Антигерой с просрочкой

Пролог. Встреча с «ней» и гномиком.

Агония началась не с хруста костей. Она началась с мягкого, настойчивого писка мобильного приложения. «БыстроДоставка» — название было издевкой вселенского масштаба. На экране пыльного телефона, присобаченного на говно и палки к рулю электросамоката, ядовито мигал красный значок: «+18 минут к обещанному времени. Штрафные баллы: 2».

— Ну вот, опять, блядь, — сипло выдохнул Коля.

Еще пара таких просрочек — и ему светил не просто выговор, а полноценный, смачный, с брызгами слюны, разнос от менеджера Славы. Карлик ростом метр с кепкой, но с непропорционально огромной, маниакальной жаждой самоутверждения. Его единственный кайф в жизни — это отыгрываться на курьерах, тыча коротким пальцем в монитор с графиками. «Смотришь, падла? Смотришь, куда проваливаешь всю статистику отдела? Я из-за тебя премию не получу!». Мысль о Славе заставила Колю выжать из своего «великого коня» — видавшего виды электросамоката с потёртыми наклейками и треснутым крылом, последние соки. Конь, как и его наездник, был на исходе. Он жалобно запищал, заглох и поник прямо перед пятиэтажкой-хрущобой, выцветшей от времени. Аккумулятор сел окончательно. Удача — тоже.

Коля подошел к подъезду, что был указан в приложении, тыкнул на домофоне 47 и стал дожидаться пока ему откроют дверь. Домофон пиликал и через пару минут замолчал, так и не дождавшись ответа с той стороны. Он набрал еще раз, уже с оттенком животного отчаяния. Домофон снова сделал попытку достучаться, но и она не увенчалась успехом. Тишина. Просрочка перевалила за двадцать минут. Слава уже потирал руки.

И тут его взгляд упал на балкон соседнего дома. И мир перевернулся. На балконе, заставленном ящиками с буйно зеленеющей клубникой, стояла Она. Закатное солнце, играло в её волосах, делая их то карамельными, то золотистыми. Простое ситцевое платье, чуть тронутое легким ветерком, обрисовывало… Ну, в общем, Коля начал задыхаться от восторга. Это была не просто симпатичная девушка. Это была богиня, сошедшая с обложки глянцевого журнала «Дом и уютный быт, который тебе никогда не светит». И самое главное — она смотрела прямо на него. Смотрела и улыбалась. Уголки её губ приподнялись, глаза блеснули. А потом она помахала рукой. Нежно, приглашающе. Мозг Коли, перегретый от адреналина и вечного голода по чему-то прекрасному, мгновенно выстроил гениальную, как ему показалось, логическую цепь: он тут оказался по воле судьбы — девушка наблюдала за превосходным закатом — перевела взгляд, увидела его, красивого — приглашает зайти, да не через дверь, а романтично, через балкон! Это же так креативно!

Охуеть, какая телка! — просипел он сам себе. — Ща я ей покажу, какой я красавчик-альпинист, блядь.

Историю про кота Барсика, который годами пользовался этой самой старой, ржавой водосточной трубой как своим личным эскалатором «премиум-класса», он, разумеется, не знал. А если бы и знал — проигнорировал. В ушах у него уже играл мощный, эпичный саундтрек из «Миссии невыполнимой». Ржавая железная труба, тянувшаяся от подоконника первого этажа прямо до её балкона, показалась ему надежным шведским снарядом из сплава надежды и похуизма. Он лихо перевесил пакет с едой на запястье, чисто для эпичности плюнул на ладони и начал свой великий подъем.

Первый этаж был легким. Второй — уже похуже. Труба скрипела, содрогалась всем телом и сыпала на него ржавой перхотью, забиваясь под майку и в глаза. На третьем этаже его настигло простое, но гениальное физическое открытие: пластиковый пакет с едой на руке, болтающийся как гиря, здорово нарушает баланс идиота.

— Эй, красавица! — хрипло крикнул он, пытаясь ухватиться за очередной полуоторванный кронштейн.

Девушка на балконе замерла. Её улыбка, такая приветливая секунду назад, сменилась выражением крайнего изумления, граничащего с чистым, неподдельным ужасом. Она что-то крикнула, резко, отрывисто. Возможно, «отойдите!» или «что вы делаете?!», но он не разобрал. В ушах гудело от напряжения и собственного геройства. Именно в этот момент последний кронштейн, который держался на одном упрямом, проржавевшем винте и силе инерции, не выдержал. Раздался тот самый громкий, позорный, нисколько не героический хруст. Не скрежет викинга, ломающего меч о колено, а именно хруст – как будто ломали пустую консервную банку. Дешево и сердито.

Ощущение полета было странным. Не страшным, а скорее обидным. Унизительным. В голове не пронеслась вся жизнь, не вспомнились лица матери или первой любви. Лишь одна, кристально чистая, ослепительно ясная мысль, родившаяся в самом эпицентре идиотизма: «Блять, и всё из-за этой долбанной доставки! И из-за неё! Зато… зато эффектно!»

Эффекта, впрочем, не вышло. Не вышел ни геройский поступок, ни романтическое знакомство. Не вышел даже заказ, который размазался по асфальту вместе с ним, образовав унылое пятно из риса, рыбы, авокадо и его собственных несбывшихся надежд.

Вышла смерть. Самая дурацкая в истории. Под одобрительный, стеклянный взгляд садового гнома, украшенного дурацкой остроконечной серо-белой шапкой. Его крашеная, выцветшая до ядовито-ягодного оттенка мордаха и табличка в его кривых ручищах: «Добро пожаловать!». было последним, что увидел Коля.

Глава 1. Новая жизнь с душком.

Сознание возвращалось к нему неспешно и неохотно. Сначала не было ни мыслей, ни образов. Было только чувство. Вернее, одно доминирующее, всепоглощающее ощущение. Запах. Он вломился в его еще не до конца сформировавшееся сознание, нагло и беспардонно. Это не был один запах. Это была отвратительная симфония ароматов, собранная сумасшедшим дирижером. Тяжёлый, густой, сладковато-отвратительный, вязкий, как прокисший кисель. Основа — многовековой навоз, перемешанный с перегнившей соломой. К нему примешивался едкий дух немытых человеческих тел; кислая нота прокисших щей и старого пива; горький шлейф дыма от горелого жира и что-то неопознанное, но однозначно протухшее… Воздух был настолько плотным, что его можно было резать ножом. Он имел ярко выраженный, стойкий вкус общественного сортира на следующий день после городского праздника.

— У-фу, блядь... — хриплый, сиплый стон вырвался из его пересохшего горла сам по себе, рефлекторно.

Он попытался пошевелиться и осознал две вещи. Первая: он лежит. Вторая: он лежит в чём-то мягком, тёплом, влажном и вонючем. Его руки по локоть утопали в чем-то склизком и податливом. Он судорожно дёрнулся, пытаясь вырваться из объятий этой вони, и начал давиться, выплёвывая непонятные остатки своей прошлой жизни — слюну, вкус ржавчины с той злополучной трубы и стойкое послевкусие запредельной глупости.

Он заставил себя открыть глаза. Мир плыл, расплывался, цвета были слишком яркими, кричащими, кислотными, слишком реальными, чтобы быть правдой. Небо над головой было не привычного городского серо-бурого цвета, а ядовито-синим.

И тут над ним, едва не задев голову, с глухим топотом пронеслось какое-то шестиногое недоразумение. Существо, похожее на лошадь, собранную на скорую руку из того, что было в запасе у безумного, не слишком талантливого бога. Лишние суставы неестественно выгибались, слишком длинная шея увенчивалась маленькой головой с глазами-блюдцами, полными тупой, безотчетной злобы. Оно флегматично, с громким ржанием обгадило и без того запачканную мостовую огромными кусками навоза и двинулось дальше, лениво виляя третьим задом.

Вокруг, не обращая на него внимания, сновали люди. Они были грязные, пропахшие потом и тяжелым трудом, с обветренными лицами. Их одежда — грубая, потрёпанная кожа, пропахшая дымом очагов. Крики торговцев, предлагающих свой убогий товар, визгливый лай тощих собак, скрип несмазанных колёс деревянных телег — всё это сливалось в один оглушительный гул, бьющий по барабанным перепонкам.

— Чё воняет-то, а? — пробурчал он, наконец выкарабкавшись из зловонной кучи, которая, как он теперь понял, была городской помойкой, сваленной прямо посреди улицы. — Где я, мать вашу?

Его взгляд, скользивший по грязным, узким улочкам, вдруг зацепился за что-то знакомое. Его курьерская сумка! Та самая, потрёпанная, с потертой нашивкой, валялась рядом в луже, словно её выплюнул вместе с ним тот же самый небрежный портал.

Сердце ёкнуло с бешеной силой. Лучший день в его жизни! Наконец-то хоть что-то знакомое, островок стабильности в этом безумном океане дерьма и средневековья! С надеждой, он подполз, схватил сумку, расстегнул заевшую молнию и вытряхнул содержимое. На отполированные булыжники вывалилось всё наследие его прошлой жизни:

Телефон — его верный спутник,на экране светились жалкие 15% заряда.

Повербанк — здоровенный кирпич, с поврежденным проводом, который он всё собирался заменить.

Огниво — дурацкий подарок от бывшего армейского друга Сашки. Ни разу не использовал.

Складная бутылка — внутри болтались жалкие остатки вчерашнего дешёвого энергетика.

Дедовский кольт — холодный, грозный на вид кусок стали. Куплен за ползарплаты у барахольщика исключительно для понтов, чтобы фоткаться в зеркале. Никогда не стрелял. В магазине, как он помнил, было пять патронов.

И куча привычного, бесполезного хлама: смятые чеки, сломанные наушники, ключи от старой квартиры, засохший «Сникерс», пачка сухарей «Хрусteam» и одинокий китайский презерватив в кричаще-яркой упаковке с надписью: «С анестетиком! Сила на всю ночь!».

— О, сухарики! Зачёт, — он вскрыл пачку, запихивая их в рот. Хруст знакомой, химической вкусноты был как глоток родной воды. На остальное посмотрел с сомнением.

— Нахуй это надо? И это... и это... Чё за понт больной? — он отшвырнул презерватив в ближайшие вонючие кусты. «Сникерс» полетел следом. Остальной хлам отправился вслед за ними.

В итоге, после недолгого, чисто инстинктивного раздумья, за пояс был заткнут массивный кольт, в карманы — телефон, зарядка, огниво и бутылка.

И тут его настиг голод. Настоящий, сводящий скулы в болезненный спазм. Его взгляд упал на лоток торговца фруктами. Румяные, сочные яблоки. Настоящие, не восковые! Румяные, сочные. Он, не задумываясь, на автомате, взял самое румяное и аппетитное и громко хрустнул, надкусывая. Кисло-сладкий сок брызнул на подбородок.

Что случилось дальше, было полной неожиданностью. Торговец, тучный мужик с лицом, побитым оспой и вечными невзгодами, не просто закричал. Он завизжал, как резаный кабан, указывая на него толстым, дрожащим от ярости пальцем.

— Держи его! Вора! Грабят! Стражу! Ко мне!

Два здоровенных ополченца в потёртых кожаных доспехах, до этого лениво прислонившиеся к стене, мгновенно преобразились. Их лица исказились каким-то первобытным, животным гневом, будто Коля только что принёс в жертву их первенцев. Они бросились на него с рёвом, держа в руках копья с грубыми, но отточенными железными наконечниками наперевес.

— Эй, мужик, чё орешь? Я ж потом заплачу... Опа, поехали, блядь!

Инстинкты выживания, всегда выручавшие его в дворовых драках и при побегах от взбешённой охраны торгового центра, сработали на автопилоте. Он кубарем откатился в сторону, уворачиваясь от свистнувшего мимо уха копья, поскользнулся на какой-то банановой шкурке и покатился по скользкой, грязной мостовой. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Толпа вокруг завопила, подначивая стражу, жаждая зрелища. Рука сама потянулась к тяжёлой, уютно лежащей на поясе рукояти кольта. Он выдрал его, с трудом, по памяти взвёл курок и, почти не целясь, ткнул в сторону надвигающихся солдат.

— Да отъебитесь вы, долбоёбы блять!

БАХ!

Оглушительный, абсолютно чужеродный для этого мира грохот разорвал воздух. Это был не магический взрыв, не удар молнии. Это был грубый, механический звук механики и пороха. Окно в доме напротив звонко вылетело, осыпая осколками. Один из стражников с визгом, больше похожим на писк, отпрянул, хватая себя за ухо, из которого уже сочилась алая струйка крови.

Наступила мертвенная, оглушающая тишина, сменившая дикий гам. Этот необъяснимый гром, поселил в глазах толпы не просто испуг, а чистый ужас. Ополченцы, забыв о долге, и толпа в единой панической волне разбежались, спотыкаясь, падая и налетая друг на друга, оставив его одного посреди внезапно опустевшей улицы. Даже торговец, забыв про свой лоток, ретировался.

Коля, тяжело дыша, с трясущимися от адреналина руками, подобрал своё яблоко, протер его о штаны.

— Вот же мудаки... — пробурчал он себе под нос, чувствуя, как подкашиваются колени. — Поесть нормально нельзя даже. Сволочи конченые.

Он развернулся, чтобы уйти подальше от этого места, и вдруг из тени вонючего переулка, словно сгустившаяся сама неуверенность и рассеянность, вышла фигура. Худая, бесформенная, словно подросток, закутанная в рваный, слишком большой для неё плащ. Капюшон наглухо скрывал лицо, но оттуда доносился тихий, виноватый, запинающийся шёпот. Это была сама Богиня. Богиня Невезения, Раздолбайства и Грандиозных Косяков.

— Ты чё за похуистка бесстрашная? — огрызнулся Коля, всё ещё на взводе после перестрелки, сжимая в потной руке рукоять кольта. — Мент косплейщик? Или смерть с косой? Говори давай, у меня встреча через пять минут, нахуй, мне некогда!

— Прости! — затараторила она, не смотря ему в глаза, переминаясь с ноги на ногу и теребя край плаща. — Мне ужасно, до икоты жаль! Я, честно-пречестно, хотела как лучше!

Она, путаясь в словах и жестах, словно оправдываясь, всё объяснила. Про то, что выдернула его душу в самый последний момент, прямо перед идиотской рожей гнома. Про то, что сердцем воспылала жалостью и захотела дать второй шанс, исправить ошибку его глупой, нелепой смерти. И про то, что, как всегда, везде и во всём, всё безвозвратно испортила. Наделила его при переносе не теми бустами. Не удачей, не силой, не интеллектом.

— Я... я перепутала файлы! — всхлипнула она, и из-под капюшона послышалось шмыганье носом. — У меня там всё в одном каталоге! «Бусты_для_новеньких», «Проклятия_на_отшиб», «Ауры_на_показ»! И... и я наделила тебя не той!..

— Какой ещё, блядь, аурой? — Коля не верил своим ушам. Это был какой-то бред. — Ты охуела, что ли? Это что, Ведьмак, что ли? Выпивать надо было меньше!

— Аурой Абсолютного Зла, — выдохнула она, и слова повисли в воздухе тяжелыми, ядовитыми парами. — Предтечи Апокалипсиса. Тёмного Властелина, что придёт и уничтожит этот мир. Это не просто метка, это системная, базовая установка! Она видна всем, кто обладает хоть каплей магического чутья. Героям, паладинам, магам, жрецам... даже животные и те чуют! Все... все будут тебя ненавидеть с первого взгляда, испытывать к тебе непреодолимое отвращение, и пытаться убить при первой же возможности! Я не могу это убрать! Оно вшито в самую душу, в ядро экзистенции! Прости!

И протараторив это, она, не выдержав его взгляда, в котором смешались немое непонимание и нарастающая ярость, испуганно взвизгнула и растворилась в воздухе, как клубок дыма от сгоревшего ужина.

Коля остался стоять один посреди переулка. В одной руке — наполовину съеденное, внезапно потерявшее вкус яблоко. В другой — тяжеленный, теперь казавшийся единственным другом, кольт, в обойме которого, как он смутно помнил, оставалось 3 патрона. Тишина вокруг была звенящей, абсолютной. Было слышно, как где-то вдали кричит испуганная птица, и доносятся приглушенные вопли ужаса с главной улицы. До него медленно, неотвратимо, как похоронный звон по всем его надеждам, стало доходить. Его не просто перенесли в другой мир по классической, дурацкой схеме «получи халявную силу и стань героем, собирающим гарем». Его перенесли и назначили главным злодеем. Без его согласия. Без инструкции. Без справочного пособия «Апокалипсис для чайников». Без армии, замка и легионов верных приспешников. С тремся патронами, вонючими штанами, парой сухариков в кармане и аурой, которая кричала всему миру «убей меня немедленно». Он медленно поднял кольт и посмотрел на своё искажённое, вытянутое отражение в синеватом, холодном металле ствола.

— Ну нихуя себе, — тихо, почти беззвучно выдохнул он. — Белый зверёк с острыми зубками... и целая стая, блядь, голодных охотников с арбалетами.

Он посмотрел на яблоко. Надкусил ещё раз. Выплюнул горькое ядро. Вкус был уже не таким сладким, отдавал горечью осознания. Голос его, когда он заговорил снова, стал тише, ниже, металлически-твёрдым. В нём не осталось ни паники, ни истерики, ни даже страха. Только холодная, концентрированная, как спирт, ярость и обида на весь безумный, несправедливый мир, который продолжал его иметь, даже после смерти.

— Ну что ж... — он взвёл курок. Глухой, металлический щелчок прозвучал как финальная точка в его прошлой, никчёмной жизни. — Раз вы все хотите зла... вы его получите. Меня нахуй не спросили. Ошибка вышла.

Он больше не был Колей, курьером-неудачником, который полез за тёлкой по ржавой трубе. Теперь он был Корвом. И у него было всего три патрона на всё царство зла. Но это он чувствовал кожей, было только самое начало его долгого, тёмного пути.

Глава 2. Первая кровь, стая уёбков и Гнилищ

Голод. Он был единственным, что оставалось от прежней жизни. Знакомое, навязчивое, сводящее с ума ощущение. Он грыз изнутри, заставляя забыть и о вонючем навозе под ногами, и о чуждых криках на непонятном языке. Урчание в пустом желудке звучало для Корва громче и понятнее любых речей.

— Так, блядь, есть надо. А денег нет. Аура всемирного зла, блядь, не кошелёк, — пробормотал он себе под нос, с отчаянием шаря по карманам в тщетной надежде на чудо — найти завалявшуюся монету или хотя бы крошку от тех сухариков. Его взгляд, затуманенный голодом, упал на кривую, покосившуюся вывеску. Изображение на ней было стёрто временем, но угадывался уродливый силуэт, отдалённо напоминающий тролля, с кружкой в руке. «Пьяный тролль». Оттуда доносился приглушённый гул голосов и манящий, несмотря на всю свою примитивность, запах подгоревшего мяса и чего-то похожего на пиво.

Ну, хоть перекусить. Съём что-нибудь, а там хоть потоп, — решил он, плюнув на все мысли о последствиях, и с силой толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Разговоры смолкли мгновенно, будто ножом обрезало. Десяток пар глаз, от пьяных до настороженных, уставились на него. Но это была не просто настороженность. В них читался чистейший, животный, первобытный ужас. Хозяин, здоровенный детина с щетиной в три пальца толщиной и засаленным, некогда белым фартуком, побледнел, как свежевыбеленное полотно. Его жирные пальцы сжали край стойки до побеления костяшек.

— Слышь, хозяин, есть чо пожрать? Я запла… — начал Корв, пытаясь звучать максимально нейтрально.

— Демон! Апокалипсис! Он пришёл! Пришёл за нашими душами! — завизжал хозяин не своим, высохшим от страха голосом, хватаясь за увесистую, промасленную дубину из-под стойки.

— Да пошёл ты, я за жратвой, блядь… — попытался объясниться Корв, но было поздно.

Два подвыпивших кретина, чей мозг уже был обработан хмелем и всеобщей истерией, с рёвом рванулись на него, выхватывая из-за голенищ корявые заточки. Инстинкты, отточенные в уличных драках, сработали быстрее мысли. Корв резко пригнулся, один нападающий пролетел над ним, с грохотом врезаясь в полную бочку с пивом. Второй получил от него резким пинком по руке, и нож с звоном отлетел в угол. Дубина хозяина со свистом пронеслась у самого его виска, вздыбив волосы.

— Ну вы, долбоёбы, даёте! — рявкнул Корв, отскакивая к закопчённой стене. Его рука сама потянулась к холодной рукояти кольта на поясе.

БАХ!

Он выстрелил не в людей. Он выстрелил в огромную, ободранную свиную тушу, висевшую на крюке над стойкой. Пробитая навылет пулей, она сорвалась с креплений и с оглушительным грохотом рухнула на стойку, завалив орущего хозяина и всё вокруг обломками дерева, осколками кружек и кусками мяса. В возникшей панике и суматохе, под аккомпанемент воплей и звона стекла, Корв успел схватить с ближайшей полки черствую краюху хлеба, внушительный клинок дурно пахнущего сыра и выскочил на улицу под градом проклятий и воплей. Он бежал, жадно, не пережёвывая, запихивая в рот хлеб, и мысленно ругал всё на свете: себя, бога, эту долбаную ауру и идиотов, которые её придумали.

— Вот же белый зверёк с острыми зубками! Хоть бы поел нормально! Чё я им такого сделал, а? Яблоко, блять, одно!

Спасаясь от возможной погони, он свернул в первый попавшийся тёмный, грязный переулок, пахнущий плесенью, мочой и безнадёгой. И сразу же наткнулся на трёх гоблинов. Не эпичных монстров, а каких-то жалких, тощих уродцев. Они сидели на корточках у помойки, с азартом деля какую-то добычу — дохлую, облезлую крысу и пару жалких медяков. Один из них, самый тощий и испуганный, с большими ушами, заметил его первым и издал тонкий, визгливый звук. Двое других, покрупнее и злее, оскалили острые, гнилые зубки и потянулись за самодельными заточками.

— Ну вот, опять, — взмолился про себя Корв, отступая к липкой от грязи стене. — Меня уже и гоблины ненавидят? Да вы вообще кто такие, мелкие, чтобы меня ненавидеть? Вы же говно!

Он вскинул кольт, и стараясь казаться грозным, заорал хриплым от бега голосом:

— Отъебитесь, мудаки! У меня патронов на всех не хватит, но одного, самого ушастого, точно прихвачу! В печеньки превращу!

Гоблины замерли в нерешительности, уставившись на странную блестящую железную штуку в его руке. Их примитивные умы пытались оценить уровень угрозы. Вдруг тощий гоблин что-то быстро и визгливо залопотал на своём языке. Он ткнул грязным пальцем сначала в Корва, потом в его кольт, потом снова в Корва. Выражение животного страха на его морде сменилось на некое подобие дикого, необузданного восторга и признания. Он швырнул своим сородичам жалкий кошель с монетами и показал кулак, полный немой угрозы. Те, поскулив, бросились наутёк, оставив свою добычу. Тощий гоблин остался. Он подошёл к Корву и с размаху плюхнулся на колени в лужу, кланяясь и бормоча на ломаном, но понятном языке.

— Крош! Я Крош! Ты большой босс! Сильный! Гром-палка! Крош служить тебе! Приносить блестяшки!

Корв смотрел на это сюрреалистическое представление, недоумённо жуя вонючий сыр.

— Ты чё, псих? Встань, блядь. Смотреть противно. И пахнешь как помойка.

— Крош служить! Носить вещи! Показывать дорогу! Крош полезный! — упёрся гоблин, не поднимаясь.

Корв вздохнул, чувствуя, как накатывает волна абсолютного, сюрреалистического абсурда. Одиночество в этом мире точно доведёт его до греха. Да и сумку таскать кто-то должен. И блестяшки, чёрт возьми, могут пригодиться.

— Ладно, хуле. Поднимайся. Только если предать думаешь — в морду сразу, патрон на тебя не потрачу, сам задушу. Понял, ушастый?

— Ура! Босс! — завизжал Крош, подпрыгнул и тут же подхватил его потрёпанную сумку, прижав её к груди как сокровище.

Так у него появился первый союзник. Бесполезный, вонючий, но, похоже, преданный. Крош, виляя воображаемым хвостом, привёл его в своё «логово» — полуразваленную хибару на самой окраине трущоб, пахнущую гнилью, химикатами и смертью. Там, при свете коптящей, сальной свечи, над полуразложившимся трупом крысы колдовала девушка в черно-фиолетовых робах, заляпанных неопознанными пятнами. Она что-то бормотала себе под нос, с упорством втыкая в тушку ржавые булавки.

— Шелли! — просипел Крош. — Она шамань! Мёртвых шевелит! Не очень, — с гордостью представил он её.

Девушка подняла голову. Из-под капюшона выбились пряди растрёпанных чёрных волос. Увидев Корва, она ахнула, уронила булавки и с размаху плюхнулась на колени в ту же самую лужу, что и Крош минуту назад.

— О! Великий! Источник непостижимой, чистой силы! Эта аура… — она закрыла глаза, вдыхая воздух с наслаждением маньяка. — Аура чистейшей, концентрированной смерти! Она… она прекрасна! Я никогда не чувствовала ничего подобного!

— Я изучаю некромантию! — выпалила она, не дав ему вставить слово. — Я пыталась оживить эту крысу, чтобы она мыла полы и ходила за пивом, но у меня получился калека! Он всё ронял! У него лапки отваливались! Научите меня своим великим искусствам! Позвольте последовать за вами!

Корв посмотрел на неё, потом на виляющего Кроша, потом его взгляд перешел на жалкую дохлую крысу, утыканную булавками, как кукла вуду.

— Я в ахуе, — констатировал он. — Вы оба долбоёбы? Я никого учить не собираюсь. Я сам нихера не знаю. И отстаньте от меня, ради всего святого.

Но не успел он договорить, как Шелли уже подползла на коленях и уцепилась в его портки восторженным, фанатичным взглядом, полным слёз.

Корв почувствовал, что его засасывает в трясину абсолютного, беспросветного безумия. Он беспомощно махнул рукой.

— Да хули там. Только если заебёшь своими трупами — выкину на хуй. Сразу предупреждаю.

— О! «Выкину на хуй»! — воскликнула Шелли, тут же доставая из складок робы засаленный блокнот и обгрызенное перо. — Это что? Древнее заклинание великого изгнания в нижние планы? Запишу-запишу! «Вай-хей-хоу-на-хуй»? Правильно произношу?

Корв просто зажмурился, чувствуя, как у него начинает болеть голова. Он явно попал в сумасшедший дом. Через некоторое время он открыл глаза и стал наблюдать за Шелли, которая с нескрываемым энтузиазмом чуть ли не ползала вокруг него, зарисовывая его сапоги и пытаясь уловить каждую частицу его «ауры». Решив, что с ней он разберется позже, он погрузился в свои мрачные мысли, размышляя о том, какого хуя он вообще тут делает и каковы его планы на ближайшее будущее, кроме как не умереть с голоду. Из размышлений его вытянул противно заурчавший живот, напоминая хозяину, что корки хлеба и вонючего сыра было катастрофически недостаточно.

— Крош, — обречённо произнёс он, повернувшись к гоблину, который замер в углу в позе слуги. — Раз уж ты мой слуга, сгоняй кабанчиком на охоту, принеси мне чего-нибудь пожрать. Нормального. Не крысу.

— Да, босс. Будет сделано, босс! — Крош проверил заточку, взял потрёпанный мешок и быстрыми, шмыгающими движениями выскочил из хибары в направлении леса.

Примерно через полчаса Крош вернулся, гордо неся за шиворот тушку небольшого, но упитанного кролика. Корв, испытывая приступ голода, забрал добычу и отправился на небольшую поляну неподалёку от хибары. Там, с помощью вернувшегося Кроша, которого он послал собирать хворост, он кое-как обустроил кострище. Повесив тушку на импровизированный вертел над огнём, он присел на обгорелое бревно и в мрачном, нетерпеливом молчании стал наблюдать, как его скромный ужин медленно подрумянивается, наполняя воздух дразнящим, животным ароматом.

Слава о «Демоне с Громовой Палочкой» меж тем росла и мутировала. Слухи расползались по округе с невероятной скоростью, обрастая невероятными подробностями. Появилась целая толпа отчаянных авантюристов, искателей приключений и охотников за головами, жаждущих увидеть легендарного исчадья ада воочию. И одному такому «счастливчику» всё же удалось выйти на его след. Молодой, идеалистичный и непобедимо скучный сэр паладин Арториус Светоносный, сияющий в своих новеньких, отполированных до зеркального блеска латах, выследил их скромный лагерь. Он вышел на поляну, подняв руку в благородном жесте, и завёл свою пафосную, заученную речь.

— О, исчадие преисподней! Твоему чёрному царству террора пришёл конец! Я, сэр Арториус, воин света…

Корв, с сосредоточенным видом поворачивавший на огне поджаристого кролика, даже не обернулся на этот звон меди.

— Крош, — позвал он, не отрывая глаз от еды. — Дай-ка поесть, пока этот долбаёб не закончил. У него ещё минут на сорок словоблудия, я чувствую.

Но его слова потонули в новом звуке — тяжёлом, влажном хрусте. Топор, пролетевший в сантиметре от шлема паладина, с грохотом вонзился в ствол сосны. Из кустов с рёвом, достойным медведей, вывалился не отряд, а целая орда жестоких, закалённых в боях наёмников-людоедов, нанятых таинственным и могущественным Культом Серьёзности. Они атаковали всех подряд, не делая различий между «исчадьем ада» и «воином света». Началась хаотичная, кровавая драка. Корв и Арториус невольно, спиной к спине, отбивались от общих врагов. Корв, отскакивая от свистящего удара алебарды, в панике случайно нажал на спуск своего кольта.

БАХ!

Пуля, срикошетив от валуна, ударила точно в колено наёмника, уже занёсшего окровавленный меч над зазевавшимся паладином. Тот рухнул с душераздирающим воплем.

После боя, когда последний наёмник был добит, Арториус стоял на колене, потрясённый до глубины души. Его безупречные доспехи были в крови, грязи и вмятинах. Он снял шлем, открыв бледное, юное лицо с широко распахнутыми глазами.

— Ты… ты спас меня. Но почему? Ты же исчадие зла, предвестник конца…

Корв, тяжело дыша, с трясущимися руками перезаряжал кольт, вставляя последний патрон.

— Да потому что этот уёбок с топором мне тоже нахуй не сдался! — рявкнул он, вытирая с лица брызги чужой крови. — А теперь заткнись и помоги этого добить, а то шевелится ещё, гад!

Мировоззрение паладина дало глубочайшую трещину. Он молча, с каменным лицом, добил раненого наёмника своим клинком, а потом медленно подошёл к Корву.

— Я ошибался. Не в тебе, так в них. Я в долгу. Жизнь за жизнь. Я присоединюсь к тебе. Я буду следить за тобой, изучать тебя.

Корв смотрел на него, как на говорящую собаку, которая внезапно заговорила о квантовой физике.

— Ты о чем, мудила? Я тебя нахуй не звал! Иди своей дорогой, сияй там дальше! — хотел было сказать он, но подскочила Шелли, лихорадочно и возбужденно шепча ему на ухо:

— О, Великий! Паладин на нашей стороне! Это же мощнейший пропагандистский ход! Его имя, его репутация! Его можно использовать для прикрытие! Он — идеальный щит!

Корв посмотрел на наивное, серьёзное лицо Артура, на восторженную Шелли, на виляющего хвостом Кроша, который уже таскал трупы. Он сдался. Судьба явно издевалась над ним, и оставалось только плыть по течению этого безумного потока.

— Ладно, хуле. Будешь тачку с говном возить. Иди познакомься с Боровичком, он у нас за главного по философии, — он указал пальцем на дальний угол поляны, где грибной человечек с пустыми глазами тихо сидел на пеньке и методично жевал брошенный ему старый сапог.

Позже, у потухающего костра, Корв размышлял, глядя на спящего усталым, непорочным сном паладина.

Нихуя себе. Паладин в отряде. Настоящий, блядь, зубатый рояль в золотой оправе. Что дальше? Архимаг к нам за пивком зайдёт?

Они стали громкими, слишком заметными. За ними началась настоящая охота. После очередной ожесточённой стычки с городской стражей, где Корв потратил свой последний патрон, он был ранен в плечо. Они кое-как скрылись, уйдя в глушь, и нашли пристанище в мрачных, полуразрушенных руинах заброшенного храма какого-то забытого бога на самом отшибе. Воздух здесь пах пылью веков, старой плесенью и тленом.

— Вот же жук, — корчился Корв, пытаясь самому перевязать рваную рану на плече грязной тряпкой, смоченной в какой-то жгучей жидкости Шелли. — Патроны кончаются, блядь. Ну пиздец. Теперь нас просто порешат, как цыплят. Конец истории.

И тут из самых глубоких теней, из-под развалившегося каменного алтаря, выползла Фигура. Она была полупрозрачной, облезлой, словно тень давно забытого кошмара. Пахла она старой, сырой землёй, разложением и забвением. Корв инстинктивно вскинул кольт с одной, несчастной пулей.

— Кто ещё, блядь? Опять кто-то? Кончайтесь все сразу, я устал! — его голос сорвался на хрип.

— Расслабься, братан, — прохрипела тень глухим, подземным голосом, будто гробница заговорила. — Я не герой-сучий. Я местный. Свой в доску.

— Вижу, тебя тоже эти бляди в латах достали? — Корв попытался сохранить браваду, но во взгляде читалась усталость.

Фигура стала плотнее, приняв смутные очертания тощего, высохшего мужчины в гниющих, истлевших одеждах. — Меня Гнилищ зовут. Вернее, звали. Сейчас от силы — Гнилой. Силы-то, блядь, никакой. Совсем.

— Твою дивизию… Бог, что ли? — усмехнулся Корв, чувствуя, как его затягивает в новый виток безумия.

— Был им. Скверны, гнили, разложения, всякого такого… А потом последователей моих этих светлые уёбки поубивали, храмы порушили, имена стёрли. Силы нет, блядь. А тут ты. Ходячая проблема. На тебя вся мразота геройская липнет, как мухи на свежее говно. А мне это говно, прости за каламбур, и есть сила. Давай кооперироваться. Симбиоз, блядь.

Корв смотрел на него с глубоким, неподдельным подозрением.

— И нахуй мне твоя сила? Чтоб я тоже так же вонял, как ты? Чтобы меня ещё и мухи доебались?

— Чтоб выжить, кретин! — прошипел Гнилищ. — Чтоб этих уёбков в латах самому в говно превращать, а не от них бегать, как последняя сучка! Держи.

Гнилищ протянул ему небольшой, холодный предмет. Это был пульсирующий тусклым, чёрным светом стеклянный шар, внутри которого медленно и лениво клубился ядовитый дым.

— Камень Скверны. Кинешь в кого — тот охуеет и заболеет. Надолго. Только осторожно, сила в нем ебанутая, сам не знаю, на что способен. Недоработанный концепт.

Корв взял камень. Он был ледяным и неприятным на ощупь, от него веяло такой тоской и болезнью, что рука сама потянулась его отбросить.

— Ладно, хуле, — буркнул он, суя камень в карман. — Только попробуй наебать — сам себя в говно превращу, но тебя первым нахуярю этим твоим кирпичом.

— Да пошёл ты, — усмехнулся Гнилищ, и его форма начала расплываться. — Мне бы самому выжить, а не с вами, убогими, квесты проходить.

И он растворился в тенях, оставив Корва наедине с новым «подарком судьбы» в кармане. Корв вытащил камень, повертел его в пальцах. Шар отбрасывал зловещие тени.

Вот это рояль! Настоящий, блядь, карманный апокалипсис. Теперь я и правда злодей.

Он тяжко вздохнул и спрятал камень обратно. Путь во тьму был официально открыт.