоре болтает, так что бери его с собой для обучения, пока есть такая возможность.

Лейтенант Кольцов, недавний выпускник института МВД, нашёлся быстро. Этот высокий и сутулый парень всегда смотрел на Игоря с чрезмерным и даже немного утомительным уважением.

— Пойдёшь со мной, Кольцов, сядешь в угол, будешь слушать и молчать, понял?

— Так точно, товарищ капитан! — громко ответил тот.

— Пошли.

Овчинникова привели в кабинет, и тот сразу опустился на свободный стул напротив Игоря. Кольцов занял место у стены, положил на колени планшет с бумагами и ручкой и максимально выпрямился, стараясь не шевелиться.

— Ну что, Пётр Тимофеевич, — негромко сказал Игорь, сложив руки на столе. — Поговорим?

Овчинников посмотрел на него очень испуганными глазами.

— Я требую адвоката, — произнёс он хрипло. — Я знаю свои права и без защитника ничего не скажу.

Адвоката, чёрт возьми. Что-то непохоже, что он говорит про своего человека. Значит, остаётся только государственный. Так следак с удовольствием его и позовёт — тем более с такой подноготной Овчинникова.

— Адвокат обязательно будет, как и прокурор с судьёй, — согласился Игорь. — Но сейчас у нас не допрос, а просто предварительная беседа, так что расскажите для начала про свою жизнь, где сейчас обитаете и чем зарабатываете.

— Адвоката! — громко крикнул Пётр. — Я отказываюсь говорить без адвоката!

Игорь тяжело выдохнул и перестал говорить, специально создавая долгую паузу в расчёте на нервозность задержанного. Кольцов изменил позу на стуле, однако Игорь посмотрел на него, и лейтенант сразу замер. Овчинников дышал часто и неровно, потом полез в маленький кармашек своих джинсов и извлёк оттуда скомканный носовой платок — серый от стирок и времени. Он приложил его ко лбу, промокая выступивший пот.

Игорь нахмурился — опять что-то недоглядели при досмотре. Мелочь, а всё-таки неприятно. Может, остановиться? Показания, полученные без адвоката, могут и исключить. Вдруг за Овчинникова серьёзно впрягутся? С другой стороны, плевать на эту явку — хочется добраться до истины. Следователь сам разберётся.

— Адвоката, значит, — медленно сказал Игорь. — Хорошо, сейчас организуем.

Он полез в папку и положил на стол лист бумаги — распечатанную фотографию, на которой была запечатлена серебряная заколка с аметистом.

— Ну как, Пётр Тимофеевич, узнаете? — въедливо спросил Игорь.

Овчинников замер и тупо уставился на фото.

— Чего притих, Пётр Тимофеевич? — Игорь сделал голос громче и резче. — Узнаешь вещь на снимке? У нас лежит видеозапись с Удельного рынка, где ты продаёшь эту заколку, лицо твоё там видно превосходно, время и дата зафиксированы камерой. Эту заколку опознала родная сестра Алины Лебедевой.

Овчинников всё так же смотрел на стол.

— Алину мы тоже нашли, — сказал Игорь. — В лесу, но для тебя, наверное, это не новость. Теперь мы оформляем не сбыт краденого, а полноценное убийство. Твоё нежелание сотрудничать суд обязательно учтёт, и поедешь ты на особый режим до конца жизни. А там, гражданин Овчинников, адвокаты не помогут.

— Нет-нет-нет-нет… — замотал головой тот. — Так не может быть… Не может быть…

— Будет, ещё как будет.

— Я ничего не делал!

— Нам твои признания без надобности, — сказал Игорь. — Заколка изъята, видео приобщено, свидетели расписались где надо, так что мы сейчас просто бумажки заполняем.

— Н-но…

— Тебя уже никто не вытащит, ты же и сам это понимаешь.

Овчинников затрясся.

— Я не убивал её! — выкрикнул он так, что Кольцов аж подпрыгнул на стуле. — Слышите?! Не убивал!

— Хватит тут врать! — рявкнул Игорь, ударив кулаком по столу. — Ты был там! И ты её убил!

— Н-нет! — прохрипел Овчинников. — Нет! Я… я… я только стоял рядом! Я-я не участвовал! Я п-просто… просто смотрел!

Наконец-то прорвало.

— Кто? — громко спросил Игорь. — Кто убил, я спрашиваю?!

— Я-я… я не могу… они…

— Кто виноват?! Отвечай!

— Стр…

Овчинников издал странный звук. Его глаза медленно закатились, и он завалился набок. Игорь успел подхватить его в последний момент, не дав удариться головой.

— Скорую! — заорал Игорь, укладывая тело спиной на пол. — Кольцов, вызывай скорую! Живее!

Кольцов схватился за телефон. Лицо Овчинникова синело, губы стали фиолетовыми.

— Твою же мать!

Игорь пощупал его шею — пульса не было.

Чёрт, чёрт, чёрт!

Он ослабил ремень на джинсах Овчинникова, потом потянулся к пуговицам воротника рубашки, но вовремя понял, что сейчас не стоит тратить драгоценные секунды на сохранение одежды. Схватился за края воротника и с силой рванул ткань — пуговицы разлетелись по полу. Сложил руки на грудине и начал делать непрямой массаж сердца, отсчитывая про себя толчки: раз, два, три…

Он на секунду остановился, увидел на полу тот самый платок, который выпал из рук Овчинникова. Схватив его, Игорь, поборов брезгливость, накрыл им рот синеющего тела, зажал нос и сделал два резких вдоха.

Грудная клетка едва заметно приподнялась.

Затем — снова массаж, снова вдохи. Руки начали гудеть от напряжения, пот заливал глаза, а Овчинников никак не оживал. Ещё раз. Ещё! Ещё!

Бесполезно.

Он убрал платок и вгляделся в мёртвое лицо. Пётр Овчинников был мёртв окончательно и бесповоротно.

Игорь поднялся на ноги. Со смартфоном в руках стоял бледный Кольцов, а рядом — успевшие прибежать коллеги. Он даже не заметил, как они здесь появились.

— Ну что? — тихо спросил Иваныч, нагнувшись. — Всё, кранты? Подох с концами?

Игорь молча кивнул. Он устало смотрел на тело на полу, а в голове стучала мысль: та единственная ниточка, которая вела к убийце, только что оборвалась.

Глава 19. Платок мертвеца

Вдоволь надышавшись после забега и приведя мысли в порядок, я решил позвонить Маше и сообщить весть о поимке Петра. В её голосе послышалось столько неприкрытой надежды, что мне стало немного не по себе.

Мы долго разговаривали о случившемся: она засыпала меня вопросами, будто не верила, что дело сдвинулось с мёртвой точки. В кой-то веки получилось поймать настоящего преступника, который выведет нас на Стрижова. Как мог, я успокоил её и объяснил, что теперь всё в руках полиции — нам оставалось только ждать.

Вернувшись в антикварную лавку, увидел дядю Костю, который протирал витрины. Он выслушал мой сбивчивый рассказ, не забывая по-свойски хмыкать и качать головой — всё, как я привык.

— Ну даёшь, Лёша, — протянул он, когда я закончил. — Ты у нас прямо Шерлок Холмс.

— Ой, да ладно… — смущённо улыбнулся я.

— Ты только не увлекайся давай, а то ещё привыкнут и будут теперь на тебя всех бандюков вешать.

— Делать им нечего.

— Так бесплатно же страдаешь, работничек! Бюджет-то государству экономить надо! А тут такой энтузиаст!

Он шутил, но не смог утаить от меня нотки беспокойства в голосе. Эх, дядя Костя… Он всегда поддерживал меня, хранил мои секреты и никогда не корил за добровольное заточение, принимая таким, какой я есть. И тут вдруг такие изменения — я сам лезу в пекло. Конечно, это его тревожило.

— Не волнуйся, — сказал я. — Сам понимаешь, просто разовый случай. Бывает…

— Ага, бывает, — повторил он, многозначительно глянув на меня. — Ладно, раз освободился, герой, поможешь мне тут.

Лавку пришлось закрыть чуть позже обычного. Вечерний Санкт-Петербург встретил меня приятной прохладой. Я неспешно шёл домой на съёмную квартиру и размышлял о сегодняшних событиях. Во мне юлились странные ощущения. Появилось какое-то неправильное азартное удовлетворение.

Я помог! Я что-то сделал!

Дома были быстрый душ и лёгкий ужин из рисовой каши с остатками варёной курицы под просмотр научпопа. В завершение — мойка посуды. Маша вдруг прислала смайлик со сложенными ладошками. Я невольно улыбнулся.

Только я отложил смартфон, как он вдруг зазвонил. На экране появилось: «Капитан Громов».

— Слушаю, — ответил я.

— Воронов, это Громов, — донеслось из трубки.

Его голос был глухим и уставшим. Что-то было не так.

— Что-то случилось? — тихо спросил я.

— Овчинников умер.

— Кто? — не понял я.

— Овчинников Пётр, задержанный.

— А?.. — выдавил я, вдруг представив, что того забили при допросе. — Как?.. Как умер?

— Сердечный приступ, — пояснил Громов.

— Но он же не выглядел больным или старым… — пробормотал я.

Как же так? Столько поисков, такая погоня, такое задержание, а теперь — нелепая смерть?

— Вот и я о том же, — устало сказал капитан. — За всю свою практику не могу такого припомнить. Чтобы кто-нибудь вот так умер, на ровном месте…

— Подождите, а он успел вам хоть что-нибудь рассказать?

— В том-то и дело, что нет. Упал, как только рот открыл, чтобы заговорить.

— Вообще ничего не сказал?

— Только выдавил «Стр…» перед смертью, и всё.

— «Стр»? — переспросил я, хотя всё прекрасно слышал. — Стрижов?

— А чёрт его уже знает, — устало выдохнул Громов. — Теперь Овчинникова уже не спросишь. Воронов, у меня к вам просьба.

— Да? — весь собрался я.

— Если получится договориться кое с кем, вы сможете посетить со мной морг?

Я опешил:

— Зачем?

Он помолчал самую малость, а затем произнёс заговорщически:

— У вас же есть ваши… способности. Просканируете тело… Посмотрите, что да как. Может, хоть что-то увидите.

Вот и наступил момент, которого я одновременно боялся и ждал: рациональный и твердолобый полицейский сдался и попросил меня задействовать дар.

— Это так не работает, — сказал я. — У меня не получится «прочитать» мёртвого.

— Как это? — в голосе Громова прозвучало недоумение.

— Вот так, — ответил я. — От мёртвых ничего не остаётся — ни эмоций, ни воспоминаний.

— Вы уверены?

— Да, был опыт… — произнёс я и встрепенулся: — Слушайте, а у него вещи какие-нибудь остались? Вещи-то можно потрогать.

— Секундочку…

Затем послышалось шуршание, какой-то приглушённый звук, и он снова заговорил:

— Где вы сейчас?

— Сижу дома.

— Я к вам приеду.

— Прямо сейчас? — удивился я, выглянув в окно — ночь уже вступила в свои права.

— Вопросы потом, — отрезал Громов. — Буду в течение часа. Ждите.

И отключился.

— Вот же блин… — цокнул я.

Я встал и принялся мерить шагами свою небольшую квартиру. Раздражение боролось с любопытством. Меня настораживал факт потери контроля над ситуацией, потому что я становился не просто участником, а инструментом, как и предупреждал дядя Костя. Однако помочь всё равно хотелось.

Звонок в домофон раздался неожиданно, хотя я его ждал. Я подошёл к трубке и, не спрашивая, кто там, нажал на кнопку, а затем приоткрыл входную дверь. Громов очень быстро поднялся ко мне. Он шагнул в прихожую без всяких приветствий, громко дыша.

Не говоря ни слова, он закрыл за собой дверь, сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил небольшой полиэтиленовый пакетик, в котором лежала какая-то ткань.

— Вот! — выдохнул он.

— Что это? — спросил я, хотя и так догадывался.

— Платок Петра Овчинникова, — пояснил Громов.

Я недоумённо вскинул брови:

— А других вещей не нашлось? Не знаю… Рубашка, брюки или какая-нибудь бижутерия…

— Нет, — коротко ответил он.

— Почему? — не понял я.

Громов поморщился, явно досадуя на необходимость объясняться, и произнёс:

— Все личные вещи Овчинникова убраны в сейф-пакет. Его одежду тоже опечатали для экспертизы. Только к телу могли… свои люди на пару минут подпустить, чтобы осмотреть… Понимаете, Воронов, сейчас началась доследственная проверка.

— Из-за его смерти? — догадался я.

— Да, — раздражённо махнул Громов. — Стандартная процедура. Теперь я не то что официально, я даже неофициально оттуда ничего не вытащу. Всё под протокол, всё под отчёт.

— А платок тогда откуда?

— Я его на автомате в карман засунул, когда пытался Овчинникова откачать. Делал через него искусственное дыхание… В общем, это всё, что у меня есть.

Он так напряжённо смотрел на меня, что я почувствовал себя фокусником, от которого ждут чуда.

— Ну так что? Будете… сканировать? — спросил он тише.

— Буду, — кивнул я. — Пойдёмте.

Мы зашли в комнату. Громов остановился у стены и начал смотреть на меня в ожидании. Я подошёл к столу, осторожно открыл пакетик и вытряхнул платок прямо на стол.

Я оглянулся на Громова, он молча кивнул. Я сделал глубокий вдох, отгоняя посторонние мысли, сосредоточился и, протянув руку, кончиками пальцев коснулся платка.

Я сразу перестал видеть свою квартиру. Вместо неё появились воспоминания другого человека — я смотрел чужими глазами.

Я навис над чьим-то телом, вдыхаю воздух сквозь платок.

«Искусственное дыхание, — понимаю я. — Это воспоминания Громова».

Затем обстановка резко поменялась, и я оказался сидящим на стуле в кабинете, а напротив сидел сам Громов со злым лицом. Я испытывал сильный страх, и мои руки, которые в тот момент принадлежали Петру, заметно тряслись.

Потом я разглядывал заляпанное зеркало в ванной комнате, видя там лицо Петра, и одновременно чувствовал запах сырости и мыла.

Снова смена кадров. Я — Пётр — поднимаюсь по грязной лестнице, на ходу вытирая лоб этим самым платком. Показалась обшарпанная дверь с номером «10».

Щелчок. Снова ванная, но уже в другой день. Я умываю лицо.

Щелчок. Тёмное помещение с игровыми автоматами, где сильно воняет сигаретами. Я достаю из кармана последние деньги.

Поток был слишком хаотичным. Обычно я был пассивным зрителем, но сейчас, подгоняемый Громовым и собственной решимостью, я попытался сделать то, что раньше получалось лишь случайно — попытался управлять этими воспоминаниями. Я сильно напрягся, стараясь игнорировать неважные бытовые сцены из жизни Петра, желая пропустить их и рассмотреть более ранние события.

Дальше. Мне нужно дальше!

Я неожиданно увидел Виктора Стрижова. Он стоял совсем близко и что-то говорил (даже кричал) мне в лицо. Я почти не разбирал слов, но чувствовал ярость, исходящую от него. «…качественную работу! Чтобы без самодеятельности!» — обрывок фразы прорвался как сквозь вату. Мои пальцы — пальцы Петра — теребят в кармане платок, сминают его в комок.

Сцена сменилась.

Крошечная комнатка. Здесь стоят кровать, стол и стул. Я снова пропускаю это воспоминание и проталкиваюсь дальше, чувствуя, что впереди есть что-то важное.

На улице было жарко, и солнце начало слепить глаза сразу, как только я вышел из парадной. Я достал из кармана платок, вытер лоб, зачем-то потёр переносицу и сделал несколько шагов. Затем резко остановился, обернулся и посмотрел наверх, где было настежь открыто окно — забыл закрыть! Я тихо выругался, развернулся и быстро пошёл обратно.

Я — уже Алексей — зацепился за этот образ. Я заставил себя снова и снова прокручивать его в голове, выхватывая детали. Это был старый бледно-желтоватый дом с облупившейся штукатуркой, через дорогу стояло более современное здание; где-то вдалеке раздаётся гудок электрички. И самое главное — номер дома. Я вижу табличку около входа в ту парадную. Я снова вглядываюсь в цифры и вдруг понимаю, где это может быть.

Я отдёрнул руку от платка, и комната качнулась. Пришлось вцепиться в край стола, чтобы не упасть. В ушах звенело.

— Что там? — донёсся нетерпеливый голос Громова. — Что вы видели, Воронов?

— Стрижова, — выдохнул я.

Громов весь подобрался, превратившись в натянутую струну.

— При каких обстоятельствах? — требовательно спросил он.

— Неясно, — покачал головой я. — Стрижов кричал на Овчинникова, говорил о какой-то качественной работе… Не знаю…

— О чём ещё они говорили?

— Люди не так уж часто касаются платков… Воспоминания все дёрганные, но по крайней мере мы точно знаем, что они общались. И ещё… Я, кажется, примерно понимаю, где он мог жить.

— Стрижов или Овчинников?

— Овчинников, — сказал я. — Я видел двор, дом и ещё слышал поезд. Надо глянуть карту.

Я подошёл к ноутбуку, открыл онлайн-карты и начал искать. Значит, район у железнодорожных путей…

— Может, я могу как-то помочь? — нарушил тишину Громов.

— Нет, — уняв раздражение, ответил я. — Дайте мне немного времени.

Я собирал в голове примерную схему, разглядывал панорамы дворов и улиц. Вскоре искомое место нашлось: на мониторе показался тот самый жёлтый дом. И нужное здание напротив тоже отыскалось!

Я ткнул пальцем в экран:

— Здесь!

Громов подошёл и, перегнувшись через моё плечо, всмотрелся.

— Отлично, — сказал он и выпрямился. — Завтра я заеду за вами в семь утра.

Он даже не спрашивал, согласен ли я — просто поставил меня перед фактом. А я, к собственному удивлению, не хотел возражать. Наша странная команда отправлялась на новое задание, и ночь впереди обещала быть очень короткой.

Глава 20. Десятая квартира

На улице было холодно и пасмурно. Громов ждал меня в своём старом «Опеле» ровно в семь утра — он оказался из тех людей, кто приезжает точно в назначенное время.

Я сел на переднее сиденье, закрыл дверь, и мы поехали. Сначала долго ехали без разговоров, я просто смотрел на поток машин, который с каждой минутой становился всё плотнее. Потом полюбопытствовал:

— Товарищ капитан, а вам сейчас вообще можно работать?

— В смысле? — спросил он, не поворачивая головы.

— Ну… после того, что с Петром Овчинниковым случилось.

— А, это… Отстранили, конечно. Как уже говорил, стандартная процедура.

— То есть… — сказал я. — Вы сейчас без своего удостоверения?

— Сдал вчера вечером, — подтвердил Громов.

— Понятно, — протянул я и констатировал факт: — Значит, едем неофициально.

— Считайте это частным выездом.

— Личная инициатива с привлечением гражданских лиц с нужными навыками? — улыбнулся я.

— Какое точное определение, гражданин Воронов, — усмехнулся он.

Дальше ехали тихо. Молчание не давило, но ощущалось какой-то недосказанностью. Уверен, он, как и я, понимал, что условная линия, за которой правила уже не действуют, пройдена.

Громов повернул ко мне голову на очередном светофоре:

— Слушайте, Воронов, как вы живёте с этим? Вот так, чтобы постоянно…

Как жить, когда любая вещь может обрушить на тебя лавину чужих эмоций?

«Охренительно тяжело», — подумал я, и вслух сказал:

— Привык.

— Привыкли?

— Всегда хожу в перчатках и стараюсь ничего не трогать.

— Даже дома?

— Дома попроще, — ответил я. — Я стараюсь не приносить к себе ничего чужого. Ну, за исключением книг, наверное. Если что-то нужно, всегда покупаю новое.

— Потому что новые вещи… не имеют следов?

— Новые вещи, конечно, тоже могут иметь всякие следы — их же делали, упаковывали, продавали, но это… это другое. Как шум на фоне. Да и свои вещи со временем как бы затихают, что ли. Или я к ним привыкаю — тут уж как посмотреть.

— Интересно, — протянул он.

— Вообще, многое зависит от силы эмоций, которые вложены в предмет, — решил добавить я.

— Например?

— Вот взять обручальное кольцо. Представляете, сколько всего там может накопиться?

От моего взгляда не ушло, как Громов коснулся кольца на безымянном пальце левой руки.

«Разведён», — понял я и сказал:

— В таких вещах, как говорится, есть частичка души.

— А мёртвые? — вдруг спросил Громов после недолгого молчания. — Когда вы поняли, что на них это не работает?

— На похоронах, — ответил я. — Сначала бабушка умерла… потом дед. Отец заставлял прощаться, целовать в лоб.

— Традиция.

— Раз все целуют, то и ты должен, — кивнул я. — Помню, боялся, что меня накроет воспоминаниями, а там — ничего.

— А ещё когда не срабатывает? — с неподдельным интересом спросил Громов.

— Если не считать Стрижова… На вещах после огня ничего не остаётся, он всё выжигает. Можно взять обгоревшую вещь, а в ней ничего не будет.

— Почему огонь? — в голосе Громова уже проскользнуло не просто любопытство, а что-то профессиональное, что-то служебное.

— Не знаю, — признался я. — Просто факт. Огонь всё очищает.

— Интересно-о, — снова протянул он и спросил: — Кстати, почему вы упомянули Стрижова?

— Потому что его не получилось прочитать. Я жал ему руку на том мероприятии на Английской набережной.

Громов бросил на меня удивлённый взгляд:

— Это как?

— Понятия не имею, — сказал я. — Мы пожали друг другу руки, а я не увидел никаких воспоминаний. Вообще ничего.

— И у вас даже нет никаких предположений, почему так вышло?

— Никаких… Ну, может, он тоже кто-то вроде экстрасенса. Гадать можно долго.

Громов помолчал немного, а потом произнёс:

— Вы должны были рассказать мне сразу.

— Всё равно это ничего не меняло. В тот момент я решил, что вам такие подробности ни к чему.

— Больше от меня подобные детали не утаивайте.

Я позволил себе улыбнуться:

— Как скажете, товарищ капитан.

Мы довольно долго ездили по разбитым проездам, пока не нашли нужную жёлтую панельку. Здание находилось в очень неудобном месте, ровно между глухим забором и высокой железнодорожной насыпью. Входная дверь в парадную была приоткрыта, а внутри сильно и резко пахло мочой. Мы пошли наверх по грязным ступеням, стараясь не шуметь. Я сразу увидел нужную нам десятую квартиру с прибитым пластиковым номерком на дерматине.

— Вот она, — сказал я. — Та самая.

Громов подошёл вплотную и громко постучал. Никаких звуков изнутри не последовало, поэтому он постучал ещё раз — уже гораздо настойчивее. Я начал прикидывать, что он сейчас просто выбьет этот старый замок ударом ноги, но за дверью наконец зашаркали. Замок щёлкнул, и в узкой щели появились один красный воспалённый глаз и часть щеки с седой щетиной.

— Чего надо? — просипел голос.

— Мы по поводу Петра Тимофеевича, — спокойно произнёс Громов.

— Нету его, — буркнул тот. — И денег у него нету. Можете не приходить.

— А вы кто?

— Дед Пихто! Хозяин квартиры!

— Мы из полиции, — не меняя тона, сказал Громов и, к моему изумлению, достал из кармана куртки красную «корочку».

Я замер — у него же не должно было быть удостоверения! Хозяин квартиры, дед лет семидесяти, свёл брови:

— Вот как… Теперь и менты к нам пожаловали. Не дам я вам никаких показаний. Ничего не знаю и знать не хочу!

— Нам надо осмотреть личные вещи Петра, — мягко, но настойчиво произнёс Громов и утвердительно добавил: — Он же у вас живёт.

— А с какого перепугу? — взвился дед. — Он у меня всего лишь комнатушку снимает! Теперь вламываться из-за этого будете?

Громов окинул меня лукавым взглядом и коротко бросил:

— Дай гражданину пару сотен за беспокойство.

Я сначала опешил, но через миг понял, что к чему, и полез за кошельком. Шорох купюр подействовал на старика магически.

— Пятьсот! — прокряхтел он, когда я дал ему три сотки.

Цокнув для вида, я накинул ещё две. Дед сгрёб деньги и, распахнув дверь, впустил нас.

— Только недолго! И бардак тут не наводите!

Я мысленно усмехнулся. Какой, чёрт побери, бардак? Мы были в самом его эпицентре: везде валялись бутылки, окурки и пустые пачки сигарет, по углам покоилось какое-то тряпьё вперемешку с мелким мусором. У плинтуса показались тараканы.

Дед тем временем провёл нас к одной из дверей в коридоре.

— Вот его конура… — сказал он. — Вы Петю повязали, что ли?

— Повязали, — подтвердил Громов.

— За что хоть?

— Краденным торговал.

— А-а-а… Попался балбес… — пробормотал дедок. — Тут это… Закрыто на ключ. Где-то запасной лежал, но хрен найду сейчас.

— Ключи мы у него изъяли, — произнёс Громов. — Вы тут больше не нужны.

Дед, потеряв к нам интерес, поплёлся в сторону кухни, откуда тянуло запахом картошки и водки.

Громов засунул руку под куртку и достал небольшой кожаный свёрток. Он развернул его, и я увидел узкие стальные стрежни с загнутыми концами. Отмычки.

— Так и знал, — прошептал я. — Ещё и без ордера.

— Сейчас не до этого, — так же шёпотом сказал он. — Обойдёмся без бумаг.

Громов приступил к взлому. Несколько раз что-то щёлкнуло, затем последовал лёгкий поворот — замок поддался. Я удивлённо уставился на него: он вскрыл замок меньше, чем за десять секунд!

Мы зашли внутрь. После вонючего коридора комната Петра выглядела даже странно — она была чистой. Очень тесное пространство, узкая кровать под старым пледом, стол с аккуратной стопкой книг, стул и советский шкаф. Никакой грязи. Контраст был разительным.

Громов тихонько прикрыл за нами дверь.

— Откуда удостоверение? — не выдержал я. — Вы же говорили, что сдали.

— Оно старое, — ответил он. — Я его как-то потерял, получил новое, а потом нашёл этот дома.

— И докладывать об этом не стали? — улыбнулся я.

— Зачем лишняя головная боль? — улыбнулся и он. — Да и знал, что пригодится.

— И почему это я пятьсот рублей дал, а не вы?

— А мне не положено. Я верну, как закончим.

— Пополам разделим, — сказал я. — На общее дело работаем.

— Да вы джентльмен, — хмыкнул Громов и вдруг добавил: — Приглянулась вам Мария Лебедева?

И этот туда же… Сговорились с дядей Костей, что ли?

Он посмотрел на кровать, потом перевёл взгляд на шкаф и сказал:

— Начинайте, Воронов. Ради этого мы сюда припёрлись.

Я подошёл к шкафу и открыл дверцу. Стянул перчатку, спрятал её в карман. На вешалках висели футболки, несколько рубашек, джинсы, брюки. Я протянул руку и взялся пальцами за рукав серой футболки.

Мир качнулся.

В голове начали возникать чужие образы и звуки. Я переходил от предмета к предмету, от одного видения к другому, едва успевая их переварить: карты, шум игровых автоматов, ругань кредиторов, снова карты… Пётр пишет какое-то письмо, а затем сжигает другое в пепельнице. Снова долги, боль от побоев. Я чувствовал его унижение и отчаяние.

Вот он стоит перед Виктором Стрижовым, а тот говорит ему о какой-то «работе» и бросает деньги. Вот Стрижов указывает на какую-то девушку.

Снова разговоры. Драгоценности. Поиск людей. Убийства.

Я выпустил из рук очередную вещь и отшатнулся от шкафа. Теперь чудовищная картина сложилась в голове.

— Капитан, — прохрипел я. — Вы не поверите…

— Что вы видели?

— Он игроман… — начал я с трудом. — Проиграл всё, влез в долги и попал к Стрижову. Сначала выполнял мелкие поручения, а потом втянулся в чернуху. Он помогал искать исторические вещи и… и людей. Иногда обычных, но чаще талантливых, ярких или просто творческих…

— Кого? — не понял Громов.

— Художников, всяких музыкантов, даже историков… — ответил я. — Они… Их убивали, чтобы «наполнить» сосуды.

— Чем наполнить? Какие ещё сосуды? Воронов, вы можете говорить нормально?

— Они наполняли энергией предметы, — сказал я. — В основном украшения или антиквариат… Они убивали, чтобы в этих предметах собиралась энергия самых сильных эмоций — ужаса или… или отчаяния…

— Воронов, что за ерунда?

— Знаю, звучит как бред шизофреника… Это ещё не всё. Стрижов там, похоже, не главный. Пётр его боялся, но упоминал ещё какого-то Архитектора.

— Кличка? — нахмурился Громов.

— Не знаю, — ответил я. — И ещё: Пётр пытался соскочить. Он переписывался об этом с кем-то из Подмосковья — с неким Абрамовым Олегом Ярославовичем.

Мой взгляд упал на зажигалку, лежащую на столе. Я коснулся её.

— Да, — через несколько секунд сказал я, увидев нужные воспоминания. — Они общались через обычные бумажные письма. Он потом сжигал всё вот этой зажигалкой.

— Адрес отправителя знаешь? — спросил Громов.

— Да, запомнил.

Он достал платок и начал протирать всё, до чего я дотрагивался. Протёр даже ручку шкафа — хотя её я коснулся в перчатке.

Внезапно из коридора донеслись громкие стуки, а затем грохот. Мы с Громовым переглянулись и замерли.

— Куда ломитесь, черти поганые! — донёсся голос деда. — Нету тут Петра! Сказал же!

— Отвали, старик, или захреначу! — послышался мужской голос.

Тяжёлые шаги приближались. Громов придвинулся к двери и весь собрался. Кто-то остановился напротив.

Дверь резко распахнулась, и Громов шагнул вперёд:

— Вы кто такие?

— Опа! Не понял!

Перед нами стояли двое. Один — какой-то гигант в кожанке, второй — чуток поменьше, но не менее страшный.

— Спрашиваю ещё раз, — произнёс Громов. — Вы кто такие?

— А ты откуда нарисовался? — пробасил первый.

Громов достал свою «корочку»:

— Капитан полиции.

Мужик вгляделся в удостоверение, а потом, к моему изумлению, резко достал из кармана смартфон и навёл камеру сначала на Громова, а потом и меня.

— Ты чего творишь?!

— А я ничего не нарушаю, — мерзко улыбнулся амбал. — Закон видели? Как там было? Полиция должна быть открытой. Я к другу пришёл, а вы тут шухер наводите.

Громов схватил его за руку, в которой тот держал смартфон, и, жёстко опустив вниз, процедил:

— Посторонним здесь находиться нельзя. Покиньте помещение.

Мужик не стал сопротивляться — лишь шире улыбнулся, выдернул руку и, не сказав ни слова, пошёл к выходу. Его напарник молча последовал за ним. Хлопнула входная дверь.

Мы с Громовым остались стоять на месте, тупо глядя друг на друга.

— Что это, чёрт возьми, было? — наконец выдохнул он.