Антиколонизатор

Глава 1: Великий поход

Конго встретило нас запахом гниющей зелени и железа. Мы шли по реке Касаи уже четвёртый день, и джунгли с каждым часом становились гуще, темнее, враждебнее. Пароходы «Занзибарская роза», «Лобенгула» и три новых — «Нтонга», «Мабунда» и «Князь Хьюстон» — тащились против течения, и их колёса месили коричневую воду, поднимая со дна ил, который пах тысячелетиями разложения. За кормой, на плотах, связанных из брёвен акации и лиан, плыли копейщики. Их было две тысячи. Ещё тысяча двести стрелков и три сотни артиллеристов шли по берегу, по дороге, которую мы прорубили за три месяца взрывами динамита и потом тысяч рабочих. Впереди, за поворотом реки, лежала Катанга. Я стоял на мостике «Князя Хьюстона» и смотрел в бинокль, подаренный Мендешем. Берега были пусты — ни деревень, ни лодок, ни дыма. Бельгийцы знали, что мы идём. Они угнали людей в глубь территории, сожгли запасы, отравили колодцы. Они готовились к обороне.

— Следы, — сказал Мабунда, появившийся за моей спиной бесшумно, как призрак. — Отряд конницы, человек пятьдесят. Прошли здесь вчера к вечеру. У них были винтовки и, кажется, одно лёгкое орудие.

— Пулемёт? — спросил я, не опуская бинокля.

— Не знаю. Может быть. Мои люди не видели таких машин. Но слышали, как стреляет быстро — много пуль за раз.

— Пулемёт «Максим», — сказал я. — Четыреста выстрелов в минуту. Косит траву быстрее, чем серп. Мы должны быть осторожны.

Мабунда кивнул. Он не боялся ни львов, ни людей, но пулемёты вызывали в его глазах тот холодный, тяжёлый блеск, который я научился распознавать как страх.

— Мы можем обойти, — сказал он. — Там, где река делает петлю, есть старая тропа. Ею давно не ходили, но мои разведчики прошли. Бельгийцы не ждут нас с той стороны.

— Сколько времени займёт обход?

— Два дня.

— У нас нет двух дней, — сказал я. — Через неделю Леопольд перебросит с востока ещё наёмников. Мы должны взять Катангу быстро, пока они не успели окопаться.

— Тогда мы пойдём прямо, — сказал Мабунда. — И потеряем много людей.

— Люди — это ресурс, — сказал я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — У нас есть добровольцы. Тысячи добровольцев. Они знают, на что идут.

— Знают ли? — спросил он и исчез в дымке, не дожидаясь ответа.

Я остался один. Внизу, на палубе, солдаты чистили винтовки, пересчитывали патроны, молились своим богам. Белые наёмники, которых я нанял за золото, стояли у пушек, покуривая сигары, и их лица были спокойны, почти скучающи. Они уже видели это. Джунгли, реки, дикарей с копьями. Для них это была работа. Для нас — свобода. Я не знал, кто из нас прав.

---

На рассвете пятого дня мы вышли к медным рудникам Катанги. Горные выработки простирались на мили — рыжие пятна обожжённой земли, кучи пустой породы, деревянные вышки, похожие на виселицы. За ними, на холме, стоял форт. Деревянные стены, обмазанные глиной, две башни с пулемётами, частокол. Над фортом развевался бельгийский флаг — чёрный, жёлтый, красный, цвета, которые в этом контексте казались не символами королевства, а предупреждением.

— Гарнизон, — сказал Ндлову, который поднялся на мостик. — Человек двести. Может быть, триста. У них пушки — две, может быть, три. И пулемёты. Мы не можем штурмовать в лоб.

— Не можем, — согласился я. — Но можем заставить их выйти.

— Как?

— Мы будем жечь рудники.

Это была грязная тактика. Рудники принадлежали не бельгийцам — они принадлежали конголезцам, которых согнали на работу, которые умирали под землёй от обвалов и лихорадки. Но если мы сожжём выработки, бельгийцы потеряют свой главный актив. А без актива им не за что будет держаться.

— Ты хочешь уничтожить то, зачем мы пришли, — сказал Ндлову.

— Мы пришли не за медью, — сказал я. — Мы пришли за землёй. Медь останется в земле. Бельгийцы уйдут. Мы построим новые рудники. Свои.

Он не спорил. Он спустился с мостика и начал готовить людей к атаке.

---

Атака началась в полдень. Сначала артиллерия. Десять пушек Армстронга, расположенных на плотах и на берегу, открыли огонь по форту. Ядра ложились с неумолимой точностью — стены крошились, башни рушились, земля вздыбливалась фонтанами грязи. Бельгийцы ответили из своих пушек, но их ядра падали в сотне шагов от наших позиций — у них были старые орудия, с короткими стволами, с истёртыми нарезами. Они не могли достать до нас.

— Прекратить огонь! — приказал я, когда форт превратился в груду щебня и обгоревших брёвен.

Тишина. Потом из форта донёсся слабый ответ — несколько винтовочных выстрелов, беспорядочных, испуганных.

— Первая волна, — сказал я Ндлову. — Добровольцы.

Тысяча человек, вооружённых копьями, мачете и луками, поднялись с земли и побежали к форту. Они не кричали — это было не то наступление, о котором пишут в романах. Они бежали молча, пригибаясь, перепрыгивая через воронки, падая, поднимаясь снова. Из форта ударили пулемёты. Я смотрел в бинокль и считал. Первая очередь скосила три десятка человек. Вторая — ещё двадцать. Третья — пятнадцать. Добровольцы падали как трава под косой, но остальные бежали дальше. Они знали, что умрут. Они знали, что их смерть — это цена, которую мы платим за победу. Они шли на пулемёты, потому что верили, что я, Великий Князь, не брошу их. И я не бросил.

— Вторая волна, — сказал я. — Стрелки.

Пятьсот стрелков с винтовками открыли огонь по пулемётным гнёздам. Они стреляли залпами, прикрывая наступающих. Пулемёты замолкали один за другим — то ли кончились патроны, то ли расчёты были убиты. Добровольцы ворвались в форт через проломы в стенах. Началась рукопашная. Я не видел её — только слышал крики, выстрелы, звон металла. Потом тишина. Потом над фортом поднялся флаг матабеле — тот, который я приказал сделать ещё в столице. Три копья, скрещённые над щитом. Символ нашей земли, нашей воли, нашей победы.

— Потери, — сказал Ндлову, когда я спустился с мостика.

— Триста добровольцев убитыми, сто ранеными. Стрелки потеряли двадцать человек. У бельгийцев — двести пятьдесят убитых, тридцать пленных.

— Триста, — повторил я. — Стоило ли это трёхсот жизней?

— Они знали, на что идут, — сказал Ндлову.

— Знали, — сказал я. — Но это не делает их смерть легче.

---

Пленных мы допрашивали три дня. Их было тридцать — бельгийцы, итальянцы, скандинавы, даже один русский, который служил в Иностранном легионе и завербовался к Леопольду, потому что некуда было идти. Они рассказали о гарнизонах на востоке, о планах контратаки, о том, что Леопольд отправил телеграмму с приказом: «Руки не нужны. Нужен каучук. Пусть платят жизнями».

— Вы слышали? — спросил я русского на его родном языке.

Он побледнел.

— Вы говорите по-русски? Откуда?

— Я историк, — сказал я. — Историки знают много языков. И много историй. Например, историю о том, как Леопольд II убил десять миллионов конголезцев. Вы участвовали в этом?

— Я просто стрелял, — сказал он. — Мне приказывали.

— Вы стреляли в безоружных, — сказал я. — В женщин. В детей. В стариков, у которых отрезали руки за то, что они не принесли каучук.

— Я не знал, — сказал он. — Мне сказали, что это война.

— Это была бойня, — сказал я. — И вы были палачом.

Я отпустил его. Не потому, что был милосерден — потому, что хотел, чтобы он вернулся в Европу и рассказал там правду. Или неправду. Мне было всё равно. Его совесть — не моя забота.

---

Следующие три недели мы занимали территорию. Рудники переходили к нам один за другим. Бельгийские гарнизоны бежали, не принимая боя — они слышали о разгроме форта и не хотели умирать за каучук. Местные племена встречали нас с цветами и песнями. Они приносили еду, воду, рассказывали о зверствах колонизаторов. Женщины показывали свои культи — искалеченные руки, отрубленные кисти. Дети, которые не знали отцов, потому что отцов убили. Старики, которые видели, как их деревни сжигали дотла.

— Вы освободили нас, — сказал один вождь, старый, седой, с лицом, изрезанным шрамами. — Мы будем помнить вас вечно.

— Не меня, — сказал я. — Помните себя. Вы сами освободили себя. Я только дал вам оружие.

— И вы дали нам надежду, — сказал он. — Это дороже оружия.

Я не знал, что ответить. Надежда — это опасный подарок. Она может вдохновить на подвиги, но может и убить, когда рушится. Я не хотел быть тем, кто разрушает чужие надежды.

---

К концу месяца мы заняли всю Верхнюю Катангу и вышли к реке Луалаба. На карте, которую я чертил ночами, это выглядело внушительно: сотни миль территории, десятки деревень, тысячи людей, перешедших под нашу защиту. Но я знал, что это только начало. Бельгийцы не простят потери рудников. Леопольд II поднимет наёмников со всего Конго. Начнётся контратака.

— Мы должны остановиться, — сказал Ндлову. — У нас кончаются патроны. Люди устали. Добровольцев почти не осталось.

— Мы не можем остановиться, — сказал я. — Если мы остановимся сейчас, бельгийцы перегруппируются и ударят снова. Мы должны идти дальше. До Луалаба. До Стэнли-Пуля. До океана.

— Ты хочешь взять всё Конго? — спросил он.

— Я хочу, чтобы Леопольд понял: его время прошло, — сказал я. — Африка больше не его игрушка.

— Это безумие, — сказал он.

— Война всегда безумие, — сказал я. — Но мы уже в нём.

---

В тот вечер я сидел у костра, глядя на звёзды. Они были такими же, как в саванне, но казались ближе, будто джунгли давили на небо, пригибая его к земле. Рядом со мной сидел русский наёмник, которого я отпустил. Он не ушёл. Он попросил остаться.

— Зачем? — спросил я.

— Я хочу искупить, — сказал он. — Я убивал невинных. Я видел, как отрезают руки. Я ничего не делал, потому что боялся. Теперь я не боюсь.

— Вы боитесь, — сказал я. — Вы всегда будете бояться. Вопрос не в страхе — в том, что вы делаете, несмотря на него.

— Что я должен делать?

— Сражаться, — сказал я. — Не за меня. За себя. За тех, кого вы убили. Может быть, тогда вы сможете посмотреть им в глаза на том свете.

Он кивнул и ушёл. Я остался у костра один. Вокруг спали солдаты, наёмники, добровольцы. Они пришли из разных мест, говорили на разных языках, молились разным богам. Но их объединяло одно: они верили, что я смогу привести их к победе. Я не знал, смогу ли. Я был историком, который знал прошлое, но не умел читать будущее. Я знал, что Леопольд II умрёт в своей постели, что Конго станет независимым только через семьдесят лет, что миллионы людей погибнут в этой борьбе. Я не мог изменить историю. Я мог только попытаться. Я подбросил ветку в костёр, и искры взлетели к небу, растворяясь в темноте. Где-то там, за горизонтом, в Европе, люди в сюртуках пили портвейн и решали судьбы Африки. Они не знали, что в джунглях Катанги чёрный профессор строит государство, которое бросит им вызов. Они узнают. Скоро. А пока — я смотрел на огонь и думал о завтрашнем дне. О Луалаба, о Стэнли-Пуле, о войне, которая только начиналась. И о том, что каждый шаг вперёд приближает нас не только к победе, но и к пропасти, из которой нет возврата. Но выбора не было. Мы пошли вперёд. И я пошёл с ними.

Глава 2:Жатва

Настоящее время. Берег Верхнего Конго, три месяца спустя после взятия Катанги

Река была широка здесь, как море. Серо-коричневая вода уходила к горизонту, и противоположный берег терялся в дымке тропического утра. За спиной у меня, на высоком обрыве, дымили печи, стучали молоты, кричали десятники, раздавались ритмичные залпы учебных стрельб. Двадцать тысяч человек. Армия, которую я собрал из грязи, страха и отчаяния. Армия, которая должна была удержать эту линию — последнюю естественную преграду между нашими землями и тем, что осталось от Конго Леопольда. Я стоял на краю обрыва и смотрел на запад. Там, за рекой, лежали территории, которые мы не успели взять. Бельгийцы, наконец, опомнились, подтянули резервы из Леопольдвиля и Стэнли-Пуля, установили пулемёты на всех бродах. Дальше наступать было нельзя. Не сейчас. Не с этой армией.

— Ваше княжество, — раздался голос за спиной. Мендеш, как всегда, в своём потёртом костюме, с трубкой в зубах. — Рабочие бригады закончили четвёртый форт. Земляные стены, деревянные башни, ров с водой. По вашему чертежу.

— А пушки?

— Десять орудий установлены. Ещё пять на подходе. Патронов — триста тысяч. Пороха — семьсот бочек. Этого хватит, чтобы продержаться месяц, если бельгийцы пойдут в наступление.

— Месяц — это мало, — сказал я. — Нужно больше.

— Нужно золото, — усмехнулся Мендеш. — А золото у нас кончается. Шахты Катанги дают всего двадцать слитков в месяц — люди устали, рабочие болеют, динамит на исходе. Если мы не найдём новые источники…

— Я знаю, — перебил я. — Но сначала мы должны закрепиться здесь. Река — это граница. За ней — бельгийцы. Перед нами — наша земля. Если мы удержим эту линию, Леопольд будет вынужден договариваться.

— Леопольд не договаривается, — сказал Мендеш. — Он убивает.

— Тогда мы будем убивать его наёмников, — сказал я. — До тех пор, пока они не поймут, что Конго им не удержать.

Я повернулся и пошёл вдоль обрыва, туда, где строились новые казармы. Двадцать тысяч солдат. Из них только пять тысяч были моими старыми воинами — теми, кто прошёл со мной Катангу и Луалаба. Остальные пятнадцать тысяч — новобранцы. Крестьяне, рыбаки, охотники, ремесленники, которых мы набрали в густонаселённых районах вдоль реки. Полудобровольно — мягко говоря. Им не давали выбора: или ты идёшь в армию, или ты идёшь в шахты. Или ты помогаешь нам освободить твою землю, или ты умираешь на ней как раб. Большинство выбрало армию. Они были плохо обучены. Они не умели стрелять, не умели ходить в строю, не умели отличать взвод от роты. Но они были молоды, голодны и злы. Злы на бельгийцев, которые отрезали руки их отцам. Злы на Леопольда, который сжёг их деревни. Злы на меня — за то, что я забрал их из домов и заставляю учиться убивать. Я не мог позволить себе жалеть их. Ведь не для того, чтобы жалеть я набрал двадцать тысяч крестьян из Конго.

---

Месяц назад. Штурм форта Ньянгве. Я помнил этот день так, будто он случился вчера. Хотя прошло уже тридцать дней, и между мной и тем днём пролегли тысячи мёртвых. Форт Ньянгве был самым сильным укреплением бельгийцев на восточном берегу Луалаба. Каменные стены, две башни с пулемётами «Максим», ров с водой, частокол из заострённых брёвен. Гарнизон — шестьсот наёмников, три полевых орудия, два пулемёта. Комендант — фламандец по фамилии Вермейлен, который служил в Конго десять лет и лично отрезал руки тысячам конголезцев.

— Нам нужно взять этот форт, — сказал я Ндлову на военном совете. — Если мы его не возьмём, бельгийцы перережут наши коммуникации. Мы потеряем Катангу.

— Сколько людей? — спросил он.

— У нас есть три тысячи добровольцев из новых районов. Они не обучены, но они хотят воевать. И у нас есть тысяча ветеранов — тех, кто был с нами в Катанге.

— Ты хочешь послать новичков на пулемёты.

— Я хочу, чтобы они получили опыт, — сказал я. — Те, кто выживет, станут солдатами.

---

Атака началась на рассвете. Первая волна — тысяча новобранцев с копьями и мачете. Они бежали к форту, не пригибаясь, не стреляя — у них не было винтовок. Они должны были просто добраться до стен, просто заставить бельгийцев стрелять, просто умереть, но показать нам, где находятся огневые точки. Я смотрел в бинокль из своего укрытия в полумиле от форта. Бельгийцы открыли огонь, когда новобранцы были ещё в трёхстах шагах. Пулемёты застрочили с башен, и трассы пуль, невидимые в тумане, превращали бегущих людей в кровавые тени. Они падали как подкошенные. Десятками. Сотнями. Я считал. Триста шагов — двести пятьдесят — двести. Каждый шаг стоил десятка жизней. Но новобранцы бежали. Не останавливаясь, не оглядываясь, перепрыгивая через тела товарищей. Они кричали — не от страха, от ярости. Они ненавидели бельгийцев больше, чем боялись смерти. Первая волна дошла до рва. Сто человек из тысячи. Они спрыгнули в воду, попытались переплыть, но пулемёты косили их и там. Кто-то сумел зацепиться за частокол, перелезть через него. Я видел, как несколько десятков фигур ворвались во внешний двор форта. И тут же погибли — от пуль, от штыков, от взрывов ручных гранат.

— Вторая волна, — сказал я в рожок.

Тысяча новобранцев поднялась с земли и побежала. Теперь бельгийцы стреляли быстрее, но уже не так метко — их пулемёты перегревались, патроны кончались. Я видел, как одно из орудий замолкло, потом второе. Новобранцы приближались к стенам, неся с собой лестницы, которые мы сколотили из брёвен. Третья волна — тысяча ветеранов. Они шли не бегом, а перебежками, прикрывая друг друга, стреляя на ходу. Их винтовки били по амбразурам, по башням, по головам наёмников, которые высовывались из-за парапета. Я видел, как упал один пулемётчик, потом другой. Пулемёт замолк. Но форт не сдавался. Бельгийцы дрались отчаянно. Они знали, что если мы возьмём Ньянгве, их оборона рухнет. Они знали, что пленных не будет — ни с той, ни с другой стороны. Я поднялся из укрытия.

— Четвёртая волна, — сказал я. — Гвардия. Идём со мной.

Ндлову схватил меня за руку.

— Ты не должен идти. Ты князь. Если ты погибнешь, всё рухнет.

— Если я не пойду, мы не возьмём форт, — сказал я. — А если мы не возьмём форт, всё рухнет в любом случае.

Я отцепил его руку и побежал. За мной — двести гвардейцев, моих телохранителей, лучших из лучших. Мы бежали через поле, усеянное телами. Трава была мокрой от крови. Воздух — жёлтым от порохового дыма. Пули свистели над головой, но я не чувствовал страха. Только холодную, тягучую решимость. Мы ворвались в форт через пролом в стене, который пробили наши пушки. Внутри кипела рукопашная. Ветераны рубились с наёмниками в узких проходах, у лестниц, у ворот. Крики, стоны, звон металла. Я выхватил револьвер — тот самый, который купил у португальцев — и выстрелил в бельгийского офицера, который замахнулся на меня саблей. Он упал, не дойдя двух шагов.

— Комендант сдаётся! — закричал кто-то по-французски. — Прекратите стрельбу!

Я поднял руку. Мои гвардейцы замерли. Наёмники опустили оружие. Из дыма вышел фламандец Вермейлен — высокий, худой, с лицом, залитым кровью. В одной руке он держал окровавленную саблю, в другой — белый платок.

— Вы победили, — сказал он на ломаном английском. — Я сдаю форт. Пощадите моих людей.

Я смотрел на него долго. Вспоминал отрубленные руки, которые показывали мне женщины в освобождённых деревнях. Детей без отцов. Стариков, у которых не было пальцев, чтобы держать ложку.

— Ваших людей я отпущу, — сказал я. — Они не выбирали. Вы выбирали.

— Я выполнял приказы, — сказал он.

— Вы убивали безоружных, — сказал я. — Вы отрезали руки детям. Вы насиловали женщин. Приказы тут ни при чём.

Я выстрелил. Один раз. Вермейлен упал на колени, потом ничком. Сабля выпала из его руки, и звон металла о камень показался мне последним звуком этого дня.

— Похороните его, — сказал я. — И всех, кто погиб. Своих и чужих. Мёртвые не враги. Мёртвые — просто мёртвые.

---

Потери. После штурма Ньянгве я велел подсчитать убитых. Три тысячи новобранцев. Двести ветеранов. Двадцать гвардейцев. Почти тысяча раненых — из них половина не выживет. И это был только один форт. За месяц мы взяли ещё четыре. Ньянгве, Киквит, Боманго, Лубумбаши, Бена-Дибеле. Каждый штурм стоил нам сотен, тысяч жизней. Новобранцы шли на пулемёты, как скот на бойню. Они умирали, не дойдя до стен. Они умирали во рвах, на лестницах, в проломах. Они умирали с криками «Матабеле!» и «Свобода!». Они умирали так, как умирают люди, у которых нет ничего, кроме надежды на лучшую жизнь. Я смотрел на их тела и не плакал. Я не мог позволить себе плакать. Я был князем. Я был полководцем. Я был тем, кто послал их на смерть. Но ночью, в своей палатке, я закрывал глаза и видел их лица. Мальчишки. Старики. Женщины, которые взяли копья, чтобы отомстить за своих мужей. Они смотрели на меня без укора, без мольбы. Они просто смотрели. И я понимал, что это моя ноша. Ноша власти. Ноша ответственности. Ноша, которую я не просил, но которую нёс, потому что никто другой не мог.

---

Настоящее время. Берег Верхнего Конго

— Ваше княжество, — раздался голос Сипы, моего молодого командира гвардии. — Пора на смотр.

Я кивнул и пошёл к плацу. Плац был вырублен в джунглях — ровное поле, утрамбованное тысячами ног, окружённое палатками и шалашами. Здесь, на берегу реки, мы построили лагерь, который мог вместить двадцать тысяч человек. Казармы, кухни, лазареты, склады, кузницы. Всё по плану, всё как я учил Табу. На плацу стояли новобранцы. Пятнадцать тысяч человек — из них три тысячи женщин, которые тоже захотели воевать. Они были одеты в синюю форму — ту самую, которую мы сшили из тканей, купленных у португальцев. У большинства не было винтовок — только копья, мачете, луки. Но они стояли ровно, смотрели на меня с надеждой и страхом.

— Сегодня, — сказал я, и голос мой разносился над рядами, — мы начинаем новую главу вашей жизни. Вы пришли сюда не по своей воле. Вы пришли сюда, потому что у вас не было выбора. Я не буду лгать вам — большинство из вас умрёт. Не сегодня, не завтра, но умрёт. От пули, от лихорадки, от старости в чужой земле. Но те, кто выживет, станут солдатами. Настоящими солдатами. Такими, которые защитят свою землю, своих детей, свою свободу.

Они молчали. Я видел в их глазах непонимание, но видел и что-то другое. Стыд? Нет, не стыд. Решимость. Они уже прошли через штурмы. Они уже видели смерть. Они знали, что я не обещаю им лёгкой жизни.

— Вы будете учиться стрелять, — продолжал я. — Вы будете учиться ходить в строю. Вы будете учиться рыть окопы, строить укрепления, ставить засады. Вы будете учиться умирать, но забирать с собой врага. Через месяц вы станете армией. Через два — сможете защитить эту реку. Через три — пойдёте на запад и освободите остальных.

Я замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как вода плещет о берег.

— А пока — маршируйте, — сказал я. — Десятники, за работу.

Они начали двигаться. Нестройно, сбиваясь, путая ряды. Но они двигались. И я знал, что через месяц они будут ходить так же чётко, как мои ветераны.

---

Строительство фортов на природной границе того, где мы пока могли закрепиться шло параллельно с обучением. Табу и его плотники работали день и ночь. Земляные валы, деревянные башни, рвы с водой, частоколы. В каждом форте — гарнизон из пятисот человек, иногда по три пушки, два пулемёта (трофейные), склад патронов и провизии на месяц. Форты стояли на всех бродах, на всех возвышенностях, на всех стратегических точках вдоль реки. Между фортами — дороги, по которым можно было быстро перебрасывать подкрепления.

— Это линия, — сказал я Табу, когда мы обходили пятый форт. — Линия, которую бельгийцы не смогут прорвать.

— А если они обойдут? — спросил он. — Если переправятся выше или ниже?

— Не обойдут, — сказал я. — У них нет дорог. Джунгли непроходимы. Им придётся идти через нас. А через нас они не пройдут.

— Вы уверены?

— Я уверен, — сказал я. — Потому что если не уверен я, никто не будет уверен.

---

Ндлову учил строю. Шаг, поворот, смыкание щитов. Копейщики должны были держать строй даже под пулями. Это было трудно — они падали, когда рядом взрывались снаряды, когда пули свистели над головой. Но они учились.

— Они будут хорошими солдатами, — сказал Ндлову.

— Они будут мёртвыми солдатами, — сказал я. — Вопрос только в том, сколько врагов они заберут с собой.

— Ты циничен, Хьюстон.

— Я реалист, — сказал я. — Война не прощает иллюзий.

---

К концу третьего месяца на берегу Верхнего Конго стояла армия. Двадцать тысяч человек. Пять тысяч ветеранов, прошедших Катангу и Луалаба. Пятнадцать тысяч новобранцев, которые за три месяца превратились из крестьян в солдат. Десять фортов, связанных дорогами. Пятьдесят пушек, пусть и плохих на позициях. Пять пулемётов — трофейных, но исправных. Миллион патронов. Тысяча бочек пороха. Мы были готовы к обороне. Мы были готовы к контратаке. Мы были готовы к войне, которая могла длиться годами. Я стоял на башне главного форта и смотрел на запад. Там, за рекой, лежали территории, которые мы не успели взять. Бельгийцы уже перегруппировались, подтянули свежие силы. Леопольд II, узнав о падении Катанги, пришёл в ярость. Он требовал от своих наёмников вернуть рудники любой ценой.

— Они придут, — сказал Мендеш, стоявший рядом.

— Пусть приходят, — сказал я. — У нас есть река. У нас есть форты. У нас есть люди, которые не боятся умирать.

— А вы? Вы боитесь?

— Я боюсь не успеть, — сказал я. — Боюсь, что Леопольд поймёт, что мы сильнее, и позовёт на помощь другие империи. Боюсь, что Родс ударит с юга, пока мы заняты здесь. Боюсь, что мои люди устанут ждать победы.

— Но вы всё равно идёте вперёд.

— Я иду вперёд, потому что назад дороги нет, — сказал я. — Мы отрезали себе путь к отступлению, когда провозгласили независимость. Теперь мы можем только побеждать или умирать.

Мендеш молчал. Он закурил свою трубку и смотрел на реку, на форты, на армию, которая готовилась к битве.

— Вы построили империю, ваше княжество, — сказал он наконец. — За три года. Из ничего. Это больше, чем сделал любой африканец за сто лет.

— Я не строил империю, — сказал я. — Я строил дом. Большой дом, в котором могут жить многие. Но дом нужно защищать.

— И вы будете его защищать.

— Буду, — сказал я. — Пока есть силы.

Я спустился с башни. Внизу, у ворот форта, стояли мои гвардейцы. Двести человек, которые прошли со мной все битвы. Они смотрели на меня с уважением и любовью. Я не знал, заслужил ли я это. Но я знал, что не подведу их.

— Завтра, — сказал я. — Завтра начнём следующий этап. Разведка, укрепление, обучение. А пока — отдыхайте. Война не ждёт, но и солдаты не железные.

Я пошёл в свою палатку. На столе лежала карта — развёрнутая, испещрённая пометками. Река Конго. За ней — земли, которые ещё предстояло освободить. Впереди — новая война. Но это уже история другой главы. А пока — я смотрел на карту, вспоминал мёртвых и считал живых. Двадцать тысяч. Достаточно, чтобы защитить реку. Достаточно, чтобы начать новое наступление. Достаточно, чтобы изменить историю. Я не знал, что будет завтра. Но я знал, что сделаю всё, чтобы мои люди выжили. Даже если для этого придётся послать на смерть ещё тысячи. Война есть война. А я — её солдат.

Вопрос лишь в том куда мы пойдём дальше. Север? Занят. На западе мы уперлись в границы того чего пока не могли взять. Там крупная и обученная армия Леопольда. Может быть юг? Но там португальцы.....

Глава 3: Тени империй

Кейптаун, резиденция губернатора Капской колонии. Тот же месяц, когда Хьюстон Оливер штурмовал форт Ньянгве.

Сесил Родс прибыл в Кейптаун на пароходе «Скотт» утром, когда город ещё спал. Он не любил море — астма душила его в каюте, и он провёл все три недели пути, лёжа на койке, вдыхая пары камфоры и проклиная южноатлантические штормы. Но он приехал. Не потому, что хотел — потому, что должен был. Чёрный профессор, как он называл про себя Хьюстона Оливера, зашёл слишком далеко. Конго падало. Бельгийские наёмники бежали с полей сражений, оставляя рудники, города, реки. Леопольд II метал громы и молнии из своего дворца в Брюсселе, но его армия не могла остановить наступление. И теперь этот выскочка, этот чёрный князь, этот бывший профессор из Америки, угрожал не только интересам бельгийской короны — он угрожал всей колониальной системе. Родс вышел на причал, опираясь на трость. Кейптаун встречал его солнцем и ветром — сухим, колючим, пахнущим пылью и океаном. Вдали, на Столовой горе, лежало облако — «скатерть», как называли его местные. Примета, говорили, к перемене погоды. Родс усмехнулся. Перемена погоды — это мягко сказано.

— Мистер Родс, — раздался голос за спиной. Джеймсон, его правая рука, стоял на причале, держа портфель с документами. — Губернатор ждёт вас. И пришла телеграмма из Лондона. От Чемберлена.

— Покажете по дороге, — бросил Родс и зашагал к экипажу.

---

Капская колония была британской, но британской с оговорками. Местные власти — чиновники, судьи, полицейские — слушались Лондона, но смотрели на юг, где буры копили силы, и на север, где чёрные князья строили государства, которых не было на картах. Губернатор сэр Генри Браун был человеком старым, осторожным, из тех, кто верил, что лучше не лезть, чем лезть и обжечься.

— Мистер Родс, — сказал он, когда Родс вошёл в его кабинет. — Рад видеть вас в добром здравии. Садитесь. Чай? Кофе?

— Виски, — сказал Родс. — Если не жалко. Утро тяжёлое.

Браун налил ему виски из хрустального графина. Родс выпил залпом, не почувствовав вкуса.

— Вы читали письмо Чемберлена? — спросил он, ставя пустой стакан на стол.

— Читал, — сказал Браун. — И телеграмму тоже. Министр колоний просит нас «оказывать содействие» вашей экспансии на север. Что это значит на практике?

— Это значит, что вы не будете мне мешать, — сказал Родс. — И что в случае необходимости вы поддержите меня силой.

— Какой силой? У нас три полка в колонии. Тысяча пятьсот человек. Этого хватит, чтобы охранять границы, но не хватит, чтобы воевать с государством матабеле.

— Не надо воевать с ними, — сказал Родс. — Надо показать, что мы готовы воевать. Этот чёрный князь — не дурак. Он поймёт, что война с Британией — это смерть. Он отступит.

— А если не отступит?

— Тогда вы пошлёте три полка, — сказал Родс. — А я пошлю двадцать отрядов наёмников. Вместе мы сотрём его государство в порошок.

Браун покачал головой.

— Вы авантюрист, Родс. Чемберлен дал вам карт-бланш, но если вы втянете Британию в войну с этим… как его… Оливером, вас никто не прикроет.

— Меня прикроет золото, — сказал Родс. — В землях матабеле есть золото. Я чувствую. И я не успокоюсь, пока не возьму его.

Он поднялся, взял со стола карту, развернул её. Земли матабеле были отмечены жёлтым — ещё не британским, но уже не свободным.

— Я отправляю Джеймсона на границу, — сказал Родс. — С двадцатью отрядами наёмников. Они будут ждать. Если чёрный князь не одумается — они ударят.

— А вы?

— Я поеду в Лондон, — сказал Родс. — Поговорю с Чемберленом лично. И с остальными. Нужно, чтобы они поняли: Африка — это не игрушка. Это наш хлеб. Наша кровь. Наше будущее.

Браун не ответил. Он смотрел на карту, на жёлтое пятно, и думал о том, сколько солдат умрёт, если этот безумный авантюрист начнёт свою игру.

---

Лондон, Уайтхолл. Кабинет министра по делам колоний. Две недели спустя.

Джозеф Чемберлен сидел за дубовым столом, уставленным папками с донесениями, и смотрел на карту Африки, которая висела на стене. Красного было много, но появлялись новые пятна — жёлтые, зелёные, синие. Немцы лезли с востока, португальцы закреплялись на западе, бельгийцы, как оказалось, были не просто филантропами, а убийцами, которых следовало бы приструнить. И этот чёрный князь — Хьюстон Оливер — который строил государство в самом сердце континента.

— Лорд Солсбери, — сказал Чемберлен, глядя на премьер-министра, который сидел в кресле у камина, листая «Таймс». — Вы читали доклад о поставках оружия?

— Читал, — лениво ответил Солсбери. — Португальцы продают ему винтовки через Мозамбик. Немцы — патроны через Дар-эс-Салам. А русские, оказывается, используют эфиопов как посредников. Забавно, не правда ли?

— Не забавно, — сказал Чемберлен. — Это угроза. Если этот Оливер получит современное оружие, он станет серьёзной силой.

— Серьёзной? — Солсбери отложил газету. — У него двадцать тысяч солдат, половина из которых — крестьяне с копьями. У нас — сотни тысяч. Он не угроза. Он раздражитель.

— Родс думает иначе, — сказал Чемберлен. — Он просит поддержки.

— Родс — авантюрист, — отрезал Солсбери. — Он мечтает о железной дороге от Каира до Кейптауна, о красной Африке, о том, чтобы все дикари плясали под британскую дудку. Это хорошо для газет, но плохо для бюджета. Мы не можем позволить себе ещё одну войну.

— А если этот Оливер начнёт экспансию на юг? Если он вторгнется в наши владения?

— Не начнёт, — сказал Солсбери. — У него нет ресурсов. Он воюет с Леопольдом, и это отлично. Пусть бельгиец теряет деньги и солдат. Пусть этот чёрный князь ослабляет его. А мы посмотрим, кто кого.

— А Родс? Что нам делать с Родсом?

— Пусть делает, что хочет, — сказал Солсбери. — Если он победит — мы скажем, что поддерживали его. Если проиграет — скажем, что он действовал на свой страх и риск. Дипломатия, Чемберлен. Вы должны научиться играть в эту игру.

Чемберлен вздохнул. Он не любил Солсбери — слишком стар, слишком циничен, слишком медлителен. Но он был премьер-министром, и его слово было законом.

— Есть ещё одна проблема, — сказал Чемберлен. — Итальянцы. Они готовят экспансию в Эфиопию. Менелик II — это не дикарь с копьём. У него есть армия, пушки, дипломаты. Если итальянцы ввяжутся в войну с ним, они могут проиграть.

— Пусть проигрывают, — усмехнулся Солсбери. — Нам же лучше. Италия — союзник, но ненадёжный. Если они ослабнут, мы сможем укрепиться в Средиземноморье.

— А если они победят? Если они возьмут Эфиопию?

— Не возьмут, — сказал Солсбери. — Эфиопия — это горы, пустыни, дикари, которые умеют воевать. Итальянцы не готовы к такой войне. Они думают, что это прогулка. Это будет катастрофа. И мы будем смотреть на неё со стороны.

Чемберлен промолчал. Он знал, что Солсбери прав. Но он также знал, что этот чёрный князь — Хьюстон Оливер — не просто раздражитель. Он был симптомом. Симптомом того, что Африка просыпается. Что африканцы больше не хотят быть рабами. Что новая эра — эра сопротивления — начинается прямо сейчас, на его часах.

— Я напишу Родсу, — сказал Чемберлен. — Скажу, что мы не будем мешать. Но и не будем помогать. Пусть действует сам.

— Разумно, — сказал Солсбери. — А теперь, если вы не против, я поеду в клуб. У меня ленч с лордом Кнэтсфордом. Будем обсуждать ирландский вопрос.

Он поднялся, взял трость и вышел. Чемберлен остался один.

Он подошёл к карте, провёл пальцем по Африке. Красное, красное, красное. И жёлтое — земля матабеле. Зелёное — Конго. Синее — Эфиопия. Карта менялась. И он, министр колоний Британской империи, не мог этого остановить.

— Будет война, — сказал он тихо. — Большая война. Не здесь — в Африке. И мы не знаем, кто выйдет из неё победителем.

---

Кейптаун, тот же день. Особняк Родса.

Сесил Родс сидел в своём кабинете, окружённый картами, книгами, статуэтками африканских животных. Он только что получил телеграмму от Чемберлена: «Действуйте по своему усмотрению. Официальной поддержки не будет. Неофициально — три полка в вашем распоряжении в случае крайней необходимости».

— Неофициально, — прошептал он. — Трусы. Боятся испачкать руки.

Джеймсон стоял у окна, попивая портвейн.

— Что будем делать, Сесил?

— То, что планировали, — сказал Родс. — Джеймсон, вы поедете на границу матабеленда. Двадцать отрядов наёмников. Я даю вам карт-бланш. Делайте всё, что нужно, чтобы этот чёрный профессор понял: его государство — песок. Империя — скала. Скала не уступает песку.

— А если он ударит первым?

— Не ударит, — сказал Родс. — У него нет ресурсов для войны на два фронта. Он воюет с Леопольдом. Он не захочет воевать с нами.

— А если я ошибаюсь?

— Тогда вы умрёте, — сказал Родс. — Но Британия выиграет. Это главное.

Джеймсон усмехнулся.

— Вы циник, Сесил.

— Я реалист, — сказал Родс. — Африка не прощает сантиментов. Вы это знаете.

Он поднялся, подошёл к карте. Земли матабеле — жёлтые, ещё не красные — лежали перед ним, как кусок мяса, который нужно отрезать.

— Идите, — сказал он. — И помните: никакой пощады. Никаких переговоров. Никакой жалости. Это война. Война за будущее нашей расы.

Джеймсон кивнул и вышел. Родс остался один. Он смотрел на карту, и в его воспалённых глазах горел огонь — тот самый, который двигал империи. Огонь жадности, огонь веры, огонь безумия.

— Я построю империю, — сказал он. — Даже если для этого придётся сжечь всю Африку.

---

Лондон, несколько дней спустя. Итальянское посольство.

Граф Антонио ди Сан-Джулиано, посол Италии в Лондоне, читал депешу из Рима. Премьер-министр Франческо Криспи требовал ускорить подготовку к экспансии в Эфиопию. Менелик II, император негус, был, по словам Криспи, «ненадёжным партнёром», который заигрывал с французами и русскими. Нужно было ударить первым.

— Ваше превосходительство, — сказал секретарь посольства, молодой человек с усиками. — Из Аддис-Абебы пришло донесение. Там сейчас находится какой-то чёрный князь из Конго. Он встречался с Менеликом.

— Чёрный князь? — переспросил Сан-Джулиано. — Тот самый, который воюет с бельгийцами?

— Да, ваше превосходительство. Хьюстон Оливер. Он предлагал Менелику союз против европейцев.

— Это меняет дело, — сказал Сан-Джулиано. — Если этот Оливер объединится с эфиопами, мы получим войну на два фронта. Нужно предупредить Рим.

Он сел за стол и начал писать. Письмо было длинным, тревожным, полным предчувствий. Он не знал, что этот чёрный князь изменит историю. Что его экспедиция в Эфиопию обернётся катастрофой для Италии. Что битва при Адуа станет позором, который не сотрут десятилетия. Но он чувствовал. Он чувствовал, что Африка уходит из-под ног европейцев. Что африканцы больше не хотят быть колонией. Что новая эра — эра сопротивления — уже наступила. Он дописал письмо, запечатал конверт сургучом и отдал секретарю.

— Отправьте с курьером, — сказал он. — И молитесь, чтобы мы успели.

---

Кейптаун, особняк Родса. Ночь.

Родс не спал. Он сидел в своём кабинете, пил виски и смотрел на звёзды. Вдали, где-то на севере, его наёмники готовились к броску. Там, ещё дальше, чёрный князь строил форты на реке. Там, за океаном, в Лондоне, чиновники спорили о том, как им быть. Он знал, что прав. Он знал, что Британия должна править Африкой. Не потому, что британцы лучше — потому, что если не они, то немцы, или французы, или эти чёрные князья, которые не знают, как управлять государством. Он нёс свет. Свет цивилизации, прогресса, порядка. И этот свет стоил крови.

Глава 4: Эфиопский узел

Рим, дворец Киджи. Заседание итальянского кабинета министров. Осень 1894 года.

Дождь барабанил по высоким окнам, за которыми угасал римский вечер. В зале заседаний, отделанном тяжёлым деревом и позолотой, пахло кожей кресел и табаком — смесью запахов, которая сопровождала принятие решений, стоивших тысячи жизней. Франческо Криспи сидел во главе стола. Ему было семьдесят пять, но выглядел он на шестьдесят — подтянутый, с орлиным профилем и горящими глазами, которые не знали усталости. Премьер-министр Италии правил страной уже почти десять лет — с перерывами, но с неизменной целью: сделать Италию великой державой, которую уважают, которой боятся, которая имеет право голоса в переделе мира. Африка была его навязчивой идеей.

— Господа, — сказал он, оглядывая присутствующих. Министр иностранных дел, министр обороны, начальник генерального штаба, несколько сенаторов, приближённых к королю. — Мы стоим на пороге решающей кампании. Менелик II играет с нами в кошки-мышки. Он принял наше оружие, наши деньги, наших советников. А теперь он отказывается признавать протекторат. Он ссылается на какую-то разночтённую статью в Уччальском договоре. Он смеётся над нами.

— Ваше превосходительство, — сказал министр обороны, коренастый генерал с седыми усами, — наши силы в Эритрее насчитывают около двадцати тысяч человек. Генерал Баратьери докладывает, что для полномасштабного вторжения потребуется подкрепление — ещё как минимум десять тысяч.

— Десять тысяч? — Криспи усмехнулся. — У Менелика сто тысяч. Сто тысяч дикарей с копьями и старыми винтовками. Вы боитесь?

— Я боюсь за наших солдат, — сказал генерал. — Не за себя.

— Солдаты — это расходный материал, — отрезал Криспи. — Империя строится на костях. Чем больше костей, тем прочнее фундамент.

В комнате повисла тишина. Никто не решался возражать.

— Есть ещё одна новость, — сказал министр иностранных дел, молодой маркиз с безупречными манерами. — Из Аддис-Абебы сообщают, что туда прибыл некий чёрный князь. Хьюстон Оливер. Тот самый, который воюет с бельгийцами в Конго.

Криспи нахмурился.

— Этот американский негр? Что ему нужно в Эфиопии?

— Встречался с Менеликом. О чём говорили — неизвестно. Но после его визита эфиопы активизировали закупки оружия. Через французские и русские каналы.

— Русские, — Криспи произнёс это слово так, будто речь шла о чуме. — Вечно лезут, куда не просят. Что им нужно в Африке?

— Религия, — пожал плечами министр иностранных дел. — Эфиопы — христиане, как и они. Плюс геополитика. Россия ищет союзников против нас, британцев, османов. Эфиопия — это рычаг давления на Суэцкий канал.

— Мы должны ударить первыми, — сказал Криспи. — Не дать этому Оливеру и Менелику объединиться. Если два чёрных государства вступят в союз — мы получим войну на два фронта. Этого мы не можем себе позволить.

— Ваше превосходительство, — сказал начальник генштаба, — позвольте напомнить: у нас нет ресурсов для войны на два фронта. Мы только что потратили миллионы на колонизацию Эритреи и Сомали.

— Значит, мы должны закончить эту войну быстро, — сказал Криспи. — Один удар. Молниеносный. Сокрушительный. Баратьери должен войти в Тигре, разбить авангарды Менелика, занять Адуа. А оттуда — прямой путь на Аддис-Абебу.

— А если не получится? — тихо спросил кто-то из сенаторов.

Криспи посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Получится, — сказал он. — Не может не получиться. Мы — европейская нация. У нас — лучшие винтовки, лучшие пушки, лучшие пулемёты. У них — копья и горы. Горы не остановят прогресс.

Он встал, давая понять, что совещание окончено.

— Готовьте войска, — сказал он. — Весной мы выступаем. И пусть этот чёрный князь знает: Африка — наша. Его государство — песок. Мы — скала.

---

Дорога в Аддис-Абебу, три месяца ранее.

Караван растянулся на милю. Три сотни верблюдов, нагруженных товаром — тканями, медными пластинами, несколькими ящиками с золотом, которое я взял для подарков. Вокруг верблюдов — охранники: два десятка моих гвардейцев, одетых в местную одежду, чтобы не привлекать внимания. И я — в центре, на коне, которого мне одолжил один из купцов в Джибути. Путь из Джибути в Аддис-Абебу занимал две недели. Дорога шла через пустыню, потом через горы — всё выше, всё холоднее. Эфиопия была не похожа на Африку, которую я знал. Здесь не было саванны и джунглей. Здесь были скалы, ущелья, реки, которые неслись с гор с такой силой, что камни гремели, как пушечные ядра. Купцы, с которыми я путешествовал, были арабами из Сомали — старыми, бывалыми людьми, которые торговали с эфиопами десятилетиями. Они знали все тропы, все перевалы, всех вождей на пути.

— Господин, — сказал старший из них, Абдалла, подъезжая ко мне. — Вы слышали о Дарфуре?

— Султанат на западе, — сказал я. — Между Конго и Египтом.

— Да, — кивнул он. — Там сейчас беда. Англичане забирают Судан. Они не тронут Дарфур — пока. Но они придут. Как пришли к вам.

— А вы откуда знаете про меня? — спросил я.

— В Джибути все знают, — усмехнулся Абдалла. — Чёрный князь, который воюет с бельгийцами. Говорят, вы отрезаете руки тем, кто отрезал руки конголезцам. Это хорошо. Справедливость должна быть жестокой.

— Я не отрезаю руки, — сказал я. — Я стреляю в голову.

— Ещё лучше, — сказал он. — Голова не вырастает заново.

Он замолчал, потом продолжил:

— В Дарфуре сейчас правит султан Али Динар. Он из древнего рода. Его деды правили этими землями, когда европейцев ещё не было. Он ненавидит англичан. И он ищет союзников.

— Передайте ему, — сказал я, — что я готов говорить. Когда война с бельгийцами закончится.

— Война никогда не заканчивается, — сказал Абдалла. — Она только затихает. Как огонь в сухой траве. Пока ветер не подует.

Он отъехал, оставив меня одного.

Я думал о Дарфуре. Султанат, который не подчинялся никому. Тысячи воинов, которые умели воевать в пустыне. Торговые пути, которые вели в Египет, Судан, Конго. Если Дарфур присоединится к нашему союзу — мы сможем контролировать всю восточную Африку. Но сначала нужно было решить вопрос с Эфиопией.

---

Аддис-Абеба, неделю спустя.

Город императора Менелика II был построен на вершине горы, на высоте почти двух с половиной тысяч метров. Здесь было холодно — по-настоящему холодно, как в русскую зиму, которую я никогда не видел, но о которой слышал от деда. Ветер свистел в ущельях, и облака проплывали прямо над крышами домов, цепляясь за шпили церквей. Дворец Менелика был не похож на африканские хижины. Это была крепость из чёрного камня, с башнями, с бойницами, с железными воротами, на которых были выбиты львы — символ императорской власти. Вокруг дворца — казармы, где тренировалась новая регулярная армия, которую Менелик создавал по европейскому образцу. Меня встретили во дворце не сразу. Два дня я ждал аудиенции, живя в доме, который мне предоставили купцы. Вокруг ходили слухи, что император советуется с военачальниками, что русские советники прибыли из Санкт-Петербурга, что итальянцы требуют ответа на ультиматум. Аддис-Абеба гудела, как улей, и я чувствовал, что здесь, на этой горе, решается судьба не только Эфиопии, но и всей Африки. На третий день меня пригласили. Зал аудиенций был огромным — сводчатый потолок, колонны, выкрашенные в золотой и зелёный цвета. В конце зала, на возвышении, стоял трон — массивный, из чёрного дерева, с инкрустацией из слоновой кости. На троне сидел Менелик II. Он был невысок, но широк в плечах, с лицом, которое не выражало ничего, кроме усталой мудрости. Борода с проседью, глаза глубокие, внимательные. Он смотрел на меня так, будто пытался прочитать мои мысли, а я — его.

— Великий князь Хьюстон Оливер, — сказал он на английском, который был ломанным, но понятным. — Мне много говорили о вас. Вы воюете с бельгийцами. Вы отбираете у них Конго. Это хорошо. Бельгийцы — такие же звери, как итальянцы.

— Ваше величество, — я поклонился, как требовал местный этикет. — Я приехал, чтобы предложить союз.

— Союз? — он усмехнулся. — Чёрные люди против белых людей. Это звучит красиво. Но что вы дадите мне, князь? У вас армия в двадцать тысяч человек. У меня — сто тысяч. У вас — пятьдесят пушек. У меня — сотни. Зачем мне союз с вами?

— Потому что вы воюете с Италией, — сказал я. — А я воюю с Бельгией. У нас один враг — колониализм. Если мы будем поодиночке, нас раздавят по очереди. Если мы объединимся — у нас будет шанс.

— Шанс? — Менелик покачал головой. — Я не верю в шансы. Я верю в винтовки и пушки. У меня их достаточно.

— У вас их недостаточно, — сказал я. — У итальянцев — пулемёты «Максим». Они косят людей, как траву. Если вы пойдёте на них в лоб, вы потеряете десятки тысяч.

— Я не пойду в лоб, — сказал Менелик. — У меня есть горы. Я заманю их в ущелья. Я окружу их. Я сожгу их запасы. Они умрут от голода и жажды.

— Это хороший план, — сказал я. — Но он не сработает, если итальянцы приведут подкрепления. А они приведут. Криспи не успокоится, пока не возьмёт вашу столицу.

— Вы знаете Криспи?

— Я историк, — сказал я. — Я знаю всех. Их слабости, их страхи, их мечты. Криспи боится потерять лицо. Если вы нанесёте ему поражение, он пошлёт ещё солдат. Ещё, и ещё, и ещё. Он будет воевать, пока у него не кончатся деньги. А у него их много.

Менелик замолчал. Я видел, что он обдумывает мои слова.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Я предлагаю взаимное признание, — сказал я. — Вы признаёте моё государство — Великое Княжество Матабеле и Конго. Я признаю вашу империю. Мы обмениваемся послами, заключаем торговый договор, координируем военные действия. Если итальянцы нападут на вас — я ударю по их коммуникациям. Если бельгийцы нападут на меня — вы перекроете поставки оружия через свои порты.

— Это много, — сказал Менелик. — И вы хотите это просто так?

— Я хочу, чтобы мы выжили, — сказал я. — Ваша империя и моё княжество — скоро будут похоже единственными независимыми чёрными государствами в Африке. Если мы не поможем друг другу, нас сожрут поодиночке.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Я подумаю, — сказал он. — А пока — будьте моим гостем. Посмотрите на мою армию. Посмотрите на моих советников. У нас есть время.

— У нас нет времени, — сказал я. — Итальянцы начнут кампанию весной. Может быть, раньше. Мы должны решить сейчас.

— Я решу, когда я решу, — сказал Менелик. — Не давите на меня, князь. Я не из тех, кто поддаётся давлению.

Я поклонился и вышел.

---

Встреча с русскими произошла на следующий день. Их было трое: поручик Александр Булатович, человек лет двадцати пяти, с окладистой бородой и глазами, которые смотрели на мир с любопытством и уверенностью; Иван Бабичев, пожилой офицер с усами, который уже несколько лет жил в Эфиопии и знал язык; и ещё один, молодой казак, который представился как Петр Краснов.

— Пётр Николаевич, — сказал он, пожимая мне руку. — Начальник конвоя императорской миссии. Слышали о вас. Вы воюете с бельгийцами.

— Воюю, — сказал я. — А вы — с итальянцами?

— Мы помогаем эфиопам, — сказал Краснов. — Неофициально, конечно. Россия не может воевать с Италией открыто. Но мы можем послать советников, оружие, добровольцев. Это законно.

— Законно, — повторил я. — Как и продажа винтовок через третьи страны. Как и обучение эфиопских офицеров. Как и поставки динамита. Закон — это то, что можно объяснить.

Краснов усмехнулся.

— Вы прагматик, князь. Это хорошо. С идеалистами трудно иметь дело.

— Я не прагматик, — сказал я. — Я историк. Историки знают, что законы пишут победители. Я собираюсь быть победителем.

— Мы тоже, — сказал Булатович. — Но для победы нужны не только винтовки. Нужны люди. Обученные, дисциплинированные, преданные. У эфиопов есть храбрость, но нет системы. Мы помогаем им создать систему.

— Мне нужна такая же система, — сказал я. — В моём государстве. Я готов платить. Золотом.

— Золотом? — Краснов поднял бровь. — У вас есть золото?

— У меня есть рудники в Катанге, — сказал я. — Медь, золото, олово. Я могу платить. И я ищу людей. Военных специалистов. Отставных солдат, которые не нашли себя в России. Казаков, которые хотят приключений. Мне нужны инструкторы, артиллеристы, инженеры.

— Это опасно, — сказал Бабичев. — Бельгийцы не любят, когда кто-то вмешивается в их дела.

— Бельгийцы — это проблема, — сказал я. — Но у меня есть армия, стены, пушки. Я не прошу вас воевать за меня. Я прошу вас научить моих людей воевать самим.

— Мы подумаем, — сказал Булатович. — У нас есть знакомые в Петербурге. Люди, которые ищут работу. Офицеры, которых уволили за дуэли, за долги, за радикальные идеи. Они согласятся поехать в Африку за хорошие деньги.

— Пусть едут, — сказал я. — Я дам им золото, землю, чины в моей армии. А они дадут мне знания.

— Вы рискуете, — сказал Краснов. — Наёмники — ненадёжный народ.

— Я знаю, — сказал я. — Но у меня нет выбора.

Мы проговорили ещё час. Я рассказал им о своём государстве, о войне с бельгийцами, о планах на будущее. Они слушали внимательно, задавали вопросы. Краснов записывал что-то в блокнот. Булатович кивал, иногда вставляя замечания.

— Вы не похожи на африканца, — сказал наконец Булатович. — Вы похожи на европейца. На русского, если честно.

— Мой дед был русским, — сказал я.

— Русская кровь, — усмехнулся Краснов. — В африканской степи. Это звучит как роман.

— Вся наша жизнь — роман, — сказал я. — Вопрос в том, будет ли у него счастливый конец.

---

Аддис-Абеба, неделю спустя.

Менелик II принял решение. Он пригласил меня во дворец снова — на этот раз не в зал аудиенций, а в свой личный кабинет. Небольшая комната с окнами, выходящими на горы. На стенах — карты, иконы, несколько старинных копий. На столе — чернильница, бумага, печать.

— Я признаю ваше государство, — сказал он без предисловий. — Великое Княжество Матабеле и Конго. Я отправлю посла в вашу столицу, когда вы определите её местоположение. Вы пришлёте посла ко мне.

— Согласен, — сказал я.

— Мы заключим торговый договор, — продолжил он. — Вы будете покупать у нас лошадей, кожу, кофе. Мы будем покупать у вас медь, золото, слоновую кость. Налоги — низкие, таможня — прозрачная.

— Согласен, — сказал я.

— Мы скоординируем военные действия, — сказал он. — Если итальянцы нападут на меня, вы ударите по их портам в Эритрее. Если бельгийцы нападут на вас, я перекрою поставки оружия через Судан.

— Согласен, — сказал я.

— И последнее, — Менелик посмотрел на меня долгим взглядом. — Вы будете держать слово. Я держу свои. Вы должны держать свои. Иначе наш союз превратится в войну. А война между нами — это подарок для европейцев.

— Я всегда держу слово, — сказал я. — Мои люди знают это. И мои враги — тоже.

Он кивнул. Мы обменялись печатями. Я поставил свою — медную, с изображением трёх копий, скрещённых над щитом. Он поставил свою — золотого льва.

— Теперь мы союзники, — сказал Менелик. — Два чёрных государства против белых империй. Это история, князь. Мы пишем её сейчас.

— Мы пишем её, — сказал я. — Но историю пишут победители. Мы должны победить.

— Мы победим, — сказал он. — Или умрём. Третьего не дано.

---

Порт Джибути, две недели спустя.

Я стоял на палубе «Князя Хьюстона», смотрел на берег, который медленно таял в дымке. Рядом стоял молодой человек в русской форме — прапорщик Григорий Лихачёв, которого Булатович и Краснов откомандировали в моё распоряжение.

— Вы доставите письмо в Санкт-Петербург, — сказал я, протягивая ему запечатанный конверт. — Моему другу. Он живёт на Васильевском острове. Вы найдёте его.

— А что в письме? — спросил Лихачёв.

— Просьба, — сказал я. — Найти людей. Военных специалистов. Казаков, артиллеристов, инженеров. Тех, кто не боится ехать в Африку. Тех, кто готов учить моих солдат воевать по-европейски.

— Это дорого, — сказал он.

— Я даю вам золото, — я протянул ему тяжёлый мешочек. — Здесь десять фунтов. Этого хватит на дорогу, на подарки, на взятки. Если ваш начальник захочет больше — скажите, что мы договоримся.

— А если он не захочет ничего?

— Тогда найдите другого, — сказал я. — В России много офицеров, которых уволили, которые сидят без дела, которые мечтают о приключениях. Скажите им: Африка ждёт. Золото ждёт. Война ждёт.

Лихачёв кивнул, спрятал мешочек.

— А вы, ваше княжество? Что будет с вами?

— Я буду воевать, — сказал я. — С бельгийцами, с наёмниками, с теми, кто хочет отнять мою землю. А когда вы привезёте мне людей — я буду учиться. Учиться воевать лучше.

— Удачи вам, — сказал Лихачёв.

— И вам, — сказал я.

Он спустился в лодку, которая отвезла его на берег. Пароход отчалил. Джибути таял вдали, и передо мной снова была Африка — огромная, красная, полная крови и надежды. Я смотрел на горизонт и думал о том, что сделал. Эфиопский союз. Это было начало. Начало сети — паутины, которая свяжет независимые чёрные государства. Если мы продержимся — если Менелик победит итальянцев, если я отобью атаки бельгийцев, если мы удержим наши границы — тогда Африка изменится. Навсегда. Но это была только мечта. А реальность была другой. Война ждала. И я был готов. Пароход шёл на запад. Впереди были Конго, река, форты, битвы. И, может быть, победа. Или смерть. Я не знал. Я был историком, который писал будущее.

Глава 5: Раскол

Столица Великого Княжества матабеле, месяц спустя после отъезда Хьюстона в Эфиопию.

Она вернулась, когда солнце садилось за стенами цитадели.

Нанди шла пешком, босая, в простой белой одежде вдовы, и её появление у главных ворот вызвало переполох, которого не было даже во время штурма бельгийских фортов. Женщины плакали, дети бежали за ней, воины замирали, опуская копья. Королева, которую князь отстранил от власти, которую считали изгнанной, — вернулась. Она не смотрела по сторонам. Она шла прямо к цитадели, туда, где в доме совета заседали временные правители — старейшины, шаманы, военачальники, которых князь оставил за себя. В её руке была палка — простая, деревянная, без украшений. Но те, кто видел её лицо, понимали: эта палка тяжелее любого меча.

— Откройте ворота, — сказала она стражникам.

Стражники колебались. Они получили приказ от князя: никого не впускать без его разрешения. Но Нанди была женой короля. Нанди была той, кто правила, когда князь только начинал. Нанди была матерью народа, даже если народ уже забыл об этом.

— Я сказала — откройте, — повторила она, и в её голосе было столько стали, сколько не бывает в клинках.

Ворота открылись.

---

В доме совета шёл спор. Синга, старый шаман, которого Хьюстон отстранил от власти, но не изгнал, сидел во главе стола, и его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, светилось торжеством. Он ждал этого момента годами. Князь уехал. Король — тот самый, который ушёл в холмы пить и забываться, — вернулся. Не по своей воле, нет — его привели шаманы, напоив снадобьями, заставив вспомнить, что он король. И теперь этот никчёмный, полуслепой, дрожащий человек сидел рядом с Сингой и кивал каждому его слову.

— Белые пленные, — говорил Синга, обводя взглядом старейшин. — Они убили наших отцов. Они отрезали руки нашим матерям. Они сожгли наши деревни. А князь приказал не трогать их. Князь сказал: «Они будут работать в шахтах, они искупят свою вину». Но разве можно искупить кровь?

— Князь запретил казни, — сказал Ндлову, который стоял у стены, опираясь на копьё. — Я был там. Я слышал его слова. Он сказал: «Мёртвые не работают. Живые приносят пользу».

— Пользу? — Синга рассмеялся — сухим, каркающим смехом. — Какую пользу приносят эти псы? Они пьют нашу воду, едят наш хлеб, дышат нашим воздухом. Они ждут, когда мы ослабнем, чтобы ударить нам в спину. Я говорю — казнить! Всех! Прямо сейчас!

— Князь вернётся, — сказал Ндлову. — Он будет недоволен.

— Князь далеко, — сказал Синга. — А мы здесь. И мы должны думать о своей земле, а не о его прихотях.

В этот момент дверь дома совета распахнулась. Нанди вошла медленно, опираясь на палку, и все, кто сидел за столом, замолчали. Даже Синга, который не боялся никого, прикусил язык. Король, сидевший рядом, поднял голову, и в его мутных глазах промелькнуло что-то похожее на страх.

— Ты, — сказала Нанди, глядя на мужа. — Ты вернулся. Зачем?

— Я… я король, — пробормотал он. — Моё место здесь.

— Твоё место в холмах, — отрезала она. — Ты сам выбрал его, когда бросил народ. Теперь народ выбрал другого вождя. Князя. Ты не нужен здесь.

— Князь — чужак, — сказал Синга. — Король — наша кровь.

— Кровь, которая пьёт и не видит дальше своего носа, — сказала Нанди. — Ты привёл его, чтобы управлять через него. Не делай вид, что заботишься о народе. Ты заботишься о своей власти.

Синга встал. Его лицо было красным от гнева.

— Ты, женщина, не смеешь говорить так со мной! Я — голос духов! Я — хранитель традиций! А ты — всего лишь жена короля, который забыл свой долг!

— А ты — всего лишь шаман, который забыл, что народ важнее твоих амбиций, — сказала Нанди. — Князь построил государство. Государство, которого у нас не было. Он дал нам землю, еду, оружие. Он защитил нас от бельгийцев. А ты хочешь разрушить всё, что он создал. Потому что боишься потерять власть.

— Я хочу вернуть наши традиции! — крикнул Синга. — Наши обычаи! Наших богов!

— Ваших богов, — поправила Нанди. — Не наших. Народ молится тем же богам, что и раньше. Никто не запрещает молиться. Но народ не хочет возвращаться в прошлое, где вожди резали друг друга, а дети умирали от грязи.

Она обвела взглядом старейшин.

— Вы забыли, какой была наша жизнь до князя? Голод, болезни, войны с соседями. К нам приходили и брали всё, что хотели, а мы не могли сказать ни слова. Теперь у нас есть армия, стены, золото. Наши дети учатся читать. Наши больные получают лекарства. Наши старики умирают в тепле. И вы хотите вернуться в прошлое? Вы сошли с ума.

Старейшины молчали. Некоторые опустили глаза. Ндлову сжал копьё, но не вмешивался. Он был воином, не политиком.

— Мы не хотим возвращаться в прошлое, — сказал Синга, и его голос стал тише, хитрее. — Мы хотим, чтобы власть принадлежала тем, кто живёт здесь. Не чужаку. Не американцу. Своим. Мы предлагаем установить поместья. Маленькие княжества, которые будут управляться нашими людьми. Теми, кто доказал свою верность. Теми, кто сражался за нашу землю.

— Ты предлагаешь раздробить государство, — сказала Нанди. — Раздать земли аристократам, которые будут грызться между собой, пока белые не придут и не заберут всё. Это не управление. Это смерть.

— Это свобода, — сказал Синга. — Свобода от диктата чужака.

— Свобода умереть? — Нанди усмехнулась. — Хорошая свобода.

---

Спор длился три дня. За это время в столицу съехались вожди со всех концов государства. Те, кто был верен князю. Те, кто ждал своего часа. Те, кто хотел урвать кусок пожирнее. Город гудел, как растревоженный улей, и в этом гуле ясно различались несколько голосов. Голос Синги и его шаманов — «Вернём старых богов, раздадим земли воинам, прогоним чужака». Голос карьеристов — молодых аристократов, которые поднялись при князе и хотели большего. Они не поддерживали Сингу открыто, но и не мешали ему. Они ждали. Если князь вернётся — они присягнут ему. Если не вернётся — они присягнут тому, кто победит. У них не было принципов, только аппетит. Голос Нанди — «Князь построил государство. Мы должны сохранить его. Единство — наша сила. Раскол — наша смерть». И голос короля. Тот самый, который ушёл в холмы. Он сидел в углу, пил пальмовое вино и иногда вставлял бессвязные фразы. Никто не слушал его. Он был призраком. Но он был королём. И пока он жив, его слово имело вес.

— Я хочу сказать, — пробормотал он на третий день, когда спор достиг апогея. — Я король. Я… я знаю, что сделал князь.

Все замолчали. Даже Синга повернулся к нему.

— Что он сделал? — спросил шаман.

— Он… он спас нас, — сказал король, и в его глазах, мутных, заплывших, появилось что-то похожее на ясность. — Я ушёл в холмы, потому что не мог править. Я был трусом. Я пил, чтобы забыть, какой я ничтожный. А он… он пришёл и сделал то, что не смог я. Он построил стены, армию, государство. Он дал нам будущее.

— Он чужак, — сказал Синга.

— Он такой же чужак, как я — король, — сказал король. — Но он не бежал. Он остался. Он сражался. Он терял людей. Он плакал по ночам, когда думал, что никто не видит. Я видел. Я был в холмах, но я знал. Мне рассказывали.

Он помолчал, глотнул вина.

— Я не хочу править, — сказал он. — Я хочу, чтобы правил он. Потому что он лучше меня. Лучше всех вас. Он не идеален. Он жесток. Он посылает людей на смерть. Но он делает это ради нас. А вы… вы хотите убить его дело ради своих амбиций.

— Ты пьян, — сказал Синга.

— Я всегда пьян, — усмехнулся король. — Но сегодня я трезвее, чем ты. Потому что я вижу правду. А ты не хочешь её видеть.

Он допил вино, поставил кружку на стол и закрыл глаза.

— Делайте, что хотите, — сказал он. — Я устал. Я ухожу. В холмы. Навсегда.

Он встал, шатаясь, и вышел из дома совета. Никто не остановил его. Никто не попрощался.

---

На четвёртый день Нанди поняла, что проигрывает. Синга собрал своих сторонников — шаманов из дальних деревень, старейшин, которые боялись потерять влияние, воинов, которые завидовали успехам князя. Их было не меньше тысячи. Они требовали казни пленных, раздела земель, возвращения старых порядков.

— Мы не можем позволить им убить пленных, — сказала Нанди Ндлову. — Это будет сигнал. Если мы убьём белых, они пришлют армию. Не наёмников — настоящую армию. Из Европы. Мы не выдержим.

— Я знаю, — сказал Ндлову. — Но что я могу сделать? Мои воины верны князю, но они не будут стрелять в своих. Если начнётся резня, они выберут сторону.

— Какую?

— Не знаю, — сказал он. — Надеюсь, нашу.

— Надежда — плохой план, — сказала Нанди.

— У нас нет другого, — сказал он.

---

В ту ночь Синга привёл своих сторонников к цитадели. Они несли факелы, копья, старые мушкеты. Впереди шли шаманы в ритуальных масках, с бубнами, с ожерельями из костей. Они пели песни войны — те самые, которые не пели со времён дедов. Песни о крови, о мести, о том, что земля должна принадлежать тем, кто родился на ней.

— Отдайте нам пленных! — кричал Синга. — Отдайте их нам, и мы уйдём. Не отдадите — возьмём силой.

Нанди стояла на стене цитадели, рядом с Ндлову. Внизу, у ворот, толпа росла. Женщины плакали, дети прятались. Воины колебались — они не знали, на чьей стороне правда.

— Если мы отдадим пленных, они убьют их, — сказала Нанди. — А завтра потребуют чего-то ещё. Послезавтра — ещё. Мы не можем уступать.

— Если мы не отдадим, они возьмут, — сказал Ндлову. — У нас пятьсот воинов в цитадели. У них — тысяча. Мы не выдержим осады.

— Тогда мы умрём, — сказала Нанди. — Но не сдадимся.

Она взяла факел и вышла на стену, чтобы её видели все.

— Люди матабеле! — крикнула она. — Вы забыли, кто вы? Вы — воины. Вы — свободные люди. Вы не рабы, чтобы подчиняться шаманам, которые хотят вернуть вас в прошлое. Князь дал вам землю, еду, оружие. Он дал вам будущее. А эти… — она показала на Сингу, — эти хотят отнять у вас будущее. Хотят, чтобы вы снова голодали, болели, умирали. Хотите ли вы этого?

Толпа замерла.

— Нет! — крикнул кто-то из воинов.

— Нет! — повторили другие.

— Нет! — закричали женщины.

Синга побледнел. Он не ожидал, что Нанди перехватит инициативу. Он надеялся на страх, на покорность, на то, что люди не посмеют ослушаться шаманов. Но люди посмели.

— Вы пожалеете, — сказал Синга. — Духи покарают вас.

— Духи покарают тех, кто предаёт свой народ, — сказала Нанди. — Убирайтесь. Пока мы не приказали стрелять.

Толпа расступилась. Шаманы, опустив головы, побрели прочь. Синга остался один у ворот, глядя на стену, на Нанди, на воинов, которые держали винтовки наготове.

— Это не конец, — сказал он. — Князь не вечен. Он умрёт. И тогда мы вернёмся.

— Уходи, — сказала Нанди. — Пока я не позвала гвардию.

Он ушёл.

---

Но это был только первый акт драмы. Карьеристы, которые молчали во время конфликта, теперь заговорили. Они не поддерживали Сингу открыто — это было бы слишком рискованно. Но они начали плести свои сети. Разъезжаться по деревням, договариваться с вождями, собирать сторонников. Их лозунг был прост: «Князь дал нам власть, но он не дал нам землю. Земля должна принадлежать тем, кто её защищает». Они не хотели возвращаться в прошлое. Они хотели забрать себе куски настоящего. Ндлову предупредил Нанди.

— Мы должны что-то делать, — сказал он. — Если они объединятся с шаманами, мы не удержим власть.

— Что ты предлагаешь? — спросила она.

— Казнить зачинщиков. Прямо сейчас. Пока они не собрали силы.

— Князь запретил казни без суда, — сказала Нанди.

— Князя нет, — сказал Ндлову. — А мы есть. Иногда нужно нарушать правила, чтобы спасти государство.

— Нет, — сказала Нанди. — Если мы начнём казнить без суда, мы станем такими же, как они. Мы будем убивать не за правду, а за власть. И тогда народ перестанет верить нам.

— А если они перестанут верить князю?

— Князь вернётся, — сказала Нанди. — И всё расставит на свои места.

— А если не вернётся?

— Вернётся, — сказала она. — Он обещал.

---

Тем временем в Эфиопии.

Я не знал о том, что творится дома. Я пил чай с русскими офицерами, договаривался о поставках оружия, обсуждал союз с Менеликом II. А в это время в моей столице шаманы собирали толпу, король, которого я считал мёртвым для политики, пытался вернуть себе трон, а карьеристы готовили переворот. Весть пришла через неделю после моего отъезда из Аддис-Абебы. Гонец — один из разведчиков Мабунды — нашёл меня на пароходе, когда мы уже почти вышли в море. Он был грязен, изранен, еле стоял на ногах, но глаза горели.

— Ваше княжество, — сказал он. — В столице беда. Синга поднял мятеж. Король вернулся. Нанди удерживает власть, но её сил не хватит надолго.

— А Ндлову? — спросил я.

— Ндлову с ней, — сказал гонец. — Но его воины колеблются. Карьеристы плетут интриги. Если вы не вернётесь, всё рухнет.

Я смотрел на горизонт. Пароход шёл на запад, к Конго, к войне. Но война была не только там. Война была и дома.

— Разворачивайтесь, — сказал я капитану. — Идём в столицу. Полный ход.

— А Конго? — спросил Мендеш.

— Конго подождёт, — сказал я. — Если мы потеряем столицу, Конго нам не нужно.

Я пошёл в свою каюту. На столе лежали карты, письма, планы. Всё это теперь не имело значения. Важно было одно — успеть. Успеть, пока Синга не развязал гражданскую войну. Успеть, пока карьеристы не поделили моё государство на куски. Успеть, пока народ не забыл, кто я. Я сел за стол, взял перо и начал писать приказы. Гарнизонам — держать оборону. Союзникам — ждать. Врагам — бояться. Я возвращался. И горе было тем, кто встанет на моём пути.

---

Три дня спустя. Устье Замбези.

Пароход вошёл в реку. Я стоял на мостике и смотрел на берега — зелёные, знакомые, родные. Здесь начиналась наша земля. Здесь мы строили наше будущее.

— Сколько до столицы? — спросил я капитана.

— Два дня, — сказал он. — Если не кончится топливо.

— Уголь не кончится, — сказал я. — Мы будем жечь паркет палубы, если понадобится.

Я не знал, что ждёт меня в столице. Может быть, Синга уже захватил власть. Может быть, Нанди убита. Может быть, Ндлову перешёл на сторону врага. Я не знал ничего. Но я знал одно: я вернулся. И я восстановлю порядок.

Любой ценой.

Пароход шёл вверх по реке, и джунгли смыкались за кормой, пряча прошлое, которое я не мог изменить. Впереди было будущее. Кровавое. Неизвестное. Моё. Я сжал рукоять револьвера и уставился в горизонт. Война только начиналась.

Глава 6: Возвращение

Утро. Пароход «Князь Хьюстон» входит в воды озера у столицы.

Я стоял на мостике уже вторые сутки. Глаза слипались, веки тяжелели, но я не мог позволить себе спать. Каждое мгновение промедления могло стоить сотен жизней — тех, кто оставался верен мне, тех, кто ждал моего возвращения, тех, кто уже, возможно, был мёртв. Дым над столицей я увидел за двадцать миль до причала. Чёрный, жирный, он поднимался в небо не одной трубой — десятками. Горели дома. Горели склады. Горело то, что мы строили годами, что поливали потом и кровью, что защищали от бельгийцев, от наёмников, от самой судьбы.

— Ваше княжество, — сказал капитан, молодой парень из Нтонги, которого я выучил на штурмана. — Мы не можем идти дальше. На реке — баржи. Они перегородили фарватер.

Я поднял бинокль. Впереди, в миле от причала, стояли старые рыбацкие баржи, связанные цепями. На них — воины. Мои воины. Те, кого я учил стрелять, ходить в строю, умирать за эту землю. Теперь они смотрели на мой пароход с поднятыми копьями.

— Кто командует? — спросил я.

— Не вижу, — сказал капитан. — Но на баржах — знамя Синги. Череп на чёрном поле. Шаман не скрывает, что это он.

— Значит, война, — сказал я. — Война с теми, кого я считал своими.

Я повернулся к Сипе, своему молодому командиру гвардии, который стоял за моей спиной.

— Сколько у нас людей на пароходе?

— Двести гвардейцев, ваше княжество. И тридцать белых наёмников — артиллеристов и инструкторов. Тех, кто был с нами в Эфиопии.

— Мало, — сказал я. — Но достаточно.

— Для чего? — спросил он.

— Для того, чтобы напомнить этим людям, кто они, — сказал я. — Приготовьтесь к высадке.

---

Я не стал штурмовать баржи. Я приказал подойти к ним на расстояние голоса, вышел на нос парохода и крикнул, не используя рупор, чтобы каждый слышал дрожь в моём голосе — дрожь не страха, а ярости.

— Солдаты матабеле! Я — ваш князь! Я — Хьюстон Оливер! Тот, кто дал вам землю, еду, оружие! Тот, кто водил вас в бой и не прятался за вашими спинами! Тот, кто вернулся, чтобы спасти вас от безумия! Узнаёте меня?

На баржах замерли. Я видел, как воины опускают копья, как переглядываются, как шепчутся. Кто-то из старых ветеранов, тех, кто был со мной в Катанге, узнал мой голос.

— Князь! — крикнул один из них. — Князь вернулся!

— Он вернулся! — подхватили другие.

Но были и те, кто держал строй. Те, кто продался Синге. Те, кто поверил, что я бросил их, уехав в Эфиопию. Те, кто хотел власти, земли, крови.

— Не слушайте его! — закричал командир барж, толстый человек в расшитой одежде, которого я не знал. — Он предал вас! Он уехал к чужакам! Он хочет отдать нашу землю белым!

— Ты, — сказал я, глядя на него. — Ты кто?

— Я — вождь Нкоси, — сказал он. — Назначенный Сингой. Эти земли теперь мои.

— Твои? — я усмехнулся. — Ты построил эти земли? Ты копал каналы, строил стены, ковал железо? Ты умирал от лихорадки в джунглях Конго? Ты терял друзей под пулями бельгийцев?

Он молчал.

— Эти земли не твои, — сказал я. — Они наши. Всех, кто работал на них, кто воевал за них, кто умирал за них. А ты — просто вор. Который пришёл, когда хозяина не было дома.

Я повернулся к воинам на баржах.

— Солдаты! Я не буду стрелять в вас. Вы — мои братья. Вы — моя семья. Но тот, кто стоит между мной и моим домом, умрёт. Выбирайте. Со мной — или против меня.

На баржах началось движение. Воины опускали копья, отворачивались от командиров. Некоторые прыгали в воду и плыли к пароходу. Другие поднимали флаги — знамя матабеле, которое я приказал сделать ещё в начале своего правления. Нкоси попытался бежать, но его же люди схватили его и связали.

— Ваше княжество, — крикнули они. — Мы не знали. Он сказал, что вы не вернётесь. Что вы погибли в Эфиопии. Что Синга — новый правитель.

— Синга — не правитель, — сказал я. — Синга — труп. Он ещё не знает об этом.

---

Мы высадились на причал через час. Город был охвачен паникой. Одни кварталы горели, другие были разграблены. На улицах лежали тела — тех, кто пытался сопротивляться, и тех, кто просто оказался не в том месте. Шаманы и их сторонники успели многое за те дни, пока меня не было. Но они не успели главного — они не взяли цитадель. Нанди держалась. Я видел её на стене — измученную, с окровавленной повязкой на руке, но живую. Рядом с ней стоял Ндлову, опираясь на копьё, и его воины, верные до конца, держали оборону.

— Князь! — крикнула она, увидев меня. — Ты вернулся!

— Я вернулся, — сказал я. — И я привёл армию.

Армия была небольшой — двести гвардейцев, тридцать белых наёмников, и те, кто перешёл на мою сторону на баржах. Но этого было достаточно. Потому что за мной стояла правда. И потому что мои враги были трусами, которые умели только грабить и убивать безоружных.

— Синга в цитадели? — спросил я.

— Нет, — сказал Ндлову. — Он в доме совета. Забаррикадировался со своими шаманами. У него заложники — жёны и дети старейшин, которые не поддержали его. Он говорит, что убьёт их, если мы войдём.

— Он не убьёт, — сказал я. — Он блефует. Синга — трус. Он умеет только приказывать, но не умеет делать. Я знаю его.

Я повернулся к белым наёмникам.

— Вы нужны мне. Не для штурма — для того, чтобы показать этим людям, что я не один. Что у меня есть союзники. Что моя власть признана не только чёрными, но и белыми.

— Мы с вами, ваше княжество, — сказал капитан наёмников, старый серб, который служил в Конго, пока не перешёл на мою сторону. — Вы платите золотом. Золото говорит громче слов.

— Сегодня слова будут громче золота, — сказал я. — Сегодня мы покажем этим шаманам, что такое настоящая власть.

---

Дом совета был окружён. Синга и его люди засели внутри, забаррикадировав двери и окна мешками с песком и бочками. На крыше я видел нескольких шаманов с винтовками — старыми, но годными. Внутри плакали женщины — заложницы.

— Синга! — крикнул я. — Выходи!

Из окна высунулась голова — лысая, с морщинистым лицом, с горящими безумием глазами.

— Князь, — сказал он, и в его голосе не было страха — только ненависть. — Ты вернулся. А я думал, что ты сдохнешь в Эфиопии, как собака.

— Я вернулся, чтобы судить тебя, — сказал я. — Ты предал меня. Ты предал народ. Ты разграбил город, который мы строили. Ты убил людей, которые верили тебе. Зачем?

— Зачем? — он рассмеялся. — Потому что ты чужак! Ты пришёл и отнял у нас нашу землю, нашу веру, нашу свободу! Ты заставил нас работать, как белых! Ты отнял у шаманов власть, которая принадлежала нам веками! Ты построил государство, в котором нет места духам! Я вернул всё, как было!

— Как было? — я усмехнулся. — Как было, когда ваши дети умирали от грязи? Когда белые приходили и забирали всё, что хотели? Когда вы сами продавали свой народ за бусы и зеркала? Это ты называешь свободой?

— Это наша свобода, — сказал Синга. — Не твоя. Ты никогда не поймёшь. Ты — чужак. Всегда был чужаком. И всегда им останешься.

— Может быть, — сказал я. — Но я — чужак, который построил для вас дом. А ты — свой, который этот дом разрушил. Кто из нас больше заслуживает смерти?

Синга не ответил. Он выстрелил. Пуля просвистела у моего уха, ударив в стену за спиной. Я не шелохнулся.

— Ты промахнулся, — сказал я. — В последний раз в своей жизни.

Я поднял руку. Мои гвардейцы подняли винтовки. Белые наёмники навели пушки на дом совета.

— Люди в доме! — крикнул я. — Выходите! Я даю вам минуту. Те, кто выйдет с поднятыми руками, останутся живы. Те, кто останется внутри, умрут.

Заскрипели двери. Из дома совета выбегали люди — шаманы, воины, слуги. Некоторые держали руки за головой, другие пытались бежать, но их хватали гвардейцы. Синга остался один.

— Ты не убьёшь меня, — крикнул он из окна. — Ты не посмеешь. Я — голос духов. Если я умру, духи отвернутся от тебя. Народ проклянёт тебя.

— Народ уже проклял тебя, — сказал я. — Когда ты начал грабить его дома. Когда ты убил его детей. Когда ты предал его доверие.

Я повернулся к гвардейцам.

— Взять его. Живым. Я хочу, чтобы он смотрел мне в глаза, когда я буду говорить приговор.

---

Штурм дома совета занял десять минут. Синга отстреливался до последнего, ранив двух гвардейцев, но его винтовка заклинило, и он выбросил её в окно. Его взяли, когда он пытался спуститься по верёвке с крыши. Он бился, кричал, проклинал меня, всех богов, которых только знал. Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни жалости. Ни гнева. Только усталость.

— Уведите его, — сказал я. — И остальных. Всех, кто был с ним. Расследование — завтра. Сегодня — хоронить мёртвых и тушить пожары.

---

Следующие три дня я не спал. Я ходил по городу, смотрел на разрушения, считал потери. Триста убитых — воинов, женщин, детей. Пятьсот раненых. Сотни сожжённых домов. Склады с зерном, которые мы копили годами, — пусты. Кузницы, мельницы, лесопилки — разрушены. Нанди помогала мне. Она была ранена, но не жаловалась. Она знала, что сейчас не время для жалоб.

— Ты спас город, — сказала она, когда мы стояли на стене, глядя на дымящиеся кварталы.

— Я опоздал, — сказал я. — Если бы я вернулся на неделю раньше, эти люди были бы живы.

— Ты не мог знать, — сказала она. — Никто не мог.

— Я должен был знать, — сказал я. — Я князь. Я отвечаю за всё. За живых. За мёртвых. За тех, кто предал. За тех, кто остался верен.

Она не ответила. Она взяла меня за руку — впервые за много месяцев.

— Ты не бог, Хьюстон. Ты человек. Ты делаешь ошибки, как все. Но ты исправляешь их. Это главное.

— Исправлю, — сказал я. — Но сначала — суд.

---

Суд над мятежниками длился три дня. Я сидел во главе стола в уцелевшем зале дома совета, рядом со мной — Нанди и Ндлову. Передо мной — связанные, избитые, напуганные люди. Те, кто поднял руку на мою власть. Те, кто предал моё доверие. Те, кто убивал моих солдат. Синга стоял первым.

— Ты обвиняешься в измене, — сказал я. — В убийстве. В грабеже. В попытке государственного переворота. Что ты скажешь в своё оправдание?

— Я ничего не скажу, — сказал он. — Ты уже решил. Ты всегда решаешь заранее. Ты — тиран. Ты — диктатор. Ты — чужак, который не имеет права судить меня.

— Я имею право, — сказал я. — Потому что меня выбрал народ. Не кровь — народ. Не шаманы — народ. Не боги — народ. А тебя никто не выбирал. Ты сам себя назначил. Ты сам себя объявил голосом духов. Но духи молчали, когда ты грабил и убивал.

Я поднялся.

— Приговариваю тебя к каторжным работам на золотых рудниках Катанги. Пожизненно. Если ты выживешь там год — ты свободен. Но я сомневаюсь, что ты выживешь.

Синга закричал, забился, но стражники увели его. Следующими были его приспешники — шаманы, вожди, воины, которые поддержали мятеж. Я приговорил их к разным срокам — от пяти лет до пожизненного. Все они отправились на рудники. Туда, где добывается золото для нашего государства. Туда, где они будут работать на благо тех, кого предали. Карьеристы — те, кто не участвовал в мятеже открыто, но плел интриги, ждал, чем кончится, готовился перебежать к победителю, — получили меньшее наказание. Я отправил их на строительство дорог, под надзор моих инженеров. Три года каторги. Без права на досрочное освобождение.

— Вы хотели власти, — сказал я им. — Вы получите работу. Власть — это ответственность. Вы не готовы к ответственности. Может быть, через три года вы поймёте, что такое служение народу.

Они молчали. Они знали, что я прав.

---

После суда я провёл административную реформу. Поместий не будет. Никаких султанатов, никаких удельных княжеств, никаких наследственных наделов. Земля принадлежит государству. Государство — народу. Народ — мне. А я — слуга народа, хотя некоторые уже забыли об этом. Я разделил государство на провинции. Десять провинций, от столицы до границ Конго. Во главе каждой — губернатор, назначаемый мной. Не наследственно, не по праву крови, не по богатству — по способностям. Губернатор отвечает за сбор налогов, за строительство дорог, за набор рекрутов в армию. Его власть ограничена законом. Его срок — пять лет. Если он справляется — остаётся. Если нет — уходит.

— Это не африканская система, — сказал Ндлову, когда я объяснил ему реформу.

— Это эффективная система, — сказал я. — Римляне так управляли империей. Китайцы — тысячу лет. Британцы — сейчас. Почему мы не можем?

— Потому что мы — африканцы, — сказал он. — У нас другие традиции.

— Традиции, которые вели нас к поражению, — сказал я. — Я не хочу побеждать традициями. Я хочу побеждать умом.

Он не спорил. Он видел, что я прав.

---

Восстановление порядка заняло два месяца. За это время мы отстроили сгоревшие кварталы, засыпали улицы щебнем, починили мельницы и кузницы. Армия, вернувшаяся из Конго, помогла нам. Добровольцы, которые разбежались во время мятежа, вернулись. Те, кто предал, — работали на рудниках. Нанди вернулась к управлению. Не как королева — как мой советник. Она была умна, опытна, жестока, когда нужно. Я доверял ей больше, чем любому другому.

— Ты изменился, — сказала она однажды вечером, когда мы сидели на стене цитадели.

— Я стал старше, — сказал я.

— Ты стал мудрее, — сказала она. — Раньше ты доверял людям. Теперь ты проверяешь. Раньше ты прощал. Теперь ты наказываешь. Раньше ты надеялся. Теперь ты знаешь.

— Знаю что?

— Что люди — это стадо, — сказала она. — Им нужен пастух. Ты — пастух. Не бог, не царь, не судья. Пастух, который ведёт их к водопою и отгоняет волков.

— Ты права, — сказал я. — Но пастух тоже человек. Он устаёт. Он сомневается. Он боится.

— Ты боишься?

— Боюсь, — сказал я. — Боюсь, что однажды не успею. Что волки сожрут стадо. Что пастух умрёт, и никто не заменит его.

— Тогда найди того, кто заменит, — сказала она. — Пока не поздно.

— Найду, — сказал я. — Но не сейчас. Сейчас — война. Война с бельгийцами, с наёмниками, с теми, кто хочет отнять нашу землю. После войны — будем думать о наследнике.

Она кивнула. Мы замолчали.

Внизу, в городе, горели огни. Люди возвращались к жизни. Строили, работали, растили детей. Мои люди. Мой народ. Моя ответственность.

Я смотрел на них и знал, что сделаю всё, чтобы защитить их.

Даже если для этого придётся стать тираном.

Даже если народ возненавидит меня.

Даже если история назовёт меня палачом.

Потому что лучше быть палачом, чем жертвой.

Глава 7: Новые силы

Леопольдвиль, резиденция генерал-губернатора Конго. Тот же месяц, когда Хьюстон Оливер подавлял мятеж в столице Матабеле.

Кабинет генерал-губернатора был обставлен с той тяжёлой, мрачной роскошью, которая отличает колониальные администрации во всём мире. Тёмное дерево, кожаные кресла, карты Африки на стенах, чучела антилоп и львиные головы. За окнами — влажный, липкий воздух Конго, пальмы, грязь, крики торговцев. Внутри — не кондиционеры, которых ещё не изобрели, а рабы которые обмахивали начальство пальмовыми листьями. Генерал-губернатор Теофиль Вальберг сидел во главе стола. Ему было под шестьдесят, он служил Леопольду II верой и правдой двадцать лет, начав простым капитаном на речных пароходах и дослужившись до наместника самого кровавого королевства на земле. Его лицо было изрезано морщинами, а глаза — маленькими, водянистыми, но цепкими, как у хищной птицы. Он видел всё. Отрезанные руки, сожжённые деревни, детей, которых кормили собакам. И он ничего не забыл. Он просто перестал чувствовать.

— Господа, — сказал он, оглядывая присутствующих. — Положение хуже некуда.

За столом сидели командир «Общественных сил» полковник Дюмон, начальник полиции майор Леклерк, глава каучуковой концессии месье Фурнье и ещё с десяток чиновников, чьи лица сливались в одно — бледное, потное, испуганное.

— Чёрный князь взял Катангу, — продолжал Вальберг. — Он вышел к Луалаба. Его форты блокируют реку. Наши гарнизоны бегут, не принимая боя. Местные племена переходят на его сторону. Мы теряем Конго.

— Не всё, — сказал Дюмон, коренастый, с багровым лицом. — У нас остались Леопольдвиль, Стэнли-Пуль, восточные территории. У нас есть пароходы, пулемёты, резервы. Мы можем контратаковать.

— Чем? — спросил Фурнье. — У нас нет солдат. Те, что были, разбежались. Те, что остались, боятся. Наёмники требуют золота, которого у нас нет.

— У нас есть каучук, — сказал Леклерк. — Король требует каучук. Если мы не дадим каучук, он потребует наши головы.

Вальберг поднял руку, призывая к тишине. Он взял со стола телеграфный лист, пожелтевший, с чёткими строчками машинописного текста.

— Я только что получил сообщение из Брюсселя, — сказал он. — От его величества короля Леопольда II. Я зачитаю.

Он надел очки, прокашлялся.

«Господину генерал-губернатору Вальбергу. С прискорбием узнаю о потерях Катанги и Луалаба. Требую немедленного исправления ситуации. Если вы не сможете остановить наступление мятежного князя, я буду вынужден применить иные меры. Напоминаю: Конго — не колония, а моя личная собственность. Каждый потерянный фунт каучука — это потерянный фунт моего состояния. Вместо того чтобы отрезать руки чернокожим за недосдачу, вы, возможно, скоро будете платить дань этому самозванцу. Не допускайте этого. Любой ценой. Леопольд».

В комнате повисла тишина. Даже мухи, казалось, замерли в воздухе.

— Он шутит? — сказал наконец Фурнье. — Платить дань чёрному князю? Это безумие.

— Леопольд не шутит, — сказал Вальберг. — Он требует результатов. Если мы не дадим ему результатов, он найдёт тех, кто даст. А нас — уберёт.

— Что вы предлагаете? — спросил Дюмон.

— Я предлагаю собрать всех фламандских наёмников, какие есть в столице и окрестностях, — сказал Вальберг. — Сколотить отряд. Тысячу, две, три — сколько получится. Посадить их на пароходы. И направить на юг. К фортам князя. Разбить его армию. Вернуть Катангу.

— Фламандцы? — Леклерк усмехнулся. — Это же сброд. Пьяницы, дезертиры, уголовники. Они не умеют воевать.

— Они умеют убивать, — сказал Вальберг. — А большего не требуется. У князя — двадцать тысяч солдат, но половина из них — новобранцы с копьями. Если мы ударим быстро, если мы покажем силу, если мы заставим его отступить — он поймёт, что с нами не справиться.

— А если не поймёт?

— Тогда мы потеряем Конго, — сказал Вальберг. — Но это будет не наша вина. Мы сделали всё, что могли.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Готовьте приказ. Мобилизация всех фламандцев, кто способен держать оружие. Платить будем каучуком. И золотом, если найдём. Завтра они должны быть на пароходах.

— Завтра? — переспросил Дюмон. — Это невозможно.

— Возможно, — сказал Вальберг. — Или вы хотите объяснять королю, почему вы не справились?

Никто не ответил.

---

Брюссель, тюрьма Сен-Жиль. Та же неделя.

Камера смертников пахла мочой, плесенью и страхом. Ян ван дер Хейден сидел на деревянной скамье, прислонившись спиной к сырой стене, и смотрел на маленькое зарешечённое окно, через которое пробивался серый бельгийский рассвет. Ему было тридцать два года. Он был плотником по профессии, солдатом по призыву, убийцей по воле случая. Или не по воле — он сам уже не помнил. Было много крови. Слишком много.

— Ван дер Хейден! — раздался голос охранника. — Выходи.

Он поднялся, не торопясь. Зачем торопиться? Впереди — виселица. Или помилование. Он не надеялся на помилование. В Бельгии не помиловали убийц.

— Куда? — спросил он.

— К коменданту, — сказал охранник. — У тебя посетитель.

— Кто?

— Не знаю. Какой-то важный господин. С бумагами от самого короля.

Ван дер Хейден усмехнулся. Король? Ему? Он никогда не видел короля. Он даже не знал, как он выглядит, кроме как на монетах. Но он пошёл. Куда деваться.

---

Комендант тюрьмы, толстый человек с бакенбардами, сидел за столом и нервно теребил усы. Напротив него стоял худощавый господин в дорогом сюртуке, с портфелем и моноклем в глазу. Увидев ван дер Хейдена, он оглядел его с головы до ног, как лошадь на ярмарке.

— Ян ван дер Хейден, — сказал он. — Тридцать два года. Уроженец Антверпена. Служил в армии, уволен за пьянство. Работал плотником, потом на фабрике. В прошлом году убил человека — своего соседа, который назвал вас… как это было?

— Он назвал меня вором, — сказал ван дер Хейден. — Я не вор. Я ударил его. Он упал и ударился головой. Я не хотел его убивать.

— Суд приговорил вас к смертной казни через повешение, — сказал господин. — Приговор должен быть приведён в исполнение сегодня в полдень.

— Я знаю, — сказал ван дер Хейден. — К чему этот разговор?

Господин открыл портфель, достал бумагу с королевской печатью.

— Его величество король Леопольд II дарует вам помилование, — сказал он. — При условии, что вы поступите на службу в Конго. На три года. В качестве солдата «Общественных сил». Если вы выживете — вы свободны. Если откажетесь — будете повешены сегодня.

Ван дер Хейден смотрел на бумагу, не веря своим глазам.

— Конго? Это где?

— Там, где нужны солдаты, — сказал господин. — Чёрный князь поднял мятеж. Мы должны его подавить. Нам нужны люди, которые не боятся убивать. Вы не боитесь?

— Я не боюсь, — сказал ван дер Хейден. — Но я не хочу умирать в Африке.

— Вы умрёте здесь, если откажетесь, — сказал господин. — Выбирайте.

Ван дер Хейден взял бумагу. Руки его дрожали.

— Я согласен, — сказал он.

— Хорошо, — господин кивнул. — Через час вы отправитесь в порт. Там — пароход. Вас будут ждать другие. Такие же, как вы.

— Другие? — переспросил ван дер Хейден. — Сколько?

— Две тысячи, — сказал господин. — Сброд, отбросы, уголовники. Те, кому нечего терять. Те, кто готов убивать за помилование и золото.

Ван дер Хейден усмехнулся. Две тысячи убийц. Армия. Армия, которую король бросает на чёрного князя.

— Когда мы отплываем? — спросил он.

— Сегодня вечером, — сказал господин. — Удачи вам, ван дер Хейден. Вы она нужна.

Он вышел. Ван дер Хейден остался стоять, глядя на бумагу. Помилование. Жизнь. Цена — три года в аду. Он решил, что это дешевле, чем смерть.

---

Порт Антверпен, вечер того же дня.

Пароходов было три. Старые, ржавые, с облупившейся краской, они стояли у причала, и их трубы дымили, готовые к отплытию. На палубах — люди. Две тысячи человек. Убийцы, воры, насильники, дезертиры, пьяницы. Те, кого Бельгия хотела забыть. Те, кого Леопольд решил использовать. Ван дер Хейден поднялся на борт последнего парохода. Вонь ударила в нос — смесь пота, рвоты, мочи и дешёвого спиртного. Люди дрались за места, спали вповалку, орали песни, молились. Некоторые были в цепях — особо опасные, которых не пускали без присмотра.

— Слышь, новенький! — окликнул его здоровенный детина с лицом, изрезанным шрамами. — Ты за что?

— Убил, — коротко ответил ван дер Хейден.

— Я тоже, — детина усмехнулся. — Троих. Зарезал в драке. Сказали, если выживу в Конго — отпустят. А ты веришь?

— Не знаю, — сказал ван дер Хейден. — Надо верить. Иначе зачем плыть?

— Затем, что здесь повесят, — сказал детина. — А там — может быть, пуля. Пуля быстрее, чем верёвка.

Пароход отчалил. Антверпен таял в дымке. Впереди было море. А за морем — Африка. Кровь. Смерть. И чёрный князь, которого нужно убить.

---

Палуба, три дня спустя. Атлантический океан.

Бардак был полный.

Пьяные солдаты дрались за женщин, которых везли с собой — проституток, тоже осуждённых, выбравших Африку вместо тюрьмы. Ван дер Хейден сидел в стороне, глядя на океан, и думал о том, как до такого дошло. Он был плотником. Он строил дома. А теперь он плыл убивать людей, которых никогда не видел, за золото, которое ему не обещали, за короля, которому было плевать.

— Эй, ты! — окликнул его офицер — молодой, с моноклем, с хлыстом в руке. — Встать, когда разговариваю!

Ван дер Хейден встал. Офицер был бельгиец, из хорошей семьи. Он не сидел в тюрьме. Он поехал добровольно — за карьерой, за чином, за приключениями.

— Ты кто? — спросил офицер.

— Ван дер Хейден, — сказал он. — Рядовой.

— Рядовой, — офицер усмехнулся. — Знаешь, за что тебя помиловали?

— Знаю. Чтобы убивать.

— Правильно, — сказал офицер. — Убивать. Много. Чёрных. Тех, кто восстал против короля. Ты умеешь убивать?

— Умею, — сказал ван дер Хейден.

— Докажешь, — сказал офицер. — В Африке.

Он ушёл, размахивая хлыстом. Ван дер Хейден сел на место. Детина со шрамами протянул ему флягу.

— Не обращай внимания, — сказал он. — Они все такие. Думают, что мы скот. А мы — мясо. Пушечное мясо. Нас пошлют вперёд, чтобы чёрные истратили пули. Те, кто выживет, — получат золото. Остальные — могилу в джунглях.

— Ты знаешь, куда мы плывём? — спросил ван дер Хейден.

— В Конго, — сказал детина. — Там война. Чёрный князь отобрал у короля рудники. Король хочет их вернуть. А мы — пушечное мясо.

— Почему мы? Почему не солдаты?

— Потому что солдаты нужны в Европе, — усмехнулся детина. — А нас не жалко. Мы — отбросы. Если мы умрём, Бельгия станет чище.

Ван дер Хейден взял флягу, допил остатки. Спирт обжёг горло, но он уже привык.

— Я не хочу умирать, — сказал он.

— Никто не хочет, — сказал детина. — Но все умирают. Вопрос — когда.

---

Брюссель, королевский дворец. Три дня спустя.

Леопольд II сидел в своём кабинете, окружённый картами, скульптурами, картинами. Ему было пятьдесят девять, но выглядел он на семьдесят — сутулый, с бакенбардами, с глазами, которые видели слишком много крови, чтобы удивляться. Перед ним стояли министр обороны и начальник генштаба.

— Пароходы отплыли, — сказал министр. — Две тысячи человек. Фламандские наёмники. Уголовники, в основном. Но они умеют стрелять.

— Две тысячи? — Леопольд поднял бровь. — Я просил три.

— Не набрали, ваше величество, — сказал генерал. — Тюрьмы опустели. Пришлось брать даже тех, кто сидел за кражи.

— Пусть будут две, — сказал Леопольд. — Когда они прибудут в Конго?

— Через три недели, — сказал министр. — Если погода не подведёт.

— А что делает Вальберг? — спросил Леопольд. — Он готовит контратаку?

— Он собирает силы, ваше величество. Но у него мало людей. Чёрный князь занял Катангу и вышел к Луалаба. Его армия растёт. Местные племена переходят на его сторону.

— Племена, — Леопольд усмехнулся. — Два месяца назад они отрезали друг другу руки за каучук. Теперь они воюют за свободу. Как быстро они забывают, кто их кормит.

— Они не забывают, ваше величество, — сказал генерал. — Они помнят. И ненавидят.

— Ненависть — это хорошо, — сказал Леопольд. — Ненависть можно использовать. Если они ненавидят нас, значит, они боятся. А страх — это власть.

— Их князь не боится, — сказал министр. — Он американский негр. Профессор истории. Он знает, что делает.

— Профессор, — Леопольд усмехнулся. — Я тоже профессор. Почётный. Но я не стал воевать с бельгийской армией. Он — стал. Значит, он дурак.

— Или гений, — сказал генерал.

— Гении не сидят в джунглях с дикарями, — отрезал Леопольд. — Гении сидят в кабинетах и управляют миром. Я — гений. Он — авантюрист. А авантюристы умирают молодыми.

Он поднялся, подошёл к карте Африки.

— Вальберг должен исправить ситуацию, — сказал он. — Я не хочу слышать о потерях. Я хочу слышать о победах. Если через три месяца каучук не пойдёт в Европу, я заменю Вальберга. И его команду. И всех, кто не справился. Вы поняли?

— Поняли, ваше величество, — сказал министр.

— Тогда идите, — сказал Леопольд. — И не возвращайтесь без новостей.

Они вышли. Леопольд остался один. Он смотрел на карту, на жёлтое пятно Конго, которое уменьшалось с каждым месяцем.

— Чёрный князь, — прошептал он. — Ты умрёшь. Я обещаю.

Он подошёл к столу, налил себе портвейна, выпил. За окном шёл дождь. Брюссель был серым, скучным, безопасным. А Африка — далёкой, кровавой, безумной.

Но Африка была его. И он не собирался её отдавать.

Даже если для этого нужно послать на смерть тысячи фламандских уголовников.

Даже если весь мир узнает правду.

Даже если история назовёт его палачом.

Потому что лучше быть палачом, чем жертвой.

Глава 8: Атака

Граница Конго и земель матабеле, лагерь фламандских наёмников. Месяц спустя после отплытия из Антверпена.

Лагерь раскинулся на берегу реки, там, где джунгли отступали перед выжженной землёй, усеянной палатками, ящиками, повозками и людьми. Тысячи людей. Три тысячи — таков был приказ генерал-губернатора Вальберга. На деле набралось чуть больше двух. Фламандцы, валлоны, голландцы, немцы, скандинавы — те, кого Леопольд II выскреб из тюрем, долговых ям и портовых кабаков. Им обещали помилование, золото, землю, женщин. Взамен требовалось одно — убивать. Убивать чёрных. Убивать солдат чёрного князя. Убивать всех, кто носит повязку матабеле. Но их было мало. Слишком мало для наступления на двадцатитысячную армию. И тогда Вальберг приказал набрать чёрных. Конголезцев, которые не бежали к князю, тех, кто боялся или надеялся нажиться. Их набрали три тысячи. Бывшие солдаты «Общественных сил», которых разогнал князь. Ополченцы из племён, воевавших с соседями. Охотники, готовые продать ружьё за патроны. Рабы, которым пообещали свободу. Отбросы, которых собрали по деревням, пообещав золото, которого никто не видел. Их вооружили чем попало. Старые винтовки, стреляющие через раз. Мушкеты, помнившие ещё Наполеона. Копья, мачете, дубины. Те, кому не хватило оружия, получили камни. Их поставили в первые ряды. Пушечное мясо. Живой щит. Если чёрный князь начнёт стрелять, первыми умрут свои же чёрные. Это было цинично. Это было жестоко. Это было по-Леопольдовски.

---

Командир лагеря, полковник Жан-Батист Мортье, сидел в своей палатке и смотрел на карту. Он был старым солдатом. Служил во Франции, в Иностранном легионе, в Конго — везде, где платили золотом и не задавали лишних вопросов. Его лицо было изрезано шрамами — от ножа, от пули, от тропической язвы. Одна рука почти не действовала — старый перелом, сросшийся неправильно. Но глаза оставались острыми, холодными, цепкими.

— Мы не готовы, — сказал он, не поднимая головы.

За столом сидели его заместители. Майор Леруа, высокий худой француз с моноклем, командовавший «кадровыми частями» — теми самыми «Force Publique», которые остались верны бельгийцам. Капитан ван ден Брук, фламандец из Антверпена, начальник тюремного контингента — бывших уголовников, которых Леопольд помиловал в обмен на службу. И сержант-мажор Дитер, немец, командовавший чёрными добровольцами — отбросами, которых набрали в последнюю неделю.

— Мы готовы, — сказал Леруа. — У нас две тысячи белых солдат, три тысячи чёрных. Пушки, пулемёты, патроны. У чёрного князя — двадцать тысяч, но половина из них — крестьяне с копьями. Мы сметём их одним ударом.

— Одним ударом? — Мортье усмехнулся. — Вы видели его форты? Вы видели его дороги? Он строил их годами. Он готовился к войне. А мы… мы собрали этот сброд за месяц. Наши солдаты — убийцы и воры. Их офицеры — такие же, только с нашивками. А чёрные… чёрные сбегут при первом же выстреле.

— Не сбегут, — сказал ван ден Брук. — Я поставил своих людей десятниками над ними. Каждый десятник — помилованный, который знает, что если он сбежит, его повесят. А если он приведёт свой десяток в бой — получит землю.

— Землю, — Мортье покачал головой. — Вы обещаете землю, которой у нас нет. Золото, которого мы не видели. Свободу, которую вы не дадите. Они не дураки. Они всё понимают.

— Понимают, — сказал Дитер. — Поэтому они будут драться. Потому что если они не будут драться, мы их расстреляем. На месте. За трусость. Вы же знаете, полковник, как мы обращаемся с трусами.

Мортье знал. Он сам отдавал такие приказы. Расстрел на месте. Без суда, без следствия, без права на слово. Это было жестоко, но эффективно. Страх — лучший командир.

— Допустим, они не сбегут, — сказал Мортье. — Допустим, они пойдут вперёд. Что дальше? Чёрный князь не будет ждать, пока мы подойдём. Он встретит нас у реки. У него пушки, пулемёты, окопы. У него люди, которые умеют воевать. А у нас — сброд, который две недели назад сидел в тюрьмах и ждал виселицы.

— У нас есть кадровые части, — сказал Леруа. — Мои солдаты — профессионалы. Они служат в Конго по пять, по десять лет. Они знают джунгли. Они знают чёрных. Они не боятся.

— Их триста, — сказал Мортье. — А чёрного князя — двадцать тысяч.

— Зато у нас есть пулемёты, — сказал Леруа. — А у него — нет.

— У него есть, — сказал Мортье. — Трофейные. Наши же.

Леруа замолчал. В палатке повисла тишина.

---

В лагере тем временем шла своя жизнь. Белые наёмники — помилованные уголовники — стояли в отдельных палатках, пили, играли в карты, дрались. Их было около тысячи двухсот. Каждый получил винтовку — старую, но чищеную, и по сто патронов. Каждый знал, что если он выживет в трёх боях, он получит помилование и землю. Каждый сомневался, что доживёт до третьего.

— Эй, ван дер Хейден! — окликнул своего соседа детина со шрамами, которого звали Корнелис. — Ты видел, кого нам поставили в десятники?

— Нет, — сказал ван дер Хейден. — А кого?

— Того, кто зарезал свою жену, — усмехнулся Корнелис. — Из-за ревности. А его помощник — медвежатник, который ограбил банк. Отличные командиры. Прямо Наполеоны.

— Наполеоны в тюряге, — сказал ван дер Хейден. — А здесь — пушечное мясо.

— Не ворчи, — сказал Корнелис. — Главное — не быть в первых рядах. Пусть чёрные идут первыми. Они дешёвые. Их не жалко.

— Их жалко, — сказал ван дер Хейден. — Они такие же люди, как мы.

— Ты что, бредишь? — Корнелис уставился на него. — Они — негры. Они — дикари. Они — скот. Их не жалко.

— Их князь — профессор из Америки, — сказал ван дер Хейден. — Я слышал, он говорит на пяти языках. Строит города. Лечит раны. Он не дикарь.

— Он чёрный, — отрезал Корнелис. — Значит, дикарь. А если ты так его защищаешь, иди к нему в солдаты. Тебя там, говорят, ждут с распростёртыми объятиями.

— Не пойду, — сказал ван дер Хейден. — У меня помилование. Три года — и я свободен. Если не убьют.

— Убьют, — сказал Корнелис. — Всех убьют. Вопрос — когда.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

---

Чёрные добровольцы. Их лагерь был отделён от белого колючей проволокой и охраной. Три тысячи человек — бывшие солдаты, рабы, охотники, крестьяне. Их привезли в цепях, на баржах, по реке. Им сказали: «Вы будете воевать за короля Леопольда. Если вы победите, вы получите свободу и золото. Если вы откажетесь, вас расстреляют». Многие отказались. Их расстреляли. Остальные согласились. Их вооружили старыми винтовками — теми, что не стреляли, мушкетами, копьями, ножами. Некоторым не досталось ничего — только камни, которые они должны были бросать в врага. Их построили в колонны и отправили на передовую. Каждым десятком командовал белый — помилованный уголовник, который должен был следить, чтобы чёрные не разбежались. Каждой сотней — офицер из «кадровых частей», который должен был следить, чтобы белые десятники не разбежались. Каждой тысячей — сам майор Леруа, который следил за всеми. Система была жестокой, но эффективной. Страх перед расстрелом заставлял людей идти вперёд. Страх перед плетьми заставлял их стрелять. Страх перед голодом — грабить.

— Они не солдаты, — сказал Дитер, глядя на чёрных добровольцев. — Они шакалы. Но шакалы тоже кусаются, когда их прижать.

— А если их не прижать? — спросил ван ден Брук.

— Тогда они сбегут, — усмехнулся Дитер. — Поэтому мы их прижмём.

---

Кадровые части. Они стояли отдельно — триста человек «Force Publique», профессиональных солдат, которые служили Леопольду верой и правдой. У них была новая форма, новое оружие, новейшие пулемёты «Максим». Они не пили, не воровали, не насиловали — по крайней мере, в лагере. Они были дисциплинированными, жестокими, безжалостными. Они не боялись чёрного князя. Они боялись только одного — проиграть.

— Майор, — сказал Мортье, когда Леруа вошёл в палатку. — Ваши люди готовы?

— Мои люди всегда готовы, — сказал Леруа. — Вопрос в том, готовы ли ваши.

— Мои? — Мортье усмехнулся. — У меня нет своих. Есть уголовники, которые хотят жить. Есть чёрные, которые хотят свободы. Есть вы — со своей «Форс Публик». А я — командир, который должен навести порядок в этом зверинце.

— Вы справитесь, — сказал Леруа. — Вы же старый солдат.

— Старый солдат, который видел, как умирают молодые, — сказал Мортье. — Я не хочу добавлять к их числу своих.

— Не добавляйте, — сказал Леруа. — Просто отдайте приказ. А мы сделаем всё остальное.

Мортье посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — Выдвигаемся к фортам князя. Чёрные добровольцы — в первой линии. За ними — уголовники. «Форс Публик» — в резерве. Пулемёты — на флангах. Пушки — за холмом.

— А если чёрные сбегут? — спросил Леруа.

— Тогда расстреливайте, — сказал Мортье. — И своих, и чужих. У нас нет времени на отступления.

— Есть, — сказал Леруа.

Он вышел. Мортье остался один. Он смотрел на карту, на форты князя, на реку, на джунгли. Он знал, что это наступление — безумие. Что у них нет ни сил, ни времени, ни нормальных солдат. Но приказ есть приказ. Леопольд требует крови. Леопольд получит кровь. Свою или чужую — не важно.

---

В лагере не спали. Чёрные добровольцы молились своим богам, уголовники пили, кадровые части чистили оружие. Командиры спорили о плане наступления, офицеры передавали приказы, сержанты материли солдат. Ван дер Хейден сидел у костра, глядя на огонь. Рядом сидел Корнелис, крутил в руках флягу.

— Налей, — сказал ван дер Хейден.

— Не жалко, — Корнелис протянул флягу. — Всё равно завтра убьют. Пропадать добру.

— Не убьют, — сказал ван дер Хейден. — Я не хочу умирать.

— Хотеть не вредно, — усмехнулся Корнелис. — Вредно не умереть, когда все вокруг умирают.

Он помолчал.

— Слышал, что говорят о чёрном князе? — спросил он.

— Что?

— Что он не убивает пленных. Что он даёт им работу. Что если сдаться, он не тронет.

— Ты веришь?

— Не знаю, — сказал Корнелис. — Но если завтра пойму, что всё — конец, я лучше сдамся, чем умру за этого жирного короля, который сидит в Брюсселе и никогда не видел пули.

— Ты предатель, — сказал ван дер Хейден.

— Я выживатель, — сказал Корнелис. — Это разные вещи.

Он поднялся, отряхнул штаны.

— Спокойной ночи, Ян. Завтра увидимся. Или нет.

Он ушёл. Ван дер Хейден остался у костра. Он смотрел на огонь и думал о том, что Корнелис прав. Леопольду плевать на них. Он хочет каучук. Он хочет золото. Он хочет власть. А они — пушечное мясо. Расходный материал. Если они умрут, Леопольд наймёт других. Других таких же отбросов, которым нечего терять. Но ван дер Хейдену было что терять. Жизнь. Свобода. Мечта о доме, который он построит, когда вернётся. Он не хотел умирать в Африке. Он не хотел умирать вообще. Он бросил ветку в костёр, поднялся и пошёл в свою палатку. Завтра будет бой. Завтра будет кровь. Завтра будет выбор: убить или быть убитым. Он не знал, что выберет.

---

Солнце только начинало подниматься над джунглями, когда Мортье вышел из палатки. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло гнилью и порохом. В лагере уже всё было готово. Солдаты стояли в колоннах, офицеры отдавали последние приказы. Мортье поднялся на небольшой холм, откуда было видно всё поле предстоящего сражения. Впереди, в трёх милях, виднелись форты князя — земляные валы, деревянные башни, бойницы. За ними — река. За рекой — столица Матабеле.

— Пора, — сказал Леруа, подходя сзади.

— Пора, — сказал Мортье.

Он взял рупор, поднёс к губам.

— Солдаты! — крикнул он, и голос его разнёсся над лагерем. — Сегодня мы начинаем наступление на мятежного князя. Сегодня мы вернём земли, которые принадлежат королю Леопольду. Сегодня мы покажем этим дикарям, что значит бросать вызов Бельгии!

Он помолчал, переводя дух.

— В первой линии — чёрные добровольцы. Вы идёте первыми. Вы берёте форты. Вы не останавливаетесь. Если кто-то побежит — расстрел на месте. Если кто-то откажется идти — расстрел на месте. Вы поняли?

Чёрные молчали. Они смотрели на него пустыми глазами.

— Во второй линии — белые наёмники. Вы прикрываете чёрных. Вы стреляете по тем, кто стреляет по ним. Вы не отступаете. Если чёрные побегут — вы стреляете в них. Если вы побежите — я расстреляю вас сам.

Он перевёл взгляд на кадровые части.

— «Форс Публик» — вы в резерве. Вы ждёте моего приказа. Когда я скажу — вы вступаете в бой. И тогда этот чёрный князь узнает, что такое настоящая война.

Он опустил рупор.

— Всем приготовиться. Сигнал к атаке — через пять минут.

Он спустился с холма. Солдаты зашевелились. Чёрные добровольцы взяли свои копья и винтовки. Белые наёмники проверили затворы. Кадровые части замерли в ожидании. Ван дер Хейден стоял в строю, сжимая винтовку. Рядом с ним — Корнелис, который уже был пьян с утра.

— Слышал? — сказал Корнелис. — Расстрел на месте. Хорошая мотивация.

— Не говори, — сказал ван дер Хейден.

— Я не буду бежать, — сказал Корнелис. — Я буду стрелять. А там — будь что будет.

— Будь что будет, — повторил ван дер Хейден.

Раздался сигнал горна. Пронзительный, резкий, как удар хлыста.

— Вперёд! — крикнул Леруа. — Во имя короля!

Чёрные добровольцы двинулись. Тяжело, нестройно, но двинулись. За ними — белые наёмники. За ними — «Форс Публик», пока что в резерве. Ван дер Хейден сделал первый шаг. Потом второй. Потом десятый. Впереди, в трёх милях, ждали форты князя. Пули. Смерть. Но он не бежал. Он шёл вперёд, потому что некуда было идти. Потому что сзади — расстрел. Потому что впереди — надежда. Или её иллюзия. Он не знал. Он просто шёл. И тысячи шли за ним.

Глава 9: Новый день

Ндлову стоял на вершине холма и смотрел в бинокль, подаренный князем. Внизу, на равнине, клубилась пыль, поднимаемая тысячами ног. Армия Леопольда II шла в наступление. Три колонны — чёрные добровольцы впереди, белые наёмники за ними, кадровые части «Форс Публик» в резерве. Почти шесть тысяч человек. Против двух с половиной тысяч защитников фортов.

— Идут, — сказал он, не опуская бинокля.

Рядом стоял капитан Милош, старый серб, командовавший белыми наёмниками на службе князя. Он был похож на волка — худой, седой, с жёлтыми глазами, которые не выражали ничего, кроме спокойной готовности убивать.

— Идут, — повторил он. — Как на бойню. Их командир — дурак. Или отчаялся.

— И то, и другое, — сказал Ндлову. — Леопольд приказал любой ценой. А любой ценой — это значит не считаясь с потерями.

— Тогда они потеряют всех, — сказал Милош. — У нас есть холмы, окопы, пулемёты. У них — равнина, грязь и трусость. Их чёрные сбегут при первом же залпе. Белые побегут за ними. А «Форс Публик»… их мы возьмём в клещи.

— Ты уверен? — спросил Ндлову.

— Я воевал тридцать лет, — сказал Милош. — В Сербии, в Болгарии, в Конго. Я знаю, когда враг силён, а когда — нет. Сегодня они слабы. Сегодня мы их раздавим.

Ндлову кивнул

— Передай командирам, — сказал Ндлову. — Первый залп — когда чёрные добровольцы подойдут на двести шагов. Не раньше. Мы должны заманить их поближе. Пулемёты — по белым наёмникам. Пушки — по резерву. Мы не дадим им поднять головы.

— Понял, — Милош козырнул и исчез в окопе.

Ндлову остался один. Он смотрел на равнину, на пыль, на солдат, которые шли на смерть. Он знал, что среди них есть не только палачи, но и те, кто просто ошибся. Уголовники, которым пообещали свободу. Чёрные, которым пообещали золото. Они не хотели этой войны. Но они шли. Потому что боялись расстрела.

— Простите, — прошептал Ндлову. — Но вы выбрали не ту сторону.

---

Они шли вперёд, сбиваясь с шага, оглядываясь на белых десятников, которые бежали за ними с хлыстами и револьверами. Три тысячи человек. Бывшие рабы, охотники, солдаты «Общественных сил», которые пережили разгром и решили, что лучше служить бельгийцам, чем умирать за чёрного князя. В первых рядах шёл Мандела — так его назвали при рождении, но он давно забыл, что это значит. Он был солдатом уже десять лет, сначала у арабов, потом у бельгийцев. Он видел, как отрезают руки, как сжигают деревни, как насилуют женщин. Он не чувствовал ничего. Ни жалости, ни страха, ни надежды.

— Стой, — сказал он своим людям. — Слышите?

Впереди, на холмах, было тихо. Слишком тихо. Ни выстрелов, ни криков, ни барабанов.

— Они ждут, — сказал один из его солдат. — Они затаились.

— Знаю, — сказал Мандела. — Но мы должны идти. Если мы не пойдём, нас расстреляют.

— А если мы пойдём, нас убьют чёрные.

— Может быть, — сказал Мандела. — А может быть, мы убьём их.

Он поднял руку, давая сигнал к атаке.

— Вперёд! Во имя короля!

Они побежали. Тысячи ног, тысячи копий, тысячи старых винтовок. Впереди были холмы. Впереди была смерть.

---

— Сто шагов, — сказал Милош, глядя в бинокль. — Восемьдесят. Пятьдесят.

Ндлову стоял рядом, сжимая рукоять копья. Он не любил стрелять издалека. Он любил смотреть врагу в глаза. Но князь научил его другому — побеждать умом, а не яростью.

— Огонь, — сказал он.

И земля взорвалась.

Четыре пушки ударили с холмов одновременно. Картечь врезались в ряды чёрных добровольцев, выкашивая десятки, сотни. Кровь, грязь, крики. Пахло порохом, тяжёлым, сладковатым, удушающим. Мандела упал, когда рядом разорвалось ядро. Его оглушило, ослепило, но он поднялся. Вокруг лежали тела. Его солдаты бежали назад, натыкаясь на белых десятников, которые стреляли в них, чтобы остановить.

— Стоять! — закричал белый десятник, размахивая револьвером. — Стоять, или я…

Мандела выстрелил первым. Не в чёрного князя — в белого. Пуля попала десятнику в грудь, и он упал, не закончив фразу.

— В атаку! — закричал Мандела. — За мной! Не бежать — в атаку!

Он побежал вперёд, и за ним — те, кто ещё мог бежать. Не к холмам — к реке. Туда, где не было пушек. Туда, где можно было спрятаться.

Но они не успели.

---

Ван дер Хейден видел, как чёрные добровольцы бегут. Тысячи людей, которые ещё минуту назад шли в атаку, теперь разворачивались и бежали назад, сметая всё на своём пути.

— Стойте! — закричал офицер. — Стреляйте в них! Стреляйте!

Белые наёмники подняли винтовки и открыли огонь по своим же чёрным. Люди падали, кричали, проклинали. Ван дер Хейден не стрелял. Он стоял и смотрел, как убивают тех, кто должен был умереть первым.

— Ты чего? — закричал Корнелис. — Стреляй, или они нас сомнут!

— Они не сомнут, — сказал ван дер Хейден. — Они бегут не от нас. Они бегут от пушек.

— А нам плевать, от кого они бегут! — Корнелис выстрелил в чёрного, который пробегал мимо. Тот упал, и его тело затоптали свои же.

Ван дер Хейден поднял винтовку, но не выстрелил. Он смотрел на холмы. Там, за дымом, угадывались фигуры. Солдаты чёрного князя. Они не стреляли. Они ждали.

— Почему они не стреляют? — спросил он.

— Потому что мы ещё не подошли, — сказал Корнелис. — Они хотят, чтобы мы подошли ближе. Чтобы убить нас всех.

— А мы пойдём?

— А у нас есть выбор?

Выбора не было. Полковник Мортье, который стоял в резерве, уже отдал приказ: «Вперёд. Через трупы. Любой ценой». Белые наёмники двинулись. Перешагивая через тела чёрных добровольцев, увязая в грязи, они шли к холмам. Винтовки наперевес, пулемёты на колёсах, пушки на прицепе.

— Быстрее! — кричали офицеры. — Быстрее, пока они не перезарядились!

Но они не успели.

---

— Белые пошли, — сказал Милош. — Без чёрных. Одни.

— Пулемёты готовы? — спросил Ндлову.

— Готовы, — сказал Сипа, молодой командир гвардии. — Два «Максима». Патронов — на час непрерывной стрельбы.

— Не понадобится час, — сказал Ндлову. — Через десять минут они побегут.

Он поднял руку.

— Пулемётам — огонь.

И пулемёты заговорили.

Два ствола, четыреста выстрелов в минуту каждый. Трассы пуль, невидимые в дыму, превращали белых наёмников в кровавое месиво. Люди падали как подкошенные. Не десятками — сотнями. Ван дер Хейден упал в грязь, когда пуля просвистела у самого уха. Рядом упал Корнелис, зажимая простреленное плечо.

— Бежим! — закричал он. — Бежим, или умрём!

— Куда бежать? — крикнул ван дер Хейден. — Сзади — свои, спереди — пулемёты!

— В сторону! К реке! Туда, где не стреляют!

Они побежали. Не к холмам, не назад — в сторону, к болотам, где пулемёты не доставали. За ними бежали другие — десятки, сотни. Те, кто понял, что это не битва, а бойня.

Полковник Мортье видел это с холма, где стоял его резерв.

— Они бегут, — сказал он. — Все бегут.

— Что прикажете? — спросил Леруа.

— Стреляйте в бегущих, — сказал Мортье. — Не дайте им уйти.

— Но они же наши, — сказал Леруа.

— Теперь они не наши, — сказал Мортье. — Теперь они — трусы. А трусы мешают побеждать.

«Форс Публик» открыла огонь по своим же белым наёмникам. Те, кто бежал от пулемётов князя, попадали под пули своих. Ван дер Хейден споткнулся и упал, когда рядом взорвалась граната. Корнелис исчез — то ли убит, то ли просто отстал.

— Сдаюсь! — закричал ван дер Хейден. — Не стреляйте! Сдаюсь!

Он поднял руки. Пули свистели над головой, но не попадали. Кто-то из своих стрелял в него, кто-то из чужих. Ему было всё равно. Он хотел жить.

---

— Они бегут, — сказал Милош. — И свои, и чужие.

— Пора, — сказал Ндлову. — Копейщики — вперёд. Стрелки — прикрывают. Гвардия — за мной.

Он спустился с холма и побежал. За ним — тысяча копейщиков, лучшие воины князя. Они бежали молча, без криков, без барабанов. Только топот тысяч ног, только свист копий, только блеск щитов на солнце. Они ударили во фланг «Форс Публик». Той самой кадровой части, которая только что расстреливала своих же белых наёмников. Удар был внезапным, сокрушительным. Копья вонзались в спины, щиты сшибали с ног, крики ужаса смешивались с криками ярости. Леруа попытался перестроить своих солдат, но было поздно. Строй рухнул. Люди бежали, бросая оружие, патроны, знамёна. Некоторые стреляли в панике, убивая своих же.

— В плен не брать! — крикнул кто-то из офицеров «Форс Публик». — Умрём, но не сдадимся!

— Умрёте, — сказал Ндлову, вонзая копьё в грудь очередного бельгийца.

Он не любил убивать. Но сегодня был день, когда нужно было убивать. Потому что если они не убьют сегодня, завтра убьют их.

---

Полковник Мортье понял, что всё кончено, когда его резерв был окружён копейщиками. Он стоял на холме, окружённый своими адъютантами, и смотрел, как его армия исчезает в дыму и крови.

— Мы проиграли, — сказал он.

— Нет, — сказал Леруа, который чудом вырвался из окружения. — Мы можем отступить. Перегруппироваться. Ударить снова.

— Нечем, — сказал Мортье. — У нас нет солдат. Нет оружия. Нет воли.

Он бросил револьвер на землю.

— Я сдаюсь, — сказал он. — Пусть этот чёрный князь делает со мной что хочет.

Леруа хотел возразить, но не успел. Копейщики уже были здесь. Они взяли их в кольцо, разоружили, связали.

— Ты командир? — спросил Ндлову, глядя на Мортье.

— Я, — сказал Мортье. — Полковник Мортье. Командующий экспедиционным корпусом.

— Ты мой пленник, — сказал Ндлову. — Твои солдаты — тоже. Те, кто выжил.

— А те, кто не выжил?

— Они мертвы, — сказал Ндлову. — Война есть война.

Он повернулся и пошёл прочь.

---

Остатки армии Леопольда бежали к реке, где ждали пароходы. Там были раненые, умирающие, потерявшие рассудок. Там был ван дер Хейден, который сдался в плен и теперь сидел на берегу, глядя на воду.

— Что теперь? — спросил он у соседа, такого же пленного.

— Не знаю, — сказал тот. — Говорят, чёрный князь не убивает пленных. Отправляет на рудники.

— На рудники? — ван дер Хейден усмехнулся. — Лучше, чем в могилу.

— Лучше, — согласился сосед.

Они замолчали. Вдали, на холмах, дымились форты. Там, где ещё утром была армия, теперь были мёртвые.

---

Ндлову сидел в палатке Мортье, которую захватили вместе с командиром, и писал (он уже выучился) донесение князю.

«Великий князь. Сегодня, 14 апреля 1891 года, армия Леопольда II потерпела сокрушительное поражение у фортов Луалаба. Убито: чёрных добровольцев — около 2000, белых наёмников — 800, солдат «Форс Публик» — 300. Взято в плен: чёрных — 600, белых — 400, включая командующего полковника Мортье. Наши потери: убито 150 человек, ранено 300. Преследование отступающих продолжается. Среди трофеев: 2 пушки, 2000 винтовок, большое количество боеприпасов и снаряжения. Всё это будет доставлено в столицу. Ждём дальнейших указаний. Ндлову, главнокомандующий силами матабеле на Луалаба».

Он свернул бумагу, запечатал сургучом и передал гонцу.

— Отправь князю. Срочно.

Гонец ускакал. Ндлову вышел из палатки. Вокруг — пленные, раненые, трофеи. Вдали — река, джунгли, закат. Сегодня они победили. Завтра будет новый бой.

Глава 10: Переговоры

Лагерь гудел, как потревоженный улей. Пленных разместили в низине за фортами, огородив колючей проволокой, которую сняли с трофейных пулемётных позиций. Их было больше тысячи — чёрные добровольцы, белые наёмники, несколько офицеров «Форс Публик», сам полковник Мортье в отдельной палатке, под охраной гвардейцев. Раненые кричали, здоровые молчали, мёртвых уже похоронили в общей могиле за холмом. Ндлову сидел в палатке командира, которую теперь занимал он, и смотрел на карту. Рядом стояли Милош, Сипа, Мабунда и несколько сотников из ветеранов. Ждали князя. Князь был в столице, разбирал мятеж, казнил предателей, восстанавливал порядок. Весть о победе ушла к нему на пароходе вчера вечером. Ответ ждали через три дня, не раньше.

— Три дня, — сказал Ндлову. — Три дня мы будем сидеть на этих пленных, кормить их, лечить, охранять. А они будут ждать. Ждать, когда мы ошибёмся. Ждать, когда сбегут. Ждать, когда их спасут.

— Мы не можем их отпустить, — сказал Милош. — Если мы отпустим, они вернутся в Конго, перегруппируются, и через месяц мы получим новую армию. Только хуже. Леопольд не прощает поражений. Он пришлёт ещё наёмников. С более опытными командирами.

— Мы не можем их казнить, — сказала Нанди. Она приехала из столицы на лёгкой лодке, чтобы участвовать в совете. Князь попросил её быть его глазами на фронте, пока он занят мятежом. — Князь запретил казнить пленных. Он сказал: «Мёртвые не работают. Живые приносят пользу». Если мы казним их, мы нарушим его слово. А слово князя — это закон.

— Закон, — усмехнулся Милош. — Война не знает законов. Война знает только победу и смерть. Если мы оставим их в живых, они будут сидеть в лагере, жрать наше зерно, пить нашу воду, а их товарищи придут и освободят их. И тогда мы пожалеем.

— Не придут, — сказал Мабунда. — Я послал разведчиков вниз по реке. Бельгийцы отступили к Леопольдвилю. У них нет сил для новой атаки. Они боятся. Их командиры в панике. Леопольд будет слать телеграммы, угрожать, требовать, но у него нет солдат. Он уже отправил всех, кого мог. Тюрьмы опустели.

— А через месяц? — спросил Милош.

— Через месяц князь вернётся, — сказала Нанди. — И решит. Наша задача — сохранить пленных до его возвращения. И не допустить новой атаки.

— Как мы можем не допустить новой атаки, если у нас нет флота, нет разведки в Леопольдвиле, нет связи с теми, кто может нам помочь?

— Мы можем начать переговоры, — сказал Сипа. — С местными бельгийскими командирами. С теми, кто остался. Предложить им обмен. Или перемирие. Или просто тянуть время. Пусть думают, что мы готовы договариваться. А мы будем ждать князя.

— Переговоры? — Милош усмехнулся. — С кем? С теми, кто ещё вчера стрелял в нас? С теми, кто отрезает руки детям?

— С теми, кто хочет жить, — сказала Нанди. — Среди них есть разумные люди. Не все бельгийцы — звери. Некоторые просто служат, потому что некуда деваться. Им нужно предложить выход. Если мы покажем, что готовы говорить, они будут говорить. А пока они говорят, они не стреляют.

— А если они обманут? Если они используют переговоры, чтобы выиграть время для себя?

— Тогда мы выиграем время для себя, — сказал Ндлову. — У нас есть пленные. У них — нет. У нас есть форты. У них — руины. Мы сильнее. Мы можем ждать.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Мы будем ждать князя. А пока — начнём переговоры. Отправим парламентёров в Леопольдвиль. Скажем, что хотим обменять пленных на каучук, золото, оружие. Всё равно мы не получим ничего. Но они будут думать, что мы готовы торговаться. А мы будем торговаться неделями. Месяцами. Пока князь не вернётся.

— А если они согласятся? — спросил Милош. — Если они дадут золото?

— Тогда мы возьмём золото, — сказал Ндлову. — И не отдадим пленных. Скажем, что передумали. Или что князь не разрешил. Мы не обязаны быть честными с теми, кто убивал наших братьев.

— Это подло, — сказала Нанди.

— Это война, — сказал Ндлову. — Война не прощает благородства.

---

Ван дер Хейден сидел на земле, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на чёрных охранников, которые ходили вдоль проволоки. Они не били, не оскорбляли, не отбирали еду. Просто ходили и смотрели. Иногда кто-то из них бросал пленным сухарь или кусок вяленого мяса.

— Странные они, — сказал сосед, молодой парень из Антверпена, которого звали Пьер. — Не как наши.

— Наши — какие? — спросил ван дер Хейден.

— Наши бьют, унижают, убивают за провинность. А эти — просто смотрят. Как будто мы не враги, а просто… гости.

— Мы не гости, — сказал ван дер Хейден. — Мы пленные. Но эти… они воюют не из ненависти. Они воюют, потому что их князь сказал: «Защищайте свою землю». У них нет приказа убивать пленных. У нас был.

— У нас был, — согласился Пьер. — Но мы его не выполнили. Мы сдались.

— Мы выжили, — сказал ван дер Хейден. — Это главное.

Он замолчал. Вдали, на холме, виднелась палатка командира. Там сейчас решали его судьбу. Казнить, отпустить, обменять. Он не знал, что выберут. Но он знал одно: он хотел жить. Даже если для этого придётся работать на рудниках. Даже если придётся строить дороги.

— Слышал, они хотят начать переговоры, — сказал Пьер. — Обменять нас на золото.

— Золото? — ван дер Хейден усмехнулся. — Леопольд не даст золото за нас. Мы — отбросы. Нас не жалко.

— А если не даст — что тогда?

— Тогда нас отправят на рудники, — сказал ван дер Хейден. — Или на строительство дорог. Или ещё куда. Но не убьют. Они не убивают пленных.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал от охранников. Они говорят, что князь запретил. Сказал: «Мёртвые не работают».

— Работать, — Пьер покачал головой. — Лучше, чем гнить в могиле.

— Лучше, — согласился ван дер Хейден.

Он закрыл глаза и попытался уснуть. Сон не шёл. В голове крутились мысли о доме, о семье, о том, что будет, если он выживёт. Он не знал, будет ли у него дом. Не знал, захочет ли его семья видеть. Но он надеялся. Надежда — это единственное, что оставалось у пленного.

---

Полковник Мортье сидел на походной койке, скрестив руки на груди. Рядом стоял столик с остатками обеда — каша, хлеб, вода. Его не пытали, не допрашивали, даже не связывали. Просто держали под охраной, кормили, поили, позволяли мыться.

— Вы не похожи на дикарей, — сказал он, когда в палатку вошёл Ндлову.

— Мы не дикари, — сказал Ндлову. — Мы солдаты. Как и вы.

— Солдаты? — Мортье усмехнулся. — Вы — чёрные. Вы — мятежники. Вы — предатели.

— Мы — свободные люди, — сказал Ндлову. — Которые защищают свою землю. Вы — наёмник, который убивает за золото. Кто из нас предатель?

— Я выполняю приказы, — сказал Мортье. — Я солдат. Моё дело — воевать, а не думать.

— Думать нужно всем, — сказал Ндлову. — Особенно тем, кто командует. Вы привели своих людей на смерть, потому что не думали. Потому что боялись короля больше, чем пули.

— Я не боюсь, — сказал Мортье.

— Боитесь, — сказал Ндлову. — Иначе вы сдались бы раньше. Или бежали. Вы ждали, пока вашу армию уничтожат. Вы надеялись на чудо. Чуда не случилось.

— Что вы сделаете со мной?

— Не знаю, — сказал Ндлову. — Князь решит. А пока — вы будете жить. Как и ваши люди.

— Зачем? Чтобы потом казнить?

— Чтобы потом работать, — сказал Ндлову. — Князь не убивает пленных. Он говорит: «Мёртвые не работают». Вы будете работать. На рудниках. На стройках. На дорогах. Вы искупите свою вину.

— Я не виноват, — сказал Мортье.

— Вы привели сюда армию, которая убивала наших людей, — сказал Ндлову. — Вы виноваты. И вы искупите. Или умрёте. Выбирайте.

Мортье молчал. Он смотрел на Ндлову долгим взглядом, потом опустил глаза.

— Я выбираю работу, — сказал он.

— Хорошо, — сказал Ндлову. — Тогда отдыхайте. Завтра начнутся переговоры. Ваши люди будут говорить с вашими. Вы будете говорить с нами. Мы будем тянуть время. А князь решит.

Он вышел. Мортье остался один. Он смотрел на пустую тарелку и думал о том, что его жизнь теперь зависит от чёрного князя, которого он хотел убить. Ирония судьбы.

---

Парламентёры отправились в Леопольдвиль на лодке. Их было трое — старый купец из Нтонги, который говорил по-французски, белый наёмник-серб, который не участвовал в битве, и один из пленных бельгийских офицеров, согласившийся передать послание. Послание было простым: «Мы готовы обменять пленных. Присылайте представителя для переговоров. Место — нейтральная полоса у реки. Время — завтра в полдень». Ответ пришёл через шесть часов. Бельгийцы согласились. На нейтральную полосу выехали два экипажа. С одной стороны — Ндлову, Милош, Нанди. С другой — временный командующий остатками бельгийских сил, майор Леклерк, и два его адъютанта.

— Вы разбили нас, — сказал Леклерк, не здороваясь. — Чего вы хотите?

— Мы хотим мира, — сказала Нанди. — Мы не нападали на вас. Вы напали на нас. Мы защищались. Теперь мы хотим, чтобы вы ушли. Навсегда. Заберите своих раненых. Заберите своих мёртвых. Оставьте нам пленных.

— А оружие? — спросил Леклерк.

— Оружие останется нам, — сказал Ндлову. — Как трофеи. Вы не заслужили его возвращать.

— Это невозможно, — сказал Леклерк. — Король не позволит.

— Король далеко, — сказала Нанди. — А вы — здесь. Если вы не согласитесь, мы продолжим наступление. Возьмём Леопольдвиль. Уничтожим ваши пароходы. Сожжём ваши склады. У вас нет армии. Вы не сможете защитить себя.

— У нас есть пулемёты, — сказал Леклерк.

— У нас тоже, — сказал Милош. — Ваши же. Трофейные. Мы умеем ими пользоваться.

Леклерк замолчал. Он понимал, что проиграл. Но он не мог сдаться. У него был приказ.

— Я должен посоветоваться с Брюсселем, — сказал он. — Дайте мне три дня.

— Даём, — сказала Нанди. — Но помните: пока вы советуетесь, наши пленные будут жить. Если вы попытаетесь их освободить, они умрут. Все.

— Это угроза?

— Это предупреждение, — сказала Нанди. — Мы не убиваем пленных. Но если вы нападёте, у нас не будет выбора.

Леклерк кивнул и уехал.

---

В лагере ждали. Пленных кормили, поили, лечили. Некоторые из них, особенно чёрные добровольцы, начали переходить на сторону матабеле. Им обещали свободу и землю, если они будут служить князю. Многие соглашались.

— Они предают, — сказал Милош.

— Они выживают, — сказала Нанди. — Как и мы.

Бельгийцы не отвечали. Леклерк тянул время, ссылаясь на телеграф, на погоду, на бюрократию. Ндлову тоже не торопился. Он знал, что князь уже в пути. Пароход с ним должен был прибыть со дня на день.

На третий день пришла весть. Не от бельгийцев — от разведчиков Мабунды. Князь высадился в столице. Через два дня он будет в лагере.

— Теперь мы можем ждать спокойно, — сказал Ндлову. — Князь решит, что делать с пленными. Князь решит, как воевать дальше. А мы будем ждать.

— А если бельгийцы нападут, пока его нет? — спросил Милош.

— Не нападут, — сказал Мабунда. — У них нет сил. Они боятся. Они будут ждать. Как и мы.

Ндлову кивнул. Он вышел из палатки, подошёл к проволоке, за которой сидели пленные. Тысяча человек. Убийцы, воры, насильники. И обычные солдаты, которые просто выполняли приказы. Он не знал, заслуживают ли они смерти. Но он знал, что князь не позволит их убить.

— Ждите, — сказал он пленным. — Князь придёт. Он решит вашу судьбу.

Глава 11:Новый игрок

Луанда, Португальская Западная Африка (Ангола). Канцелярия генерал-губернатора.

Генерал-губернатор Антониу Дуарте Рамада Курту сидел за массивным столом из африканского чёрного дерева и смотрел на карту, развёрнутую перед ним. Ему было пятьдесят семь, и он служил Португалии в Африке тридцать лет — сначала капитаном в Мозамбике, потом губернатором провинции в Анголе, и вот уже два года как генерал-губернатором всей Португальской Западной Африки. Его называли «пацифистом» — за то, что он предпочитал договариваться, а не воевать, за то, что строил дороги и школы, за то, что пытался сделать колонию прибыльной, а не кровавой. Но сейчас, глядя на карту, он думал не о мире.

— Вы видели донесения? — спросил он, не поднимая головы.

Напротив него сидел полковник Жозе Роша, командующий португальскими войсками в Анголе. Ему было за сорок, он был из новой португальской школы — учился в Германии, стажировался во Франции, знал, что такое современная война. Его лицо было обветренным, руки в шрамах, но глаза смотрели спокойно и холодно.

— Видел, — сказал Роша. — Чёрный князь разбил фламандцев у Луалаба. Бельгийцы бегут. Леопольд в ярости.

— В ярости? — Курту усмехнулся. — Леопольд в панике. Он бросил в бой всех, кого мог. Тюремщики, уголовники, отбросы. И они проиграли. У него нет армии. Нет денег. Нет будущего.

— А у нас есть? — спросил Роша.

— У нас есть то, чего нет у него, — сказал Курту. — Время. И соседство. Мы граничим с Конго. Мы можем войти туда, когда Леопольд ослабнет. И никто нам не помешает.

— Кроме британцев, — сказал Роша. — Они уже однажды заставили нас отступить. В 1890-м. Ультиматум. Вы помните?

Курту помнил. Он помнил, как Португалия, великая держава, которая открыла Африку для Европы, была унижена британским ультиматумом. «Розовая карта» — проект соединения Анголы и Мозамбика единым коридором португальских владений — была разорвана в клочья. Англичане просто сказали «нет», и Португалия отступила. Потому что у неё не было армии. Не было флота. Не было союзников. Только старая гордость и новые долги.

— Британцы сейчас заняты, — сказал Курту. — Родс ввязался в войну с чёрным князем. Они не будут лезть в Конго. Не сейчас.

— А если Родс победит?

— Не победит, — сказал Курту. — Я изучил донесения. Этот чёрный профессор — не дикарь. Он строит государство. У него армия, форты, экономика. Родс послал наёмников — их разбили. Теперь он будет посылать регулярные войска. А регулярные войска — это долго, дорого, и Лондон не хочет войны.

— И что вы предлагаете? — спросил Роша.

— Я предлагаю помочь чёрному князю, — сказал Курту. — Не деньгами — оружием. Винтовки, патроны, пушки. Всё, что у нас есть лишнего. Пусть он ослабляет бельгийцев. А когда они ослабнут — мы войдём. И возьмём своё.

— Вы предлагаете вооружить дикаря?

— Я предлагаю использовать дикаря, — сказал Курту. — Как инструмент. Как нож. Нож не выбирает, кого резать. Он режет того, на кого его наведут.

Роша молчал. Потом кивнул.

— Кто поедет?

— Капитан Антонио Соуза, — сказал Курту. — Вы знаете его. Он был в Конго, торговал с князем. Он знает язык. Он знает местные обычаи. И он знает цену золоту.

— Соуза? — Роша усмехнулся. — Тот, который продал князю железо за слоновую кость? Он скорее перейдёт на сторону чёрных, чем вернётся к нам.

— Перейдёт, — сказал Курту. — Но золото он привезёт. И оружие доставит. А потом — будь что будет.

Он поднялся, подошёл к окну. Внизу, в гавани Луанды, стояли пароходы. Старые, ржавые, но они ходили. Завтра один из них отправится в плавание. Вверх по Конго. К чёрному князю.

— Отдайте приказ, — сказал Курту. — Грузить оружие. Винтовки «Кропатшек» — те, что мы сняли с вооружения в метрополии. Патроны — полмиллиона. Пушки — старые, но годные. Всё, что не жалко.

— А если князь спросит, зачем мы ему помогаем?

— Скажите, что мы боимся Леопольда, — сказал Курту. — Скажите, что мы хотим торговать. Скажите, что мы уважаем его борьбу. Скажите любую ложь. Главное — чтобы он взял оружие.

— А когда он возьмёт?

— Тогда мы будем ждать, — сказал Курту. — Ждать, когда он победит. Или когда ослабнет. И тогда мы придём. И возьмём своё.

Он повернулся к карте, провёл пальцем по границе Конго и Анголы. Там, где река Конго впадала в океан, лежали земли, которые Португалия хотела получить ещё сто лет назад.

— Мы вернёмся, — сказал он. — Как только этот чёрный князь сделает за нас грязную работу.

---

Капитан Антонио Соуза стоял у ящиков и пересчитывал их. Триста винтовок «Кропатшек» — старых, но надёжных, с магазинами на восемь патронов, с цевьём, которое не нагревалось на солнце. Двести ящиков патронов — по пятьсот в каждом. Четыре полевых орудия образца 1880 года, снятые с фортов в Бенгеле. И шесть ящиков с динамитом — для подрывных работ, как сказали в штабе.

— Маловато, — сказал он своему помощнику, молодому сержанту по имени Батиста. — Князь ожидал больше.

— Это всё, что дали, — сказал Батиста. — Генерал-губернатор сказал: «Хватит и этого. Пусть докажет, что он наш союзник».

— Он не наш союзник, — сказал Соуза. — Он наш клиент. А клиенты не доказывают. Клиенты платят.

— А если он не заплатит?

— Заплатит, — сказал Соуза. — Я знаю его. Он держит слово. В отличие от наших генералов.

Он закурил сигару, посмотрел на гавань. Пароход «Африка» стоял у причала, готовый к отплытию. Завтра утром они выйдут в море, обогнут побережье и войдут в устье Конго. А потом — вверх по реке, к фортам князя. Две недели пути, если не случится шторма. Две недели, чтобы думать о том, что он делает. Соуза был не новичком в Африке. Он торговал с матабеле ещё до того, как Хьюстон Оливер стал князем. Он продавал им железо, ткани, инструменты. Он видел, как они строят государство. Он не верил, что это надолго — слишком много врагов, слишком мало ресурсов. Но они продержались дольше, чем он ожидал. И теперь Лиссабон решил сделать на них ставку.

— Вы верите в этого князя? — спросил Батиста.

— Я верю в золото, — сказал Соуза. — А князь платит золотом. Этого достаточно.

Он бросил окурок в воду и пошёл к пароходу.

---

Море было спокойным, как озеро. Пароход шёл вдоль побережья, и берег Африки тянулся справа — зелёный, мангровый, с пальмами и белыми пляжами. Соуза стоял на мостике, смотрел в бинокль и думал о том, что они делали в этих местах сто лет назад. Португальцы первыми пришли в Африку. Они построили форты, церкви, города. Они торговали рабами, золотом, слоновой костью. А потом пришли другие — англичане, французы, немцы, бельгийцы. И оттеснили их на задворки.

— Капитан, — сказал Батиста. — Мы входим в устье Конго. Скоро будет граница.

— Приготовьте флаг, — сказал Соуза. — Португальский. Пусть видят, что мы идём с миром.

— А если они не поймут?

— Поймут, — сказал Соуза. — У них есть переводчики. И пушки.

Он усмехнулся своей шутке. Батиста не понял.

Пароход вошёл в реку. Вода была коричневой, мутной, с илистыми берегами. Вдали, на холмах, виднелись форты — те самые, где князь разбил фламандцев. Над ними развевались зелёные флаги матабеле. Соуза насчитал шесть пушек на батареях.

— Остановитесь, — сказал он. — Дальше — только с разрешения.

---

Ндлову смотрел в бинокль на пароход, который стоял на реке. Португальский флаг. Белые люди на палубе. Ящики. Много ящиков.

— Гонец, — сказал Мабунда, который сидел рядом на коне. — Они прислали лодку. Хотят говорить.

— О чём?

— Не знаю. Но у них оружие. Я вижу ящики с винтовками.

— Пусть говорят, — сказал Ндлову. — Приведи их ко мне.

Лодка причалила через час. Из неё вышли трое — капитан Соуза, его помощник Батиста и ещё один солдат с флагом. Их обыскали, разоружили и провели в палатку Ндлову.

— Вы помните меня? — спросил Соуза. — Я был здесь год назад. Продавал вам железо.

— Помню, — сказал Ндлову. — Вы — португалец. Торговец.

— Торговец, — согласился Соуза. — И друг.

— Друзья не приходят с пушками, — сказал Ндлову. — Что у вас в трюмах?

— Оружие, — сказал Соуза. — Винтовки, патроны, пушки, динамит. Подарок от португальского правительства.

— Подарок? — Ндлову усмехнулся. — Португальцы не дарят подарки. Они продают.

— Мы продадим, — сказал Соуза. — За золото. Но дёшево. Очень дёшево. Потому что мы хотим, чтобы вы победили.

— Зачем?

— Потому что Леопольд — враг и для нас, — сказал Соуза. — Он мешает нашей торговле. Он захватил земли, которые должны были быть португальскими. Мы хотим, чтобы вы ослабили его. А когда он ослабнет — мы возьмём своё.

— Вы хотите, чтобы мы воевали за вас, — сказал Ндлову.

— Я хочу, чтобы мы воевали за себя, — сказал Соуза. — Но вместе. У нас есть оружие. У вас — армия. Объединим усилия. Вы получите то, что хотите. Мы получим то, что хотим. Все будут довольны.

— Князь решит, — сказал Ндлову. — Вы подождёте.

— Подождём, — сказал Соуза. — Но недолго. У нас уголь на исходе.

---

Хьюстон приехал на пароходе «Князь Хьюстон» через три дня. Он был усталым, но спокойным — мятеж в столице был подавлен, предатели наказаны, порядок восстановлен. Теперь нужно было разбираться с португальцами. Соуза ждал его в палатке Ндлову. Увидев князя, он встал и поклонился.

— Ваше княжество, — сказал он. — Я привёз вам подарок. От португальского правительства.

— Подарок? — Хьюстон поднял бровь. — Португалия не славится щедростью. Что вы хотите взамен?

— Мы хотим, чтобы вы выжили, — сказал Соуза. — И чтобы вы помогли нам получить то, что мы хотим.

— Что вы хотите?

— Земли, — сказал Соуза. — К югу от Конго. Те, что когда-то были португальскими. Леопольд отнял их у нас. Мы хотим их вернуть.

— Вы хотите, чтобы я воевал за вас, — сказал Хьюстон.

— Я хочу, чтобы мы воевали вместе, — сказал Соуза. — У вас есть армия. У нас есть оружие. И у нас есть общий враг.

— Общий враг, — Хьюстон усмехнулся. — Леопольд. Да, он враг. Но вы — не друг. Вы — такие же колонизаторы, как и он. Только беднее.

— Мы — другие, — сказал Соуза. — Мы не отрезаем руки. Мы не угоняем людей в рабство. Мы просто торгуем. И мы готовы торговать с вами. На равных.

— На равных? — Хьюстон смотрел на него долгим взглядом. — Вы — белые. Я — чёрный. В вашем мире нет равных.

— В моём мире есть золото, — сказал Соуза. — А золото уравнивает всех.

Хьюстон молчал. Потом кивнул.

— Я посмотрю на ваше оружие, — сказал он. — Если оно хорошее — я куплю. Если нет — вы поплывёте обратно. С пустыми руками.

— Справедливо, — сказал Соуза.

---

Соуза вёл Хьюстона по палубе «Африки», показывая ящики.

— Винтовки «Кропатшек» образца 1886 года, — сказал он, открывая один из ящиков. — Португальская армия переходит на маузеры, эти остались на складах. Они стреляют. Метко. Надёжно.

Хьюстон взял винтовку, взвесил на руке. Она была тяжелее, чем «мартини-генри», но баланс был хорошим. Магазин на восемь патронов — целых восемь. Их винтовки заряжались по одному.

— Сколько? — спросил он.

— Триста штук. Патроны — полмиллиона. И четыре пушки. И динамит.

— Цена?

— Двадцать тысяч фунтов золотом, — сказал Соуза. — Половина сейчас, половина — когда вы победите.

— Дорого, — сказал Хьюстон.

— Дёшево, — сказал Соуза. — За эти деньги вы получите оружие, которое может решить исход войны. Вы можете торговаться, ваше княжество, но время не на вашей стороне. Леопольд собирает новую армию. Родс готовит наёмников. Вы должны быть готовы.

— Я готов, — сказал Хьюстон. — Я возьму всё. Пятнадцать тысяч сейчас. Остальные — после войны. И вы останетесь здесь, чтобы обучать моих людей обращаться с этими винтовками.

— Я капитан, — сказал Соуза. — А не учитель.

— Теперь вы учитель, — сказал Хьюстон. — Если хотите получить остаток золота.

Соуза молчал. Потом усмехнулся.

— Вы дьявол, ваше княжество.

— Я историк, — сказал Хьюстон. — Историки умеют торговаться.

Они ударили по рукам.

---

Хьюстон сидел над картой, размышляя о том, что принесли португальцы. Триста винтовок, полмиллиона патронов, четыре пушки. Это была серьёзная сила. Но цена была не в золоте. Цена была в том, что Португалия теперь считала его своим союзником. А союзники — это обязательства.

— Ты не доверяешь им? — спросила Нанди, которая сидела рядом.

— Я не доверяю никому, — сказал Хьюстон. — Но португальцы — как шакалы. Они приходят, когда увидят раненого зверя. Сейчас они думают, что раненый зверь — Леопольд. Они помогают нам, чтобы добить его. А когда он умрёт — они повернутся к нам.

— Ты уверен?

— Я историк, — сказал Хьюстон. — Я видел, как португальцы предавали союзников. В Африке, в Азии, в Америке. Они предают всех. Вопрос времени.

— Тогда зачем ты взял их оружие?

— Чтобы выиграть время, — сказал Хьюстон. — Чтобы вооружить армию. Чтобы разбить Леопольда. А когда Леопольд падёт — мы будем готовы к новым врагам.

— Даже к португальцам?

— Даже к португальцам, — сказал Хьюстон. — Африка не для слабых.

Он встал, подошёл к выходу из палатки. Вдали, на реке, горели огни португальского парохода. Соуза и его люди праздновали сделку. Они думали, что обвели князя вокруг пальца. Они думали, что он — пешка в их игре. Они ошибались. Хьюстон усмехнулся и вернулся к карте. Война продолжалась. Но теперь у него было новое оружие. И новый враг, который ещё не знал, что он враг.

Глава 12: Свежие силы

Лагерь сил матабеле у фортов Луалаба. Две недели спустя после битвы.

Они пришли с восходом.

Три всадника на выносливых лошадях, покрытых пылью и потом, поднялись на холм со стороны реки, где заканчивались форты и начиналась дикая саванна. За ними — вереница мулов, навьюченных тюками, сундуками и ящиками. Всадники были в потрёпанных мундирах, без знаков различия, но в их выправке, в том, как они держались в сёдлах, угадывалась военная косточка. Европейцы. Белые. Но не те, которых ждали в лагере. Сипа, молодой командир гвардии, первым заметил их. Он поднял бинокль, прищурился, потом опустил его и повернулся к князю.

— Ваше княжество, — сказал он. — Там, на холме, белые. Трое. С обозом. Без оружия. Кажется, они ищут нас.

Хьюстон стоял у своей палатки, пил утренний кофе, сваренный по-африкански — густой, сладкий, с кардамоном. Он не спал третьи сутки, разбирая донесения, планируя следующие шаги, дожидаясь вестей из столицы. Услышав Сипу, он поставил кружку и взял бинокль. Всадники медленно спускались с холма. Их лица скрывали тени от широкополых шляп, но в движениях, в посадке было что-то неуловимо знакомое. Хьюстон вдруг вспомнил деда — старого Николая Оливера, который сидел на крыльце своего дома в Алабаме, курил трубку и рассказывал о России.

— Русские, — сказал он тихо. — Это они.

— Русские? — переспросил Сипа. — Те, за кем вы посылали? Те, кто должен был приехать с кораблём?

— Те, — сказал Хьюстон. — Они пришли не с кораблём. Они пришли через Эфиопию. Через пустыню. Через горы. Через джунгли. Они пришли, потому что я попросил.

Он отдал бинокль адъютанту и пошёл навстречу всадникам. За ним — гвардия, на всякий случай. Война есть война, доверять незнакомцам нельзя. Всадники остановились в двадцати шагах. Первый, седой, с окладистой бородой и глазами, которые смотрели спокойно, как у человека, видевшего смерть и не боявшегося её, спешился, подошёл и щёлкнул каблуками.

— Полковник Николай Степанович Леонтьев, — сказал он на чистом русском, который Хьюстон понимал, но не говорил на нём с детства. — Императорская армия, в отставке. По поручению его императорского величества и по вашей просьбе.

Хьюстон смотрел на него долго. Леонтьев был невысок, крепок, с лицом, изрезанным морщинами африканского солнца. Ему было под сорок, но выглядел он старше — сказывались годы скитаний, экспедиций, битв.

— Вы нашли нас, — сказал Хьюстон по-русски, с сильным акцентом, который помнил от деда.

— Найти вас было нетрудно, ваше княжество, — усмехнулся Леонтьев. — Вся Африка говорит о ваших победах. Дым ваших фортов виден за сотни миль.

— А люди? — спросил Хьюстон. — Вы привезли людей?

— Привёз, — сказал Леонтьев. — Пятнадцать офицеров. Двадцать казаков. Все — добровольцы. Все — с опытом войны. Все — готовы служить вам.

— Зачем? — спросил Хьюстон. — Зачем русским офицерам служить чёрному князю в Африке?

Леонтьев усмехнулся, достал трубку, раскурил.

— Затем, ваше княжество, — сказал он, — что дома нам нечего делать. Одних уволили за дуэли, других — за долги, третьих — за радикальные идеи. А здесь — приключения, золото, война. И ещё… — он помолчал. — Здесь мы можем быть полезны. Не империи — идее.

— Идее? — Хьюстон поднял бровь.

— Идее свободы, — сказал Леонтьев.

Хьюстон смотрел на него долго. Потом протянул руку.

— Добро пожаловать в моё государство, полковник.

Леонтьев пожал руку.

— Спасибо, ваше княжество. Мы не подведём.

---

Предыстория. Россия, Санкт-Петербург, год назад.

Зимний дворец блестел снегом и огнями. На Неве стоял лёд, и извозчики гоняли по нему, рискуя провалиться в полынью. В одном из особняков на Миллионной улице, окнами на Дворцовую набережную, собрались пятеро. Николай Степанович Леонтьев сидел в глубоком кресле, потягивая коньяк, и смотрел на огонь в камине. Ему было тридцать семь. Он был потомственным дворянином, окончил Пажеский корпус, служил в Кавалергардском полку, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, где проявил чудеса храбрости. А потом — странное дело: он попал в немилость. Говорили, за дуэль. Говорили, за связи с революционерами. Говорили, просто потому, что он был слишком умён и слишком независим.

— Николай Степанович, — сказал молодой человек, сидевший напротив. — Вы уверены, что это не авантюра?

Леонтьев поднял глаза. Пётр Николаевич Краснов, потомственный казачий офицер, двадцати шести лет, с горячими глазами и порывистыми движениями, был его полной противоположностью. Краснов недавно вернулся из Абиссинии, где состоял начальником конвоя российской дипломатической миссии при императоре Менелике II. Он видел Африку, дышал ею, полюбил её дикую красоту и готов был вернуться туда снова.

— Авантюра? — Леонтьев усмехнулся. — Вся наша жизнь — авантюра. Мы служим империи, которая не знает, куда ей идти. Мы воюем с турками, с горцами, с собственным народом. А в Африке — там строят новое. Там чёрный князь, который говорит на пяти языках, строит государство, которое может бросить вызов Европе.

— Вы верите в него? — спросил Краснов.

— Я верю в золото, которое он платит, — сказал Леонтьев. — А он платит хорошо. И я верю в его идею.

— А что скажет государь? — спросил третий, сидевший в тени. Это был Александр Ксаверьевич Булатович, поручик, блестящий офицер, знаток восточных языков, недавно вернувшийся из Эфиопии. Он был молод — двадцать семь лет, — но уже успел объехать полмира, выучить амхарский, подружиться с Менеликом II. Его называли «русским абиссинцем», и он не обижался.

— Государь не будет против, — сказал Булатович. — Он знает. Он не мешает. Россия не может открыто поддержать чёрного князя — слишком много европейских интересов. Но если несколько отставных офицеров поедут в Африку искать приключений… кто им запретит?

— А казаки? — спросил четвёртый, есаул Ефремов, коренастый мужчина с окладистой бородой. — Казаки тоже поедут. У нас земли нет, работы нет, семьи голодают. А там — золото, земля, свобода.

— Свобода? — Леонтьев усмехнулся. — Ты, есаул, слишком много читаешь. Но ладно. Казаки пусть едут. Мы их используем как разведчиков, как охрану, как ударную силу.

— А офицеры? — спросил Краснов.

— Офицеры будут командовать, — сказал Леонтьев. — У чёрного князя хорошие солдаты, но плохие командиры. Он сам — профессор, не военный. Мы научим его людей воевать по-европейски.

— А если он откажется? — спросил Булатович.

— Не откажется, — сказал Леонтьев. — Ему нужны мы. Иначе он проиграет.

Он поднялся, подошёл к окну. За окном кружил снег. Вдали, на Неве, катались конькобежцы. А в Африке, за тысячи вёрст отсюда, горели джунгли, стреляли пушки, умирали люди.

— Мы едем, — сказал Леонтьев. — Все. Кто хочет. Кто не хочет — может остаться. Но помните: назад дороги не будет. Или мы победим, или умрём.

— Умрём, — сказал Краснов. — Но не сдадимся.

Они подняли бокалы.

За Африку. За чёрного князя. За Россию.

---

Пароход «Царица» отчалил из Одессы в марте, когда лёд на Чёрном море ещё не сошёл до конца. На борту — пятнадцать офицеров, двадцать казаков, тридцать тонн груза — винтовки, патроны, порох, динамит, хинин, инструменты. И ящик золота — задаток от князя, переданный через посредников. Капитан Баранов, старый черноморский волк, не спрашивал, куда они плывут. Ему заплатили — много, щедро, золотом. Он довёз их до Порт-Саида, откуда они пересели на другой пароход — английский, который шёл до Адена. Из Адена — французский, до Джибути. А из Джибути — караваном через пустыню, через горы, через земли сомалийских племён, к Аддис-Абебе. Путь был долгим и опасным. Краснов вёл дневник, который потом ляжет в основу его книги «Казаки в Абиссинии». Он записывал всё: переходы по пятьдесят вёрст в день, жару, от которой плавились подковы, ночи, когда не спали, боясь гиен, встречи с вождями, которые требовали подарки, и с разбойниками, которые требовали жизнь.

«27 марта, — писал он. — Переход от Берберы до Харера. Верблюды падают от усталости. Люди — тоже. Булатович заболел лихорадкой, но идёт пешком, не жалуется. Леонтьев — как всегда, спокоен. Говорит: «Чем труднее, тем слаще победа». Я ему верю. Но сил уже почти нет».

«5 апреля. Харер. Местный эмир — старый разбойник — потребовал половину нашего груза за проход. Леонтьев отказался. Эмир обиделся. Пришлось стрелять. Трое убитых, двое раненых. Эмир уступил. Мы двинулись дальше».

«18 апреля. Аддис-Абеба. Менелик II принял нас во дворце. Сказал, что рад русским братьям. Спросил о князе. Леонтьев ответил, что мы едем к нему, чтобы помочь в войне с бельгийцами. Менелик усмехнулся и сказал: «У этого чёрного князя хорошие друзья. Передайте ему, что я готов к союзу». Мы отдохнули три дня и двинулись дальше — на запад, к Конго».

«2 мая. Переход через Галла-Сидамо. Горная тропа, верблюды не проходят. Пришлось бросить часть груза. Люди несут на себе. Казаки — по три пуда. Офицеры — по два. Леонтьев — четыре. Он сказал: «Офицер должен быть примером». Я с ним согласен. Но тяжело».

«15 мая. Берег реки Баро. Здесь начинаются земли чёрного князя. Леонтьев сказал: «Мы почти пришли». Булатович перекрестился. Ефремов заплакал. Я — нет. Я смотрел на запад и думал о том, что ждёт нас впереди. Война. Смерть. Или слава. Или всё вместе».

---

Леонтьев, Краснов, Булатович и остальные вошли в лагерь, когда солнце клонилось к закату. Хьюстон встретил их у ворот форта. Рядом стояли Ндлову, Нанди, Милош, Сипа. Воины выстроились вдоль дороги, держа копья и винтовки. Белые наёмники — те, что служили князю, — смотрели на русских с любопытством и недоверием.

— Ваше княжество, — сказал Леонтьев, спешиваясь. — Мы выполнили ваше поручение. Пятнадцать офицеров, двадцать казаков. Все — как вы просили. С опытом, с оружием, с желанием воевать.

— Вы привезли не только людей, — сказал Хьюстон. — Я вижу, у вас есть груз.

— Груз, — кивнул Леонтьев. — Винтовки Бердана — тысяча штук. Патроны — триста тысяч. Порох — пятьсот бочек. Хинин — сто фунтов. И ещё кое-что.

— Что? — спросил Хьюстон.

— Пулемёты, — сказал Леонтьев. — Три штуки.

Хьюстон смотрел на него долго. Потом усмехнулся.

— Вы, русские, умеете удивлять, полковник.

— Мы, русские, умеем воевать, — сказал Леонтьев. — И мы умеем держать слово. Вы заплатили — мы привезли.

— Сколько? — спросил Хьюстон.

— Золото уже получили, — сказал Леонтьев. — Но если вы хотите отблагодарить… дайте нам землю. И работу.

— Землю? — Хьюстон поднял бровь.

— Землю, — повторил Леонтьев. — Мы не наёмники, ваше княжество. Мы — колонисты. Мы хотим жить здесь. Строить дома, растить детей, воевать за вашу свободу. И за свою.

— Это не колония, — сказал Хьюстон. — Это государство. Здесь нет места для белых колонистов.

— А для белых братьев? — спросил Булатович. — Для тех, кто готов умирать за вашу идею?

Хьюстон молчал. Потом кивнул.

— Я подумаю, — сказал он. — А пока — вы будете служить в моей армии. Как офицеры. Как инструкторы. Как советники. Вы будете учить моих людей воевать по-европейски. Вы будете командовать артиллерией, пулемётами, разведкой. Вы будете моими глазами и ушами в этой войне.

— Согласны, — сказал Леонтьев. — Все.

Он повернулся к своим. Офицеры и казаки стояли молча, глядя на князя. В их глазах был не страх — уважение.

— Принимаем службу, — сказал Краснов.

— Принимаем, — сказал Булатович.

— Принимаем, — сказали остальные.

Хьюстон кивнул.

— Тогда добро пожаловать, господа.

---

Хьюстон сидел за столом, смотрел на карту и слушал Леонтьева. Рядом стояли Ндлову, Нанди, Милош, Сипа. Русские офицеры сидели в кожаных креслах, которые захватили с собой, и пили чай из старых самоваров.

— У нас три армии, — говорил Леонтьев, водя пальцем по карте. — Ваша — двадцать тысяч человек. Бельгийская — шесть тысяч, но они разбиты. И фламандцы — две тысячи, которых вы уничтожили у Луалаба. Леопольд в панике. Он ищет новых наёмников, но в Европе нет желающих. Его репутация разрушена.

— Что вы предлагаете? — спросил Хьюстон.

— Я предлагаю наступать, — сказал Леонтьев. — Не ждать, пока Леопольд оправится. Идти на Леопольдвиль. Взять столицу. Сжечь склады. Захватить пароходы. Леопольд не сможет воевать без базы.

— А португальцы? — спросил Хьюстон. — Они помогли нам оружием, но они не друзья.

— Португальцы — шакалы, — сказал Булатович. — Они ждут, когда вы ослабнете. Не давайте им этого шанса. Укрепитесь на границах. Постройте форты. Покажите, что вы — сила, с которой нужно считаться.

— А британцы? — спросил Ндлову. — Родс не успокоится. Он готовит новое наступление.

— Британцы — проблема, — сказал Леонтьев. — Но им не до вас. Вы должны использовать это время.

— Время, — повторил Хьюстон. — У нас его мало.

Он поднял стакан с чаем.

— За Африку. За князя. За свободу.

— За свободу, — повторили русские.

Хьюстон смотрел на них и думал. Они были авантюристами. Но они были лучшими из авантюристов. Они знали, что такое война. Они умели умирать. И они верили в него. Может быть, этого было достаточно. Может быть, с ними он действительно победит.

Он поднял свой стакан.

— За Россию, — сказал он. — Которую я никогда не видел. Но которая послала мне вас.

— За Россию, — сказал Леонтьев.

Глава 13: В тени льва

Воспоминание пришло неожиданно — в тот момент, когда Милош подал рапорт о состоянии артиллерийских расчётов после битвы при Луалаба. Хьюстон смотрел на список трофейного оружия, и вдруг вместо столбцов цифр и калибров перед его внутренним взором возникла совсем иная картина. Тот жаркий полдень в Аддис-Абебе, запах кофе и пряностей, тяжёлые портьеры, за которыми скрывалась настоящая Африка — не та, что на картах колонизаторов.

— Ваше княжество, — сказал Милош, заметив, что князь не слушает. — Вы меня слышите?

— Слышу, — ответил Хьюстон, возвращаясь в реальность фортов Луалаба, где пахло порохом и сырой землёй. — Продолжайте.

Но мысли уже ушли далеко назад — туда, где он сидел в приёмной императора Менелика II и ждал аудиенции, которая могла изменить всё.

---

Три месяца назад. Аддис-Абеба. Приёмная императорского дворца.

Его провели во дворец на третий день. Два дня Хьюстон жил в доме, который ему предоставили купцы, и слушал, как город гудит слухами. Русские офицеры, уже успевшие добраться до Аддис-Абебы раньше него, рассказывали о приготовлениях Менелика к войне с итальянцами. Говорили, что император закупил десятки тысяч винтовок через французские порты в Джибути, что русские поставляют патроны, что скоро начнётся большое сражение. Ходили слухи и о том, что итальянцы, узнав о военных приготовлениях эфиопов, усиливают колониальные войска в Эритрее и ищут союзников среди местных расов. Приёмная была полутемной, с высокими потолками и стенами, обтянутыми тканью с золотыми львами — символами императорской власти. В углу — старый священник в белых одеждах, читающий молитвенник. У дверей — стража с копьями и старинными мушкетами. На скамье напротив — несколько местных князей в богатых одеждах, обсуждающих свои дела, и один итальянский коммерсант в дорогом костюме, который нетерпеливо теребил край портфеля. Хьюстон сел в углу, скрестив руки на груди. Он знал, что его заметили. Итальянец уже несколько раз бросил быстрый взгляд в его сторону — чёрный человек в европейском костюме, говорящий с русскими офицерами, не мог не привлечь внимания.

— Вы тот самый американец? — спросил итальянец, подходя ближе. Говорил он по-французски с сильным акцентом. — Который воюет с бельгийцами?

— Я Хьюстон Оливер, — сказал князь, не вставая. — Великий князь матабеле и Конго.

— Конго? — итальянец усмехнулся. — Там, кажется, ещё нет официальных границ. Но я слышал о вас. Вы заняли Катангу. Леопольд в ярости. Португальцы вам помогают. Вы ищете союзников?

— Я ищу оружие, — прямо сказал Хьюстон. — Винтовки, патроны, пушки. Всё, что может стрелять.

— Вы пришли не по адресу, — итальянец развёл руками. — Италия не продаёт оружие врагам своих союзников. Мы не можем рисковать дипломатическим скандалом.

— Вы уже продаёте оружие через третьи руки, — сказал Хьюстон. — Через португальцев, через французов, через русских. Почему бы не продать напрямую?

Итальянец замялся. Хьюстон видел, что он колеблется. Такой разговор мог стоить ему карьеры — или принести огромные комиссионные.

— Я не могу говорить об этом здесь, — сказал наконец итальянец. — Но если вы найдёте время… вечером я буду в гостинице «Африка». Мы можем выпить чаю.

— Я приду, — сказал Хьюстон.

---

Гостиница «Африка», вечер.

Фердинандо Мартини был не просто коммерсантом. Он был связным между итальянской разведкой и теми, кто хотел продать оружие туда, куда его официально продавать было нельзя. Хьюстон знал таких людей. Они были одинаковыми во всех империях — жадными, трусливыми и готовыми на всё ради наживы.

— Я должен задать вам один вопрос, — сказал Мартини, разливая чай по фарфоровым чашкам. — Зачем вам оружие? Вы хотите воевать с Леопольдом. Это понятно. Но почему вы не воюете с португальцами, немцами, британцами? Они тоже отнимают вашу землю.

— Потому что Леопольд — самый слабый, — сказал Хьюстон. — Он не имеет регулярной армии, только наёмников. Его преступления против конголезцев известны всей Европе. Никто не станет его защищать, если мы нападём.

— А дальше? — спросил Мартини. — Когда вы победите Леопольда, кто будет следующим?

— Я не хочу воевать со всеми, — сказал Хьюстон. — Я хочу построить государство, которое будет торговать, а не воевать. Но для этого нужно, чтобы меня боялись.

Мартини откинулся на спинку стула, крутя в руках чашку.

— Вы не похожи на африканца, — сказал он. — Вы похожи на европейца. На прагматика.

— Я историк, — сказал Хьюстон. — Историки знают, что империи строятся на золоте и оружии. У меня есть золото. Мне нужно оружие.

— Что вы можете предложить? — спросил Мартини.

— Пять тысяч фунтов золотом, — сказал Хьюстон. — За пять тысяч винтовок. И за патроны.

— Это очень мало, — сказал Мартини. — В Европе винтовка стоит фунт за штуку.

— В Европе, — сказал Хьюстон. — А в Африке она стоит столько, сколько я готов заплатить. И я готов заплатить пять тысяч.

Мартини допил чай, поставил чашку на стол.

— У меня есть контакт в Риме, — сказал он. — Он может организовать поставку. Старые винтовки, снятые с вооружения. Веттерли-Витали, модель 1870 года. Стволы изношены, но стреляют. Патронов к ним — сколько угодно. Итальянская армия переходит на каркано, старьё остаётся на складах.

— Как мы их доставим?

— Через Джибути, — сказал Мартини. — Французы не будут досматривать. Потом караванами в Аддис-Абебу. А оттуда — к вам.

— Это долго, — сказал Хьюстон.

— Это не очень долго, — сказал Мартини. — Но это дорого. За перевозку — ещё три тысячи.

Хьюстон смотрел на него. Он видел, что итальянец торгуется, но не отказывается.

— Семь тысяч, — сказал он. — Всё включено. Доставка, страховка, ваши комиссионные.

— Восемь, — сказал Мартини.

— Восемь, — согласился Хьюстон. — Но половина после доставки.

— Четверть, — сказал Мартини. — Остальное — после.

— Треть, — сказал Хьюстон.

— Договорились, — сказал Мартини, протягивая руку. — Я готовлю контракт.

---

Неделю спустя. Аудиенция у Менелика II.

Императорская приёмная была заполнена. Хьюстон сидел на почётной скамье, среди русских офицеров и местной знати. На троне, покрытом золотой парчой, восседал Менелик II. Ему было за пятьдесят, но выглядел он моложе — подтянутый, с густой бородой и пронзительными глазами, которые, казалось, видели не только присутствующих, но и то, что было за стенами дворца, за горами, за горизонтом.

— Ваше княжество, — сказал император, и переводчик зашептал Хьюстону на ухо. — Мы слышали о ваших победах. Вы освободили Катангу. Вы разбили бельгийцев. Вы строите государство, которое может стать примером для всей Африки.

— Ваше величество, — Хьюстон встал и поклонился, как требовал местный этикет. — Я приехал, чтобы предложить союз. Не военный — торговый. Я покупаю оружие в Европе. Через ваши порты. Ваши купцы получают комиссию. Ваша армия — трофейные винтовки.

— Вы щедры, — сказал Менелик. — Но что вы хотите взамен?

— Я хочу, чтобы вы пропустили мои караваны, — сказал Хьюстон. — И чтобы вы признали моё государство. Не сейчас — когда я разобью бельгийцев окончательно.

— Вы уверены, что разобьёте? — спросил Менелик.

— Я уверен, что у меня нет выбора, — сказал Хьюстон.

Император смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Я признаю ваше государство, — сказал он. — Когда вы докажете, что оно стоит признания. А пока — отправляйте свои караваны. Мы не будем им мешать.

— Спасибо, ваше величество, — сказал Хьюстон.

Он сел на место. Рядом с ним русские офицеры обменивались понимающими взглядами. Переговоры прошли успешно.

---

Тем временем в Риме. Дворец Киджи.

Франческо Криспи, премьер-министр Италии, читал донесение из Аддис-Абебы — то, которое перехватила его разведка.

«Неизвестный чёрный князь, называющий себя Хьюстоном Оливером, ведёт переговоры с Менеликом II о транзите оружия через эфиопские порты. Князь воюет с бельгийцами в Конго. Предположительно, американец. Имеет связи с русскими офицерами. Цель — создание независимого государства матабеле и Конго».

Криспи отложил бумагу в сторону. Он сидел в своём кабинете, окружённый картами Африки, и размышлял.

— Этот чёрный князь становится опасным, — сказал он сидевшему напротив министру обороны. — Он воюет с нашими союзниками. Он ведёт переговоры с нашими врагами. Он покупает оружие, которое может быть использовано против нас.

— Что вы предлагаете? — спросил министр.

— Предложить Леопольду помощь, — сказал Криспи. — Не деньгами — оружием. Мы поставим ему винтовки, которые снимаем с вооружения. Пусть он воюет с этим князем. А мы покажем Европе, что Италия — надёжный союзник.

— А если Леопольд проиграет?

— Если Леопольд проиграет, мы будем иметь дело с чёрным князем напрямую, — сказал Криспи. — И тогда нам придётся выбирать: воевать с ним или договариваться.

— С чёрным? — министр усмехнулся. — Это невозможно.

— Ничего невозможного нет, — сказал Криспи. — Африка меняется. Мы должны меняться вместе с ней.

---

Аддис-Абеба, гостиница «Африка». Тот же вечер.

Мартини ждал Хьюстона в маленькой комнате на втором этаже. Окна выходили на внутренний двор, где шумел базар.

— Есть проблемы, — сказал итальянец без предисловий. — Мои контакты в Риме сообщают, что Криспи решил помогать бельгийцам. Не деньгами — оружием.

— Каким? — спросил Хьюстон.

— Тем же, что хотели продать вам, — сказал Мартини. — Веттерли-Витали. Старые, снятые с вооружения. Леопольд получит их даром. Мы — нет.

— Значит, вы не можете продать мне оружие? — спросил Хьюстон.

— Могу, — сказал Мартини. — Но дороже.

— Насколько дороже?

— Вдвое, — сказал Мартини. — Риск возрос.

Хьюстон смотрел на него долго. Он знал, что итальянец блефует. Леопольду нужны были не старые винтовки — ему нужны были солдаты. А солдат у него не было.

— Восемь тысяч, как договаривались, — сказал Хьюстон. — Ни лирой больше.

— Десять, — сказал Мартини.

— Восемь, — повторил Хьюстон. — Или я найду другого поставщика. Русские уже предлагали мне берданки.

Мартини помолчал.

— Восемь, — сказал он наконец. — Но патроны — отдельно.

— Патроны входят в стоимость, — сказал Хьюстон.

— Вы дьявол, — сказал Мартини.

— Я историк, — усмехнулся Хьюстон. — Историки умеют торговаться.

---

— Ваше княжество, — голос Милоша вернул Хьюстона из воспоминаний. — Ваше княжество, вы меня слышите?

— Слышу, — сказал Хьюстон. — Продолжайте.

— Итак, потери: сто пятьдесят убитых, триста раненых. Трофеи: восемь пулемётов «Максим», двенадцать пушек, две тысячи винтовок, большое количество боеприпасов и снаряжения. Пленные: четыреста белых, шестьсот чёрных добровольцев. Командир — полковник Мортье — ждёт вашего решения.

— Пусть ждёт, — сказал Хьюстон. — Я решу, когда буду готов.

— И ещё, — Милош помедлил. — Итальянец, с которым вы договаривались… он прибыл. Ждёт в лагере. Говорит, что привёз первую партию.

— Сколько винтовок?

— Тысячу. И полмиллиона патронов.

Хьюстон усмехнулся. Мартини всё же сделал это. Рискнул.

— Позовите его, — сказал он. — Посмотрим, что он привёз.

Он встал, подошёл к выходу из палатки. Вдали, на реке, стоял пароход под португальским флагом. В его трюмах лежало оружие, которое должно было изменить ход войны.

На горизонте сгущались тучи. Скоро должен был пойти дождь. Сезон дождей в Африке — время, когда армии замирают в окопах и ждут. Но Хьюстон не мог ждать. Война не ждала.

— Идём, — сказал он Милошу. — Встретим гостя.

Он спустился с холма, оставив за спиной карты, донесения, пленных. Впереди была новая битва. Но это уже история следующей главы.

Глава 14: Новый поход

Война не терпит промедления. Я понял это ещё тогда, когда в первый раз брал форт Ньянгве, теряя тысячи добровольцев. Но теперь, после разгрома фламандцев при Луалаба, после того как португальцы пригнали пароходы с винтовками «Кропатшек», а итальянцы через Менелика переправили старые веттерли, наступил момент, который нельзя было упустить. Леопольд II был дезориентирован, его наёмники деморализованы, «Форс Публик» разбегалась. Если мы ударим сейчас, до того, как бельгийцы получат подкрепления из Европы, Конго падёт целиком. Я сидел в своей палатке над картой, развёрнутой на столе. Рядом стояли Ндлову, Милош, полковник Леонтьев, Сипа, Мабунда и несколько сотников. Казаки и русские офицеры только что присоединились к нам, и их свежие знания о современной тактике были для меня как глоток холодной воды.

— У нас тридцать тысяч человек под ружьём, — сказал я, обводя пальцем по карте. — Из них десять тысяч — ветераны, прошедшие Катангу и Луалаба. Пять тысяч — новобранцы из недавно набранных добровольцев. Ещё пять тысяч — чёрные пленные, которые согласились служить нам вместо рудников. И десять тысяч — ополченцы с копьями, луками и мачете.

— Ополченцы — мясо, — жёстко сказал Леонтьев. — Вы это знаете. Они не умеют стрелять, не умеют маневрировать, не умеют окапываться. Их задача — быть в первой волне, впитывать пули, пока стрелки и пулемёты подавляют огневые точки.

— Я не собираюсь бросать людей в мясорубку без прикрытия, — сказал я. — У нас есть артиллерия. Тридцать пушек — часть своих, часть трофейных, часть португальских. Двадцать пулемётов — «максимов» и русских. Винтовки — у всех, кто может стрелять. Даже у ополченцев будут старые берданы и веттерли для одного-двух выстрелов в бою.

— Этого хватит, — сказал Милош. — Мы сможем продавить оборону бельгийцев.

— Бельгийцев больше нет, — усмехнулся Леонтьев. — Есть разрозненные гарнизоны, которые засели в старых фортах. Их подкрепление — фламандские уголовники, которые скоро сдадутся. Леопольд ничего не может им дать — ни патронов, ни еды, ни надежды.

— Тогда чего мы ждём? — спросил Ндлову.

— Мы ждём завтрашнего утра, — сказал я. — На рассвете выступаем.

---

Я поднялся на смотровую башню, когда солнце только начинало золотить макушки пальм. Внизу, на плацу, выстроились войска. Тридцать тысяч человек — больше, чем я когда-либо командовал. Они стояли колоннами по родам: впереди — ополченцы в синей форме, за ними — стрелки с винтовками, на флангах — пулемётные расчёты, в тылу — артиллерия. Казаки Леонтьева сидели на лошадях, готовые к разведке и преследованию. Русские офицеры заняли места при штабах. Я спустился вниз, сел на коня и проехал вдоль строя. Гвардейцы держали знамёна — зелёные с тремя копьями, полотнища трепетали на утреннем ветру.

— Солдаты матабеле! — крикнул я, и голос мой разносился над рядами. — Солдаты свободной Африки! Сегодня мы идём на запад. Там, за рекой, лежат земли, которые бельгийцы называют свои. Они лгали. Эти земли никогда не были их. Они отняли их у наших братьев кнутом и пулей. Сегодня мы вернём их.

Воины молчали, но я видел их глаза — они горели.

— Те из вас, кто пойдёт первыми, — те, у кого нет винтовок, — знают, что могут умереть. Я не лгу вам. Но ваша смерть не будет напрасной. Вы прикроете стрелков. Вы дадите им время подойти и ударить. Ваши семьи будут гордиться вами. А те, кто выживет, станут героями.

Я перевёл дыхание.

— У нас есть пушки, пулемёты, патроны. У бельгийцев — только страх. Мы раздавим их. Мы освободим Конго. И тогда никто — ни бельгиец, ни англичанин, ни португалец — не посмеет отнять у нас нашу землю.

— За князя! — крикнул Ндлову.

— За князя! — подхватили солдаты.

Тридцать тысяч глоток сотрясли утренний воздух.

— Вперёд! — скомандовал я.

Колонны двинулись.

---

Первый штурм. Форт на реке Луалаба.

Форт стоял на высоком берегу, обнесённый каменной стеной, с которой бельгийцы сбросили нас год назад. Теперь гарнизон насчитывал триста человек — в основном отставшие от основных сил наёмники, которые не успели уйти в Леопольдвиль. Командир — старый бельгийский сержант, воевавший ещё в Зулуленде. Мы не стали тратить на него артиллерию. Это была первая цель похода, возможность обкатать новую тактику. Я приказал выкатить пулемёты на сотню метров от форта и открыть огонь по амбразурам. Семь пулемётов «Максим» застрочили, и пули застучали по камням, не давая защитникам поднять головы. Ополченцы с копьями побежали вперёд, и с ними на этот раз была не только безнадёжная отвага — за их спинами стрелки вели прицельный огонь, гася каждую огневую точку, которая пыталась ожить. Я смотрел в бинокль с холма и считал потери. Первая волна потеряла тридцать человек — тех, кто споткнулся на ровном месте или попал под случайную пулю. Вторая — двадцать. Третья — десять. Копейщики ворвались во двор форта через пролом, который проделали наши пушкари — всего один выстрел, чтобы распахнуть старые деревянные ворота. Внутри завязалась короткая рукопашная, но бельгийцы, деморализованные, без офицеров, быстро побросали оружие.

— Потери: пятьдесят ополченцев убитыми, двадцать ранеными, — доложил Сипа, который командовал штурмом. — Бельгийцы — двести пятьдесят пленных, пятьдесят убитых.

— Хорошо, — сказал я. — Оставляем гарнизон — сто человек. Остальные — дальше.

Форт горел, но мы его не тушили. Пусть дым будет предупреждением для тех, кто ещё не знал, что мы идём.

---

Второй удар. Город на слиянии Касаи.

От реки Луалаба мы повернули на север, к городу Лолебо, стоявшему на слиянии Касаи и её притока. Там, по данным разведки, располагался крупный склад каучука и слоновой кости, охраняемый отрядом «Форс Публик» в восемьсот человек, с двумя полевыми пушками и четырьмя пулемётами. Леонтьев предложил обойти город с тыла, переправив часть войск через болота. Болота были почти непроходимыми, но казаки на низкорослых лошадях провели отряд — две тысячи стрелков и тысячу ополченцев — по едва заметным тропам, которые знали местные охотники. Основные силы я оставил у фронтальных подступов, начав артиллерийскую подготовку, которая длилась два часа. Пятнадцать пушек били по форту, превращая его стены в щебень. Бельгийцы отвечали, но их ядра ложились кучно, но беспорядочно — мы научились строить укрытия, и потери были минимальными. Когда казаки ударили с тыла, бельгийцы растерялись. Их командир пытался перебросить резервы, но наши фланговые отряды уже перерезали все коммуникации. Пулемёты «Форс Публик» замолчали один за другим — кончились патроны, либо расчёты были перебиты. Я приказал ополченцам идти на штурм. Они побежали, перепрыгивая через воронки, и крики «Матабеле!» заглушали треск выстрелов. Город пал через три часа. Мы взяли огромные трофеи: каучук, слоновую кость, склады с патронами и порохом. Пленных — шестьсот человек — отправили под конвоем в тыл, на строительство дороги к столице.

— Ваше княжество, — сказал Ндлову. — Это только начало. Впереди — Леопольдвиль.

— Не торопись, — ответил я. — Сначала надо зачистить всё между Луалаба и океаном.

---

Дуга наступления.

Карта, висевшая в моей полевой палатке, каждый вечер покрывалась новыми чёрточками и стрелками. Мы двигались по невидимому фронту, ширина которого достигала трёхсот миль. Леонтьев назвал это «стратегией рассыпного наступления» — мы не собирали все силы в кулак, а шли несколькими колоннами, каждая из которых имела свою цель, свои пушки, своих ополченцев. Северная колонна под командованием Сипы (две тысячи стрелков и три тысячи ополченцев) двигалась вдоль реки Убанги, зачищая гарнизоны на её берегах. Они дошли до границы с французским Конго, остановились, построили форт и оставили гарнизон, чтобы парижские газеты не перепугались раньше времени. Центральная колонна (пять тысяч стрелков, пять тысяч ополченцев, двадцать пушек, десять пулемётов) шла на Леопольдвиль. Ею командовал Ндлову при поддержке Милоша и нескольких русских офицеров. Я присоединился к ней на вторую неделю, когда стало ясно, что бельгийцы не оказывают организованного сопротивления. Южная колонна под руководством Мабунды (одна тысяча стрелков и две тысячи ополченцев) шла по саванне к устью Конго, чтобы перерезать португальцам возможность тайно помогать бельгийцам. Они не встретили серьёзного сопротивления — бельгийские гарнизоны на юге состояли из чёрных солдат «Форс Публик», которые переходили на нашу сторону целыми подразделениями.

— Они не хотят воевать, — говорили перебежчики. — Леопольд не платит, офицеры сбежали, деревни сожжены. Мы сдаёмся.

Мы не брали их в плен. Мы давали им выбор: либо рудники, либо вступление в нашу армию на правах добровольцев. Выбирали второе. Чёрные солдаты, зная местность и тактику бельгийцев, становились хорошими разведчиками и пулемётчиками.

---

Битва за Леопольдвиль.

Город был столицей бельгийского Конго — крупный порт на реке, с деревянными домами, католическими миссиями, складами и причалами. Гарнизон насчитывал полторы тысячи наёмников и три тысячи чёрных добровольцев, которых бельгийцы согнали из окрестных деревень. Командовал ими майор Леклерк, тот самый, который вёл переговоры и тянул время. Мы знали, что он пытается эвакуировать раненых и вывезти каучук, но пароходов не хватало, а наши форты перекрыли реку. Я не хотел штурмовать город — слишком много жертв. Вместо этого мы перекрыли все дороги, ведущие в Леопольдвиль, и начали артиллерийский обстрел с нескольких холмов. Пушки били не по жилым кварталам — по складам, причалам, казармам. Даже наши старые орудия «Армстронга» разрывали деревянные укрепления, а новые «Кропатшеки» били точно и далеко. На третий день осады Леклерк прислал парламентёра.

— Майор согласен сдать город, — сказал офицер, бледный, с дрожащими руками. — При условии, что вы отпустите всех белых и чёрных пленных доставить в порт и не будете грабить имущество мирного населения.

— Белые пленные будут отправлены в Европу после войны, — сказал я. — Чёрные пленные останутся в Конго — те, кто воевал против нас, пойдут на рудники. Те, кто перешёл на нашу сторону, могут служить в армии. Имущество мирного населения не тронем.

— Это не те условия, на которые рассчитывал майор.

— Майор может рассчитывать на что угодно, — сказал я. — Реальность такова: его войска окружены, патроны на исходе, еды осталось на три дня. Если он не сдастся до завтрашнего утра, я начну штурм.

Парламентёр уехал. Леклерк сдался на рассвете следующего дня. Я входил в Леопольдвиль пешком, без свиты, только с Сипой и русским разведчиком, который знал город. На улицах было тихо. Окна закрыты — жители боялись мародёров. Но мародёров не было. Мы пришли освобождать, а не грабить. На главной площади, у статуи Леопольда II, я велел снять бронзовую фигуру и отправить на переплавку. Из меди сделаем пушки.

— Это символично, — сказал Леонтьев. — Памятник убийце идёт на орудия борьбы с его же наследниками.

— История любит иронию, — ответил я.

---

Бельгийское Конго рухнуло за три недели. Мы взяли всё — от притока Убанги на севере до португальской границы на юге, от озера Танганьика на востоке до реки Луалаба на западе. Бельгийцы бежали в Камерун и во Французское Конго. В наших руках оказались миллионы гектаров земли, сотни тысяч освобождённых людей, леса каучука, плантации пальмового масла, речной флот и склады с бивнями слонов. Подсчёты велись несколько дней. Ндлову подавал рапорты с цифрами, от которых кружилась голова.

— Пленных: белых — тысяча двести, чёрных — пять тысяч. Трофейных винтовок — шесть тысяч, пулемётов — тридцать, пушек — сорок. Патронов — два миллиона. Пороха — тысяча бочек. Каучуку — двадцать тонн. Слоновой кости — пять тысяч фунтов. Пароходов — двадцать единиц.

— Этого достаточно, чтобы вооружить ещё одну армию, — сказал Леонтьев. — Мы можем готовиться к вторжению в германскую Африку.

— Не сейчас, — сказал я. — Сначала надо стабилизировать границы. У нас нет ни денег, ни людей, чтобы кормить чиновников в занятых районах.

— Тогда будем временно назначать военных губернаторов, — предложил Милош. — Кого-то из местных вождей, кто перешёл на нашу сторону. Кого-то из наших офицеров.

— И опять окажемся с системой поместий, — сказал я. — Нет. Я объеду сам. Все провинции. Посмотрю, кто чего стоит.

---

Я сел на пароход «Князь Хьюстон» и отправился вверх по течению Конго, останавливаясь в каждом городе, каждой деревне, где раньше был бельгийский гарнизон. Люди выходили на берег с цветами и песнями. Я не принимал почестей — я слушал. В Лисале, бывшей резиденции бельгийского комиссара, ко мне пришёл старик, потерявший обе руки за недосдачу каучука.

— Ты освободил нас, — сказал он. — Но что дальше? Кто будет платить налоги? Кто будет строить школы? Кто будет защищать нас от англичан?

— Я, — сказал я. — Моя армия, мои чиновники, мои законы. Вы будете жить как свободные люди. Но свобода без порядка — это война всех против всех. Я наведу порядок. А вы поможете.

— Чем?

— Поставляйте призывников. Стройте дороги. Платите десятину. И не поднимайте бунты.

Старик посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты строг, князь. Но честен.

— Честность и строгость — единственное, что работает в Африке, — сказал я.

---

Я вернулся через три месяца, когда джунгли снова оделись в зелень, а раненые в лазаретах начали поправляться. С собой я привёз письма от местных вождей, договоры о признании моей власти, карты с новыми границами. Наше государство выросло втрое: от саванны матабеле на востоке до атлантических мангров на западе, от конголезского плоскогорья на севере до португальских владений на юге. Мы были не просто княжеством. Мы были империей. Только князь всё ещё не называл себя императором.

— Пора, — сказала Нанди, когда мы сидели на стене цитадели. — Пора провозглашать империю.

— Не сейчас, — ответил я. — Ещё не время. Англичане, немцы, португальцы смотрят на нас. Если мы объявим империю, они начнут войну. Сейчас нам нужен мир. Хотя бы несколько лет.

— А потом?

— А потом — посмотрим, — сказал я.

Я смотрел на запад. Там, за рекой, лежали территории, которые мы ещё не заняли. Но они уже не принадлежали бельгийцам. Они стали нашими. Война закончилась. Начинался мир. Но это уже история следующей главы.

Глава 15: Леопольд

Королевский дворец, Брюссель. Тот же месяц, когда Хьюстон Оливер входил в Леопольдвиль.

Леопольд II стоял перед ним — невысокий, сутулый, с седыми бакенбардами, которые так любили карикатуристы. Его лицо, обычно бледное и бесстрастное, пылало багровым румянцем. Глаза — маленькие, водянистые, с цепким взглядом ростовщика — метали молнии, от которых адъютанты, замершие у дверей, вжимали головы в плечи.

— Это невозможно! — закричал король, и голос его сорвался на фальцет, неприятный, резкий, как скрежет железа. — Конго не может быть потеряно! Это моя земля! Моя! Кто дал им право?!

Он схватил со стола хрустальный подсвечник и швырнул его в стену. Подсвечник разбился о портрет королевы Виктории — ирония, которую никто в комнате не заметил или не посмел заметить.

— Ваше величество, — начал министр иностранных дел, маленький человек с моноклем и дрожащими коленями, — генерал-губернатор Вальберг подтвердил: Леопольдвиль пал. Чёрный князь вошёл в город. Наши гарнизоны разбежались или сдались. «Форс Публик» больше не существует как организованная сила.

— Не существует?! — Леопольд повернулся к нему резко, как хищник, почуявший добычу. Министр попятился, споткнулся о ковёр и упал. Король не заметил. — Я вложил в Конго миллионы! Миллионы! Я построил порты, дороги, железные дороги! Я создал государство из пустоты! А этот выскочка — этот американский негр, этот полукровка — посмел отнять его у меня?

— Ваше величество, — подал голос начальник генштаба, старый генерал с эполетами, которые дрожали вместе с его телом. — У нас нет армии. Те наёмники, что остались, отказываются воевать. Парламент не даст денег на новую кампанию. Бельгия не хочет войны. Никто не хочет войны.

— Парламент? — Леопольд издал звук, похожий на рычание. — Парламент — это стадо баранов, которые думают только о своих кошельках. А война — это моё дело! Моё! Империя строится на крови! Я готов пролить свою, если нужно! И вашу тоже!

Он подбежал к карте, развёрнутой на столе — той самой, где ещё утром жёлтое пятно Конго занимало полстены. Теперь на карте были чёрные пометки — стрелы, кресты, названия городов, которые больше ему не принадлежали.

— Кто это сделал? — прошипел он. — Кто организовал эту... эту катастрофу? Мои генералы? Мои чиновники? Мои наёмники?

— Ваше величество, — осмелился сказать адъютант. — Виноваты все. Но главная причина — чёрный князь. Он оказался сильнее, чем мы думали. У него армия в двадцать тысяч человек с пулемётами, закупленными у итальянцев и португальцев. Ему помогают русские офицеры. У него есть золото. У нас — ничего.

— Ничего? — Леопольд схватил со стола телеграфную депешу — ту самую, которую Вальберг отправил из Леопольдвиля перед бегством. — Я читал эту депешу. «Сопротивление бесполезно. Армия князя превосходит нас в численности и вооружении. Мы вынуждены эвакуироваться». Вынуждены! Мои наместники эвакуируются! А я здесь, в Брюсселе, сижу и смотрю, как моя империя рушится!

Он разорвал депешу на мелкие кусочки и швырнул их в камин. Бумага вспыхнула, но Леопольд не смотрел на огонь.

— Я не отдам Конго, — сказал он вдруг спокойно, и этот спокойный голос был страшнее крика. — Я найду деньги. Я найду солдат. Я найду союзников. Этот чёрный князь заплатит за каждую пядь моей земли.

— Ваше величество, — сказал министр финансов, который вошёл в комнату, пока никто не видел. — У нас нет денег. Казна пуста. Займы, которые мы брали в Англии, подлежат возврату. Акции Конголезской компании обесценились в три раза. Мы банкроты.

Леопольд посмотрел на него долгим, ледяным взглядом. Министр побелел, но не отступил.

— Банкроты, — повторил король. — Вы говорите мне, что я, король Бельгии, банкрот?

— Ваше величество, легально вы не отвечаете по долгам «Свободного государства Конго». Но кредиторы смотрят на вас. Если мы не найдём выход, Британия введёт санкции. Германия потребует компенсации. Наши европейские партнёры отвернутся от нас.

— Европейские партнёры, — Леопольд усмехнулся, и в его усмешке было столько желчи, сколько не бывает в хорошем бургундском. — Эти лицемеры. Они смотрели сквозь пальцы, когда я отрезал руки конголезцам. Они покупали каучук, зная, что он пропитан кровью. А теперь, когда я проиграл, они вдруг вспомнили о морали. Святые! Мученики! Ангелы во плоти!

— Ваше величество, — сказал начальник генштаба. — Англичане уже готовят ноту протеста. Немцы обсуждают возможность признания княжества матабеле. Португальцы, которые тайно помогали князю оружием, теперь заявляют, что «не имеют отношения к конфликту». Итальянцы отозвали своих наёмников. Мы одни.

— Одни, — Леопольд опустился в кресло, и в этот момент он показался всем присутствующим старым, усталым, почти жалким. — Одни. Против целого мира. Потому что весь мир хочет, чтобы я провалился.

Он закрыл лицо руками. Напряжение в комнате спало.

— Уходите, — сказал он глухо. — Все. Оставьте меня.

Министры, генералы, адъютанты на цыпочках покинули комнату. Леопольд остался один.

Он долго сидел, глядя на огонь в камине. Вспоминал, как начинал — в 1876 году, когда созвал в Брюсселе конференцию географов и заявил, что «Африку нужно открыть для цивилизации». Как обманывал Берлинскую конференцию 1885 года, убедив европейские державы, что Конго — это филантропический проект, частное предприятие, которое не будет никому угрожать. Как строил порты, железные дороги, здания — всё за счёт каучука и слоновой кости, которые добывали миллионы искалеченных конголезцев. Как заливался кровью, когда кто-то осмеливался возражать.

И теперь — всё. Земля потеряна, казна пуста, репутация уничтожена.

— Как ты посмел, — прошептал он, обращаясь к кому-то невидимому, к чёрному князю, который сидел за тысячи миль отсюда. — Как ты посмел отнять у меня то, что я создавал всю жизнь? Ты — никто. Ты — чёрный выскочка. Ты — неуч, который даже не знает этикета!

Он вскочил, подошёл к окну. Внизу, на улицах Брюсселя, люди шли по своим делам. Они не знали, что их король только что потерял империю. Не знали, что он стал посмешищем.

— Посмешищем, — повторил он. — Банкротом. Шутом.

Он рассмеялся — горько, безумно, так, что его смех разнёсся по пустым коридорам дворца. Смех был долгим, истерическим, срывающимся на кашель.

— Они не посмеются, — сказал он, вытирая слёзы. — Я вернусь. Я найду деньги. Я найду армию. Я найду способ уничтожить этого чёрного князя. Даже если для этого придётся продать всё, что у меня есть. Даже если Бельгия восстанет против меня. Конго моё. Было моим. И будет моим.

Он позвонил в колокольчик, стоявший на столе.

— Позовите графа д'Эттербека, — сказал он вошедшему адъютанту. — И сэра Грея из британского посольства. Я хочу говорить с ними немедленно.

Адъютант поклонился и вышел. Леопольд достал из стола бутылку портвейна. Налил себе полный бокал. Выпил залпом. Война продолжалась. Но теперь — дипломатическая. Теперь — финансовая. Теперь — война на уничтожение. Он не собирался сдаваться.

---

Лондон, Уайтхолл, кабинет министра по делам колоний.

Джозеф Чемберлен сидел за столом, окружённый картами Африки, донесениями и телеграммами изо всех уголков империи. Напротив него — лорд Солсбери, премьер-министр, с неизменной сигарой в зубах, и несколько чиновников в чёрных сюртуках.

— Вы читали это? — спросил Чемберлен, поднимая телеграмму с пометкой «Секретно. Срочно».

— Читал, — сказал Солсбери, пуская колечко дыма. — Леопольд потерял Конго. Чёрный князь взял Леопольдвиль. Бельгийцы бегут.

— Это меняет баланс сил в Центральной Африке, — сказал Чемберлен. — У нас теперь новый игрок, который воюет с пулемётами, строит форты и платит золотом. Он не дикарь, лорд Солсбери. Он — государство.

— Государство, — усмехнулся Солсбери. — Которое никто не признаёт. Которое не имеет ни дипломатов, ни флота. Которое может быть раздавлено в любой момент, если мы захотим.

— Но мы не хотим, — сказал Чемберлен. — У нас война с бурами, проблемы с немцами, напряжение с Россией. Мы не можем позволить себе ещё один фронт. И потом… общественное мнение. Эта история с отрубленными руками вызвала такую волну негодования в Англии, что если мы выступим против чёрного князя, нас назовут защитниками Леопольда. А его никто не любит.

— Леопольд — чудовище, — согласился Солсбери. — Но он был нашим союзником. Его поражение — это победа французов и немцев, которые получат доступ к рынкам Конго.

— Не получат, — сказал Чемберлен. — Князь уже заключил договор с португальцами. Он торгует с немцами и итальянцами. Французы пытаются наладить с ним контакты через Менелика. Мы не можем сидеть сложа руки.

— Что вы предлагаете?

— Предлагаю признать его государство де-факто. Не де-юре — де-факто. Мы не будем посылать дипломатов, не будем подписывать договоры. Но мы не будем и мешать. Если Родс сможет договориться с князем — хорошо. Если нет — будем наблюдать.

— Родс, — Солсбери покачал головой. — Этот авантюрист ввязался в войну с матабеле. Его наёмники разбиты, его планы рушатся. Он проигрывает.

— Не проигрывает, — сказал Чемберлен. — Он временно отступил. Родс не успокоится, пока не получит золото матабеле. Это принцип.

— Принцип идиота, — сказал Солсбери. — Но пусть пытается. Это его деньги.

Он поднялся, потушил сигару.

— Что касается Леопольда… пусть орёт. В Европе его больше никто не воспринимает всерьёз. Империя кончена. Он теперь — банкрот и посмешище. Газеты уже пишут о нём как о «палаче каучуковой эпохи».

— И правильно пишут, — сказал Чемберлен. — Никто не будет оплакивать его империю.

---

Берлин.

Отто фон Бисмарк сидел в своём любимом кресле, смотрел в окно на дождь, который моросил над столицей, и слушал доклад статс-секретаря по иностранным делам.

— Конго потеряно, — говорил статс-секретарь, молодой человек с тщательно завитыми усами. — Леопольд II больше не контролирует свои территории. Чёрный князь Хьюстон Оливер объявил себя властелином этих земель.

— Объявил, — усмехнулся Бисмарк. — А кто его признал?

— Никто, ваше сиятельство. Но он ведёт переговоры с португальцами, итальянцами, русскими. Он получает оружие через эфиопские порты. У него есть армия, артиллерия, флот на реке. Он — реальная сила.

— Реальная сила, — повторил Бисмарк. — В Африке? У чёрного профессора из Америки?

— Да, ваше сиятельство.

Бисмарк задумался. Он не любил Африку — считал её бесконечной язвой на теле Европы, куда уходят деньги, солдаты и репутации. Но он был политиком. И политик обязан учитывать даже самые абсурдные обстоятельства.

— Леопольд — дурак, — сказал он наконец. — Он думал, что сможет удержать частную империю в двадцатом веке. Это смешно. Африка принадлежит не одному человеку. Африка принадлежит тем, кто умеет её контролировать.

— Что нам делать с чёрным князем? — спросил статс-секретарь.

— Пока — ничего, — сказал Бисмарк. — Наблюдать. Не признавать, но и не нападать. Если он будет стабильным правителем — мы сможем с ним торговать. Если нет — он исчезнет так же быстро, как появился.

— А Леопольд?

— Леопольд, — Бисмарк усмехнулся. — Пусть орёт. Он больше не интересен.

---

Париж.

Президент Франции Казимир-Перье читал донесение, полученное из Брюсселя, и не мог скрыть улыбки.

— Леопольд потерял Конго, — сказал он премьер-министру. — Это значит, что его планы по созданию африканской империи рухнули.

— Не рухнули, — сказал премьер. — Он может попытаться вернуть территории с помощью дипломатии.

— Не вернёт, — сказал президент. — У него нет ни денег, ни солдат, ни союзников. Англичане его бросили, немцы смеются, итальянцы отозвали своих наёмников. Он — изгой.

— А чёрный князь?

— Чёрный князь — это проблема на будущее, — сказал президент. — Пока он враждует с бельгийцами, он нам не враг. Может быть, даже полезен. Ослабил Леопольда — ослабил и британское влияние в регионе. Франции это выгодно.

— А если он обратится против нас?

— Тогда мы подумаем, — сказал президент. — А пока — будем смотреть.

---

Рим, дворец Киджи.

Франческо Криспи, премьер-министр Италии, рвал и метал.

— Этот чёрный князь обманул нас! — кричал он на заседании кабинета. — Мы продали ему оружие, а он использует его против наших союзников! Это предательство!

— Ваше превосходительство, — сказал министр обороны. — Мы продали ему только старое оружие, которое всё равно списывали. Леопольд сам виноват, что не смог защитить свою империю. Это не наша проблема.

— Не наша? — Криспи покраснел. — А когда этот князь повернётся против нас? Когда он начнёт захватывать наши колонии в Эритрее и Сомали?

— У него нет флота, — сказал министр. — Он не сможет перебросить армию через океан.

— Сегодня нет, а завтра будет, — Криспи стукнул кулаком по столу. — Мы должны быть готовы.

— Готовы к чему?

— К войне, — сказал Криспи. — Или к дипломатии. Но этот князь — не игрушка. Он — реальная угроза.

Кабинет замолчал. Никто не знал, что ответить.

---

Лиссабон.

Министр по делам колоний Антониу Жозе де Энрикес сидел над картой Африки и улыбался.

— Леопольд пал, — сказал он королю. — Это наш шанс. Мы помогали чёрному князю оружием. Теперь он должен нам ответить взаимностью.

— Каким образом? — спросил король.

— Он не будет мешать нашей экспансии на восток. Мы поможем ему оружием — он нам своей защитой. Португальская Африка будет связана с португальским Конго. А чёрный князь будет нашим буфером от британцев.

— Вы уверены, что он согласится?

— Он уже согласился, — сказал министр. — За золото. У него есть золото. А у нас — оружие. Это называется взаимовыгодное сотрудничество.

Король кивнул и подписал распоряжение о выделении нового кредита на закупку каучука. А Леопольд всё кричал в Брюсселе. Его голос был уже не слышен на фоне мировых событий. Его империя рухнула. Его имя стало синонимом жестокости, банкротства и авантюризма. Но он не сдавался. Война продолжалась. Только теперь — в кабинетах.