Аномальная Жара Том 5: Торжество Формы

Глава 1

Берлин лежал в руинах. Сирены замолчали, моторы тоже, и теперь над городом слышался только ветер, шуршавший газетами по брусчатке. Гарью здесь пропитался даже камень; за три недели запах почти не ослаб.

Ещё три недели назад площадь перед Королевским дворцом выглядела иначе. Теперь брусчатку разворотило воронками, фонарные столбы попадали друг на друга, провода свисали до земли длинными петлями. Конная статуя у фонтана осталась без головы. Голова валялась возле постамента, в надетой кем-то солдатской пилотке. Восточнее всё ещё тлел доходный дом, который я снёс кинетическим импульсом вместе с Архимагом Воды. В тот день это проходило как «допустимый сопутствующий ущерб». Сегодня от дома просто тянулся дым.

У канала ухала тяжёлая техника. Там разбирали завал или остатки баррикады - отсюда было не понять. Каждый удар прокатывался между пустыми фасадами и возвращался глухим эхом.

Наташа молчала рядом. Ладонь лежала у меня на локте легко, удерживать меня она не пыталась.

Из выбитых окон дворца лилась музыка. Кто-то из расквартированных там офицеров нашёл патефон и пластинку. Медленный вальс плыл над площадью, временами тонул в шипении царапин и снова возвращался.

Наташа повернулась ко мне, и я спросил:

- Помнишь?

- Что?

- Перед Берлином. Я обещал тебе танец. Настоящий.

Наташа усмехнулась одними уголками губ. За последние дни впервые.

- Помню.

- Я многое начал вспоминать. Всё лежало подо льдом, а теперь будто...

Я не договорил и протянул руку. Наташа сразу вложила в неё ладонь, шагнула ближе.

Танцевать на площади было негде: сапоги скользили по мокрому камню, выбоины так и норовили подвернуться под каблук. Мы просто покачивались в такт. Наташа положила голову мне на плечо. Перевязанные после вчерашнего пореза пальцы почти не беспокоили.

- Я думала, ты танцевать не умеешь, - сказала она мне в плечо.

- Не умел. Зато Эллиад Эссерис умел. Похоже, его память осталась со мной и без Холодного разума.

- А чему тут удивляться? Он - это ты. Всегда был тобой.

Патефон захрипел и замолчал. Закончилась пластинка или кто-то снял иглу. Из разбитого окна донёсся приглушённый смех: похоже, офицеры нашли развлечение покрепче музыки. Несколько оборотов диск ещё шуршал под иглой, затем и этот звук пропал.

Я перестал покачиваться, но Наташу не отпустил. Убрал с её лба выбившуюся прядь, коснулся тёплой кожи. Она стояла передо мной живая. Вслед за этим вернулся приёмный зал: мраморный пол, расползающееся пятно крови, Наташа у моих ног. Я смотрел на неё и считал.

- Прости, - выдавил я.

Наташа подняла голову.

- За что?

- За приёмный зал. Я видел, как ты упала. Видел кровь. Посчитал шансы и пошёл дальше.

Каждое слово царапало горло. Голова заболела в такт пульсу. Сеть Холодного разума исчезла, оставив после себя пустоту, и воспоминание о зале попало точно туда. Я ждал привычного облегчения от найденного объяснения, но расчёт больше ничего не закрывал.

- Я бросил тебя умирать, - продолжил я. - Расчёт показал, что так нужно. Кайзер ждал в тронном зале, каждая секунда промедления снижала шансы. Я стоял рядом, оценивал потерю крови... а потом ушёл.

- Гриша...

- Тогда я иначе не мог. Сейчас вспоминаю - и больно. - Я коснулся виска. - Только не здесь. Где-то ещё. Я за эти месяцы успел забыть, как это называется.

Она ничего не сказала. Осторожно взяла мою раненую руку, перевернула ладонью вверх и осмотрела повязку в сером свете. Провела рядом с пятном проступившей крови, стараясь не задеть порез. Потом посмотрела мне в лицо.

- Ты вернулся ко мне.

- Я не...

- Нет, тогда не вернулся. Я сама пришла. Но потом ты сумел выжечь из себя эту дрянь и остался жив. Сейчас стоишь здесь и говоришь со мной. Думаешь, мне нужно твоё «прости»? Мне нужно другое. Чтобы ты был здесь. Со мной.

Наташа притянула меня к себе и поцеловала.

С Еленой в траншее поцелуй был частью стабилизации, холодным и просчитанным. Сейчас я чувствовал тепло Наташиных губ и соль - от её слёз или моих, не знаю. До этого дня я был уверен, что плакать не умею.

Мы стояли посреди разбитой площади под низким серым небом и целовались.

Когда Наташа отстранилась, я наконец смог вдохнуть.

- Никогда больше, - произнесла она. Голос дрожал, взгляд оставался твёрдым. - Не оставляй меня. Что бы ни сказал расчёт. Пусть хоть весь мир рушится. Ты и я. До конца.

- До конца, - ответил я. В этот раз слова не резали.

Мы ещё постояли на площади. Потом Наташа взяла меня за руку и потянула от дворца. За углом светились окна уцелевшего ресторана.

- Тебе надо поесть. Мне тоже. И выпить нам обоим явно не помешает.

- Генерал Вьюгова предлагает сержанту Эссерису нарушить сухой закон военного времени?

- Генерал Вьюгова предлагает сержанту Эссерису заткнуться и идти следом.

Я усмехнулся. В голове коротко полыхнуло болью и тут же отпустило.

Ресторан занимал подвал уцелевшего дома на боковой улице. Кислое вино здесь пролили ещё до штурма и так и не отмыли. У дальней стены висело треснувшее зеркало в золочёной раме.

Посетителей почти не было. Два офицера сидели в дальнем углу, старик в потрёпанном пальто прижимал к груди портфель. За стойкой бармен протирал стакан и не отвлекался даже на грохот с улицы.

Мы устроились у окна. Столешница липла к рукавам, под сапогами хрустела битая посуда. Наташа заказала суп и два коньяка, бармен кивнул и скрылся на кухне. Документов он не потребовал, имён не спросил. В этом городе подобные вопросы быстро потеряли смысл.

На улице что-то тяжело обрушилось. Стена или брошенный грузовик - по звуку было непонятно. Из кухни звякнул стакан, однако бармен наружу не вышел.

- Знаешь, что сейчас творится с городом? - спросила Наташа.

- Знаю. «Благовест» рухнул. По всему Берлину погасли значки. По всей Германии тоже, если радиоперехваты не врут.

- И что теперь?

- Несколько миллионов человек за одну секунду перестали быть идеальными гражданами. Вернулись к себе. Со всем остальным в придачу.

Бармен поставил перед нами коньяк. Ещё недавно я разобрал бы его по составу прежде, чем выпить. Сейчас просто опрокинул рюмку. Обожгло горло, в желудке стало тепло.

- Гриша. - Наташа поставила свою рюмку, так и не пригубив. - Ты понимаешь, что мы сделали?

- Обезглавили Союз в Германии. Убили Кайзера. Уничтожили артефакт, который три года держал на поводке эмоции целой страны. Снесли два квартала. Оставили несколько сотен трупов. Да, понимаю.

- Ты говоришь так, будто зачитываешь список покупок.

- А как я должен говорить?

Наташа опустила глаза к коньяку.

- Хотя бы так, будто ты вернулся с войны. Три дня назад ты выжег себе кусок мозга, лишь бы навсегда не остаться калькулятором. Ты...

- Наташа.

- Что?

- Я жив. И ты жива. Мы сидим в подвале, пьём коньяк, обсуждаем последствия. Ещё месяц назад любое твоё слово сначала проходило через расчёт. Я даже тепло твоей руки переводил в цифры, прежде чем его почувствовать. А сейчас чувствую сразу. Всё подряд. Это хуже, чем я помнил. И намного лучше.

Наташа почти никогда не плакала. Сейчас её глаза тоже оставались сухими, хотя блестели сильнее обычного.

- Ты вернулся, - сказала она.

- Кажется, да.

Скрипнула дверь. Я вскинул голову. Три дня назад первым делом сверил бы силуэт с базой лиц и посчитал вероятности; сейчас сработала обычная фронтовая привычка.

На пороге стоял Павел, один, в глухом штатском пальто. Гражданская одежда плохо скрывала военную выправку, на висках прибавилось седины. Под мышкой он держал тонкую папку с печатью Тайной Канцелярии.

Офицеры в углу оборвали разговор. Один потянулся к кобуре, узнал вошедшего и отдёрнул руку. Старик ещё сильнее вжался в стул, не выпуская портфеля. Лишь бармен продолжал возиться с тем же стаканом.

- Добрый вечер, - сказал Павел, подойдя к нам. - Надеялся застать вас здесь. Можно?

- Вы уже сели, - холодно заметила Наташа.

- Верно. Привычка.

Он расправил полы пальто и устроился за нашим колченогим столом с привычной аккуратностью. Сухие ухоженные руки легли рядом с папкой.

Папку Павел положил на стол, раскрывать не стал. Подозвал бармена и заказал чёрный чай без сахара. Чашка появилась быстрее нашего супа. Бармен придерживал блюдце второй рукой, но фарфор всё равно тихо звякнул.

Ещё недавно пульс, зрачки и мельчайшие движения лица подсказали бы мне больше его слов. Я уже знал бы, где Павел лжёт, чего добивается и когда произнесёт главное. Сейчас приходилось смотреть и ждать. Отсутствие цифр пугало.

- Как самочувствие, Григорий? - спросил он, размешивая чай. - Операция, говорят, была тяжёлой.

- Пережил. Болит.

- Пройдёт.

- Знаю. Вы пришли не ради моего самочувствия. Что вам нужно, Павел?

Он отпил чай и бесшумно вернул чашку на блюдце.

- Когда вы отключили «Благовест», я находился в Мюнхене, в клинике Святого Луки. Одна из лучших в Баварии. В тот миг, когда по городу разом погасли значки, в реанимации умерли одиннадцать человек. У всех остановилось сердце. Их организмы три года держались на искусственной дофаминовой подпитке, с самого прихода Союза к власти. Врачи пытались их вернуть, работали до последнего, но не смогли.

- Среди этих одиннадцати была медсестра. За три года она ни разу не сняла значок, даже в операционной. Знаете, сколько раненых прошло через её руки? Тысячи. Она сутками стояла у стола, принимала солдат с восточного фронта одного за другим. Обычный человек не выдержал бы и месяца такого напряжения. «Благовест» позволил ей работать три года и спасти тысячи. А потом исчез.

- Я всегда ненавидел «Благовест», - произнёс он тише. - Грязный, аморальный инструмент. На нём, однако, держалась Германия. Он дал нам Восточный фронт и отвлёк Российскую Империю на революционный пожар, который теперь пожирает её изнутри.

- Вы сделали то, что требовалось. Я вас не осуждаю. Но цену вы знать обязаны. Одиннадцать смертей в одном госпитале. Таких госпиталей по Германии десятки тысяч, а по Европе счёт пострадавших пойдёт на сотни тысяч. Люди годами жили на этой подпорке, и её выдернули. Кто-то лишится рассудка, кто-то умрёт. Самые крепкие переживут ломку и снова станут собой. Легко не отделается никто.

Наташа молчала. Пальцы, лежавшие на столе, побелели.

- Зачем вы мне это рассказываете?

- Чтобы вы понимали, с чем столкнулись. - Павел отставил чашку. - Нам была нужна другая Российская Империя. Старая аристократия, Император, Тайная Канцелярия - эту гниль следовало выжечь. Для того и создали «Благовест». Средство мерзкое, жестокое, зато работало. Теперь придётся строить без него.

Он подтянул папку и наконец раскрыл.

- Сначала нужно закончить ещё одно дело. Император годами душил собственный народ, а потом бросил столицу и армию. И повесил вашего брата.

В ресторане по-прежнему было тепло, но я внезапно замёрз.

Я сжал кулак. На вчерашней повязке разошёлся шов, сквозь бинт проступила кровь и потекла к запястью.

- Что? - спросил я и едва узнал собственный голос.

- Михаил Жаров. Ваш младший брат. Его публично казнили на площади перед Зимним дворцом. Как предателя.

Павел выдержал короткую паузу.

- В Якутске вы убили двух баронов, Белозёрова и Игнатьева. По нашей наводке, отрицать не стану. Последствия оказались неожиданными. По Империи прокатилась волна восстаний, и Якутск за несколько дней перешёл под знамёна Союза. После вашей зачистки сопротивление там возглавить было некому. Хранителя Аномалии вы убили. Ваш отец воевал на фронте за Империю, до него не дотянуться. Младший сын в это время служил в Петрограде.

Павел следил за моей реакцией.

- Императору понадобился виновный. Вы в Берлине, далеко в тылу врага. Отец командует гарнизоном, тоже недоступен. Зато брат служил в столице, из которой Император только что бежал. Михаила повесили на площади. Объявили предателем, чья семья вступила в сговор с врагом, опозорила себя и сдала целый город.

- Ложь, - сказала Наташа.

- Нет. - Павел подвинул папку к ней. - Здесь документы. Рапорт коменданта Петрограда, показания очевидца, приказ о приведении приговора в исполнение. Подписи, печати. Император лично утвердил казнь. И распорядился провести её публично, в назидание.

Наташа открыла папку. Плотная казённая бумага сухо потрескивала в её руках. Она читала быстро, перескакивая со строки на строку, и постепенно бледнела.

- Это... - начала она.

- Правда, - договорил Павел. - Причин считать меня врагом у вас достаточно. Врать мне сейчас незачем. Всё изменилось.

Павел откинулся на спинку стула.

- Император бежал из Москвы. Фронт рухнул. Половина губерний охвачена восстаниями. Аристократы рвут друг у друга власть, как собаки падаль. Империя умирает, Григорий. Она убивает себя сама - приказ за приказом, казнь за казнью.

Павел помолчал и продолжил ровно, словно докладывал о поставках:

- Мы идём на Москву. Столица падёт через несколько недель, самое большее - через месяц. После этого остальным губерниям придётся перейти к Союзу. Когда Император останется без армии и союзников, где бы он ни спрятался, вы получите свой шанс. Легко не будет. Быстро, возможно, тоже. Но в нужный день вы встанете у дверей его убежища. Остановить вас я никому не позволю.

Когда он замолчал, я не нашёлся с ответом.

- Возглавьте Ударный корпус Союза Общего Блага на московском направлении, - предложил Павел. - Согласны?

Я поднял голову. Виски сводило, кровь с ладони капала на стол и собиралась возле пустой рюмки. Павел не отводил глаз.

- Да, - ответил я хрипло.

Павел кивнул, закрыл папку и подвинул её ко мне.

- Здесь координаты войск. Под Берлином стоят три дивизии. Командный состав предупреждён. Завтра утром будут ждать вас.

Он поднялся и вышел. За ним закрылась дверь.

Наташа тут же пересела ко мне и обхватила ладонями мои плечи.

- Дыши. Медленно. Со мной.

Я попытался. Первый вдох оборвался, второй дался легче. На третьем воздух перестал застревать в груди. Острый спазм в голове тупел, превращался в мерную пульсацию. Кровь на ладони загустела, края пореза стянуло тёмной коркой. Наташа не убирала рук, пока дыхание не выровнялось.

- Ты согласился, - сказала Наташа. - Ты понимаешь, на что именно?

- Понимаю.

- Это гражданская война, Гриша. Мы пойдём на Москву. Против своих. Против Империи.

- Знаю.

- Ты готов?

Я посмотрел ей в глаза и прочитал в них страх за меня. Я и сам понимал: моим ответом управляла ярость, ещё горячая, смешанная с болью потери. Но Павлу я собирался отдать только этот ответ.

Я потянулся к коньяку и только тогда вспомнил, что рюмка пуста. Вернул её на стол с лишним стуком.

- Под знамёна Союза я встану, - сказал я. - Цепным псом больше не стану. В Якутске я уже был их мечом. Помнишь? Они дали координаты барона Игнатьева. Знали, что маг Лавы превратит деревянные трущобы в ад. Знали про сотни невинных и всё равно послали меня. Второй раз этого не будет.

- Зачем тогда согласился?

- Император ответит за Мишу. И в одном Павел прав: старая Империя прогнила, ей пора рухнуть. А что появится после неё, решать будем мы - я и те, кто пойдёт со мной.

Наташа долго всматривалась в моё лицо. Потом кивнула и взяла за порезанную руку, ещё липкую от свежей крови. Её пальцы были тёплыми. Я почувствовал это сразу, не раскладывая ощущение на цифры и параметры.

- Тогда я с тобой, - сказала она. - Куда бы ты ни пошёл.

Я опустил глаза на ладонь. Кровь почти остановилась, в порезе поблёскивали мелкие осколки стекла. Их так и не вытащили.

Я встал. Ноги держали, голову саднило. Меня ждали Москва, Зимний дворец и Император, объявивший мой род предателями. Война для меня ещё не закончилась.

Наташа привычным резким движением набросила мне на плечи шинель. С первой пуговицей не справилась: та выскользнула из пальцев. Наташа вполголоса выругалась, попробовала ещё раз и затянула ремень потуже.

Бармен из кухни так и не вышел. На столе остались недопитый коньяк и папка с гербом Тайной Канцелярии. Наташа собрала бумаги, выровняла стопку и спрятала за отворот шинели. Монету за ужин придавила рюмкой, чтобы сквозняк из выбитой двери не смахнул её на пол.

На улице холод сразу забрался под воротник. Со стороны канала по-прежнему ухала тяжёлая техника. Над руинами Берлина занимался серый холодный рассвет.

Глава 2

Сапог ушёл в грязь по щиколотку, едва я выбрался из машины. Пришлось ухватиться за дверцу, чтобы не упасть и не потянуть раненое плечо. От плаца тянуло нечистотами, соляркой и немытыми телами. После фронта меня трудно было удивить запахом, но здесь люди, похоже, перестали заботиться даже о том, куда справлять нужду.

Наташа спрыгнула следом и подтянула ворот шинели. Она ничего не сказала, только задержала дыхание и выдохнула уже через рот.

За казармами скулила собака. На звук никто не обернулся. Солдаты сидели прямо в грязи, спали под рваным брезентом или смотрели перед собой. На плацу валялись пустые бутылки, оружие и ящики из-под боеприпасов. Винтовка лежала поперёк колеи, и проехавший грузовик вдавил её в землю. У стены кто-то составил в ряд консервные банки, но стрелять по ним не стал.

- Они сломались, - сказала Наташа.

- Пока нет.

Ударный корпус Павел называл лучшей армией Европы. Его бойцы брали укрепления, на которых обычная пехота теряла недели. В донесениях они наступали быстрее танков, не отступали и продолжали бой после потерь, разваливавших целые дивизии. Сейчас от этой армии остались люди, которым было всё равно, придёт ли следующий приказ.

Возле танка сидел сержант, почти мальчишка. Руки у него мелко тряслись, пальцы без конца тёрлись друг о друга. В грязь перед ним был воткнут автомат. Ржавчина уже взялась за ствол, а с приклада свисала промасленная тряпка. Достаточно было протянуть руку. Он не двигался.

Ломку я узнал. Три года «Благовест» глушил этим людям страх и боль, подталкивал тело всякий раз, когда собственных сил не хватало. Теперь система исчезла, а организм не умел работать без неё. Сон не приносил отдыха, еда не радовала, выполненный приказ не давал даже короткого облегчения. От человека требовали жить дальше, а награды за это внутри больше не было.

В прошлой жизни я видел солдат после снятия ментальных печатей. Некоторые не восстановились вовсе, но носили печати куда дольше. У этих ещё оставался шанс, если их кормить, лечить и постепенно возвращать к службе. Крик с другого конца плаца обещал способ быстрее.

Справа заорал мужчина в чёрной комиссарской форме:

- Подъём, скоты! Я сказал, подъём!

Он шёл между солдатами и пинал тех, кто не реагировал. Сержант с винтовкой поспевал за ним, старательно изображая конвойного.

- Встать!

Один из бойцов поднял голову. На щеке у него отпечатался край ремня, на котором он спал. Комиссар дождался, пока тот посмотрит на него, и потянул из кобуры пистолет.

- На месте расстреляю. Ты меня слышишь?

Боец снова уставился в землю.

Я подошёл прежде, чем комиссар успел взвести курок.

- Оставьте его.

Комиссар обернулся. Сначала посмотрел на меня без всякого узнавания, затем заметил Наташу и машину с флажком штаба. Пистолет вернулся в кобуру. Он поправил воротник и заставил себя улыбнуться.

- Господин Эссерис. Рад, что вы наконец прибыли. Старший комиссар Хольц. Докладываю: корпус временно небоеспособен. Личный состав деморализован, офицеры не справляются.

Хольц задержал взгляд на бинте, проступившем кровью, затем на шраме у виска. После трёх недель в госпитале я выглядел немногим лучше его солдат, а вчерашний прорыв имперского заслона снова отправил кровь по повязке. Наташу он удостоил коротким кивком, имени не спросил.

За спиной комиссара двое бойцов пытались завести тягач. Стартер захлёбывался, двигатель схватывал и тут же глох. Один полез под капот, второй продолжил дёргать рукоять, пока товарищ не рявкнул на него. После очередной неудачной попытки Хольц заговорил:

- Мы подготовили для вас штабной броневик. Появление нового командующего должно поднять дух корпуса. Вы возглавите колонну, будете принимать доклады, выступать перед людьми. Полевое управление я готов взять на себя. У меня двадцать лет службы, в том числе до основания Союза. Сейчас главное - восстановить привычную цепь командования.

- Где вы были последние дни?

- Здесь.

- Тогда почему ваш корпус лежит в грязи, а вы угрожаете расстрелом человеку, который не может встать?

Хольц повернул голову к солдату. Тот даже не воспользовался паузой, чтобы отползти.

- Отключение «Благовеста» никто не мог предвидеть. Мы действуем по уставу в чрезвычайных обстоятельствах.

- И многих вы уже подняли выстрелами?

- Дезертирство в военное время карается по закону.

Хольц не ответил. Возможно, ещё никого не успел расстрелять. Пистолет всё равно носил расстёгнутым.

- По какому пункту устава командующий должен ездить знаменем, пока комиссар управляет вместо него?

- Вы неверно меня поняли, господин Эссерис.

- Я понял достаточно.

Хольц больше не улыбался. Он выпрямился и заговорил громче, чтобы слышали стоявшие рядом офицеры:

- При всём уважении, корпусу нужен опытный руководитель. Вы ранены и едва покинули госпиталь. Ваше имя имеет огромную ценность, но если вы погибнете в первом же бою, мы потеряем то немногое, на чём ещё держится наступление. Я пытаюсь сохранить и вас, и армию.

- Моё имя вы уже оценили. Теперь оценим ваши двадцать лет службы.

Я шагнул ближе. Хольц был выше меня на полголовы и смотрел сверху вниз, пока я не пустил ману.

Боль отозвалась сразу. После выжигания Холодного Разума каналы ещё не зажили, и поток силы прошёл по ним рваным толчком. Плечо обожгло, затем жар спустился к локтю. В предплечье лопнул сосуд. Под кожей быстро наливалось тёмное пятно, но я удержал дар.

Аспект Силы прижал Хольца к земле.

Он согнулся, попытался ухватиться за меня и рухнул на колени. Хруст услышали ближайшие солдаты. Комиссар открыл рот, но воздуха хватило лишь на короткий хрип: давление не давало расправить грудь. Сержант с винтовкой сделал шаг к нам и остановился, когда Наташа повернула к нему голову.

Я опустил его ещё ниже. Бетон под ладонями Хольца треснул, фуражка свалилась в грязь.

- Вы предлагали мне сидеть в машине, - сказал я. - Сами можете командовать отсюда.

Ману отпустил не сразу. Когда давление исчезло, Хольц завалился набок и задышал часто, со свистом. Кровь в предплечье пульсировала вместе с болью в каналах. Хотелось прижать руку к груди, но тогда все увидели бы, чего стоила мне эта демонстрация.

Солдаты начали поднимать головы. Кто-то смотрел на Хольца, кто-то на меня. Банка у стены звякнула, задетая сапогом.

Я усилил голос магией, чтобы не кричать. Дар отозвался ещё одной вспышкой, и первые слова пришлось произнести медленнее, чем хотелось:

- Три года вам объясняли, что чувствовать и когда вставать. Теперь «Благовеста» нет. Страх вернулся, боль тоже, а приказов стало только больше. Комиссар может пристрелить одного из вас. Второго. На третьем ничего не изменится.

Хольц закашлялся у моих ног. Я дождался, пока солдаты снова услышат меня.

- Поэтому скажу, зачем встаю я. На востоке человек, который повесил моего брата. Я хочу до него добраться. Каждый раз, когда пользуюсь магией, мне больно. По ночам я вижу тех, кого убил. Утром всё равно поднимаюсь.

На этот раз плац слушал. Даже бойцы у тягача перестали дёргать заводную рукоять.

- Я мог бы говорить об Общем Благе. У агитаторов найдутся правильные слова, только вам от них легче не станет. Мне тоже. У меня есть причина идти, и я назвал её честно. Свою найдёте по дороге.

- Через час колонна выходит к Москве. Там закончится эта война. Кто способен держать оружие - готовится к погрузке. Остальных осмотрят врачи и оставят на базе. Больше никто не будет гнать вас вперёд значком или пистолетом. Но если сядете в машину, назад уже не повернёте.

Один из офицеров, седой полковник, нахмурился:

- Вы оставляете выбор личному составу?

- Нет. Я оставляю выбор тем, кто сейчас бесполезен в строю. Если человек может выполнять приказ, он его выполнит.

Полковник перевёл взгляд на Хольца.

- А комиссар?

- В санитарную машину. Пусть целители решают, когда он снова сможет ходить.

Командовать погрузкой первым начал тот же полковник. Он подозвал адъютанта, потребовал списки подразделений и отправил свободных водителей к заглохшему тягачу. Сержанты подхватили команды. Люди вставали медленно, помогали друг другу, искали брошенное оружие.

Один боец поднялся и тут же сел обратно, зажав голову ладонями. Товарищ молча подхватил его под руку. До строя они добрались вместе. Другой принялся выковыривать винтовку из колеи, хотя приклад уже треснул под колесом. Сержант отобрал у него обломок и выдал целое оружие из ящика.

На плацу остались несколько десятков человек. Кто-то не мог стоять, кто-то не понимал обращённых к нему слов. К ним пробирался врач с двумя санитарами и сразу отправлял самых тяжёлых в госпиталь.

Наташа остановила лейтенанта возле грузовика. Тот пытался погрузить четверых, которых оставили на базе: без них некому было подавать снаряды. Один солдат держался за борт обеими руками. Стоило отпустить - и он заваливался набок.

- Замените их, - сказала Наташа.

- Некем. После Берлина осталось полрасчёта.

Лейтенант посмотрел на меня. Водитель подталкивал больного к кузову.

- Орудие пойдёт неполным расчётом, - сказал я. - Эти четверо остаются.

Он отступил. Солдат лишь тогда понял, что его больше не заставят лезть. Врач разжал его пальцы, поддержал под локоть и повёл к остальным. Лейтенант подозвал двоих из соседней машины. Там возмутились, начался спор. Полковнику пришлось вмешаться самому.

Речь дала им одну понятную задачу. Руки у солдат продолжали дрожать, лица были по-прежнему серыми, но на ближайший час им было чем заняться.

Я нашёл взглядом сержанта у танка. Он уже стоял и вытирал автомат полой кителя. Ржавчина не исчезла, зато затвор двигался.

- Сержант, ко мне.

Он подошёл, вытянулся по стойке смирно. Тремор мешал держать руки по швам.

- Фамилия?

- Шталь. Курт Шталь, герр генерал.

- Как себя чувствуешь, Шталь?

- Дерьмово. Когда двигаюсь, немного отпускает.

- Поведёшь штурмовой авангард.

Шталь посмотрел на меня, затем на полковника, словно ждал, что тот отменит приказ.

- Я три ночи не спал, герр генерал.

- Поэтому до выступления найдёшь врача. Если он признает тебя годным, примешь подразделение. Я видел, как ты поднял голову ещё до того, как Хольц оказался на земле.

- Хотел понять, выстрелит он или нет.

- Значит, ещё умеешь следить за тем, что происходит. Мне этого достаточно.

Шталь несколько раз провёл большим пальцем по ремню автомата.

- Не подведу.

- Не обещай. Сначала дойди до врача.

- А если не признает?

- Выспишься, поешь и спросишь снова.

Шталь козырнул и направился к санитарам. Шёл он по-прежнему неровно, но уже не останавливался. Возле носилок с Хольцем задержался и посмотрел на комиссара. Потом поправил автомат на плече и двинулся дальше.

Наташа дождалась, пока он отойдёт.

- Зачем?

- Хольц собирался застрелить солдата.

- А ты сломал ему колени из-за солдата?

Я посмотрел на комиссара. Санитары осторожно перекладывали его на носилки. Он пришёл сюда раньше нас и несколько дней наблюдал, как распадается корпус. Возможно, действительно не знал другого способа вернуть людей в строй.

- Нет, - ответил я.

Наташа кивнула.

- Он назвал тебя знаменем, и ты захотел показать, кто здесь командует.

- Получилось.

- В этом и проблема.

Серые глаза не отпускали. Так она смотрела на меня во дворце, лёжа на мраморном полу, и позже в гостинице, когда действие Холодного Разума закончилось. Мне не нравилось то, что она могла спросить дальше.

- Они встали, - сказал я.

- Потому что увидели человека страшнее комиссара.

- Им сейчас нужен хоть кто-то, за кем можно идти.

- Нужен. Только не убеждай себя, что это уже вера.

Я хотел возразить и не нашёл слов, которые не звучали бы оправданием.

- Раньше ты хотя бы не чувствовал, - продолжила она. - Теперь чувствуешь и всё равно делаешь то же самое.

- Не то же.

- Тогда скажи, в чём разница.

Санитары подняли носилки. Хольц застонал, когда одно из сломанных колен задело край брезента. Я отвернулся первым.

- Я остановился, - сказал я. - Мог убить.

- Это разница для Хольца. Я спрашиваю про тебя.

Ответа у меня не было.

Наташа взяла меня за запястье. Под пальцами сразу стало больнее.

- Идём. До погрузки час, а ты опять весь в крови.

- Ты становишься похожа на медсестру Анну Крюгер.

- Продолжай, и тобой займётся Шталь. Если руки перестанут трястись.

Перевязку она делала в кузове санитарной машины. Генератор не работал, пришлось зажечь керосиновую лампу. Внутри пахло спиртом и влажной парусиной. Наташа разрезала старый бинт, осмотрела распухшее предплечье и надавила рядом с гематомой.

- Больно?

- Терпимо.

Надавила сильнее.

- Ладно. Больно.

- Так и думала.

Она смазала ссадины, затянула свежий бинт и проверила, не немеют ли пальцы. За три недели в госпитале движение стало привычным. Сегодня руки у неё не дрожали. Утром в Берлине Наташа расплескала коньяк, когда наливала его в стакан. Теперь всё внимание забрала рана.

- С каналами хуже? - спросила она.

- Нет. Я взял слишком много силы.

- В следующий раз возьми меньше.

- Хольц мог не впечатлиться.

- Зато я впечатлилась. Теперь сиди спокойно.

Из машины было видно, как полковник собирает командиров у разложенной на капоте карты. Погрузка шла без Хольца, и никто не просил указаний у человека на носилках.

- Он справится? - спросил я.

- Пока справляется. Дважды пытался связаться с Берлином, но связь не работает.

Полковник ткнул пальцем в карту и отправил троих офицеров к своим частям. Придётся довериться ему.

Когда Наташа закончила, я остался у края плаца. Танки выстраивались в походный порядок, тягачи вытягивали орудия на дорогу. Солдаты проходили мимо небольшими группами. Одни старались не встречаться со мной взглядом, другие смотрели слишком долго. Несколько человек козырнули, но большинство просто обходило лужу у моих ног и торопилось дальше.

Колонна ещё стояла на плацу, а я уже искал в ней слабые места. У одного тягача дымил мотор. На третьем танке не было запасных траков. Людей лихорадило после «Благовеста», половина офицеров до утра ждала приказов Хольца. До вечера надо было узнать, сколько у нас горючего, хлеба и исправных стволов, а ещё решить, кому передать комиссарскую власть. Москва лежала за половиной континента, а этой армии уже не хватало сна, деталей и привычки действовать без чужого голоса.

Я раньше отправлял армии в бой и умел прятать цену за цифрами. Холодный Разум делал это особенно легко. Теперь цифры не держались: за каждой вставал кто-то с этого плаца - Шталь с дрожащими руками, солдат, которого сняли с грузовика, тот, кто всё ещё сидел в грязи. Приказ будет мой, и каждый, кто не вернётся, останется на нём.

Через час головной танк вышел с базы. Пехота грузилась в открытые тягачи, забиралась под брезент и садилась плечом к плечу. В одном кузове пустили по кругу банку тушёнки. Ложка была одна, и её передавали вместе с едой.

Батареи замыкали строй. На одном из лафетов кто-то написал мелом имя. Дождь размыл его, оставив несколько букв. В хвосте колонны шли санитарные машины и мастерские, готовые остановиться возле первой же поломки.

Хольца увезли с нами. Я распорядился поместить его к тяжёлым раненым и больше о нём не спрашивал.

Наташа отказалась от места в кузове и устроилась рядом на броне, придерживая полы шинели. Отсюда была видна растянувшаяся по дороге колонна. Двигатель гудел под нами, ветер нёс запах мокрой земли и солярки. До Москвы оставались тысячи километров.

Я думал о Мише. Не о человеке, который тренировал новобранцев в Иркутске под фамилией Эссерис, а о брате, сыне Андрея Жарова. Когда-то он открыл свой первый портал - маленький, кривой, едва пропустивший кошку. Потом она неделю шарахалась от углов, а Миша смеялся и обещал однажды дотянуть проход до Москвы. Мы должны были войти туда вместе.

Теперь я шёл один.

Отец ждал приговора в камере Тайной Канцелярии. Мать могла лишь молиться перед портретом сына. Тело Миши оставили на площади в назидание остальным, и я не мог ни снять его с виселицы, ни похоронить.

Танк качнуло на ухабе. Наташа ухватилась за мой рукав, удержалась и не сразу разжала пальцы.

- Доедем, - сказала она.

Я накрыл её руку своей.

Впереди серела дорога. Гусеницы месили влажную землю и тянули колонну на восток.

Глава 3

Апрельский дождь барабанил по броне и стекал под гусеницы. Колонна застряла в трёх километрах от границы: головной бронетранспортёр увяз в колее, второй упёрся ему в корму, остальные растянулись по дороге до перелеска. Водители подкладывали под траки доски, но те уходили в грязь вместе с сапогами.

Объехать головную машину пытались дважды. Один тягач зарылся справа, другой лёг брюхом на размокший грунт слева. Пока их вытаскивали, имперские орудия получали время пристрелять дорогу.

За перелеском, на возвышенности, светились купола имперской гвардии. Золотистые полусферы закрывали позицию от одного фланга до другого. Под ними двигались люди, темнели орудийные расчёты и линии окопов.

Я остановился у передней машины. Боль в груди никуда не делась с Берлина. Она стала привычнее, и только. Обожжённые каналы срослись неровно, поэтому Физика отзывалась железом во рту даже при малом усилии. Для прорыва её потребовалось бы куда больше.

На плацу я всё-таки воспользовался ею против Хольца. Здесь тот же дар мог оставить корпус без командующего ещё до атаки. Оставались Воздух, Заточка и Чувство ценности. Этого хватало, если за куполами найдётся нужная цель.

Полевой комиссар Ферстер разложил карту на капоте. Хольц лежал в санитарной машине со сломанными коленями, и обязанности старшего комиссара временно перешли к Ферстеру.

- Штурмовой авангард готов, - сообщил Ферстер. - Отправлю Шталя первым. Щиты зависят от подпитки. Они примут атаку, основные силы войдут после истощения генераторов.

Он говорил о людях так же, как о снарядах: сколько понадобится и когда запускать следующую партию.

- Сколько бойцов в авангарде?

- Двадцать три.

Ферстер провёл карандашом по дороге и постучал по центру позиции.

- Они заставят противника поднять расход маны. Купол просядет, и тогда мы введём броню.

- Потери?

- Штурмовой авангард для этого и существует. Иначе придётся подвести к щиту весь корпус.

Он ответил без вызова. На карте двадцать три человека помещались в одной стрелке, колонна - в другой.

- Отставить.

Ферстер оторвался от карты.

- Господин генерал?

- Приказ отменить. Курта Шталя ко мне.

Комиссар сжал край капота. Возражать при связных и офицерах он всё же не стал, лишь подозвал адъютанта и велел найти сержанта.

Шталь пришёл быстро. После трёх бессонных ночей глаза у него воспалились, щёки запали. Руки продолжали дрожать, хотя с момента выхода с базы он почти всё время провёл в движении. На плацу это помогало. Здесь перестало.

- Господин генерал.

- Покажи штык-нож.

Он отстегнул нож от пояса и протянул рукоятью вперёд. Заводская штамповка, дешёвая сталь, ни крошки аномального металла. На лезвии темнели пятна, оставшиеся после старой заточки.

Я вызвал родовой дар. Маны Заточка брала мало, однако повреждённые каналы отозвались знакомым жжением. Сталь под пальцами едва заметно дрогнула. Серый металл потемнел вдоль кромки, затем вернул прежний цвет.

- Проведи по руке. Осторожно.

Шталь коснулся лезвием тыльной стороны запястья. Движение получилось лёгким, почти пробным, но на коже сразу выступила тонкая полоса крови.

- Твою мать.

Он повернул нож к свету, проверил кромку ногтем и отдёрнул палец прежде, чем порезался снова.

- Собери авангард, - сказал я. - Всех, кто пойдёт первым. Их оружие получит такую же заточку.

- А потом?

Ферстер стоял достаточно близко, чтобы услышать вопрос. Шталь смотрел на меня.

- Потом вы пойдёте за мной. Будете убивать, а не умирать.

- Нас собирались положить на купол.

- Я слышал приказ.

Шталь подтянул ремень автомата. Дрожь никуда не исчезла.

- Почему вы его отменили?

- Мне нужны бойцы, сержант. Мёртвые бойцы генераторы не ломают.

Он кивнул не сразу, затем развернулся и побежал вдоль колонны. Ферстер проводил его взглядом.

- Щит может выдержать прямой удар корпуса, - сказал комиссар. - Двадцать три человека ничего не изменят.

- Поэтому прямого удара не будет.

Шталь собрал двадцать три бойца. Они выстроились у дороги между застрявшими машинами. У одного тряслись колени, другой никак не мог застегнуть ремень каски. Пожилой штурмовик со шрамом через щёку держал перед собой тесак. Молодой боец принёс саблю и старался не смотреть на руки.

Я пошёл вдоль строя. Дар менял металл одного клинка за другим. Расход силы оставался небольшим, но после каждого применения по груди проходило тупое жжение. К последнему бойцу пальцы слушались хуже, чем в начале.

Оружие возвращалось владельцам по одному. Первые бойцы принимали его настороженно и отходили, освобождая место следующему. После тесака разговоры прекратились. Один штурмовик проверил штык на кожаном ремне, перерезал его вместе с подсумком и выругался. Товарищ поймал выпавший магазин прежде, чем тот угодил в грязь.

- Проверяйте оружие на ремне или дереве, - предупредил я. - Руками больше не трогать.

Пожилой штурмовик провёл тесаком по краю ящика. Доска разошлась без хруста, и верхняя половина соскользнула в грязь. Люди заговорили разом. Шталь прикрикнул на них, вернул строй и поднял свой нож.

- Щит тоже возьмёт?

- Если доберёшься до него.

- Доберусь.

Обещание прозвучало поспешно. Утром я велел ему сначала дойти до врача. Теперь он стоял перед укреплением, куда Ферстер собирался отправить его на смерть, и сжимал нож до белых костяшек.

Я показал бойцам позицию. До падения купола им следовало оставаться за бронёй и не отвечать на огонь. После сигнала - идти одной группой через центральный участок, держаться за Шталем и не задерживаться возле раненых противников. У них было оружие для прорыва, но не защита от гвардейских клинков. Если строй рассыплется, Заточка лишь поможет каждому умереть отдельно.

- По местам. Ждите сигнала.

Штурмовики разошлись к машинам. Я поднялся на броню переднего транспортёра, чтобы видеть позицию поверх перелеска, и позволил Чувству ценности раскрыться.

Обычная картина не исчезла. Дождь продолжал идти, ветви качались, гвардейцы переносили ящики между окопами. Поверх них проступило золотое свечение. Амулеты рядовых тлели слабо, офицерское оружие выделялось ярче. Три пятна били по глазам даже сквозь купол.

Дар отмечал цену предмета, но не объяснял её природу. Я проверил, движутся ли яркие пятна вместе с людьми. Два смещались вдоль линии, третье оставалось в центре. Между ними по куполу проходили слабые пульсации.

Первое находилось у левого края, второе - возле штандарта в центре, третье - справа, почти у деревьев. Носители прятали генераторы под мундирами. Пока они оставались живы, общий щит получал подпитку с трёх сторон.

Наташа ждала внизу. На пальцах уже проступил лёд.

- Держи оба фланга, - сказал я. - Не дай им стянуть людей к центру. Генераторы беру на себя.

Она проследила за направлением моего взгляда, хотя самих целей видеть не могла.

- Все три?

- Другого пути внутрь нет.

- Есть. Ферстер тебе его только что предложил.

- Поэтому и беру три.

Наташа поправила застёжку на перчатке.

- Тогда не заставляй меня вытаскивать тебя из-под купола.

Она спросила, откуда начинать. Я указал на левый край. Первый удар должен был развернуть центральный резерв, второй - запереть правый проход, когда люди бросятся помогать. После этого между волнами льда на несколько мгновений появится коридор. Дольше он не продержится.

Ферстер поджал губы, затем велел отвести технику от переднего участка дороги и подготовить броню к движению. Отменённый приказ он не повторил.

Я дал сигнал.

Наташа рванула вперёд, и через несколько шагов грязь под её сапогами схватилась ледяной коркой. Первый удар пришёлся по левому краю позиции: лёд поднялся из раскисшей земли и врезался в нижнюю кромку купола. Гвардейцы повернулись туда. Вторая волна уже била справа, закрывая окопы морозным туманом и не давая резерву выйти из перелеска.

Я пустил вдоль тела Воздух. Он лёг легче Физики и почти не тревожил каналы. Орудие Вечных вытянулось в руке узким мечом.

Второе Единение пришло на третьем вдохе. Раньше Холодный разум встречал это состояние расчётом: углы, расстояния, допустимый риск. Теперь клинок просто занял своё место. Я ощущал его вес до самого острия и заранее знал, куда продолжится начатое движение.

К центральному участку я пошёл между двумя ледяными волнами. Стража заметила меня, когда до внешнего окопа оставалось несколько шагов. Первый гвардеец поднял щит с баронским гербом. Меч вошёл над наплечником, туда, где пластина расходилась со шлемом. Я освободил клинок и сразу развернул его навстречу копью второго.

Под ногами тянулась жижа из воды и земли. Я ставил сапог на края досок, которыми гвардейцы укрепили окоп, и не пытался двигаться быстрее, чем позволяла опора. Поток Воздуха снимал часть веса на шагах. Один раз он толкнул сильнее, подошва скользнула, и щит прошёл над головой там, где только что была шея.

В грязи перекат только подарил бы ему время. Я шагнул к древку, встретил его плечом ниже наконечника и оказался внутри размаха. Орудие Вечных перерубило дерево. Обратным движением я достал противника под ключицу.

Третий успел отступить и крикнуть остальным. Из окопа поднялись ещё двое. Один рубил сверху, второй держался за его спиной и ждал, когда я открою бок. Я подставил под первый удар плоскость меча, позволил клинку соскользнуть, затем толкнул нападавшего на товарища. Они столкнулись и перекрыли друг другу обзор. Я прошёл между ними.

Гвардеец схватил меня за рукав. Ткань затрещала, повреждённое плечо пронзило болью. Я развернулся вместе с захватом, ударил навершием в лицо и оттолкнул его на стенку окопа. Второй уже поднялся. Его клинок задел бок, вспорол форму, но до кожи не дошёл. Меч вошёл снизу, под край нагрудника.

Я перестал считать противников. В голове не появлялись проценты и готовые траектории. Второе Единение оставляло только то, что происходило сейчас: давление рукояти на ладонь, следующий шаг, оружие перед лицом. Решения приходилось принимать самому, и ни одно не сопровождалось безупречной уверенностью Холодного разума.

Ошибки тоже оставались моими. Я дважды раскрыл левую сторону, поздно заметил короткий клинок у упавшего солдата и потратил лишний удар на противника, который уже не мог подняться. Холодный разум исправил бы всё ещё до движения. Без него я выживал в промежутке между решением и его последствиями.

Справа треснул лёд. Наташа отступила от ответного удара и подняла новую стену поперёк хода сообщения. На левом краю гвардейцы пытались разбить замёрзшую землю прикладами, чтобы выбраться из окопа. Фланги оставались на месте.

Носитель генератора стоял впереди, у штандарта. Позолоченный доспех и церемониальный меч делали его заметным и без дара. Он принял стойку, удобную для дуэли на ровном полу, и приготовился встретить меня лезвием.

В прошлой жизни мне хватило бы одного взгляда, чтобы перечислить его ошибки. Сейчас я заметил главное: он ждал прямого удара. Я начал именно его, вынудил аристократа поставить блок и на полпути сменил угол. Остриё обошло гарду и вошло в нагрудник поверх золотого пятна.

Носитель осел на землю. Свет над позицией мигнул. Купол потускнел, но удержался на двух оставшихся источниках.

Левый аристократ бросил меч, сорвал амулет с мундира и поднял перед собой. Воздух вокруг него уплотнился. Защитное плетение ещё собиралось, а гвардейцы уже закрывали хозяина спинами.

Я ударил Воздухом под ноги. Пятнадцать метров пролетели одним рывком. Холод обжёг лёгкие, под рёбрами кольнуло, но поток удержался. Я приземлился между двумя солдатами, сбил руку с амулетом локтем и развернул Орудие Вечных. Меч вошёл под лопатку. Золотое свечение погасло.

Один из охранников ударил сразу после приземления. Я успел отвести голову, и лезвие срезало ворот формы. Второй навалился сбоку, мешая вернуть меч. Пришлось отпустить рукоять одной рукой, ударить его в горло и только тогда выдернуть клинок. К этому времени первый снова занёс оружие. Поток Воздуха отбросил его на несколько шагов и на миг зажёг боль вдоль старых рубцов.

Купол просел, его поверхность пошла крупной рябью. Наташин лёд пробил край и разорвал один из окопов. Шталь со своими людьми ждал за ближайшей машиной. Он видел брешь, однако сигнал я ещё не дал.

Правый носитель побежал к перелеску. Доспех у него был богаче, чем у остальных, и почти не носил следов боя. Он бросил оружие после нескольких шагов, чтобы не мешало. Я догнал его у поваленной сосны.

Мужчина оглянулся, увидел меня и прибавил шаг. Генератор под мундиром бился золотом. Если он успеет уйти за деревья, щит продержится достаточно долго, чтобы резерв закрыл центр.

Я ударил под основание шлема.

Третье пятно исчезло. Купол дрогнул от края до края, потемнел и осыпался светом, который гас ещё до земли.

- Шталь! - крикнул я.

Сержант выскочил из-за бронетранспортёра первым. За ним шли остальные двадцать два. Они пересекли колею, перемахнули через внешний окоп и врезались в строй, не успевший сомкнуться после падения защиты.

Заточенные клинки проходили сквозь артефактную броню легче обычной стали. Первого гвардейца это застало врасплох. Штык Шталя пробил наплечник, и сержант повалил противника на дно окопа. Следующий уже успел прикрыться и отбросил одного из штурмовиков щитом.

Пожилой боец со шрамом работал тесаком. Он не пробовал фехтовать, рубил по рукам и креплениям доспеха, заставляя противника раскрыться. Рядом молодой штурмовик держал саблю обеими руками. Первый удар вышел размашистым, едва не утащил его за лезвием. Второй он нанёс короче и разрубил пряжку на панцире.

Шталь заметил брешь, схватил парня за ворот и втянул за себя. На освободившееся место сразу шагнул другой штурмовик. Они двигались грубо, иногда мешали друг другу, зато держали строй. Ферстер собирался истощить ими оборону. Теперь они сами оттесняли гвардейцев от разбитого купола.

Внешний окоп они прошли всей группой. На ходе сообщения строй растянулся, и гвардейский офицер вышел из бокового прохода за спиной последних троих. Первый штурмовик успел поднять штык, однако меч сбил оружие и вошёл под край шлема. Боец упал. Пожилой со шрамом развернулся, принял следующий удар на тесак и опустился на колено. Заточенная кромка выдержала. Двое сзади ударили одновременно, в щит и под локоть. Офицер отступил, освободив проход.

Шталь командовал фамилиями, показывал ножом направление и ругался, когда кто-то вырывался из линии. Дрожь мешала ему держать клинок неподвижно, а в движении почти исчезала. Сержант снова выполнял работу, которую знал.

Я вернулся к центру. Второе Единение ещё держалось, но удерживать Воздух стало труднее. Несколько ударов пришлось принять на клинок. Один гвардеец достал меня краем щита по раненому плечу. Руку обожгло до пальцев, и следующий выпад я сделал левой.

Наташа вошла с правого фланга. Лёд стягивал ноги противников, забивал сочленения брони и перекрывал проходы. Она оставляла штурмовикам достаточно места для движения, хотя бой постоянно смещался и люди оказывались там, где их секунду назад не было.

Гвардия держалась. Купол исчез, но под ним стояли кадровые бойцы в артефактных доспехах. Они уступали окоп за окопом, собирались возле офицеров и снова шли вперёд. Заточка дала людям Шталя возможность убивать их. Защитить от ответного удара она не могла.

Основные силы корпуса добрались до позиции через несколько минут. Пехота заполнила внешний окоп, затем по проходу двинулись первые бронетранспортёры. После этого гвардейцы начали отходить к деревьям и пытались вырваться небольшими группами.

Я настиг последнего противника у разбитого орудия. Он отступил, зацепился каблуком за станину и всё равно поднял меч. Орудие Вечных выбило клинок из его руки. Второй удар закончил бой.

Когда сопротивление прекратилось, тишины не наступило. Работали двигатели, командиры собирали подразделения, раненые звали санитаров. Кто-то выстрелил у перелеска, и вслед за одиночным хлопком прокатилась короткая очередь.

Второе Единение отпускало медленно. Сначала меч снова стал тяжёлым, затем вернулась боль в плече. Я отвёл Воздух и прислушался к каналам. Они горели после нагрузки, однако новых разрывов я не чувствовал. Физику за весь бой я так и не использовал.

Наташа пришла справа. На рукавах таяла ледяная крошка, дыхание ещё не выровнялось.

- Три цели поражены.

- Вижу.

- Ты в порядке?

Я провёл ладонью по груди, проверяя, не выступила ли кровь под формой. Пальцы остались чистыми.

- В порядке. Непривычно.

- Что именно?

- Победить и не разорвать себя на части.

Наташа взяла меня за предплечье и задержала ладонь дольше, чем требовала проверка. Потом кивнула на раненое плечо.

- До врача всё равно дойдёшь.

- Дойду.

- Сам.

- Это уже лишнее условие.

Она устало улыбнулась, но спорить не стала.

Люди Шталя собирались возле внешнего окопа. Оружие с павших гвардейцев складывали отдельно, раненым перевязывали порезы. Молодой штурмовик сидел на ящике и смотрел на вмятину в своей сабле. Пожилой боец забрал тесак у товарища и вытирал обе кромки одной тряпкой.

Я пересчитал их. Двадцать два. У нескольких текла кровь, ещё двоих поддерживали под локти. Погибшего санитары уже накрыли у хода сообщения.

Санитары подошли к строю. Шталь отправил к ним троих и приказал остальным сложить трофеи в одну кучу. Утром людям требовалась ближайшая задача. Теперь команды сержанта выполняли без задержки.

Ферстер стоял возле бронетранспортёра. Он потребовал построения. В обычной обстановке одного его тона хватило бы, но приказ утонул в голосах. Комиссар повторил громче.

Шталь услышал. Повернул голову, затем подошёл ко мне. Остальные двинулись следом без команды.

Сержант остановился в двух шагах и вытянулся. Кровь на лице уже подсыхала, руки всё ещё дрожали. Он поднял сжатый кулак к груди.

- Мы с вами, господин генерал. Куда поведёте, туда и пойдём.

За его спиной один за другим повторили жест остальные. Кто-то вскинул кулак сразу, кто-то сначала посмотрел на соседа. Молодой штурмовик поднялся с ящика последним и встал в строй, прижимая саблю к боку.

Ферстер снова приказал им вернуться к подразделению. Шталь не обернулся.

Утром эти люди поднялись из грязи, потому что увидели во мне силу. Теперь я дал им победу, и страх начал превращаться в преданность. Наташа предупреждала, что это ещё не вера. От такой разницы легче не становилось.

Передо мной стоял штурмовой авангард Союза, однако смотрели они уже не на комиссара и не на знаки различия. Приказ штаба привёл их к границе. Дальше они собирались идти за мной.

Ферстер уже потерял для них право решать, кто умрёт первым. Освободившееся место занял я, и двадцать два бойца подтвердили это без приказа.

Наташа оказалась рядом.

- Это только начало, - сказала она.

Я посмотрел на двадцать два поднятых кулака. В списке потерь возле каждого имени будет стоять мой приказ. Теперь к этому прибавилось кое-что хуже: они сами отдали мне право решать, где умрут.

- Знаю.

Глава 4

Колонна встала на подступах к Москве. Головные бронеходы ещё сползали с шоссе, когда над рубежом проступил купол. Он накрывал окраину на несколько километров. За мутной стеной едва различались артиллерийские позиции.

Трёхсотмиллиметровые орудия стояли на подготовленных площадках. Стволы уже смотрели на дорогу, но расчёты не стреляли. Для залпа им пришлось бы разомкнуть защиту хотя бы на несколько мгновений. Пока корпус оставался далеко, защитникам выгоднее было ждать.

- Машины с дороги. Пехоту рассредоточить, - приказал я.

Шталь повторил команду. Его сотня ушла первой: бойцы спускались в воронки и ложились в низине слева от шоссе. Остальные подразделения растягивались по полю следом. При виде неподвижных орудий люди торопились сильнее, чем под огнём.

На западной границе купол держали три отдельных генератора. Здесь десятки артефактов работали вместе. От поверхности уходили слабые полосы, пересекались под землёй и возвращались к рубежу, однако обычным зрением я различал лишь их отражения.

Физика не помогла бы. После предыдущего боя каналы отзывались болью даже на осторожное движение маны. Удар разойдётся по многослойной защите, а затем вернётся в руки. Купол выдержит. Я - вряд ли.

Оставался Взор Странника.

Дар Кайзера три недели сидел возле источника и откликался каждый раз, когда я к нему приближался. Я не открывал его сознательно. После Холодного разума мне хватало чужих возможностей, которые считали моё тело своим.

Наташа остановилась рядом. Под её сапогом хрустнул щебень.

- Ты опять выбираешь, чем себя испортить?

- Пока выбираю, чем открыть дорогу.

- Разница всё меньше.

Она смотрела на купол, а не на меня. Спорить дальше времени не было. За щитом один из расчётов провернул тяжёлый ствол на несколько градусов. Наводчики уточняли положение колонны.

Я подозвал Шталя.

- Держи людей в низине. К защите не подходить, пока не дам точку.

- Если она вообще есть.

- Тогда останемся здесь до подхода имперских резервов.

Сержант не стал отвечать. Он вернулся к сотне, а я закрыл глаза и потянулся к Взору.

Дар открылся сразу.

Каждый предмет обрёл лишние границы. Я видел резьбу на болтах ближайшей машины, механизмы под бронёй, людей в траншеях и артефактные плиты, вкопанные вдоль рубежа.

Купол разделился на слои. Энергия шла от плит к поверхности, уходила в землю и возвращалась по соседним контурам. Повреждённый участок можно было отключить, после чего нагрузку принимали остальные. Защитники Москвы строили систему с расчётом на прямой удар и постепенное разрушение.

Мне требовалось увидеть всё плетение, чтобы найти одну ошибку. Взор предлагал заодно рассмотреть каждую дождевую каплю между мной и рубежом.

В висках толкнуло болью. Я сузил поле до нижней части защиты, но лишние детали вернулись почти сразу. Дар не понимал, что мне требуется. Приходилось снова отбрасывать людей и механизмы, удерживая только движение маны.

Я опустился на колено и упёрся Орудием Вечных в мёрзлый грунт. Наташа шагнула ко мне, но я поднял ладонь. От прикосновения сейчас пришлось бы отделять ещё и её тепло, давление пальцев, ткань перчатки. Мозг уже не успевал за тем, что видел.

Один из расчётов открыл узкую щель, проверяя угол для выстрела. Основной поток обошёл разрыв и вернулся через резерв. Плиты гасили нагрузку одна за другой.

Из носа пошла кровь. Капля попала на рукав, и дар немедленно разложил её край на десятки неровностей. Я заставил себя смотреть дальше.

Линии сходились возле центрального прохода, расходились к батареям и воротам, затем снова ныряли под землю. На большинстве стыков ток менял направление плавно. Левее ворот один поток задерживался. Совсем ненадолго, но всякий раз в одном месте.

Я вернулся к нему. Две плиты встречались под неверным углом. Артефакты выравнивали разницу, оставляя между основным и резервным контуром тонкую щель. Если расширить её до того, как система перебросит нагрузку, потоки столкнутся. Дальше защита начнёт разрушать себя сама.

Я закрыл Взор.

Мир сжался до мутного пятна перед левым глазом. Земля качнулась, хотя я продолжал стоять на колене. В ушах звенело. Я вытер кровь рукавом и дождался, пока купол перестанет двоиться.

Наташа взяла меня под локоть.

- Нашёл?

- Двадцать метров левее центрального прохода. Стык в нижней трети.

- Передадим артиллерии.

- Снаряд размажет силу по поверхности. Трещину нужно открыть клинком и удержать.

Она посмотрела в сторону низины. Сотня Шталя лежала за неровным краем поля, в нескольких сотнях метров от защиты.

- В прошлый раз ты повёл их за собой.

- В прошлый раз я мог дойти.

Наташа отпустила мой локоть. Несколько мгновений она молчала, затем подозвала связного и велела готовить санитаров у дороги. Возражать приказу при бойцах она не стала.

Шталь прибежал один. Автомат висел на груди, штык был примкнут заранее.

Я показал ему ворота и отсчитал нужные плиты. С земли они выглядели одинаково. Ориентиром оставались проход, разбитая башня над ним и тёмный шов у основания купола.

- Твоя группа вскрывает стык. Две другие идут шире и заставляют защитников открыть огневые щели. Когда поверхность провалится, ложитесь. Корпус начнёт стрелять через пролом.

- Сколько дать на центр?

Я посмотрел на поле. Для одного клинка трещина была слишком узкой. Большая группа привлечёт всё, что стоит за щитом.

- Двенадцать. Остальные прикрывают и вытаскивают раненых. Выбирай сам.

Шталь кивнул. На кровь у меня на рукаве он посмотрел уже перед тем, как уйти.

Заточку получили двенадцать штыков. Я менял металл, пока бойцы по одному подходили к краю низины. Дар брал мало маны, но после Взора даже этот расход отдавался под грудиной. На восьмом оружии пальцы свело. Последние четыре я держал обеими руками, чтобы не показать дрожь.

- По рукам не проверять, - сказал я. - До стыка оружие беречь. Сломаете раньше - заменить будет нечем.

Он собрал центральную группу, объяснил остальным командирам направления и заставил повторить ориентиры. Сотня готовилась молча. После западной границы никто уже не спрашивал, способна ли Заточка разрезать защиту. Их интересовало, успеют ли они донести её до купола.

Я приказал бронеходам свести орудия на центральный проход. Пехота легла за машинами и ждала падения защиты. Командиры требовали точного времени, но его не существовало. Всё зависело от двенадцати людей в поле.

Шталь поднял руку.

Сотня вышла из низины тремя группами. Фланговые растянулись по фронту, перебегая между воронками. Центральная держалась плотнее. Шталь шёл впереди и считал плиты от ворот.

Защитники позволили им пройти треть расстояния. Затем в куполе появились узкие разрывы. Первое лёгкое орудие ударило по левому флангу. Грязь и комья земли поднялись стеной, строй исчез за ними. Через несколько мгновений из облака выбежали уцелевшие. Они сместились правее и продолжили движение.

Второй разрыв открылся перед центром. Шталь увидел его и увёл людей в старую колею. Очередь прошла над головами. Один боец всё равно остался лежать у края. Двое потянулись к нему, но сержант что-то крикнул, и группа побежала дальше.

Я сжал рукоять Орудия. До раненого добрались люди из следующей волны. Они перевернули его, подхватили за ремни и понесли назад, стараясь не отставать от своего фланга.

- Правее открылось ещё одно, - сказала Наташа.

Я видел. Через новую щель стреляли по группе, которая должна была только отвлекать защитников. Бойцы залегли. Их командир поднялся первым, махнул рукой и тут же упал. Люди всё равно двинулись следом. Кто-то принял командование без остановки.

Центр достиг нижней кромки. Шталь пересчитал плиты, резко сместился влево и вонзил штык в светящуюся поверхность. Клинок вошёл на несколько сантиметров. Купол прогнулся и отбросил сержанта, но второй боец удержал его за ремень автомата. Они навалились вместе.

Остальные били рядом. Матовый отблеск Заточки смешался с белой рябью. На поверхности появилась тёмная черта, слишком тонкая, чтобы её заметили из траншей.

Защитники заметили людей. Огневая щель раскрылась почти над ними.

- Центральная батарея, готовность! - крикнул я.

Наводчики уже держали точку. Стрелять мешал целый купол и собственная штурмовая группа у основания.

Один из двенадцати повернулся к огневой щели и поднял автомат. Пули сгорели в свете. Ответная очередь сбила его на землю. Освободившееся место занял следующий. Шталь продолжал давить на штык, а люди расширяли трещину с двух сторон.

Резервный контур включился. Даже без Взора я увидел, как соседние плиты стали ярче. Тёмная линия исчезла, затем появилась снова и поползла вверх.

Купол дрогнул.

- Всем лечь! Огонь по готовности!

Нижний сегмент погас. Шталь выдернул автомат и рухнул в грязь вместе с остальными. Провал расширился до нескольких метров. За ним открылись траншея и расчёт, который разворачивал лёгкое орудие к пролому.

Наши батареи выстрелили раньше.

Первый снаряд ударил за передней линией. Второй разбил площадку у ворот. Остальные легли глубже, не давая резервам подойти к стыку. Основной поток встретился с резервным, по куполу побежали разломы. Несколько участков попытались удержаться отдельно, вспыхнули и погасли.

Щит схлопнулся.

Тяжёлые имперские орудия открыли огонь почти одновременно с нашими. Один залп успел уйти в сторону дороги. Снаряд попал между бронеходами, перевернул транспортёр и сорвал гусеницу с соседней машины. Второй ствол уничтожили раньше, чем расчёт закончил наведение.

Шталь поднял людей и повёл их к траншее. Я уже не мог докричаться до него. Центральная группа добралась первой, фланги стягивались следом, а за ними по полю шла пехота корпуса.

- Бронеходам вперёд. Дистанцию не держать, - приказал я связному. - Пока батареи не развернулись на пролом.

Головные машины пошли сразу. Они объезжали подбитый транспортёр, цеплялись корпусами и не снижали ход. Один бронеход развернул башню на ходу и ударил по тяжёлой площадке. Ответный снаряд ушёл выше колонны.

Я сделал шаг к дороге. Наташа поймала меня за плечо и вернула на место.

- Ты куда?

- К пролому.

- Туда уже идёт корпус. Ты нужен здесь, пока способен отдавать приказы.

На поле Шталь спрыгнул в траншею. Несколько человек последовали за ним, остальные прикрывали подход пехоты. Несколько сотен метров превращали бой в движения на карте, хотя карта лежала свёрнутой на капоте.

- Вторую роту левее ворот, - сказал я. - Правый проход не забивать. Пусть броня выйдет к батареям.

Связной повторил приказ в трубку. На переднем крае одна из рот сместилась, освобождая дорогу машинам. Штурмовики Шталя исчезли в траншеях. Их продвижение можно было определить по тому, где гвардейцы разворачивались и где из хода сообщения поднимались короткие очереди.

Основные силы вошли в рубеж. Бронеходы били по артиллерийским площадкам, пехота расходилась от пролома в обе стороны. Имперская гвардия удерживала повороты траншей и снова собирала строй после отступления. С дороги всё происходило медленнее, чем в рукопашной. Люди падали, их место занимали другие, а приказ уже нельзя было вернуть.

Наташа заметила движение на левом фланге. Из-за батарей выходило имперское подкрепление. Оно шло к участку, где люди Шталя слишком далеко оторвались от пехоты.

- Их отрежут, - сказала она.

Я потребовал связь с передовой. В трубке трещало, чужие голоса накладывались друг на друга. Шталь не отвечал. Командир второй роты сообщил, что проход забит ранеными и добраться до штурмовиков он пока не может.

Наташа уже снимала перчатки.

- Я закрою им отход.

- До первой траншеи и обратно.

- Займись корпусом, Гриша.

Она побежала к полю прежде, чем я успел повторить приказ. По мерзлой земле за ней тянулась белая полоса. У пролома Наташа свернула влево и скрылась между машинами.

Я остался возле дороги. Перед глазами снова поплыла красная дымка, пришлось опереться на капот. Связной отвернулся и занялся трубкой.

На левом участке поднялась ледяная стена. Она прошла полукругом между имперским подкреплением и траншеей, в которой застряли штурмовики. Одновременно из-за льда начали выходить люди. Сначала двое тащили раненого, затем показалась небольшая группа со Шталем. Сержант шёл последним и толкал перед собой бойца, который едва держался на ногах.

Гвардейцы били по стене. От неё отлетали крупные куски. Наташа удерживала проход, пока штурмовики не пересекли открытый участок, затем опустила лёд и ушла вместе с ними за бронеходы.

После этого рубеж продержался недолго. Пехота вышла к батареям, машины разнесли несколько узлов сопротивления, остальные защитники начали отходить в сторону города. Отдельные группы ещё дрались в траншеях, но исход уже не зависел от одного пролома.

Я дождался доклада о центральном проходе и позволил санитару усадить себя на ящик. Края предметов двоились, за закрытыми глазами вспыхивали линии купола. При попытке встать желудок свело, и меня вырвало рядом с ящиком.

Наташа вернулась с передовой. На рукавах таял лёд, волосы выбились из-под шапки.

- Смотри на меня.

Я поднял голову.

Она показала пальцы.

- Три.

- Два.

- Сейчас два. В первый раз было три.

- Тогда зачем спрашивать второй раз?

- Проверяю, не стал ли ты умнее.

Наташа коснулась моего виска. Холод приглушил боль, но красная пелена осталась.

Шталь подошёл после перевязки. Куртку на боку разрезали, поверх рубахи затянули широкий бинт. Он держался прямо только первые несколько шагов, затем перестал скрывать хромоту.

- Рубеж взят, господин генерал. Из сотни осталось тридцать семь.

За ним собирали уцелевших. Одни стояли сами, двоих поддерживали товарищи. Остальных уносили к санитарным машинам или уже накрыли плащ-палатками у края дороги.

Вчера Ферстер хотел истратить двадцать три человека, чтобы заставить генераторы поднять расход маны. Я отменил его приказ и повёл штурмовиков за собой. Сегодня точку выбрал сам, сам назвал число, которое должно было до неё добежать, и остался смотреть с дороги.

- Запишите всех, - сказал я. - Погибших тоже. Имена должны попасть в приказ раньше доклада о взятом рубеже.

Шталь помолчал.

- Я прослежу.

Он вернулся к своим. Никто не поднял кулак и не повторил вчерашнюю присягу. Люди садились прямо на землю, передавали друг другу фляги и ждали, кого отправят дальше. Несколько человек посмотрели в мою сторону. Я не сумел понять, чего они от меня хотели.

- Ты не можешь помнить каждого, - сказала Наташа.

- Имена могу.

- Тогда помни ещё, что приказ отдал ты. Не Ферстер.

Я кивнул. Спорить здесь было не о чем.

Через два часа корпус вошёл на окраины Москвы. Я ехал в открытом люке командного бронехода. Внутри от работы двигателя становилось хуже, а снаружи можно было следить за колонной и не показывать, что правым глазом я всё ещё видел хуже левого.

За передовым рубежом нас никто не встретил. Двери многих подъездов стояли открытыми. На перекрёстке лежала опрокинутая телега, рядом в грязь вмёрз рассыпанный картофель.

Пехота проверяла дворы и подвалы. Бронеходы держали башни развёрнутыми к боковым улицам, из-за чего колонна двигалась медленно и несколько раз останавливалась. В одном доме нашли тёплую печь и две чашки на столе. Жильцы ушли недавно или не ушли вовсе.

- Им было куда эвакуироваться? - спросил я.

Наташа шла рядом с машиной. После рубежа она отказалась садиться внутрь и теперь рассматривала окна верхних этажей.

- В центр, под землю, к родственникам. Часть бы осталась. Старики, больные, те, кому некуда идти.

- Здесь не осталось никого.

- Вот это мне и не нравится.

В следующем дворе солдаты нашли брошенные узлы с одеждой. Командир роты предложил проверить дома тщательнее. Я разрешил ему отстать на один квартал, но остановить корпус не мог. За нами через пролом продолжали входить машины.

Город не выглядел покинутым давно. Печи ещё хранили тепло, во дворах стояли вёдра, кое-где горел свет. Исчезли только жители. Даже следы в грязи обрывались у подъездов или уходили в переулки, которые пехота уже проверила.

На одном перекрёстке колонна остановилась без приказа. Из открытой аптеки доносился частый стук. Солдаты подняли автоматы, пока ветер не качнул вывеску ещё раз. Машины тронулись после проверки помещения.

Я связался с передовыми группами. На соседних улицах было то же самое: пустые дома, оставленные вещи, ни одного человека. Командиры просили разрешения занять здания и ждать утра. До темноты оставалось достаточно времени, а оставлять окраину защитникам означало завтра снова брать те же кварталы.

- Продолжать до первого подготовленного рубежа, - приказал я. - Во дворы по одному отделению. Машины не отпускать вперёд без пехоты.

Наташа подняла голову к крыше дальнего дома.

- Там оптика.

Я успел увидеть короткий отблеск. Наблюдатель сразу убрал прибор. Значит, пустые улицы всё это время смотрели на нас.

За поворотом дома расступились, открывая широкий проспект. Его перекрывала баррикада от края до края. Бетонные плиты уложили в несколько рядов, промежутки забили рельсами и остовами сожжённой техники. За бойницами стояли орудия. Дальше виднелся следующий рубеж, а за ним ещё один.

Эти укрепления собирали неделями. Пустые окраины освобождали защитникам руки: здесь не осталось гражданских, которых пришлось бы выводить из-под огня. Корпус сам вошёл между домами, где каждая прямая улица заканчивалась пушкой.

По колонне передали остановку. Пехота разошлась по дворам, бронеходы начали сдавать назад, освобождая проспект. За первой баррикадой никто не стрелял. Защитники ждали, пока мы втянем больше машин.

В разбитом окне качнулась занавеска. Ветер дул в другую сторону.

Где-то в центре Москвы ударил колокол. Звук дошёл до окраины тяжёлым одиночным гулом. После третьего удара за баррикадой по-прежнему молчали.

Глава 5

Через несколько недель Москва перестала делиться на улицы. Мы считали её подъездами, подвалами и лестничными пролётами. На карте корпус проходил по несколько кварталов в день. На земле рота могла с утра до темноты брать один дом, а ночью обнаружить, что защитники вернулись через соседний двор.

Бронеходы остались позади. Прямые проспекты простреливались тяжёлыми орудиями, переулки перекрывали завалы. Машины поддерживали пехоту с расстояния, разбивая верхние этажи и баррикады, но каждый новый рубеж приходилось занимать людьми.

От сотни Шталя после внешнего купола осталось тридцать семь человек. Их распределили между штурмовыми группами, и через несколько дней они стали основой авангарда. Те, кто пережил поле перед щитом, знали, когда ложиться без приказа, как вытаскивать раненого вдвоём и почему нельзя всей группой входить в один подъезд. Остальные перенимали это быстрее, чем успевали появляться новые сержанты.

Сами тридцать семь тоже менялись. В первый день они держались одной группой и искали Шталя после каждой команды. Через неделю сержант мог отправить по одному человеку в разные роты и получить вечером одинаково составленные доклады. На схемах появились их условные отметки для заминированных входов и безопасных переходов. Штаб их не вводил. Солдаты просто увидели знаки на стенах и начали ставить такие же.

После каждого боя Шталь приносил новые списки. В них оставались фамилии тех, кто дошёл до купола, и прибавлялись люди, которых я ещё не знал. Я подписывал награждения и приказы о потерях одним карандашом. Иногда сержант исправлял подразделение или отчество, но ни разу не позволил заменить имя номером группы.

Один из таких листов Шталь принёс после дома, который мы могли снести за три выстрела.

Четырёхэтажное здание замыкало двор между двумя уже занятыми кварталами. Из окон верхнего этажа гвардейцы простреливали переулок, по которому к передовым ротам подвозили патроны. Днём там сгорела первая повозка. Вторую пришлось разгружать за углом и переносить ящики через подвалы.

Артиллерийский наблюдатель предлагал ударить по крыше и сложить дом внутрь. Расчёт уже развернул орудие в конце улицы. Шталь не давал команды открыть огонь.

- В подвале люди, - сказал он.

Из соседнего подъезда были видны тёмный фасад, занавеска на третьем этаже и ствол пулемёта между мешками с песком.

- Видели? - спросил я.

- Слышали. Стучат по трубе. Сначала решили, что гвардейцы вызывают своих. Потом женщина высунулась из подвального окна. Её едва не сняли сверху.

- Сколько их?

- Не знаю. Окно сразу закрыли.

Артиллерийский наблюдатель обещал положить первые два снаряда выше подвала. Что сделают с перекрытиями следующие, он не знал.

- Тогда снарядов не будет.

Наблюдатель дождался моего ответа. Формально решение оставалось за мной. Наташа уже вышла из подъезда и направилась к сапёрам, укрытым за каменной оградой.

- Орудие оставить на позиции, - сказал я. - Стрелять только по моей команде.

Шталь убрал схему в планшет.

- С той стороны к подвалу не подойти. Окна держат с крыши и четвёртого этажа. Через двор пробовали двое. Одного вытащили, второй остался у стены.

- Соседний подвал?

- Между домами капитальная кладка. Сажени две земли и кирпича.

За оградой Наташа уже расспрашивала старшего сапёра. Он показал на пролом в стене соседнего дома, затем на землю. Она присела, провела ладонью по мокрому кирпичу и велела принести ломы.

- Она решила идти снизу, - сказал Шталь.

- Вижу.

- Две сажени за час не пройти.

- Скажи ей.

Шталь пошёл.

Через минуту из-за ограды донёсся первый удар. Потом второй. Кирпич отвечал глухо, без звона: за стеной была земля. Сапёры работали по двое, менялись после каждого десятка ударов. Наташа замораживала края пролома, чтобы кладка не осыпалась им на головы.

Гвардейцы заметили подготовку почти сразу. Пулемёт перенёс огонь на соседний дом. Пули выбивали крошку из фасада, одна прошла через окно и ударила в стену над лестницей. Люди спустились на этаж ниже. Работу в подвале не прекратили.

Я передал третьей группе занять крышу напротив и держать верхние окна. По первому этажу и подвалу стрелять запретил.

В подвале было тесно. Снятые двери поставили вдоль внешней стены, за ними прятались стрелки. На полу росла куча битого кирпича. Проход углубился меньше чем на аршин.

- Кладка закончилась, - сказала Наташа. - Дальше грунт. Его выберем быстрее.

Она сняла перчатку и приложила ладонь к своду. Иней прошёл по кирпичам тонкими прожилками. С потолка перестала сыпаться пыль.

- У тебя есть люди, способные работать тихо? - спросила она.

- У меня после двух недель Москвы все умеют работать тихо.

- Тогда бери четверых. Когда откроем проход, сначала находите гражданских. Наверх без моего приказа не лезть.

Шталь нахмурился.

- Если гвардейцы поймут, откуда мы пришли, они закроют лестницу.

- Они уже закрыли. Поэтому люди до сих пор в подвале.

- Пока мы будем их выводить, верхний этаж уйдёт через крышу.

- Пусть.

Сержант повернулся ко мне.

- Переулок останется под огнём.

- На сколько хватит боеприпасов у пулемёта без нижних этажей? - спросил я.

- Не знаю.

- Узнаем. Работаем по её плану.

Наташа коротко посмотрела на меня и снова надела перчатку.

Грунт выбирали касками и сапёрными лопатами, землю ссыпали в бывшую угольную комнату. Через полчаса в проходе уже мог проползти человек.

Я остался у входа. В тесном ходе от меня не было пользы: Физику я применять не мог, а Воздух поднял бы больше земли, чем вынес. На улице пулемёт продолжал бить короткими очередями. После каждой по трубе за стеной отвечали три удара.

До второй кладки добрались, когда на улице начало темнеть. Эта стена оказалась тоньше. Сапёр простучал кирпичи, выбрал место возле пола и осторожно вынул первый. Из щели потянуло сыростью и человеческим дыханием.

С той стороны сразу зашевелились.

- Тихо, - произнесла Наташа. - Свои. Отойдите от стены.

- Кто? - спросил женский голос.

- Ударный корпус. Сейчас выведем.

- Они наверху.

- Знаем. Отойдите.

Сапёры расширили отверстие. Первой показалась женщина в мужском пальто, за ней двое детей. В подвале нужного дома прятались больше двух десятков человек. Они сидели там с начала уличных боёв. Воды оставалось полведра, еду закончили вчера.

Шталь пролез внутрь с четырьмя бойцами. Я ждал возле отверстия и принимал тех, кого передавали следом. Старика с повреждённой ногой вытаскивали на плащ-палатке. Маленькая девочка вцепилась в пустую банку и не отдала её даже матери.

Сверху ударили сапоги.

Люди в чужом подвале замерли. Шталь поднял кулак. Из отверстия больше никто не появлялся.

- Что там? - спросил я.

- Дверь на лестницу открывают, - ответил он вполголоса.

Наташа опустилась рядом с проломом.

- Выводи остальных.

- Если войдут, будут стрелять вдоль стены.

- Не войдут.

Она протиснулась внутрь прежде, чем я успел остановить. Иней сразу проступил на краях отверстия. Через несколько мгновений сверху грохнуло. Кто-то навалился на подвальную дверь, затем ударил прикладом. Второй удар прозвучал тише. Лёд держал.

Шталь снова начал передавать людей.

Гвардейцы поняли, что происходит. Пулемёт на улице замолчал, зато по подвалу ударили сверху. Пули прошили пол возле внешней стены. Посыпалась известка, люди закричали и бросились к пролому.

- По одному! - рявкнул Шталь. - Сначала дети. Остальные к стене!

Паника не исчезла, но получила направление. Женщина в мужском пальто подняла чужого ребёнка и подала его бойцу. Раненого старика тащили последним: плащ цеплялся за кирпичи, нога не проходила в отверстие.

Наверху что-то тяжело упало. Подвальная дверь затрещала.

- Наташа!

- Здесь.

Голос пришёл из-за стены спокойно. Я различил её силу рядом с собой: холод растекался по кладке, добирался до пола и труб. Она держала вход, пока последний человек не оказался в проходе.

Потом хлопнул выстрел.

Один из бойцов Шталя отшатнулся от отверстия и сел на землю. Кровь быстро пропитывала рукав. Товарищ подхватил его под здоровое плечо.

- Из лестницы, - сказал Шталь. - Дверь пробили.

Наташа появилась следом. На левом боку шинели темнела полоса копоти, волосы прилипли ко лбу. Она вылезла, развернулась и положила ладонь на кирпичи.

Проход за её спиной схватило льдом. Через мгновение с той стороны ударили ещё раз. Замёрзший грунт принял удар и осыпался только по краям.

- Теперь можно стрелять, - сказала Наташа.

Наблюдатель передал поправку. Первый снаряд разворотил пулемётное окно, второй сорвал край крыши. Защитники попытались уйти через чердак и попали под огонь третьей группы. Шталь поднялся после обстрела и закончил бой на лестнице.

Дом устоял. Верхний этаж обвалился частично, зато подвал и обе несущие стены сохранились.

Когда мы вернулись в подвал, гражданских там уже не было. Сапёры увели их через соседние дворы к полевому госпиталю. На земле валялась пустая банка, которую девочка всё-таки потеряла в проходе.

Шталь поднял её и поставил возле стены, чтобы никто не наступил. Потом достал мел.

Рядом с крестом, которым отмечали заминированный вход, он написал крупно: «ЛЮДИ». Ниже провёл стрелку к пробитой кладке.

- Дом уже пуст, - сказал я.

- Этот пуст. В следующем могут не успеть постучать.

Он пришёл вечером со списком. Внизу прибавилась одна фамилия - боец, погибший при зачистке лестницы. Рядом Шталь записал стрелка с простреленным плечом.

На следующий день слово появилось ещё на трёх стенах.

Я видел их всё реже. Командный пункт двигался за передовыми ротами, связь обрывалась после каждого второго поворота, и вместо людей ко мне приходили отметки: заняли, удерживают, требуют подкрепление. На западной границе я обещал Шталю, что они будут идти за мной и убивать. В Москве я отправлял их вперёд, оставаясь над картой.

Утром сопротивление сосредоточилось вокруг транспортной площади. От неё расходились дороги к центральным кварталам, и пока узел держала имперская гвардия, весь захваченный участок оставался простреливаемым. Две попытки пройти через соседние дворы закончились у внутренних баррикад. Третью роту прижали в здании почты и отрезали от остальных. По последнему сообщению у них оставалось два выхода, причём оба уже держали защитники.

Шталь разложил схему на ящике со снарядами. Бумага намокла по краям, карандаш рвал её на сгибах.

- Здесь пройдём, - он ткнул в узкий двор к северу от площади. - Стена тонкая. Сапёры откроют нам первый этаж, дальше выйдем за баррикадой.

- Уже пробовали. Из подвала бьют вдоль двора.

- Тогда выморозим подвал.

Наташа стояла рядом и сушила перчатки над жестяной печкой. После двух недель в городе её лёд больше не покрывал улицы широкими волнами. Она научилась укладывать его туда, где требовалось закрыть одну дверь или удержать потолок ещё несколько минут.

- Выморожу вход, - сказала она. - Дальше туда полезут люди. Если внутри второй выход, он останется у них за спиной.

Шталь перевернул карту и показал карандашом двор с другой стороны.

- Вот второй. До него должна дойти соседняя группа.

- Должна или дошла?

Он посмотрел на связного. Тот покачал головой: провод снова оборвался.

Я забрал схему. Центральный проспект предлагал самый короткий путь и потому был перекрыт лучше остальных. Дворы позволяли подойти ближе, но дробили людей на группы, которые переставали видеть друг друга. Защитники пользовались этим с первого дня.

- Через стену пойдут сапёры и две группы, - решил я. - Остальные остаются на проспекте. Когда гвардия развернётся к двору, выбиваем баррикаду прямым ударом. После площади сначала открываем путь к почте. Если третья рота ещё держится, они должны узнать о прорыве раньше штаба.

- Бронеход не подойдёт, - сказал Шталь.

- Подойдёт один. Если завязнет, дальше пойдём без него.

Наташа натянула ещё влажные перчатки.

- Ты остаёшься здесь?

С начала штурма она задавала этот вопрос перед каждой атакой. Иногда я отвечал правильно.

- До пролома.

- Это не ответ.

- Другого пока нет.

Первый взрыв ударил через несколько минут. В стене северного дома появилась тёмная дыра, сапёры ушли внутрь. Наташа вошла следом. Иней схватил края проёма и пополз по стене подвала. Выстрелы оттуда оборвались, затем возобновились глубже.

На проспекте ждал бронеход. Его башня едва помещалась между домами, левая гусеница шла по тротуару и крошила ступени подъездов. Я поднялся на борт, чтобы видеть баррикаду поверх корпуса.

- Вперёд.

Машина тронулась. За ней шли три отделения Шталя. Гвардейцы открыли огонь почти сразу. Первые снаряды ударили в лобовую броню и оставили на ней светлые вмятины. Стрелки с верхних этажей били по пехоте. Люди прижимались к стенам, перебегали от подъезда к подъезду и не пытались держаться за бронеходом одной плотной группой.

В северном дворе загремели автоматы. Часть защитников снялась с баррикады и побежала туда. Над почтой поднялась зелёная ракета. Третья рота была жива и всё ещё ждала помощи. Я дождался, пока над плитами исчезнут два офицера, и ударил ладонью по крыше.

Орудие бронехода выстрелило в упор. Бетонные блоки разошлись, один завалился внутрь и придавил ствол имперской пушки. Второй выстрел расширил пролом. Машина пошла на него, подмяла рельсы и застряла передней частью среди обломков.

Этого хватило. Штурмовики прошли вдоль бортов и ворвались за баррикаду. Я спрыгнул последним. Боль под грудиной появилась ещё до того, как сапоги коснулись земли. Повреждённые каналы не прощали даже Воздух, которым я облегчил падение.

Из подъезда справа ударил огневик. Пламя прошло поперёк улицы, отрезая передовую группу. Я потянулся к Физике - остановить себя не успел. Короткий импульс отозвался внутри резью. Мана не вышла наружу, а боль уже заставила согнуться.

Физику больше нельзя было трогать даже по привычке.

Шталь ухватил меня за плечо и дёрнул к остову машины. Над нами прошла ещё одна полоса огня.

- Господин генерал, вы до пролома дошли.

- Вижу.

- Тогда командуйте отсюда.

Он высунулся из-за корпуса, дал короткую очередь по окну и махнул своим людям. Двое перебежали улицу, третий бросил заряд в подъезд. Огневик отступил вглубь здания.

Северная группа вышла к площади почти одновременно с нами. Наташа подняла лёд в проезде, закрывая путь имперскому резерву. Сапёры заняли первый этаж углового дома и открыли огонь по баррикаде с тыла.

Защитники начали отходить к транспортной площади. Проход к почте открылся ненадолго. Шталь отправил туда отделение без моего приказа. Люди свернули в нужный переулок, ориентируясь по отметкам на стенах, и через несколько минут с той стороны донеслась стрельба. Третья рота получила выход.

Мы преследовали их через проходные дворы. Бой распался на десятки коротких схваток. В одном подъезде гвардейцы держали лестницу, пока штурмовики не пробили стену соседней квартиры. В другом дом оказался пуст, зато двор за ним простреливался с крыши. Люди Шталя меняли направление без команды, обходили открытые места и отмечали занятые входы мелом.

К площади мы вышли ближе к полудню. Асфальт был перепахан воронками, по краям догорали остовы городских машин. В центре, возле развороченной остановки, стоял высокий человек с двуручным мечом. За его спиной выстроились несколько аристократов и остатки гвардейского батальона.

Мундир графа Ратникова был покрыт пылью. На правом наплечнике темнела вмятина, плащ он потерял. Я узнал его по лицу и по манере держать меч: остриём вниз, без попытки выглядеть готовым к бою.

- Жаров, - произнёс он, когда мы подошли ближе. - Я всё гадал, кто приведёт Союз в Москву. На тебя не ставил.

- Значит, снова проиграл.

Ратников перевёл взгляд на штурмовиков за моей спиной. На их форме оставались знаки Союза, хотя часть уже затёрлась под грязью и новыми нашивками.

- Они знают, чей город ты им отдаёшь?

- Отойди с дороги и спроси.

Граф усмехнулся. Его люди подняли оружие.

Шталь выстрелил первым. Остальные подхватили. Пули застучали по кирасе Ратникова и полетели в стороны смятыми кусками металла. Открытая кожа на лице потемнела, приобретая цвет литого свинца. Граф даже не прикрыл глаза.

- Огонь прекратить! - крикнул я.

Стрельба оборвалась не сразу. Несколько бойцов продолжали давить на спуск, пока Шталь не ударил ближайшего по стволу.

Ратников поднял меч. По лезвию прошли синие искры.

- Наташа, забери остальных. Шталь, держи площадь и не подпускай к нему людей.

- А вы? - спросил сержант.

- Буду тратить его ману.

Ратников услышал и рассмеялся.

Фразу я не закончил: ударил первый разряд. Воздух толкнул меня в сторону, молния разбила асфальт возле сапог. Осколки забарабанили по форме. Я перекатился за сгоревшую машину и поднялся с другой стороны.

Граф не преследовал. Он шёл к центру площади, заставляя меня самому оставаться рядом. За его спиной аристократы столкнулись со штурмовиками. Наташа отрезала лёд от земли узкой стеной, разделила строй и повела левую группу к остановке. Шталь увёл стрелков вправо.

Ратников снова поднял руку.

Я увидел, куда он смотрит, и вышел из-за машины прежде, чем разряд настиг укрытие. Молния прошила металл. Остов дёрнулся, по бортам побежали короткие искры.

Железная кожа продолжала держаться. Каждый шаг графа, каждый разряд и каждая пуля требовали от одного источника силы. Мне оставалось прожить дольше него. Ратников это тоже понимал, поэтому больше не тратил ману издалека.

Он пошёл на сближение.

Двуручный меч описал широкую дугу. Я ушёл назад, подхватил себя Воздухом и всё равно почувствовал, как острие задело шинель. Второй удар пришёл снизу. Орудие Вечных приняло форму клинка, сталь встретилась со сталью. От столкновения заныли запястья.

Я не пытался пробить защиту. Отводил меч, отступал между воронками и заставлял Ратникова менять направление. Он двигался быстрее, чем позволяли тяжёлые доспехи. Железная кожа принимала удары подошв о разбитый асфальт, а Воздух подталкивал тело на каждом шаге.

Граф понял, что я тяну время. Следующий взмах оборвался на середине. Он отпустил рукоять левой рукой и ударил молнией почти в упор.

Я успел сместиться. Разряд прошёл по левому плечу, свёл мышцы и бросил меня на колено. Орудие едва не выпало из пальцев. Ратников развернул меч для добивающего удара.

Поток Воздуха ударил ему под ноги. Сбить графа не получилось, зато шаг ушёл в сторону. Меч рассёк асфальт рядом со мной. Я перекатился через больное плечо и поднялся, прижимая руку к груди.

- Ты мог остаться в Империи, - сказал Ратников. Дыхание у него сбилось, но голос он удерживал. - Жаровы ещё могли вернуть себе место.

- Под твоим мечом?

- Под императорским знаменем.

За его спиной Наташа прижала одного из аристократов к разбитой остановке льдом. Шталь с двумя бойцами заходил к другому сбоку. Ратников не оглядывался.

- Император ушёл на юг, - сказал я. - Знамя ты держишь один.

Он атаковал.

На этот раз меч и молния пришли вместе. Я пропустил сталь над головой, но разряд ударил в бок. Воздух вышел из лёгких. Ноги ещё держали, и я заставил их двигаться, пока Ратников возвращал тяжёлый клинок.

Вместо ответа я поднял с площади бетонную крошку. Поток швырнул её в лицо графу. Камни не могли ранить, зато Железная кожа встретила каждый. Свинцовый цвет на щеке дрогнул. Ратников прикрыл глаза ладонью и впервые отступил сам.

Шталь понял первым.

- По Ратникову! Короткими!

Стрелки открыли огонь с двух сторон. Они били очередями и сразу меняли позицию, не давая графу ответить по одной группе. Пули отскакивали от доспеха, но защита вспыхивала при каждом попадании.

Ратников бросился ко мне, надеясь закончить бой раньше источника. Я отступил за развороченную остановку. Меч разрубил стойку, крыша качнулась и рухнула между нами. Граф прошёл сквозь листы металла, не замедлив шага. Железная кожа погасила удар, но лицо Ратникова стало серым уже без помощи дара.

Он выпустил молнию в стрелков справа. Шталь успел толкнуть одного бойца в воронку, второго разряд задел краем. Граф повернулся к ним, и я ударил Воздухом в спину. Защита удержала. Ратников споткнулся, развернулся и пошёл на меня.

Площадь вокруг него опустела. Наташа отвела людей за остатки баррикад, а штурмовики продолжали стрелять из укрытий. Удары приходили с разных сторон. Графу приходилось выбирать, на кого потратить следующую молнию, и каждый раз он выбирал меня.

Очередной разряд прошёл мимо и выбил кусок стены. Ратников покачнулся. Свинцовый оттенок исчез с шеи, вернулся, затем снова пропал.

Я шагнул ближе.

Граф поднял двуручник обеими руками. Синие искры собрались у гарды, но не дошли до острия. Он всё равно ударил. Меч шёл медленнее прежнего. Я принял его на Орудие, отвёл в сторону и толкнул Ратникова плечом.

Железная кожа погасила столкновение. На этом её свет оборвался.

Граф отступил, пытаясь поднять меч для нового удара. Пальцы разжались. Двуручник ударился об асфальт.

Я не стал проверять защиту второй раз. Орудие Вечных вошло под край кирасы, туда, где доспех расходился с воротником. Ратников схватил меня за рукав. Несколько мгновений он ещё стоял, затем опустился на колени.

- Союз тебя сожрёт, - выговорил он.

- Пусть попробует.

Я освободил клинок. Ратников завалился на бок.

Над телом проступил дар. Железная кожа ощущалась тяжёлой даже до прикосновения. Источник потянулся к ней сам, повреждённые каналы отозвались болью под старыми рубцами.

Раньше я забрал бы силу, а о цене думал после. Сейчас достаточно было вспомнить короткий импульс Физики у баррикады. Новый дар не сделал бы меня неуязвимым. Он закончил бы то, что начал Холодный разум.

Я убрал руку.

Родовой дар остался над мёртвым графом.

На другом краю площади ещё дрались. Последний аристократ отступал к транспортному павильону, прикрывая двух гвардейцев. Наташа заморозила ему ноги, Шталь выбил оружие прикладом. После этого сопротивление начало рассыпаться. Одни защитники уходили в переулки, другие бросали винтовки прямо возле остановок.

Я нашёл связного у разбитой баррикады.

- Павла.

Он передал мне пластину связи. На ответ ушло больше времени, чем обычно.

- Слушаю, генерал, - раздался голос агента Союза.

За площадь ещё стреляли, однако главный проспект уже открывался до центральных кварталов. На крышах снимали имперские штандарты. Передовые группы докладывали, что следующие позиции оставлены.

- Москва наша, - сказал я. - Последний рубеж взят.

Павел начал отвечать. Я отключил связь и вернул пластину.

Наташа подошла со стороны павильона. Она сразу заметила кровь на моём боку и бесполезно повисшую левую руку.

- Сядь.

- Сейчас.

- Ты это говоришь с начала штурма.

- И каждый раз садился.

- Когда падал.

Она подтянула мою руку к себе и закрепила поверх груди ремнём от подсумка. Я позволил. После Ратникова спор требовал сил, которых не осталось.

К площади подходили подразделения корпуса. Сначала штурмовые группы из соседних кварталов, затем роты, которые весь день держали фланги. Из переулка у почты вывели третью роту. Люди останавливались среди воронок, искали своих, передавали раненых санитарам. Никто не строил их и не созывал к центру.

Шталь вышел из толпы с непокрытой головой. Бинт на боку давно потемнел, на щеке запеклась кровь. Рядом держались несколько бойцов с западной границы. Молодой штурмовик всё ещё носил саблю с вмятиной у гарды. Пожилой со шрамом опирался на заточенный тесак.

Сержант остановился передо мной и поднял кулак к груди.

После западной границы этот жест знали двадцать два человека. У внешнего купола к ним присоединились те, кто пережил сотню. За время штурма он появился у других рот. Сейчас кулак подняли сначала ближайшие, потом люди у разбитой остановки и на краях площади.

- Эссерис! - крикнул Шталь.

Имя подхватили не сразу. Первая волна прошла по штурмовикам, оборвалась возле санитаров, затем вернулась с другой стороны площади. Несколько солдат переглянулись, прежде чем повторить. Другие кричали с первого раза. Ферстер стоял у санитарной машины, но к нему никто не повернулся.

- Эссерис!

На форме этих людей ещё оставались знаки Союза. В штабных списках они числились ударным корпусом Общего Блага. Комиссары отдавали им приказы, Павел уже передавал наверх доклад о взятой Москве.

Ни один из них не выкрикнул имя Союза.

Я стоял рядом с телом имперского графа, а площадь раз за разом отвечала Шталю. Наташа удерживала мою повреждённую руку. Подняться выше, чтобы люди видели меня, всё-таки пришлось. Я встал на плиту разрушенной баррикады и поднял здоровую ладонь.

Крики стихали долго.

- Раненых - в тыл. Погибших назвать всех. До утра из города не уйдёт ни одна рота.

Люди слушали. Этого оказалось достаточно.

Передо мной стоял корпус, прошедший через Москву и назвавший меня именем, отсутствующим в приказах Союза.

Москва перешла из одних рук в другие. Армия, взявшая её, - тоже.

Глава 6

Тишина пришла в дом раньше, чем сон.

После нескольких недель московского штурма она казалась временной. Где-то обязательно должен был ударить миномёт, осыпаться потолок или закричать связной. Я лежал на столе в бывшей столовой Жаровых и ждал привычного грохота, пока Наташа разрезала рукав моей куртки.

- Ещё раз дёрнешься - приморожу к столу.

- Рука и так не двигается.

- Поэтому я пока предупреждаю.

Она стянула с плеча повязку, которой меня кое-как обмотали на площади. Под тканью темнел длинный порез, а вокруг сустава уже наливался синяк. Ничего смертельного. После Ратникова я ожидал худшего, но Железная кожа оказалась опаснее своего владельца только до тех пор, пока в ней оставалась мана.

На соседнем столе лежали списки. Шталь принёс их ещё до рассвета и отказался уходить, пока я не просмотрел каждое имя. Убитые у внешнего купола. Убитые за первые две недели в городе. Те, кого не нашли под обрушенными домами. В последнем листе фамилии шли в три столбца, и в двух местах сержант оставил пустые строки: подразделения продолжали искать людей.

Наташа заметила, куда я смотрю, и заслонила бумаги плечом.

- Ночью ты запретил выводить роты из города, - напомнила она. - Утро наступило. Теперь твоя очередь выполнять приказ.

- Он был не мне.

Она затянула повязку. Боль сразу стала убедительнее любых доводов.

- Теперь тебе.

Дверь открылась без стука. В комнату вошёл Воронов, опираясь на обломок перил вместо костыля. Левая нога была перетянута двумя шинами, лицо посерело, но в руках он держал ещё одну пачку донесений.

- Комиссары требуют свести корпус на главной площади, - сказал он. - Хотят провести построение и объявить благодарность Центрального Комитета.

- Сегодня?

- Через час. Они уже нашли трибуну. При желании найдут и оркестр.

Наташа закончила с повязкой и помогла мне сесть. Комната качнулась, затем встала на место.

- Раненые остаются там, где лежат, - сказал я. - Роты собираются по своим участкам. Пусть сначала проверят подвалы и разберут завалы. Праздновать будут после того, как достанут последних.

Воронов усмехнулся.

- Примерно так я им и ответил. Только короче.

Со двора донёсся удар металла о камень. Следом кто-то выругался знакомым голосом.

Я поднялся слишком быстро. Наташа успела подставить плечо, но удержать меня уже не пыталась.

Катя стояла посреди разбитого вестибюля. Броня была покрыта засохшей грязью, рукоять молота перетянута свежей тканью. Она смотрела на пролом в стене, на носилки у лестницы, на солдат, таскавших ящики, и никак не могла выбрать, куда идти. Потом увидела меня.

Молот выпал из её руки.

Катя пересекла вестибюль бегом, врезалась в меня и обхватила за шею. Повреждённое плечо вспыхнуло болью. Я промолчал. Она прижалась сильнее, словно за месяц разлуки накопила объятие, которое теперь не умела остановить.

- Живой, - сказала она мне в воротник.

- Ты тоже.

- Я знала, что ты вернёшься.

Голос у неё сорвался на последнем слове. Катя отстранилась, провела ладонью по шраму на моём виске и только тогда заметила повязку.

- Кто?

- Ратников.

- Где он?

- Остался на площади.

Катя коротко кивнула, будто ответ её устраивал. Потом ударила меня кулаком в здоровое плечо.

- Мог бы выйти на связь.

- Связь не работала.

- Мог починить.

- Я был занят Москвой.

- Всегда ты чем-нибудь занят.

Она снова обняла меня, уже осторожнее. За её спиной Наташа подняла с пола молот и поставила к стене. Когда Катя наконец отпустила, Наташа без слов протянула ей флягу. Та выпила, вытерла рот и посмотрела на неё поверх края.

- Ты его хоть иногда привязываешь?

- Не помогает, - ответила Наташа. - Он уходит вместе со стулом.

Воронов хмыкнул и поковылял к выходу. Я впервые за долгое время услышал в доме смех, который никому не приходилось выдавливать из себя.

Оркестр всё-таки приехал. Два грузовика остановились у ворот через полчаса: музыканты, доски для трибуны и старший комиссар с отпечатанной программой.

Почти одновременно связной Шталя принёс записку. В трёх кварталах отсюда обрушился доходный дом. Из-под завала отвечали на стук, но проход держала балка, подпиравшая половину перекрытия.

- Сколько людей? - спросила Наташа.

- Слышали двоих. Жильцы говорят, в подвале прятались две семьи.

- Рота где?

- На месте. У них нет леса для креплений.

Наташа посмотрела на доски, которые рабочие складывали у ворот.

Комиссар понял одновременно с ней.

- Материал выделен для государственного мероприятия.

- Теперь для спасательных работ, - сказала она.

- У меня накладная Центрального Комитета.

- Покажете её тем, кого не успеем достать.

Он повернулся ко мне. Я был без мундира, с рукой на перевязи и всё ещё держался за перила после лестницы. Вид у законного командующего корпусом получился неубедительным.

- Разгружайте всё, - приказал я. - Музыкантов тоже берём.

- Господин генерал, торжественное построение уже объявлено.

- Объявите перенос.

- Комитет ожидает изображения победы сегодня.

- Сегодня победа выглядит так, - сказал я. - Воронов, оставь комиссару двух связных.

Воронов козырнул с обломком перил под мышкой.

Через несколько минут доски вернулись в грузовик. Медные инструменты сложили в пустом вестибюле. Музыканты поехали вместе с нами: свободных рук после ночного штурма не хватало.

Фасад дома ещё стоял, а дворовое крыло превратилось в наклонную груду кирпича и перекрытий. Бойцы Шталя разобрали верхний слой и остановились перед железной балкой, уходившей под потолок подвала.

Шталь встретил нас у пролома.

- Под ней лестница. Если двинем без креплений, сложится всё, что осталось.

Рядом стояла женщина в домашнем платье поверх двух кофт. Она держала за руку босого мальчика.

- Моя сестра там, - сказала женщина. - И муж. Они спустились вечером. Я пошла за водой, меня уже не пустили обратно.

- Где именно сидели? - спросила Наташа.

Женщина показала на дальнюю часть завала.

- Под лестницей. Там кладовая и котельная. Дверь между ними.

Из-под кирпича донеслось три удара. Затем ещё два, слабее.

Шталь постучал прикладом по балке. Ответили с другой стороны.

- Здесь тоже, - сказал он. - Два пустых пространства. Если подпираем лестницу, до дальнего сегодня не доберёмся.

Наташа заставила женщину повторить расположение подвала и подозвала старшего сапёра. Они склонились над планом дома, начерченным углём на куске штукатурки.

- Сначала лестница, - решил сапёр. - Здесь ближе. Дальний участок может подождать.

- Там перестали стучать, - сказал Шталь.

- Поэтому может быть уже поздно.

Женщина сжала руку мальчика. Он не заплакал, только попытался спрятать босые ноги за её юбкой.

- Разделим людей, - сказала Наташа. - Сапёры крепят балку. Остальные заходят к кладовой через соседний подвал.

- Там стена и завал сверху.

- Стену пробьём. Завал не трогаем.

Наташа кивнула на грузовик.

- Для этого мы привезли целую трибуну.

Музыканты сняли форменные куртки и встали в цепочку рядом с солдатами. Футляр от барабана использовали для гвоздей.

Катя взяла два бруса разом.

- Куда?

Наташа показала на лестницу.

- Сначала поперечная рама. Молотом не размахивай, здесь всё держится на привычке.

- Очень смешно.

Катя полезла под перекрытие. Шталь отправил с ней четверых. Остальных Наташа увела в соседний подъезд, искать стену кладовой.

Я пошёл за ней.

- Ты остаёшься снаружи, - сказала она, не оборачиваясь.

- Я могу держать балку Воздухом.

- Несколько секунд. Потом тебя положат рядом с теми, кого вытаскиваем.

- Если начнёт падать, нескольких секунд хватит.

Она остановилась.

- Тогда стой возле балки и жди, пока начнёт падать. Руководить будешь оттуда.

Это было не предложение. Наташа забрала у сапёра план и ушла в соседний дом.

Я вернулся к лестнице. Катя удерживала брус, пока солдаты вбивали клинья. Одной рукой я мог только принимать доски и следить за трещиной над балкой.

Трещина росла. С каждым ударом молотка из неё сыпался песок. Дважды я поднимал здоровую руку, и работа замирала, пока перекрытие не переставало двигаться.

Комиссар добрался до завала пешком и сообщил, что площадь уже собирается.

- Отправьте туда связных, - сказал я. - Носилки сюда, воду к госпиталю. Кто захочет работать, получит лопату.

Он свернул программу в трубку. Уехать ему было не на чем: оба грузовика уже разгрузили, водители таскали крепления. Комиссар остался у стены, стараясь не мешать проходу.

Со стороны соседнего подвала донёсся глухой удар Катиного молота.

Я обернулся. Ещё один удар. Потом тишина.

- Она же у лестницы, - сказал Шталь.

Под перекрытием вместо Кати уже стоял молодой боец. Она сменилась, не предупредив нас, и ушла вслед за Наташей.

Через несколько минут из соседнего подъезда потребовали носилки. Первую женщину вынесли живой, второй санитар закрыл лицо краем одеяла. Следом вывели мужчину с рассечённым лбом.

Женщина в двух кофтах узнала сестру и опустилась рядом. Мальчик так и не выпустил её руки.

- Муж? - спросила она у санитаров.

Никто не ответил.

Под лестницей застучали снова, теперь часто. Шталь спрыгнул в пролом.

- Рама держит. Поднимаем балку на ладонь и вытаскиваем дверь.

Солдаты взялись за рычаги. Железо сдвинулось со скрежетом. Перекрытие просело, одна из подпорок треснула вдоль волокон.

Я ударил Воздухом снизу.

Балка стала легче. Не поднялась - перестала давить на раму всем весом. Катя, вернувшаяся из соседнего дома, подхватила треснувшую подпорку плечом. Шталь выдернул из-под железа обломок двери.

- Хватит! - крикнула Наташа.

Я отпустил дар. Боль прошла от груди к раненому плечу, но каналы выдержали. Новые клинья приняли вес.

Из проёма показалась рука. Потом сапёры вытащили мужчину, покрытого кирпичной пылью. Он был в сознании и всё время повторял, что внутри осталась девочка.

Шталь вернулся за ней.

Никто больше не стучал. Солдаты передавали кирпичи из рук в руки, расширяя проход.

Шталь появился через несколько минут. Девочку он нёс на руках. Она кашляла и держалась за его ремень.

Женщина бросилась к ним. Мужчина с рассечённым лбом попытался встать, не смог и пополз по земле, пока санитар не помог.

Наташа вышла из соседнего подъезда последней. Лицо и волосы были серыми от пыли. Она пересчитала спасённых, спросила про дальнюю кладовую и только после этого посмотрела на меня.

- Пользовался магией?

- Один раз.

- Потом поговорим.

- Значит, всё хорошо.

- Нет. Просто сейчас есть дела важнее.

К вечеру площадь опустела. Часть людей разошлась по домам, остальные пришли к завалам. Доски, предназначенные для трибуны, держали перекрытия в четырёх зданиях. Оркестр не сыграл ни одного марша. Трубач таскал воду, барабанщик работал в цепочке и к концу дня уже не чувствовал пальцев.

Комиссар всё-таки составил сообщение для Комитета. В нём говорилось, что генерал Эссерис лично возглавил восстановление освобождённой Москвы. Про отменённое построение и мёртвую женщину из кладовой он не написал.

Я прочитал текст и вернул ему.

- Отправляйте.

В этот раз изображение победы хотя бы не требовало от нас бросить живых под камнями.

Основные силы Союза вошли в Москву через неделю.

Колонны растянулись по западным дорогам до горизонта. За бронеходами шли грузовики с продовольствием, передвижные госпитали, строительные машины и цистерны. Армия везла с собой город, который собиралась поставить поверх разрушенного.

Я наблюдал за разгрузкой с балкона уцелевшего крыла. Во дворе бывшего поместья сапёры уже разобрали завал, закрывавший парадный вход. Рабочие меняли рамы, прокладывали кабель к генератору, измеряли трещины в стенах. Никто не спрашивал, кому принадлежит дом. В нарядах стояла печать Союза, а в графе заказчика - род Эссерис.

На улице разворачивали полевую кухню. Запах горячего хлеба собрал людей быстрее любого объявления. Москвичи выходили из подвалов, долго стояли на другой стороне дороги, затем один старик решился подойти. Ему налили каши, дали две буханки и отправили обратно с одеялом. После него очередь выросла за несколько минут.

- Красиво, правда?

Павел вышел на балкон с двумя кружками. Одну поставил на подоконник рядом со мной. Чай был горячим и слишком сладким.

- Быстро, - сказал я.

- Это почти то же самое.

Внизу рабочий Союза спорил с женщиной, пытавшейся взять третью буханку. Спор закончился тем, что он отдал ей весь ящик и позвал солдата за новым.

- Ты хочешь услышать, что они выбрали вас? - спросил я.

- Они выбрали еду, крышу и врачей. Пока всё это даём мы, разница невелика.

- Мы три недели разбивали их дома.

- Имперская гвардия стреляла из этих домов. Наши люди теперь восстанавливают стены. Через месяц большинство запомнит второе.

Он говорил без торжества. Именно поэтому спорить было труднее. В Берлине Союз прятал насилие под Благовестом. Здесь значков не требовалось. Голодному человеку давали хлеб, раненому - лекаря, лишившемуся дома - место в бараке. Империя годами объясняла, почему помочь нельзя. Павлу хватило недели, чтобы показать обратное.

- Центральный Комитет доволен взятием Москвы, - продолжил он. - Твоё имя звучит в каждом докладе.

- Моё или Союза?

- Люди редко разделяют победителя и знамя, под которым он пришёл.

- На площади разделили.

Павел сделал глоток. Он уже знал о крике «Эссерис». Возможно, узнал ещё под стрельбу.

- Поэтому нам обоим стоит быть осторожнее, Григорий. Армия, которая выбирает генерала вместо государства, пугает любое государство. Даже очень благодарное.

- Это угроза?

- Совет. Угрозы обычно передают люди скучнее меня.

- Тогда передай им ответ. Корпус останется в городе, пока не закончит разбор завалов. Роты Шталя никто не расформирует и не раскидает по гарнизонам.

- Такое распоряжение уже подготовили, - признал Павел. - После вчерашнего на площади комиссары решили, что старые связи между подразделениями стали слишком крепкими.

- Пусть попробуют.

- Не попробуют. Я отменил приказ.

Он произнёс это буднично и снова сделал меня должником прежде, чем успел потребовать плату.

- Временное командование корпусом закрепят за тобой официально, - добавил Павел. - Центральный Комитет представит это как награду. Ты получишь полномочия, снабжение и право назначать офицеров.

- А Комитет получит мою подпись под каждым своим наступлением.

- Подпись у тебя никто не отбирал. Ты можешь отказаться.

Внизу женщина с двумя буханками заметила нас на балконе. Она толкнула сына, что-то сказала ему и показала наверх. Мальчик долго всматривался, затем поднял руку в неловком приветствии. Я ответил. Вслед за ним обернулась половина очереди.

Павел усмехнулся.

- Конечно, можешь.

Он достал из кармана сложенный лист и положил поверх кружки, чтобы бумагу не унёс ветер. Вверху стоял герб Союза, ниже - программа торжества по случаю освобождения Москвы. Моё выступление занимало половину страницы.

- Я не просил торжества.

- Москвичи просили. Комитет согласился. Ты выйдешь к людям, примешь благодарность и получишь то, что Император у тебя отнял.

- Что именно?

- Увидишь на площади.

- Уже объявили?

- Афиши печатают со вчерашнего вечера.

Павел забрал свою кружку и ушёл. Лист остался на подоконнике. Внизу за хлебом стояла уже целая улица.

Эшелон из Иркутска прибыл ещё через три дня.

Товарную станцию расчистили только наполовину. Состав остановился перед обрушенным навесом, пассажиры спускались прямо на щебень. Первыми появились Юра и Лина. За ними из вагона вышла Женя, прижимая к боку папку с документами, потом Саша и Миша Полночный. Последними начали выгружаться гвардейцы Эссерис.

Юра оглядел меня с головы до ног.

- Паршиво выглядишь.

- Воронов сказал то же самое.

- Где он?

- В доме. Нога сломана в трёх местах.

- Тогда зачем мы стоим?

Он даже не обнял меня, только хлопнул по здоровому плечу и пошёл к машине. Лина, извинившись за него, побежала следом.

Женя остановилась напротив. За время в Иркутске она стала держаться жёстче, но сейчас папка в её руках заметно дрожала.

- У меня три вагона оборудования, сто двадцать семь гвардейцев и накладные, которые никто не подписывал с Омска, - сказала она. - Если ты опять исчезнешь, я сначала найду тебя, а потом убью.

- Рад видеть.

Она выдохнула, прижалась ко мне на несколько секунд и сразу отступила, будто позволила себе больше, чем собиралась.

Миша пожал мне руку обеими ладонями и заговорил о размещении людей. Я понял только половину. Саша ждала в стороне, пока остальные закончат.

- Поздравляю с Москвой, - сказала она.

- Поздравляешь Союз?

- Пока не решила, кого именно. Где Павел?

- Уже в городе.

- Тогда решу позже.

Она протянула руку. Я хотел ответить рукопожатием, но Саша шагнула ближе и коротко обняла меня. Почти сразу отпустила.

- Один раз, - предупредила она. - Привыкать не советую.

Гвардейцы Эссерис строились вдоль вагонов. Их было больше сотни: бывшие Защитники, шахтёры, крестьяне, несколько женщин из госпиталя. На рукавах - наш знак, на лицах - усталость после дороги. По другую сторону станции стояли люди Шталя. Формально они всё ещё служили Союзу, и всё же различие между двумя отрядами исчезало на глазах. Иркутские передавали ящики московским, московские показывали, какие казармы уцелели. Никто не спрашивал, кому разрешено носить герб.

Шталь подошёл к Саше. Она выслушала его доклад, задала несколько вопросов о потерях и распорядилась разместить людей вместе. Ни присяги, ни речи не понадобилось. Имя уже прозвучало на площади.

Офицер снабжения Союза попытался возразить. По его спискам гвардейцы Эссерис считались частным формированием и не имели права занимать армейские казармы. Саша взяла у него ведомость, нашла печать временного командующего корпусом и молча протянула документ мне.

Я расписался в графе размещения.

- Теперь имеют.

Офицер посмотрел на подпись, на людей Шталя и на наш герб, повторявшийся на рукавах прибывших. Ему оставалось либо принять решение, либо вызвать комиссаров и объяснить, почему в день приезда Павла он устроил конфликт с освободителем Москвы. Он выбрал первое.

Саша проводила его взглядом.

- Удобные полномочия.

- Поэтому их и дали.

- Значит, будем пользоваться быстрее, чем они успеют передумать.

К вечеру бывшее поместье перестало быть пустым.

Юра работал с Вороновым внизу. Катя спорила с близнецами из-за места для полигона. Женя заняла кабинет с уцелевшим сейфом и за первый час выгнала двух снабженцев Союза. Саша прошла по дому, обнаружила четыре входа, о которых никто не помнил, и выставила на них охрану. Миша каким-то образом нашёл кровати, керосин и человека, способного починить водопровод.

Я переходил из комнаты в комнату и видел не собранный штаб, а жизнь, вернувшуюся без разрешения. Раньше дом принадлежал фамилии. Теперь фамилия начинала принадлежать людям, которые в нём поселились.

Наташа нашла меня на балконе после полуночи. Она принесла шинель и накинула мне на плечи.

- Опять ушёл вместе со стулом?

- На этот раз без стула.

Внизу, во дворе, горели два фонаря. Возле одного Катя показывала новобранцу, как правильно держать молот, хотя нормальные люди в это время спали. У второго Саша меняла караул. Они не смотрели наверх.

- Павел вернул мне дом, - сказал я.

- Он вернул тебе стены. Дом приехал сегодня.

Я повернулся к Наташе. После Москвы она осунулась, на щеке осталась тонкая царапина, волосы были наскоро собраны лентой. Мне хотелось произнести что-нибудь достойное момента, но подходящих слов не нашлось.

- Стань моей женой.

Она несколько секунд молчала.

- Ты предлагаешь мне это на развалинах, без кольца и между двумя совещаниями?

- Третьего сегодня не будет.

- Тогда всё продумано.

Наташа улыбнулась и положила ладонь мне на грудь.

- Да, Гриша. Стану.

Я поцеловал её. Внизу Катин молот снова ударил по тренировочной колоде. Наташа отстранилась первой и посмотрела во двор.

- Ей тоже надо когда-нибудь спать.

- Попробуй заставь.

- Я не про сегодня.

Она не пояснила. Вместо этого взяла меня за руку и повела внутрь.

Торжество Союза состоялось через два дня.

Парадный мундир принесли утром. Серое сукно, высокий воротник, генеральские знаки и эмблема Союза на груди. Герб Эссерис тоже нашёлся - маленький, на правом рукаве, ниже знака Центрального Комитета. Портной явно понимал расстановку сил лучше большинства политиков.

Катя крутила мундир в руках, пока Наташа застёгивала на мне рубашку. Собственная левая рука всё ещё слушалась плохо.

- Сжечь? - спросила Катя.

- После площади, - сказала Наташа.

- На нём знак Союза.

- Сегодня люди должны увидеть, кому Союз передал Москву.

Катя повернулась ко мне.

- А ты чего молчишь?

- Проверяю, кто из вас победит.

- Мы ещё не начали.

Она накинула мундир мне на плечи и сама продела повреждённую руку в рукав. Пальцы задержались на запястье дольше, чем требовалось. Наташа стояла совсем близко, поправляя воротник. На несколько секунд я оказался между ними, окружённый холодом одной и тёплым дыханием другой.

Катя первой отступила к столу.

- Жмёт?

- Везде.

- Хорошо. Будешь злой на трибуне.

Наташа расстегнула верхний крючок, освобождая горло.

- Он должен улыбаться.

- Тогда точно жмёт недостаточно.

Они обменялись взглядом, в котором успело пройти больше, чем я понял. Наташа забрала у Кати эмблему Эссерис и переставила её выше - рядом с генеральскими знаками. Пришила четырьмя быстрыми стежками, не снимая мундир с меня.

- Вот теперь можно идти, - сказала она.

Площадь очистили от обломков и обнесли новыми флагами. На месте разрушенной Академии уже заливали фундамент. Вокруг него собрались москвичи, солдаты корпуса, рабочие и гвардейцы Эссерис. Люди пришли добровольно. Это было видно по детям на плечах, по принесённым из дома кружкам, по женщинам, занявшим места у полевых кухонь задолго до начала речи.

Павел поднялся на деревянную трибуну без формы и наград. На фоне генералов в мундирах он выглядел единственным человеком, которому не нужно доказывать власть.

- Граждане свободной Москвы!

Артефакт разнёс его голос над площадью. Толпа ответила сразу.

Я стоял за трибуной. Справа была Наташа, ниже - Катя, Воронов, Юра, Женя, Саша и Миша. Шталь держался среди бойцов корпуса. По периметру дежурили солдаты Союза, но ближайшие к нам выходы уже заняли люди Эссерис.

Павел говорил о цене победы, о городе, который отстроят лучше прежнего, о равенстве перед даром и законом. Погибших он не называл. Их оказалось слишком много для речи и слишком мало для истории.

Потом произнёс моё имя.

По площади прошёл гул. Люди Шталя подняли кулаки к груди, следом жест подхватили гвардейцы. Москвичи отвечали иначе: кричали «Освободитель», тянули ко мне руки, поднимали детей, чтобы те увидели героя. На знамёнах Союза уже появлялись ленты с гербом Эссерис. Их успели изготовить за два дня.

Я вышел к краю трибуны. Павел дождался тишины и развернул документ с печатями Центрального Комитета.

- Все исторические земли, предприятия и иное имущество рода Жаровых, конфискованные Российской Империей, передаются роду Эссерис как законному преемнику. Союз Общего Блага принимает на себя расходы по восстановлению и гарантирует неприкосновенность владений.

Толпа взревела.

Внизу Женя уже смотрела не на меня, а на печати. Саша - на людей, охранявших Павла. Воронов быстро пересчитал выходы. Каждый из них понял подарок по-своему, и никто не принял его за щедрость.

Мне вернули имя, дом, фабрики и армию. Всё, что требовалось человеку, решившему стать независимым. Вернули публично, под знамёнами Союза, чтобы отныне любая моя победа доказывала правоту тех, кто меня возвысил.

Павел протянул мне документ.

- Москва благодарит своего освободителя.

Я взял бумагу и улыбнулся людям. Они ответили таким рёвом, что доски под ногами задрожали.

В груди болезненно толкнулся переполненный источник. На мгновение крики стали далёкими. Чужие дары, собранные за последние месяцы, теснились в повреждённых каналах и требовали места, которого там не осталось.

Наташа подошла ближе.

- Гриша?

- Потом.

Я поднял документ над головой. Павел смотрел спокойно, почти сочувственно. Клетку он строил не из прутьев. Он строил её из вещей, от которых я не мог отказаться, не предав собственных людей.

- И что теперь? - спросила Наташа, когда площадь снова начала скандировать моё имя.

Я продолжал улыбаться.

- Сначала уйдём отсюда.

Источник дёрнулся ещё раз, сильнее. Катя уже пробиралась к трибуне, расталкивая охрану Союза.

- А потом заставим их пожалеть, что дали нам всё необходимое.

Глава 7

Дверь спальни закрылась, и площадь осталась снаружи.

Катя ещё держала меня под левую руку. Наташа вошла следом, повернула ключ и прислонилась к двери. Через стены доносился приглушённый рёв толпы. Люди продолжали праздновать, не заметив, что их освободитель едва дошёл до лестницы.

- Отпусти, - сказал я.

Катя убрала руку.

Ноги сразу подогнулись.

Она поймала меня у самого комода и выругалась. Наташа оказалась рядом, расстегнула верх мундира и прижала ладонь к моей груди. Холод прошёл сквозь рубашку. Переполненный источник сжался, боль отступила на один вдох.

- Давно? - спросила она.

- На площади стало хуже.

- Я спросила, когда началось.

- После Ратникова.

Катя рванула крючки мундира так, что один отлетел на пол.

- И ты неделю молчал?

- Было чем заняться.

- Конечно. Москва сама себя не получит в подарок.

Они усадили меня на край кровати. Наташа опустилась на колени, стянула сапоги. Катя сняла мундир и отбросила его к стене вместе со всеми знаками Союза. Я остался в рубашке, мокрой на спине от холодного пота.

- Каналы перегружены чужими дарами, - объяснил я. - Пока терпимо.

Наташа подняла голову.

- Ты только что упал.

- Не упал.

- Это я тебя поймала, - сказала Катя. - Можем повторить без меня, если нужна точность.

Источник снова толкнулся под рёбрами. Наташа положила обе ладони мне на грудь. Белая Кровь отозвалась мягко, без удара. Холод обтёк повреждённые каналы и на время прижал чужую ману. Я выдохнул.

- Сейчас лучше.

- Сейчас ты ляжешь, - сказала она.

- Мне позвать Юру? - спросила Катя.

- Утром. Сегодня он лечил половину дома.

Катя задержалась у двери. За месяц разлуки мы успели увидеть друг друга на несколько минут среди руин, ещё меньше - поговорить. Теперь она явно не понимала, имеет ли право остаться, когда рядом Наташа.

- Я посижу снаружи, - решила она. - Если станет хуже, позовёте.

- Катя.

Она обернулась на голос Наташи.

- Останься.

В комнате стало тихо, хотя за окном всё ещё кричали моё имя.

- Ты уверена? - спросила Катя.

- Нет. Но уходить тебе всё равно не хочется.

Катя глянула на меня. Потом снова на Наташу.

- Не хочется.

Наташа поднялась и подошла к ней. Между ними оставалось полшага. Катя могла выдержать лобовую атаку архимага, но сейчас отвела взгляд первой.

- Тогда хватит стоять у двери.

Наташа взяла Катю за запястье, подвела к кровати и положила её ладонь мне на грудь, туда, где рубашка уже была расстёгнута. Катя продолжала следить за ней. Наташа выдержала взгляд и лишь тогда отпустила.

- Так понятнее? - спросила Наташа.

- Гораздо.

Катя подошла ко мне и остановилась между коленей. От неё пахло морозом, кожей ремней и совсем немного - дымом с площади.

- Месяц, - сказала она. - Я месяц представляла, как найду тебя. В половине вариантов сначала била.

- А в другой половине?

Она провела большим пальцем по шраму на виске.

- Потом расскажу.

Поцелуй оказался прямым, без Наташиной осторожности. Катя прижала меня к себе и сразу отстранилась, когда источник болезненно дёрнулся.

- Больно?

- Уже нет.

Наташа села за моей спиной. Её губы коснулись шеи, ладони легли на рёбра. Холод вернулся, удерживая ману. Катя расстегнула мою рубашку и остановилась, увидев старые ожоги на груди и новые кровоподтёки.

- Я ненавижу оставлять тебя одного, - сказала она.

- Я был не один.

- Это не помогает.

Я притянул её ближе. Под тонкой тканью её тело было горячим после лестницы и спора. Катя глянула на Наташу через моё плечо. Та только крепче обняла меня за рёбра. Катя задержала взгляд на её руках, потом сама расстегнула рубашку и стянула с плеч.

Одежда оставалась на полу вперемешку: серый мундир Союза, Катина рубашка, Наташин ремень. Никто не торопился гасить свет. Наташа первой легла на кровать и потянула меня за собой. Катя задержалась на секунду, прикрываясь ладонью скорее по привычке, чем от настоящего смущения.

- Иди сюда, - сказала Наташа.

Катя подчинилась.

Последняя неловкость исчезла, когда Катя перестала прикрываться и легла рядом. Её обнажённое бедро прижалось к моему. Наташа поймала мой взгляд, потянула меня к себе и поцеловала. Катя в тот же момент обвила рукой мою шею с другой стороны. Я оказался между их теплом и холодом. За дверью нас ждали Союз, корпус и целый отвоёванный город. Здесь никто ничего от меня не требовал.

Катя потянула меня на себя. Наташа не отпустила. Свет можно было не гасить.

Проснулся я от Катиного голоса.

- Если ты сейчас встанешь, я тебя ударю.

Серое утро уже пробивалось сквозь шторы. Наташа спала у меня на плече. Катя лежала с другой стороны, подперев голову рукой. Одеяло сползло ей на талию, но поднимать его она не торопилась.

- Мне нужно к Юре.

- Наташа сказала утром. Утро начнётся, когда она проснётся.

- Я не сплю, - отозвалась Наташа, не открывая глаз.

Катя посмотрела через меня.

- Предательница.

- Я не говорила, что отпущу его одного.

Она села, придерживая одеяло на груди, и коснулась моей кожи над источником. Ночь дала передышку. Холод Белой Крови всё ещё держался в каналах, но чужая мана уже начинала шевелиться под ним.

- Юра посмотрит тебя сегодня, - решила Наташа. - И ты расскажешь всё.

- Хорошо.

Катя прищурилась.

- Быстро согласился.

- Вас две.

- Запомни это.

Катя посмотрела через меня на Наташу. Та открыла глаза и чуть улыбнулась, уже без вчерашней настороженности. Катя наклонилась, поцеловала меня и встала. На полу нашлась только моя рубашка. Катя надела её, не застёгивая до конца, собрала остальную одежду и ушла в соседнюю комнату.

Наташа проводила её взглядом.

- Жалеешь? - спросил я.

- Пока только о том, что она забрала твою рубашку. Тебе придётся идти к завтраку в мундире Павла.

Она улыбнулась и тоже поднялась.

Юра осмотрел меня в тот же день. Потом ещё раз вечером. Он провёл маной Жизни вдоль каналов, долго молчал и потребовал не использовать ни одного дара.

- Они не заживают, потому что внутри слишком тесно, - сказал он. - Я могу удерживать края, но давление никуда не денется.

- Сколько времени?

- Не знаю. Может, неделя. Может, следующий сильный выброс.

Первые два дня я почти поверил, что он ошибся.

Я не применял магию, спал по несколько часов и позволял Наташе охлаждать источник. Боль оставалась терпимой. Дом заполнялся людьми, бумаги - печатями, склады - имуществом, которое Союз передавал роду быстрее, чем Женя успевала его считать.

На третий день чужие дары начали просыпаться сами.

Я взял со стола сломанный замок и сразу увидел, сколько в сплаве примесей, где мастер перегрел металл и почему пружина лопнула. Знание пришло вместе с коротким уколом под грудиной. Чувство ценности включилось без приказа.

В коридоре рабочий прошёл слишком близко. Мёртвая зона дёрнула моё плечо, готовя уклонение от досок. Вечером я коснулся ножа, и Заточка потянулась к лезвию. Пришлось отпустить рукоять, пока дар не перестроил сталь прямо в ножнах.

Каждая способность занимала место и требовала внимания. Раньше Холодный разум распределял их, не позволяя мешать друг другу. Теперь в голове не осталось второго голоса, а повреждённые каналы продолжали нести груз, собранный за несколько лет.

На пятый день я проснулся от вкуса крови. Подушка потемнела у лица. Юра остановил внутреннее кровотечение, однако после лечения сел рядом и впервые заговорил со мной как врач, а не ученик.

- Если продолжишь ждать, я не успею ничего сделать.

- Я придумал, как сбросить лишнее.

- Когда?

- Давно.

- И молчал?

- Передача может убить того, кто принимает.

Юра вытер руки и посмотрел на меня с откровенной злостью.

- А сейчас ты решил, что это лучше, чем умереть одному?

- Сейчас у меня появились подходящие люди.

- Люди у тебя были всегда. Просто раньше ты считал себя единственным, кто должен нести всё.

Я не стал спорить. На этот раз он попал точнее, чем хотел.

К вечеру следующего дня в нижнем цоколе собрались Женя, Воронов и Саша. Юра разложил на ящике перевязочный материал, поставил рядом воду и запретил всем касаться меня без команды. Наташа осталась у двери. Катя ходила вдоль стены и раздражалась от того, что ей не дали полезной работы.

- Моим каналам осталось недолго, - сказал я. - В них есть три способности, без которых я обойдусь. Я могу передать их вам.

Женя первой поняла продолжение.

- Почему именно нам?

- Потому что дар должен попасть к тому, кто будет им пользоваться. Тебе - Чувство ценности. Ты сможешь видеть состав металла, дефекты артефактов и реальную стоимость вещей.

- Очень удобно для человека, которому передали разрушенные заводы.

- Поэтому тебе.

Она сняла пиджак, аккуратно сложила его на ящике и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки.

- Что от меня требуется?

- Не сопротивляться, когда чужая мана войдёт в каналы.

- Звучит отвратительно.

- Так и будет.

Женя встала напротив и положила мою ладонь себе на грудь, чуть выше солнечного сплетения.

- Начинай, пока я не передумала.

Я нашёл внутри себя тяжёлый узел Чувства ценности. Он держался за повреждённые каналы множеством тонких связей. Пришлось обрывать их по одной. На третьей во рту появилась кровь. На пятой Женя напряглась, почувствовав первое касание чужой маны.

- Смотри на меня, - сказал Юра. - Дыши, не закрывайся.

Она не отвела глаз.

Последнюю связь я рванул целиком. Узел прошёл через ладонь и ударил в её источник. Женя вскрикнула, пальцы вцепились мне в запястье. Юра удержал её на ногах, пока я проталкивал дар глубже. Вокруг нас на мгновение проступили фиолетовые отблески.

Потом давление исчезло.

Женя отшатнулась к ящику. Из носа текла кровь, дыхание сбилось. Она вытерла лицо платком и уставилась на металлическую застёжку своей папки.

- Там трещина, - сказала она.

Юра поднял застёжку ближе.

- Я её не вижу.

- Внутри. Возле правой заклёпки. Ещё два месяца - и отломится.

Она рассмеялась, сама удивившись звуку. Я почувствовал освободившееся место в каналах. Его было мало, но впервые за неделю я смог вдохнуть без боли.

Воронов подошёл сам.

- Что мне?

- Мёртвая зона. Движение рядом с тобой будет доходить до тела раньше, чем до сознания.

- Полезно.

- Первое время можешь шарахаться от дверей и собственных людей.

- Значит, посижу подальше от дверей.

Он отбросил трость. После лечения Юры нога уже держала, хотя походка оставалась неровной.

Вторая передача прошла тяжелее. Мёртвая зона сопротивлялась, цеплялась за нервы и пыталась остаться частью меня. Когда я выдернул её, левую руку свело так, что пальцы перестали разгибаться. Воронов опустился на колено и зарычал сквозь зубы. Юра прижал ладонь к его затылку, не давая потерять сознание.

- Достаточно, - сказала Наташа.

- Ещё нет.

Я протолкнул дар до конца.

Воронов замер. Глаза оставались закрытыми, дыхание рвалось. Юра без предупреждения бросил сзади свёрнутый бинт.

Рука Воронова метнулась вверх. Он поймал свёрток возле самого уха и только потом открыл глаза.

- Предупреждать надо, - прохрипел он.

- Тогда проверка не работает.

Воронов посмотрел на бинт, разжал пальцы и поднялся.

- Сильная штука. Спасибо, командир.

После второй передачи стены начали двигаться при каждом повороте головы. Катя подставила плечо и помогла мне дойти до стула. Наташа снова охладила источник. Внутри оставался последний лишний узел - Заточка.

- На сегодня хватит, - сказал Юра.

- Завтра может не быть.

- Может не быть и через пять минут, если продолжишь.

Саша сняла куртку и бросила рядом с Жениным пиджаком.

- Он продолжит, - сказала она. - Поэтому лучше помоги.

Она подошла вплотную. Тонкая рубашка прилипла к спине после душного подвала, волосы выбились из узла. Саша взяла мои руки и положила себе на плечи.

- Что передаёшь?

- Заточку. Любая сталь в твоих руках сможет пробивать защиту мага.

- Подходит.

- Будет больно.

- Это ты уже говорил.

Её ладони легли мне на плечи. Пальцы сжались крепко, почти болезненно.

- Давай, Гриша.

Заточка вышла резким рывком. Саша вздрогнула всем телом и прижалась ближе, удерживая нас обоих на ногах. Из носа у неё пошла кровь. Она не издала ни звука, только сильнее впилась пальцами в мои плечи.

Дар вошёл в её каналы тяжело, с сопротивлением. Саша привыкла контролировать каждое движение, а теперь должна была добровольно впустить внутрь чужую силу. На секунду её источник закрылся. Заточка ударила обратно, и боль прошила мою руку до локтя.

- Не держи, - сказал я. - Прими.

Она выдохнула мне в шею и заставила себя расслабиться.

Узел провалился глубже. Давление оборвалось.

Я успел убрать руки, прежде чем ноги отказали. Катя и Наташа подхватили меня с двух сторон. Саша осталась стоять. Кровь дошла до подбородка, лицо побелело, но взгляд уже был ясным.

Юра выругался и опустился рядом со мной. Его мана прошла по груди, закрывая свежие разрывы. На этот раз внутри не осталось ничего, что продолжало бы давить на них изнутри.

- Кризис прошёл, - сказал я.

- Замолчи, - ответил Юра. - Хоть минуту просто помолчи.

***

Вода в ванной была холодной. Саша стояла под душем, пока розовый след на дне не стал прозрачным.

Заточка лежала внутри тяжёлым чужим узлом. Подарком она не ощущалась. Скорее оружием, которое кто-то оставил под кожей и забыл объяснить, как носить.

Саша закрыла глаза. Вместо нового дара память предложила ей подвал: жар Гришиного тела сквозь рубашку, его ладони на плечах, дыхание у самого уха. Она сама подошла вплотную. Сама приказала начинать. Теперь тело услужливо предлагало другое продолжение.

Внизу живота потянуло. Саша открыла холодную воду сильнее.

Не помогло.

Она знала о Наташе. Видела Катю утром в чужой рубашке и не нуждалась в объяснениях. В их мире ещё одна женщина рода никого бы не удивила. Достаточно однажды задержаться у нужной двери и не сделать шаг назад.

От этой простоты стало особенно неприятно. Не потому, что ей не хотелось. Именно потому, что хотелось.

Саша упёрлась лбом в кафель. Она могла войти в спальню Гриши, могла остаться рядом с ним ночью, могла даже убедить себя, что это укрепит род. Но после такого выбора каждый её приказ начали бы мерить близостью к главе. Каждый враг искал бы в ней женщину, через которую можно добраться до него.

Она выключила воду и вытерла зеркало ладонью. На неё смотрело усталое лицо без привычной формы и оружия.

- Не сейчас, - сказала Саша отражению.

Запрет навсегда был бы ложью. На сегодня хватало решения не идти к его двери.

У стены лежал обрезок трубы, оставшийся после ремонта. Саша подняла его и потянулась к новому узлу. Металл отозвался не сразу. Потом ржавчина осыпалась, край потемнел и вытянулся в узкое лезвие.

Она проверила баланс. Получилось грубо, зато острие вошло в деревянную раму без усилия.

Желание никуда не исчезло. Дар тоже. С обоими предстояло учиться обращаться.

***

К вечеру в бывшем кабинете Жарова-старшего собрались все.

Женя положила на стол перечень заводов. Воронов - список тех, кого собирался взять в охрану. Катя принесла план переоборудования двора под полигон. Юра опоздал, потому что проверял моё состояние второй раз за час. Саша пришла последней и села так, чтобы видеть дверь.

Павел подарил нам владения, но вместе с каждым заводом передал управляющего Союза, с каждой строительной бригадой - комиссара, с каждым вагоном сырья - договор. Золотая клетка оказалась заполнена чиновниками.

- Выгнать их сразу нельзя, - сказала Женя. - Производство остановится. Мне нужны свои люди рядом с каждым из них и право не спрашивать разрешения на расходы.

- Получишь, - ответил я. - Экономика и финансы на тебе.

Воронов постучал пальцем по своему списку.

- Тогда мне нужна служба безопасности. Не охрана у дверей, а люди на заводах, складах и в управлении.

- Собирай. Внешний периметр и порядок на наших территориях твои.

- А крысы внутри? - спросила Саша.

- Твои. Контрразведка подчиняется только мне. Воронов обеспечивает тебе доступ, но не требует имён.

Они посмотрели друг на друга. Воронов кивнул первым.

- Катя продолжает готовить гвардию, - сказал я. - Юра разворачивает госпиталь и забирает трофейные артефакты для исследований. Миша держит снабжение дома и связь между всеми вами.

Полночный поправил очки.

- То есть если они опять не договорятся, виноват буду я?

- Именно, - сказала Женя.

- Хорошо. Хотел уточнить меру доверия.

Катя рассмеялась. Даже Саша на секунду улыбнулась.

Наташа сидела справа от меня и до сих пор молчала.

- Если меня нет, её приказ равен моему, - продолжил я. - Военные операции и связь с корпусом тоже на Наташе.

- А что остаётся тебе? - спросил Юра.

На столе лежали семь разных планов. Ещё неделю назад каждый из них пришлось бы держать мне самому.

- Решать, куда мы идём.

- Для начала ты идёшь спать, - сказал он.

На этот раз спорить никто не стал.

Совещание закончилось без клятв. Люди забрали бумаги и разошлись по своим участкам. Утром со стороны всё должно было выглядеть так, как задумал Павел: признанный Союзом род восстанавливает полученные от Союза владения.

Разница была в том, кому они подчинялись внутри этих стен.

Глава 8

Утром моё лицо висело напротив ворот.

Плакат натянули на стену дома через улицу, пока мы спали. Художник сделал меня старше: спрямил плечи, убрал шрам у виска и заставил смотреть поверх Москвы туда, где у порядочного освободителя обязано находиться будущее. Под портретом шли две строки о генерале Эссерисе, вернувшем городу свободу.

Я задержался на ступенях. Тёплый апрельский ветер бил в полотнище, пока рабочий на лесах разглаживал его край ладонью. Заметив меня, он едва не выпустил молоток, а затем прижал кулак к груди.

- Эссерис.

Двое гвардейцев у ворот повторили за ним. Они произнесли имя спокойно, без строевого надрыва, и от этого оно прозвучало хуже лозунга.

Воронов открыл заднюю дверцу машины.

- Если будем останавливаться возле каждого, до Академии доберёмся к зиме.

- Кто разрешил повесить его напротив дома?

- Комиссар Греков. Формально стена городская, дом пока тоже. Твои владения начинаются за воротами.

У Союза нашёлся чиновник даже для границы между моим крыльцом и чужим плакатом.

Я сел рядом с Вороновым. За руль он никого не пустил, хотя после вчерашней передачи дара двигался осторожнее обычного. На первом перекрёстке его ладонь дёрнулась к тормозу, и только после этого из-за грузовика выкатилось оторванное колесо. На втором он повернул голову к закрытому переулку, где за стеной уронили лист железа.

Мёртвая зона исправно предупреждала обо всём вокруг и не умела объяснять, что действительно опасно.

- Ночью спал? - спросил я.

- Дважды по часу. Потом соседская кошка решила пройти по крыше.

- Юра велел тебе отдыхать.

- Юра велел отдыхать всем, кроме себя.

Он объехал яму, пропустил колонну строительных платформ и только тогда заговорил снова.

- Тебе, кстати, запретил пользоваться дарами.

- Я еду разговаривать.

- С бывшими Защитниками. Удивительно мирный народ.

После штурма Москва менялась быстро, хотя порядок добрался пока лишь до главных улиц. Бригады разбирали завалы, искали целые балки и складывали кирпич в ровные штабеля. У водоразборной колонки уже стояла очередь. Рядом Союз поставил полевую кухню, врача и стол для записи на восстановительные работы. Человек мог поесть, получить лекарство и найти оплачиваемое место, не переходя площади.

Империя годами объясняла бедным, почему помочь им невозможно. Союз помогал сразу и вместе с похлёбкой выдавал правильный ответ на вопрос, кому за неё благодарить.

Плакаты попадались через квартал. На одном я протягивал руку рабочему, на другом шёл впереди солдат по целому, ещё не разбитому городу. Возле третьего женщина подняла ребёнка повыше, чтобы тот увидел портрет. Мальчик посмотрел сперва на нарисованного меня, потом на машину, узнал белые волосы и замахал обеими руками.

Я не ответил. Женщина опустила его и отвернулась.

- Зря, - сказал Воронов.

- Помашу - получат живого святого. Не помашу - напишут, что святой суров.

- Начинаешь понимать Грекова.

Академию Союз разместил в уцелевшем корпусе прежнего военного училища. На камне ещё виднелись светлые прямоугольники от снятых гербов, зато красные полотнища уже закрывали трещины между окнами. У входа толпились курсанты в новой серой форме. Среди них были простолюдины, бывшие гвардейцы и несколько молодых аристократов без родовых знаков. Раньше они не оказались бы в одном строю даже на общем смотре.

При моём появлении разговоры оборвались. Кто-то вытянулся, остальные повторили с небольшим запозданием. Девушка в первом ряду прижала учебники к груди и прошептала моё имя соседу. Тот шикнул на неё, хотя сам смотрел не менее пристально.

Навстречу спустился невысокий комиссар с круглым лицом и аккуратной бородкой. Я видел его на церемонии рядом с Павлом, однако представлен он не был.

- Комиссар Греков, - сказал он, протягивая руку. - Наконец могу познакомиться с вами лично.

- Мы уже знакомы.

Он проследил за моим взглядом до малого плаката под стеклом в вестибюле и улыбнулся.

- С образом. Человеку образ всегда немного жмёт в плечах.

- Моему ещё и в лице.

- Приходится писать крупными мазками. Издали шрамы теряются.

Греков говорил так, словно речь шла о выборе рамы. За его спиной молодой человек с камерой сделал шаг в сторону, подыскивая угол. Я поднял руку, закрывая объектив.

- Уберите.

Фотограф посмотрел на комиссара. Греков кивнул, и камера опустилась.

- Сегодня без истории, - сказал я.

- История уже случается, генерал. Мы можем только выбрать, кто её расскажет.

- Тогда рассказывайте из кабинета. Где люди, которых мне обещали?

Греков повёл нас через первый этаж. Двери аудиторий оставили открытыми из-за духоты. В одной комнате десяток курсантов разбирал устройство защитного плетения. Преподаватель чертил мелом на уцелевшем куске доски, а возле кафедры стояла корзина с обрезками медной проволоки. В другой комнате учились останавливать кровь. Вместо манекена на столе лежал доброволец с перевязанной рукой и скучающим лицом.

В последнем ряду сидел парень в рабочей куртке. Форму ему ещё не выдали. Рядом конспектировала девушка с тонким родовым кольцом на пальце. Они спорили шёпотом над одной схемой и не замечали, что нарушают порядок, на котором держалась Империя.

- Вчера приняли двести семь человек, - сказал Греков. - Половина не умеет читать достаточно быстро. Для них открыли вечерние занятия.

- И на каждом занятии объясняете, кому они обязаны?

- Разумеется. Государство оплачивает обучение и вправе сказать, зачем оно это делает.

Ответ был честным. Оттого спорить с ним становилось труднее. Союз открывал двери, которые Империя держала запертыми, а затем ставил своего человека у выхода.

Улыбка осталась, взгляд стал внимательнее.

- На полигоне. Сразу предупрежу: обещали вам возможность набора. Приказывать ветеранам перейти в личную гвардию Союз не станет. Добровольность входит в наши основные принципы.

- Поэтому вы собрали их внутри Академии за закрытыми воротами?

- Поэтому они сыты, вооружены и могут послать даже генерала.

Последнее мне понравилось больше остального.

На плацу занимались около сотни человек. Молодые отрабатывали строй и работу малыми группами, ветераны держались отдельно. Их было тридцать семь. У большинства на форме остались следы споротых имперских нашивок. Новые знаки Союза они не пришили.

Седой мужчина со шрамом через щёку заметил нас, передал деревянный меч напарнику и пошёл навстречу. Остальные прекратили тренировку сами, без команды.

- Прохор Немов, - представился он. - Двадцать лет в Защитниках.

Руку не протянул.

- Григорий Эссерис.

- Знаем. Тут твоё лицо даже в отхожем месте висит.

За его спиной засмеялись. Греков тоже не обиделся.

- Мне нужны инструкторы, - сказал я. - Люди, которые знают аномалии и умеют учить тех, кто ещё не знает.

- Союзу нужны, - поправил Прохор.

- Моему роду.

- Теперь большая разница?

- Пока небольшая. Я собираюсь её увеличить.

Прохор окинул меня взглядом, задержался на пустых ножнах и бинте, скрытом под воротником.

- На плакате ты выше.

- На плакате мне не больно пользоваться магией.

- А в донесениях ты один взял Москву.

- В донесениях не хоронили тех, кто открыл мне дорогу.

Ветераны перестали улыбаться. Несколько молодых курсантов подошли ближе, и инструктор не стал их отгонять.

- Сколько? - спросил Прохор.

- Шестьдесят три при первом входе в город. Потом потери считали по участкам. Последнюю сводку я ещё не подписал.

- Имена знаешь?

Вопрос был задан без вызова. Так проверяют офицера, который легко помнит число и забывает, из кого оно сложилось.

- Всех - нет. Курта Шталя знаю. Руди Беккера тоже. Беккер погиб у трамвайного депо, когда вынес раненого связиста из-под обстрела. Шталю прострелили бедро на третий день, через сутки он вернулся в строй. Если останетесь у меня, будете учить его людей.

Прохор посмотрел на товарищей. Коренастый ветеран с переломанным носом тихо произнёс:

- Про Беккера в газетах не писали.

- Там места не хватило. Моё лицо получилось слишком большим.

На этот раз никто не засмеялся.

Прохор взял у напарника деревянный меч, проверил большой палец на кромке и бросил оружие мне. Я поймал его левой рукой.

- Ты привёл нас именами мёртвых, - сказал он. - Хороший ход. Я почти поверил.

- Почти мне не подходит.

- Мне тоже. Генерал, который сам умеет драться, ещё может понять, чему учат солдата. Плакат понимать ничего не обязан.

Он кивнул двум ветеранам. Один снял куртку и остался в рубахе с закатанными рукавами. Второй, жилистый, подобрал с земли тренировочный шест.

Воронов встал рядом со мной.

- Юра будет недоволен.

- Он привыкнет.

- Нет, не привыкнет. Но я передам ему точную формулировку.

Я отдал ему деревянный меч.

- Без оружия, - сказал Прохор. - И без дара. Нас трое, вас один. Если это кажется нечестным, можете вернуться на стену.

- А если выиграю?

- Семь дней учим твоих людей. Потом решаем, оставаться ли дальше.

- Комиссаров на занятиях не будет.

Греков негромко кашлянул у меня за спиной.

- Тогда договорились, - сказал Прохор.

Круг освободили быстро. Ветераны оттеснили курсантов к стене, кто-то начертил сапогом границу на утоптанной земле. Я снял мундир и передал Воронову. Под рубашкой сразу потянуло прохладой. От земли тянуло сыростью, между корпусами гулял ветер.

Каналы после вчерашнего всё ещё отзывались на каждое движение. Физика лежала внутри привычным тяжёлым узлом. Я не тянулся к ней.

Прохор пошёл первым, жилистый остался справа, третий начал обходить слева. Они не торопились. Защитники привыкли к противнику, который мог оказаться быстрее, сильнее и старше всех троих вместе.

Прохор качнул плечом. Я перенёс вес на заднюю ногу и поздно заметил, что удар пойдёт снизу. Кулак вошёл под рёбра. Воздух выбило из груди, боль прокатилась по повреждённым каналам и на мгновение ослепила.

Жилистый уже был рядом. Я пропустил его руку над плечом, вцепился в запястье и потянул дальше по движению. Он шагнул, чтобы не упасть. Этого хватило: я встретил коленом бедро, развернул и толкнул его в Прохора.

Третий не стал ждать. Тяжёлая ладонь легла мне на затылок, вторая ударила в бок. Я ушёл вниз и назад, выскользнул из захвата, но сапог зацепился за проведённую черту. Коренастый ударил снова. Я принял кулак на предплечье. Руку обожгло до локтя.

Курсанты загудели. Прохор рявкнул, чтобы не мешали, не оборачиваясь.

Они работали слаженно. Один вынуждал закрыться, второй бил в открывшуюся сторону, третий не давал разорвать дистанцию. В настоящей аномалии такая тройка удерживала тварь, пока остальные добивали. Против человека схема работала ещё лучше.

Я отступал, пока Прохор не решил, что прижал меня к краю. Он ударил широко, целясь в голову. Я шагнул внутрь замаха, встретил его плечом и добавил кулаком в грудь. Костяшки содрало о металлическую застёжку на рубахе. Прохор пошатнулся. Коренастый налетел сзади, обхватил меня поперёк рук и поднял.

Физика отозвалась сама. На один удар сердца тело стало легче.

Я успел погасить дар, но этого хватило, чтобы носки сапог коснулись земли. Разворот вышел неровным. Локоть попал противнику в скулу, хватка ослабла. Я вывернулся и получил от жилистого в губы.

Во рту стало солоно. Перед глазами качнулся плац.

- Магия, - бросил кто-то из курсантов.

- Была, - сказал я, сплёвывая кровь. - Начинаем заново или продолжим?

Прохор провёл языком по разбитой губе и усмехнулся.

- Продолжим. За правду один удар прощаю.

Он оказался ближе, чем я ожидал. Лоб врезался мне в переносицу, следом Прохор подсек ногу. Я упал на ладонь, перекатился и ушёл от сапога жилистого. Тот остановил удар в последний момент. Здесь проверяли, а не калечили.

Я поднялся с земли и больше не пытался победить красиво.

Коренастого встретил прямым в нос. Когда он закрыл лицо, ударил под колено и навалился плечом. Мы рухнули вместе. Я оставил его на земле, перехватил ногу жилистого и дёрнул на себя. Он сел рядом, выругался и сразу потянулся к моей шее. Пришлось ударить основанием ладони в подбородок.

Прохор дождался, пока я встану. Он дышал тяжелее, седая щетина потемнела от пота. Левую руку держал ближе к рёбрам.

- Достаточно? - спросил я.

- Для плаката - давно.

Он бросился вперёд.

Я пропустил первый удар, второй принял на плечо и поймал его кисть обеими руками. Прохор попытался вырваться, однако больное ребро замедлило поворот. Я завёл его руку за спину и прижал к земле. Он ещё мог продолжать. Я тоже. Оба понимали, чем закончатся следующие минуты.

Прохор дважды хлопнул ладонью по грунту.

Я отпустил его и поднялся. Пальцы дрожали, разбитая губа распухала, под рёбрами росло горячее пятно. Воронов смотрел на меня без всякого сочувствия.

- Что передать Юре? - спросил он.

- Что разговор затянулся.

- Передам дословно.

Прохор сел, растирая плечо. Его товарищи поднялись сами. Коренастый ощупал нос, убедился, что цел, и протянул мне руку.

- Гаврилов.

- Запомню.

Жилистый представился Стеценко. Он пожал слабее, зато первым улыбнулся.

Прохор руки не подал.

- Драться умеешь, - сказал он. - Этого я теперь не оспариваю.

- А за мной пойдёшь?

- Семь дней поработаю с твоими. Потом отвечу. Я видел достаточно генералов, которые прекрасно дрались и отвратительно командовали.

- Справедливо.

- И ещё. Если Шталь решит, что мои методы ему не подходят, последнее слово за ним. Это его люди.

- Поэтому он у меня сержант, а не мебель.

Прохор впервые посмотрел на меня без насмешки.

- Завтра приведём тридцать человек. Остальные останутся с молодыми. Здесь хотя бы учат любого, у кого есть дар. При Империи половину этих ребят не пустили бы дальше ворот.

Он кивнул на курсантов. Девушка с учебниками теперь стояла в первом ряду и смотрела на кровь у меня на подбородке.

- Союз многое делает правильно, - продолжил Прохор. - Не вздумай считать нас слепыми только потому, что мы не любим их повязки.

- Не считаю.

- Хорошо. Слепых у тебя и без нас хватает.

- Условия будут ещё, - сказал Гаврилов. Он зажал одну ноздрю и проверил, перестала ли идти кровь. - Мы учим выживать. Если твоему офицеру понадобится красивый штурм к празднику, пусть идёт первым.

- Согласен.

- Слишком быстро согласился.

- Я уже видел, что получается, когда людей бросают на укрепление ради отчёта. Комиссар после этого учился ходить заново.

Воронов за моей спиной кашлянул. История с Хольцем давно перестала быть тайной, однако произносить её рядом с Грековым считалось дурным вкусом.

- У моих командиров есть право отказаться от приказа, если он убивает подразделение без военного результата, - продолжил я. - За отказ они отвечают передо мной. За бессмысленный приказ офицер тоже отвечает передо мной.

- А если приказ твой? - спросил Прохор.

- Тогда Наташа Вьюгова имеет право остановить операцию. После неё - любой из командиров, который готов принять последствия.

Прохор поднял бровь.

- Никогда не слышал, чтобы генерал заранее разрешал не выполнить собственный приказ.

- Потому что генералы обычно рассказывают об этом после похорон.

Седой ветеран наконец протянул руку. Рукопожатие вышло коротким и болезненным: содранные костяшки прилипли к его ладони.

За кругом щёлкнул затвор камеры.

Фотограф стоял на галерее второго этажа. Он успел поднять аппарат раньше, чем я повернулся. Греков находился рядом и даже не пытался скрыть удовлетворение.

Воронов шагнул к лестнице. Я удержал его за рукав.

- Бесполезно.

- Кассету можно разбить.

- Тогда завтра напишут, что я защищал ветеранов от назойливой прессы. Получится ещё благороднее.

Греков спустился к нам. На земле лежали трое избитых Защитников, перед ними стоял молодой генерал с разбитой губой. Для хорошего пропагандиста это был готовый подарок.

- Вы обещали без истории, - сказал я.

- Я обещал убрать камеру из вестибюля.

- Осторожная формулировка.

- Профессия такая. Но снимок сильный. Генерал делит тренировочный круг с простыми солдатами, принимает их правила, честно признаёт применение дара. Людям полезно видеть, что их герой умеет кровоточить.

- Они должны увидеть, что герой выдуман.

Греков перевёл взгляд на Прохора.

- И как, получилось?

Прохор поднялся, морщась из-за ушибленных рёбер.

- На стене висит херня, - сказал он. - Этот хотя бы настоящий.

- Благодарю. Лучшей подписи я бы не придумал.

Прохор понял первым. Перевёл взгляд с меня на фотографа и тихо выругался.

Греков ушёл в корпус договариваться с ветеранами о переводе. Ему не требовалось ни заставлять их, ни подделывать слова. Достаточно было выбрать из правды удобный кусок.

В машине Воронов протянул мне чистый платок. Я прижал его к губе и сразу испачкал кровью.

- Ты получил инструкторов, - сказал он.

- На неделю.

- Греков получил фотографию навсегда.

- Знаю.

- И Академия тебе понравилась.

Я посмотрел на него.

- Дар плохо влияет на такт?

- Дар тут ни при чём. Ты дважды остановился у аудиторий и ни разу возле лозунгов. Тебе понравилось, что рабочий сидит рядом с аристократкой.

- Это должно было случиться давно.

- Вот на этом они тебя и держат. Клетка была бы бесполезна, если бы внутри всё оказалось гнилым.

Воронов завёл мотор. Где-то за воротами курсанты снова принялись считать удары вслух. Их голоса сливались ровно, хотя ещё месяц назад эти люди обращались друг к другу через сословие.

Мимо окна проплыл утренний плакат. Нарисованный Эссерис смотрел вдаль, уверенный и безупречный. Теперь у комиссара имелся ещё один - живой, с разбитыми руками, среди солдат, которых он победил и убедил.

Я хотел доказать, что между нами нет ничего общего. Вместо этого дал картинке кровь.

Глава 9

Кровь на костяшках успела засохнуть, пока я поднимался в кабинет. Разбитая губа мешала говорить, под рёбрами наливался ушиб, а Воронов шёл следом и с каждым пролётом всё мрачнее слушал то, чего я не слышал.

На втором этаже он резко остановился.

- В твоём кабинете двое.

- Узнал?

- Саша и мужчина. Сидит. Сердце спокойное.

Мёртвая зона сообщала ему чужой пульс через стены. По выражению лица Воронова я понял, что к такому подарку он пока не привык.

У двери стояли двое людей Саши. Оба в обычной одежде, без знаков рода. Один придерживал локоть под плащом. Положение кисти выдавало револьвер.

- Его привели? - спросил я.

- Она ждёт внутри, - ответил он.

Воронов потянулся к ручке. Я остановил его.

- Проверь двор. Если это отвлекающий ход, вторая группа уже рядом.

- Оставить тебя с неизвестным?

- Саша внутри.

Этого ему хватило. Воронов спустился, а я вошёл один.

Саша сидела не за моим столом, а на подоконнике. Куртка застёгнута до горла, волосы собраны кое-как. Рядом лежали вскрытая кобура, тонкий нож, часы на цепочке и небольшая серебряная печать. За последние дни стол успели завалить бумагами, но она расчистила под находки ровный квадрат.

Второй стул пустовал.

- Где гость?

- Внизу. Решила сначала показать тебе это.

Саша взяла печать за ребро. На металле был двуглавый орёл и знак Тайной канцелярии.

- Настоящая?

- Женя проверяет бумагу, воск и сплав. Пока всё сходится. Мужчина вышел к внешнему посту сам, поднял пустые руки и назвал твоё имя. Переходил линию фронта с имперским пропуском, дальше шёл без сопровождения.

- Кто?

- Граф Орлов.

Я снял мундир. Ткань прилипла к разбитой губе, когда ворот прошёл через голову. Саша молча протянула чистый платок.

- Дознаватель? - спросил я.

- Один из лучших. Родовой дар неизвестен большинству наших справочников. Павлу не докладывала. Через полчаса он всё равно узнает, если у Орлова был хвост.

Имя я помнил. Орлов допрашивал меня ещё до Берлина, когда фамилия Жаров значила для Канцелярии больше, чем я сам. Он не угрожал и ни разу не повысил голос. После разговора я вышел уверенный, что не сообщил ничего важного, а на следующий день арестовали того, чьего имени я даже не называл.

- Он позволил связать себя?

- Попросил не портить мундир. Когда Стеценко предложил мешок на голову, обиделся.

- Бил кто-нибудь?

- Нет. Пока.

Саша спрыгнула с подоконника. Движение получилось резче, чем обычно, и край лежавшего на столе листа разошёлся надвое. Она посмотрела на собственные пальцы. Заточка проснулась без команды.

- Дар мешает? - спросил я.

- Дар проверяет всё, чего касаюсь. Утром испортила три ложки и пряжку. Орлова стараюсь не трогать.

- Разумно.

Она спрятала найденный нож в кобуру, серебряную печать оставила мне.

- Спускаемся?

- Сначала условие. Если он заговорит о Мише, ты не вмешиваешься.

- Даже если врёт?

- Особенно если врёт. Мне нужно услышать, ради какой лжи он прошёл фронт.

Саша посмотрела на засохшую кровь на моей руке.

- Сегодня все решили проверить, сколько ты выдержишь?

- Очередь Орлова.

- Тогда не заставляй его ждать. А то графы нервничают и начинают требовать слуг.

Внизу пахло известью и влажным камнем. Ремонт до подвала ещё не добрался. В одном отсеке оставались следы вчерашних передач: тёмный круг на полу, обрывок бинта под стеной и стул с треснувшей спинкой. Орлова посадили в соседнем помещении.

Он ждал нас в парадном мундире. Пыль на сапогах выдавала дорогу, в остальном граф выглядел так, словно собирался к Императору. Серебро на воротнике, тёмная ткань без складок, седые виски приглажены. Руки связаны за спинкой стула широкой лентой. Верёвку Саша использовать не рискнула после утренних опытов с Заточкой.

Орлов оглядел мои сбитые руки и распухшую губу.

- Надеюсь, генерал, это сделали не ваши подчинённые.

- Подчинёнными они станут завтра. Возможно.

- Тогда Союз прививает кадровую скромность суровыми методами.

- Зачем вы пришли?

- Сержант Жаров был терпеливее.

- Он умер.

Улыбка исчезла. Орлов чуть повернул голову к Саше.

- Разговор личный.

- Всё, что скажете мне, услышит она.

- В таком случае Император передаёт вам предложение в присутствии свидетеля.

Саша поставила у стены второй стул. Я не сел.

Орлов кивнул на свой мундир.

- Во внутреннем кармане документы. Госпожа Полянская уже забрала оружие, печать и часы, но конверт почему-то оставила.

- Потому что он зашит, - сказала Саша. - И потому что я не люблю открывать чужие письма до того, как решу, останется ли владелец жив.

- Я оценил деликатность.

Она распорола подкладку его же ножом и достала плотный конверт. Воск остался цел. На печати был личный знак Императора.

Я сломал её сам.

Первый лист содержал помилование Григория Жарова за службу против Короны. В тексте перечислялись переход к Союзу, командование вражеским корпусом и участие во взятии Москвы. Канцелярский язык превращал месяцы войны в три ровных строки.

На втором листе меня ждал графский патент.

Фамилию Эссерис вписали рядом с моей прежней, оставляя право выбрать. Ниже шёл перечень земель, большая часть которых находилась на юге под контролем Империи. Император дарил мне то, что Союз ещё не успел отнять.

- Личная подпись, - сказал Орлов. - Личная печать. Полное помилование, титул и место при дворе. Его Величество признаёт ваш вклад в падение Германии и уничтожение Благовеста.

- Щедро.

- Необычайно. За последние полвека ни один человек, взявший оружие против Короны, не получал подобного предложения.

Я сложил листы по прежним сгибам.

- Значит, за последние полвека Империя впервые оказалась в подобном положении.

- Вы всегда умели видеть цену жеста.

- Цена написана здесь. Мне предлагают предать Союз, привести корпус на юг и получить земли, которые сперва придётся отбить.

- В документах нет требования привести корпус.

- Его допишут после согласия.

Орлов не стал отрицать.

- Политика живёт последовательными договорами. Глупо требовать от человека всё до того, как он согласился на первое.

- Тогда получите первое. Я не согласен.

Он опустил взгляд на конверт, лежавший у меня в руке.

- Даже не спросите, почему Император готов простить человека, поклявшегося убить его?

- Потому что этот человек взял Москву.

- Потому что Его Величество считает вашу клятву следствием лжи.

Саша не шевельнулась. Лезвие ножа у неё в руке стало уже и длиннее. Она заметила изменение и ослабила пальцы.

- Осторожнее, граф, - сказал я.

- Ваш брат погиб, - продолжил Орлов. - Это правда. Михаила Жарова повесили публично. Приказ, который вам показывал Павел, тоже существовал. Только Император его не подписывал.

Я придвинул стул и сел напротив.

- Дальше.

- Печать на приказе поддельная. Подпись воспроизвели по старому указу. В день казни Император находился при южной армии и не утверждал смертные приговоры в столице. Заместитель главы Канцелярии воспользовался отступлением двора и провёл решение через чрезвычайную комиссию.

- Имя.

- Сергей Вяземский. Сейчас он в казематах. Его арестовали через три дня после казни.

- За убийство моего брата?

- В обвинении около сорока эпизодов. Превышение полномочий, подлог, присвоение казённых средств. Ваш брат там тоже есть.

- Кто установил подделку? - спросила Саша.

Орлов повернулся к ней медленно, словно до этой минуты считал частью стены.

- Хранитель личной печати. Оттиск сняли с настоящего документа, но воск использовали канцелярский. Состав отличается.

- Значит, подделку мог опознать любой писарь с доступом к архиву. Почему понадобилось три дня?

- Потому что двор отступал, архив грузили в вагоны, а половина писарей разбежалась. Не все преступления раскрывают к полудню, госпожа Полянская.

- Зато предложение о помиловании подготовили быстро.

- Его готовили дольше, чем вам кажется.

Саша присела возле стола и подняла с пола крупицу красного воска. Размяла между пальцами, поднесла к лампе.

- Этот состав какой?

- Личный. С примесью серебряной пыли.

Она передала крупицу мне. В красном действительно мерцало несколько светлых точек. Доказательством это не было. Орлов мог привезти настоящую печать на ложном документе, а Император - подписать удобную версию, не имеющую отношения к казни.

- Как удобно. Император ничего не знал, виновный уже сидит, а вы привезли мне титул.

- Я не рассчитывал, что вы поверите сразу.

- На что рассчитывали?

- Что вы зададите Павлу правильный вопрос.

Орлов сидел связанным в моём подвале и всё равно пытался определить, с кем я буду говорить после него. Хороший дознаватель продолжал вести допрос даже со стула пленника.

- Допустим, Вяземский отдал приказ, - сказал я. - Кто задержал Мишу? Кто доставил его к палачу? Кто собрал толпу? Для частной выходки одного чиновника понадобилось слишком много людей.

- Канцелярия исполняет документ, пока не доказана подделка. Вы сами служили Империи и знаете, сколько преступлений можно совершить правильно оформленной бумагой.

- Знаю. Поэтому ваша бумага с титулом меня не впечатляет.

На лице Орлова появилось одобрение, и это разозлило сильнее насмешки.

- Можете оставить патент, - сказал он. - Принятие не требует немедленной присяги. Считайте его доказательством, что дверь открыта.

- Дверь, за которой меня ждёт поводок другого цвета.

- Союз уже надел свой. Я хотя бы не называю его свободой.

В подвале стало тихо. Наверху уронили доску, кто-то крикнул рабочим придержать край. Жизнь дома продолжалась в нескольких метрах от разговора, способного развалить всё, что мы строили.

- Откуда вы знаете, что Павел показывал мне приказ? - спросил я.

Орлов выдержал короткую паузу.

- Потому что Союз распространял копии среди ваших людей. Казнь должна была направить их ненависть. Ваша оказалась особенно полезной.

- Это не ответ.

- Мои источники останутся моими.

- Тогда и доверие останется при мне.

- Доверие мне не нужно. Сомнения достаточно.

Вот ради чего он пришёл. Империи не требовалось вернуть меня сегодня. Достаточно было заставить оглядываться на Павла перед каждым приказом. После этого любая совместная операция становилась медленнее, любой конфликт - глубже.

- Вы рассчитываете, что я пойду к Павлу с обвинением, - сказал я. - Он поймёт, что у меня был имперский посланник. Вы потеряете тайный канал и получите ссору внутри Союза.

- Если сразу побежите обвинять, я напрасно потратил дорогу.

- Тогда чего вы ждёте?

- Что вы проверите. Вяземский либо существует, либо нет. Журнал либо содержит приказ, либо его переписали. Свидетели могут путаться, но все одинаково не путаются. Если я солгал, вы укрепитесь в верности Союзу и получите повод казнить меня. Если правду скрывает Павел, однажды вам придётся решить, сколько его обещания стоят рядом с телом брата.

- В обоих случаях Империя выигрывает.

- Разумеется. Я служу Империи. Было бы оскорбительно проделать такой путь ради вашей выгоды.

Он говорил без попытки казаться благороднее. Ни справедливости, ни покаяния, ни заботы о памяти Миши. Только расчёт государства, которому понадобился мой гнев в другом направлении. Такая честность тоже была инструментом, просто более редким.

- Вы могли передать документы через связного, - сказал я. - Вместо этого пришли лично и позволили себя взять. Почему?

- Бумагу можно сжечь. Человека приходится выслушать.

- Или вы собирались применить дар.

Саша оттолкнулась от стены. Орлов посмотрел сперва на неё, потом снова на меня.

- Павел неплохо вас подготовил.

- Ваш дар называется «Радость Истины». После разговора с вами человек уверен, что наконец встретил того, кому можно рассказать всё.

- Несколько грубое описание.

- Достаточно точное, чтобы оставить вас связанным.

- Связанные руки ему не мешают, - сказала Саша.

- Умная женщина.

- Это не приглашение продолжать.

Орлов вздохнул.

- Если бы я хотел вырвать признание, генерал, начал бы раньше. Дар действует мягко. Вы бы не заметили.

- Поэтому вы ещё опаснее.

- Поэтому я полезнее Павла. Он просит верить в свою правду. Я предлагаю проверить обе.

Тепло пришло незаметно.

Сначала перестала саднить губа. Затем отпустили рёбра, расправились плечи. Воздух в сыром подвале вдруг показался приятным, почти домашним. Орлов сидел напротив всё тем же образом, однако серебро на воротнике больше не раздражало. Старый знакомый. Человек, который не кричал, не требовал и первым за долгое время говорил со мной честно.

Я знал, что это дар.

Знание ничего не изменило.

- Саша, - произнёс я.

Она шагнула к Орлову. Я поднял руку, останавливая её.

- Всё хорошо.

Слова прозвучали естественно. Мне действительно было хорошо. В голове больше не спорили две версии смерти Миши. Орлов поможет разобраться. Для этого ему нужно знать, что уже удалось выяснить, кому я доверяю, где проходит граница между моими людьми и людьми Павла.

Саша отвела нож на ширину ладони. Я заметил её настороженность и почему-то рассердился: она мешала единственному человеку в этой комнате, который говорил со мной прямо.

Орлов не торопил. Просто дождался, пока я сам повернусь к нему.

- Мы можем найти виновного вместе. С чего вы начали проверку?

Саша шагнула ближе. Лезвие в её руке истончилось до шила.

- Гриша.

- Не мешай.

Она замерла. Я видел, что сделал ей больно, но даже это казалось сейчас её ошибкой, не моей. Орлов перешёл фронт и сел в этот стул. После такого он заслуживал не обрывков.

- Я создал... - начал я.

Пальцы сжались на подлокотнике. Содранная костяшка лопнула, и короткая боль не совпала ни с теплом в груди, ни с доверием к человеку напротив.

Я сжал руку сильнее.

Физика отозвалась тяжёлым толчком. Юра запрещал пользоваться магией: каналы ещё не оправились после трёх передач, любое усилие проходило через них с огнём. Обычно я гасил поток раньше. Теперь толкнул его глубже, в повреждённые участки.

Грудь разорвало болью.

Стул ушёл назад. Я успел опереться ладонью о пол, прежде чем ударился головой. Во рту стало горячо. Кровь хлынула из носа, стекла по губе и закапала на рубашку.

Тепло не исчезло. Орлов по-прежнему казался другом, только теперь этот друг спокойно смотрел, как я корчусь у его ног.

Я дал Физике второй толчок.

Повреждённый канал лопнул под ключицей. Боль прошила плечо и шею, пальцы свело. Меня вырвало кровью на начищенный сапог Орлова.

Мир вернулся сразу.

Сырой подвал, тусклая лампа, железо во рту. Связанный дознаватель напротив. Саша уже держала лезвие у него под челюстью. Ещё одно движение пальцев, и Заточка вошла бы в горло.

- Стой, - выговорил я.

Она не убрала руку.

- Он применил дар.

- Я заметил.

- Ты начал отвечать.

- Поэтому он остаётся жив.

Орлов смотрел на кровь на сапоге. Впервые за весь разговор его лицо потеряло уверенность.

- Невозможно, - сказал он тихо. - Вы понимали, что происходит, и всё равно не могли сопротивляться.

- Не мог.

Я поднялся, держась за стену. Под левой ключицей пульсировал разрыв. Каждый вдох отдавался тупым ударом.

- Тогда как?

- Вы дали мне радость. Я нашёл боль сильнее.

- Люди так не делают.

- Делают. Один раз.

Саша отвела лезвие, но не спрятала. Свободной рукой она прижала платок к моей шее, туда, где кровь пропитала ворот.

- Канал? - спросила она.

- Да.

- Юра тебя убьёт.

- Пусть встанет в очередь.

Она провела ладонью в нескольких сантиметрах от ключицы, не касаясь. Заточка делала её пальцы опаснее ножа.

- Дыши глубже.

- Не могу.

- Тогда хотя бы не падай.

Саша подставила плечо. Я опёрся и почувствовал, как она дрожит. Совсем немного, мелко, от напряжения в руке. Если бы я не очнулся после второго толчка, ей пришлось бы решить, убивать Орлова вопреки моему приказу или позволить ему закончить допрос.

- Ты правильно сделала, что не ударила, - сказал я.

- Я ещё не решила.

- Он нужен живым.

- Все у тебя нужны живыми, пока не доведут до полусмерти.

- Не все. Только полезные.

Саша выдохнула через нос и убрала плечо, убедившись, что я стою.

Орлов перевёл взгляд с неё на меня.

- Теперь вы мне поверили?

Я рассмеялся. Губа лопнула снова.

- Вы только что попытались вытащить из меня военную тайну.

- Я должен был понять, насколько далеко зашла ваша самостоятельность.

- Поняли?

Он посмотрел на кровь, медленно стекавшую по носку сапога.

- Дальше, чем предполагал.

- Саша, освободи руки.

Она повернула голову ко мне.

- После этого?

- Ленту можно разрезать снаружи. Если он освободится сам, я могу не успеть.

Саша коснулась крепления пальцем. Материал разошёлся ровно, без движения ножа. Орлов вывел руки из-за спинки и растёр запястья. Вставать не пытался.

- Отведите графа в отдельную комнату, - сказал я. - Окно заложить, возле двери двое. С ним никто не разговаривает. Даже караул меняется молча.

- Павлу сообщить? - спросила Саша.

- Нет. Для Союза Орлов не дошёл до Москвы.

- А для Империи?

- Дошёл и ждёт ответа.

Орлов поднял бровь.

- Какого именно?

- Докажите, что Вяземский существует и сидит в казематах. Дайте доступ к приказу о его аресте, журналу приговоров и людям, которые видели Мишу до казни. Тогда обсудим следующий вопрос.

- Вы собираетесь проверять Империю, не ставя в известность Союз.

- Я собираюсь проверять всех.

Саша вызвала охрану. Когда Орлова подняли со стула, он остановился возле меня. Его сапог потерял прежний блеск.

- Патент останется у вас, граф Эссерис.

- Не называйте меня так.

- Титул не исчезает от того, что владелец отказывается его произносить.

- Зато владелец может исчезнуть.

Орлов улыбнулся и вышел между гвардейцами.

Саша дождалась, пока шаги стихнут на лестнице, затем убрала окровавленный платок от моей шеи.

- Он соврал?

- Конечно.

- Во всём?

Я посмотрел на императорскую печать. Подделать её мог Орлов, Павел или человек, имя которого мне ещё не назвали. Любая сторона получила бы выгоду, если бы я признал бумагу настоящей или объявил её фальшивкой до проверки.

- Вот это и придётся выяснить.

На полу возле стула темнела кровь. Моя. Орлов привёз сомнение, а заплатил за него я сам.

Глава 10

Кровь на полу ещё не успела потемнеть, когда наверху хлопнула входная дверь.

Саша подняла голову. Я убрал императорский патент в ящик стола и повернул ключ. В подвале оставались Орлов, двое гвардейцев у его двери и следы разговора, который для Союза не происходил. Если Павел спустится, объяснять придётся слишком многое.

- Кто? - спросил я.

Саша прислушалась. После передачи Чувства пространства ей для этого уже не требовалось подходить к лестнице.

- Павел. Один. Идёт сюда.

- Уведи Орлова через мастерскую. Комната без окон на втором этаже, караул тот же. Пусть думают, что переводят пленного по моему приказу.

- А Павел?

- Увидит то, что успеем оставить.

Я снял со спинки стула окровавленную рубашку и бросил её в печь. Саша собрала со стола ленту, платок и чашку Орлова. Патент я оставил при себе: холодный край бумаги упирался в рёбра под новой рубашкой.

Павел постучал, когда она уже закрывала дверь мастерской.

- Входи.

Он спустился без сопровождения. Взгляд прошёлся по перевёрнутому стулу, тазу с розовой водой и свежей царапине у меня на шее. На крови возле ножки задержался ненадолго.

- Юрий говорил, операция закончилась несколько дней назад.

- Юра любит считать законченной любую операцию, после которой пациент ещё способен спорить.

- А Полянская?

- Проверяет охрану дома.

Сверху стукнула дверь. Павел не обернулся, хотя услышал. Я тоже.

- Госпожа ждёт тебя, - сказал он.

Ни имени, ни должности. В Союзе хватало женщин, которым подчинялись отделы, госпитали и части. Однако только одну Павел называл так, словно другого уточнения не существовало.

- Давно?

- С того дня, когда ты вошёл в Москву. До сегодняшнего утра она хотела посмотреть, что ты сделаешь без прямого приказа.

- Посмотрела?

- Иначе меня бы здесь не было.

Павел поднялся по лестнице. Я задержался у печи, дожидаясь, пока огонь возьмёт мокрую ткань. Орлов принёс мне версию, которую я собирался проверить. Через несколько минут я должен был сесть в машину с человеком, способным уничтожить эту возможность одним вопросом.

На верхней площадке ждала Саша - пленного уже увели.

- Я вернусь к вечеру, - сказал я достаточно громко. - Закрой нижний этаж и никого туда не пускай. Даже наших.

Она поняла. В подвал сегодня не войдёт никто, а Орлов останется наверху до моего возвращения.

- Охрану дать? - спросила Саша.

- Госпожа сочтёт это невежливым.

- Тогда хотя бы возьми меня.

Павел остановился у выхода.

- Приглашён только генерал.

Саша посмотрела на него, затем на меня. Пространство внутри дома она теперь чувствовала лучше любого караула, но за воротами её новый дар становился лишь ещё одним способом понять, откуда пришла пуля.

- Если к ночи не вернусь, действуй по второму варианту, - сказал я.

Второго варианта у нас не было. Павел этого знать не мог.

Во дворе стоял броневик Союза. После ночного дождя камни блестели, в выбоинах собралась мутная вода. Апрель выдался тёплым и дождливым. Рабочие напротив натягивали новое полотнище поверх обгоревшего фасада. На нём моё нарисованное лицо смотрело куда-то выше крыш.

Один из рабочих узнал меня и толкнул соседа. Оба выпрямились. Старший снял кепку.

- Господин генерал.

Я коротко кивнул и сел в машину.

Павел устроился напротив. Между нами лежала серая папка, перетянутая тесьмой. Он не открывал её и не пытался продолжить разговор. Броневик выехал за ворота, набирая скорость.

- Ты не спросил, зачем она меня вызывает, - сказал я.

- Спросишь у неё.

- Значит, сам не знаешь.

- Знаю достаточно, чтобы не пересказывать.

На первом перекрёстке нас остановила колонна с ранеными. Грузовики шли к переоборудованному училищу, где Союз открыл госпиталь. На бортах ещё оставались следы имперских гербов, поверх них нанесли красные полосы. Санитары разгружали носилки прямо под плакатом, обещавшим бесплатное лечение каждому гражданину.

Обещание выполнялось. Я видел палаты и очереди, врачей без родовых колец, лекарства, которые прежде получала только гвардия. Союз не рисовал новый мир с пустого места. Он строил его и заодно выбирал, чьё лицо повесить над входом.

- Тебя раздражают плакаты, - произнёс Павел.

- Меня раздражает художник. Он каждый раз добавляет мне лет десять.

- Молодому полководцу не верят. Зрелому герою доверяют охотнее.

- Тогда пририсуйте седину себе и повесьте рядом.

Павел усмехнулся. Папку всё же открыл, просмотрел первый лист и закрыл снова.

- Госпожа ценит людей, которые понимают устройство толпы.

- Я её ещё не знаю.

- Она тебя знает.

Под рубашкой кольнул край патента. Орлов говорил почти теми же словами. Разница была в том, что он пытался разрушить моё доверие, а Павел считал осведомлённость Союза преимуществом.

Главный штаб разместили в бывшем министерстве. Имперских орлов с фасада сбили, но камень вокруг креплений остался светлее. Красные знамёна висели между колоннами, перекрывая пустые места. Союз экономил даже на символах: брал готовое здание, вынимал прежний смысл и вставлял свой.

У входа Павел сдал пистолет. У меня оружия не было. Дежурный всё равно провёл ладонями по бокам, проверил сапоги и воротник. Когда пальцы приблизились к патенту, я чуть повернул корпус.

- После операции, - сказал я. - Повязка держит каналы.

Он посмотрел на Павла. Тот кивнул, и досмотр закончился.

Мы поднялись на третий этаж. Люди в коридоре узнавали меня, но никто не прижимался к стенам и не изображал религиозный восторг. Одни вытягивались, другие просто провожали взглядом. Молодая служащая уронила стопку карточек, присела собирать и покраснела, когда я поднял одну. На карточке значились число пайков, район и фамилия ответственного.

Здесь управляли не только лозунгами. Сотни людей считали хлеб, койки, уголь и патроны. Любая власть, способная вести такой учёт, переживёт несколько проигранных сражений.

В конце коридора нас остановили ещё раз. Павел приложил ладонь к чёрной пластине. Замок щёлкнул.

- Дальше говоришь только тогда, когда спрашивают, - предупредил он.

- Ты тоже?

- Особенно я.

За дверью оказался обычный рабочий кабинет. Большой, но без бетонных стен, металлического стола и прочих декораций, которыми слабые люди любят изображать силу. Два окна выходили во внутренний двор. На полках стояли папки. На стене висела карта страны, покрытая булавками и тонкими нитями. Рядом - таблица поставок зерна и потерь по фронтам.

Женщина за столом заканчивала читать донесение. Седые волосы были собраны на затылке, рукава простой тёмной рубашки закатаны до локтей. Она дочитала страницу, поставила отметку и лишь затем посмотрела на меня.

Павел остался возле двери.

- Здравствуй, Эллиад, - сказала Госпожа.

Чужое имя прозвучало спокойно. Павел уже называл его прежде, и всё же сейчас оно задело сильнее. Женщина не пыталась удивить или напугать. Она обращалась ко мне так, как обращаются к человеку, давно внесённому в нужную строку реестра.

- Это имя умерло, - ответил я.

- И хорошо. Нам нужен Григорий.

Она указала на кресло. Я остался стоять.

- Вы хотели меня видеть.

- Хотела понять, кого Москва сделала своим героем. Садись. Разговор займёт время.

Я сел. Стул оказался низким, намеренно или случайно. Госпожа смотрела поверх стола, не меняя позы.

- Тебе понравилась Академия?

- Прохор доложил быстро.

- Докладывает комиссар Греков. Прохор пока не наш человек.

- Тогда почему вы позволили ему учить ваших курсантов?

- Потому что он умеет. Лояльность не заменяет ремесло, сколько бы Павел ни спорил.

Павел у двери промолчал. Госпожа позволила себе едва заметную улыбку.

- Ты увидел то, ради чего существует Союз, - продолжила она. - Сын рабочего получает тот же доступ к магии, что сын князя. Лекарство достаётся больному, а не фамилии. Человек занимает место по способности, а не по происхождению.

- И благодарит за это правильного человека.

- Благодарность удобна. Результат важнее.

Спорить было труднее, когда собеседник не прятал цену за словами. Союз действительно открыл двери. Потом поставил у каждой караул и объявил, что выход ведёт только в одну сторону.

Госпожа вынула из папки старую фотографию. На ней я стоял перед зданием Канцелярии: чужая подростковая форма, тёмные волосы, лицо, к которому я так и не привык. Снимок сделали вскоре после моего пробуждения.

- Оракул увидел тебя в тот же день, - сказала она. - Не прошлую жизнь целиком. След, слишком большой для этого тела. Имя. Несколько мест. Войны, которых не было в нашей истории. Этого хватило.

- Чтобы следить за ребёнком?

- Чтобы не оставить редкий ресурс Империи.

Она не оскорбляла меня и не пыталась вызвать реакцию. Именно поэтому слово «ресурс» прозвучало честнее угрозы.

- Вы выстроили мой путь? - спросил я.

- Мы открывали двери. Иногда закрывали другие. Ты сам выбирал, куда идти, сам побеждал и сам ошибался. Приписывать себе всё было бы так же глупо, как отрицать наше участие.

Орлов сказал, что Союз подделал приказ о казни Миши. Госпожа могла сейчас подтвердить половину его версии, даже не зная о пленнике в моём доме. Достаточно одного вопроса: какая дверь привела брата на площадь?

Я не задал его.

Если она причастна, интерес выдаст Орлова или хотя бы источник сомнений. Если не причастна, я подарю ей способ направить расследование. Патент под рубашкой стал тяжелее.

- Зачем рассказывать это сейчас? - спросил я.

- Потому что тебе предстоит получить власть, с которой опасно считать себя свободным от причин. Ты возник не вопреки Союзу. Твоя нынешняя сила стала возможна благодаря ему.

- Мои погибшие тоже?

- В том числе. Как и погибшие с нашей стороны. Победа редко спрашивает, согласны ли люди стать её ценой.

На лице Павла ничего не изменилось. Возможно, он слышал эту формулу раньше. Возможно, повторял её себе, когда подписывал очередной список.

Госпожа развернула карту. Южная линия была отмечена чёрными флажками. За ней оставалась территория Императора, склады, укрепления и части, успевшие отойти после падения Москвы.

- Столица дала нам символ. Войну она не закончила. Император собирает силы на Юге. Если он закрепится, фронт встанет на годы.

Она положила палец на цепочку укреплений.

- Ударный корпус переходит под твоё командование. Получишь звание генерала армии Союза и всё, что сумеешь поднять за трое суток. Прорвёшь эту линию до сезона дождей.

- Корпус ещё не восстановился после Москвы.

- Империя тоже.

- У неё есть подготовленные позиции.

- Поэтому командовать будешь ты.

Я подошёл к карте. За линиями фронта виднелись отметки снятых частей. Резервы тянулись к Москве и южным железным дорогам с Урала, Поволжья, восточных округов. Возле Иркутска значился один неполный отряд ОЗАП. Остальные ушли на запад.

- Аномалии не подписывали перемирия, - сказал я.

- Местные гарнизоны удержат границы.

- В Иркутске после ухода эшелона осталась треть прежнего состава.

- Именно поэтому войну следует закончить быстро. После Юга части вернутся.

Она произнесла это без равнодушия. На соседнем листе были выписаны потери от прорывов, маршруты беженцев и потребность в защитных артефактах. Госпожа знала цену решения. Просто считала другую цену выше.

Женя привезла из Иркутска гвардейцев Эссерис, оборудование и людей, без которых мой род в Москве остался бы вывеской. Часть защитников ушла за моим именем. Удобно было возмущаться картой, когда собственная колонна уже забрала с неё людей.

- Мне нужна полная тактическая автономия, - сказал я. - Штаб Союза определяет цель и сроки. Маршруты, порядок штурма и расход резервов определяю я.

Госпожа посмотрела на Павла.

- Он обещал, что ты попросишь больше людей.

- Людей можно найти. Время, потерянное на согласование, вернуть нельзя.

- Комиссары останутся в частях.

- Пусть следят за настроениями, считают листовки и объясняют солдатам Общее Благо. В мои приказы они не входят.

- Ещё?

- Все пленные, перебежчики и задержанные в полосе корпуса передаются моей контрразведке. Без исключений. Полянская отвечает передо мной.

Павел впервые шевельнулся. Повернул голову чуть сильнее, чем требовалось, и этого хватило.

- Зачем генералу отдельная тюрьма? - спросила Госпожа.

- Затем же, зачем вам Оракул. Чужая информация дороже чужого трупа. Южный фронт держится не только на бетоне. Там люди Императора, снабженцы, чиновники, связные. Я хочу знать слабое место до первого удара.

Ответ подходил тому, кого они растили. Полководцу из другого мира, привыкшему превращать пленных в карту противника. Орлова в нём не было.

- Центральная служба будет получать копии протоколов, - сказала Госпожа.

- После завершения операции.

- Раз в неделю.

- С задержкой в трое суток. И без имён действующих источников.

Павел нахмурился. Госпожа, напротив, откинулась на спинку кресла.

- Хорошо. Полянская получает оперативную юрисдикцию в полосе корпуса. Если пленник исчезнет без записи, центральная служба заберёт дело обратно.

Я протянул руку. Госпожа посмотрела на неё и не шевельнулась.

- Вы получили приказ, генерал.

- Тогда хочу ясно помнить его условия.

Она закрыла папку и передала её Павлу.

- Послушание от вас бесполезно. Послушные не берут столицы. Мне достаточно, чтобы ваши цели оставались ближе к нашим, чем к целям Императора.

- А если перестанут?

- Тогда мы оба это заметим.

Павел открыл дверь. Я уже вышел в коридор, когда Госпожа окликнула:

- Эллиад.

Я обернулся.

- Люди из той жизни мертвы. Не заставляйте тех, кто рядом сейчас, платить за попытку к ним вернуться.

Она знала или просто нащупала место, которое должно было болеть. По её лицу не понять. Я вышел, не показав, попала ли она.

В коридоре Павел протянул мне серую папку. Внутри лежали приказ о назначении, состав корпуса и график отправки. Первый эшелон уходил через тридцать часов.

- Ты получил больше, чем большинство генералов Союза, - сказал он.

- Поэтому возле меня будет больше ваших людей.

- Разумеется.

- Хоть в этом мы не притворяемся.

На улице рабочие меняли разбитое стекло в окне штаба. Один держал раму, второй вбивал штапик короткими точными ударами. За их спинами висела карта с оголёнными восточными рубежами, а в папке у меня лежал приказ закончить войну до того, как эти рубежи посыплются.

Я сел в броневик и открыл чистый лист.

Первое распоряжение касалось снабжения. Второе - подготовки корпуса. Третье я написал для Саши: собрать отдельную группу дознавателей, определить помещения для пленных и никому не передавать подлинники протоколов без моей подписи.

Право искать ответы мне дали те же, кого я собирался проверять. Это не было победой. Госпожа открыла коридор и наверняка уже поставила наблюдателей у каждого выхода.

Но коридор существовал.

К дому мы вернулись затемно. Во дворе горели два прожектора, возле ворот разгружали ящики с патронами. Женя стояла под навесом и проверяла накладные. Увидев папку в моей руке, она отдала лист снабженцу и пошла навстречу.

- Нас опять сделали богатыми?

- На этот раз - занятыми. Через трое суток корпус уходит на Юг.

Она открыла папку, дошла до состава снабжения и остановилась.

- Они требуют поднять это за три дня?

- Требуют поднять всё, что получится.

- Тогда получится половина. Остальное догонит, если железная дорога не развалится от их требований.

- Для этого ты остаёшься в Москве.

Женя подняла глаза.

- Нет.

- Здесь родовые заводы, склады и люди Союза возле каждого станка. Если мы уйдём все, через неделю хозяйство будет принадлежать нам только на печатях.

- Возьми другого счетовода.

- Мне нужен человек, который понимает, зачем мы собираем собственную систему. Миша останется с тобой и будет держать гарнизон.

Она закрыла папку сильнее, чем требовалось.

- Ты уже решил.

- Поэтому и говорю сейчас, а не утром перед отправкой.

Женя посмотрела на броневик, где Павел ждал, пока водитель развернётся. При нём она не стала спорить дальше.

- Накладные я тебе подпишу, - сказала она. - Остальное обсудим без зрителей.

В доме Саша собрала всех в бывшей столовой. Воронов пришёл с полигона, Катя - прямо из казарм. Юра поставил сумку с лекарствами у двери. Наташа села рядом со мной и развернула приказ на столе.

Я прижал карту подсвечником, чтобы край не сворачивался, и назвал срок.

- Сколько вагонов? - спросил Воронов.

- Сначала скажи, сколько людей вы туда набьёте, - отрезала Женя. - Тогда посчитаю вагоны.

Юра спросил про санитарные машины и, услышав обещанное число, только потёр переносицу. Катю интересовало одно: придётся ли брать укрепления с ходу.

Наташа дольше остальных смотрела на южную линию.

- Они гонят нас до дождей. Значит, знают, что позиции ещё не готовы.

- Или хотят, чтобы мы так думали, - ответил Воронов.

- Поэтому разведка выходит завтра, - сказал я.

Дальше спорили уже о людях. Женя и Миша оставались в Москве: кому-то надо было удержать заводы, склады и гарнизон. Юра забирал медицинский блок и отдельный эшелон. Саша получала контрразведку корпуса. Наташа с Катей - гвардию, которой предстояло пережить марш и сразу войти в бой.

Когда остальные разошлись, Саша закрыла дверь.

- Орлов наверху. Павел его не видел.

Я передал ей лист с условиями Госпожи.

- Поздравляю. У тебя появилась собственная юрисдикция.

Она прочитала, задержалась на трёхдневной задержке протоколов и вернула бумагу.

- Они согласились слишком легко.

- Тоже заметил.

- Орлова оставляем здесь?

- Повезём с корпусом в закрытом вагоне снабжения. Для Империи он продолжает ждать ответа в Москве. Для Союза его не существует. Если всплывёт по дороге, скажем, что поймали первого шпиона в нашей полосе.

- А если он не согласится путешествовать?

- Напомни, что альтернатива - знакомство с центральной службой.

Саша убрала приказ во внутренний карман.

- Госпожа знает про тебя?

- Достаточно.

- Про Орлова?

- Пока нет.

Она кивнула и вышла готовить тюрьму, которая должна была ехать вместе с армией.

Утром Женя заставила меня приехать на товарную станцию.

- Подписывать сводную ведомость из кабинета удобно, - сказала она. - Но сначала посмотри, что именно тебе отдают.

На запасном пути стоял состав с востока. Вагоны не разгружали: меняли колёсные пары, пополняли уголь и собирались сразу отправить на юг. На бортах поверх старых номеров мелом написали названия новых частей. Некоторые не совпадали с накладными.

Наташа ждала возле открытой платформы. Рядом стоял офицер ОЗАП в выцветшей форме. На его рукаве сохранилась нашивка Иркутского управления.

На платформе крепили тяжёлое орудие. Ствол лежал вдоль вагона, станину притянули цепями. Краску на щите содрали вместе с прежней эмблемой, но у основания остались две буквы и номер восточного участка.

- Это со стены? - спросил я.

Офицер посмотрел на орудие.

- Было со стены. Потом стояло у железнодорожного проезда. Месяц назад пришёл приказ отправить на запад.

- Кто держит участок сейчас?

- Резервисты. Один щитовик на два пролома, если ещё не забрали.

Он отвечал без обвинения. Путь от Иркутска занял достаточно времени, чтобы злость выгорела или ушла глубже.

Женя протянула мне ведомость.

- Тяжёлое орудие, два вагона боеприпасов, защитные рамы и мастерская, - она провела карандашом по ведомости. - На бумаге всё ваше. Половину груза штаб уже успел раздать другим частям.

- Верни.

- Весь?

- Всё, что ушло без моей подписи.

Она кивнула снабженцу. Тот сорвался к станционному управлению. Офицер ОЗАП впервые посмотрел не сквозь нас.

- А то, что осталось?

Я провёл пальцем по строкам. Иркутское орудие могло за день сделать для южного штурма то, на что обычной батарее потребовалось бы дольше. Защитные рамы позволяли вести людей под магическим огнём. Мастерская спасала разбитые стволы возле передовой.

За каждой такой строкой оставалось пустое место на восточной стене.

- Не разгружаем, - сказал я. - Состав идёт к корпусу.

Офицер отвернулся к платформе.

Наташа дошла до списка людей и пересчитала итог.

- Сто восемьдесят три. Почти все с восточных участков?

- Расчёт, техники, два неполных отделения, - ответил офицер. - Остальных подсадили по дороге.

- А семьи?

Он не ответил сразу.

- Там. Письма с последней станции не отправили. Нам объявили только, что война решится на юге.

Наташа сложила ведомость.

- Отправите сейчас. Состав без них не уйдёт.

- Почтовый вагон отцепили под Казанью.

- Значит, передадите через нашу связь.

Она подозвала двух связистов и велела развернуть аппарат прямо в станционном управлении. Офицер попытался возразить, что людям не разрешат сообщать маршрут. Наташа согласилась: маршрут, части и сроки писать нельзя. О том, что они живы и едут дальше, - можно.

- Это задержит отправку, - сказал я.

- На два часа.

- Через тридцать часов должен уйти первый эшелон корпуса.

- Этот всё равно стоит без колёсной пары.

Женя заглянула под платформу.

- Минимум три часа. Если мастер не врёт из страха.

Офицер посмотрел на неё.

- Мастер не врёт.

- Тогда тем более успеете написать.

Людей начали выводить из вагонов по одному отделению. Им поставили столы из ящиков, выдали карандаши и обрезки бумаги. Одни садились сразу, другие долго смотрели на чистый лист. Несколько человек спросили, кому разрешено писать. Офицер отвечал: всем.

Пока связисты тянули линию, мы прошли вдоль состава.

В санитарном вагоне лежали шестеро с лихорадкой. Их включили в маршевое пополнение после осмотра на предыдущей станции. Юра потребовал бы снять всех. Местный врач согласился на троих и начал спорить за остальных.

- Снимаем шестерых, - решила Наташа.

- У меня приказ доставить численность полностью, - ответил врач.

- Доставите шесть трупов или оставите шесть больных в госпитале. Число в ведомости изменится в любом случае.

Врач обернулся ко мне.

- Выполняйте, - сказал я.

У мастерской нас догнал снабженец Жени. Часть защитных артефактов уже увезли на склад центрального штаба. Вернуть обещали после письменного требования с печатью Госпожи.

- Моей подписи им недостаточно? - спросил я.

- Вы ещё не приняли имущество, господин генерал.

Женя протянула мне карандаш.

- Вот поэтому я привезла тебя лично.

Я подписал приёмку и сразу распоряжение вернуть всё на платформу. Бумага ушла со снабженцем. Теперь каждое орудие, вагон и человек с востока принадлежали моему корпусу хотя бы по правилам Союза.

У последней платформы стояли защитные артефакты. Тёмные металлические рамы, сложенные одна в другую, занимали половину вагона. На одной сохранилась табличка с номером восточной стены. Крепёж был забит кирпичной пылью.

Наташа провела пальцем по табличке.

- В Иркутске они действительно остались без этого.

- Знаю.

- Госпожа сказала, что вернёт части после Юга.

- Если Южный фронт падёт, возвращать будет некому.

- Это её ответ.

Я посмотрел на людей у столов. Офицер ОЗАП диктовал письмо молодому бойцу, который не умел писать. В трёх строках не было маршрута и военной тайны: жив, здоров, не жди скоро.

- И мой, - сказал я.

Наташа убрала руку с рамы.

- Тогда не прячься за приказом. Этих людей и оружие оставляешь себе ты.

- Чтобы закончить войну.

- Так и напиши.

Она развернула последнюю страницу ведомости. Под перечнем имущества оставалось место для особых распоряжений.

- Что?

- Откуда сняли каждый расчёт. Какой участок остался без орудия и защиты. Кому вернуть после операции. Не «восточным управлениям», а конкретно.

- Если вернёмся.

- Поэтому записывай сейчас.

Женя молча подала второй карандаш.

Офицер ОЗАП диктовал названия участков. Я записывал их рядом с номерами орудий и артефактов. Некоторые строки приходилось исправлять: имущество передавали между управлениями по дороге, номера расходились, один вагон числился одновременно в двух частях.

На орудии из Иркутска я задержался.

- Железнодорожный проезд, восточная окраина, - произнёс офицер. - Вернуть в первую очередь.

- Если к тому времени там останется стена, - сказала Женя.

Никто ей не ответил.

Колёсную пару заменили ближе к полудню. Защитные артефакты вернули со склада после третьего требования; печать Госпожи не понадобилась. Вагоны закрывали, людей пересчитывали заново. Шестеро больных остались в московском госпитале. Их места в ведомости не стали заполнять кем-то с соседней платформы.

Перед отправкой офицер ОЗАП подошёл ко мне.

- В Иркутске есть радиостанция. Центральная иногда не принимает наши сообщения.

- Дайте частоту Наташе.

Он продиктовал. Наташа записала на обороте списка.

- Если участок прорвут, узнаем раньше общего доклада, - сказала она.

- И что сделаете? - спросил офицер.

Поезд был готов к отправке. Даже если развернуть его сейчас, восточной границы он достигнет через недели. Южный фронт начинался в нескольких днях пути.

- То, что успеем, - ответил я.

Офицер кивнул. Другого обещания он, похоже, не ждал.

Состав тронулся медленно. На открытой платформе проплыло тяжёлое орудие с иркутским номером, затем вагоны с защитой и мастерская. Люди смотрели из дверей, пока станционные здания не закрыли нас друг от друга.

Мы оставили Восток без оружия не в кабинете Госпожи и не на карте. Я только что поставил под этим свою подпись.

Глава 11

Сирена на восточной окраине замолчала посреди второго сигнала.

Игорь Рябов услышал, как её низкий вой захлебнулся, и сразу понял: перебило линию. До ближайшего поста связи оставалось три квартала. Если дежурный не успел передать код прорыва, помощь узнает о твари по дыму.

Земля вздрогнула, и со складской стены посыпался кирпич.

- К воротам! - крикнул Игорь.

Пятеро Защитников отступили к железнодорожному проезду. Ещё в начале апреля здесь стояло полноценное отделение ОЗАП, два щитовика и тяжёлое орудие на бетонной тумбе. Орудие увезли на запад месяц назад. Один щитовик погиб, второго забрал эшелон Союза. На тумбе теперь лежали мешки с песком, а проход держали вчерашние резервисты.

Тварь проломила стену плечом. Костяные пластины закрывали спину и голову, передние лапы заканчивались длинными серпами. Она остановилась среди кирпичной пыли, втянула воздух и повернулась к ближайшему живому.

Игорь ударил первым: заряд расплющился о белую пластину, оставив тёмное пятно. Следом открыли огонь двое стрелков, но пули лишь звякнули по кости и ушли в стены.

- По суставам! Не стойте кучей!

Тварь бросилась вперёд, и щит продержался один удар. Светлая плёнка прогнулась, хрустнула и лопнула, отбросив Игоря к вагону. От удара о железо пропало дыхание, а рядом упал молодой стрелок, зажимая бедро.

Остальные разбежались по обе стороны путей, а тварь выбрала раненого. Игорь поднялся на непослушных ногах и послал второй заряд под переднюю лапу. Зверь дёрнулся, повернул к нему и оставил между собой и стрелком несколько лишних метров. Этого Игорь и добивался.

За спиной распахнулись складские ворота, и на рельсы выкатился обшитый листами металла погрузчик. Человек без формы вдавил рычаг, поднятые вилы ударили тварь сбоку. Машина почти сразу перевернулась, но водитель успел выпрыгнуть.

Следом из ворот выбежали люди Молота с оружием, которое ОЗАП изымал годами: переделанными ружьями, короткими автоматами, двумя артефактными стволами без номеров. В мирное время за половину такого склада давали каторгу, а сейчас первый тяжёлый заряд разбил пластину на задней лапе, второй вогнал осколки внутрь.

Тварь завизжала и метнулась к воротам.

- Кран! - рявкнул Молот.

Над путями ожила старая грузовая ферма: натянулись цепи, сверху сорвалась связка рельсов. Тварь успела лишь повернуть голову, прежде чем несколько тонн металла прижали её к земле, однако серпы продолжали скрести камень.

Молот подошёл вплотную - без доспеха, в рабочей куртке, слишком большой даже рядом с грузчиками. В руках у него была кувалда с короткой рукоятью.

- Под нижнюю пластину, - выдохнул Игорь. - Там мягче.

Молот посмотрел на него и опустился на одно колено. Первым ударом он загнал обломок рельса в щель между пластинами, вторым протолкнул глубже. После третьего тварь обмякла.

Несколько секунд никто не двигался, затем из-за вагонов вышли жители с носилками, вёдрами и всем, что могло заменить перевязочный материал. Кто-то сразу начал растаскивать кирпич у пролома. Приказа не потребовалось.

Молот вытер лоб рукавом и подошёл к Игорю.

- Связь была?

- Сирену оборвало. Рация разбита.

- Сколько ещё таких участков?

- Пять. Если считать стенами то, что там осталось.

Молот оглянулся на убитую тварь. Его люди уже ставили погрузчик на колёса. Двое вскрывали костяные пластины, пока ткани не начали портиться. Контрабандисты знали цену материалу даже во время прорыва.

- ОЗАП где?

- Вызов ушёл перед атакой. Наверное.

Помощь появилась через четверть часа: за толпой остановились два грузовика. Из первого вышли Защитники, из второго - комиссар Волошин с вооружённым патрулём.

Он посмотрел на тварь, на артефактные стволы и только потом на пролом.

- Оружие на землю. Всем оставаться на местах до выяснения.

Молот повернулся к нему.

- Сначала закроем проход.

- Незаконное оружие подлежит изъятию. Вы задержаны за хранение материалов аномалии и нападение на представителей власти.

- На кого мы напали?

Волошин кивнул на мёртвую тварь.

- Разберёмся в управлении.

Защитники у грузовика не спешили поднимать оружие. Они видели раненых товарищей и дыру в стене. Патруль комиссара видел толпу, которая только что наблюдала, кто пришёл первым.

Игорь оттолкнулся от вагона.

- Они спасли участок.

- Рябов, вы отвечаете за провал обороны. Советую молчать.

Молот положил кувалду на землю. Его люди повторили, но стволы оставили рядом с ногами.

- Забирай меня, - сказал он. - Оружие останется здесь до заката. Потом можешь объяснять тварям порядок изъятия.

Волошин не решился. Он приказал переписать имена и выставил патруль возле склада. Через несколько минут оба грузовика ушли, увозя раненых. Пролом остался жителям, контрабандистам и четырём Защитникам, способным держаться на ногах.

К полудню над путями стояла новая баррикада: вагоны загнали поперёк проезда, промежутки заложили рельсами и бетонными плитами. Полноценной защитой она ещё не стала, зато тварь уже не прошла бы здесь, не разбудив весь район.

Молот работал вместе со всеми и пил последним, когда принесли воду. Спасителем его никто не назвал. Люди просто запомнили, кто остался.

***

Захар Демидов получил доклад через три часа. На его столе уже лежали две сводки о ночных прорывах, требование прислать боеприпасы и подписанный утром приказ из Москвы отправить на запад ещё сорок подготовленных бойцов. После случившегося у складов приказ выглядел издевательством.

- Молот отказался сдать оружие? - переспросил Демидов.

Волошин стоял у окна. Внизу собирались люди с восточной окраины. Одни хотели узнать о раненых, другие требовали вернуть тяжёлое орудие на стену. Кто-то уже принёс плакат с фамилиями погибших.

- Формально он согласился явиться, - сказал комиссар. - После восстановления участка.

- Формально?

- Патруль не мог начать перестрелку возле открытого пролома.

Демидов отвернулся. Ему хотелось назвать Волошина трусом, но в городе оставалось меньше трёхсот вооружённых людей, и половина не подчинялась напрямую. Любой приказ приходилось сверять не только с законом, но и с количеством патронов у исполнителя.

- Арестуйте его сегодня.

- Какими силами?

- Вы комиссар Союза. Найдите.

Волошин помолчал.

- Тогда придётся снять людей ещё с двух участков.

За окном толпа загудела. На ступени управления подняли носилки. Молодой Защитник под простынёй был уже мёртв. Его мать шла рядом и держалась за край, словно боялась, что сына снова заберут.

Демидов закрыл штору.

Месяц назад он отправил жену и детей к родственникам далеко от аномалии. Разумная мера. Так он называл это в письмах. Остальные жители права на разумную меру не имели: железная дорога работала на фронт, места в эшелонах распределяли ведомства, город должен был продолжать поставки.

- Москва ответила? - спросил он.

- Подтвердили приказ об отправке бойцов. На запрос о подкреплении поставили отметку «после завершения южной операции».

- Они хотят удерживать город списками?

- Они хотят закончить войну.

- А мне что делать до её окончания?

Волошин посмотрел на задёрнутую штору.

- Удерживать порядок.

С площади донеслось: «Верните оружие!» Другие голоса подхватили. Затем кто-то выкрикнул имя Молота.

Демидов представил две сотни вооружённых людей у складов, тайные ходы, подкупленных снабженцев и ветеранов, которые сегодня отказались поддержать комиссара. Молот годами строил в Иркутске власть под властью. Теперь ему оставалось только выйти из тени.

- Очистите площадь, - сказал Демидов.

- До комендантского часа ещё далеко.

- Он уже собирает людей. Через час здесь будет не требование, а штурм.

- Приказ на огонь?

Демидов услышал собственное дыхание. Слова можно было забрать назад, пока они не произнесены. Стоило признать, что толпа имеет право стоять у управления, и власть закончится ещё до ответа из Москвы.

- Оружие применять только при нападении, - сказал он. - Зачинщиков задержать. Остальных разогнать.

Волошин кивнул и вышел.

Демидов открыл штору. Комиссары выстроились на ступенях, щиты сомкнулись. Толпа отступила на несколько шагов, но не разошлась. Женщина возле носилок продолжала держать сына за руку.

Волошин поднял рупор, но его слова потонули в криках. В первый ряд полетела пустая бутылка и разбилась о щит. Комиссары вздрогнули, один вскинул винтовку.

Демидов ударил ладонью по стеклу, хотя снизу его никто не мог услышать.

Первый выстрел прозвучал одиноко. Толпа качнулась назад, кто-то упал. Следующая очередь прошла поверх голов, третья - уже по людям. Комиссарам показалось, что на них наступают, а люди решили, что их начали убивать. Через несколько секунд площадь превратилась в давку.

Волошин пытался остановить стрельбу, пока его рупор валялся на ступенях.

Демидов стоял у окна и смотрел, как приказ сохранять порядок уничтожает последние его остатки.

***

К вечеру люди Молота заняли старое трамвайное депо и начали свозить туда раненых с площади. В ремонтной яме работали два врача, которым помогали механики и женщины с соседних улиц, у ворот выставили охрану. Оружие со склада теперь никто не прятал.

Молот выслушал доклады возле карты города. Погибших насчитали семнадцать. Ещё четверо могли не пережить ночь. После стрельбы комиссары провели обыски в квартале и забрали тех, кого узнали по площади.

- Волошин? - спросил Молот.

- В управлении. Говорят, пытался остановить своих.

- Значит, пока живёт.

Его помощник провёл пальцем по карте.

- У нас сто восемьдесят человек. Если позвать ветеранов, будет две с половиной сотни. На ОЗАП хватит. На весь город - нет.

- Весь город нам сегодня не нужен.

Молот отметил три точки: управление, радиостанцию и центральный оружейный склад.

- Берём связь и оружие. Управление останется без приказов и патронов. Посты на стене не трогаем.

- Там люди Демидова.

- Там люди, которые стреляют в тварей. Если снять их ради красивого переворота, утром некому будет праздновать.

- А комиссары?

- Предложить сложить оружие. Тех, кто стрелял на площади, взять живыми, если получится. Остальных отправить на восточную стену под надзором Защитников.

Помощник хмыкнул.

- Мягко.

- Мне нужны руки. Мёртвые кирпич не таскают.

В дальнем конце депо застонал раненый. Врач потребовал ещё воды, и разговор прервался. Молот сам подхватил ведро у мальчишки, донёс до ямы и только потом вернулся к карте.

- Ты давно хотел убрать Демидова, - сказал помощник.

- Давно.

- Почему ждал?

- Потому что до сегодняшнего дня он был плохой властью, а я - бандитом с хорошим оружием. Этого мало.

- А теперь?

Молот посмотрел на носилки вдоль стены.

- Теперь он дал мне причину, которую поймёт весь город.

Благородства в этом не было. Молот защищал склады, маршруты и всех, кто приносил ему деньги и выполнял приказы, потому что мёртвый город не нуждался в контрабанде. Но личную выгоду он ещё умел отличать от самоубийства, а Демидов - уже нет.

- Начинаем за час до рассвета, - сказал он. - Без лозунгов. Кто хочет покричать о свободе, пусть сначала принесёт ящик патронов на стену.

***

Радиостанцию взяли без выстрела: дежурная смена заперла двери перед комиссарами и открыла людям Молота, когда увидела подпись старшего инженера.

На складе стреляли недолго. Начальник охраны буквально исполнил приказ из управления не выдавать оружие никому, но после первого раненого подчинённые сами связали командира.

С ОЗАП оказалось сложнее.

Демидов успел стянуть к зданию два патруля и забаррикадировать лестницы. Защитники отказались участвовать, но комиссаров оставалось больше сорока, и первую попытку войти через двор они отбили. После гибели троих своих людей Молот остановил второй штурм.

- Подвал соединён с тепловым коллектором, - сказал Игорь Рябов. Бок ему перевязали, ходил он согнувшись. - Выход возле старой котельной. Мы через него таскали кабель после зимней аварии.

- Демидов знает?

- Если читал планы.

- Не читал, - уверенно ответил Молот.

В коллектор спустились семеро. Вода доходила до щиколоток, трубы обжигали плечи. Игорь шёл впереди и дважды останавливался, пережидая боль. Оставить его в депо не получилось: проход знал только он.

Решётка в подвале была заперта изнутри. Молот снял куртку, обмотал ею руки и потянул. Старые крепления выдержали первый рывок, на втором одно вылетело из стены, а третий погнул раму достаточно, чтобы пролез человек. В здание они вошли за спиной обороны.

На лестнице прогремели несколько очередей. Часть комиссаров бросила оружие, когда поняла, что склад и связь уже потеряны. Остальные отступили к кабинету Демидова.

Волошин стоял возле двери с пистолетом в опущенной руке.

- На площади стрелял? - спросил Молот.

- Нет.

- Приказывал?

- Приказ был разогнать. Стрельбу начал патруль.

- Кто?

Волошин назвал фамилии.

- Оружие на пол. Пойдёшь с Рябовым. Если соврал, он узнает.

Комиссар положил пистолет и отошёл к стене. Двое его людей последовали примеру. Последний заперся вместе с Демидовым.

Молот выбил дверь плечом и вошёл в кабинет, где пахло бумагой и табаком. Демидов стоял за столом, направив пистолет на вход, рядом лежала раскрытая рация. Москва так и не ответила.

- Назад! - крикнул он. - Я представляю законную власть Союза.

- Представлял, - сказал Молот. - Положи оружие. Подпишешь передачу складов ОЗАП и останешься жив до суда.

- Чьего суда? Твоего?

- Городского. Если найдём людей, которым ещё хочется тебя слушать.

Ствол дрогнул. Демидов перевёл его на Игоря.

- Вы присягали Союзу.

- Я присягал защищать людей от аномалий, - ответил тот. - Сегодня это делали не вы.

Демидов выстрелил, но Игорь успел уйти в сторону, и пуля задела стену. Раньше второго выстрела Молот пересёк кабинет, одной рукой отвёл оружие, другой ударил Демидова в горло. Тот упал между столом и креслом, пытаясь вдохнуть.

Молот выбил пистолет из его пальцев.

- Врача, - приказал он.

Игорь посмотрел на человека у стола.

- Не успеет.

Демидов дёрнулся ещё раз и затих.

Молот поднял рацию. В динамике шипело. На столе лежали неотправленные запросы о подкреплении и сегодняшний приказ снять со стены ещё сорок бойцов.

- Передайте всем постам: ОЗАП работает, - сказал он. - Приказы по обороне остаются в силе. Смена власти стену не касается.

Игорь опустился в кресло для посетителей. На бинте проступила кровь.

- А власть уже сменилась?

- Через час узнаем.

***

К полудню у восточного пролома снова собрались люди.

Они пришли не на торжество. Одни искали родственников, другие требовали выдать оружие, третьи хотели понять, кому теперь подчиняться. На путях стояли вагоны, из окон ближайших домов тянулись провода к восстановленной сирене. Над баррикадой дежурили Защитники и люди Молота вперемешку.

Молот поднялся на кузов грузовика. В руках у него был рупор Волошина с вмятиной на боку.

- Демидов мёртв, - сказал он. - Управление, радиостанция и склады под нашим контролем. Стрельбы на улицах больше не будет.

Толпа загудела. Кто-то закричал его имя. Молот поднял руку.

- Рано. Восточная стена открыта, северная держится на двух щитовиках. На складах еды на двенадцать дней, если выдавать по прежней норме. Союз забрал людей на фронт и до окончания войны никого не вернёт.

Гул стих.

- С сегодняшнего дня в городе военное положение. Оружие получают те, кто выходит на пост. Остальные работают на стенах, в госпиталях и на разгрузке. Продовольствие частных складов ставится на общий учёт. За грабёж - яма. За попытку свести старые счёты под видом революции - туда же.

В первых рядах переглянулись лавочники. Люди, ждавшие свободы от Союза, услышали новую власть, которая уже считала их мешки.

- Комиссарские повязки сами по себе не преступление, - продолжил Молот. - Кто стрелял на площади, ответит. Кто готов защищать город, получит место в строю. Имперские гербы тоже никого не спасут. Пока за стеной ходят твари, мне всё равно, кому вы кланялись вчера.

- А кому подчиняется Иркутск? - выкрикнули из толпы.

- Иркутску.

Ответ понравился не всем. Одни ждали Союза, другие надеялись на возвращение Империи. Но спорить пришлось бы возле пролома, который за ночь закрыл Молот, с оружием, которое сохранили его люди.

Прежде чем он успел закончить, сирена взвыла снова - на этот раз сигнал не оборвался.

На баррикаде закричали: за вагонами показалась тварь поменьше утренней, длинная, прижатая к земле. Толпа рванула назад, а рядом с занявшими места Защитниками встали вчерашние контрабандисты. Волошин, уже без повязки, подал им ящик зарядов.

- Всем с площади! - приказал Молот. - Носилки к воротам. Стрелкам ждать команды.

Молот спрыгнул с грузовика и побежал к пролому. Первый залп ударил одновременно. Тварь дошла до вагонов, но прохода уже не было, метнулась вдоль баррикады, подставила бок и получила второй заряд в открытую щель. Через несколько минут всё закончилось.

Люди возвращались медленно. На грузовике лежал брошенный рупор, речь осталась недоговорённой. Молот не полез обратно. Он помог поднять раненого, потребовал укрепить левый край и отправил связного на северный участок.

К вечеру над управлением всё ещё висел красный флаг. Снимать его было некогда. Радиостанция передавала в Москву один и тот же текст: Иркутск удерживает границу своими силами, приказы об отправке бойцов исполнены не будут, оружие и защитные артефакты примут от любой стороны без условий.

Ответа не пришло.

Восточный пролом снова стал стеной. Пока этого было достаточно.

Глава 12

Трос лопнул, когда бронетранспортёр почти выбрался из промоины.

Стальной конец хлестнул над головами. Солдаты успели пригнуться, а тягач дёрнуло назад. Водитель вдавил тормоз, гусеницы провернулись в жидкой земле, и машина начала сползать боком на сапёра, который возился у правого колеса.

- Стоять! - крикнул я.

Сапёр замер. Иногда человек слушается команды быстрее, чем собственного страха.

Я ударил Воздухом под корму. Поток лёг неровно, часть ушла в грязь и разбросала её по людям у тягача. Бронетранспортёр не поднялся, но на миг потерял вес. Этого хватило водителю: левая гусеница зацепилась за настил, машина остановилась в ладони от сапёровой ноги.

Наташа вытащила его за воротник.

- Новый трос! Под правую гусеницу ещё два щита! - распорядился инженер. - И уберите людей со склона, пока генерал не решил вытащить всю колонну один.

Солдаты засмеялись. Напряжение ушло вместе со смехом, люди снова полезли в грязь. Я отвёл поток и прислушался к груди. Старые рубцы отозвались тянущей болью, однако железного привкуса во рту не появилось.

- Ты опять толкнул слишком резко, - сказала Наташа.

- Машина падала.

- Поэтому я ругаю после, а не во время.

Она всё ещё держала спасённого сапёра за воротник. Тот осторожно высвободился, пробормотал благодарность и поспешил к настилу. На шинели у Наташи остался след его ладони.

Колонна стояла уже третий час. Апрельский дождь размыл дорогу на юг от Москвы, и головные машины выбрали самое глубокое место. Пока сапёры рубили ветки, таскали брёвна и вытягивали технику по одной, Ударный корпус растянулся почти на пять километров. Хвост ещё двигался, не зная об остановке, и штабные связисты бегали между машинами с приказом глушить двигатели.

В Москве остались Женя и Миша. Юра ехал с медицинским блоком ближе к середине колонны. Саша держалась в хвосте рядом с фургоном связи и пленником, о существовании которого знали шестеро.

Для тайны это было на пятерых больше, чем мне нравилось.

- Ещё раз, - сказала Наташа.

Она выбрала участок между двумя грузовиками, где под ногами лежали доски. Я встал напротив. Воздух был моим давно, но прежде я пользовался им как тараном: оттолкнуть, облегчить прыжок, сбить чужой удар. Наташа заставляла удерживать поток внутри каналов, не выпуская наружу.

- Не дави на рубцы. Обведи их.

- У маны нет глаз.

- Зато у тебя есть. Закрой и работай.

Я послушался. Физика лежала внутри тяжёлым узлом и отзывалась на любое касание. Воздух проходил легче. Он не лечил меня сам по себе, как решила старая версия моего самочувствия после первого удачного опыта. Просто позволял пользоваться источником, не раздирая заново то, что Юра срастил после трёх передач.

Поток дрогнул возле ключицы. Наташа прижала два пальца к моей груди поверх рубашки.

- Здесь обходишь слишком широко. Теряешь половину контроля.

- Зато не рвётся.

- Сегодня - нет. В бою тебе придётся выбирать между скоростью и болью. Лучше научиться до боя.

Она направила свою ману рядом с моей. Холод коснулся кожи, не замораживая ткань. Я нашёл повреждённый участок и провёл поток по краю. Боль осталась, но перестала нарастать.

- Так?

- Ещё раз.

Катя сидела на ящике под брезентовым навесом и пила чай. Воронов устроился рядом, вытянув больную ногу. После передачи Мёртвой зоны он вздрагивал от каждого движения за спиной и упорно отказывался пересесть к стене.

- Сколько раз она уже сказала «ещё раз»? - спросила Катя.

- Двадцать три, - ответил Воронов.

Наташа даже не повернула головы.

- Врёт. Он сбился после семнадцатого.

- После семнадцатого сзади уронили лопату.

- Вот и садись спиной к машине.

- Тогда дар решит, что меня победила лопата.

Я удержал поток до тех пор, пока инженер не приказал запускать тягач. Бронетранспортёр вытащили со второй попытки. Колонна прошла ещё полкилометра и снова остановилась, теперь из-за грузовика с разбитой полуосью.

Южный фронт никуда не торопился. Он мог подождать, пока мы утонем в дороге.

***

Проверка началась с фургона Орлова.

Я узнал об этом от Воронова. Он поднялся на броневик рядом со мной, придерживаясь за поручень, и указал назад.

- Старший комиссар пошёл по машинам связи. Сверяет людей и оборудование с ведомостью.

- Почему сегодня?

- Официально потеряли две катушки кабеля. Неофициально кто-то сообщил, что в резервный фургон носят еду на лишнего человека.

Я посмотрел на него.

- Кто-то из наших?

- Если узнаю, сначала спрошу. Потом решу.

До хвоста колонны я добирался пешком. Бежать значило предупредить комиссара, что он нашёл нужную машину. Пришлось останавливаться возле увязших грузовиков, отвечать на вопросы офицеров и дважды делать вид, что меня интересует состояние полевых кухонь.

У фургона уже стояли четверо. Комиссар листал ведомость под плащом, двое солдат проверяли ящики, связист записывал номера аппаратов. Саша держала дверь открытой. Лицо у неё было спокойным, правая рука лежала далеко от ножа.

Орлова я не видел.

- Генерал, - произнёс комиссар. - Не ожидал вас в хвосте.

- Головная машина увязла. Решил выяснить, чем заняты остальные.

Он показал ведомость.

- Ищем недостающее имущество. В этом фургоне по описи три человека смены, но продукты выдавались на четверых.

- Здесь ночуют мои связные.

- Фамилии?

- Полянская предоставит после проверки допуска.

Комиссар перевёл взгляд на Сашу. Она протянула сложенный лист. Бумагу готовила Женя ещё в Москве: печать штаба, номер распоряжения и пустая строка там, где при необходимости можно было вписать любую фамилию. Комиссар прочитал внимательнее, чем мне хотелось.

- Распоряжение даёт право ограничить доступ к аппаратуре, - сказал он. - Людей оно не скрывает.

- Тогда продолжайте.

Саша едва заметно повернула голову. Она ждала, что я остановлю обыск. Я вошёл в фургон первым и отодвинул складное сиденье, освобождая проход.

- Проверяйте всё. Только после вас аппаратуру будет собирать ваша служба.

Комиссар не отказался. Один солдат залез под стол передатчика, второй открыл шкаф с инструментами. В тесноте пришлось двигаться по очереди. Пахло мокрой одеждой, маслом и нагретой изоляцией. На дальней стене висели бухты кабеля. Под ними стоял узкий ящик для запасных аккумуляторов.

В нём было достаточно места для человека, если человек соглашался несколько минут не дышать полной грудью.

Солдат потянулся к защёлке.

Саша наклонилась за упавшим карандашом. Тень от её плеча прошла по ящику и осталась там, хотя она уже выпрямилась. Взгляд солдата скользнул по крышке. Рука остановилась, затем потянулась к соседней полке.

Сокрытие не делало предмет невидимым. Оно помогало решить, что смотреть туда незачем. Против случайного человека этого хватало. Комиссар был не случайным.

Он поднялся в фургон и сам осмотрел дальнюю стену.

- Аккумуляторы сверяли?

- Два рабочих, один разряжен, - ответил связист.

- Открыть.

Саша сделала шаг. Я наступил ей на сапог раньше, чем рука дошла до рукава.

Снаружи закричали. Следом трижды ударили по пустой гильзе - сигнал возобновления движения. Водители запускали двигатели, звук прошёл по колонне от головы к хвосту.

Комиссар не обернулся.

- Открыть, - повторил он.

Связист поднял крышку первого ящика. Внутри лежали две батареи и моток провода. Второй ящик стоял рядом, под той самой тенью.

- Этот тоже.

Я снял трубку полевого аппарата со стола.

- Линия подключена?

- Только внутренняя, - ответила Саша.

- Соедините меня с головной машиной. Если колонна тронется без команды штаба, следующую неделю все водители будут вытаскивать друг друга руками.

Связист бросил крышку и полез к коммутатору. Комиссар посторонился. Я занял его место у стола, развернул карту и начал требовать соединение громче, чем требовалось. Через несколько секунд фургон наполнился чужими голосами, позывными и треском линии.

Обыск не прекратился. Он потерял порядок.

Комиссар ещё раз посмотрел на аккумуляторный ящик, потом на меня. Открыть его теперь означало приказать генералу освободить место и признать, что вся проверка важнее движения корпуса.

- Закончу на следующей остановке, - сказал он.

- Заканчивайте сейчас. Через полчаса эта машина уйдёт к передовой группе связи.

Я протянул ему ведомость. Пришлось либо спорить, либо поставить отметку. Он расписался.

- Продукты на четвёртого человека оформите до вечера.

- Оформим.

Комиссар спрыгнул на землю. Солдаты вышли следом. Саша закрыла дверь и дождалась, пока шаги стихнут среди работающих двигателей.

Тень под бухтами кабеля распалась.

Орлов выбрался из ящика сам. Он сел на пол, растирая затёкшие ноги. На нём была нижняя рубашка, мундир пришлось снять, чтобы поместиться внутри.

- В следующий раз, генерал, - произнёс он, переводя дыхание, - попробуйте взять пленника поменьше.

- Следующего выбирайте сами.

Саша подала ему мундир.

- Кто донёс? - спросил я.

- Еду носили мои люди, - ответила она. - По одному, в разное время. Лишнюю посуду не выносили. Либо считали пайки на кухне, либо наблюдали ещё из Москвы.

Орлов застегнул воротник.

- В Империи на такой случай проверяют поставщика, караул и того, кто первым предложил искать предателя.

- Вас не спрашивали.

- Поэтому совет бесплатный.

Саша посмотрела на меня. Ей не нравилось, что пленник участвует в разговоре. Мне тоже. Только он оказался прав.

- Переведи продукты на общий паёк связной смены, - сказал я. - Людей, которые носили еду, не трогай. Пусть думают, что мы ничего не заметили. Воронов проверит кухню.

- А комиссар?

- Если вернётся, я хочу узнать раньше него.

Орлов уселся на откидное сиденье.

- Теперь вы понимаете, почему я не просил снять охрану. Выйти из фургона легче, чем пройти через вашу колонну.

- Вы всё ещё можете попробовать.

- И лишиться единственного, кто пока заинтересован проверить мои слова? Я служу Императору, генерал, но не настолько плохо.

Я задержался у двери.

- На фронте найдётся связь с имперскими позициями. Попытаетесь передать сообщение без моего разрешения - Саша вас убьёт.

- А если с разрешения?

- Тогда сначала покажете текст мне.

Орлов улыбнулся. Усталость и несколько минут в аккумуляторном ящике сделали улыбку почти человеческой.

- Это уже похоже на переговоры.

- Это похоже на повод оставить вас в живых.

Колонна тронулась. Фургон качнуло, Орлов ударился плечом о стену и выругался с достоинством, которого хватило ровно на первое слово.

Я вышел под дождь.

***

Воронов нашёл источник лишнего пайка к вечеру.

Им оказался писарь полевой кухни, мальчишка лет семнадцати с чернильным пятном на рукаве. Он сидел на перевёрнутом ведре между мешками крупы и пытался объяснить Саше, почему каждую ночь пересчитывал порции в закрытых фургонах.

- Я не следил, - повторил он. - У меня ведомость не сходилась.

- Поэтому пошёл к комиссару, - сказала Саша.

- К кому ещё? Интендант подписывает общий расход. Если недостача, спросят с кухни.

Воронов стоял за спиной писаря. Тот каждый раз вздрагивал, когда рядом двигался повар, и ни разу - когда Саша меняла положение. Притворяться перепуганным он не умел.

- Не врёт, - сказал Воронов.

- Дар теперь и ложь чувствует? - спросил я.

- Нет. Зато я вижу, на кого он боится смотреть.

Писарь поднял голову.

- Товарищ генерал, я не знал, что там секрет. Четыре пайка уходят, трое связистов выходят. Думал, они продукты меняют на спирт или прячут дезертира.

В старой армии его выпороли бы за любопытство. В новой наградили за бдительность, а потом заставили бы следить дальше. Он сделал то, чего от него требовала любая власть: заметил чужую тайну и отнёс её человеку с правильной повязкой.

- Как тебя зовут?

- Семён Грач, товарищ генерал.

- Комиссар приказал продолжать считать?

Семён замялся.

- Сказал сообщать, если расход изменится.

Саша посмотрела на него уже без раздражения. Появилась задача, с которой она умела обращаться.

- С сегодняшнего дня из фургона будут брать шесть пайков, - сказала она. - Потом два. Иногда ни одного. Записывать станешь всё точно.

- Но там же не будет…

- Тебе платят за крупу, а не за людей, - перебил Воронов. - Сколько выдали, столько и запишешь. Если комиссар спросит, ответишь правду.

Писарь дождался моего кивка.

- И что мне будет?

- Если станешь делать ровно то же, что делал до нашего разговора, ничего.

- А если расскажу комиссару про вас?

- Тогда он поймёт, что предупреждение было ложным, и искать начнут другого наблюдателя. Тебя уберут с кухни первым.

Семён обдумал это и вытер ладони о штаны.

- Шесть так шесть.

- Сегодня четыре, - сказала Саша. - Путаницу начинаем завтра.

Она отпустила его. Писарь ушёл к котлам и тут же получил от повара по затылку за брошенную ведомость.

- Почему не заменить? - спросила Саша.

- Потому что следующий может считать хуже, - ответил я. - Этого мы знаем.

Воронов проводил Семёна взглядом.

- Он снова донесёт. Не из верности Союзу. Просто побоится недостачи больше, чем нас.

- Именно такой человек нам и нужен.

Мы стояли под краем кухонного навеса. Дождь бил по брезенту, с другой стороны котла ругались повара. Саша достала из кармана сухой лист, записала фамилию писаря и номер кухни.

- В доме было проще, - произнесла она. - Там я знала каждую дверь и каждого, кто имел право войти.

- Здесь дверей нет, - сказал Воронов. - Зато все куда-то идут. Привыкну к дару - буду замечать тех, кто ходит не туда.

- Сначала перестань ловить поваров за рукава.

- Один нёс нож.

- Он чистил картошку.

Воронов посмотрел на повара с таким недоверием, словно картошка была частью прикрытия.

- До фронта научишься, - сказал я.

- Или зарежу ужин, - ответил он. - Одно из двух.

В Москве у каждого появилась своя часть рода. На марше эти части впервые работали без стен, кабинетов и Жениной бумаги. Получалось грубо: Саша готова была убрать писаря, Воронов хватал кухонные ножи, я прикрывал пленника генеральским званием. Зато после проверки комиссара Орлов остался в фургоне, а Семён Грач уже готовил для наблюдателей шесть лишних пайков.

Для первого дня скрытой войны этого хватало.

***

До фронта шли ещё четыре дня.

Дорога постепенно подсыхала, но лёгким марш не стал. Машины ломались, люди отставали, горючее приходилось переливать из повреждённых цистерн прямо на обочине. Корпус растянулся, потом снова собрался, потеряв два грузовика и ни одного человека.

На привалах Наташа продолжала гонять Воздух по моим каналам. В первый день я удерживал поток, пока не начинала дрожать левая рука. На третий смог облегчить ящик со снарядами и пронести его вдоль стоянки, не почувствовав крови во рту.

- Хватит, - сказала она.

Я поставил ящик на землю.

- Ещё один.

- Ты уже доказал, что можешь таскать чужую работу.

- Я проверяю каналы.

- Каналы проверила я. А ты ищешь предлог убедиться, что снова стал прежним.

Катя, чистившая молот у колеса броневика, подняла голову.

- И стал?

Я потянулся к Физике. Тяжёлый узел отозвался сразу. Короткий импульс прошёл по груди, старый разрыв под ключицей кольнул и отпустил.

- Нет, - сказал я.

Произнести это оказалось неприятнее, чем почувствовать боль.

Наташа подошла ближе и поправила мне воротник, скрывая движение от солдат у костра.

- Прежним ты уже не станешь. Это не значит, что останешься слабым.

- Очень обнадёживает.

- Я не обязана обнадёживать. Я обязана довезти тебя живым.

Катя усмехнулась.

- Тут она права. Живым ты полезнее.

- Рад, что в семье определились с моей функцией.

- Не определились, - сказала Наташа. - Остальные функции обсудим без свидетелей.

Катя промолчала, но по её лицу было видно: ночь в Москве она помнила не хуже меня. Я взял кружку, чтобы занять руки, и обнаружил, что чай давно остыл.

На седьмой день впереди заговорила артиллерия.

Сначала звук путали с грозой. Потом залпы выстроились в ритм, а над южным горизонтом появился дым. Навстречу колонне пошли санитарные машины. Некоторые были переполнены, несколько везли только пустые носилки и окровавленные шинели.

У последнего грузовика сломалось колесо. Наши медики остановились помочь. Я подошёл, пока Юра распределял раненых по свободным местам.

Один солдат сидел у борта, придерживая перевязанную руку. Повязка промокла, лицо посерело. Когда санитар велел ему лечь, он покачал головой.

- Мне обратно.

- Тебе в госпиталь, - сказал Юра.

- Подразделение продолжает задачу. Мне обратно.

Он говорил спокойно. Слишком спокойно для потерявшего два пальца и половину крови. Юра коснулся его виска, проверил зрачки и поднял на меня глаза.

- Обезболивающее?

Солдат улыбнулся.

- Боль не мешает служить общему благу.

Водитель санитарной машины выругался и отвернулся. Он уже слышал эту фразу.

Я приказал уложить раненого силой. Тот не сопротивлялся. Лёг на носилки, продолжая улыбаться, и попросил передать командиру, что готов вернуться после перевязки.

Воронов стоял в нескольких шагах. Новая Мёртвая зона не давала ему читать мысли, однако чужое движение всё равно доходило до него первым. Сейчас он смотрел на неподвижного солдата и хмурился.

- Юра задел рану, а он даже не дёрнулся, - сказал Воронов. - Любой другой попытался бы отвести руку.

За дорогой снова ударили орудия. На этот раз звук пришёл без задержки.

Южный фронт был рядом.

Глава 13

Первую атаку мы увидели ещё с дороги.

Штурмовые батальоны Союза поднялись из окопов и пошли к имперским укреплениям. Артиллерия только что перенесла огонь глубже, над полем висела земляная пыль. Передние ряды успели пройти половину расстояния, когда ожил уцелевший дот.

Люди продолжали идти.

Пулемёт бил вдоль цепи. Солдаты падали, остальные обходили их, сохраняя шаг. Никто не залёг в воронке, не попытался прижаться к земле и переждать очередь. Командиры показывали направление флажками, и батальоны двигались на флажки.

- Почему они не рассредоточились? - спросила Катя.

Офицер встречающей группы услышал.

- Приказ наступать до второй линии.

- Приказ не запрещает думать.

Он посмотрел на её молот, на знаки моего корпуса и решил не отвечать.

Имперский дот замолчал после прямого попадания. До проволоки дошло меньше половины первой волны. Они бросили заряды под колья, легли вместе со взрывами и открыли проход для следующих. Задачу выполнили. Цена никого возле штабной машины не удивила.

Я нашёл глазами санитаров. Они ждали за насыпью и не выходили к раненым, пока атака не закончится. Это было правильно: под огнём к лежащим добавились бы новые тела. Неправильным было другое. Люди на поле не звали их.

Раненый возле проволоки поднялся на одной ноге, сделал несколько шагов и упал. Поднялся снова.

- Воронов?

Он стоял справа, опираясь на трость. Лицо стало серым ещё у дороги.

- Они чувствуют боль. Движение есть. Попытки уйти от неё нет.

Наташа сняла перчатки.

- Гриша, там наши солдаты.

Встречающий офицер шагнул между нами и полем.

- До окончания штурма выход за насыпь запрещён.

- Я вижу.

- Генерал, приказ командующего фронтом.

Я мог сбить его Воздухом, поднять корпус и самому решить, сколько людей ещё должно погибнуть. После этого проверка фургона показалась бы мелочью: Павел получил бы открытый мятеж в первый час нашего прибытия.

- Подготовить санитарные группы, - приказал я своим офицерам. - Как только огонь перенесут, забираем раненых на нашем участке.

- Они относятся к другому корпусу, - напомнил встречающий.

- Раненые уже ни к какому корпусу не относятся. Если ваш командир против, пусть скажет мне сам.

Он отошёл к телефону.

Вторая линия имперских позиций открыла огонь. Батальоны Союза легли только после зелёной ракеты. Те, кто сохранил оружие, стреляли по амбразурам. Остальные ждали следующего сигнала среди тел первой волны.

Страх удержал бы часть людей в окопах. Он же заставил бы их искать складки земли, замечать пристрелянные участки и тащить товарища в ближайшую воронку. У этих солдат отняли не слабость. У них отняли возможность выбирать, какой риск имеет смысл.

Зелёная ракета не появилась.

Санитары побежали после моего приказа. Я пошёл с ними. Встречающий офицер что-то кричал в спину, но стрелять не решился.

На поле ещё рвались одиночные снаряды. Воздух снимал вес на каждом шаге, помогая не вязнуть в апрельской грязи. Старые рубцы под ключицей заныли. Наташа шла рядом и подмораживала землю только под носилками, чтобы люди не падали.

Первый раненый оттолкнул санитара здоровой рукой.

- Верните в строй.

- Сначала остановим кровь.

- Задача не завершена.

Санитар поймал мой взгляд. Я указал на носилки.

- Связывай, если понадобится.

Раненый позволил уложить себя и всё равно пытался поднять голову, отыскивая глазами вторую линию. На шее у него висел деревянный медальон. Внутри была крошечная фотография женщины с ребёнком. Он не взглянул на неё ни разу.

Катя принесла бойца с перебитой ногой. Держала осторожно, словно тот ничего не весил. Солдат просил поставить его лицом к противнику.

- Ты уже навоевался, - сказала она.

- Я способен продолжать.

- А я способна тебя уронить. Лежи.

Он подчинился без обиды и благодарности.

Мы вытащили с поля тридцать семь человек. Четверо умерли у насыпи. Остальных Юра распределил между машинами. Ни один не спросил о товарищах.

Мы ещё не закончили, когда командующий фронтом прислал адъютанта.

- Генерал Эссерис должен явиться в штаб.

- Я занят.

- Вас ожидает Павел.

Имя объясняло и отсутствие ареста, и то, почему наш корпус поставили напротив этой атаки сразу после прибытия.

- Пусть ожидает ещё десять минут.

Адъютант побледнел, но ушёл.

Юра присел возле солдата с медальоном. Провёл ладонью над его виском, затем резко отнял руку.

- Ментальное вмешательство, - сказал он. - Грубое. Старое поверх свежего. Они не только убрали страх.

- Что ещё?

- Не знаю. Для этого нужно оборудование. Но к семье он ничего не чувствует. Я показал фотографию - реакция слабее, чем на слово «приказ».

Солдат услышал и улыбнулся врачу.

- Личные привязанности не должны мешать общему делу.

Юра закрыл медальон и спрятал под его рубашку.

- Иди в штаб, - сказал он мне. - Иначе я сам спрошу у Павла, что они с ним сделали.

- Поэтому и пойду я.

***

Павел разместился в бетонном блиндаже за второй линией. На столе лежала карта наступления, один её край прижимала кружка. У стены ждали два комиссара и незнакомый генерал Союза.

- Ты нарушил приказ командующего фронтом, - сказал Павел вместо приветствия.

- Я забрал раненых после того, как атака остановилась.

- Она не останавливалась. Подразделение ожидало сигнал продолжать.

- Половина подразделения лежала на поле.

Незнакомый генерал подался вперёд. Павел остановил его ладонью.

- Оставьте нас.

Комиссары вышли. Генерал задержался, собираясь спорить, но всё же последовал за ними. Павел налил воду во вторую кружку и подвинул ко мне.

- Прохор Немов тоже нарушал приказы, когда считал их бессмысленными. Именно за это ты взял его людей.

- Хочешь сказать, что устроил проверку?

- Хочу понять, привёл ли ты мне корпус или личную армию.

- После Москвы разницы уже нет.

Павел сел. От выстрелов с потолка сыпалась мелкая пыль. Он смахнул её с карты.

- Штурм взял первую линию с меньшими потерями, чем три предыдущих. Ни паники, ни самовольного отхода. Проходы в проволоке открыты. Завтра твои люди воспользуются ими.

- Те, кого я вытащил, не узнавали лица на семейных фотографиях.

- Узнавали. Привязанность стала слабее приказа.

Он произнёс это так буднично, что я не сразу ответил.

- Для тебя есть разница?

- Есть. Поэтому процедура имеет степени, ограничения и врачебный надзор. На фронте применяют глубокую коррекцию к тем, кто иначе уже не вернётся в строй.

- Они соглашались?

- Некоторые просили сами. Других привезли после срыва. Если человек в ужасе стреляет в своих и каждую ночь пытается вскрыть себе вены, его согласие трудно считать свободным при любом решении.

Это был хороший ответ. В нём имелись врачи, безнадёжные случаи и солдаты, которых действительно спасли от собственного ужаса. На поле лежал результат, о котором Павел говорить не хотел.

- Покажи, - сказал я.

- Что именно?

- Процедуру. Я должен завтра вести корпус через открытые ими проходы. Хочу знать, что будет с моими людьми, если твои врачи решат вернуть их в строй.

Павел несколько секунд изучал меня.

- Хорошо.

***

Закрытый сектор стоял за госпиталем. Колючая проволока и отдельный караул скрывали его хуже любой вывески. Павел провёл нас через главный вход. Катю охрана попросила оставить молот снаружи. Она молча прислонила его к стене так, что часовой отступил на шаг.

В первом помещении лежали обычные раненые. Кто-то спал, кто-то писал письмо, двое играли в карты на перевёрнутом ящике. Врач объяснил, что сюда привозят людей после тяжёлых срывов, и показал журнал. В нём были диагнозы, сроки и подписи. Несколько солдат действительно просили о процедуре сами.

Во второй комнате окна закрывали ставни. Вдоль стен стояли металлические кресла с ремнями. На одном сидел молодой стрелок. Обруч охватывал виски, к нему тянулись провода от артефакта. Рядом работал менталист в белом халате.

- Снизить остроту травматической памяти, - объяснил врач. - Затем закрепить служебные установки. Пациент перестанет возвращаться к эпизоду и сможет выполнять обязанности.

Стрелок услышал.

- Я всё подпишу, только лицо жены оставьте.

Менталист поправил контакт у его виска.

- Семейная память не является целью воздействия.

- Предыдущий забыл имя дочери.

- У предыдущего были дополнительные показания.

- У меня нет. Вы сами сказали.

Врач посмотрел на Павла. Тот подошёл к креслу и взял лист с назначением.

- Только травматический эпизод и паническая реакция, - прочитал он. - Исполняйте в этих пределах.

Стрелок перестал дёргать ремни.

- Спасибо, товарищ.

Павел вернул лист врачу. Исправил ли он нарушение или разыграл его для меня, понять было невозможно. Оба варианта означали, что без него менталист собирался зайти дальше назначения.

За перегородкой кто-то закричал. Крик оборвался на середине. Катя сжала кулаки, но осталась возле меня.

- Кто контролирует предел? - спросил я.

- Врач и старший менталист смены, - ответил Павел.

- Они только что спорили о пределах над связанным человеком.

- Поэтому я меняю систему допуска.

- После моего приезда?

- После доклада о нарушениях. Твой приезд совпал с ним.

Павел не оправдывался и не пытался назвать увиденное нормальным. Так спорить было труднее. Союз действительно лечил тех, кого Империя списала бы после первого срыва. Здесь же он превращал лечение в удобный способ вернуть имущество в строй.

Дверь в конце коридора открылась.

Мещерского я узнал по голосу.

- Генерал Эссерис. Ваше присутствие укрепляет уверенность личного состава в скорой победе.

Князь похудел. Волосы коротко остригли, на нём была серая форма без знаков различия. Спина оставалась прямой, улыбка - вежливой. Прежний Мещерский улыбался иначе: заранее наслаждался тем, как собеседник попадёт в расставленную ловушку. Этот ждал следующей команды.

- Что вы здесь делаете? - спросил я.

- Помогаю специалистам оценивать качество восстановления. Мой опыт общения с аристократией полезен Союзу.

- Как Иркутск?

- Иркутск освобождён от эксплуатации прежних владельцев и развивается под руководством народа.

Ответ пришёл сразу. Ни злости, ни страха, ни интереса к городу, на котором он когда-то зарабатывал.

- А ваш партнёр Молот?

Улыбка не изменилась.

- Преступник, препятствующий установлению справедливого порядка. Его действия будут оценены законной властью.

Павел наблюдал за мной.

- Мещерского приговорили к смерти, - сказал он. - Я предложил замену. Теперь его знания служат людям, которых он обманывал.

- Он сам согласился?

- Перед процедурой - нет. Сейчас считает решение справедливым.

Мещерский повернулся к нему.

- Я благодарен за возможность искупить вред, причинённый обществу.

Катя шагнула к князю. Я коснулся её локтя.

- Вернись к обязанностям, - приказал Павел.

Мещерский поклонился и ушёл за дверь. Ни разу не посмотрел на Катю, хотя должен был помнить женщину, которая разрушила часть его дел в Иркутске.

- Ты хотел показать милосердие? - спросил я.

- Я хотел показать выбор. Империя повесила бы его. Молот, вероятно, размозжил бы голову. Союз сохранил жизнь и всё полезное, что в ней было.

- Кроме самого человека.

- Сам человек годами выбирал преступления.

За стеной снова заработал артефакт. Стрелок в кресле попросил ещё раз не трогать лицо жены.

Я посмотрел на Павла.

- Теперь я знаю, куда попадут мои люди.

- Без твоей подписи их сюда не привезут.

- Сегодня.

- Пока ты командуешь корпусом.

Это прозвучало честнее любого обещания.

***

Саша ждала у фургона связи. Я рассказал ей только то, что требовалось для приказа: в закрытом секторе работали менталисты, один из них был нужен живым и способным говорить.

- Какой именно?

- Старший смены или тот, у кого есть доступ к журналам назначений.

- Срок?

- До утренней проверки. Если исчезновение заметят раньше, Орлова найдут вместе с ним.

Она проверила ножны на бедре. После передачи Заточки любой кусок стали в её руках стал опаснее огнестрельного оружия, но сегодня требовалась тишина.

- Катя идёт?

- Нет. Её лицо видели внутри.

- Моё тоже.

- Тебя охрана запомнила как человека за моей спиной. Этим и пользуйся.

Саша ушла между палатками. Я остался возле фургона. Орлов сидел внутри со свободными руками, но дверь по-прежнему запиралась снаружи.

- Выглядите так, словно Союз опять показал вам правду, к которой забыл приложить объяснение, - сказал он.

- Что вы знаете об армейских менталистах?

- Достаточно, чтобы не хотеть встречаться с ними без оружия.

- Скоро встретитесь.

Он перестал улыбаться.

- Вы хотите использовать Радость Истины на человеке с подготовленной защитой.

- Вы сказали, что способны пройти её.

- Способен. Вы не спросили о последствиях.

- Теперь спрашиваю.

Орлов посмотрел на связанную пару наручников, лежавшую возле стены.

- Если защита держится на тренировке, он заговорит. Если внутри стоит чужая закладка, два воздействия начнут рвать сознание в разные стороны. Тогда мы получим несколько ответов и пленника, уже неспособного объяснить, какие из них правдивы.

- Остановитесь раньше.

- Радость Истины не открывает архив. Она делает меня тем, кому хочется доверять. Чтобы человек отдал защищённое, доверия должно стать больше, чем страха перед тем, кто поставил защиту.

- Спрашивать будем только то, что можно проверить.

Орлов кивнул.

Саша вернулась вскоре. Одна.

- В секторе его не взять, - сказала она. - Старший не выходит из здания. Заместитель ходит в госпитали проверять тех, кто прошёл коррекцию. Сегодня ещё не был у нас.

- Вызвать получится?

- От имени врача. Они ждут осложнений после атаки.

Наташа вошла в фургон следом.

- Прежде чем вы начнёте, - сказала она, - раненых в постановке не используем.

- У нас есть настоящий случай, - ответил я. - Солдат с медальоном.

- Он уже не может согласиться или отказаться. Поэтому к нему менталиста не подпустим.

Саша положила на стол схему госпиталя.

- Тогда вызовем на него, а встретим раньше палат.

- Где?

Она показала на служебный проход между перевязочной и складом. Туда выходили задняя дверь врачебной палатки и узкий проезд, заставленный санитарными машинами. Снаружи его не было видно.

Наташа изучила схему.

- Пациента переведём в дальнюю палату. Юра останется рядом. Врачебную палатку освобождаем, но свет и дежурного оставляем. Воронов закроет проезд со стороны склада. Саша - заднюю дверь. Я встречу специалиста.

- Тебя он может узнать, - сказал я.

- Поэтому увидит меня только после того, как войдёт.

- А я?

- Останешься здесь с Орловым.

- Мне нужно видеть пленного до воздействия.

- Увидишь, когда принесём.

- Наташа.

Она придвинула схему ко мне.

- Твоё лицо висит над каждым штабом. Моё он мог заметить сегодня. Саша только что ходила возле их караула. Чем больше нас будет в палатке, тем раньше он поймёт, что это ловушка. Ты хотел, чтобы я командовала операциями корпуса в твоё отсутствие. Попробуй начать с десяти минут.

Орлов следил за нами с лавки.

- Разумно, - произнёс он.

Наташа повернулась к нему.

- Вас это тоже касается. Дар применяете только по команде Гриши и только здесь.

- Я ваш пленник, госпожа Вьюгова. Вы можете не объяснять.

- Тогда считайте это предупреждением.

Она забрала схему и вышла. Саша задержалась у двери.

- Если услышишь три коротких выстрела, выводи Орлова через переднюю стенку.

- У фургона нет двери в передней стенке.

- Будет.

Она ушла вслед за Наташей.

Ждать пришлось дольше, чем хотелось.

Снаружи госпиталь продолжал работать. Подъезжали машины с поля, носилки стучали о пороги, врачи ругались из-за свободных мест. Через щель у двери я видел кусок прохода и белую ткань перевязочной. Никто не бегал и не готовил засаду на глазах у всего лагеря.

Орлов положил наручники рядом с собой.

- Она часто отдаёт вам приказы?

- Когда знает, что делает.

- А когда не знает?

- Тогда спорит дольше.

Он улыбнулся.

- Имперские генералы за такую самостоятельность отправляют жён в поместье.

- Поэтому их генералы отступают.

Улыбка исчезла. Орлов прислушался к шагам снаружи, но мимо прошли санитары.

- Вы действительно не собираетесь вмешиваться?

- Собираюсь, если начнётся стрельба.

- Госпожа Вьюгова предусмотрела и это.

- Она предусмотрела, как вывести вас. Не как удержать меня.

Вторую половину он принял без улыбки.

Возле фургона появился Воронов. Он прошёл мимо, не поворачивая головы, и остановился у штабеля ящиков. Трость оставил в госпитале, чтобы не выдавать походкой человека из моего ближнего круга. Новая Мёртвая зона позволяла ему замечать движение раньше взгляда; в тесном проходе этого должно было хватить.

Он поднял руку к воротнику. Сигнал: цель вошла в госпиталь.

Я прикрыл дверь, оставив щель в два пальца.

Менталист появился один. Серый мундир он сменил на белый халат, но кобуру оставил на поясе. В левой руке нёс сумку. Шёл быстро, раздражённо, по дороге просматривая лист назначения.

Дежурный врач встретил его у палатки.

- Пациента перенесли, - сказал врач. - Начались судороги, пришлось освободить проход.

- После какой установки?

- Служебный приоритет, подавление панической реакции. Документы внутри.

Менталист отдёрнул полог.

- Почему не сообщили степень воздействия?

- В направлении её нет.

Он вошёл. Врач остался снаружи и поправил край полога. Слишком аккуратно. Если менталист обернётся сейчас, поймёт.

Полог опустился.

Воронов вышел из-за ящиков и встал возле прохода. Саша появилась у задней стенки палатки. До этого я её не видел.

Внутри несколько мгновений было тихо.

- Где пациент? - спросил менталист.

- В безопасном месте, - ответила Наташа.

Звук удара пришёл сразу. Полог дёрнулся. Дежурный врач отступил и прижался к борту санитарной машины.

Я открыл дверь фургона.

- Сиди здесь, - приказал Орлову.

- Как скажете.

В палатке перевернули стол. Через ткань проступила тень человека с поднятой рукой. Следом на меня навалилась уверенность, что нужно остановиться. Не мысль и не приказ - чужая очевидность. Сделать ещё шаг казалось такой же ошибкой, как войти под летящий снаряд.

Я пропустил Воздух вдоль тела и пошёл дальше.

Воздействие ослабло за несколько шагов. Менталист работал вслепую и пытался достать всех вокруг одним давлением. Санитар у соседней машины застыл с носилками в руках. Воронов остановился посреди прохода, стиснул зубы и всё-таки продолжил движение.

Внутри Наташа ударила снова.

Полог распахнулся. Менталист вылетел наружу спиной, удержался на ногах и потянулся к кобуре. На рукаве белого халата расползалось мокрое пятно: Наташа приморозила ткань к столу и вырвала его вместе с рукавом.

Саша оказалась рядом раньше, чем пистолет вышел из кобуры. Ударила по запястью, подхватила оружие и отбросила под санитарную машину.

Менталист посмотрел ей в лицо.

Саша замерла.

Нож остался в её руке, но пальцы разжались. Колени начали сгибаться. Он перенёс воздействие на одного человека и теперь давил точнее.

- Не слушай, - сказала Наташа.

Она ударила холодом по земле. Лёд схватил сапоги менталиста, поднялся до щиколоток. Тот потерял равновесие, но дар не отпустил. Саша опустилась на одно колено.

Я ударил Воздухом ему в грудь.

Менталиста отбросило к палатке. Ткань приняла тело и пружинисто вернула вперёд. Он вдохнул, собираясь крикнуть.

Воронов зажал ему рот ладонью и навалился сверху. Мёртвая зона дёрнула его голову в сторону за мгновение до того, как менталист попытался ударить затылком. Саша пришла в себя и прижала нож к шее пленника.

- Живым, - напомнила Наташа.

- Он живой.

- И способным говорить.

Саша убрала лезвие и ударила рукоятью под рёбра. Воздух вышел из менталиста коротким хрипом. Воздействие исчезло.

Люди вокруг начали двигаться. Санитар у машины едва не уронил носилки. Дежурный врач поднял перевёрнутый стул и снова поставил возле входа, словно именно этим занимался всё время.

- Кто почувствовал? - спросила Наташа.

- В перевязочной трое, - ответил Воронов. - Ещё двое за машинами. Не видели, только остановились.

- Врач скажет, что у пациента был выброс. Полог закрыть. Следы убрать.

Она распоряжалась без пауз. Саша обыскала менталиста, забрала сумку и служебный жетон. Воронов вытащил из-под машины пистолет и протёр рукоять рукавом пленника.

- Нести через госпиталь нельзя, - сказал я.

Наташа кивнула на носилки.

- Поэтому не понесём.

Менталиста уложили лицом вниз, связали его же ремнём и накрыли одеялом до подбородка. Саша встала с одной стороны, дежурный врач - с другой. Со стороны они выглядели как двое, перевозящие очередного раненого.

До фургона оставалось меньше сотни шагов. Дважды приходилось пропускать санитарные машины. Один офицер спросил, куда несут больного.

- В изоляцию, - ответила Наташа. - Ментальный выброс.

Офицер отступил от носилок сам.

Воронов шёл впереди и освобождал проход. Я держался сзади. Показываться рядом было опасно, но после первого воздействия оставлять Наташу и Сашу с менталистом я уже не собирался.

Возле фургона пленник зашевелился. Открыл глаза, увидел меня и дёрнулся в ремнях.

- Спокойно, - сказал я. - Кричать будете внутри.

Он всё-таки попытался. Наташа положила ладонь ему на затылок. Холод прошёл по коже, челюсть свело, и вместо крика получился невнятный звук.

Орлов открыл дверь изнутри.

- Оперативно, - заметил он.

- Молчите и помогайте.

Мы втащили пленника внутрь. На запястье у него висела сумка с журналом и служебными бланками.

- Старший смены? - спросил я.

Саша закрыла дверь и передала мне жетон.

- Заместитель. Старший ночует в секторе и каждые полчаса говорит с караулом.

- Искать начнут?

- Он сообщил, что идёт проверять поступивших в наш госпиталь. У нас есть час.

Менталист выпрямился. Ему было около сорока, волосы редкие, лицо усталое. Он посмотрел на Орлова и сразу узнал имперский мундир под шинелью.

- Вы все покойники.

- Возможно, - сказал Орлов. - Сядьте.

- Я не стану с вами говорить.

- Уже говорите.

Тепло в тесном фургоне изменилось. Я помнил его слишком хорошо: желание перестать спорить, уверенность, что напротив сидит единственный собеседник, которому можно отдать боль. Теперь воздействие шло мимо меня. Орлов держал взгляд пленника и говорил о раненых, которых тот лечил. Не обвинял. Спрашивал имена, назначения, число процедур за смену.

Менталист отвечал не сразу. Сначала поправлял формулировки. Потом начал объяснять, почему глубокая коррекция иногда необходима. Через несколько минут сам придвинулся ближе.

- Кто утверждает методики? - спросил Орлов.

- На месте врачебный совет.

- А образцы установок, пределы воздействия, защита специалистов?

Пленник облизнул губы.

- Центральная группа.

- Чья?

Он замолчал. Улыбка, появившаяся на лице, стала напряжённой. Пальцы вцепились в край сиденья.

- Мы помогаем людям.

- Конечно. Я хочу понять, кто дал вам возможность помогать.

- Не могу.

На виске выступила вена. Орлов не повысил голоса.

- Вы доверяете мне?

- Да.

- Тогда назовите руководителя.

Пленник зажмурился. Из носа пошла кровь. Саша перевела взгляд на меня, ожидая команды остановить.

- Хватит, - сказал я.

- Головин, - выдохнул менталист.

Орлов откинулся к стене. Воздействие ослабло, но не исчезло. Пленник рассмеялся - коротко, словно услышал удачную шутку, затем снова зажал рот.

- Архимаг Головин? - уточнил Орлов.

Менталист кивнул.

Имя было мне незнакомо. Орлову - нет.

- Он служил в комиссии по защите имперских печатей, - сказал граф. - До перехода к Союзу.

Я открыл сумку пленника. В журнале стояли номера партий, фамилии врачей и ссылки на распоряжения. Подписи Головина не было. На последней странице нашёлся маршрут курьера к полевому узлу за линией штаба.

- Где он работает? - спросил я.

Пленник продолжал улыбаться. Радость Истины ещё держала его, но за улыбкой уже проступал страх.

- В защищённом центре. Туда свозят отчёты. Я был один раз.

- Покажите на карте.

Саша разложила схему фронта. Палец менталиста остановился возле лесного участка в стороне от главных дорог.

- Транспорт идёт отсюда. Дальше нас везли с закрытыми окнами.

Это были не координаты бункера. Только вход в маршрут, подпись на старом деле и специалист, способный подделывать печати. Связь с приказом о казни Михаила оставалась версией.

Но впервые у версии появилось место, куда можно было прийти с оружием.

Менталист снова засмеялся. Теперь звук не прекращался. Он согнулся, прижал ладони к животу, захлебнулся кашлем и всё равно продолжил.

Орлов убрал дар. Менталист сполз на пол, продолжая смеяться.

Глава 14

Менталист смеялся уже без дара.

Орлов сидел напротив и смотрел, как тот сползает по стене фургона. В тесноте этот смех звучал громче, чем должен был. Саша убрала карту, прижала ладонью край журнала и дождалась, пока я закончу читать последнюю строку.

- У нас есть вход в маршрут, - сказала она. - Этого мало для штурма.

- Поэтому мы возьмём водителя или курьера.

Орлов потёр переносицу. Воздействие далось ему тяжелее, чем он хотел показать.

- Если Головин действительно связан с приказом, он сменит маршрут после первого пропавшего человека.

- Тогда заберём первого так, чтобы остальные ничего не заметили.

Менталист захлебнулся смехом и ударился затылком о стену. Саша опустилась рядом, проверила пульс, но приводить его в чувство не стала.

- До смены караула меньше часа.

- Возвращай его.

Она посмотрела на меня.

- В таком виде?

Хорошего ответа не было. Оставить пленника означало поднять тревогу. Вернуть - показать врачам, что кто-то сломал защиту в его голове. Убить и спрятать тело было проще всего, но после барака с солдатами это решение слишком походило на привычку Союза устранять испорченное.

Я забрал журнал и закрыл сумку.

- Юра попробует остановить приступ. Потом решим.

Первый удар пришёл снизу.

Фургон подбросило, лампа погасла, меня швырнуло плечом в шкаф с аппаратурой. Саша успела закрыть пленнику голову и вместе с ним покатилась к двери. Орлов вцепился в ремень на стене. Пол вернулся под ноги, но сразу накренился в другую сторону.

Снаружи ударило снова. По крыше застучали осколки.

- Это не наша артиллерия, - сказал Орлов.

- Спасибо, граф.

Я дёрнул дверь. Раму перекосило. Воздух лёг под металл, снял часть веса, и вдвоём с Сашей мы выдавили створку наружу.

Фургон стоял поперёк траншеи, правыми колёсами в грязи. В десятке шагов горела штабная машина. Над позициями тянулся непрерывный гул, непохожий на артиллерийский налёт.

Я поднял голову.

Три дирижабля шли вдоль фронта ниже облаков. Броневые гондолы почти касались серой апрельской пелены. Вокруг них двигались маги Воздуха, то исчезая в дыме, то выныривая из него вместе с новым залпом. Они расчищали путь имперской пехоте: сбивали наблюдательные вышки, вскрывали перекрытия, разгоняли дым перед пулемётными расчётами.

Контрудар готовили заранее. Мы пришли на фронт в момент его начала.

Саша вытащила пленника наружу.

- Куда?

Я увидел Юру возле перевязочного пункта. Он укладывал раненого на носилки, пока санитар пытался удержать навес, сорванный ударной волной.

- К нему. Орлова не выпускать.

- Я мог бы помочь, - сказал граф.

- Уже помогли.

Вдоль траншеи пронеслась Наташа. За ней Катя тащила на плече согнувшуюся балку, освобождая проход. Воронов стоял на бруствере и через монокуляр следил за небом. Трость валялась в грязи, зато в руках у него было развёрнутое копьё Тьмы.

- Командование? - спросил я.

- Узел связи накрыло первым залпом. Старший из живых требует держать линию.

- Чем?

Воронов опустил монокуляр.

- Видимо, убеждениями.

В небе блеснуло, и Наташа ударила первой: вода поднялась из канавы, вытянулась в тонкие ледяные стержни и ушла вверх. Воздушник отбил два, увернулся от третьего, но ещё один маг уже сместился к нам, и его поток прошёл над траншеей, срезав мешки с бруствера.

- Они увидели её, - сказал Воронов.

- Видят только точку выхода.

Я поднял Воздухом грязь с соседней воронки и бросил в другую сторону. Наташа поняла без приказа: следующий веер льда вышел из поднятого облака и заставил имперцев разделиться.

Это дало нам несколько вдохов. Не больше.

Саша добралась до перевязочного пункта, где Юра принял менталиста, уложил между двумя ранеными и сразу понял, кого ему принесли. Смех не прекращался даже под новым залпом.

- Что с ним сделали?

- Спросили фамилию, - ответил Орлов.

Юра посмотрел на него так, что граф впервые отвёл глаза.

- Держи ему голову, - приказал Юра.

- Я не санитар.

- Сегодня повысили.

Орлов опустился на колено и взял пленника за виски, а Юра повёл ладонью над его грудью, замедляя дыхание. Саша осталась рядом, хотя должна была сторожить графа, и, когда край навеса снова сорвало, поймала стойку плечом. Она удерживала её, пока санитары переносили людей под землю.

Имперский снаряд лёг возле госпиталя. Я поднял Воздухом обломки и успел отвернуть часть в сторону, но несколько досок всё же ударили по фургону, одна пробила колесо. Юра даже не обернулся.

Менталист перестал смеяться. На несколько мгновений его лицо стало обычным - измученным и испуганным.

- Не отдавайте меня им, - прошептал он.

Кому именно - Империи, Союзу или Орлову - спросить не успели. Приступ вернулся. Юра прижал пальцы к его шее и продолжил работу.

Пехота Союза полезла из второй линии. Солдаты, которых утром вытаскивали из-под пулемётов, снова шли на огонь, а офицер махал флажком в сторону позиций Империи, хотя над полем уже работали дирижабли. Люди исполняли команду: ни один не лёг, когда первая очередь прошла по цепи.

- Верните их! - крикнул я.

Офицер не услышал или сделал вид. Тогда Катя прыгнула на бруствер и ударила молотом рядом с ним, земля вздрогнула, и он повернулся.

- Генерал приказал отвод! - заорала она.

- Мне приказано контратаковать!

- А мне приказано тебя спасти. Не усложняй.

Он смотрел на неё несколько ударов сердца, потом опустил флажок. Передняя цепь успела пройти ещё шагов двадцать, прежде чем сигнал дошёл до неё.

- Мне снимут командование, - сказал офицер.

- Если повезёт, - ответила Катя.

Он хотел возразить, но увидел своих солдат: они возвращались тем же мерным шагом, каким шли на пулемёты, один поддерживал раненую руку здоровой, не меняя темпа. Офицер сорвал с древка красное полотнище, оставил белую сторону и поднял новый сигнал.

Теперь цепь стала отходить быстрее.

Дирижабль довернул гондолу.

- Всем вниз! - крикнул Воронов.

Наташа подняла щит. Лёд вырос поперёк траншеи, принял первый снаряд и разлетелся белой крошкой. Второй ударил перед бруствером. Земля осела, прижав мне ноги до колен. Воздух вышибло из груди. Я успел закрыть лицо, когда сверху посыпались доски и комья мокрой глины.

Наташа осталась на ногах, хотя из носа у неё шла кровь. Она подняла руки ещё раз, но новый щит собирался медленнее прежнего.

- Хватит, - сказал я.

- У них ещё два орудия на нас.

- Поэтому хватит.

Я вытянул её из сектора огня прежде, чем на то место обрушился воздушный клинок. Стенка траншеи разошлась, открыв соседний ход.

Сверху нас разбирали спокойно и без риска. Маги держали высоту, дирижабли - дальность. Пока мы оставались на земле, любой ответ требовал больше маны, чем их уклонение.

Я попробовал толкнуть ближайшего воздушника Физикой. Удар дошёл ослабленным и лишь сбил ему плащ. Он отступил на десяток метров, восстановил положение и послал в ответ плотный поток. Воронов закрыл меня Тьмой. Копьё дрогнуло в его руках, часть древка рассыпалась.

- Ещё раз так сделаете, - сказал он, - будете проверять новую магию без головы.

- Ценный совет.

Я посмотрел на Наташу.

- Как они держатся?

- У каждого свой способ. Кто-то тянет поток снизу, кто-то облегчает тело. Старшие почти не тратят ману на высоту.

- Почему?

Она вытерла кровь рукавом.

- Потому что не поднимают себя каждый раз. Находят равновесие и поправляют его.

Я уже умел облегчать вес: на марше Воздух проходил вокруг рубцов и позволял пользоваться источником, не разрывая каналы заново. Я мог толкнуть себя в прыжке или на миг снять нагрузку с машины, но всё это оставалось работой с предметом, который должен был вернуться на землю.

Над нами воздушник сделал шаг в пустоте.

Под его сапогом ничего не было, и всё же тело получило опору.

Я вспомнил доски между грузовиками и голос Наташи: не упирайся в рубец, веди поток рядом. Воздух не требовалось превращать в стену. Достаточно было удержать его и распределить вес так, чтобы он не сорвался в одну точку.

- Гриша, - сказала Наташа.

- Мне нужно наверх.

- Ты умеешь облегчать прыжок. Это не левитация.

- Пока нет.

Она схватила меня за рукав.

- Там люди, которые учились этому с детства.

- Здесь люди, которым сегодня отняли право испугаться.

Наташа оглянулась на солдат. Отведённая цепь укрылась в разбитой траншее, но офицер уже снова поднимал флажок. Следующий приказ погонит их обратно.

- Я дам тебе первый поток, - сказала она. - Дальше сам.

Мы встали рядом. Она положила ладонь между моих лопаток. Холодная мана вошла в знакомом ритме, расправила Воздух внутри каналов и удержала его там, где рубцы сжимали проход.

- Не рви вверх. Сними вес и поймай то, что останется.

Я облегчил тело, и колени сразу перестали проваливаться в землю. Потом сжал воздух под сапогами - не до твёрдости, не в неподвижную плиту, - заставив поток идти навстречу давлению и возвращаться по краям.

Опора дрогнула.

Я перенёс на неё часть веса. Воздух ушёл в сторону, сапог провалился, и я едва не упал. Наташа удержала меня за плечо.

- Ты давишь как на камень.

- Потому что камни надёжнее.

- Тогда возьми с собой камень.

Воронов хмыкнул, не отрываясь от неба.

Во второй раз я перестал искать неподвижность. Под подошвой шёл поток, и я позволил ему двигаться, лишь замкнул движение вокруг точки давления. Сапог поднялся над грязью на ладонь.

Рубец возле ключицы кольнул, но Воздух обогнул его. Я поднял вторую ногу. На миг земля осталась внизу.

Потом чужой удар пришёлся в бруствер. Наташа потеряла равновесие, её ладонь сорвалась с моей спины. Опора исчезла. Я упал на одно колено.

- Получилось, - сказала она.

- Недостаточно.

- Для первого раза достаточно.

Над траншеей прошёл ещё один маг. Он уже видел, что мы делаем.

Я толкнул Воздух вниз. Тело стало легче, поток под ногами принял остаток веса, и земля отступила. В первый рывок я едва перелетел бруствер. Во второй поднялся выше наблюдательной вышки. Ветер сразу развернул меня боком.

Равновесие требовало постоянной работы. Я не стоял на воздухе - всё время падал в одну сторону и успевал подставить поток с другой. Каналы звенели, но не рвались. Воздух проходил по ним легче Физики, растекался вокруг рубцов и возвращался в источник.

Имперец атаковал сверху. Я увидел движение плеча и отпустил опору. Клинок прошёл там, где только что была моя грудь. Падение длилось один удар сердца. Я поймал новый поток ниже, оттолкнулся и врезался в мага плечом.

Он ожидал заклинания. К удару телом оказался не готов.

Мы сцепились в воздухе. Его дар пытался разорвать дистанцию, мой - не позволял упасть. Я схватил его за ремень, перевёл часть Воздуха в Физику и ударил в живот. Щит выдержал. Второй импульс пришёлся в то же место. Имперец согнулся, потерял поток и потянул меня за собой.

Земля рванулась навстречу. Я попытался поднять нас обоих и сразу почувствовал, как поток выскальзывает из-под лишнего веса. Воздушник пришёл в себя раньше. Ударил локтем в висок, освободил руку и перерезал мою опору боковым движением ладони.

Мы больше не падали вместе. Он замедлялся, я продолжал набирать скорость.

Я выбросил Воздух широкой чашей. Поток прогнулся, пропуская меня сквозь себя, и едва не распался. В последний миг я замкнул края. Удар получился таким, что потемнело в глазах. Рубцы под ключицей вспыхнули болью, но тело остановилось над самой траншеей.

Снизу на меня смотрели солдаты Союза. Один вытянул руку, словно собирался ловить.

- Поздно, - выдохнул я.

Опора держалась. Я оттолкнулся от неё и вернулся вверх прежде, чем имперец успел выбрать новую цель.

Я разжал пальцы.

Он успел восстановиться у самой земли. Катя встретила его молотом. Удар пришёлся в грунт рядом. Земля взметнулась, сбила мага и накрыла его прежде, чем тот снова поднялся.

- Мой! - крикнула она.

- Забирай!

Снизу Наташа и Воронов не давали двум воздушникам навалиться на Катю. Я остался один на один с высотой и собственными ошибками.

Подъём получался рваным. Правая нога ловила поток, левая догоняла; стоило слишком долго думать о следующей опоре, и меня сносило в сторону. Я не бежал по воздуху - падал вверх короткими косыми рывками.

Дирижабль полез навстречу. Пулемётчик заметил меня раньше, чем я рассчитывал, и ствол пополз следом. Я провалился под очередь, затем подбросил себя вдоль борта. Пули распороли дым там, где мгновение назад была голова.

До фермы я дотянулся одной рукой. Ладонь скользнула по мокрому металлу, пальцы всё-таки нашли раскос. Внутри орали команды; орудие уже доворачивали к Наташе.

Я пустил Воздух в вентиляционную решётку и нащупал внутри тесные ходы. Поток сорвал незапертый люк, метнулся дальше и задул горелки.

Левый двигатель кашлянул и стих. Второй продолжал тянуть, ставя машину боком к ветру. Экипаж ещё мог вернуть управление, но для этого ему требовалось время, которого на поле не было.

Я ударил Физикой в крепление левой гондолы. Первым толчком только повело раму. Второй вырвал болт. После третьего два узла ушли разом.

Гондола просела, дирижабль потерял строй и начал тяжёлое управляемое снижение. Люди внутри ещё могли выбраться, а главное - его орудия больше не смотрели на фронт.

К машине одновременно бросились пять воздушников. Я не стал встречать их в лоб, ушёл под облака и повёл за собой, заставляя разрывать построение. Первый оказался быстрее остальных: его поток ударил в спину и сбил мою опору.

Я провалился на несколько метров. Боль прошла по старым рубцам. Во рту появился вкус крови.

Наташа была права: я вышел в небо против людей, для которых оно служило домом. Каждый их разворот стоил меньше, каждое ускорение начиналось раньше. Моим преимуществом оставалось только то, что они не знали, как именно я двигаюсь.

Я перестал изображать воздушника.

Вместо плавного разворота снял вес и ударил Физикой себе за спину. Рывок получился грубым, почти прямым. Первый преследователь проскочил мимо. Я поймал его поток собственным Воздухом, сместил на полшага и вошёл в ближнюю дистанцию.

Щит на этот раз я не пробивал: схватил кисть, довернул локоть и сорвал концентрацию. Маг начал падать, но я подхватил его потоком и швырнул в сторону опускающегося дирижабля. Он ударился о мягкую оболочку, зацепился и остался висеть на растяжках.

Остальные замедлились.

Их осторожность спасла меня. Снизу поднялся общий огонь Союза: расчёты наконец выбирали магов, которых я загонял ниже. Воздушная гвардия отошла к двум целым дирижаблям.

Воронов руководил огнём с бруствера. Укороченным копьём он показывал цель, расчёты переносили стволы вслед за ним. Попасть в мага на высоте они почти не могли, зато заставляли его выбирать между манёвром и атакой.

Наташа работала по тем, кто уходил от пуль. Лёд появлялся в апрельских лужах по всему сектору, и воздушники замечали вспышку маны слишком поздно. Катя закрывала расчёты от осколков, всякий раз вбивая молот в землю и поднимая перед людьми низкий вал.

Мы не стали сильнее Воздушной гвардии за несколько минут. Просто наконец связали землю и небо одной командой.

Имперцы поняли это одновременно. Два мага ударили по Воронову, ещё трое разошлись шире, пытаясь обойти Наташу. Я выбрал тех, кто шёл на расчёты. Воздух под ногами уже отзывался быстрее, но за скорость приходилось платить точностью. Первый рывок унёс меня выше цели. На втором я пересёк его траекторию и толкнул сверху вниз.

Маг сорвался на несколько метров, поймал равновесие и попал под пулемётную очередь. Щит вспыхнул, выдержал, однако атаку на землю он бросил.

Второго перехватила Наташа. В небе встретились два потока. Её отбросило к стенке траншеи, зато имперец потерял высоту. Катя вытащила Наташу из осыпавшейся земли одной рукой и подняла молот другой.

Я хотел спуститься к ним. Наташа увидела и показала вверх.

Там оставалась главная угроза.

На земле офицер снова поднял флажок. Теперь солдаты повернули в соседний сектор, под защиту уцелевшей насыпи. Кто-то всё-таки взял командование на себя.

Я перевёл дыхание. Воздух в груди царапал. Каналы выдерживали, однако мышцы ног дрожали от постоянного напряжения, словно я бежал без остановки несколько вёрст.

Первый дирижабль коснулся земли далеко за имперской линией. Экипаж высыпал из гондолы. Машину мы потеряли из вида, зато её пушки замолчали.

Это было всё, чего я добился.

Воздушная гвардия сохранила большую часть сил. Контрудар не закончился. Я лишь лишил его темпа и показал фронту, что до неба можно дотянуться.

Из дыма между дирижаблями вышел один человек.

Остальные расступились без команды.

Он держался в воздухе неподвижно, хотя порывы трепали полы тёмного лётного мундира. Седые волосы были открыты дождю. Вокруг него медленно вращалась серая взвесь. Сначала я принял её за дым, но частицы двигались против ветра.

Архимаг поднял ладонь.

Взвесь вспыхнула изнутри.

Жар дошёл до меня через несколько десятков метров. Дождевые капли на лице высохли. Воздух потерял вес и запах, осталась только сухая горечь.

Я попытался уйти ниже.

Пепел сомкнулся вокруг раньше.

Глава 15

Первый вдох обжёг горло: воздух ещё оставался, но в нём не хватало кислорода. Мелкая серая взвесь лезла в глаза, забивалась под воротник, оседала на губах сухой горечью.

Я убрал вес тела, позволил себе провалиться, и поток под ногами исчез. Падение должно было вынести меня из облака, однако пепел пошёл следом. Архимаг не держал неподвижную завесу - он управлял каждым её движением.

Я ударил Воздухом в стороны, пробил вокруг лица короткую прореху, вдохнул и увидел противника сквозь серую муть.

Он оставался на прежнем месте. Левая ладонь управляла облаком, правая была опущена. На меня смотрел человек, уверенный, что первой атаки достаточно.

Пепел снова заполнил прореху.

Я попробовал Ауру Солнца: жар разошёлся от груди, вспыхнул на коже и тут же сделал чужую магию плотнее. Частицы раскалились, облако осветилось изнутри, а Архимаг едва заметно повернул кисть, направляя мой огонь обратно.

Пришлось погасить дар.

Собственный жар ещё несколько мгновений жил в пепле. Ошибка стоила воздуха и кожи на левой щеке.

Я продолжал падать, не видел земли и только чувствовал, как меняется давление. До неё оставалось достаточно, чтобы придумать выход, и слишком мало, чтобы ошибиться ещё раз.

Физика разгоняла облако лучше Воздуха, но каждый импульс уходил наружу и требовал нового. После третьего рубцы под ключицей отозвались болью. После пятого во рту появилась кровь.

Тогда я перестал выпускать удары по одному.

Направление маны поймало первый кинетический импульс у границы облака и повернуло вдоль неё. Сила пошла по кругу, раздвигая пепел вокруг тела. Чистого воздуха я не создавал, лишь заставлял чужую взвесь двигаться быстрее, чем она успевала сомкнуться.

Получился узкий кокон, в котором можно было дышать.

Опору я поставил уже внутри него: Воздух прогнулся под сапогами и остановил падение. Перегрузка ударила в колени и позвоночник. Мир на миг потемнел, но земля перестала приближаться.

- Быстро, - сказал Архимаг.

Голос пришёл через пепел со всех сторон.

- Обычно до этого не догадываются.

Я сплюнул серую слюну.

- Обычно вы долго объясняете?

Он не ответил. Облако закрутилось в противоположную сторону. Мой импульс погас, столкнувшись с чужим вращением. Кокон схлопнулся.

Пришлось рваться наружу.

Я снял вес, толкнул себя Физикой и одновременно поставил опору сбоку, отчего тело ушло по ломаной траектории. Пепел потянулся за мной, но на повороте отстал. Я вылетел из облака над самым фронтом и жадно вдохнул влажный апрельский воздух.

Архимаг оказался выше. Он ждал именно этого направления.

Воздушный клинок ударил сверху, но я успел сместить плечо. Лезвие распороло шинель, рассекло кожу и сорвало одну опору. Вторая удержала меня на месте, однако следующий поток уже шёл в грудь.

Наташа ударила с земли.

Ледяная игла поднялась сквозь дым. Архимаг отклонился на полшага, и его атака прошла мимо. Игла растаяла ещё до него, столкнувшись с пеплом, но дала мне время.

Я ушёл в сторону, меняя опоры одну за другой, и с каждым шагом движение становилось понятнее. Воздух не держал меня сам: я всё время распределял вес между падением, потоком и короткими импульсами Физики. Стоило забыть один из трёх элементов, траектория ломалась.

Архимаг ничего не забывал.

Он перекрывал путь и заставлял выбирать заранее подготовленный выход. Пепел возникал там, куда я собирался уйти, а воздушные клинки срезали опоры. Через минуту я понял, что двигаюсь по кругу и постепенно теряю высоту.

Он учил меня летать самым дорогим способом.

Внизу остатки гвардии вернулись в строй, и два дирижабля снова разворачивали орудия к траншеям. Воронов вёл по ним расчёты, Катя держала осыпающийся бруствер. Наташа стояла на открытом месте, потому что оттуда видела меня.

Архимаг заметил её.

Серая лента отделилась от облака и пошла вниз.

Я бросился наперерез, и он рассчитывал именно на это. Основная масса пепла встретила меня в рывке, когда изменить направление было труднее всего.

На этот раз я задержал дыхание, закрыл глаза и пропустил Воздух вдоль кожи, сдувая частицы прежде, чем они успевали прилипнуть. Жар всё равно дошёл внутрь через одежду. Рукава начали тлеть.

Лента продолжала идти к Наташе.

Я не мог остановить обе атаки.

- Воронов! - крикнул я.

Тёмное копьё взлетело с земли, прошло сквозь серую ленту и на миг нарушило управление. Наташа ударила навстречу водой. Пепел намок, сбился в тяжёлые комки и рухнул, не долетев до траншеи.

Архимаг повернул голову к Воронову.

Это было первое движение, которое он сделал не ради меня.

Я использовал его.

Я поставил две опоры одновременно и толкнул себя Физикой в спину. Направление маны завернуло импульс дугой и вывело меня выше правого плеча противника.

Архимаг поднял щит, и прозрачная поверхность приняла удар, отвела его в сторону. Я не стал пробивать: коснулся щита Воздухом и почувствовал поток, из которого тот был собран.

Чужая конструкция держалась на нескольких встречных слоях: снаружи - давление, внутри - разрежение. Любой прямой удар только сильнее сжимал их.

Я потянул один слой в сторону.

Щит дрогнул, и Архимаг сразу восстановил его, но отступил впервые за бой.

- Физик, - произнёс он. - Жаров.

Он узнал меня только сейчас.

Пепел вокруг вспыхнул ярче, а два дирижабля за его спиной начали отходить. Гвардия не собиралась оставлять поле - она освобождала пространство для архимага.

Я понял, что будет, когда воздух нагрелся.

Он собирал жар не в облаке. Стягивал его из всего сектора: от горящих машин, разрывов, моего погасшего дара. Пепел становился тоньше, зато каждая частица светилась.

На земле закричали предупреждение, и Наташа подняла щит над траншеей. Вода на его поверхности закипела прежде, чем застыла.

Бежать вниз было поздно: если я уйду, удар достанется людям.

Я расширил опору под ногами на всё пространство между архимагом и землёй. Воздух отвечал медленно: в нём уже началось восходящее движение, подчинённое чужому жару.

Архимаг свёл ладони.

Пепельный фронт пошёл вниз.

Я встретил его Воздухом, но останавливать не стал: разделил поток надвое и повёл вдоль траншеи, туда, где земля была пустой. Жар прошёл по каналам обратной отдачей. Старые рубцы вспыхнули сразу в нескольких местах.

Левая часть удара ушла в воронки, правая задела край госпиталя и подожгла ткань навеса. Юра и санитары начали вытаскивать раненых.

Основная масса осталась передо мной.

Я держал её несколько мгновений. Потом правая рука онемела, и поток просел.

Наташа добавила снизу свой Воздух. Её мана вошла в мою конструкцию, выправила разницу давления. Мы уже работали так на тренировках, только вместо ящика со снарядами теперь держали кусок горящего неба.

- Отпусти вправо! - крикнула она.

Я довернул поток. Пепел прошёл мимо позиций и ударил в землю. Грязь высохла, потрескалась, сверху лёг слой серого порошка.

Архимаг не дал нам восстановиться.

Он оказался рядом без видимого разгона, и воздушный удар пришёлся в живот, сложил меня пополам, выбил опору. Я успел схватить его за рукав - мы сорвались вместе.

Он мог остановить падение в любой момент. Я - уже нет. После отражённого удара Воздух внутри каналов шёл рывками. Архимаг дождался, пока земля станет ближе, и попытался отбросить меня.

Я удержался.

Пепел полез между нами. Вблизи управлять им архимагу было сложнее: взвесь обжигала и его форму, оседала на седых волосах. Он защищался тонким слоем Воздуха, и этот слой я чувствовал через ладонь.

Абсолютный Ноль я направил не в архимага, а в пепел между нами.

Взвесь схватилась холодной тяжёлой коркой. Защитная прослойка на его форме сбилась, и сквозь рукав я почувствовал провал в её ритме.

Щит был обращён наружу. Я ударил Физикой изнутри, туда, где встречные слои уже не поддерживали друг друга. Защита раскрылась. Архимаг успел закрыть грудь рукой, и импульс раздробил кость вместо сердца.

Он закричал. Наконец передо мной оказался не силуэт в пепле, а человек.

Земля уже была близко. Архимаг вернул себе равновесие, завис и просто отпустил меня.

Я развернулся и поставил под ноги Воздух. Опора провалилась: после отражённого удара резерв отзывался обрывками. До земли оставалось несколько десятков метров.

Внизу Катя сорвала молот с плеча и бросила.

Тяжёлое оружие вращалось подо мной. Я не сразу понял, чего она хочет, а потом рукоять прошла совсем рядом. Я коснулся её сапогом, снял собственный вес и оттолкнулся. Падение ушло в сторону.

Наташа поймала меня потоком над самой траншеей. Я всё равно ударился боком, прокатился по грязи и остался лежать.

Архимаг не преследовал.

Он висел ниже дирижаблей, прижимая сломанную руку к груди. Пепел собирался вокруг заново. Я видел его силуэт между провалами в дыме.

- Живой? - Катя опустилась рядом.

- Пока решаю.

Она выдернула молот из земли. На рукояти остался след моего сапога.

- Решай быстрее. Он возвращается.

Я попытался встать, но правая нога не слушалась, а Воздух отзывался болью. Наташа прижала ладонь к моему здоровому плечу.

- Каналы целы, но ты их перегрузил. Ещё один подъём - и порвёшь.

- Если останусь, он ударит по вам.

- Тогда поднимемся вместе.

Она не предложила. Сообщила.

Воронов встал с другой стороны. Тёмное копьё почти исчезло, от него остался короткий стержень.

- У нас один залп, - сказал он.

Катя положила молот на плечо.

- У меня два. Второй будет рукоятью.

За нами офицер с белым флажком собрал уцелевшие расчёты. Пулемётчики развернули стволы. Юра, закончив эвакуацию госпиталя, вышел к траншее и поднял обе руки. Тёплая волна прошла по нашим мышцам, вернула чувствительность пальцам.

В небе архимаг снова выпрямился.

Он увидел уже не одного человека.

Наташа подняла нас Воздухом. Я не управлял потоком, только облегчал общий вес и держал направление. Катя пошла первой, ступая по широким ледяным площадкам, которые Наташа создавала в воздухе. Воронов остался ниже, прикрывая.

Архимаг послал пепел.

Наземные расчёты открыли огонь. Пули сгорали или уходили в сторону, но заставили его уплотнить щит. Воронов метнул остаток копья в ту же точку, куда я дёрнул внешний слой Воздуха.

На защите появилась брешь.

Катя бросила молот.

Архимаг ушёл от тяжёлого оружия, как и должен был. Именно туда Наташа направила ледяное копьё. Оно пробило защитный слой и вошло в плечо возле уже сломанной руки.

Пепел рассыпался.

Я снял вес полностью, и Наташин поток бросил меня вперёд. Своего Воздуха на опору не тратил, только один раз довернул движение Направлением маны.

Архимаг попытался восстановить щит, но рука не поднялась.

Я собрал Физику в левом кулаке и ударил коротко, без размаха.

Импульс прошёл через грудь.

Архимаг замер. Оранжевый свет в глазах погас, и вместе с ним исчезло давление, державшее тело в небе.

Я поймал его за воротник.

Абсолютное Поглощение открылось привычным голодом - и не нашло дара.

Внутри было пусто.

Я проверил ещё раз, потеряв на это остаток концентрации. Тот же результат. Архимаг, несколько минут управлявший Воздухом и Пеплом, умирал без единой способности, которую можно было забрать.

Наташин поток подхватил меня. Тело архимага выскользнуло из пальцев и ушло вниз.

- Гриша!

Я больше не держал вес, и она опустила меня на ледяную площадку, обхватила обеими руками и повела к земле. Катя спускалась рядом с пустой рукоятью: молот остался в поле.

Воздушная гвардия не бросилась мстить: два дирижабля уже разворачивались к имперским позициям. Маги прикрывали отход, не приближаясь к нам.

Контрудар захлебнулся не из-за одной смерти. Имперцы потеряли внезапность, один дирижабль и человека, способного выжечь оборону целиком. Продолжать означало менять выгодный бой на равный.

Они отошли.

Победного крика не было. Люди на позициях либо не умели радоваться без разрешения, либо просто не успели понять, что бой закончен. Офицер с белым флажком пересчитал роту и сел на ящик из-под лент. Из двухсот тридцати человек рядом осталось меньше половины. Остальные лежали в поле, были ранены или продолжали исполнять последний приказ там, куда не дошёл сигнал отхода.

Катя нашла троих за насыпью. Они целились в пустое небо и ждали возвращения дирижаблей. Она забрала у старшего винтовку, разрядила и повела всех к траншее. Ни один не спросил, почему сражение прекратилось.

Я смотрел на них сверху, пока Наташа опускала нас. Если Союз напечатает новый плакат, там останутся дирижабли, поверженный архимаг и генерал Эссерис над фронтом. Катя, белый флажок и солдаты, не способные остановиться сами, на него не попадут.

На земле я сделал два шага и сел прямо в грязь. Горло саднило, каждый вдох заканчивался кашлем. Наташа разрезала остатки рукава, провела пальцами вдоль плеча и остановилась у ключицы.

- Не двигайся.

- Я уже сижу.

- Это тоже слишком активно.

Юра опустился передо мной и положил ладонь на грудь. Тёплая мана прошла по лёгким и сразу вернулась.

- Пепел глубоко. Быстро вытащить не получится.

- До утра?

- До утра ты будешь дышать. Насчёт всего остального обещаний нет.

Наташа пустила внутрь тонкую нить Воды. Холод собрал золу, Юра заставил повреждённые ткани вытолкнуть её. Я кашлял серыми сгустками и держался за Катину руку, потому что другой опоры рядом не было.

Когда смог говорить, первым спросил:

- Менталист?

- Жив, - ответил Юра. - И ещё долго будет жалеть об этом, если Орлов снова к нему полезет.

Граф стоял под охраной Саши возле разбитого фургона. На мундире была чужая кровь из госпиталя. Во время налёта он помогал переносить раненых и теперь выглядел злее, чем в плену.

- Вы нашли что-то странное? - спросил он, когда меня подвели ближе.

- Архимаг был пуст.

Орлов перестал смотреть на поле.

- Уверены?

- Я знаю, как ощущается дар.

- Тогда либо вы убили оболочку, либо кто-то научился забирать способности раньше смерти владельца.

Ещё одна версия. Сегодня их стало слишком много.

Саша принесла артефакт связи. На корпусе появилась трещина, но гравировка работала.

- Павел спрашивает вас уже третий раз.

Я принял связь.

- Генерал, - сказал Павел. На заднем плане звучали команды. - Доклад.

- Контрудар остановлен. Один дирижабль выведен из строя, пепельный архимаг убит. Гвардия отходит.

Пауза вышла короткой.

- Вы открыли полноценную левитацию?

Об этом он спросил первым, о потерях - потом.

- Похоже на то.

- Госпожа будет довольна.

Я посмотрел на солдат, которых Катя утром вернула из поля. Они собирали раненых и всё так же не проявляли страха. Пепел лежал на земле серыми полосами.

- Имперские части ушли к востоку, - сказал я. - Беру малую группу. Попытаемся перехватить командование до перегруппировки.

- Ваш корпус только что выдержал контрудар.

- Поэтому корпус остаётся здесь. Со мной пойдут люди, которые не нужны для удержания линии.

- Маршрут?

- Передам, когда выберемся из зоны помех.

Павел молчал дольше.

- Вы получили право на автономные решения, генерал. Я не стану отзывать его после первой же победы. Возьмите комиссара связи.

- Утечка выдаст направление. Ни одного комиссара.

- Это звучит как приказ.

- Это он и есть.

Я ждал отказа. Павел вздохнул, и в этом звуке впервые за разговор появился живой человек.

- Двенадцать часов без связи. Потом я подниму поиск, даже если вам это не понравится.

- Хватит.

- Надеюсь.

Связь оборвал он.

Мы собирались под дождём. Воронов нашёл трость и проверил ногу. Катя вернула молот, погнутый после падения. Юра уложил менталиста в закрытый фургон и оставил ему столько лекарства, чтобы тот проспал до следующего вечера.

- Его найдут, - сказал я.

- На это и рассчитываю. У него повреждена защита, но память сохранилась. Врачи увидят последствия и решат, что приступ случился во время обстрела.

- А если не решат?

Юра закрыл дверцу.

- Тогда он всё равно не сможет назвать нас, пока лекарство не выйдет. К тому времени мы должны быть далеко.

Мы оставляли единственного свидетеля, который знал имя Головина и видел Орлова. Убить его было безопаснее. Никто из команды этого не предложил. Возможно, после барака нам всем требовалось хотя бы одно решение, принятое не по логике Союза.

Саша сняла с Орлова наручники, связала руки мягким ремнём и спрятала имперский мундир под шинелью Союза.

- Если попробуете привлечь патруль, - сказала она, - верну железо.

- После сегодняшнего я предпочту вашу охрану своим спасителям.

Наташа затянула повязку на моём плече.

- Ты не поведёшь нас через небо.

- Не собирался.

- И Воздух используешь только на каналы.

- Это уже похоже на ограничение автономии.

- Жалуйся Госпоже.

Она закончила узел и не убрала ладонь. Пальцы дрожали. В бою я этого не видел.

- Я думала, ты упадёшь, - сказала Наташа.

- Я тоже.

Тактической пользы от честного ответа не было. Зато она перестала сжимать бинт.

Мы вышли до рассвета. За спиной продолжала работать артиллерия, но линия удержалась. Впереди ждал полевой узел, закрытый маршрут и человек, чья подпись могла связать казнь Михаила с Союзом.

И ещё один вопрос, которого вчера не существовало.

Куда исчез дар мёртвого архимага?

Глава 16

Артиллерия осталась за спиной, но ещё долго шла рядом с нами глухими толчками под подошвами. Дождь прибивал к земле дым, тянувшийся от фронта. Через несколько вёрст запах гари ослаб, и впереди осталась только апрельская равнина: мокрая трава, разбитая колея и низкие тучи.

Мы вышли до рассвета, а к утру всё ещё не добрались до буферной зоны. В другой день я снял бы часть веса и повёл отряд быстрее. Сейчас после боя Воздух отзывался в груди тупым жаром, а глубокий вдох заканчивался кашлем. Пепел архимага Юра вытащил не весь. Остальное лёгкие должны были вытолкнуть сами, если я не помогу им порваться раньше.

Наташа шагала справа. Она следила за дорогой, но всякий раз, когда я сбивался с дыхания, её взгляд возвращался ко мне.

- Можешь сказать, - произнёс я после третьего такого взгляда.

- Я уже сказала у фургона.

- Тогда перестань считать мои вдохи.

- Двадцать семь с последнего кашля.

Спорить с ней было бессмысленно. Я поправил перевязь на рассечённом плече и пошёл дальше.

Воронов держался слева, опираясь на найденную трость. После боя она стала короче: нижнюю треть срезало осколком, и теперь при каждом шаге Дмитрию приходилось заваливать плечо. Он терпел это примерно час, потом остановился, выломал из придорожной изгороди жердь и отдал трость Кате.

- Пригодится как запасная рукоять.

Катя осмотрела обгоревшее дерево и молот за спиной.

- Если сломаю первую, у нас появятся проблемы посерьёзнее.

- Зато ты будешь вооружена по уставу.

Она фыркнула и всё-таки сунула трость под ремень. С тех пор, как мы покинули фронт, это был первый звук, похожий на смех.

Юра шёл за ними. Он перестал подталкивать нас Жизнью ещё у последнего дозора: слишком ровная бодрость после ночного боя могла выдать магов не хуже формы. Теперь лекарь экономил резерв и время от времени заставлял меня откашляться в сложенную тряпицу. Серая пыль на ткани темнела под дождём.

Саша замыкала строй вместе с Орловым. Имперский граф сменил свой мундир на шинель Союза, но пленника в нём всё равно было видно. Руки связаны мягким ремнём спереди, шаг слишком размеренный для беглеца, подбородок задран даже на раскисшей дороге. Полянская держалась рядом и ни разу не коснулась рукояти ножа. Орлов понимал намёк без помощи оружия.

К полудню дорога пошла между пустыми хуторами. Окна ближайшего дома были закрыты ставнями, во дворе стояла телега с распряжёнными оглоблями. Жители ушли заранее или прятались внутри. Проверять я не стал. Нам требовалось исчезнуть до того, как Павел поднимет обещанный поиск.

На подъёме пальцы сами сжались, проверяя отклик Поглощения. Нового дара не было. Я уже знал результат, но тело повторяло эту проверку всякий раз, когда мысли возвращались к мёртвому архимагу. Человек управлял небом, почти прожёг мне лёгкие и умер пустым. За ночь невозможное не стало понятнее.

- Вы так и не нашли объяснение, - произнёс Орлов сзади.

Я не обернулся.

- Зато нашёл человека, который обещал рассказать всё в подходящий для себя момент.

- Разумная осторожность часто выглядит раздражающе.

- В наручниках особенно.

Саша кашлянула, пряча усмешку. Орлов замолчал. Ответа он не дал, но слишком быстро понял, о чём я думаю. Этого пока хватало.

Воронов дождался, пока хутор скроется за холмом.

- Дальше две дороги. На восточной мост, на западной пост Союза. Что выбираем?

Я достал карту. От дождя бумага размокла по сгибам, чернила на краях поплыли. Между дорогами лежало серое пятно Воздушной Аномалии. Картографы отметили только внешнюю границу и три старых наблюдательных пункта, давно брошенных после расширения первого пояса.

- Ни одну.

Воронов посмотрел на пятно, затем на меня.

- Наталья Ивановна разрешила?

- Наталья Ивановна стоит рядом и всё слышит.

- Поэтому и спрашиваю у тебя.

Наташа забрала карту, прикрыла её ладонью от дождя.

- По краю аномалии нас будут искать в последнюю очередь. Внутри первого пояса можно пройти без магии, если ветер не сменится.

- А если сменится? - спросила Катя.

- Вернёмся.

Орлов тихо рассмеялся.

- Воздушная Аномалия не возвращает тех, кому не понравилась погода.

Саша потянула его дальше, но я поднял руку.

- Вы там были?

- У первого наблюдательного пункта. Этого хватило. Империя потеряла две группы, пока выясняла, где проходит второй пояс. Союз позже потерял ещё три и объявил исследования бессмысленными. Редкий случай полного согласия.

- Почему пост стоит на западной дороге, а мост контролируют патрули?

Орлов кивнул на карту.

- Потому что даже безумец выберет солдат.

Убедительно. Именно поэтому маршрут годился.

До границы оставалось около версты. Я свернул с дороги, и грязь сразу стала глубже. Перепаханное поле тянуло сапоги вниз. Катя дважды поддержала Воронова за локоть, на третий раз он молча отдал ей жердь и взялся за её плечо. Орлова Саша привязала к себе коротким концом ремня. Если пленник решит бежать, далеко уйти сможет только вместе с её рукой.

Признаки аномалии появились постепенно. Сперва дождевые капли начали лететь почти горизонтально. Затем трава легла в одну сторону и больше не поднималась. У самой границы пропали лужи: ветер вылизывал воду из каждой впадины и гнал её тонкой пылью над землёй. Дальше начинался голый камень.

Я остановил отряд в ложбине. Здесь ещё можно было говорить, не срывая голос.

- Внутри держимся одной цепью. Воронов идёт за мной, следом Катя и Наташа. Саша ведёт Орлова. Юра замыкает. Расстояние - вытянутая рука. Если кто-то падает, двое рядом опускаются вместе с ним.

- Магия? - спросил Юра.

- Только когда без неё погибнем. Хранитель реагирует на крупные выбросы.

- Или не реагирует, - заметил Орлов. - Никто из вернувшихся его не видел.

- Тем лучше.

- Вы приняли отсутствие свидетелей за хорошую новость.

- Я принял его за отсутствие выбора.

Наташа сложила карту и убрала под шинель.

- Гриша, если поток начнёт срываться, говоришь сразу. Не после того, как перестанет слушаться рука.

- Хорошо.

Она продолжала смотреть.

- Сразу.

- Я понял.

В первый пояс вошли пешком.

Ветер ударил сбоку и едва не развернул меня. Я успел перенести вес на правую ногу, Воронов упёрся в спину плечом. За ним цепь качнулась, но устояла. Дождь превратился в колючую водяную взвесь. Она лезла под воротник, забивала глаза, мгновенно пропитывала перчатки.

Граница осталась в десяти шагах позади. Там трава ещё шевелилась отдельными прядями. Здесь всё движение принадлежало одному потоку, который шёл вдоль каменной равнины и прижимал нас к земле.

Мы продвигались короткими переходами от валуна к валуну. Воронов первым заметил удобный ритм: переждать сильный порыв в укрытии, на спаде пройти несколько саженей, снова лечь за камень. Его дар не мог увидеть ветер, зато чувствовал всё, что тот нёс. Песок и мелкая крошка приходили раньше основного удара.

После четвёртого перехода Саша дёрнула ремень. Орлов лежал на колене, прижав связанные руки к груди. Встать ему мешал ветер. Катя вернулась, ухватила графа за воротник и поставила рядом с собой.

- Не привыкли к прогулкам? - спросила она.

Орлов пытался отдышаться.

- Я привык выбирать место для них.

- Сегодня расширяете кругозор.

Следующий порыв ударил сильнее. Катин молот потянуло за спиной, ремень затрещал. Она развернулась, подставляя оружие ветру узкой стороной, и прижала Орлова к камню. Граф перестал отвечать.

Мы прошли ещё несколько сотен шагов. Ветер менял направление чаще. Укрытия помогали хуже: поток огибал валуны, закручивался за ними и бил в спину. Дважды нас возвращало почти на то же место. На третий раз Воронов показал вперёд, но я уже видел - каменная гряда обрывалась. За ней лежало открытое плато.

Преодолеть его на ногах не получилось бы.

- Обходим, - крикнула Наташа мне в ухо.

Я посмотрел вправо. Гряда уходила к тёмному провалу, над которым облака вращались заметно быстрее. Второй пояс или одна из его складок. Слева камни становились ниже, а за спиной ветер уже закрыл обратный путь.

Орлов оказался прав: вернуться по собственным следам аномалия не собиралась.

- Верёвка! - крикнул я.

Саша достала моток из ранца. Мы связались через пояса, оставив между людьми по два шага. Катя сняла молот и вбила боёк в трещину. Первый якорь продержался, пока вся цепь перебиралась к следующему камню. Потом оружие вырвало, и Катю потащило по плато.

Воронов выпустил Тьму, не дожидаясь, пока натянется верёвка. Сгусток распластался по камню вокруг его сапога. Юра упал на живот, Саша обхватила валун, Наташа схватила Катю за ремень. Я добавил вес всей цепи через Физику.

Резерв просел сразу. Воздух в лёгких закончился, перед глазами поплыли чёрные пятна. Я удержал воздействие ещё мгновение, пока Катя не зацепилась коленом за выступ, и отпустил.

Кашель согнул меня пополам. Юра пополз вперёд, но Наташа уже прижала ладонь к моей спине. Холодная нить Воды прошла вдоль бронхов, собрала пепел. Серый сгусток упал на камень и исчез в дожде.

- Это было сразу? - спросила она.

- Почти.

- В следующий раз я сама тебя уроню.

Катя вернула молот, проверила ремень и показала большой палец. Мы потеряли только время.

Плато пришлось брать иначе. Я не пытался остановить поток. Воздуха на такую стену у меня не хватило бы и до боя с архимагом. Вместо этого нащупал провалы между порывами и стал менять давление перед цепью. Короткое усилие, несколько шагов, отдых. Воронов предупреждал о каменной крошке, Катя ставила якоря, Наташа сбивала дождь с лиц. Каждый делал мало, вместе мы двигались.

На середине плато Воздух начал срываться с опоры. Я ослабил давление прежде, чем Наташа успела напомнить. Ветер тут же прижал нас к камню.

- Дальше сам, - сказал я Воронову. - Я поймаю следующий спад.

Он кивнул. Никто не спросил, почему генерал больше не ведёт. Мы лежали в воде, связанные одной верёвкой, и звания здесь весили меньше мокрой шинели.

До каменной гряды добрались через несколько переходов. За ней ветер снова позволял стоять. Юра проверил мне пульс, послушал дыхание и велел пять минут не касаться Воздуха. Я согласился без торга. Это напугало его сильнее кашля.

Орлов сел у валуна. На щеке у него была свежая ссадина, волосы прилипли ко лбу. Исчезла привычная аккуратность, но взгляд остался внимательным.

- Вы пошли сюда, чтобы скрыть маршрут от Союза, - сказал он. - Теперь используете столько магии, что вас почувствуют за десятки вёрст.

- Пока один короткий выброс.

- Пока.

Над грядой мелькнула тень.

Саша увидела её одновременно со мной и повалила Орлова за камень. Тёмная фигура ушла в облака прежде, чем остальные подняли головы.

- Птица? - спросил Юра.

Воронов положил ладонь на камень. Его дар раскрылся вокруг нас неглубокой чашей.

- Тяжёлая.

Вторая тень прошла ниже. На миг я увидел узкие крылья, костяной гребень и лапы, прижатые к брюху. Существо использовало ветер так, как парус использует течение: почти не двигалось, только меняло угол.

Потом их стало семь.

Они кружили над грядой, не приближаясь. Ждали, когда мы выйдем на открытое место. Возвращаться означало снова пересечь плато, и на этот раз стая ударила бы нам в спины.

- До следующего укрытия? - спросила Катя.

- Около ста шагов, - ответил Воронов. - Там впадина.

Я посмотрел на Орлова.

- Бегаете быстро?

- Быстрее, когда меня развязывают.

Саша перерезала ремень между его запястьями и сразу привязала пленника к своему поясу.

- Одна рука свободна. Второй держитесь за меня.

- Трогательное доверие.

- Упадёте - отпущу.

Мы вышли из-за гряды плотной группой. Катя шла первой, прикрывая голову молотом. Я держал Физику собранной, но не выпускал. Наташа подняла вокруг нас влагу. Дождь стал гуще и скрыл фигуры серой завесой.

Стая подождала до середины перехода.

Первый хищник сложил крылья и пошёл вниз. Воронов крикнул направление. Катя развернулась, приняла удар на рукоять и упала на колено. Когти прошли по металлу, оставив борозды. Существо попыталось взмахнуть крыльями, но Наташа уже собрала воду на перепонках. Под собственным весом они провисли, и Катя ударила снизу.

Тушу унесло ветром. Следом пикировали ещё две.

Саша толкнула Орлова к Юре и встретила ближайшую ножом. «Заточка» вошла между костяными пластинами, однако тварь не остановилась. Она сбила Полянскую плечом и протащила по камню. Орлов мог бежать. Вместо этого он наступил на свободный конец ремня и не дал хищнику унести Сашу.

Воронов ударил Тьмой во вторую тварь. Поток сместил её в воздухе, когти прошли над головой Юры. Лекарь пригнулся и вцепился в шинель Орлова, возвращая его к строю.

- Это считается попыткой побега? - крикнул граф.

- После обсудим! - ответила Саша.

Оставшиеся пошли разом.

Я выпустил Физику широким толчком. Воздух перед стаей уплотнился, нарушая полёт. Две твари столкнулись крыльями, третью развернуло боком. В груди дёрнуло болью, но этого хватило, чтобы команда заняла впадину.

Ветер здесь ходил по кругу. Он прижимал к одной стенке и мешал существам атаковать снизу. Катя закрыла узкий вход, Воронов встал за её правым плечом. Наташа держала не щит, а дождь над впадиной: вода липла к крыльям и выдавала каждое движение. Юра остался в центре с Орловым.

Хищники ударяли по одному. Катя сбивала их траекторию, Саша резала сухожилия, Воронов добивал Тьмой там, где открывались пластины. Я сохранял Воздух для тех, кто прорывался сверху. После каждого импульса в груди становилось теснее.

Четвёртая тварь обманула Воронова. Ушла за стену, вынырнула с другой стороны и села прямо в центр впадины. Орлов успел прикрыть голову связанными руками. Юра ударил ладонью в камень. Жизнь прошла через корни редкой травы в трещинах, и тонкие стебли рванулись вверх, опутав лапу.

Этого не могло удержать зверя надолго. Зато Наташе хватило времени заморозить воду на суставе. Катя развернулась и ударила молотом в костяной гребень. Хищник рухнул рядом с Орловым.

Последние три отступили к облакам.

- Не ушли, - сказал Воронов. - Набирают высоту.

Сверху донёсся резкий крик. Ему ответили ещё десятки.

Стая была больше, чем мы видели.

Я попробовал вдохнуть глубже. В груди засвистело. Юра покачал головой, хотя я ничего не спросил.

- До второго удара ты доживёшь, - сказал он. - До третьего я не обещаю.

- Значит, третьего не будет.

Наташа встала рядом и взяла меня за здоровую руку. Я почувствовал её Воздух, слабее моего, зато ровный. Она не пыталась заменить меня. Просто дала опору, на которую можно было положить часть конструкции.

- Вместе, - сказала она.

Катя вбила молот в трещину и обмотала верёвку вокруг рукояти. Воронов закрепил якорь Тьмой. Саша связала Орлову обе руки и уложила рядом с Юрой.

Тени вышли из облаков широким веером.

Я поднял Воздух над впадиной и повернул поток поперёк их движения. Наташа удерживала левый край. Мы не останавливали стаю, только заставляли крылья работать против встречного ветра. Первые твари сорвались с траектории. Воронов встретил одну Тьмой, Катя разбила другую о стену. Третья прошла сквозь поток и ударила меня в плечо.

Повязка разошлась. Когти скользнули по ключице, мир дёрнулся в сторону. Верёвка удержала на ногах. Я не отпустил конструкцию, пока Наташа не перехватила её целиком.

Саша добралась до твари раньше, чем та развернулась. Нож вошёл под челюсть. Чёрная кровь хлынула ей на рукав, хищник забился и едва не столкнул нас с Катей. Юра прижал ладонь к моей груди. Тёплая мана заставила лёгкие раскрыться, боль на несколько вдохов отступила.

- Всё, - сказал он. - Больше не дам.

Я и сам чувствовал предел. Резерв почти опустел, плечи дрожали от напряжения. Ещё один широкий удар оставил бы нас без защиты.

Но новый удар не понадобился.

Уцелевшие твари разом прекратили атаку. Они не закричали и не ушли на второй круг. Просто сложили крылья, подхватили поток и скрылись в облаках, оставив своих раненых на камне.

Ветер оборвался следом.

Тишина пришла так резко, что я услышал, как вода стекает с Катиного молота. Верёвка между нами провисла. Дождь падал отвесно, крупными тяжёлыми каплями. За стенами впадины лежал неподвижный воздух.

Воронов медленно поднял голову.

- Это не мы их напугали.

Над плато раздвигались облака. Сперва показалась чёрная полоса, похожая на край грозового фронта. Полоса изогнулась, и я понял, что смотрю на крыло. Оно двигалось почти беззвучно, заслоняя половину неба.

Катин молот выскользнул из пальцев и ударился о камень.

Хранитель Воздушной Аномалии висел над нами, слишком огромный для полёта и слишком неподвижный для живого существа. По хребту шли выступы размером с башни. Дождь не касался чешуи: капли меняли направление за несколько саженей до тела и уходили вверх.

Дракон опустил голову.

Жёлтый глаз нашёл впадину. Потом второй.

Я знал, что нужно приказать людям не двигаться. Открыть рот не получилось. Воздух вокруг принадлежал ему, и та малая часть дара, которой я ещё мог коснуться, сжалась внутри каналов, словно испуганный зверь.

Дракон смотрел на нас.

Глава 17

Дракон не тронулся с места.

Он просто развёл крылья, и котловина перестала быть котловиной. Давление ушло вниз, в пятки, в живот, а уши заложило, как в скоростном лифте, только лифт этот ехал куда-то вбок и с разгоном. Пыль со дна встала вертикальной стеной, и я успел подумать, что так она не поднимается никогда.

- Ложись! - рявкнул Воронов.

Мы не успели.

Земля ушла из-под ног мягко, без рывка. Так уходит пол в аттракционе за секунду до того, как тебя роняют в шахту. Ноги потеряли опору, и весь вес тела перекинулся куда-то в грудную клетку.

Дальше был только рёв.

Меня перевернуло. Небо и дно поменялись местами трижды подряд, и это было быстрее, чем успевали среагировать глаза. Желудок подскочил к горлу и там остался. Кровь ударила в голову, потом отхлынула в ноги, потом пошла гулять по телу вообще без всякой логики. Вдохнуть не получалось: воздух выдирало изо рта, до лёгких не доходило ничего. Я хватал его губами, как рыба на дне лодки, и не мог поймать ни глотка.

Ветер не рвал. Он держал.

Плотный, тяжёлый, он лежал на теле со всех сторон разом. Так давит вода на глубине метров двадцать. Кости остались целыми, но куртка на спине натянулась и трещала по швам, ремень врезался в живот, а левый ботинок сдёрнуло вместе с носком, и ступню сразу обожгло холодом.

Внутренности болтало отдельно от тела.

Сквозь серую крутящуюся стену проносились куски Аномалии: чёрный горелый лес, рыжая проплешина метров на триста, озеро с масляной плёнкой поверху. Плёнка шла кругами, потому что воронка тянула воду вверх. Потом опять мелькнул лес, за ним - что-то белое и очень большое, я так и не понял что.

Катю несло метрах в пяти от меня, спиной вперёд. Она орала, и хотя слов не было слышно вообще, по лицу всё читалось прекрасно.

Юра свернулся клубком и обхватил голову руками. Правильно, кстати.

Саша держала Орлова за шиворот двумя руками и не отпускала. Металлические браслеты на его запястьях Катя ставила ещё утром, и они держались. Сам Орлов висел мешком, глаза закрыты, губы шевелятся.

Воронов пытался развернуться лицом по потоку. У него не выходило.

Один раз меня протащило совсем близко к стенке воронки. Там поток стал жёстким и рваным, дёрнул за рукав и едва не вывернул плечо. Я успел прижать локти, прежде чем меня снова утянуло к центру.

Воздух удавалось хватать только на выдохе, короткими рывками. В глазах то темнело, то прояснялось. Фляга била по поясу совсем рядом, но до неё было дальше, чем до земли.

Наташу тоже таскало по кругу, однако не кувыркало.

Она держала руки разведёнными и встречала поток грудью. Волосы вытянулись назад одной линией; ветер огибал её, не находя за что зацепиться.

Я попробовал повторить и на следующем обороте потерял всякий счёт. Потом меня стошнило прямо в ветер.

Давление исчезло без предупреждения.

Камни встретили плечом и лопаткой. Я проехал по щебню, содрал ладонь и ещё несколько мгновений продолжал вращаться, хотя уже лежал.

Катя рухнула рядом и успела выругаться ещё в воздухе.

- Твою мать!

- Живая? - прохрипел я в камни.

- А похоже?!

Меня вывернуло второй раз. Желчью, желудок был пустой со вчерашнего. Из носа шла кровь и капала на серый камень тёмными кляксами.

- Полянская, доклад, - голос Воронова.

Воронов перешёл на привычный служебный тон: сухой, без лишних слов.

- Все шестеро, - отозвалась Саша. - Пленный на месте. Волков дышит.

- Дышу, - сказал Юра откуда-то из-за валуна.

- Значит, работай.

Юра поднялся на четвереньки, потом кое-как встал, покачиваясь. Он вытер рот рукавом, посмотрел на нас всех разом и заметно сник.

- Я... сейчас. Только на всех сразу не хватит. У меня почти пусто. Я по очереди, ладно?

- Начинай с Кати, - сказал я.

- Начинай с себя, дурень, - сказала Катя.

Он сделал вид, что не услышал, опустился рядом с ней на колени, положил ладонь ей на затылок и закрыл глаза.

Магия Жизни проходит незаметно.

Просто в какой-то момент замечаешь, что тошноты больше нет, что мир под тобой стоит на месте, а из носа наконец перестало течь.

Когда очередь дошла до меня, под черепом мазнуло теплом, коротко и странно, и тяжесть в затылке провалилась куда-то вниз.

Дышать стало легче. Юра, закончив со мной, опустился на камень и несколько секунд сидел, уронив руки между колен.

Ветра здесь не было. Из трещин тянуло кислым, с обрыва - сыростью. Я прижал ладонь к холодному камню, пока земля окончательно не перестала качаться.

Первым заговорил Орлов:

- Он мог нас убить.

Граф растирал запястья под браслетами и произнёс это так, словно делал пометку в протоколе.

- Заткнись, - бросил Воронов.

- Он выбрал другое. Это важно.

Наташа провела ладонью по рукаву, сметая пыль.

- Нет. Важно было бы, если бы он решил нас пощадить. А он просто убрал то, что мешало.

Катя тем временем воевала с флягой. Резьбу перекосило при падении; крышка хрустела, но не шла.

- Дай сюда, - сказала Наташа.

- Сама.

- Сорвёшь.

- Ну и сорву.

Крышка всё-таки поддалась. Катя отпила, поморщилась и пустила флягу по кругу. Вода отдавала железом.

- Полянская, - Воронов сидел на камне, разминая плечо здоровой рукой. - Сколько у тебя осталось по резерву?

- Половина где-то.

- Расходуй с умом.

- Само собой.

Она кивнула, отвернулась и стала растирать запястья. Воронов проводил её взглядом и отвернулся к обрыву.

- Наташ, - сказала Катя. - А тебя почему не крутило?

- Крутило.

- Не ври. Я видела.

- Меньше, чем тебя, - Наташа пожала плечом. - Воздух не любит, когда с ним спорят. Я не спорила.

- Философия, - фыркнула Катя. - А я вот спорила. И вот я тут.

- И вот ты тут, - согласилась Наташа.

По камням слева направо быстро скользнула длинная тень с рваными краями.

- Вверх, - сказала Саша.

Дальше был крик.

Звук вошёл сначала в кости, потом в уши, и грудная клетка дёрнулась от внутреннего удара. Правое ухо лопнуло сразу: я почувствовал короткий укол, затем тепло потекло по шее за воротник. Слева осталось гудение на одной ноте, высокое и тупое.

Всё внутри завибрировало отдельно от тела. Печень, лёгкие, глаза в черепе. Зрение поплыло, картинка задрожала мелко и часто, и удержать её ровной не получалось.

Нас всех сразу положило на камни - давлением сверху, тяжёлым и постоянным.

Катя стояла на четвереньках, и с её подбородка капало красным.

Тварь зашла на второй круг.

Пятнадцать метров от края до края. Перья на груди лежали внахлёст, толстые, с металлическим отливом по кромке. Шея короткая, мощная, клюв длиной с человеческую руку. Когти я разглядел, когда орёл прошёл низко над нами: чёрные, изогнутые, каждый сантиметров сорок, и на кончиках у них не было ничего похожего на кость. Они блестели, как заточенный инструмент.

- Полянская, по крылу! - Воронов уже стоял. Как он встал, я не понял.

Саша била короткими волнами пепла, который щёлкал по перьям и уходил в стороны. Одно перо вырвало, оно закувыркалось вниз и упало на камни в трёх шагах от меня, длиной с весло.

Катя вбила кулаки в породу.

Из-под её ладоней вверх пошла стена: три метра, потом четыре, гранёный каменный гребень поперёк захода твари. Орёл вошёл в неё грудью на полной скорости и разнёс. Обломки полетели во все стороны, один прошёл у меня над головой и высек искры из валуна сзади.

Тварь даже не сбилась с траектории.

- Броня, - выдохнула Катя. - Гриш, у него броня!

Я ударил кинетикой.

Всё, что было в резерве, я собрал в один вектор и вбил ему под левое крыло, в сустав. Такой удар складывает пополам грузовик. Орла отнесло метров на пять вбок, он завалился, поймал воздух и выправился.

Наташа резала воздухом: тонкие плоскости шли одна за другой, снизу вверх, по маховым перьям. Пара перьев отлетела, но дальше кромки её лезвия не заходили.

На третьем заходе она сменила тактику: собрала холод из самого воздуха Аномалии, и вокруг ладоней образовались острые шипы льда. Наташа швырнула их пачкой прямо в глаз орлу, и три из четырёх ледяных иголок вошли.

Орёл взвизгнул коротко и потряс головой. Кровь полетела во все стороны. Заход он всё равно не сбил, только тряхнул башкой посильнее.

- И льда не боится, - выдохнула Наташа.

Пепел бил следом, конусами, в пробелы между перьями. Броня под оперением держала, но след оставался чёрный, обугленная плоть, окалина крупой. На третьей волне тварь сменила манеру: стала вертеться, подставляя спину вместо груди.

- Переключаюсь! - крикнула Саша.

Она перевела огонь на крылья. Один заряд вошёл особенно удачно и прошил перепонку насквозь. Орла дёрнуло в воздухе, на мгновение сбилась стабилизация.

Я смотрел на всё это и считал. Пять минут - это две-три волны атак ещё, и всё. После этого броня износит наши способности раньше, чем мы износим её.

Резерв уходил быстро. Я это чувствовал по холоду в руках: он всегда начинается с пальцев и ползёт к локтям.

- Воронов! - крикнул я.

- Ставлю!

Мёртвая зона включилась. Воронов замер на месте, весь собранный, глаза полуприкрыты. Дар не бил по врагу и не гасил магию вокруг. Он просто позволял Воронову чувствовать противника напрямую телом, каждое движение, каждый сдвиг веса, без запаздывания, без обмана зрения.

Орёл заходил уже без хитрости, в лоб. Увернуться Воронов должен был на подходе, пока птица не вошла в удар.

Не успел.

Он взял Воронова.

Прошёл над ним низко и зацепил правой лапой. Куртка разошлась вместе с плечом. Воронова протащило по камням метра три и бросило. Он поднялся на локте, левой рукой зажал правое плечо, и между пальцами полезло тёмное.

- Юра! - Катя уже бежала.

- Стой на месте! - заорал я.

Она не остановилась, конечно.

Орёл развернулся над обрывом, лёг на крыло и пошёл на нас снова. Он не спешил. Для него такой заход был привычной работой.

Крик ударил во второй раз.

Юру подбросило и уронило. Саша сложилась пополам и схватилась за голову. У меня перед глазами всё поплыло полосами, и я потерял равновесие, хотя стоял на коленях.

Так мы его не возьмём.

Мысль пришла холодная и очень простая. У нас нет ни одного оружия, которое его пробьёт вслепую. Ни у Кати, ни у Наташи, ни у меня. Есть только одно место, куда он открывается, и открыто оно полсекунды в конце пике, когда сводит крылья и вытягивает лапы вперёд.

Мне нужно было это увидеть.

Я снял внутри ограничитель.

Взор Странника разворачивается не постепенно. Он просто включается, и в следующий момент ты уже внутри него.

Череп изнутри распёрло. Давление пошло от переносицы назад, к затылку, и там упёрлось. Мир развалился на слои. Камни, воздух, тела, всё это перестало быть предметами и стало объёмом, плотностью, весом, направлением. Я видел линии маны в породе под нами, тонкие и голубоватые. Видел, как энергия сочится из трещины у обрыва. Видел собственный резерв изнутри, узлы и переходы, и то, как он подсажен.

Данных было слишком много.

Мозг не приспособлен обрабатывать пространство целиком. Он умеет смотреть в одну точку. А тут в тебя одновременно вливается всё, каждый сантиметр во все стороны, и приоритетов нет, всё одинаково важно.

По щеке потекло горячее. Я моргнул, и левый глаз залило красным.

Во рту стало железо.

Взор давил изнутри всё сильнее. Если не снять его самому, первым отключится сознание, а следом что-нибудь порвётся в голове. До этого оставалось недолго.

Звуки ушли. Совсем. Осталось только давление и картинка.

Я вырубил всё лишнее и оставил одну траекторию.

Орёл вошёл в пике.

Я увидел его целиком: массу, скорость, вектор. Увидел, как у него внутри работают энергоузлы, как поток от груди идёт к маховым перьям, как он подкручивает правое крыло, чтобы скомпенсировать боковой ветер с обрыва. Увидел точку, где он выпрямит траекторию и перестанет маневрировать.

Три с половиной секунды. Дуга. Выход в прямую на высоте четырёх метров над плитой с рыжим лишайником.

- Катя! - я не узнал собственный голос. - Плита с рыжим пятном, два шага влево от расщелины! Высота четыре! Остриём вверх, сейчас!

Она не переспросила.

За это я её и держал рядом с собой.

Катя развернулась к плите и вскинула обе руки ладонями вверх. Лицо у неё было мокрое от крови из ушей, и она этого не замечала.

Оружие маны собирается быстро, но не мгновенно. Сначала она стягивается к точке со всей площадки разом, и это чувствуется кожей: по рукам идёт мелкая дрожь, волосы на предплечьях встают. Затем плотность растёт, а звук вокруг делается глухим.

Воздух над плитой загустел. Он потемнел, свернулся внутрь себя, и оттуда, из ничего, вышло копьё. Четыре метра серой гранёной стали, толщиной в мужское бедро у основания, с широким остриём вверх. Оно висело в воздухе неподвижно и слегка гудело.

Орёл выпрямил траекторию.

Он шёл на скорости порядка пятидесяти метров в секунду и весил как хороший внедорожник. Крылья сложены, лапы вперёд, клюв вниз.

Он не успевал.

Копьё вошло в грудь чуть левее центра и пробило туловище насквозь. Древко согнулось дугой, но выдержало. Инерция протащила тушу вниз по стали.

Крылья раскрылись рефлекторно, оба сразу, и накрыли половину площадки.

Потом всё встало.

Копьё лопнуло у основания, и туша рухнула на камни боком. Ударило так, что у меня под коленями подпрыгнула порода.

Я отпустил Взор.

Мир схлопнулся обратно в нормальный, плоский, трёхмерный и понятный, но легче не стало. Давление в затылке осталось на месте, и к нему добавилась тупая пульсация в висках, в такт сердцу.

Я вытер лицо рукавом. На сукне осталось красное.

Стало очень тихо. Хотя нет, тихо не стало: в левом ухе продолжало гудеть на одной ноте, и это гудение теперь заполняло всё. Голоса доходили сквозь него, как через стену.

Катя села прямо там, где стояла.

- Я его... - она не договорила и просто махнула рукой.

Юра уже работал над Вороновым. Куртка разошлась от ключицы до локтя и быстро темнела от крови. Воронов сидел прямо и молчал. Только желваки ходили.

- Кость целая, - сказал Юра. - Мышцу порвало. Я стяну, но рука будет плохо работать дня три.

- Три дня у нас нет.

- Тогда два. - Юра сглотнул. - Больше не смогу, правда.

- Работай.

Я пошёл к туше.

От неё поднимался пар. Кровь у твари была тёмная, почти чёрная, и она уходила в трещины между камнями быстро, как вода в песок. Пахло горячим металлом и мокрым пером. Глаз орла остался открытым, жёлтый, размером с чайное блюдце, и в нём ничего уже не было.

Я положил ладонь на грудину рядом с обломком копья.

Абсолютное Поглощение похоже на то, как тянет из тебя тепло холодная вода. Только наоборот. Из туши пошло вверх, в руку, через плечо, в грудь, и это было густое, тяжёлое и очень чужое. Я держал ладонь и ждал.

Оно пришло целиком.

Дар Бури. Я узнал его сразу, потому что видел его в работе сорок минут назад, и потому что он был той же природы, только меньше. Способность собрать воздух в столб и раскрутить его до состояния, когда он рвёт скалы.

И он не сел.

Это трудно объяснить. Больно не было. Перегруза не было тоже.

Дар просто лежал внутри отдельно от всего остального, не подключённый ни к одному узлу. Резьба не та. Я крутил и крутил, а он не шёл.

Всё остальное от этого работало хуже. Голова раскалывалась вдвое сильнее обычного.

Я попробовал ещё раз: развернул узел другой стороной, поискал свободный вход, подвёл поток. Дар отозвался охотно, поднялся, встал на место и тут же съехал обратно.

Мой резерв принял Воздух, но Буря оказалась устроена иначе. Дар отзывался, позволял подвести поток - и всё равно соскальзывал, будто внутри не находилось места, где он мог удержаться.

Пробовать в третий раз я не стал и поднялся.

- Наташа.

Она подошла, аккуратно обошла крыло, посмотрела на тушу, потом на меня и всё поняла без меня.

- Насколько это плохо для тебя? - спросила она.

- Для меня никак. Для тебя не знаю. Твоя стихия, тебе решать.

- Тогда давай.

Передача прошла быстро: я взял её за запястье, нашёл внутри тот самый несовместимый узел и отпустил его в её сторону. Дар ушёл охотно, как вода с наклонной плоскости: без сопротивления, сразу и полностью.

Наташа вздрогнула.

Воздух вокруг неё дрогнул едва заметно. Просто пыль на камнях у её ног поднялась на ладонь и не опустилась. Волосы шевельнулись все разом, хотя ветра по-прежнему не было. Она стояла с закрытыми глазами и дышала глубоко и медленно, и с каждым выдохом пыль оседала, а потом снова вставала.

- Ох, - сказала она.

- Больно?

- Много. - Она открыла глаза. - Оно очень большое, Гриш. Я его пока не удержу целиком.

- Не надо целиком. Надо, чтобы оно было.

А у меня отпустило.

Разом, будто с плеч сняли мешок с цементом. Давление в затылке ушло, пульсация в висках стихла. Вдох всё ещё царапал лёгкие, зато грудь больше не сжимало чужим даром. Даже гудение в ухе стало тише.

Я вытер лицо второй раз, уже спокойнее, а Катя тем временем воевала с Юрой.

- Сядь. Сядь, я сказала.

- Мне нормально.

- У тебя губы белые. Ты себя-то полечи, лекарь.

- Себя не выходит, - признался Юра. - То есть выходит, но хуже. На других я лучше.

- Хренов альтруист.

- Не альтруист. Просто так работает.

Саша сидела на камне и по одному разгибала пальцы правой руки. Воронов дождался, пока она закончит с мизинцем.

- До точки далеко?

- Отсюда около семисот метров. Дракон выбросил нас ближе, чем я считала.

Она показала на гряду. За ней начиналась осыпь.

- С этой рукой пройду? - спросил Воронов.

- Сам - нет. Возьму на ремень.

- А пленник?

Саша потянула короткий конец привязи. Браслеты Орлова звякнули.

- Уже взяла.

Граф слушал, чуть улыбаясь.

- Головин не открывает даже своим, - сказал он. - Тридцать лет никого не пускал.

- Нам не нужно его разрешение, - ответил я.

- Тогда для чего вы тащили меня через Аномалию?

- Чтобы узнать это до ворот, а не после.

Улыбка у него исчезла.

До гряды добрались на остатках сил.

Гряда оказалась хуже, чем на карте, но Саша вела уверенно: она находила проходы там, где я видел стену. Осыпь ползла под ногами, мелкая и злая, и каждый шаг забирал полшага назад. Юра дважды садился отдохнуть, Воронов не сел ни разу.

Ботинок я так и не нашёл, поэтому обмотал ступню запасной портянкой из рюкзака Кати и шёл так. К концу подъёма я перестал чувствовать пальцы.

Наташа шла последней и всю дорогу молчала. Иногда рядом с ней трава на камнях ложилась в одну сторону сама по себе.

На середине пути мы вышли к воде. Ручей шириной в два шага, вода в нём была прозрачная и очень холодная, и по дну лежали белые окатанные камешки. Я умылся. Кровь с лица сошла не сразу, пришлось тереть.

Катя сидела на корточках у воды и смотрела вниз по течению.

- Тут рыба, - сказала она.

- Не может тут быть рыбы.

- Ну а это что?

В затоне под камнем действительно стояла рыбёшка сантиметров десять длиной, тёмная, с обычным хвостом и обычными плавниками. Она держалась на месте и шевелила жабрами.

- Аномалия дальше, - сказала Саша. - Мы вышли за периметр. Тут почти нормально.

- Почти, - повторил Воронов.

Дальше пошёл кустарник, низкий и жёсткий, с мелкими серыми листьями. Он цеплялся за штанины и рвал их. Пахло полынью и нагретым камнем.

Гряда закончилась скалой, которая уходила вверх метров на двести и была почти отвесной. Серый камень, редкие тёмные потёки от воды, ниже пояса всё в мелком щебне.

А в скале стояли ворота.

Их было видно уже с середины подъёма, но я до последнего думал, что это тень. Гермоворота. Вмурованные в породу, две створки, каждая метров восемь в высоту. Металл тёмный, матовый, без единой заклёпки снаружи. По периметру шёл ободок из чего-то другого, светлее, и на нём выступала окалина.

Слева от створок, на уровне человеческого роста, краской по трафарету было выведено: «ОБ-7».

Краска местами облупилась, а под цифрой семь по камню тянулась ржавая полоса, внизу, у самого основания, расходившаяся пятном.

Створки сходились неплотно. Между ними шла щель в полтора сантиметра, и внутри было темно. Оттуда тянуло холодом и слабым запахом машинного масла.

Снаружи остался гладкий металл без ручек и пультов. Катя подошла и потрогала створку ладонью.

- Холодный, - сказала она. - Прям ледяной.

- Он не открывался лет тридцать, - сказал Орлов. - Может, больше.

- Открывался, - Саша присела у основания и провела пальцем по щебню. - Тут свежая крошка. От нижней кромки. Её натирает створкой при ходе.

- Или ветром надуло.

- Ветра здесь нет.

Юра стоял чуть в стороне, разглядывал ободок по периметру, потом дотронулся.

- Ребят. А оно тёплое.

Все обернулись.

- Что?

- Вот эта штука по краю. Тёплая. Не сильно, но, - он отдёрнул руку и вытер пальцы о штанину. - Оно работает.

Воронов достал из подсумка сигарету, смятую, последнюю. Зажигалка щёлкнула вхолостую два раза, на третий взялась. Он затянулся, выдохнул в сторону и только потом кивнул на створки.

- Ну. Стучи.

Глава 18

Я отошёл от ворот на пятнадцать шагов. Катя молча увела Юру за валун, Саша толкнула туда же Орлова ладонью между лопаток. Воронов встал сбоку от створок, у самой скалы.

- Дальше, - сказал я.

- Мне и тут нормально.

- Дальше, Дима.

Он сплюнул и отошёл ещё на пару шагов. Больше от него ждать было нечего.

Аспект Силы копится медленно, если хочешь много. Резерв уходит из груди в плечи, потом в предплечья, и там его надо удержать. Раньше я мог собирать такую волну дольше. После архимага и перехода через Аномалию дрожь началась ещё до того, как створки ответили гулом.

Воздух передо мной уплотнился. Пыль на камнях поползла ровными полосами, мелкая крошка у ботинок задрожала и приподнялась. Гул прошёл через подошвы и кости, зубы заныли разом. Я прикусил щёку изнутри, чтобы они не стучали, и почувствовал кровь.

Плечи начали неметь с внешней стороны, от дельт вниз к локтям. Это нормально. Плохо становится, когда немеют кисти: значит, ты перебрал и сейчас кинетика пойдёт обратно, в тебя. Кисти пока держались.

Кто-то сзади сказал: «Ох ты ж». Кажется, Юра.

Десять секунд. Одиннадцать.

Резерв к этому моменту стоял в предплечьях плотным комом, и от этого кома по коже шли мурашки, мелкие и злые, будто отсидел обе руки разом.

Двенадцать. Больше держать не имело смысла: дальше кинетика начинает жрать того, кто её собрал.

Я вбил всё, что было, в правую створку, чуть выше центра.

Восемь метров металла ушли внутрь.

Не сорвались с петель. Именно ушли: створку продавило внутрь целиком, вместе с рамой, с ободком, с частью породы вокруг. Скала над воротами треснула по дуге, и оттуда посыпалось. Вторую створку вырвало следом, её потащило за первой, она развернулась в проёме боком и провалилась в темноту.

Грохот пришёл с задержкой, следом из пролома вылетело облако бетонной пыли. Меня качнуло назад. Под грудиной свело мышцы, воздух застрял на половине вдоха. Пока пыль не осела, я стоял, уперев ладонь в колено, и ждал, когда грудь снова разожмётся.

- Мать твою, - сказала Катя откуда-то слева. - Гриш, ты предупреждать не пробовал?

- Я предупредил.

- Ты сказал «дальше». Это не предупреждение.

В тамбуре было трое.

Они успели поднять щиты, я видел синеватые полусферы сквозь пыль. Против восьмитонной створки на скорости щит маны работает примерно никак. Створка прошла через них и легла на дальнюю стену.

Смотреть туда я не стал. Ни к чему.

Сирена включилась почти сразу. Ровный прерывистый зуммер бил по ушам, вместе с ним зажёгся свет. Вот это было плохо.

Белые панели в потолке, длинные, по всей длине тамбура и дальше вглубь. Аварийное освещение убежища ставят так, чтобы не осталось ни одного тёмного угла. Ни одного. Тени под ногами были короткие и бледные, и таких теней не хватило бы даже кошке.

Воронов встал в проломе и посмотрел на потолок.

- Отлично, - сказал он. - Просто отлично.

- Совсем не можешь? - спросила Саша.

- Мне нужна тень с человека ростом. Тут таких нет.

- Тогда клинки.

- Тогда клинки, - согласился он и достал оба.

Правую руку Юра ему стянул часа полтора назад, и работала она процентов на тридцать. Воронов взял длинный нож в левую, короткий сунул в правую обратным хватом и держал её прижатой к телу.

Саша подошла и положила ладони на оба лезвия сразу.

Заточка выглядит скучно. Металл темнеет по кромке на волос, и всё. Потом этой кромкой можно резать бетон.

- На сколько хватит? - Воронов повертел нож.

- Минут на восемь. Потом подновлю.

Мы вошли. Тамбур перешёл в шлюзовую камеру, оттуда шёл широкий коридор с трубами по правой стене и кабельным лотком под потолком. Серую краску на полу содрали до бетона посередине, где годами ходили люди. Под ногами хрустели штукатурка и стекло разбитых плафонов. Воздух был теплее наружного и суше, вентиляция тянула в затылок, а зуммер продолжал долбить.

- Юр, держись за мной и не отставай, - сказала Катя. - Если что, падай на пол и лежи.

- Я не буду лежать.

- Будешь. Ты у нас один.

- Я всё равно не буду лежать.

Саша шла первой, метрах в десяти впереди, и оборачивалась каждые несколько шагов. Наташа держалась у левой стены и не касалась пола. Я слышал только её дыхание, шагов не было совсем.

Орлов брёл сзади, разглядывая потолок.

- Странно, - сказал он, но никто не ответил. Первый пост встретил нас через сорок метров.

Их было семеро, и они успели развернуться. Двое в щитах впереди, остальные за ними. Работали грамотно: сначала кинули в нас плотную волну огня по всей ширине коридора, чтобы прижать.

Саша шагнула вперёд и подняла руку. Огонь ушёл в неё, а пепел осел на пол серым ковром. По следам сразу стало видно, где кто стоит.

- Работайте, - сказала она.

Катя ударила первой.

Копьё она собрала уже в движении, метра два с половиной, гранёное. Первого щитовика она проткнула на третьем ударе: два раза копьё скользнуло по полусфере с визгом, третий вошёл.

Дальше стало тесно. Воронов прошёл мимо меня слева, низко, и снял второго щитовика по ногам. Заточенный клинок пробил щит с двух ударов, Воронов даже не остановился. Я взял двоих одной кинетической волной: в узком коридоре ей некуда расходиться, и обоих сложило о стену. Отдача вернулась под рёбра тупым ударом. На второй такой выпад меня уже не хватило бы, поэтому я уступил проход Наташе.

Она подняла воду из конденсата на трубах, весь этот налёт, что копился на металле годами, и превратила его в иглы. Они легли кучно, в горло и грудь, и двое магов Союза сели на пол там, где стояли.

Один успел добежать до меня. Молодой совсем, лет двадцать, с ножом.

Я поставил предплечье под удар и уплотнил его Формой. Кость под кожей стала плотнее камня за долю секунды, и от этого руку до плеча прошило судорогой. Нож сломался у самой рукояти. Парень успел удивиться, а я ударил его в грудину открытой ладонью, коротко, и он отлетел на четыре метра.

Последний из семёрки бросил щит и попробовал уйти по коридору назад.

Катя достала его копьём в спину с двадцати шагов. Копьё она при этом не метала: оно просто удлинилось, вытянулось от её руки вперёд, и вернулось обратно.

- Не люблю в спину, - сказала она.

- Он бы привёл ещё десяток, - Воронов уже вытирал клинок. - Правильно сделала.

- Я не сказала, что неправильно. Я сказала, что не люблю.

Пепел от Сашиного огня оседал ещё с полминуты. Он лип к мокрому: к крови на полу, к ботинкам, к моим рукам. Я вытер ладони о штаны, и на серой ткани остались тёмные полосы.

- Чисто, - сказала Саша.

Юра стоял в двадцати шагах позади, лицом к стене, и старался не смотреть.

- Волков, вперёд, - позвал Воронов. - Тут работа.

- Иду.

Он подошёл, посмотрел на пол и сглотнул. Потом сел на корточки рядом с Вороновым и взялся за его плечо.

- У тебя шов разошёлся.

- Знаю.

- Ты им бил.

- Я им придерживал.

- Ты им бил, Дим.

Воронов не ответил. Юра положил ладонь и закрыл глаза.

Пока он работал, Катя вскрыла металлом ящик с инструментом и вытащила монтировку. Взвесив её в руке, сунула за пояс.

- Зачем? - спросил я.

- Про запас.

Дальше коридор шёл под уклон и через сотню метров раздваивался. Левый рукав уходил вниз, правый оставался на уровне. По обоим потолкам тянулись те же белые панели без единого провала.

Воронов остановился на развилке и снова посмотрел вверх.

- Кать.

- Что?

- Панели. Штук пять подряд, вон те. Смять сможешь?

Катя посмотрела туда, куда он показывал, прищурилась.

- Это алюминий с накладкой. Смогу.

- Тогда мни.

Она подняла руку, и пять корпусов в потолке сложились внутрь, как консервные банки. Лампы лопнули. Стекло посыпалось на пол.

На пятнадцати метрах коридора стало темно.

Воронов выдохнул и повёл плечами.

- Вот теперь нормально.

- Только держи меня в курсе, где ты, - сказала Саша. - Я не хочу тебя случайно поджечь.

- Разумно.

Он шагнул в темноту и пропал из виду сразу, на первом же шаге. Так это выглядит со стороны: человек делает шаг и его больше нет.

Катя поёжилась.

- Никогда не привыкну.

- К чему? - не понял Юра.

- К нему. Он вроде тут, а вроде и нет.

- Он рядом, - сказала Наташа от стены. - Метрах в шести. Воздух около него шевелится по-другому.

- Вот это ещё хуже, если честно.

Из правого рукава на нас вышло сразу человек десять. Двое впереди начали разгонять что-то тяжёлое, воздух между их ладонями быстро уплотнялся.

- Глаза! - крикнул я.

Своим хватило полсекунды. Катя отвернулась и закрылась локтем, Юра просто рухнул мордой в пол, Наташа поднялась выше и ушла за колонну.

Я развернул Ауру.

Три метра вокруг меня превратились в белое. Это не свет в обычном понимании: это когда светло настолько, что перестаёт быть светом и становится ударом. Жар пошёл следом, сухой и плотный, кожа на лице сразу натянулась.

Передние двое закричали и схватились за лица. Огненные маги такое выдержали бы, но среди них огненных не оказалось.

Аура жрала резерв быстрее, чем я мог себе позволить. Через несколько ударов сердца грудь загорелась, и я погасил дар.

Воронов пропал из белого света в темноту, и через полторы секунды крайний в их строю упал с перерезанным горлом. Следом упал второй, с другого фланга. Строй сломался, они начали крутиться и искать его, и в этот момент я дал им волну.

Она пошла в четыре метра ширины и отбросила всех, кто стоял на ногах.

Катя вошла в них копьём. Я взял правый край. Наташа поднялась над полом, метра на полтора, и оттуда резала воздухом сверху вниз, коротко и точно, куда доставала.

Один из магов Союза попытался поставить купол на всю группу.

Саша прошла сквозь его щит и вспорола ему бок. Она была невидимой уже секунд сорок, и я даже не заметил, когда она успела включить Сокрытие.

- Восемь минут прошло, - сказала она из пустоты. - Дима, дай клинки.

- Секунду.

Он подставил лезвия куда-то в воздух. Она их подновила, и он ушёл обратно в темноту.

До конца правого рукава мы добрались быстро. По дороге пришлось вскрыть две гермодвери. Первую я бил трижды: после первого удара отдача скрутила мышцы под грудиной, после второго онемели пальцы. Перед третьим Катя вывернула наружу верхний ригель, и только тогда дверь ушла вместе с куском стены. Я согнулся, переждал спазм и дальше пошёл, держась ближе к стене. Вторую створку Саша ослабила по петлям, мне хватило одного короткого толчка, но за ней стоял ещё один пост.

Там началась тесная свалка без всякой красоты: помещение три на четыре, шесть человек, никакой дистанции. Кинетику не разгонишь, зацепишь своих, поэтому я работал руками. Первому сломал ключицу, второго взял за куртку и приложил головой о косяк. Третий выстрелил почти в упор. Пуля вошла в бок по касательной и вышла ближе к спине, оставив горячую полосу. Сначала я почувствовал только толчок, но через несколько шагов рубаха прилипла к коже. Пришлось прижать рану ладонью, и в следующий удар я уже опоздал.

Воронов зашёл сбоку и снял двоих подряд.

Последний бросил оружие и поднял руки. Молодой, с рассечённой бровью, он смотрел мимо нас куда-то в стену.

- На пол, - сказала Саша.

Он лёг.

- Свяжи, - бросил Воронов.

- Уже.

Юра стянул края раны прямо на ходу. На большее его уже не хватало: пуля выдрала полосу мяса, и при каждом шаге бок тянуло заново. Катя перетянула меня поверх рубахи обрывком подкладки, после чего мы прошли ещё три коридора, лестничный марш вниз и длинную галерею с решётчатым полом. Под решёткой шли кабели в резиновой оплётке, снизу поддувало холодом, а каждый шаг отдавался звоном на всю галерею.

Нас там ждали, конечно.

Их было четверо, и они поставили общий щит на всю ширину прохода. Плотный, я такие видел раза три за всю жизнь.

- Полянская, - сказал я.

Саша пропала.

Щит держался ещё девять секунд, потом изнутри что-то произошло, и он лопнул сам. Дальше мы просто прошли.

- Долго, - сказала она, когда снова стала видимой. Дышала тяжело. - Там четвёртый был неплохой.

- Нормально по времени, - Воронов глянул на часы. - Юра, у неё рука.

- Вижу.

У Саши левое предплечье было рассечено от локтя почти до кисти, и кровь капала на решётку и уходила вниз, к кабелям. Она держала руку на весу и ждала, пока Юра закончит.

Орлов всё это время шёл за Сашей на длинной сцепке. Он не дёргался и не пытался бежать.

- Вы понимаете, что он вас уже слышит? - сказал он в какой-то момент.

- Понимаем, - ответила Катя.

- Нет. Вы не понимаете.

Зуммер сирены наконец сдох. Не выключился: сдох, захлебнулся на середине сигнала и умолк. Стало слышно вентиляцию, ровный низкий гул откуда-то сверху, и капель. Где-то текла вода, и капли падали на металл, редко, раз в две секунды.

Пахло горелым пластиком.

У Кати на щеке была ссадина, и она её всё время трогала пальцем.

Последний отрезок перед залом шёл без единого поворота, метров восемьдесят.

Стены здесь были другие: не бетон, а панели светлого пластика, местами треснувшие. Пол вымыт. Действительно вымыт, недавно, я видел разводы от тряпки. Вдоль левой стены стояли три тележки с ящиками, накрытые брезентом.

Ни постов. Ни людей. Ни звука, кроме вентиляции и капели.

Воздух здесь был холоднее и пах бумагой.

- Мне это не нравится, - сказала Катя.

- Всем не нравится, - отозвался Воронов. - Идём.

Юра шёл, обхватив себя руками за плечи, и всё время оглядывался. Саша считала двери. Орлов молчал уже давно, и вот это тревожило меня больше остального. У меня под повязкой снова стало мокро. Резерва оставалось меньше половины, а каждый глубокий вдох тянул боль от простреленного бока к середине груди.

Центральный зал начинался за двойными дверями. Обе створки стояли открытыми.

Это мне не понравилось сразу.

Зал был круглый, метров тридцать в поперечнике, с колоннами по кругу и куполом наверху. Под куполом висели те же белые панели, только больше и ярче. Вдоль стен шли пульты, старые, с тумблерами и стрелочными приборами, половина экранов давно погасла. Посередине стоял стол.

За столом сидел человек.

Головин был старый. Не дряхлый, именно старый: сухой, костистый, с короткими седыми волосами и очень прямой спиной. Обычный серый свитер. Руки лежали на столе ладонями вниз.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Бок тут же стянуло болью, словно Головин первым делом нащупал рану.

Я стоял в коридоре, и он был другой. Уже. Ниже. Стены сходились ко мне с двух сторон, и я упирался в них плечами, и они продолжали идти.

Боль пришла настоящая.

Не картинка боли, не намёк на неё. Плечевые суставы вывернуло. Рёбра пошли внутрь, каждое отдельно, и я услышал, как они трещат, и почувствовал, как они трещат. Дышать было нечем: грудную клетку сжало до состояния, когда лёгкие не расправляются вообще.

Я попробовал ударить кинетикой.

Волна ушла в стены и растворилась. Стены не заметили.

Я ударил ещё раз, вложив половину остатка. Ноль. Коридор стал уже.

Тело в реальности я не чувствовал совсем. Ни рук, ни ног, ни пола под ногами. Была только эта труба, и она продолжала сжиматься, и с каждой секундой становилось хуже, потому что кости не выдерживают бесконечно.

Я попробовал Форму. Уплотнить грудную клетку, подпереть рёбра изнутри, дать телу выстоять хотя бы полминуты.

Форма не отозвалась. Ни намёка, ни отклика. Как будто у меня этого аспекта никогда и не было.

Потом левое колено вывернуло в другую сторону, и я заорал.

Звук в иллюзии есть. Собственный крик я услышал, и он был очень настоящий, с хрипом в конце.

Где-то далеко, за пределами трубы, кто-то звал меня по имени. Женский голос, вроде Катин. Он доходил обрывками и не помогал совсем.

Бить было нечего.

Вот в чём дело. Кинетика работает по массе. Здесь массы не было ни грамма. Я молотил по картинке, которую мне рисовали прямо в голову, и картинка от этого только уплотнялась.

Значит, бить надо по тому, куда рисуют.

Абсолютный ноль я обычно вывожу наружу, волной. Холод идёт от груди по рукам и уходит с ладоней, и всё, до чего он дотягивается, останавливается.

Я развернул его внутрь.

Первое ощущение было почти приятным. Прохлада поднялась по шее в затылок, и раздавленная грудная клетка на мгновение перестала болеть. Потом холод дошёл до канала под черепом.

В голове что-то лопнуло. От этого места пошла волна, холоднее всего, что мне доводилось чувствовать. Глазные яблоки заломило изнутри, в носоглотке встало колом. Я почувствовал вкус металла и понял, что кровь уже подмерзает.

В висках затрещало.

Мозг не приспособлен к минусу. Он начинает орать всем, чем может, и орёт он болью такой силы, что всё остальное перестаёт существовать.

Я держал холод три секунды. Может, четыре.

За это время из носа пошла кровь, я почувствовал её на губе, тёплую, и она сразу стала холодной. Правое ухо перестало слышать вообще. Левый глаз залило белым, и минуты полторы после этого он видел только пятно.

Была мысль остановиться. Очень ясная, очень разумная мысль: если не отпустить сейчас, потом уже нечем будет отпускать.

Я дожал ещё на полсекунды.

Иллюзия треснула.

Сначала по краям, потом сразу везде. Коридор развалился на куски, они посыпались вниз, и сквозь них проступил купол с белыми панелями.

Морок лопнул.

Я вывалился в реальность на колени.

Пол оказался в тридцати сантиметрах от лица. Изо рта на бетон текло красным, и с ресниц капало тоже красным. Иней на бровях я почувствовал пальцем, когда попытался вытереть лицо. Пальцы не гнулись. Правая рука вообще не слушалась секунды три.

В зале кричала Катя. Далеко, глухо, как через воду.

Головин привстал.

Вот это я увидел очень хорошо, несмотря на кровь в глазах. Он привстал из-за стола, и на лице у него было чистое, неподдельное непонимание. Человек, который двести раз делал одно и то же, и двести раз это работало.

Он потянулся ко мне снова.

Я почувствовал, как оно заходит: давление на затылок, знакомое, липкое.

Рывок я сделал на левитации.

Толчок в пол, три метра по воздуху, и я влетел в стол плечом. Стол ушёл. Головин отшатнулся и поднял руки, и я успел подумать, что он сейчас будет фокусироваться.

Убивать его было нельзя.

Он нужен был живым, и он это знал, и на этом стоял последние тридцать лет.

Точечная кинетика работает по площади в квадратный сантиметр. Я собрал её в кончики пальцев и ударил ему в челюсть сбоку, в сустав.

Хруст. Челюсть ушла вниз и вбок и осталась там.

Он попытался закричать. Не вышло.

Дальше я взял его правую руку и сломал ей кисть в трёх местах, коротко, тремя точечными. Потом левую. Он падал, я его придержал за свитер, чтобы попал на пол правильно, и добил предплечья.

Мага-менталиста делает магом концентрация. Ему нужно держать образ, а образ держится на теле: на челюсти, на пальцах, на дыхании. Сломай точки опоры, и останется старик, которому очень больно.

Он всё-таки попробовал ещё раз.

Я почувствовал знакомое давление на затылок, слабее прежнего, рваное. Он тянул образ через сломанную челюсть и раздробленные пальцы, и образ у него разваливался. Меня качнуло, в глазах поплыло, и на этом всё кончилось.

Я наклонился и придавил ему грудь коленом. Несильно, чтобы просто не дёргался.

- Хватит.

Головин закрыл глаза и остался лежать на боку, дыша через нос. Ненависти в его лице не было, он всё ещё считал варианты.

- Юра! - крикнул я и не узнал свой голос. Горло не работало.

Они уже бежали. Катя добралась первой, схватила меня за плечи и развернула к себе.

- Гриш. Гриш! Посмотри на меня. Сколько пальцев?

- Отстань.

- Сколько пальцев, я спрашиваю?

- Три. Кать, отстань.

Она отпустила и села рядом прямо на бетон.

Юра встал на колени возле Головина, посмотрел на его руки и позеленел.

- Я... его лечить?

- Не сдохнет, - сказал Воронов. - Кровь останови, и хватит.

- У него открытый перелом, тут кость...

- Кровь. Останови. И всё.

Юра кивнул и взялся за дело.

Наташа опустилась на пол рядом со мной. Она положила ладони мне на виски и держала так с полминуты, и лёд с бровей начал таять и потёк за воротник.

- Ты выморозил себе половину каналов, - сказала она тихо.

- Знаю.

- Это было очень глупо.

- Это сработало.

- Одно другому не мешает.

Меня начало трясти минуты через две. Крупно, всем телом, от бёдер вверх. Наташа накинула мне на плечи чью-то куртку со спинки стула и придержала за плечо, пока не отпустило.

- Пить, - сказал я.

Катя сунула мне флягу. Та самая, с перекошенной резьбой. Крышку я снимал долго, руки не слушались, и в итоге открыла её она.

Вода была тёплая и отдавала железом.

В зале пахло озоном и горелой изоляцией. Один из пультов у дальней стены дымил тонкой струйкой, и над ним медленно набухало серое пятно на потолке. Стрелка на приборе рядом дёргалась туда-сюда, без всякой системы.

Саша обошла зал по кругу, проверила все двери, вернулась. Орлов остался стоять у входа.

Он смотрел на Головина долго. Потом сказал, ни к кому конкретно:

- Тридцать лет.

- Что тридцать лет? - не поняла Катя.

- Тридцать лет он тут сидел. И никто не дошёл.

Катя вытерла нос запястьем и посмотрела на него без всякого выражения.

- Ну вот, - сказала она. - Дошли.

Где-то в глубине бункера продолжала капать вода. Одна капля в две секунды, на металл, и звук от неё шёл ровный и чистый.

Юра затянул последнюю рану и убрал руки. Головин дышал через нос, часто и мелко.

Воронов присел рядом с ним на корточки и заглянул в лицо.

- Ты меня слышишь?

Головин моргнул.

- Хорошо. Тогда лежи и не мешай.

Он поднялся, вытер клинок о штанину и посмотрел на пульты вдоль стены.

- Полянская, ищи, где у них тут архив.

Глава 19

Сирены отключила Саша. Нашла щиток за третьим пультом, вскрыла крышку и выдернула два предохранителя.

Стало слышно бункер.

Вентиляция гудела где-то наверху, в дальнем конце зала капало. Один из мониторов на боковом пульте не погас до конца и раз в несколько секунд щёлкал, коротко и сухо.

- Архив там, - Саша указала на дверь за шкафами. - Три стеллажа. Бумаги целы.

- Сначала периметр.

Голос сел. После заморозки горло драло так, будто я наглотался песка. Правое ухо слышало через вату, пальцы на левой руке гнулись через раз. Я сжал кулак, разжал и не почувствовал двух последних пальцев.

- Я возьму коридор, - сказала Катя. - Дим, стой с другой стороны.

Воронов уже шёл к левой створке. Правую руку он прижимал к боку, клинок держал в левой.

- Если кто-то покажется, не геройствуйте. Зовите.

- Это ты сейчас кому? - спросила Катя.

- Всем.

Она хотела огрызнуться, но посмотрела на меня и промолчала.

Юра сидел у стены на корточках. Его ещё потряхивало, хотя руки он спрятал между коленями, чтобы никто не заметил.

Головин лежал в трёх шагах от опрокинутого стола. Челюсть ушла вбок, обе руки он прижимал к животу. Каждые несколько секунд его выгибало, потом тело снова обмякало.

Он пытался работать.

Давление на затылок приходило рваными толчками. Ни один не держался дольше секунды, но после третьего у меня поплыло перед глазами.

Я подошёл ближе.

- Ещё раз - и умрёшь раньше, чем успеешь понять как.

Головин поднял на меня глаза. Давление кольнуло в основание черепа и рассыпалось.

Он всё-таки попробовал.

- Упрямый.

Я присел рядом, взял его за ворот и приподнял. Он захрипел. На губах выступила кровь.

- Где остальные?

Ответ вышел бульканьем. Я разобрал только «нет».

- Громче.

Он дёрнул подбородком в сторону Юры. Потом снова: на Юру.

- Хочешь, чтобы он тебя собрал?

Головин моргнул.

- Сначала говоришь. Потом я решаю, сколько тебе жить.

Он закрыл глаза.

Наташа стояла у двери в архив и смотрела на нас.

- Так он ничего не скажет.

- Скажет.

- Не этой челюстью.

Орлов всё ещё оставался у входа, с браслетами на запястьях. Всю зачистку он прошёл на сцепке за Сашей и почти не говорил. Про то, что он идёт с нами, знали пятеро; лагерю мы сообщили, что графа передали конвою.

Теперь он смотрел на Головина и растирал большие пальцы о металл браслетов.

- Снимите, - сказал он.

Я кивнул Кате. Она вернулась от двери, взялась за браслеты и развела их в стороны. Металл потёк у неё под пальцами и разошёлся, как пластилиновый.

Орлов растёр запястья.

- Ты сможешь заставить его отвечать? - спросил я.

- Заставить - нет. Но боль перестанет ему мешать.

- А врать?

- Врать он тоже сможет.

Это мне понравилось больше, чем обещание правды.

- Работай.

- Сначала найдите журналы, - сказал Орлов. - Всё, что он назовёт, проверяем сразу. Иначе он скормит нам то, что выгодно ему.

Наташа коротко кивнула и скрылась за шкафами. Саша пошла следом.

Орлов опустился рядом с Головиным, аккуратно, чтобы не поставить колено в кровь.

- Здравствуй, Аркадий Петрович.

Головин открыл глаза.

- Узнаёте меня?

Тот всмотрелся. Его лицо дёрнулось - то ли от боли, то ли он попытался улыбнуться.

- Хорошо, - сказал Орлов. - Начнём без представлений.

Он положил ладонь Головину на лоб.

Первой прошла дрожь. Тело перестало дёргаться, мышцы отпустило, и Головин вытянулся на бетоне, будто собирался уснуть. Потом выровнялось дыхание. Частое и рваное ушло; он задышал глубоко, животом.

Зрачки раскрылись во всю радужку. На скулах выступили багровые пятна, по лбу покатился пот. Пальцы на переломанных руках шевельнулись, но он этого не заметил.

Из носа тонкой струйкой потекла кровь.

- Не так сильно, - сказал я.

- Иначе он не заговорит.

Орлов не убрал руку.

Головин улыбнулся.

Со сломанной челюстью это выглядело плохо: одна половина лица тянулась вверх, вторая не двигалась. Но радость в глазах была настоящая, чистая, почти детская.

- Ох, - выдохнул он и засмеялся.

Смех вышел мокрым, с кровью. Юра у стены отвернулся.

- Как вы себя чувствуете? - спросил Орлов.

- Хорошо. Очень хорошо.

Слова смазывались, но теперь их можно было разобрать.

- Меня узнаёте?

- Орлов. Мишкин сын. Ты вырос.

Улыбка у Орлова не изменилась, только пальцы на лбу Головина прижались плотнее.

- Вырос. А Михаил Жаров не успел. Кто его убил?

Головин перевёл взгляд на меня.

- А что дадите?

- Тебе сейчас хорошо, - сказал я. - Это всё, что ты получишь.

- Мало. Я хочу, чтобы мальчик меня починил.

Юра поднял голову.

- Он тебя не тронет.

- Тогда гадайте.

Головин прикрыл глаза, продолжая улыбаться. Он и под даром понимал, что делал. Радость не отняла у него ни осторожности, ни желания торговаться.

Из архива донёсся стук выдвинутого ящика. Потом голос Саши:

- Наташ, здесь фамилии.

Головин услышал. Его улыбка дрогнула.

Орлов тоже услышал.

- Они найдут сами, Аркадий Петрович. Вы можете только решить, кем останетесь в последние минуты: свидетелем или мешком костей на полу.

- Красиво заговорил, - пробормотал Головин. - В отца.

Я перестал чувствовать холод в руках.

- Кто убил Мишу?

- Мы.

В дальнем конце зала упала капля. Звук пришёл ровный и чистый.

Головин смотрел на меня и ждал.

- Кто - мы?

- Союз. Не Император. - Он произнёс это с удовольствием, будто дождался нужного места в хорошо выученной речи. - Мы взяли его в Твери за две недели до казни. Настоящего, никакого двойника. Наш помост, наш палач, наш глашатай. А толпе сказали, что приговор пришёл из Петербурга.

- Где держали?

Он снова улыбнулся и промолчал.

- Аркадий Петрович, - напомнил Орлов.

- Мальчик.

- Нет, - сказал я.

- Тогда адрес останется со мной.

Из архива вышла Наташа. В одной руке она держала тонкую папку, в другой - лист, сложенный вдвое.

- Соколовская, - сказала она. - Подвал служебного дома. Здесь его имя и даты.

Головин повернул к ней голову, насколько позволяла шея.

- Быстро.

- Не настолько, как хотелось бы.

Она протянула лист Орлову. Тот прочитал, не убирая ладони со лба Головина.

- Две недели, - сказал он. - Совпадает.

Бумага дрожала у него в руке.

Я смотрел на фамилию. Почерк был чужой, ровный, служебный. «Михаил Жаров». Ниже стояли две даты и адрес. Этого хватило.

- Его били?

- Нет. Зачем портить перед помостом? Кормили нормально. Он думал, что его обменяют.

Головин говорил охотно, но только потому, что уже потерял эту тайну. Теперь он разглядывал моё лицо и выбирал, куда ударить дальше.

- Он понял?

- На помосте. Я стоял в третьем ряду справа. Умный был, твой брат. Посмотрел на глашатая и всё понял.

- Что он сказал?

- Не расслышал. Короткое что-то.

Головин произнёс это с досадой, словно пропустил последнюю реплику в спектакле.

Я положил лист на край стола. Пальцы не слушались, бумага дважды зацепилась углом за дерево.

- Зачем?

- Неужели не понял?

Головин повернул ко мне лицо. Радость в чёрных глазах стала почти нежной.

- Ради тебя, Гришенька. Сила была, талант был. Злости не хватало. Сидел бы дома, пока другие делят страну.

Он попытался засмеяться; сломанная челюсть дёрнулась, и изо рта потекла кровь.

- Нужен был кто-то свой. Михаил оказался ближе всех. Значит, надёжнее.

- И я пошёл.

- Пошёл. От одного нашего следа к другому. Ни разу не свернул.

В голове было тихо. Щёлкал монитор справа, за шкафами Саша вытаскивала папки и складывала их на пол.

- Кто предложил? - спросил Орлов.

- Я.

Головин даже не повернулся к нему.

- Нас было девять. Восемь подняли руки. Свиридов отсиделся, как всегда. Работа получилась чистая.

Катя у двери выругалась.

- Коридор держи, - бросил Воронов.

Я присел рядом с Головиным. Колени отозвались болью, рана в боку натянулась под повязкой. Я всё равно сел, чтобы он не смотрел на меня снизу вверх.

- Ты рассказал это не ради сделки.

- Конечно нет.

- Хотел, чтобы я тебя убил.

- Хотел посмотреть, что ты сделаешь. - Он облизнул кровь с губы. - Пока не впечатляет.

Орлов чуть повернул голову ко мне.

- Он тянет время.

- Знаю.

- И бьёт туда, где больнее.

- Это тоже знаю.

Головин закрыл глаза и довольно выдохнул. Я мог ударить его и на этом закончить. Вместо этого поднялся.

- Наташ, что ещё?

- Личные дела. Много. И журнал встреч.

Она положила на стол толстую синюю тетрадь. На обложке не было надписи, только тёмное пятно от чужой ладони.

Головин проводил тетрадь взглядом.

Впервые с тех пор, как Орлов коснулся его, радость на лице не совпала с тем, что было внутри.

- Кого боишься потерять больше всего? - спросил я.

- Никого.

- Врёшь.

- Докажи.

Наташа перелистывала журнал. Медленно, не пробегая глазами по всей странице, а выбирая имена и даты. На полях повторялся один и тот же знак - простой росчерк в верхнем углу.

- Павел, - сказала она.

Улыбка Головина стала шире.

- Паша.

- Здесь его имя каждые полгода, - продолжила Наташа. - Последняя встреча в феврале. Следующая назначена на двенадцатое августа.

- Плановые собеседования, - сказал Головин. - Очень полезная вещь.

- Для кого?

- Для всех.

Наташа закрыла журнал, оставив палец между страницами.

- Что ты с ним делаешь?

- А вот это уже дорого стоит.

- Тебе нечего покупать, - сказал я.

- Ошибаешься. Время. Мальчик даст мне время, а я дам вам Пашу.

- Он у нас уже есть, - сказал Орлов.

Головин рассмеялся и закашлялся. Кровь из носа дошла до губы.

- У вас есть имя в журнале. А кто он такой - знаете?

Орлов молчал.

- Отпусти дар, - сказал я.

- Рано.

- Отпусти.

- Он сейчас заговорит.

Я посмотрел на Орлова. Тот держал ладонь слишком плотно; костяшки побелели. Он пришёл за доказательствами для Императора, но сейчас слушал не как посланник. Головин назвал его Мишкиным сыном, и этого оказалось достаточно.

- Ещё минуту, - сказал Орлов. - Потом уберу.

- Полминуты.

Головин следил за нами с довольством человека, который снова управляет разговором.

- Павел Романов, - произнёс он. - Бастард. Сын прежнего Императора от актрисы. Тридцать девятый год рождения. Мы нашли его в сорок восьмом, в приюте под Казанью.

Орлов перестал дышать.

- По крови наследник, - сказал он.

- По бумагам никто. Бумаги мы убрали первыми.

- А потом?

Головин посмотрел на синюю тетрадь.

- Мальчик.

- Нет.

- Тогда ищите дальше.

Саша принесла из архива картонную папку и положила рядом с журналом.

- Эту? - спросила она.

Головин увидел надпись на корешке. Вена на виске забилась быстрее.

Наташа открыла папку.

Сверху лежала фотокарточка: мужчина, женщина и мальчик между ними. Все трое смотрели чуть левее объектива. Под снимком стояла дата - пятьдесят первый год. Ниже, на машинописном листе, значились инженер из Свердловска, жена и единственный сын Павел.

Орлов взял карточку за края.

- Они не его родители.

- Никогда их не видел, - сказал Головин. - Но если спросишь, расскажет про отца-инженера. Даже вспомнит, как тот пах после работы.

Наташа перевернула следующий лист. Потом ещё один.

- До девяти лет почти пусто.

- Не пусто. Вычищено.

Торговаться стало нечем. Головин перешёл на тон мастера, которого попросили объяснить удачную работу.

- Три недели по четыре часа в день. Приют, мать, фамилия, всё до девяти лет. Потом месяц ставил новое. Биографию, детство, родителей. Ум не тронул - такой ум грех портить. Работоспособность оставил. А сверху закрепил одну простую вещь: Общее Благо важнее всего.

- Поэтому он служит Союзу, - сказал Орлов.

- Поэтому он служит нам. Союзом он управляет, а собой - нет.

Орлов положил фотокарточку на стол лицом вниз. Наташа не отвела глаз от Головина.

Наташа вернулась к журналу.

- Зачем встречи каждые полгода?

- Подновлять. Иначе поплывёт.

- Как быстро?

Головин снова посмотрел на меня.

- Сначала сны. Потом куски. Приют вспомнит первым - там запахи сильные. Потом мать. Месяца за четыре доберётся до остального.

- Последняя встреча была в феврале, - сказала Наташа. - До двенадцатого августа ты его не увидишь.

- Тогда увидит кто-то другой.

- Кто?

- Вот за это и почини меня.

Головин улыбался, но взгляд уже метался между нами и архивом.

Саша принесла ещё две папки. На обеих в правом верхнем углу стоял тот же росчерк, что в синем журнале.

- Таких много, - сказала она.

- Сколько? - спросила Наташа.

- Пока семнадцать. Всего дел сорок одно.

Головин рванулся подняться. Сломанные руки не удержали, он ударился плечом о бетон и застонал, но дар превратил стон в смех.

- Не трогайте.

- Почему? - спросила Саша.

- Не ваше.

- Уже наше.

Она унесла папки к столу.

Я посмотрел на одинаковые отметки. Значения мы не знали, но Головин увидел их и выдал себя, не успев закрыть рот.

- Что означает знак?

- Ничего.

- Тогда чего ты дёрнулся?

Он отвернулся.

- Половина Комитета? - спросил Орлов.

- Я этого не говорил.

- Но ты их боишься потерять.

Головин отвернулся. Улыбка оставалась на лице, а в глазах появилась злость.

Орлов наклонился ближе.

- Имена тех, кто работает с памятью. Кроме вас.

- Поздно, - сказал я.

- Мне нужны имена.

- Тебе нужны доказательства. Они на столе.

- Если есть другие, они придут к Павлу в августе.

- Поэтому нам пора уходить, а не убивать его твоими руками.

Орлов не ответил. Он смотрел на Головина как на дверь, за которой оставалась ещё одна комната.

Лицо старика потемнело до самых ушей. Кровь из носа текла непрерывно, сердце билось так, что свитер вздрагивал на груди.

- Хватит, - сказал я.

Орлов держал.

Я взял его за запястье.

- Хватит уже.

Он моргнул и убрал ладонь.

Дар начал отпускать не сразу.

Улыбка ещё держалась, когда зрачки поползли обратно. Головин засмеялся в последний раз - коротко, недоверчиво, словно его обманули.

Потом вернулась боль.

Его выгнуло дугой. Он захрипел, попытался прижать руки к лицу и не смог. Из горла пошёл высокий рваный звук. Юра вскочил, но Наташа встала между ними.

- Не подходи.

Вторым вернулось понимание.

Головин замер. Посмотрел на папки, на синий журнал, на фотокарточку в руке Орлова. Потом на меня.

Давление ударило в затылок.

Слабое, отчаянное, без всякой точности. Перед глазами потемнело, ноги на секунду стали ватными. Головин попытался удержать меня внутри этой темноты и не смог.

Я подошёл сбоку и взял его голову обеими руками.

Он понял.

Можно было отойти. Через несколько минут сердце остановилось бы само. Можно было позвать Юру, вытянуть из Головина ещё день и попробовать снова.

Я свернул ему шею.

Одно движение, коротко. Тело обмякло.

Давление исчезло.

Я остался стоять над ним. В ушах шумела кровь, и я не мог понять, где кончается этот шум и начинается вентиляция.

Это было безопаснее, чем оставлять его в живых.

Но не поэтому я это сделал.

Юра издал какой-то звук.

- Отвернись, - сказала ему Наташа.

Он уже смотрел в стену.

Орлов сидел на корточках и разглядывал собственную ладонь, будто видел её впервые.

- Он бы всё равно не дожил до утра, - сказал я.

- Знаю.

- Ты держал дольше, чем было нужно.

- Знаю.

Воронов принёс от двери брезент и накрыл тело. Ничего не спросил.

Катя вернулась с коридора и встала рядом со мной.

- Твоего брата убили они.

- Да.

- Не Император.

- Да.

Она посмотрела на лист с именем Миши.

- Мы столько времени…

Договорить она не смогла. Подошла к стене, прижалась к ней спиной и закрыла рот ладонью.

Я смотрел на бумаги.

Империя гниёт. Там воруют, кланы жрут друг друга за подряды, Император подписывает то, что ему подсовывают, и давно не читает половины подписанного. Это я знал без Головина.

На столе лежала другая система. Синий журнал, чужое детство на машинописных листах, семнадцать одинаковых отметок. Здесь не нужно было покупать человека или пугать его. Достаточно выскрести нужный кусок и поставить сверху другой.

- Граф, - сказал я.

Орлов поднял голову.

- Ты приехал с поручением Императора. Прямой канал наверх у тебя есть?

- Есть. Не быстрый, но прямой.

- Повезёшь ему это.

Я кивнул на бумаги.

- Жаров предлагает временно работать вместе. Мы принесём Комитет. По одному.

Катя отняла ладонь ото рта.

- Ты серьёзно?

- Да.

- С Империей?

- С ней.

- Они нас год гоняли. У меня двоюродный в Бутырке сидит по их бумаге. Ты сам это знаешь.

- Знаю.

- И что, забыли?

- Нет. Отложили.

- Удобно.

Она сказала это тихо. Было бы легче, если бы закричала.

- Если у тебя есть другой путь к Комитету, говори.

- Другого нет. От этого этот лучше не становится.

- Не становится.

Катя отвернулась к дверям.

Орлов положил фотокарточку на папку.

- Император поверит документам. Но бунтовщику он не поверит без условий.

- Условия обсудим, когда он увидит документы.

- Они захотят тебя использовать.

- Пусть встанут в очередь.

Наташа всё это время не вмешивалась. Она перелистывала журнал назад, сверяла даты и делала короткие пометки на отдельном листе.

Теперь закрыла тетрадь.

- Есть вопрос важнее Императора. Павел.

- Что с ним?

- Если Головин не соврал, до августа память начнёт возвращаться сама. Комитет пришлёт другого человека или вызовет Павла туда, где сможет удержать. Нам надо добраться до него раньше.

- И открыть папку, - сказал Орлов.

- Нет. Сначала поговорить.

Наташа повернулась ко мне.

- Его жизнь уже один раз переписали без разрешения. Мы не будем делать то же самое, даже если нам так удобнее.

- Если он откажется знать, кто он?

- Закроем папку.

Юра повернулся от стены.

- Правда? Ему сорок с лишним. Если вся жизнь построена на том, что ему поставили… Он может не захотеть.

- Тогда не тронем, - сказал я.

- Даже если он останется с Союзом?

- Даже тогда. Решит сам.

Наташа кивнула. Не мне - принятому условию.

Саша выглянула из-за шкафов.

- Уходить будем через час минимум. Мешков не хватит, всё не унесём.

- Бери личные дела, журналы и всё по Комитету.

- Там ещё хозяйственные отчёты, переписка, списки персонала.

- Оставь. Нам нужны люди и решения.

- Поняла.

Она скрылась в архиве.

- Сколько ты можешь так подряд? - спросил я Орлова.

Он не сразу понял, о чём я.

- Раз в сутки. Потом два дня никакой. И это если человек не сопротивляется.

- Головин сопротивлялся.

- Не дару. Тебе.

Орлов поднялся. Руки у него подрагивали; он сжал кулаки и сунул их в карманы.

- Я довезу бумаги.

- Довезёшь.

- А потом?

- Потом твой Император решит, что ему ненавистнее: я или люди, которые сделали из Романова куклу.

Воронов коротко хмыкнул от двери.

Наташа начала складывать дела по три, корешками в одну сторону. Юра постоял, потом подошёл помогать. Он старательно не смотрел на брезент и дважды задел бедром угол стеллажа.

Катя взяла первый мешок. Работала молча, быстро, не поднимая на меня глаз.

На одном из пультов лежали очки в тонкой оправе. Дужка была перемотана изолентой. Катя заметила их, повертела в пальцах и положила обратно - рядом с синим журналом, который мы забирали с собой.

Глава 20

Поезд шёл последние сорок километров медленно.

Броневагон Союза устроен так, что окна в нём узкие и высокие, и стекло в них в два сантиметра толщиной. Смотреть через такое неудобно: картинка чуть плывёт по краям. Я всё равно смотрел.

Сначала пошли поля, ровные, разбитые на одинаковые квадраты. Потом теплицы, километра на три подряд, стекло к стеклу. Потом первый жилой пояс: белые башни в двадцать этажей, все одной высоты, все с одинаковыми балконами.

Между башнями ходили автобусы. По расписанию, я проверил по часам: три штуки с интервалом в четыре минуты.

- Красиво, - сказал Юра.

Катя посмотрела на него так, что он замолчал.

Она сидела напротив меня, в новом кителе, который ей выдали ещё в Челябинске, и весь путь до Москвы дёргала воротник. Жёсткий, стоячий, он натирал шею с левой стороны. К утру там появилась красная полоса.

- Не трогай, - сказала Наташа. - Только хуже сделаешь.

- Он мне горло режет.

- Он всем режет. Терпи.

Воронов не садился уже часа полтора. Стоял у двери в тамбур, боком, и смотрел то в окно, то на дверь.

Саша спала. Она умела спать в любом положении и просыпаться мгновенно.

Нео-Москва началась внезапно.

Вот только что были пригороды, и вот уже город: сплошной, плотный, до горизонта. Дома там строили выше, по сорок и пятьдесят этажей, и все они были облицованы светлым камнем. Между ними шли проспекты шириной метров в сто.

На крышах стояли буквы. Огромные, метров по восемь, из красного стекла с подсветкой изнутри. Складывались в лозунги, я прочитал два и перестал.

Над всем этим, километрах в пяти, поднимался Дворец Блага.

Его видно из любой точки города. Такое и задумывалось: ступенчатая башня, восемьсот с лишним метров, и наверху фигура с поднятой рукой. В хорошую погоду фигура блестит.

Строить его начали ещё при Империи, лет двадцать назад. Успели поднять основание и первые ярусы, потом деньги кончились, и каркас простоял голым до самой войны. Я его помню по фотографиям в отцовских газетах: ржавые фермы, пустые окна, стройка, к которой все привыкли.

Союз достроил его за одиннадцать недель.

Одиннадцать. Я специально спрашивал, потому что не поверил.

Никаких кранов там почти не было. Работали чистой маной, той самой белой, о которой у нас пишут в учебниках две строчки и обе неправильные. Она не бьёт и не режет. Она строит. Камень встаёт слоями, раствор схватывается за минуты, металл сам ложится в проектное положение.

Я видел кинохронику этой стройки. Меня от неё до сих пор мутит.

- Господи, - сказал Юра.

Погода была хорошая.

Вокзал закрыли для гражданских за два часа до нашего прибытия.

Мы это поняли, когда поезд встал: на перроне не было никого лишнего. Оркестр. Две шеренги караула в парадном. Человек тридцать с камерами и вспышками. И за оцеплением, метрах в сорока, толпа.

Толпа стояла плотно, до самых стен вокзала, и дальше, я видел, она продолжалась на площади.

Дверь вагона открылась.

Первым в лицо ударил звук. Оркестр начал играть до того, как мы вышли, и играл он громко, а толпа за оцеплением заревела ещё громче, и всё это сложилось в сплошную стену.

Второе, что ударило, это запах. Цветы. Тысячи букетов в закрытом пространстве под стеклянной крышей пахнут тяжело и сладко, до тошноты.

Я вышел на перрон и поднял руку.

Рёв стал вдвое сильнее.

Дальше пошло по протоколу. Букет от пионерки, лет девяти, в белых гольфах, она страшно волновалась и уронила его дважды. Я присел, поднял, отдал ей обратно, она вцепилась в цветы и посмотрела на меня снизу вверх такими глазами, что мне стало неуютно.

Вспышки били отовсюду. Один оператор влез на тележку и уронил штатив, и тот загремел по бетону, и никто на это не обратил внимания.

Караул отдал честь. Оркестр перешёл на другую мелодию.

Я шёл по перрону и поднимал руку, и лицо у меня было таким, как требовалось.

Аспект Формы - вещь довольно узкая. Плотность, объём, немного контроля над мышцами. Раньше я держал им предплечья в бою.

Теперь я держу им лицо.

Это удобно: мышцы не устают, улыбка не сползает и не дёргается, глаза прищурены настолько, чтобы читалась теплота. Хоть три часа подряд. Хоть шесть.

Катя шла в двух шагах позади и справа. Я слышал, как она дышит.

Воронов держался слева, и всю дорогу до машин он смотрел вверх. Крыши, окна, парапеты. Он даже головой не крутил, просто вёл взглядом, и я знал, что он уже разметил себе четыре точки, откуда нас удобнее всего было бы снять.

Привокзальную площадь мы пересекали в открытой машине.

Вот тогда я и увидел памятник.

Он стоял в центре площади, на постаменте метров в шесть. Бронза была темнее, чем бывает у новых памятников: патинировали искусственно. Фигура в полный рост, чуть больше человеческого. Шинель распахнута, левая рука опущена, правая поднята вперёд и вверх.

Лицо моё.

Похожее, но исправленное: скулы острее, подбородок тяжелее, лоб выше. У бронзового меня не было шрама на брови и было очень спокойное выражение.

На постаменте выбито одно слово. «ОСВОБОДИТЕЛЬ».

Под памятником лежали цветы. Много, в несколько слоёв, и было видно, что их подкладывают каждый день.

- Гриш, - тихо сказала Катя. - Я сейчас блевану.

- Не здесь.

- Я знаю, что не здесь. Я просто говорю.

Наташа сидела с прямой спиной и держала на лице ровное доброжелательное выражение. Ей это давалось легче всех нас. Она с четырёх лет ездила на приёмы, где надо улыбаться людям, которые уничтожили твою родню.

Юра сжался в углу сиденья и смотрел на свои колени.

Толпа шла по обеим сторонам проспекта, за оцеплением, и кричала.

Слов я не разбирал. В таком количестве слова превращаются в шум, ровный и низкий, и он идёт не через уши, а через грудную клетку.

Плакаты начались через квартал.

Их вешали на торцах домов, во всю стену, от третьего этажа до крыши. Печать в четыре краски, красное с чёрным. На каждом было моё лицо.

Одно и то же изображение, я насчитал его девять раз за три километра. Три четверти оборота, взгляд вверх и вправо, подбородок чуть поднят. Художник убрал шрам и добавил мне лет пять.

Под лицом шла строка: «ОН ДЕРЖИТ НЕБО».

На перекрёстке висел другой, поменьше. Там я стоял в полный рост, а за спиной у меня расходились в стороны какие-то лучи. Внизу мелким шрифтом было указано, что тираж восемьдесят тысяч экземпляров.

- Восемьдесят тысяч, - прочитала вслух Саша. - Это только этой серии.

- Ты их считаешь, что ли? - спросила Катя.

- Я смотрю, что тут вообще есть. Привычка.

Воронов кивнул на угловое здание.

- Полянская. Четвёртая крыша от нас, слева.

- Вижу. Двое.

- Наши?

- Наши. У них штативы, не стволы.

- Хорошо.

Кабинет Павла на сто двадцатом этаже.

Лифт идёт две минуты. За это время я успел посчитать пульс: шестьдесят четыре. Нормально.

В приёмной сидела секретарь, женщина лет пятидесяти, и печатала. Она подняла голову, кивнула и вернулась к машинке. Никакого восторга. Единственный человек в этом городе, которому было плевать.

- Проходите. Ждёт.

Кабинет был большой и почти пустой.

Стол, два кресла, шкаф с папками, карта Союза во всю стену. Окна от пола до потолка, и в них весь город с высоты, до самого горизонта, в дымке.

На подоконнике стоял чайник. Электрический, с обгоревшим шнуром, замотанным изолентой в двух местах.

Павел поднялся мне навстречу.

Ему было за сорок пять. Среднего роста, худой, в обычном сером костюме без единого знака различия. Волосы редкие, зачёсаны назад. Лицо усталое, но внимательное.

Раньше я смотрел на него и видел человека, державшего в голове всю страну.

Теперь я знал, что у него в голове нет даже его самого.

- Григорий Андреевич. - Он протянул руку. Рукопожатие сухое и короткое. - Садитесь. Вы с поезда, вам, наверное, надо было бы отдохнуть, но у нас в семнадцать ноль-ноль балкон.

- Я в порядке.

- Хорошо.

Он сел, придвинул к себе папку и открыл её.

На краю стола стояла фотокарточка в рамке. Старая, чёрно-белая, углы обтрёпаны. Мужчина в пиджаке, женщина в платье, между ними мальчик лет восьми.

Я смотрел на неё дольше, чем стоило.

Фотокарточку делали в пятьдесят первом. Головин сказал точно.

- «ОБ-7», - начал Павел. - Докладывайте.

Я доложил.

Аномалия ушла на юго-запад раньше расчётного срока и накрыла объект напрямую. Внешний контур щитов держался четыре часа, потом пошёл каскад. Аварийное затопление нижних горизонтов. Мы вошли на седьмой час, когда всё уже кончилось.

Головин погиб в центральном зале. Обрушение перекрытия, придавило вместе с частью архива. Тело мы вытащить не смогли, ушли своим ходом через технический ствол, потеряли двоих из группы прикрытия.

Врал я спокойно.

Врать вообще несложно, если знаешь три вещи: точное время, точные потери и одну маленькую деталь, которую невозможно выдумать. Я дал ему деталь. Сказал, что в зале сильно пахло озоном и горелой изоляцией, и что от этого запаха потом два дня болела голова.

Про запах я не соврал.

Павел слушал и делал пометки.

Пока он писал, я смотрел мимо него в окно. Отсюда город лежал как схема: проспекты прямые, кварталы одинаковые, зелень посажена ровными прямоугольниками. В дымке на горизонте угадывались трубы промышленного пояса, и дым из них шёл вертикально вверх.

Где-то там, среди этих квадратов, жило одиннадцать миллионов, и сегодня они взяли выходной, чтобы посмотреть на меня.

- Архив, - сказал он.

- Частично вынесли. Три мешка. Личные дела, протоколы Комитета за последние два года.

- Где они?

- В Челябинске, опечатаны. Ждут вашего курьера.

Часть мешков ждала курьера. Часть уехала другим маршрутом, и про эту часть в кабинете знать было некому.

Павел кивнул и что-то записал.

Потом снял очки и потёр переносицу.

- Аркадий Петрович был очень ценным работником, - сказал он. - Уникальным, я бы сказал. Незаменимых людей нет, но он подходил к этому близко.

Ни горя, ни злости. Так говорят о поломке дорогого станка.

- Мне жаль, - сказал я.

- Не стоит. - Он снова надел очки. - Объект выполнил свою функцию. Информация из него выгружалась в центральный архив по регламенту, последняя выгрузка была в апреле. Потеря носителя при сохранении данных - допустимая цена.

Носителя.

Он назвал человека, с которым проработал двадцать лет, носителем.

Я смотрел на него и понимал, что он сейчас говорит совершенно искренне. Ему не больно. Ему нечем.

- Что-то ещё? - спросил Павел.

- Одно. - Я подался вперёд. - Он умер быстро?

Вопрос был лишним, я задал его специально.

Павел моргнул.

- Я не знаю, - сказал он. И после паузы: - Странно. Я об этом не подумал.

Он потёр висок. Дважды, коротко.

- Плохо спите? - спросил я.

- Что? - Он поднял глаза. - А. Да, последние недели три. Сны какие-то. Просыпаюсь и не помню, а осадок остаётся. - Он усмехнулся, чуть виновато. - Возраст, наверное.

- Наверное.

Я поднялся.

У двери он окликнул меня.

- Григорий Андреевич.

- Да?

Павел стоял у окна, спиной к городу, и смотрел на меня внимательно, без выражения.

- Вы понимаете, что вас сегодня увидят сто миллионов человек?

- Понимаю.

- Тогда улыбайтесь пошире. Им это нужно.

Между кабинетом и балконом было сорок минут.

Нас завели в комнату отдыха на сто восемнадцатом: диваны, стол, графин с водой, накрытые салфеткой бутерброды. Никого из посторонних.

Катя стянула китель и швырнула его на диван.

- Всё. Не могу.

- Через сорок минут наденешь обратно, - сказал Воронов.

- Через сорок минут и надену.

Она села, вытянула ноги и начала расшнуровывать новый сапог. Правый жал в подъёме весь день. Она стащила его, сняла носок, и на подъёме была стёрта кожа до крови.

- Юр.

- Иду.

Он присел, взялся за ступню и закрыл глаза. Через несколько секунд Катя выдохнула.

Наташа стояла у окна и смотрела вниз.

Отсюда площадь была видна целиком. Она уже заполнилась, вся, и на подходах к ней стояли колонны, которые всё ещё вливались.

- Сколько там? - спросила Саша.

- Тысяч четыреста, - Наташа не обернулась. - Может, больше. Дальние улицы я не вижу.

Юра закончил с ногой и сел на пол, прямо там, где сидел.

- Гриш, - сказал он. - А эти люди, они же... они правда верят. Вот все эти, внизу. Они не притворяются.

- Да.

- И девочка с цветами верила.

- И девочка верила.

Он помолчал.

- Мне от этого хуже, чем от всего остального, - сказал он наконец. - Вот честно. От бункера мне легче было.

Никто ему не ответил.

За стеной работал репродуктор, глухо, слов было не разобрать. Где-то ниже этажом двигали мебель, и звук шёл через пол. В графине на столе плавала одна маленькая соринка.

Воронов взял бутерброд, посмотрел на него и положил обратно.

- Дим, - позвала Катя. - Ты как?

- Нормально.

- Я не про плечо.

Воронов задумался.

- Я двадцать лет служил тем, кто меня потом продал, - сказал он. - Так что мне не привыкать.

- Это не ответ.

- Это лучшее, что у меня есть.

За пять минут до выхода в комнату зашёл человек в штатском и попросил всех проверить форму.

Катя надела китель обратно и застегнулась до горла. Красная полоса на шее осталась, и её было видно поверх воротника.

- Погоди, - Наташа подошла и поправила ей воротник, отогнув край вниз. - Так не будет тереть. Стой ровно.

- Спасибо.

- И не смотри вниз. Там высоко, ты потом полчаса будешь отходить.

- Я не боюсь высоты.

- Все боятся такой высоты.

Саша молча проверила, как выходят рукава, и осталась стоять у двери. Воронов последний раз глянул на своё отражение в графине и остался недоволен, но поправлять ничего не стал.

Балкон Дворца Блага вынесен на сто восьмидесятый метр.

Он огромный. Метров сорок в длину, с гранитным парапетом по грудь, и на нём легко разместилась бы сотня человек. Нас вывели вшестером: Павел, я и четверо из моей команды. Юру оставили внутри, он попросил сам.

Первое, что происходит, когда ты выходишь, это ветер. На такой высоте он идёт постоянно и в одну сторону.

Второе - звук.

Внизу было полмиллиона человек, и когда нас увидели, полмиллиона закричали одновременно.

Я такого не слышал никогда.

Это не громкость. Громкое я слышал - я стоял рядом с орлом, который бьёт инфразвуком. Здесь было другое: звук шёл снизу вверх сплошным столбом, и он не бил, он давил. Пол под ногами вибрировал. Гранит парапета вибрировал под ладонями. Вибрировала грудная клетка, и зубы, и что-то в черепе за глазами.

Гранит был чуть тёплый. Он с утра стоял на солнце и успел набрать тепла, и это было единственное нормальное ощущение за весь день.

Дышать приходилось коротко. На такой высоте воздух суше, а с ветром в лицо вдох получается рваным, и через минуту начинает саднить горло.

Внизу лица не читались. С полутора сотен метров человек - это точка, а полмиллиона точек - это шевелящаяся поверхность, серо-цветная, с красными пятнами флагов.

Внизу шли волны, и красное поле перекатывалось от края к краю площади, будто у него была своя воля.

Павел подошёл к микрофонам.

Он говорил семь минут. Я слушал вполуха, потому что знал текст: мне его показали в поезде.

Про Аномалию, которую остановили. Про Урал. Про то, что страна может спать спокойно. Про меч Союза.

Микрофон дважды фонил, и оба раза звук уходил вниз и возвращался эхом от домов на дальней стороне площади, с задержкой почти в секунду.

Потом Павел повернулся ко мне и протянул руку в мою сторону.

И площадь начала скандировать.

- Эс-се-рис! Эс-се-рис! Эс-се-рис!

Полмиллиона глоток в один такт.

Я вышел вперёд, к парапету, и поднял руку.

Улыбку я держал Формой. Идеальную: широкую, тёплую, с лёгким прищуром. Ни одна мышца не дрогнула.

Внутри было тихо и холодно.

В подвале нашего дома в Челябинске сидит граф Орлов. Через восемь дней он уедет на запад с копиями протоколов Комитета.

Второй комплект уже разошёлся по трём адресам, и ни один из них не знает про два других.

Личных дел в мешках оказалось сорок одно. Семнадцать помечены одинаково; на второй день Наташа поняла, что это индекс чистки.

Павел уже видел сны. Память может вернуться сама, если Комитет не доберётся до него раньше нас.

Я положу перед ним папку. Открывать её или нет - решит он.

Империя - гнильё. Там ворует всё, что шевелится, кланы режут друг друга за подряды, а Император уже десять лет подписывает не глядя. Я знаю, куда лезу.

Союз чище. Здесь не воруют, здесь заводы, теплицы, автобусы каждые четыре минуты. И люди - их можно переписать ради удобства.

Я выбрал ту сторону, которая состоит из живых людей. Ненадолго - пока она мне нужна.

Толпа внизу ревела и звала меня по имени, которого мне никто не давал.

Катя стояла в трёх шагах позади и держала лицо. Воронов смотрел на дальние крыши. Наташа глядела вниз, на флаги. По её лицу я ничего не понял.

Павел стоял рядом со мной и хлопал вместе со всеми.

Я повернул голову и посмотрел на него.

Пустая, аккуратная кукла в сером костюме. Умнейший человек страны, который каждое утро смотрит на фотокарточку, сделанную по заказу в пятьдесят первом году, и видит там своих родителей.

Он поймал мой взгляд и коротко кивнул. Одобрительно.

Я кивнул в ответ и снова повернулся к площади.

Поднял вторую руку.

Рёв ударил такой, что заложило уши.

«Эс-се-рис! Эс-се-рис!»

Я стоял на балконе в ста восьмидесяти метрах над полумиллионом людей, которые считали меня своим спасителем, и улыбался им всем сразу.

Хорошо. Стойте. Кричите.

Союз сам впустил меня внутрь.

Я сожгу его изнутри.