Аномальная Жара Том 6: Маска Вождя

Глава 1

Скандирование держалось ещё четыре минуты. Я стоял с поднятыми руками и считал секунды, потому что больше считать было нечего. На третьей минуте начало сводить правое плечо, и я перенёс вес на другую ногу.

Потом Павел тронул меня за локоть.

- Достаточно. - Он говорил мне прямо в ухо, иначе я бы не услышал. - Отходим на два шага назад и разворачиваемся. Медленно.

Мы отошли. Толпа взвыла ещё сильнее. Такое всегда происходит, когда человек, на которого пришли смотреть, начинает уходить: люди понимают, что сейчас всё закончится, и выкладываются в последние секунды.

Двери за нами закрыли двое в штатском. Звук обрубило наполовину. Осталось гудение, глухое, через стекло и бетон, и оно шло откуда-то из-под пола.

Я опустил руки. Мышцы лица я держал ещё секунд десять, пока не убедился, что в коридоре нет операторов. Потом отпустил.

Больно.

Так бывает, когда долго несёшь тяжёлое в одной руке и наконец ставишь. Скулы, углы рта, мелкие мышцы вокруг глаз - всё это отходило рывками, и я почувствовал, как правая щека дёргается сама по себе. Я потёр лицо ладонью и нащупал там натянутую, чужую кожу.

- Григорий Андреевич.

Павел стоял в трёх шагах. За те семь минут на ветру у него растрепались волосы, и он их приглаживал.

- Хроника пойдёт в понедельник, - сказал он. - Сорок минут, монтаж уже готовят. К среде разойдётся по всем областям.

- Хорошо.

- Отдохните пару дней. Правда отдохните. - Он посмотрел на меня внимательно. - Вы плохо выглядите.

Я подумал, что он единственный за весь день, кто это заметил.

- Спасибо. Отдохну.

Лифт шёл вниз две минуты. Катя привалилась спиной к стене и закрыла глаза. Наташа стояла ровно и разглядывала свои перчатки. Воронов встал в угол, лицом к дверям, и молчал.

Саша посмотрела на индикатор этажей и сказала:

- Внизу нас поведут через южный выход. Там короче до машин.

- Откуда знаешь? - спросила Катя, не открывая глаз.

- Спросила.

Юра ждал нас на сто восемнадцатом. Сидел на том же диване и держал в руках стакан.

- Ну как? - спросил он.

- Громко, - сказала Катя.

Кортеж шёл до особняка сорок минут вместо обычных пятнадцати. Проспекты после митинга стояли забитые. Толпа расходилась медленно, растекаясь по боковым улицам, и оцепление держало для нас коридор.

Люди узнавали машину.

Первый раз кто-то бросился к капоту на первом же перекрёстке. Мужчина лет сорока, в пиджаке, он рванулся из-за оцепления и успел добежать до середины. Его перехватили двое в серых шинелях и утащили назад, а он всё это время смотрел на меня и что-то кричал. Что именно, я не расслышал.

Через квартал женщина подняла над головой ребёнка. Просто подняла и держала на вытянутых руках, пока мы проезжали. Ребёнку было года три, и он ревел.

На следующем проспекте стало хуже.

Там оцепление стояло реже, и когда машина замедлилась на повороте, люди прорвались с левой стороны. Человек двадцать. Они не пытались ничего сделать, они просто хотели дотронуться. Я видел руки на борту машины, много рук, и кто-то стучал ладонью по крылу, и кто-то тянулся к моему рукаву. Воронов начал вставать.

- Сядь, - сказал я.

- Гриш...

- Сядь. Они безоружные.

Оцепление сомкнулось секунд через десять. Одну женщину при этом уронили на асфальт, и я видел, как она поднимается и как у неё разбито колено, и как она при этом улыбается. Дальше поехали быстрее.

На следующем перекрёстке стояли дети. Человек тридцать, построенные в две шеренги, все с одинаковыми бумажными портретами. Портреты они держали перед собой, на уровне груди. Учительница махала им рукой, чтобы подняли выше.

А потом я увидел иконы.

Не настоящие, конечно. Самодельные. Кусок картона, наклеенная газетная вырезка с моим лицом, и вокруг вырезки от руки нарисована рамка. Кто-то потратил время: обвёл жёлтым, добавил лучи. Таких я насчитал четыре штуки на одном перекрёстке.

Пожилая женщина у аптеки перекрестилась, когда мы проезжали. Быстро, привычным движением, как крестятся на храм.

- Гриш, - сказала Наташа очень тихо.

- Вижу.

- Это уже не восторг.

- Знаю.

Она отвернулась к окну и больше ничего не сказала. Дальше по проспекту у фонарного столба горели свечи. Обычные, церковные, штук десять, наплывы воска на асфальте. Возле них лежали цветы, и стояла картонка с той же вырезкой.

Дневной свет, конец апреля, три часа дня. И свечи.

Особняк стоял в тихом переулке. Дом Жаровых. Отцовский.

Здесь я очнулся в чужом теле в конце августа, здесь ходил по стенке первые недели и учился заново держать ложку. Потом я отсюда ушёл, вышел из рода и основал свой, а после московских боёв вернулся уже хозяином.

Восемь месяцев. Всего восемь месяцев.

Три этажа, лепнина по фасаду, во дворе гараж и флигель. Забор высокий, и по верху идёт проволока, которую поставили уже мы. Ворота закрылись.

Я вышел из машины и задержался во дворе. Пахло мокрой землёй. Снег во дворе сошёл недели три назад, газон у флигеля только-только начал зеленеть, и от него тянуло сыростью. За забором проехал трамвай, прозвонил на повороте и ушёл. Третья ступенька крыльца проседала под ногой и скрипела на одной и той же ноте, сколько я себя в этом теле помню.

Отец её так и не починил.

Лина ждала на крыльце.

- Наконец-то, - сказала она. - Я вас на два часа раньше ждала.

- Задержались.

- Я вижу. - Она быстро оглядела нас и сразу определила порядок действий. - Так. Катерина, сапоги долой и в ванную. Дмитрий, к тебе через полчаса зайдёт Юрий, не спорь. Наталья Ивановна, вам наверх, там всё готово. Григорий Андреевич, у вас в кабинете Евгения сидит уже полтора часа и извела мне весь чай.

- Пусть сидит.

- Она и сидит. Но чай кончился.

Я поднялся на второй этаж. На площадке между этажами окно было приоткрыто, и снизу, из кухни, доносились голоса. Дверь туда не закрывалась плотно уже неделю.

- ...да не в этом дело, - говорила Катя. - Я не про толпу. Толпа ладно, толпа всегда орёт.

- А про что?

- Про свечки. Ты видел свечки?

- Видел.

- И тебе нормально?

Звякнула посуда.

- Мне не нормально, - сказал Воронов. - Мне это знакомо, вот что хуже. В двадцать четвёртом так же было. Сначала портреты, потом свечки, потом начинают спрашивать, кто против.

- И что было в двадцать четвёртом?

- Ничего хорошего.

- Наташ, а ты чего молчишь? - спросила Катя.

- Думаю.

- О чём?

- О том, что в моём роду за такое сжигали, - сказала Наташа спокойно. - И о том, что я сегодня стояла на этом балконе рядом с ним и улыбалась.

Кто-то отодвинул табурет.

- Юр, ты куда?

- Я не хочу это слушать. Извините.

Дальше я не стал.

В кабинете было душно: окна закрыли от улицы, и за день комната нагрелась. Женя открыла форточку, но толку от неё было немного.

Кабинет остался отцовским. Я поменял тут только замок и вынес портрет со стены, а стол, шкафы и кресла стоят на прежних местах. Привыкать пришлось долго. Первые недели я всё время ловил себя на том, что сажусь не в то кресло: в детстве в хозяйское садиться не полагалось.

Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и разбирала бумаги на коленях. Рядом на столике стояли три чашки, все пустые.

- О! - Она подскочила. - Живой! Я прямой эфир на телефоне смотрела, и там такое было - думала, они все с ума посходили. Ты слышал, что ведущий говорил? «Спаситель Отечества». Я запись сохранила, сейчас найду...

- Женя.

- Что?

- Дай мне десять минут.

Она осеклась. Посмотрела на моё лицо внимательнее.

- Ага, - сказала она уже другим тоном. - Поняла. Сиди, я не буду.

Я сел в кресло у стены и закрыл глаза. Десять минут я просидел молча. Женя за это время не сказала ни слова, только шуршала бумагами и один раз чем-то звякнула.

Правая щека дёргалась ещё минут пять, потом перестала. Держать Форму на лице шесть часов подряд обходится примерно как хороший бой. Резерв уходит незаметно, по капле, зато потом накрывает всё сразу: слабость, тошнота, и такое ощущение, что кожу на лице натянули и приклеили.

Никому из них я про это не говорил.

- Всё, - сказал я и открыл глаза. - Докладывай.

Женя мгновенно переключилась.

- Так. Начну с хорошего, хорошего мало. - Она разложила бумаги на столе в три стопки. - Заводы Жаровых мы дожали окончательно, три площадки под нами полностью, четвёртую додавим к июню. Оборот по апрелю вот, посмотри цифру внизу.

Я посмотрел. Цифра была приличная.

- Теперь плохое. - Она села на подлокотник и сцепила руки. - Гриш, тут такая штука. Я полтора месяца копала подряды Союза по московскому округу. Военные поставки, продовольствие, медикаменты. И я вышла на очень интересных людей.

- Насколько интересных?

- Настолько, что я сначала не поверила. - Женя вытащила лист и положила передо мной. - Смотри. Управление снабжения фронта, подряд на консервы, шестьсот тонн в месяц. Подписант с их стороны - товарищ Скуратов, ответственный за логистику округа. Знаешь, кто это?

- Скажи.

- Барон Пётр Скуратов. - Она произнесла это с явным удовольствием. - Тот самый. В семьдесят третьем получил от Императора орден за подавление крупной стачки, потом держал половину речных перевозок в стране. В девяносто четвёртом первым перебежал к Союзу, сдал им склады и получил должность.

Я взял лист и просмотрел его целиком.

- Он теперь товарищ Скуратов, - продолжала Женя. - Носит френч без знаков различия. Ездит на служебной. Говорит на собраниях правильные слова про Общее Благо. И при этом сидит в собственной загородной усадьбе, где у него сорок человек охраны и артефактный контур по периметру, который стоит дороже самой усадьбы.

- Что с консервами?

- А вот тут начинается самое вкусное. - Женя достала из сумки жестяную банку и поставила её на стол. - Держи. Взяла на складе позавчера, официально, как проверяющая от промышленного отдела.

Банка была обычная, с бумажной этикеткой.

- Что не так?

- Вес не так. - Она постучала по крышке ногтем. - По накладной четыреста граммов мяса. Я взвесила три десятка банок. Мяса там сто восемьдесят, остальное жир, кости и вода. Разницу они продают налево, на юг, через кооперативы. Я нашла две цепочки, обе сходятся на одном посреднике.

- Ты уверена в цифрах?

Женя посмотрела на меня с обидой.

- Гриш. Я вижу структуру металла на глаз. Ты думаешь, я вес не отличу?

- Извини.

- Прощаю. - Она сразу оттаяла. - Так вот, это Скуратов. Он не один такой, он просто самый жирный. У меня в списке одиннадцать фамилий, и девять из них я знаю по имперским временам лично, потому что мой отец с ними в одних комиссиях сидел.

- Почему это до сих пор не вскрыл Контроль?

Женя фыркнула так, что чуть не подавилась.

- Контроль, - повторила она. - Гриш, ты серьёзно?

- Я серьёзно. У них ровно эта работа.

Контроль Общего Блага при Империи назвали бы сразу тремя ведомствами. Союз свёл их в одно. Ревизия: они проверяют исполнение подрядов, сверяют накладные, считают вагоны. Следствие: они же ведут дела по хищениям и саботажу, без прокурора и без суда, решение принимает коллегия из трёх человек. И надзор: они смотрят за настроениями, читают почту с фронта и держат осведомителей в каждом цехе.

Ходят в сером. Френч без знаков различия, синий кант по воротнику, больше ничего. Их видно издалека, и это сделано специально.

За два месяца в столице я насчитал восемь ревизий на наших площадках. Каждый раз приходили вежливые люди с папками, каждый раз всё заканчивалось актом без замечаний, потому что Женя готовила документы заранее.

- Они не слепые, - сказала Женя. - Они всё это видят. Просто у них нет зубов там, где сидят такие, как Скуратов.

- Почему?

- Потому что коллегия из трёх человек - это трое конкретных людей, и у каждого своя карьера. - Она загнула палец. - Начальник окружного управления Контроля ужинал со Скуратовым в «Праге» четырнадцатого числа. Отдельный кабинет, я узнавала.

- Точно он?

- Точно. У меня человек в ресторане. - Женя развела руками. - Понимаешь? Они не куплены целиком. Они просто из одного круга. Сегодня ты подписываешь на человека акт, а завтра его двоюродный брат решает вопрос по твоей квартире.

Она разложила вторую стопку.

- Граф Бестужев. Был при дворе казначейским чиновником, теперь заведует финансовым сектором округа. Через него проходят все конфискаты: усадьбы, коллекции, артефакты. Официально всё идёт в фонд Союза. Неофициально треть уходит на закрытые торги, и я знаю, что такие торги бывают, потому что мне дважды предлагали туда попасть.

- Кто предлагал?

- Скажу отдельно, там сложно. - Она перевернула лист. - Дальше. Хлудов, промышленник, был поставщиком двора по металлу. Сейчас у него три завода вокруг столицы, всё оформлено на Союз, а фактически он там хозяин. Делает бронелисты для фронта.

- И?

- И у него брак. - Женя произнесла это уже без всякого веселья. - Я держала в руках образец, Гриш. Лист девять миллиметров, по паспорту должен держать осколок с двадцати метров. Он не держит. Там нарушена плавка, я это чувствую как... - Она поискала слово. - Как трещину в зубе языком. Оно всё в мелких разрывах внутри. Из этого делают борта бронетранспортёров.

Я положил банку обратно на стол. За окном опять прошёл трамвай. Внизу во дворе кто-то катал по гравию ведро, и звук был неприятный, скребущий.

- Сколько таких листов ушло на фронт? - спросил я.

- За полгода около тысячи тонн.

- Сколько это машин?

- Я считала. - Женя посмотрела в свои записи. - Примерно четыреста бортов. Плюс то, что пошло на щиты для расчётов.

- Он знает про брак?

- Он не может не знать, у него на заводе своя лаборатория. - Она пожала плечами. - Плавка по нормативу дороже на восемнадцать процентов. Разницу кладут в карман.

Мы помолчали.

- Есть ещё медикаменты, - сказала Женя. - Это уже совсем гадость, я поэтому оставила напоследок.

- Говори.

- Обезболивающее для полевых госпиталей. Идёт по разнарядке, ампулами, партиями по десять тысяч. - Она вытащила помятый лист. - Их разбавляют. Физраствором, примерно один к трём. Ампула полная, маркировка на месте, а действующего вещества там четверть нормы.

- Кто?

- Цепочка идёт через два склада, и на втором следы обрываются. - Женя потёрла лоб. - Но заказ на закупку подписывал человек Бестужева.

- Ты понимаешь, что это значит на практике?

- Понимаю.

- Это значит, что мальчику на столе колют воду. - Она посмотрела мне прямо в глаза. - И хирург думает, что обезболил. И начинает резать.

- Женя.

- Что?

- Я понял с первого раза.

Она отвернулась к окну и молчала с полминуты.

- Знаешь, что самое смешное? - сказала она наконец. - Они же не боятся вообще. Совсем. Скуратов на прошлой неделе давал приём. Настоящий приём, с оркестром, на семьдесят человек. Я туда не попала, но мне описали: столы, вино из имперских погребов, женщины в довоенных платьях. Они там между собой по титулам обращаются. Барон, граф, ваше сиятельство. В усадьбе, за контуром, где никто не слышит.

- А снаружи френч и Общее Благо.

- Снаружи френч и Общее Благо. - Женя кивнула. - Гриш, они просто сменили вывеску. Всё. Те же люди, те же поместья, та же кормушка. Империю развалили, а эти как сидели наверху, так и сидят. Только теперь ещё и с революционными заслугами.

Я подошёл к окну. Форточка была открыта, и оттуда шёл всё тот же липовый запах, тяжёлый и сладкий. Во дворе Лина отчитывала кого-то из младших за ведро. Слов было не разобрать, только интонацию.

За забором город продолжал гудеть. Митинг кончился три часа назад, а гул стоял до сих пор. Полмиллиона человек сегодня кричали моё имя. Женщина с разбитым коленом улыбалась мне с асфальта. Тридцать детей на перекрёстке держали перед собой мои портреты, и учительница махала им, чтобы подняли выше.

А в сорока километрах от той площади барон Скуратов пил довоенное вино и слушал оркестр. За контуром, который стоит дороже самой усадьбы.

- Женя.

- М?

- Список полный?

- Одиннадцать фамилий. С адресами, охраной и подрядами. - Она похлопала по папке. - Могу к концу недели сделать пятнадцать, но эти одиннадцать точные, я за каждого отвечаю.

- Оставь папку.

Она положила её на стол и посмотрела на меня.

- Гриш. Ты чего задумал?

- Пока ничего.

- Я тебя полгода знаю.

- Пять месяцев.

- Не придирайся. - Она встала и одёрнула юбку. - Ты сейчас с таким лицом стоишь, с каким ты стоял, когда мы про Грибова узнали. У тебя тогда точно такое же было.

- И что было потом?

- Потом Грибова не стало.

Я взял папку и взвесил её в руке.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела.

- Завтра поеду к Павлу, - сказал я.

- Зачем?

- Просить разрешения.

Женя моргнула.

- На что?

- На уборку.

Она постояла секунду, потом медленно кивнула. Собрала со столика три пустые чашки, составила их одна в другую и понесла к двери.

- Он тебе не даст, - сказала она уже с порога.

- Даст.

- С чего вдруг?

Я положил папку на стол.

- Потому что я попрошу правильно.

Женя ушла. Внизу хлопнула дверь, потом ещё одна. По лестнице кто-то поднялся до половины, передумал и спустился обратно. В коридоре Лина громко объясняла, что ужин будет в девять и не раньше, потому что раньше ничего не готово.

Я расстегнул воротник и оттянул ткань от горла. На горле, с левой стороны, была такая же красная полоса, как у Кати. Я про неё забыл начисто.

Папка лежала на столе, и на верхней обложке чернильным карандашом было написано «АРЕНДА» - Женя всегда подписывает свои документы каким-нибудь безобидным словом. Я сел и открыл первую страницу.

Пётр Львович Скуратов, тысяча восемьсот тридцать шестого года рождения. Усадьба «Затишье». Гарнизон сорок два человека, из них шесть магов. Контур третьего класса, установлен в девяносто пятом году, обслуживается ежемесячно. Внизу страницы Женя приписала от руки, мелко:

«Выезжает в город по вторникам и четвергам. Всегда один. Охрана в двух машинах». Я перечитал приписку дважды.

Вторник и четверг. Сегодня суббота. Потом подвинул к себе чистый лист и начал составлять список того, что мне понадобится сказать Павлу.

Писал я недолго. Получилось шесть пунктов, и все шесть были правдой - с Павлом иначе нельзя, он ловит несостыковки на слух.

Пункт первый: подрядчики воруют у фронта.

Пункт второй: это установленный факт, вот бумаги.

Пункт третий: разбирательство через ваши органы займёт полгода, потому что все фигуранты имеют статус и охрану.

Пункт четвёртый: полгода фронт будет получать разбавленные ампулы.

Пункт пятый: у меня есть люди и репутация Освободителя.

Шестой пункт я написал и посидел над ним какое-то время.

«Дайте мне право на зачистку, и это будет выглядеть как воля народа, а не как чистка руководства». Вот это его и купит. Он мыслит системой, а система любит, когда неприятная работа делается чужими руками и с правильной вывеской.

Я сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман. За окном стемнело часам к девяти. Со двора потянуло холодом, апрельские вечера тут держат минус до самого мая, и я закрыл форточку. С кухни пахло жареным луком, а на первом этаже кто-то включил запись сегодняшней трансляции.

Ведущий снова говорил про митинг. Я послушал минуты полторы, потом встал и прикрыл дверь кабинета плотнее.

Глава 2

Пропуск во Дворец Блага выписывают на конкретный час. Мне выписали на десять. Я приехал в девять сорок, и меня продержали в нижнем вестибюле двадцать минут, потому что раньше времени не пускают никого.

Вестибюль там размером с вокзал: мрамор, колонны, под потолком мозаика с рабочими и жницами. Народу утром много - люди с папками, люди в военном, люди, которые просто стоят и ждут.

Я сел на скамью у стены и стал смотреть на пол. Плитка была уложена аккуратно, но в одном месте у колонны шов разошёлся. Щель забили чем-то серым, и заплатка выделялась. Мимо неё проходили каждые несколько секунд.

Такие заплатки тут повсюду, если приглядеться. Когда здание в восемьсот метров поднимают за одиннадцать недель, мелочи не успевают. Камень встал идеально, а двери перекашивает, окна текут, и в лифтовых шахтах гуляет сквозняк.

Белая мана строит быстро. Доводить за ней приходится руками.

Вертушка на входе щёлкала с одинаковыми промежутками. Мужчина рядом со мной трижды переложил папку из руки в руку и в итоге уронил. Бумаги разъехались по мрамору. Он собирал их и извинялся передо мной, хотя я ему ничем не мешал.

В десять ноль-ноль вахтёр назвал мою фамилию.

Лифт, две минуты, сто двадцатый этаж. Секретарь в приёмной подняла голову и кивнула на дверь:

- Проходите. Только он с утра тяжёлый.

- В смысле?

- В прямом. - Она вернулась к терминалу. - Голова у него.

Павел сидел за столом без пиджака. За все встречи я ни разу не видел его без пиджака, а тут он висел на спинке кресла, и рукава рубашки были закатаны до локтя.

Шторы он задёрнул наполовину. В кабинете было темно для утра, и от этого комната казалась меньше.

- Григорий Андреевич. Садитесь.

Голос сел, Павел говорил тише обычного. Я сел. На столе рядом с папками лежала пачка порошка от головной боли, вскрытая, и три пустых бумажных пакетика.

- Мигрень?

- Третий день. - Он потёр висок тем же движением, что и в прошлый раз. - Врач говорит, переутомление. Я говорю, у меня двадцать лет переутомление, а голова начала болеть в марте. Ладно. Что у вас?

Я положил перед ним папку.

- Воруют.

- Кто?

- Подрядчики Союза по московскому округу. Продовольствие, металл, медикаменты. - Я открыл папку на первой странице. - Одиннадцать фамилий, все с документами. Начать могу с любой.

Павел придвинул папку и минут восемь читал молча. Пару раз возвращался на предыдущую страницу. Потом задержался на одной строке и постучал по ней ногтем.

- Консервы.

- Недовес больше половины. Разницу гонят на юг через кооперативы.

- Кто считал?

- Мой человек по экономике. Взвесила три десятка банок лично, с понятыми со склада.

Павел кивнул и пошёл дальше. На бронелистах остановился надолго.

- Это проверено?

- Образец у меня. Могу привезти сегодня.

- Привезите. - Он снял очки и положил их на стол. - Дальше.

- Обезболивающее для полевых госпиталей. Разбавляют физраствором, один к трём. Заказ на закупку подписан человеком Бестужева.

В кабинете стало тихо. Далеко внизу работала стройка. Оттуда доносился копёр: удар, пауза, снова удар. Он повторялся всё время, что мы разговаривали.

Павел сложил руки на столе.

- Что вы хотите, Григорий Андреевич?

Вот тут начиналась работа.

- Разбирательство через ваши органы займёт полгода. Минимум. У всех фигурантов статус, охрана и связи в аппарате. Пока идёт следствие, поставки не остановятся.

- Допустим.

- Полгода фронт получает разбавленные ампулы и бракованную броню.

- Это я понял. Что вы хотите?

- Мандат. - Я смотрел ему в глаза. - Право проверять подрядчиков напрямую, своими силами, с правом задержания. И с правом применять силу при сопротивлении.

Павел откинулся в кресле.

- Вы понимаете, о чём просите.

- Понимаю.

- Вы просите разрешение убивать людей из номенклатуры Союза.

- Я прошу разрешение остановить хищение на фронте. - Я развёл руками. - Если они не будут сопротивляться, никто не пострадает.

- Они будут сопротивляться.

- Значит, будут.

Павел молчал. Копёр за окном ударил ещё дважды.

- Нет.

Я не удивился. Он всегда говорит «нет» первым, это у него вроде проверки: если человек после отказа начинает давить, значит, у него нет второго аргумента.

Второй аргумент у меня был.

- Хорошо.

Я потянулся к папке, но Павел придержал её ладонью.

- Объясните, почему это должны быть вы, а не Контроль.

- Потому что Контроль их не тронет. - Я вернул руку на колено. - Половина фигурантов сидит на тех же этажах, что и Контроль. Скуратов в прошлом месяце ужинал с вашим начальником окружного управления, у меня есть дата.

- Дата?

- Четырнадцатое. Ресторан «Прага», отдельный кабинет.

Павел записал.

- Дальше.

- Дальше самое важное. - Я подался вперёд. - Через два дня хроника с балкона пойдёт по всем областям. Сто миллионов человек увидят Освободителя. А через месяц из госпиталей поползут письма, что обезболивающее не работает. И люди начнут задавать вопросы.

- Люди не читают писем из госпиталей.

- Люди читают письма от своих сыновей.

Теперь Павел смотрел внимательно.

- Продолжайте.

- Когда это вскроется, а это вскроется, у вас будет два варианта. Первый: выяснится, что Союз знал и ничего не делал. Тогда вся сегодняшняя хроника работает против вас.

- А второй?

- Выяснится, что Освободитель лично взялся за расхитителей и вычистил их. И тогда это не провал системы. - Я дал ему время досчитать самому. - Это её работа.

Павел не ответил сразу. Взял очки, покрутил их в пальцах и положил обратно. Потом всё-таки надел.

- Вы предлагаете мне сделать из чистки руководства воспитательный сюжет.

- Я предлагаю вам сделать это чужими руками и с правильной вывеской. Вывеска уже есть, вы её вчера сами и повесили.

Он усмехнулся одними губами.

- Наглый вы человек.

- Полезный.

- Одно другому не мешает. - Павел придвинул к себе чистый бланк. - Условия.

Я слушал и запоминал.

Первое: никакой публичности. Ни хроники, ни газет, ни свидетелей из числа посторонних. Работать до рассвета и уходить.

Второе: по каждому эпизоду отчёт в течение суток, с описью изъятого. Всё изъятое в фонд Союза, кроме того, что понадобится как доказательство.

Третье: сроки. Шесть недель. После этого мандат аннулируется без обсуждений.

Четвёртое: если кто-то из фигурантов сдаётся и даёт показания, его передают Контролю живым.

- Согласен.

- Вы согласились слишком быстро на четвёртое.

- Я реалист. Никто из них не сдастся. У них у всех личная гвардия и артефактные контуры, они будут драться, потому что думают, что их не достанут.

Павел начал заполнять бланк. Писал от руки, аккуратным мелким почерком, и я смотрел, как на бумагу ложатся строки.

«...предоставляются особые полномочия по проверке исполнения подрядных обязательств в интересах фронта, включая право задержания должностных лиц любого ранга и право применения силы в случае вооружённого противодействия...»

Он дописал, поставил дату и потянулся за печатью. Потом остановился.

- Список.

- Одиннадцать фамилий.

- Дайте.

Павел просмотрел лист сверху вниз. На середине остановился, взял карандаш и вычеркнул одну строку - аккуратно, двумя линиями. Потом протянул лист обратно.

- Десять.

Я взял лист и посмотрел на вычеркнутое.

Фамилию было видно под карандашом. Мельников, Аркадий Валентинович. Продовольственные склады, северное направление. У Жени напротив него стояло две галочки.

- Почему?

- Потому что десять.

- Мне нужно понимать, кого я не трогаю и почему, чтобы случайно не задеть.

- Вы его не заденете, если не будете к нему приближаться. - Павел поставил печать. Штемпель ударил по бланку сухо и громко. - Он вне вашей работы. Всё.

Он подписал.

- Григорий Андреевич.

- Да?

- Если вы всё-таки его тронете, мандат перестанет действовать в тот же час. И у нас с вами будет другой разговор.

- Я понял.

- Хорошо.

Павел подвинул мне бланк. Я взял его, сложил, убрал в карман и только тогда заметил блокнот слева от Павла.

Блокнот лежал слева от Павла, раскрытый, и от меня читался вверх ногами. Обычный настольный блокнот, разлинованный. Верхняя страница была почти пустая. Посередине его почерком написано одно слово:

«Казань?»

Со знаком вопроса и дважды обведено рамкой, как обводят, когда сидят и думают о чём-то другом. Я задержался на нём, наверное, секунду.

- Что-то ещё? - спросил Павел.

- Нет. - Я встал. - Спасибо.

- Отчёт по первому эпизоду жду в течение суток после.

- Будет.

У двери он окликнул меня, как и в прошлый раз:

- Григорий Андреевич.

Я обернулся. Павел сидел, подперев лоб ладонью, и смотрел в стол.

- Вам никогда не казалось, что вы что-то забыли? Не мелочь. Что-то большое.

Я стоял в дверях кабинета человека, у которого выскребли двадцать лет жизни, и держал в кармане разрешение убивать.

- Нет. Не казалось.

- Повезло вам.

Он махнул рукой, и я вышел.

Обратно я ехал долго: на проспекте разбирали последствия вчерашнего. Оцепление сняли ночью, а мусор остался - транспаранты, бумага, чьи-то потерянные калоши. Дворники в фартуках сгребали всё это к обочине и грузили в машину. Двое подростков разбирали фанерный щит с портретом, и один наступил на печатное лицо ботинком. Никто на него не заорал.

К особняку я подъехал в первом часу и собрал всех в столовой: кабинет для семерых мал.

Столовая у Жаровых длинная, с окнами во двор, посередине стол на двенадцать персон. При отце здесь принимали гостей. Мы едим на кухне, а сюда заходим, когда надо говорить всем вместе.

Лина принесла чайник и вышла, притворив за собой дверь. Я положил на стол мандат.

- Читайте.

Первой взяла Наташа. Прочитала, передала Воронову. Тот прочитал дважды, шевеля губами на второй раз, и передал Саше. Катя дождалась своей очереди и присвистнула.

- Он это подписал? Сам?

- Сам. И печать поставил.

- Гриш, тут же написано «право применения силы».

- Написано.

- То есть нам официально разрешили резать баронов.

- При вооружённом противодействии, - уточнила Саша.

- Ой, да ладно. Оно у них будет, это противодействие. У Скуратова сорок два человека охраны.

Женя разложила по столу свои листы и стала расставлять их в порядке, понятном ей одной.

- Тогда первым надо брать Скуратова. У него самый большой оборот, самая грязная бухгалтерия и бумаги в усадьбе. Я почти уверена, он их в город не возит.

- Почему уверена?

- Потому что он идиот. - Женя пожала плечами. - Он всю жизнь так работал: всё держал при себе, никому не доверял. Такие не меняются.

Воронов положил ладонь на стол.

- Гриш. Ты собрал нас не за этим.

Он всегда чувствует, когда сказано ещё не всё.

- Не за этим, - согласился я.

Я сел и обвёл их взглядом. Юра сидел на дальнем конце и смотрел на свои руки. Наташа держала спину прямо. Катя развернулась ко мне вместе со стулом.

- Мы не просто пойдём их убивать. Мы пойдём забирать их дары.

Тишина продержалась секунды три.

- Все дары, какие есть в этом списке. Родовые, приобретённые, любые. Я вытягиваю их из носителя и вживляю кому-то из вас.

- Всем подряд? - спросила Саша.

- Тому, кому дар подойдёт. Это не всегда очевидно, я пойму на месте.

Женя подняла руку, как в школе.

- А если не подойдёт никому?

- Тогда останется у меня, пока не найду носителя. Такое было с Даром Бури, он у меня три часа лежал мёртвым грузом.

Наташа коротко кивнула. Она помнила.

- Одиннадцать человек. Точнее, десять.

- Почему десять? - не понял Юра.

- Потому что одного Павел вычеркнул.

- Кого?

- Мельникова. Фронтовые продовольственные склады. Причину не объяснил и объяснять не собирается.

Воронов хмыкнул:

- Значит, свой. Либо у Павла на него что-то есть, либо у него на Павла.

- Или он просто нужен системе, - заметила Наташа. - Это управление кормит два фронта.

- Или всё вместе, - сказала Саша.

Трое предложили три разные версии.

- Мельникова не трогаем. Пока.

Юра поднял голову.

- Гриш.

- Да.

- Я хочу спросить, и мне неудобно. - Он сглотнул. - Ты сказал «вживляю кому-то из вас». Это ведь больно?

- Да.

- Насколько?

- Как быстрая регенерация у Наташи. Примерно так же. Может, хуже, зависит от дара.

Юра посмотрел на Наташу. Та не отвела глаз.

- Хуже. У меня был один раз. Ощущение, что тебя разбирают на части и собирают обратно чужими руками. Минут пять.

- Пять минут, - повторил Юра.

- Юр, тебя никто не заставляет, - сказала Катя.

- Я не про себя. - Он покраснел. - Я про то, что мы это делаем с живыми людьми. Ну, то есть, они не будут живыми, когда... - Он окончательно запутался. - Я плохо говорю. Извините.

- Ты нормально говоришь. Спрашивай.

Юра собрался.

- Ты сказал, что берёшь дары у тех, кого убиваешь. А если кто-то из них сдастся? Ты его отдашь Контролю живым, как написано в бумаге? Или всё-таки заберёшь дар?

Я ответил не сразу. Стоило соврать. Юра единственный из всех, кому враньё пошло бы на пользу: он спит хуже, чем остальные, и ему потом всё это чинить в чужих телах.

- Не знаю.

- Как это?

- Так. Не знаю. - Я положил ладони на стол. - Если сдастся тот, у кого дар мне не нужен, отдам Контролю. Если сдастся тот, у кого что-то важное, буду решать на месте.

Юра медленно кивнул.

- Спасибо, что не соврал.

- Не за что.

Женя за это время успела разложить бумаги окончательно и теперь смотрела на нас с некоторым нетерпением.

- Может, к делу? У меня по Скуратову всё готово.

- Давай.

Она выложила на середину стола схему усадьбы, нарисованную от руки.

- «Затишье». Семь километров от ближайшей станции. - Женя ткнула карандашом в схему. - Двухэтажный дом, флигель, конюшня, гараж на четыре машины. Контур третьего класса по периметру, вот тут узлы, шесть штук. Обслуживает бригада из города, приезжает первого числа каждого месяца.

- Первое число было три недели назад, - сказала Саша.

- Именно. Значит, контур не проверяли двадцать два дня.

Воронов наклонился над схемой.

- Сорок два человека, шесть магов. Дом каменный. Штурмовать в лоб дорого.

- В лоб и не надо, - сказала Саша. - Он по четвергам ездит в город один. Охрана в двух машинах, но сам он в третьей, и на трассе к кольцу есть участок, где...

- Нет.

Все посмотрели на меня.

- Почему? - спросила Катя. - Взять его на дороге проще в десять раз.

- Потому что бумаги в усадьбе. - Я постучал пальцем по схеме. - Женя сказала: он их не возит. Возьмём его на трассе, а в усадьбе через час всё сожгут. Останется труп без единого доказательства, и Павел получит мою голову вместо отчёта.

Саша кивнула.

- Значит, дом.

- Значит, дом.

Воронов выпрямился и потёр плечо. Оно у него всё ещё плохо гнулось.

- Тогда мне нужны сутки на разведку. Хотя бы сутки. Я должен посмотреть смену караула своими глазами.

- Бери двое.

- Двое не надо. Хватит суток.

Наташа до этого молчала. Теперь она заговорила, и все повернулись к ней.

- Один вопрос. Гриш, а что мы делаем с семьями?

Вот это был правильный вопрос.

- У Скуратова жена и двое взрослых сыновей. - Наташа не смотрела на схему. - Сыновья маги. Если они в доме и возьмутся за оружие, они будут «вооружённым противодействием».

- Будут.

- И?

- И это зависит от них.

Наташа выдержала паузу.

- Хорошо. Я просто хотела, чтобы это прозвучало вслух до, а не после.

За окном во дворе завёлся мотор. Кто-то из младших прогревал вторую машину, и она долго не схватывала, чихала и глохла, потом всё-таки завелась.

Женя собирала бумаги. Катя потянулась через стол за чайником, уронила чужую чашку и поймала у самого края.

- Четверг. Ночь с четверга на пятницу. Воронов, разведка завтра. Саша, мне нужны узлы контура, все шесть, с привязкой к местности. Женя, к среде подготовь опись: что мы там должны найти, чтобы отчёт был закрыт.

- Сделаю.

- Юра, ты идёшь с нами и сидишь в машине, пока я не позову.

- Я понял.

- Наташа, Катя, вы со мной по дому.

Все начали расходиться. Я остался в столовой один и ещё какое-то время сидел за пустым столом.

Мандат лежал передо мной, сложенный вчетверо. На сгибе бумага уже начала лохматиться, хотя я сложил её всего два часа назад.

Я развернул его и перечитал последнюю строчку. Печать стояла ровно, чернила подписи высохли не до конца и чуть смазались с краю.

Потом я подумал о слове в блокноте, обведённом рамкой дважды.

Времени у меня было меньше, чем я рассчитывал

Глава 3

Воронов вернулся с разведки в среду вечером и говорил семь минут.

Он всегда докладывает одинаково: сначала общая картина, потом цифры, потом то, что ему не нравится. Последний пункт у него самый короткий и самый важный.

- Периметр держат вчетвером, - сказал он. - Двое у ворот, двое обходят. Обход занимает двадцать две минуты, интервал между парами семь. Смена в полночь и в шесть.

- Собаки? - спросила Саша.

- Четыре. Держат в вольере у конюшни, ночью спускают двух. - Он подвинул к себе схему и поставил крестик. - Вот тут они ходят чаще всего, там кухонные отходы.

- Маги?

- Шесть, как Женя и говорила. Двое живут во флигеле, четверо в доме. Ночью дежурит один, сидит в холле на первом этаже.

Женя что-то быстро записала.

- Теперь то, что мне не нравится. - Воронов положил ладонь на схему. - Контур. Я обошёл его весь, все шесть узлов. Пять стоят как положено, по углам и на воротах. Шестой вынесен за периметр, метров на сорок в поле, и закопан.

- Зачем? - не понял Юра.

- Затем, что это дублёр. - Саша наклонилась над схемой. - Основные вырубаешь, а он держит сигнал ещё минут десять и орёт на весь район.

- Именно.

- Ты его нашёл как?

- По траве, - сказал Воронов. - Над ним она растёт хуже. С земли не видно, я лазил на сосну.

Катя фыркнула.

- Ты лазил на сосну. С порванным плечом.

- Левой рукой.

- Дим.

- Что «Дим»? Дерево удобное было.

Выехали в четверг в половине одиннадцатого, тремя машинами.

Дорога к усадьбе шла грунтом, и после дневного дождя её развезло. Вторая машина села задним колесом на километре двенадцать, и мы вытаскивали её всемером, толкая в темноте по щиколотку в грязи. Потеряли двадцать минут.

Юра поскользнулся и сел прямо в колею. Поднялся весь мокрый, извинялся почему-то передо мной.

Апрельская ночь за городом сырая и холодная. Пар изо рта видно, лужи к утру прихватывает льдом, а в низинах стоит туман по пояс.

Пахло талой водой и прошлогодней прелью.

Где-то далеко, в стороне пруда, орали лягушки. Первые в этом году, недружно, вразнобой.

Машины оставили в полутора километрах, в березняке, и дальше пошли пешком.

Шли двадцать минут. Усадьба показалась из-за поворота сразу целиком: тёмная громада дома, светлые точки окон на втором этаже, силуэт конюшни левее.

Над забором висело слабое голубоватое свечение. Контур.

- Вижу узлы, - сказала Саша. - Все пять. И вон там дублёр, где Дима говорил.

- Начинай с дублёра.

Она кивнула и пропала. Сокрытие держится минут пять. За это время Саше нужно было пройти сто восемьдесят метров открытым полем, вскрыть закопанный узел и вернуться в тень.

Мы ждали.

Катя сидела на корточках и ковыряла палочкой землю. Наташа стояла и слушала. Воронов лежал на краю канавы и смотрел в бинокль.

Юра дышал слишком громко, и Катя дважды на него шикнула.

Саша появилась через четыре минуты с чем-то.

- Готово, - сказала она. - Дублёр мёртвый. Там кожух чугунный, я его прошла Заточкой, ножом, три раза в одну точку.

- Сигнал не ушёл?

- Не должен. Я резала питание, не сердечник.

- Хорошо. Теперь пять основных.

Дальше было проще и дольше.

Катя работала с металлом. Узлы контура собраны в стальных коробах, и коробы эти вмурованы в столбы. Вскрывать их снаружи шумно, а Катя просто отгибала стенку изнутри, локально, на пару сантиметров, и Саша через щель доставала до контактов.

Четыре узла сняли за девятнадцать минут.

На пятом нас засекли.

Не из-за нас. У них просто сменился обход раньше времени: пара вышла на четыре минуты раньше графика, потому что один из охранников решил покурить не там, где обычно.

Он вышел из-за угла конюшни, увидел на столбе выгнутый короб и заорал.

- Работаем.

Дальше тихой фазы не было.

Я снял ворота с одного удара.

Кинетика в створки, чуть выше замка, всё, что накопил за последнюю минуту. Обе половины ушли внутрь и легли на гравий. Одну из них протащило метров на восемь и развернуло боком.

Сигнал всё-таки пошёл. Где-то в доме взвыла сирена, тонко и противно, и следом зажёгся свет во всех окнах разом.

- Собаки справа! - крикнул Воронов.

Он ушёл в тень у забора и появился уже возле вольера. Что там было дальше, я не смотрел, но лай оборвался почти сразу.

Двор мы прошли за двенадцать секунд.

Первых троих охранников я взял волной. Их сложило о стену флигеля и оставило там. Четвёртый успел выстрелить, пуля прошла у меня над плечом, и Катя достала его копьём с двадцати шагов.

Из флигеля выскочили двое магов.

Первый поставил щит и начал разгонять огонь. Наташа накрыла его льдом раньше, чем он закончил: собрала влагу прямо из тумана и ударила иглами по ногам, потом по груди. Он упал и больше не встал.

Второй оказался быстрее.

Земляной маг, крепкий, лет сорока. Он вырастил перед собой стену в полтора метра, и стена пошла на нас, толкая перед собой гравий.

Катя встретила её своей.

Две стены сошлись с треском, и вверх полетела земля. Катя присела, вбила кулаки в грунт, и от неё пошла волна, которая подняла его стену снизу и опрокинула на него самого.

- Он мой! - крикнула она.

- Не задерживайся.

Дверь в дом была дубовая, окованная.

Я не стал с ней возиться и вошёл через окно, снеся раму и часть простенка. Наташа вошла следом левитацией, не касаясь пола.

В холле нас ждали.

Дежурный маг стоял на лестнице и держал сферу маны наготове. За ним, выше, стояли двое молодых, оба в халатах поверх домашнего.

Сыновья.

Старшему лет двадцать пять, младшему около двадцати. У старшего в руках была сабля, и по клинку шло что-то вроде ряби.

- Стоять! - заорал дежурный.

- Уйдите с лестницы.

- Стоять, я сказал!

Он бросил сферу.

Я принял её на предплечье, уплотнённое Формой, и отвёл в сторону. Сфера ушла в стену и разнесла кусок лепнины.

Дальше он не успел ничего.

Я прошёл шесть метров до лестницы за секунду с небольшим и ударил его в грудь открытой ладонью. Он улетел через перила и упал в холле у камина.

Младший сын дёрнулся вперёд.

- Не надо, - сказала Наташа очень чётко. - Мальчик. Не надо.

Он всё равно ударил.

Воздушник, слабый, ранг подмастерья от силы. Его порыв дошёл до Наташи и рассыпался о её собственный воздух, ничего не сделав.

Она взяла его льдом за ноги, по колено, одним движением. Он рухнул и остался сидеть на ступеньках, вмороженный в лестницу.

Старший поднял саблю.

- Отойди, - сказал я ему.

Он не отошёл.

Дальше я старался работать аккуратно, потому что рябь по его клинку я узнал: это была семейная заточка, слабее Сашиной, но сабля пробила бы всё, что я мог поставить.

Три обмена. Я забрал у него оружие на четвёртом, сломав кисть.

Он упал на колени и завыл.

- Наташа.

- Держу.

Она заморозила ему запястье. Не для лечения - чтобы он не мог драться дальше и не истёк кровью, пока мы наверху.

Кабинет Скуратова был на втором этаже, в конце коридора.

Дверь оказалась стальной под деревянной накладкой. Я услышал, как за ней задвигают засов, и как что-то тяжёлое волокут по полу.

- Пётр Львович, - сказал я в дверь. - Открывайте.

Тишина.

Я снёс дверь вместе с косяком.

Скуратов стоял посреди кабинета, у стола, и в руках у него ничего не было.

Крупный старик за шестьдесят, в брюках и рубашке навыпуск, босиком. Волосы взъерошены. Он смотрел на меня спокойно, и это спокойствие мне не понравилось.

За его спиной в камине горели бумаги.

- Катя.

Она прошла мимо меня, сунула руки в огонь по локоть и вытащила пачку. Металла в камине не было, зато была решётка, и Катя её просто согнула, перекрыв тягу.

Половина бумаг уцелела.

- Молодой человек, - сказал Скуратов. - Вы понимаете, что вы делаете?

- Понимаю.

- Я думаю, нет. - Он сложил руки за спиной. - Вы пришли ко мне в дом с оружием. Утром об этом узнают в Контроле. К обеду узнают в Комитете.

- К обеду они получат мой отчёт.

Я показал ему мандат.

Он взял, прочитал, и вот тут его спокойствие дало трещину. Я видел, как он дважды перечитал строку с печатью.

- Павел Николаевич это подписал, - сказал он.

- Подписал.

- Меня. Он подписал меня. - Скуратов вернул бумагу. - Я снабжаю два фронта.

- Вы снабжаете их водой в ампулах.

- Я снабжаю их вообще. - Он повысил голос. - Без меня там не будет ни консервов, ни ампул, никаких. Вы понимаете, как устроена логистика? Вы думаете, это делается по бумаге? Это делается людьми, которых я знаю двадцать лет...

- Пётр Львович.

- ...и половина этих людей работает только потому, что я лично...

- Пётр Львович. - Я шагнул вперёд. - Броневые листы.

Он замолчал.

- Девять миллиметров, - сказал я. - Нарушенная плавка. Из этого делают борта.

- Это не ко мне. Это Хлудов.

- Возили вы.

Скуратов посмотрел на меня, потом на Катю, потом снова на меня.

И ударил.

Я не ждал от него скорости. В шестьдесят с лишним лет так не двигаются, а он двинулся: шаг в сторону, разворот, и от него пошла волна.

Я поставил встречную.

Наши волны сошлись, и в этот момент я понял, что происходит что-то не то.

Моя кинетика в него вошла. Вся. И не сделала ничего.

Он поймал её.

Я вижу такие вещи телом, без всякого Взора: удар должен был сложить его пополам, а вместо этого энергия ушла куда-то внутрь и там осталась. Скуратов даже не пошатнулся. Он выпрямился, и лицо у него стало довольное.

- Ещё, - сказал он.

Я ударил снова, слабее, проверяя.

То же самое.

- Кинетическое поглощение, - сказал он почти ласково. - Родовой дар Скуратовых. Мальчик, ты бьёшь меня своим главным аспектом. Продолжай, мне нужно ещё немного.

И тогда он отдал накопленное обратно.

Меня вынесло из кабинета в коридор, через дверной проём, и я снёс спиной кусок стены напротив. В глазах потемнело. Что-то хрустнуло в грудной клетке, слева, и дышать сразу стало трудно.

- Гриш! - Катя.

- Работай без меня, - выдавил я.

Дальше пошло плохо.

Катя ударила копьём. Скуратов принял его на предплечье, копьё пробило руку насквозь, и он этого почти не заметил. Кинетический удар в ответ отбросил её к окну.

Наташа зашла со льдом.

Вот лёд его достал. Холод поглощением не берётся, и это была первая нормальная новость за минуту. Он отдёрнулся, зашипел, и на плече у него вырос иней.

- Не подходи ближе трёх метров! - крикнул я ей. - Он копит!

Я поднялся, держась за стену.

Рёбра слева отзывались на каждый вдох. Форма помогала: я уплотнил грудную клетку и перестал чувствовать хотя бы половину.

Думать надо было быстро.

Кинетика ему еда. Металл Кати он держит телом. Лёд работает, но Наташа не может подойти, а бить издалека по бегающей цели дорого.

Значит, руками.

Простая механика поглощением не берётся. Она берёт только импульс магии, а обычный кулак - это просто кулак. Мясо, кость, скорость.

Я пошёл на него.

Без кинетики. Совсем.

Первый удар он пропустил, потому что не поверил. Второй попытался поймать, и у него ничего не поймалось, потому что ловить было нечего. На третьем я сломал ему нос.

Он ударил в ответ, накопленным, в упор.

Я принял это на левое плечо и отлетел на стол. Стол сложился. Я встал.

- Наташа, ноги!

Она поняла с полуслова.

Лёд пошёл по полу от двери, тонким слоем, и вырос вокруг его ступней. Секунды на три, не больше, он бы вырвался.

Трёх секунд хватило.

Я взял его за голову, как брал Головина, но у Скуратова была короткая толстая шея и очень хорошие мышцы. Свернуть её так же быстро не вышло. Пришлось добавить Форму: уплотнить кисти и предплечья до состояния, когда они перестают быть руками.

Он успел сказать одно слово.

- Погоди.

Я остановился. Не знаю, почему. Наверное, потому что он не кричал и не звал никого, а сказал это спокойно, как человек, который собирается предложить сделку.

- Слушаю.

- Бестужев. - Скуратов дышал через сломанный нос, с хрипом. - Я дам тебе Бестужева. Схемы, торги, имена, всё. Я двенадцать лет с ним работаю.

- Дальше.

- Дальше я иду в Контроль сам. Добровольно. - Он смотрел мне в глаза снизу вверх. - По твоей бумаге сдавшихся берут живыми. Я читал.

Он был прав.

Пункт четвёртый. Если фигурант сдаётся и даёт показания, его передают Контролю живым. Я согласился на это в кабинете Павла слишком быстро, и Павел это заметил.

Наташа стояла в дверях и смотрела на меня.

Катя поднималась от окна, держась за бок.

В коридоре внизу кто-то стонал. За окном занималось серое, до рассвета оставалось минут сорок. В кабинете пахло горелой бумагой и палёной шерстью от ковра, который задело льдом.

Я держал его за голову и считал.

Кинетическое поглощение - это идеальная защита против всего, что я умею лучше всего. Против меня, против половины Комитета, против любого мага Союза с их чистой маной.

В Контроле его продержат неделю, потом кто-нибудь из круга вытащит его на подписку. Он уедет на юг и будет там жить.

А дар уйдёт вместе с ним.

- Ты дашь мне Бестужева.

- Дам.

- Ты не дашь мне ничего. - Я перехватил удобнее. - У тебя в камине лежали бумаги на Бестужева. Ты их сжёг первыми.

Он открыл рот.

Я сломал ему шею.

Тишина в кабинете продержалась секунды четыре.

- Гриш, - сказала Наташа.

- Знаю.

- Он сдавался.

- Знаю.

Она не стала продолжать. Она вообще редко продолжает, когда всё уже сказано.

Катя доковыляла до нас и села на пол рядом с телом.

- Ребро, - сообщила она. - Одно, может, два. Юру бы.

- Сейчас позовём.

Я опустился на колени и положил ладонь Скуратову на грудь.

Абсолютное Поглощение из свежего тела идёт быстрее, чем из остывшего. Дар пришёл через четыре секунды, тяжёлый, плотный, с ощущением чего-то распирающего изнутри.

Он не сел. Как и Дар Бури тогда.

Тут даже думать не пришлось: моя структура построена на выбросе наружу, а эта штука работает на приём. Она у меня внутри сразу встала поперёк, как проглоченный камень.

Я поднял голову. Катя сидела в двух шагах, бледная, держалась за бок и смотрела на меня.

- Кать.

- А?

- Дай руку.

Она поняла сразу.

- Ой, - сказала она. - Прямо сейчас?

- Прямо сейчас. Оно во мне долго не пролежит.

- А больно будет?

- Будет.

- Ну ладно. - Она вытерла ладонь о штаны и протянула мне. - Только ты меня держи, а то я...

Договорить она не успела.

Передача заняла секунды три, а всё остальное началось потом.

Катю выгнуло. Она вцепилась мне в предплечье обеими руками, и я почувствовал, как ногти проходят сквозь ткань. Из горла у неё пошёл звук, который я не хочу описывать.

Дар входил в неё через плечо и грудь и разворачивался там, ища, за что зацепиться. Земля и металл ему подходили: и то, и другое про плотность, про то, чтобы держать. Но пока он вставал на место, у неё внутри перестраивались каналы, и это ощущается именно так, как Наташа говорила в столовой.

Кожа на её руках пошла пятнами. Сосуды в левом глазу лопнули, и белок залило красным.

Она держалась минуту сорок.

Потом отпустило.

Катя обмякла у меня на руках, дыша часто и мелко, вся мокрая. Я усадил её к стене.

- Живая?

- Не знаю. - Голос сел до шёпота. - Гриш, оно... оно во мне как будто кто-то стоит.

- Это нормально. Пройдёт за день.

- Ага.

Она посидела с закрытыми глазами. Потом вдруг фыркнула.

- Ты чего? - спросила Наташа.

- Да я подумала. - Катя приоткрыла здоровый глаз. - Он мне сейчас всю руку испортил, а Юра ещё внизу сидит и ничего не знает.

Наташа наконец улыбнулась. Первый раз за ночь.

- Юра ждёт в машине, - сказала она. - Он сидит там уже полтора часа и, я думаю, извёлся окончательно.

- Позовите его, - сказал я. - Тут работы на всех.

Внизу Воронов уже согнал уцелевших в холл.

Их оказалось девятнадцать человек: охрана, прислуга, повар, две горничные. Никто не сопротивлялся. Все сидели вдоль стены и смотрели в пол.

Жена Скуратова сидела отдельно, на стуле, прямая как палка, в наброшенном на плечи пальто поверх ночной сорочки. Ей было под шестьдесят. Она не плакала и ни о чём не спрашивала.

Оба сына были живы.

Младшего Наташа разморозила сама, и он теперь лежал на диване, укрытый чьим-то плащом. Старший сидел на полу, привалившись к стене, и держал перед собой замороженное запястье.

Юра работал над ним, когда я спустился.

- Он мне пальцы не сохранит, - сказал Юра тихо, не поднимая головы. - Пястные раздроблены, я такое не умею. Кисть будет работать процентов на сорок.

- Делай сколько можешь.

- Я и делаю.

Саша нашла в подвале сейф и вскрыла его к рассвету.

Бумаг там оказалось много: накладные, вторые экземпляры, тетрадь с записями от руки за четыре года. Женя потом сказала, что этой тетради хватит на трёх человек из списка, не считая самого Скуратова.

Бестужева в сейфе не было.

Ни строчки. Ни одного упоминания. Он действительно сжёг это первым, ещё до того, как я вошёл в кабинет.

Уходили мы в начале шестого.

Небо на востоке уже посветлело, и над полем стоял туман, плотный, по пояс, как и вчера. От усадьбы тянуло гарью. Лягушки у пруда орали всё так же, им было безразлично.

Катя шла сама, но медленно, и Юра держал её под локоть. Левый глаз у неё оставался красным.

Воронов нёс два мешка с документами, оба в левой руке.

Наташа догнала меня уже у машин.

- Гриш.

- Да.

- Про то, что он сдавался. - Она говорила ровно, без всякого нажима. - Юре не говори. Он спрашивал тебя в столовой, ты ему честно ответил, что решишь на месте. Он решит, что дело в даре.

- А дело было в даре?

Наташа помолчала.

- Я не знаю, - сказала она. - И ты, по-моему, тоже.

Она пошла к первой машине.

Я постоял ещё немного, глядя, как грузят мешки. Гравий под ногами был мокрый, и в него набилась зола, которую нанесло из дома.

Отчёт Павлу надо было отправить в течение суток.

Глава 4

Загородный полигон раньше принадлежал артиллерийскому училищу.

Кирпичная стена по периметру, три капонира, вышка с выбитыми стёклами. Мишенное поле заросло по колено. В дальнем конце стояли бетонные надолбы, сорок штук в четыре ряда, и по ним ещё с той войны шли выбоины от прямых попаданий.

Ночью подморозило. К девяти отпустило, и от земли пошёл пар. Трава у стены осталась седой только в тени.

Пахло мокрым кирпичом и соляркой из генератора.

Катя приехала во второй машине и вылезла из неё боком, придерживаясь за дверцу.

- Не смотрите на меня так, - сказала она сразу. - Я нормально.

Левый глаз у неё до сих пор был красный. Белок залило целиком, и на свету это выглядело хуже, чем в доме. Три дня прошло.

- Юра сказал, до конца недели сойдёт, - добавила она. - Он врёт, но приятно.

- Я не вру, - сказал Юра из машины. - Я сказал «примерно».

- Ты сказал «должно».

- Я сказал «должно примерно».

Воронов дошёл до капонира, поставил на бетонный парапет часы и термос. Часы он ставит всегда, даже когда никто не просит хронометраж. Привычка с фронта.

- Двадцать метров по прямой, - сказал он мне. - Дальше стена. Если её вынесет за линию, она уйдёт в кирпич.

- Не уйдёт.

- Я на всякий случай сказал.

Наташа стояла чуть в стороне, в перчатках, и разминала пальцы. Ей предстояло страховать, и она к этому относилась так же, как ко всему остальному: молча и заранее.

Женя приехала с папкой. Папку она держала подмышкой, а в свободной руке - карандаш, и было понятно, что записывать она собирается прямо здесь.

- Я, между прочим, тоже хочу посмотреть, - сказала она. - Я этот дар из бумаг вытащила, я имею право.

- Из бумаг ты вытащила консервы, - сказала Катя.

- Одно другому не мешает.

Я снял китель и бросил его на парапет.

- Правила, - сказал я. - Я бью, ты держишь. Останавливаешься по слову «стоп» от меня, от Наташи или от Юры. Не по своему.

- А если мне будет плохо?

- Тогда особенно не по своему.

Катя хмыкнула и вышла на середину поля.

Начал я с малого.

Кинетика на треть, в грудь, плоской волной - такой удар взрослого человека сдвигает, но не роняет. Я разогнал воздух перед ладонью и толкнул.

Волна дошла до неё и пропала.

Не срикошетила, не разошлась по сторонам. Вошла и кончилась, как будто я ударил в открытую форточку.

Катю качнуло. Она удержалась и посмотрела на свои руки.

- Ой, - сказала она.

- Что чувствуешь?

- Тепло. Вот тут. - Она ткнула себя пальцем под ключицу. - Как будто выпила залпом.

- Держи. Дальше.

Второй удар я дал вполсилы. Третий - на две трети.

К третьему я уже видел, что происходит с ней снаружи. Кожа на шее и на скулах пошла пятнами, неровными, красноватыми, и от неё повалил пар. Пар шёл ровно, как от лошади зимой.

- Дима, время.

- Сорок восемь секунд с первого.

- Катя, много?

- Прилично. - Голос у неё стал ниже. - Гриш, оно не в канале сидит. Оно везде. У меня руки тяжёлые.

- Насколько?

- Как будто в них по ведру воды залили.

Женя что-то быстро черкнула в папке и подняла голову.

- А если оно не влезет? - спросила она. - Ну, оно же не бездонное. Куда денется лишнее?

Хороший вопрос. Я его тоже думал всю дорогу.

Скуратов держал мою кинетику минуты полторы и отдал одним куском. Он делал это двадцать лет и знал свой потолок. Катя не знала ничего, и я собирался выяснить это здесь, а не на чьей-нибудь усадьбе под огнём.

- Наташа, - сказал я. - Стой ближе. Если её начнёт рвать изнутри, снимай холодом.

- Холод её не питает?

- Нет. Проверяли на Скуратове.

Наташа кивнула и сделала три шага вперёд. Я разогнался.

Следующий удар был полный. Такой сносит с ног взрослого мага в щите, и мне пришлось поставить ногу назад, чтобы самого не потащило отдачей.

Катю подняло и пронесло метра четыре.

Она приземлилась на бок, перекатилась и села. Мокрая трава налипла на плечо и на волосы.

- Стоп! - крикнул Юра.

- Не стоп! - крикнула Катя.

- Кать, у тебя кровь.

Из носа у неё действительно шло. Она вытерла тыльной стороной ладони, посмотрела на руку и поднялась.

- Это не оттуда, - сказала она. - Это от давления. Мне сейчас лоб распирает, как будто голову накачивают. Гриш, я не удержу больше. Мне надо это куда-то деть.

- Куда девал Скуратов?

- Он отдавал в тебя.

- Он отдавал телом, - сказал я. - У него была своя кинетика, и он гнал через неё. У тебя её нет.

Катя постояла секунды три. Потом до неё дошло, и я по лицу увидел, как именно дошло.

- У меня есть железо, - сказала она.

- Есть.

- Отойди подальше.

- Не учи.

Я отошёл на восемь метров и поставил перед собой уплотнённое предплечье. Наташа взяла левее и опустила руки к земле, к воде в траве.

Катя выставила ладони перед собой.

Воздух между ними повело. Родовой дар у неё работает быстро и грязно: сталь собирается из ничего рывками, слоями, и первые полсекунды это не оружие, а раскалённая заготовка без формы.

Молот встал у неё в руках на счёт «два».

Не боевой. Кузнечный, с квадратным бойком и рукоятью в метр, из тех, какими бьют по наковальне вдвоём. Килограммов сорок.

- Ты его хоть поднимешь? - спросила Женя.

Катя не ответила.

Она подняла его над головой, и я понял, что накопленное уже пошло в руки: сорок кило она подняла одной рукой, легко, как швабру.

- Гриш, - сказала она. - Куда бить?

- В надолб. Второй ряд, крайний слева.

- Далеко.

- Значит, кидай.

Дальше было быстро.

Она провернулась всем телом, от пятки, и швырнула молот в бетон с восемнадцати метров. И вместе с молотом ушло всё, что она набрала за две минуты.

Я такое видел один раз, в другой жизни, когда осадное орудие рвало на позиции от перегруза заряда.

Молот прошёл дистанцию за доли секунды. Он ударил в надолб углом бойка, и надолб сложился.

Не треснул. Сложился - верхняя треть ушла назад и легла в траву, а нижняя осталась стоять с рваным сколом. Бетонная крошка веером пошла до самой стены. Сзади зазвенело выбитое стекло на вышке, хотя до неё было метров шестьдесят.

Молот срикошетил, воткнулся в землю за надолбами и там остался.

Волна отдачи дошла до нас через полсекунды. Она сбила Женину папку с парапета и разнесла листы по всему полю.

А Катю развернуло на месте и уронило.

Я оказался рядом раньше, чем она перестала катиться.

- Не трогай правую! - крикнул Юра, уже подбегая.

Правая рука у неё лежала под неправильным углом от локтя. Плечо ушло из сустава вперёд, и это было видно даже через куртку.

Катя лежала на спине и смотрела в небо. Дышала часто.

- Кать.

- Погоди, - выдавила она. - Мне сейчас... погоди.

- Юра.

- Вижу. Вывих и предплечье. - Юра опустился на колени с другой стороны и положил ладони ей на плечо. - Катерина, я сейчас буду вправлять. Будет неприятно.

- Ты каждый раз это говоришь.

- Каждый раз правда.

Он вправил на счёт «три», как всегда, а сделал на «два». Катя выругалась так, что Женя на другом конце поля перестала собирать бумаги.

Потом отпустило.

Юра сидел над ней ещё минут пять, и от его ладоней шёл слабый зелёный свет, и лицо у него было такое, как всегда в такие минуты: сосредоточенное и виноватое одновременно.

Наташа принесла воду.

- Мышцы порвало в трёх местах, - сказал Юра. - Кость целая, это чудо. Гриш, если бы она бросила двумя руками, у неё бы вышло плечо и позвоночник.

- Я знаю.

- Ты знал заранее?

- Предполагал.

Юра поднял на меня глаза. Он редко это делает.

- И всё равно дал бросить.

- Дал, - сказал я. - Здесь Наташа, здесь ты, здесь бетон и никого лишнего. Через две недели она бросит это в чужом доме, и рядом будет только то, что окажется рядом.

Юра ничего не ответил и вернулся к руке.

Катя приподнялась на локте.

- Слушайте, а я попала? - спросила она.

Воронов оглянулся на надолбы.

- Попала.

- Красиво?

- Некрасиво. Эффективно.

- Дим, ты зануда.

- Я живой зануда.

Она засмеялась и сразу зашипела, потому что смеяться было нечем.

Разбирали мы это уже у капонира, на бетоне, с термосом.

Воронов расставил на парапете четыре гильзы. Он всегда объясняет через предметы, ему так проще, чем словами.

- Значит, так, - сказал он. - Это ты. - Он подвинул первую гильзу. - Это твоя кинетика. Это её всасывает. Понял, чего у неё нет?

- Тормоза, - сказала Саша.

Она приехала к полудню, отдельно, и половину испытания просмотрела с вышки, ничего не сказав.

- Тормоза, - согласился Воронов. - Она набирает и не может стравить понемногу. Только всё разом и только через железо.

- Значит, надо учиться стравливать, - сказала Женя. Листы она собрала, но в другом порядке, и теперь перекладывала их с недовольным видом. - Гриш, это же тренируется?

- Тренируется. Полгода минимум.

- У нас нет полгода.

- У нас пять с половиной недель.

Наташа взяла кружку и села на парапет.

- Есть вторая дыра, - сказала она. - Гораздо хуже первой.

- Говори.

- Она ест кинетику. Магическую. - Наташа отпила и поставила кружку. - Гриш, ударь её кулаком.

Катя подняла голову.

- Э.

- Не сейчас, - сказала Наташа. - Я к тому, что дар этого не остановит. Ты сам так убил Скуратова. Простой кулак, никакой маны. Кто хоть раз это увидит, повторит.

- Уже видели, - сказал я. - Девятнадцать человек в холле. Из них семнадцать живы.

Мы помолчали. Генератор в углу полигона тарахтел неровно, с провалами, и на каждом провале лампа в капонире притухала. Кто-то забыл её выключить с утра.

- Есть третье, - сказал я. - Лёд её не кормит. Огонь, скорее всего, тоже. И чистая мана Союза - не знаю.

- В смысле не знаешь? - спросила Женя.

- В прямом. Их мана не даёт импульса в нашем понимании. Она не толкает. Она стирает.

Катя перестала ковырять здоровой рукой бетон.

- То есть если по мне вмажет их гвардеец, я не поймаю.

- Скорее всего.

- Обнадёжил.

- Я тебя не обнадёживать привёз.

Обедали прямо там, на капонире. Лина собрала нам корзину с утра, и в ней оказалось вдвое больше, чем нужно, как всегда.

Я отошёл к машине за папкой по Бестужеву и задержался, потому что замок на багажнике заело, и его пришлось трижды дёргать.

Оттуда мне было слышно.

- ...нет, ты пойми, - говорила Женя. - Я не про деньги. Деньги как раз понятно. Я про то, что он приём давал. С оркестром. За три недели до того, как его на юге четвёртая армия просила ампулы.

- И что тебя удивляет? - Воронов.

- Меня удивляет, что ему было нормально.

- Ему было нормально, потому что он их не видел.

В трубке звякнула крышка термоса.

- Женя, я четыре года возил бумаги в штаб. Там сидели такие же. Они не злые. Они просто на другом этаже.

- Это оправдание?

- Это объяснение. Оправдание я тебе не выдам, у меня нет.

Саша сказала что-то короткое, я не расслышал.

- Да ладно, - фыркнула Катя. - Дим, ты сам-то на каком этаже сейчас?

- На первом. Я дверь ломаю.

- Логично.

- Юр, ты будешь хлеб? - спросила Наташа.

- Буду. Извините.

- За что?

- Не знаю. Само.

Багажник наконец открылся.

Я взял папку и постоял ещё немного, потому что уходить не хотелось, а стоять и слушать дальше было уже неправильно.

В Академию я поехал в четыре.

Название у неё теперь другое. Мраморную вывеску сбили, и на её месте висит крашеная жесть: «Первая школа Общего Блага». Герб над входом стесали не до конца, и в камне остался контур двуглавой птицы, если знать, куда смотреть.

Внутри мало что поменялось.

Тот же вестибюль с чугунной лестницей, те же дубовые двери в актовый зал, та же лужа у гардероба, потому что крыша над эркером текла ещё при Империи.

Восемь месяцев назад меня по этой лестнице вели на инициацию, и я держался за перила, потому что ноги были чужие.

Ректор встретил у гардероба.

Новый, из Союза, лет пятидесяти, в френче и с руками, которыми явно когда-то работали.

- Григорий Андреевич. Зал полный. Мы поставили дополнительные скамьи, и всё равно стоят в проходах.

- Сколько?

- Около шестисот. Четыреста двенадцать - новый набор.

- Простолюдины?

Ректор помедлил.

- Мы это слово больше не используем, - сказал он. - Но да.

В зале было душно.

Шестьсот человек в помещении на четыреста нагревают воздух за полчаса. Окна открыли под потолком, все шесть, и оттуда шёл сквозняк и уличный шум: трамвай, стройка, звук с муниципального экрана на перекрёстке.

Я вышел на сцену, и зал встал.

Все разом, одним движением, со стуком откидных сидений. Хлопать начали не сразу - сначала была секунда полной тишины, и вот эта секунда мне не понравилась больше всего.

Я поднял руку.

Сели.

Говорил я семь минут. Больше не надо, длинные речи размывают то, ради чего пришёл.

- Империя учила, что сила в крови, - сказал я. - Что дар рождается только у тех, у кого правильная фамилия. Я в это верил всю жизнь. Меня в этом зале называли пустым, потому что у меня не открывался источник, и мой род тогда со мной согласился.

Тишина стояла плотная.

- Это ложь, - сказал я. - Дар не спрашивает фамилию. Он спрашивает, сколько ты готов вытерпеть. Я знаю сына барона, который в двадцать лет держит на себе всю медицину моего рода и вытаскивает людей с того света. Я знаю девчонку из городской слободы, которая три дня назад проломила бетон.

Где-то в середине зала кто-то шумно выдохнул.

- Вас учили просить, - сказал я. - Забудьте. Просить будут у вас.

Дальше пошли вопросы, и вот тут стало интересно.

Первым встал парень с задних рядов. Лет восемнадцать, руки в цыпках, воротник рубашки застёгнут наглухо и явно жмёт.

- Григорий Андреевич, а правда, что вас нельзя убить?

Зал засмеялся, неуверенно.

- Неправда, - сказал я. - В четверг мне сломали два ребра. Они до сих пор болят, когда я кашляю.

Смех оборвался. Такого ответа не ждали.

Встала девушка во втором ряду.

- У меня открылась вода, - сказала она. - Мне говорят, что аспект я не получу, потому что у меня нет наставника, а наставников дают по разнарядке. Мне ждать три года.

- Кто говорит?

- Учебная часть.

Я посмотрел на ректора. Ректор смотрел в пол.

- Как тебя зовут?

- Вера Сомова.

- Вера Сомова, - повторил я и запомнил. - В понедельник к вам приедет мой человек по науке. Его зовут Юрий Волков, он немногим старше меня и он тот самый сын барона. Он составит список тех, кому обещали ждать. Ждать никто не будет.

Зал качнулся.

Не зашумел даже - именно качнулся, физически, как вода в ведре, когда его сдвинули.

Дальше спрашивали много и вразнобой. Про фронт. Про то, берут ли в гвардию рода со стороны. Про то, правда ли, что на востоке теперь свой правитель.

Я отвечал коротко.

Последним поднялся мальчишка лет пятнадцати, самый младший в зале, и его пропустили вперёд.

- А если у нас опять отберут? - спросил он.

- Кто?

- Ну... кто-нибудь.

Зал ждал.

Вот ради этой секунды я сюда и приехал, и я знал это, когда садился в машину, и знал, когда писал шесть пунктов для Павла на прошлой неделе.

- Тогда приходите ко мне.

Зал встал второй раз.

Обратно шли через боковой коридор, потому что через вестибюль было не пройти.

Ректор довёл до дверей и всю дорогу молчал, а у самого выхода не выдержал.

- Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

- Понимаю.

- Они теперь будут ходить не в Комитет.

- Комитет им три года наставника не даст, - сказал я. - А я дам за неделю. Если Комитет хочет их обратно, пусть работает быстрее.

Он открыл рот и закрыл. Во дворе меня ждала Саша.

Она стояла у машины и курила, чего почти не делает, и я по этому понял, что она смотрела трансляцию на экране в вестибюле.

- Ну?

- Ты забрал у Союза четыреста двенадцать человек, - сказала она. - За семь минут. Без единого выстрела.

- Четыреста двенадцать - это только новый набор.

- Я умею читать списки, Гриш.

Она затушила сигарету о подошву и убрала окурок в карман.

- Это доложат Госпоже в течение суток, - сказала она.

- Знаю.

- Я не отговариваю. Я просто говорю вслух, чтобы ты потом не сказал, что тебя не предупредили.

- Ты у нас теперь Наташа?

- Я у нас теперь контрразведка.

У ворот стояли человек сорок студентов. Не толпа, никто не кричал. Просто стояли и смотрели, как я сажусь в машину.

Девушка из второго ряда протиснулась вперёд и что-то протянула через головы.

Саша перехватила это раньше меня, посмотрела и отдала.

Картонка. Кусок обложки от тетради, на неё наклеена газетная вырезка с балкона, вокруг от руки обведена рамка. Жёлтым карандашом, с лучами.

Такая же, как после митинга.

Я убрал её во внутренний карман, где лежал мандат, и картонка не полезла, потому что была шире. Пришлось перекладывать в боковой.

Мы выехали на проспект.

На углу у булочной стояла очередь, человек тридцать, и она заворачивала за угол. Водитель притормозил, пропуская трамвай. В салоне пахло бензином и мокрой кожей сидений.

Ребро слева отдало на выбоине, и я переложил руку.

Глава 5

Женя пришла в кабинет в понедельник с утра и первым делом отодвинула мою чашку на край стола.

- Не пей, там муха.

Я посмотрел. Муха действительно была, лежала на боку у самого дна и не подавала признаков.

- Давно?

- С вечера, наверное. Лина ругаться будет. - Женя села в кресло и разложила на коленях бумаги. - Так. По Бестужеву у меня плохо и хорошо. С чего начать?

- С плохо.

- Плохо - это что к нему домой ты не войдёшь. Он живёт в служебном доме, на четвёртом этаже, там сейчас селят весь финансовый сектор округа. Внизу пост, на лестнице пост, в подъезде живут ещё три человека из Комитета. Штурмовать это - всё равно что штурмовать казарму, только с соседями.

- А хорошо?

- Хорошо, что он жадный. - Женя вытащила из папки конверт. - Двадцать восьмого числа торги. Меня зовут третий раз.

Конверт был плотный, без марок и без адреса. Внутри лежала карточка размером с ладонь, на ней от руки:

«28-го, к двадцати трём. Во двор, левая дверь. С сопровождающим не более одного».

Ни подписи, ни печати. Даже слова «торги» не было.

- Кто зовёт?

- Лещинский. - Женя поморщилась. - Оценщик. Был при дворе, оценивал коллекции для казны, теперь оценивает то же самое, только для другой стороны стола. Он меня знает по отцу.

- Он знает, что ты моя?

- Он знает, что я Огнева. - Она пожала плечами. - Для него это одно и то же, что при Империи, что сейчас: девочка из хорошей семьи, которая разбирается в металле и у которой откуда-то есть деньги. Он таких любит. Он мне про третий раз сказал прямо: «Евгения Павловна, вы всё стесняетесь, а там между тем ходят вещи».

- Какие вещи?

- Вот. - Женя перевернула лист. - По слухам, которые я собирала полтора месяца. Артефакты из конфискованных родовых сокровищниц. Сорок процентов - обычная роскошь, за неё дают деньги, и всё. Но проходят и закрытые лоты. Их не выносят в зал, про них знают заранее и берут по договорённости.

- Дары.

- Дары, - сказала она. - Запечатанные в носитель. Как рубин Игнатьева, только это не случайность и не наследство. Это товар.

Я подвинул к себе карточку и перечитал её ещё раз.

Встречу назначили в бывшем коммерческом банке. Я помнил это здание: пять этажей, серый гранит по первому, и подвал с хранилищем, куда возили инкассацию под конвоем.

Хранилище в таком доме - это стены в метр двадцать и одна дверь.

- Ты туда не пойдёшь.

Женя открыла рот.

- Гриш.

- Ты нужна мне живой и с бухгалтерией. - Я положил ладонь на карточку. - И тебя там знают в лицо трое минимум. Пойдёт кто-то другой.

- С моим приглашением?

- С твоим приглашением.

Она подумала секунды три и сдалась быстрее, чем я ожидал.

- Ладно, - сказала она. - Но я тогда пишу вам легенду, и вы её учите наизусть. Потому что если ты придёшь туда и скажешь «я по металлу», тебя раскусят на второй фразе. Там говорят на своём языке.

Обсуждали вечером, вшестером, на кухне.

В столовой холодно, второй день не топят, а на кухне плита и всегда кто-то ест. Лина гоняла нас от стола дважды, потому что ей надо было раскатывать тесто, и в итоге мы сдвинулись в угол к окну.

Наташа хотела идти сама.

- У меня фамилия, - сказала она. - Вьюгова. Половина этих людей ужинала у моего деда. Я могу войти туда и не объяснять вообще ничего.

- И через два часа вся столица знает, что первая жена Эссериса покупает запрещённые артефакты, - сказала Саша.

- Я могу быть без имени.

- Ты не можешь быть без лица, Наташ. - Саша говорила ровно, без нажима. - Тебя снимали на балконе. Хронику крутят с понедельника.

Наташа помолчала.

- Хорошо, - сказала она. - Тогда я на улице.

Катя стукнула здоровой рукой по столу.

- А я?

- А ты в машине.

- Гриш!

- У тебя правая не поднимается выше плеча.

- Она поднимается!

- Подними.

Катя подняла. До плеча дошло нормально, дальше рука пошла рывками, и на середине она сама её опустила и убрала под стол.

- Ну и ладно, - буркнула она. - Всё равно там скучно будет. Стулья, дядьки, торгуются.

Юра осторожно кашлянул.

- Я в машине? - спросил он.

- Ты в машине.

- Хорошо. - Он даже не расстроился. - Я тогда возьму вторую сумку. У меня в первой мало жгутов осталось.

Воронов всё это время чертил на клеёнке ногтем.

- Гриш, я про подвал, - сказал он наконец. - Ты понимаешь, что там будет?

- Понимаю.

- Одна дверь. Если она закроется, вас двое против всего, что внутри, и никто снаружи вам не поможет. Стену в метр двадцать я не пройду. У меня Тени работают там, где есть куда шагнуть.

- Знаю.

- Я говорю, чтобы ты это вслух услышал.

- Услышал.

Он кивнул и вернулся к клеёнке. Дальше мы два часа разбирали Женину легенду.

Я - Кожин, Степан Матвеевич, провинциальный промышленник. Такие сейчас есть в каждой губернии: держались при Империи на подрядах второго ряда, при Союзе быстро подписали всё, что просили, и теперь ищут, куда деть наличность, потому что счета смотрят, а вещи не смотрят.

Саша - оценщик. Не жена, не секретарь. Оценщик, которого возят с собой такие, как Кожин, потому что сами в артефактах не понимают ничего.

- Меньше говори, - учила Женя. - Ты купец, ты не обязан быть умным. Ты обязан быть при деньгах. Если спросят про завод - говори «литьё», это скучно, дальше не спросят. Если спросят, откуда приглашение - от Лещинского, и всё, они его знают, он всем даёт.

- А если Лещинский там будет?

- Будет обязательно. - Женя развела руками. - Он же ведёт оценку. Тут я вам не помогу.

- Поможешь, - сказала Саша. - Опиши его. Рост, руки, как ходит, куда смотрит.

Женя описала. Говорила минут десять, и половина была ни о чём, а вторая половина пригодилась.

Лицо я делал в четверг вечером, перед выездом.

Форма на своём лице держится хуже, чем на чужом. Уплотнить чужую кость и продавить мышцу - это работа снаружи, там всё честно. Своё же приходится удерживать изнутри, и тело сопротивляется, потому что оно помнит, каким должно быть.

Я расширил скулы. Опустил надбровье, поднял переносицу, добавил мяса на щёки. Волосы просто зачесал иначе и намазал какой-то дрянью, которую нашла Лина.

В зеркале получился мужик лет сорока пяти. Тяжёлый подбородок, мелкие глаза, нездоровый цвет лица.

Наташа зашла, когда я застёгивал воротник.

Она посмотрела молча, обошла вокруг и остановилась передо мной.

- Плохо, - сказала она.

- Что плохо?

- Лицо хорошее. - Она поправила мне галстук, потому что узел ушёл вбок. - Ходишь ты по-прежнему. Кожин не ходит с прямой спиной и не ставит стопу так, будто под ней лёд.

- Как он ходит?

- Он ходит животом вперёд. - Наташа отступила на шаг. - И садится сразу, не оглядывая помещение. Ему всё равно, где выход.

Я прошёлся по комнате.

- Хуже, - сказала она. - Теперь ты изображаешь.

- Наташа.

- Просто вспомни своего отца, - сказала она. - Андрея Петровича. Ты у него в кабинете двадцать лет просидел.

Я прошёлся ещё раз.

- Вот, - сказала Наташа. - Так.

Костюм жал под мышками.

Его брали в спешке, у портного, который шил на Жарова-старшего, и в плечах он сел, а в проймах нет. Запонка на левом рукаве всё время проворачивалась, и я её трижды поправил, пока ехали.

Саша сидела рядом и молчала.

Она была в тёмном платье, гладко причёсана, и всё, что у неё было при себе, помещалось в маленькую сумку: перчатки, лупа с подсветкой и футляр с двумя пробниками металла. Ножа не было. Ножа не могло быть.

- Досмотр будет, - сказала она уже у последнего перекрёстка. - По-хорошему, если у них есть голова. Оружие снимут, маны они не увидят.

- А если увидят?

- Не увидят. - Она открыла сумку, посмотрела внутрь и закрыла. - На таких мероприятиях не ставят амулеты на определение ранга. Половина гостей - маги, и половине это оскорбительно.

Улица в одиннадцать вечера стояла пустая.

Фонари горели через один, витрины забиты фанерой ещё с прошлого лета. У четырнадцатого дома было светлее: над воротами висела лампа в жестяном колпаке, и под ней стоял человек в пальто и курил.

Машины во дворе стояли ровным рядом. Восемь штук. Все чёрные, все служебные, у трёх на крыльях круглые знаки округа.

Мы вошли под арку.

Человек в пальто оторвался от стены.

- Вечер, - сказал он. - К кому?

- К Лещинскому, - сказал я и подал карточку.

Он посмотрел её на свет лампы, не трогая руками, будто она могла испачкать. Потом кивнул на левую дверь.

Пахло из подворотни дурно: мокрым мусором и чем-то кислым из подвала напротив. Где-то во дворе капало с водостока, ровно, в жестяной таз.

Лестница вниз оказалась короткая, восемь ступеней, и на площадке стояли ещё двое.

Вот тут был досмотр.

Работали быстро и вежливо. Меня прохлопали по бокам и по щиколоткам, забрали портсигар и вернули, отобрали складной нож. Сашину сумку открыли, вынули лупу, повертели и положили назад.

- Пробники зачем? - спросил старший.

- Затем, что я оценщик, - сказала Саша.

- Понял.

Он вернул сумку и посторонился.

Дальше был тамбур с двумя дверями подряд, и вторая дверь оказалась настоящей банковской: сталь в ладонь толщиной, с колесом и штурвальными штырями по кругу. Её держали открытой на распорке.

Я прошёл мимо неё и запомнил, где стоит распорка.

За дверью пропал звук.

Не стало тише. Именно пропал: я сделал шаг, каблук встал на камень, и звука не было вообще. В ушах сразу навалило, как при спуске с горы. Я сглотнул, и глотка тоже не услышал.

Саша шла на полшага сзади. Я обернулся - она смотрела на меня и одними губами сказала: «Держись».

Потом отпустило.

Через три шага звук вернулся, но не весь. Он стал плоским, мёртвым, без отражений. Так бывает в комнате, набитой тряпьём. Шаги слышно, а эха от них нет, и голос вязнет в метре от лица.

Зал был большой.

Бывшее хранилище: стены голые, в мелких выбоинах от снятых ячеек, потолок низкий и сводчатый. Всё это застелили коврами - на полу в три слоя, по стенам развесили гобеленами, и от этого помещение выглядело как палатка внутри бетонной коробки.

Свечей было много. Настоящих, в шандалах, штук двести.

Электричество здесь тоже имелось, я видел проводку под потолком, но её не включали.

Огонь на свечах стоял ровно и не трещал.

Стульев расставили рядов десять. Заполнено было примерно на две трети: человек шестьдесят, мужчины и женщины, и все одеты так, как в столице не одеваются уже год.

Довоенные платья. Запонки. У одной женщины на шее была нитка жемчуга в три оборота, и она её не прятала.

- Степан Матвеевич!

Лещинский шёл к нам через проход, и я узнал его по Жениному описанию с трёх шагов: маленький, круглый, с руками, которые ни секунды не лежат спокойно.

- Вы всё-таки приехали. - Он взял мою ладонь двумя своими. - А Евгения Павловна?

- Не смогла.

- Жаль, жаль. Передавайте. Она девочка с чутьём, я это сразу сказал ещё её покойному... - Он осёкся и сделал вид, что ничего не говорил. - А это, стало быть, ваш человек?

- Полянская, - сказала Саша. - Оценка.

- Очень приятно. Вы по камню или по металлу?

- По металлу.

- О, тогда вам будет интересно. - Лещинский засветился. - Седьмой лот и одиннадцатый. Особенно одиннадцатый. Но я молчу, я молчу.

Он усадил нас в четвёртый ряд, у прохода, и убежал.

Саша села, положила сумку на колени и минуты полторы просто смотрела вперёд.

Потом наклонилась ко мне.

- Три выхода, - сказала она очень тихо. - Тот, через который вошли. Второй за помостом, занавешен, там сквозняк, я вижу по пламени. Третий - вон та решётка в полу слева, техническая, туда не пролезем.

- Охрана?

- Девять. Пятеро в зале по углам, двое у входа, двое за помостом. Все с оружием под пиджаком, все стоят правильно.

- Маги?

- Двое точно. Тот, у колонны, и женщина у стены справа. Она не гость.

Я посмотрел на женщину. Лет тридцать пять, серое платье, руки сложены впереди. Стоит уже минут десять и ни разу не переступила с ноги на ногу.

- Она держит тишину.

- Похоже.

- Не она. - Я прислушался. - Она держит стены. Тишину держит кто-то другой, и он не в зале.

Саша не стала спорить.

Торги начали в двенадцать.

Аукционист вышел без объявления, просто поднялся на помост и стукнул костяшкой по кафедре. Тощий, лысый, в очках с толстой оправой. Голос у него был неприятный и сухой, но в этом зале любой голос звучал одинаково - вблизи громко, а на четвёртом ряду уже как из-за двери.

- Первый лот. Столовое серебро, восемьдесят четыре предмета, дом Гагариных. Начальная - двести.

Пошло скучно.

Серебро, шкатулка, две картины, сервиз. Торговались вяло, поднимали таблички, суммы уходили в потолок и всё равно оставались смешными для этой публики.

Я смотрел не на помост.

В третьем ряду сидел человек в военном, без знаков различия, и рядом с ним женщина, которая всё время смотрела на дверь. В шестом ряду двое переговаривались, и один из них дважды посмотрел на нас.

Слева у стены стоял столик с вином, и к нему за час подошли одиннадцать человек.

Между собой они обращались по титулам.

Я слушал это минут двадцать и всё равно каждый раз цеплялся ухом. «Ваше сиятельство». «Барон, вы позволите». «Княгиня просила передать».

В сорока метрах над нашими головами по улице шёл трамвай, и его было слышно даже здесь, через метр двадцать бетона. Гул проходил и уходил.

- Седьмой лот, - сказал аукционист. - Кинжал работы Ратниковских мастерских, шестидесятый год, с оригинальной заточкой.

Вот тут зал проснулся.

Саша чуть подалась вперёд.

Кинжал вынесли на подушке. Обычный на вид, сантиметров тридцать, без украшений, с тёмной рукоятью. По клинку шла та самая рябь, которую я видел на сабле у сына Скуратова, только здесь она была плотнее и ровнее.

- Начальная - три тысячи.

Взяли за одиннадцать. Купил тот самый военный из третьего ряда, поднял табличку четыре раза и ни разу не обернулся.

- Настоящая, - шепнула Саша.

- Уверена?

- Я такое чувствую с шести метров.

Дальше пошли лоты, которых я ждал.

Девятый - перстень с тёмным камнем, «фамильный, дом Сомовых, с содержимым». Так и сказали: с содержимым. Никто в зале даже не переспросил.

Десятый - браслет, «дом Ларионовых, содержимое подтверждено оценкой».

Одиннадцатый вынесли в закрытом футляре.

Аукционист открыл его сам и повернул к залу.

Внутри на бархате лежал ошейник. Стальной, узкий, с замком без ключевого отверстия, и по внутренней стороне шла резьба, которую я разглядел даже с четвёртого ряда, потому что она светилась.

- Одиннадцатый лот, - сказал аукционист. - Изделие специального назначения. Гасит источник носителя на срок до восьми часов. Изготовлено в единственном экземпляре, по заказу, не поступало в обращение.

В зале стало тихо по-другому, чем до этого.

Саша не шевелилась.

- Начальная - двадцать тысяч.

Торговались шестеро. Дошли до сорока трёх, и когда аукционист второй раз сказал «сорок три», из-за занавеса на помосте кто-то произнёс два слова.

Я их не расслышал.

Аукционист повернулся, кивнул и убрал футляр под кафедру.

- Лот снят с торгов, - сказал он. - Приносим извинения.

Никто не возмутился. Ни один человек.

Женщина с жемчугом что-то сказала соседке, и обе засмеялись, и смех в этом зале прозвучал плоско, как хлопок в вате.

- Он там, - сказала Саша, не поворачивая головы.

- Вижу.

Занавес за помостом висел от потолка до пола, тяжёлый, в складку, и внизу под ним был зазор сантиметров десять. Свечи стояли близко. Пламя на ближнем шандале клонилось вправо, ровно, всё время в одну сторону.

Значит, за занавесом воздух шёл. Значит, там было помещение с отдельным входом.

И ещё: когда аукционист поворачивался к занавесу, он говорил, и я не слышал ни звука. А до этого, когда он говорил в зал, звук доходил.

Тишина в этой комнате была не общая.

Её кто-то раздавал.

Перерыв объявили в час ночи.

Публика встала и пошла к столику с вином. Лещинский поймал меня у второго ряда и минут пять рассказывал про одиннадцатый лот: что такие вещи снимают всегда, что покупатель определён заранее, что торги для приличия.

- А кто определён?

- Степан Матвеевич. - Лещинский посмотрел на меня почти с нежностью. - Вы же взрослый человек.

- Взрослый.

- Ну вот и хорошо.

Он похлопал меня по локтю и ушёл к вину.

Я подошёл к стене слева, где висел гобелен, и встал так, чтобы видеть помост и вход одновременно.

Саша появилась рядом через полминуты.

- Второй выход ведёт в коридор, - сказала она. - Коридор идёт вдоль хранилища и упирается в лестницу на первый этаж. Там пожарная дверь, заперта изнутри на щеколду.

- Ты туда ходила?

- Я туда смотрела. Занавес отогнули, когда выносили футляр.

- Сколько человек прошло за занавес за вечер?

- Четверо. - Саша взяла с подноса бокал и не стала пить. - Аукционист дважды. Женщина в сером один раз. И один гость, минут сорок назад, шестой ряд, лысый в очках. Обратно он не вышел.

Я оглядел зал.

Шестой ряд, четвёртое место от прохода, стояло пустое. Пиджак висел на спинке.

Мы простояли у стены ещё минуты три.

За это время мимо прошли двое и посмотрели на нас, и оба посмотрели нормально: мужик из провинции с оценщицей, что тут интересного.

Свечи прогорели наполовину. По коврам натекло воском в двух местах у прохода, и кто-то из прислуги ходил и подставлял под шандалы жестяные тарелки.

Я допил своё вино. Кислое.

- Работать будем на выходе, - сказал я тихо. - Не здесь. Здесь шестьдесят гражданских и одна дверь.

- Согласна.

- Он должен выйти. Он не живёт в этом подвале.

- Он выйдет через второй, - сказала Саша. - Через двор, к машинам. Наташа стоит у фасада, Воронов в переулке.

- Значит, тогда.

Аукционист поднялся на помост и стукнул костяшкой по кафедре.

- Господа, продолжаем. Двенадцатый лот.

Публика потянулась к стульям.

Я пошёл к своему месту и на середине прохода остановился, потому что в дверях появились новые люди.

Их пропустили без досмотра.

Первым шёл охранник, за ним человек в тёмном пальто, и пальто он снял уже в зале и отдал, не глядя, кому-то за спину. Лет пятьдесят. Плотный, невысокий, с широкой шеей и коротко стриженным затылком.

Лещинский подскочил к нему первым.

- Аркадий Валентинович! А мы вас не ждали сегодня.

- Я и не собирался.

Голос у него был спокойный и хриплый.

Я стоял в трёх метрах и смотрел, как ему уступают место в первом ряду.

Аркадий Валентинович Мельников. Фронтовые продовольственные склады. Две галочки в Женином списке и две аккуратные карандашные линии поперёк фамилии, которые Павел провёл при мне, не объясняя.

Он сел, положил ладони на колени и стал смотреть на помост.

Саша прошла мимо меня к нашему ряду и на ходу, не поворачивая головы, сказала два слова.

- Это он.

- Я понял.

Глава 6

Двенадцатый лот был напольными часами.

Их вынесли вдвоём, поставили на помост, и аукционист минуты три рассказывал про механизм и про то, что бой сохранён полностью. Потом кто-то из зала попросил показать бой, и часы пробили один раз, и звук в этой комнате вышел глухой и короткий, будто ударили в подушку.

Я сидел, положив руки на колени, и считал.

Мельников сел в первом ряду с краю. С ним вошли двое: один остался у входа, второй встал за его спиной, у стены, и не сел.

До второго выхода от Мельникова было девять метров. От меня - четырнадцать, и между мной и занавесом стояло шесть рядов стульев и шестьдесят человек.

План с улицей умер, как только этот человек снял пальто.

Возьму Бестужева во дворе - Мельников будет там же, и его охрана вмешается, потому что не вмешаться она не может. Тронуть Мельникова мне запрещено прямым текстом. Не тронуть его в перестрелке нельзя.

Значит, только внутри. Значит, до того, как он встанет.

Я наклонился к Саше.

- Меняем.

Она даже не спросила, на что.

- Сколько у нас?

- Пока идут часы.

- Мало.

- Всё, что есть.

Саша чуть повернула голову к помосту и заговорила совсем тихо, ровно, тем голосом, который в этом зале вязнет через метр.

- Занавес отходит от стены слева, там зазор. Я подойду с сумкой к столику с вином и сместлюсь по стене. За занавесом коридор, полтора метра ширины. Он там один или с аукционистом.

- Женщина в сером?

- Женщина в сером держит стены и потолок. Если начнётся, она сначала закроет свод, а потом уже посмотрит, кто мы.

- Хорошо. - Я оправил рукав. Запонка опять провернулась. - Я иду первым, ты держишь дверь на входе.

- Шестьдесят гражданских, Гриш.

- Знаю.

- В отчёте это будет плохо выглядеть.

- В отчёте это будет выглядеть как список из шестидесяти человек, которые покупали дары в запечатанных камнях. - Я встал и застегнул пиджак. - Ни один из них не пойдёт жаловаться.

Дальше пошло быстро, и пошло не так, как я собирался.

Я успел сделать четыре шага по проходу.

Лещинский вырос сбоку, как из-под ковра, взял меня за локоть и радостно сказал:

- Степан Матвеевич, а я вас как раз ищу! Я тут подумал, вам же будет интересен шестнадцатый, там литьё, вы же по литью...

Он говорил и смотрел мне в лицо снизу вверх.

И перестал говорить.

Я держал Форму шестой час. На своём лице это дороже вдвое, и первым всегда идёт то, что мельче: веки, углы рта, крылья носа. Скулы стояли. А правая щека под глазом дёрнулась и поехала вниз, к настоящей.

Лещинский держал меня за локоть и смотрел, как у человека меняется лицо.

Он не заорал.

Он оказался умнее, чем я думал, и хуже: он отпустил мой локоть, отступил на полшага и очень отчётливо, на весь зал, сказал:

- Господа, здесь чужой.

Дальше тихой части не было.

Я ударил его в грудь открытой ладонью, без кинетики, и Лещинский улетел на второй ряд вместе с двумя стульями.

Зал встал.

Не побежал - именно встал, все разом, и на секунду шестьдесят человек просто смотрели на меня. Женщина с жемчугом уронила бокал, и он разбился, и звука почти не было.

Охранник у колонны потянул руку за пазуху.

Я снял его волной. Кинетика в узком помещении с низким сводом работает лучше, чем в поле: ей некуда расходиться, она идёт коридором и бьёт плотно. Его сложило о колонну, и колонна тут была не декоративная.

Второго достала Саша.

Она шла к столику с вином и оказалась у него за спиной, и я не видел, чем именно, потому что смотрел уже на помост.

- К двери! - заорал кто-то в четвёртом ряду.

Шестьдесят человек в вечерних платьях бросились к одной двери. Стулья пошли под ноги. Кто-то упал сразу, и по нему прошли.

- Саша, вход!

- Иду.

Женщина в сером сработала первой из магов.

Она не стала бить. Она подняла руки, и свод над нами загудел, и я почувствовал, как масса потолка легла на плечи давлением, а не весом. Бетон пошёл вниз сантиметров на десять и остановился.

Она закрывала помещение. Как Саша и сказала.

Я взял её кинетикой в спину. Расстояние восемь метров, времени на изящество не было. Она успела развернуть перед собой каменный щит, и щит она держала правильно, только держала его от прямого удара, а я дал под углом снизу.

Её развернуло и ударило о стену.

Свод перестал опускаться. Гул остался.

Второй маг был у колонны справа, и он оказался огневиком.

Он выпустил огонь в проход, не глядя, туда, где стоял я и где стояли ещё человек десять гостей. Потолок здесь низкий. Огонь прошёл по ковру и ушёл вверх по гобелену за две секунды.

Я снял его броском стула.

Обычным стулом, тяжёлым, дубовым. Без маны такие вещи иногда доходят быстрее, потому что от них не защищаются.

Ковры взялись сразу.

Три слоя шерсти, сухие, и сверху двести свечей, половина из которых уже валялась. Дым пошёл не вверх - вверх было некуда, свод низкий, - а лёг слоем под потолком и начал опускаться.

Метр двадцать бетона. Одна дверь. Шестьдесят человек.

- Бестужев! - крикнул я.

Занавес за помостом качнулся.

Я пошёл туда по стульям, потому что по проходу было не пройти.

За занавесом обнаружился коридор, полтора метра, стены голые, лампа под потолком в решётке. Аукционист стоял на четвереньках и собирал с пола бумаги, роняя их обратно.

- Где он?

Аукционист поднял голову и открыл рот.

Я не стал ждать. Прошёл мимо, задев его плечом, и в этот момент понял, что перестал слышать собственные шаги.

Тишина накрыла коридор целиком.

Не приглушила. Отрезала. Я видел, как за спиной аукционист что-то кричит мне вслед с открытым ртом, и в ушах у меня стояло давление, как на глубине.

Вот теперь он работал всерьёз.

Коридор шёл прямо метров двадцать и упирался в лестницу. Слева было три двери, все закрытые. Ни звука шагов, ни хлопка, ни скрипа петель - ничего, что говорит человеку, куда бежать.

Я остановился и закрыл глаза. Гашение звука - это не невидимость. Звук - это давление, идущее волной. Убрать волну можно, только если что-то делает с самим воздухом.

А воздух я чувствую.

Второй месяц Наташа гоняет меня по Левитации, и первое, чему она учила: не смотри на воздух как на пустоту. Смотри как на воду. У него есть плотность, у него есть слои, он давит на кожу с определённой силой, и эта сила меняется.

Я перестал слушать и начал чувствовать лицом.

Три секунды ничего.

Потом слева, на уровне пола, ударило по щиколоткам холодом - резким, как из открытой форточки. И через полсекунды дошло обратное движение: воздух пошёл туда, откуда только что ушёл.

Он не глушил звук. Он его не создавал.

Каждый шаг Бестужева выбрасывал из-под него воздух, и на месте шага оставалась разреженная дыра. Он шёл, оставляя за собой пустоту, и та схлопывалась с задержкой в полсекунды - беззвучно для уха, но не для кожи.

Он был не в коридоре. Он был за второй дверью слева.

Я снёс её.

Комната оказалась маленькой: стол, сейф, два стула. Бестужев стоял у сейфа с портфелем и как раз доставал из ящика второй.

Граф Николай Бестужев. Лет шестидесяти, сухой, аккуратный, в жилете и без пиджака. Совсем не похож на Скуратова: тот был бык, а этот - счетовод, из тех, кто худеет с возрастом и не полнеет никогда.

Он увидел меня и сделал шаг.

Один шаг.

Его не стало на месте и стало в трёх метрах, у стены. Не мгновенно - я успел увидеть смазанное движение, - но между началом и концом не было ничего, за что цепляется глаз.

И следом хлопнуло. Воздух заполнил дыру, которую он за собой оставил, и хлопок пришёл с задержкой, глухой и короткий.

Он делал такой шаг раз в две-три секунды.

Между шагами он был обычным пожилым человеком с портфелем.

Я дал ему сделать ещё два.

На первом он ушёл к двери, и я не мешал. На втором - в коридор, и я вышел следом и встал, слушая кожей.

Дыра. Хлопок. Направление - к лестнице.

Дыра. Хлопок. Ближе к пожарной двери.

- Стой.

Он, конечно, не услышал.

Я стрельнул кинетикой не в него, а в стену впереди, метра на два выше его головы. Кусок штукатурки с кирпичом сошёл вниз и лёг перед лестницей.

Он ушёл вбок и назад. Хорошо ушёл, грамотно, я бы так же.

И вот тут он ошибся, потому что назад - это было ко мне.

Я поймал его на выходе из шага, за плечо и локоть. Тело, только что стоявшее в пустоте, весит ровно столько, сколько весит, и инерцию оно тащит свою.

Он вывернулся.

Портфель полетел на пол, замок раскрылся, и по коридору поехали бумаги. Бестужев ударил меня в горло костяшками - коротко, точно, поставленным движением, - и вот этого я от счетовода не ждал.

Тишина стояла всё это время.

Драться в полной беззвучности неприятно. Пропадает половина того, чем ты обычно пользуешься: не слышно ни дыхания противника, ни того, как он переставляет ноги, ни собственного удара, и не понять, попал ты или нет, пока не увидишь.

Я перестал слушать окончательно и стал считать хлопки.

Он сделал шаг вправо - и я ударил не туда, где он был, а туда, куда пошёл воздух.

Достал. Плечом об стену.

Он сделал шаг назад - я шагнул навстречу и встретил его локтем в подбородок.

На третьем он не успел.

Я взял его за голову, левой под затылок, правой за челюсть, и вложил Форму в кисти. У Бестужева была шея старого человека, тонкая, и это заняло меньше секунды.

Тишина отпустила сразу.

Она рухнула вся, целиком, как будто выдернули пробку. В коридор ворвался звук из зала, и он был плохой: гул огня, крик, топот и высокий женский вой на одной ноте.

Я опустил его на пол и приложил ладонь к груди. Дар пришёл на счёт «четыре». Лёгкий, гораздо легче кинетического поглощения, с ощущением сквозняка внутри грудной клетки.

И встал криво.

Своя Левитация у меня работает от сжатия воздуха под подошвами: я делаю опору, я давлю вниз, я иду по уплотнённому. Этот дар делал ровно обратное - он воздух убирал. Две механики в одном теле дрались за одно и то же место, и держать их вместе было всё равно что грести двумя вёслами в разные стороны.

Я поднялся и пошёл в зал.

В зале горело всё, что могло гореть.

Ковры на полу, гобелены на стенах, стулья. Дым лежал под сводом плотным слоем и опускался: свободного воздуха оставалось метра полтора от пола, и люди уже пригибались.

У входа была давка.

Саша стояла в дверном проёме и держала его собой. Не пропускала - наоборот, вытаскивала, по одному, за руку, за воротник, и выкидывала в тамбур, и в тамбуре кто-то принимал.

Банковская дверь стояла на распорке, как и была.

- Гриш! - заорала она, увидев меня. - Распорка!

Я понял с полуслова.

Кто-то в панике уже успел сдвинуть стальную дверь, и она наполовину закрыла проём, а распорку зажало. Если бы её выбило совсем, все шестьдесят остались бы здесь.

Я вошёл в проём плечом и упёрся.

Сталь в ладонь толщиной, петли на подшипниках, вес - тонны полторы. Форма по рукам, ноги в пол, вектор в створку.

Дверь пошла.

Я довёл её до стены и вбил распорку носком ботинка.

- Держи! - крикнул я Саше. - Я за остальными!

Дальше было двенадцать минут работы.

Мы вытащили тридцать одного человека из тех, кто уже не шёл сам. Женщину с жемчугом я нашёл у второго ряда, она лежала лицом вниз и была живая. Лещинского вытащил кто-то из гостей.

Наташа пришла с улицы на восьмой минуте, встала в тамбуре и погнала холодный воздух вниз по лестнице, вдоль пола, чтобы дым поднялся.

Воронов вошёл следом и работал молча.

Юра сидел прямо на асфальте во дворе с двумя сумками и раскладывал людей по земле в порядке, понятном только ему.

Катя приехала на машине к самой арке, вылезла и не смогла ничего, потому что правая рука не поднималась, и она стояла и светила фарами в подворотню, и, по-моему, это было единственное, что можно было сделать.

Пятеро погибли.

Двое от давки у двери, двое от дыма, один - тот охранник у колонны.

Мельникова во дворе не было.

Я понял это ещё в зале, когда пробегал первый ряд: место у края пустое, пальто нет, и никого из его двоих. Второй выход, коридор, пожарная дверь на щеколде изнутри.

Он ушёл в первую же минуту. Не побежал, не толкался - просто встал и вышел туда, куда ходить не положено, и его никто не остановил.

Значит, он знал, где эта дверь. Значит, был здесь не первый раз.

Разбирали мы это уже в машинах, потому что к дому подъезжать не стали сразу.

Саша сидела рядом со мной на заднем сиденье и держала перед собой ладони. На правой была резаная рана поперёк, от стула или от стекла, она сама не помнила.

- Одиннадцатый лот, - сказала она.

- Под кафедрой.

- Ты забрал?

Я вытащил футляр из-за пазухи и положил ей на колени.

Ошейник внутри лежал как лежал. Резьба уже не светилась.

- Гасит источник на восемь часов, - сказал я. - Изготовлено в единственном экземпляре. По заказу.

- Чьему?

- Вот это я и хочу знать.

Саша закрыла футляр.

- Гриш, у нас шестьдесят свидетелей, - сказала она. - Пятьдесят пять теперь.

- Ни один не пойдёт в Контроль.

- Один пойдёт. Тот, которого там не было.

Она это сказала ровно, без всякого выражения, и мне нечего было ответить.

Мы посидели молча. За окном по бульвару шла поливальная машина, хотя ночью и по апрелю поливать было незачем. Она проехала до конца и развернулась.

- Дай руку.

Саша посмотрела на меня.

- Сейчас?

- Он у меня стоит поперёк. Своя Левитация давит, эта штука тянет обратно. Я его до утра не удержу.

- Что он делает?

- Убирает воздух под тобой и ставит тебя туда, где его нет. - Я подумал, как сказать проще. - Три метра. Мгновенно. И бесшумно, потому что звуку не в чем идти.

Саша молчала секунд пять.

- С Сокрытием, - сказала она.

- Да.

- И с Заточкой.

- Да.

- Ясно. - Она сняла с левой руки перчатку и протянула мне ладонь. - Только не в машине. Катя мне рассказывала.

Мы вышли и отошли в сквер, за скамейки, где было темно.

Наташа встала в трёх шагах, Юра - рядом с ней, с сумкой. Передача заняла две секунды.

Дальше Саша не издала ни звука.

Катю тогда выгнуло и она кричала так, что я держал её обеими руками. Саша просто села на землю, поставила локти на колени и наклонила голову. Спина у неё окаменела. Я видел, как под кожей на шее ходят жилы, и как она прокусила нижнюю губу, и как из губы пошла кровь ей на подбородок, а она не отпустила.

Полторы минуты.

Юра дважды дёрнулся вперёд, и Наташа дважды остановила его рукой.

Потом отпустило.

Саша выпрямилась, вытерла подбородок тыльной стороной ладони и посмотрела на неё.

- Ага, - сказала она.

- Что «ага»?

- Ничего. Просто ага.

Она встала, качнулась и удержалась. Юра сунулся было с флягой, и она взяла, отпила и вернула.

- Попробуй.

- Здесь?

- Три метра. Вон до той скамейки.

Саша посмотрела на скамейку. Она стояла на месте, потом её на месте не стало.

Хлопок пришёл через полсекунды, глухой и короткий, и Саша уже сидела на спинке скамейки в трёх метрах, обеими руками держась за дерево.

- Ой, - сказала Наташа.

Я редко слышу от неё такое.

Саша слезла со скамейки. Ноги её держали плохо, и она этого не скрывала.

- В ушах щёлкает, - сказала она. - И сразу тошнит. Гриш, я так два раза подряд сделаю и лягу.

- Значит, будешь делать один раз.

- Один раз и в нужную секунду. - Она потрогала губу. - Поняла.

Домой приехали в четвёртом часу.

Лина не спала, встретила во дворе и первым делом посмотрела не на нас, а на машины: считала, все ли три вернулись. Потом уже пошла греть воду.

Женя ждала в кабинете и вскочила, как только я вошёл.

- Живые? Все? Мне Дима по связи сказал «нормально», а он всегда говорит «нормально»...

- Все.

- А Лещинский?

Я остановился.

- Живой, - сказал я. - Его вытащили гости. У него сломаны рёбра, и он видел моё лицо.

Женя села обратно.

- Настоящее?

- Половину.

Она помолчала.

- Он не пойдёт в Контроль, - сказала она наконец. - Он на этих торгах последние восемь лет живёт. Он придёт ко мне. Через неделю, максимум через две, и будет предлагать сотрудничество.

- Ты уверена?

- Гриш, он оценщик. - Женя пожала плечами. - Он всю жизнь считает, что сколько стоит. Он посчитает и придёт.

Отчёт по Бестужеву я писал до рассвета.

По условию - в течение суток, с описью изъятого. Опись получилась короткая: два портфеля с бумагами по закрытым торгам, тетрадь учёта конфискатов за полтора года, девятнадцать предметов из хранилища.

Ошейник в опись не пошёл.

Про пожар я написал четыре строки: возгорание ковровых покрытий от опрокинутых свечей в ходе паники, пять погибших, тридцать один эвакуирован силами группы.

Про Мельникова не написал ничего.

Он там был. Он сидел в первом ряду, встал и вышел через служебный коридор, и он единственный из шестидесяти человек знал, куда идти.

Павел вычеркнул его карандашом и не стал объяснять.

Я подписал отчёт, сложил его и убрал в конверт.

За окном светало. Во дворе кто-то уже гремел вёдрами у флигеля, и Лина этого кого-то отчитывала вполголоса, чтобы не разбудить дом.

Костюм висел на спинке стула. В рукаве не хватало запонки - я потерял её где-то в подвале и не заметил, где.

Глава 7

Ответ от Павла пришёл через сутки, и это была одна строка.

Закрытый контур вернул мой же отчёт утром. Поверх первой страницы, наискось, стояла рукописная пометка Павла:

«Пять - много. П.»

Ни вызова, ни разноса, ни требований объяснить. Я перечитал два раза и убрал в ящик.

Женя, которая как раз пила чай в кабинете, вытянула шею.

- И всё?

- И всё.

- Он на тебя злится?

- Он на меня не тратится, - сказал я. - Это другое.

Хлудов исчез в ту же ночь, когда сгорел аукционный подвал.

Утром двадцать девятого он не приехал на завод. Днём его городскую квартиру вскрыл Контроль по своей линии, нашёл пустые шкафы и сожжённый камин. К вечеру по округу пошла бумага о розыске, составленная так вяло, что становилось понятно: искать никто не собирается.

Воронов взял его за девять дней.

Докладывал он в четверг, в столовой, и в этот раз начал не с общей картины.

- Гриш, я сначала скажу, что мне не нравится, - сказал он. - Потому что дальше будет много цифр, и ты забудешь.

- Говори.

- Я его нашёл не по нему. Я его нашёл по молоку.

Катя фыркнула.

- По чему?

- По молоку. - Воронов сел и положил перед собой блокнот. - Слушайте по порядку. Три завода. На первом и втором ничего, работают, начальство на месте, всё скучно. Третий, в Люберцах, стоит с марта: официально на переоснащении, корпуса пустые, ворота на цепи.

- И?

- И туда четыре раза в неделю ездит фургон из молочного распределителя. - Он постучал карандашом по строчке. - На пустой завод, где по бумагам семь человек охраны. Я снял график, там продуктов на двадцать пять - тридцать человек в день.

Саша кивнула.

- Гарнизон.

- Гарнизон. Причём кормят их хорошо, что тоже интересно. - Воронов перевернул страницу. - Дальше. Я четыре ночи сидел на водокачке напротив, это метров четыреста и выше забора. И вот тут начинается то, что мне не нравится по-настоящему.

Он вырвал лист и стал рисовать.

Прямоугольник забора. Внутри три длинных корпуса, котельная, труба. Крестиками - посты.

- Периметр держат восемь человек. Обход раз в час, лениво, наполовину для вида. Собак нет.

- Совсем? - спросила Наташа.

- Совсем. У человека, который прячется, всегда собаки. У этого нет. - Воронов поставил вдоль забора шесть точек. - Зато есть вот это. Шесть штук, по периметру, с равными промежутками. Тумбы. Сантиметров сто двадцать высотой, серые, гладкие. Без кожуха, без проводов, без крышки.

- Узлы контура?

- Нет. - Он сказал это твёрдо. - Гриш, я контуры ставил и снимал шесть лет. Узел всегда греется, у него всегда идёт наводка на металл, и его всегда обслуживают. К этим никто не подходит. Ни разу за четыре ночи.

- Дождь был во вторник, - сказала Саша.

- Был. - Воронов посмотрел на неё с одобрением. - И на них не осталось воды. Вообще. Стекло бы стекло, металл бы держал каплями, а эти были сухие через минуту.

Юра поднял руку от края стола.

- А птицы?

Все посмотрели на него.

- Что птицы? - не понял Воронов.

- Ну... - Юра порозовел. - Там же завод, там всегда голуби. Они на что-то садятся.

Воронов помолчал секунд пять.

- Не садятся, - сказал он наконец. - Я не сообразил, а ты сейчас сказал, и я вспомнил. Они над той стороной вообще не летают. Обходят.

- Ага, - сказал Юра и снова уставился в стол.

Катя ткнула его локтем в бок, здоровой рукой.

- Ты умный.

- Я просто про птиц знаю.

Женя разложила по столу свои бумаги.

- У меня по нему тоже есть, - сказала она. - Коротко: Хлудов не просто вор. Хлудов посредник. Через его заводы за полтора года прошло семь позиций, которые я не смогла отнести ни к чему.

- В смысле?

- В прямом смысле. - Она подвинула мне лист. - Смотри графу «наименование». «Изделие 4-Б», двенадцать штук. «Изделие 4-Б, комплект установочный», двенадцать штук. Цена не указана вообще, стоит прочерк. Отправитель - не наш завод и не иностранный завод. Отправитель - «Отдел перспективного снабжения».

- Такого отдела нет, - сказала Саша.

- Такого отдела нет в списке ведомств Союза, - уточнила Женя. - А накладные есть, и на них печать, и печать настоящая.

Я посмотрел на воронковский рисунок, где вдоль забора стояли шесть точек.

Двенадцать штук по накладной. Шесть на периметре.

- Дима, - сказал я. - Внутри ты их видел?

- Внутрь я не заглядывал. Я не самоубийца.

Пошли в ночь с пятницы на субботу.

Апрель к концу подсох. Дороги встали, грязь взялась коркой, и от этого стало и лучше, и хуже: машины шли ровно, зато любой шаг по обочине хрустел.

Ночь была ясная. Луна в три четверти, и это плохо - на открытом месте видно на полтораста метров.

Оставили машины у водокачки.

- Катя, - сказал я. - Ты в третьей линии. Работаешь по моей команде и не лезешь вперёд.

- Гриш, у меня рука.

- Я в курсе, что у тебя рука. Поэтому и говорю.

- Она работает уже.

- До плеча.

Катя закатила глаза, но спорить не стала. Юра за её спиной беззвучно показал мне два пальца: значит, «на две трети».

Саша исчезла первой.

Она шла на Сокрытии вдоль забора и должна была вернуться через четыре минуты. Вернулась через шесть, и это уже был плохой знак.

- Ну?

- Задержалась. - Она села на корточки и вытерла лоб. - Гриш, я не смогла подойти к тумбе ближе восьми шагов.

- Почему?

- Не знаю. - Саша сказала это спокойно, но я слышал, чего ей стоило спокойствие. - Я подошла на десять, и стало нехорошо. Не страшно. Просто у меня заложило уши и заболел зуб. Верхний слева, тот, который лечили осенью.

- Сокрытие держалось?

- Держалось. - Она подумала. - Гриш, оно меня не видело. И это меня и напрягает. Оно меня не видело, а мне всё равно стало плохо.

Воронов присел рядом.

- Ты внутрь смотрела?

- Смотрела. Второй корпус, окна закрашены, но свет идёт ровный. Не лампы. Лампа мигает на сети, а тут ровно, как днём. Людей во дворе четверо. И ещё две тумбы у ворот второго корпуса, эти поменьше, по колено.

Восемь. По накладной двенадцать.

- Начинаем с людей, - сказал я. - Тумбы не трогаем, пока не поймём.

Периметр снимали одиннадцать минут, и это были нормальные, понятные одиннадцать минут, за которые ничего непонятного не случилось.

Дальний северо-восточный угол держали двое. Один сидел на перевёрнутом ящике под фонарём, второй стоял в трёх шагах и курил в кулак, пряча огонёк от дороги. Между ними было расстояние, которое любой сержант велел бы сократить вдвое.

Воронов зашёл со стороны фонаря.

Свет от лампы ложился на землю кругом, и за кругом начиналась тень от бытовки. Дима встал в неё, и его перестало быть.

Курящий услышал что-то и повернулся. Он смотрел прямо туда, где Воронов стоял секунду назад, и не видел ничего, потому что смотреть надо было на шесть шагов левее и за спину.

Там Дима и вышел.

Он взял его сзади, локтем поперёк горла, и утянул назад в темноту так, что ботинки прочертили по земле две короткие борозды. Сидевший на ящике успел встать. Он даже успел дотянуться до кобуры, и клапан он расстегнул, и это была последняя вещь, которую он сделал: Воронов вышел из тени уже перед ним, снизу вверх, и ударил ребром ладони под ухо.

Ящик перевернулся. Фонарь качнулся на проводе.

Дима поймал его рукой, придержал, чтобы не заплясал свет, и опустил тело рядом с ящиком так, чтобы от дороги казалось, будто человек прилёг.

У котельной было хуже.

Там стояли двое под жестяным козырьком, у самой двери, и оба смотрели в разные стороны - один во двор, один на забор. Правильно стояли, я даже отметил про себя.

Дверь котельной была приоткрыта, и оттуда шёл тёплый воздух с угольной пылью. Первый, который смотрел на забор, дважды переступил с ноги на ногу и один раз почесал шею. Ему было холодно и скучно.

Мы с Наташей подошли на двенадцать шагов, по краю асфальта, где трещины заросли травой и не хрустело.

- Левого, - сказал я одними губами.

Наташа не стала собирать лёд заранее. Она собрала его в момент удара, из воздуха и из мокрой земли под ногами часового, и первое, что тот почувствовал, - что подошвы прихватило.

Он дёрнулся. Он попытался сделать шаг, и стопы не пошли, и он начал заваливаться вперёд, как заваливается человек в невынутых из креплений лыжах.

Второй развернулся на движение.

К этому моменту я преодолел двенадцать шагов и был уже за его правым плечом. Кинетику я не тратил - на такой дистанции она даже мешает, потому что швыряет тело, а тело потом гремит.

Левая рука на рот. Правая на затылок. Короткий доворот.

Он обмяк, и я опустил его вдоль стены котельной, сев на корточки вместе с ним, чтобы не стукнул затылком о жесть.

Первый к этому времени лежал лицом в асфальт, вмороженный по щиколотку, и мычал в ладонь Наташи.

Она держала ему рот, пока я вынимал у него из-за пояса револьвер и обрезок трубы, и мычание было громкое.

- Спит, - сказала Наташа, отпустив.

- Точно?

- Я ему шею холодом прижала. Он проснётся к утру и решит, что простыл.

Четверых у ворот мы оставили: они стояли в свету, лицом наружу, и трогать их значило создать шум там, где шум слышно с шоссе.

Мы прошли забор в северном углу, между двумя тумбами, на равном расстоянии от обеих. Тридцать шагов до одной, тридцать до другой.

Ничего не произошло.

Двор был заасфальтирован и весь в трещинах. Из трещин лезла прошлогодняя трава. У стены первого корпуса стояли поддоны с кирпичом, накрытые толем, и толь хлопал углом на ветру.

Пахло угольной пылью и ржавчиной.

Я остановился в двадцати шагах от ближней тумбы и посмотрел на неё.

Серая. Ровная. Без единого шва.

Я потянулся к ней тем чувством, которым обычно нахожу артефакты. У любой земной вещи с маной внутри есть пульс: накопитель дышит, канал ведёт, вокруг стоит слабое давление, как от тёплой печки в закрытой комнате.

Здесь не было ничего.

Совсем. Кусок камня давал бы больше отклика, потому что камень хотя бы держит температуру.

- Пусто, - сказал я тихо.

- Что пусто? - спросила Наташа.

- Она. Внутри неё нет источника.

Наташа посмотрела на тумбу, потом на меня.

- Тогда она не работает.

- Тогда она не должна работать.

Мы прошли ещё двадцать шагов, к торцу второго корпуса, и всё ещё ничего не происходило.

Я шёл и ловил себя на том, что жду. Так ждёшь под обстрелом, когда пристрелочный уже лёг, а второго всё нет: тело держит плечи поднятыми, и опустить их сознательно не получается.

Дверь оказалась заперта изнутри. Катя подошла, положила ладонь на створку у замка и отогнула металл, как крышку консервной банки. Скрежет вышел короткий и негромкий.

Внутри был цех.

Пустой, вычищенный, станки вывезены - остались только болты в бетоне и масляные пятна. Пролёт метров сорок, потолок высоко, наверху фонарь из закрашенного стекла. Вдоль левой стены тянулся ряд бетонных фундаментов под станины, по колено высотой, и это было единственное укрытие на весь пролёт.

Свет шёл сверху и стоял ровно.

Я поднял голову. Ламп не было. Под потолком на балках лежали шесть полос - плоские, серые, того же цвета, что тумбы, - и от них шло сияние без источника и без тени.

Ни гула. Ни мерцания. Ни мошкары вокруг.

- Дим, - сказала Катя шёпотом. - Оно даже не жужжит.

- Я вижу.

- Лампа всегда жужжит.

- Катя. - Воронов не повысил голоса. - Тише.

В дальнем конце цеха была вторая дверь, и под ней шла полоска света поярче.

Мы прошли половину пролёта.

Тогда тумба у той двери открылась.

Она не щёлкнула и не загудела. Верхняя треть просто разошлась по линии, которой секунду назад не было, и внутри оказалась не механика. Полость. Гладкая, светлая, без деталей.

- Назад! - сказал Воронов.

Оттуда вышел луч.

Я не знаю, как назвать это иначе. Это не был свет, и не был огонь, и я не почувствовал ни давления, ни температуры. Луч прошёл по цеху слева направо, на уровне груди, медленно, за полторы секунды.

Медленно - и в этом было хуже всего.

Мозг устроен так, что от быстрого он уводит тело сам. От медленного не уводит. Ты смотришь, как оно идёт, у тебя есть полторы секунды, и за эти полторы секунды успеваешь подумать три ненужные мысли.

Луч задел балку под потолком.

Балку не разрезало и не расплавило. Из неё исчез кусок - метровый отрезок двутавра, и края у среза были серые, матовые, и с них тонкой струйкой сыпалась пыль.

Балка просела и загремела.

Катя стояла ближе всех, в пяти шагах впереди меня и левее, на открытом бетоне.

- Я держу! - крикнула она и вскинула руки.

- Не держи!

Она не успела услышать.

Дар сработал, как ему положено: подставился под входящее и открылся на приём. Только принимать было нечего. Луч не нёс импульса. Он не толкал, не грел, не давил - ему нечего было отдать в накопитель, и он прошёл сквозь всё это, как проходит сквозь пустое место.

Он задел её по касательной, по левому предплечью.

Катя закричала.

Я взял её за шиворот и выдернул назад и вбок, за станину, и мы оба ушли в перекат по мокрому бетону. Правым плечом я приложился о фундамент, и рёбра, которые ещё не срослись после Скуратова, отдали на всю грудную клетку.

Луч дошёл до стены и погас.

Из стены он вынул полосу кирпича глубиной сантиметров десять, ровную, от угла до угла. Пыль с неё сыпалась ещё секунд двадцать.

- Юра!

- Здесь, здесь!

Юра дополз до нас на четвереньках, и в этот момент я увидел руку.

Ткань куртки на предплечье исчезла ровным овалом. Кожа под ней осталась, и мышца осталась, только сверху на них лежала выемка глубиной миллиметра три - как будто по руке провели рубанком, и провели аккуратно, без крови.

Крови не было вообще.

Через две секунды она пошла.

- Так, - сказал Юра совершенно другим голосом. - Так-так-так. Гриш, посвети. Катерина, смотри на меня.

- Оно не болит, - выдавила Катя. - Гриш, оно не болит, и вот это самое хреновое.

- Замолчи и дыши.

- Я дышу!

Наташа ушла вправо, ближе к дальнему фундаменту, и оттуда накрыла нас щитом.

Щит она поставила косо, углом к тумбе, как ставят броневой лист, чтобы входящее ушло по касательной. Лёд она собрала из воды в трубах под потолком, и он встал в полметра толщиной, мутный, с прожилками воздуха.

Тумба открылась второй раз.

Луч ударил в лёд.

Из щита исчезла полоса. Лёд не таял по краям и не тёк - он просто кончался там, где кончалась полоса, и торцы у неё были матовые, серые, как та балка. Угол не сработал никак: луч не отразился, не скользнул, а вошёл в толщу и вынул из неё ровный кусок, будто вырезали формой.

- Он его ест! - крикнула Наташа.

- Уходи со ствола!

Она ушла вправо и вниз, и щит рухнул за ней. Куски льда легли по бетону и поехали в воде.

Я лежал за фундаментом и считал.

Первый выстрел - полторы секунды на проход, потом пауза. Второй пришёл через одиннадцать секунд после первого. Значит, есть перезарядка. Значит, где-то оно всё-таки берёт энергию, и берёт её не мгновенно.

Только берёт не изнутри. Внутри у него ничего нет, я это проверил снаружи и проверил ещё раз сейчас, лёжа в пятнадцати шагах.

Оно не хранит. Оно тянет.

- Дима! - крикнул я. - Тени работают?

- Нет! - Голос Воронова шёл из-за станины слева. - Я в неё не вхожу! Тень стоит, а я не вхожу!

- Совсем?

- Я как в стену упираюсь! Она есть, я её вижу, я в неё не проваливаюсь!

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Тени Воронова - это про пространство. Он не прячется в темноте, он в неё делает шаг, и там, куда он шагает, у пространства другая длина.

А эта штука пространство держала. Придавливала, как ладонью придавливают ткань к столу, и складка переставала быть складкой.

Я приподнялся на локте и посмотрел на тумбу.

Она стояла открытая, и вокруг верхней полости воздух шёл рябью, как над горячим асфальтом. Только над асфальтом рябь идёт вверх, а здесь она шла внутрь, к полости, со всех сторон.

Я закрыл глаза и потянулся к воздуху, как учила Наташа.

Плотность.

В двух метрах вокруг тумбы плотность была ниже. Воздух туда шёл и не выходил, и давление на моей коже с той стороны падало, и падало равномерно, всё то время, что шла перезарядка.

Оно жрало. Не воздух - воздух просто шёл следом. Оно тянуло что-то, чего я не чувствую, и всё остальное сползало в эту дыру за компанию.

Одиннадцать секунд.

На восьмой я поднялся на колено.

- Наташа! - крикнул я. - Вода есть?

- Труба под потолком! Пожарная!

- Рви!

Она сорвала фланец с двадцати метров, ударив по нему собранным льдом, и труба лопнула по шву.

Вода пошла вниз стеной.

Я поймал её в воздухе кинетикой - всю, целиком, полторы тонны, пока она не успела развалиться на струи и брызги. Держать такую массу в воздухе больно: она давит обратно в предплечья и в поясницу, и через полсекунды я уже стоял в полуприседе, как под мешком с цементом.

Форма пошла по рукам сама.

Я довернул корпусом и ударил массой в тумбу. Не струёй - плитой. Вектор в основание, под углом сорок пять снизу, чтобы не пробить, а вырвать.

Тумба не разбилась.

Её вывернуло из бетона вместе с анкерами, подняло и опрокинуло назад. Она проехала по полу до стены, оставив на бетоне широкую белую царапину. Полость наверху захлопнулась на середине движения, стык исчез, и снова стало не видно, где он был.

Вода стояла в цеху по щиколотку и уходила в приямок с булькающим звуком.

Отдачей меня развернуло и посадило на фундамент. Правая рука от кисти до плеча онемела до самого локтя, и пальцы разжимались с задержкой.

- Все живы?

- Живы! - Воронов.

- Тени?

- Пошли. Гриш, пошли, как только оно закрылось.

- Проверь ещё раз.

Секунд пять тишины.

- Пошли нормально, - сказал он уже из другого места, шагов на десять правее. - Как обычно.

Юра сидел на корточках над Катиной рукой, и вокруг него было светлее обычного.

- Что там?

- Плохо и странно. - Он не поднял головы. - Ткань не повреждена. Она отсутствует. Разрыва нет, ожога нет, края ровные, я такого никогда... - Он замолчал и начал заново. - Гриш, я не знаю, как это лечить. Я умею сращивать. Тут нечего сращивать.

- А что делать?

- Закрывать сверху. Как ожог. - Юра размотал бинт зубами, потому что руки были заняты. - Катерина, будет тянуть.

- Уже тянет.

- Значит, работает.

Катя сидела в воде, привалившись спиной к станине, и была белая.

- Гриш, - сказала она.

- Что.

- Я его не поймала.

- Знаю.

- Нет, ты не понял. - Она подняла на меня глаза. - Я его открыла и подставилась. Я стояла и ждала, что оно придёт, а там нечему приходить. Я как ведро под сухим краном.

- Я тебе про это говорил на полигоне.

- Ты говорил «скорее всего».

- Теперь точно.

Она попыталась усмехнуться, и вышло криво.

Наташа подошла и села рядом с ней прямо в воду, не думая о платье.

- У меня то же самое, - сказала она. - Мой лёд оно ест, как бумагу. Щит держит наши удары и не держит это.

- Утешила.

- Я не утешаю. Я говорю, что нас двоих можно вычеркнуть из этого боя.

- Вот теперь утешила.

Вторая тумба стояла у ворот второго корпуса и была по колено.

Я про неё помнил и всё равно чуть не пропустил, потому что смотрел на дверь, за которой горел свет.

Она открылась, когда до неё оставалось шагов двенадцать.

Эта работала иначе. Верх у неё не разошёлся - вместо этого вся она осела в пол сантиметров на двадцать, и над ней встал столб дрожащего воздуха метра в два высотой.

Столб пошёл на нас.

Медленно, шагом пешехода. Толь на поддонах у стены, попав в него, перестал быть толем: край листа кончился ровной линией, и вниз посыпалась серая пыль.

- Назад к фундаментам! - крикнул я.

Воронов ушёл влево через тень и оказался за столбом. Он ударил в тумбу ножом сверху, в то место, где секунду назад была щель.

Нож вошёл на треть и застрял.

Не в металле - в чём-то, что не было ни металлом, ни камнем. Дима дёрнул, нож остался, и Воронов ушёл обратно в тень раньше, чем столб довернулся к нему.

Столб довернулся. Он шёл на источник движения.

- Он на нас смотрит! - крикнула Саша откуда-то справа.

- Он на нас не смотрит! Он идёт на то, что шевелится!

Я поднял с пола кусок отломанного двутавра - тот самый, метровый, с матовым срезом - и швырнул его в дальний угол цеха.

Железо загремело о бетон.

Столб развернулся туда и пошёл.

- Не двигаться, - сказал я вполголоса. - Никому.

Мы простояли четыре секунды, вросшие в бетон, и столб уходил от нас в дальний угол, съедая по дороге кусок стены и половину брошенного двутавра.

На пятой я взял его.

Массы воды на полу оставалось меньше, чем хотелось бы, зато рядом лежал кусок ледяного щита, который сбросила Наташа. Килограммов триста, кромка рваная.

Кинетика в лёд, вектор в основание тумбы, снизу вверх.

Триста килограммов на скорости хорошего снаряда вошли в неё сбоку.

Тумбу вырвало и швырнуло в стену. Она ударилась, оставила вмятину в кирпиче и упала на бок. Столб над ней сложился и пропал, будто выключили. Из пола там, где она стояла, торчал ровный круг гладкой серой поверхности, утопленный заподлицо с бетоном.

Установочный комплект. Двенадцать штук по накладной.

Я подошёл, присел на корточки и потрогал этот круг ладонью.

Он был комнатной температуры. Ни тепла, ни холода, ни отклика.

Саша появилась из темноты у дальней стены, и я даже не заметил, когда она успела туда уйти.

- Вторая дверь ведёт в контору, - сказала она. - Хлудов там. Один. Сидит за столом.

- Точно один?

- Точно. Охрана снаружи, четверо, они сейчас бегут к воротам, потому что решили, что шумит от котельной.

- А он не бежит?

- Он не бежит. - Саша помолчала. - Гриш, он сидит и разговаривает.

- С кем?

- Ни с кем. В комнате никого нет. Он сидит один за столом и говорит вслух, и перед ним на столе лежит... - Она поискала слово и не нашла. - Штука. Плоская. Серая. Как эти.

Я поднялся и отжал рукав.

Вода в цеху уже нашла приямок и уходила туда с бульканьем, и это был первый нормальный звук за десять минут.

Под потолком серые полосы горели ровно, без тени и без мошкары. Опрокинутая тумба лежала у стены гладким серым камнем, из которого торчали вырванные анкеры. Из второй, у ворот, торчал Димин нож, вошедший на треть.

- Дима, - сказал я. - Считай двери. Наташа, Катя - держите цех, внутрь не идёте.

- Гриш...

- Катя. Не идёшь.

- Ладно.

- Саша, со мной.

Мы пошли к дальней двери, и под ботинками хлюпало.

Из-под двери шла полоска света, ровного и белого, и за ней кто-то говорил - размеренно, спокойно, с паузами, как разговаривают, когда слушают ответ.

Глава 8

Дверь в контору была фанерная, крашенная в тот же зелёный цвет, что и все двери на всех заводах страны.

Я взялся за ручку и не стал открывать.

За ней говорили.

- ...нет. Нет, я это уже объяснял. - Голос был низкий, ровный, с одышкой человека, который много весит. - Складские остатки я закрою, там вопрос трёх недель. Меня беспокоит казанская позиция.

Связь молчала секунд восемь.

Я стоял, положив ладонь на фанеру, и слушал, как человек за дверью слушает кого-то, кого я не слышу вообще. Ни голоса, ни шороха, ни обычных помех плохого соединения.

- По казанской позиции у меня нет людей, - сказал Хлудов. - У меня были люди. После Бестужева у меня их нет.

Хлудов молчал, слушая.

- Я понял. Да. Я понял.

Саша тронула меня за рукав и показала два пальца, потом провела ребром ладони поперёк.

Я кивнул.

И толкнул дверь.

Контора оказалась большая, метров шесть на восемь, с двумя окнами, закрашенными изнутри белилами. Стол, шкаф, диван, на диване скомканное одеяло. Человек жил здесь не первую неделю: на подоконнике стояли три пустые бутылки из-под минеральной, у ножки стола валялись обёртки.

Свет шёл сверху, от такой же серой полосы, как в цеху.

Хлудов сидел за столом.

Крупный, лет пятидесяти пяти, в рубашке с закатанными рукавами и подтяжках. Лицо мятое, под глазами мешки, на левой руке часы, которые он не снимал даже здесь.

Перед ним на столешнице лежала пластина.

Серая, плоская, размером с раскрытую книгу, без единой кнопки, без стекла, без рисок. Она не светилась. Она просто лежала, и от неё ничего не шло - ни тепла, ни отклика, ничего.

Хлудов не вздрогнул.

Он перевернул пластину лицом вниз, положил на неё ладонь и посмотрел на меня.

- Григорий Андреевич, - сказал он. - Долго вы.

- Вы меня ждали.

- Я вас слышу с того момента, как вы вошли в северный угол. - Он откинулся на спинку, и стул под ним заскрипел. - Двадцать две минуты назад. Вас шестеро.

Я не ответил.

- Двое остались в цеху, - продолжал Хлудов спокойно. - У одной из них частит, сто десять, сто пятнадцать, и это не от бега. Это боль. Значит, зацепило. У второй пульс шестьдесят четыре, ровный, как метроном, и я вам скажу честно: за тридцать лет я такого у женщин не встречал.

Саша за моим плечом не шевельнулась.

- В коридоре стоит человек, у которого шестьдесят восемь и одна экстрасистола в минуту. - Хлудов улыбнулся, и улыбка вышла усталая. - Ему бы к врачу. А в цеху у второй двери сидит совсем молодой мальчик, у него сто двадцать, и он боится.

- Родовой дар.

- Родовой дар. - Хлудов кивнул. - Хлудовы двести лет лили железо. Знаете, зачем литейщику слышать кровь?

- Скажите.

- Незачем. Совершенно незачем. - Он развёл руками, не убирая ладони с пластины. - Мой дед слышал, как течёт расплав в закрытой форме. Отец слышал воду в стенах. Я слышу людей. Это бесполезнейший дар из всех, что я знаю, Григорий Андреевич, потому что он ничего не может. Он только сообщает.

- Он сообщил вам про нас.

- Он сообщил мне про вас двадцать две минуты назад, и что мне с этого? - Хлудов посмотрел на дверь за моей спиной. - Бежать я не могу, машину вы наверняка уже сняли. Драться с вами... - Он опять улыбнулся. - Я видел, что вы сделали с изделием. Я слышал.

- Тогда сидите смирно.

- Я и сижу.

Я сделал два шага к столу.

- Пластина.

- А вот это уже не моё, - сказал Хлудов, и в голосе первый раз что-то дрогнуло. - Это я вам отдать не могу.

- Отдадите.

- Не в том смысле. - Он придавил её ладонью крепче. - Я физически не могу вам её отдать, Григорий Андреевич. Мне за неё оторвут голову люди, которых вы себе не представляете. Вы думаете, я тут прячусь от Контроля?

- А от кого?

Хлудов открыл рот.

И в этот момент я увидел, как у него дёрнулось плечо.

Не рука с пластиной. Другое, правое, вниз и назад - движение человека, который потянулся к тому, что лежит под столом.

Я ударил первым.

Кинетика в столешницу, снизу вверх, коротко. Стол подкинуло, бумаги пошли по комнате, и Хлудова снесло вместе со стулом к стене.

Пластина улетела под диван.

Он поднялся быстрее, чем поднимаются в его возрасте и с его весом.

И весь металл в комнате пошёл на меня.

Шкаф сложился внутрь себя и выплюнул из своих стенок восемь полос жести. Дверные петли вышли из косяка. Ножки стола вырвало из-под столешницы, и они встали в воздухе остриями ко мне.

Земля с аспектом Металла. Женя в бумагах писала: два завода на нём, третий на брате, «был поставщиком двора по металлу».

Поставщик двора.

Я поставил Форму по предплечьям и по груди и принял первую волну на них.

Жесть - плохое оружие. Она режет, но не пробивает, и на уплотнённой руке она рвётся сама. Три полосы прошли по левому предплечью и оставили три разреза на рукаве, и до кожи не дошло.

Ножки стола пришли следом, и вот они пробили бы.

Саша сняла две.

Она сделала это ножом, поймав их в воздухе на встречном движении - Заточка вошла в железо, как в мокрую глину. Третью я отвёл предплечьем в сторону, и она воткнулась в стену по самый торец.

- В цех! - крикнул я.

Драться с металлистом в комнате шесть на восемь - самоубийство. Там каждый гвоздь его.

Хлудов ушёл в цех первым, вынеся плечом дверь вместе с косяком.

Я выскочил следом, в мокрый бетон и в ровный свет с потолка.

И понял вторую половину проблемы.

Цех был набит железом. Болты в фундаментах, остатки станин, рельсы кран-балки под потолком, ферма, лестница, ворота.

Он вошёл в это, как входят в воду.

- Наташа, лёд по полу! - крикнул я. - Катя, не двигайся!

- Гриш, я...

- Не двигайся!

Рельс кран-балки сорвался с потолка на двадцатом метре и пошёл вниз.

Двадцать метров двутавра, тонны полторы. Он падал не отвесно - Хлудов вёл его, и рельс шёл на нас плашмя, поперёк цеха, как опускающийся шлагбаум.

Я поймал его кинетикой в середину.

Встречный вектор снизу, вся масса, что успел собрать. Рельс встал в воздухе, дрогнул и начал складываться, потому что Хлудов давил на концы, а я держал середину.

Он согнул его вокруг моего же удара.

Двутавр сложился, как прут, и оба конца пошли ко мне с боков, охватывая.

Я разорвал захват тем, что просто ушёл вниз, в перекат, и рельс схлопнулся над моей головой с грохотом, от которого зазвенело в зубах.

Он лёг на бетон в двух шагах и продолжил жить: пополз, поворачиваясь.

Я дал ему кинетику в грудь.

Полную, без экономии, с восьми метров. В цеху ей было куда идти, и она дошла - я видел, как её приняло.

Хлудов не улетел.

Его качнуло назад на полшага, и всё. Кинетика вошла в него и ушла вниз, в бетон, и по полу от его ступней разбежалась короткая волна ряби в воде.

Тогда я посмотрел на его ноги.

Он стоял на квадрате старой станочной плиты, вмурованной в фундамент, и от плиты вниз шли анкеры, а от плиты вверх, по его ботинкам и брюкам, поднималась серая корка. Металл лез на него из пола, как ползёт по стеклу иней, и уже забрал колени.

Заземлён.

Он не держал удар. Он его сливал - через сталь под собой, в фундамент, в землю.

- Наташа! - крикнул я. - Плиту под ним! Разорви контакт!

- Не выйдет, лёд по мокрому пойдёт вокруг!

- Тогда воду!

Она поняла и рванула вторую трубу, у дальней стены.

Вода хлынула, но пошла не туда: уклон в цеху был к приямку, и через три секунды весь пол под нами стал одной сплошной лужей, а лужа - тем же самым проводником.

Стало хуже, а не лучше.

- Отставить! - крикнул я.

Хлудов рассмеялся.

Смеялся он коротко, на выдохе, и смех у него был совсем не злой - так смеётся человек, который двадцать лет знает, что его не могут взять, и опять оказался прав.

- Григорий Андреевич, - сказал он. - Я всю жизнь стою на металле.

Он поднял левую руку, и обломок рельса, лежавший в двух шагах от меня, встал на попа и пошёл сверху вниз, как молот в копре.

Я ушёл вперёд, под удар, а не назад от него, - назад бы не успел.

Двутавр прошёл за спиной и вбил в бетон яму. Крошка ударила по затылку.

Я оказался в четырёх метрах от Хлудова, и он встретил меня жестью в лицо: восемь полос, веером, на уровне глаз.

Форма по лицу и шее, локоть вверх, шаг влево.

Три полосы прошли по предплечью и порвали рукав до локтя. Четвёртая нашла щёку и вскрыла её от скулы вниз. Кровь пошла сразу и много, и я перестал видеть левым глазом, потому что залило.

- Гриш! - Катя.

- Стоять!

- Дима, левый фланг! - крикнул Воронов сам себе где-то в темноте, и я услышал, как он пошёл.

Тени он взял. Тумбы больше не мешали.

Он вышел за спиной Хлудова, из-за фундамента, с ножом, - и не дошёл двух шагов.

Хлудов развернулся точно на него. Не на звук, не на движение - он развернулся до того, как Дима вышел, и встретил его пучком жести на уровне лица.

Воронов ушёл обратно в тень.

- Он меня слышит! - заорал он оттуда. - Гриш, он меня слышит в тени!

- Я слышу вас всех, - сказал Хлудов.

Он сказал это не громко, спокойно, стоя посреди цеха, и его было слышно всем.

- Молодой человек с ножом, у вас сейчас сто сорок. Женщина у второй двери - вы третий раз обходите по одной и той же дуге, я слышу, как вы идёте, и в вашем прятании нет никакого смысла.

Саша, которая шла на Сокрытии, остановилась.

- И вы, Григорий Андреевич. - Хлудов повернулся ко мне. - У вас девяносто два. Девяносто два в бою. Мне вас описывали, и я не поверил.

Он поднял руки, и из бетона по всему цеху полезли анкерные болты. Их там были сотни. Каждый станок в своё время сидел на восьми, и после демонтажа все они остались в полу, срезанные заподлицо.

Теперь они вышли и повисли.

- Ложись! - крикнул я.

Первый залп прошёл над нами роем.

Болты - это не жесть. Это двадцать миллиметров кованой стали, и на скорости они делают в кирпиче дыру в кулак. По стене за моей спиной пошёл ряд таких дыр.

Наташа успела поставить лёд.

Второй залп ушёл в её щит, и щит устоял, потому что лёд она собрала не тонкой стенкой, а клином, метра в полтора у основания. Болты вошли в него и застряли на половине.

- Дима, ко мне! - крикнул я. - Саша, стоп! Не двигайся вообще!

- Что делать? - Голос Саши шёл от второй двери.

- Стоять и не дышать.

Я лёг за фундамент и стал думать, и думать пришлось быстро, потому что третий залп уже собирался - я слышал, как из бетона по всему цеху лезет железо.

Расклад был плохой.

Сокрытие бесполезно: он читает пульс, а не тепло и не свет. Тени бесполезны по той же причине: Дима исчезает из мира, но сердце с ним. Наташин лёд держит, но только держит, вперёд ей не выйти. Катя - вычеркнута, у неё рука и дар, который здесь бесполезен вдвойне.

Он видит нас всех. В темноте, за станинами, через бетон. Шестерых.

Шестерых.

Вот здесь и была дырка.

Дар сообщает. Хлудов сам это сказал: он ничего не может, он только сообщает. Значит, он должен различать. Значит, у него есть предел, за которым сообщение перестаёт быть полезным.

Шесть сердец он различает по частоте. По одной экстрасистоле в минуту.

А тридцать?

- Дима! - Я нашёл его глазами за соседним фундаментом. - Ворота второго корпуса. Охрана.

- Четверо у главных и человек двадцать в бытовке, они уже проснулись.

- Открой им.

Воронов посмотрел на меня. Он думал ровно одну секунду. Потом сказал:

- Понял.

И ушёл в тень.

Через сорок секунд снаружи заорали, а ещё через десять в цех повалили люди.

Они шли через обе двери сразу, с оружием, ничего не понимая, крича друг другу и своему начальнику. Двадцать шесть человек. Гарнизон, который кормили на тридцать порций.

Цех наполнился топотом, воплями и стрельбой в белый свет.

И тридцатью двумя сердцами.

Я смотрел на Хлудова и видел, как это до него доходит.

Он повернул голову к первой двери. Потом ко второй. Потом сделал шаг назад и поднял руку к виску - тем движением, каким человек прикрывает ухо, когда рядом слишком громко.

Дар не выключается. Он сообщает. Он сообщал ему теперь про тридцать два человека одновременно, и все они бежали, и у всех колотилось за сто двадцать от паники.

- Стоять! - заорал Хлудов своим. - Стоять на месте! Всем стоять!

Никто его не услышал.

Я поднялся и пошёл.

Первый залп болтов он дал не глядя, широко, веером на две трети цеха, и ранил четверых своих.

Один из них упал в трёх шагах передо мной и сразу начал ползти обратно к воротам, и я через него перешагнул.

Второй залп пришёл точнее - Хлудов вычислил меня по направлению крика, а не по пульсу, - и я принял три штуки на Форму: два в грудь, один в предплечье. Четвёртый вошёл в бедро на сантиметр и остался там, и нога сразу стала хуже слушаться, хотя боли ещё не было.

Он снова начал собирать железо.

Я видел, как со стен и с пола к нему потянулось всё, что осталось: обрезки арматуры, скоба от ворот, крышка распределительного щита. Оно шло медленнее, чем в первый раз, и собиралось не так плотно.

Он тратил вдвое больше на то, чтобы удержать картинку. Тридцать два сердца били ему в голову без остановки, и половина из них была на расстоянии вытянутой руки.

- Прекратить огонь! - заорал он. - Всем лечь!

Кто-то лёг. Кто-то продолжил стрелять в потолок.

Я не остановился.

Двадцать метров. Между мной и им - люди, кричащие и бегущие в обе стороны, и я шёл через них, отводя плечом, и один раз мне пришлось перешагнуть.

Хлудов вырвал из пола станину.

Полтонны чугуна поднялось на два метра и пошло на меня, и я его не отбил, потому что отбивать было нечем: правая рука после воды в прошлом бою слушалась вполсилы.

Я ушёл вбок, за колонну.

Станина ударила в колонну, колонна треснула, и сверху посыпалось.

- Саша! - крикнул я. - Восемь шагов справа от него, за фундаментом! Один раз!

Она поняла.

Я услышал хлопок - короткий, глухой, тот самый, с задержкой в полсекунды - и Саша оказалась у Хлудова за правым плечом, в полутора метрах.

Он развернулся.

Он успел развернуться, потому что услышал её сердце, как только она встала. Но в вакуумном шаге нет ни звука, ни движения по полу, и полсекунды, пока схлопывался воздух, он не знал, куда именно.

Полсекунды хватило.

Саша ударила его ножом в правое плечо, снизу вверх, под ключицу, и вложила туда Заточку. Металл прошёл кость и вышел.

Хлудов заревел и махнул рукой.

Её отбросило жестью - не резануло, а именно отбросило, ударом плашмя, метра на четыре. Она упала за фундамент и не встала.

Я прошёл оставшиеся восемь метров.

Он бросил на меня всё, что оставалось в воздухе: жесть, болты, обломок ножки стола. Я не стал ничего отбивать. Я закрыл лицо предплечьем, уплотнил грудь и шею и просто прошёл сквозь это.

Что-то вошло в левый бок. Что-то прошло по скуле.

Я взял его за горло левой.

Хлудов был тяжёлый и сильный, гораздо сильнее, чем выглядел, и он вцепился мне в запястье двумя руками, и здоровой рукой начал давить в сторону.

Я поднял его. Не кинетикой - руками, через Форму, и это медленно, и в этом положении он мог достать меня железом ещё раз, и он достал: что-то вошло в правое плечо сзади.

- Отпусти, - прохрипел он. - Отпусти. Я скажу.

- Про слово в блокноте?

Он замер.

Я держал его на весу и смотрел ему в лицо, и по лицу видел, что попал.

- Кто на той стороне пластины?

Хлудов открыл рот.

И тут в цеху кто-то из его же людей выстрелил в нашу сторону, и пуля прошла мимо меня и вошла ему в спину.

Он дёрнулся. Глаза остались осмысленные ещё секунды две.

- Они уже здесь, - сказал он. - Давно.

И умер.

Я опустил его на бетон и стоял над ним, пока сзади Воронов кричал охране бросить оружие, и они бросали.

Дар пришёл через шесть секунд.

Тяжело пришёл, с сопротивлением - из тела, которое остывало, всегда идёт хуже. И в тот же момент, как он встал во мне, цех превратился в другое место.

Я закрыл глаза и всё равно всё видел. Тридцать с лишним точек. Каждая билась в своём ритме. Двадцать шесть за спиной, у стен, у ворот - быстрые, рваные, испуганные. Одна у второй двери, замедляющаяся: Саша приходила в себя. Одна у станины - сто пятнадцать, с провалами: Катя. Одна ровная, шестьдесят четыре, как метроном: Наташа шла ко мне.

И через две стены, во дворе, ещё четыре - те, кого мы уложили на периметре, спали и жили.

Стены не мешали вообще.

Я открыл глаза, и оно не пропало. Оно легло поверх зрения вторым слоем и стало биться.

- Гриш. - Наташа взяла меня за плечо. - Ты белый.

- Дай минуту.

- У тебя из бока идёт.

- Дай минуту.

Держать это внутри оказалось хуже, чем кинетическое поглощение. Поглощение стояло камнем и не двигалось. Это шевелилось. Тридцать источников, каждый со своим ритмом, и все они шли в меня одновременно, и я не мог их выключить, потому что выключателя не было.

Через полторы минуты у меня пошла кровь носом.

- Воронов.

Он подошёл, придерживая левую руку.

- Тут, - сказал он.

- Ты понял, что это?

- Понял.

- Тебе с ним работать по-другому. Ты будешь видеть за стеной. Через пол, через бетон, через ночь. Дом с тремя этажами ты прочитаешь снаружи и скажешь, сколько внутри и где.

Воронов кивнул.

- Долго? - спросил он.

- Полторы минуты. Может, две.

- Ясно.

Он сел прямо на мокрый бетон, поставил локти на колени и сцепил пальцы в замок.

- Давай.

Я положил ладонь ему на грудь.

Передача заняла две секунды, и дальше Воронов не сказал ни слова.

Он не выгнулся, как Катя, и не окаменел, как Саша. Он начал считать вслух.

- Раз. Два. Три. - Голос ровный, потом с треском. - Четыре... пять...

На семнадцати он сбился.

На двадцати перестал считать и начал дышать через зубы, коротко, как дышат под нагрузкой. Пальцы у него побелели в замке. Я видел, как под кожей на шее вздулись жилы и как из левого уха пошла кровь.

Юра сунулся, и я его не пустил.

- Двадцать... восемь... - сказал Воронов.

Потом он замолчал.

Молчал он оставшуюся минуту, и мне это молчание не понравилось больше, чем крик Кати.

Отпустило на второй минуте.

Дима разжал руки, аккуратно положил их на колени и посидел так секунд десять. Потом наклонился в сторону, и его вырвало.

Он вытер рот рукавом.

- Прошу прощения, - сказал он.

- Дим, ты чего, - сказала Катя откуда-то от станины.

- Неприлично.

- Ты сейчас серьёзно?

- Абсолютно.

Он поднялся, качнулся и устоял. Потом медленно повернул голову - сначала к воротам, потом к дальней стене, потом вверх, к потолку.

И замер.

- Что?

- Наверху человек, - сказал Воронов.

Все посмотрели на потолок. Потолок был глухой, бетонный, без люков.

- Над цехом чердак?

- Технический этаж, - сказал кто-то из охраны, лёжа лицом в пол. - Вентиляционный.

- Сколько там?

- Один, - сказал Воронов. - Шестьдесят два, ровный. Он не бежит. Он лежит и ждёт.

Юра тихо сказал:

- Ой.

Взяли его через двадцать минут.

Он не сопротивлялся, спустился по лестнице сам, когда Воронов назвал ему через перекрытие, где именно он лежит и сколько у него ударов в минуту. Молодой парень, лет двадцати пяти, в гражданском, без оружия. Радист.

Настоящий, земной, с цифровым коротковолновым передатчиком и автономным шифратором, спрятанными в вентиляционной камере.

Он сидел там третью неделю и отправлял зашифрованные сводки о хлудовских отгрузках.

- Кому?

Парень посмотрел на меня и облизал губы.

- Я не знаю, - сказал он. - Мне присылают пакет цифр, я загружаю его в шифратор и отправляю. Меня наняли в феврале.

- Кто?

- Через контору. Я не видел человека.

Саша, которую Юра к этому времени поставил на ноги, посмотрела на меня и коротко покачала головой: врёт, но не сильно, и до утра из него ничего не вытрясти.

- Забираем.

Пластину я нашёл под диваном в конторе.

Она лежала лицом вниз, на пыли, там, куда её отбросило. Я поднял её и повернул.

Ничего. Гладкая серая поверхность, и в ней даже не отражался свет с потолка.

Я держал её и не чувствовал ровным счётом ничего - ни маны, ни тепла, ни того слабого гула, который есть у любого артефакта, даже у самого дешёвого амулета от сглаза.

Хлудов сказал: «Это я вам отдать не могу».

Уходили в пятом часу.

Двадцать шесть человек гарнизона, включая раненых первым залпом, мы заперли в бытовке и подпёрли дверь, потому что везти их было некуда и убивать незачем. Четверых с периметра нашли и оставили лежать.

Юра работал в машине всю дорогу.

Сначала он вынимал болт у меня из бедра и зашивал бок, потом взялся за Сашу - у неё оказалось треснувшее ребро и сотрясение, - потом за Диму, у которого не проходил звон в левом ухе.

Катя всю дорогу молчала, и это было на неё непохоже.

- Ты чего? - спросила её Наташа.

- Ничего. Думаю.

- О чём?

- О том, что я в этом бою была мебелью, - сказала Катя. - Гриш, я честно. Я стояла у станины и держала пустое место.

- Ты выполнила приказ.

- Приказ был не двигаться.

- Именно.

- Ну вот я и говорю. - Она посмотрела в окно. - Мебель.

Никто не стал спорить, и это было правильно, потому что спорить она бы не дала.

Отчёт по Хлудову я писал утром, на кухне, потому что в кабинете было холодно, а печку с ночи топили внизу.

Опись вышла длинная: документы по трём заводам, накладные «Отдела перспективного снабжения» за полтора года, восемьдесят четыре листа переписки, радист, станция.

Про пластину я снова не написал.

Она лежала передо мной на клеёнке, рядом с чашкой, и Лина, проходя мимо, пыталась её протереть тряпкой, и я сказал не трогать.

- Что это? - спросила Лина.

- Не знаю.

- Так выкиньте.

- Не могу.

Она пожала плечами и ушла к плите.

Я допил чай и потянулся за конвертом.

И тогда пластина проснулась.

Она не загорелась и не зазвенела. По серой поверхности прошло движение, как проходит рябь по стоячей воде, если рядом хлопнуть дверью, - и на ней проступили знаки.

Три ряда. Не буквы и не цифры.

Они стояли секунд десять и погасли.

Через минуту появились снова, те же самые.

И ещё через минуту.

Я сидел на кухне Жаровского дома, за столом, застеленным клеёнкой в цветочек, с недописанным отчётом под локтем, и смотрел, как эта штука раз в минуту повторяет одно и то же.

Она ждала ответа.

На плите закипел чайник, и Лина сняла его, и он замолчал.

Глава 9

Май начался с того, что во дворе зацвела черёмуха, и Лина три дня подряд ругалась, потому что от неё у половины дома болела голова.

Я эти три дня почти не выходил.

Бок Юра зашил в машине, но зашил наспех, и на второй день там пошло воспаление. Он вскрыл шов заново, вычистил и зашил ещё раз, и после этого я двое суток лежал с температурой, злой на всё живое.

Щёку он собрал хорошо. Остался тонкий рубец от скулы вниз, сантиметров шесть.

- Сойдёт за полгода, - сказал Юра.

- Не надо, чтобы сходил.

- Почему?

- Потому что теперь у меня есть лицо, которое нельзя перепутать.

Юра подумал над этим и ничего не ответил.

На третью ночь температура отпустила.

Я проснулся от шёпота. Катя сидела на краю кровати и одной рукой пыталась поправить мне одеяло. Наташа стояла у двери с двумя кружками.

- Юра велел тебе лежать, - сказала она Кате.

- Он велел не нагружать левую. Правая у меня казённая?

- А ему велел не вставать.

Они посмотрели на меня одновременно.

- Не встану.

- Врёшь, - ответили обе.

Катя забралась рядом поверх одеяла. Наташа поставила кружки, закрыла дверь и легла с другой стороны. Кровать сразу стала тесной.

Катя поцеловала меня в висок, не задевая шов. Наташа сначала поцеловала её, потом меня.

- Сегодня спишь, - сказала она.

- Я и так спал три дня.

- Значит, умеешь.

Дальше мы не спорили.

Наташа выключила лампу.

Утром первой проснулась Катя и попыталась выбраться, не разбудив нас. У неё не получилось.

Пластину разбирали во флигеле.

Флигель мы отдали Юре ещё в марте: там раньше жила прислуга, комнаты маленькие, зато отдельный вход и вода. Он устроил себе внизу лабораторию, наверху - лазарет на четыре койки, и половину оборудования выпросил у Жени через закупки для завода.

Собрались вчетвером. Юра, Женя, Катя и я. Саша заглянула на десять минут и ушла на доклад.

Пластина лежала на столе, на белой клеёнке.

- Значит, так, - сказала Женя, засучивая рукава. - Я начинаю с простого, потому что простое всегда пропускают. Вес.

Она положила пластину на аптечные весы.

- Четыреста двенадцать граммов.

- И?

- И теперь смотри. - Женя сняла её, окунула в таз с водой, вынула и положила обратно, мокрую. - Четыреста двенадцать.

Юра наклонился над весами.

- Вода стекла?

- Вода на неё не села вообще. - Женя повернула пластину к нам. Поверхность была сухая. - Как тумбы у Хлудова после дождя, Дима говорил. Она не мокнет.

Катя протянула здоровую руку и потрогала.

- Тёплая?

- Комнатная. Всегда. - Женя убрала весы. - Я её вчера на два часа положила в ледник. Достала - комнатная. Через минуту после того, как достала, - комнатная. Она вообще не меняет температуру.

- Ты её грела?

- Грела. - Женя показала ладони. - Своим огнём, полчаса, до того, что клеёнка под ней задымилась. Пластина комнатная.

Юра записывал в тетрадку и хмурился.

- Это невозможно, - сказал он.

- Я знаю, что невозможно. Я это делала.

- Нет, Жень, я не про то, что ты врёшь. Я про то, что так не бывает. - Он поднял голову. - Любая вещь принимает тепло. Хоть немножко. Если она его не принимает, значит, она его куда-то девает.

- Куда?

- Вот и я спрашиваю: куда?

Мы посмотрели на пластину.

- Дальше, - сказала Женя. - Металл. Катерина, давай.

Катя положила ладонь на пластину и закрыла глаза.

Секунд десять сидела молча. Потом убрала руку.

- Ничего, - сказала она.

- В смысле ничего?

- В прямом. - Катя посмотрела на свою ладонь так, будто та её подвела. - Я чувствую железо в стене за твоей спиной. Я чувствую гвозди в полу. Я чувствую пломбу у Юры в зубе, вот прямо сейчас.

- Это неприятно, - сказал Юра.

- Терпи. А тут - как будто я руку в воздух положила. Её для меня нет.

- Она не металл.

- Она вообще ничего. - Катя постучала по пластине костяшкой. Звук вышел сухой и короткий, без отзвука. - Слышишь? Так стучат по камню. А по камню я тоже чувствую, что он камень.

Женя достала из ящика склянки.

- Кислота, - сказала она. - Три вида. Одну я взяла на заводе, ей травят гравировку, она жрёт сталь.

- Жень, а ты уверена, что...

- Юра, отойди на два шага и не мешай.

Она капнула из первой склянки.

Капля легла на серую поверхность идеальным шариком. Не растеклась, не задымилась. Просто лежала.

Женя наклонила пластину, и шарик скатился на клеёнку и прожёг в ней дырку.

- Ага, - сказала Женя.

Вторая и третья дали то же самое.

- Она не смачивается ничем, - сказала Женя. - Ни водой, ни кислотой, ни маслом. Я вчера пробовала маслом.

- Заточка?

- Ждала, когда ты спросишь.

Саша как раз вернулась с улицы, и её позвали к столу. Она выслушала, взяла нож и попробовала.

Заточка Сорокина уплотняет решётку стали до того, что нож проходит артефактные щиты. Именно им Саша вскрыла чугунный кожух узла в «Затишье», тремя ударами в одну точку.

Она била двенадцать раз.

Потом посмотрела на кромку ножа, на пластину и снова на кромку.

- Гриш, - сказала она. - У меня нож тупой.

- А пластина?

- А пластина - как была.

На сером не осталось ни риски, ни блеска в месте удара. Ничего.

- Я так понимаю, молотком тоже пробовали? - спросила Катя.

- Дважды, - сказала Женя. - И я к ней кувалду не понесу, потому что боюсь, что она мне её съест.

Юра всё это время сидел, подперев щёку, и смотрел на пластину сбоку, почти вплотную к столу.

- Можно я скажу глупость? - спросил он.

- Скажи.

- Она не отражает.

Мы посмотрели.

- Вот лампа, - сказал Юра и показал на потолок. - Вот стол. На столе блик, на клеёнке блик, у Жени на склянке блик. А на ней нет. Она серая, и она одинаково серая со всех сторон и под любым углом. Я на неё вчера светил фонариком в упор.

- И?

- И свет не вернулся. - Юра порозовел, как всегда, когда говорит долго. - Она его не отразила и не пропустила. Она его взяла.

В комнате стало тихо.

- Она ест свет, - сказала Катя.

- Немножко. - Юра развёл руками. - Я не знаю, как это проверить как следует, у меня нет приборов. Но если поставить рядом свечу и смотреть на стену, то тень... тени нет вообще, Гриш. Ни от свечи, ни от лампы. Она не отбрасывает тень.

Я взял пластину и повернул под лампой.

Он был прав. Я держал в руке предмет размером с книгу, а на клеёнке под ним не было ничего.

- Юра, - сказал я. - За наблюдение спасибо. Тумбы у Хлудова тянули в себя воздух, когда заряжались.

- Я думал об этом. - Он закивал. - Гриш, а вдруг оно всё одинаковое? Ну, все их вещи. Они не держат в себе силу, как наши. Они её откуда-то берут прямо в момент, когда она нужна. И между делом подъедают то, что рядом. Тепло, свет, воздух.

- Откуда берут?

- Не знаю. - Юра совсем смутился. - Я же врач.

Женя закрыла тетрадь.

- Ладно, - сказала она. - Итог. Вес не меняется. Температура не меняется. Не мокнет, не режется, не бьётся, металл её не чувствует, тени не даёт, маны в ней нет. Я, Гриш, за полтора месяца работы с артефактами такого не видела и ни в одной описи не читала.

- А знаки?

Все посмотрели на пластину.

- Про знаки скажу я, - сказала Женя. - Потому что я их пишу с первого дня.

Она вытащила из папки лист.

- Первое утро: три ряда, каждую минуту, ровно. Второе утро: три ряда, но уже раз в пять минут. На третий день - два ряда, раз в полчаса. Позавчера - один ряд, дважды за сутки. Вчера - один раз, ночью.

- А сегодня?

- А сегодня ничего, - сказала Женя. - Со вчерашней ночи молчит.

Мы посидели.

- То есть оно перестало звать, - сказала Катя.

- Оно перестало звать, - согласилась Женя.

- Это же хорошо?

Никто не ответил.

Саша доложила вечером, в кабинете, и доклад был на девять минут.

Она докладывает не как Воронов. Тот сначала картина, потом цифры, потом что не нравится. Саша идёт от главного к мелочам и никогда не говорит, что она думает, пока не спросишь.

- Комитет ввёл особое положение по московскому округу восьмого числа, - сказала она. - Официальная формулировка: усиление борьбы с вредительством в снабжении. Практически это означает вот что.

Она положила на стол лист.

- Первое. Ревизия всех подрядчиков округа, поголовно, с изъятием документов. Работают круглосуточно, взяли под это триста человек.

- Логично, - сказал я. - Мы их напугали.

- Второе, - продолжила Саша. - Задержания. За девять дней по округу - четыреста шестьдесят человек. Из них подрядчиков и снабженцев девяносто. Остальные - не они.

- А кто?

- Мастера с заводов. Учителя. Двое врачей. - Она провела пальцем по строке. - Люди, на которых написали, что они говорили лишнее.

- Про что говорили?

- Про тебя.

Я откинулся в кресле.

- Подробнее.

- Комитет разослал по округу закрытое указание. - Саша достала второй лист, копию, снятую от руки. - «О недопустимости персонификации заслуг». Я перескажу, потому что оно длинное и бестолковое. Смысл: любые изображения, портреты и упоминания отдельных лиц вне утверждённого списка изымать. Разговоры о таких лицах приравнивать к распространению вредных настроений.

- Меня не назвали?

- Тебя не назвали ни разу, - сказала Саша. - Ни в одной бумаге. Ни фамилии, ни должности.

- Значит, боятся.

- Боятся. - Она чуть кивнула. - Гриш, я четыре года читаю чужие циркуляры. Когда систему бесит один человек и она не может произнести его имя, она пишет вот так, на трёх страницах, ни о чём.

Женя, которая сидела тут же и до этого молчала, вдруг подскочила.

- Погоди. Они изымают портреты?

- Изымают.

- Из домов?

- Из домов тоже.

Женя села обратно.

- Это они зря, - сказала она очень довольным голосом.

- Почему?

- Потому что картонку с газетной вырезкой, которую человек сам вырезал и сам обвёл жёлтым карандашом, у него теперь придёт отнимать человек в сером френче. - Женя подняла палец. - Гриш, я тебе сейчас скажу как экономист. Хочешь сделать вещь дорогой - запрети её.

Саша посмотрела на неё без всякого выражения.

- Дальше, - сказала она. - Госпожа.

- Что Госпожа?

- Госпожа семнадцатого числа отменила выезд в Москву. Он готовился с февраля, там открытие первой очереди, туда согнали хронику и две тысячи человек массовки. - Саша сделала паузу. - Отменила за сутки. Причину не назвали.

- Она не хочет выходить к толпе.

- Она не хочет выходить к толпе, которая недавно кричала твоё имя, - сказала Саша. - Мой человек в аппарате говорит, что вопрос о её выходах теперь решается отдельно, каждый раз, и решается не ею.

- А кем?

- Вот это я и выясняю.

Я встал и прошёлся до окна. Во дворе Лина развесила бельё, и оно висело неподвижно: ветра не было совсем. У флигеля кто-то из младших чистил картошку в ведро, и слышно было, как он время от времени промахивается ножом и ругается вполголоса.

- Про Павла.

Саша помолчала.

- Про Павла плохо, - сказала она.

- Говори.

- Он не выходил из здания одиннадцать дней. Не был на коллегии четвёртого, хотя вёл её три года подряд. Приём отменён до особого распоряжения, я проверяла через секретаря.

- Болен?

- Врач ходит к нему ежедневно. Официально - переутомление. - Саша перевернула лист. - И вот дальше то, что мне не нравится больше всего. Тайная Канцелярия при Империи вела менталистов. Союз при захвате столицы забрал их вместе с цифровой базой и бумажной картотекой, у них там сейчас двенадцать человек.

- И?

- Из двенадцати за последние три недели четверо переведены в лазарет Комитета. Диагнозы разные, лежат все на одном этаже. - Она подняла на меня глаза. - Гриш, менталиста нельзя допрашивать обычным способом. Их вскрывают друг другом. Это очень грязная процедура, и после неё человек обычно уже не работает.

- Кто заказывает?

- Заявки подписаны Павлом Николаевичем.

Я стоял у окна и думал про блокнот на его столе, раскрытый, с одним словом посередине, обведённым рамкой дважды.

Он не ищет предателя. Он ищет себя.

- Хорошо, - сказал я. - Спасибо.

- Это не хорошо.

- Я знаю. Это оборот речи.

Женю я задержал, когда все расходились.

- Ты говорила про типографии.

- Ой. - Она вернулась и села обратно. - Я думала, ты не спросишь сегодня, у тебя лицо было.

- Спрашиваю. Что у тебя есть?

- Есть четыре точки. - Женя загнула пальцы. - Первая - наша собственная, на бумажной фабрике за городом, там ночная смена целиком моя, потому что я им подняла паёк. Вторая - печатня при заводе, они печатают накладные и бланки, у них станок стоит с восьми вечера. Третья - церковная, ты не поверишь.

- Церковная?

- Типография епархии, её закрыли в декабре и опечатали. Опечатали, Гриш. Не вывезли. - Женя фыркнула. - Там всё стоит, только пыль. Ключ у сторожа, сторожу шестьдесят четыре года, и у него внук на фронте.

- Четвёртая?

- Четвёртую я тебе не скажу, потому что она пока не моя, а я к ней подбираюсь.

Я сел напротив.

- Что печатать собираешься?

- Не то, что ты думаешь. - Женя сразу стала серьёзной. - Гриш, я не буду печатать про тебя. Ни слова. Ни портрета, ни имени.

- Почему?

- Потому что про тебя они сами напечатают, - сказала она. - Они уже печатают. Указание о недопустимости персонификации прочитают вслух на каждом собрании в каждом цеху. Тридцать тысяч человек в округе завтра узнают, что есть кто-то, чьё имя нельзя называть. Мне после этого работать не надо.

- А что тогда?

Женя вытащила из папки листок.

Половина писчего листа, набрано в одну колонку, шрифт мелкий. Ни заголовка, ни лозунга, ни подписи.

Я прочитал.

Это была таблица.

Слева - наименование: «консервы мясные, банка 400 г». Посередине - что должно быть по норме. Справа - что в банке на самом деле, по трём замерам, с указанием склада и даты.

Ниже - то же самое по бронелисту. Толщина, паспорт, фактическая проба.

Ниже - ампулы. Норма действующего вещества, фактическая, номер партии.

И всё. Ни одного прилагательного на весь лист.

- Ты понял? - спросила Женя.

- Понял.

- Я ничего не утверждаю. Я не зову бунтовать, не ругаю Союз, не хвалю тебя. Я печатаю цифры. - Она забрала листок и разгладила его на колене. - Пусть сами складывают. Люди не дураки, Гриш. Дураки те, кто им объясняет.

- Где будешь раздавать?

- Нигде. - Женя улыбнулась. - Я буду подкладывать. В цехах в ящики с инструментом. В госпиталях под матрасы. На вокзалах в вагоны с отпускниками, они это увезут на юг сами и бесплатно.

- Тебя найдут.

- Меня найдут, если я буду печатать в одном месте, - сказала она. - А я буду печатать в четырёх, и каждая точка не знает про остальные. Бумага и тонер - со складов Союза, макет собран на их же шаблонах. Пусть ищут.

Я посмотрел на неё. Женя сидела в кресле, поджав под себя одну ногу, растрёпанная, с чернильным пятном на пальце, и была абсолютно счастлива.

- Работай.

- Уже.

Лещинский пришёл через два дня, как она и обещала.

Пришёл не в дом, а на завод, в контору к Жене, средь бела дня, с папкой под мышкой и в новом пальто. Ребро у него было замотано, и он берёг левый бок.

Женя привезла его вечером, в машине, с завязанными глазами. Он не возражал.

Разговаривали в столовой.

- Евгения Павловна сказала, что вы человек дела, - начал Лещинский, усевшись. - Я тоже человек дела. Поэтому давайте сразу.

- Давайте.

- Я видел ваше лицо. - Он посмотрел мне прямо в глаза, и руки у него при этом бегали по столешнице. - Точнее, я видел, как одно лицо становится другим. Я об этом никому не сказал и не скажу.

- Что вы хотите?

- Работать. - Лещинский развёл руками. - Я оценщик, Григорий Андреевич. У меня сорок лет практики и ни одной другой профессии. Торгов больше нет, Бестужева больше нет, а есть вы, и у вас, по моим сведениям, скопилось изрядно предметов, в которых вы не разбираетесь.

- Допустим.

- И у меня есть, чем начать. - Он раскрыл папку. - Ошейник.

Я не изменился в лице.

- Какой ошейник?

- Одиннадцатый лот. - Лещинский улыбнулся почти нежно. - Который вы забрали из-под кафедры, потому что больше его забрать было некому.

Женя у стены очень медленно села.

- Слушаю.

- Изделие изготовлено по заказу, в единственном экземпляре, и заказ шёл не от частного лица. - Лещинский положил на стол листок с двумя строчками цифр. - Я его оценивал в марте, для страховки. Мне показали сопроводительную. Плательщик - хозяйственное управление Комитета.

- Союз заказал вещь, гасящую источник мага.

- Союз заказал вещь, гасящую источник мага очень высокого ранга, - поправил Лещинский. - На обычного столько не тратят. И заказал он её в феврале.

Я посчитал.

Февраль. Я был капитаном Конрадом фон Лютхоффом и никого здесь не интересовал.

- На кого он её заказывал в феврале?

- Вот этого мне не сказали, - ответил Лещинский. - Но я оценщик, а не дурак, и я вам скажу так: в феврале в списке магов, ради которых Комитет стал бы тратить восемьдесят тысяч, вас не было.

- А кто был?

- Трое. - Он загнул пальцы. - Кайзер. Великий князь Мещерский. И госпожа Наталья Вьюгова.

В столовой стало очень тихо.

Я услышал, как за окном во дворе кто-то катит по гравию бочку, и как она подпрыгивает на камнях.

- Вы уверены?

- Я ни в чём не уверен, - сказал Лещинский. - Я вам изложил, из чего складывается цена. Дальше складывайте сами, вы, говорят, это любите.

Он ушёл в одиннадцатом часу.

Женя проводила его до машины и вернулась, и мы сидели в столовой вдвоём и молчали минуты три.

- Гриш.

- Не сейчас.

- Ладно.

Я поднялся к себе.

Пластина лежала на столе, там, где я её оставил утром, на разложенной газете. Серая, ровная, без тени под лампой.

Она молчала третьи сутки.

Я сел, подвинул её к краю и стал писать отчёт по последнему из списка - мелкому подрядчику, которого мы взяли на прошлой неделе без единого выстрела, потому что он открыл дверь сам и заплакал.

За окном на бульваре стучал последний трамвай.

Когда я дописывал третий абзац, пластина ожила.

Один ряд знаков. Незнакомых. Не тех, что были раньше.

Он стоял на серой поверхности секунд двадцать, гораздо дольше обычного, и погас.

Больше в ту ночь она ничего не показала.

Глава 10

К одиннадцатому мая в списке оставалось шесть фамилий.

Четыре мы закрыли за две недели, и от этих четырёх у Жени лежало восемьдесят четыре листа описи, две тетради и ящик с образцами. Мельникова Павел вычеркнул карандашом и объяснять не стал.

Оставшиеся шесть Женя разложила на столе в столовой в два ряда.

- Так, - сказала она. - Смотри, как я их вижу. Слева трое мелких. Справа трое, с которыми придётся возиться.

- Начни с мелких.

- С мелких смешно. - Она пододвинула первый лист. - Никифоров, подрядчик по обмундированию. Шил шинели с недовложением сукна, приписывал в накладных вес. Гриш, он живёт в двухкомнатной квартире с женой и тёщей.

- Охрана?

- Дворник.

Никифорова взяли утром двенадцатого.

Вернее, взяла Саша, вдвоём с двумя нашими из гвардии, и заняло это одиннадцать минут, из которых девять он собирал бумаги.

Он не сопротивлялся, не кричал и ничего не отрицал.

Он вынес из-под кровати чемодан с документами, поставил его в прихожей и сказал, что ждал этого с апреля, потому что читал листовки.

- Какие листовки? - спросила Саша.

- С колонками, - сказал Никифоров. - У нас в конторе одна лежала под стеклом на столе у машинистки. Там про консервы. Я посмотрел и понял, что по шинелям такую же напечатают.

Тёща в это время кормила его завтраком и требовала доесть.

Она вообще не поняла, что происходит, и продолжала требовать, пока его выводили, и в дверях он обернулся и сказал ей, что доест потом.

Саша доложила об этом вечером, ровным голосом, и добавила одну строчку от себя:

- Дара нет. Никифоровы не дворяне, он выслужился при Империи из купцов. По бумаге его надо отдать Контролю.

- Отдавай.

Второго и третьего взяли четырнадцатого, за один день, потому что они держали общий склад и сидели в одном кабинете.

С этими вышло грязнее.

У одного оказалась личная охрана в шесть человек, и четверо из шести решили, что за жалованье надо стрелять.

Воронов закрыл вопрос за минуту. Он не пользовался правой рукой - он вообще старался ею не пользоваться, - и работал левой и тенями, и всё равно на выходе из склада ему пришлось сесть на ящик и отдышаться.

Потом он полдня сидел во флигеле и слушал через стену собственный дом.

Ему это стало нужно так же, как курильщику нужен табак. Юра говорит, что это нормально и что дар всегда тянет, чтобы им пользовались, а Наташа говорит, что это не нормально, и они на эту тему цапаются вторую неделю.

- Гриш, - сказал мне Дима вечером. - Я слышу Лину через два этажа.

- И?

- У неё сердце скачет. Она про это никому не говорит.

Я сказал Юре.

Юра пошёл, посмотрел и выяснил, что скачет уже года три и что Лина об этом знала и молчала, потому что «некогда».

Теперь она пьёт какую-то бурую дрянь по утрам и ругается на весь двор, что от неё во рту как из-под трамвая.

Дом в эти две недели был странный.

Флигель Юра занял под лазарет наполовину: наверху две койки для наших раненых из гвардии, внизу он разложил инструмент. Катя ходила к нему каждый день заниматься рукой - та после апрельского броска поднималась до плеча и выше не шла.

Занимались они на заднем дворе, у поленницы, и это выглядело глупо и очень серьёзно.

Юра клал ей на ладонь полено и заставлял поднимать. Полено весило килограмма два. Катя, которая в апреле швырнула сорок кило на восемнадцать метров, поднимала его до середины груди и начинала трястись.

- Ещё три, - говорил Юра.

- Юр, я не могу.

- Можете. Три.

- Ты изверг.

- Три, Катерина Петровна.

Она делала три и потом сидела на чурбаке минут пять, злая, с мокрым лицом, и Юра в это время молча стоял рядом и ничего не говорил, потому что уже понял, что говорить тут не надо.

К пятнадцатому рука пошла выше плеча.

Барона Тучкова взяли в ночь на шестнадцатое.

Он был четвёртым из шести и самым жирным из оставшихся: интендантская служба фронта, четыре склада, зимнее обмундирование и валенки.

Валенки - это отдельная история, и я про неё узнал от Жени.

- Они шли по накладной как «войлочные, полной высоты», - сказала она. - Фактически обрезанные до щиколотки и подшитые картоном. Сто тридцать тысяч пар.

- Куда пошли?

- На юг. В декабре.

Дом у него был с садом и каменной оградой, и мы готовились двое суток, потому что по донесениям Саши там сидело двадцать человек охраны и стояли две башенки с пулемётами.

Ничего этого не понадобилось.

Мы сняли ворота в половине третьего ночи, и когда я вошёл во двор, барон Тучков стоял на крыльце.

Один. В халате поверх ночной рубашки, с непокрытой головой, и в руках у него был чемодан.

- Григорий Андреевич? - спросил он.

- Я.

- Я так и думал. - Он поставил чемодан на ступеньку. - Охрану я распустил вечером. Всех. Можете проверить, но там правда никого.

Воронов проверил.

- Пусто, - сказал он через минуту. - Шесть человек в доме, все спят, все прислуга. Никого с оружием.

Тучков спустился с крыльца.

Ему было лет шестьдесят пять, он был толстый, лысый и очень бледный, и руки у него дрожали так, что он их сцепил перед собой.

- Я сдаюсь, - сказал он.

Мы стояли во дворе впятером, и я на него смотрел.

Пахло сиренью - у него весь двор был засажен сиренью, и она как раз стояла в цвету, и от этого запаха в три часа ночи было немного дурно.

- В бумаге, которую вам подписал Павел Николаевич, есть четвёртый пункт, - сказал Тучков. - Если фигурант сдаётся и даёт показания, его передают Контролю живым.

- Откуда вы знаете про пункты?

- Григорий Андреевич. - Он невесело усмехнулся. - Я тридцать лет в интендантской службе. Я узнаю содержание бумаги раньше, чем её подпишут. Это, собственно, вся моя профессия.

- И что вы даёте?

Он показал на чемодан.

- Всё, - сказал он. - Приёмные акты за три года, переписку с двумя фамилиями, которых нет в вашем списке, и схему, по которой это работало. Я готов повторить письменно и под протокол.

Катя за моей спиной хмыкнула.

- А чего вдруг такой честный?

- Оттого, что я трус, барышня, - сказал Тучков просто. - Я узнал про Скуратова и с тех пор не сплю. Ложусь и думаю, что вы придёте.

- И решили сдаться.

- Я решил сдаться ещё в апреле, - сказал он. - Я просто не знал, кому. В Контроль идти нельзя, там сидят те же люди. Я месяц ждал, когда придёте вы, потому что вам-то как раз идти некуда.

Дальше был неприятный кусок.

Я подошёл к нему и положил ладонь ему на грудь. Он вздрогнул, но не отшатнулся. Только зажмурился, как жмурятся перед уколом.

Родовой дар Тучковых значился в реестрах как «Верный счёт» - умение с одного взгляда назвать точное количество любых однородных предметов. Не бог весть что, зато для интенданта золото.

Я нашёл его сразу.

И нашёл не так, как находил у Скуратова или у Хлудова. Узел был на месте, но был он мелкий, сухой и почти пустой, как высохший корень.

- Ваш дар выродился.

- Я знаю. - Тучков открыл глаза. - У отца работал на сотню предметов. У меня на десяток. Сын не унаследовал вовсе.

- Совсем?

- Совсем. Он мальчиком очень переживал, а потом пошёл в инженеры и, по-моему, счастлив. - Барон пожал плечами. - Мы кончаемся, Григорий Андреевич. Не только мы. Все.

Я убрал руку.

Наташа стояла в трёх шагах и смотрела на меня.

Саша - в пяти, у ворот, и она тоже смотрела.

И вот тут я понял, что этот старик в халате поставил меня в положение, из которого нет хорошего выхода.

Если бы у него был дар, который мне нужен, я бы его убил.

Я знал это про себя совершенно точно. Знали все, кто стоял во дворе. И Юра, которого тут не было, знал это тоже - он и спрашивал меня про это в столовой в апреле, а я ему тогда честно ответил, что решу на месте.

Вот оно и было - место.

А дара у него не было.

Значит, всё, что я сейчас сделаю, будет уже не про пользу. Значит, это будет про то, кто я такой, и никакой другой пользы в этом решении нет.

- Дима, - сказал я. - Забирай его и чемодан. Утром сдадим Контролю.

Воронов кивнул.

- Спасибо, - сказал Тучков.

- Не благодарите.

- Я не вас благодарю, - сказал он. - Я вообще-то Бога.

Он подобрал чемодан и пошёл к машине сам.

По дороге попросил разрешения сказать пару слов прислуге, чтобы не пугались, и я разрешил, и он поднялся на крыльцо, приоткрыл дверь и минуты две объяснял кому-то в темноте, что всё в порядке, что дом трогать не будут и что Дуня пусть не бегает за доктором.

Потом сел в машину.

В машине он всю дорогу молчал и один раз спросил, можно ли ему взять из чемодана очки, и Саша достала и подала.

Наташа догнала меня уже во дворе особняка.

- Гриш.

- Да.

- Ты правильно сделал.

- Я знаю.

- Тогда почему у тебя такое лицо?

Я постоял.

- Потому что я правильно сделал ровно потому, что мне ничего не досталось, - сказал я. - Будь у него дар, я бы сделал наоборот, и лицо было бы такое же.

Наташа помолчала.

- Это честно, - сказала она наконец. - Но я бы Юре так не говорила.

Отчёт я отправил в тот же день.

К отчёту приложил опись содержимого чемодана - сорок девять пунктов, включая две фамилии, которых в моём списке не было.

Ответа не пришло.

Девятнадцатого Женя вошла в кабинет и положила передо мной листок.

- Тучков умер, - сказала она.

Я поднял голову.

- Как?

- Официально - сердечная недостаточность. Сегодня ночью, в три часа, во внутреннем изоляторе Комитета. - Женя говорила ровно, но лист держала слишком крепко. - Ему было шестьдесят пять, он был толстый, у него действительно было плохое сердце. Всё сходится.

- А неофициально?

- А неофициально в тот же день из его дела пропали двадцать два листа. - Она села. - Гриш, я узнавала через своего человека. Чемодан приняли по описи, опись у них есть. А в деле лежит меньше, чем в описи.

- Какие листы?

- Те, где были две фамилии не из твоего списка.

Я посидел.

За окном во дворе Лина отчитывала кого-то за развешанное не так бельё. У поленницы Юра гонял Катю с поленом и считал вслух.

- Значит, я его убил.

- Ты его отдал живым, как обещал.

- Женя.

- Что?

- Я отдал его живым в руки тем, кто в одном кругу со Скуратовым. - Я подвинул листок обратно. - Я это знал, когда отдавал. Он это знал, когда сдавался. Он именно поэтому и ждал меня, а не шёл к ним сам.

Женя молчала секунд десять.

- И что теперь? - спросила она.

- Ничего. Работаем дальше.

Юра узнал вечером.

Он пришёл в кабинет, встал у двери и минуты полторы собирался, а я не помогал, потому что помогать в таких случаях - это отобрать у человека то, ради чего он пришёл.

- Гриш.

- Да.

- Тучков, - сказал он. - Это правда, что он сам сдался?

- Правда.

- И ты его не тронул?

- Не тронул.

- А почему?

Я мог ответить как Наташе.

- Потому что у него не было дара, который мне нужен.

Юра постоял.

- Я это и хотел услышать, - сказал он.

- Что именно?

- Правду. - Он потёр шею. - Гриш, если бы ты мне сейчас сказал «потому что обещал» или «потому что он старик», я бы тебе не поверил. И мне было бы хуже.

- А так?

- А так плохо, но понятно. - Юра поднял глаза. - Я с понятным умею работать. Я в госпитале три года с понятным работал.

Он повернулся к двери и уже оттуда добавил:

- А то, что его всё равно убили, - это не ты.

- Это я.

- Нет, - сказал Юра неожиданно твёрдо. - Это они. Ты не обязан забирать себе чужую подлость, у тебя своей хватает.

И вышел.

Пятым был компаньон Хлудова по литью, некто Векшин, и он оказался единственным, кто попробовал сопротивляться по-настоящему.

Он спрятался на собственном заводе.

Не в конторе и не в подвале - в бараке, где жили рабочие. В общей комнате на сорок коек, среди людей, третьи сутки, и мы это знали, потому что Воронов слышал его сердце с улицы и мог показать пальцем, на какой койке.

- Взять можем, - сказал Дима. - Там четыре двери и одно окно.

- Ночью?

- Ночью там сорок спящих человек. - Он посмотрел на меня. - Гриш, если начнётся, ляжет половина барака.

Мы простояли в машинах два часа.

Ночь была тёплая, первая по-настоящему тёплая в этом году. Стёкла опустили. От заводского пруда несло тиной, где-то за корпусами лаяла собака, и в бараке всю ночь горело одно окно - там кто-то не спал.

Я перебрал всё, что умею.

Взять на выходе - он не выходит третьи сутки, ему носят. Взять днём - днём в цеху ещё хуже. Выкурить - это тот же барак и те же сорок человек. Войти самому и вытащить его в одиночку - реально, и на четвёртой секунде кто-нибудь из сорока схватится за что-нибудь тяжёлое, и дальше как пойдёт.

- Гриш, - сказала Женя с заднего сиденья. - А можно я попробую?

- Что попробуешь?

- Не брать его.

Она объяснила, и это заняло полторы минуты, и я согласился, потому что ничего лучше не придумал.

Утром на проходной завода вывесили лист.

Обычный, из её типографии, без единого прилагательного. Три колонки: что завод получил по нарядам за апрель, что выдал в цеха и сколько за это заплатили рабочим.

Разница по третьей колонке была в два с половиной раза.

Внизу мелким шрифтом - фамилии тех, кто подписывал ведомости. Первой стояла фамилия Векшина.

Никаких призывов. Никакого «идите и приведите». Просто три колонки.

К девяти у проходной стояло человек двести.

Я смотрел на это из машины, с той стороны улицы, и видел, как оно работает: люди подходили по двое-трое, читали, отходили, объясняли друг другу, возвращались и читали снова. Кто-то принёс собственную расчётную книжку и сверял.

Никто не кричал. Это было самое странное.

Векшина вывели из барака в четверть двенадцатого.

Вывели сами рабочие. Вчетвером, под руки, довели до проходной и передали через вертушку нашим, и старший из них сказал одну фразу:

- Заберите, а то мы его сами прибьём, а нам потом отвечать.

Векшин был растрёпанный, в чужом ватнике и без сапог.

Он молчал всю дорогу и заговорил только в подвале нашего особняка, и говорил он не о себе, а о том, что рабочие ничего не понимают в нарядах и что им объясняли, но они не хотят слушать.

Он повторил это четыре раза.

Дар у него оказался.

Слабый, но настоящий: «Ровная рука» - родовой дар литейщиков, чувствовать неровность отливки на ощупь, через рукавицу.

Я забрал его и отдал Кате.

Она приняла его в кабинете, сидя на стуле, вцепившись правой рукой в подлокотник, и держалась минуту двадцать.

На середине она сказала сквозь зубы:

- Это... что... третий?

- Второй.

- Всё равно... много.

Потом отпустило, и она посидела, приходя в себя, и лицо у неё было мокрое.

- Ну как? - спросила Наташа.

Катя не ответила. Она взяла со стола пресс-папье, покатала его в ладони и вдруг сказала:

- Ой.

- Что?

- Гриш, оно бракованное. Тут раковина внутри, слева, ближе к низу. - Она повертела его. - Я раньше не чувствовала. Я чувствовала, что это железо. А теперь чувствую, что оно плохое железо.

- И как ощущение?

- Как будто у меня в пальцах глаза. - Катя положила пресс-папье на стол. - Мне нравится.

Она подумала и добавила:

- Только я теперь не смогу нормально копьё делать. Я же увижу, что оно кривое.

- Значит, будешь делать ровное.

- Ага. Медленнее буду.

Шестого мы не брали.

Шестым в списке шёл Аверьянов, начальник управления железнодорожных перевозок, и по нему у Жени было тридцать листов, и все тридцать били.

Двадцатого мая он застрелился.

В служебном кабинете, днём, при секретаре за стеной. Записки не оставил.

- Из-за нас? - спросила Наташа.

- Из-за нас, - сказала Саша. - Он третью неделю жёг бумаги. Мой человек в управлении говорит, у него в приёмной стояло ведро с золой.

Дара у Аверьянова не было. Управленческие фамилии редко бывают родовитыми.

Так закрылись десять из десяти.

Мельников в эти десять не входил. За шесть недель он ни разу не появился ни в одной бумаге, будто его и не было вовсе.

Каждый отчёт я загружал в закрытый контур в течение суток, вместе с описями. Всего вышло сто девять страниц.

Система ставила отметку о получении и отправляла пакет во внутренний архив.

За три недели Павел не прислал ни строчки в ответ, кроме той единственной рукописной пометки на первой странице.

Двадцатого я попробовал попасть к нему на приём.

Защищённый канал вернул вежливый отказ: приём отменён до особого распоряжения, дополнительные сведения не предоставляются, всего доброго.

Я закрыл окно связи и сел писать последний отчёт.

Глава 11

В ночь на двадцать первое я не спал, потому что закрывал отчёты.

Мандат кончался через девять дней. Десять фамилий из десяти были закрыты, и по каждой в закрытом архиве лежала опись. Павел не открывал их уже третью неделю - система показывала только доставку.

Дом спал. На кухне капал кран, который Лина третий день просила починить.

Дождь начался около часа и шёл ровно, без ветра.

Воронов пришёл в двадцать минут второго.

Он вошёл без стука, что делает редко, и остановился в дверях.

- Гриш. К нам идут.

Я отложил перо.

- Сколько?

- Один. - Он смотрел мимо меня, в стену, тем расфокусированным взглядом, который у него появился после Хлудова. - Пешком. Сейчас он в конце переулка, метров сто двадцать.

- Оружие?

- Не знаю. Я слышу человека, а не железо. - Дима помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. - Сто сорок два. Рваный, с провалами. Он или бежал, или ему плохо.

- Один точно?

- В переулке больше никого. - Он повернул голову к окну, потом обратно. - На бульваре стоит машина с тремя, но они стоят там с полуночи и не двигаются. Это не с ним. Это наблюдение.

Я встал и снял со спинки китель.

- Буди Сашу.

- Она не спит.

Саша встретила меня на лестнице, уже одетая.

- Слышала, - сказала она. - Я выйду к воротам первой.

- Не выходи. Смотри из окна флигеля.

- Гриш.

- Дима его слышит через стену. Ты его не увидишь лучше, чем он.

Мы стояли в холле, у двери, и смотрели в щель между шторами.

- Проверь ещё раз, - сказал я. - Всё, что достаёшь.

Воронов встал посреди холла и опустил руки. Он делает это так уже вторую неделю: закрывает глаза и стоит, чуть покачиваясь, как человек, который слушает далёкую музыку. Юра говорит, что после дара у него первые дни путались верх и низ.

- Дом, - сказал Дима. - Одиннадцать. Лина не спит, я её слышу, она сидит на кухне. Флигель - четверо, Юра спит.

- Улица.

- Переулок пустой. За углом, у булочной, двое - это наши. Машина на бульваре, трое, все ровные, шестьдесят пять, семьдесят, шестьдесят восемь. Сидят. Никто не выходил.

- Крыши?

- Крыши глухо. Гриш, я через кирпич беру метров тридцать, дальше рвётся.

- Хорошо.

Саша всё это время стояла у окна и смотрела на переулок глазами, потому что не доверяет одному источнику принципиально.

- Если это подстава, - сказала она, - то плохая. Одного пешего к воротам не посылают.

- А если он приманка?

- Тогда сначала будет он, а через десять минут - оцепление и обыск по факту. - Саша не отрывалась от щели. - В таком случае мы его впустим, и это как раз то, что им нужно.

- И что предлагаешь?

- Ничего не предлагаю. Я говорю вслух, чтобы ты потом не сказал, что тебя не предупредили.

- Ты это уже говорила в Академии.

- Я буду повторять.

Человек появился в свете фонаря у ворот через две минуты.

Он шёл посередине переулка, по лужам, не выбирая дороги. Пальто гражданское, тёмное, промокшее насквозь. Без шляпы. Волосы прилипли ко лбу.

Он дошёл до наших ворот, остановился и постоял, глядя на них снизу вверх.

Потом поднял руку и постучал.

Не в калитку, где звонок. В створку ворот, ладонью, три раза, как стучат в дверь квартиры.

- Это Павел.

Саша посмотрела на меня.

- Это не может быть Павел.

- Это он.

Мы его впустили.

Он прошёл во двор, и я разглядел его при свете с крыльца, и первые секунды мне казалось, что Дима ошибся и это не он.

Павел постарел.

Не осунулся, не устал - именно постарел, как стареют за год. Щёки провалились. Под глазами лежали тёмные полукружья, и кожа на них была тонкая и сухая. Волосы, которые он всегда приглаживал, лезли во все стороны и были мокрые.

Я видел его девятнадцать дней назад.

- Григорий Андреевич, - сказал он.

- Павел Николаевич.

- Я без машины. - Он произнёс это так, будто это была самая важная информация в мире. - Я вышел из здания через хозяйственный двор в двадцать три сорок и шёл пешком. Я думаю, за мной не шли, но я не уверен, я плохо соображаю.

- Заходите.

Он вошёл, наследив на паркете, и остановился посреди холла, не снимая пальто.

- У вас тут пахнет черёмухой, - сказал он.

- Отцвела уже.

- А пахнет.

Лина спустилась в халате, оценила ситуацию за две секунды и молча пошла ставить чайник.

Юру я вызвал из флигеля.

Он пришёл через четыре минуты, заспанный, в свитере поверх пижамы, посмотрел на Павла и сразу проснулся.

- Разрешите? - спросил он.

Павел позволил взять себя за запястье.

- Сто пятьдесят, - сказал Юра тихо. - Гриш, у него сто пятьдесят в покое. И зрачки разного размера.

- Это давно, - сказал Павел. - С марта. Мне мерили, мне давали порошки, у меня их полный ящик.

- Вам нельзя ходить пешком по дождю с таким пульсом.

- Мне много чего нельзя.

Юра посмотрел на меня. Я показал глазами на дверь.

- Я буду внизу, - сказал он и вышел.

Мы поднялись в кабинет.

Павел сел в кресло у стены - не в то, что стояло у стола, а в дальнее, - и наконец расстегнул пальто. Под ним оказалась рубашка без галстука и вязаная кофта, домашняя, с растянутыми рукавами.

Я никогда не видел на нём ничего, кроме костюма.

- Я пришёл не как куратор, - сказал он. - Мандат ваш действует до тридцатого, я его не отменяю, и это не разговор о работе.

- Тогда о чём?

Он не ответил сразу.

Я сел за стол, напротив, и мы просидели молча секунд двадцать. За окном дождь шёл ровно, и с крыши флигеля текло в бочку, и слышно было, как она уже полная, потому что звук стал глухой.

- Григорий Андреевич, - сказал Павел. - Сколько вам лет?

- Восемнадцать. В августе девятнадцать.

Павел моргнул.

- Я всё время про это забываю, - сказал он. - Каждый раз, когда вижу вас, я забываю снова.

- Вы не первый.

- Мне сорок один. - Он потёр лоб. - Я вчера открыл своё личное дело в закрытом архиве, у меня есть допуск. И читал его два часа, как чужое.

- Что там?

- Всё. - Павел усмехнулся, и усмешка вышла страшноватая на этом лице. - Отец - инженер-путеец. Реальное училище, потом чертёжная контора при депо, потом кружок, потом первый арест. Ссылка. Побег. Подполье. Вступил в Союз двадцать лет назад, вёл одну из крупнейших организаций. Награждён, отмечен, назначен.

- И?

- И я всё это помню, - сказал Павел. - В том-то и дело. Я помню депо. Помню, как пахло шпальной пропиткой, помню фамилию начальника участка, помню, что у меня мёрзли пальцы в чертёжной, потому что там не топили. Я могу вам про это депо рассказывать час.

Он полез во внутренний карман и вытащил фотокарточку.

Плотный картон, потёртые углы. Мужчина в форменной тужурке, женщина в тёмном платье, между ними мальчик лет семи.

- Мои родители, - сказал Павел. - Я ношу её двадцать лет.

Я взял карточку и посмотрел.

Снимок был хороший, ателье, с виньеткой. И совершенно новый - картон по срезу не пожелтел вообще.

- Тогда в чём беда?

- В том, что я не помню ни одного человека, - сказал он.

Он подался вперёд.

- Двадцать лет подполья, Григорий Андреевич. Кружки, явки, аресты, побеги. Там должны быть люди. Кто-то, с кем я делил камеру. Кто-то, кто меня прятал. Женщина какая-нибудь, хоть одна, за двадцать лет. - Он развёл руками. - Пусто. Я помню обстоятельства и не помню лиц. Я помню, что был арест, и не помню, кто меня брал.

Я молчал.

- Вы спросите, почему я это заметил только сейчас. - Павел откинулся обратно. - Я вам скажу. Потому что двадцать лет мне было некогда. Потому что человек не сидит и не перебирает свою жизнь, если ему не мешают. А в марте начала болеть голова.

- И вы начали перебирать.

- И я начал перебирать.

Он замолчал. Я подождал.

- То слово в блокноте.

Павел вздрогнул всем телом.

- Что вы сказали?

- У вас в блокноте было написано «Казань». В апреле, когда я приходил за мандатом. Вы его обвели рамкой дважды.

Павел смотрел на меня, и я видел, как у него дрожит нижнее веко.

- Я не был в Казани ни разу в жизни, - сказал он. - По личному делу - ни разу. И я просыпаюсь с этим словом четвёртый месяц. Каждую ночь. - Он сглотнул. - Там мост. Я его вижу. Длинный мост, и на нём фонари, и я стою и жду кого-то, и мне холодно, и я не знаю, кого я жду.

- Вы поэтому пришли ко мне?

- Я пришёл к вам, потому что вы единственный человек в этом городе, которого не было в моей жизни до прошлого года, - сказал Павел. - Все остальные знают меня двадцать лет. Все остальные помнят меня таким, каким я себя помню. Вы - нет.

Он посмотрел мне в лицо.

- Скажите мне честно. Я вам кажусь нормальным?

- Нет.

- Спасибо.

Он закрыл глаза и посидел так.

- Я делаю плохие вещи, - сказал он, не открывая глаз. - Последние три недели. Я вызываю менталистов и заставляю их вскрывать друг друга, потому что себя они вскрыть не могут, а мне нужно понять, как это выглядит изнутри. Четверо в лазарете. Один из них, скорее всего, уже не будет говорить.

- Я знаю.

- Разумеется, вы знаете, у вас Полянская. - Павел открыл глаза. - Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы вы понимали, кто у вас сидит в кресле.

Внизу хлопнула дверь, и по коридору кто-то прошёл - Лина несла чай и передумала заходить.

Я встал и налил ему воды из графина. В графине плавала соринка, я её заметил слишком поздно, и она попала в стакан. Павел выпил, не глядя.

- Григорий Андреевич, - сказал он. - Я хочу вас попросить.

- Просите.

- Если со мной что-то случится...

И тут он остановился.

Он смотрел мимо меня, на угол стола.

Я обернулся.

Пластина лежала там же, где лежала третьи сутки, на развёрнутой газете, придавленная сверху пресс-папье, потому что Лина всё норовила её протереть.

Она светилась.

Не ярко. По серой поверхности шли те же три ряда знаков, что в первое утро, и стояли, и не гасли.

Павел поднялся из кресла.

Он шёл к столу медленно, как ходят по льду, и лицо у него менялось на глазах - не от страха, а от узнавания, которое человек изо всех сил не хочет доводить до конца.

- Что это? - спросил он.

- Не знаю.

- Откуда?

- Хлудов. Третий завод. Он с ней разговаривал.

Павел остановился в шаге от стола. Он смотрел на знаки, и губы у него шевелились, и он произносил вслух - тихо, отчётливо, слог за слогом - что-то, что не было русским языком.

Я стоял в двух шагах и слушал.

Это не походило ни на немецкий, ни на английский, ни на что из полутора десятков, которые я слышал в той жизни и в этой. Согласные шли слишком плотно, а гласные вообще почти не появлялись.

Он произнёс девять или десять слогов и замолчал.

Потом медленно поднял на меня глаза.

- Я не знаю, что я сейчас сказал, - прошептал он.

- Павел Николаевич.

- Я не знаю, что я сказал. Я это прочитал. - Он показал пальцем на пластину, и палец дрожал. - Я это прочитал, Григорий Андреевич. Оно написано, и я знаю, как это читается, и я не знаю, что это значит.

- Сядьте.

- Я прочитал.

- Сядьте.

Он не сел.

Он схватился обеими руками за край стола, и дальше пошло быстро.

Сначала у него подогнулось левое колено. Потом он выпрямился рывком, и я увидел, как под кожей на виске вздулась и запульсировала жила.

Из носа пошла кровь. Сразу обильно, двумя дорожками.

- Юра! - крикнул я в дверь.

Павел не издавал ни звука.

Он стоял, держась за стол, и голова у него была запрокинута назад, а мышцы шеи стояли, как канаты. Кровь пошла из левого уха и потекла по шее за воротник.

Я подхватил его, когда он начал заваливаться, и опустил на пол, и он вцепился мне в предплечье так, что порвал рукав.

Юра влетел в кабинет через двадцать секунд.

- Держи ему голову набок! - Он бросил сумку на пол и упал на колени. - Гриш, набок, чтобы не захлебнулся!

- Что с ним?

- Не знаю! - Юра положил ладони ему на виски, и от рук пошёл свет. - Тут не разрыв. Гриш, я не чувствую разрыва, сосуды целые, это... это не оттуда идёт.

- А откуда?

- Не знаю я! - Юра почти кричал. - У него голова изнутри работает так, будто он бежит! Он лежит, а тело считает, что он бежит!

- Останови.

- Что остановить?! Я не вижу, что останавливать! - Он передвинул ладони на затылок и замер. - Тут... Гриш, тут что-то разваливается. Не ткань. Ткань целая. Что-то поверх неё.

- Поверх?

- Как будто на нём была сетка, и она рвётся по ячейкам. - Юра говорил быстро и уже не смущался. - Я такое один раз видел, на фронте. Мужику вынимали ментальный блок, у него был допуск и его снимали по-хорошему, врачами, две недели. Там снимают по нитке.

- А тут?

- А тут всё сразу.

Кровь из уха пошла сильнее, и Наташа подставила полотенце.

Юра держал ему голову ещё минуты полторы, и свет от его рук то усиливался, то падал почти до нуля.

- Уходит, - сказал он один раз.

- Куда уходит?

- Ману у меня забирает. Я вливаю, а её нет. - Юра сжал зубы. - Как в песок.

Саша от окна сказала:

- Машина на бульваре стоит.

- Спасибо.

- Я просто смотрю.

Павел выгнулся.

И начал говорить.

Сначала это была всё та же речь без гласных, быстро, кусками. Потом пошли обрывки русского, вперемешку, без всякой связи - какие-то цифры, какое-то «не подписывай», какое-то «третий пакет».

Потом он замолчал.

Он лежал на полу моего кабинета, на боку, с кровью на лице и на воротнике, и дышал часто и мелко, и Юра держал ему голову.

Так продолжалось минуты четыре.

Наташа появилась в дверях с полотенцами. Саша встала у окна, спиной к стене, и смотрела на дверь, а не на пол.

На пятой минуте Павел открыл глаза.

Они у него были совершенно ясные, и это оказалось хуже всего.

Он полежал секунд десять, глядя в потолок. Потом облизнул губы и попробовал сесть.

- Лежите, - сказал Юра.

- Отпустите меня, молодой человек.

Голос у него изменился.

Не тембр - тембр остался тот же, сорванный и хриплый. Изменилось построение фразы. Так не говорит человек, который двадцать лет вёл коллегии в сером френче.

Юра посмотрел на меня. Я кивнул, и он его отпустил.

Павел сел на полу, прислонившись спиной к ножке стола. Взял у Наташи полотенце. Вытер лицо - сначала под носом, потом ухо, аккуратно, как вытирают после бритья.

Посмотрел на кровь на полотенце.

- Григорий Андреевич, - сказал он. - Который час?

- Три двадцать.

- Какое сегодня число?

- Двадцать первое мая.

- Год?

Я сказал год.

Павел кивнул, будто сверил что-то в уме.

- Сорок один, - сказал он.

- Что?

- Приют, - сказал он. - Под Казанью. Второй Мариинский, для подкидышей и сирот духовного звания.

Он положил полотенце на колени.

- Там были деревянные полы, и их мыли щёлоком по субботам, и я до сих пор не переношу этот запах. Я думал, что это у меня от больниц. - Он посмотрел на свои руки. - Меня забрали оттуда девяти лет.

- Кто?

- Господин в пальто и с портфелем, - сказал Павел. - Я помню портфель. Замок с двумя язычками, я его щёлкал в дороге, а он не отбирал.

Он поднял на меня глаза.

- Меня зовут Павел Николаевич, - сказал он. - Романов.

В кабинете никто не двинулся.

Я стоял и держал лицо, и это оказалось труднее, чем шесть часов Формы на балконе.

Потому что я знал.

Знал пятую неделю. С середины апреля, с того бетонного зала под куполом, где Орлов держал ладонь на лбу у Головина, а Головин смеялся разбитым ртом и рассказывал, как лично, три недели по четыре часа в день, вычищал приютского мальчишку и ставил ему сверху инженера-путейца и фотокарточку. Я знал про подтяжки раз в полгода. Я знал, что последняя была в феврале и что двенадцатого августа назначена следующая, и что назначивший её остался лежать под брезентом в том же зале.

Я знал даже порядок, в котором к нему полезет обратно: сначала сны, потом обрывки, первым - приют, потому что там запахи.

Головин отмерил ему на всё четыре месяца.

Он уложился в три.

Сказать ему это сейчас означало отдать ему единственное, что у меня на него есть.

Я промолчал.

- Я не был в депо, - продолжал он ровно. - Не сидел в ссылке. Не вёл подпольную организацию. Моя мать играла в провинциальном театре, третьи роли, и умерла, когда мне было четыре, и меня отдали в приют, потому что записывать меня было некуда и не на кого.

- А отец?

- А отец меня не признавал и признать не мог, - сказал Павел. - Но у меня был брат.

Наташа очень медленно опустилась на стул у двери.

- Александр, - сказал Павел. - Александр Николаевич. Император всероссийский, который сейчас бежит на юг с остатками двора.

Он помолчал.

- Мой брат.

Дождь за окном как раз кончился, и стало слышно, как с карниза падают отдельные капли, редко, вразнобой.

- Я его никогда не видел, - сказал Павел. - И он про меня не знает. Про меня знали три человека при дворе, и все трое умерли до того, как мне исполнилось десять.

- Тогда откуда узнал Союз?

- Вот это, - сказал он, - хороший вопрос.

Наташа встала со стула. Она подошла - не близко, шага на три - и остановилась, разглядывая его лицо так, как разглядывают вещь на просвет.

- Во дворце, во второй галерее, висит портрет, - сказала она. - Александр Николаевич, в мундире, три четверти влево. Меня перед ним ставили и заставляли перечислять регалии.

- И?

- У вас его нижняя челюсть. - Она говорила ровно, и только пальцы сжимали край шали. - И то, как вы держите голову, когда слушаете. Я на вас смотрю четвёртый месяц и всё это время не могла понять, что мне мешает.

Павел провёл ладонью по подбородку.

- Меня двадцать лет видели тысячи человек, - сказал он.

- Тысячи человек не стояли перед этим портретом по два часа, - сказала Наташа и отошла к двери.

Я стоял и смотрел на него сверху вниз.

- Там.

- На мосту, - сказал он. - Я ждал человека, который должен был привезти мне бумаги. Мне было двадцать один год, я поругался с братом и уезжал из страны, потому что был дурак и считал, что имею на это право.

Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь.

- Меня взяли на мосту. Я помню фонари. - Он опустил руку. - Дальше двадцать лет мельницы, которой не было.

Саша от окна сказала одно слово:

- Гриш.

Я поднял ладонь: не сейчас. Павел этого не заметил. Он смотрел на стол, туда, где лежала пластина.

Знаки на ней погасли, пока он лежал на полу, и она снова была просто серым прямоугольником на газете.

- Я знал, что это, - сказал он. - Секунду назад знал. Оно ушло вместе с... - Он поискал слово. - С тем, что во мне лопнуло. Я помню, что знал.

- Вспомните.

- Я пытаюсь.

Он закрыл глаза и посидел так, прижав пальцы к переносице.

Потом открыл.

- Григорий Андреевич, - сказал он совсем другим тоном, деловым, тем самым, каким подписывал мне мандат. - У меня, судя по всему, немного времени. Не в том смысле, что я умираю. В том, что меня хватятся к утру, а голова у меня сейчас работает хорошо, и я не знаю, сколько это продлится.

- Говорите.

- Сначала два слова, чтобы вы поняли, стоит ли меня слушать. - Он поднялся, держась за стол, и Юра поддержал его под локоть, и он этого даже не заметил. - Первое. Союз Общего Блага - не партия, не движение и не власть. Это администрация. И она не наша.

- Дальше.

- Второе. - Павел посмотрел мне прямо в лицо. - Про вашего брата вам, я думаю, уже рассказали. Комитет, восемь голосов из девяти, автор предложения - Головин.

- Допустим.

- Так вот, это неправда, - сказал Павел. - Точнее, это половина правды, и её вам скормили, потому что она красивая и на ней всё сходится.

Я стоял очень спокойно.

- А вторая половина?

- Я носил бумагу, - сказал Павел. - До голосования.

Он вытер ладонью верхнюю губу, на которой снова выступила кровь.

- Сядьте, - сказал он. - Это длинный разговор, а я после него, скорее всего, лягу.

Глава 12

Разговаривали в столовой, потому что в кабинете было негде сесть семерым.

Лина затопила плиту, хотя её никто не просил, и к четырём утра в доме стало тепло. Она же принесла хлеб, вчерашнее мясо и здоровенный чайник, поставила всё это на стол и ушла, притворив дверь, и я слышал, как она осталась стоять за ней.

Павла усадили в торце. Юра посадил его так, чтобы свет из окна не бил в лицо, и поставил рядом таз.

- Если поплывёт, скажите сразу, - велел Юра. - Не геройствуйте.

- Не буду.

- Все так говорят.

Катя пришла последней, в свитере поверх ночной рубашки, села напротив Павла и уставилась на него в упор, не скрываясь.

- Это вы, что ли, брат Императора? - спросила она.

- Катя, - сказала Наташа.

- А что? Мне интересно.

- Я, - сказал Павел.

- Ясно. - Катя взяла хлеб. - Продолжайте.

Павел посмотрел на неё, и я первый раз за ночь увидел на его лице что-то живое.

- Спасибо, - сказал он.

- За что?

- За то, что не встали.

Начал он не с того, чего я ждал.

- Григорий Андреевич, вы были во Дворце Блага?

- Много раз.

- Сколько там этажей? - Павел обхватил ладонями кружку

- Сто сорок.

- Сколько его строили?

- Одиннадцать недель, - сказала Женя от своего края стола. Она уже открыла тетрадь. - Я смотрела сметы. Одиннадцать недель и четыре дня.

- Вас это не удивляло?

- Меня это бесило, - сказала Женя. - Потому что по этим сметам не сходится ничего. Там расход по бетону на треть меньше, чем нужно на такой объём, и по стали то же самое. Я решила, что воруют.

- Не воруют, - сказал Павел. - Там просто не из чего было строить.

Он поставил кружку.

- Белая мана, - сказал он. - Вы её видели в работе?

- Один раз, - сказала Наташа. - В марте. Восстанавливали мост.

- Как выглядело?

- Никак не выглядело. - Наташа чуть нахмурилась, вспоминая. - Приехали двое, встали на берегу и стояли. Через сорок минут пролёт был. Я специально подошла и потрогала камень: он был тёплый и без единого шва.

- И вы что подумали?

- Что это очень дорогой способ.

- Это не способ, - сказал Павел. - Это другая физика.

Он повернулся ко мне.

- Григорий Андреевич, у вас источник внутри. Так?

- Так.

- Каналы, ранг, стихии, аспекты. Вы копите и выбрасываете, и потолок у вас в вас же самом. - Он показал на себя. - А у них нет источника. Совсем. Их маг - это не резервуар. Это отверстие.

- Куда?

- А вот этого я не знаю.

Он сказал это просто, без всякой рисовки, и от этого стало неприятнее, чем от всего остального.

- Я носил бумаги, - сказал Павел. - Двадцать лет. Я был очень высоко в этой администрации и очень низко в этом знании. Всё, что я вам скажу, - это то, что проходило через мои руки и то, что я слышал в комнатах, где на меня не обращали внимания, потому что я свой.

Катя жевала хлеб.

- То есть половину вы не знаете?

- Больше половины.

- Ну хоть честно.

Женя перевернула страницу.

- Про белую я поняла, - сказала она. - Она строит. А чёрная?

- Чёрная разбирает.

- Как разбирает?

- Полностью. - Павел провёл ладонью по клеёнке. - Не сжигает, не дробит. Убирает вещь из мира вместе с тем местом, где она стояла.

Катя перестала жевать.

- Гриш, - сказала она.

- Слышу.

- Оно у меня руку так же убрало.

- Слышу, Кать.

Юра положил перед Павлом бинт и сказал:

- У вас снова пошло.

Павел приложил бинт к носу, подержал секунд двадцать и продолжил, не убирая его.

- Изделия, которые вы взяли у Хлудова, работают на этом, - сказал он гнусаво. - Их не заряжают. Их подключают.

- К чему?

- Не знаю.

- Павел Николаевич. - Саша заговорила первый раз за час. - Вы говорите «они». Кто «они»?

Вот здесь он ответил не сразу.

Он опустил бинт, посмотрел на него и положил на стол.

- Союз Общего Блага - это администрация трёх планет, - сказал он. - Земля третья.

За окном во дворе загремело ведро. Кто-то из младших встал и пошёл к скотине, потому что было полпятого и корову надо доить независимо от того, что происходит в столовой.

Никто в комнате не пошевелился.

- Повторите.

- Трёх планет, - повторил Павел. - Двух своих и нашей. Я видел эту цифру в шести документах за двадцать лет, и все шесть касались снабжения. Не политики. Снабжения.

- Названия?

- В бумагах они идут номерами. - Он потёр висок. - Первая и вторая - их. Земля проходит третьей. И всегда с пометкой, которую я вам сейчас переведу, и вам это не понравится.

- Переводите.

- «Ресурсная».

Юра тихо спросил:

- Какой ресурс?

Павел посмотрел на него.

- Вы, - сказал он.

Юра моргнул.

- Я?

- Вы, молодой человек. Сын барона с магией жизни, у которого руки светятся. - Павел обвёл рукой стол. - Она с водой и льдом. Она с металлом из воздуха. Он, который ходит через тени. Вот ресурс.

- Люди?

- Не люди. Люди у них есть свои, их даже больше. - Павел покачал головой. - Стихии. И дары.

Наташа очень медленно поставила чашку.

- Объясните, - сказала она.

- На их планетах не рождаются с родовыми дарами, - сказал Павел. - Ни одного случая. Стихийная магия им недоступна вообще: у них нет источника, у них нет каналов, у них нечем её держать. Ни огня, ни воды, ни земли, ни воздуха. Только чистая мана, белая и чёрная.

- Так у них же есть чистая мана, - сказала Катя. - Мост построили за сорок минут. Чего им ещё надо?

- Того, чего у них нет.

- Зачем?

Павел помолчал.

- Катерина, - сказал он. - Вы умеете строить мост за сорок минут. И умеете стирать вещь вместе с местом. И больше ничего. Ни лечить, ни прятаться, ни видеть за стеной, ни отводить чужой удар. Как вы будете воевать против того, кто умеет двадцать разных вещей, о которых вы даже не думали?

- Я бы... - Катя запнулась.

- Вот, - сказал Павел.

Женя подняла голову от тетради.

- Стойте, - сказала она. - Я всё-таки экономист, я про механику. Дар нельзя купить. Дар нельзя выкопать. Он в человеке. Как его вывозить?

- В человеке, - согласился Павел.

- И?

- И вывозят человека.

Тишина продержалась секунды три.

- «Фабрики душ», - сказала Саша.

- «Фабрики душ», - сказал Павел.

Он взял кружку и обнаружил, что она пустая. Наташа налила ему чаю, и он этого, по-моему, не заметил.

- Официальная версия, которую знаете вы, - стирание личности, - сказал он. - Перековка. Из человека делают чистый лист и записывают на него правильное. Так это выглядит с земли, и на девять десятых так и есть, потому что девять из десяти проходящих через фабрику - обычные люди, и с них взять нечего.

- А десятый?

- А десятого отправляют.

- Куда?

- Не знаю.

- Как?

- Не знаю. - Он поднял на меня глаза. - Григорий Андреевич, я двадцать лет подписывал разнарядки на этих десятых. Столько-то единиц с такими-то показателями к такому-то числу на такой-то пункт. Я знаю пункты. Я не знаю, что за пунктом.

- Сколько единиц?

Павел ответил не сразу.

- За прошлый год по всем территориям - четыре тысячи двести, - сказал он. - Это только через мои руки.

Женя аккуратно положила карандаш.

- А война? - спросила Наташа.

Она спросила это тихо, и все повернулись к ней.

- Германия, - сказала она. - Семь архимагов Германии выходят из-под Британии и начинают мировую войну. Три года назад. За три месяца страна становится, как вы это назвали в бумагах, одноразовым заводом.

- Вы читали мои бумаги? - удивился Павел.

- Я читала бумаги мужа.

- Вы правильно поняли. - Павел кивнул. - Война - это способ собрать магов в одном месте и получить право на их убыль. В мирное время маг сидит в поместье, у него титул, гвардия и родня. Его нельзя взять. А на фронте он расходный материал, и списывается он по актам.

- И убыль идёт не в землю.

- Часть в землю. Часть по разнарядке.

Воронов, который до этого молчал весь разговор, положил на стол обе ладони.

- Высота двести четыре, - сказал он.

- Что? - не понял Павел.

- Октябрь. - Голос у Воронова был ровный и очень нехороший. - Нам дали приказ держать высоту силами двух рот, из которых половина маги. Артиллерии не дали. Резерва не дали. Мы держали одиннадцать дней. Из ста девяноста человек вышло двадцать два.

Павел молчал.

- Я тогда решил, что штаб идиоты, - сказал Воронов. - Я на них потом два года зубами скрипел. Идиоты, воры, тыловые крысы.

- Дмитрий Сергеевич...

- Не надо. - Воронов встал. - Я выйду покурю.

Он вышел, и Катя пошла за ним, и Наташа её остановила за локоть, и Катя всё равно вышла.

Мы посидели.

- Продолжайте.

Дальше я слушал вполуха.

Не потому, что было неинтересно. Потому, что у меня в это время внутри шла другая работа, и она была срочная.

Двести лет войны. Не в этой жизни - в той.

Я знал стихийную магию так, как её знали трое или четверо на весь известный мир. Я разбирал чужие построения на составные части и собирал обратно быстрее, чем их успевали дочитать. Я ломал кости через Магию Тела, когда у меня отбирали источник, и убивал людей одним оружием, когда у меня отбирали и тело. Я видел Магию Печатей у высших адептов и понимал, как она работает, хотя сам её не тянул.

Пять типов силы. Я про них знал.

И вот сидит человек с кровью на воротнике и рассказывает мне про энергию, у которой нет стихии, нет аспекта, нет источника и нет носителя.

Белая строит. Чёрная убирает.

Я вспомнил тот цех. Из балки исчез кусок метровой длины, и края у среза были матовые, и с них сыпалась пыль. Ни жара, ни удара, ни импульса. Я стоял в пятнадцати шагах и не почувствовал вообще ничего, потому что чувствовать было нечем.

Против меня двести лет выходили с тем, что я умел.

А эти выходят с тем, чего я не понимаю.

И дальше - то, о чём я не сказал вслух ни тогда, ни потом.

Мой родовой дар берёт дар из мёртвого. Вся моя коллекция, вся сила Рода Эссерис, вся система, которую я строю восемь месяцев, стоит на одном допущении: у противника есть что взять.

У них нет.

Ни родовых даров, ни стихий, ни аспектов. Убей гвардейца Госпожи - и получишь труп. Убей сто - получишь сто трупов и ни одной новой строчки в реестре.

Я умею воевать, забирая. Их можно только тратить.

- Григорий Андреевич.

Я поднял голову.

Павел смотрел на меня.

- Вы меня не слушали минуты две, - сказал он.

- Слушал.

- Не слушали. - Он усмехнулся уголком рта. - Ничего. Я знаю, что вы сейчас считали, я примерно догадываюсь, что у вас не сошлось, и я вам скажу одну вещь для равновесия. Они вас боятся.

- Кого - меня?

- Всех вас. - Он обвёл стол ладонью. - Иначе они не возились бы двадцать лет с администрацией, с «Благовестом», с идеологией и с моим депо. Если бы они могли просто прийти и взять, они бы пришли и взяли.

- Значит, не могут.

- Значит, не могут, - сказал Павел. - Или могут, но дорого.

Саша вышла из-за стола, дошла до буфета и вернулась с футляром.

Она положила его перед Павлом и открыла.

- Знаете это?

Павел смотрел на ошейник секунд десять. Лицо у него не изменилось, а руки он с клеёнки убрал.

- Знаю, - сказал он.

- Откуда?

- Я визировал заявку. В феврале. - Он говорил медленно. - Хозяйственное управление, восемьдесят с чем-то тысяч, изготовление опытного изделия по техническому заданию Комитета. Я подписал, не читая, потому что через меня в неделю шло по сорок таких.

- А задание читали?

- Задание шло отдельным листом, и его я как раз прочитал. - Павел закрыл футляр сам. - Там были требования: гашение источника мага ранга не ниже архимага на срок восемь часов, съём только снаружи, вес не более полукилограмма.

- На кого?

- В задании имён не бывает.

Женя сказала от своего края стола:

- Мне человек назвал троих, ради кого стали бы тратить такие деньги в феврале. Кайзер, Мещерский и Наталья Ивановна.

Наташа не пошевелилась.

Павел покачал головой.

- Ваш человек считал по рангу, - сказал он. - Это правильно и это не то. В феврале Комитет заказывал не под фамилию. Он заказывал под задачу.

- Какую?

- Удержать в сознании и без силы того, кого нельзя убивать. - Павел поднял глаза на меня. - Григорий Андреевич, в феврале вы работали под чужим лицом, и в списках вас не было. Зато в феврале уже было решение сделать из вас Освободителя.

В столовой стало тихо.

- То есть это на него, - сказала Катя. Она вернулась с улицы и стояла у двери. - Изначально. Ещё до штурма столицы.

- Я этого не утверждаю, - сказал Павел. - Я говорю, что в феврале Комитет заказал вещь под человека, которого он собирается сделать очень сильным и потом захочет иметь возможность выключить.

Женя дописала строчку и подняла руку.

- Ещё один вопрос, и я замолчу.

- Да?

- Госпожа. - Женя постучала карандашом по тетради. - Она из них или из наших?

Павел долго молчал.

- Я видел её четырежды, - сказал он. - Первые три раза - в зале, издалека. Четвёртый - в феврале, в бункере, я подавал ей папку.

- И?

- И она стояла у стены, а на стене был вентиляционный короб. - Он говорил медленно, вытаскивая из себя каждое слово. - Оттуда шёл сквозняк, я это помню, потому что у меня замёрзли пальцы. У неё за спиной висела штора, и штору сносило потоком. А её волосы лежали неподвижно.

Юра приоткрыл рот.

- То есть?

- То есть я не знаю, - сказал Павел. - Я знаю, что видел.

Я встал, дошёл до окна и открыл форточку, потому что в столовой стало нечем дышать.

Во дворе было светло. Пятый час, май, солнце вставало где-то за фабричными трубами, и небо над забором уже стало белым.

Тот из младших, что ходил к скотине, возвращался с бидоном и шёл осторожно, чтобы не расплескать.

- Павел Николаевич, - сказал я, не оборачиваясь. - Теперь про моего брата.

За спиной стало очень тихо.

- Вам рассказали про голосование, - сказал Павел. - Восемь из девяти, Свиридов воздержался, предложение внёс Головин. Всё верно. Так и было.

- Значит, Комитет.

- Комитет проголосовал. - Павел поставил кружку. - Но Комитет за двадцать лет ни разу ничего не начинал сам. Ему приносят вопрос, и он поднимает руки.

- Кто принёс?

- Я, - сказал Павел.

Я повернулся.

- Бумага пришла ко мне за три дня до заседания, - продолжал он. - Не шифровкой. Один экземпляр, курьер-менталист. Три строки. Первая установочная: «по объекту М. Ж.». Вторая - способ: публично, с оглашением приговора Империи. Третья - срок.

- Подпись?

- Подписи не было. Там стоял оттиск. - Он показал пальцами круг. - Без надписей, с восемью лучами.

- И?

- И такой оттиск ставится на одном виде бумаг. - Он посмотрел мне в глаза. - На тех, которые исходят лично от Госпожи. За двадцать лет я держал такие в руках одиннадцать раз.

- То есть Головин внёс чужое предложение как своё.

- Головин внёс то, что ему дали внести, - сказал Павел. - И, зная его, был совершенно уверен, что придумал это сам. Он же тоже кому-то отчитывался.

Наташа поднялась и встала рядом со мной.

Я это заметил краем сознания и не отреагировал.

- Зачем?

- Что «зачем»?

- Империя разваливалась. Мой брат был мальчишка двадцати лет без титула и без армии. Он никому не мешал. - Я говорил ровно, и это стоило мне усилий. - Зачем его вешать публично и от имени Империи?

Павел ответил не сразу.

- Григорий Андреевич, - сказал он. - Вы читали хронику про себя?

- Читал.

- Как вас там называют?

- Освободитель.

- А до марта как называли?

Я замолчал.

- Никак, - сказал Павел. - До марта вы были командиром диверсионной группы Тайной Канцелярии, которую Союз использовал втёмную. Полезный, опасный, неуправляемый. Идти за вами было некому и незачем.

- А после?

- А после у вас появилась причина. - Он развёл руками, и от этого движения у него снова закапало из носа. - Вам нужно было дать повод разорвать с Империей до конца и войти в столицу впереди нашей армии. Живой брат - это заложник, и заложником вас держали бы на коротком поводке, и вы бы торговались. Мёртвый брат, повешенный Императором на площади, - это знамя.

Он прижал бинт к лицу.

- Вас не наказывали, - сказал он гнусаво. - Вас делали.

Я стоял у окна и смотрел, как парень с бидоном заходит в сени и придерживает дверь плечом.

- Гриш, - сказала Наташа.

- Всё нормально.

- Нет.

- Всё нормально, Наташ.

Я вернулся к столу и сел.

- Павел Николаевич. Чего вы хотите?

Он опустил бинт.

- Я хочу дойти до неё, - сказал он. - Пока помню, кто я.

- Поясните.

- Я не знаю, сколько у меня времени. - Он говорил быстро, и говорил, по-моему, впервые за ночь то, что готовил заранее. - То, что во мне лопнуло, они ставили двадцать лет. Такие вещи умеют ставить заново. Меня хватятся сегодня к десяти утра, и через день, через неделю, через месяц я снова сяду в кабинете и буду вести коллегию, и мне будет сорок один год, и я буду помнить депо.

- Значит, надо успеть.

- Значит, надо успеть.

Саша спросила:

- Что вы можете дать?

- Планировку. - Павел сложил руки на столе. - Цитадель - это не Дворец Блага. Дворец для хроники. Она сидит под столицей, в бетоне, на глубине сорока метров, и туда четыре входа, и три из них я знаю. Я могу дать посты, смены, шлюзы и порядок допуска.

- А четвёртый?

- Четвёртый мне не показывали ни разу.

- Гвардия? - спросил Воронов.

Он вернулся с улицы минуту назад и стоял в дверях, и от него пахло табаком.

- Гвардия не наша, - сказал Павел. - Их около сорока. Они не разговаривают, не едят при посторонних и не выходят наверх. Я видел их в работе один раз, лет пятнадцать назад, и с тех пор стараюсь не вспоминать.

- Что они умеют?

- Убивать всё, во что попадут.

Мы просидели ещё сорок минут, и за это время Павел дважды терял нить и один раз забыл, о чём говорил, посреди фразы.

Юра увёл его во флигель в начале шестого.

Я вышел на крыльцо.

Третья ступенька скрипнула, как скрипит десять лет. Во дворе было холодно и очень тихо, черёмуха отцвела, и под ней лежал слой бурых лепестков, которые никто не выметал.

Саша вышла следом и встала рядом, и мы постояли молча.

- Он проживёт как источник дней десять, - сказала она наконец. - Максимум пятнадцать.

- Знаю.

- И на нём написано, что он приманка. Даже если он ей не является.

- Знаю.

- Ты всё равно пойдёшь.

Я смотрел, как над забором поднимается солнце и как первый трамвай выходит на кольцо и звенит на повороте.

- Собирай на девять, - сказал я. - Всех. Пусть Женя тащит свои карты, а Дима - то, что осталось от разведки по Дворцу.

- Поняла.

Она ушла.

В сенях Лина отчитывала парня за то, что тот всё-таки расплескал молоко на пороге, и требовала немедленно вытереть, пока не растащили по всему дому.

Глава 13

Двадцать второго Юра запретил Павлу вставать.

Павел встал.

Он поднялся в семь утра, сам добрался до стола у окна, попросил бумаги и с этого момента писал почти без перерыва.

Юра сдался к обеду.

- Я ему сказал, что у него сосуды в голове держатся на честном слове, - доложил он мне на кухне. - А он мне ответил, что честное слово - это единственное, на чём в его жизни хоть что-то держалось, и попросил чернил.

- Дал?

- Дал.

Первый лист он подписал сверху: «Дом Совета. Уровень первый. По памяти, может быть неточно».

К вечеру таких листов было девять.

Он рисовал аккуратно, инженерным почерком, и после каждого чертежа ставил дату и час. Планы уровней. Порядок допуска. Расположение постов. Схему энергоснабжения, где от нижнего уровня уходила линия, не приходившая никуда.

На четвёртом листе он написал в углу «спросить у Ю. про лестницу» и обвёл рамкой.

Юру он к этому времени звал уже не по имени.

- Молодой человек, - сказал он вечером, когда Юра принёс ему поесть. - Извините. Я знаю ваше лицо, я знаю ваш голос, я даже знаю, что вы мне вчера кололи. Имя не идёт.

- Волков. Юрий.

- Юрий, - повторил Павел. - Спасибо.

Через час он окликнул его снова, и снова «молодой человек».

Наташа с Сашей поспорили в столовой на второй день, и я в этот спор не влезал.

- Мы не готовы, - сказала Саша.

- Мы не будем готовы никогда, - сказала Наташа. - У нас есть человек, который держит в голове планировку, и этот человек тает. Через две недели он не вспомнит, где лестница.

- Через две недели у Кати будет рука.

- У Кати не будет руки ни через две недели, ни через два месяца.

- Наташа.

- Я не злая, я точная. - Наташа положила ладони на стол. - Саш, ты предлагаешь ждать. Скажи прямо, чего именно.

Саша подумала.

- Информации, - сказала она. - Я не знаю четвёртого входа. Я не знаю, что такое их гвардия. Я не знаю, сколько их внизу. Я иду вслепую, и мне это не нравится.

- Тебе это никогда не нравится.

- Потому что я этим занимаюсь, - сказала Саша.

Они помолчали.

- Ты пойдёшь? - спросила Наташа.

- Разумеется, пойду. - Саша встала. - Я просто хочу, чтобы кто-то в этом доме вслух сказал, что мы идём глупо.

- Я сказала. Ты сказала.

- Значит, зафиксировано.

Двадцать четвёртого Саша полезла в коллектор.

Одна, днём, потому что днём в ливнёвке никого нет, а ночью там ходят обходчики.

Ушла в одиннадцать, вернулась в четвёртом часу.

Она пришла в дом через задний двор, мокрая по грудь, в глине, и первым делом села на порог кухни и сняла сапоги, и Лина не сказала ни слова, что для Лины было подвигом.

- Восемьсот сорок метров от люка, - сказала Саша. - Труба идёт под уклон, местами по колено, местами по пояс. Три решётки, все три старые, все три с завода. Их можно резать.

- А потом?

- А потом на семьсот двадцатом метре стоит четвёртая. - Она вытерла лицо предплечьем. - Гриш, её нет ни на одной схеме. Ни у Павла Николаевича, ни в городских планах ливнёвки, которые Женя достала.

- Новая?

- Новая. Сварка свежая, шов ещё не взялся ржавчиной. - Саша посмотрела на свои ладони. - И это не решётка в нашем понимании. Это рама с натянутой сеткой, и сетка серая.

Я поднял голову.

- Такая же?

- Такая же.

- Ты её трогала?

- Ножом. - Саша показала лезвие: последние два сантиметра были матовые, и с них сыпалось. - Заточка её не берёт. И сама я через неё прошла шагом, но потом двадцать минут сидела, потому что тошнило.

- Прошла?

- Там сбоку щель между рамой и бетоном, сантиметров тридцать. Они не довели её до стенки трубы. - Саша чуть усмехнулась. - Гриш, они поставили нечеловеческую вещь человеческими руками. Сварщик просто поленился.

Двадцать пятого к нам пришёл Контроль.

Ревизия, плановая, по третьему кварталу, на площадку и на конторы Жаровских заводов - и, до кучи, на особняк, потому что особняк числился за родом как имущество.

Четыре человека в сером. Приехали в десять утра, с папками.

В доме на тот момент находились: Павел Николаевич Романов, девятые сутки в розыске внутри системы, и трое раненых, объяснять которых было нечем.

- Спокойно, - сказала Женя.

Она встретила их в холле, и я слушал с площадки второго этажа.

- Здравствуйте, Евгения Павловна.

- Здравствуйте, Ефим Игнатьевич. Вы к нам с чем?

- С третьим кварталом.

- Так третий квартал ещё не наступил.

- Плановая проверка готовности, - сказал старший.

- Прекрасно. - Женя развернулась. - Тогда начнём с бухгалтерии, у меня всё разложено с прошлого раза. Только предупреждаю сразу: у нас в доме лазарет, там четверо после аварии на литейке, и туда лучше не ходить, потому что двое с открытыми переломами и один в горячке.

- В горячке?

- Сепсис подозревали. - Женя пожала плечами. - Наш врач говорит, что уже нет, но он молодой и осторожничает.

Старший посмотрел на неё.

- Мы, конечно, обязаны осмотреть все помещения.

- Обязаны, - согласилась Женя. - Идёмте, я вам покажу. Только халаты наденьте, а то Юрий Николаевич меня съест.

Она провела их через весь флигель.

Наверху, в двух комнатах, лежали четверо наших гвардейцев с настоящими переломами - их привезли с площадки накануне, и это была не выдумка, а просто удачное совпадение, которым Женя воспользовалась.

Катя лежала в третьей комнате с перевязанной рукой и с температурой, и температура у неё в тот день действительно была.

А в четвёртой, дальней, за перегородкой, сидел на койке Павел, обмотанный бинтом от подбородка до макушки, как обматывают после ожога лица.

Ему намотал Юра. Утром, за десять минут до их приезда, оставив только щели для глаз.

Ревизор заглянул в дверь.

- Этот?

- Этот из вагранки, - сказала Женя. - Лицом. Мы его не показываем, там смотреть нечего.

Ревизор закрыл дверь.

Внизу они три часа сверяли ведомости, ни к чему не придрались, съели предложенный Линой обед и уехали в начале третьего.

Когда ворота закрылись, Женя села на нижнюю ступеньку лестницы и сказала:

- Я больше так не могу.

- Ты гениально сработала.

- Гриш, у меня руки трясутся. - Она посмотрела на них. - Смотри. Вот прямо сейчас трясутся.

Наверху Юра разматывал Павла.

- Извините, - говорил он. - Тесно было?

- Терпимо, - сказал Павел. - Молодой человек, я вам скажу одну вещь. За двадцать лет ко мне ни разу не приходила ревизия. Мне впервые в жизни было страшно, что меня найдут в чужом доме под бинтом.

- И как?

- Отвратительно, - сказал Павел с удовольствием. - Живо.

Двадцать шестого и двадцать седьмого мы работали на загородном полигоне.

Накануне, двадцать пятого вечером, приехал Лещинский.

Он теперь работает у Жени по трофеям - сидит в дальней комнате конторы и описывает всё, что мы натаскали из усадеб, и, судя по всему, счастлив.

Приехал он с картонной трубкой под мышкой.

- Григорий Андреевич. Я, может быть, лезу не в своё дело.

- Лезьте.

- Евгения Павловна обмолвилась, что вас интересует объект за городской чертой. - Он положил трубку на стол. - Я его не знаю. Зато я знаю, что оттуда возили.

- Куда возили?

- Ко мне на оценку. - Лещинский развернул чертёж. - Восемь раз за полтора года. Всегда ночью, всегда сопровождение из четырёх человек, всегда предметы, которые я не мог отнести ни к одной школе.

- Какие предметы?

- Разные. - Он повёл ладонью. - Плоские. Серые. Без веса, который полагался бы такому объёму. Одна вещь была тёплая на ощупь при том, что её везли по морозу.

Я посмотрел на чертёж. Это был не план здания. Это была схема транспортного пандуса и разгрузочной площадки, набросанная от руки, с размерами.

- Откуда?

- Я оценщик, - сказал Лещинский с достоинством. - Я, пока жду, всегда всё меряю шагами. Это профессиональное, я и в церкви так делаю.

- Зачем вы мне это принесли?

Он помолчал.

- Оттого что я видел, как вы выносили людей из горящего подвала, - сказал он. - Я лежал там со сломанными рёбрами и всё видел, Григорий Андреевич. Я не думал, что доживу, и я, честно говоря, вас в тот момент неправильно понял.

- В смысле?

- В смысле я думал, что вы за мной вернулись.

Он свернул чертёж и оставил на столе.

Двадцать седьмого Саша принесла ещё одно.

- Мельников исчез, - сказала она.

- Как исчез?

- Совсем. - Она положила донесение. - Двадцать второго он не появился на службе. Двадцать третьего его квартиру освободили и сдали другому человеку. Двадцать четвёртого его фамилию убрали из штатного расписания северного управления - не уволили, а именно убрали, задним числом.

- Он жив?

- Не знаю. - Саша пожала плечами. - Гриш, я умею читать бумаги. По бумагам его не стало. Как он там сам себя чувствует, бумаги не пишут.

- Павел объяснит?

- Павел Николаевич не помнит фамилии Мельников, - сказала она. - Я спрашивала дважды, с интервалом в сутки. В первый раз он сказал «дайте подумать» и не вспомнил. Во второй раз спросил, кто это.

По вечерам я работал с Наташей.

Мы уходили на задний двор, за поленницу, и она гоняла меня по Левитации, и это была самая тихая часть этих восьми дней.

- Не тяни его, - говорила она. - Ты всё время пытаешься схватить воздух и подтащить. Его не надо тащить. Его надо чувствовать.

- Я чувствую.

- Ты чувствуешь, когда он тебя бьёт. А надо, когда он стоит.

Она ставила меня посреди двора и заставляла с закрытыми глазами определять, где открыта дверь.

Первые два вечера я ошибался. На третий стал попадать через раз: у открытой двери воздух идёт тоньше, и кожа на лице это ловит раньше, чем ухо ловит сквозняк.

К шестому вечеру я определял приоткрытую форточку на втором этаже.

- Вот, - сказала Наташа. - Теперь ты понимаешь, почему я не даю тебе бить воздухом.

- Почему?

- Потому что бить им ты научишься за месяц. А слышать им - только так, по вечерам, в тишине, за поленницей. - Она подобрала щепку и бросила её в темноту. - И слышать полезнее.

Тот полигон был тот самый, с надолбами и вышкой без стёкол, где Катя в апреле сложила бетонный блок. Половина надолба до сих пор лежала в траве.

Я собрал всех, кто мог стоять, и объяснил задачу.

- Их вещи не берут ману, - сказал я. - Тумбы на третьем заводе жрали кинетику, лёд и огонь одинаково. Что бы ни стояло внизу, оно устроено так же.

- И что делать? - спросила Катя.

- Драться так, будто маны нет вообще.

Дальше два дня мы занимались тем, чем я не занимался в этой жизни ни разу, а в прошлой занимался лет сорок подряд.

Единение с телом.

Я гонял их на голой биомеханике: без стихий, без даров, на рычагах, углах и весе. Наташа - княжна, её учили держать спину, а не ломать чужие руки, и первый час она злилась. Потом перестала.

Катя дралась одной правой и была страшна.

Саша знала половину этого и раньше, и вторую половину взяла за день.

Воронова я поставил отдельно, потому что его правая рука превратилась в оружие, которым нельзя тренироваться.

- Работай левой, - сказал я. - Всё. Нож, захват, упор.

- Я правша.

- Ты правша, у которого правая ладонь рассыпает то, к чему прикасается. Считай, что её нет.

Он два дня учился заново держать нож левой.

К вечеру второго дня у него получалось хуже, чем у Юры, и он на это ничего не сказал, и продолжил.

Юра, кстати, тоже тренировался.

Я его не заставлял. Он пришёл сам, встал в конце шеренги и попросил показать, как правильно падать.

- Зачем вам? - спросила Наташа.

- Я в машине сижу, - сказал Юра. - А если не в машине, я хочу хотя бы падать правильно.

Двадцать восьмого Женя запустила пайковую операцию.

Сорок тысяч листков ушли с четырёх точек за одну ночь. Она не раздавала: подкладывала. В цеховые ящики с инструментом, под матрасы в госпиталях, в вагоны с отпускниками, идущие на юг.

На листке была таблица: нормы выдачи, утверждённые в апреле, и нормы, по которым выдают фактически.

Разница в полтора раза.

- Двадцать девятого паёк, - объясняла она вечером в столовой. - В каждой очереди в каждом распределителе кто-нибудь достанет бумажку и спросит кладовщика, где остальное. Кладовщик не будет знать, что ответить.

- И?

- И это будет в трёхстах местах одновременно. - Женя развела руками. - Комитет к десяти утра соберёт совещание, к полудню разошлёт людей по распределителям, и половина серых френчей округа уедет разбираться, кто мутит воду.

Воронов хмыкнул.

- Женя, ты страшный человек.

- Я экономист, - сказала Женя.

Вечером двадцать восьмого дом не спал.

Лина топила баню и гоняла всех мыться, потому что «перед делом надо», и никто с ней не спорил, включая Сашу, которая с водой отношений не имеет.

Женя до полуночи сидела в кабинете и трижды переписывала опись того, что мы должны найти внизу.

Катя с Сашей ушли на задний двор и просидели там на брёвнах часа полтора.

Я проходил мимо один раз, за керосином для флигеля, и слышал кусок.

- ...не в этом дело, - говорила Катя. - Я не боюсь. Я не могу объяснить.

- Не объясняй.

- Нет, я хочу. Саш, у меня рука не работает. И я всё равно иду. И я не понимаю, зачем я иду, если я там буду мешать.

- Ты не будешь мешать.

- Откуда ты знаешь?

- Я не знаю, - сказала Саша. - Я знаю, что если бы ты осталась, ты бы через год сама себе этого не простила. А руку простишь.

Помолчали.

- Ты когда-нибудь боялась? - спросила Катя.

- Постоянно.

- Врёшь.

- Не вру. - Саша, кажется, усмехнулась. - Кать, у меня работа такая, что я боюсь по расписанию. С восьми до восьми.

- А после восьми?

- А после восьми я сплю.

Я взял керосин и ушёл, потому что дальше слушать было неприлично.

Наташа пришла ко мне в кабинет в первом часу.

Она села в кресло у стены, то самое, где сидел Павел двадцать первого, и минуты две молчала.

- Гриш.

- Да.

- Если завтра всё пойдёт плохо, - сказала она, - я хочу, чтобы ты вытаскивал Катю первой.

Я поднял голову.

- Почему её?

- Потому что она младше всех и потому что она полезет вперёд. - Наташа говорила ровно. - Саша не полезет, она умная. Дима не полезет, он военный. Юра будет в машине. А Катя полезет, потому что она весь месяц ходит с ощущением, что она мебель.

- Я знаю.

- Тогда хорошо.

Она посидела ещё немного.

- И второе, - сказала она. - Обо мне не думай вообще.

- Наташ.

- Я серьёзно. - Она подняла на меня глаза. - Я знаю, как ты считаешь. Я видела, как ты тогда считал. Я не в обиде и не собираюсь это обсуждать, я просто говорю: считай как считаешь, и меня в этот счёт не вставляй как исключение. Это делает счёт хуже.

Я не нашёлся, что ответить.

- Хорошо, - сказал я наконец.

- Хорошо. - Наташа встала. - Спокойной ночи.

Она дошла до двери и оттуда добавила:

- Форму завтра не держи. Береги на дело.

Павел закончил чертежи в два часа ночи.

Я поднялся к нему во флигель, потому что у него горел свет.

Он сидел за столом, и перед ним лежала стопка листов толщиной в палец, и он их подравнивал - брал за края и стучал торцом о столешницу.

- Всё, - сказал он. - Больше не помню.

- Сколько получилось?

- Сорок один лист. - Он подвинул стопку ко мне. - Григорий Андреевич, я вас прошу об одном. Проверяйте каждый лист на месте. Я писал честно, но я не ручаюсь за себя.

- Понял.

- И ещё. - Он потёр висок. - Я сегодня три раза записал одно и то же на разных листах и заметил только сейчас. Это лестница с третьего на четвёртый. Я её нарисовал трижды и все три раза по-разному.

- Какой считать верным?

- Не знаю, - сказал Павел. - Считайте, что там лестница, и не считайте, что вы знаете, какая.

Он сложил руки на стопке.

- Я пойду с вами, - сказал он.

- Вы это уже говорили.

- Я это говорил, когда думал, что буду полезен как проводник. - Он посмотрел на меня. - Теперь я знаю, что проводник из меня плохой. Я иду по другой причине.

- По какой?

- Мне сорок один год, - сказал Павел. - Из них двадцать я не жил. Я не знаю, сколько мне осталось быть собой, и я хочу потратить это на что-нибудь, что я выбрал сам.

Он помолчал.

- Впервые в жизни, Григорий Андреевич.

Выехали двадцать девятого, в половине девятого утра.

Три машины. Юра сел в третью, с двумя сумками, и всю дорогу проверял их содержимое, и на середине пути начал проверять по второму разу.

Лина вышла к воротам.

Она никогда этого не делает - провожает от крыльца, - а тут дошла до ворот и стояла, вытирая руки о фартук.

- К ужину ждать? - спросила она.

- Не знаю.

- Тогда я поставлю на плиту и буду греть.

Ворота закрылись за нами в восемь тридцать четыре.

По проспекту шли машины, у булочной на углу уже стояла очередь, и в очереди двое читали одну бумажку на двоих.

Глава 14

Собрались двадцать девятого, в шесть утра, в столовой.

Женя вывела на стеновой экран сводную модель по всем чертежам Павла. Слои можно было снимать по одному: связь, вентиляция, энергоснабжение, внутренние шлюзы.

- Значит, так, - сказала она. - Объект называется Дом Совета. По бумагам это резервный узел управления, построен в позапрошлом году методом белой маны, за девятнадцать дней.

- Девятнадцать, - повторил Воронов.

- Девятнадцать. Глубина - сорок два метра до нижнего уровня. Всего уровней шесть. - Женя постучала карандашом по схеме. - Наверху ничего нет. Совсем. Пустырь за городом, три сарая и трансформаторная будка. Всё главное под землёй.

- Входы?

- Четыре. - Она загнула палец. - Первый - грузовой, пандус для машин, круглосуточная охрана и досмотр. Второй - административный, лифты, пропускной режим, десятки людей в день. Третий - технический, шахта вентиляции и кабельный коллектор с выходом в ливнёвку.

- Четвёртый?

- Четвёртого Павел Николаевич не знает, - сказала Женя. - Он знает, что он есть, потому что на схемах энергоснабжения от нижнего уровня уходит линия, которая никуда не приходит.

Павел сидел с краю и кивнул.

- Идём через третий.

- Через третий не пройдёте, - сказал Павел.

Все посмотрели на него.

- Коллектор перекрыт тремя решётками и двумя шлюзами, - сказал он. - Шлюзы открываются с пульта изнутри. Снаружи их не открыть никак, там нет замка как такового: створка садится в паз и притирается.

- А как открывают?

- Изнутри. По заявке. - Он потёр висок. - Григорий Андреевич, я всю неделю думал и скажу прямо: тихо туда не войти. Никак. Я двадцать лет проходил через второй вход по пропуску, и это единственный способ оказаться внутри, не ломая стену.

- Ваш доступ в системе ещё действует?

- Не знаю, - сказал Павел. - Меня ищут девятые сутки. Если внесли во внутренний розыск - ключ заблокирован. Если оставили статус больничного - активен.

Катя присвистнула.

- То есть мы приходим к парадному входу и звоним в звонок.

- Примерно.

- Гриш, это дурь.

- Это дурь, - согласился я. - Поэтому мы пойдём двумя группами.

Я подошёл к схеме.

- Первая группа - я, Наташа, Катя, Дима и Павел Николаевич. Мы входим через второй, по его доступу, и идём вниз, пока нас не остановят.

- А когда остановят?

- Тогда перестаём изображать проверку.

Воронов усмехнулся.

- Вторая группа, - продолжил я. - Саша идёт третьим входом, коллектором, до первого шлюза. Дальше не лезет. Её задача - быть там, когда шлюз откроют изнутри.

- Кто его откроет? - спросила Саша.

- Я.

- А если не сможешь?

- Тогда ты сидишь в трубе и не геройствуешь.

Саша посмотрела на меня и ничего не сказала, что у неё означает согласие.

- Юра остаётся с машинами у трансформаторной и ведёт наши маяки. Если связь пропадёт, он не лезет, пока чей-то медицинский канал не уйдёт в красное. Женя не идёт вообще.

Женя открыла рот.

- Женя не идёт вообще, - повторил я. - У Жени в этот день другая работа.

Женя закрыла рот и кивнула, потому что про свою работу знала лучше меня.

Сработало это к десяти.

К десяти Комитет собирал совещание по срыву выдачи пайка, а к полудню половина серых френчей округа поехала по распределителям разбираться, кто мутит воду. Сорок тысяч листков с двумя колонками сделали то, чего не сделала бы рота.

Мы вошли в двадцать минут одиннадцатого.

Пустырь за городом выглядел именно так, как описала Женя: три сарая, будка, разбитая грунтовка и бурьян по пояс.

Вход был в сарае.

Внутри - бетонная площадка, стальные двери и вахта с двумя сотрудниками. Никакой маскировки под сельский быт: за створкой сразу начинался нормальный административный этаж с линолеумом.

Павел шёл первым.

Он изменился, как только вышел из машины. Расправил плечи, поставил лицо, и походка у него стала другая - так ходят люди, которым не надо думать, где здесь можно ходить.

- Здравствуйте, - сказал он вахтёру. - Николаевич. Служебный ключ номер четыре.

Вахтёр посмотрел на него.

Мы стояли за спиной Павла - я в форме без знаков различия, Наташа в шинели, Катя в комбинезоне с сумкой инструмента, Воронов позади всех.

Вахтёр приложил карту Павла к считывателю. Экран держал жёлтый статус одиннадцать секунд. Я считал.

- Павел Николаевич, вас три дня искали, - сказал он наконец.

- Я болел.

- Так точно. - Вахтёр подтвердил вход на экране. - Сопровождающие?

- Технический осмотр по третьему уровню. Заявка от хозяйственного за двадцать шестое.

- Заявки нет.

- Заявка у Кострикова, он её опять не подтвердил, - сказал Павел с раздражением человека, который говорит это в двадцатый раз за год. - Вызовите его по внутренней связи, если хотите. До одиннадцати он ставит режим «не беспокоить».

Вахтёр помолчал.

Потом развернул к Павлу терминал.

- Фамилии сопровождающих.

Павел назвал четыре фамилии, ни одна из которых не была нашей, и вахтёр ввёл их в систему.

Терминал загорелся зелёным. Под потолком повернулась камера, задержалась на каждом лице и не подала тревоги. Мы прошли.

За вахтой начался коридор, и вот тут я первый раз почувствовал это место.

Бетон был бесшовный.

Ни стыков, ни следов опалубки, ни арматурной сетки под штукатуркой - потому что и штукатурки не было. Стены, пол и потолок переходили друг в друга скруглением, и весь коридор был отлит как одно целое, будто прогрызен в камне.

Свет шёл сверху, ровный, без ламп.

Пахло ничем. Совсем ничем - ни бетонной пылью, ни краской, ни людьми. Воздух был сухой и стерильный, как в леднике.

В гарнитуре треснуло. Саша успела сказать «у первого шлюза», затем канал умер. На планшете один за другим погасли наши маяки; последняя отметка осталась у входа в коллектор. Павел покачал головой: белый бетон глушил радио и спутник одинаково.

- Дима, - сказал я тихо.

Воронов шёл, чуть покачиваясь.

- Пусто на этом уровне, - сказал он. - Восемь человек, все впереди, в правом крыле. Ниже не достаю. Гриш, у меня тут плохо берёт. Как через воду.

- Насколько?

- Метров десять, потом рвётся.

Лифт был один, грузовой, с решётчатой дверью.

Павел вызвал его и стоял, глядя на стрелку.

- Четвёртый и пятый уровни - лифт не идёт, - сказал он вполголоса. - Только по лестнице, через шлюз, и там пост.

- Сколько на посту?

- Четверо. И двое на пульте за стеклом.

Лифт спускался долго.

Катя привалилась к стене и вдруг сказала:

- Дим.

- Что?

- Ты когда последний раз ел?

- Не помню.

- У меня есть хлеб.

- Кать.

- Что «Кать»? Хлеб есть, я говорю.

Воронов взял хлеб и съел его в лифте, за две минуты, и всё это время смотрел в решётку.

Третий уровень встретил нас коридором и тремя дверями.

Двери были обычные, канцелярские, и за одной из них щёлкала клавиатура; по матовому стеклу двигался свет монитора.

Мы дошли до конца коридора, и там на площадке стоял стол, а за столом сидел человек в сером и читал.

Он поднял голову.

- Павел Николаевич?

- Здравствуйте, Ефим Игнатьевич.

- Вы же в розыске.

Он сказал это спокойно, даже дружелюбно, и одновременно с этим положил ладонь на сенсор тревоги.

Дальше тихой фазы не было.

Я взял его кинетикой в грудь и приложил о стену.

В коридоре шириной два метра кинетика работает совсем иначе, чем в поле: ей некуда расходиться, и она идёт трубой, набирая плотность. Человека унесло вместе со столом и консолью, и консоль разбилась о бетон.

- Дима, лестница! - крикнул я.

- Направо и вниз!

Мы пошли.

Из боковой двери выскочили двое, и один из них успел выстрелить в потолок, потому что Наташа взяла ему руку льдом от запястья до локтя. Второго Катя вбила в дверной проём плечом и добавила по затылку ребром ладони.

- Живой? - спросила Наташа.

- Наверное, - сказала Катя.

Сирена пошла на восьмой секунде.

Она была не такая, как везде. Не вой и не звон - по всему уровню включился низкий ровный гул, от которого сразу заложило уши и стало трудно говорить.

- Это не сигнализация! - крикнул Павел. - Это шлюзование! Они закрывают уровни!

- За сколько?

- Минута! Может, полторы!

Мы побежали.

Лестница вниз оказалась короткая и широкая, с бесшовными бетонными ступенями без единой щербины. На повороте нам навстречу поднимались четверо.

Первый шёл с оружием, трое за ним - с руками.

Маги.

Я снял первого волной.

В лестничном пролёте это вышло грязно: его подняло со ступеней, ударило о поворот и протащило вверх до площадки, и по дороге он собрал спиной все перила. Перила были литые, заодно с маршем, и не погнулись.

Остальных я пропустил вперёд, потому что втроём на лестнице не развернуться, а Наташа стояла выше меня на две ступени и уже собирала воду.

Она взяла её из воздуха.

Воздух здесь был сухой, стерильный, из него брать нечего, и на первый удар ей не хватило: лёд вышел рыхлый, зернистый, и первый маг прошёл его плечом, как снежную корку.

Тогда она сделала иначе.

Наташа опустила ладонь к ступеням и вытянула воду из самого бетона - ту, что сидит в нём с заливки. Полоса в два метра поперёк марша побелела на глазах, пошла сеткой трещин и просела на сантиметр.

Иглы ударили снизу вверх.

Второй маг успел закрыться, и его посекло по рукам. Третий не успел вообще. Он стоял на белой полосе, и первые иглы вышли у него прямо из-под подошв.

Четвёртый оказался лучше всех.

Он поставил каменный щит - не плоский, а корытом, вогнутым к себе, и удержал в нём и залп Наташи, и мою кинетику, которую я дал ему в лоб на пробу. Кинетика ушла в камень, камень разошёлся по краю, и щит устоял.

- Плотный, - сказала Наташа.

- Вижу.

Катя вышла из-за моей спины.

- Гриш, дай мне два удара, и я его вскрою.

- У тебя после огня осталось?

- У меня со вчерашнего дня осталось.

Она спустилась на три ступени и встала в открытую, без всякого укрытия, руки по швам.

Маг ударил.

Земляная кувалда идёт медленно и весит как настоящая. Катя её приняла грудью и плечом, и её сдвинуло на полшага назад, и всё. Кожа на шее и на скулах сразу пошла красными пятнами, а от плеч повалил пар.

- Ещё! - крикнула она.

Он ударил второй раз, ниже, по ногам.

Она подпрыгнула, приняла удар подошвами в воздухе и приземлилась на корточки, и когда встала, от неё шёл пар уже сплошным облаком, и мокрые ступени под ней высыхали.

Потом она шагнула вперёд и вбила кулак в его щит.

Точка удара ушла внутрь камня сантиметров на десять. От неё во все стороны разбежались трещины, и щит сложился к магу, а не от него, - и то, что от щита осталось, приложило его спиной о ступени.

Он сполз и остался сидеть.

- Кать, стравливай! - крикнул я.

- Не могу, некуда!

- В дверь!

Внизу площадки была стальная створка, уже наполовину вышедшая из паза, - шлюз закрывался.

Катя ударила в неё обеими руками.

Створку выгнуло. Она встала в пазу боком и заклинила намертво, оставив щель сантиметров в сорок.

- Пролезем! - крикнул Воронов.

- Павел Николаевич, вперёд!

Павел полез первым, и я его подтолкнул, потому что он застрял пальто.

За шлюзом был четвёртый уровень.

Гул здесь стоял громче, и к нему добавился второй звук - низкое пульсирование, как будто где-то очень далеко работал огромный насос.

Коридор пошёл вниз под уклон.

- Дима, что впереди?

Воронов остановился и постоял с закрытыми глазами.

- Двенадцать в двухстах шагах, - сказал он. - Стоят. Ждут нас.

- Оружие?

- Люди. Обычные. - Он открыл глаза. - Гриш, а вот дальше... дальше я не понимаю.

- Что там?

- Ничего. - Он потёр лоб. - Через двести пятьдесят шагов начинается пустота. Не «не достаю» - я знаю, как это, когда не достаю. Там как будто стена, за которой ничего нет вообще. Ни людей, ни воды в трубах.

Павел, отдышавшись, сказал:

- Это пятый уровень.

- Что там?

- Там она.

Двенадцать человек стояли поперёк коридора, за баррикадой из перевёрнутых шкафов, и это была нормальная, понятная оборона.

Восемь стрелков, четыре мага.

Баррикаду они собрали грамотно: канцелярские шкафы в два ряда, между рядами - столы на попа, и всё это подпёрто от пола. Стрелки стояли в два яруса, четверо на коленях, четверо через их головы.

Коридор был два метра шириной и метров восемьдесят длиной, и укрытий в нём не было вообще.

Они начали первыми.

Первые три секунды получились неприятные.

Восемь стволов в бетонной трубе - это не восемь стволов. Звук идёт по стенам, бьёт в уши с двух сторон, и вместе с пулями летит бетонная крошка, которую выбивает из стен рикошетом.

Наташа поймала осколком по лбу в первую же секунду, и дальше воевала с залитым кровью левым глазом.

Я поставил Форму по груди и по бёдрам и пошёл вперёд.

Не побежал. Пошёл.

Свинец на уплотнённом не работает. Совсем. Пуля из обычного ствола приходит в тело, которое плотнее её самой, и делает то, что делает мягкий металл об твёрдый: расплющивается в лепёшку и падает под ноги. Больно от этого примерно как от брошенного камня - синяк будет, дырки не будет.

Восемь стволов положили в меня за двадцать шагов десятка полтора.

Я собрал их грудью, плечом и левым бедром, и каждая била в тело коротким тычком, и ни одна не вошла.

Под ботинками похрустывало.

Идти при этом надо ровно и не пригибаясь, иначе прилетит в лицо, а лицо я держать не могу - на голове Форма стоит хуже всего, и держать её там дольше нескольких секунд означает потом полдня не видеть правым глазом.

Поэтому я шёл, наклонив голову, и смотрел из-под бровей.

За мной по правой стене шла Наташа, и вот её любая из этих пуль убила бы с одного раза.

Я взял левее, перекрывая ей линию.

- Не отставай!

- Я и не отстаю!

Шагов через двадцать мне это надоело.

Кинетику в лоб они держали корпусами шкафов, и бить прямо было глупо: между мной и стрелками стояло два ряда железа. Зато у меня есть вещь, взятая с трупа Евгения Кровина ещё в первую зиму, и вещь эта делает ровно одно - правит то, что уже выпущено.

Я дал волну низом, по полу, вдоль левой стены.

И на середине пути завернул её.

Направление маны - не удар. Это как вести струю из шланга, держа его в двадцати шагах от себя: усилие идёт непрерывно, и стоит отвлечься, как всё расползается. Волна пошла по дуге, обогнула баррикаду слева и вошла в стрелков сзади, снизу вверх, под колени.

Нижний ярус смело.

Четверо ушли вперёд, через собственные шкафы, и на пару секунд там стало не до стрельбы.

За мной по правой стене шла Наташа.

Она не била - она гнала перед собой холод, вымораживая бетон полосой по стене и по потолку, и с этой полосы вниз пошёл иней и мелкая ледяная пыль. Через пятнадцать секунд коридор до баррикады затянуло белым, и стрелки перестали видеть, куда стрелять.

Стрелять они от этого не перестали.

Катя работала слева.

Она подошла к стене, взялась за дверную коробку ближайшей канцелярии и вырвала её целиком - стальной короб вместе с куском бетона, в котором он сидел.

- Ложись! - крикнула она и метнула это в баррикаду с сорока шагов.

Полтораста килограммов ушли по коридору плашмя. Верхний ряд шкафов снесло, двоих стрелков забрало вместе со шкафами, и стрельба на пару секунд стала реже.

Этих двух секунд Воронову хватило.

Он зашёл через тень.

Здесь его тени работали хорошо. Свет ровный и без источника, теней мало, но те, что есть, стоят резко и глубоко: под столами, за шкафами, в дверных нишах. Дима шёл по ним, как по кочкам через болото, - короткими прыжками, по три-четыре метра.

Он вышел у стрелков за спинами, в нише, и снял двоих раньше, чем те успели развернуться. Третьего он ударил в подколенный сгиб и уронил на своих же.

Баррикада сломалась изнутри.

Маги оказались лучше остальных.

Первый был воздушник, и он ударил меня плотным жгутом в бок - тем самым, где у меня десять дней назад была дырка от Хлудова. Шов разошёлся сразу; я это почувствовал и сложился пополам, и следующий жгут прошёл над спиной.

Наташа накрыла его иглами с пятнадцати шагов, не глядя, одним глазом.

Второй был земляник и попробовал схлопнуть коридор.

Он поднял пол волной и погнал её на нас, и волна шла с гребнем в полметра, ломая бетон перед собой. Я принял её кинетикой в лоб - встречным ударом сверху вниз, - и она встала, и гребень осыпался щебнем нам под ноги.

Он не успел собрать вторую. Дима достал его сзади.

Третий, огневик, пустил по коридору сплошную волну от стены до стены.

Уходить было некуда.

- Катя! - крикнул я.

Она уже шла.

Огонь ей не пища, это мы выяснили на полигоне ещё в апреле. Но огненная волна в трубе идёт не сама по себе: перед ней всегда бежит давление, потому что она толкает воздух.

Вот давление она и сожрала.

Катя встала посреди коридора, раскрылась и приняла фронт на себя. Волна ударила в неё и потеряла половину скорости, растеклась по стенам, и остаток мы встретили льдом Наташи, который тут же превратился в пар.

Коридор заволокло так, что стало не видно собственных рук.

Катя вышла из этого с обожжённой левой стороной лица, без брови и мокрая насквозь.

- Ой, - сказала она, ощупывая себя.

- Юра потом.

- Юра наверху!

- Значит, потом.

Четвёртого мага, водника, взял я. Он попробовал зайти сбоку через боковую дверь, и на выходе я поймал его за плечо и ударил лбом в переносицу, потому что кинетика на такой дистанции только мешает.

Всё вместе заняло, наверное, минуты полторы.

Когда пар осел, коридор выглядел так, будто по нему прошли не шесть человек, а рота с артиллерией.

Коридор кончился площадкой, и на площадке была дверь.

Не такая, как остальные. Створка в полметра толщиной, круглая, с притёртым краем, посаженная в бетон без петель и без замка. Рядом на стене - гладкая серая панель, утопленная заподлицо.

Такая же серая, как тумбы на третьем заводе.

- Пульт, - сказал Павел. - Отсюда управляются все шлюзы, включая коллектор.

- Как открыть?

- Ладонь на панель. Пускает не всех.

Он подошёл и приложил ладонь. Панель ничего не сделала.

Павел постоял, потом приложил снова, потом посмотрел на свою руку.

- Меня сняли, - сказал он. - Меня всё-таки сняли с допуска.

- Когда?

- Не знаю. Может, вчера. Может, час назад.

Катя оттеснила его плечом.

- Ну-ка.

Она положила ладони на створку и закрыла глаза.

- Гриш, тут металл, - сказала она через несколько секунд. - Внутри. Он не как наш, но он металл, я его чувствую. Он в пазу и притёрт, там нечего цеплять.

- Вырвать сможешь?

- Не вырвать. - Она открыла глаза. - Но я могу его нагреть.

- Чем?

- Собой. - Катя постучала себя по ключице. - У меня со вчерашнего дня внутри сидит то, что я набрала на лестнице и в коридоре, и мне это девать некуда. Я думала, надо будет молот делать. А можно не молот.

Наташа поняла первой.

- Расширение, - сказала она.

- Ага.

- Катя, это очень плохая идея.

- У нас все идеи плохие.

Она упёрлась в створку обеими руками и начала отдавать.

Не ударом. Она гнала накопленное в металл долго, секунд сорок, и от створки пошёл сначала запах, потом жар, потом тонкий скрежет - сталь расширялась в пазу, и паз её держал.

На сорок третьей секунде что-то лопнуло.

Створка провернулась в гнезде на треть оборота и встала косо, вывалившись наружу на ладонь. Из щели ударил воздух, холодный и с давлением, будто открыли трюм.

Катю отбросило.

Она села на бетон и посидела, глядя перед собой.

- Ой, - сказала она в третий раз за час.

Ладони у неё были красные до запястий, и кожа на них начинала пузыриться.

- Терпимо?

- Терпимо. Я их не чувствую, это же хорошо?

- Это плохо.

- Ну и ладно.

Я налёг на створку плечом, и мы с Вороновым отвалили её вдвоём.

За дверью открылся тамбур, а из тамбура - пульт: длинная комната с рядом серых панелей и одним человеком, который забился под стол.

Его достали, вытащили и посадили на стул.

- Коллектор, - сказал я. - Первый шлюз. Открывай.

Створку он открыл руками, кладя ладонь на панели в определённом порядке. Я стоял над ним и понимал, что запомнить это не смогу.

Через четыре минуты в дальнем конце комнаты открылась низкая дверь, и оттуда вылезла Саша.

Мокрая по колено, в грязи, с ободранным виском.

- Я думала, вы забыли, - сказала она.

- Что там?

- Труба. Крысы. - Она вытерла лицо. - Гриш, у меня в коллекторе на середине стоит поперёк решётка, которой нет ни на одной схеме. Новая. Её поставили недавно.

- Прошла?

- Прошла шагом. Один раз. - Саша поморщилась. - Потом сидела двадцать минут, потому что тошнило.

Мы собрались в пультовой все.

Павел стоял у панелей и смотрел на них так, будто пытался вспомнить, как ими пользоваться. По-моему, он и правда пытался.

- Дальше вниз, - сказал он наконец. - Один пролёт. Там пятый уровень и последний шлюз, и за ним она.

- Гвардия?

- Гвардия при ней. Всегда.

Воронов уже стоял у дальней двери и слушал.

Стоял он долго. Полминуты, потом минуту.

Мы ждали.

- Дим, - сказала Катя.

- Погоди.

Он наклонил голову. Переступил. Потом приложил ладонь к бетону - раньше он этого не делал ни разу.

- Гриш, - сказал он. - Иди сюда.

Я подошёл.

- Считай со мной, - сказал Воронов. - За этой дверью зал. Большой, я слышу по эху... по тому, как оно идёт. И в нём стоят люди.

- Сколько?

- Двенадцать. - Он помолчал. - Может, четырнадцать. Я их вижу как объём. Тела есть.

- И?

Воронов повернулся ко мне. Лицо у него было такое, какого я у него не видел ни на фронте, ни в «Затишье», ни на третьем заводе.

- У них нет пульса, - сказал он.

Глава 15

Дверь мы открывали втроём.

Она стояла не в пазу, как верхние, а на оси, и весила столько, что Катя одна её не провернула. Пришлось добавлять кинетику в край створки, и створка пошла - медленно, с низким звуком, который шёл не от петель, а от самого металла.

За ней открылся зал.

Метров восемьдесят в длину и сорок в ширину, с потолком под шесть. Пустой. Ни колонн, ни пультов, ни мебели - только гладкий серый пол, гладкие серые стены и такой же потолок, и всё это без единого шва, как отлитое одним куском.

Свет шёл отовсюду сразу. Тени не было даже под нами.

В дальнем конце зала виднелась вторая дверь, круглая, поменьше.

Между нами и ней стояли люди.

Двенадцать. Ровной шеренгой поперёк зала, с одинаковыми промежутками шага в четыре, и это построение мне не понравилось сразу, потому что так не строятся живые. Живые сбиваются. У живых один всегда чуть впереди.

Серые комбинезоны без знаков и без карманов. Ни оружия, ни ремней, ни обуви - они стояли босиком на сером полу.

Рост у всех был один и тот же.

- Гриш, - сказала Наташа очень тихо. - Лица.

Я посмотрел. Лица были разные. Обычные человеческие лица, мужские и женские, разного возраста: молодой парень с рябинками на скулах, женщина лет сорока, лысеющий мужик с тяжёлым подбородком. Они моргали. Они дышали - я видел, как поднимаются грудные клетки.

И у них не было пульса.

- Проверь ещё раз, - сказал я Воронову.

- Проверял четыре раза. - Дима не отрывал от них взгляда. - Тела есть. Объём есть. Внутри тихо. Гриш, у трупа тоже тихо, но труп не дышит.

Павел за моей спиной сказал:

- Не подходите.

- Вы их видели?

- Один раз. - Голос у него сел. - Григорий Андреевич, я вам говорил: они убивают всё, во что попадут. Я не пошутил и не преувеличил.

Он замолчал, и я услышал, как он сделал шаг вперёд.

- Павел Николаевич.

- Секунду.

Он смотрел на шеренгу, вытянув шею, и лицо у него было такое, будто он пытается прочитать надпись через грязное стекло.

- Третий слева, - сказал он.

- Что третий слева?

- Я его знаю. - Павел говорил очень ровно. - Кожемякин. Сергей. Маг воды, второй аспект. Проходил по разнарядке в позапрошлом году, я подписывал.

- Вы его видели живым?

- Я его видел на фотографии, приколотой к делу. - Он потёр висок. - Григорий Андреевич, я подписал за двадцать лет тысячи таких листов. Я запомнил его, потому что у него было четверо детей и по этому поводу приходил запрос.

Женщина лет сорока в шеренге моргнула.

Никто из нас не сказал ни слова.

Я потянулся к ним тем чувством, которым нахожу артефакты и чужие источники.

Ничего.

Двенадцать человек в сорока шагах, и от них не шло ни маны, ни давления, ни тепла - вообще ни одного признака, что они там есть. Как двенадцать серых тумб.

Маг воды со вторым аспектом стоял в четырёх шагах от края шеренги, и в нём не было воды.

Тогда я открыл Взор.

Делать этого не следовало, и я знал, что не следовало.

Взор Странника я снял с Кайзера. По-человечески он сработал один раз - тогда картинку за меня разбирал Холодный разум. С тех пор эта штука лежит во мне, как чужой инструмент без ручки.

Зал развернулся.

Мана видна Взором как объём: у мага - плотный узел в груди и светящаяся сетка каналов по всему телу, у артефакта - ровное свечение, у обычного человека - слабая муть, потому что мана есть во всём живом.

Наташа за моим плечом стояла синим столбом с ядром под грудиной.

Катя горела оранжевым и неровно, с провалами там, где было плечо.

А впереди, в сорока шагах, зал был пустой.

Не тёмный. Не чёрный. Там, где стояли двенадцать человек, не было вообще ничего - ни узлов, ни сетки, ни мути. Взор показывал мне сквозь них дальнюю стену, как показывает сквозь воздух.

Живое тело так не выглядит. Мёртвое тоже: в мёртвом мана оседает и лежит слоем.

Я продержал картинку секунды четыре.

Потом в затылок ударило, и я закрыл.

По щеке потекло. Я вытер и посмотрел на пальцы: кровь шла не из носа, а из левого глаза, из-под нижнего века, тонкой дорожкой.

- Гриш! - Наташа схватила меня за плечо.

- Нормально.

- У тебя глаз.

- Нормально, говорю. - Я моргнул, и правый видел хуже левого. - Больше не буду.

Шеренга шагнула вперёд.

Все двенадцать одновременно, одной ногой, на одну и ту же длину.

- Назад к двери, - сказал я. - Саша, за створку. Павел Николаевич, туда же.

- Гриш, я...

- За створку, Саша.

Второй шаг они сделали через полторы секунды. Третий - ещё через полторы.

- Наташа, попробуй крайнего слева.

Она попробовала.

Лёд она собрала из того, что осталось у неё в резерве, и ударила правильно - коротким веером игл, снизу вверх, по ногам, как била на лестнице.

Иглы дошли.

Крайний слева не стал уклоняться и не поставил щита. Он поднял руку, и перед ним воздух стал белым.

Не вспыхнул. Стал белым - как молоко, пятном метра полтора в поперечнике, - и лёд, войдя в это пятно, кончился.

Не растаял и не разлетелся. Иглы вошли в белое и оттуда не вышли, и падать на пол было уже нечему.

Пятно погасло.

- Хорошо, - сказал я. - Теперь я.

Я дал ему кинетику. Полную, с сорока шагов, узким конусом.

Он опять поднял руку, и опять стало белое, и мой удар в него вошёл.

И не вышел.

Я это почувствовал сразу - так же, как чувствовал у Скуратова, только там мою энергию забирали и копили, а тут её просто не стало. Я вложил в удар половину того, что имел, и оно нигде не оказалось.

- Не жрёт, - сказал я. - Стирает.

- Как на третьем заводе? - спросила Катя.

- Как на третьем заводе.

Оставалось проверить последнее, и я проверил сразу оба.

Аура Солнца пришла ко мне от Огненного Шара в иркутской аномалии, и работает она не лучом, а зоной: вокруг меня встаёт жар, от которого вода уходит паром, а броня плывёт. Абсолютный ноль я взял с Ледяного Червя там же, и он бьёт наоборот - направленной волной холода, от которой кровь густеет прямо в сосудах.

Я дал крайнему справа сначала одно, потом другое.

Жар дошёл до него метров за десять - я видел, как воздух над полом задрожал и как с мокрого бетона поднялся пар.

У самого гвардейца пар не поднялся.

Он поднял руку, стало белое, и зона просто кончилась по этой линии, как отрезанная. С одной стороны воздух дрожал, с другой стоял холодный и спокойный.

С Абсолютным нолём вышло то же самое, только быстрее.

Я стоял и смотрел на белое пятно, которое гасло у него перед ладонью, и понимал очень простую вещь.

Всё, что я собирал восемь месяцев, - это разные способы доставить энергию в чужое тело. Огонь, холод, кинетика, направление, форма. Пять инструментов, и все пять решают одну задачу.

А эти умеют не принимать энергию.

Одну эту вещь. Больше ничего.

Шеренга сделала четвёртый шаг.

И ударила.

Все двенадцать разом, без замаха и без подготовки.

Вот это было хуже всего, и это я понял в первую же секунду. Человек перед ударом всегда себя выдаёт: смещается вес, разворачивается таз, идёт вдох. Двести лет я на этом живу - я читаю чужое движение до того, как оно начнётся, и оказываюсь там, где противника уже нет.

Эти не двигались вообще.

Стояли и стояли, а потом от каждого пошёл сгусток.

Они не летели, как летит камень или пуля. Каждый сгусток был размером с кулак, серо-белый, и он шёл по прямой ровно, с одной и той же скоростью, примерно как быстро идущий человек.

Их можно было увидеть. Их можно было обойти.

Обойти двенадцать сразу - нельзя.

- Врассыпную! - заорал я.

Катя не успела.

Она стояла слева и приняла сгусток так, как приняла бы всё остальное: раскрылась и подставилась, потому что её дар только это и умеет.

Сгусток вошёл ей в левое плечо.

Я видел это в трёх шагах. Не удар, не толчок, не рана. Из плеча пропал кусок - ткань комбинезона, кожа, мышца, и внутри стало видно то, что видеть не надо. Края у выемки были матовые и серые, и с них сыпалось.

Крови не было четыре секунды.

Потом пошла.

Катю развернуло и уронило. Она даже не закричала - просто села на пол и уставилась на своё плечо.

- Кать! - Наташа рванулась к ней.

- Не туда! - Я поймал Наташу за шинель и дёрнул на себя, и второй сгусток прошёл там, где она только что была, и ушёл в стену за нами.

В стене осталась выемка - идеальная полусфера сантиметров тридцать, гладкая, как выточенная.

Мы отходили тридцать секунд.

Тридцать секунд под непрерывным огнём в пустом зале без единого укрытия, и это были самые длинные тридцать секунд за обе мои жизни.

Наташа поставила стену.

Она сделала это на бегу, из всего, что у неё оставалось: подняла воду отовсюду, откуда могла - из бетона, из воздуха, из собственной фляги, - и встала перед нами ледяной плитой в метр толщиной, поперёк зала.

Сгустки вошли в неё и вышли с другой стороны.

Плита осталась стоять. В ней просто появились сквозные отверстия, ровные, с матовыми краями, и через них было видно шеренгу.

- Не держит! - крикнула Наташа.

- Вижу!

- Гриш, оно не пробивает! Оно проходит!

Толщина ничего не значила. Мы могли поставить сто метров льда, и в нём была бы сто метров дыра.

Саша вышла из-за створки.

Я её не звал.

Она сделала вакуумный шаг - вбок и вперёд, к Кате, - и появилась рядом с ней с хлопком, схватила за здоровую руку и потащила по полу.

Второй шаг она сделать не смогла. Их всегда только один.

И на этом её взяли.

Сгусток шёл в Катю. Саша его увидела и сделала единственное, что успевала: развернулась и закрыла собой.

Он прошёл ей вскользь по спине и левому боку.

Она упала на колени, потом на бок, и я успел добежать и оттащить их обеих за ледяную плиту, и на полу за нами остался след - не кровавый, а серый, пыльный.

- Саш.

Она была в сознании.

- Плохо? - спросила она.

- Не смотри.

- Я и не смотрю. Я не чувствую, вот что странно.

Куртка на спине у неё исчезла полосой шириной в ладонь, от лопатки до пояса, и под ней шла такая же выемка - неглубокая, миллиметров на пять, но длинная. Дальше, у бедра, было хуже. Там ушло глубоко, и там уже не имело значения, чувствует она или нет.

Крови стало много секунд через пять.

- Павел Николаевич! - крикнул я. - Обеих за створку! Жгут на бедро!

Павел выскочил из-за двери.

Он был немолодой, больной и весил меньше, чем Саша в снаряжении. Он подхватил её под мышки, поволок задом наперёд и на третьем шаге упал вместе с ней, потому что пол был мокрый.

Поднялся и потащил дальше.

За створкой он посадил её боком, разорвал на ней штанину и наложил жгут - быстро, правильно, с закруткой, как накладывает человек, которого этому учили.

- Откуда умеете? - спросила Саша сквозь зубы.

- Не знаю, - сказал Павел.

Он посмотрел на свои руки, потом на жгут, потом снова на руки.

- Я не знаю, откуда я это умею, - повторил он и пошёл за Катей.

Я остался за плитой один.

За те несколько секунд, что у меня были, я успел подумать очень много.

Вся моя система стояла на трёх вещах.

Первое - я вижу чужое движение раньше, чем оно случится. Не работает: у них нет движения.

Второе - я забираю. Убей носителя, возьми дар, отдай своим. Не работает: у них нечего брать, я это чувствую прямо сейчас, они пустые, как тумбы.

Третье - Форма. Уплотнить кость, мышцу, кожу, стать плотнее удара. Не работает совсем: им безразлично, что там у меня внутри. Они не бьют по мне. Они меня убирают.

Оставалась четвёртая вещь, самая старая.

Они стоят в человеческих телах.

Пустые, без пульса, без источника - но с шеей, с коленом, с позвоночником. Тело можно сломать без всякой маны, и на это у них ответа нет, потому что их белое пятно останавливает энергию, а не массу.

Ну и дальше уже было понятно, что делать.

- Дима! - крикнул я. - Правый фланг, через тень, крайнего!

- Понял!

- Наташа! Мне нужен пол!

- Какой пол?!

- Мокрый! Прямо под ними!

Я вышел из-за плиты справа и пошёл.

Не побежал по прямой - по дуге, широко, вдоль стены, потому что прямая линия здесь означала смерть. Сгустки шли ровно и не поворачивали за целью. Пущенный сгусток был как брошенный камень: он летел туда, куда его отправили, и всё.

Значит, им нужно попадать в то место, где я окажусь.

Значит, надо перестать быть предсказуемым.

Я ломал шаг. Три быстрых, один длинный, разрыв, смена направления. Проходил под их линию огня, менял высоту, шёл в приседе, потом выпрямлялся.

За первые двадцать метров мимо меня прошли восемь сгустков.

Один задел плечо по касательной, и из мышцы пропал кусок величиной с ноготь. Больно не было совсем. Рука просто стала работать хуже, и всё.

Наташа сделала пол.

Она вылила на серую поверхность под шеренгой всё, что смогла собрать, и тут же выморозила это - не в толстый лёд, а в тонкую плёнку, в два миллиметра, зеркальную.

Они стояли босиком.

Двое поехали сразу. Не упали - их развело, - но линия сломалась, и промежутки перестали быть равными.

Я вошёл в них с фланга.

Первого я взял на встречном движении: поднырнул под руку, поймал за подбородок и затылок и свернул шею. Хруста в этом зале не было слышно совсем, звук здесь глохнет.

Тело обмякло и легло.

Я присел рядом на одно колено и положил ладонь ему на грудь.

На это ушла секунда, и секунды у меня не было. Я всё равно проверил.

Ладонь легла на грудную клетку. Рёбра под ней были обычные, тёплые, человеческие.

И дальше не было ничего.

Поглощение уходит внутрь и находит там узел - плотный, живой, с корнями в каналы; я его чувствую как узел на верёвке под пальцами. У Скуратова он был как камень. У Хлудова - как комок мокрой шерсти.

Тут пальцы прошли насквозь.

Не физически. Просто внутри этого тела не было ничего, за что мой дар мог бы взяться. Ни узла, ни каналов, ни источника, ни следа от них - как будто оттуда всё вынули и аккуратно зашили.

Маг воды со вторым аспектом. Четверо детей.

Я убрал руку и встал.

Я не стал останавливаться и смотреть дальше. Я пошёл ко второму.

Второй развернулся ко мне без всякой подготовки, всем корпусом сразу, и это движение было нечеловеческое: у людей сначала идёт голова.

Он ударил в упор.

Я ушёл вниз и вбок, сгусток прошёл над плечом, и я вбил ему предплечье в горло, снизу вверх, всем весом и с Формой.

Гортань у него была обычная.

Он упал.

Третьего снял Воронов - вышел из тени сбоку, ножом под ухо, и ушёл обратно раньше, чем соседний развернулся.

- Работает! - крикнул он.

- По одному! Не задерживайся!

Четвёртого я не достал.

Он оказался быстрее остальных.

Причина дошла до меня уже в падении: чем ближе я подходил, тем короче становилась пауза. На дистанции они били раз в полторы секунды. В упор - раз в полсекунды.

Он снял мне кусок бедра.

Не большой, ладони в две, с внешней стороны. Нога подломилась, я упал на колено и откатился, и на том месте, где я стоял, в полу стало на одну полусферу больше.

- Гриш! - Наташа.

- Работаю!

Я поднялся и пошёл дальше на одной ноге, потому что вторая держала плохо, а стоять на месте было нельзя.

И вот тогда встал первый.

Тот, которому я свернул шею. Он лежал на полу секунд сорок, а потом сел, потом поднялся - и голова у него стояла ровно.

Я увидел это боковым зрением и сначала не поверил.

Он повернулся ко мне. Шея работала. Она вообще не выглядела сломанной.

За полсекунды до этого он был мёртвый. Я держал его затылок в ладони и чувствовал, как уходит натяжение в позвонках, - это ни с чем не спутаешь.

Теперь он стоял.

- Дима! - заорал я. - Они встают!

- Вижу! Мой тоже!

Тот, которого Воронов взял ножом под ухо, стоял на четвереньках и поднимался. Раны на шее у него не было. Была полоса чистой белой кожи, свежей, без волос и без загара, шириной с лезвие.

Белая мана строит.

Я стоял посреди зала на одной ноге, с дырой в бедре, и смотрел, как двое убитых мною людей встают, чтобы работать дальше.

Внутри что-то сорвалось.

Не страх. Страх я знаю, страх полезен, страх ускоряет.

Тут было другое: так себя чувствует человек, который всю жизнь считал, что понимает правила игры, и обнаружил, что играет один.

Я сжал левый кулак и разжал.

- Наташа! - Она была уже рядом, она пришла по левой стене. - Что делать?

- Ломать так, чтобы не собралось.

- Как?

- Сейчас покажу.

Я взял того, что стоял ближе.

Взял по-настоящему - не приёмом, не броском, а кинетикой в упор, всей, что была, вложив её не в него, а в пол под ним.

Серая плита под его ногами вспучилась и лопнула.

Его подбросило, и на подъёме я поймал его встречным ударом сверху и вбил обратно, в бетон, в ту самую воронку, которую только что сделал.

Потом ударил ещё раз. И ещё.

На четвёртом ударе под кинетикой перестало быть сопротивление.

На шестом я остановился, потому что собирать там было уже нечего.

Он не встал.

- Вот так.

Наташа стояла в двух шагах, белая как стена, и смотрела не на пол, а на меня.

- Гриш.

- Их девять. Идём дальше.

- Гриш, они опять встанут.

- Не все.

Я подошёл к тому, которого свернул первым, - он уже сидел и разворачивал плечи, - и вбил его обратно в пол левой рукой.

Потом положил ладонь ему на грудь и дал Абсолютный ноль в упор.

Направленной волной, коротко, всё, что осталось от дара.

Иней пошёл по комбинезону от ладони кругом, потом по шее, потом по лицу. Через три секунды он перестал шевелиться, и на бетоне под ним проступила белая корка.

Я подождал.

Молочное свечение по срезу шеи появилось и в этот раз - но пошло вдвое медленнее, рывками, и на середине встало.

- Работает.

- Что работает? - Наташа была рядом.

- Их чинят. Чинить проще тёплое. - Я поднялся. - Замораживай тех, кого мы валим. Не насмерть, просто в лёд. Пусть их собирают дольше.

- У меня резерва на четверых.

- Значит, на четверых.

Дальше пошло долго.

Сколько это заняло, я не знал.

Мы работали втроём.

Наташа держала пол и стены. Она больше не пыталась ставить щиты - поняла, что бесполезно, - и вместо этого гоняла лёд им под ноги, ломала им равновесие, залепляла глаза ледяной крошкой, поднимала пар, чтобы им было хуже видно. Ни одного прямого удара за одиннадцать минут.

Один раз она спасла меня и не заметила этого.

Я разбирал четвёртого, стоя над ним, и не видел, что пятый заходит справа. Наташа не успевала ударить и не стала: она выморозила два метра пола у него под ногами до зеркала, и он поехал, и сгусток ушёл вверх, в потолок.

Из потолка выпал ровный кусок, размером с бочку, и рухнул рядом со мной.

- Спасибо! - крикнул я.

- Работай!

Воронов работал по одиночкам.

Он выходил из тени, валил и уходил, и ни разу не задержался дольше секунды. Тени в этом зале были плохие - узкие полосы под телами на полу да чернота за створкой двери, - и он тратил их экономно, как последние патроны.

Шестого он взял красиво.

Тот стоял ко мне лицом и собирался бить, и Дима вышел прямо у него под ногами, из тени лежащего тела, снизу - и подсёк ему обе щиколотки клинком, поперёк.

Гвардеец сложился.

Дима ушёл в ту же тень до того, как он коснулся пола.

- Держи его! - крикнул он мне уже с другого конца зала.

Я подошёл и держал.

А потом я их ломал.

Кинетикой, массой, полом, собственными руками. По одному. Каждого приходилось разбирать до конца, потому что иначе они вставали.

Дважды я не успел.

Первый раз - на пятом. Я оставил его лежать, потому что на меня шли сразу двое, и через сорок секунд он поднялся у меня за спиной и снял мне полосу с лопатки. Я не почувствовал ничего, кроме того, что левая рука стала подниматься хуже. Дима это увидел и заорал, и я развернулся, и мы начали с пятым заново.

Второй раз - на седьмом, и вот тут стало плохо по-настоящему.

Седьмой был тот самый, тяжёлый, с подбородком. Я вбил его в пол и не добил, потому что кончился резерв, и пошёл дальше. Он встал через минуту и сразу нашёл Наташу.

Она в этот момент держала лёд под ногами у восьмого и стояла на месте.

- Наташа!

Она обернулась.

Сгусток шёл ей в грудь, ровно, с той же скоростью, с какой ходит человек, и она успевала уйти - но тогда он ушёл бы дальше, а дальше, в пятнадцати шагах, у стены сидели Катя и Саша, и Павел стоял над ними с жгутом в руках.

Наташа не ушла.

Она подняла руки и собрала перед собой всю воду, которая ещё оставалась в зале, - с пола, из пара, из собственного щита, - и хлестнула ею не по сгустку, а поперёк его пути, сбоку, широкой струёй под давлением.

Сгусток не свернул. Он сожрал середину струи и пошёл дальше.

Но удар воды в сорок с лишним килограммов пришёл ей в бок и сшиб её саму с линии.

Она упала. Сгусток прошёл над ней и ушёл в дальнюю стену.

Я добежал до седьмого раньше, чем он собрал следующий, и на этот раз добил.

Наташа поднялась сама. По левому боку у неё расплывалось мокрое пятно, и я не сразу понял, что это не вода.

- Сломала, - сказала она коротко. - Ребро. Работай.

- Наташа...

- Работай, Гриш.

К шестому у меня кончился резерв.

Я почувствовал это по знакомому: удары стали короче, а после каждого секунд пять кружилась голова. Кинетика идёт из источника, источник не бездонный, и я жёг его так, как давно не жёг.

К восьмому у меня перестала слушаться правая рука.

Не от раны. От усталости: я разгонял ей массу одиннадцать минут подряд, и мышцы просто перестали отвечать.

Десятого пришлось брать вдвоём.

Я держал его на полу, лёжа на нём поперёк и вжимая плечом горло, а Воронов бил сверху рукоятью, потому что клинок к тому моменту у него сломался. Гвардеец не сопротивлялся так, как сопротивляется человек. Он просто продолжал двигаться в ту сторону, куда двигался, и его приходилось не пересиливать, а удерживать, как удерживают дверь на ветру.

Девятого я убил левой.

Он стоял у самой дальней стены и, по-моему, уже не работал в полную силу: паузы у него выросли до трёх секунд. Я подошёл, поймал его за плечо и вбил головой в стену - обычным движением, без всякой маны, четыре раза.

Потом сел на пол.

В зале стало тихо.

Пар от Наташиного льда стоял слоями и медленно оседал. Пол был мокрый, в трещинах и в воронках, и по нему стекало.

Из двенадцати серых комбинезонов на полу лежало одиннадцать.

- Один, - сказал Воронов.

Он стоял у левой стены, шагах в двадцати, и держался за бок.

- Где?

- У двери. Он не подошёл ни разу.

Я поднял голову. Двенадцатый стоял у той самой круглой двери в дальнем конце зала, в тридцати шагах от нас, и не двигался.

Молодой парень с рябинками на скулах. Он простоял там все одиннадцать минут и не сделал ни одного удара.

- Он смотрел, - сказал Дима.

- Что?

- Он смотрел, Гриш. Всё это время. - Воронов говорил медленно. - Он поворачивал голову за тобой. Когда ты ломал третьего, он смотрел на третьего. Когда я выходил, он смотрел на меня.

Я поднялся.

Ноги держали плохо, правая почти не работала, левая рука была в порядке, и это было всё, что у меня осталось.

- Дима, отойди к двери.

- Гриш.

- Отойди к двери.

Двенадцатый шагнул вперёд.

И следом за ним, за его спиной, круглая дверь начала открываться.

Из-за неё пошёл свет - не такой, как в зале. Этот был тёплый, желтоватый, обычный, как от настольной лампы.

А потом одиннадцать тел на полу зашевелились разом.

Все одиннадцать. Даже те, которых я разобрал до состояния, когда собирать нечего, - они не встали, но они задвигались, и это было хуже, чем если бы встали.

- Наташа, к двери! - крикнул я. - Быстро!

Она уже бежала.

Воронов бежал тоже, вдоль левой стены, и между ним и нами оказалось четверо поднявшихся, и они выросли у него на дороге все одновременно.

Он затормозил и пошёл назад.

Позади него была стена.

- Дима! - заорал я. - В тень!

Он ушёл.

И через полсекунды вышел обратно - на том же самом месте, в двух шагах от стены, - потому что выходить было некуда.

Тени в этом зале кончились.

Четверо шли к нему ровным шагом, с равными промежутками, и им было безразлично, что у двоих из них не было половины головы.

Глава 16

Между мной и Вороновым было шагов сорок.

Из них на первых десяти лежали трое.

Они не встали. Они ползли.

Тот, у которого я забрал полголовы, полз на локтях и подтягивал за собой ноги, и двигался он ровно в мою сторону. Второй, вбитый в воронку, лежал в ней и работал только правой рукой, скрёб по бетону, разворачиваясь. Третий поднимался на колени и опять валился, и опять поднимался.

Белая мана строит.

Только строит она не мгновенно и не всё сразу. Ей нужно, чтобы было из чего.

- Наташа! - крикнул я. - Держи левых! Мне нужен проход по центру!

- Ребро!

- Знаю! Держи!

Я побежал.

Правая нога держала на четверть, и бежать получалось боком, приставным, как бегает человек по льду. Правая рука не поднималась выше пояса. Резерв был выжжен до дна: я чувствовал его как пустую флягу, в которой на донышке плещет.

Того, что плескало, хватало на два удара. Может, на три.

Первые десять шагов дались легко - там был чистый пол.

На одиннадцатом начались тела.

Тот, что стоял в воронке, услышал меня и развернулся корпусом, не поднимая головы. Правая рука у него работала, левой не было вовсе. Он собрал сгусток лёжа, и я это увидел по тому, как перед его ладонью помутнел воздух.

Я упал вперёд и прошёл под ним по мокрому полу, проехав на боку метра три.

Сгусток ушёл поверху и вынул из потолка ещё один кусок. Кусок упал за мной и раскололся.

Я поднялся и обошёл его по дуге, потому что второй раз он бы не промахнулся.

Четверо у стены уже начали.

Воронов стоял к ним лицом, спиной к бетону, и держал перед собой сломанный клинок - обломок сантиметров в двадцать, с рваным краем.

Он не кричал и не звал.

Первый сгусток он пропустил над плечом, уйдя вниз и вбок. Второй - принял на обломок, и обломка не стало: сталь вошла в серо-белое и кончилась. У Димы в руке осталась рукоять с двумя сантиметрами лезвия.

Он бросил её.

Третий он взял на разрыв дистанции: шагнул навстречу, в упор, под руку тому, кто бил, и сгусток прошёл за спиной. Четвёртый достал его вскользь по бедру, и Дима на секунду просел.

Я прошёл двадцать шагов.

На двадцать первом меня взяли за щиколотку.

Тот, что полз на локтях, дотянулся и сомкнул пальцы, и рука у него оказалась сильная, как тиски. Я упал на колено, развернулся и вбил ему в лицо каблуком - раз, другой, третий, - и на четвёртом пальцы разжались.

На это ушло четыре секунды.

За эти четыре секунды третий из четвёрки у стены достал Воронова.

Не прямо. По касательной, по левому предплечью, тем же способом, каким раньше сняли кусок с Кати: ткань исчезла, кожа исчезла, и под ней стало видно то, что не надо.

Дима посмотрел на свою руку.

Потом посмотрел на них.

Их было четверо, они стояли полукругом в шести шагах от него, и уходить ему было некуда: слева стена, справа стена, за спиной стена, а тени в этом зале кончились, потому что свет здесь идёт отовсюду сразу.

Я это видел с двадцати шагов и не успевал.

Я всё-таки дал кинетику.

Со всей дистанции, левой рукой, тем, что оставалось на донышке. Удар дошёл, размазался по крайнему из четверых и сдвинул его на полшага.

Всё.

В том зале мой главный аспект стоил полшага чужого веса.

И тогда Воронов сделал то, чего не делает никто в его положении.

Он не бросился вперёд.

Он опустил руки, встал ровно, лицом к ним, и закрыл глаза.

- Дима! - заорал я.

Он меня не услышал.

Сначала под ним появилась тень.

Своя. Собственная тень Воронова на сером полу - которой там быть не могло, потому что свет шёл со всех сторон и теней в этом зале не было ни у кого весь бой.

Она была не чёрная. Она была никакая: не пятно, а место, где пол переставал быть.

Я смотрел на неё с пятнадцати шагов и не мог сфокусировать взгляд. Глаз всё время соскальзывал, как соскальзывает с воды, под которой ничего не видно.

Потом она пошла в стороны.

Медленно, по полу, кругом от его ног, и там, где она проходила, серая бесшовная поверхность делалась матовой и мелко трескалась. Не проламывалась. Именно рассыпалась - из целого куска становилась крошкой, крошка становилась пылью, а пыль ложилась ровным слоем.

Никакого звука. Ни треска, ни шороха.

Бетон в этом зале был отлит белой маной за девятнадцать дней и не имел ни швов, ни зерна, ни арматуры - цельный камень без внутренней структуры. Оказалось, что именно такое рассыпается легче всего: там, где нечему держаться друг за друга по-разному, всё отпускает сразу.

Ближайший гвардеец шагнул в этот круг.

Он поставил ногу, и ступня вошла в пол по щиколотку, потому что пола там уже не было. Он попытался вытащить ногу, и ступня осталась.

Он не упал.

Он сделал следующий шаг, и вторая нога ушла до колена, и вот тогда он завалился набок - и всё, что коснулось круга, перестало держаться вместе.

Белая мана в нём попыталась работать.

Я это увидел: по срезу пошло знакомое молочное свечение, то самое, каким они себя чинили весь бой, - и оно не нашло, за что взяться. Чинить можно то, что порвано. Тут не было порвано ничего, тут просто перестало быть целым, и белое посветило секунды две и погасло.

Я бежал и смотрел, и мне было плохо от того, насколько это было тихо.

Второй ударил.

Сгусток пошёл Воронову в грудь, ровно, с той же скоростью, что и все остальные за этот час. Дима не стал уходить. Он поднял правую руку и встретил его ладонью.

Сгусток вошёл в ладонь.

И рассыпался.

Он не был впитан, не был отражён, не был съеден - он просто перестал быть одним целым и разошёлся серой пылью, которая тут же осела.

Воронов открыл глаза. С пятнадцати шагов было видно: белок в порядке, радужка в порядке, а зрачки раскрылись так, что радужки почти не осталось.

Он шагнул вперёд.

Второй гвардеец успел собрать ещё один удар и не успел его отправить. Дима вошёл в его руку своей - просто накрыл ладонью предплечье, - и рука кончилась чуть выше локтя.

Не отвалилась. Осыпалась.

Гвардеец посмотрел на то место, где у него была рука, тем же движением, каким смотрят на порванный рукав, и пошёл вперёд.

Воронов пропустил его мимо себя и тронул сзади, между лопаток, двумя пальцами.

Тот сделал ещё два шага и рассыпался на третьем.

Третий подошёл сбоку, и вот он оказался умнее: он не стал бить и не стал приближаться, он остановился в четырёх шагах и начал собирать сгусток.

Дима до него не доставал.

Он и не пошёл.

Он присел, положил обе ладони на пол и повёл ими по нему - и волна пошла от него по серой поверхности, как идёт трещина по стеклу, только медленнее.

Гвардеец стоял на этом полу.

Он успел отправить свой сгусток - тот прошёл над Димой и ушёл в стену, - а потом пол под ним перестал быть полом, и он провалился по колено в собственную опору, и когда попытался выдернуть ноги, у него не стало ног.

Четвёртый развернулся, чтобы уйти.

Это было первое за весь бой движение гвардейца, в котором читалось намерение, и я его отчётливо увидел: он развернулся к двери и пошёл.

Воронов его догнал в три шага и поймал за горло левой, обожжённой, и подержал секунды две.

Ни одного из них не пришлось разбирать по два раза.

Я подбежал, когда всё уже лежало, и остановился в трёх шагах, потому что дальше идти было нельзя.

Круг под ним всё ещё расходился.

Он вырос до четырёх метров и продолжал ползти, медленно, сантиметр в секунду, и там, где он проходил, пол превращался в пыль на глубину ладони.

- Дима.

Воронов повернул ко мне голову.

- Гриш, - сказал он совершенно спокойным голосом. - Я не могу это выключить.

- Стой на месте.

- Я и стою.

Он поднял правую руку и посмотрел на неё. Ладонь была серая.

Не грязная - серая, как этот пол, и от неё вверх, к запястью, шли тонкие тёмные линии, и они шли по венам, и они двигались. Я видел, как они удлиняются: миллиметр, ещё миллиметр.

Кожа на костяшках лопнула сама по себе и стала осыпаться по краям трещин.

- Оно жжёт, - сказал Воронов. - Внутри. Не больно. Как будто под кожей насыпали песка, и он трётся.

Наташа подошла и встала рядом со мной, и я поймал её за плечо.

- Не ближе.

- Гриш, у него рука.

- Я вижу, что у него рука.

Я видел это второй раз в жизни.

Первый был давно, в другом теле и на другом континенте.

Его звали Тайрен, он держал у меня левое крыло, и на четвёртый год войны, когда нас прижали к перевалу и жгли третьи сутки, у него открылся высший аспект Тьмы.

Он выиграл нам ту ночь.

Потом он выиграл нам две осады, и это стоило нам двух городов, потому что после каждой его приходилось три недели носить.

Я помню, как в конце второй осады он сидел на камне и просил у меня воды, а я держал флягу и поил его сам, потому что пальцами он её уже не брал. Пальцы у него к тому времени не гнулись: кости внутри стали как мел.

Он прожил одиннадцать месяцев. Последние два его кормили с ложки.

Я хоронил его в закрытом ящике. Ящик был лёгкий.

Ни один земной трактат этого не описывает. Здесь это называют аспектом Смерти и считают легендой из тех, что рассказывают на пятом стакане.

Я знал, что это. Я знал, чем это кончается. И я знал, что говорить об этом сейчас нельзя, потому что нам ещё идти в ту дверь.

- Дима, - сказал я. - Слушай меня внимательно.

- Слушаю.

- Не пытайся его гасить. Он не гасится усилием, ты только сожжёшь себя быстрее. - Я говорил ровно и медленно. - Он сам сядет, когда у тебя кончится то, чем он питается.

- А чем он питается?

- Тобой.

Воронов помолчал.

- Понял, - сказал он.

- Ничего ты не понял. Я тебе потом объясню как следует.

- Гриш.

- Что?

- Ты знаешь, что это. - Он смотрел мне в лицо. - Я по тебе вижу. Ты не удивился.

- Знаю.

- Плохо?

Я мог соврать. Он был в бою, у него всё ещё оставалась работа, и соврать было бы правильно с точки зрения любого устава.

- Плохо.

Воронов кивнул.

- Ясно, - сказал он. - Тогда давай доделаем.

Круг вокруг него начал сжиматься.

Не сразу - сначала он перестал расти, потом дрогнул, потом пополз обратно к его ногам, и через полминуты от него осталось метра полтора. Пол по всей окружности выглядел так, будто по нему прошли с наждаком.

Тёмные линии на руке дошли до локтя и там остановились.

- Садится, - сказал я. - Хорошо.

- Я сейчас лягу, - сообщил Воронов.

Он сел.

Не лёг - сел, аккуратно, сначала на одно колено, потом на бок, и привалился спиной к стене, и правую руку положил ладонью вверх на пол, подальше от себя.

Под ладонью пол потемнел и осыпался на глубину пальца.

Дима убрал руку и посмотрел на след.

- Гриш.

- Вижу.

- А если я так по своим?

- Значит, не надо по своим.

- Я серьёзно спрашиваю.

Я подошёл ближе, но не вплотную, и присел на корточки в двух шагах.

- Проверь на чём-нибудь, - сказал я. - Только не на живом.

Воронов подумал, потом отстегнул с пояса пустой подсумок и положил перед собой.

Он коснулся его двумя пальцами.

Кожа под пальцами почернела и разошлась, и подсумок распался на четыре части, и края у разрывов были не рваные, а осыпающиеся, как у пересохшей глины.

- Быстро, - сказал он.

- Теперь наоборот. Возьми его и не делай ничего.

Дима подобрал вторую половину подсумка правой рукой и подержал.

Ничего не случилось.

Он подержал ещё секунд десять, потом сжал пальцы - и кожа осыпалась у него в горсти.

- Понял, - сказал он. - Оно не само. Оно когда я хочу.

- Всегда так, - сказал я. - И это единственная хорошая новость за сегодня.

- А плохая?

- А плохая та, что «хочу» у человека иногда случается раньше, чем он подумал.

Воронов посмотрел на свою правую ладонь.

- Значит, буду думать, - сказал он.

Наташа всё-таки подошла.

Она встала на колени рядом, посмотрела на предплечье, из которого сгустком выбрало кусок, и полезла в подсумок за бинтом.

- Не трогай правую, - сказал Воронов.

- Я и не трогаю.

- Наталья Ивановна.

- Что?

- Отойдите на шаг. - Он произнёс это своим обычным голосом, тем, каким докладывает разведку. - Я не знаю, что оно делает с людьми.

Наташа отошла на шаг. Потом вернулась обратно и перевязала ему левую руку, и он больше не спорил.

Я огляделся.

Одиннадцать тел лежали по всему залу. Четыре из них - те, что попали в круг, - лежали не так, как остальные, и на них я старался не смотреть.

Остальные семь шевелились всё медленнее.

К этому времени они уже почти перестали. Тот, что полз ко мне, замер шагах в десяти и просто лежал, вытянув руку вперёд. Тот, что в воронке, ещё скрёб пальцами, но не двигался.

Их чинили откуда-то. И источник чинилки, похоже, был не бездонный.

Двенадцатый стоял у круглой двери.

Он не вмешался ни разу. Стоял и смотрел, как Воронов разбирает четверых, и голова у него поворачивалась за Димой, и один раз, когда круг пошёл по полу, он сделал полшага назад.

Полшага.

За весь этот час это было единственное движение, которое хоть что-нибудь означало.

Я пошёл к нему.

Резерв был пуст, правая рука висела, нога держала на четверть, и я шёл к нему шагом, потому что бежать всё равно не мог.

Он дождался, пока я подойду на двадцать шагов.

Потом развернулся и ушёл в открытую дверь.

Дверь за ним не закрылась. Она осталась стоять приоткрытой, и из щели шёл тёплый жёлтый свет, и в этом свете было видно кусок стены, обшитой деревом.

Обычным деревом. Панелями, с профилем по верхнему краю.

- Гриш, - позвала Наташа.

Я вернулся.

За створкой у входа сидели все трое.

Саша лежала на боку, на расстеленном пальто Павла, с жгутом на бедре и с наспех замотанной спиной. Она была бледная той бледностью, которая мне не нравится, и губы у неё были серые.

Катя сидела рядом, привалившись к косяку. Левая рука висела вдоль тела и не работала совсем: плечо ей выбрало почти до сустава, и Павел затянул его так, как сумел, но кровь всё равно шла.

Правой она держала Сашину ладонь.

- Ну? - спросила Катя, увидев меня.

- Всех.

- Дима?

- Живой.

- А чего у него с рукой?

- Потом.

Катя посмотрела мне в лицо и больше не спрашивала.

Павел сидел на полу между ними, с чужой кровью до локтей, и держал у Саши на бедре скатку бинта, прижимая её ладонью. Он был совершенно спокоен.

- Григорий Андреевич, - сказал он. - Ей нужен врач в ближайший час. Не в ближайшие три. В ближайший.

- Знаю.

- Я не в упрёк. Я докладываю.

Я присел рядом с Сашей.

- Слышишь?

- Слышу. - Голос у неё был тонкий. - Гриш, я сама виновата, я вышла без приказа.

- Ты вышла вовремя.

- Не оправдывай меня, я потом сама себя разберу. - Она попыталась усмехнуться. - Долго ещё?

- Одна дверь.

- Ну так иди.

Я поднялся и посмотрел на зал.

Восемьдесят метров серого пола, воронки, лужи, пар, одиннадцать тел, пыльный круг у левой стены и приоткрытая дверь в дальнем конце.

И вот тут я впервые за весь день остановился и посчитал по-честному.

У меня пустой источник. Правая рука не работает, нога не держит, из бедра и плеча выбраны куски, и я не понимаю, как это лечится.

У Наташи сломано ребро и выжжен резерв: она подняла в этом зале воду, которой тут не было, и я не знаю, чем она за это заплатит.

У Кати нет левой руки в рабочем смысле слова, и дар её здесь бесполезен, потому что ловить нечего.

У Воронова открылся высший аспект Тьмы. У Тайрена разрушение заняло год; я не знал, повторится ли этот срок и можно ли его остановить. Сам Дима аспектом пока не управлял.

Саша не боец, Саша сейчас груз, и через час её надо вынести наверх.

Павел разваливается на глазах и знает об этом.

Юра остался у трансформаторной будки в сорока двух метрах над нами. На планшете у него были только погасшие маяки и последняя отметка Саши у первого шлюза.

По любому уставу, который я знаю, из этого положения выводят людей.

Я это знал очень хорошо. Я двести лет сам подписывал такие решения, и трижды я их не подписал, и два раза из трёх был прав.

- Павел Николаевич, - сказал я. - Что за дверью?

- Приёмная, - сказал он. - Потом кабинет.

- Кабинет?

- Обычный кабинет, Григорий Андреевич. Стол, кресла, ковёр. - Он поднял на меня глаза. - Она в нём сидит и работает. Я подавал ей туда папку.

- Охрана?

- Гвардия. - Он кивнул на зал. - Это она и была.

- Вся?

- Их около сорока по всем объектам. Двенадцать при ней постоянно.

Значит, одиннадцать лежат, а один стоит внутри.

Наташа подошла и встала рядом. Она держалась за левый бок, и когда говорила, дышала вполовину.

- Гриш.

- Скажи.

- Если мы сейчас уйдём, второй раз мы сюда не войдём, - сказала она. - Ни через месяц, ни через год. Они закроют объект, поменяют допуски и заменят гвардию.

- Я знаю.

- Я не уговариваю. Я говорю, что вижу.

- Ты всегда так говоришь.

- Потому что это правда.

Катя подала голос от косяка:

- Гриш, я иду.

- У тебя рука.

- У меня вторая есть.

- Катя.

- Я иду, - сказала она, и в голосе у неё было то, чего я раньше не слышал. - Я на третьем заводе стояла мебелью. В коридоре я стояла мебелью. Я не буду ещё раз сидеть в тамбуре, пока вы там.

- Ты не стояла мебелью в коридоре. Ты сожрала огонь.

- И что дальше?

Ответить мне было нечего.

Воронов поднялся сам.

Он встал у стены, оттолкнувшись левым плечом, и постоял, привыкая. Правую руку он держал на отлёте, ладонью от себя, как держат горячее.

- Я тоже иду, - сказал он.

- Дима.

- Гриш, у меня сейчас в руке единственная вещь во всём этом здании, которая их берёт с одного раза. - Он смотрел прямо. - И она будет работать ещё, я не знаю, час. Или день. Или год.

- У Тайрена был год.

- Ну вот и хорошо. Значит, час у нас есть.

Он сказал это ровно, и никто не засмеялся, и я в тот момент подумал, что за такими людьми и ходят.

- Саша остаётся, - сказал я. - Павел Николаевич, вы с ней.

- Нет, - сказал Павел.

- Что «нет»?

- Я иду. - Он поднялся, вытирая руки о брюки, и руки у него дрожали. - Григорий Андреевич, я вам нужен внутри.

- Зачем?

- Затем, что я двадцать лет носил ей бумаги, - сказал он. - И затем, что через неделю я, возможно, снова буду помнить депо. Я хочу успеть на неё посмотреть, пока я это я.

Мы постояли.

- Саша, - сказал я. - Ты остаёшься одна. Держи створку. Если через сорок минут никто не выйдет - уходи коллектором.

- С такой ногой?

- Ползком.

- Ясно. - Саша прикрыла глаза. - Гриш.

- Что?

- Возьми у меня нож. У тебя своего нет, а этот с Заточкой, он хоть что-то возьмёт.

Я взял.

Нож был тяжелее, чем выглядел, с широкой рукоятью под её ладонь, и лезвие в двух местах имело выщербины - от чугунного кожуха в «Затишье» и от пластины на кухне.

Наташа отдала ей флягу и свою шинель, свернув её под спину.

- Пить нельзя, - сказала она. - Смачивай губы.

- Знаю.

- Знаешь, а всё равно выпьешь.

- Наташ.

- Что?

- Иди уже.

Катя, уходя, наклонилась и что-то сказала Саше на ухо, коротко. Саша дёрнула углом рта.

Что там было сказано, я не расслышал.

Павел задержался последним.

Он снял с себя пиджак, свернул и подложил ей под колено, чтобы нога лежала выше. Потом посмотрел на жгут и отметил ногтем на нём время - черкнул по ткани, как ставят зарубку.

- Жгут не трогайте, - сказал он. - Время я отметил. Если через сорок минут нас не будет, уходите к Юре.

- Хорошо.

- Александра... - Он запнулся. - Простите, я не знаю вашего отчества.

- Сергеевна.

- Александра Сергеевна. Спасибо.

- За что?

Павел не ответил и пошёл к нам.

Мы пошли через зал.

Шли медленно, потому что быстро не мог никто. Наташа держалась за бок и дышала верхом. Катя шла, прижав к себе левую руку. Павел спотыкался на воронках и один раз чуть не сел в лужу.

Воронов шёл последним, отдельно от всех, метрах в трёх, и правую руку держал на отлёте.

Под ним, там, где он ступал, серый пол оставался матовым.

Пар от Наташиного льда осел не весь, и в нижнем слое, по колено, ещё стояла муть. Под ногами хлюпало и хрустело одновременно: вода, бетонная крошка, лёд.

Тела мы обходили.

Тот, что полз ко мне, лежал с вытянутой рукой и уже не шевелился совсем. Я посмотрел на него, проходя: обычный мужик лет сорока пяти, лысеющий, с тяжёлым подбородком. Ботинок на нём не было. На левой ступне не хватало двух пальцев, и это была старая, зажившая ещё при жизни рана.

Катя тоже посмотрела и отвернулась.

- Гриш.

- Что?

- Они же были людьми.

- Были.

- И у того, которого Павел Николаевич назвал, четверо детей.

- Кать.

- Я просто говорю вслух, - сказала она. - Как Саша.

Мы прошли ещё шагов двадцать.

- Скажи мне потом, что я права, - попросила Катя.

- В чём?

- Что мы их не убивали. Что их убили раньше.

Я ничего не ответил, потому что не был в этом уверен, а врать ей не хотелось.

Дверь была приоткрыта.

Из щели шёл жёлтый свет, и теперь, вблизи, я расслышал за ней звук.

Тикали часы.

Обычные. С маятником, судя по темпу. Где-то в глубине, за дверью, за приёмной, в кабинете с деревянными панелями, стояли часы и отмеряли секунду за секундой, как отмеряли всё это время, пока мы одиннадцать минут разбирали в зале двенадцать человек.

Я взял створку левой рукой и потянул на себя.

Глава 17

Приёмная была маленькая и совершенно обычная.

Стол секретаря, выключенный терминал, вешалка, два стула для ожидающих. На стене светилась календарная панель: двадцать девятое число.

На столе стоял стакан чая в подстаканнике. Полный. С плёнкой сверху.

Здесь пахло - впервые за весь спуск. Бумагой, чернилами и чуть-чуть духами.

- Она отпускает секретаря в пять, - сказал Павел вполголоса. - Всегда. Двадцать лет.

- Сейчас четыре.

- Значит, отпустила раньше.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда шли часы.

Мы вошли.

Кабинет оказался большим и тоже обычным. Стол торцом к окну, которого не было, - вместо окна стена, обшитая деревом. Шкафы с корешками. Ковёр во весь пол, вытертый посередине от кресла до двери. Лампа с зелёным стеклом.

В углу - часы, напольные, с латунным маятником.

Двенадцатый гвардеец стоял слева от входа, у шкафа.

Госпожа сидела за столом и писала.

Она дописала строчку, поставила точку и только тогда подняла голову.

Женщина лет пятидесяти. Тёмное платье с глухим воротом, седина в тёмных волосах, лицо, которое ничем не запоминается: такие лица бывают у заведующих отделами, у школьных завучей, у старших сестёр в госпиталях.

Совершенно обыкновенная.

Только вентиляция здесь работала, я это слышал, и бумаги на столе слева от неё чуть шевелились от потока.

А волосы у неё лежали неподвижно.

- Здравствуйте, Павел Николаевич, - сказала она.

Голос был негромкий, женский, чуть усталый - голос человека, который много говорит по работе.

Павел вышел вперёд.

Я его не пускал, и он всё равно вышел - на два шага, вбок от меня, так, чтобы между ним и ею не было никого.

- Здравствуйте, - сказал он.

- Вы плохо выглядите.

- Мне об этом говорят четвёртый месяц.

- Я знаю. - Она сложила руки на столе. - Аркадий Петрович вас не подтянул в феврале как следует. Он торопился, и я ему на это указывала.

- Аркадий Петрович мёртв.

- Мне сообщили.

Я стоял в трёх шагах позади Павла и не двигался, потому что он делал то, чего не мог сделать никто из нас: он забирал у неё секунды.

Наташа справа от меня опустила руку к полу - искала воду. Здесь её не было. Здесь был ковёр, дерево и сухой воздух.

Катя стояла слева, прижав к себе левую руку, и смотрела на гвардейца у шкафа.

Воронов стоял в дверях. Он туда встал сам и правую руку держал на отлёте.

- Вы пришли меня убить, - сказала Госпожа.

Она сказала это Павлу, не мне.

- Да, - сказал Павел.

- Зачем?

- Я хотел бы сначала спросить.

- Спрашивайте.

Павел сглотнул.

- Двадцать лет я подписывал разнарядки, - сказал он. - Столько-то единиц с такими-то показателями к такому-то числу на такой-то пункт. Я хочу знать, что за пунктом.

- Это не тот вопрос, который вас мучает.

- Тот.

- Нет. - Госпожа говорила мягко, почти терпеливо. - Вас мучает другой, и вы боитесь его задать, потому что ответ у вас уже есть.

Павел постоял.

- Я работал хорошо? - спросил он.

- Очень хорошо, - сказала она без паузы. - Вы лучшее, что мы здесь сделали. Я это говорю не в утешение, Павел Николаевич, утешать я не умею. Вы просто были очень хороши.

- И меня за это чистили каждые полгода.

- Вас за это чистили каждые полгода.

- Чтобы не мешало.

- Чтобы не мешало, - согласилась она.

Павел кивнул, будто получил справку в окне.

- Меня нашли в приюте в девять лет, - сказал он. - Меня искали или меня нашли?

Госпожа посмотрела на него.

- Ищут всегда, - сказала она. - Находят редко.

- Это не ответ.

- Это ответ, Павел Николаевич, просто вы его не любите.

И тогда она перевела взгляд на меня.

Это заняло полсекунды, и за эти полсекунды я успел понять две вещи.

Первая: она смотрела на меня так, как смотрят в опись перед отгрузкой.

Вторая: я не чувствовал её вообще.

Ни источника, ни каналов, ни давления. Ровно как гвардейцев, ровно как тумбы на третьем заводе. За столом сидел человек, дышал, моргал, водил пером - и по всем моим чувствам его там не было.

Я открыл Взор. Второй раз за день, зная, чем плачу, и всё равно открыл, потому что другого способа посмотреть у меня не было.

Кабинет развернулся.

Наташа справа - синий столб с ядром под грудиной. Катя слева - оранжевая, рваная, с провалом в плече. Павел впереди - слабая ровная муть, как у всякого человека без источника. Дерево, бумага, латунь часов.

А на её месте зияло.

Не пусто, как у гвардии. Гвардейцы были дырками в картинке, сквозь которые видно стену.

Здесь картинка загибалась.

Всё, что было в кабинете, - свет, муть, слабое свечение живого - тянулось в её сторону и уходило туда, где она стояла, и там кончалось. Как вода уходит в сливное отверстие: воронка есть, а дна у неё нет.

«Их маг - не резервуар. Это отверстие», - сказал Павел у меня в столовой восемь дней назад.

Он не знал, насколько он прав.

Я держал картинку три секунды.

На третьей в затылок ударило так, что подломилось колено, и я закрыл, и по правой стороне лица потекло сразу и обильно.

- Гриш! - Наташа шагнула ко мне.

- Стой на месте.

Я вытер лицо рукавом. Правым глазом теперь было видно наполовину, будто через мутное стекло.

- Григорий Андреевич, - сказала Госпожа. - Садитесь, если хотите. Стоять вам, судя по ноге, тяжело.

- Постою.

- Как угодно.

Она положила перо.

Двенадцатый гвардеец шагнул от шкафа.

Дальше пошло очень быстро.

Воронов взял его первым.

Он вышел из дверного проёма без всякого замаха, в два шага, и накрыл ладонью предплечье, как накрывал в зале. Гвардеец успел поднять руку, и стало белое - и белое не помогло, потому что Дима не бил энергией.

Рука кончилась выше локтя.

Гвардеец пошёл вперёд, и Воронов пропустил его мимо и тронул сзади под лопатку.

Он рассыпался в трёх шагах от стола.

Пыль легла на ковёр серым пятном.

- Дмитрий Сергеевич, - сказала Госпожа с интересом. - Когда?

Дима не ответил. Он согнулся и сплюнул на пол, и то, что он сплюнул, было красное.

- Сегодня, - сказала она сама себе. - Надо же.

И встала.

Я ударил в тот момент, когда она поднималась, - с четырёх метров, кинетикой, узким конусом в грудину, и вложил в это половину того, что у меня оставалось.

Она не ставила белого пятна.

Она сделала другое: между нами воздух на мгновение сгустился в молочную стену от пола до потолка, во всю ширину кабинета.

Мой удар вошёл в неё и кончился.

Стена держалась ещё секунду, потом стала прозрачной и осталась стоять.

Наташа ударила по стене льдом - тем немногим, что собрала из воздуха, - и лёд прошёл насквозь и рассыпался.

- Она нас держит! - крикнула Наташа.

- Не держит. Она себя отгородила.

Я шагнул вперёд и ткнул в стену рукой.

Рука прошла.

Точнее - она прошла, и на кончиках пальцев перчатка стала матовой и осыпалась, а ноготь на среднем пальце сошёл.

Я убрал руку и посмотрел на неё.

Крови не было. Ноготь не сорвало, он именно кончился - там, где он должен был быть, теперь была ровная площадка, и кожа под ней выглядела нормальной.

Пальцы работали. Ощущений в них не было никаких.

- Не лезем, - сказал я. - Катя, шкаф.

Катя поняла.

Она взялась одной рукой за книжный шкаф - тяжёлый, дубовый, во всю стену - и вырвала его из угла вместе с задней стенкой.

Полтораста килограммов пошли через кабинет.

Шкаф вошёл в молочную стену, и от него осталась передняя треть - та, что не успела пройти. Она упала и раскололась, и книги высыпались на ковёр.

Задней трети не стало.

Ни обломков, ни пыли. Ровный срез по вертикали, как будто шкаф всегда был такой длины.

- Массу тоже, - сказала Наташа.

- Массу тоже, - согласился я.

- Тогда чем?

- Пока ничем. Работаем на время.

Госпожа обошла стол.

Она шла спокойно, не торопясь, и молочная стена шла вместе с ней, оставаясь между нами на одном и том же расстоянии.

- Григорий Андреевич, - сказала она сквозь эту стену, и голос доходил без искажений. - Я не собираюсь с вами драться. Мне это не нужно, и это не мой род занятий.

- Тогда стойте на месте.

- Я собираюсь закончить рабочий день.

Она подняла левую руку и повела ею в сторону двери. Дверной проём начал зарастать.

Не закрываться створкой - зарастать. От косяков навстречу друг другу пошёл материал, тёплого серого цвета, и он не наплывал, а появлялся сразу готовым, сантиметр за сантиметром.

- Дима! - заорал я. - Наружу!

Воронов был ближе всех.

Он не пошёл наружу. Он развернулся, шагнул в проём и приложил обе ладони к тому, что росло.

Растущее рассыпалось.

Оно рассыпалось быстрее, чем росло, и на секунду проём очистился, и Дима стоял в нём с поднятыми руками, и с его подбородка капало.

Потом рост пошёл быстрее.

- Не удержу! - крикнул он.

- Уходи!

- Я его держу!

- Дмитрий!

Он отскочил назад в кабинет за долю секунды до того, как проём закрылся.

Стало тихо. Совсем: снаружи мы теперь не слышали ничего, и то, что было в зале, осталось за метровой стеной без двери.

Саша осталась там одна.

С разобранным бедром, с затянутым жгутом, без ножа, который она мне отдала, и без единого человека, который мог бы ей помочь.

Я это отметил и убрал.

Так делают, и я это умею лучше, чем что-либо другое: берёшь мысль, кладёшь её в сторону и продолжаешь работать. Двести лет.

Вышло хуже обычного. Она полезла обратно дважды за следующие полторы минуты.

- Хорошо, - сказала Госпожа. - Теперь спокойно.

Она опустила руку, и молочная стена перед ней истончилась и пропала. И вот тогда началась работа.

Первое, что она сделала, - забрала у нас пол.

Ковёр под нашими ногами и доски под ковром просто перестали существовать на площади шагов в шесть. Мы провалились все разом: я, Наташа, Катя. Провалились неглубоко, сантиметров на сорок, в бетонное основание, но упали.

Я поднялся первым и швырнул в неё стол.

Стол шёл хорошо: дубовый, тяжёлый, с ящиками. Она отвела его ладонью - не остановила, а именно отвела, приложив к углу что-то, от чего угол исчез, и стол потерял равновесие и ушёл вбок, в шкаф.

Бумаги полетели по кабинету.

- Наташа, панели! - крикнул я.

Она поняла.

Воды здесь не было, зато было дерево, а в дереве всегда есть влага. Наташа рванула её из стенных панелей разом, со всех четырёх стен, и панели затрещали и посерели, а в воздухе повис туман.

Из тумана она сделала иглы.

Не по Госпоже. По полу и по потолку вокруг неё - чтобы стеснить, чтобы отнять шаг.

Госпожа посмотрела на это с чем-то похожим на одобрение. Потом собрала первый чёрный.

Я увидел, как это происходит, и не понял, что вижу.

Над её раскрытой ладонью появилась точка. Просто точка, размером с горошину, и она была не чёрная, а никакая: место, в котором не было ничего, включая свет.

Точка начала расти.

- Врассыпную! - заорал я.

Она отпустила её, когда шар был размером с голову.

Он пошёл медленно, медленнее сгустков гвардии, и всё, чего он касался по пути, переставало быть. Ножка кресла. Половина ковра. Кусок панели на дальней стене - ровным полукругом, с матовыми краями.

Наташа ушла вправо, я влево.

Шар прошёл между нами и ударил в стену за нашими спинами, и стена приняла его молча.

- Гриш, оно медленное! - крикнула Катя.

- Оно и не должно быть быстрым!

Так и было. Оно и не должно быть быстрым - от него надо было уходить, а уходить в закрытом кабинете шесть на восемь, где мы втроём и она, оказалось некуда.

Второй она сделала за три секунды.

Третий - за две.

А между вторым и третьим показала, что белое у неё работает не только на постройку стен.

Пол под Наташей вспучился.

Не провалился, как под нами до этого, - наоборот: из него полезло вверх, сразу готовое, тем же тёплым серым материалом, что рос в дверном проёме. Четыре стойки, по углам от неё, и они пошли вверх и начали смыкаться поверху.

Её загоняли в коробку.

- Наташа!

Она не растерялась.

Наташа не стала бить по стойкам - она ударила по себе под ноги. Выморозила остаток влаги из ковра, сделала под собой лёд и просто поехала на нём вбок, животом, вперёд руками, как ездят мальчишки по замёрзшей луже.

Коробка сомкнулась на пустом месте.

Готовый куб в человеческий рост встал посреди кабинета, и в нём никого не было, и он остался стоять, и потом мешал нам всем до самого конца.

- Хорошо, - сказала Госпожа.

Она сказала это Наташе, и Наташа этого не услышала, потому что уже собирала туман из панелей.

К четвёртому шару кабинет перестал быть кабинетом: в нём не хватало кусков стен, потолка и мебели, стояла деревянная пыль, посреди пола торчал глухой серый куб, и по полу были разбросаны книги, у половины из которых не было корешков.

Я работал массой.

Всё, что я мог, - швырять в неё вещи и заставлять тратиться. Шкаф, стол, кресла, обломки панелей. Она разбирала это одной рукой, и разбирала спокойно, но каждый раз тратила полсекунды, и в эти полсекунды я подходил ближе.

Кинетика к ней не шла. Огонь и холод она даже не удостаивала стеной - жар и мороз доходили до неё и кончались в метре, будто там кончался мир.

Один раз я попробовал схитрить.

Я дал кинетику вверх, в потолок над ней, и завернул её Направлением так, чтобы она пришла сверху вниз, ей на голову, - на такое не встаёт ни один щит, потому что щиты люди ставят перед собой.

Она даже не подняла глаз.

Просто перестала быть под этим местом: сделала шаг вбок, ровно на длину стопы, и удар лёг на ковёр там, где она стояла, и выбил из пола щепу.

- Григорий Андреевич, - сказала она. - Вы всё время бьёте энергией.

- У меня есть ещё нож.

- Нож - это лучше, - сказала она серьёзно. - Ножом вы хотя бы можете.

На двенадцатом метре мне повезло.

Она отводила очередной обломок, и я дал ей волной по ногам, низом, вдоль пола - и завернул её Направлением маны в последний миг, из-под ковра, снизу вверх.

Волна дошла.

Госпожу качнуло, и она сделала полшага в сторону, чтобы устоять.

Первое движение, которое я у неё вырвал.

- Григорий Андреевич, - сказала она, выпрямляясь. - Хорошо.

И собрала следующий шар - не над ладонью, а сразу большой, метра в полтора, прямо в воздухе передо мной.

На таком расстоянии уйти было нельзя.

Я успел только развернуться боком.

Катя ударила меня плечом в грудь.

Она пришла справа, с четырёх шагов, здоровым плечом, вложив всё, что у неё было, и сшибла меня с линии, как сшибают с рельсов.

Я упал на спину в трёх шагах.

А она осталась.

Она не успевала уйти сама, и я думаю, что она это знала, когда бежала. У неё было четыре шага и полторы секунды, и за это время можно было либо оттолкнуть меня, либо уйти самой.

Дальше я видел всё сверху и сбоку, лёжа на полу.

Катя раскрылась и приняла.

Она это сделала так, как делала на полигоне в апреле: расставила ноги, развернула плечи и подняла подбородок, потому что Наташа когда-то сказала ей, что так легче держать.

Её дар потянул.

И вот тут случилось то, чего не было ни с одним сгустком гвардии.

Он потянул - и что-то пошло.

Не само чёрное. Оно по-прежнему не давало ни импульса, ни тепла. Но шар держался на оболочке из обычной силы - на том, что толкало границу пустоты вперёд. Дар Скуратова зацепился за движение оболочки и начал его принимать. Чёрное не поглотилось: оно провалилось следом, внутрь Кати, пока оболочка схлопывалась.

Катю осветило изнутри.

Я видел это через комбинезон: под тканью, по всей грудной клетке и вверх по шее, шло тусклое серое свечение, и оно прибывало.

Она стояла две секунды.

На первой она ещё держала стойку.

На второй у неё пошла кровь из носа и из ушей одновременно, и правая нога поехала назад, и она упёрлась в пол, чтобы не сесть.

На третьей я услышал, как трещат кости.

Не хруст перелома - сухая, частая, мелкая трескотня, как когда наступают на тонкий лёд. Грудная клетка. Ключица. Что-то в спине.

Шар погас.

Не исчез, а именно погас - уменьшился, потемнел и пропал, и в том месте, где он был, воздух пошёл рябью.

Катя постояла ещё полсекунды. Она даже сделала полшага в мою сторону.

Потом упала.

Она упала на бок, у опрокинутого кресла, в четырёх шагах от меня, и я услышал звук её дыхания, и это был очень плохой звук.

- Катя!

Я до неё дополз.

Она была в сознании. Глаза открыты, зрачки разные, изо рта идёт.

- Гриш, - сказала она. - Оно во мне.

- Знаю.

- Оно не выходит.

- Знаю. Лежи.

- Я его взяла, - сказала она. - Ты видел? Я его взяла.

- Видел. Молчи.

Наташа прикрыла нас телом - просто встала между нами и Госпожой, потому что ставить ей было уже нечего.

Резерв у неё кончился на панелях.

Воронов пошёл вперёд.

Он поднялся от дверного проёма, где сидел после того, как погасил рост стены, и пошёл через весь кабинет, по обломкам, мимо серого куба, держа обе руки перед собой ладонями вперёд.

От него по полу расходился круг.

Он шёл медленно, и с каждым шагом круг забирал под собой ещё кусок: доски, обломки шкафа, страницы. За ним оставалась полоса, посыпанная ровной серой пылью.

Госпожа собрала шар и отправила ему навстречу.

Дима не стал уходить.

Он встретил его руками.

Чёрное вошло в его ладони, и я увидел, как оно рассыпается - разваливается на что-то мелкое и оседает, как оседала пыль от гвардейцев.

Он погасил его целиком.

И на этом кончился.

Воронова согнуло пополам. Он рухнул на колени, потом на четвереньки, и из него пошло горлом - много, толчками, и он захлебнулся и стал кашлять, и кашлять он не мог, потому что кашлять было нечем.

Я успел добежать и перевернуть его на бок.

Тёмные линии на его правой руке дошли до плеча за эти секунды. Я видел, как они шли: не по миллиметру, как в зале, а сразу, толчками, как поднимается вода в половодье.

Под ним пол уже не осыпался. Круг погас вместе с шаром.

- Дима!

- Норм... - Он не договорил.

Он попробовал ещё раз, и вышло только «я его», и на этом он замолчал и стал дышать.

Я оттащил его к стене и посадил, привалив спиной к деревянной панели.

Голову ему пришлось придержать, потому что она не держалась.

Он посидел, потом сам повернул её набок, чтобы не заливало, и начал дышать мелко и часто, и дышал он, а не хрипел, и на тот момент это было всё, чего я хотел.

Госпожа стояла посреди кабинета и смотрела на нас.

Она не добивала.

Она стояла, опустив руки, и переводила взгляд с Кати на Воронова и обратно, и на лице у неё было выражение человека, который считает в уме.

И тогда Павел встал.

Он всё это время сидел на полу у стола, куда его сбросило при провале, и его никто не трогал, потому что он был никому не интересен.

Он поднялся, отряхнул колени и пошёл к ней.

- Павел Николаевич! - крикнул я.

Он не обернулся.

Он подошёл к ней шагов на пять - ближе, чем подходил кто-либо из нас за весь бой, - и остановился.

- Я вспомнил, - сказал он.

- Что вы вспомнили?

- Мою мать звали Вера Игнатьевна Смолина, - сказал Павел. - Она играла в провинциальном театре. Третьи роли. Она умерла, когда мне было четыре года, от воспаления лёгких, зимой.

Госпожа молчала.

- Вы это знаете, - сказал Павел.

- Знаю.

- Откуда?

Госпожа посмотрела на него.

И назвала имя.

Не фамилию, не должность - имя и отчество, тем тоном, каким называют человека, которого знали лично и давно.

- Вера Игнатьевна, - сказала она, - была очень красивая женщина и совершенно не умела молчать. Именно поэтому мы её и нашли.

Павел стоял и смотрел на неё.

Потом у него подкосились ноги.

Он сел на пол сначала, а потом лёг ничком, у самого стола, в том месте, где стоял, и я подумал, что он умер, но он дышал.

Я поднялся.

Правая рука не работала, правая нога держала на четверть, из бедра и плеча были выбраны куски, и во фляге плескало ровно на один удар.

Катя лежала в четырёх шагах и хрипела.

Воронов сидел у стены и сплёвывал кровь.

Наташа стояла - прямая, пустая, с промокшим левым боком.

Госпожа стояла у дальней стены, между шкафом и часами, в четырёх с половиной метрах от меня, и в стене за ней ровным полукругом не хватало куска панелей.

Она подняла руку и стала поправлять рукав. И в этот момент за спиной, в том месте, где был дверной проём, стена лопнула.

Не рассыпалась - лопнула, треснула сверху вниз и осыпалась внутрь кабинета кусками.

В проломе, в облаке пыли, стоял Юра Волков.

Один. С сумкой через плечо. Руки у него были опущены и светились так, что было больно смотреть, - и свет этот на глазах угасал, потому что он потратил его весь на то, чтобы пройти сюда.

- Я не смог сидеть наверху, - сказал он.

Глава 18

Часы в углу кабинета продолжали идти.

Маятник ходил ровно, латунный диск ловил жёлтый свет от лампы и отдавал его обратно, и каждое второе качание давало короткий щелчок в механизме.

Больше в кабинете не было ни одного нормального звука.

Катя лежала в четырёх шагах от меня, на боку, у опрокинутого кресла.

Она не кричала. Она дышала - часто, коротко, верхом, и с каждым вдохом внутри у неё что-то отзывалось сухим звуком, которого я раньше от людей не слышал. Правая рука лежала вывернуто. Левой не было в рабочем смысле уже час.

Она приняла на себя то, что шло в меня, и её дар сделал ровно то, что умеет: открылся и принял.

Принимать было нечего, а он всё равно принял.

Воронов сидел у стены, привалившись затылком к деревянной панели, и держал правую руку на отлёте, ладонью вверх. Из угла рта у него шло. Он сплёвывал раз в несколько секунд, аккуратно, вбок, и всё равно на подбородке уже стояла корка.

Тёмные линии на его руке дошли до плеча.

Павел лежал у стола ничком, там, где сел, договорив.

Наташа стояла.

Она стояла в двух шагах от меня, прямая, с руками вдоль тела, и по её левому боку расплывалось. Резерв у неё кончился в зале, ещё до двери. Всё, что она сделала здесь, она сделала телом.

Госпожа стояла у дальней стены.

С той стороны стола, между шкафом и часами, в четырёх с половиной метрах от меня.

Кабинет был обычный. Стол, кресла, ковёр, книжные полки, лампа с зелёным стеклом. Панели из настоящего дерева, с профилем по верхнему краю. На столе бумаги, чернильный прибор, стакан в подстаканнике.

Она стояла посреди этого и поправляла рукав.

Она делала это спокойно, двумя пальцами, разглаживая ткань у запястья, как разглаживают после того, как что-то подняли или переставили. За её спиной, в стене, ровным полукругом не хватало куска панелей и штукатурки, и края у выемки были матовые.

Волосы у неё лежали неподвижно, хотя от разбитой вентиляции по кабинету шёл сквозняк, и бумаги на столе он трогал.

Я стоял между ней и своими и считал.

Четыре с половиной метра. Она не в стойке, руки заняты рукавом, взгляд опущен. За её спиной стена, уйти вбок ей мешает шкаф, вперёд - стол.

Такие расклады я знаю. Я их вижу целиком, сразу, без усилия, как читают короткое слово.

Один удар. Кинетика в грудину, узким конусом, с четырёх метров, всё, что осталось.

А осталось у меня ровно на один.

Я чувствовал свой источник как флягу, в которой на самом дне что-то плещет. Один заряд. Не полтора, не два. Один - и после него я буду просто человеком с не работающей правой рукой.

Она успевала поставить белое.

Скорее всего. Одиннадцать раз за этот час гвардейцы ставили его быстрее, чем я доходил. Но гвардейцы стояли лицом и ждали удара, а она поправляла рукав.

Один шанс из трёх. Может, из двух.

Юра сидел на коленях рядом с Катей.

Он увидел на планшете, как маяк Саши сорвался в красное и погас у первого шлюза, спустился через коллектор по её маршруту и нашёл её у створки. Шлюзы мы оставили открытыми; через зал он прошёл вдоль стены, пока гвардейцы лежали. Сейчас его руки лежали у Кати на грудной клетке, и от них не шло ничего.

Совсем ничего. Ни света, ни тепла.

- Гриш, - сказал он.

Я не обернулся.

- Гриш, у меня пусто.

- Знаю.

- Я не могу. - Голос у него сорвался. - Я не могу их держать. У меня кончилось на Саше, я всё вылил в неё наверху, я не рассчитал...

- Юра.

- У меня руки не работают!

- Юра. Замолчи и слушай.

В кабинете щёлкнули часы.

Вот теперь я знал обе цены, и они были простые.

Первая. Я бью, и с вероятностью в лучшем случае один к одному в этом кабинете кончается Союз Общего Блага в том виде, в каком он существует. И тогда мой брат, повешенный на площади по бумаге с восемью лучами, оказывается оплачен.

А Катя за эти секунды умирает, потому что её дар переполнен и её собственные кости не держат, и Воронова доедает изнутри чёрное, и это тоже вопрос минут.

Вторая. Я отдаю последнее Юре.

Мана переливается плохо и грубо. Это не передача дара, тут нет тонкой работы - просто открываешь свой источник в чужой и гонишь, и человек на другом конце получает не силу, а удар. Он будет орать. У него пойдёт носом.

Зато он встанет и начнёт работать.

А Госпожа за это время выйдет из кабинета.

Я это всё продумал секунды за полторы, потому что двести лет только этим и занимался.

И вот что я понял на второй секунде.

Я уже делал этот выбор.

Март, квартира в Берлине. Всё поехало за четыре секунды, и решать надо было внутри этих четырёх.

Наташа стояла в дверях спальни в форме медсестры Анны Крюгер и держала на себе двоих, и я видел, как её ведёт, и понимал, что ещё десять секунд она не выстоит.

Я мог зайти к ней.

Вместо этого я пошёл в другую комнату и сделал то, ради чего мы там были, потому что легенда стоила дороже.

Она выстояла. Она вышла оттуда сама, на ногах, с рассечённой бровью и без двух ногтей на левой руке, и в машине сидела прямо и молчала.

Задачу мы выполнили. Город лёг. Кайзер лежит.

Наташа мне про это ни разу не сказала ни слова.

Ни тогда, ни после, ни в мае, ни вчера. Она стояла на балконе рядом со мной и улыбалась в объективы, и руководила силовым блоком, и учила меня Левитации, и ни разу не напомнила.

И вот это - то, что она ни разу не напомнила, - почему-то оказалось тяжелее всего, что было в этом здании.

Я стоял в кабинете с деревянными панелями, в четырёх метрах от женщины, которая подписала смерть моего брата, и у меня был один заряд.

Двести лет я считал, что задача важнее людей, которые её выполняют. Я командовал корпусами. Я подписывал списки. Я знал, сколько стоит взять перевал, и платил ровно столько.

Это была правильная арифметика. Она выиграла мне все мои войны.

И она же оставила мне ящик, который я нёс один, потому что нести его больше было некому.

- Юра, - сказал я. - Руку.

Он не понял.

- Что?

- Дай мне руку. Быстро.

Юра поднял голову, посмотрел на меня, и вот тут до него дошло - я видел, как дошло.

- Гриш, а она?

- Руку, Юра.

Он дал.

Я взял его запястье левой ладонью, потому что правая не поднималась, и открылся.

Всё, что было на дне фляги, ушло в него одним движением.

Юру выгнуло.

Он захрипел, вцепился в мой рукав свободной рукой и рванул так, что порвал ткань. Из носа у него пошло сразу и много. Кожа на скулах и на шее пошла пятнами, а глаза он зажмурил до того, что из-под век выступили слёзы.

Мана, залитая в чужой источник грубо и сразу, идёт по каналам, как кипяток по холодным трубам. Трубы это выдерживают. Приятного мало.

Пять секунд.

Потом он открыл глаза, отпустил меня, и от его ладоней пошёл свет.

Не слабый зелёный, каким он работает обычно. Плотный, ровный, почти белый - потому что в нём было втрое больше, чем он умеет держать, и он держал это ровно столько, сколько успевал тратить.

- Катерину! - заорал он. - Гриш, держи её на боку!

Я обернулся к Госпоже.

Она смотрела на меня.

Она перестала поправлять рукав и стояла ровно, опустив руки, и смотрела мне в лицо, и в её лице не было ни торжества, ни злости, ни облегчения.

Там был интерес.

Так смотрит человек, который поставил опыт, получил не тот результат, которого ждал, и теперь думает, что это означает для всей серии.

- Григорий Андреевич, - сказала она.

Голос у неё был обычный. Женский, негромкий, чуть усталый - голос человека, который много говорит по работе.

- Вы посчитали, - сказала она.

Я молчал.

- Вы посчитали и выбрали медицину. - Она чуть склонила голову. - Мне сообщали, что вы этого не делаете.

- Вам сообщали правильно.

- Тогда почему?

Я стоял и смотрел на неё, и позади меня Юра кричал Наташе, чтобы держала Кате ноги, и Катя начинала стонать, что означало, что она жива.

- Потому что я устал носить ящики.

Она моргнула.

Мне показалось, что она не поняла, и мне было безразлично, поняла она или нет.

Госпожа отступила на шаг назад.

- Постойте.

Она остановилась. Она действительно остановилась - вот это меня и сбило больше всего.

- Слушаю.

- Мой брат.

- Михаил Андреевич Жаров, - сказала она сразу, без паузы, как называют строку из документа, который читали утром.

- Зачем публично?

- Иначе не работает. - Она чуть развела руками. - Григорий Андреевич, ненависть без свидетелей выгорает за месяц. Ей нужна площадь. Мне жаль, что вам это неприятно слышать, но вы спросили о механике, а не о морали.

- Он вам мешал?

- Он мне не мешал ничем, - сказала она. - Ему было двадцать лет.

Я стоял и смотрел на неё.

За моей спиной Юра кричал что-то Наташе, и слышно было, как Катя начинает стонать, и этот стон был лучшим звуком за весь день, потому что он означал, что она дышит.

- Вы понимаете, что я вас найду.

- Разумеется, - сказала Госпожа. - Я на это и рассчитываю.

За её спиной, между шкафом и стеной, воздух сложился.

Кусок кабинета размером с дверь сменился другой картиной, как будто с него сняли верхний слой.

За ним было светло.

Не жёлто, как от лампы. Ровный белый свет, широкий, и в нём далеко-далеко просматривалось что-то вертикальное и очень большое.

Оттуда пошёл воздух.

Он был тёплый и сухой, с незнакомым запахом нагретого камня. Камнем там всё равно не пахло.

Бумаги со стола потянуло туда.

- Пропуск Павла я оставила действующим сама, - сказала Госпожа. - Иначе вы пришли бы другим путём и не тем составом. Вы избавили меня от необходимости.

- От какой?

- Проверять вас дальше. - Она поправила манжету второй раз. - Вопрос был в том, умеете ли вы только забирать. Оказалось, нет.

- Я не понял.

- Поймёте, - сказала она. - У вас будет время.

И шагнула назад.

Я бросил нож.

Левой рукой, с четырёх метров. Кинетики во мне уже не было, зато Заточка Сорокина работала на обычной стали и не спрашивала, сколько осталось в источнике.

Нож вошёл в складку остриём. За границей его сразу потянуло в сторону. Я увидел, как лезвие разворачивается плашмя, уходит мимо плеча Госпожи и начинает пропадать в белом свете.

- Кать, - выдохнула Наташа.

На ковре звякнула латунная накладка, сорванная со стола. В часах дёрнулся маятник.

Нож остановился.

Катя лежала у кресла, прижатая ладонями Юры к полу. Свет от его рук уже прошёл ей под рёбра и держался там плотным пятном. Она смотрела поверх его плеча на складку, а пальцы правой руки сжимались на пустом месте.

- Я взяла, - сказала она.

Госпожа обернулась.

Нож дрогнул и пошёл к ней поперёк того потока, который тащил его вбок. Медленно, на ширину пальца за раз. Катя тянула металл аспектом и отдавала в него то, что осталось внутри после чёрного шара. С каждым движением у неё под кожей снова проступал серый свет.

- Юра, не отпускай её! - крикнула Наташа.

- Я вижу!

Складка начала сходиться.

Белый проём сузился у пола, отрезал половину ножа и уже дошёл до руки Госпожи, когда Воронов опустил ладонь на ковёр.

Он сделал это сидя. Податься вперёд у него не получилось, поэтому он просто завалился на здоровый бок, вытянул правую руку и коснулся пола кончиками пальцев.

От ладони пошёл тёмный круг.

Ковёр осыпался под ним, доски потеряли цвет. Круг дошёл до нижнего края складки и остановился там на секунду, упершись в белое.

Потом край провалился.

Проём дёрнулся и замер открытым. По правой руке Воронова тёмные линии перескочили плечо и вышли к шее.

- Дима! - заорал Юра.

Воронов поднял голову.

- Работай, - сказал он.

Госпожа перестала поправлять рукав.

Она подняла ладонь, и между ней и ножом стало молочно. Защитная плёнка легла близко к телу, повторив грудь и плечи. Нож упёрся в неё, замедлился, но Заточка уже вошла в белое. По лезвию побежала тонкая светлая полоса.

Катя коротко вскрикнула.

Всё, что она удерживала внутри, вышло разом.

Нож рванулся вперёд и вошёл Госпоже под правую лопатку. Острие показалось у ворота платья. Её качнуло на земную сторону, а складка за спиной вытянулась и пошла складками вокруг тела.

Она не упала. Взялась за лезвие голой рукой, посмотрела на кровь между пальцами и впервые за всё время сделала движение без расчёта - попыталась шагнуть назад.

Воронов прижал ладонь сильнее.

Белый свет погас снизу вверх. На мгновение кабинет и то место за складкой оказались соединены узкой полосой шириной с ладонь. Потом исчезла и она.

Госпожа осталась в кабинете.

Сквозняк от разбитой вентиляции шевельнул ей волосы. Одна прядь легла поперёк лица, и она не убрала её.

Я дошёл до неё за два шага. Первый дался нормально. На втором правая нога подвернулась, и последние полметра пришлось падать вперёд, на рукоять ножа.

Лезвие прошло глубже.

Госпожа оказалась близко. Обычная женщина лет пятидесяти, уставшая после рабочего дня. От неё пахло теми духами, которые я почувствовал ещё в приёмной.

Она посмотрела на меня.

- Этого не было в расчёте, - сказала она.

- В моём тоже.

Я повернул нож.

Белое проступило у неё под кожей и тут же погасло. Со стороны часов донёсся щелчок механизма. Госпожа выдохнула, обмякла и повисла на моей левой руке.

Я опустил её на ковёр и проверил шею.

Пульса не было.

Я положил ладонь ей на грудь. Дар Жаровых не отозвался. Забирать здесь было нечего.

- Гриш! - крикнул Юра. - Или ты сейчас возвращаешься, или Катю я не удержу!

Я выдернул нож, вытер ладонь о ковёр и пошёл к своим.

Часы в углу продолжали идти.

Дальше было полтора часа работы, и в этих полутора часах не было ничего красивого.

Юра работал в порядке, который выбрал сам, и я в этот порядок не лез, потому что здесь командовал он.

Катю он взял первой.

- Переполнение, - говорил он, не поднимая головы. - Гриш, у неё дар набрал и не отдал. Он сейчас внутри, и он давит изнутри на всё подряд. Рёбра - четыре. Ключица. Правое лёгкое поджато.

- Стравить можешь?

- Я не знаю как! Это не рана!

- Кать. - Я присел к ней. - Катерина. Слышишь меня?

Она приоткрыла один глаз.

- Ага, - сказала она одними губами.

- Тебе надо отдать. Как на полигоне. Помнишь молот?

- Не подниму.

- И не надо поднимать. Отдай в пол.

Она попробовала.

Попытка сорвалась. Сломанная рука не собрала железо, дыхания для толчка не хватило. Она попробовала второй раз, и на втором у неё пошла кровь горлом.

- Стоп, - сказал Юра. - Стоп, стоп, стоп.

- Дай ей опору, - сказала Наташа.

Она стояла над нами, держась за бок.

- Что?

- Ей надо во что-то отдать. - Наташа опустилась на колени рядом. - Гриш, дай ей своё предплечье. Ты плотный. Ты выдержишь.

- Она его сломает.

- Значит, сломает.

Я подставил левую руку.

- Кать. Возьмись.

- Я тебе руку испорчу, - прошептала она.

- Ты мне её в апреле уже портила.

- Тогда было понарошку.

- Берись, Катерина.

Она взялась.

Пальцы у неё сомкнулись на моём запястье слабо, детской хваткой, и я подумал, что ничего не выйдет.

Потом она отдала.

Оно пошло не ударом, а долгим давлением - как если бы в руку изнутри загоняли воду под напором, всё сильнее и сильнее, и я успел поставить Форму по предплечью до самого локтя.

Форма продержалась секунды четыре.

На пятой в предплечье что-то коротко хрустнуло, и дальше я держал уже просто так, мясом и костью, и держал, кажется, ещё секунд шесть.

Юра орал на нас обоих. Я его не слышал.

Потом отпустило.

Руку выключило целиком, от кисти до плеча, и она повисла, и следующие четверть часа я не мог ею даже пошевелить.

Кате стало легче сразу.

Она задышала глубже, и сухой звук внутри пропал, и на лице у неё появился цвет.

- Ой, - сказала она.

- Живая?

- Гриш, я тебе руку сломала.

- Знаю.

- Извини.

- Не за что.

Она полежала, потом добавила:

- Я всё равно рада.

- Чему?

- Что не мебель.

- Вот теперь работаю, - сказал Юра.

Воронова он взял вторым, и с Вороновым было хуже.

- Я не знаю, что лечить, - сказал Юра почти шёпотом. - Гриш, у него разрушение идёт по всему телу разом. Понемногу. Как будто внутри кто-то всё расшатывает.

- Ты можешь его удержать?

- Сегодня - да. Он не умрёт сегодня. - Юра поднял на меня глаза, и в них стояло то, чего я не хотел там видеть. - А потом я не знаю.

- Работай на сегодня.

- Я и работаю.

Воронов при этом был в сознании и всё слышал.

Когда Юра отнял руки, он сплюнул в последний раз, вытер рот левой и сказал:

- Молодой человек.

- Что?

- Спасибо.

- Дмитрий Сергеевич, я...

- Я слышал, - сказал Воронов. - Про потом. Мне сорок один год, я четыре года на фронте. Я не барышня.

Он посидел, потом добавил:

- Ты только Лине не говори. Она будет носиться.

Павел пришёл в себя сам, минут через двадцать.

Он сел, посмотрел вокруг и увидел Госпожу у дальней стены. Её положили на спину. Нож лежал рядом на ковре, потому что Саше я собирался вернуть его сам.

- Умерла, - сказал Павел.

- Да.

Он подполз ближе и долго смотрел на её лицо. Потом поправил сбившуюся прядь, тем же аккуратным движением, каким она разглаживала манжету.

- Григорий Андреевич, - сказал он. - Я вам должен сказать одну вещь, пока помню. Она говорила со мной по имени.

- По какому имени?

- По моему, - сказал он. - По настоящему. Она назвала мою мать.

Он потёр лицо ладонями.

- Меня не случайно нашли в том приюте. Меня искали.

Наверх мы поднимались два с половиной часа.

Лифт не работал: гул шлюзования вырубил половину систем, и уровни стояли закрытыми. Кате пришлось вскрывать две створки, и на второй она села на пол и больше не встала, и дальше её несли.

Несли по очереди. Я - левой рукой не мог, правой не мог, поэтому шёл впереди и открывал.

Нёс в основном Воронов, здоровой стороной, прижав её к себе левым плечом и держа правую руку на отлёте, чтобы не касалась. Он проходил так по одному пролёту, потом отдавал Наташе на площадке и стоял, дыша, пока не переставало течь изо рта.

На третьем уровне мы прошли мимо стола, который я снёс вместе с человеком в самом начале.

Стол лежал у стены. Телефон валялся рядом, разбитый. Самого человека не было - его унесли свои, пока мы были внизу, и по коридору тянулся след, и в одном месте кто-то наступил в это и наследил дальше, к лестнице.

Живых мы не встретили ни одного.

Здание работало: свет шёл, вентиляция гудела, где-то капало. Людей не было.

Сашу мы забрали за створкой зала.

Она лежала там, где мы её оставили, с затянутым жгутом и с моим ножом, которого у неё уже не было, - и первое, что она спросила, было не про Госпожу.

- Все вышли?

- Все.

- Катя?

- Живая.

- Дима?

- Живой.

- Тогда ладно, - сказала Саша и закрыла глаза.

Наверху был вечер.

Я не сразу это понял. Мы зашли в двадцать минут одиннадцатого утра, и в голове у меня всё ещё было утро, а над пустырём за городом стояло низкое солнце и длинные тени от трёх сараев.

Пахло полынью и разогретой землёй.

Где-то за путями шёл товарный, и его было слышно долго, минуты три.

Юра сел прямо на землю у машины, вытянув ноги, и минут пять просто дышал.

Катю положили на заднее сиденье первой машины. Наташа села рядом с ней и держала её голову у себя на коленях, потому что на ухабах Катю било.

Воронов сел за руль второй, посмотрел на свою правую ладонь и пересел на пассажирское.

- Не поведу, - сказал он. - Я руль расшатаю.

Павел стоял у трансформаторной будки и смотрел на закат, и я подошёл к нему.

- Павел Николаевич.

- Да?

- Дом Жаровых. Комната во флигеле ваша, пока её не займёт кто-нибудь другой.

Он молчал секунд десять.

- Спасибо, - сказал он. - Я, наверное, соглашусь. Мне некуда идти, и это первый раз в жизни, когда я это понимаю.

Я обошёл машину и открыл дверь со стороны Наташи.

Она подняла голову.

- Гриш.

- Что?

Она посмотрела на меня, потом на Катю у себя на коленях, потом опять на меня.

- Ничего, - сказала она. - Садись.

Мы поехали.

На выезде с пустыря машину тряхнуло на колее, и Катя на заднем сиденье коротко застонала, и Юра, не открывая глаз, сказал водителю ехать медленнее.

Дальше ехали медленнее.

Глава 19

Первые четыре дня в доме Жаровых было тихо, как в госпитале.

Собственно, это и был госпиталь. Флигель Юра занял целиком, второй этаж отдал под палаты, столовую внизу превратил в перевязочную и запретил туда ходить всем, кроме Лины.

Лину он запретить не смог.

Катю положили в дальней комнате, у окна.

Юра собирал её четыре дня. Рёбра, ключица, лопатка, правое лёгкое, которое поджимало и не расправлялось. На третий день он сказал, что она будет ходить. На четвёртый - что левая рука не восстановится до конца.

- Насколько не до конца?

- Процентов на семьдесят, - сказал Юра. - Может, на шестьдесят пять. Там мышцы нет, Гриш. Я умею сращивать, я не умею наращивать.

- Она знает?

- Я ей сказал сразу.

- И?

- И она спросила, сможет ли делать копьё. - Юра потёр глаза. - Я сказал, что копьё сможет, а молот вряд ли. Она сказала «ну и ладно» и уснула.

Воронов лежать отказался.

Он ходил по дому на второй день, медленно, с полотенцем в левой руке, и сплёвывал в него раз в несколько минут. Правую держал на отлёте и ни к чему не прикасался.

Юра ставил ему компрессы, поил чем-то бурым и злился.

- Дмитрий Сергеевич, вам нужен покой.

- Мне нужен периметр.

- У вас разрушение тканей!

- У меня четыре человека на воротах и ни одного, кто умеет ставить смены.

К концу недели он всё-таки лёг, но не потому, что послушался: у него отказала правая нога, на полдня, и вернулась сама.

Тёмные линии остановились у основания шеи и дальше не пошли.

Саша поднялась раньше всех.

Ей нельзя было, и она встала, и на второй день уже разбирала донесения, сидя в кровати с папками на одеяле. Бедро ей Юра закрыл, но ямка осталась, и нога подворачивалась.

Она об этом не говорила ни слова.

К Кате я заходил каждый день.

На шестой она уже сидела, подложив под спину три подушки, и требовала, чтобы ей принесли что-нибудь железное.

- Юра не даёт, - пожаловалась она. - Говорит, нельзя напрягаться.

- И правильно.

- Гриш, я не буду напрягаться. Я просто хочу проверить, чувствую я или нет.

Я вынул из кармана ключ от кабинета и положил ей на одеяло.

Катя накрыла его правой ладонью и закрыла глаза.

- Латунь, - сказала она через несколько секунд. - Литая, и в бородке трещина. Ты её когда-нибудь ронял?

- Дважды.

- Ага. - Она открыла глаза и вернула ключ. - Ну вот. Работаю.

- А дар?

Она помолчала.

- Дар тоже. - Катя посмотрела в окно. - Гриш, оно во мне осталось. То, чёрное. Немножко. Оно там лежит, и я его чувствую, когда дышу глубоко.

- Юра знает?

- Знает. Он говорит, рассосётся.

- Рассосётся?

- Он говорит это тем голосом, каким говорит «до конца недели сойдёт», - сказала Катя. - Я уже выучила.

Наташа пришла после полуночи с тремя кружками и закрыла дверь ногой.

- Юра сказал, Кате можно сидеть двадцать минут.

- Я уже сорок, - сказала Катя.

- Тогда ложись.

Катя подвинулась к стене.

- Сюда.

- Кровать на одного.

- Нас трое. Значит, мебельщик ошибся.

Наташа поставила кружки на подоконник и сняла перчатки. Впервые после Цитадели у неё дрожали пальцы. Катя поймала её за запястье и потянула к себе.

Наташа наклонилась. Катя поцеловала её первой - осторожно, потому что любое движение отзывалось в рёбрах. Потом Наташа повернулась ко мне.

- Ты тоже ложись.

- У меня доклады.

- Были, - сказала Катя и забрала папку здоровой рукой.

Она уронила её на пол. Бумаги остались внутри.

Я запер дверь.

Лампу Наташа выключила сама.

Утром три кружки стояли на подоконнике нетронутыми.

Пластина за эти дни ожила дважды.

Первый раз - второго июня, ночью. Один ряд знаков, незнакомых, двадцать секунд.

Второй - восьмого, днём, при Жене, и Женя успела их перерисовать.

Она принесла мне листок и положила на стол.

- Смотри. Вот те, что были в мае. Вот эти.

- И?

- И это разные наборы, - сказала Женя. - Я не знаю языка, но я умею считать одинаковое. В майских рядах девять знаков, и три из них повторяются. Тут семнадцать, и повторов нет вообще.

- Что это значит?

- Понятия не имею. - Она забрала листок. - Но раньше оно повторяло одно и то же, как человек, который кричит в темноту. А теперь пишет длинно и каждый раз по-новому.

- Как?

- Как будто с той стороны сели и стали разбираться, - сказала Женя.

Женя пришла в кабинет на пятый день с двумя папками и сразу заговорила от двери:

- Так, я не буду спрашивать, как ты себя чувствуешь, потому что вижу и потому что всё равно соврёшь. Я по делу.

- Давай.

- Комитета нет.

Я поднял голову.

- Как нет?

- Никак. Физически есть, юридически есть, а работать он перестал. - Женя плюхнулась в кресло. - Двадцать девятого во второй половине дня во всех окружных управлениях легла внутренняя сеть согласований. Связь работает, базы открываются, но запросы сверху никто не подтверждает. Заявки зависают без электронной подписи: резервные ключи отозваны накануне, а после Госпожи в таблице преемников пусто. Все ждут, кто подпишет первым.

- Госпожа?

- Официально в отъезде. - Женя фыркнула. - Гриш, я специально спросила у трёх человек в трёх разных ведомствах. Все трое сказали одно и то же слово: «в отъезде». Формулировка спущена сверху, и её повторяют.

- А Дом Совета?

- Опечатан. - Она перевернула лист. - Восьмого числа туда спускалась комиссия из четырёх человек. Вышли двое. Что с двумя остальными, никто не говорит, но объект закрыли и выставили охрану.

Я подумал про одиннадцать тел на сером полу. Про то, что чинить их больше некому. И про то, что они всё-таки могли встать.

- Дальше.

- Дальше самое интересное. - Женя подалась вперёд. - Пайковый бунт.

- Какой бунт?

- Тот, которого не было. Мои листки, помнишь? - Она заулыбалась. - Комитет девятого числа выпустил распоряжение о приведении фактических норм в соответствие с утверждёнными. Гриш. Они выдали разницу. Полностью, задним числом, по всему округу.

- Кто подписал?

- В том-то и дело, что никто, - сказала Женя. - Распоряжение вышло с электронной подписью «Секретариат». Не человека. Учреждения.

Она захлопнула папку.

- Они боятся, - сказала она. - Впервые за всё время они делают то, чего от них хотят, потому что не знают, кто теперь может спросить.

Павел жил во флигеле и три дня почти не выходил.

На четвёртый я поднялся к нему.

Он сидел за столом у окна, в той же вязаной кофте с растянутыми рукавами, и писал. Перед ним лежала стопка исписанных листов толщиной в палец.

- Что это?

- Всё, что помню, - сказал Павел. - Пока помню.

- Много вернулось?

- Много. - Он отложил перо. - Григорий Андреевич, оно приходит не порядком. Оно приходит кусками, и куски не стыкуются. Я вчера полдня вспоминал запах фиалкового мыла и только к вечеру понял, что это мыло моей матери.

- Голова?

- Не болит. - Он произнёс это с удивлением. - Совсем не болит, четвёртый день. Раньше болела с марта, каждый день, а теперь нет.

Я сел напротив.

- Павел Николаевич. Что вы собираетесь делать?

- Вопрос правильный, - сказал он. - Я его сам себе задаю с понедельника.

- И?

- И у меня нет ответа, зато есть наблюдение. - Он развернул ко мне верхний лист. - Смотрите. Округ без управления восьмые сутки. В городе работает водопровод, ходят трамваи, выдают паёк. Но это инерция, Григорий Андреевич. Такая машина едет накатом две недели, максимум три.

- А потом?

- А потом её кто-нибудь берёт. - Павел смотрел мне в лицо. - И вопрос только в том, кто и с какими намерениями.

- Вы предлагаете себя?

Он засмеялся. Я первый раз слышал, как он смеётся.

- Меня? - Он покачал головой. - Григорий Андреевич, я двадцать лет управлял этой страной и не помню, кто я такой. Я себе не доверил бы даже собаку.

- Тогда что?

- Тогда вы, - сказал Павел. - И не потому, что вы хороший.

Спорили мы два дня.

Наташа была за.

- Иначе придёт кто-то другой, - сказала она. - В Империи так было всегда: пока фамилии решают, кто главный, приходит гвардейский полковник и решает за всех.

Саша была против.

- Мы теряем то, что нас держало, - сказала она. - Мы были третьей силой, потому что были никому не подотчётны. Если ты выйдешь на балкон, ты станешь властью, а власть отвечает за трамваи.

Женя была за, но по-своему.

- Гриш, я тебе как экономист: у нас три завода, склад и типографии. Если система рухнет совсем, у нас не будет ни угля, ни зерна, ни рабочих. Мне нужно, чтобы страна работала. Не потому, что я добрая, а потому, что иначе моя бухгалтерия превратится в бумагу.

Воронов сказал два слова.

- Кто-то должен.

Юра сказал, что он в этом не разбирается, и попросил разрешения не голосовать, и я разрешил.

Катя проголосовала из кровати, куда мы пришли всей толпой.

- Иди, - сказала она. - Только не надо в другую сторону.

- В какую другую?

- Ну, - она поморщилась и потрогала повязку, - как эти. Которые в сером.

Балкон был тот же самый.

Сто двадцатый этаж Дворца Блага, юго-западная сторона, тот самый, с которого меня показывали в конце апреля.

Организовывал всё Павел.

Он сделал это за два дня, из флигеля, через закрытую связь, ни разу не выйдя из дома. Отправил семь коротких команд, и семь людей сделали то, что он сказал, потому что двадцать лет они делали то, что он говорил, и никто из них ещё не знал, что он больше не куратор.

Съёмочные группы вызвал он. Оцепление выставил он. Городские экраны, акустическую сеть и прямой эфир включил он.

Двенадцатого июня, в четыре часа дня.

Утром я побрился сам, левой рукой, и порезался в двух местах.

Лина посмотрела на это и молча принесла квасцы. Потом отошла на шаг, оглядела меня целиком и поправила воротник - тем же движением, каким поправляла его брату, когда тот собирался в Академию.

- Не сутультесь там, - сказала она.

- Не буду.

- И поешьте. У вас с утра ничего.

- Лина.

- Ничего не Лина. - Она сунула мне в руки кусок хлеба с маслом. - Стоять четыре часа на пустой желудок - потом голова закружится, и все скажут, что вас отравили.

Я съел.

В машине ехали втроём: я, Наташа и Павел. Воронов ехал во второй, потому что Юра запретил ему трястись рядом с людьми, и он с этим неожиданно согласился.

Проспекты перекрыли за два часа.

Я смотрел в окно и считал оцепление. Через каждые пятнадцать метров, лицом к толпе, серые френчи вперемешку с нашими. Наши стояли ровнее.

У того самого поворота, где в апреле толпа прорвалась и уронили женщину, теперь стояли рогатки в три ряда.

- Гриш, - сказала Наташа.

- Что?

- Ты не обязан.

- Обязан.

- Нет, - сказала она. - Ты можешь сейчас развернуть машину, и мы поедем домой, и через две недели тут будет кто-то другой, и это будет не наша вина.

- Будет наша.

Она помолчала.

- Я знаю, - сказала она. - Я просто хотела, чтобы это прозвучало вслух до, а не после.

Она сказала это ровно теми же словами, что в апреле, в столовой, когда спросила про семьи.

Я стоял в коридоре сто двадцатого этажа и ждал, когда откроют дверь. На воротнике уже работал микрофон, а на стене напротив горел красный индикатор прямого эфира.

Гул шёл через бетон и стекло - тот самый, снизу, из-под пола.

В апреле их было полмиллиона. Сейчас площадь была та же, и улицы вокруг были те же, и я не знаю, сколько их было.

Больше.

Наташа поправила мне воротник.

- Держать Форму не будешь, - сказала она.

Это был не вопрос.

- Не буду.

- Хорошо.

Я и не мог бы. Правая рука не поднималась выше груди, правым глазом я видел вполовину, и шрам от скулы вниз никуда не делся, и я оставил его как есть.

Двери открыли.

Звук ударил сразу, всей массой, как вода из прорванной трубы.

Я вышел.

Дальше было вот что.

Первые секунды они ещё орали то, что орали в апреле, - просто шум, в котором иногда разбиралось имя. Потом шум начал меняться. Он стал ровнее и ниже, и в нём появился ритм, потому что толпа всегда находит ритм, если её достаточно много.

Я поднял руку.

И площадь замолчала.

Не стихла постепенно. Замолчала - за две или три секунды, целиком, до последнего человека. В этой тишине в микрофонах остался только ветер.

Я говорил четыре минуты.

- Двадцать девятого мая, - сказал я, - я спустился в бетонный дом за городом и вырезал там охрану Госпожи Общего Блага. Она попыталась уйти. Мы её убили.

Площадь стояла.

- Люди, которые ставили вам «Благовест», кормили фронт водой в ампулах и разбавляли ваши пайки, называли это Общим Благом, - сказал я. - Они называли это так двадцать лет. Пока вы стояли в очередях, они ужинали за артефактными контурами и обращались друг к другу по титулам.

Где-то в глубине толпы качнулось.

- Их больше нет, - сказал я. - Не потому, что они исправились. Потому что я их убил.

Не крик - низкий, тяжёлый звук, поднявшийся сразу отовсюду, и от него завибрировали стёкла у меня за спиной.

Я поднял руку опять, и опять стало тихо, и вот эта вторая тишина мне не понравилась совсем.

Первая была вниманием. Вторая - послушанием.

- Я не обещаю вам справедливости, - сказал я. - Справедливость обещали и Империя, и Союз. Я обещаю другое.

Я подождал, пока слова дойдут до дальних рядов.

- Кто ворует у фронта - умрёт. Продавец бракованной брони получит то же, что человек, разбавляющий обезболивающее для полевых госпиталей. На суд и комиссии времени не дам. Будет короткий разговор и результат.

Люди у оцепления перестали переглядываться. Несколько человек кивнули, будто услышали приказ лично.

- Заводы будут работать. Паёк будут выдавать по норме. Дети магов из слободы будут учиться там же, где учились дети баронов, и наставника получат за неделю, а не за три года.

Я остановился. Оставалось сказать последнее, и я его сказал.

- Я не бог, - сказал я. - Я человек, которого вывели на балкон. Меня зовут Григорий Эссерис, мне восемнадцать лет, и в мае мне сломали два ребра. Не молитесь на меня. Работайте.

И площадь взорвалась.

Я знал, что она взорвётся. Я знал это, когда писал последнюю фразу, и всё равно сказал, потому что не сказать было нельзя.

Они начали становиться на колени.

Не все. Сначала у самого оцепления, человек тридцать, потом полоса вокруг них, потом дальше, волной, как ложится трава от ветра, и в две минуты стояла на коленях половина площади.

Люди поднимали над головой картонки.

Те самые, с газетной вырезкой и рамкой, обведённой жёлтым карандашом. Их было не четыре, как в апреле. Их было столько, что вся площадь стала рябой.

Кто-то запел.

Мотив я узнал: это была церковная вещь, из тех, что поют на Пасху, только слова были другие, и слов я не разобрал.

На одном из экранов крупным планом женщина у оцепления протянула вверх ребёнка.

Двенадцатого июня, в четыре часа семь минут, при ясном небе, на площади перед Дворцом Блага, я стоял на балконе сто двадцатого этажа, говорил, что я не бог, и миллион человек становился на колени.

Я опустил руку. Мышцы лица держать было не надо, потому что я ничего не изображал, и от этого стало только хуже: то, что они видели, было моим настоящим лицом.

Я отвернулся от площади.

За моей спиной, в дверях, стоял Павел.

Он стоял так, как стоял всегда: чуть в стороне от прохода, руки за спиной, аккуратный, в костюме, который Лина ему подшила по фигуре.

Голова у него не болела четвёртый день.

И он улыбался.

Не торжествующе. Не злорадно. Он улыбался тихо, одними уголками рта, и глаза у него были совершенно ясные, и он смотрел не на меня.

Он смотрел на площадь у меня за спиной.

Так смотрит человек, который два месяца собирал сложный механизм из плохих деталей, включил его и увидел, что тот работает.

Я стоял и смотрел на него, и в голове у меня очень медленно и очень отчётливо укладывалось.

В феврале Комитет заказал ошейник, гасящий источник архимага. Под задачу, а не под фамилию.

В марте на площади повесили моего брата, чтобы у меня появилась ненависть с правильным вектором.

В апреле меня вывели на этот же балкон, назвали Освободителем и запустили прямой эфир на сто миллионов человек.

В мае мне дали мандат на зачистку номенклатуры. К концу зачистки через меня прошло одиннадцать даров - четыре из них я снял по этому списку и передал своим. Род стал сильнее.

Двадцать девятого мы убили гвардию Госпожи и её саму.

А двенадцатого июня меня вывел на балкон человек, который двадцать лет работал их главным инструментом и который отправил семь команд по закрытой сети, и семь человек сделали, как он сказал.

Я убрал их руководство.

И встал на его место.

- Григорий Андреевич, - сказал Павел.

- Да.

- Вы очень хорошо говорили.

Он произнёс это ровно, без иронии, и в этом не было ни капли издёвки, и от этого было хуже всего.

- Павел Николаевич, - сказал я. - Вы сейчас кто?

Он подумал.

- Я не знаю, - сказал он. - Честно. Я четвёртый день просыпаюсь и первые секунды не помню, какое из двух.

- А сейчас?

- А сейчас я стою за спиной у человека, которому миллион человек только что присягнул, - сказал Павел. - И я думаю о том, что мой брат бежит на юг с восемью вагонами и что у него нет ни армии, ни казны, ни медиасети.

Он посмотрел на меня.

- Это моя мысль или их? - спросил он. - Я не могу отличить, Григорий Андреевич. Меня двадцать лет учили думать в одну сторону, и я не знаю, где кончается поставленное и начинаюсь я.

Площадь за спиной пела.

- Я тоже не знаю.

Мы стояли в дверях сто двадцатого этажа, и оба молчали, и внизу миллион человек стоял на коленях перед восемнадцатилетним мальчишкой с чужой памятью и чужим лицом.

Я вспомнил, как в апреле, в машине, Наташа сказала: «Это уже не восторг».

Тогда я ответил «знаю» и поехал дальше.

С тех пор прошло полтора месяца. За это время я прошёл по десяти фамилиям из списка, вырезал охрану, снял и передал четыре дара, выжег половину своего резерва и сломал предплечье о собственную вассалку.

И стал ровно тем, чем меня хотели сделать.

Двести лет войны в прошлой жизни научили меня одному правилу: если ты выиграл ровно так, как рассчитывал противник, значит, выиграл не ты.

Внизу шумело.

Я закрыл за собой дверь, и звук обрубило наполовину, и осталось гудение, глухое, через стекло и бетон, и оно шло откуда-то из-под пола.

Глава 20

Красный индикатор прямого эфира погас через сорок секунд после того, как я закрыл дверь.

Всё это время площадь продолжала петь. За стеклом двигались ряды людей, на экранах у дальних домов крупным планом показывали пустой балкон, а в коридоре никто не решался подойти к нам первым.

Павел стоял у стены и смотрел на свои руки.

- Семь команд, - сказал я.

Он поднял голову.

- Что?

- Вы отправили семь команд, чтобы собрать площадь. Сколько нужно, чтобы её распустить?

- Одной хватит. Люди уйдут сами, когда стемнеет.

- Я не про площадь.

Павел понял. Он отвернулся к окну, где на стекле дрожали отражения поднятых картонок.

- Чтобы остановить аппарат, одной не хватит, - сказал он. - И семи тоже.

В конце коридора открылась служебная дверь. Саша вышла быстро, прихрамывая сильнее, чем утром. Под мышкой у неё была серая папка, в руке - лист, сложенный пополам.

Она протянула его Павлу.

- Закрытая сеть. Перехватили шесть минут назад.

Павел прочитал первую строку и сел на стоявшую у стены банкетку. Просто сел, не глядя, попал на самый край и подвинулся глубже.

- Что там? - спросила Наташа.

- Резервный порядок, - ответил он. - Я его составлял.

Саша осталась перед ним.

- Двадцать лет назад?

- Девятнадцать. После первого покушения на Госпожу. - Павел перечитал лист. - При утрате связи с куратором полномочия переходят Секретариату. До полуночи он должен подтвердить преемника. Если подтверждения нет, закрытые учреждения переходят в режим консервации.

- Консервации чего?

- Всего, что нельзя передать следующему руководителю.

Павел провёл пальцем по второй строке.

- Архивы начнут жечь в восемь. Фабрики душ вывезут готовые партии на запасные пункты. Людей, которые ещё проходят обработку, спишут на месте.

На площади снова поднялась волна звука. От неё задрожал металлический наличник двери.

- Сколько у нас времени? - спросил я.

Павел посмотрел на часы.

- Три часа двадцать две минуты.

- Саша, где Секретариат?

- Здесь. Сто шестнадцатый этаж, северное крыло. Охрана Контроля, два взвода.

- Комитет?

- Собирается там же. Семеро уже в здании.

Она докладывала привычно, начиная с главного. Голос держался ровно, хотя повязка под брюками опять намокла и на ткани проступило тёмное пятно.

- Сядь, - сказал я.

- Потом.

- Сейчас. У тебя шов разошёлся.

Саша посмотрела вниз, увидела пятно и только после этого опустилась рядом с Павлом.

Наташа сняла со стены аппарат внутренней связи. Дежурный ответил сразу.

- Машины к северному выходу, - сказала она. - Нашу охрану поднять полностью. Курта Шталя ко мне на линию.

- Наташа, - сказал я.

Она прикрыла трубку ладонью.

- Что?

- Два взвода внутри. Они сейчас не враги.

- Пока им не приказали.

- Поэтому успеем раньше.

Она несколько секунд смотрела на меня, затем вернулась к разговору и изменила приказ. Половина людей осталась у машин. Остальным велели не заходить без её команды.

Я забрал у Павла лист.

Внизу стояла его подпись. Старая, размашистая, с должностью вместо имени. «Куратор земного округа».

- Где отключается порядок?

- В кабинете Секретариата. Нужны два ключа из девяти. Один был у Госпожи, второй у меня.

- Был?

- Я оставил его в Доме Совета. - Павел потёр переносицу. - На столе в приёмной. Когда мы вошли, я положил карту рядом с чаем.

- Остальные семь?

- У членов Комитета.

Саша открыла серую папку.

- Семеро в здании, - повторила она. - Значит, ключи тоже.

Двери лифта раскрылись на сто шестнадцатом этаже без звонка.

Нас ждали.

Коридор здесь был ниже и уже, стены без картин. Два взвода Контроля стояли от лифта до поворота, в серых френчах с синим кантом, оружие у ноги. Впереди держался полковник лет пятидесяти, сухой, с седыми висками.

Он увидел меня и опустился на колено.

Движение пошло по коридору. Люди становились вслед за ним, кто быстрее, кто после короткой заминки. Приклады стукнули о пол.

Я остановился у первой шеренги.

- Встаньте.

Полковник поднял лицо.

- Господин Эссерис, нам приказано не пропускать никого до окончания заседания.

- Поэтому вы встали на колено?

Он моргнул.

- Вы глава государства.

- Час назад меня не было ни в одном документе.

- Документы перепишут.

Сказал он это без подобострастия. Для него вопрос уже решился, и решение не требовало бумаги.

Я вспомнил площадь у себя за спиной и женщину, которая поднимала ребёнка к экрану. Маска работала без меня.

- Встаньте все, - повторил я. - Оружие оставьте здесь. Полковник идёт с нами.

Он поднялся и первым положил пистолет на ковёр. Остальные сделали то же. Один молодой лейтенант задержал руку на кобуре, встретился со мной взглядом и снял ремень целиком.

За поворотом начиналась приёмная Секретариата.

Там пахло горячей бумагой. Две женщины вытаскивали папки из шкафов и бросали в металлические корзины. В дальнем углу уже горело, вытяжка тянула пепел под потолок.

Женя стояла посреди комнаты и держала за ворот мужчину в нарукавниках.

- А вы быстро, - сказала она. - Я думала, ещё минут десять придётся объяснять.

- Как ты сюда попала?

- Через бухгалтерию. Тут все двери открываются перед человеком с ведомостью на зарплату.

Мужчина у неё в руках дёрнулся.

- Вы не имеете права! Это закрытое учреждение!

Женя встряхнула его один раз.

- Он начальник смены, - сказала она. - Лично распорядился жечь. Говорит, исполнял порядок.

- Исполнял, - подтвердил тот. - Законный порядок управления.

- Огонь погасить, - приказал я.

Полковник Контроля оглянулся на своих людей. Они остались за поворотом без оружия, но двое всё равно вошли и накрыли корзины плотными куртками. Женя отпустила начальника смены и тут же поставила каблук на выпавшую из его кармана карточку.

- Ключ, - сказала она.

Он побледнел.

- Это личный допуск члена Комитета.

- Уже нет.

Женя подняла карточку и передала Павлу.

В зале заседаний сидели семеро.

Длинный стол был рассчитан на девять мест. Два кресла пустовали, возле одного стоял стакан воды. На стене висел тот же круг с восемью лучами, только здесь его сделали из бронзы и врезали в камень.

Никто не встал.

Пожилой человек во главе стола сложил перед собой руки.

- Павел Николаевич, - сказал он. - Вы совершаете государственный переворот.

- Нет, - ответил Павел. - Он уже произошёл.

Семеро смотрели на меня. Я узнавал двоих по хронике и одного по подписи на приговоре Михаилу. Остальные были лицами из папок, которые Женя приносила последние месяцы.

- Нам нужно два ключа, - сказал я. - Потом вы покинете здание под охраной.

- По какому обвинению?

- Обвинения будут после архивов.

- Значит, суда не будет? - спросила женщина справа.

Я вспомнил собственные слова, сказанные на балконе меньше часа назад. Короткий разговор и результат. Площадь это одобрила.

- Будет, - сказал я. - Открытый. С документами и именами тех, кого вы отправляли на пункты.

Она отодвинулась от стола.

- Вы обещали другое.

- Я говорил о ворах фронта. Вам придётся подождать своей очереди.

Пожилой человек вынул карточку и положил перед собой.

- Вы не понимаете, чем управляете, Григорий Андреевич. Страна рассыплется за неделю.

- Тогда у вас есть неделя, чтобы посмотреть.

Он накрыл ключ ладонью.

Саша подошла сбоку. Она двигалась заметно медленнее обычного и всё равно оказалась рядом раньше, чем охрана у двери поняла, что собирается делать. Её пальцы легли ему на запястье.

- Уберите руку, - сказала она.

Он убрал.

Два ключа вошли в считыватели одновременно.

На экране появилась строка с фамилией Павла и старой должностью. Ниже мигал пустой прямоугольник для подписи.

- Если я подтвержу отмену, сеть примет меня за преемника, - сказал Павел. - На семьдесят два часа. Потом потребуется голосование Комитета.

- Комитет больше не работает.

- Сеть этого не знает.

Павел держал пальцы над клавишами. Руки у него дрожали мелко, едва заметно.

- Подпишите, - сказал я.

- Как кто?

- Как Павел Александрович Романов.

Он посмотрел на меня. Потом стёр должность в верхней строке, медленно набрал имя и приложил ладонь к стеклу.

Экран стал синим.

Где-то в стенах щёлкнули реле. По внутренней связи женский голос сообщил, что режим консервации отменён.

До восьми оставалось два часа сорок одна минута.

На карте закрытых учреждений горели двадцать шесть точек.

Павел вывел её на большой экран и уменьшил масштаб. Москва, Иркутск, Якутск, Берлин, южный фронт. Почти у каждой аномалии стоял свой знак. Фабриками душ назывались только девять; остальные проходили как распределители и лечебные учреждения.

- Сколько там людей? - спросил Юра по связи.

Он оставался во флигеле. Лина держала трубку возле его уха, потому что обе руки у него были заняты Вороновым.

Павел посмотрел ведомости.

- На сегодняшнее утро две тысячи восемьсот семьдесят четыре.

В трубке стало тихо. Потом Юра спросил адрес ближайшей.

- Тебе нельзя выходить, - сказал я.

- Я не выхожу. Я готовлю места.

На заднем плане Лина кому-то велела не ставить носилки на клумбу.

- Привозите по двадцать, - продолжил Юра. - Тех, кто ходит сам, в Академию. Я туда людей отправлю. Остальных ко мне.

- Их может быть несколько сотен.

- Тогда не по двадцать. - Он устало выдохнул. - Гриш, я врач, мне цифра нужна для работы. Сколько привезёте, столько и будет.

Первая московская фабрика подтвердила остановку сразу. Вторая ответила через пять минут. На третьей точке знак оставался красным.

Павел запросил дежурного. В динамике дважды щёлкнуло, затем мужской голос сообщил, что учреждение выполняет утверждённую процедуру и распоряжений от частного лица не принимает.

- Код отмены прошёл? - спросил Павел.

- Прошёл.

- Тогда откройте камеры и ждите комиссию.

- Куратор земного округа отсутствует.

Павел посмотрел на строку со своим именем.

- Куратор говорит с вами.

- Полномочия не подтверждены Комитетом.

Связь оборвалась.

До учреждения было семнадцать километров. Мы потратили двадцать три минуты.

Саша осталась во Дворце. Она не спорила, потому что Женя принесла ножницы, разрезала брючину до колена и показала ей разошедшийся шов. Мишу отправили брать узел связи. Павел ехал с нами, держа на коленях переносной терминал; Наташа сидела впереди и по дороге собрала две группы по двенадцать человек.

Фабрика занимала бывший ткацкий корпус у реки. Кирпич потемнел от старости, в окнах нижнего этажа вместо стёкол стояли железные листы. Над воротами сохранилось выцветшее название прежнего владельца, а поверх него прикрутили круг с лучами.

Ворота были закрыты.

У проходной лежал человек в сером. Он дышал, но подняться не мог. Пуля вошла под ключицу и вышла возле лопатки. Наташа остановилась рядом, прижала ему рану свёрнутым платком и спросила, кто стрелял.

- Свои, - сказал он. - Я открыл ворота после отмены.

Из глубины корпуса донёсся одиночный выстрел.

Потом ещё один.

- Там камеры, - сказал Павел. - Они начали списание.

Катя осталась дома. Сорока килограммов металла в воротах раньше хватило бы ей на одно движение; сейчас пришлось искать другой путь.

Я позвал Орудие.

Переливающийся туман собрался в левой ладони. Рукоять легла поперёк ещё больного предплечья, лезвие вытянулось в полуторник. Орудие не брало ману, поэтому пустой источник ему не мешал.

- Отойдите, - сказал я.

Заточка вошла в клинок тонким слоем. Я провёл по месту, где створки сходились, и разрезал внутренний засов вместе с коробом. Наташа потянула ворота на себя.

За ними стояли четверо.

Первый выстрелил сразу. Я принял пулю плоскостью клинка, вторую увёл в кирпич и на третьей оказался рядом. Рукоять вошла стрелку под подбородок. Он упал и больше не поднялся.

Остальные бросили оружие.

- На пол! - приказала Наташа.

Двое легли. Третий попятился, вытащил из кармана цилиндр с красной полосой и сжал его.

В корпусе ударила сирена. С потолка упали железные шторы, отрезая боковые проходы. За стеной запустилось оборудование: низкая вибрация пошла через кирпич и пол.

Павел узнал сигнал.

- Аварийная обработка. Через семь минут кресла завершат цикл на полной мощности.

Человек с цилиндром побежал к внутренней двери.

Я бросил полуторник.

Орудие сменило форму в полёте. Тяжёлое лезвие стало узким копьём и прибило край его френча к деревянной створке. Он дёрнулся, ткань затрещала, но удержала.

- Дальше что? - спросил я Павла.

- Два коридора и зал обработки. Отключение внутри.

- Тогда работаем.

За обеими стенами находились камеры. Перегородки сложили в полкирпича, поэтому кинетика и широкие техники могли пройти к креслам вместе с обломками. Оставались Орудие и работа вблизи.

Наташа затянула перчатки.

- Наконец-то нормальная работа, - сказала она.

Внутри было девятнадцать охранников. Четверо сложили оружие, увидев Павла. Остальные держали проход к залу и стреляли короткими очередями, стараясь не задеть оборудование за нашими спинами.

Мы шли по правой стене.

Орудие возвращалось в ладонь после каждого броска. Наташа работала телом, без льда и Воздуха, и через две минуты её рукава были в чужой крови. Павел держался позади и называл двери, которые нельзя открывать: за одной находились накопители, за другой - помещение менталистов.

У последнего поворота пуля вошла мне в правое плечо.

Я не почувствовал её сразу. Кисть после Дома Совета так и оставалась чужой, а теперь онемение поднялось выше. Рука висела вдоль тела, кровь стекала по пальцам и капала с ногтя, которого больше не было.

Наташа увидела первой.

- Назад.

- Дверь рядом.

- Гриш, ты уже залил сапог.

- Потом.

Она ударила меня ладонью по щеке. Несильно, чтобы я повернул голову.

- Ты две недели назад выбрал медицину. Не заставляй меня объяснять второй раз.

Я прижал плечо к стене и остался у поворота. Наташа забрала Орудие из моей руки. Оно позволило ей удержать рукоять секунду, затем рассыпалось и вернулось ко мне туманом.

- Жадное, - сказала она.

Пришлось работать иначе. Я отдал ей свой ремень для перевязки и стал направлять группу голосом. Через три минуты стрельба кончилась.

В зале обработки стояли сорок семь кресел.

Люди были пристёгнуты за запястья и лодыжки. У части на висках белели круглые следы от контактов, остальные смотрели перед собой и не реагировали на шаги. Между рядами ходили двое в халатах и записывали показания. Когда двери открылись, один продолжил писать.

- Процедуру остановить, - сказал Павел.

Человек в халате поднял голову.

- Мы уже начали глубокую коррекцию. Прерывание повредит материал.

Наташа подошла к ближайшему креслу и расстегнула ремни.

- Это люди.

- В документах другая категория.

Павел взял у него журнал. На странице шли номера, возраст и показатели источника. В графе фамилии стояли прочерки.

- Я это утверждал, - сказал он.

Никто ему не ответил.

Он закрыл журнал, положил на стол и открыл первое кресло. Потом следующее. Человек в халате попытался возразить, и полковник Контроля, который дошёл за нами от самого Дворца, вывел его из зала.

Павел нашёл аварийный щит за последним рядом и опустил два рубильника. Сирена оборвалась за восемнадцать секунд до конца цикла. Лампы под потолком моргнули, кресла перестали гудеть.

Я почувствовал боль в правом плече и сел на пол.

Первую машину отправили к Юре через четверть часа. В ней лежали шестеро, остальные сидели на полу между носилками. Павел стоял у ворот и называл каждому своё имя, хотя многих не слышали.

К девяти вечера ответили все двадцать шесть точек.

На двух учреждениях охрана сопротивлялась. В Якутске пятеро погибли, прежде чем люди ОЗАП вошли внутрь. Берлинский узел оказался пустым: оборудование сняли ещё после уничтожения «Благовеста», в подвалах остались списки отправленных.

Фабрики душ остановились.

Комитет распустили тем же числом. Контроль вывели из подчинения Секретариата и передали временной комиссии, которую Женя согласилась возглавить при условии, что ей дадут восемь часов сна и отдельную комнату для счетоводов.

Архивы копировали всю ночь. К утру типографии получили первые двадцать семь списков. Павел настоял, чтобы рядом с именами отправленных печатали подписи тех, кто утверждал разнарядки, включая его собственную.

В половине третьего мы вернулись домой.

Лина встретила нас в прихожей с тазом горячей воды. Она увидела простреленное плечо, позвала Юру и только потом посмотрела на сапоги.

- Снимайте здесь.

- Я дойду до перевязочной.

- Не дойдёте. Вы весь паркет кровью заляпаете.

Наташа села прямо на ступеньку и стала расшнуровывать мне правый сапог. Я попробовал возразить, но Лина уже ушла за полотенцами.

На кухне нас ждали Женя, Саша и пластина.

Серая поверхность светилась сплошным белым. Знаков не было. Клеёнка под ней потемнела, в воздухе стоял запах горячей пыли.

- Началось двадцать минут назад, - сказала Женя. - Сначала написало длинную строку. Павел прочитал вслух, и вот.

Павел сидел у окна, завернувшись в вязаную кофту. Перед ним лежал лист со знаками.

- Что вы сказали? - спросил я.

- Звуки. Смысла я по-прежнему не помню.

- Помните, - сказала Женя. - Вы после последнего слова ответили «да».

Павел закрыл лицо ладонью.

- Я не знал, что отвечаю.

Белое вышло за края пластины.

Свет лёг на стол ровным прямоугольником, поднялся вертикально и закрыл окно. Стекла за ним больше не было видно. Вместо ночного двора открылось то место, куда пыталась уйти Госпожа.

Тёплый сухой воздух пошёл по кухне. Занавеску потянуло к проёму.

За ним стояло что-то огромное. В кабинете я видел только край, сейчас белая поверхность уходила вверх на сотни метров и терялась в сиянии. По ней двигались тёмные точки. Одна остановилась напротив нас.

На пластине появились три знака.

Павел произнёс их шёпотом.

- Что это? - спросила Саша.

Он долго смотрел в проём.

- Приказ войти, - сказал он наконец. - Или приглашение. В их языке это одно слово.

Орудие Вечных отозвалось в ауре.

Я позвал его, и на этот раз оно собралось мечом. Лезвие светилось изнутри сильнее, чем в императорской сокровищнице, когда показало мне войну длиной в тысячи лет.

Тёмная точка на белой поверхности стала больше.

До проёма было три шага.

За ним находились ответы. Кто построил гвардию Госпожи, куда уходили люди с фабрик душ, что такое Жатва. Возможно, там знали и того, кто вернул меня в это тело.

Я мог пройти.

Двести лет назад я бы уже оказался по другую сторону. Всё, чего не понимаешь, надо найти, подчинить или уничтожить. Оставленная за спиной неизвестность однажды приходит сама и выбирает время.

В гостиной за стеной Катя вскрикнула во сне. Юра повысил голос на Воронова, который опять пытался встать. Лина несла по коридору таз и ругалась на воду, расплескавшуюся по полу.

Я посмотрел на проём ещё раз.

Эта Земля досталась мне вместе с чужим телом. За девять месяцев на ней появились могилы, дом и люди, которых я научился выбирать раньше задачи.

Другого дома у меня не было.

- Все из кухни, - сказал я.

- Гриш, - начала Наташа.

- Я закрою.

Она подошла и встала рядом.

- Тогда вместе.

Спорить времени не осталось. Проём расширялся, край уже вошёл в стену и убирал штукатурку ровным срезом.

Наташа опрокинула стол.

Пластина упала на пол, белое качнулось. Я наступил на край и ударил Орудием по серой поверхности.

Первый удар оставил царапину.

На втором лезвие вошло на толщину ногтя. Из разреза потянуло так, что нас обоих повело к окну. Наташа обхватила меня за пояс и упёрлась ногой в дверной косяк.

Третий удар я нанёс с Заточкой.

Пластина треснула посередине.

Белый проём согнулся. На той стороне тёмная точка рванулась к нам, но расстояние оказалось слишком большим. Я увидел движение и успел вдавить клинок глубже.

Пластина распалась на две части.

Свет исчез. Вместе с ним пропал сухой воздух, и на кухне снова стало темно. Окно осталось целым, только на стене справа от него не хватало куска штукатурки.

Орудие рассыпалось в руке.

Из простреленного плеча снова пошла кровь. Наташа затянула ремень туже, чем требовалось, и на этот раз я промолчал.

Павел поднял одну половину пластины. Она отбрасывала обычную тень.

- Они откроют другой путь, - сказал он.

- Через аномалии, - ответил я.

Взор Странника показал мне их устройство ещё в Берлине. Точки сбора. Места, куда приходят за урожаем. Теперь у работы появилась другая сторона: если закрыть выходы с Земли, приходить будет некуда.

- Сколько их? - спросила Женя.

- Всех никто не считал.

- Значит, посчитаем.

Она достала чистую тетрадь и положила рядом с мёртвой пластиной.

Утром я подписал первый приказ временной власти. Союз Общего Блага на Земле прекращал существование, его учреждения переходили под управление людей, которые ещё вчера числились в его реестрах. Архивы открывались. Фабрики душ закрывались навсегда.

Под моей подписью стояла подпись Павла Александровича Романова.

Лина дождалась, пока мы закончим, и поставила передо мной счёт за кухонный стол.

Стол принадлежал моей бабке и пережил две войны. Мы сломали его за одну ночь.

Глава 21

Первый мост через Оку взорвали в пятом часу утра.

После роспуска Союза прошло тринадцать дней. За это время к Императору вернулись шесть полков, и он повёл их на север, пока мы ещё разбирали архивы.

Заряд заложили имперские сапёры. Средняя ферма поднялась, постояла в дыму и рухнула на опоры. Вместе с ней в воду ушёл товарный вагон, которым перекрыли путь. Течение развернуло его поперёк и понесло к берегу.

Я смотрел на это с северного склона.

До моста было два километра. Воздух стоял прозрачный, поэтому на той стороне хорошо читались шинели, орудия и полевой штаб возле станции. У Императора набралось восемь тысяч человек. Ещё две тысячи шли с юга и должны были подойти к вечеру.

В Москве у меня было сорок три тысячи.

Если сложить только людей, война заканчивалась за неделю. Если добавить укрепления, артиллерию и остатки имперской Воздушной гвардии, получалось дней десять. Цена лежала между шестью и девятью тысячами с обеих сторон.

Я убрал расчёт.

- Второй мост? - спросил я.

Саша опустила бинокль.

- Цел. Они оставили одну полосу для переговорщиков. На подъезде два расчёта, под полотном ещё заряд.

Она снова ходила сама, но хромота осталась. Врачи запретили ей седло и долгие переходы, поэтому к наблюдательному пункту её привезли в машине. Саша вышла за километр и дошла пешком, чтобы никто не решил, что её надо жалеть.

- Поезд?

- На станции. Восемь вагонов. Император в шестом, Ольга Павловна в пятом. Твой отец в последнем.

Я повернулся к ней.

- Уверена?

- Видела через окно. Андрей Жаров жив. Охрана отдельная, шесть человек.

Отец провёл в подвалах Тайной Канцелярии почти три месяца. Когда двор бежал на юг, его забрали вместе с архивами и теми узниками, которых можно было обменять. До сегодняшнего утра Император ни разу не признавал, что отец у него.

Теперь поставил вагон в хвост состава, чтобы я узнал.

- Ультиматум прежний? - спросила Саша.

Я вынул лист из кармана.

Император требовал распустить временное управление, передать ему Павла и открыть войскам дорогу на Москву. Роду Эссерис обещали сохранить владения после принесения клятвы. Про фабрики душ в тексте не было ни слова.

Внизу по дороге прошла батарея. Колёса орудий поднимали белую пыль, лошади тянули тяжело. Наши солдаты расступались и смотрели на склон, где стоял я.

Никто не становился на колени. Наташа за это утро приказала поднять четверых и одного отправила чистить конюшни.

- Передай Шталю: до моего сигнала огонь не открывать, - сказал я. - Если мост пойдёт вверх, пусть отводит людей от берега.

- А ты?

- Поеду на переговоры.

Саша сложила бинокль.

- Сколько взять?

- Наташу и Павла.

- Значит, четверых.

Она сказала это и пошла к машине, не ожидая ответа.

Павел ждал у дороги. За последние две недели он постарел сильнее, чем за предыдущие месяцы. Воспоминания возвращались по ночам, он записывал их до рассвета и забывал поесть, если Лина не ставила тарелку прямо на бумаги.

Голова больше не болела.

- Александр получил моё письмо? - спросил он.

- Получил. Ответа нет.

Павел поправил воротник гражданского пальто.

- Он всегда отвечал молчанием, когда хотел, чтобы другой заговорил первым. Наш отец делал так же.

- Вы его помните?

- Нет. Я помню привычку Александра. - Павел посмотрел на реку. - Возможно, это настоящая память. Возможно, мне её оставили, чтобы я лучше им управлял.

- Сегодня разницы нет.

- Сегодня как раз есть, Григорий Андреевич.

Он взял у Саши портфель с документами. Внутри лежал проект мирного договора и ошейник, который мы забрали у Бестужева. Полкилограмма белого материала, восемь часов без источника. Единственный экземпляр изготовили в феврале под задачу, о которой никто не хотел писать фамилию.

Теперь фамилия появилась.

Второй мост был шириной в одну машину. Мы ехали медленно, между рельсом и разбитым ограждением оставалось по ладони. Под нами шла коричневая вода, в ней кружились щепки от первой переправы.

На середине стоял имперский офицер с белой повязкой.

- Оружие оставить здесь, - сказал он.

Я показал пустые руки.

- У меня нет оружия.

Офицер посмотрел на Наташу.

- У великой княжны источник.

- У вашего Императора тоже.

Он отступил к перилам. Приказ на такой ответ ему не дали.

По ту сторону нас посадили в открытую машину. Четверо гвардейцев встали на подножки. Их источники держались раскрытыми, и давление шло по коже всё время, пока мы ехали к станции.

Император ждал на платформе.

Александр Николаевич стоял у шестого вагона в светлой летней форме. Я видел его близко один раз, после инициации, когда он награждал меня и проводил в сокровищницу. Тогда рядом стоял отец, ещё прямой, в графском мундире. Сейчас отца держали в хвосте состава, а между нами выстроились две роты гвардии.

Ольга Павловна была возле деда.

За девять месяцев она почти не изменилась. Те же тёмные волосы, тяжёлый взгляд и привычка держать ладони открытыми, чтобы не давить на окружающее. На инициации её сила треснула гранитный стол. Я тогда помог ей распределить избыток по плите и получил от Императора первое внимательное выражение.

Она узнала меня сразу.

- Григорий Андреевич.

- Ольга Павловна.

Император посмотрел на Павла.

Лицо осталось неподвижным. Только правая рука, лежавшая на рукояти трости, сжалась сильнее.

- Вы всё-таки пришли, - сказал Павел.

- Меня пригласили в мою столицу.

- Москва больше не ваша.

- Поэтому я и приехал с армией.

Император перевёл взгляд на меня.

- Вы назвали захваченные земли Государством Эссерис.

- Назвал.

- Скромностью род Жаровых никогда не отличался.

- Эссерис - мой род.

- Государство больше рода.

- Поэтому мы здесь.

Он развернулся к вагону.

- Внутри прохладнее. Поговорим за столом.

На третьей ступеньке Наташа остановилась.

- Гриш.

Гравитация пришла сверху.

Она ударила по всей платформе. Доски под моими ногами прогнулись, у Павла подломились колени. Наташа успела поставить Воздух под подошвы, но слой продавило до толщины пальца.

Имперские гвардейцы остались стоять. На их сапогах светились защитные знаки.

Император не оборачивался.

- Вы привезли брата, которого мне предлагают признать, - сказал он. - Привезли договор о разделе страны. И решили, что я сяду читать его за чаем.

Давление выросло.

Я раскрыл Левитацию под собой. Сжатый воздух принял часть веса. Остальное ушло в позвоночник и колени. Плечо, простреленное на фабрике, отозвалось первым.

- Я предложил мир дважды, - сказал я.

- Вы предлагали мне оставить вам то, что вы украли.

- Тогда будет третий способ.

Император повернулся.

Свет собрался у него на трости и вытянулся клинком. Воздух вокруг лезвия дрожал от жара.

- Вот теперь, - сказал он, - мы понимаем друг друга.

Орудие пришло в левую руку мечом.

Император спустился с подножки. Гравитация двигалась вместе с ним, придавливая платформу широким кругом. Там, где он ставил трость, из щелей поднималась древесная пыль.

Я сделал первый шаг.

Колено выдержало. На втором в суставе щёлкнуло, и дальше пришлось держать ногу Формой. Резерв уходил быстро: тело ещё не восстановилось после Дома Совета, простреленное плечо затянулось только сверху.

Император ударил световым клинком.

Орудие приняло его у гарды. Свет разошёлся по лезвию и обжёг пальцы, а тяжесть сверху выросла ещё на четверть. Александр Николаевич работал сразу двумя стихиями без паузы между техниками. Для земного мага это считалось вершиной.

Для меня это было хорошей школой и слишком долгим мирным временем.

Я ушёл под второй удар, перевёл Орудие в копьё и достал его в плечо. Защитный контур на мундире вспыхнул, Заточка сняла верхний слой, но наконечник вошёл неглубоко.

Император отступил на полшага.

Гвардия подняла оружие. Наташа встала между стволами и Павлом, раскинула руки и заморозила доски перед первой шеренгой. Лёд поднялся им до щиколоток.

- Это поединок, - сказала Ольга. - Кто выстрелит, ответит передо мной.

Её услышали. Стволы остались поднятыми, выстрелов не было.

Александр Николаевич разорвал дистанцию и повёл тростью снизу. Свет прошёл рядом с лицом, срезал прядь волос и ударил в стену вагона. Дерево загорелось.

Я дал кинетику ему под ноги.

Поле гравитации раздавило импульс, и платформа под Императором провалилась на ладонь. Этого хватило, чтобы его стопа встала неровно. Я вошёл ближе, ударил навершием в висок и получил тростью в сломанное прежде предплечье.

Рука раскрылась сама.

Орудие упало, рассыпалось у пола и собралось снова уже в правой ладони. Пальцы сомкнулись, хотя я почти их не чувствовал.

Император увидел смену и ударил в руку.

Клинок света прошёл через плечо по старой ране. Контур Формы лопнул. На мундире расползлось тёмное, кисть перестала держать рукоять, и Орудие вернулось в ауру.

Гравитация прижала меня на колено.

Александр Николаевич подошёл. Он дышал тяжелее, чем в начале, седые волосы прилипли ко лбу. На виске наливался след от навершия.

- Вам восемнадцать, - сказал он. - Вы решили, что девять месяцев войны делают вас государем.

- Двести лет делают.

Слово вышло раньше, чем я его остановил.

Император замер.

- Что?

- Вы слишком долго правите. Для вас год идёт за десять.

Его это устроило. Или он отложил вопрос.

Слева от вагона мелькнул пепел.

Саша вышла из-под платформы за спиной Императора. Она пересекла реку до нас, спрятавшись в ремонтной тележке, и всё это время лежала между колёсами пятого вагона. На брюках снова проступила кровь.

В руке она держала белый ошейник.

Александр Николаевич почувствовал движение и начал разворачиваться. Саша бросила.

До меня было четыре метра. Правая рука висела, левая плохо сгибалась после удара тростью. Я поймал ошейник обеими ладонями, раскрыл и шагнул внутрь поля.

Император дал полный вес.

Левое колено ушло в доску. В голени что-то порвалось, горячее потекло под сапогом. Я раскрыл Предел фоном, без предохранителей остались только несколько секунд, и поднялся.

Александр Николаевич ударил светом в упор.

Я закрылся ошейником.

Белый материал выдержал. Клинок скользнул по дуге, ушёл мне за спину. Я оказался рядом и защёлкнул створки у него на шее.

Источник Императора погас.

Гравитация исчезла сразу. Световой клинок продержался ещё мгновение и осыпался золотыми искрами. Сжатый воздух под Наташей расправился, лёд на платформе треснул.

Александр Николаевич схватился за ошейник. Снять его изнутри он не мог.

Я ударил его лбом в лицо.

Он упал на спину. Я сел сверху, прижал левое предплечье к горлу и держал, пока он не перестал вырываться.

На платформе горел вагон. Ольга взяла у гвардейца шинель, сбила пламя со стены и велела принести воду. Голос у неё оставался спокойным.

- Достаточно, - сказал Император.

- Согласен.

Я поднялся не с первого раза. Наташа подошла, обхватила меня под здоровое плечо и поставила на ноги.

- Теперь за стол? - спросил Александр Николаевич.

Кровь из разбитого носа шла ему на воротник. Он вытер её тыльной стороной ладони и посмотрел на след с раздражением.

- Теперь за стол, - сказал я.

В вагоне действительно было прохладнее.

Нас посадили в столовой на шесть мест. Император остался в ошейнике. Придворный врач обработал ему лицо, затем перешёл ко мне и разрезал рукав до плеча. Клинок прошёл навылет, кость не задел.

- С ногой хуже, - сказал врач. - Связки.

- Потом.

Он посмотрел на Наташу и всё-таки занялся ногой сразу.

Проект договора лежал между нами. На обложке Женя написала «ПОСТАВКИ», потому что продолжала давать важным бумагам безобидные названия даже после роспуска Союза.

Александр Николаевич прочитал первую страницу.

- Государство Эссерис получает Москву, северные округа и все территории, которые признали временную власть к сегодняшнему дню, - сказал он. - Империя сохраняет юг. Граница по линии фактического контроля.

- С уточнением после работы комиссии, - сказал Павел.

Император не посмотрел на него.

- Совместное пользование железными дорогами. Торговля без внутренних пошлин на пять лет. Обмен пленными.

Он перевернул лист.

- И вы хотите, чтобы я признал ваше государство равным Российской Империи.

- Да.

- Через год вы займёте остальное.

- Через год я буду закрывать аномалии.

Император задержал взгляд на моём лице.

- Павел рассказал вам и это.

- Он рассказал достаточно.

- Тогда вы знаете, что раздел ослабит нас перед внешним врагом.

- Продолжение войны ослабит сильнее.

За окном носили воду к обгоревшему вагону. Ведро передавали из рук в руки, расплёскивали на платформу. Имперские гвардейцы и наши люди стояли в одной цепочке, потому что огню было безразлично, где пройдёт граница.

Александр Николаевич дошёл до последней страницы.

- Я подпишу при двух условиях.

- Говорите.

- Павел Александрович публично отказывается от прав на престол.

Павел сложил руки на столе.

- У меня нет прав. Я бастард.

- Право появляется, когда за человеком стоит Москва и сорок тысяч штыков.

- Если вы подпишете мир, я откажусь, - сказал Павел. - Если ваши войска перейдут Оку, я назову себя Романовым перед камерами и соглашусь на всё, что предложит Государство Эссерис.

Император впервые посмотрел на брата прямо.

Они были похожи линией подбородка и тем, как держали паузу. У Павла не было императорской осанки, зато двадцать лет аппарата научили его сидеть неподвижно дольше любого аристократа.

- Вот кем вы решили стать, - сказал Александр Николаевич.

- На случай, если вы решите продолжить.

Император кивнул и повернулся ко мне.

- Второе условие. Брак с моим домом.

Ольга стояла у окна. Она не вздрогнула, значит, разговор состоялся до нашего приезда.

- С кем? - спросил я.

- С княжной Ольгой Павловной Романовой, моей внучкой. Она получит статус жены главы Государства Эссерис. Дети от этого брака будут иметь права в обоих государствах.

Наташа сидела справа от меня. Её лицо не изменилось. Она только придвинула ближе стакан воды, который я всё время задевал локтем.

- Ольга Павловна, - сказал я. - Вас спросили?

- Да.

- Вы можете отказаться. Договор подпишем без этого пункта или не подпишем вовсе.

Император нахмурился. Ольга отошла от окна и села на свободное место.

- Я знаю, что могу, - сказала она. - Я согласна.

- Почему?

- Потому что мой дед проиграл вам на платформе, а у вас хватило ума оставить его живым. Потому что после раздела кто-то должен будет разговаривать с обеими столицами. - Она положила ладони на стол. - И потому что при первой встрече вы помогли мне удержать силу, хотя не были обязаны.

Она говорила без смущения. Политический брак для неё был работой, которую она выбрала после того, как увидела условия.

- У меня есть невесты, - сказал я.

- Я читала досье.

- Наташа будет главной женой.

- Это тоже было в досье.

Наташа взяла договор, нашла пустое поле под брачной статьёй и вписала туда одну строку.

- Статус Ольги не может быть изменён без её согласия, - прочитала она. - Так устроит?

- Устроит, - сказала Ольга.

Императору формулировка понравилась меньше. Он всё равно промолчал.

Мы работали над текстом до вечера. Граница двигалась на карте четыре раза. Павел выторговал железнодорожный коридор к Сибири, Император сохранил два арсенала севернее Оки, которые предстояло вывезти за месяц. Статью об аномалиях сделали общей: отряды обоих государств получали право переходить границу при прорыве.

В девять часов двадцать минут Александр Николаевич поставил подпись.

Я подписал следом.

Павел добавил отдельный отказ от любых прав на имперский престол, действующий до первого нарушения мира со стороны Империи. Формулировку придумала Женя. Она же оставила внизу место для даты, чтобы никто не смог заменить лист задним числом.

Ошейник с Императора сняла Ольга.

Источник вернулся через несколько секунд. По вагону прошло давление, стёкла тихо звякнули. Александр Николаевич закрыл глаза, дождался, пока сила уляжется, и больше её не применял.

- Ваш отец в восьмом вагоне, - сказал он. - Забирайте.

- Он входил в первое условие и без того.

- Я знаю.

Отец вышел на платформу сам.

Он похудел. Волосы отросли неровно, на правой щеке остался след, похожий на ожог от артефакта. Мундир сидел свободно, но застёгнут был на все пуговицы.

Я стоял у вагона с перевязанным плечом и не знал, что сказать первым.

Отец решил за меня.

- Миша погиб, - сказал он.

- Да.

- Я знаю. Хотел услышать от тебя.

Он подошёл и положил ладонь мне на здоровое плечо. Держал недолго.

- Дом цел? - спросил он.

- Частично.

- Третья ступенька?

- Скрипит.

- Значит, цел.

За его спиной Павел вынес из вагона подписанный договор. На верхнем листе отпечаталось круглое пятно от стакана. Ольга шла рядом и читала свою копию на ходу.

Императорский состав ушёл на юг в одиннадцать вечера. Мы пересекли мост в обратную сторону позже, когда сапёры сняли заряд под полотном.

Утром рабочие начали поднимать из воды первую ферму.

Глава 22

Деревянный меч попал мне по пальцам за три часа до свадьбы.

Стоял конец августа. Песок на учебной площадке просох после ночного дождя только у ограды, в центре ещё темнели влажные пятна.

Удар был слабый. Пальцы правой руки всё равно разжались, и мой клинок упал на песок. Мальчишка напротив отступил, опустил оружие и побледнел.

- Я не хотел, господин Эссерис.

- Ты хотел попасть по кисти.

- Да, но...

- Попал. Продолжай.

Он посмотрел на лежащий меч.

- Вы без оружия.

- Это моя ошибка.

На площадке занимались тридцать два человека. Самому младшему было двенадцать, старшему - сорок семь. Половина пришла из прежней Академии, остальных привели с заводов и из ОЗАП. Источники у них различались по объёму в десятки раз. Деревянные мечи весили одинаково.

Мальчишка снова поднял клинок.

Я ушёл с линии, поймал его за запястье и уложил на песок. Он выставил локоть правильно, перекатился через плечо и встал. На этот раз извиняться не стал.

- Лучше, - сказал я. - Ещё раз.

- Гриша.

Наташа стояла у ограды в дорожном платье и держала в руке мои сапоги.

- У тебя свадьба, - сказала она.

- Помню.

- Тогда почему жених босой и валяется в песке?

Я посмотрел на ноги. Сапоги снял сам, потому что подошва скользила. Где оставил, не заметил.

- Урок заканчивается через двадцать минут.

- Он закончился две минуты назад. Я спросила у инструктора.

Мальчишка воспользовался разговором и атаковал.

Я услышал шаг, сместился и подсек его. Он упал второй раз, уже с руганью, которую попытался проглотить на середине.

- Вот это было хуже, - сказал я. - На женщину возле ограды смотреть можно. Противника при этом видеть обязательно.

По ряду прошёл смех. Наташа бросила мне сапоги.

Новая Академия занимала два корпуса и полигон на месте прежней. Плакаты с моим лицом сняли ещё в июне. Под одним на стене осталось светлое прямоугольное пятно, которое никак не закрашивали: известь там сохла другим цветом.

В первом корпусе учили обычные предметы и работу со стихиями. Во втором разместили три зала Единений. Ученики проводили здесь четыре часа в день до первого обращения к источнику.

Старые преподаватели назвали это потерей времени.

Через месяц группа Воронова провела учебный бой против выпускников прежней программы. Двадцать четыре человека закончили за девять минут, потратив меньше трети резерва. После этого спор перешёл в письменную форму, где ему и было место.

Я обулся и вернул мальчишке меч.

- На сегодня всё. Завтра работаешь с левой ногой. Ты её ставишь слишком далеко.

- Завтра воскресенье.

- Тогда в понедельник.

Он вытянулся и ушёл к остальным.

Наташа дождалась, пока площадка опустеет.

- Правая кисть?

- Работает.

- Меч уронил.

- Чувствительность вернулась наполовину.

Она взяла меня за пальцы и сжала. Я почувствовал давление на указательном и большом, остальные дали только тепло.

- Юра обещал больше, - сказала Наташа.

- Юра обещал, что рука останется. Она осталась.

- Хорошо. Теперь домой.

- Мне надо зайти к Воронову.

- Пять минут.

- Десять.

- Семь.

Мы нашли его в третьем зале.

Воронов сидел перед низким столом. Правая рука лежала на доске ладонью вниз, пальцы были разведены. Тёмные линии сошли с шеи ещё в июле, на плече осталась сетка, похожая на старый ожог.

Перед средним пальцем стояла железная гайка.

- Ну, - сказал он. - Стучи.

Миша Полночный постучал по краю доски деревянной палочкой.

Воронов опустил палец.

Гайка почернела и рассыпалась. Доска под ней сохранилась, только верхний слой стал серым.

Дима поднял руку сразу.

- Два миллиметра, - сказал Миша.

- Вчера было четыре.

- Вчера гайка была меньше.

- Значит, одинаково.

Я присел рядом и посмотрел на ладонь Воронова через Взор. Открывать его полностью не пришлось; короткого касания хватило, чтобы увидеть тёмный канал, который шёл отдельно от источника Тьмы и упирался в кисть.

Раньше он раскрывался по всей руке. Теперь Дима научился запирать его в одном пальце.

- Название придумали? - спросил я.

- Юра пишет «локальное разрушение», - сказал Миша.

Воронов поморщился.

- Как диагноз из карточки.

- А ты как называешь?

- Смерть.

Он произнёс слово служебно, без удовольствия.

- Тогда аспект Смерти, - сказал я. - Стихия Тьма. В журнал так и внесите.

Миша записал.

Воронов постучал ногтем по целой части доски.

- А если снова расползётся?

- Остановишь раньше.

- В Доме Совета не остановил.

- Там ты впервые открыл аспект и поймал чужую технику. Сейчас гайка лежит перед тобой и никуда не идёт.

- Убедительно, - сказал он. - Особенно про гайку.

Я подвинул ему следующую.

- Работай через Единение с Телом. Сначала почувствуй границу пальца. Ману не трогай, пока граница не станет такой же понятной, как собственный сустав.

Воронов закрыл глаза.

Наташа постояла у двери, затем подошла и забрала со стола остальные гайки.

- Всё. Жених ушёл.

- Сочувствую, - сказал Дима.

- Себе посочувствуй. Я завтра верну его с утра.

На улице ждали две машины и Ольга Павловна.

Она приехала из южной столицы накануне с копией договора и шестью сундуками. Пять оказались архивами Романовых. В шестом лежали платья, которых всё равно было больше, чем свободных шкафов в доме.

- Я заняла комнату в восточном крыле, - сообщила она. - Лина сказала, что до свадьбы это допустимо.

- А после?

- После вашей свадьбы тоже. Моя будет следующей весной, если границу к тому времени снова не закроют.

Она говорила об этом так же, как о заседании комиссии.

Наташа села рядом с ней.

- Статус главной жены тебя устраивает? - спросила она.

- Да. Я не собираюсь управлять вашим домом.

- А чем собираешься?

- Дедом. Он уже дважды попытался изменить торговые приложения к договору без согласования.

Наташа улыбнулась.

- Тогда сработаемся.

В особняке Жаровых пахло выпечкой и свежей краской. Фасад закончили за неделю до свадьбы, третий этаж оставили на зиму. Скрипучую ступеньку отец починил в первый день, а через месяц она снова начала проседать.

Во дворе стояли длинные столы.

Мы отказались от площади и Дворца Блага. Павел предлагал прямой эфир из храма, Женя посчитала стоимость оцепления, после чего Наташа выбрала дом. Гостей всё равно набралось четыреста человек. Ещё две тысячи стояли за воротами, хотя приглашений у них не было.

Лина поставила у входа гвардейцев и велела никого не пускать на клумбы.

- Вы опоздали, - сказала она мне.

- На сколько?

- На час. Ваша рубашка на кровати, вода в кувшине. И если вы ещё раз уйдёте в Академию в день собственной свадьбы, я запру кабинет.

- Сегодня больше не уйду.

- Сегодня уже не успеете.

Отец ждал наверху.

Он вернулся в дом хозяином по привычке и через два дня передал ключи обратно. Теперь занимал две комнаты на первом этаже, разбирал старые бумаги рода и каждый вечер выходил проверять ворота. С охраной он спорил чаще Воронова.

На кровати лежала тёмная парадная форма Государства Эссерис. Знаки различия для главы государства Женя придумала сама: никаких корон и лучей, только серебряная застёжка с названием рода.

Отец помог мне надеть мундир. Правый рукав пришлось тянуть осторожно.

- Миша должен был стоять рядом, - сказал он, застёгивая воротник.

- Должен был.

Мы некоторое время молчали.

- Ты убил женщину, которая подписала приказ? - спросил отец.

- Да.

- Хорошо.

Он поправил застёжку и отошёл.

- Наталья Ивановна ждёт в саду. Не заставляй её идти за тобой самой.

Она ждала под старой липой.

Платье было светлым и простым по меркам великой княжны. Из украшений Наташа оставила серьги и узкое кольцо, которое собиралась заменить через несколько минут. Волосы она убрала сама; две шпильки уже успели сдвинуться.

Катя стояла рядом с копьём вместо трости. Левой рукой она удерживала древко у пояса, правая лежала поверх. За лето мышцы вернулись ещё на пять процентов, дальше Юра обещать отказывался.

- Ну наконец-то, - сказала Катя. - Мы уже думали тебя ловить.

- Я был в Академии.

- Знаю. Наташа ходила.

Она отошла в сторону и освободила дорожку.

Гости поднялись. За оградой стало громче, но гвардейцы удержали ворота. Никакого шествия не было: мы прошли от крыльца до липы шагов сорок, остановились перед столом и подписали запись, которую Павел составил по законам Государства Эссерис.

Первой стояла строка о добровольном согласии. Второй - статус Натальи Эссерис как главной жены главы рода и государства. Ниже шли обычные поля родовой книги для последующих записей.

Павел прочитал текст вслух.

- Григорий Андреевич Эссерис, вы подтверждаете своё решение?

- Да.

- Наталья Ивановна Эссерис?

- Подтверждаю.

Он подвинул нам перо.

Я подписал первым. Наташа вывела фамилию медленнее обычного, промокнула чернила и посмотрела на меня.

- Кольцо, - напомнила она.

Оно лежало у меня во внутреннем кармане. Обычное золото, без артефакта и родового дара. Женя предлагала белое аномальное, отец - старое кольцо Жаровых из сейфа. Наташа выбрала это.

Я надел его ей на палец. Она сделала то же с моим.

Поцелуй вышел коротким. За воротами всё равно закричали так, что на столе задрожало перо.

- Только не речь, - сказала Наташа мне в губы.

Я и не собирался.

Павел объявил запись действующей. Отец первым подошёл к Наташе, поклонился и назвал её дочерью. Катя обняла нас обоих, осторожно, чтобы не зацепить копьём. Юра стоял за ней и следил, как она держит левое плечо даже в этот момент.

За оградой начали скандировать моё имя.

Наташа повернулась к воротам.

- Я сейчас, - сказала она.

Она вышла на крыльцо, дождалась тишины и сообщила, что глава Государства Эссерис женился, устал и сегодня больше никого спасать не будет. После этого велела людям идти ужинать.

Толпа засмеялась. Скандирование сбилось, кто-то крикнул поздравление. Через полчаса переулок начал пустеть.

- Ты говоришь лучше меня, - сказал я, когда она вернулась.

- Это было известно до свадьбы.

За столы сели к вечеру.

Лина рассадила министров рядом с гвардейцами и не дала бывшим членам императорского двора занять весь стол у дома. Молот приехал из Иркутска в новом костюме, который жал ему в плечах, и привёз ящик местной водки. Орлов пил воду и разговаривал с Павлом. Шталь с Хольцем спорили, кто первым вошёл в Москву, хотя оба знали время по минутам.

Музыку поставили в дальней части сада. Танцевать на траве оказалось неудобно; к девяти вытоптали круг до земли.

Я сидел двадцать минут, затем Женя положила рядом тонкую серую книжку.

- Первый экземпляр, - сказала она. - Подпиши титульный лист.

На обложке стояло: «Основной цикл медитации. Подготовка источника за пределами установленной классификации». Ни имени автора, ни герба.

- Тираж?

- Пятьдесят тысяч сейчас. Через месяц сделаем двести, если бумажники не задушат.

- Павел согласовал?

- Павел хотел поставить гриф для военных училищ. Мы два часа ругались, потом Наташа спросила, готов ли он ещё раз решать, кому разрешено становиться сильным. Гриф сняли.

Я открыл книжку.

Техника занимала двенадцать страниц. Цикл проводил ману по каналам без применения стихии, уплотнял стенки источника и заставлял его расти после той отметки, которую показывал артефакт инициации. В прошлой жизни с него начинали дети. На Земле маги годами били в потолок, считая его свойством крови.

Наташа проверяла цикл на себе с июля. За два месяца её источник стал плотнее на восемь процентов.

- Ошибки? - спросил я.

- Книгу вычитывали всей Академией, - сказала Женя. - Катя вычеркнула слово «субстрат», потому что нормальные люди так не говорят.

- Правильно вычеркнула.

Я подписал разрешение на печать.

Женя взяла книжку, но не ушла.

На ней было тёмно-зелёное платье. Я видел его раньше в Академии, на первом курсе. Тогда она пришла в нём на вечер, просидела рядом почти час и ушла после того, как меня вызвали к отцу.

- Что ещё? - спросил я.

- Ничего по работе.

Она села на свободный стул.

- Гриш, я сейчас скажу, а ты не отвечай сразу. У тебя сегодня свадьба, и если ты решишь что-нибудь из чувства вины, я тебя сама ударю этой книжкой.

- Говори.

Женя провела пальцем по краю обложки.

- Я приехала за тобой в Иркутск. Потом в Якутск. Потом сюда. Отец понял ещё на инициации, а ты, по-моему, до сих пор думаешь, что мне просто нравятся твои счета.

- Я понял раньше.

- Когда?

Я попытался вспомнить точный момент и не нашёл.

- Недостаточно рано.

- Вот. - Она кивнула. - Это честный ответ.

За соседним столом засмеялся Молот. Музыканты начали другую вещь, тише.

- Я не прошу жениться на мне завтра, - сказала Женя. - И не хочу место за то, что хорошо считаю. Если ты видишь во мне только человека, который держит хозяйство, скажи. Я останусь. Но ждать того, чего не будет, не стану.

- Вижу больше.

Она посмотрела внимательно, проверяя не слова, а то, сколько времени мне понадобилось.

- Хорошо, - сказала Женя. - Остальное решим после твоей свадьбы. Хотя бы через сутки.

Она встала. Я поймал её за руку, задержал и поцеловал пальцы. Женя покраснела, выдернула ладонь и стукнула меня книжкой по плечу, выбрав здоровое.

- Я же сказала не решать сразу.

- Я ещё ничего не решил.

- Врёшь плохо.

Она ушла к типографским мастерам.

Катя появилась с другой стороны и опустилась на её место.

- Ну наконец-то, - сказала она.

- Ты слышала?

- Половину. Вторую Наташа перескажет.

- Вы это обсуждали.

- Гриш, это только ты не обсуждал.

Она поставила копьё между коленями.

- Нашу свадьбу весной сделаем. Я к тому времени научусь держать древко левой.

- Можно раньше.

- Можно. Я хочу стоять сама и кольцо надеть этой рукой. Потерпишь.

- Потерплю.

Катя кивнула и посмотрела на площадку для танцев.

- А сейчас пошли. Я одной рукой всё равно лучше тебя танцую.

Это оказалось правдой.

После первого танца я потерял Наташу из виду. После второго она нашлась у дверей дома вместе с Ольгой и отцом. Они читали телеграмму от Императора: поздравление занимало две строки, напоминание о браке с Ольгой - четыре.

- Очень на него похоже, - сказала Ольга.

Она сложила лист и убрала в рукав.

- Я отвечу завтра.

- Сегодня ты гостья, - сказала Наташа. - Ешь и не управляй дедом.

- Он без присмотра.

- Один вечер переживёт.

Саша не села за общий стол.

Я нашёл её в кабинете после полуночи. Она стояла у открытого окна и курила, хотя Лина запретила делать это в доме. На столе лежал её нож, вычищенный после Дома Совета. Две старые выщербины остались, возле гарды появилась третья.

- Почему здесь? - спросил я.

- Дежурю.

- Сегодня дежурит Миша.

- Я проверила посты.

Она затушила папиросу о край блюдца и закрыла окно.

- Хорошая свадьба, - сказала Саша.

- Да.

- Поздравляю.

Я взял нож и протянул ей рукоятью вперёд.

- Ты его отдала мне в Доме Совета.

- Потому что тебе было нечем работать.

- Им убили Госпожу.

- Я знаю.

Саша приняла нож, проверила лезвие большим пальцем и положила обратно.

- Оставь себе.

- Почему?

- Тебе идёт.

Она попыталась пройти к двери. Я встал на пути.

- Ты выбрала быть оружием рода, - сказал я. - Я позволил, потому что так было удобно.

Саша остановилась.

- Это мой выбор.

- Был твоим. Я ни разу не спросил, остался ли таким.

В коридоре прошли двое гвардейцев. Один говорил громко, другой его успокаивал. Их шаги стихли у лестницы.

- Мне месяцами собирали образ человека, которого я должна полюбить, - сказала Саша. - Закладки сняли. Образ остался. Я не умею отделить его от себя.

- Прошло девять месяцев.

- И?

- Союза больше нет. Приказов нет. Ты осталась.

Она посмотрела мне в лицо.

- Это доказывает, что я верна роду.

- Доказывает, что ты умеешь выбирать.

Саша долго молчала. Потом взяла нож и вставила в ножны на бедре.

- А ты что выбрал? - спросила она.

- Не оставлять тебя одной с этим вопросом.

Она кивнула. Обошла меня, дошла до двери и там задержалась.

- Спроси ещё раз после зимы, - сказала Саша. - Когда перестанешь считать, что должен мне за этот нож.

- Спрошу.

В спальне горела одна лампа.

Наташа сидела на кровати, сняв серьги и половину шпилек. Остальные запутались в волосах, и она безуспешно пыталась найти последнюю.

Я закрыл дверь.

- Поговорил? - спросила она.

- С Женей - да. Сашу спрошу после зимы.

- Катя уже назначила весну.

- Вы всё знаете раньше меня.

- Для этого и нужна главная жена.

Я нашёл шпильку у неё за ухом и вынул. Волосы рассыпались по плечам.

На тумбочке лежал второй экземпляр книги о медитации. Наташа открыла его на странице с первым циклом, где её рукой была исправлена схема движения маны.

- Завтра начнём вместе, - сказала она.

- Утром у меня Академия.

- После Академии.

- Потом Совет.

Она закрыла книгу и положила на пол.

- Гриша. Сегодня ты женился. Государство и война подождут до утра.

С этим расчётом я спорить не стал.

Глава 23

Термометр на станции держал сорок три градуса шестой день.

Стеклянная трубка потемнела у верхней риски, столбик упёрся в ограничитель. Дежурный снял прибор со стены, встряхнул и повесил обратно. Температура не изменилась.

За окном дрожал воздух.

Аномалия появилась в поле к югу от Тулы три недели назад. Сначала выгорел круг травы диаметром в десять шагов. Потом из земли пошёл жар, на второй неделе в центре открылось белое пятно. Вчера оно вытянулось в человеческий рост.

До границы Империи было одиннадцать километров.

Мир держался три года. За это время границу закрывали пять раз из-за пошлин и один раз после дуэли двух офицеров, но войска к ней больше не подходили.

- Дед прислал два полка, - сказала Ольга.

Она стояла у карты в лёгкой форме без знаков рода Романовых. Знак Государства Эссерис носила на воротнике, имперский перстень оставила на правой руке. За три года оба двора привыкли видеть их вместе.

- Полки останутся на своей стороне, - продолжила она. - Он просит допустить наблюдателей.

- Допустим.

- И хочет получить методику закрытия.

- Получит ту же, что Академия.

Ольга свернула карту.

- Я так и ответила.

Она вышла на платформу, где ждал штабной поезд. В соседнем вагоне Катя ругалась с оружейниками: ей привезли копьё с древком на четыре сантиметра длиннее заказанного, и она доказывала разницу, не вынимая рулетки.

Левая рука у неё восстановилась до семидесяти двух процентов. Юра перестал считать два года назад. Молот она больше не брала, зато копьё держала любой рукой и могла собрать его из железной пыли за полсекунды.

На безымянном пальце было два кольца. Первое, с изумрудом, я подарил ей в Якутске. Второе появилось весной после нашей свадьбы, когда она выполнила обещание и выстояла всю церемонию без опоры.

- Гриш! - крикнула Катя из вагона. - Скажи им, что четыре сантиметра - это много!

- Для копья много.

Оружейник у окна обречённо закрыл глаза.

На поле вышли в восемь утра.

Жар давил даже через нательные артефакты. Земля вокруг белого пятна растрескалась, в бороздах лежали мёртвые насекомые. По северной дуге стояли шестьдесят выпускников Академии. Ещё двадцать держали внешний круг и следили за ветром.

Никто не применял стихии.

Люди проверяли стойку и оружие, выравнивали дыхание. Единение с Телом шло первым. Когда командиры дали знак, копья опустились в одном ритме и только после этого по древкам прошла мана.

Три Единения официально преподавали до магии с первого года Государства Эссерис. Императорская Академия сопротивлялась дольше, потом проиграла совместные учения и приняла ту же программу под другим названием.

Воронов прошёл вдоль строя.

На правой руке у него была чёрная перчатка с открытым указательным пальцем. Под тканью тёмная сетка доходила до плеча и там обрывалась. За последние два года она не поднялась ни на миллиметр.

- Первый ряд держит край, - сказал он. - Второй работает после команды. Руками внутрь не лезть.

- Дмитрий Сергеевич, - окликнула его женщина возле санитарной машины. - Вторую перчатку забыли.

Мария подошла, застегнула у него на поясе запасную перчатку и проверила пряжку. Она заведовала мастерской защитного снаряжения и познакомилась с Вороновым после того, как он разрушил третий опытный образец. Через год они поженились. Дима на церемонии держал кольцо левой рукой и всё время смотрел, не касается ли правая чужой одежды.

- Я её специально оставил, - сказал он.

- Конечно.

Мария поправила ему воротник и вернулась к машине.

Воронов дождался, пока она отойдёт.

- Всё слышит, - сообщил он мне.

- Ты говорил громко.

- Поэтому и слышит.

Белое пятно дрогнуло.

По полю прошёл сухой звук. Он пришёл снизу, поднялся через подошвы и отозвался в зубах. Выпускники опустили копья ещё на ладонь.

Я раскрыл аспект Звука.

Мир стал объёмным. Каждый шаг вернулся отражением, граница аномалии легла в восприятии неровным куполом. Под землёй уходили четыре канала. Три тянулись к старым точкам сбора, четвёртый шёл глубже и терялся за пределом дальности.

Звук открылся на одиннадцатом месяце медитации.

До него была Молния. Первый новый аспект Воздуха пришёл через четыре месяца после свадьбы с Наташей, когда я попытался удержать заряд между двумя слоями сжатого газа. Крыша лаборатории тогда сгорела, Юра лечил мне обе ладони неделю.

Звук обошёлся левым ухом. Кровь шла два дня, ещё месяц я слышал собственный пульс громче голосов. Ранг Архимага пришёл вместе с ним, тихо, во время утреннего цикла.

Сила больше не требовала смертельного боя. Цена осталась.

- Четыре канала, - сказал я. - Северный слабый. Начнём с него.

Наташа вышла в центр круга.

На ней не было доспеха. Белая рубашка, тёмные брюки, волосы собраны на затылке. Источник под грудиной давил так, что у ближайших выпускников дрожали наконечники.

Первый Предел она прошла прошлой зимой.

Артефакт Академии треснул, как когда-то на моей инициации. На Земле для нового ранга не существовало названия, поэтому мы взяли старое - Воин. Её стихии дополняли Белая Кровь и два переданных дара. По объёму силы ей уступали все живые маги планеты.

Включая меня.

Она посмотрела на белое пятно.

- Готовы? - спросила Наташа.

По строю прошли подтверждения.

- Закрываем.

Выпускники ударили в землю.

Мана пошла по копьям и вошла под край аномалии. Люди работали короткими импульсами, экономили резерв, менялись по сигналу командиров. Северный канал проступил в воздухе белой нитью.

Наташа подняла руку.

Ветер собрался над полем и встал столбом. Дар Бури принял движение горячего воздуха, уплотнил его, завернул вокруг белой нити. Она добавила лёд. Перепад температуры ударил по каналу, но тот выдержал.

- Гриш!

Я дал Молнию.

Заряд прошёл внутри столба и вошёл туда, где Звук показывал узел. Белая нить потемнела. Обычная стихия не могла разрушить чужую связь, зато заставляла её проявиться и тратить силу на восстановление.

Воронов ждал этого.

Он снял перчатку с указательного пальца, опустился на колено и коснулся земли.

Тёмная линия пошла точно по следу Молнии. Раньше аспект Смерти расходился кругом и забирал всё, чего достигал. Теперь Дима держал ширину в два пальца. Трава по сторонам даже не потемнела.

Линия дошла до канала.

Белое начало осыпаться.

Из пятна в центре что-то ударило наружу. Воздух прогнулся, первый ряд повело назад. Люди упёрлись в копья и удержали край без команды.

Ольга вошла в строй справа от меня. Её сила легла по земле широким давлением и вернула опору тем, кто начал скользить. В первую встречу она расколола гранит, потому что не умела распределять вес. Теперь держала шестьдесят человек и не сломала ни одного древка.

Катя подняла из почвы железо. Тонкие полосы обвили копья и связали строй между собой.

Наташа сжала ладонь.

Столб воздуха сомкнулся вокруг нити. Я ударил второй раз, Воронов провёл Смерть глубже.

Канал оборвался.

Белое пятно уменьшилось на треть. Из него пошёл звук, похожий на далёкий рёв, и Орудие Вечных проснулось в ауре.

Я вызвал меч.

- Остальные разом не держать, - сказала Наташа. - Идём по одному.

Работа заняла четыре часа.

На третьем канале у меня лопнули сосуды в левом глазу. Звук начал двоиться, и последние отметки называла Наташа. Воронов менял перчатки после каждого касания. Пятнадцать выпускников выбыли с пережогом каналов и кровотечениями; всех вынесли живыми.

Последний узел лежал на глубине сорока метров.

Обычная техника туда не доходила. Я перевёл Орудие в копьё, Катя собрала вокруг древка весь доступный металл, и Наташа вдавила нас обоих вниз потоком воздуха. Земля разошлась под наконечником.

На границе узла Орудие показало видение.

Чёрное небо. Ряды существ в светлых панцирях. Меч в моей руке входил в тело, которое продолжало двигаться после удара. За спиной стояли люди, лиц я не видел.

Видение длилось меньше секунды.

Я пробил узел.

Белое пятно над полем сжалось до точки и погасло. Жар ушёл сразу. Ветер впервые за три недели пришёл с реки, прохладный, влажный, и по строю прокатился выдох.

Никто не закричал.

Люди опустили оружие и начали собирать раненых. Так их учили: работа заканчивалась после того, как последний человек покинет круг.

Поезд тронулся обратно после заката.

В санитарном вагоне Юра работал с пережогами. За три года его лаборатория выросла в лечебный институт при Академии, а привычка краснеть во время длинных объяснений осталась. Теперь перед ним краснели профессора, когда он находил ошибки в их методиках.

Я сидел у окна с повязкой на левом глазу. Наташа напротив читала итоговый лист.

- Четыре канала закрыты, - сказала она. - Ядро уничтожено. Повторного роста нет. Потери: ноль погибших, пятнадцать раненых.

- Императорские наблюдатели?

- Просят принять их на следующий курс.

- Примем.

Она отложила лист.

- Ты опять полез в узел сам.

- Орудие больше никого не слушает.

- Копьё держали вы с Катей. Ты мог дать ей вести.

- В следующий раз дам.

Наташа посмотрела на меня поверх бумаги.

- Запишу.

Она действительно записала на полях. Статус главной жены давал ей право не верить обещаниям без документа, и за три года она этим правом пользовалась регулярно.

В Москву мы вошли ночью.

Город переживал жару хуже поля. Камень домов накопил тепло, окна стояли открытыми, на тротуарах спали люди. Водовозы ходили по бульварам до рассвета. На стенах висели объявления о закрытии мастерских в дневные часы и памятки Юры о тепловом ударе.

Портреты с лучами исчезли не все.

Один висел над дверью булочной напротив остановки. Бумага выцвела, рамка стала почти белой. Под портретом мелом приписали цены на хлеб.

Я трижды приказывал снять такие изображения. Потом перестал. Запрет превращал картонку в реликвию быстрее, чем дождь превращал её в мусор.

Дом Жаровых достроили. Третья ступенька продолжала скрипеть.

За столом ждали все.

Женя разложила счета между тарелками и спорила с Павлом о новой линии железной дороги. На её правой руке блестело тонкое кольцо. После нашей свадьбы она добилась отдельного кабинета, официальной должности главы хозяйственного совета и только потом согласилась на место в семье.

- Ты обещал вернуться к восьми, - сказала она вместо приветствия.

- Поезд задержался.

- Поезд принадлежит государству. Государство принадлежит тебе. Плохое оправдание.

Павел подвинул мне смету.

Он по-прежнему записывал воспоминания каждое утро. Пробелы остались, зато новые дни держались целиком. В документах он подписывался собственным именем и ниже добавлял должность председателя Совета, чтобы никогда больше не перепутать порядок.

- Линия нужна до зимы, - сказал он. - Иначе северные округа опять останутся без зерна.

- Денег нет, - ответила Женя.

- Деньги есть в резерве.

- Это резерв на прорывы.

- Сегодня один закрыли. Стало дешевле.

- Завтра откроется другой.

Они спорили второй час и остановились только после того, как Лина забрала смету из-под моей тарелки.

- За столом едят, - сказала она. - Государство подождёт в кабинете.

Ольга вернулась с юга раньше нас. Она положила рядом с собой письмо Императора, прижатое солонкой. После свадьбы с ней граница не стала мягче, зато нарушения договора перестали занимать недели: Ольга писала деду один раз, затем ехала сама.

Катя сняла наконечник с нового копья и показывала Саше, где оружейники ошиблись с балансом. Саша слушала, разрезая хлеб тем самым ножом, который побывал в теле Госпожи. Она согласилась стать моей женой после зимы, как обещала, и на церемонии впервые оставила оружие на столе добровольно. Через час забрала обратно.

Наташа села во главе стола раньше меня. Главная жена управляла домом, пока я управлял государством, и в спорных случаях Лина всё равно отменяла решения обоих.

Воронов с Марией пришли позже. Дима принёс две бутылки, одну поставил на стол, вторую попытался убрать в шкаф. Мария забрала обе и налила ему воды.

- Мне можно, - сказал он.

- Юрий сказал нельзя.

- Юрий моложе меня.

- Его институт старше нашего брака.

Дима посмотрел на Юру, вошедшего следом.

- Молодой человек, зачем вы вмешиваетесь в семью?

- Я ничего не говорил, - ответил Юра.

- Вот. Даже не отрицает.

Лина поставила горячее и погасила разговор.

За ужином обсуждали закрытый узел. Катя хотела увеличить долю металла в копьях. Ольга передала просьбу Империи о совместной группе. Саша сообщила, что двое наблюдателей пытались снять схему Звука, хотя могли получить её официально в Академии.

- Привычка, - сказал Павел. - Если можно украсть, документ кажется ценнее.

- Отпустить? - спросила Саша.

- Отдать им копию и счёт за обучение, - решила Женя.

Через полчаса государственная часть закончилась. Отец принёс старый альбом Жаровых, который нашёл в северном шкафу. На первой странице был я в этом теле, лет пяти, рядом Михаил держал деревянный меч и смотрел в сторону.

Я не помнил того дня.

Отец помнил. Он рассказал, как Миша разбил окно и два месяца складывал деньги на новое стекло, потому что боялся признаться. Катя смеялась, Женя требовала показать другие страницы. Саша сидела рядом со мной и держала ладонь на моей руке, не пряча кольца.

Я слушал.

Раньше чужие воспоминания о теле вызывали раздражение. Теперь они заняли место рядом с моими и перестали спорить за право называться жизнью.

После ужина я поднялся в комнату для медитаций.

Её сделали на третьем этаже, там, где раньше стояли пустые сундуки. На полу лежал коврик, возле стены - низкий стол и часы без боя. Окна выходили в сад.

Я проводил здесь два часа утром и два вечером, если не было прорывов. Молния открылась через месяцы этой работы, Звук потребовал почти год. Остальное время источник просто становился плотнее, медленно и без зрителей.

В первый год мне казалось, что я стою на месте.

Потом Наташа прошла Первый Предел. Следом семьдесят три выпускника перешли потолок, который им поставила инициация. К третьему году таких стало больше тысячи. Одной техникой, напечатанной без имени автора, человечество росло быстрее, чем я успевал считать.

За окном вспыхнула дальняя молния.

Гроза шла с запада, но до Москвы пока не дошла. Воздух оставался тяжёлым. Я открыл окно, сел и начал основной цикл.

Мана прошла по каналам спокойно. На четвёртом круге шум дома стал тише. На седьмом я перестал чувствовать жар.

Закат появился без перехода.

Я сидел на каменном уступе над морем. Солнце опускалось в воду, от него шла красная дорожка. Этот берег находился в мире, которого больше не существовало: древняя тварь сожгла систему через сорок лет после моей смерти.

Крэл сидел рядом.

Он выглядел старше, чем при разговоре через Лес Жизни. Седина заняла виски, на левой щеке появился длинный шрам. Доспеха не было. Крэл закатал рукава рубашки и держал в руках плоский камень.

- Ты умер, - сказал я.

- Возможно.

- Связь со мной невозможна.

- Ты спишь, Эллиад. Во сне возможно всё, во что ты согласен поверить до утра.

Он бросил камень. Тот ударился о воду дважды и утонул.

- Плохо, - сказал Крэл. - Раньше делал семь.

- Раньше у тебя была другая рука.

Он посмотрел на левую кисть. Двух пальцев не хватало.

- Вот поэтому с тобой никогда не интересно жаловаться.

Море шумело внизу. Мы долго сидели молча, и молчание не требовало ни решения, ни доклада.

- Я видел меч, - сказал я. - Сегодня снова.

- Светлых?

- Их тварей. Ряды. Война уже идёт или начнётся.

Крэл поднял ещё один камень, взвесил и положил обратно.

- До твоей Земли им около двух тысяч лет, - сказал он. - Может, немного меньше. Они идут медленно, когда уверены, что впереди никто не умеет отвечать.

- Откуда ты знаешь?

- Это сон. Выбери объяснение, которое позволит слушать дальше.

- Хорошо.

- Ты всё ещё хочешь стать достаточно сильным, чтобы встретить их один?

- Нет.

Ответ пришёл легко.

Крэл повернул голову.

- Тогда зачем каждый день сидишь по четыре часа и лезешь в узлы первым?

- Потому что пока могу закрыть их только я.

- Сегодня рядом было восемьдесят человек.

- Они держали край.

- Три года назад край держали пятеро, - сказал Крэл. - Ещё через тридцать тебя к узлу не подпустят. Молодые решат, что ты делаешь неправильно, и будут правы хотя бы в половине случаев.

Я вспомнил мальчишку, который попал мне по пальцам в день свадьбы. Теперь он командовал вторым рядом на тульском поле и удержал строй после удара из пятна.

- Я отдал технику, - сказал я.

- Отдал.

- Построил Академию.

- Построил.

Крэл посмотрел на закат.

- Значит, пора немного пожить для себя.

- Через две тысячи лет придут Светлые боги.

- Именно поэтому. Две тысячи лет нельзя провести в комнате для медитаций, даже если у тебя хороший коврик.

Я усмехнулся. В прошлой жизни Крэл видел это выражение чаще остальных и никогда не обращал внимания.

- Если я остановлюсь, - сказал я, - люди решат, что опасность прошла.

- Тогда не останавливай их. Останови себя, когда снова захочешь сделать всю работу один.

Солнце коснулось воды. Красная дорожка стала уже.

- Совет потерял половину флота, - продолжил Крэл. - Мы всё равно строили дома. Рождались дети, люди спорили из-за земли, кто-то воровал со складов. Война никуда не уходила. Жизнь тоже.

- Я не собираюсь в космос.

- Знаю.

- Закрою выходы на Землю. Подготовлю тех, кто придёт после нас.

- А сам?

Я подумал о Наташе, которая записывала обещания на полях отчёта. О Кате с копьём на четыре сантиметра длиннее нормы. О Сашином ноже возле хлеба и Жениных счетах под тарелками.

- Сам буду рядом, - сказал я.

Крэл кивнул.

- Уже лучше.

Солнце ушло за воду. Берег потемнел, и море перестало различаться дальше первых камней.

- Когда они придут, - сказал Крэл, - ты снова возьмёшь меч.

- Возьму.

- Один?

- Нет. Если сделаю всё правильно, мне не позволят.

Крэл засмеялся. Звук ушёл к воде и вернулся слабым эхом.

Я открыл глаза утром.

Основной цикл закончился сам. Часы показывали шесть, на низком столе лежала записка Наташи: Совет перенесли на десять, завтрак внизу. Рядом она оставила свежую повязку для глаза.

Орудие дремало в ауре. Видение светлых панцирей осталось в памяти, но больше не выглядело приказом бежать навстречу. У меня были две тысячи лет, Академия и люди, которые уже умели держать край без меня.

По крыше ударила первая капля.

Потом вторая. Через минуту дождь пошёл по всему саду, холодный и плотный. Он прибил пыль на дорожках, потёк с карниза и застучал по жестяному отливу под окном.

Внизу открылась дверь. Лина позвала всех убирать вещи со двора. Кто-то побежал по лестнице, Катя потребовала не трогать её копьё, Женя вспомнила про бумаги на столе.

Я встал и открыл окно шире.

Аномальная жара закончилась.

Конец первой сюжетной арки. Продолжение следует…